Один из первых

1

Что могу я сказать о событиях, происходивших в начале нового столетия? Что помню? Немногое. Я был тогда ребенком.

Память сохранила две-три истории, отдельные лица, голоса, какие-то смутные впечатления.

Начало столетия… Я тогда не мог осмыслить содержание этого понятия, и все же оно неизгладимо живет в моей памяти наряду с другим — смерть. Умер мой отец. Но значимость этих событий мне трудно было тогда предвидеть. Я подсознательно усвоил это, как и то, что Сасрегень — мой родной город. Чуть позже, хотя и с трудом, смог выговорить новое слово — Ратошня. Это была маленькая деревушка; внизу около нее протекал Марош, выше, куда ни глянь, раскинулся лес, как в Сасрегене. Небольшая гостиница с корчмой, где мы жили, принадлежала моему дяде. Она стояла на краю села у дороги. Мы с матерью заняли одну из пустых комнат. Так начался новый этап в моей жизни. Что может быть лучше, интереснее и разнообразнее, чем шумная жизнь на краю шоссейной дороги, для ребенка?

Дом, где мы жили, стоял на оживленном участке дороги от Сасрегеня до Борсека, довольно известного курорта. У нас останавливались немного отдохнуть все, кто из Пешта или других городов ездили на курорт лечиться. Зимой я с удивлением глазел на извозчиков, одетых в теплые шубы. Извозчики заходили к нам согреться и поесть, оставив своих горных лошадок, запряженных в маленькие сани, перед корчмой. Дядя, который был и владельцем, и официантом, усердно хлопотал возле извозчиков. Они казались нам господами. Они доставляли на берег Мароша лес, который вырубался в горах и весной сплавлялся вниз по реке на деревообрабатывающие комбинаты Сасрегеня и Сегеда.

Здесь, в Ратошне, наблюдая за простыми сплавщиками, которые заходили к нам в корчму, владельцами лесных участков местными богачами, я впервые почувствовал, что значит бедность и богатство. Часто видел я и владельца десяти тысяч хольдов леса Анрэ Кадара. Этот образованный, зажиточный крестьянин организовал небольшое Общество плотовщиков. Еще отец его начал покупать лес небольшими участками. Сын продолжил дело отца, но пошел дальше. Он объединил крестьян на селе, поощрял развитие овцеводства на горных пастбищах, а плоты с лесом за большие деньги продал тем, кто за бесценок работал на него.

Когда пришло мне время идти в школу, я вернулся в Сасрегень. Венгерские дети в школе изучали румынский и немецкий языки. Официальным языком считался венгерский, румынский мы изучали на дополнительных уроках, начальную школу и четыре класса гимназии мы закончили на немецком языке. Мы вчетвером (я, венгр Шандор Чед и румынские гимназисты Партениу и Октавиан) представляли выходцев из Трансильвании. Наша добрая, но строгая хозяйка контролировала, как могла, нашу учебу. Она не знала стихотворения Ади, в котором есть такие слова: «У Дуная и Олта один голос», но в своей заботе о нас осуществляла эту мысль поэта. Пусть не сразу, но мы поняли это и помогали друг другу во всем.

Хозяином маленькой корчмы в Ратошне стал другой человек; дядя купил магазин в Марошхевизе, и на семейном совете было решено учить меня на продавца. В Марошхевизе меня отдали в торговую школу. Здесь и застал нас 1914 год. Началась мировая война.

Мы, учащиеся младших классов, с завистью смотрели на старших, которые досрочно сдавали экзамены и сразу же уезжали на фронт.

Шел уже второй год этой кровавой войны. Многие мои однокашники, воспользовавшись возможностью, сдали экзамены досрочно. Я и теперь не могу понять, что влекло их на фронт. Ведь давно ушло время подкидывания шапок, украшенных разноцветными лентами, веселых шуток и заверений осенью быть дома. Теперь город был переполнен ежедневно прибывающими солдатами с ампутированными руками и ногами. Настроение наше было подавленным, обстановка пугала. Одно крыло нашей школы превратили в госпиталь, и запах хлора и эфира преследовал нас, не исчезал ни днем ни ночью. Он сделал фронт реальным, приблизил его. Экзамены сдавало только две трети класса. Остальные в это время уже воевали. Новобранцы с песнями отправлялись с вокзалов, но теперь уже меньше было восхищений, горе и страх подавляли надежду новобранцев.

В Марошхевизе мелкий люд считал, что надо заниматься тем, что даст возможность нормально прожить. Родственники должны поддерживать друг друга, а уж если ты даешь хлеб в руки кому-нибудь из них, то его надо подольше держать возле себя. И вот, окончив торговую школу, стал я учеником в магазине моего дяди. Работу начинал рано, открывал магазин на рассвете. Вечером я раскрывал учебники, готовился к экзаменам. Очень хотелось окончить гимназию.

Дяде не удалось избежать своей участи. Его забрали в армию. Заботы о магазине полностью легли на мои плечи. Я почувствовал себя совсем взрослым и с удвоенной энергией взялся за работу и учебу. Вскоре успешно сдал экзамены.

27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. Австро-венгерская армия, находившаяся в Трансильвании, не смогла остановить румынские войска и была вынуждена поспешно отходить, сдавая позиции. 11-я румынская армия заняла большую часть территории Трансильвании.

Поскольку граница проходила недалеко от Марошхевиза, было решено эвакуировать жителей. Так мы оказались в Цегледе. Мы приехали туда хмурым дождливым днем. Остановились у родственников.

«Откуда ждать помощи? Как жить дальше?» — думал я, бродя по городу.

Вскоре я получил должность стажера в одной сберкассе. Новый год стал поворотным моментом в моей жизни. Румынские войска были изгнаны из Трансильвании, и мы снова оказались в Сасрегене. Март 1917 года принес и мне повестку.

Марошвашархей только пробуждался, когда мы, новобранцы, с вокзала спешили в центр. На центральной площади, в доме культуры, помещался распределительный пункт. Мы шлепали по грязи к проходной, где унтер-офицер то по-венгерски, то по-немецки ругал всех нас. Думаю, не без причины, потому что новобранцы хорошо заправились по старому обычаю. Но сейчас в этом было что-то другое. Какое-то отчаяние, что ли. Ведь бушевала война, а об Австро-Венгерской монархии ходили все более тревожные слухи.

В фойе дома культуры нас разделили на три группы. Большая часть попала в пехоту, меньшая — в гусары, а я с несколькими товарищами — в артиллеристы.

Заспанный старший лейтенант вручил мне документы и проездные билеты. Я даже не успел рассмотреть его как следует, как он пробормотал мое имя и тут же занялся другим. Толпа вынесла меня на улицу.

Мне предстояло ехать в город Надьсебень, а оттуда уже дальше. По дороге на вокзал познакомился с молодым человеком по имени Густи Демень. Его тоже направили в Надьсебень. По дороге к вокзалу мы о многом переговорили. Кто мог тогда думать, что его смерть через полгода прервет нашу дружбу… После дня дороги мы прибыли в Надьсебень и там получили направление в казарму артиллеристов.

Здесь, услышав имя старшего лейтенанта Чаки, я надеялся услышать красивую венгерскую речь. Но мои ожидания не оправдались. Последовал взмах руки, и я услышал немецкую речь:

— Фейерверкер Петраш, группа в полном составе к отправке готова. Можете выезжать следующим поездом.

Чаки передал нас фельдфебелю Петрашу, начальнику пожарной команды. Имя Чаки встречалось мне и после: тогда это был министр иностранных дел. Но об этом позже.

Петрашу было поручено отвезти нас, пятерых, в город Темешвар в офицерскую школу.

Мы прошли по улицам и незаметно очутились перед маленькой корчмой. Здесь Петраш провел разъяснительную беседу. Оказалось, что до Темешвара не так-то просто добраться. Петраш считал, что самое умное — заночевать в Деване. Потом мы узнали, что он оттуда родом и семья его осталась там. И Петраш всегда делал этот небольшой крюк, когда вез в часть новую группу солдат. Денежки у нас были, прибыть сегодня же вечером в Темешвар нам не хотелось, и потому предложение Петраша пришлось всем по душе.

— Вы же понимаете, господа… — его маленькие черные глаза хитро улыбались, — вам хорошо, вы скоро станете офицерами, а потом, может, пойдете еще выше. Но у такого бедного человека, как я, судьба не из легких. Ездить между Надьсебенем и Темешваром, конечно, пока с ним не случится какой-нибудь беды.

Мы не поняли, о какой беде идет речь, и удивленно посмотрели друг на друга.

— А то кто-нибудь раскусит меня да и заявит об этом начальству.

— Мы нет, — ответили все как-то сразу.

Никто из нас не знал Темешвара, и теперь мы толкались у окна вагона, пытаясь разглядеть город. Поезд медленно подошел к станции.

— Двух пролеток нам хватит: для вас, господа, — одну и мне одну, — распорядился Петраш. Потом хитровато добавил: — Пусть пехотинцы ходят пешком, артиллеристам положены лошади. — Извозчикам он небрежно бросил: — В артиллерийскую офицерскую школу!

Вначале мы не думали всерьез, что все же попадем на фронт. Надеялись, что война кончится, пока мы учимся. А здесь, в школе, мы пробудем минимум полгода. Чудесная была пора! Темешвар в то время был одним из самых благоустроенных городов. В центре города стояли прекрасные здания: ратуша, дворец епископа, собор, здание комитатского управления, трибунала и частные особняки. Что касается предместий, то наиболее привлекательным и развитым был Йожефварош, отделенный железнодорожной линией от Эржебетвароша. Промышленный район с фабриками и пивным заводом назывался Ференцварош.

В свободное время я часто бродил по улицам Темешвара. Исходил все закоулки. В такие минуты забывалось о войне, пушках, лошадях. К сожалению, приближались экзамены. В конце октября мы их успешно сдали. Боялись, что, если не сдадим, нас пошлют на фронт.

Кальману Миксату и не снилось никогда, что в Селиште, на родину его красивых женщин, попадут артиллеристы, что здесь будут готовить рекрутов, не нюхавших пороху, для войны. Трехнедельная подготовка пролетела как мгновение. На фронт нас все-таки послали.

Прощай, Селиште! Увижу ли я тебя когда-нибудь, вернусь ли в эти края?

В то утро для меня началась война. Стоял лютый мороз. Мы, сорок добровольцев, попали в товарный вагон. Там распоряжался капрал.

— Господа добровольцы, — пригласил он, — идите сюда, в этот уголок. Мы здесь шикарно устроимся до пересадки. Наш транспорт закрытый, ведется точный учет из-за дезертирства, сюда больше никого не посадят. — Все шесть дней пути он почти не умолкал.

— Где вы были ранены, господин капрал?

— В Каринтии. Мне еще повезло, что меня перевели в коложварский госпиталь. Раненых, было много, сражение на берегах Пьяве было страшное, кровавое, кругом лежали раненые и трупы, трупы и раненые. Но, уважаемые господа, на войне ко всему привыкаешь, даже к тому, что сегодня ранили или убили твоего товарища, а завтра, возможно, настанет и твоя очередь. На войне опасны не только пули, но и скалы, которые крошатся от пуль и тоже могут ранить или убить.

Капрал, с наслаждением смакуя все эти ужасы, следил за нашими испуганными лицами. Наш испуг вдохновлял его на новые рассказы.

— Противник два-три дня обстреливает нашу батарею, мы не можем поднять голову и потому сидим без движения в этих собачьих конурах, которые сами же выдолбили в скале. Кругом ни одного деревца, спрятаться можно только в скале. Хорошо, если здесь уже прошли саперы, взорвали мины и теперь есть воронки, где можно отлежаться.

Капрал так и сыпал словами: позиция, укрытие, саперы. Вскоре они нам уже осточертели.

— Какие у вас пушки, господин капрал? — спросил Густи Демень.

— А-а, — махнул рукой капрал… — Нет у нас крупных пушек, их бы нам не вытянуть на горы. Скажу вам по секрету, господа, что и снарядов у нас было гораздо меньше, чем у итальянцев. Поэтому снаряды нужно экономить.

— Вы проходили спецподготовку, господин капрал?

— Ну да! Для нее нужно орудие. У каждой пушки есть прицел. Поставил на нем нужное деление — и пали!

— А какую должность вы занимали?

— Я-то? Был и наводчиком, и телефонистом на одном участке. Ну и местечко, доложу вам! Не дай бог! Там я и был ранен. Пуля продырявила меня утром, и только через сутки подобрали меня. Наложили временную повязку. Счастье мое, что выжил. Воды там нет, чуть не помер от жажды. Трудно без воды. Ночью раздавали нам и завтрак, и обед, и ужин, все сразу. Не во что было наливать. А хлеб давали в миске, потому что он сильно крошился. Нальют в котелок кофе и сто граммов рому — и жди следующей ночи. Все время один и тот же жидкий суп. Надоел он, сил нет. Но съедали — жить-то надо было. А еще давали копченую селедку — одна соль. Уж ее-то никто не мог есть. Пусть ее жрут немцы вместе с их любимым мармеладом!

Поезд резко затормозил и остановился. В дверь громко постучали. Это оказался брандмайстер Балинт.

— Смирно! — гаркнул он. — Внимание! Приказываю дверь держать взаперти! Когда стемнеет, прибудем в Пешт, на Западный вокзал. И чтоб никто не посмел удрать! Поняли?

Его голос то снижался до шепота, то переходил в крик.

— Не обещаю ничего хорошего тому, кто удерет. К утру все равно найдем негодяя, только движение задержится.

На вокзале, в зале ожидания для военных, было много и гражданских. И здесь царил беспорядок, вызванный войной.

Стоял декабрь 1917 года.

Кругом суетились курьеры, отовсюду слышались команды. Наконец, нас отправили по направлению Сомбатхей — Граз. Нас, добровольцев-артиллеристов, было немного, и ехали мы в пассажирских вагонах. Товарный вагон был забит до отказа. Людям было тесно, но тепло. Посреди вагона стояла маленькая печурка, которая согревала солдат. А нам в нашем вагоне было холодно, но мы утешались тем, что видели в окне.

— Да-а, — нарушил молчание один артиллерист, — как хорошо было дома! Господам добровольцам скоро до чертиков надоест любоваться красивым пейзажем. Я жил среди гор, но, увидите сами, наши горы такие кроткие и мирные по сравнению с теми, куда нас везут.

Капрал Абель Ваш поддержал его:

— Вы правы. Ни отец мой, ни мать не были сернами, а вот я должен был научиться лазить по горам…

Тускло светила свеча в вагоне. Наше путешествие продолжалось. Вскоре мы прибыли к месту своего назначения.

Много хорошего слышал я о сказочной Италии, но картина, представшая предо мной, разрушила все иллюзии. Все было изрыто снарядами. Мы, слушатели курсов, подчиняемся теперь капитану Конраду, который не мог произнести ни одного слова по-венгерски.

— Забудьте все, — трещал он, — чему вас учили ваши бездельники в тылу. Война по теории и на практике — совершенно разные вещи. О надежной защите от пуль и не мечтайте. Если хотите защитить себя, выройте яму в снегу, там и спрячьтесь. И не надейтесь, что снарядов у нас будет вдоволь. Запомните, нельзя каждому трусливому добровольцу удовлетворить собственные прихоти. Ездить будете верхом. Знаете, артиллерист и лошадь как бы срослись. Получите горное снаряжение и каску. Это очень неудобный наряд, но он может защитить от мелких осколков. И этот артиллерист, — он указал на стоявшего поодаль унтера, — выдаст вам тетради, в них вы запишете все то, что здесь узнаете, и будете стараться не забывать.

Со всех сторон нас окружали высокие горы. Они давили, к ним надо было привыкнуть. На южном склоне расположились артиллерийские позиции. Нас разместили в бараках, устроенных на выдолбленных в скале террасах. Под нами, в узкой долине, маленькое село.

Недалеко от вокзала находится госпиталь, в двух шагах от него — кладбище. Покосившиеся деревянные кресты. Старые и новые могилы. Недавно здесь прошли сильные бои. Армия Австро-Венгерской монархии оттесняла к югу итальянские войска, но до равнины не дошла. А теперь в восточной части Монте-Граппа, возле Пьяве, стояли французские части.

Со мной происходит что-то странное. Не могу смотреть туда, где госпиталь, кресты… Что это, болезнь или предчувствие — не знаю. От нас требуют знаний, надо учиться. Мы зубрим материал и готовимся к рождеству.

Рождество 1917 года. Под елкой — маленькие пакетики. Двадцать штук, каждому из нас. На пакетиках надпись: «От родины — фронтовикам». Настроение далеко не праздничное. После ужина немного кипяченого вина — и все мы мысленно дома. А настоящая война рядом, не сегодня-завтра нас могут отправить на батарею.

В середине января я дышу уже воздухом фронта. Получил назначение в одну из гаубичных батарей.

— Здесь наблюдательный пункт, — объяснил мне офицер. — Все, что вы видите там, — он указал на полосу впереди, тянувшуюся на сто метров, — это наша передняя траншея. В свой бинокль я обнаруживаю примитивные блиндажи и еще что-то. С противоположного горного хребта буквально в лоб нам глядят итальянцы. По карте я внимательно изучаю местность. Узнаю, где обстрелянные точки, как расположены позиции итальянцев.

Толкаю Густи:

— Наконец-то мы одни.

— Не совсем, — отвечает он. — Оглянись вокруг. Видишь те высокие горы? Вон, справа. Пожалуй, они могут соперничать с нашими горами. Это Монте-Граппа. Там всюду укрытия итальянцев и полно солдат.

— Тише! — шепчу я. — Слушай!

Это ветер донес голоса итальянцев. Наверное, они так же слышат нас. Снова тишина. Пейзаж кругом изумительный. Ослепительно блестит на солнце снег. Эх, если бы не война!..

Постепенно мы начинаем привыкать к службе, к сменам на рассвете и, если бы враг не стоял напротив, забыли бы о войне.

Медленно проходит январь. В феврале Густи приготовил для нас сюрприз. Мы и раньше заметили, что он собирает банки из-под консервов. Это даже казалось подозрительным. Пока я наблюдал за противником, он дырявил банки и нанизывал их на веревки. Однажды я заметил, как он вышел из своего наблюдательного пункта, дополз по-пластунски до куста и долго возился там. Через полчаса он сидел возле меня.

— Достижение! Чудо современной техники! — Уголки его рта насмешливо опустились. — Если «макаронники» вздумают навестить нас, наши консервные банки дадут нам об этом знать.

Итальянского солдата вблизи мы еще не видели, но однажды, когда наступил вечер, артиллерия противника открыла огонь. Целую ночь стреляли. На рассвете должна быть смена. Когда же кончится обстрел? Начало светать. Внезапно смолк грохот артиллерии и какая-то фигура в белом выпрыгнула из траншеи напротив. Мы отчетливо услышали итальянскую речь. И после небольшой паузы: «Браво!» И аплодисменты, аплодисменты, как в театре. С нашей стороны огня не открывали. Белая фигура метнулась обратно в траншею.

— Ну ты, гений, — толкаю я Густи. — Чудесно сработал твой предохранитель. Ясно одно…

— Что? — вопросительно посмотрел на меня Густи.

— Что на свете есть не только порченые консервы, но и порченые консервные банки.

Смерть на войне — транзитная гостья. Придет, побудет некоторое время, потом отправится дальше.

Чуть позже нарушилась наша телефонная связь. Густи отправился проверить линию, но едва прополз несколько метров, как был убит метким снайпером. Его окоченевшее тело мне удалось перетащить в укрытие только вечером. Позже, когда связь была налажена, я доложил своему командиру о Густи. На той стороне провода в двух-трех словах выразили сожаление и тут же передали приказ: не оставлять наблюдательный пункт, смена придет на рассвете.

После смены мной овладела апатия. Меня ничто не интересовало. Мысли вертелись вокруг Густи. Где-то бурлит жизнь, здесь грохочет война, а мне все безразлично.

В таком настроении я даже не обратил внимания на то, что немного побаливает горло. Раз не очень сильно беспокоит, к врачу не пойду. Нет сил смотреть на раненых. Но в среду горло опухло. То же самое с ногой. Странно, почему опухла нога? Гвоздь в башмаке? Нет, ничего похожего. Горло болит все сильнее, а мне идти дежурить. На другой день еле стою на ногах. Придется доложить, что заболел. Боль в суставах дает о себе знать. Не могу идти. Меня кладут на носилки и несут к врачу. При малейшем толчке боль пронизывает все тело. Товарищи идут медленно, осторожно, чтоб не трясти носилки. Наконец я у врача.

— Доброволец, как же вы могли такое допустить? Это больше, чем легкомыслие. У вас сильная ангина, но это не самое страшное. Вы запустили ее и теперь получили осложнение на суставы.

— Да это всего на пару дней, — высказываю я свое предположение.

— Пару дней? — он усмехнулся.

Я пережил адские муки, пока меня доставляли в тыл. Немецкий врач, который осматривал меня, обратил гораздо меньше внимания на мои недуги.

— Ну, для этого война окончилась, — махнул он рукой, и меня понесли дальше.

Санитарный поезд мчался в ночи к Будапешту. Наверное, поэтому и лекарство не казалось мне таким горьким. Очнулся я в бане Лукач. Вокруг меня — врачи. Закрыв глаза, я ждал их решения.

Лекарство, горячий чай. Медсестра уговаривает проглотить, выпить. Лежу, закутанный в простыню и несколько одеял. Пот льется градом. Нечем дышать, потому что и голова закрыта простыней. Сколько прошло времени — не знаю. Потом вижу себя на свежей постели. Боль как будто утихла. Засыпаю. Через несколько дней я уже пытаюсь ходить без посторонней помощи.

— Вы родились под счастливой звездой, — говорит на обходе врач. — За выздоровление благодарите свой сильный организм.

Не прошло и двух недель, как я стоял перед комиссией.

— Здоров, отпуск на две недели — и назад на фронт.

Весна 1918 года, военная весна. Как и до войны, в Марошвашархее распускаются почки на деревьях, но на главной улице почти нет молодежи, во многих магазинах опущены жалюзи, на них — сообщения о смерти владельца. Незаметно пролетели две недели дома. Материнская любовь и забота помогли мне окрепнуть.

Из соснового бора Мароша я попал снова на Монте-Граппа. Теперь наша батарея стояла возле Пьяве. Круто поднимались скалистые берега реки. Левый берег в наших руках. Едва успел привыкнуть, осмотреться, как начались летние наступления. Зачем? Бой у Пьяве окончился неудачно, мы понесли большие потери и больше не предпринимали таких попыток. Передовая линия словно застыла. Иногда одно наступление, и лето проходит. Мы надеемся, мечтаем о том, что, может быть, сбудется чье-то давнее пророчество: пока опадут листья, кончится эта война. За время летних наступлений израсходовано большое количество снарядов, меньше стало и орудий. Но все это меня не интересует. Командование посылает меня в офицерскую школу в Темешвар, и я с радостью ухватываюсь за это предложение.

Поезд петляет среди гор. Всюду на станциях, где мы проезжаем, стоят заплаканные женщины, дети. Потом Вена. Беспокойство, нервная обстановка. Плохо с продуктами. Даже за хорошие деньги трудно раздобыть еду. На улицах темнота, грязь. Скорее бы добраться! Наконец прибываем в Будапешт. Но оказалось, что из пекла попали в ад. Перед открытыми магазинами выстроились длинные очереди. На закрытых жалюзи надписи в траурной рамке.

Я хотел что-нибудь привезти домой, встал в одну очередь. Прошли те времена, когда мне, будущему офицеру, солдаты уступали место. В толпе народ открыто обсуждает, что король хотел заключить сепаратный мир, но ничего не вышло. Война проиграна.

Только на следующее утро поезд отправится в Темешвар. А пока стою в очереди у Королевского театра. Хотелось послушать Эрнеста Кираи (то есть Королевского). Удивительно, говорю я себе. Три короля! Королевская улица, Королевский театр и Эрнест Кираи.

29 октября 1918 года встретились с боевыми друзьями на Восточном вокзале. Пока я покупал газету, они заняли одно купе. Я устроился в углу купе и развернул газету. Интересно, что пишут? Читаю заголовок: «Обстрел Цепного моста». Под ним: «Толпа требовала установления республики». Еще ниже: «При столкновении имелись жертвы: раненые и убитые».

На второй день прибыли в Темешвар. На вокзале большое оживление. Поговаривают о революции. Здесь знают, что в Будапеште демонстранты во главе с вооруженными солдатами приветствовали независимую и демократическую Венгрию, а потом отправились на Восточный вокзал, чтобы помешать отправке на фронт одного батальона. Демонстранты ввалились в закрытые залы, сорвали военные надписи и немецкое знамя. Вокзал был наполнен радостными возгласами: «Хватит воевать! Объявлен мир!» Дверь вагона, в котором везли снаряды и оружие, была взломана. Вооружившись, демонстранты двинулись к зданию парламента.

Когда мы прибыли, о событиях в столице уже знал старший лейтенант Неф. Ему сообщили об этом по телефону из Будапешта.

— Имейте в виду, — сказал он, встретив нас, — здесь нет никакой революции, здесь армия! Мы давали присягу королю, государству, и мы останемся верными этой присяге! Орудия во дворе, подготовить их к бою.

Его слова мы встретили молчанием.

— Что, не нравится вам, господа? У кого иное мнение — шаг вперед!

Никто не двинулся с места.

На складе получили карабины, пистолеты, ручные гранаты. Капитан Неф назначает меня старшим.

— Пойдете на стрельбище. Там скопление людей. Марш в конюшню за лошадьми! — приказывает он.

В конюшне страшный беспорядок. Ворчат конюхи. Унтер-офицер помогает нам выбрать и оседлать лошадей. Через несколько минут строимся во дворе и отправляемся на полигон. Унтер-офицер докладывает мне:

— Ничего страшного. Всего-навсего собрание русских военнопленных: митингуют, требуют отправки домой.

— Пришлите сюда их руководителя, — приказываю я.

Пришел один верзила, усатый, в казачьей шапке, в брезентовой робе. Объясняется на ломаном языке.

— Мы хотим домой. Дайте нам хоть какие-нибудь вагоны, обеспечьте продуктами питания. За порядок ручаюсь.

— Сколько вас?

— Восемьсот двадцать.

— Когда вы ели в последний раз?

— У каждого есть кое-что из продуктов. Мы получили их, когда уходили из хозяйств, где мы работали.

Оставляю на полигоне своих людей и иду звонить начальству. Докладываю капитану Нефу и жду его дальнейших распоряжений. Через полчаса мне позвонил майор из районной комендатуры.

— Пусть русские идут в казармы. Я говорил с комендантом, он их там разместит. Приказываю обращаться с ними, как со свободными людьми. Обижать их или грабить запрещается. После обеда будет смена часовых. Об ужине для русских договорились.

Во дворе меня ожидал русский. Мое сообщение, кажется, успокоило его. Через час в бараках уже было тихо. Позже прибыла смена, и мы ушли.

Наконец-то можно отдохнуть! Мы расселись вокруг маленькой печки и проговорили до рассвета. Доброволец Кибани в тот день прибыл из Будапешта и привез свежую газету. Она переходила из рук в руки. Всех интересовало, что происходит в Будапеште. В газете мы прочитали:

«Долой Национальный совет! …Задача рабочего класса на современном этапе состоит не в том, чтобы укреплять буржуазную демократию, поддерживать ее, а в том, чтобы ликвидировать буржуазную власть и ликвидировать буржуазно-демократическое государство, последнее убежище частной собственности».

Мы переглянулись. Так вот какая обстановка в столице! Можно, выходит, открыто писать о таких вещах? В тот вечер мы долго не могли уснуть.

На следующий день нас разбили на конные отряды. По решению Национального совета зачислили в кадровый состав. Однако это не мешало дежурному офицеру после воодушевленной речи всучить нам по две-три лошади для ухода, так как рядовые запаса еще раньше ушли в отпуск и в казармах почти не осталось рядовых артиллеристов.

Неожиданно раздалась громкая команда:

— Открыть ворота! По первому приказу — огонь!

Это напротив ворот крытого манежа остановился стрелковый взвод во главе со старшим лейтенантом Кутрером, преподавателем офицерской школы.

Ворота открыли. Вырывающиеся вперед пленные вдруг начали отступать. Снова послышался картавый голос старшего лейтенанта Кутрера:

— Люди! Получите суп и хлеб! Ведите себя спокойно, иначе буду вынужден научить вас порядку. Удрать и не пытайтесь, потому что откроем огонь. Я побывал на фронте, и мне абсолютно безразлично, если на моей совести будет смерть еще двадцати человек! Приказываю закрыть ворота!

Вскоре открыли ворота и начали группами выпускать людей, проверяя их документы. Наш взвод, готовый к бою, стоял у ворот.

Десять дней мы пробыли в Темешваре, охраняя порядок. Немецкий язык кайзеровской армии сменился венгерским. Розы на шапках с буквой «К» заменены национальной красно-бело-зеленой лентой.

Мы снова отправились в Селиште. В Араде при пересадке нас разоружили. Прибывающие из Надьсебеня в Коложвар утверждали, что в Трансильвании «все в порядке», революции нет. В Селиште нас ожидал сюрприз. В казарме разместились румынские гвардейцы. Назад на вокзал, курс — в Надьсебень! Здесь мы расстались. Мои товарищи вернулись в Будапешт, а я с одним коллегой еду в Коложвар.

Станция Кишкапуш забита эшелонами. Чтоб добраться до Коложвара, нам необходимо сделать пересадку. Люди пробираются под составами, лезут по крышам вагонов. В поисках еды открывают закрытые товарные вагоны. Не найдя ничего, все разбивают, топчут. Недавно был объявлен сухой закон, но вокруг много пьяных. Патрули пытаются предотвратить грабеж, установить порядок. Кое-где слышны выстрелы. Из здания вокзала «заговорил» пулемет. Наконец нам удалось сесть на поезд, который следует в Тьёвиш. В Тьёвише повторяется та же картина. Мародерство, стрельба. Через два дня пути мы добрались до Коложвара. По обеим сторонам нашего состава нас высаживают, разоружают. С большим трудом выбираюсь из толпы и отправляюсь домой. Вот и знакомые ворота. Теплая волна захлестнула сердце. Ворота открыты, мне навстречу бежит собака. Слышу голос матери. И вот я обнимаю ее. На душе радостно: больше нет войны, никуда не надо идти, я уже не солдат. Пожалуй, надо поступить в коложварский университет.

Однако радость была преждевременной. На второй день я уже был в казарме. Капитан, встретивший меня, сказал:

— Вы кадровый военный, мы вас не демобилизуем. Отправляйтесь на запасную батарею.

Я оторопело уставился на капитана, словно видел его впервые, хотя мы с ним давно знакомы. Капитана Таподи, командира запасной батареи, я знаю со времени моей военной службы.

— Старший лейтенант Витинг! — приказал он. — Здесь еще один. Отправьте его наводить порядок в казарме с прикрепленной к вам группой.

Двор казармы похож на рынок. Туда-сюда снуют люди. Привязанные к подводам лошади, которые уже успели съесть, сено, беспокойно ржут.

В глубине двора стоят пушки. Лошади в упряжках. Батарея прибыла с час назад, солдаты лошадей распрягать не стали, разошлись по домам. Мы бросили животным сено. Ветеринар осматривает их, два унтер-офицера помогают ему.

В казарме топчутся демобилизованные. Всюду разбросаны ручные гранаты. И не удивительно, что то тут, то там они взрываются. Мертвых уносят хоронить, раненых перевязывают. Вот так выглядела казарма в Коложваре.

Наведя «порядок», пару дней мы проводим учения, потом отправляемся в Тьёвиш для охраны демаркационной линии. Впереди идет батальон жандармов, которые должны охранять железнодорожный мост. На демаркационной линии, за рекой Марош, стоят войска румынской королевской армии.

Скоро рождество. Как мало знаем мы о событиях, которые происходят в мире. Из Пешта по приказу военного министра прибыли агитаторы с красными кокардами. Но наш командир не признает министра и, следовательно, агитаторов не пускает в казарму. Он приказывает им отправляться на вокзал, сесть в вагоны и возвращаться в Будапешт.

Со стороны Дьюлафехервара румынская национальная гвардия готовится окружить нас. Батарею отводят назад, и мы возвращаемся. Вспыхнула эпидемия гриппа, и с каждым днем становится все больше больных.

Румынская королевская гвардия намерена вступить в Коложвар в день рождества. Мы должны оставить город. Бегу домой попрощаться, мама что-то готовит мне на дорогу. Потом я снова мчусь на вокзал. В городе солдаты ведрами носят вино. Оказалось, они открыли подвалы всех ресторанов и прострелили наполненные вином бочки, чтобы ни капли не оставить румынам для праздника по случаю их торжественного вступления в город.

Наш поезд отправляется. Окна вагонов разбиты, свистит ветер. Мы очень мерзнем. Каждому хочется попасть в товарные вагоны к лошадям, там теплее. Лошадей надо накрыть, они тоже мерзнут. На второй день рождества мы прибываем в Дебрецен. Наш командир отправляется в магистрат, но возвращается подавленный. Город не принимает нас, там даже видеть солдат не хотят. Отправляемся дальше, в Мезёберень. Наученный горьким опытом, старший лейтенант Арпад сразу начал выгрузку, не спрашивая на то разрешения. Отцы города появляются на вокзале. Картина устрашающая: на город направлены дула орудий, пулеметов. Мы стоим с серьезными, сосредоточенными лицами.

— Господа! — говорит Арпад представителям властей. — Возможны два варианта. Либо вы сами определите нам место, либо мы расположимся без вашего разрешения. Я отвечаю за поведение своих солдат, но на любое насилие ответим насилием.

Конечно, сразу появился ночлег. Офицеров разместили в гостинице «Корона», солдат — в казармах. Устраиваемся и «празднуем» рождество.

С первого же дня началась работа: уборка конюшни, уход за больными гриппом, дежурства. Половина наших людей болеет гриппом. Я тоже простужен, но это, к счастью, не грипп. Самое приятное — дежурство в конюшнях: там тепло и спокойно.

На второй день нового года меня и еще одного солдата вызвали в штаб.

— Под видом простых пассажиров вы вернетесь в Коложвар, в отряд спецназначения. Вы не знакомы. Попробуйте в Надьвараде достать рекомендацию румынского политикана Маниу, — приказывают нам.

Зачем все это, нам не объясняют. Мысль о демобилизации радует, поэтому я больше не проклинаю суровый холод, проникающий через разбитые окна вагонов и пронизывающий до костей. Стараюсь привыкнуть и к насморку. В Надьвараде в гостинице Вейсловича, к моей радости, встречаю своего старого знакомого Партениу.

— Каким ветром к нам занесло?

— Хотел бы попасть в Коложвар, демобилизоваться. Для этого нужна рекомендация Маниу.

Он пообещал, что достанет визу и рекомендацию. Договорились встретиться на железнодорожном вокзале вечером в восемь.

На вокзал мы с Партениу прибыли одновременно. Я пешком, он — в экипаже. Возле теплого, освещенного вагона он вручил мне документы.

В поезде по дороге на Коложвар я задремал. Проснулся от резкого толчка. Оказывается, приехали. Темно. По обеим сторонам железнодорожной насыпи стоят солдаты. Пассажиров направляют к выходу, а солдат выстраивают в ряд. Медленно идет проверка. Это больше чем удача: ее проводит младший брат Партениу — Октавиан. Мы обнялись. Я рассказал, как встретился с его братом. После проверки визы прощаемся.

Для меня наступило чудесное время.

На четвертый день я отправился на призывной пункт, чтобы навсегда распрощаться с воинской службой. Очередь. Как же все это надоело! Но вот я отдаю свое направление, получаю выходное пособие. Мне советуют поступить в университет, тогда я могу остаться в Коложваре, иначе отправят этапным порядком на родину. Выйдя на улицу со справкой о демобилизации, я чуть не запрыгал от радости. Заставил себя идти спокойно. Строил планы на будущее. Если в университет не примут, пойду в другой институт, у меня ведь есть аттестат об окончании торговой школы.

22 марта Революционный совет в прокламации «Всем! Всем!» сообщил: «В Венгрии пролетариат взял власть в свои руки». 25 марта в Венгрии победила революция. После этого до нас доходил поток самых противоречивых и порой страшных информаций.

Начались и мои личные неудачи.

На основании одного злонамеренного доноса я был арестован и отправлен под охраной в Брашшо, где меня допросили, а потом заключили в концлагерь.

Несколько дней продолжался мой процесс. Против меня выдвинули самые невероятные обвинения. Никаких улик против меня найдено не было, но меня не отпустили, а вернули в концлагерь. Там я узнал, что 2 мая румынские части перешли в наступление вдоль Тисы, а французы и сербы заняли Мако и город Ходмезевашархей. Чехи, заняв значительную часть Северной Венгрии, объединились с румынскими частями. Венгерская армия как таковая практически перестала существовать. На заседании Рабочего совета прозвучало предложение мобилизовать рабочих и все население страны. 3 и 4 мая 90 тысяч рабочих и крестьян вступили в армию. Об этом мы узнали через несколько дней. 10 мая меня снова вызвали на допрос. В это время венгерская Красная армия, остановив продвигавшиеся чехословацкие и румынские части, перешла в контрнаступление.

Не знаю, может, эти сообщения с фронта в какой-то степени и повлияли на обращение со мной: допросы прекратились, и меня определили на работы.

Двор казармы был разделен проволочным ограждением. На одной стороне мы работали, на другой проходили учения румынских солдат. В конце мая в казарму привезли венгерских солдат. Среди них я увидел старых знакомых. Я дал знать о себе, но, к моему несчастью, меня схватили, привели к румынскому полковнику. Он приказал 30 дней содержать меня под усиленным арестом. Заключение я должен был отбывать в крепости.

Наверное, только замок Иф, где томился Эдмон Дантес, мог сравниться с этой крепостью. В казематах не было ни топчанов, ни столов. Стены покрыты плесенью, воздух затхлый, сырой. Часовые всю ночь стреляли в воздух, поддерживая связь друг с другом. Естественно, спали мы очень мало.

Жарким июльским днем меня снова отвели к полковнику.

— Ну, надеюсь, это послужило вам хорошим уроком.

— Да.

— Этим вы не отделаетесь. Вас сейчас зачислят в солдаты. Вернетесь в Коложвар, но раз в неделю будете являться для регистрации к местным властям. Как только вы понадобитесь румынской армии, вас зачислят в часть. Ответ не требуется. После присяги вы будете знать ваши обязанности.

Прибыв в Коложвар, я первым делом принял теплую ванну. Мама, как и я, тоже хотела, чтобы я поступил в университет.

Венгерская советская республика пала. На семейном совете решили, что я должен отправиться в Вену и там попытаться поступить в политехнический институт. Достали заграничный паспорт и визу в Австрию. Через Чехословакию. В Венгрию ни паспорт, ни визу не давали. В то время до нас доходили ужасные слухи о положении в Венгрии.

В конце июля я отправился в дорогу и через десять дней прибыл в Вену. Рекомендательное письмо лежало у меня в кармане бесполезным грузом: кроме обещаний, ничего не добился. Обратился в венгерское посольство. Меня приняли, поменяли паспорт и отправили в Будапешт.

На границе меня задержали. Жандармы закрыли многих пассажиров, в том числе и меня, в зале ожидания. Отобрали наши паспорта. Пассажиров вызывали по одному. На рассвете дошла очередь до меня. Жандарм вернул мне паспорт, избавив меня только от домашнего сала.

На рассвете прибыли в Пешт. С Восточного вокзала я отправился к своим родственникам в надежде пробыть у них до тех пор, пока не урегулируется мое положение. Тетя Маргит и ее семья встретили меня с большой радостью. От них я узнал, что мы рано радовались победе венгерской Красной армии, потому что внешняя и внутренняя реакция оказалась сильнее. Тетю Маргит перевели на пенсию, потому что во времена «коммуны» она не отказалась руководить высшим техническим училищем. Но до сих пор из пенсии она не получила ни гроша. Живут на деньги, что зарабатывает шитьем. Старший брат Дьюла, который был адвокатом в период Республики, теперь осужден. Ее младший брат Ференц сейчас в лагере для военнопленных. Неизвестно, какая судьба ожидает его. Получили как-то весточку, что жив, здоров, но о возвращении домой и речи не может быть. Тетя предупредила меня, чтобы в институте я «умно» объяснил, где был и чем занимался в прошлом году, потому что время нынче такое: всех подозревают в сотрудничестве с красными. И обязательно я должен сообщить, что брата моего отчима вместе с друзьями румыны выселили из города Марошвашархея, где он работал железнодорожником.

Я стоял перед краснокирпичным зданием моей мечты — будапештским политехническим институтом. С благоговением открыл дверь, поднялся по лестнице.

— Ты ли это, Дани? Как ты здесь оказался? Что делаешь? — вдруг услышал я.

— Хотел бы поступить… А ты?

— Я уже второкурсник. Первый год был очень странным. Но об этом позже. Расскажи-ка лучше о себе.

— Потом, потом. Скажи мне лучше, поступить сюда можно?

— Ты член объединения студентов Трансильвании?

— От тебя впервые слышу об этом.

— Тогда пошли.

Он меня взял под руку и повел в другое здание.

— Новый кадр? — спросили в небольшой комнате, куда мы вошли.

— Да, и к тому коложварский, — сказал мой друг.

— Давай запишем.

Моя фамилия была записана в огромную книгу, и мы вышли.

— Ну теперь-то я не отпущу тебя ни на шаг, — сказал Пишта Тот. — Сегодня ты мой гость, мы поговорим обо всем на свете.

В маленьком ресторанчике около института я услышал многое из того, что мне необходимо знать для поступления в университет. Потом Пишта перечислил, какие нужны документы: справка о моей нравственности, выданная жандармерией, справка, заверенная двумя подписями, о моем местонахождении и поведении в 1919 году и, наконец, заявление, в котором я объясняю, почему хочу стать слушателем данного института. И вполне естественно, аттестат об окончании гимназии.

Через неделю перед деканатом я с волнением читал вывешенные списки. Свою фамилию я нашел, к сожалению, в списке тех, кого не приняли. Жаль. Институт был моей мечтой. Долгое время я жил этим. Я забыл Пьяве, унижения, концлагерь, бараки. Только это влекло меня: попасть учиться. И вот теперь… Что оставалось делать? Переписав заявление, я решил попытать счастья на физико-математическом факультете университета. Через неделю, немного разочарованный, я узнал, что принят.

Материальное положение семьи тети Маргит было очень тяжелым. Пенсию тетушка еще не получала, и мне не хотелось быть обузой. Я поселился на Западном вокзале в комнате-вагоне. Мой переезд не причинил никаких хлопот ни им, ни мне.

В университете была доска объявлений, которая всегда преподносила нам какой-нибудь сюрприз. Мы постоянно находили на ней то фамилию какого-то хорошего знакомого, то добрую весть. На ней я увидел объявление. Какой-то коложварский врач-профессор искал репетитора для своего сына-гимназиста. Это то, что так нужно мне! На другой день я пошел по объявлению. Оказалось, что профессор тоже эвакуирован из Коложвара, но здесь он уже успел обзавестись чудесной квартирой в Буде. Сердитая служанка провела меня в приемную. Сначала мы поговорили с профессором, потом он пригласил жену и сына. Меня расспросили о происхождении, о родственниках, об образовании, о моих учебных планах. Очень понравилось им, что у меня есть диплом и я знаю немецкий и французский. Супруга профессора произнесла несколько слов по-немецки, потом по-французски. Меня приняли с месячным испытательным сроком. Прощаясь, профессор пообещал, что кроме должности репетитора даст мне переводить с немецкого и французского. Я, конечно, и не предполагал, выходя из этого дома, что на протяжении четырех лет буду приходить сюда.

Учеба давалась нелегко, и не потому, что был велик объем материала, а из-за условий. Железнодорожный товарный вагон нельзя было назвать удобной гостиницей. Ранняя осень дала о себе знать неприятным холодом. Керосиновая лампа едва освещала вагон. Но на это я почти не обращал внимания. Главное, я мог учиться, мог ходить в университет, на лекции, в лабораторию. Я мог конспектировать, учить материал.

В университете я узнал, для какой цели создано общество трансильванских студентов. Это общество помогало некоторым абитуриентам попасть если не в политехнический институт, то в университет.

Ночью 21 октября нас подняли по тревоге. Каждому сунули в руки по четыре листовки, размноженные на пишущей машинке.

— Одну прочти, остальные три передай по адресу, — сказал тот, кто поднял нас по тревоге.

Листовки я доставил по адресу. На рассвете я прибыл на площадь Деак, в помещение призывного пункта. Там собралось много народу, и Чанади, старшекурсник, информировал нас:

— Его высочество господин регент призывает студентов с оружием в руках препятствовать возвращению Карла IV и предотвратить ту большую опасность, которую непременно вызовет в стране возвращение короля. Его высочество господин регент твердо уверен, что в случае возвращения Карла IV Антанта навсегда разделит Венгрию на части.

— Бывших солдат сразу же вооружат, но найдутся дела и для невоенных.

— Надо скорее идти в казарму…

Из трансильванских студентов была создана рота, которую присоединили к батальону студентов столицы. Поздно вечером через Будаорш мы прошли к горе Кутя, где и расположились. Мы были в запасе, наша задача состояла в том, чтобы закрыть дорогу со стороны Биаторбадя. Впереди стояли отряды гонведов. Саперы получили приказ в случае необходимости взорвать железнодорожный мост.

Ночь мы провели под открытым небом. На второй день по проселочной дороге справа от нас промчался эскадрон в направлении Хортобади. Вечером нас сменили и отвели в замок для отдыха и укрепления охраны замка. Наши патрули разносили плакаты в районах Буды. В этих плакатах сообщалось, что национальная армия предотвратила попытку Карла IV вернуться в Венгрию, а поддерживающие короля части окружены и уничтожены.

В январе 1923 года обстановка в Будапеште была тяжелой. Режим Хорти в стране, проигравшей войну, пытался встать на ноги. У меня пока не было специальности, и это мешало окончательно решить судьбу. Где-то я слышал, что по мирному договору армия обеспечивает дальнейшую учебу студентов. На всякий случай я явился в военный отдел магистрата.

Встретил меня подполковник. Мы разговорились. Оказалось, он тоже из Трансильвании.

— Да, — подтвердил он. — Слухи верны. За полгода ты должен пройти курс обучения, после чего будешь направлен в подразделение, где и получишь от командира подразделения разрешение продолжать учебу и справку о том, что ты являешься солдатом, отпущенным для учебы в университет. По истечении пяти лет ты должен будешь просить разрешение на демобилизацию у военного министра. В артиллерийские части мы никого не имеем права принимать. Поэтому после подписи «обязательств» тебя пошлют в 1-й пехотный полк.

— Господин подполковник, прошу вас, я не хотел бы попасть к пехотинцам, потому что не смогу сочетать обучение в институте со службой в пехоте.

— В пехоте точно такие же порядки, как и в любой другой части. Могу назначить тебя в 1-й будапештский саперный батальон, но там труднее специальная подготовка, да и служба утомительнее. Правда, попадешь в более интеллигентное общество. Да и унтер-офицеры больше будут тебя уважать.

— Хорошо, я согласен. Надеюсь, мне удастся окончить учебу.

В саперном батальоне нас было тридцать два. Казарма, где мы жили, находилась на площади Палфи. Мы, студенты, и еще несколько гражданских составили один взвод. Отец одного из моих товарищей был подполковником полиции. «Наверное, не так уж плохо нам будет здесь, если сын офицера решил таким же образом окончить высшее учебное заведение», — думал я.

Звания нам не присваивали, так как это привело бы к преувеличению количества разрешенных Антантой офицеров. Нашивку на рукавах тоже нельзя было носить. И это особенно огорчало гражданских лиц. В наемной армии не полагалось иметь кандидатов в офицеры, но два офицера запаса у нас были. Они имели много преимуществ: гуляли без дела, в учениях участвовали как «зрители», часто ходили в увольнение. Нам, конечно, разрешалось появляться в городе только в форме. Во взводе учли мое военное прошлое, поэтому я стал «солдатом со стажем», этаким «заместителем командира по комнате», который за все отвечает. Наши преподаватели — унтер-офицеры не имели права жить с нами вместе.

Вскоре мы усвоили много нового по своей саперной специальности.

В пехоте для обучения использовали старые венгерские уставы, а для получения какой-нибудь военной квалификации — немецкие. Для саперов теперь разрабатывались только венгерские уставы. Старшие офицеры и унтер-офицеры плохо говорили по-венгерски, поэтому часто употребляли немецкие выражения. Но ругаться по-венгерски они умели великолепно.

Часть рядовых, из рекрутского набора, ждала демобилизации. Унтера уговаривали их остаться на сверхсрочную, обещая, все блага, в том числе и обучение любой специальности наряду со службой. А после демобилизации обещали им, что они станут финансовыми инспекторами, таможенниками и их будущее обеспечено.

Унтер-офицер Раконцаи проводил вербовку с шутками, с обманом и тех, кто поддался агитации и остался на пять лет на сверхсрочную, угощал пивом и вином. Сержант Кубина, непристойно выражаясь, напоминал неподдающимся о каких-то их старых ошибках и лени, не забывая угрожать даже тюрьмой, которая находилась на проспекте Маргит. Избежать тюрьмы, говорил он, можно только став сверхсрочником. Фельдфебель Фекете приглашал непокорных в подвал, откуда эти упрямцы с красными лицами и окровавленными носами попадали прямо в карцер. Если кто-то жаловался, жизнь его становилась невыносимой.

Со второй половины марта мы ежедневно выходили работать на воде. Практиковались на понтонах, учились спускать лодки на воду. Работа была не из легких. Ругались унтера. Трудно было дышать воздухом, насыщенным сероводородом с газового завода.

В середине июня мы выехали в летний лагерь. Свое обмундирование и мебель мы погрузили на паромы. Две наши группы тренировались тянуть паром против течения, одна — подымать лодки багром вверх по течению.

Капитан Стемер, утоляя жажду пивом, сидя в кресле, с берега руководил учением. Так мы учились наводить мост. Что касается ругательств, то тут капитан не отставал от своих заместителей.

— Ты, клоун! Куда идешь? В институт? Подождите, вы еще не приняты туда, — развлекался капитан, когда у кого-нибудь течением вырывало понтон.

Когда наводили мост, капитан приказывал двигаться только бегом, даже если лил дождь.

— Смотри-ка, испугался дождя! Ох эти саперы, и мост навести не могут!

Мне здорово пригодилась практика перегона плотов по Марошу. Благодаря этому я быстро усвоил все маневры вождения различных плавсредств по воде. В августе летние учения, проводимые совместно с пехотой, закончились. Нас даже похвалили. Здоровыми, загорелыми, ловкими возвращались мы в казарму.

Началась новая страница в моей жизни. Разрешат ли мне поступать в институт? Как обернется моя учеба?

Подал заявление. На следующий день я уже толкался перед доской объявлений инженерно-механического факультета. Через неделю я прочел свою фамилию в списке принятых, получил зачетную книжку. Наконец настал день, когда я почувствовал себя студентом. Мы стояли перед ректором. Он задержал взгляд на мне.

— Почему вы избрали именно этот факультет? — спросил он.

— Ваше высокоблагородие господин ректор, — отвечал я, — к этой профессии я чувствую наклонность и думаю, что с дипломом будапештского политехнического института проживу в любом уголке мира.

— Тогда почему бы вам не стать сапожником, это более интернациональная профессия, — пошутил он и быстро пожал мне руку.

За учебу надо было платить половину положенной суммы — такими льготами пользовались мы. Как студенты, мы обязаны были носить форму и не имели права состоять в каком-либо студенческом обществе.

Жил я в казарме. Летом и зимой поднимали нас в пять утра. Утром — зарядка, распределение на работы, уборка помещения. В четверть восьмого отправлялись в институт. Деньги на питание нам выдавали. Завтракали в институтском буфете, после лекций возвращались в казарму. До одиннадцати часов могли заниматься в комнате для занятий. Приближались ноябрьские трехдневные каникулы. И тут последовал приказ по батальону:

«Капитану Штемеру 1 ноября провести занятия с намеченными саперами из институтской группы».

Нельзя сказать, что нас обрадовало это. Но готовились мы с настроением «выше голову и не ныть». На камнях по берегу Дуная блестел тонкий слой льда, газовый завод извергал удушливый дым. Когда взялись за весла, у нас окоченели и отмерзли пальцы. Лодки подогнали к железнодорожному мосту.

Отталкиваемся, цепляемся багром, привязанным короткой веревкой к доске, прикрепленной у подножия моста, причаливаем. Нас встречает экзаменующий офицер — в этом заключается учение на лодках. Учения на понтонах включали греблю, разворот, причаливание в нужном месте.

Экзамен я сдал первым из шести. Теперь мы могли носить специальную бахрому, и носили ее с гордостью.

Прошел мой первый институтский год, я сдал чертежи, потом экзамены.

Тогда, в 1924 году, я относился к «открытому» составу. Нас можно было «показывать» при проверке Антанты. Многие офицеры входили в «закрытый» состав. С целью маскировки офицерского состава лейтенанта называли заместителем преподавателя, старшего лейтенанта — преподавателем, капитана — старшим преподавателем и т. д.

Вначале офицеры «закрытого» состава даже перед солдатами появлялись только в гражданской одежде, что часто вызывало недоразумения и создавало странные ситуации.

Например, странно было видеть, как «преподаватель» в гражданской одежде как командир взвода рапортует командиру роты. Получалось, что гражданский командует военными, потом по-военному докладывает другому гражданскому.

Позже мы перестали обращать внимание на приказы представителей Антанты. Теперь офицеры «закрытого» состава появлялись в форме, хотя по приказу военного министра не имели права носить даже портупею. Раньше они могли носить только поясной ремень, что даже с точки зрения конспирации было глупо, поскольку сразу становилось понятно: если среди нас есть человек с поясным ремнем, то это офицер «закрытого» состава.

Комиссия Антанты симпатизировала Хорти. Естественно, что проверки не были так страшны, как говорили. Комиссия не ставила себе цель вскрыть обман. Она имела право проверять отделения только в сопровождении представителя военного министерства. При выезде из министерства все отряды извещались о том, что «приезжает гость». Если не знали точного маршрута, то сообщали, что «ожидается посещение гостя». Бывали случаи, когда после сообщения оставалось слишком мало времени для ликвидации компрометирующих бумаг о «закрытом» составе. Тогда перед казармой, как по нотам, разыгрывалась интересная сцена: пропускать комиссию в расположение части мог только командир части. А его в таких случаях очень долго разыскивали, обычно он появлялся из города, принося тысячу извинений. В воротах часовой преграждает путь комиссии. Шум, крики, беготня, команды. Ищут дежурного офицера. Сопровождающий офицер из военного министерства притворяется возмущенным из-за задержки комиссии. Часовой просит извинить, объясняя, что он поступает «согласно уставу». Наконец появляется дежурный офицер, проверяет документы комиссии, удостоверения личности. И после этого — второй акт комедии: дежурный офицер дает подробные длительные указания вестовому, как и где найти командира части. Представитель министерства снова возмущается, дежурный офицер объясняет, что он должен придерживаться круга служебных обязательств и беспрекословно исполнять их. Раздаются звонки по телефону, отправляются новые посыльные. И вот, когда офицеры «закрытого» состава исчезли через задние ворота из казармы, а вся тайная документация находится в надежном месте, появляется командир. Он приносит извинения, приглашает членов комиссии в комнату. Каждый из нас был обязательным участником и наблюдателем этого фарса.

Промчался еще год учебы в институте. Мы были на сборах. Наш саперный батальон был моторизован. Мы получили две буксирные моторные лодки и четыре мотора типа «Ковач». Занятия на воде проводились теперь уже при помощи этих транспортов, и через полгода, раньше, чем предполагали, мы испытали их на практике. Впечатление было потрясающее.

На всю жизнь запомнился один случай. Встречали Новый год. Зажгли свечи. Мы спели рождественскую песню, потом венгерский гимн — и вдруг раздался сигнал тревоги по батальону: наводнение!

Оказалось, что в районе Шебеш — Кёрёш Вестё разрушена дамба. Мы построились в полном саперном снаряжении. Взяв свои понтоны и лодки, погружались в товарный состав. От ледяной воды Дуная ныли руки, берег был скользким. Благополучно погрузились и в полночь отправились в район наводнения. Вокзал и железнодорожная насыпь были залиты водой. Сюда прибыл наш состав. Лодки и понтоны мы прямо из вагонов спускали на воду и на них отправлялись в сторону Вестё. Местные жители и инженеры общества защиты от наводнения уже работали на дамбе. Наше прибытие было как нельзя кстати. Руководители общества защиты от наводнения ожидали нас. Мы приготовили свои инструменты и после короткого совещания отправились строить новую и укреплять старую дамбу.

Неожиданно в селе началась паника. Пришлось одну роту бросить в село, чтоб успокоить испуганных людей, которые убегали от дамбы домой. По улице мчались нагруженные подводы. Кто-то тащил свое добро на тележках, кто-то — на собственных спинах. Солдаты вернули беженцев.

Быстро темнело, и мы все усерднее работали. При свете факелов возводили плотину, заделывали пробоины.

Утром нас сменили, но отдыхать пришлось мало, потому что руководителей собрали в помещении сельского управления. Кратко обрисовали положение, определили, какие хутора затопило, где в зоне наводнения остались люди и животные. Роты, получив приказы, отправились на спасательные работы. Километрах в восьми от Вестё работала одна саперная рота, туда направили и нас с лодками и понтонами. В раннее морозное утро прибыли к селу и увидели, что вода, прорвавшая дамбу, затопила его. С большим напряжением, шаг за шагом, преграждали мы путь воде. Сваи скользили по замерзшей земле. Очень мешало быстрое течение.

Словно картины из известного романа Йокаи, где описывается наводнение, ожили передо мной. В понтон прыгнул заяц. Щенки пищали в плывущей собачьей конуре. Мы выловили конуру, спасли щенков. Куры сидели на деревьях, на крышах домов. На небольшом островке скопились свиньи. А из дома, стоящего на возвышенности, размахивали руками люди, кричали нам, чтоб мы спасли стариков из затопленного дома.

Мы немедленно отправились, как нас просили. Саманная стена дома полностью промокла и могла в любую минуту развалиться. Наш гребец ухватился за столб крыльца, а мы с товарищами зашли в дом. На кровати в воде сидели старики.

— Оставьте нас, пусть наш дом похоронит нас под собой. Мы все равно не сможем восстановить его, а жить нам негде.

Мы взяли на руки стариков, вынесли в лодку. Теперь они в безопасности. Старушка просит вынести им подушки и перину. Нет смысла, все это промокло, но мы выполняем просьбу. Едем дальше. Кто-то из жителей бросил старикам тулуп. По дороге забираем еще несколько женщин и детей.

Уже два дня не спим. Ночью в школе нас ждет ужин и ночлег. Нам не до еды. Только спать. Растянулись на соломе, укрылись одеялами. Дежурный разбудил нас на рассвете. И все начинается снова.

Спасательные работы продолжались до середины января. Вода не спадала. Становилось все холодней. Северный ветер поднимал волны на затопленной территории, как на озере. Погрузке очень мешал лед…

Постепенно приближалась весна, весна 1924 года. Я продолжал учебу и один за другим сдавал экзамены. Жизнь была довольно однообразной. Неожиданно последовал неприятный приказ: перевести всех студентов в пехоту. Офицеры утешали нас тем, что летом увидимся.

На новом месте круг наших обязанностей расширился. Мы должны были нести караульную службу в королевском дворце, а это было делом нелегким. В пасхальные праздники студенческая рота каждый второй день стояла в карауле. В караул выбирали стройных, высоких солдат, и они, затянутые в узкие мундиры, выполняли это нелегкое задание.

В праздники нас развлекала смена караула с оркестром. В такие дни посмотреть на смену караула собиралась знатная публика. Нас, стоящих в карауле, это отвлекало от основных задач, и дежурство в крепости считалось очень трудным.

Правда, охранять тюрьму Маргит было не легче. Если часовой допускал ошибку, он очень легко мог угодить сам в тюрьму. В караульном помещении мы разговаривали шепотом. Что делается внутри тюрьмы, мы не знали, но частые крики свидетельствовали о том, что заключенных там пытают. В королевском дворце офицеры из личной охраны Хорти тщательно проверяли нас. Самым главным их стремлением было застать нас врасплох. Конечно, мы очень скоро поняли все их подвохи и трюки. Так проходила наша служба. В час дня мы собирались у здания караульного помещения. Личная охрана Хорти в парадной форме торжественно передавала знамя под охрану. Перед самым караульным помещением медленным строевым шагом, размеренно передвигался часовой. Его безукоризненный шаг и выправка должны были вызывать сенсацию. Не беда, что за время такого дежурства мы разбивали свои башмаки.

На террасе караульного помещения двое вели наблюдение за местностью и предупреждали часового о появлении на горизонте какой-нибудь личности, которой положено отдавать честь: например, эрцгерцогине Августе, которая часто проходила мимо часовых, или супруге регента. Если с отдачей чести опаздывали или ее вовсе не было, виновные получали десять дней строгого ареста.

Некоторые офицеры относились к нам с предубеждением. Для них мы были плохими солдатами, как бы мы ни отличались по службе. Особенно отличался своими придирками к солдатам капитан Кохари. Проверяя во дворе казармы солдат, назначенных для несения караульной службы, он придирался чуть ли не к каждому. Мы уже привыкли к его подлостям и не удивились, когда однажды он поставил в караул близорукого парня. Фельдфебель осмелился доложить, что солдаты в очках могут быть только посыльными.

— Меня это не касается! Если он годен к военной службе, пусть «видит»! — закричал капитан.

Однажды, когда в карауле стоял тот самый близорукий солдат, капитан проводил с нами основательные, «изнуряющие» занятия. Позанимавшись, отправился в комнату начальника караула отдохнуть. Прошло около получаса, как вдруг раздалась команда: «В ружье!». Весь состав караула был на месте, но начальника караула нигде не было. К нам приближалась машина командующего. Перед караульным помещением машина замедлила ход. Прапорщик, чуть запоздав, принял на себя обязанности начальника караула, подал команду для встречи командующего.

— Что произошло? — выбегая из караульного помещения, заорал Кохари.

— Его высокоблагородие господин командующий проезжал на машине.

— Конечно, команды «На караул!» не было. Еще бы! Ведь вы все студенты.

Состав караула вернулся в караульное помещение. Кохари нервно прохаживался по террасе. Через несколько минут перед ним остановился капитан из личной охраны командующего.

— Его высокоблагородие спрашивают, где вы были, господин начальник караула, при смене караула и почему запоздала отдача чести? Его высокоблагородие предлагают господину капитану в понедельник, в первой половине дня, прислать соответствующий объяснительный рапорт. Считаю целесообразным данный рапорт переслать завтра до обеда дежурному офицеру.

— Я доложу его высокоблагородию, что все это произошло только потому, что в карауле стояли эти студенты.

— Нет, господин капитан, его высокоблагородие недоволен не караулом, а тем, что запоздала отдача чести и вас не было на месте.

«Беда не приходит одна» — гласит пословица. Ночью пожаловали на своих мотоциклах молодчики Хорти. Караул подняли по команде «В ружье!». Я схватил винтовку и помчался туда, где обязан был стоять в случае тревоги.

Возле дворца мы установили на огневой позиции пулемет.

Вскоре патруль из личной охраны Хорти наладил с нами телефонную связь. Дежурный офицер из личной охраны отдал приказ:

— Немедленно сообщить по телефону, если с другого берега, со стороны Цепного моста, к дворцу будет приближаться группа людей в штатском или в форме. Если группа попытается перейти через мост, открыть огонь короткими очередями и воспрепятствовать переходу на будайскую сторону!

Медленно шло время. До нас долетали обрывки звуков из Буды и Пешта, ночь становилась все спокойнее, тише. Над Дунаем висела тонкая вуаль тумана. Часы на башне пробили два, и тут мы заметили какое-то движение со стороны улицы Фюрдё.

— Докладывает огневая позиция номер один. Со стороны улицы Фюрдё в направлении Цепного моста приближается конный отряд. Со стороны академий все тихо.

— Понятно, немедленно выезжаю к вам.

Через несколько минут за нашими спинами затарахтел мотоцикл и смолк. На позицию прибыл офицер из личной охраны регента.

— Огонь открывать только по моему приказу! — распорядился он.

Медленно, очень медленно ползли стрелки на часах. Минута казалась часом. Конный отряд спокойно приближался к Цепному мосту.

Три мотоциклиста промчались через мост и остановили конников напротив памятника. Я облегченно вздохнул.

Следим и ждем, что же будет дальше.

Раздается команда «Кругом, марш!» — и конники послушно поворачивают обратно.

Немного погодя прозвучал сигнал отбоя. По слухам, это была попытка легитимистов организовать антиправительственный путч. Регент Хорти и его сторонники, оказалось, боялись не только рабочего движения в Венгрии, но и того, что легитимисты будут претендовать на власть. Каждый год, особенно в апреле — мае и в августе, регулярная армия приводилась в боевую готовность. Было это во время крестного хода, когда создавался удобный момент для легитимистов.

К крестному ходу мы готовились тщательно: надели парадную форму, украсили каски дубовыми листьями, наполнили патронами патронташи, зарядили винтовки, положили в ранец гранаты.

Открывала крестный ход одна половина специальной роты, а закрывала — другая половина.

Вдоль улицы Ури выстраивалась цепочка солдат, по которой передавались приказания в казарму. Стоящий на площади Сентхаромшаг офицер выполнял обязанности наблюдателя. А в это самое время в казарме, расположенной во дворе королевского дворца, находился батальон в полной боевой готовности.

18 августа (шел уже третий год моего обучения в институте) крестный ход, как обычно, вышел из собора, где проходила коронация, и, неся «святую правую», направился в часовню королевского дворца.

Члены правительства, аристократы, в зависимости от происхождения и положения, заняли подобающее место и в парадной одежде двигались в колонне. Регент Миклош Хорти важно шествовал впереди. Едва началось шествие, как по сигнальной цепочке передали команду: «Тревога!» Рота из казармы бросилась перекрывать путь идущим. Они были уже у памятника на бульваре Баштя, когда прозвучал отбой. Роту вернули назад.

Оказалось, что, когда регент выдел из собора, группа магнатов в парадных национальных одеждах, видимо легитимисты, начала выкрикивать приветствия королевичу Отто. Услышав это, офицер-наблюдатель подал тайный знак тревоги. Путч легитимистов не удался.

На следующий год я закончил институт, и в сентябре 1928 года меня уже не направили в студенческую роту. Срок моей обязательной пятилетней службы истекал 10 января 1928 года. Для демобилизации, как было указано в договоре, необходимо было получить разрешение военного министерства.

— Господин подполковник, — обратился я к своему командиру Дешен Редлю. — Пять лет я учился в институте и теперь хотел бы демобилизоваться, чтоб устроиться работать по специальности.

Но мой командир замотал головой:

— Вашу просьбу я удовлетворить не могу. Демобилизуемых командование само трудоустраивает, для вас представляется подходящий случай. Подайте заявление о желании учиться на курсах для таможенников.

— Господин подполковник, я не хочу быть таможенником.

— Завтра явитесь ко мне. Там и поговорим.

На другой день он угостил меня сигаретой.

— Могу сообщить вам вполне конфиденциально, что в прошлом году задачу контрольной комиссии Антанты взяла на себя комиссия Лиги наций. Благодаря этому нам теперь гораздо легче восполнять недостающее количество офицеров для армии. В Пече, в академии, готовят вовсе никаких не таможенников, а настоящих кадровых офицеров. Там сейчас ощущается большой недостаток специалистов с техническим образованием. Поймите меня правильно, после окончания этих курсов вы получите соответствующую должность и звание старшего лейтенанта. Подумайте хорошенько и через два дня явитесь к адъютанту командира батальона.

На второй день я доложил старшему лейтенанту Андрашу Барте, что не желаю поступать на курсы таможенников. Старший лейтенант Барта выслушал меня и неодобрительно покачал головой:

— Друг мой, было бы очень глупо, если бы ты не пошел на эти курсы. Знаешь что? Приходи после обеда ко мне на квартиру, там мы и побеседуем.

Старший лейтенант Барта относился к категории умных офицеров и как раз в это время готовился к вступительным экзаменам в академию. Я помогал ему готовиться по математике и физике. Он угостил меня черным кофе и абрикосовой палинкой и начал уговаривать меня не упрямиться и согласиться учиться в академии. Тут же вроде бы совершенно случайно в комнате у Барты оказался Штетка.

— Послушайте, господа, — сказал я, — благодарю вас за заботу, я вам признателен за то, что вы так беспокоитесь обо мне. И все же, мне кажется, вы не учли одного обстоятельства. Я имел возможность близко познакомиться с военной жизнью и, конечно, понаблюдал за жизнью офицеров. Наше офицерство, почти без исключения, живет не на свою зарплату, а на прибыль от имений или приданого своих милых жен. У меня ведь денег нет, и перспектива большинства офицеров залезть в долги меня не устраивает. Вот вы живете скромнее, чем другие офицеры, но скажите по совести, хватает ли вашей зарплаты для такой жизни? В канцелярии роты я часто вижу бланки переводов для вас, и это подтверждает мои предположения: значит, не хватает. У меня таких источников нет, и жить за счет приданого моей будущей жены я не хочу. Для меня ясно, что устроиться будет очень нелегко, и все же я думаю о штатской жизни. Когда я буду очень нужен, меня все равно заберут в армию.

— Послушай, Денеш! Господин подполковник и я хотим тебе только добра. Не упрямься, так легко ты все равно не уйдешь от нас. Будет лучше, если ты пойдешь добровольно на курсы таможенников, потому что если мы захотим, то пошлем тебя по другой линии. Не забывай, что предпочтение отдают тем, для кого военная профессия — призвание. Подумай хорошенько, ведь при современном экономическом положении желающих поступить на курсы с институтским дипломом будет много.

Так я все же попал на курсы таможенников. И Барта и Штетка стали штабными офицерами, и с ними я еще не раз встречался позднее.

Печ — очень красивый город. В нем много романтического: башни, горбатые улицы, освещенные солнцем горы Мечек. Все это немного напоминает Темешвар. Снова, уже в третий раз, началась моя солдатская жизнь. Состав слушателей весьма разношерстный. Часто перед фамилиями стояли титулы: граф, барон; были здесь и юристы, и дипломированные агрономы. Нас, окончивших политехнический, было всего четверо, и все из студенческой роты.

Слушатели курса представляли все рода войск. Были среди них офицеры, кандидаты в офицеры. Нам предстояло учиться полтора года.

Медленно подбирался преподавательский состав. Начальником курсов был назначен полковник Кепеш-Винклер, низкорослый, крепкий, с маленькими усиками, с неизменным моноклем в левом глазу. Преподавателем тактики был полковник Калман Штейнер, спокойный, знающий свое дело офицер, обладающий большой практикой и отличным педагогическим мастерством.

Нам выдали рабочее и учебное обмундирование, физкультурный костюм, костюм для фехтования. Каждому был сшит выходной костюм. День начинался утренней зарядкой, за ней шли уроки фехтования. Начальник курса, полковник Бекчич, проверял не только наши задания, но и состояние спален. Слушатели всегда заранее знали, что он идет, потому что вовремя раздавалось предупреждение.

Около середины декабря прибыл новый начальник курса майор Толнахи-Шиллер. При первом же знакомстве мы почувствовали к нему определенную антипатию.

— Я приветствую вас, — сказал майор Толнахи. — Я ваш начальник теперь. Я не какая-нибудь канцелярская крыса, а пришел из отряда и буду учить вас военному делу. У меня в этом плане большой опыт работы и признанный в верхах авторитет, вот поэтому я попал сюда, к вам, начальником курса.

Майор произвел на нас впечатление тщеславного человека. Похоже, он будет тяжелым начальником.

После знакомства мы вскоре пошли в аудиторию. Возле кафедры стоял лейтенант Эмиль Шолтес, гусар в запасе.

— Господа! Вводную беседу с вами проведет сейчас Бела Фейеш, — сказал он. — Я приветствую вас по случаю прибытия начальника курса. Уверен в том, что вы уже давно не слышали более самодовольного и глупого оратора. Поздравляю вас с таким начальником. Пожалуй, другого такого не сыщешь во всей венгерской армии.

После обеда мы собрались внизу, во дворе, ожидая читки ежедневных приказов.

— Внимание! Строиться! — раздалась команда, и в эту минуту появился майор Толнахи в сопровождении старшего лейтенанта Гёта.

— Я бросил взгляд из окна на ваши занятия и сразу увидел, что это вовсе не занятия. Это называется — шататься без дела.

Старший лейтенант Хертеленди, который проводил с нами занятия, смутился и потупил глаза, как девушка. Майор Толнахи продолжал:

— Я этого не потерплю на своем курсе. Господин старший лейтенант, ведите людей вон в ту часть двора и поупражняйтесь повзводно в ходьбе строевым шагом.

Господин майор, с саблей на боку, в лакированных ботинках, в черных панталонах, в полушубке, в черной шапке, отдавал приказания направо-налево.

Во дворе лежал снег до колен. Здесь шагать строевым? И вот мы, побывавшие на фронте, шагаем по двору, поднимая снежный буран.

— Стойте! — раздался крик. — Это не строевой марш. — Майор поднялся на террасу, отстегнул саблю, передал ее старшему лейтенанту Гёту и заорал:

— Подержите саблю, господин старший лейтенант! — Взяв у одного из слушателей карабин, он начал кривляться перед нами: — Эй вы, как вас там? Видели, как надо маршировать? Строевым — марш!

И так несколько раз подряд. Майор возвращал нас, и слушатели, вчерашние офицеры, месили ногами снег.

— Не слышу четкого шага! — кричал он. — Опускайте ваши бисквитные ноги, как я вам только что показал!

Уже темнело, когда нас построили, чтобы зачитать приказ.

Лейтенант Шолтес, виды видавший гусар, шепнул: «Хлопайте рукой по патронной сумке». Его предложение передается по колонне. Все мы начинаем хлопать по патронным сумкам, отбивая такт шага и создавая впечатление, что звук этот — от наших шагов. Наконец раздается «Стой!».

— Я вижу, вы интеллигентные люди! Быстро поняли, что такое шагать строевым. Что ж, я люблю интеллигентных людей. Я собирался нанести визит полковнику, когда увидел, как вы пыжитесь. Не пожалев свой парадный костюм, я спустился, чтобы научить вас маршировать. Теперь я могу спокойно идти к себе, переодеться и отправиться с визитом.

Проходя мимо Хертеленди и старшего лейтенанта Гёта, я услышал их разговор.

— Какой-то сумасшедший! — сказал Гёт. — Он меня считает своим ординарцем, а ведь я как-никак старший лейтенант! Счастье, что мне недолго осталось здесь быть.

— И у меня прошел срок, надеюсь уйти отсюда.

1 мая 1929 года я возвращался в саперный батальон. Я впервые не в казарме, не с винтовкой. Боятся наши господа этого дня и в любую минуту могут бросить нас на разгон рабочей демонстрации. До сих пор меня от этого спасал счастливый случай.

В казарме саперов подполковник Дешеи расспрашивал меня о днях, проведенных в городе Печ, кто руководит курсами, кто преподаватели. Потом сообщил, что я должен запланировать переправу через реку. 1 июня я выехал в тахинский лагерь. Тахи стало красивее с того времени, как я его видел: все в цветах. Медленно несет свои волны Дунай. Наклоняясь над чертежным столом, пытаюсь представить картину будущей переправы. Передо мной чертеж моста. На рассвете мы с подполковником Дешеи провели рекогносцировку местности. Теперь я прибором измеряю необходимую длину моста. Высчитываю, сколько потребуется строительного материала, рабочей силы, солдат. К сожалению, в казарме нет достаточного количества материала, надо достать хотя бы бревна для опоры моста. Подполковник кривится: ему не хочется привозить материал из Пешта. По его мнению, мост слишком длинный. Мы повторяем измерения, и получается еще длиннее.

Ждем наведения моста. Если все пройдет благополучно, поверю в свои силы. Утром в понедельник строимся для переправы. Все от мала до велика толкутся на берегу Дуная. Из Ваци прибыл батальон самокатчиков. Он будет переправляться через мост.

Уровень воды в Дунае заметно поднялся, поэтому я смотрю на реку враждебно — не подведет ли она нас?

Раздалась команда начинать. Саперы бегом бросились к сходам. Понтоны и лодки уже на воде. Быстро растет мост. Материала не хватило. Последние метры пришлось «достраивать» из столов, заборов.

Инспектор, который проверяет работу, стоит в нескольких шагах от меня. Обращаюсь к нему:

— Разрешите доложить, мост готов. Рота батальона самокатчиков двумя колоннами может начать переправу. Легковых и грузовых автомашин мост не выдержит.

— Плохо, что ограничиваете переправу. Почему не привезли больше материала? — поворачиваясь к подполковнику Дешеи, спрашивает инспектор.

Давая оценку, инспектор сказал, что наведение моста было хорошим, обеспечение материалом — неудовлетворительным.

Передо мной была поставлена еще одна тяжелая задача — переправа через Большой Дунай. В учениях примут участие три батальона.

До начала наведения этого моста провели несколько пробных. Строительных материалов снова не хватало.

И вот время больших маневров настало. Мы готовили мост для «отступающей» армии, все шло как по маслу. Для охраны моста выделили батальон самокатчиков. Велосипедисты свалили свои велосипеды в общую кучу. «Наступают» конники, пробиваются через линию огня и тут врезаются в велосипеды. Паника, неразбериха. Велосипеды разбиты, несколько конников ранены, сломаны ноги у нескольких лошадей. Учение пришлось прекратить.

Осень я встретил уже в Эгере. Нас разместили в минарете. Это неприятно. Кто знает почему, но солдат плохо переносит запах монастыря.

У нас новые преподаватели, потому что из Печа никто не захотел ехать. Капитан Хади оказался очень посредственным специалистом по топографии. Учебный материал, как видно, был не для него, и постепенно мы убедились, что лучше разбираемся в топографии, чем он. К тому же он вечно теряет свой учебник, а без учебника его лекции еще более сомнительны. Подозреваю, что кто-то из слушателей иногда выкрадывает его учебники.

Два раза в неделю уходим на полигон. Там мы, будущие офицеры, сами проводим учения. В конце января доходит очередь и до меня. Подполковник Коложвари сопровождает нас в качестве проверяющего. Это опытный и строгий офицер. Накануне каждый курсант обязан был рано возвратиться в казарму. Утром при проверке оказалось, что отсутствует один унтер. Но вот он появился. Настроение веселое, поет, а когда его попросили замолчать, он выхватил шпагу. С большим трудом нам удалось схватить его и уложить в постель. Теперь унтер должен пройти медицинское обследование, но многие считают, что он должен идти с нами, тем более что подполковник Коложвари знает о происшествии. Если врачебная экспертиза даст заключение о том, что унтер-офицер был пьян, его исключат.

— Не переживайте, это двоюродный брат полковника Винклера. Никто его и пальцем не осмелится тронуть, — сказал я.

Унтер-офицер все же пошел с нами. Я определил его в пулеметный взвод. Надо было тащить на спине тяжелый пулемет. Унтер заартачился, отбивался, лягался, валялся в снегу. Подполковник Коложвари молча наблюдал эту сцену, потом, открыв окно, сказал:

— Унтер-офицеру завтра прибыть ко мне для объяснения. Руководитель учения, определите его посыльным и позаботьтесь о том, чтобы он поскорее протрезвел.

Начинаются учения. На верхушке холма находится наблюдательный пункт, оттуда офицеры наблюдают за нашими действиями. Унтер громко бранится, на чем свет стоит ругает наши учения.

Из наблюдательного пункта поступает сигнал — отставить! Меня вызывают туда и устраивают основательный разнос. Обвиняют в том, что во время учений кто-то среди нас поднял шум. Приходится начать все сначала из-за этого негодяя унтера. Я предупреждаю его, чтобы он заткнулся.

Начинаем еще раз. Он опять матюкается. Снова команда — отставить.

— Пьяная свинья! — кричу я сердито.

— А тебе-то что? — огрызается он.

Я поручаю двум своим соседям по койке заткнуть ему рот снегом, если он не замолчит.

Поздно вечером возвращаемся домой. Едва успели сложить свое снаряжение, как нас собрали в аудитории.

— Господа! — начал начальник курса. — Мне стало известно, что на сегодняшнем учении кое-кто говорил тоном, недопустимым для офицеров. Имейте в виду, я этого не потерплю. Я выгоню с курсов того, кто такое себе позволит, даже если это отличник! В нашем обществе мы обязаны вести себя благородно. У кого, иное мнение и кто говорит со своим коллегой грубым тоном во время выполнения служебного задания, тот не достоин быть членом нашего офицерского корпуса. Будет лучше, если он сейчас же уйдет! У меня все!

Слушатели, собравшись группами, обсуждали выступление полковника. Всем было ясно, что речь полковника адресована мне, хотя мою фамилию он не назвал. Мы, четверо инженеров, собрались вместе обсудить услышанное. Я попросил двоих товарищей быть моими секундантами, потому что должен был отомстить за подлую клевету.

Я доложил капитану Хади, что вызываю унтер-офицера на дуэль. После обеда капитан сказал мне, что мое требование лишено основания, потому что это дело служебное.

На другой день я просил демобилизовать меня.

— Ваши мотивы? — спросил Хади.

— Господин капитан, после случившегося я сделал для себя кое-какие выводы. Видимо, в армии родственные связи сильнее уставных требований. А если это так, то я не хочу ни на минуту оставаться в рядах армии и не желаю носить офицерскую форму.

Капитан Хади схватился за голову:

— Сын мой! Да за эти слова я должен был вас немедленно отдать под военный трибунал. Хотите лишиться надежного обеспечения за два месяца до окончания? Обдумайте все хорошенько и завтра же явитесь ко мне на аудиенцию.

На следующий день я повторил свое желание демобилизоваться.

— Но почему?

— Господин капитан, я просто не желаю больше служить в армии.

После обеда я зашел на квартиру к майору Шиллеру.

Явился с саблей на поясе, с шапкой в руках и доложил о своем прибытии.

— Дорогой мой, сними саблю и положи шапку.

— Господин майор, смею доложить, я еще не имел чести засвидетельствовать вам свое почтение.

Через пару минут появились подполковник Штейнер и Коложвари.

Подали чай. Через несколько минут майор Шиллер заговорил о моем деле.

— Стоило мне уехать на несколько дней, как совершено нарушение воинской дисциплины. Почему после предупреждения командира ты не зашел ко мне за советом? Можно было бы проще выяснить положение. По-моему, ни один из вас не прав. Твой соратник хотел похвастаться своею удалью, а ты — упрямством. Предлагаю не настаивать на демобилизации, и дело будем считать закрытым.

За ним заговорил наш преподаватель тактики подполковник Штейнер:

— С точки зрения тактики ты действовал неправильно. Я тебя учил, что командир никогда не должен терять самообладания, потому что поведение офицера передается солдатам. А ты, сынок, немного погорячился. А горячая голова обречена на неудачу. Посуди сам: за два месяца до получения офицерского звания отступить назад — равно самоубийству. Твое обучение обошлось государству недешево! Да и его высокопревосходительство господин военный министр сейчас не даст согласия на твою демобилизацию. Вероятно, на тебя наложат взыскание. А начать офицерскую карьеру ты сможешь и с министерским взысканием. Мы имеем твердое намерение закрыть дело, но ты не должен настаивать на своем.

— Я полностью разделяю ваше мнение, господа, — вмешался подполковник Коложвари. — Меня сильно занимает этот инцидент. Я был свидетелем его начала. Если бы унтер-офицера из-за пьянки оставили в казарме, это могло бы иметь для него серьезные последствия. Мы, преподаватели, оказались бы в затруднительном положении. Не настаивай на своей демобилизации. Завтра капитан Хади вызовет тебя и сообщит, что преподавательский состав не поддерживает твою демобилизацию. Прими во внимание сообщение капитана Хади. Будем считать это неприятное дело оконченным.

Последовало минутное молчание. Я понял, что наступило время сообщить им свое решение.

— Господа, благодарю за вашу доброжелательность. Я согласен, голова у меня горячая, но сейчас я абсолютно спокойно заявляю, что хочу демобилизоваться. Выслушав сообщение подполковника Коложвари, я принял к сведению позицию преподавательского состава. Прошу, чтобы капитан Хади не сообщал мне, как обстоит дело, потому что я все равно снова буду просить демобилизовать меня. Я был бы очень признателен господину полковнику, если бы он добился в Будапеште моей демобилизации.

Аудиенция у капитана Хади не состоялась. Я ожидал, что скоро меня обрадуют хорошими известиями.

2

1 апреля 1930 года состоялся наш выпуск в офицеры. Однако церемония выпуска была омрачена неприятной неожиданностью. Раньше нам обещали, что мы выйдем старшими лейтенантами, но при выпуске мы получили только лейтенантские звездочки.

После выпуска всем новоиспеченным офицерам предоставили недельный отпуск. Согласно установившемуся правилу, каждый из молодых офицеров во время отпуска должен письменно сообщить о своем назначении в часть или лично явиться туда. Я получил назначение в Сегед, в 3-й гонведский саперный батальон. О своем назначении я решил не докладывать письменно, а лично явиться в часть и представиться. Так я и поехал в город на Тисе. Командир батальона майор Лацко был мне знаком. Это был изнеженный аристократ, обожающий верховую езду.

— Очень рад, что ты попал к нам. Мы с тобой старые знакомые. Я знаю, что верховую езду ты любишь, следовательно, здесь будешь чувствовать себя как дома. Вот только не знаю, научили ли тебя на твоих курсах играть в бридж. У нас это имеет первостепенное значение. Питаться будешь в офицерской столовой, а о твоем жилье позаботится унтер-офицер Эрдеш.

На следующей неделе я окончательно переехал в Сегед. Часть офицеров батальона в то время уже находилась в отпуске, другие только готовились к отпуску. Я получил назначение во вторую роту, командиром которой был старший лейтенант Сакашич. Он показался мне беспокойным. Вторым офицером в роте был Петхе, человек очень серьезный, спокойный. В то время он как раз готовился поступать в политехнический институт. Едва прибыв в батальон, я активно включился в работу: занимался на пятимесячных курсах, принимал участие в учениях.

Постепенно я знакомился с Сегедом. В сентябре должны были освящать знаменитый сегедский собор, который строился двадцать лет. На церемонию освящения собора был приглашен регент Хорти. Он должен был принять участие в военном параде, специально приуроченном к этому событию, присутствовать на церемонии присвоения его имени 9-му Сегедскому пехотному полку.

Во время этого праздника я стал невольным свидетелем одного эпизода, который позволял понять раздоры, господствовавшие среди представителей высших кругов.

Конечно, на следующий день после посещения регентом 9-го Сегедского пехотного полка все ожидали, что он примет участие ив освящении собора. Однако Хорти в тот же день уехал в Будапешт. На церемонию освящения собора прибыл эрцгерцог Йожеф. Все уже знали, что именно из-за него Хорти и уехал из Сегеда.

Почетный караул выстроился перед собором, подчеркивая торжественность момента. Мы, саперы, тоже находились на соборной площади. Ровно в десять часов на церемонию прибыл и командир бригады.

В ту пору бригадой командовал генерал-майор Кальман Швои, которого все считали властолюбивым и очень гордым. В городе ходили слухи, что, когда Швои, еще будучи капитаном, впервые прибыл в Сегед, однажды во время ночной попойки с друзьями спросил, кто в этом городе самый богатый человек и есть ли у него дочка. Ему рассказали. Вскоре Швои познакомился с богачом, а затем женился на его дочери. Поговаривали, что Швои — человек с чрезвычайно большими и влиятельными связями. Один родной брат его генерал-лейтенант, другой — епископ.

В день освящения собора произошло любопытное происшествие. Швои позволил себе прибыть на торжественную церемонию позже эрцгерцога Йожефа.

На площади перед собором выстроился почетный караул, застыв в ожидании чанадского епископа Глатфельдера, который должен был лично отслужить обедню.

Выйдя из собора, Швои сразу же спросил у офицера, стоящего ближе всех к нему, который час.

Офицер по всей форме доложил, что сейчас ровно десять часов, после чего Швои приказал развести подразделения по казармам.

И когда через несколько минут в собор прибыл епископ Глатфельдер, от почетного караула и след простыл. Нечего и говорить, что такие детали были основной темой разговоров не только офицеров гарнизона, но и всех жителей Сегеда.

Чтобы увидеть подобные странные эпизоды, вовсе не нужно было каждый раз ходить на соборную площадь. Такое сплошь и рядом случалось и у нас в казармах.

В ночь под рождество я был назначен дежурным. Заступив на дежурство, я доложил об этом старшему казарменному начальнику, который тут же пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру (жил он тут же, во дворе казармы).

— У нас принято в ночь под рождество приглашать дежурного офицера к праздничному столу, — пояснил он мне.

В мои обязанности как дежурного входило проверить все помещения казарм, обойти территорию. Требовалось довольно много времени. Но я успел сделать это и явился на вечер, чтобы не обидеть начальника отказом. Стол был уже накрыт, меня ждали. Совесть немного мучила меня: ведь я оставил службу и ушел из комнаты дежурного, но я успокаивал себя тем, что нахожусь у старшего начальника, да к тому же еще на территории казармы.

На следующий день ротный писарь вручил мне письмо от старшего казарменного начальника. Я с любопытством вскрыл конверт. Это было официальное служебное послание следующего содержания:

«Прошу доложить, где вы находились 24 декабря сего года с 20 до 22 часов, будучи дежурным офицером, и кто в это время проводил проверку отбоя в казарме».

В конце письма стояла подпись старшего казарменного начальника.

Не понимая, зачем ему понадобилось писать мне такое официальное послание, я зашел к адъютанту командира батальона и спросил у него, как мне поступить в данном случае.

— Напиши так же официально, что в это время ты находился у него, старшего казарменного начальника, на вечере, на который он лично пригласил тебя, а отбой в подразделениях проверял твой помощник. Да ты не удивляйся, у нас в городе и в казарме и не такие фокусы бывают.

Весной 1931 года началось «перевооружение» венгерской армии. Появились винтовки нового образца и модернизированные пулеметы. В части поступили для испытания новые виды мин и средств минирования. План боевой подготовки войск значительно расширился новыми темами. Меня, к моему неудовольствию, назначили в батальоне офицером по внедрению нового вооружения. Однако эта должность нисколько не давала мне независимости и самостоятельности. Она приравнивалась к должности взводного командира и только прибавила мне забот. Хочу заметить, что для моего предшественника главным было повеселиться. В часть к нам он попал из академии, но с очень плохой характеристикой. Третий курс академии ему пришлось проходить дважды.

В те времена ручные гранаты, находившиеся на вооружении в войсках, были очень плохого качества. Примерно тридцать процентов брошенных в цель гранат не взрывалось. Учитывая это немаловажное обстоятельство, занятия по метанию ручных гранат проводил лично офицер по вооружению.

На одном из занятий по метанию боевых гранат командир роты доверил подрыв не разорвавшихся на стрельбище гранат другим лицам, а сам увел свою роту со стрельбища. Старший лейтенант, мой предшественник, который должен был разыскать и подорвать все неразорвавшиеся гранаты, хотел поскорее покончить с этим не столь приятным занятием и потому, нарушив инструкцию, действовал наобум. В результате его халатности одна из гранат разорвалась, и офицер был серьезно ранен осколками в руку и шею. За этот случай моего предшественника сняли с должности и отдали под суд военного трибунала.

Приняв новую должность, я по горло увяз в делах. Летом тридцать третьего года меня назначили на должность офицера по мобилизации и техснабжению. Мне предстояло перевезти из Сентеша и Чонграда в Сегед «лишнее» военное имущество, и, разумеется, так, чтобы это осталось в тайне.

Тем временем я сдал в академии экзамены за третий курс по специальности офицер-таможенник.

Шли недели, месяцы, а я по-прежнему хранил в казарме «лишнее» военное имущество и боеприпасы. Однажды мы провели ревизию, и только тогда выяснилось, что именно и в каком количестве необходимо выдать солдатам в случае боевой тревоги. Работа уже подходила к концу, когда ко мне подошел командир батальона. Он только что обошел два манежа, где хранилось имущество.

— Какова недостача? — спросил он.

— Не хватает трех саперных лопат, двух топоров и трех замков.

— Я рад, что у тебя маленькая недостача, ты ее легко погасишь. А сейчас сдавай все дела старшему лейтенанту Матясовски. Тебя переводят в военное министерство в отдел 3/с. 1 августа ты уже должен быть на новом месте.

Не мешкая, я нанес прощальные визиты и уехал и Будапешт.

В военном министерстве меня принял инспектор по техническому оснащению войск.

— Полковник Берегфи просил меня направить к нему несколько офицеров с инженерным образованием. Я просмотрел ваш отчет и вижу, что вы справились со снабжением батальона инженерно-техническим имуществом. Здесь у вас будет немало трудностей, но я надеюсь, что с помощью других коллег вы справитесь. Вашим новым начальником будет полковник Берегфи. Человек он строгий, любит и ценит хорошую работу. Надеюсь, что у вас с ним не будет никаких недоразумений. Познакомьтесь с методом работы других начальников, а это, должен признаться, будет вовсе не трудным. Вы займете должность капитана Мартинидеса, которого я посылаю к саперам.

Прибыв в отдел, я представился подполковнику Кунцфалуши, так как начальник отдела полковник Карой Берегфи находился в отпуске.

— Принимайте у Мартинидеса все дела и постарайтесь все доделать. Вам поможет майор Новак, так как руководитель группы майор Денк-Дорослаи сейчас тоже в отпуске. Недавно мы закончили проверку оснащенности войск инженерно-техническими средствами, работы было много, и вот теперь все отдыхают. Когда господин полковник вернется из отпуска, начнется большая работа, но об этом он расскажет сам. Если у вас возникнут какие-нибудь затруднения, в которых не сможет помочь майор Новак, в любое время смело обращайтесь ко мне.

Капитан Мартинидес встретил меня радостно.

— Я стараюсь поскорее вырваться из этого сумасшедшего дома, пока тут затишье и нет самого хозяина, потому что как только он вернется, начнется горячка. Все дела к сдаче я уже подготовил. Вот тут секретные и несекретные документы, а чтобы лучше в них разобраться, папки я пометил. Если на папке стоит большая буква «Н», это значит, что в ней находятся бумаги, исполнять которые можно «не срочно», если же перед буквой «Н» стоит еще буква «В» — это значит «весьма не срочно». Если же перед этими буквами еще стоит буква «С», это значит «совсем не срочно». Во всех этих папках лежат срочные дела, но ты не забудь, что любое срочное дело является важным делом, а ни одно важное дело нельзя решать сломя голову, необдуманно, даже тогда, когда шеф торопит тебя и сердится.

Майор Новак и я от души посмеялись над объяснениями Мартинидеса.

— Тебе здорово повезло, Мартинидес, что твой преемник приехал раньше, чем господин полковник. Я помогу ему ликвидировать твои завалы.

На следующий день капитан Мартинидес уехал, а мы с Новаком принялись ликвидировать завалы моего предшественника. Эта работа позволила мне ознакомиться с порядком ведения дел, проходящих, через министерство обороны.

В середине августа прибыл из отпуска наш начальник отдела полковник генштаба Карой Берегфи. Сразу закипела работа. Нужно было в короткий срок обеспечить двадцать одну дивизию всем необходимым имуществом, да еще по нормам военного времени.

В отделе 3/с министерства обороны проводилась весьма ответственная работа. Снабжением и обеспечением армии занимались различные группы. В генеральном штабе были детально разработаны все необходимые мероприятия по финансированию армии, по ее снабжению вооружением, боеприпасами и инженерными средствами. В нашем отделе всеми этими вопросами занимался капитан генерального штаба Штетка, в распоряжение которого я и поступил. Мы занимались конкретными вопросами, предусмотренными оргмобпланом генерального штаба. Один экземпляр этого плана хранился в сейфе у капитана Штетки как строго секретный документ.

Мы уже значительно продвинулись в работе, как вдруг случилось неожиданное. Так называемое Второе управление генштаба, занимающееся контрразведкой, через своих агентов в Бухаресте выкрало из военного министерства Румынии копию нашего же собственного оргмобплана, который хранился у нас под грифом «совершенно секретно». И хотя мы надеялись, что в румынском военном министерстве не успели еще основательно изучить этот оргмобплан, факт оставался фактом: совершенно секретный документ каким-то образом попал в руки противника. Мы были страшно взволнованы, а гневу полковника Берегфи не было границ.

Майора Новака, который отвечал за хранение секретных документов, привлекли к ответственности. В ходе расследования выяснилось, что офицер генштаба, которому Новак передал один экземпляр плана, вместо подписи поставил печатку с факсимиле. Личность этого офицера не удалось установить и впоследствии.

Следует заметить, что даже если румыны и не успели разобраться в оргмобплане, то они и без этого хорошо знали, что Венгрия, нарушив Трианонский мирный договор, приступила к вооружению своей армии.

Мы считали, что сам по себе такой факт очень неприятен, хотя и не следует придавать ему чрезвычайно большого значения. Наши офицеры повсюду беспардонно болтали о служебных делах, и в первую очередь, разумеется, о нашем вооружении. Слышать эти разговоры не мог только глухой или тот, кто не желал этого слышать.

Комичным было то, что, если нам и удавалось скрыть кое-что из оружия последней войны, то когда дело доходило до его использования, оно уже успевало сильно устареть. Если даже противник не успел детально изучить наш оргмобплан, то все равно заметил, что нам, венграм, нет никакого смысла проводить мобилизацию, так как из этого ничего хорошего не вышло бы.

Постепенно о «румынском» инциденте позабыли, перестали говорить. На бесконечных совещаниях и собраниях стоял единственный вопрос: вооружение.

Все военные приготовления словно бы исходили от нас. Военно-инженерная группа нашего отдела осуществляла контроль за качеством инженерных сооружений. Промышленный отдел занимался вопросами производства вооружения и финансированием. Мобилизационный отдел решал вопросы переброски войск в случае мобилизации, занимался выяснением мощностей предприятий, выпускающих вооружение и их возможное развитие в ближайшее время. Все расчеты перечисленных выше групп и отделов проверялись нами.

Однажды мы условились в отделе, что соберемся для окончательной проверки всех данных. И здесь в нашу деятельность снова вмешалась контрразведка.

Работая обычно в кабинете у Штетки, мы закрывали на ключ двери, окно занавешивали шторами. На стене во время работы для удобства пользования висела таблица мобплана.

Однажды, было это еще до рождества, в дверь кабинета кто-то постучал. На наш вопрос, кто там, ответа не получили. Дверь мы открыли. В кабинет вошел подполковник из контрразведки и, тут же извинившись, удалился.

На следующий день полковник Берегфи вызвал к себе Штетку.

— Что это такое? — закричал полковник, багровея от гнева. — Вот, любуйтесь! — И он бросил на стол перед Штеткой фотографию таблицы мобплана. — Какое свинство! И вы, работая с такими документами, разрешаете посторонним заходить в ваш кабинет!

— Но…

— Никаких «но». Господину подполковнику понадобилось всего мгновение, чтобы сделать этот снимок. Если подобное повторится еще раз…

Штетка, пятясь, вышел из кабинета Берегфи. Когда он вернулся, уголки рта его все еще дрожали от гнева.

К положенному сроку было изготовлено семь экземпляров таблиц с мобпланом. На каждом экземпляре проставлен штамп: «Строго секретно. Только для офицеров генерального штаба».

15 декабря капитан Штетка вместе с дипкурьером выехал в Рим к Муссолини, везя ему первый экземпляр этого плана. Я лично получил пакет с планом за многими печатями из рук дежурного по военному министерству офицера и на специальной машине привез его на Восточный вокзал. В пути следования меня все время охраняли.

На вокзале я «случайно» встретился с подполковником-контрразведчиком, который сфотографировал наш план в кабинете.

Капитан Штетка ехал в специальном купе для курьеров. Я передал ему в руки чемодан, в котором был закрыт важный пакет, в отдельном конверте хранились запечатанные ключи от чемодана. Пожелав капитану приятного пути, я распрощался с ним.

Поздно вечером, вернувшись домой, я облегченно вздохнул.

Однако, когда на следующее утро меня вызвал к себе Берегфи, сердце мое сжалось в недобром предчувствии.

— Кто и кому выдал третий экземпляр оргплана?

— Господин полковник, капитан Штетка лично роздал экземпляры оргплана начальникам отделов, но, кто получил третий экземпляр, я не знаю. Книга раздачи документов хранится в сейфе капитана Штетки, который, как вы изволили сами видеть, опечатан.

— Так. Третий экземпляр оргплана должен быть у начальника отдела 1/с. Это я узнал у начальника канцелярии. Капитан Штетка лично вручил господину начальнику отдела копию плана?

— Так точно.

— Наденьте шинель, пойдем сейчас вместе в отдел 1/с.

Канцелярия начальника генерального штаба находилась в здании, примыкающем к дворцу Шандора: вход был с Театральной улицы.

Мы вошли в кабинет начальника отдела.

— Вот старший лейтенант, который вместе с капитаном Штеткой разрабатывал оргплан, в присутствии его же вам и был лично вручен третий экземпляр. А сейчас я, господин полковник, в вашем присутствии задам один вопрос старшему лейтенанту. — И, повернувшись ко мне, Берегфи спросил: — Господин старший лейтенант, скажите, кому в этом отделе был вручен оргплан?

— Покорно докладываю, господин полковник, что план был вручен господину полковнику вот за этим столом. Передав план, мы с капитаном Штеткой не стали здесь задерживаться, так как господина полковника позвали к телефону. Господин полковник еще пожелал господину капитану Штетке доброго пути.

Лицо полковника сначала побагровело, потом побледнело. Чувствовалось, что очная ставка разозлила его, но он все же сдержался.

— Посмотрите, господа, в моем сейфе плана нет…

— Это не простой листок бумаги, чтобы завалиться куда-нибудь, — сухо заметил Берегфи.

— Мой заместитель сейчас в командировке. Вернется он завтра, я выясню, возможно, план находится у него. Что же касается слов господина старшего лейтенанта о передаче мне оригинала, я что-то этого не припоминаю.

— Я предприму необходимые меры для выяснения этого дела, — сказал Берегфи, и мы с ним удалились.

Вечером того же дня в присутствии специальной комиссии мы вскрыли сейф капитана Штетки. Полковник Берегфи лично взял в руки книгу рассылки секретных документов и, просмотрев ее, сказал:

— План вручен лично начальнику отдела, у которого мы сегодня были. Сколько раз я предупреждал этого Штетку, чтобы он, выдавая на руки особо важные документы, требовал личной и полной росписи лица, получающего документы, а ему все никак неймется. Вот и сейчас в разносной книге вместо подписи стоит только факсимиле.

На следующий день меня вызвали в генштаб и направили к майору Андрашу Барте, с которым я был знаком еще раньше. Это был тот самый Барта, который в свое время советовал мне поступить на курсы офицеров-таможенников.

— Ну, что ты натворил, Даника, что попал к нам? Надеюсь, речь идет о каком-нибудь пустяке?..

— Господин майор изволит смеяться. Все же я был прав, когда не хотел идти на курсы.

— Спокойствие, Даника, спокойствие! Садись да расскажи мне, как происходила передача оргплана.

Я подробно рассказал, как все это было.

Дни тянулись медленно. Я уже побаивался, как бы не сорвался мой рождественский отпуск, но вот наконец вернулся из Рима капитан Штетка. Не скажу, что мой рассказ о случившемся обрадовал его.

На следующий день меня и капитана Штетку вызвали в генштаб к майору Барте. Наши показания зафиксировали в специальном протоколе, сначала порознь, затем вместе.

Когда я уже уходил, Барта остановил меня:

— Знаешь, Даника, на память о нашей встрече я дам тебе одно фото.

Фото это было сделано в тот момент, когда я впервые проходил в генштаб через решетчатую дверь. Над моей головой часы показывали время моего прибытия.

На следующий день, выяснилось, что оргмобплан был заперт в сейфе у заместителя начальника отдела 1/с. Вернувшись из командировки, он спокойно открыл свой сейф и вынул из него оргмобплан.

Тут уж я вздохнул спокойно: теперь можно было ехать домой к невесте.

В январе 1934 года канцелярия регента выдала мне разрешение на брак. Но коротким оказался мой медовый месяц. Он еще не истек, а мне уже нужно было браться за работу.

Заключив мирный договор, Италия получила часть военного имущества и вооружения Австро-Венгрии, находившегося на территории Австрии. Хранилось оно в старых складах. Муссолини, рассчитывая получить за него изрядное количество пшеницы, передал это имущество Венгрии. Нам достались винтовки системы Манлихера, пулеметы системы Шварцлозе и горные пушки.

Вовсю заработали военные заводы. Завод Манфреда Вейса и военные заводы Дьюлы Гёмбёша и Петнехази на полную силу перерабатывали купленное у Муссолини вооружение. Стволы винтовок и пулеметов растачивались под новую марку боеприпасов, а горные орудия ставились на лафеты новой конструкции. Правда, мне казалось, что эта новая конструкция лафетов не оправдает себя, и я высказал свои предположения капитану Штетке.

— В первую мировую войну я служил в горной артиллерии. Механизм горизонтальной наводки и у пушек и у гаубиц мы смонтировали на оси, — объяснял я. — В то время сменять огневые позиции на колесах далее чем на пятьдесят метров строго запрещалось, так как механизм горизонтальной наводки при движении выходил из строя. При транспортировке этот хрупкий механизм и у нас будет ломаться.

Капитан Штетка вызвал к себе майора Илгена — референта по артиллерии и спросил его мнение.

— Я лично горных пушек не знаю, но слышал, что механизм горизонтальной наводки у них очень слаб. Советую доложить об этом господину полковнику.

Берегфи принял Штетку и выслушал, но опасений его не разделил.

— Если орудия как следует подрессорить, не надо будет вносить никаких изменений, — заявил полковник.

Подрессоривание применили, и так «успешно», что в начале тридцать восьмого года пушки эти изъяли из войск. Механизм горизонтальной наводки у них полностью пришел в негодность, правда, речь шла, как писалось в отчете, о «каких-то всего-навсего 1500 орудиях».

Одной из жгучих проблем того времени была проблема строительства самолетов. Согласно требованиям Трианонского мирного договора Венгрии не разрешалось иметь ни авиации, ни танков. Поэтому вопросами подготовки летного состава и материального снабжения занималось, разумеется тайно, управление воздушных перевозок. С материально-техническим отделом этого управления я поддерживал постоянную связь. Мнения по вопросу боевого использования и технике эксплуатации самолетов тогда высказывались самые различные. Управление воздушных перевозок хотело наладить в стране производство отечественных бомбардировщиков, истребителей и самолетов-разведчиков. Для удовлетворения такого желания завод Манфреда Вейса закупил на государственные средства лицензии на постройку французских авиационных моторов. Однако приступить к серийному выпуску этих моторов не удалось, так как при испытаниях моторы слишком перегревались. Точно такое положение испытывала с этими моторами и сама Франция. В газетах то и дело появлялись корреспонденции о катастрофах самолетов с такими моторами. Военное министерство уполномочило дирекцию завода Манфреда Вейса запросить у французов их специалистов, все расходы по содержанию которых министерство брало на себя.

На Чепельском заводе французский инженер нашел самое современное оборудование, так что ничто не мешало детальной проверке моторов. Прежде чем приступить к этой проверке, он внимательно осмотрел оборудование. Инженер этот был опытный и прекрасно понимал, что он причину перегрева авиамоторов не устранит. Однако, чтобы как-то спасти авторитет своей фирмы, он довольно оригинально вышел из положения. В самом начале проверочных испытаний он как будто нечаянно сжег измерительную аппаратуру. На ее ремонт требовалось несколько недель, а инженер, разумеется, не мог ждать так долго, так что, выразив тысячу извинений, он поспешил уехать во Францию. Было очевидно, что фирма, поставляющая Венгрии авиационные моторы, просто не в состоянии ликвидировать неполадки в моторе. Позднее Франция была вынуждена снять эти моторы с производства, что полностью подтвердило наше предположение.

Правда, Венгрия могла бы закупить самолеты в Италии, но и итальянские самолеты не были совершенными, так что от этой идеи пришлось отказаться. Обучение военных летчиков осуществлялось Венгерским акционерным обществом воздушных перевозок на пассажирских самолетах итальянского производства, поскольку военных самолетов не было.

Частные фирмы не только поставляли армии военные материалы, но и принимали активное участие в строительстве военных аэродромов. Так, премьер-министр Гёмбёш и члены его семьи владели обширным участком земли в Будаёрше, где, по решению самого премьера, и начали строить аэродром. Почва в этом месте была далеко не идеальной для строительства аэродрома ни по своей структуре, ни по обилию минеральных источников, которые разъедали бетон. Так что строить аэродром на этом месте было не только нецелесообразно, но даже опасно. Однако все эти причины отнюдь не интересовали тогдашнее военное командование, и оно приняло решение строить аэродром именно на участке Дьюлы Гёмбёша.

Одной из трудных проблем, сдерживающих развитие армии, была нехватка автомашин (включая даже парк гражданских автомашин). На специальных смотрах, организованных нашим министерством, проверялись гражданские автомашины с точки зрения возможности их использования в военных целях. Всерьез принимать парк военных машин было нельзя: такими устаревшими они были.

В Швеции были, закуплены тягачи для транспортировки артиллерийских систем. У американской фирмы «Форд» Венгрия закупила трехтонные грузовые автомобили марки «Форд — Мармон». В те годы фирма Форда сделала Венгрии заманчивое предложение построить на территории страны несколько современных автомобильных дорог. При этом американцы выставляли одно-единственное условие — разрешить им построить в районе Надьканижи автомобильный завод. Реализация этого предложения дала бы Венгрии стратегический выигрыш, но Гёмбёш и его клика не пошли на это, чтобы не нанести ущерб интересам Германии и Италии.

Вот о чем думал я, стоя перед столом Берегфи. Когда спросили мое мнение, я доложил:

— Я считаю, что столкновение различных интересов в военной промышленности сильно затягивает сроки. К тому же, если мы встанем на этот путь, нам будет очень трудно и дорого создать современную армию. А я полагаю, что война не за горами. Гитлер уже объявил о введении в Германии всеобщей воинской повинности, а это рано или поздно приведет к вооруженным конфликтам с соседними странами.

Берегфи бесстрастно ответил мне:

— Из-за недостатка сырья имеющиеся у нас два автомобильных завода дают мало продукции. Сырье, закупленное за границей, мы должны ввозить через порты Италии или Германии, а они, бывает иногда, задерживают эти грузы. Закупленный нами в Америке «металлолом» англичане не пропускают через Гибралтар из-за войны с Абиссинией. Следовательно, нам нужно использовать то, что можно. А рассчитывать мы можем лишь на Италию.

— И поэтому закупаем различный хлам, — заметил я.

Наличие средств противохимической защиты в армии равнялось, образно говоря, нулю. По Трианонскому договору Венгрии запрещалось иметь «химическое снаряжение». После первой мировой войны каким-то чудом удалось сохранить несколько тысяч газовых масок. Маски тогда были не резиновые, а кожаные. От длительного хранения кожа на масках потрескалась и пришла в негодность. Правда, институт военной техники начал создание современных газовых масок из прорезиненной ткани. Такие маски уже были на вооружении в зарубежных армиях, Из-за отсутствия сырья нам пришлось отказаться от изготовления таких масок. Активированный уголь для противогазных коробок можно было закупить только в Праге, у фирмы, которая аннулировала любой венгерский заказ. Поневоле приходилось ив этом прибегать к посредничеству Италии, которая сама закупала активированный уголь в Праге.

В конце марта 1936 года премьер-министр Гёмбёш вел переговоры с Муссолини и австрийским канцлером Шушнигом, но безрезультатно. На следующий день после возвращения премьера в Будапешт Берегфи вызвал к себе Штетку и передал ему документ, из которого явствовало, что премьер-министр закупил у Италии четыреста танков «ансальдо» и двести тягачей «павези». Нужно было как можно скорее распределить эти машины по частям.

— Видать, у нас слишком много первосортной пшеницы и слишком мало железного лома, — сказал я после доклада Штетке. Этим тягачам место на свалке железного лома. Что же касается итальянских танков, то точную, но далеко не лестную характеристику им дал полковник Йожеф Немет, который был хорошо знаком с отзывами об этих танках на опыте абиссинской войны. Короче говоря, Муссолини нашел-таки кому сплавить и эти устаревшие танки.

Берегфи внимательно выслушал меня и сказал:

— Мне кажется, господин старший лейтенант очень приуменьшает помощь, которую премьер-министр получил при личном содействии Муссолини. Я лично не разделяю вашего мнения и хочу предостеречь вас от подобных высказываний в других местах, так как это может повлечь за собой большие неприятности для вас.

— Господин полковник, осмелюсь доложить, — не успокаивался я, — что наши танки нисколько не современнее и конструкция их тоже устарела, но это все-таки танки, к тому же они лучше «ансальдо»…

Берегфи не пожелал дослушать меня до конца и удалился, разгневанный.

— Знаешь, Дани, у меня такое чувство, что в нашем отделе ты долго не задержишься, — заметил мне Штетка.

Однако генеральный штаб все же решил обсудить вопрос о поставках нам танков «ансальдо». Генерал-майор Шандор Дьерфи-Бендель вызвал на совещание по этому вопросу Берегфи, который взял с собой и меня. В совещании принимал участие и государственный секретарь по делам промышленности подполковник Антал Петнехази, доверенное лицо премьер-министра Гёмбёша. Полковник Немет, выступавший от генерального штаба, решительно высказался против поставки нам «ансальдо».

Однако Петнехази предложил поставить на «ансальдо» новые бронированные башни, чтобы «укрепить» танк.

После совещания я внимательно ознакомился с тактико-техническими данными танка «ансальдо» и мысленно рассчитал, какие же башни можно будет на них поставить.

— Броня на новых башнях может быть лишь миллиметра на два толще, не больше. Если же поставить более мощную броню, то скорость танка заметно снизится, а может, даже совсем откажет мотор, — предостерег я.

Мы договорились с капитаном Штеткой, что обсудим все эти вопросы более подробно с компетентными военными инженерами. Инженеры согласились с моими опасениями, но почему-то все они как огня боялись подполковника Петнехази. Оказывается, имея влиятельные связи, подполковник испортил карьеру не одному военному инженеру.

Первоначально дело о танках попало в руки к Берегфи и генерал-майору Дьерфи-Бенделю, который довольно скоро понял, чего боятся инженеры-эксперты.

— Мы, разумеется, выполним решение о замене башен на танках «ансальдо». Сначала заменим башни только на десяти танках и проведем соответствующие испытания. Полностью эта работа завершится после того, как будем иметь на руках результаты испытаний. Я вижу, наши военные инженеры до сих пор побаиваются государственного секретаря Петнехази, хотя теперь он и не является их начальником. Я не собираюсь обрушивать на них свой гнев, пусть господин старший лейтенант сам передаст им о моем неудовольствии, — решил генерал-майор.

Испытания показали, что ставить новые башни на «ансальдо» нет никакого смысла, однако, несмотря на такой результат, итальянское старье все же поступило на вооружение венгерской армии.

После окончания визита премьер-министра Гёмбёша в Рим в один прекрасный день все офицеры министерства нашли у себя на столах программу премьера, состоявшую из девяноста пяти пунктов. На моем столе лежало почему-то даже два экземпляра. Не читая программы, я положил ее в нижний ящик своего стола.

Капитан Бичкеи поинтересовался моим мнением на этот счет.

— Видите ли, господин капитан, — ответил я ему, — солдату не положено заниматься политикой, вот и я, даже не прочитав программу, положил ее в ящик стола.

Спустя несколько дней я нашел у себя на столе две брошюры. Это была «политическая программа» Ференца Салаши[1]. Оглядевшись, я увидел, что программа была разложена на столах всех офицеров. С ней я поступил точно так же, как с программой Гёмбёша. Должен заметить, что в военном министерстве, в генштабе, в том числе и в нашем отделе, было довольно много сторонников Салаши. Мы знали их хорошо. Полковник Берегфи в то время еще не был связан с палачами венгерского народа.

Вскоре после получения программы Салаши ко мне зашел старший лейтенант Миклош Тот и поинтересовался, прочитал ли я программу.

— Я положил ее вместе с программой Гёмбёша, — ответил я, — в самый нижний ящик, чтобы не очень гремело, если ящик не выдержит и упадет. Я солдат и политикой не занимаюсь.

На следующий день на мой стол наклеили листок бумаги, на котором была нарисована голова с курчавыми волосами и горбатым носом. Под рисунком красовалась подпись: «Жидовский наемник!»

Полковник Берегфи обычно по утрам лично обходил наши комнаты. Зашел он к нам и на этот раз. Увидев на моем столе рисунок, он, разозлившись, спросил:

— Кто наклеил вам на стол эту пакость?

— Я могу только догадываться, господин полковник, — ответил я. — Думаю, что сделавший это скоро придет ко мне, чтобы увидеть мою реакцию.

— Немедленно вызовите уборщицу, пусть она приведет ваш стол в порядок! Мне не нравятся эти нилашистские шуточки. А если увидите того, кто это сделал, скажите ему, чтобы он придерживался политики нашего правительства. (Позднее полковнику мог бы пригодиться его собственный совет.)

С капитаном Штеткой мы часто обсуждали трудности снабжения армии вооружением и боеприпасами.

— Если при такой слабой оснащенности мы вступим в войну, то потеряем больше живой силы, чем в годы первой мировой войны, — сказал я как-то Штетке.

— В случае военного конфликта, — ответил Штетка, — против коллективной опасности должна быть организована и коллективная оборона с коллективным распределением бремени военных расходов.

— Я не знаю, что ты понимаешь под словами «коллективная оборона», но по опыту первой мировой войны могу сказать тебе, что барон Альфонс Вейс солдатом в армию не пойдет. Однако его военные заводы нужны нам, и мы будем всячески способствовать тому, чтобы он давал нам как можно больше оружия. Он будет набивать себе карманы золотом, а в это самое время тысячи, десятки тысяч простых солдат будут сидеть на фронте в окопах, ежеминутно подвергая свою жизнь опасности.

— В будущей войне тыл станет таким же фронтом. Все коммуникации в тылу будут подвергаться бомбардировкам, чтобы противник не мог снабжать свои войска всем необходимым для боя и жизни.

— Вот мы сейчас работаем над проблемами обеспечения армии, но никто не занимается организацией противовоздушной обороны Будапешта. А ведь в городе сосредоточена большая часть промышленных предприятий, лететь сюда, например, от словацкой столицы всего-навсего минут восемь. Коллективная оборона же требует, чтобы одновременно с решением вопросов о снабжении армии решались и вопросы по организации противовоздушной обороны. Сегодня, когда Гитлер растоптал все статьи Версальского мирного договора и открыто вооружается, нам необходимы зенитные пушки, истребители и ночные бомбардировщики. Я полагаю, что в сложившейся ситуации мы свободно можем закупить все это за границей. Думаю, что говорить о коллективном распределении бремени военных расходов можно только тогда, когда господа, проживающие в дворцах по проспекту Андраши, и прочие владельцы крупных заводов и фабрик раскошелятся и дадут средства на организацию противовоздушной обороны.

— В твоих словах есть смысл. Я как следует подумаю над этим и, быть может, доложу свои соображения Берегфи.

Через несколько дней Штетка побеседовал с Берегфи, который вскоре сообщил нам, что в генеральном штабе его предложения нашли одобрение. Но каково же было мое удивление, когда через несколько дней на наших бумагах появилась красноречивая надпись государственного секретаря по вопросам обороны Кароя Барты, что все это не что иное, как «пропагандистские коммунистические бредни».

6 октября 1936 года премьер-министр Дьюла Гёмбёш умер. Страна свободно вздохнула, но всего лишь на несколько часов.

На следующий день, идя по бульвару Баштя в министерство, я заметил напротив эрцгерцогского дворца пулеметное гнездо. В начале проспекта Хуняди — та же картина, и какой-то подполковник проверял документы у всех прохожих.

Оказалось, что вновь назначенный премьер-министр Кальман Дарани, придя к власти, нашел в сейфе своего предшественника соглашение с Герингом. Он показал эти бумаги Тибору Экхарду, а тот сделал их содержание достоянием широкой общественности. Исходя из мер предосторожности, опасаясь рабочих волнений, правительство прибегло к предупредительным мерам. Опасались даже покушений и террористических актов. Вместо политики открытой диктатуры, проводимой Гёмбёшем, Дарани встал на путь «защиты конституции». Однако все это было не больше как пустая фраза, так как о серьезных изменениях в политике правительства нечего было и думать. В своей экономической политике новое правительство целиком и полностью ориентировалось на выполнение договоров с Германией и Италией. А следовательно, в соответствии с этим немецкие и итальянские товары завозились в Венгрию (по ценам международного рынка), а венгерская пшеница и другие продукты сельского хозяйства вывозились из страны по дешевке.

Некоторые офицеры понимали, куда ведет страну такая политика правительства, но помалкивали, так как считали, что заниматься политикой не их обязанность.

В начале тридцать седьмого года меня направили учиться на высшие курсы переподготовки офицерского состава, окончив которые я получил назначение в 3-ю бригаду, расквартированную в городе Сомбатхее. 15 августа я прибыл в штаб бригады, командиром которой в то время был генерал-лейтенант Густав Яни, а начальником штаба — полковник Анкаи-Анезини. Мне приказали продолжать работу над планом оборонительных сооружений. Определили и срок — восемь месяцев. Мне надлежало разработать план оборонительных сооружений на границе с Австрией и Югославией. В мою обязанность входила и разработка материально-технического снабжения войск, а также их организационная перестройка. Скучать было некогда, и, поскольку я хотел справиться с порученным мне заданием, работать приходилось до позднего вечера.

В то время гитлеровская Германия уже вынашивала планы ликвидации независимости Венгрии, а в высших сферах этот вопрос был уже давно решен. Об этом знал каждый солдат не только нашего Сомбатхейского, но и других гарнизонов, хотя никаких приказов или распоряжений о сближении с немцами не поступало. Многие мероприятия свидетельствовали о стремлении правительства укрепить «германо-венгерскую дружбу».

12 марта 1938 года меня назначили дежурить по бригаде. Ночью, сидя в комнате дежурного, я ломал себе голову над тем, что же будет дальше. К тому времени я уже закончил разработку плана инженерных сооружений, командир одобрил его, а через два дня я должен был лично везти этот план в военное министерство.

По радио передавали последние известия. На рассвете радио сообщило, что части германской армии перешли австрийскую границу. Так начался аншлюс Австрии, что было дальнейшим нарушением Версальского мирного договора, но уже при помощи оружия. После такого шага нетрудно было дойти и до войны.

По телеграфу я доложил о случившемся начальнику штаба бригады.

— Доложите об этом и его превосходительству господину командиру бригады, — приказал мне начштаба.

Я доложил и генерал-лейтенанту, который поблагодарил меня за сообщение, но никаких указаний не дал.

Вскоре в комнату дежурного вошел начальник штаба полковник Анкаи.

— Телеграммы из министерства не было? — спросил он.

— Ничего не поступало.

— Завтра же выезжайте в Будапешт с бумагами.

— Слушаюсь, — ответил я.

Часов в восемь утра начштаба вызвал меня в приемную командира бригады.

— Пропуск через австрийскую границу у вас в порядке? — поинтересовался Яни.

— Так точно.

— Получите легковую машину, но только без водителя. Доедете до Шопрона, далее по дороге на Кёсег, затем по австрийскому шоссе, по дороге как следует смотрите, что делается на границе. Когда вернетесь, немедленно доложите мне. Если меня не будет в штабе, найдете меня дома.

— Да, но в Шопрон я приеду только к вечеру, а ночью из окна машины много не увидишь.

— Верно! Тогда вечер проведете в Шопроне, разузнайте настроение людей, их отношение к аншлюсу. Поговорите с солдатами, с гражданскими, а утром выезжайте на границу, там все и увидите. Господин полковник сообщит о вашем прибытии в батальон погранвойск, где вы на ночь и оставите свою машину.

На границе я встретил своих старых знакомых австрийских пограничников, но дальше проехать мне не удалось, так как немецкая пограничная полиция закрыла границу. В нескольких сотнях метров от границы я заметил солдат.

Вернувшись в Сомбатхей, доложил о результатах своей поездки генерал-лейтенанту Яни, но удивления на его лице не заметил. Настроение офицеров было не ахти какое: они нервничали, не зная, что их ждет завтра. На третий день Яни собрал всех офицеров бригады, чтобы хоть как-нибудь успокоить их. На собрании выступил и я, рассказав о том, что видел на границе.

— Полагаю, что германская армия не нападет на нас, но, если дело дойдет и до этого, тогда мы с вами до последнего патрона будем защищать венгерскую границу, — такими словами Яни закончил совещание офицеров.

До сентября жизнь в Сомбатхее текла своим чередом. В конце месяца полковник генштаба Фаркаш Кашшаи, инспектор министерства по инженерным сооружениям, вызвал меня в Мадьяровар. По соседству с железнодорожной станцией я увидел целый палаточный лагерь: взад-вперед сновали солдаты, слышался шум, полевые кухни дымили вовсю. Допризывники, «вооруженные» деревянными винтовками и пулеметами, строились в колонны.

«Странно, — подумал я, — положение очень острое, а мы в непосредственной близости от словацкой границы играем в солдатики».

Однако долго размышлять не пришлось: из Будапешта прибыл полковник, одетый в гражданское.

— Вы в своей форме очень бросаетесь в глаза, — заметил он мне.

— Господин полковник, в телеграмме, которую я получил, ничего не говорилось о форме одежды.

— Это верно, о форме мы забыли. Ну ничего, сейчас мы что-нибудь перекусим, а до Будапешта отсюда довольно далеко, так что там ничего и знать не будут.

Мы сели за столик и, заказав завтрак, начали беседовать.

— Перейду прямо к цели своего приезда, — сказал полковник. — Мы организуем специальные диверсионные отряды для действия на территории Словакии. В школе вы прекрасно разбирались в вопросах тактики, да к тому же еще неплохо показали себя на учениях, вот я и подумал, а не сделать ли вас командиром одной из групп.

— Господин полковник, если мы намерены организовать спецотряды, то здесь, в непосредственной близости от словацкой границы, находятся полторы тысячи допризывников, вооруженных деревянными винтовками, это не может не привлечь внимания словаков, которые, по-видимому, хорошо обо всем осведомлены. Да, кроме того, здесь, где Дунай разделяется на три рукава, действия спецотрядов будут сильно затруднены. И естественно, возникает вопрос, можем ли мы рассчитывать на соответствующую поддержку наших действий среди местного венгерского и словацкого населения. Вы понимаете, что без такой поддержки действия любого спецотряда обречены на провал.

— Я вам отвечу. Отряды спецназначения действительно сформируют из этих допризывников, но они будут вводиться на другом участке. Дело в том, что в то время как Гитлер предъявляет территориальные претензии к Судетской области, мы должны осуществить собственные планы и удовлетворить свои претензии. Гитлер неоднократно давал нам понять, чтобы мы не стеснялись оказывать военный нажим на чехов. Именно с этой целью и создан здесь этот лагерь. Что же касается поддержки наших действий со стороны местного населения, то у нас уже имеется на этот счет кое-какой опыт. Полагаю, тебе известно, что летом мы проводили кое-какие акции из лагеря в Кишбодани, и не безрезультатно. Словацкие пограничники так растерялись, что в течение нескольких дней никак не могли навести порядок на участке границы. Узнали мы об этом от наших осведомителей с той стороны.

Я слышал об этом случае. Тогда группа человек в двадцать на лодках пересекла, рукава Дуная и высадилась на противоположном берегу. Вклинившись на территорию Словакии, наши солдаты перерезали несколько линий связи и спокойно ушли обратно. Всю эту операцию проводили хорошо подготовленные солдаты-добровольцы.

— Ну так как, убедил я вас или нет? — спросил меня полковник.

— Господин полковник, мне кажется, для проведения подобных операций нужны опытные, проверенные солдаты, а не новобранцы. Опыт летней операции еще ничего не говорит о том, что местное население будет поддерживать нас при проведении таких рейдов. Если все же принято решение использовать в операции именно допризывников, то их необходимо долго и тщательно готовить. Мне кажется, обучать их можно в районе Бугаца. Ни Черхат, ни Матра, ни Бюкк для этого не подходят, так как чехи своевременно заметили бы наши приготовления и постарались бы сделать так, чтобы отряд наш сразу же попал в хитрую западню. По-моему, для подготовки таких отрядов далеко не последнее значение имеет выбор места.

Полковник не дал мне договорить.

— К этому мы еще вернемся. Сейчас нам нужно посмотреть, как обстоят дела у Райка, на острове Орос, где проживает очень много венгров, переселившихся из Словакии. Нам нужно будет попытаться что-то сделать с ними.

К вечеру вместе с полковником Кашшаи мы прибыли в город Дьёр. Больше о формировании спецотрядов мы уже не говорили.

В конце октября были полностью отмобилизованы 6-я и 7-я дивизии. Я в то время был инженерным инспектором в 8-й дивизии, но полковник Анкаи не разрешал мне ехать в дивизию, а назначил меня на должность начальника материально-технического снабжения вместо заболевшего коллеги-предшественника. Я получил приказ снабдить 8-ю дивизию необходимыми материально-техническими средствами. Должен заметить, что при приведении части или соединения в боевое состояние одеяло солдату подчас нужнее хлеба: хлеб себе солдат в любой обстановке достанет, а одеяло далеко не везде и не всегда.

Еще задолго до мобилизации сомбатхейская суконная фабрика должна была поставить армии десять тысяч одеял и пять тысяч простынь. Когда началась мобилизация, одеял не было и в помине. На складах удалось разыскать всего-навсего несколько тысяч простынь и одеял: не хватало шести тысяч простынь. Недостающее количество простынь можно было бы заменить белыми госпитальными простынями, которых было в излишке, но на их получение необходимо было иметь письменное распоряжение командира бригады. Примерно такое же положение было и с нательным бельем для солдат. Я стал закупать белье у частных торговцев, которые находились в городах и селах, где были расквартированы воинские части. Подобным образом была закуплена и упряжь для лошадей. В конце концов с грехом пополам удалось достать все необходимое и отправить в части.

Командир 8-го корпуса все время требовал от дивизии, чтобы меня поскорее откомандировали в Мункач. Наконец я освободился и выехал по месту назначения.

Неразбериха между тем царила и среди высшего военного руководства. В Мункаче мне сообщили, что 8-я дивизия находится в Унгваре. Пришлось ехать в Унгвар. Сразу же до приезде меня выругал за «опоздание» майор Фельдвари, но, узнав, что я привез ему из Сомбатхея письмо от его жены, он сменил гнев на милость и тотчас же провел меня к командиру дивизии, который поставил передо мной задачу немедленно выехать в части. Вернулся я только поздно вечером и сразу же доложил начальнику штаба и командиру о результатах своей поездки.

Командир и начштаба в первую очередь поинтересовались настроением солдат.

— На лицах ни солдат, ни офицеров выражения веселости я не заметил. Шепчутся о скором наступлении, и потому особого воодушевления у них нет. С саперными подразделениями необходимо очень много работать. Офицеры в большей части из запаса; знания у них очень ущербные, хорошо, когда в подразделении попадается хоть один кадровый унтер-офицер.

— Нами получен приказ начать наступление завтра на рассвете, — начал начальник штаба. — Командир бригады приказал привести бригаду в состояние боевой готовности. Время — ноль-ноль часов. Прошу вас, господин старший лейтенант, ночью объехать все местные дома терпимости и предупредить господ офицеров о том, чтобы они немедленно вернулись в свои подразделения.

В двух «господских заведениях» развлекались господа полковники, подполковники, майоры. Почти у каждого из них на коленях сидела женщина. Они пили шампанское, громко пели, танцевали. Время от времени офицер со своей дамой куда-то исчезал. Многие господа офицеры, знающие о предстоящем наступлении, пили за предстоящую победу. Разошлись офицеры только к полуночи.

Когда же я вернулся в штаб, начальник штаба встретил меня такими словами:

— Иди ложись спать, наступление отменяется.

«Повезло», — подумал я, так как только что имел возможность убедиться в «серьезности» приготовлений офицеров к наступлению.

Через несколько дней нашу дивизию снова перевели в Сомбатхей.

Премьер-министр Дарани в 1938 году провозгласил так называемую Дьёрскую программу. Уже в августе специальное соглашение правительства, по сути дела, окончательно похерило все статьи Трианонского мирного договора. Дальнейшее развитие армии шло уже в открытую по заранее разработанному пятиступенчатому плану под кодовыми названиями: «Элед 1», «Элед 2», «Хуба 1», «Хуба 2» и «Техетем».

Когда Гитлер полностью отказался от выполнения всех статей Версальского договора, мы начали проводить мероприятия, предусмотренные планом «Элед 2». Выполнение плана «Техетем» планировалось на 1945—1946 годы. Руководствуясь этим планом, генеральный штаб считал, что Венгрии необходимо проводить такую политику, чтобы в случае возникновения войны наша армия могла сохранить свою ударную силу до самого конца, чтобы быть в состоянии повлиять на мирный договор и добиться осуществления своих территориальных притязаний в границах 1914 года.

Муссолини, руководствуясь якобы благим желанием восстановить «равновесие в Европе», со своей стороны всячески торопил Венгрию с созданием армии, насчитывающей двадцать одну дивизию, и даже обещал «всяческую поддержку». Однако создание и вооружение такой армии натолкнулось на очень серьезные трудности, о чем можно судить хотя, бы по результатам мобилизации в пограничных районах.

Так, на венгерских заводах выпускались броневики «чаба», самоходные орудия «нимрод», легкие танки «толди» и тяжелые танки «туран», которые уже прошли испытания на полигонах, но как-то зарекомендуют они себя в боях?

В ходе мобилизации выяснилось, что новый наплавной мост в состоянии выдержать лишь машины весом не более восьми тонн и, следовательно, ни в коем случае не пропустит танки, хотя уже тогда за рубежом имелись понтоны: из них можно было навести мост, по которому разрешалось пропускать танки весом до двадцати четырех тонн.

Что касается взрывных препятствий, то их было изготовлено много, но они были далеко не безопасны, и при их установке часто происходили несчастные случаи. Гибли свои же солдаты, которых ни в коем случае нельзя было обвинить в плохой подготовке.

Нашим химикам удалось использовать при изготовлении взрывчатого вещества, известного под названием «tri-2», стебли кукурузы. Это позволило обеспечить армию взрывчатыми веществами, изготовленными из отечественного сырья. Однако в заводской технологии была допущена, видимо, какай-то ошибка, так как после двух лет складского хранения это взрывчатое вещество «разлагалось». Как раз в ходе проведения мобилизации мне было поручено провести расследование и доложить в министерство о том, что же, собственно, случилось с «tri-2». Такой доклад был мной написан, однако его отклонили, указав мне, что незачем «искать козла отпущения». Но не прошло и нескольких месяцев с момента написания моего доклада, как в Декенеше взорвался склад боеприпасов, а вскоре произошел пожар на складе в Дьёре. В ходе расследования было установлено, что и взрыв склада, и пожар произошли от самовозгорания взрывчатого вещества. Срочно была назначена проверка складов с целью немедленного вывоза с них «tri-2» и его уничтожения в безопасных местах. Одновременно нужно было пополнить недостающее количество ВВ.

Весна 1939 года обрушилась на нас несчастьями. Она в тот год была ранняя. На дорогах часто случались заторы, а в это время как раз проводилась мобилизация. Если первая мобилизация принесла людям много треволнений, то вторая была воспринята как нечто само собой разумеющееся. Работы у меня на этот раз оказалось меньше, чем в прошлом году. На помощь к нам прислали из военного министерства еще одного сотрудника — капитана Эрнё Чатхо. От него мы узнали, что министерское начальство до сих пор судит о положении в частях не по действительному положению дел, а по докладным бумагам.

17 марта мобилизация наконец закончилась, и я отправился в штаб 8-й дивизии. И на этот раз путь мой пролегал через Мункач.

Когда я прибыл в штаб, закончился первый день наступления. Части венгерской армии выступили в поход, чтобы «расширить» венгерскую границу до самой Польши. И тут один полк, находившийся на правом фланге боевого порядка дивизии, столкнулся с неожиданностью. Подразделения полка, двигавшиеся по маршруту Унгвар — Собранц — Реметевашдяр, неожиданно были забросаны ручными гранатами и минами, которые сыпались на головы солдат прямо с неба — с учебных словацких самолетов. Сюрприз, разумеется, был неожиданным. Никакой противовоздушной обороны у нас не было. К счастью, большая часть сброшенных гранат и мин не разорвалась, но паника в частях возникла большая.

В Сойве одна граната угодила в повозку с боеприпасами. Раздался оглушительный взрыв, от которого пострадали не только солдаты, но и многие местные жители.

Моим главным занятием в те дни были сбор и уничтожение неразорвавшихся гранат и мин. Местные жители сносили их в Реметевашдяр и в Фельшехалаш. Хорошо еще, что по дороге ни гранаты, ни мины не взрывались. Наши саперы вывозили этот опасный груз в безопасное место и уничтожали.

Когда наступление кончилось, а было это возле Ужокского перевала, встретившиеся друг с другом польские и венгерские солдаты организовали своеобразное торжество, на котором отметили установление общей польско-венгерской границы.

Нам, правда, было вовсе не до торжеств. На участке 8-й дивизии в течение двух недель мы должны были установить четырнадцать пограничных застав, оборудовав их всем необходимым. Сначала чехи всячески мешали нам, вплоть до открытия огня артиллерии, но вскоре притихли.

Осенью Гитлер без объявления войны напал на Польшу. Началась вторая мировая война. В конце сентября часть польской армии под Ужокским перевалом перешла новую границу Венгрии, с полным правом рассчитывая на дружеский прием. Мы действительно приняли поляков по-дружески, оставили им оружие и боеприпасы. Узнав об этом, Гитлер потребовал от хортистской Венгрии, чтобы мы рассматривали поляков как военнопленных, немедленно разоружили их и направили в лагеря для военнопленных. Военное министерство так и поступило, поручив 3-му корпусу определить поляков по лагерям для военнопленных. При штабе корпуса был образован комитет из числа польских офицеров, а меня назначили офицером связи между комитетом и штабом корпуса. Особой связи мы не поддерживали и встречались только тогда, когда появлялся какой-нибудь спорный вопрос.

Польских солдат разместили в лагерях, а офицеров по замкам. И тем и другим было запрещено выходить за пределы зоны, что сразу же вызвало у них волну недовольства.

А весной 1940 года туманным утром полторы тысячи польских солдат, находившихся на сахарном заводе в Надьценке, покинули его территорию. По своей наивности поляки решили пройти пешком через занятую немцами Австрию и уйти в нейтральную Швейцарию. Через австрийскую границу они действительно перешли, но едва прошли километров пять, как были остановлены немцами. Полторы тысячи безоружных солдат представляли собой довольно печальное зрелище, но немцев было так мало, что поляки повернули обратно и благополучно вернулись в Надьценк на сахарный завод. Иначе действовали польские офицеры, которые в марте 1940 года покинули замок в окрестностях Надьканижи и через Югославию бежали на Запад. Удалось им это потому, что венгерские власти и местное население помогали им.

Германское посольство в Будапеште, узнав об этом, заявило венгерскому правительству строгий протест, в котором якобы требовало усилить охрану и содержание военнопленных поляков, однако, несмотря на все это, те, кто хотел бежать, оставили Венгрию. У нас в корпусе по каждому случаю «бегства» поляков устраивали «расследования», однако никто этих расследований всерьез не принимал, в том числе и неудовольствия немецких офицеров, которые приезжали в штаб корпуса специально для того, чтобы ознакомиться с результатами этих расследований.

Но волноваться приходилось не только полякам, находившимся в Венгрии, но и нам самим. Так, по указанию военного министерства все офицеры должны были представить документы, подтверждавшие их национальность. Пришлось и мне разыскивать по ящикам стола свое свидетельство о рождении.

К 1 мая 1940 года я был произведен в капитаны и назначен командиром 110-й саперной роты. Согласно приказу мне надлежало в Дьёре сформировать роту, доведя ее численность до полного боевого состава, а после этого передислоцироваться в Ёшкю. Мне было поручено обучить солдат действовать в условиях штурма укрепленных сооружений противника. Для этого нужно было построить учебное укрепсооружение, а затем подорвать его по всем правилам военного искусства. Выехав на местность, я увидел, что проводить такие занятия на отведенной мне местности нельзя, так как взрывные работы могут нанести ущерб селу Ёшкю. Однако офицер генштаба не согласился со мной. Учебное укрепление мы построили, но взорвать его, к счастью, нам не пришлось.

1 июля мою роту перебросили в Хоссупаи, чтобы укрепить участок границы между пунктами Надьлета и Почай. Выполнить полученный приказ мне не удалось, так как приближаться к границе без особого разрешения запрещалось. Из-за этого до конца июля рота занималась лишь учебными занятиями.

Наконец однажды прибыл специальный курьер из Будапешта, который привез мне нужный приказ и двенадцать тысяч пенгё с указанием построить через реку Беретти два моста. На строительство мне давалось всего две недели. Мы сразу же приступили к строительству, и 14 августа я сдал готовые мосты областному управлению.

На церемонии передачи моста присутствовал инженер корпуса. Местные жители были очень рады, что мосты, снесенные весной большой водой, теперь восстановлены. Радовало их еще и то, что я при строительстве руководствовался положением по строительству гражданских мостов, что для меня, как военного, было совсем необязательным. Однако корпусному инженеру не понравилось, что я построил не военные мосты. Он установил, что перерасходовано больше металла, чем следовало. Но стоило ему заглянуть в составленную мной смету, как он сразу же изменил свое мнение: экономия составила четыре тысячи пенгё.

После сдачи мостов мою роту направили в Беретьяуйфалу. Прибыв туда, рота приступила к занятиям, но через несколько дней нас подняли по тревоге. После ночного утомительного перехода мы прибыли снова в Хоссупаи. Примерно километрах в пятнадцати от населенного пункта проходила граница. Часть роты прибыла на место на рассвете, остальные только к полудню. Отпустив людей отдохнуть с дороги, я объяснил личному составу, что после обеда мы будем устанавливать на местности препятствия.

Военная служба, особенно в военное время, далеко не безопасна. И должен добавить, каждый род войск, каждый военный специалист считает свою работу самой опасной. По опыту своей работы могу утверждать, что профессия сапера — это не детская игра. Особенно опасна установка мин.

Я вызвал к себе командиров взводов и групп минирования, приказал им самым тщательным образом проверить каждую мину и все взрыватели. Еще на учебных занятиях у нас были неприятные казусы. Достаточно одного взрыва — и человека как не бывало.

Взяв машину, я объехал участок минирования шириной в восемнадцать километров. Убедившись, что местность вокруг оцеплена, я приказал приступить к минированию.

Жителей села мы предупредили, чтоб они не заходили в зону минирования, не ставили под угрозу свою жизнь.

В роту я вернулся только поздно вечером. Не успел я выслушать донесения командиров взводов, как ко мне в комнату вошел мой старый знакомый майор Мартинидес.

— Я прибыл к тебе как адъютант начальника инженерных частей 2-й армии, — отрекомендовался он. — Сегодня при минировании местности в роте Фехервари зафиксировано семнадцать подрывов со смертельным исходом, в 3-м саперном батальоне — три случая, а число раненых превышает двадцать. Самые большие потери мы несли при минировании. В твоей роте дело обстоит лучше. Генерал-майор Мурахиди приказал проводить минирование без снабжения мин взрывателями.

Я опешил. Только безголовый мог отдать такой приказ.

— Устанавливать мины без взрывателей? Это категорически запрещается наставлением. Не говоря уже о том, что за несчастные случаи при таком способе минирования целиком и полностью отвечает командир роты. Я не могу выполнить такой приказ, потому что убежден, что он приведет к еще большим человеческим жертвам.

— Генерал-майор приказал минировать именно так, и ты не имеешь права не подчиниться ему.

— Но ему никто не давал права ставить под угрозу жизнь подчиненных. Завтра утром я еще раз проверю взрыватели и постараюсь снова предупредить жителей. После обеда мы приступим к минированию, и надеюсь, что до сумерек успеем закончить его. Если до десяти часов утра не получу другого приказа, я буду продолжать минирование так, как положено по инструкции. Если же господин генерал-майор будет настаивать на своем, тогда попрошу снять меня с должности, так как минирование иным способом я проводить не берусь.

На следующее утро генерал-майор Мурахиди прислал ко мне нашего прокурора армии. Вместо того чтобы что-либо объяснить прокурору, я повел его в район минирования, на конкретном примере показал, как проводится минирование, и объяснил, какой опасности мы будем подвергать людей, которые позже должны будут вставлять взрыватели в уже установленные в земле мины.

Выбрав небольшой участок в стороне, я сам лично установил на нем мину без взрывателя, затем осторожно подошел к ней и вставил взрыватель, однако едва я удалился на безопасное расстояние, как мина ни с того ни с сего взорвалась. После этого случая прокурор, бывший в чине майора, понял меня.

— Как прокурор, я не буду возбуждать против вас уголовного дела, даже если вы и дальше будете устанавливать мины со взрывателями или вообще прекратите минирование. Спасибо за наглядный урок. Теперь я знаю, как мне следует вести себя.

Когда начало темнеть, я снял своих людей с работы, оставив на местности только оцепление, но отдохнуть ночью не удалось. На участке нашего минирования вдруг послышалась стрельба.

Я поспешил на выстрелы. Оказалось, что солдаты оцепления и сами не знали, кто и зачем стрелял. Вскоре стало известно, что солдаты нашего спецотряда напали на румынский пограничный пост. Я приказал привести ко мне командира спецотряда. Каково же было мое удивление, когда ко мне пришел капитан Балог, один из руководителей операции, которая проводилась летом 1938 года в Кишдобаке.

— Имре! Вот так встреча! Разве ты не знаешь, что мы тут минируем местность?

— Мне об этом ничего не сказали. Хорошо, что ты предупредил.

— Твое счастье, что вы не нарвались на минное поле, а это вполне могло случиться, так как со стороны границы минирование уже почти полностью завершено. Если вы все-таки хотите проводить свою операцию, давай по карте уточним места, где вы можете спокойно действовать.

В штаб я немедленно послал донесение о действии спецотряда на моем участке. К донесению в штабе отнеслись с недоверием, потому что и там не знали о действии спецотряда.

Едва мы полностью закончили минирование, из штаба поступил приказ немедленно разминировать участок. Местные жители относились к этому недружелюбно, хотя им и было выплачено денежное вознаграждение за земельные участки, на которых проводилось минирование.

2 сентября части 2-й венгерской армии вступили в Трансильванию. Моя рота следовала в арьергарде войск, двигавшихся в направлении Надьварада. Когда части подходили к селу Борш, поступил приказ, что каждый час можно ожидать появления регента, который принимает участие в походе.

Когда колонна подошла к окраине города, части выстроились и торжественным маршем, прошли по центру перед командующим армией генерал-лейтенантом Яни.

Мы увидели инженерные укрепления, построенные вдоль границы, которые до сих пор мы рассматривали только на карте. Начиная от Бихартошлека по направлению к Надьсалонте на протяжении девяти километров тянулась линия укреплений, затем она поворачивала на северо-восток и шла вдоль границы.

Начальник инженерной академии генерал-майор Габор Надь распорядился занимать румынские укрепления, действуя, как в боевой обстановке. Командующий армией генерал-лейтенант Верт обещал лично присутствовать при этом. Я подготовил необходимую документацию. Люди ждали только приказа к началу этих необычных учений. Десятиметровые штурмовые лестницы, применяемые для преодоления противотанковых рвов, мы переделали соответствующим образом. Затем начались учения.

Мы провели «взятие» трех укрепленных сооружений. Зрители наблюдали за ходом учения из соседнего дота. Под дот был заложен заряд взрывчатки весом двадцать пять килограммов. Я руководил операцией из средней группы. После подрыва горнист протрубил сигнал «в атаку».

Мне показалось, что генерал-лейтенант остался доволен увиденным. Но очень скоро я убедился, что это не так. После учения я верхом на лошади поехал в соседнее село. По дороге встретил легковой автомобиль, в котором сидели три немецких офицера и инженер-полковник Мольнар. Сначала машина на скорости пролетела мимо меня, но, развернувшись, остановилась.

— Господин капитан, офицеры хотели бы получить более подробные сведения о линии укрепления, главным образом их интересуют кабельные линии связи, — услышал я.

— Господин полковник, на ваши вопросы я отвечу, но только не в присутствии посторонних.

Козырнув, полковник Мольнар отправился дальше.

В селе меня ждала телеграмма с приказом немедленно выехать в Надьварад.

В Надьвараде меня вызвал к себе генерал-майор Мурахиди.

— Господин капитан, командующий считает, что учение по взятию укрепточек проведено вами не так, как следовало. Вы поместили наблюдавших за учением в небольшие убежища, которые не обеспечивали их полной безопасности. К тому же вы были невежливы с офицерами союзной армии, разговаривали по-венгерски и отвечали на вопросы только полковника Мольнара. Я вас предупреждал…

Выслушав разнос, я удалился.

В Надьвараде моя рота провела всего несколько дней, а затем пришел приказ выехать в Коложвар для участия в параде.

В ожидании приезда регента Хорти заранее предпринимались меры по обеспечению его безопасности. За памятником королю Матьяшу была установлена палатка для почетных гостей, а площадь, на которой должен состояться парад, была очищена от посторонних. Все прилегавшие к площади улицы были перекрыты войсками, жителям строго-настрого запрещалось высовываться из окон или выходить на балконы. Вокруг площади выстроились части, пользующиеся особым доверием командования.

На площади на здании германского консульства полоскался огромный флаг со свастикой, на мачтах висели венгерские национальные флаги.

В городе осталось мало жителей. Одни спрятались, другие уехали.

Хорти выслушал доклад командующего армией витязя Яни. Затем торжественным маршем перед регентом прошли пехотный полк, отряд артиллерии и саперный батальон.

После парада мы выехали обратно в Надьварад, немного передохнули там и тронулись в Надьюрёгд, а оттуда в укрепленный район. Там мы демонтировали инженерные сооружения. В ходе работ выяснилось, что левое крыло укрепрайона более мощное: из двадцати двух дзотов мы демонтировали и вывезли в Будапешт двадцать два вагона арматурного железа. Укрепления, расположенные севернее, не были такими. К концу ноября демонтаж закончили. Рота выехала в Дьёр, где рядовой состав подлежал демобилизации.

Прошел еще один год. Весной 1941 года я находился в Сомбатхее, где получил приказ закрыть границу с Югославией, построив вдоль нее ряд инженерных укреплений. Как и всегда, выполнить работы, предусмотренные заранее разработанным планом, не удалось.

11 апреля части 3-го корпуса двинулись к Муракёзу. Мне приказали отправиться в Чакторне и там ждать приезда начальства. В Муракёзе саперная рота саперного батальона корпуса наводила временный мост на месте взорванного. Солдаты, находившиеся на правом берегу реки, расположились возле корчмы.

Стояло прекрасное солнечное утро. Местные жители из числа самых любопытных стояли на берегу, покуривали сигареты, мирно беседовали с саперами, угощали их палинкой.

Подошел какой-то мужчина в форме югославской армии и обратился ко мне по-венгерски:

— Господин капитан, разрешите предупредить вас, что под опорой взорванного моста еще остался заряд взрывчатки.

С тремя саперами я опустился к опоре и разыскал там сорокакилограммовый заряд взрывчатки.

К полудню я прибыл в Чакторню, не встретив по пути ни одного венгерского солдата. Если кто и попадался мне на глаза, так это югославы, но все без оружия.

Прибывший корпус с трудом переправился через реку по частично восстановленному мосту.

Отцы города устроили большой банкет по случаю прихода венгерских войск, пригласив и немецкого гауляйтера.

Вскоре после нашего вступления в Муракёз в Югославию вторглись немцы. Интересно, что теперь будет делать Гитлер и его генеральный штаб? Можно предположить, что немецкая агрессия будет распространяться в направлении Балкан, Средиземноморья и Северной Африки.

В то время газеты во весь голос кричали об успехах блокады Англии с помощью германского подводного флота, умалчивая потери германского военно-морского флота. Заключив пакт о ненападении с Советским Союзом, Гитлер хотел создать впечатление у англичан, что он полностью обезопасил себя с Востока. В то же время воздушные бомбардировки английских городов несколько уменьшились, что, по всей вероятности, было связано с потерями германской авиации, а обстрел противника из дальнобойных орудий стоил намного дороже, чем ущерб от обстрела такими орудиями. Военное положение можно было оценивать и так, что скоро Англия падет. И в то же время был странно непонятен полет в Англию помощника Гитлера по партии Рудольфа Гесса. Это как-то не укладывалось в голове, так как все полагали, что в третьей империи дела идут как надо и все там в порядке.

Видимо, какая-то очень серьезная причина вынудила Гесса совершить это «воздушное путешествие» через противовоздушный заслон Британии. Кое-кто предполагал, что Гитлер ищет пути примирения с Англией, чтобы напасть на Советский Союз. В офицерских кругах такую версию считали наиболее вероятной, помня лозунг первой мировой войны: «Дранг нах остен!» Третьей империи была нужна бакинская нефть, чтобы механизированные полчища гитлеровцев могли двигаться вперед, хоть до берегов Японского моря.

22 июня 1941 года Германия вероломно напала на Советский Союз. Простые люди Венгрии восприняли это известие как нечто ужасное. Оно и не удивительно: Советский Союз был нашим соседом, и соседом доброжелательным, который не так давно передал Венгрии сорок восемь старых воинских знамен. Со времени торжественной передачи этих знамен прошло всего несколько месяцев. Через несколько часов после нападения Гитлера на Советский Союз повсюду разнеслась весть о том, что русские якобы бомбили город Кашшу. Возникал законный вопрос, зачем Советскому Союзу понадобилась эта бомбардировка. Это была фашистская провокация.

Вскоре потихоньку стали поговаривать о том, что Кашшу бомбили не русские, а немецкие самолеты, но с русскими опознавательными знаками. Результат этой бомбардировки вскоре сказался: венгерское правительство объявило войну Советскому Союзу.

Начальник генерального штаба венгерской армии, повторяющий, как попугай, хвастливые заявления Гитлера, объявил во всеуслышание о том, что через два-три месяца Красная Армия будет окончательно разбита, а следовательно, падет и Советский Союз.

В обстановке огромной неразберихи мне приказали приступить к восстановлению инженерных сооружений в Трансильвании. В этом не было необходимости, ведь Советский Союз вовсе не угрожал Венгрии со стороны Румынии. С самого начала войны Румыния выступила против Советской России на стороне гитлеровской Германии. Возможно, наш генштаб рассчитывал на ответные удары Красной Армии в этом направлении и потому решил укрепить этот район. Так или иначе, но приказ есть приказ.

А война между тем продолжалась. В начале октября Гитлер заявил, что германская армия готовится нанести по противнику последний решительный удар и разгромить его. В ноябре передовые немецкие наблюдатели обозревали в бинокли окрестности Москвы, а немецкие самолеты бомбили советскую столицу. Говорили, что Москва падет не сегодня-завтра. Однако линия фронта была еще очень далеко от восточных границ Советского Союза в Европе, и потому восточный союзник немцев по антикоминтерновскому пакту Япония пока еще бездействовала. Предполагали, что, пока германская армия не дойдет до Урала, японцы вряд ли объявят войну России, которая имела на Дальнем Востоке довольно сильную армию. Одни считали, что медлительность Японии принесет Европе много бед и лишений. Другие полагали, что если Япония расширит свои границы в Азии, то желтая опасность представит довольно серьезную угрозу как для стран Европы, так и для гитлеровской Германии.

Дни шли за днями, а известия о взятии гитлеровцами Москвы все не было. 6 декабря мы вернулись в Сомбатхей, где я мог послушать передачи московского радио. Оказалось, что по радио никто не говорил о захвате Гитлером Москвы, зато диктор сообщил, что части Красной Армии отбили наступление гитлеровских войск под Смоленском, что Ленинград немцы до сих пор так и не взяли, что вокруг окруженного города идут тяжелые кровопролитные бои.

А тут новая неожиданность: Япония напала на американскую базу военно-морского флота в Пирл-Харборе. Флот Америки в Тихом океане понес тяжелые потери. Все эти новости с далеких фронтов трудно было сразу понять и переварить.

В Сомбатхее я провел всего несколько дней и вскоре получил новое назначение: стал адъютантом командира инженерных частей 3-го корпуса. Но долго радоваться этому новому назначению мне не пришлось, так как 15 декабря поступил приказ привести корпус в боевое состояние. Это означало, что весной 1942 года мы наверняка окажемся на восточном фронте.

С этого момента все вокруг нас начало быстро меняться. Стены в помещениях штаба корпуса были теперь украшены плакатами воинских званий Красной Армии и фотографиями образцов советского вооружения. На плакатах изображались черноволосые, скуластые мужчины азиатского типа, блондинов с голубыми глазами здесь почти не было. Всем офицерам штаба были розданы небольшие брошюрки о Красной Армии.

Начальник штаба приказал мне в первую очередь разработать для наших машин различные опознавательные знаки, поскольку старая система надписей явно вышла из моды. Опознавательные знаки мы разработали. Машины штаба корпуса имели опознавательный знак «летящий журавль». Интендантская служба получила очень важное задание: им было дано право решать, в каком обмундировании венгерские войска двинутся на восток. Помимо этого нужно было придумать, в чем можно хранить и перевозить на большие расстояния такое обмундирование. Были придуманы «сундучки», которые входили в экипировку каждого кадрового офицера. Вскоре у каждого из нас был довольно длинный список, в котором перечислялись необходимые для нас вещи: двое брюк, офицерская шапка черного цвета, повседневный френч и другое. Все это, считали наши интенданты, понадобится нам в Москве при посещении общественных мест.

Рождество мы встретили в довольно мрачном настроении. На вечер к нам пришел и гость — сын начальника медсанслужбы. Это был молодой офицер, служивший в 3-м саперном батальоне, к нам он попал случайно. За столом мы разговорились.

— Знаешь, Дани, — вдруг сказал он, — что корпусу на фронте кроме 3-го саперного батальона приданы 9, 8 и 152-й батальоны? Они строят мост через Днепр под Киевом… — И он неожиданно замолчал, видно, ему не хотелось, чтобы этот разговор слышала моя жена.

Оставшись вдвоем, мы продолжили наш разговор.

— По мосту, наведенному нами, провели однажды много евреев. Когда евреи оказались на другом берегу Днепра, немцы приказали им рыть могилы, а потом расстреляли их.

Сказав это, мой молодой друг замолчал. Неподвижно уставясь в одну точку, он, видимо, представил эту ужасную картину.

— Я вот вспоминаю тех немцев с автоматами, и мне кажется, что они даже на людей-то не похожи. Как только они расстреляли евреев и чуть-чуть присыпали ров землей, тут же присели на землю и начали есть как ни в чем не бывало, а земля под ними еще шевелилась… — После долгой паузы он продолжал: — Там я разговаривал со многими немцами. Были среди них и такие, кто в разговоре с глазу на глаз говорил, что в начале декабря, когда русские отогнали их от Москвы к Смоленску, Гитлер разжаловал многих генералов и отдал под военный трибунал. Я знаю, что настроение и у гитлеровских офицеров и солдат далеко не бодрое. Многие мерзнут от жутких холодов, в легком обмундировании. Солдатам нашего корпуса и нам, саперам, наши летчики сбросили с самолетов теплые вещи. Бывало, что немцы охотились за нашим грузом. В таких случаях не обходилось без перестрелки, потому что мы вовсе не собирались отдавать свое добро немцам.

— То, что ты рассказал, заставляет о многом подумать. Расстрелы, которые проводят немцы, ужасают. Интересно, знает ли об этом наше командование? Что касается обмундирования, так ведь известно, что Гитлер «забыл» снабдить своих солдат теплым обмундированием. Морозы они надеялись переждать в тепле, в городах. Сомбатхейские швабы собирали теплые вещи для фронта, не стеснялись даже заходить к венгерским офицерам. Смешно звучит: венгры собирают теплые вещи для германского вермахта. В венгерских газетах часто печатались сообщения из немецких газет, в которых говорилось об успешном ходе сбора теплых вещей в Венгрии. Правда, в конце всегда писалось, что вермахту необходимо еще много зимних шерстяных вещей.

— Видишь ли, Дани, на фронте мы часто и подолгу думали и удивлялись тому, откуда у немцев такое зазнайство. Гитлер, начиная войну против Советского Союза, заявил, что возьмет Москву еще до наступления зимы. А не постигнет ли и его судьба великой армии Наполеона? В октябре Гитлер говорил о каком-то последнем решающем ударе, которым он полностью сокрушит красных. А вместо этого та самая армия, которую он собирался сокрушить, в начале декабря отбросила германские дивизии от советской столицы до Смоленска.

Лейтенант ушел, а я долго сидел и думал о зверствах немцев на фронте. Все услышанное сегодня полностью совпадало с тем, что говорилось по московскому радио. Интересно, сможет ли Гитлер удержать захваченную территорию, если он не обеспечил солдат вермахта зимним обмундированием? Ведь не думал же он одеть армию в вещи, отнятые у мирных жителей? Или опыта советско-финской войны оказалось недостаточно? Неужели германский генштаб не обратил внимания на такие факты? На все эти вопросы не было ответа.

«Нам, венграм, — продолжал я рассуждать, — надо постараться сохранить боеспособную армию до самого конца войны». Мне стало ясно, что Россия — крепкий орешек для фашистов. С точки зрения военного специалиста, я считал, что нам нужно беречь своих людей и мобилизовать все силы только в случае крайней необходимости. Правда, я не был глубоко убежден, что в нашем генеральном штабе думают точно так же. В вопросе поддержки Гитлера мы уже в самом начале зашли дальше, чем следовало.

В январе 1942 года Кейтель прибыл в Будапешт, где на совещаниях было решено, какие силы против русских должна выставить Венгрия. Генерал-лейтенант Яни одновременно с визитом Кейтеля посетил места, где отмобилизовывались до полного боевого состава части и соединения 2-й венгерской армии. К тому времени на Восточном фронте уже сосредоточились венгерские части.

Летом 1941 года венгерское правительство передало немецкому командованию так называемую карпатскую группу войск и один подвижный корпус. Осенью же 1941 года в распоряжение Гитлера было передано еще несколько дивизий, чтобы закрепить часть оккупированной гитлеровцами территории.

С отмобилизацией 2-й венгерской армии в распоряжение гитлеровцев поступило еще девять дивизий, в том числе одна бронетанковая. Венгерские подразделения и части, находившиеся на оккупированной территории, не имели тяжелых орудий, минометов, артиллерии, противотанковых пушек — все эти средства оставались в распоряжении группы армий. У венгров были только пулеметы.

В конце 1941 года вооруженные силы страны состояли из восьми корпусов, из которых теоретически можно было составить двадцать четыре дивизии. Корпус в Коложваре был еще в состоянии формирования. Войска, которые уже находились на фронте, и движущиеся на фронт части 2-й венгерской армии составляли более семидесяти процентов всей венгерской армии. С визитом Кейтеля в Будапешт венгерское командование связывало получение для венгерской армии более современного вооружения.

Хортистское правительство с воодушевлением поддерживало гитлеровскую разбойничью войну. Размеры этой поддержки разрабатывались двумя генеральными штабами: немецким и венгерским. Венгерский генеральный штаб был хорошо осведомлен о плохом снабжении венгерской армии, однако, несмотря на это, все же спешил навстречу собственной катастрофе.

Вооружение, которое называли вполне современным, состояло из нескольких артиллерийских дивизионов и изготовленных на отечественных заводах ста пятидесяти бронетранспортеров, которые нам с трудом удалось «внедрить» в войска еще в 1938 году.

Сформированный в 1941 году подвижный корпус, отданный в распоряжение немецкого командования, в течение нескольких недель почти полностью потерял свои танки и потому уже не мог быть принят во внимание. В то же самое время Красная Армия, по мнению солдат-фронтовиков, имела на вооружении вполне современные танки, которые не позволили гитлеровской армии двигаться по русской земле с такой же скоростью, как по странам Западной Европы. Выяснилось также, что советская противотанковая артиллерия способна поражать довольно мощную броню. Германская армия уже по горло увязла в войне против Советского Союза, и тут у нее появились мощные артиллерийские орудия с большой начальной скоростью полета снаряда, длинными стволами и большой пробивной способностью. Такие пушки ждали и мы, но напрасно. Из-за долгой зимы не удалось подготовить надлежащих артиллерийских полигонов, но позже выяснилось, что нужды в них и не было, так как немцы не дали нам ни орудий, ни специалистов-инструкторов. Зато на обещания они не скупились, говоря, что на фронте у них будет и время и возможность научить наших артиллеристов стрелять из новых орудий.

В марте по всей стране началась мобилизация. Под призыв попали самые бедные слои населения города и деревни. Богатые хозяева-землевладельцы, как производители сельскохозяйственной продукции, освобождались от призыва вместе с членами семей. Официальная правительственная пропаганда во всеуслышание заявила о том, что правительство позаботится о семьях тех, кто ушел в армию; а после окончания войны награжденные на фронте будут пользоваться преимущественным правом при наделе землей.

Командиром нашего корпуса был назначен полковник Уласло Шоймоши, который до этого был военным атташе в Праге и еще с того времени лично был знаком с немецким военным атташе в Будапеште. Через него полковник пытался достать несколько комплектов топографических карт той местности, куда, по-видимому, направят наш корпус. Однако немецкий атташе никаких карт Шоймоши не дал. Зато мы получили специальное разрешение, отданное начальником генерального штаба, которое по-венгерски звучало очень странно: «Инструкция по разъяснению наших пожеланий к германским союзникам». Но сами союзники наплевали и на наши пожелания и на нашу инструкцию.

До конца марта, когда наш корпус должен был отправиться на фронт, нам удалось провести всего одно штабное учение, которое разыгрывалось, как на фронте. Учение начали по сигналу воздушной тревоги. Командование старалось создать обстановку, приближенную к боевой. Позже мы поняли, что никакого «приближения» тогда не получилось.

Под строгим секретом нас познакомили с опытом кампании 1941 года:

«До конца 1941 года война не смогла потрясти внутриполитического положения Советского Союза. Большевистский режим подорвать не удалось. Иностранная помощь, оказываемая русским, в ближайшее время не сыграет никакой роли в укреплении сопротивляемости Красной Армии».

Этот документ был критикой в адрес тех, кто все же надеялся на «блицкриг», полагая, что немецкая армия хорошо «потрепала» русских и, прежде чем русские получат помощь извне, Гитлер достигнет своей цели.

В другом документе говорилось, что Германия напала на Советский Союз, чтобы предотвратить нападение Советского Союза на Германию, что, начав войну, германские моторизованные полчища не встретили перед собой сплошного фронта сопротивления, хотя советская пехота оказывает упорное противодействие.

С июля по декабрь 1941 года наш подвижный корпус значительно потрепали в боях. Корпус потерял двести офицеров и четыре с половиной тысячи рядовых, что составило десять процентов живой силы. Не радовали душу и известия о настроениях солдат.

Стало известно, что некоторых солдат, возвратившихся на родину после прохождения карантина, демобилизовали. По другим версиям, генштаб опасался, что солдаты, побывавшие на Восточном фронте, настолько «заразились вредными большевистскими идеями», что перед отправкой на родину их следует прежде всего разоружить, чтобы, попав домой, они не устраивали там беспорядков.

В начале апреля командование корпусом принял новый командир — генерал-лейтенант Доманицки. Все внимание теперь было сосредоточено на подготовке к отправке на фронт. Новый командир корпуса принес кое-какие «новые идеи». В первую очередь Доманицки приказал своему адъютанту, чтобы интенданты закупили по крайней мере два десятка ватерклозетов и нашли людей, которые были бы в состоянии установить их на фронте…

12 апреля 1942 года корпус начал грузиться в эшелон. Несколько вагонов пошло под погрузку продовольствия на четыре недели. С собой брали даже живой скот. Первыми приступили к погрузке зенитчики. Штаб корпуса начал погрузку после обеда. На это отводился один час, что было явно недостаточно. Как бы там ни было, с опозданием на несколько часов мы все же тронулись в путь.

3

Со смешанным чувством сидел я в купе поезда, вслушиваясь в равномерный перестук колес. За окном мелькали новые места, пейзаж все время менялся. Уже тогда, сидя в вагоне, мы чувствовали, что мчимся навстречу новым и, может, трагическим событиям.

Перед вечером эшелон Прибыл в Эршекуйвар. Цыганская музыка, марш Ракоци, первый «контакт» с немцами. Дежурный офицер по станции предупредил меня, чтобы я был осторожен с представителем немецкой железнодорожной комендатуры. Потом он рассказал, что немцы исчисляют длину эшелонов не количеством вагонов, не количеством осей вагонов, а мерной лентой и что первый наш эшелон они уже укоротили, приказав отцепить два десятитонных вагона. Хорошо, если их удастся прицепить к нашему эшелону. По крайней мере, он это постарается сделать.

Когда мы пересекли венгерскую границу, увидели паровоз и поездную бригаду. К начальнику эшелона явился лейтенант словацкой армии и отрекомендовался офицером связи, которому поручено сопровождать наш эшелон при следовании по словацкой территории.

Погода была скверной, под утро наш эшелон прибыл в Бохумин-Одерберг. Здесь выяснилось, что мы отправимся либо ночью, либо в полдень следующего дня, поскольку наш дальнейший маршрут пока не известен.

Дальше нас везла польская поездная бригада, а 16 числа мы проснулись уже в Варшаве. Война всюду оставила свои следы. Похоже, что немцы не были заинтересованы в восстановлении польских магистралей. Полуразрушенное здание станции. На путях мусор, навоз, обрывки бумаги. Воздух смрадный. Женщины расчищали пути под охраной вооруженных немецких солдат. Одежда на женщинах самая пестрая: кто в простом платье, кто в вечернем, кто в спортивном костюме, а кто в сильно поношенной, грязной одежде. Такое пестрое зрелище сразу же привлекло наше внимание.

Нам раздали завтрак, и тут ко мне обратилась молодая женщина с исхудавшим красивым лицом:

— Господин офицер… хлеба… хлеба…

Просили хлеба и другие женщины. Мы отдавали хлеб тем, кто оказывался к нам поближе. Охрана криками отгоняла женщин. Один из охранников выбил у какой-то женщины хлеб из рук, он упал прямо в грязь, но она быстро схватила его и спрятала под одеждой. Можно было только догадываться, как и в каких условиях живут эти несчастные, если они бросались за куском хлеба в грязь.

По пути в Брест мы видели вдоль железнодорожной линии убежища и окопы, в которых сидели солдаты. Эти сооружения были подготовлены для круговой обороны.

Миновав Гомель, наш эшелон следовал через Брянские леса, которые занимали такую большую территорию, что на ней могло бы уместиться небольшое государство. Из окон вагона мы видели маленькие деревянные домики, похожие на дачки. Они казались нежилыми. Лишь из некоторых труб к небу поднимались струйки дыма. О том, что в Брянских лесах действуют русские партизаны, мы уже знали, об этом часто говорило московское радио. Однако мы, к счастью, еще не встречались с ними: эшелон наш даже не обстреливали. Только один раз мы увидели советский самолет, который летел параллельно железнодорожному полотну, но вскоре и он исчез.

И вот наконец Брянск. Время шло, а мы почему-то не трогались дальше. Наконец к эшелону подошел офицер из немецкой железнодорожной охраны и объяснил, что нас не отправят до тех пор, пока команда, обеспечивающая безопасность движения, не доложит, что путь свободен. Сразу стало ясно, что брянские партизаны не дремлют.

После долгих ожиданий двинулись дальше. Утро было ясное, солнечное, и мы увидели еще один советский самолет. Он летел справа от нас. Наши зенитки молчали, они все равно не смогли бы достать его. Ничто не нарушало мирной картины. Самолет исчез, снова появился, и все. К вечеру мы прибыли на станцию Орел. Вокзала не было. Груда развалин лежала перед нами. На путях сожженные, исковерканные вагоны. Чувствовалось, что совсем недавно на железнодорожную станцию был совершен воздушный налет. Немецкие солдаты пытались как-то наладить движение. Временами откуда-то со стороны слышался грохот артиллерии; по звуку мы определяли, где стреляют. Эшелон подали под разгрузку.

Так вот она, Россия. У нас в Венгрии стояла весна, в Сомбатхее, наверное, уже появились первые листья. Здесь не было даже признаков весны. Холодно, лужи, грязь. Через несколько минут началась дорога получше. Снова мы услышали грохот артиллерийской канонады. На столбе вдруг увидели табличку с надписью на немецком языке: «Пункт сбора солдат разбитого 383-го артиллерийского полка — Орел, городская комендатура». А чуть пониже другая надпись: «Пункт сбора солдат разбитой 268-й пехотной дивизии…» Значит, совсем недавно здесь шли бои, в которых наших «друзей» как следует пощипали.

Свернув налево, проехали сотню метров, и тут регулировщик сообщил, что мы прибыли в отведенный нам район. Несколько длинных деревянных бараков, а по другую сторону от дороги — сожженные кирпичные здания без крыш. Мои солдаты расположились в бараках. Чуть в стороне — штаб корпуса с оперативным отделом.

Корпусной инженер полковник Шиклоши выслушал мой доклад, и мы пошли в немецкую комендатуру. Офицер-переводчик провел нас в помещение для офицеров. Немцы угостили нас жиденьким кофе и печеньем. Тут же нам сообщили, что для саперов организованы краткосрочные курсы, на которых наши саперы будут изучать немецкие взрывные вещества и средства подрыва. Одновременно нам сказали, что все дороги вокруг перекрыты и без особого разрешения командующего армией никто никуда не проедет. Дороги так развезло, что придется ждать, пока они хоть немного подсохнут. Нас «успокоили», сказав, что по ночам русские довольно часто совершают налеты, бомбят, поэтому офицерам не рекомендуется покидать казармы, а солдатам это строго-настрого запрещено.

Пробыв всего несколько часов на отведенном нам участке, мы получили представление о взаимоотношениях с немцами. Они были здесь хозяевами положения. Мы получили их указания относительно нашего размещения. Части 3-го корпуса, прибывшие в первом эшелоне, в том числе штаб и 7-я дивизия, временно размещались в Орле и Курске. Подразделения, выгрузившиеся в Орле, должны были временно находиться в распоряжении 2-й немецкой механизированной армии и размещаться вдоль шоссе Орел — Кромы. Как только сообщение с Курском будет восстановлено, части 7-й дивизии переберутся в Курск, где и будут размещены. Все эшелоны, поступающие в распоряжение 7-й дивизии или 3-го корпуса, были закодированы именем «Илона».

Командир корпуса генерал-лейтенант Доманицки дал задание и мне. Я был назначен заместителем капитана Рудольфа Барты — будущего квартирьера штаба корпуса в Курске. Руди Барта был сыном военного министра; это его, двенадцатилетнего паренька, я учил гребле, когда служил в саперной роте.

Кончился первый день. Мы только задремали, как послышался гул самолетов. Где-то ухнули бомбы. Мы оцепенели и даже не могли выйти из барака. Я попробовал снова уснуть. Разбудил меня унтер-офицер Вереш.

— Вас вызывает полковник Шиклоши.

Я вскочил и, быстро одевшись, направился к своему начальнику. Была ночь. На чистом небе ярко мерцали звезды.

— С неба на нас валятся «божьи» гостинцы, Даника, — сказал мне полковник, — а у нас нет даже простейших укрытий и щелей. Щели нужно откопать в первую очередь.

Лег я только перед рассветом, но уснуть, к сожалению, уже не мог и с любопытством следил за тем, что происходило вокруг.

С кем-то разговаривал унтер-офицер Ковач. Из их разговора я узнал, что убежища нужно было отрыть еще с вечера, несмотря на то что солдаты устали.

— Унтер-офицер Ковач! Пока солдаты завтракают, вы с частью людей могли бы приступить к работе, — приказал я. — От осколков нас еще кое-как защитят стены барака, а от прямого попадания бомбы — только сам господь бог.

Мне не пришлось полюбоваться восходом солнца, не было времени. Посреди двора остановился грузовик. Нам сгрузили десяток немецких автоматов, три ящика патронов. Оказывается, ночью к нам прибыл 7-й саперный батальон.

Я получил приказ выехать в Курск вместе с капитаном Бартой. На всякий случай мы вооружились автоматами. Вот только пользоваться ими мы не умели и пошли к развалинам здания, чтобы там опробовать новое оружие.

Какой-то унтер-офицер увидел, что мы беспомощно вертим автоматы в руках, и показал нам, как обращаться с ними. В девять часов мы тронулись в путь. До Курска сто тридцать километров. Значит, если ничего не случится, к вечеру наверняка доберемся до места. Это была моя первая поездка по театру военных действий. На контрольно-пропускном пункте у нас проверили документы. Прежде чем поднять шлагбаум, нам объяснили, чтобы мы гнали машину не останавливаясь, иначе она забуксует в грязи.

Мы ехали со скоростью сорок километров в час, и нам казалось, что машина идет по толстому мягкому ковру. Я ехал впереди на черном «оппеле», за мной на штабной машине — капитан Барта с двумя солдатами. За ними — три грузовика с прицепом полевой кухни.

Мой шофер неожиданно затормозил, машину сильно тряхнуло. Я с удивлением посмотрел на водителя. Что это он? Перед нами был небольшой мостик, сбоку от него — крошечная будка-сторожка. Возле будки стоял мужчина в гражданском с винтовкой в руках. Водитель остановил машину, приняв этого человека за партизана. Я вылез из машины и подошел к мужчине. У него было немецкое удостоверение на охрану моста. Позже я узнал, что немцы поручали местным полицаям охрану некоторых мостов, считая, что так они целее будут. Людям, которые выставлялись для охраны, выдавали оружие и специальный пропуск.

Мы поехали дальше. Постепенно дорога становилась все суше. Вечером мы прибыли в Курск. Дежурному офицеру военной комендатуры уже было известно о нашем приезде, он сразу же направил нас в штаб, где подполковник штаба выдал нам удостоверения, дающие право свободного передвижения по всему городу в любое время суток.

Курск сильно пострадал от бомбежек. Разбитые полусгоревшие дома, воронки от бомб… Мы остановились в здании бывшего техникума. Капитан Барта решил проехать по городу, чтобы подыскать подходящее место для штаба 2-й венгерской армии. Я со своими людьми стал устраиваться на ночлег. Вся наша мебель состояла из нескольких топчанов.

Вернувшись, Барта застал меня за любопытным занятием. Я искал в топчанах насекомых. Прежде чем войти, Барта постучался, но, погруженный в поиски, я не слышал его стука.

— Представь себе, Дани, часть штаба армии уже здесь. Угадай, кого я только что встретил? Полковника генштаба Дьюлу Ковача. Помнишь его? В академии он был у нас преподавателем.

— Еще бы не помнить! Ему я сдавал самый трудный экзамен по тактике…

— Отсюда уже установлена телеграфная связь с Орлом, и я успел доложить командиру корпуса, что мы благополучно прибыли на место.

Полдня мы были по горло заняты всевозможными делами, а вечером отправились в управление немецкого квартирьерства. Шли по темным улицам, освещая дорогу карманным фонариком. На перекрестках висело множество указателей. С трудом добрались до управления.

Едва успели снять шинели, как Барте вручили телеграмму следующего содержания:

«Из-за неполадок на железной дороге 6-я дивизия и подразделения, непосредственно подчиняющиеся штабу 2-й венгерской армии, выгружены не во Льгове, а в Чернигове. Временно эти части направлены мной для борьбы с бандитами в распоряжение штаба тыла».

Под «борьбой с бандитами» подразумевались действия против русских партизан, которых немцы почему-то упрямо называли бандитами, а венгерское командование разделяло точку зрения гитлеровцев.

В управлении на нас самое большое впечатление произвело питание: тут были домашняя колбаса, сало, черный кофе с абрикосовой палинкой. Разумеется, на вечере не обошлось без споров и дискуссий.

— Господа, вы только что сюда прибыли, — начал говорить один из офицеров, — и еще не знаете местных условий. А я вам скажу, что в Брянских лесах бандиты орудуют уже давно. Из текста телеграммы можно понять, что русские узнали о передвижениях венгерских войск в сторону фронта и теперь всячески пытаются предотвратить эти передвижения. Вот почему нашей 6-й дивизии и приказали найти этих партизан, чтобы уничтожить.

Распахнулась дверь, и на пороге показался начальник оперативного отдела полковник Ковач. Пробыл он недолго и, прощаясь, по секрету сказал, что через несколько дней сюда-прибудет начальник штаба 2-й венгерской армии генерал-майор Дьёрдь Раковски.

Домой мы вернулись поздно. Город был погружен в темноту, даже указатели не освещались. Да мы в них и не нуждались. Над нами жужжали советские самолеты, время от времени над городом повисали на парашютах осветительные ракеты. Две такие ракеты сгорели прямо над нами. Пришлось укрыться в подворотне какого-то дома. Залаяли зенитки, потом стало темно, и мы поплелись дальше, освещая дорогу карманными фонариками. Порой мы чертыхались на чем свет стоит: это кто-то из нас попадал в лужу.

На следующее утро я внимательно обследовал район, в котором должен был разместиться штаб. В домах не было ни дверей, ни окон, ни полов. Если мы задержимся здесь надолго, то нам хочешь не хочешь придется заниматься еще и строительством.

Затем я зашел представиться к начальнику инженерных курсов. Это был пожилой немецкий генерал-майор, который, выслушав меня, сразу же поинтересовался, каких людей я пришлю к нему для обучения на подрывников.

— Младших офицеров, — ответил я, — с недостаточным общим образованием, большей частью призванных в армию из запаса.

Генерал вкратце ознакомил меня с программой обучения, представил меня тут же подполковнику, к которому я должен обращаться по всем вопросам, и лейтенанту, который будет проводить занятия с саперами.

Лейтенант был молод и очень вежлив. Мы вышли с ним в соседнюю комнату и сели поговорить. Саперы, независимо от того, форму какой армии они носят, всегда прекрасно поймут друг друга; их сближает профессия. Если скажу, что саперы постоянно играют с огнем, то вряд ли этим выражу самую суть их работы. Правильнее сказать, что они постоянно играют со смертью.

Через несколько минут разговора мне стало ясно, что немецкий лейтенант прекрасно знает свое дело.

— Господин капитан, — заговорил лейтенант, — на курсах вы познакомитесь с немецкими минами и саперным оборудованием. Нужно изучить необходимые инструкции, выучить правила минирования и… — Тут лейтенант немного помолчал, а затем продолжал: — Нужно изучить взрывчатые вещества, применяемые в Красной Армии, и, что самое главное, научиться обозначать участки минирования… Вот все это нужно усвоить.

Занятия на курсах длились пять дней. Днем практические занятия, вечером самостоятельное повторение пройденного за день. Саперы прекрасно усваивали материал, хорошо действовали на практических занятиях. Способы минирования, применяемые в Красной Армии, обозначение минных полей и разминирование мы прошли на местности, к северу от Курска.

— Господин капитан, — обратился ко мне однажды немецкий лейтенант, — давайте съездим в бывший советский институт психотерапии, это совсем недалеко от города.

Увидев на моем лице недоумение, лейтенант продолжал:

— Не удивляйтесь, в этом институте есть и баня, и отделение дезинсекции. Остались даже несколько русских сестер и немного больных. К югу от этого института русские заминировали участок местности в полтора километра. Мины установлены в четыре ряда. Там я вам наглядно покажу, как русские минируют местность, на этом и закончится обучение на курсах.

На следующий день перед занятиями я сказал своим саперам:

— А сейчас мы поедем на настоящее минное поле, установленное русскими.

Саперы нисколько не растерялись, только один из них поинтересовался, встретим ли мы там русских, которых до сих пор он и в глаза не видел.

— Нужны тебе эти русские, еще столько раз будешь с ними видеться, что надоест, — ответили непоседливому парню остальные.

Когда мы прибыли в район минного поля, немецкий лейтенант признался, что практические занятия на минном поле почти всегда кончались неблагополучно: кто-нибудь подрывался. Зимой минное поле покрывал толстый слой снега, весной и летом под минами собиралась вода. Обычно русские минировали местность, устанавливая мины на неизвлекаемость. А это значит, что…

— В интересах безопасности, — продолжал лейтенант, — мы посылаем на поле только одного сапера, остальные находятся на расстоянии пятидесяти метров от него. — И, словно успокаивая самого себя, лейтенант продолжал: — Неосторожные саперы легко могут стать жертвой собственной неосмотрительности.

Из слов лейтенанта я понял, что ему очень хотелось, чтобы это минное поле разминировали мы.

— Господин лейтенант, — прервал я его, — у нас, венгров, есть свой собственный способ разминирования, который оправдал себя на практике. Пользуясь этим способом, мы и будем разминировать участок.

— Ну что ж, посмотрим, как выглядит ваш способ на практике, — заметил лейтенант и, отойдя метров на шестьдесят, остановился в ожидании.

С нескольких мин мы сняли слой земли. Своим саперам я приказал лечь подальше в сторонке, а сам, зацепив «кошкой» одну мину, отошел метров на пятнадцать и приник к земле. Потихоньку я стал подтягивать веревку к себе. Это была напряженная минута. Мина действительно была установлена на неизвлекаемость: с первой миной взорвались еще несколько соседних.

По нашему методу немецкий лейтенант в ближайшие дни изготовил несколько «кошек», привязав к ним веревки метров тридцать длиной. Наши саперы в порядке практики разминировали все минное поле за институтом.

И вот настало 27 апреля. Наш начальник корпуса все еще находился в Орле. Размахивая каким-то листком бумаги, в комнату вошел Барта:

— Послушай-ка, Дани, что я получил из Орла. — И он начал читать: — «Указания по борьбе с бандитами. По сведениям, полученным от немецкого командования, нам стало известно, что отряд бандитов силой в несколько сот человек действует в районе Студенок и Немед. Вполне возможно, основные силы отряда сосредоточены в лесу, что южнее Колчевского. Несколько соседних сел находятся в руках бандитов. Для ликвидации банды высылаю 5-й батальон самокатчиков, 1-й гусарский эскадрон, а также, в случае своевременного прибытия, один гусарский эскадрон 7-й дивизии. Батальон самокатчиков задействовать только по прибытии взвода тяжелого оружия. Командиру группы установить связь с капитаном германских войск Шором, который передаст более подробные сведения о бандитах. Командиру группы действовать по своему усмотрению, добиваясь полного уничтожения противника. В район болот не входить. Донесения доставлять ежедневно в штаб корпуса к восьми ноль-ноль». Ну, Дани, можешь действовать! И не ударь в грязь лицом!

— Благодарю. Где мне искать теперь этого Шора? И где находятся наши части? Как бы там ни было, а приказ выполнять нужно.

На станции офицеры, распоряжавшиеся разгрузкой эшелонов, ничего не слышали об этих эшелонах. Заехав в городскую комендатуру, я попросил выдать мне письменный пропуск на беспрепятственное передвижение по указанному маршруту. Пропуск мне выдали сроком на две недели. Узнав, куда и зачем я еду, немецкий офицер сокрушенно покачал головой.

— Но, господин капитан! В Фатеже нет никакого капитана Шора, тот район полностью занят партизанами…

— Приказ есть приказ, — ответил я немцу. — Нужно ехать, на месте увидим.

В Фатеже я не нашел ни венгерских, ни немецких солдат. Разыскав старосту и судью, я узнал от них, что немцы оставили село еще две недели назад.

Пришлось ни с чем вернуться в Курск. По пути я не встретил ни одного партизана.

Комната наша оказалась пустой. Я надеялся, что Барта, когда вернется, хоть как-то просветит меня. Не успел я отдохнуть, как ко мне пожаловали немецкий лейтенант и унтер-офицер. Лейтенант хотел узнать у меня, что мне необходимо для обучения саперов.

За короткое пребывание в Курске я запомнил раз и навсегда: прежде чем что-то спрашивать у немцев, угости их палинкои и сигаретами.

Так было и на этот раз: я поставил на стол бутылку абрикосовой палинки и стаканы и только после этого сказал, что мне очень нужен лесоматериал, поскольку мои саперы живут в конуре, которую нужно хоть как-нибудь благоустроить.

— Я обещаю вам, что завтра утром пошлю своего унтер-офицера за лесом, от вас требуется наряд, написанный на немецком языке, грузовик и люди дли погрузки, — сразу же заверил меня лейтенант.

Абрикосовая палинка так понравилась лейтенанту, что, едва мы закончили официальную часть разговора, он послал своего унтера достать два десятка яиц. Мы наслаждались палинкои, которая развязала лейтенанту язык. Он рассказал, что делалось под Курском до нашего приезда.

— Ужасная зима стояла в этом году. В городе и вокруг него шли ожесточенные бои. Нашим солдатам приходилось с боем брать каждый дом. Местные жители, оставшиеся в городе, прятались в своих домах, топлива у них не было. Наши солдаты пустили на топливо мебель, двери, оконные рамы.

Рассказ лейтенанта не удивил нас: все это было так знакомо. Мы выпили еще, палинка еще больше разогрела лейтенанта.

— Господин капитан! Посмотрите сюда, — он ткнул себя пальцем в грудь. — За зимнюю кампанию я получил этот орден. Я инвалид, но мне приходится служить, хочу я этого или не хочу.

Лейтенант ушел, и мы с Бартой поговорили о прошедшем дне. День у него тоже был не удачнее моего. Нам казалось странным, что приказы отдаются людьми, сидящими в Орле, да и неизвестно, кому отдаются. Я не нашел в Фатеже немецкого капитана Шора, ну это дело немцев, но и наше командование не имело ни малейшего представления о том, где находятся венгерские части.

Вечером мы послали в Орел короткое донесение и с нетерпением ждали ответа из штаба. Предполагаемого разноса не было. Выяснилось, что штаб тыла по согласованию с немецким командованием послал батальон самокатчиков куда-то на окраину Брянских лесов на борьбу с партизанами.

В конце апреля мне пришлось объехать соседние села, выбирая место для расквартирования частей корпуса. Удивлению моему не было границ: в селах, где я побывал, не было ни одной живой души. Между домов громоздились сгоревшие остовы немецких и советских танков. Но бои здесь шли давно, люди уже должны были бы вернуться на свои насиженные места. Вскоре все выяснилось: мой немецкий проводник рассказал, что не так давно здесь была эпидемия тифа и потому командование приказало убрать отсюда все немецкие войска. Часть местного населения унес тиф, остальные бежали с этих мест.

Мне повстречался старик, который бесцельно бродил по улице.

— Господин капитан, — обратился он ко мне. — Это не мое дело, но только я хочу предупредить вас: прежде чем прислать сюда венгерских солдат или каких других, прикажите сделать дезинфекцию. Тиф еще не ушел отсюда…

После такого предупреждения мы не осмелились войти ни в один дом и, приехав домой, бросились мыться. Конечно, ни о каком размещении венгерских войск в этих деревнях не могло быть и речи. Городская комендатура дополнительно выделила нам несколько зданий на Первомайской улице, и надо теперь осмотреть эти здания.

В одном доме я увидел такую картину: в комнате сидело около тридцати ребятишек. Худые, оборванные дети с испугом уставились на меня.

— Господин офицер, не обижайте их! — жалобно произнесла старуха, которая находилась с детишками.

Мне невольно вспомнился далекий Сомбатхей, жена, мои дети.

Старуха с тревогой посмотрела на меня и снова запричитала:

— Эти крошки сироты, их отцы на войне, а матери погибли или умерли. Мы здесь с самой зимы. Не обижайте их!

На ломаном русском языке я, как мог, успокоил старуху. Никто и не собирался обижать детишек.

На следующий день ко мне пришли две русские женщины и попросили чего-нибудь горячего для детей. Я сказал, чтобы они приходили сразу после обеда, им будут отдавать все, что у нас останется.

Наши солдаты разместились в соседних домах. Старушка теперь могла быть спокойна.

Постепенно мне стала ясна картина. Зимние бои были тяжелыми, а тут еще суровая зима. Солдаты сильно страдали от холода…

Поскольку ни части, ни штаб корпуса не торопились покидать Орел, я спокойно, мог осмотреться в Курске. Из местных жителей там остались только старики да дети. В мае жизнь в городе оживилась. На главной улице открылись две-три лавчонки и нечто похожее на комиссионный магазин, где можно было купить старые подсвечники, иконы, коробки и шкатулки, украшенные жемчугом, старые меховые изделия, гармошки, балалайки, скрипки. Открылась даже небольшая скобяная лавка. Был в Курске и базар, где торговали махоркой, табаком, яйцами, зеленью. В ходу были немецкие деньги. Почти все можно было выменять на хлеб и сигареты. Венгерские солдаты приходили со своей переводчицей — пожилой словоохотливой женщиной, которая после первой мировой войны вышла в Венгрии за русского пленного, а позже переехала к нему на жительство в Курск.

Уходя из города, русские успели вывезти все оборудование фабрик и заводов, так что здания эти стояли пустыми, если не были разрушены при бомбардировке. В более или менее пригодных заводских зданиях немцы устроили ремонтные мастерские.

2 мая от немецкого командования был получен приказ для 2-й венгерской армии. Немцы торопились: наши части еще не прибыли, а уже был отдан приказ, согласно которому венгерские 6, 7 и 9-я дивизии поступали в распоряжение немецкого командования.

3 мая в город прибыл штаб корпуса, и сразу же начались переговоры с командирами немецких дивизий. Смена должна была произойти между 17 и 25 мая.

Замена произошла, но не очень удачно. В 7-й дивизии были случаи заболевания тифом со смертельным исходом. За короткий срок скончалось семнадцать человек.

Не обошлось без неприятных инцидентов. Перед приездом в Курск наш саперный батальон заночевал в селе Фатеже. Когда батальон покидал село, на дороге была обнаружена мина. Подозрение пало на одного парня с девушкой, им было лет по восемнадцати-двадцати. Их схватили, быстро допросили и тут же повесили, не забыв сфотографировать. Командир батальона подполковник Надаи и начальник инженерной службы корпуса полковник Шиклоши чуть не поссорились. Каждый утверждал, что это он отдал приказ повесить русских. Приговор привел в исполнение фельдфебель Ковач, которого я знал еще до отправки на фронт, — человек неприятный, трусливый, но жестокий. Это был настоящий садист, — впрочем, он даже не отрицал этого. В ходе допроса так и не удалось точно установить, кто положил мину на дороге…

Наш корпус уже наполовину сменил немецкие части, когда вдруг прибыл приказ командующего группой армии «Юг» генерал-фельдмаршала фон Бока об использовании 2-й венгерской армии. Речь в этом приказе шла о том, чтобы немедленно подчинить 2-ю венгерскую армию командующему 2-й немецкой армией и направить ее на южное крыло фронта.

Когда об этом нам рассказал начальник штаба, мои сомнения относительно целесообразности методов немецкого военного руководства усилились. Противоречия содержались даже в самом приказе фон Бока. Первый пункт этого приказа, где говорилось о необходимости подчинения 2-й венгерской армии командующему 2-й немецкой армией, хоть и был странным, но мог быть обоснован тем, что наша армия не имела еще боевого опыта да и вооружена была недостаточно хорошо. Зато второй пункт этого же приказа, где говорилось о подчинении немецкого корпуса командующему 2-й венгерской армией, был уже просто нелогичен.

Место для нового командного пункта командира корпуса было выбрано немцами в сорока километрах от Курска, около села Беседино. Конечно, место было далеко не идеальным, но мы получили возможность познакомиться с сельским хозяйством оккупированной территории. Немцы пытались заставить население возделывать землю, выдали посевное зерно (из числа захваченного у русских же), но ни тракторов, ни плугов, ни других сельхозмашин не дали, а те, что были в колхозе до войны, были вывезены в восточные районы России. Людям приходилось впрягаться в плуги. Тяжко было видеть, как женщины, старики и дети тащили на себе тяжелые плуги. Когда венгерские части пришли в Беседино, они дали местным жителям кое-какое тягло для вспашки земли.

Между тем советская авиация активизировала свою деятельность: советские самолеты бомбили нас теперь не только по ночам, но и белым днем, нанося мощные удары по частям на марше. Стали более частыми и мощными и ночные налеты. Ночами над головой жужжали советские самолеты. А противовоздушная оборона и у немцев, и у венгров была слабой.

Недостатки в вооружении и материально-техническом оснащении венгерской армии сказались уже во время смены. Об этом свидетельствует донесение полковника генштаба Ковача, которое он направил начальнику штаба группы армий «Юг». В донесении подчеркивалось, что наши 37-миллиметровые снаряды абсолютно непригодны для борьбы с советскими танками. Обещанные немцами противотанковые пушки мы так и не получили, как не получили и 81-миллиметровых минометов. Правда, немецкое командование по настоятельным просьбам начальника штаба венгерской армии передало нам двенадцать противотанковых пушек, но без инструкций и наставлений, так что мы даже не знали, как из них стрелять. Не лучше было наше положение с противовоздушной обороной и авиацией. Когда мы напоминали немцам об их обещаниях, они только сердились.

Настроение у меня было скверное, к тому же сведения, которые мы стали получать от частей после прибытия в Курск, были нерадостными. Я принимал участие во встрече полковника Шоймоши с представителями немецкого авиационного командования, которое отвечало за противовоздушную оборону частей, находящихся в Курске и его окрестностях. Приняли нас и на этот раз с традиционной немецкой вежливостью, граничащей с холодностью.

— Господин полковник, — начал командующий немецкой авиацией, — как не неприятны нам налеты русской авиации, должен вам сказать, что превосходству русских в воздухе очень скоро придет конец. Возможно, даже завтра к нам прибудут новые части истребительной авиации, и тогда мы сможем отвечать на каждый воздушный удар русских ответным сокрушительным ударом.

И если полковника Шоймоши эти слова в какой-то степени утешили, то меня — нисколько. Мои сомнения, как скоро показала жизнь, отнюдь не были беспочвенными. После визита немецких авиаторов я заехал в наш госпиталь (в Курске и его окрестностях участились случаи заболевания тифом). Рядовых, умерших от тифа, хоронили в братских могилах, офицеров — отдельно. По тому, как велась борьба против эпидемии, можно было предполагать, что умрет еще много солдат. Из госпиталя мы ушли в подавленном состоянии, так как врачи ничего обнадеживающего не говорили.

Через несколько дней на железнодорожную станцию был совершен воздушный налет. Немецкие зенитчики не смогли отогнать русские самолеты. Я почувствовал на собственной шкуре все прелести бомбежки, так как находился неподалеку от вокзала. Когда же я добрался до дому, Барта был уже там.

— Теперь-то мы уже точно знаем, почему немцы так торопили нас со сменой, — сказал он. — Капитан Конц дал прочитать мне телеграмму, направленную немецким командованием в штаб венгерской армии. Из телеграммы я узнал, что русские прорвали линию фронта под Харьковом. Наступление русских временно приостановлено, и немцы готовят контрнаступление. Кроме этого, капитан Конц сказал мне, что части 6-й венгерской дивизии успешно борются с партизанами и уже заняли три деревни.

Партизаны! Брянские леса! Эти слова прочно засели в нашей голове еще с тех пор, как проезжали через них по пути в Орел. Впоследствии мы не раз слышали их. После месяца пребывания на фронте нам стало ясно, что немцам партизаны доставляют очень много неприятностей. Советское военное командование прекрасно понимало, что нарушение немецких коммуникаций в значительной степени облегчит им, русским, ведение военных действий. Особенно активно действовали брянские партизаны, которые буквально не давали немцам покоя.

Наша 6-я дивизия и 4-й саперный батальон на собственном опыте познакомились с советскими партизанами, которые в борьбе против гитлеровских захватчиков сражались бесстрашно и мужественно. Есть, мне кажется, смысл рассказать об этом подробнее.

Как я уже упоминал, 6-я венгерская дивизия, используемая для борьбы против партизан, была подчинена немецкому командованию, а именно генерал-майору Агриколе. 15 мая 1942 года Агрикола отдал приказ командиру венгерской дивизии полковнику Гедри распорядиться, чтобы венгры вернули русским полицаям отобранное у них оружие, бинокли, велосипеды и конные повозки. В приказе говорилось и о том, что русские полицаи должны показать тех венгров, которые отбирали у них все это.

Собственно, кто такие эти полицаи? Немецкая жандармерия, разумеется, подбирала полицаев из числа лиц, которые были недовольны Советской властью и хотели сотрудничать с немцами. Немецкое командование использовало их для охраны дорог, мостов, для поддержания «порядка» в захваченных немцами районах, а также как доносчиков на тех, которые оказывали сопротивление оккупационным властям. Использовали полицаев и в операциях против партизан. Вооружены они были, как правило, советским трофейным оружием.

Получив приказ генерал-майора Агриколы, полковник Гедри назначил официальное расследование, но провести его было еще невозможно, так как батальон выполнял боевой приказ — вел борьбу с партизанами. Тогда полковник решил лично поехать в этот батальон и выяснить все на месте.

А дело было вот как. 15 мая одна рота венгерского батальона заняла село Сокол, а затем углубилась в лес, что к западу от села, для преследования партизан. Пока рота находилась в лесу, в село пришли какие-то русские с оружием и без оружия. У некоторых из них на рукавах были полицейские повязки, но документов никто не имел. Венгерские солдаты, разумеется, разоружили русских, а оружие собрали в одном месте. Поскольку задержанные называли себя полицаями, нужно было сообщить об этом немцам.

Между тем в селе начался пожар, часть отнятого у полицаев оружия сгорела. Воспользовавшись этим, полицаи стали требовать у немцев больше оружия, чем имели до этого.

Через несколько дней после этого инцидента к командиру венгерской дивизии прибыл немецкий связной офицер подполковник Шмаль и оскорбительным тоном потребовал вернуть полицаям оружие. Назвав венгерских солдат настоящими бандитами, он заявил, что от русских полицаев больше пользы, чем от венгров. Само собой разумеется, что командир нашей дивизии выгнал наглеца вон.

После долгих разбирательств инцидент закончился тем, что генерал-майор Агрикола был вынужден убрать подполковника Шмаля, а штаб 2-й немецкой армии издал особый приказ, в котором хвалил действия венгерской дивизии.

В этой истории с полицаями немцы оскорбили только достоинство венгерских солдат, но в случае, который произошел под Путивлем, они явились причиной того, что мы понесли тяжелые потери.

4-й саперный батальон под командованием подполковника Эдвина с четырьмя воинскими эшелонами направлялся в Воронеж. 14 мая немецкие железнодорожные власти, нарушив план перевозок, выгрузили первый эшелон на станции Путивль, а остальные эшелоны разбросали по соседним железнодорожным станциям. Узнав об этом, ответственный за перевозки по 4-му корпусу подполковник Кочиш распорядился, чтобы солдат направили в село Бурино, находившееся неподалеку от Путивля, или в сам Путивль, да и в последующем все грузы направляли бы тоже сюда.

О том, что случилось после этого, стало известно лишь из материалов военного трибунала. Оказалось, что немецкий генерал-лейтенант Нейман уговорил подполковника Кочиша разместить венгерские подразделения, прибывающие эшелонами, именно в районе Путивля, а ведь именно здесь партизаны действовали особенно активно. Местность в тех краях болотистая, кругом лес — партизаны чувствовали себя в таких местах превосходно. Никто не объяснил подполковнику Кочишу, как важна для немцев железнодорожная линия Гомель — Конотоп — Льгов — Курск, в охране которой должны были принимать участие и венгерские части. Если бы Кочиш знал это, он, разумеется, не согласился бы с генерал-лейтенантом Нейманом. После того как 4-й саперный батальон прибыл в указанное ему расположение, ему приказали восстановить взорванный мост через реку Сейм, поскольку паромная переправа не обеспечивала необходимых перевозок.

Командир саперного батальона послал целую роту в лес, километрах в пятнадцати от Путивля, на заготовку бревен. Партизаны как снег на голову свалились на эту роту, не встретив даже организованного сопротивления. Таким образом, 4-й саперный батальон понес тяжелые потери не без помощи немцев.

Вскоре после того как венгерский батальон расположился в окрестностях Путивля, в штаб батальона прибыл жандармский майор Байер и сообщил, что к северо-западу и северу от Путивля обнаружено крупное партизанское соединение численностью до трех тысяч человек, вооруженное минометами, противотанковыми орудиями, пулеметами. Это соединение намеревается нанести удар по Путивлю.

В это же самое время в двенадцати километрах от села, где находился венгерский саперный батальон, партизаны обстреляли из орудий одно село.

Получив тревожные известия о партизанах, командир саперного батальона выставил вокруг Путивля усиленные сторожевые посты и попросил подполковника Кочиша прислать для усиления артиллерийскую батарею. Части, расположенные в Бурине, были отозваны в Путивль. Осталась только охрана моста.

23 мая взвод самокатчиков двигался по дороге в село Старая Шарапоновка, чтобы не дать партизанам занять переходы через небольшую речушку. Для усиления самокатчиков командир батальона послал им еще один взвод. Ни в этот день, ни на следующий ничего особенного не произошло. Но в десять часов вечера командир взвода самокатчиков доложил, что он слышит со стороны болота шум падающих деревьев. Наверное, партизаны устраивают гать через болото, следовательно, они вот-вот перейдут в наступление. Одновременно он попросил помощи. Туда тотчас же послали подкрепление.

Утром было получено донесение о том, что наши подразделения ведут ожесточенный бой с противником и что боеприпасы у них на исходе.

События развивались с драматической быстротой. В четыре часа немецкий капитан доложил, что партизаны заняли деревню Стрельники, перебив половину бывших там полицаев. Подполковник Кленоци послал туда тыловую роту, чтобы восстановить положение, усилив ее тремя минометами. Чтобы иметь под рукой резерв, подполковник снял из Бурина взвод самокатчиков, который охранял там мост. Между тем из Старой Шарапоновки никаких известий не поступало, установить с ней связь по радио не удалось. С рассветом туда отправился конный посыльный. Обратно он не вернулся. В шесть часов утра начальник путивльской полиции сообщил, что в лесу, к западу от населенного пункта, замечено скопление партизан. По приказу немецкого коменданта на разведку в тот район была послана группа местных полицаев из двадцати человек.

В половине седьмого утра деревни Бывалино и Новая Слобода, находившиеся километрах в двенадцати северо-восточнее Путивля, были взяты партизанами. Вскоре после этого командир роты послал еще одного конного посыльного к подразделениям, ведущим бой с партизанами, с приказом отходить. Но и этот посыльный обратно тоже не вернулся.

Тем временем в штаб батальона прибыли командиры рот. Командир первой саперной роты доложил, что он передал один взвод для поддержки соседней роте, а впоследствии и сам вынужден был отойти под натиском превосходящих сил противника. В районе действий первого взвода полицаи перешли на сторону партизан и открыли огонь по венгерским солдатам. То же самое произошло и со вторым взводом. Учитывая всю сложность обстановки, командир принял решение отойти, о чем он передал по радио приказ подразделениям батальона, которые еще вели бой с партизанами.

Примерно в полдень командир саперного батальона получил депешу от подполковника Кочиша:

«Из-за плохой дороги подбросить вам артиллерию невозможно. Стараюсь подвезти вам боеприпасы. В случае невозможности закрепиться на рубеже ручья разрешаю отойти на рубеж Сейма».

В это же самое время командир строительной роты доложил, что партизаны уничтожили один железнодорожный состав, а сам он отходит к Сейму. Около часа дня в батальон прибыли остатки 2-й саперной роты, которую ротный командир отвел под напором превосходящих сил противника, дабы не допустить ее полного уничтожения. На пути отхода рота была обстреляна из соседних деревень. Наконец поступило донесение от начальника местной полиции, который сообщал, что партизаны продвигаются по направлению к мосту, и просил заминировать подступы к мосту и на всякий случай сам мост.

Подполковник Кочиш доложил обстановку в районе Путивля командующему 2-й венгерской армией лишь только в полдень. Собственно, в его донесении говорилось лишь о том, что саперный батальон ведет тяжелый бой с противником на подступах к Путивлю. О противнике он сообщил, что партизан насчитывается полторы тысячи, у них есть минометы и артиллерия. Саперный батальон, не имевший тяжелого оружия, был вынужден отойти под натиском превосходящих сил противника.

А час спустя подполковник Кочиш отправил в штаб армии другое донесение:

«Под натиском партизан саперный батальон отошел к югу от Путивля. Прошу нанести бомбовый удар по лесному массиву западнее Путивля, в котором сосредоточено большое количество партизан. Вязенку не бомбите, так как там стоят наши подразделения. Прошу выделить в мое распоряжение минометную роту».

Но ни первое, ни второе донесение подполковника Кочиша не отражало действительного положения вещей. Он просил командующего армией нанести бомбовый удар по участку, бои на котором закончились три-четыре часа назад и где вряд ли могли быть партизаны. В то же время подполковник еще ранее дал приказ на отход.

Немцы, не имея точных данных об обстановке в том районе, во что бы то ни стало хотели удержать Путивль. Интересный разговор произошел между одним немецким штабным офицером и лейтенантом Мартоном.

— Венгры должны во что бы то ни стало удержать Путивль. Это приказ. Через два-три дня немецкая дивизия начнет наступление в южном направлении, а до тех пор в Путивль любой ценой необходимо доставить артиллерию на мехтяге.

Лейтенант Мартон ответил немецкому штабному офицеру:

— Из-за сильных дождей и плохого состояния дороги артиллерия на мехтяге не может двинуться с места. К тому же мы потеряли более семидесяти солдат и трех офицеров. Имеется тридцать два раненых. Саперный батальон в основном уже находится южнее Сейма, следовательно, Путивль удержать уже невозможно.

Вот когда дали себя знать орудия на мехтяге, которые были куплены Венгрией в свое время в результате торга премьера Гёмбёша с Муссолини! Тягачи типа «Павези», за каждый из которых было заплачено по сорок тысяч пенгё, не могли даже двинуться с места: они торчали в грязи, как черепахи, перевернутые на спину.

Немецкое командование обещало венграм помощь только через два-три дня. В конце концов 4-й саперный батальон был разгромлен. А ведь полковник Ковач написал на донесении подполковника Кочиша резолюцию: «Операция выполнена».

На следующий день в штаб прибыл капитан Магда, который побывал в саперном батальоне. Заглянул он и ко мне на несколько минут.

— Что касается донесений командира батальона, то они соответствовали действительности. Батальон понес очень тяжелые потери. Исход боя был, собственно, решен сразу же, так как в бой были брошены взводы и роты, не имевшие необходимого опыта. Немецкое командование допустило преступное легкомыслие, не предупредив венгров о том, что в районе Путивля действуют партизаны. Раненых увезли в немецкий госпиталь, там им окажут необходимую медицинскую помощь…

Заслуживает внимания и донесение командующего немецкой армией от 26 мая. В нем впервые говорится о событиях под Путивлем:

«В Путивле группа противника проникла в район, который без особых на то причин в ночь до этого был оставлен венгерскими подразделениями. Противник разрушил дома мирных жителей и, захватив запасы продовольствия, скрылся. Основное ядро противника, по-видимому, расположено в селах севернее Путивля».

Командующий 2-й венгерской армией в то время еще не был на фронте, поэтому размещать венгерские части и вводить их в бой следовало по приказу командующего группой армий «Юг» фон Бока. Все приказы штаба немецкого командования поступали в штаб венгерской армии. Получили у нас в штабе и это донесение, которое было воспринято с возмущением.

Несколько позже к нам в штаб попало донесение командира партизанской группы, которое рисовало действительную картину боя. Оказалось, что вместо полутора тысяч партизан, как об этом сообщалось в официальных венгерских сводках, действовала всего одна группа, состоявшая из пятидесяти двух человек.

Я хорошо знал командира саперного батальона, который понес большие потери под Путивлем. Увидев его после боя в Путивле, я понял, что он стал совсем другим. По его словам, переменился не только он, но и все его солдаты. Радоваться было нечему. Под Путивлем на стороне советских партизан воевал рядовой Пал Терек, который бежал из части еще в феврале. В ходе карательной операции, которую немцы проводили против русских партизан, Терек был схвачен, передан венгерскому командованию, предстал перед военным трибуналом и был казнен по его приговору.

В конце мая в ходе смены немецкие дивизии обнаружили перемещения на русской стороне. В поступивших донесениях говорилось, что на участке 16-й немецкой механизированной дивизии, которая тоже подлежала замене, замечено оживление противника. Русское наступление, которого мы так боялись, началось в последние дни месяца. 31 мая в половине второго на участке 35-го и 4-го пехотных полков противник пытался атаковать нас на небольшом участке силой до батальона, но был отбит. Спустя два часа полк противника при поддержке двадцати пяти танков пытался прорваться на участке 4-го пехотного полка возле села Калиновки. Левому флангу 35-го пехотного полка удалось задержать продвижение противника перед своими позициями. На участке 9-й дивизии в половине третьего русские предприняли попытку прорваться в направлении северо-восточнее села Рождественского. К югу от Рождественского частям дивизии удалось остановить русских и отбросить их на исходные позиции. В течение дня противник несколько раз пытался вклиниться в нашу оборону на различных участках, но безуспешно, лишь в районе Калиновки советские танки Т-34 прорвались в село, уничтожили два 36-миллиметровых противотанковых орудия и после этого покинули село.

На рассвете 1 июня советские войска силой до двух батальонов предприняли атаку на стыке 9-й и 7-й дивизий, вклинившись на участке 7-й дивизии. На рассвете на центральном участке 7-й дивизии советские войска силой до батальона предприняли атаку на венгерские позиции, но были выбиты на исходные позиции.

Русское лето пришло как-то неожиданно: всего за несколько дней леса и поля стали зелеными.

Наш генеральный штаб, видимо, решил, что настало время разработать план наступления на Дону. В штабе закипела оживленная работа. Полковник Шоймоши провел большое совещание, в котором приняли участие командиры родов войск и главный квартирмейстер.

Сделав небольшое вступление, полковник перешел к сути дела:

— Господа! Настало время разработать план наступления. Он будет носить кодовое название «Планшпиль». — И Шоймоши посвятил нас в план наступления венгерской армии. 6-я венгерская дивизия во взаимодействии с 380-й немецкой дивизией 7-го немецкого корпуса (левый сосед) и 16-й немецкой механизированной дивизией взламывает оборону противника на участке Матвеевка — Семеновка и развивает успех в направлении Старый Оскол — Лукьяновка. После прорыва обороны противника 16-я механизированная дивизия наступает в направлении на Старый Оскол, овладевает городом и высотами к северу от него. На третий день после начала наступления эта дивизия прикрывает Роговое, препятствуя отходу советских войск в восточном направлении. 3-й корпус наступает во взаимодействии с 7-м немецким корпусом с задачей продвинуться левым флангом в направлении города Тим, овладеть участком местности между реками Сеймом и Осколом. Дивизия, действующая на правом фланге, наступает в верховьях Сейма, к западу от Вислой Дубравы. Задача первого дня наступления: для 3-го корпуса — овладеть грядой холмов к западу от Становое, немецкому 7-му корпусу — овладеть переправами через Тим. На второй день наступления части 3-го корпуса овладевают городом Тим, в это же время немецкий 7-й корпус наступает на гряду холмов к востоку от города.

Полковник перечислил имеющиеся у нас резервы: две роты самокатчиков, один гусарский эскадрон, одна артиллерийская батарея, две саперные роты, рота химзащиты. Он обратил наше внимание на то, что в полосе наступления наших войск может возникнуть необходимость разминирования некоторых участков. Некоторые мосты придется усилить, а взорванные восстановить, обеспечив продвижение наступающих войск, прикрыть правый фланг наступающих войск инженерными препятствиями. Нужно было предусмотреть усиление мостов через Сейм, чтобы пропустить по ним 210-миллиметровые гаубицы и 22-тонные самоходки. И, наконец, инженерным частям нужно было обеспечить дороги и подъездные пути.

— Ну-с, господа, у вас, наверное, вопросов ко мне много? — спросил нас Шоймоши, закончив свои объяснения.

— Сколько времени будет продолжаться артиллерийская подготовка? Сколько строительных рот будет придано инженерным частям? — спросил я, зная, что до сих пор все строительные роты и команды находились в распоряжении квартирьера.

Капитан Мода, квартирьер, ответил мне:

— Гёргени, я не смогу дать вам ни одной роты, потому что мне самому нужны будут рабочие для перевозки грузов.

— Учтите, господа, что, сколько бы ни продолжалась артподготовка, вы должны успеть проделать проходы в минных полях и заграждениях противника.

После совещания мы приступили к детальной разработке плана, на что нам дали сорок восемь часов. Когда план будет готов, о нем нужно будет доложить сначала начальнику штаба корпуса, а затем командиру корпуса, генерал-лейтенанту Доманицки.

Не прошло и двух суток, как план был готов.

В приемной генерала Доманицки первым выступил командующий артиллерией корпуса генерал-майор Дешео.

— Накануне дня наступления в русских минных полях необходимо проделать проходы. В своих минных полях такие проходы нужно проделать за ночь до наступления.

Затем дали слово мне.

— Это очень серьезное дело, поскольку и свои минные поля не мы устанавливали. При проделывании проходов в минных полях, установленных немцами, нас может ожидать очень много сюрпризов, потому что минирование на этом участке проводилось в зимних условиях. Вполне вероятно, что минирование производилось на разных уровнях. Полагаю, что участки, за которыми противник не может вести визуального наблюдения, вполне можно разминировать днем. Ночное разминирование, особенно если речь идет о советских минных полях, дело очень опасное и может привести к большим потерям с нашей стороны. Разминирование перед передним краем обороны, как мне кажется, с точки зрения нашей же безопасности, нужно проводить собственными силами, не доверяя этого спецкомандам.

Полковник Шиклоши согласился со мной.

После недолгих дебатов было принято окончательное решение. В течение двадцатиминутной артиллерийской подготовки саперам необходимо было проделать проходы в минных полях противника, в своих минных полях проходы проделываются за сорок восемь часов до начала наступления ночью или днем, в зависимости от обстановки.

Выйдя после совещания на улицу, я едва успел сделать несколько шагов, как над головой неожиданно появились советские самолеты. Повесив в воздухе несколько осветительных ракет, русские начали бомбить город. Большинство бомб, насколько я заметил, было сброшено небезрезультатно. В городе сразу же начались пожары. Находясь в нескольких километрах от Курска, в штабе корпуса, расположенного в Беседино, мы догадывались о причинах ночной бомбардировки: в ту ночь через Курск как раз проходили части 7-й немецкой дивизии и приданные ей 71-й артиллерийский полк и 2-й смешанный артиллерийский дивизион. Вторая половина 6-й венгерской дивизии в ту ночь тоже через Курск направлялась в район Долгое — Беседино. Находились эти венгерские части всего в каких-нибудь четырех километрах от нас, и на их голову сыпались советские бомбы. Курск русские бомбили постоянно, и в последнее время ночные воздушные тревоги участились.

После этой беспокойной ночи мне не удавалось поспать ни утром, ни днем: в голове жила одна-единственная мысль, как сделать так, чтобы выработанный штабом план наступления остался в тайне и был выполнен. Мое беспокойство имело свои основания. Дело в том, что три немецкие дивизии 7-го корпуса должны были наступать на участке шириной двенадцать километров, в то время как меньшие силы нашего 3-го корпуса получили полосу для наступления шириной двадцать семь километров. Участок в пятнадцать километров приходился на долю нашей 9-й дивизии. К северу от города Тим он сужался до девяти километров, но, по существу, это направление было основным. В момент постановки нам задачи мы не располагали точными данными о противнике, но считали, что перед нашим участком фронта находятся примерно четыре полка и одна бронетанковая бригада противника. Сопоставляя с этими силами наши слабенькие четыре полка с приданными им батальоном самокатчиков двухротного состава и гусарским эскадроном, я прекрасно понимал, что необходимого для наступления превосходства в силах и средствах мы не имеем, а если допустить мысль, что русское командование может приказать бронетанковой бригаде контратаковать нас, то в этом случае нас ждет безусловное поражение.

Следующие несколько дней прошли относительно спокойно, если не считать визита инженер-подполковника Амбрози, прибывшего к нам в сопровождении группы немецких офицеров.

Я очень обрадовался ему: ведь вместе с ним я учился в политехническом. Не виделись мы давно, и теперь нам было о чем поговорить. С ним я мог спокойно поделиться своими опасениями относительно предстоящего наступления.

— Успокойся, — сказал мне Амбрози, — твои опасения напрасны, так как одновременно со 2-й венгерской армией начнут наступление и наши соседи справа и слева с тем, чтобы замкнуть кольцо окружения восточнее Старого Оскола и Синих Липяг. А затем уж мы не остановимся до самого Дона…

Хотелось верить Амбрози, поскольку факты и донесения, которыми мы располагали, были слишком противоречивы. В одном из документов штаба 2-й венгерской армии говорилось буквально следующее:

«Ввиду того что 3-й корпус не в состоянии вести наступление на столь широком участке, необходимо сосредоточить основные усилия на овладении главными опорными пунктами противника».

Этот документ полностью соответствовал действительности, однако, несмотря на это, штаб 2-й венгерской армии все же передал в распоряжение 7-го немецкого корпуса 101-й и 105-й артиллерийские дивизионы. Но посмотрим, что же говорилось дальше в этом документе:

«Наиболее сильное сопротивление противника (что, видимо, приведет к тяжелым потерям) ожидается на левом фланге 3-го корпуса».

Командование 2-й венгерской армии считало правильным передать 7-му немецкому корпусу после прорыва обороны русских зенитные дивизионы из 3-го и 4-го корпусов, чтобы укрепить должным образом систему противовоздушной обороны немцев. 7-й немецкий корпус усиливался еще и тем, что 6-я венгерская дивизия, находившаяся в подчинении этого корпуса, получала 75-миллиметровые противотанковые пушки, которые были в состоянии вести эффективную борьбу с русскими танками.

Мысли о предстоящем наступлении с каждым днем все больше волновали нас. Все мы ждали неожиданностей и странностей. Таким странным было для нас появление капитана Поша. Капитан Пош был личным порученцем генерал-лейтенанта или, как я его называл, ответственным за уборные нашего командующего. При каждом перемещении командного пункта командующего армией или его личной резиденции нам, саперам, поручалась перевозка мебели и ее установка на новом месте. В таких случаях задание нам давал капитан Пош лично.

Солнечным летним утром он при полном параде появился у нас.

— Чем обязаны? — поинтересовался я. — Чем объяснить столь торжественное твое появление? Слишком высокими или слишком низкими креслами командующего?

— Точно так, — махнул рукой подполковник. — Я приехал проститься с вами. Господин командующий просил командование сменить его, и господин Яни удовлетворил его просьбу. Ты знаешь, в чем тут дело? Командующий был не согласен с расстановкой сил и средств, особенно это касалось распределения артиллерии.

Это известие я выслушал с непонятным мне самому чувством. Ведь мы уже привыкли к генерал-лейтенанту Доманицки. Кого-то теперь назначат на должность командира корпуса? Из раздумий меня вывел Пош.

— Даника, что передать твоей семье в Сомбатхее?

— Передай, что я жив-здоров, всех их целую и часто думаю о них.

Спустя несколько часов нам стало известно о том, что новым командиром корпуса был назначен генерал-майор Раковски, бывший до этого начальником штаба 2-й венгерской армии.

В середине июня вместе с полковником Шоймоши я приступил к проверке готовности войск к наступлению.

Одновременно в ходе этой проверки мы интересовались и настроениями наших солдат и офицеров. Самыми активными в те дни были полковые священники, которые без отдыха вели свою религиозную пропаганду. Среди солдат было много верующих, они стояли перед иконами, крестились, но проповедей, по сути дела, не слушали.

20 июня наши саперы находились в двух-трех километрах от передовой. Штаб корпуса размещался в лощине, а сам начальник штаба устроился в домике у дороги в пяти-шести километрах от первой траншеи. Ширина нашего оборонительного участка составляла двадцать семь километров и проходила в двенадцати километрах от города Тим. Штаб инженерных частей и штаб зенитной артиллерии размещались в деревянных домиках на склоне холмов. Отсюда вся деревня, лежавшая перед нами, была видна как на ладони. На противоположных холмах виднелись фруктовые сады, но ходить туда за фруктами было опасно, так как русские внимательно наблюдали за тем участком. К юго-западу от села была обозначена посадочная площадка для самолетов. Нельзя сказать, чтобы это был идеальный аэродром, но более удобного и скрытого места в том районе найти невозможно. В течение нескольких дней на эту площадку не садились даже самолеты связи, хотя мы самым тщательным образом выкладывали для них посадочные знаки. Самолеты почему-то совершали посадку севернее нас в долине речки Хан. При этом летчики всегда оправдывались тем, что они-де не видели наших знаков.

Спустя несколько дней, а именно 25 июня, на рассвете, нам приказали принять самолет связи, который вез штабу приказ. Мы обозначили посадочную площадку. На место посадки самолета прибыл специальный офицер из штаба. Однако самолет, сделав над нами несколько кругов, полетел в сторону реки Хан. Но летел он так низко, что задел за телеграфную линию связи штаба корпуса и упал, врезавшись носом в землю. Но он не загорелся, — видимо, пилот вовремя заметил опасность и успел перекрыть бензиновые баки. Однако сам пилот погиб.

Этот самолет вез в штаб корпуса приказ о наступлении, и летчик явился как бы первой жертвой предстоящего наступления. Суеверные солдаты (а кто на фронте не суеверен!) считали это дурным предзнаменованием.

Кому не известно то чувство безмерного облегчения, которое охватывает каждого, кто освобождается от какого-то тяжелого груза, даже если после этого его ждут еще более трудные испытания? В течение нескольких недель у всех на устах было только одно слово — наступление. Ради него мы работали, готовились, и вот наконец настал этот день. Наступление было назначено на два часа ночи 28 июня. Мы, разумеется, не знали, что нас ждет в ближайшие несколько часов, но все понимали, что дальше ждать нельзя.

Состояние неизвестности сменилось определенным чувством: мы наступаем. Войска будут продвигаться вперед, готовьте в случае успеха выйти на указанный рубеж и замкнуть кольцо окружения. Штаб инженерных частей со штабом противовоздушной обороны переместился на новое место, а на прежнем — расположился штаб местной противовоздушной обороны и санитарный пункт.

Поздно вечером офицерам сообщили, что, по сведениям немецкого штаба, перед войсками 2-й венгерской армии находятся глубоко эшелонированные части 40-й советской армии, основные силы которых сосредоточены в восемнадцати — двадцати километрах к северу от города Тим.

Несколько позже мы имели возможность еще раз убедиться в том, что данные, которыми располагало немецкое командование, и на этот раз оказались такими же «достоверными», как и раньше, например, относительно расположения партизан в Брянских лесах. Находясь под впечатлением этих данных и считая, что перед ними действительно внушительные силы противника, венгерские войска действовали неуверенно. И вторым сюрпризом для нас явилось то, что советская авиация совершала все большее количество самолето-вылетов, постоянно нанося бомбовые удары по позициям наших войск, по путям подхода войск. К счастью, эти налеты большого ущерба войскам не причинили.

На следующий день, на рассвете, земля содрогнулась от взрывов. Сорок орудий в течение получаса беспрестанно вели огонь по позициям противника. Потом наступила тишина. В три ноль-ноль наша пехота поднялась в атаку. В течение дня мы ждали ответного налета советской артиллерии, но его не было. Ночь я провел в окопах или на наблюдательном пункте. Наблюдал за результатами бомбардировки, а когда начался рассвет, направился на проверку инженерных постов. По пути мне попадались санитары с легкоранеными.

Согласно приказу связные командующих родов войск каждые два часа докладывали в штабе корпуса обстановку и получали новые указания.

Четыре часа ночи. Край неба со стороны фронта багрово-красный.

— Началась пляска! — заметил Барта.

Батальоны 9-й дивизии благополучно миновали проходы в минных полях и заграждениях. У 7-го немецкого корпуса, нашего левого соседа, дела тоже шли неплохо. Значит, советские войска начали отход, но мы еще не знали, какие позиции, передовые или основные, сдали нам русские. А ведь от этого будет зависеть, встретятся наши части с частями прикрытия или с основными силами обороняющихся.

Прошло всего несколько часов с начала наступления. Командир 9-й дивизии считал, что советское командование лишь отвело свои войска из-под удара нашей артиллерии. Когда же наступающие части подошли к окопам русских, русские оживились, ведя огонь из хорошо укрепленных огневых точек. Темп нашего наступления значительно снизился. Наша пехота натолкнулась на минные поля противника. Саперы выдвинулись вперед для проделывания в них проходов и борьбы с вновь ожившими огневыми точками противника…

Факты показали, что командир 9-й дивизии не ошибся. Очень скоро поступило донесение, что русские контратаковали наступающие части в районе Прудок, отбросили их и даже выбили кое-где с исходных позиций. Командир дивизии отдал приказ ввести в бой один батальон из резервного полка.

Я направился в расположение 6-го саперного батальона. Через полчаса мы вместе с полковником Шиклоши уже прибыли в штаб батальона, но там были только полевые кухни и медицинский пункт. Командир батальона находился на НП дивизии, туда-то мы и отправились.

Было часов восемь, когда мы встретились с командиром саперного батальона.

— Наше наступление на Прудок, предпринятое еще на рассвете, было отбито русскими, несмотря на введение в бой резервов. Мы вынуждены отойти на свои старые позиции, — доложил полковнику Шиклоши командир саперного батальона подполковник Надаи.

— Ваше мнение, господин подполковник? — поинтересовался Шиклоши.

— Отличная разведка русских нашла слабое место у нас на стыке 6-й и 9-й дивизий, где они и нанесли нам удар.

Нисколько не лучше обстояло дело под Кленовкой и Кодижами. В направлении главного удара вдоль дороги Курск — Тим действовала 9-я дивизия. У населенного пункта Кодижи, расположенного по обе стороны от дороги, советские части изолировали одну нашу роту. Там же находился и командир 3-го корпуса. Командование попыталось огнем артиллерии отогнать русских до подхода резервного батальона, который должен был выручать роту. Однако советские солдаты не только не дрогнули и не отошли, но дрались еще ожесточеннее.

Вместе с Шиклоши мы вернулись в штаб корпуса. Работник штаба майор Секеи подробно ознакомил нас с обстановкой.

В половине седьмого 16-я механизированная дивизия, действующая на участке 7-го немецкого корпуса, начала наступление в направлении Толстянки. Предполагалось, что дивизия будет успешно продвигаться вперед и через два часа переправится через реку Тим. Дивизия действительно продвинулась вперед на шесть километров и вышла к реке Тим, но остановилась, так как мост через реку был взорван. Наступление 387-й пехотной дивизии застопорилось «временно» (как и полагал командир дивизии) у Суходона. Тогда командир 16-й механизированной дивизии принял решение добиться успеха в районе Веловские Дворы. 22-му пехотному полку 6-й венгерской дивизии удалось овладеть Никольским и выйти на рубеж в четырех с половиной километрах западнее реки Тим. Слева, несколько уступом, действовала 387-я немецкая пехотная дивизия. Командир 7-го немецкого корпуса к тому времени еще не решил, свернуть ему несколько южнее или сосредоточить свои основные силы и дальше в восточном направлении. Если изменится направление, у него не хватит сил зайти в тыл со стороны города Тим, в случае отказа от этого варианта он обнажал свой правый фланг, ставя под удар самого себя и 9-ю венгерскую дивизию. Командир немецкого корпуса запросил совета командующего 2-й венгерской армией. По совету исполнявшего обязанности начальника штаба корпуса Ковача генерал-полковник Яни решил развивать наступление в восточном направлении, несколько укрепив фланги.

И снова начался ад. Артиллерия нанесла новый массированный огневой налет по окрестностям Тима, увязав его с налетом авиации. Немецкие самолеты попытались подавить огневые позиции русской артиллерии.

Между тем я даже не заметил, как кончился день. Ночью наступление продолжалось в основном в полосе корпуса. Стрелки на часах медленно приближались к девяти часам.

«Как медленно тянется время, — подумал я. — С начала наступления прошло всего двадцать четыре часа, а мне эти сутки показались вечностью».

Однако на философские рассуждения времени не было. Как раз в этот момент на ясном небе появились штурмовики. Надрывно завывая, четыре машины спикировали на советский дот. Послышались взрывы бомб. Я следил в бинокль за полем боя. Штурмовики были уже далеко. В бункере не было заметно никакого движения. В этот момент зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Здесь полковник Ковач, — услышал я. — Прошу офицера связи с 8-м немецким авиационным корпусом.

— Я вас слушаю, жду ваших указаний, — послышался ответ на другом конце провода.

— После обеда прошу нанести удар штурмовой авиацией по первому эшелону русских.

— Вас понял, предварительно уведомлю вас об исполнении.

Я рассказал Шоймоши о том, что услышал:

— Ну вот видишь, Дани, как Ковач распоряжается. Разве так можно? Пошли отсюда.

Мы направились в штаб корпуса и разыскали там командира авиационного корпуса генерал-полковника фон Рихтхофена. Шоймоши дипломатично начал разговор, а я скромно стоял в сторонке, но хорошо слышал все.

— Я прошу вас организовать под вечер налет штурмовиков по русским позициям, — просил полковник.

— Господин полковник, это невозможно, — ответил фон Рихтхофен.

— Разрешите спросить почему?

— По той простой причине, что налет штурмовиков при непосредственном соприкосновении с противником представляет определенную угрозу и для своих войск.

В, конце концов договорились, что в районе Дубрава и Прудок штурмовики-бомбардировщики будут наносить бомбовые удары в течение пятнадцати минут. В последующем поддержку с воздуха будут осуществлять штурмовики.

Я снова посмотрел на часы. Полдень, а я почти ничего не ел. До еды ли сейчас! И тут откуда ни возьмись появился мой денщик с подносом. Едва я съел бутерброд с паштетом, как к Шоймоши пришел адъютант с донесением из штаба 3-го корпуса. Отдав честь, он, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

— Господин старший лейтенант, прошу вас на минутку задержаться, — остановил адъютанта Шоймоши.

Адъютант повернулся, остановился.

— Господин старший лейтенант, когда вам вручили это донесение?

— Десять минут назад.

— Благодарю вас, а то на донесении не проставлено время.

Бегло пробежав донесение, полковник протянул его мне.

«Ваш корпус и немецкая танковая дивизия, — читал я, — медленно продвигаются вперед. Немецкое командование озабочено тем, что бронетанковая дивизия каждые два часа меняет направление своего движения».

Значит, действия венгерского и немецкого командования не были в нужной степени согласованы. Я высказал свор мнение Шоймоши. Успех наступления в то время решало продвижение 3-го корпуса. Части нашей 9-й дивизии утром перемешались, а затем привели себя в порядок. К вечеру снова началось наступление вдоль шоссе Курск — Тим. Когда я прибыл в штаб, уже стемнело, хотя было только восемь часов. В это время в штабе как раз составлялось сводное донесение за день. Оно не доставило мне особого удовольствия. Нашей 9-й дивизии удалось установить связь с 6-й венгерской дивизией, подчиненной немецкому корпусу. Дивизия эта вошла в непосредственное соприкосновение с противником, а 387-я немецкая пехотная дивизия — левее ее в районе Линовки. Передовой танковый отряд 16-й немецкой механизированной дивизии вечером подвергся бомбардировке противника в районе Веловских Дворов, а затем натолкнулся на советские танки. В заключительном предложении говорилось, что 9-я дивизия задачу дня не выполнила, и самое печальное, что три ее батальона понесли серьезные потери в живой силе и технике!

Я прилег отдохнуть, но сон не шел.

«Ради чего, ради кого гибнут венгерские солдаты? — спрашивал я себя. — Каждое наступление имеет свою психологию. Мы, саперы, всегда выполняем то, что нам приказывают, где-то мы идем впереди войск, где-то вместе с войсками, а иногда, правда, и позади, в остальном мы остаемся только свидетелями происходящих вокруг нас событий».

И снова вечер, и снова новое донесение за день.

Оказалось, что у нас опять нет связи с нашей 6-й дивизией, переподчиненной немцам, Русские упорно сопротивляются. Наши потери: восемьдесят четыре человека убито (из них четыре офицера) и четыреста двадцать пять ранено (из них двадцать пять офицеров). И самое печальное, что дивизия не продвинулась ни на шаг. То же самое и с 16-й немецкой механизированной дивизией, которая была отброшена назад контрнаступлением советских танков. Она не смогла переправиться через реку Тим и выйти к нашим дивизиям. Все передовые отряды были остановлены, а немецкий механизированный корпус уклонился от удара советских механизированных частей. Поздно вечером мы были в тридцати пяти километрах от Старого Оскола. Между тем в одной из строительных рот, приданных 3-му корпусу, произошел трагический случай.

Командир роты вместе со мной был в штабе, когда ему сообщили, что в его роте случилась беда. Что бы это могло быть? Конечно, меня обеспокоило случившееся. Я был постоянно связан с этим офицером, получал через него необходимые материалы. Разумеется, я отправился вместе с ним. Мы прошли уже километра полтора по направлению к нашим тылам, как адъютант, шедший с нами, внезапно остановился. Мы были уже во втором эшелоне. Здесь обычно выгружают боеприпасы, после чего их развозят по частям. Сквозь редкий березовый лес мы увидели жуткое зрелище: в кружке вооруженных солдат сбились, словно овцы, какие-то люди.

— Эти типы отказались повиноваться, не стали разгружать боеприпасы, — доложил нам командир роты. — Я получил приказ отправить их в тыл, в военный трибунал. Остальных из роты, в которой они служили, распределить по саперным подразделениям, где нужны рабочие руки.

Мы молча отправились обратно. Я почему-то подумал, что и эта ночь будет беспокойной, но ошибся. Усталость сковала меня, и я, вернувшись в штаб, заснул. Проснулся оттого, что денщик сильно тряс меня за плечо. Оказывается, он несколько раз звал меня, но я не откликался, и он решил, что со мной что-то случилось. Поздно ночью пришла сводка. В ней говорилось:

«1. Советские части, находившиеся западнее города Старый Оскол, отходят под нажимом 6-й немецкой армии и 4-й немецкой танковой армии к востоку. Русские войска, находящиеся перед 2-й венгерской армией, оказывают упорное сопротивление, стараясь выиграть время.

2. Для сведения сообщаю, что 4-й механизированный корпус, в состав которого входит 16-я немецкая механизированная дивизия, продолжает продвигаться в направлении Горшечное. Выйдя на восточный берег Оскола, он отрезал противнику путь отхода.

3. Предполагаю 1 июля левым крылом армии продвинуться вперед, чтобы во взаимодействии с 6-й немецкой армией сорвать контрнаступление противника и уничтожить его.

4. 7-й немецкий корпус получил задачу, двигаясь через Ефросиновку, нанести удар по Старому Осколу и, выйдя в район западнее реки Оскол, преградить противнику путь отхода.

3-й корпус выполняет следующую задачу: оставив часть сил для очистки от противника города Тим и прилегающих к нему районов с господствующими высотами, двигаться вдоль дороги Тим — Старый Оскол с целью дальнейшего соединения флангом с частями 6-й немецкой армии, двигающейся в северо-восточном направлении, преградив тем самым противнику путь отхода».

Под донесением стояла подпись полковника Ковача.

Это означало, что наши планы нужно менять. Но приказ есть приказ, особенно если он поступает из штаба армии. И только в душе я пожалел о том, что командование армии составляет такие скоропалительные планы. Через несколько минут меня вызвал к себе в кабинет полковник Шоймоши, чтобы обговорить план действий на следующий день.

«Удивительно, — подумал я. — Этот человек может в течение нескольких недель спать по два-три часа в сутки».

Ночь снова была беспокойной. Едва забрезжил рассвет, как Шоймоши приехал за мной на «вездеходе». Не вылезая из машины, он поздоровался и приказал мне ехать вперед на «мерседесе» и внимательно смотреть на дорогу, чтобы не нарваться на мину. Нас ждали в штабе 9-й дивизии.

Сделав водителю знак трогаться, я приготовился смотреть в оба. Договорились, что водитель мгновенно остановит машину, едва я дотронусь до его руки. С минами шутить нельзя.

Минут двадцать мы ехали по грязи, затем свернули в сторону, на дорогу, связывающую Курск с Тимом, и дальше к Гнилинским Дворам, где и должны были находиться части 9-й дивизии. На месте деревень в небо поднимались только печные трубы.

«Здесь не может быть никакого штаба», — решил я про себя.

Миновали сгоревшую деревеньку. Ветер донес запах гари. Интересно, где же штаб?

Вокруг нет и признаков жизни. И вдруг, оглянувшись, я заметил, как мне машет рукой какой-то офицер. Оказалось, что штаб 9-й дивизии был так хорошо замаскирован слева от дороги под деревьями, что его заметить-то было нелегко. Оставив машины на дороге, мы направились к штабной палатке. Громкий голос командира дивизии генерал-майора Уйлаки гремел в палатке. Едва мы вошли внутрь, Уйлаки сразу же замолчал.

Забрав командира дивизии в свою машину, Шоймоши приказал ехать на местность, где днем шел бой. Проехав несколько сот метров, мы вылезли из машины и взошли на вершину холма.

Нашим взглядам представилась страшная картина: земля вся была взрыта воронками от снарядов, повсюду лежали трупы. Мы застыли на месте. Вот перед нами убитые: офицер и трое солдат. Я хотел взять у офицера личный знак, но его у убитого не оказалось: видно, санитары забрали. Это был прапорщик, наверное, командир взвода. На голове его виднелась большая рваная рана: от осколка снаряда или мины. Солдаты тоже были убиты осколками.

Командир дивизии, с сумрачным видом стоя рядом со мной, тихо пробормотал:

— Здесь лег весь мой первый батальон, в живых остался только старший лейтенант Корбули. Русские поставили на этом месте неподвижный заградительный огонь.

Мы проехали на машинах в лощину, по дну которой протекал ручей Становой. Километра через полтора перед нами вдруг появился, как из-под земли, шест с пучком соломы на конце. Я приказал немедленно остановиться. Мой водитель мигом остановил машину, но машина командира дивизии как ни в чем не бывало катила дальше. Кровь застыла у меня в жилах: ведь шест с пучком соломы означал, что здесь начинается минное поле. Между тем машина командира дивизии проехала метров пятьдесят и, чуть не сбив шест, остановилась. Все, кто были в машине, выпрыгнули из нее и бросились бежать к нам. Я медленно побрел к первой машине, внимательно глядя под ноги. Подойдя к машине, я не поверил своим глазам: она стояла между двумя рядами мин.

Командир дивизии и полковник начали кричать мне, что у шеста мина. Я объяснил им, что у шеста мины нет, а вот машина их действительно стоит между двумя рядами мин. Офицеры удивленно переглянулись. Коротко посовещавшись, мы решили, оставив машины, идти к гребню высоты.

Неожиданно послышалась стрельба. В стороне по склону высотки, прячась за кустами, бежали солдаты. Ноги мои словно приросли к земле. Что бы это могло значить? Через несколько минут все выяснилось. Оказалось, что батальон, который в боевом порядке продвигался вперед, неожиданно был обстрелян с фланга. Солдаты почему-то подумали, что это русские партизаны, и в страхе бросились обратно. Через несколько минут, однако, выяснилось, что это советский дозор открыл огонь по огневой позиции артиллерии, подняв панику в батальоне.

Полковник Шоймоши намеревался пройти на позиции 47-го пехотного полка, чтобы разыскать там командира полка Коздерку, но генерал-майор Уйлаки отговорил его, заметив, что Коздерку отправили в тыл: у него был припадок на нервной почве.

Таким образом, нас постигло разочарование: во-первых, нам не удалось побывать в первом эшелоне, а во-вторых, поразило то, что командир полка — и вдруг нервный припадок… Вот, оказывается, как выглядел на поле боя мой бывший преподаватель по тактике, который учил меня и моих товарищей воевать.

Однако нелегко было заставить Шоймоши отказаться от задуманного. Вскоре мы распростились с Уйлаки и пошли на передовую по направлению к Становому. На одной из высоток мы нашли строительную роту. Солдаты неохотно исследовали щупами землю: искали мины. Немного позади возился с пулеметом офицер, вместо того чтобы руководить этими поисками и давать нужные указания. Тут же стоял советский станковый пулемет «максим».

— Что это значит, господин старший лейтенант?

— Русские оставили нам пулемет. Я посмотрел: исправный. Хочу установить его, а то боюсь, как бы русские партизаны на нас не напали. Правда, было бы лучше, если бы это был наш пулемет, но и из этого можно стрелять.

— А правильно ли мы идем к Становому?

— Правильно, — ответил офицер и снова занялся пулеметом.

Мы пошли дальше в северном направлении. Возле небольшой избушки наткнулись на огневую позицию зенитчиков, но солдат нигде не было видно. Пока мы размышляли, что бы это могло значить, они появились. Выяснилось, что у них как раз был обед.

Ехать по такой местности на машине было нельзя: того и гляди, нарвешься на мину, и я предложил идти пешком. Шоймоши согласился. Мы прошли всего шагов триста, я тут слева от нас послышался шум машины, а затем воздух потряс взрыв. Оказалось, что на развилке дороги наскочил на мину и подорвался немецкий вездеход. В машине сидели два офицера и четверо солдат. Один из офицеров упал под машину. Когда мы подбежали к машине, в воздухе еще висел густой дым. Мы поставили перевернутую машину на колеса. У офицера, лежавшего под машиной, оказались переломанными обе ноги. Мы отправились дальше, пообещав прислать раненому врача или сестру.

Наконец вышли к ручью. Саперы стояли в воде, ища мины. На берегу лежало около тридцати обезвреженных ими мин. Попросив послать немцам кого-нибудь на помощь, мы пошли дальше.

Через несколько минут мы вошли в Становое. Это совсем маленькая деревенька, в центре которой стоит церквушка с куполом-луковицей. Нас встретил исполнявший обязанности комбата Иштван Заводски. Я знал его еще по учебе в академии. Обязанности комбата он исполняет всего часа полтора. Это его предшественника увезли в тыл с нервным расстройством. Обстановка Иштвану не совсем ясна, еще не успел разобраться. Деревеньку они заняли без единого выстрела, но двигаться вперед им никто не приказывал. Оставив батальон, идем по дороге к Тиму. Прощаясь, Заводски объясняет нам, что недалеко отсюда, впереди, находится огневая позиция нашей артиллерии, а метрах в четырехстах от нее — ручей.

Через ручей перекинут бетонный мостик. Сбоку от дороги на нас смотрит амбразура советского дзота, там, вероятно, никого нет, иначе по нас давным-давно открыли бы огонь. В этот момент со стороны реки Тим начала стрелять русская пушка. Нас словно сдуло в придорожный кювет. Оказалось, что стреляли не по нас, а по нашему дозору, обнаруженному впереди. Когда выстрелы стихли, я забрался в дзот и стал через амбразуру осматривать местность. Передо мной шест с телефонным проводом, за ним вершина высотки, а что за ней — никому не известно. Может, от шеста что-нибудь увижу. Я пополз туда, и в этот момент снова раздался пушечный выстрел. Видимо, мое появление не понравилось русским. Я кубарем откатился в сторону. Снаряд разорвался недалеко от меня, осколками срезало шест. Я переполз к дзоту. В нем уже сидел Шоймоши.

На дороге появилось отделение самокатчиков. Это капитан Заводски послал разыскать нас. За самокатчиками шли артиллеристы с катушками кабеля: тянули связь на позицию, но, слыша пальбу, не торопились. Командир артиллеристов доложил нам, что у него кончился провод.

Я посоветовал ему оборудовать пункт для артиллерийского наблюдателя в дзоте.

Шоймоши, видно, надоела эта прогулка, и он повернул обратно. В Становом, возле церквушки, стояли наши машины. Рота из саперного батальона уже навела переправу через речушку.

Поздно вечером мы прибыли в штаб. Фельдфебель Ковач доложил полковнику, что майор Секеи уже не раз справлялся о нем по телефону, сокрушаясь, что от нас за весь день ни один человек не прибыл в штаб корпуса на рекогносцировку.

Через полчаса я уже стоял перед майором Секеи, докладывая о наших приключениях за день. Здесь я узнал, что капитана Бару на несколько дней отправили отдохнуть в корпусные тылы. Далее Секеи сообщил, что командование 40-й советской армии предупредило свои части о готовящемся немцами и венграми мощном наступлении в восточном направлении.

В то же самое время командующий 2-й венгерской армией предупредил свои войска, что русские стараются во что бы то ни стало избежать охвата. Генерал-полковник Яни подписал приказ на развитие прорыва. В первой части приказа говорилось о намерениях противника, который понял грозящую ему опасность и теперь на участке Старый Оскол — Горшечное пытался вывести свои части из-под удара. Всем частям и соединениям 2-й венгерской армии ставилась задача помешать русским. В приказе давались подробные указания каждому немецкому корпусу с механизированной дивизией. Правый фланг корпуса должен еще больше сковать части противника. Задача немецкого корпуса тоже не изменилась.

Секеи сообщил, что один батальон 9-й дивизии ворвался в город Тим. Я удивленно посмотрел на полковника Шоймоши, так как сказанное майором нисколько не походило на правду. Находясь на передовой, мы не слышали, чтобы в Тиме шел бой. Шоймоши решил на рассвете лично проверить правильность этого сообщения из штаба армии.

Однако в утреннем донесении от 2 июля ошибка уже была исправлена. В сообщении говорилось:

«Один батальон 9-й дивизии, достигший окраины Тима, попал под сильный минометный огонь, подвергся налетам неприятельской авиации и повернул от Станового восточнее».

Выходит, сведения о захвате Тима были неверными.

Для того чтобы внести эту небольшую поправку в приказ, мы с Шиклоши провели вместе целый день. Молча сели в машину и поехали в район Станового. Шиклоши, видимо, не в обиде на Шоймоши за то, что тот иногда забирает меня на целый день, а то и больше. Видимо, он уже привык к тому, что я «слуга двух господ». Бесспорно одно, что дружба с Шоймоши для меня что-нибудь да значит. Мне, например, нравятся его взгляды, откровенность, а Шиклоши?.. Он, конечно, прекрасно знает свое дело, но абсолютно безразличен мне.

Шиклоши прервал ход моих мыслей, спросив, как лучше проехать к мосту у Станового. Вчера участок возле него разминировали, обозначили подъезды и еще не разминированные участки местности. Скоро через этот мост пройдут механизированные части. Шиклоши доволен нашей остановкой и хорошим обедом, которым нас накормили в штабе.

Тем временем вернулся из поездки Шоймоши и его сопровождающие из Тима, который на сей раз был уже действительно взят нашими частями. Шоймоши тут же вручил мне приказ, который я должен немедленно доставить в Становое. Там надо навести порядок, чтобы колонны ни в коем случае не задерживались ни на мосту, ни на подступах к нему.

Подъехав к мосту, я услышал крики, ругань, скрежет металла. Творилось что-то невообразимое, сразу невозможно было разобрать, что к чему. Оказалось, что в колонну вклинились 210-миллиметровые немецкие гаубицы весом по двадцать тонн, а комендант переправы не разрешил их впускать на мост. Чтобы пропустить гаубицы, решили срочно усилить мост, но с таким расчетом, чтобы на мост въезжало только одно орудие. Усиленный дополнительными креплениями мест скрипел, стонал, но все же выдержал двадцатитонные гаубицы. Через два с половиной часа от пробки не осталось и следа. Счастье наше, что русские самолеты не обнаружили переправу и не бомбили ее.

После ужина старший лейтенант Дельхани рассказал мне историю захвата города Тим. Внимательно слушая Дельхани, я даже не подозревал, что вижу его в последний раз.

— Представьте себе, — рассказывал он, — рано утром мы с полковником Шоймоши прибыли в город и не нашли в нем ни одного венгерского или советского солдата. К востоку от города, правда, стояли венгерские дозоры. Как только мы подъехали к церкви, командир 22-го пехотного полка полковник Хайнал с небольшой группой конников въехал в город и водрузил на колокольне венгерский флаг. А полк в это время шел еще на Ефросиновку. Полковник Хайнал объявил себя «победителем» и начал хозяйничать в городе. И как это могло случиться? — спросил сам же Дельхани.

Все молчали.

— Оказывается, русские еще ночью сами оставили город!

Дельхани позабавил нас. Улыбка еще не сошла с моего лица, как меня вызвал Шоймоши.

— Слушай внимательно, Дани. В высшем германском командовании произошли изменения. 2-я венгерская армия будет теперь подчиняться не фон Боку, а фон Вейхсу, который уже сегодня подписал первый приказ по группе армий. Наша задача остается прежней: как можно скорее пробиться к Воронежу. Следовательно, 3-й корпус нацелен на Воронеж, а до него ни много ни мало сто километров.

Утром 3 июля наш штаб должен был передислоцироваться в Тим, для этого Шоймоши и послал туда Дельхани. Перед мостом водитель машины, в которой ехал старший лейтенант, решил сделать обгон, сбил указатель минного поля и подорвался на мине. Дельхани был смертельно ранен.

Днем 3 июля мы были в Тиме. 2-я венгерская армия двигалась вперед, к Воронежу. Западнее Старого Оскола советские войска попали в окружение и, отходя из района между реками Осколом и Доном, пытались вырваться. 48-й немецкий механизированный корпус прошел через Старый Оскол и неожиданно для русских вошел с ними в соприкосновение. Но точных данных о крупных перемещениях советских войск мы до сих пор не имеем. Нам было известно только, что между реками Тимом и Доном находятся механизированные и кавалерийские части русских. Из приказа, отданного 5 июля, мне стало ясно, что ждет от нашего корпуса командование армии. В ходе наступления от Курска к Дону немецкие и венгерские войска были введены в заблуждение командованием 40-й русской армии, которая сразу же начала отводить свои войска из-под удара.

Бои, продолжавшиеся целую неделю и явившиеся как бы первой частью большого сражения, закончились. К вечеру штаб 3-го корпуса передислоцировался в Старый Оскол. Все дороги, которые вели в город, были разбиты, изуродованы тяжелыми танками и самоходками, повсюду лежали поваленные деревья, зияли воронки от снарядов и мин. Дома в городе полуразрушены, на улицах — трупы людей, лошадей и, куда ни взглянешь, — развалины, развалины, развалины…

В штабе нас ждали. Срочно нужно было разработать план перемещения частей из Старого Оскола к берегам Дона. Мне поручили распределить по колоннам войсковых частей инженерные подразделения и их средства. Затем Шиклоши бесстрастно выслушал мой доклад. Его прежде всего интересовал случай отказа солдат выполнить приказ командования. Разбирательство этого дела в военном трибунале уже закончилось, и теперь Шиклоши ждал приговора. Я не успел еще как следует доложить о полученной нами новой задаче, как прибежал фельдфебель Ковач. Он всегда появлялся вовремя.

— Господин полковник, — обратился он к Шиклоши, — покорнейше докладываю, военный трибунал вынес приговор по делу…

Полковник нетерпеливо перебил его:

— Вы мне тут не разглагольствуйте, а прямо говорите, какой приговор вынес трибунал…

— Покорнейше докладываю…

— Вы что, не понимаете? Мне не надо доклада, мне нужно существо дела!

— Пожалуйста, пожалуйста… — начал заикаться Ковач.

— Я вижу, вы совсем поглупели. Да говорите же наконец по-человечески…

Шиклоши побагровел, но, видимо, понял наконец, что ничего не добьется от фельдфебеля, если будет перебивать его.

— Их приговорили к смертной казни. Все они обратились за помилованием. Разрешите мне идти?..

— Идите ко всем чертям!.. Даника! — повернулся полковник ко мне. — Дай-ка мне мой фотоаппарат, он висит у меня над кроватью… А я пока позвоню командующему и узнаю точное время казни…

С аппаратом полковника в руках я застыл как изваяние. В домашних условиях полковник кажется вполне нормальным, более того, если смотреть на его моральные принципы, даже благородным человеком. Война развила в нем жестокость. Поговорив по телефону, полковник сказал мне:

— Казнить их будут за зданием школы. Не думаю, чтобы Яни помиловал их… Если понадоблюсь, я у школы.

— Господин полковник, нам еще необходимо произвести распределение саперных подразделений по колоннам…

— Хорошо-хорошо, но я не хочу пропустить казнь этих мерзавцев… Проводи меня, а по дороге расскажешь, как ты мыслишь распределить инженерные средства.

Мне ничего не оставалось, как пойти вместе с полковником, хотя я прекрасно знал, что вряд ли он даст мне какой-нибудь толковый совет. Он, наверное, решил, что я хочу пойти вместе с ним, чтобы посмотреть на казнь.

Между тем мы подошли к школьному двору, и я оказался невольным свидетелем казни. Многим офицерам и унтер-офицерам было приказано присутствовать при казни. Там же была выстроена и рота, пятерых из которой сегодня казнили.

Щелкали затворы фотоаппаратов: офицерам хотелось запечатлеть столь «знаменательное» событие.

Приговоренные, сидевшие на одной, скамейке, надеялись на помилование. Кто-то писал письмо родным, кто-то переговаривался с охранником. Все это производило гнетущее впечатление, и я не мог находиться там. Я вошел в здание школы, прошелся по классам. В одном классе на доске еще сохранились написанные мелом слова. На другой стене — карта. Шум и людские голоса доносились со двора. И вдруг стало тихо — это зачитывали приказ о казни.

Офицер, командующий отделением солдат, которые должны привести приговор в исполнение, что-то скомандовал.

«С меня хватит!» — решил я и медленно направился к боковому выходу, чтобы выйти на улицу. Краем глаза все же успел увидеть, что приговоренных начали вешать.

Спать в ту ночь я не мог. Нервы были напряжены до предела, и к тому же мешала орудийная стрельба, которая была особенно сильна. Оказалось, что это советские части южнее города предприняли попытку прорвать кольцо окружения и попали в зону неподвижного заградительного огня.

Утром, сдав план распределения инженерных сил и средств начальству, я по своему усмотрению мог распорядиться оставшимся временем. Я сообщил фельдфебелю Ковачу, что поеду в лес, пусть разыщут меня, если я очень понадоблюсь.

Я вел машину осторожно. Дорога была изрыта воронками. Вскоре я выехал на опушку леса. Остановил машину, вылез из нее и углубился в лес. Прошел метров сто. — кругом ни души. Я повернул обратно. Навстречу мне шел фельдфебель Ковач.

— Хочу посмотреть, что здесь творится после ночного обстрела, — сказал я ему.

— Для этого не нужно идти дальше. Я и сам расскажу вам об этом. Пойдемте, здесь есть место, которое действительно заинтересует вас, господин капитан.

Я послушно пошел за ним.

— В лесу сейчас «перемалывают» противника. С одной стороны — мы, с другой — немцы.

Мы выбрались на дорогу, сели в машину и проехали километра три к югу от Старого Оскола. Мой проводник попросил остановить машину чуть дальше развалин корчмы, что рядом с дорогой. У развалин мы свернули влево, и, проехав несколько сот метров по лесной дороге, я затормозил.

Перед нами расстилалась большая лесная поляна, на которой саперы закапывали трупы русских солдат. Зрелище, прямо скажем, не из приятных.

Ко мне обратился командир венгерской роты, солдаты которой закапывали трупы:

— Возможно, именно здесь и применено немцами их особое оружие. Посмотрите на этих солдат: они отравлены каким-то газом…

И без того я видел, что все эти люди отравлены. Я приказал немедленно прекратить погребение и дождаться подхода химической роты, которая определит, что это за газ и не опасен ли он для наших солдат.

Пока мы совещались, подъехал полковник Винклер — немецкий офицер связи со штабом корпуса.

— О такой мелочи, господин капитан, нет никакого смысла никуда докладывать, ведь речь идет не о немецких, не о венгерских, а о русских солдатах. Думаю, господа офицеры, что на этом вы закончите обсуждение вопроса! — менторским тоном проговорил полковник.

Я был убежден, что немецкое командование испытало здесь артиллерийские снаряды, начиненные каким-то смертоносным отравляющим веществом и теперь старается скрыть следы своего преступления.

В тот же день мы побывали в этом лесу вместе с Шиклоши. Увиденное ужаснуло и моего начальника.

Старый Оскол был похож на растревоженный улей: по улицам сновали немецкие и венгерские солдаты. Я пошел в офицерскую столовую. Хорошо еще, что в июле в этих краях темнеет поздно. Я без особого труда разыскал бывшее здание горсовета, в котором сейчас разместилась офицерская столовая. У входа в здание стояли офицеры.

Увидев знакомого мне лейтенанта Яноша, я подошел к нему:

— Что случилось, нам даже не дают ужин по случаю большой победы? — насмешливо спросил я.

— Точно так, — ответил он. — Сейчас здесь кормят пленных русских офицеров, и нам нужно немного подождать.

— А рядовые?

— Их кормили на солдатской кухне. Получен приказ передать их немцам.

Поужинав, мы с Яношем пошли побродить по городу.

— Дани, ты когда сегодня приехал в город? — спросил меня Янош.

— После обеда. До обеда я был в лесу и видел там такое, что…

— О газах я уже слышал. Об этом сейчас все шепчутся, — мол, немцы испытывали снаряды с ОВ. А знаешь ли ты, что случилось здесь при занятии города?

— А что здесь случилось? Войска вошли в Старый Оскол, и все!

— Войти-то вошли, но как!

— Что-то я не пойму тебя.

— Сейчас поймешь. В городе не осталось ни одного дома, из которого не утащили бы всего, что можно было утащить. Где немцы руку приложили, а где… — он замолчал.

— Чего же ты? Продолжай…

— Я не смогу тебе представить точных доказательств, сколько было наших, но известно одно: венгры тоже грабили…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что среди них были и офицеры?

Янош остановился, опустил глаза. Я знал, что он честный и откровенный человек. До армии он преподавал в университете. Ему, человеку очень доброму, душевному, в равной мере претила как война, так и воровство или грабеж.

Несколько минут мы молча шли по улице, думая каждый о своем, а потом пошли в казарму.

Полковник Шиклоши с нетерпением ждал меня. Я полагал, что у него ко мне какое-нибудь серьезное дело. Но он молча подал мне лист бумаги. Я прочитал его.

— Господин полковник, как нужно понимать написанное тут выражение: «Части должны как можно быстрее выйти к берегам Дона»? Неужели уставшим, измотанным частям корпуса не дадут хотя бы одного дня для отдыха? До берегов Дона солдатам 9-й дивизии нужно еще пройти сто сорок, частям 6-й дивизии — сто шестнадцать, а солдатам 7-й дивизии — сто тридцать километров! И все это пешком! А сколько времени уйдет на формирование колонн!

— Загвоздка не только в этом, — махнул Шоймоши. — Главное заключается в том, что мы должны обеспечить безопасность этого марша, а это самое неприятное для нас. Дело тут в том, что немцы хотят первыми ворваться в русские дома, чтобы пошуровать там, вот нам и приходится идти без отдыха.

Не прошло и получаса, как в штаб были вызваны офицеры — порученцы командиров всех родов войск. На этом совещании Шоймоши вел себя непоследовательно: сообщил в виде приказа о том, что 9-й корпус, наверстывая время, безо всякого отдыха двинулся к Дону, на марше находится и 7-я дивизия.

На рассвете 7 июля дивизии 3-го корпуса двинулись в путь. Их маршевые колонны в течение первых часов нигде не столкнулись с русскими. Наша разведка сообщала, что на местности, до самых берегов Дона, нам по пути могут встретиться только отдельные группы противника численностью не более роты. Допрошенные пленные показали, что более или менее значительные силы русских могут быть лишь в изгибе ручья Котел. Передовой отряд 7-й дивизии, состоявший из двух батальонов и двух артиллерийских батарей, вышел к Шаталовке, но основное ядро несколько отстало. Авангард 6-й дивизии, состоявший тоже из двух батальонов и двух артиллерийских батарей, вместе с ядром главных сил вышел на рубеж Скупая — Потудань. В пять часов 9-я дивизия сделала небольшой привал у ручья Меловое.

Есть старая солдатская песня: «Господин капитан, садитесь на лошадь и…» Сам не раз пел ее, когда еще курсантами мы после занятий возвращались в казарму. Но слышать эту песню здесь, когда ее поют уставшие до изнеможения солдаты-пехотинцы… Я вот не на лошади еду, а в машине и то устал: мы с Шоймоши сопровождаем пешие колонны. Чем помочь усталым, измученным солдатам?

Шоймоши рассказал мне, как ответил генерал-полковник Яни немецкому командованию на телефонограмму, которой они торопили нас.

— Генерал-полковник Яни доложил немцам, что полученный им приказ будет выполнен в самый кратчайший срок, а части венгерской армии не получат ни дня отдыха.

Войска шли мимо различных населенных пунктов. Неожиданно распространилось известие о том, что группа Майора, приданная 7-му немецкому корпусу, вышла к Дону и готовит там плацдарм для форсирования. Однако известие это оказалось ложным, и это лишний раз свидетельствовало о том, что командование армии очень плохо осведомлено о положении в войсках.

На третьи сутки беспрерывного марша командование было вынуждено дать частям небольшой отдых. В довершение всего начался сильный ливень, от которого негде было укрыться, так как деревья вокруг все повырубили, чтобы они не мешали обзору и обстрелу. И если в других условиях июльский дождь приносил солдатам облегчение, то сейчас он превратил и без того нелегкий марш в настоящий ад. Наконец 10 июля на небе снова показалось солнце. Части венгерской армии продвигались к Дону южнее Воронежа. Немецкое командование сообщило нам, что немецкие механизированные отряды встретили и уничтожили незначительные силы противника под населенными пунктами Урыв и Шеберин.

В тот же день штаб нашей бригады передислоцировался из Старого Оскола в Семидесятское.

Если бы кто-нибудь сказал в тот день, что теперь мы можем быть спокойны, ему не поверили бы. Новое место для штаба, расположившегося в населенном пункте с таким странным названием, находилось ближе к войскам, но не настолько близко, чтобы штабу могла угрожать реальная опасность. Штаб расположился в здании школы. У меня не было времени, чтобы как следует осмотреть это здание.

Неожиданно ко мне подошел капитан Барта. Давненько мы не виделись с ним.

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросил он.

— Разве мой вид ничего тебе не говорит? Идем и идем, и конца не видно.

— Я бы не сказал… — улыбнулся капитан.

Я горько усмехнулся в ответ.

— Расскажи-ка мне, Барта, каково наше положение!

— Если ты мне приказываешь — пожалуйста. Положение вот какое: возможно, дальше мы уже не пойдем, хотя наши войска и вышли к Дону. К северу от нас у населенного пункта Урыв противник имеет сильно укрепленный плацдарм. Командование запросило в тот район штурмовики, противотанковую артиллерию. Оттуда уже была предпринята контратака противника силой до тридцати с лишним танков, а кто может утверждать, что такое не повторится? А видел бы ты, какие у русских танки! Они просто-напросто раздавили противотанковые пушки, авангарды 4-го пехотного полка. Тогда туда бросили одну батарею зениток, но и она, по сути дела, ничего не смогла сделать этим тяжелым танкам. Просили нанести удар штурмовой авиацией, но кто знает, когда до этого дойдет очередь…

В этот момент мимо нас прошли Шоймоши и Секеи, только что прибывшие сюда. Мы замолчали.

— Ну, чего сразу умолкли? — поинтересовался Шоймоши. — Что вам не нравится? — Улыбнувшись во весь рот, полковник взял меня под локоть, и мы вчетвером вошли в комнату.

— Полагаю, вы все со мной согласитесь. Думаю, что если нам у населенного пункта Урыв не удастся заминировать местность перед передним краем, то русские рано или поздно устроят нам хорошую головомойку. Мы должны преградить путь русским танкам.

Мы все молчали, выражая этим свое согласие с полковником.

— Полагаю, что наш 7-й саперный батальон находится уже в Кочетовке, — продолжал полковник, — по возможности пусть он отдаст свои запасы мин.

Полковник замолчал и вопросительно взглянул на меня.

— Господин полковник, у меня, если позволите, есть предложение. Сейчас очень трудно с подвозом, машин нет… Если бы штаб корпуса запросил автоприцепы, заблаговременно можно было бы завезти мины на позиции…

— Господин полковник, — перебил меня капитан Барта. — Автоприцепы пока не прибыли. Капитан Халаси еще не вернулся.

— Разыщите сами, Гёргени, корпусные автоприцецы. Халаси мог заблудиться в дороге, хотя я довольно подробно объяснил ему, как добраться до Семидесятского. А он бродит черт знает где. Господа! Я полагаю, нам следует приступить к работе! Барта и Секеи останутся здесь, капитан Гёргени, отправляйтесь в путь!

Я вышел из комнаты, ругая себя. Ну что ж! Сам напросился на эти автоприцепы, вот и разыскивай их при сорокаградусной жарище. От дорожной пыли я стал походить на какое-то серое чудовище: толстый слой пыли лежал на лице, во рту, в ушах. За мной по дороге тянулся огромный пыльный шлейф. Я понимал, что в пути могу встретиться с большой опасностью. Русские танки имеют обыкновение появляться там, где их совсем не ждут. Например, они нанесли нашей 7-й дивизии значительный ущерб.

Уже смеркалось, когда я выехал из штаба. По дороге повсюду виднелись указатели, вывешенные немцами. Я решил ехать по той дороге, по которой должны были ехать и автоприцепы, если бы они не заблудились. По крайней мере, я не разминусь с ними в пути. Дорога проходила метрах в двадцати — тридцати от опушки леса. Стало еще темнее, включили подфарники. Но через четверть часа и их пришлось потушить, так как над головой появились самолеты, летевшие в западном направлении. Иногда приходилось выходить из машины и идти пешком, время от времени сигналя фонариком водителю, чтобы тот догонял меня, потому что он ехал очень медленно.

Через некоторое время нас остановил окрик «стой!». В лицо ударил свет фонарика. Это оказался немецкий дозор. Я решил, что он остановил нас из-за того, что мы ехали, нарушая правила движения, но ошибся. Дозорный приказал нам подъехать к лесу, там он приставил к машине часового. Меня он попросил следовать за ним.

Мы шли по лесной тропе, вдоль которой стояли танки. В палатке, куда меня привели, немецкий офицер проверил у меня документы и спросил, что я здесь делаю. Я отвечал ему по-немецки, и это в какой-то степени успокоило офицера. Выслушав меня, офицер попросил ждать дальнейших указаний у палатки. Ночь была тихая. Примерно в полночь ко мне подошел офицер и сказал, что он проводит меня к начальству.

И вот я уже в другой палатке. Немецкий майор долго и внимательно рассматривал меня при свете карманного фонарика, потом начал расспрашивать, из какой я части и почему оказался здесь. Выяснилось, что я не знаю кодового названия нашего корпуса, и майор начал куда-то названивать по телефону. Через несколько минут он дозвонился до капитана Барты и, поговорив с ним, передал трубку мне. Мы переговорили с Бартой, и потом он подтвердил майору, что я — это действительно я. Майор приказал проводить меня к машине, чтоб я продолжал поездку. Мне показалось, что майор с большой неохотой отпускает меня. Я простился с майором, надеясь больше никогда не увидеться с ним.

Идя к машине, я злился, жалея о потраченном времени. По-видимому, это есть та самая немецкая часть, которая должна была находиться у Сторожевого до подхода нашей 7-й дивизии. Только командование этой части могло заявить, что в излучине Дона нет войск противника… Из-за нее венгерские части понесли такие большие потери.

Потеряно целых два часа! Правда, мой водитель поспал хоть немного, пока меня водили по палаткам.

Проехав метров триста, я почувствовал, что глаза мои закрываются помимо желания. Я попросил водителя разбудить меня через час и сразу уснул. Разбудил меня шум мотора. Когда мы доехали до поворота дороги, я вышел из машины, чтобы сориентироваться. Утро было солнечное, яркое. Слева от дороги виднелся лес, справа поле великолепной, в рост человека ржи. За лесом — такое же ржаное поле.

Поехали дальше. Километров через десять показалась деревенька. Тишина, покой. Даже не скажешь, что здесь бушует война.

Мое внимание привлекла красивая овчарка. Она стояла на дороге, идущей через ржаное поле, и внимательно смотрела на меня. На мгновение из ржи показался человек, свистнул собаке, и тут же оба исчезли. Я успел заметить, что мужчина одет в гражданское пальто и галифе. Может, это был советский офицер, может, партизан.

Мы поехали дальше. В деревне у первого дома четверо мужиков ремонтировали гусеничный трактор. Я, как мог, растолковал им по-русски, что ищу венгерских солдат. Один из них повел меня к группе домов. Там в тени под деревьями отдыхали наши солдаты. Рядом стояли автоприцепы. Я разбудил водителя одной машины. Он вскочил:

— Господин капитан…

— Не докладывайте ничего, а лучше скажите, где ваш командир.

— Командир? Пожалуйста, я вас проведу. — Он повел меня к ближнему дому.

Мне навстречу вышел капитан Халаси. Он и удивился, и обрадовался моему появлению.

— Даника! Вот так встреча! А мне даже нечем угостить тебя…

— Пишта, поехали в штаб, там тебе дадут позавтракать и, возможно, еще «угостят» за опоздание. Нам сейчас очень нужны прицепы. Поспешим, чтобы добраться до штаба, прежде чем проснется Шоймоши.

Конечно, обратно мы ехали гораздо быстрее и спокойнее.

В штабе я сразу же доложил Секеи, что капитан Халаси с прицепами благополучно прибыл и теперь мы можем доставить нужное количество мин на передовую, разумеется, если есть горючее.

После доклада я долго плескался в большой бочке с теплой водой. Усталость как рукой сняло. Сменив белье и обмундирование, я отправился в штаб и узнал там, что наша 7-я дивизия вновь подчинена 7-му венгерскому корпусу. Задача — уничтожить противника, сосредоточившегося на плацдарме под Урывом. Боже мой, что же здесь произошло за мое столь недолгое отсутствие?! Ведь части 7-го венгерского корпуса находятся позади нас на расстоянии трехдневных переходов, бредут по пыльным дорогам. Пока они подойдут, судьба 7-й дивизий будет уже решена.

Я решил разыскать Шоймоши, только он один мог успокоить меня. Мне повезло: полковник был у себя, и даже не в плохом настроении.

— Ну, Дани, у тебя опять серьезные проблемы…

Я коротко рассказал Шоймоши о том, что слышал в штабе. Полковник кивнул:

— На войне как на войне. Привыкай ко всему. Слушай меня внимательно, но только я буду одновременно бриться и одеваться, не возражаешь?

Он пригласил меня сесть.

— Сначала я расскажу тебе о «черной пятнице» 7-й дивизии. В северной части излучины Дона, у населенного пункта Сторожевое, наш батальон пренебрег, так сказать, мерами безопасности, и потому нападение русских танков было для него полностью неожиданным. Солдаты подбили лишь один танк, мы понесли тяжелые потери. В то же самое время в юго-западной части излучины Дона два батальона нашего 4-го пехотного полка продвинулись в направлении Урыва. Таким образом, наша 7-я дивизия попала в клещи. Командир дивизии попросил у командира 120-го немецкого стрелкового полка подполковника фон Хорна артиллерийской поддержки и противотанковых пушек, но немецкий подполковник грубо отказался помочь нашей дивизии.

Из этого ты можешь смело сделать вывод, что 7-я дивизия 3-го корпуса понесла огромные потери из-за того, что наше командование, предоставленное самому себе, плохо знало обстановку. Ты ведь помнишь, как мы получили известие о том, что в излучине Дона сколько-нибудь значительных сил русских нет.

Хорошее «нет», черт бы их забрал! А отказ немецкого командования помочь нам окончательно решил участь дивизии. Фон Вейхс оправдывался тем, что, мол, 13-й немецкий корпус сам попал в критическое положение и потому никак не мог помочь нам. Правда, будем откровенны, частично наши потери объясняются нашей неопытностью и излишней доверчивостью. Но самое главное, фон Вейхс считает, что расхлебывать эту кашу в излучине Дона должны мы.

В этот момент в комнату постучали. Старший лейтенант Надь принес телефонограмму из штаба командующего.

— Прошу, господин старший лейтенант, зачитайте ее.

Старший лейтенант начал читать:

— «Штаб армии. 11 июля 1942 года, восемь часов. Довожу до сведения, что сегодня в десять ноль-ноль вместе с командиром 3-го корпуса прибываю на самолете в штаб корпуса. Генерал-полковник Яни».

— Благодарю вас, господин старший лейтенант, можете идти.

Еще не было и десяти часов, как командир корпуса генерал-майор Раковски, Шоймоши, мой начальник полковник Шиклоши и я уже встречали самолет генерал-полковника Яни.

Место посадки самолета обозначили сигнальными шашками. Самолет приземлился. Генерал-полковник за руку поздоровался со всеми встречающими. Затем мы прошли в кабинет Раковски.

— Господа, — начал Яни, — я лично побывал в Гремячьем. Я был вынужден расчленить полк полковника Майора: батальон самокатчиков отослал в тыл, конников и саперов — тоже. Сорок трехтонок, которые перебрасывали группу Майора, из-за отсутствия бензина, к сожалению, стоят без движения у Ивановки.

Отпив несколько глотков воды, Яни продолжал:

— У Ивановки одна русская тридцатьчетверка с минерами прорвалась к немцам в тыл. Минеров немцы уничтожили, а танк вышел к Гремячьему. По нему стреляло наше орудие, но безрезультатно. Первый выстрел был сделан со ста пятидесяти метров, затем — с пятидесяти. Танк измял гусеницами две немецкие противотанковые пушки и повернул обратно. Тогда наши 100-миллиметровые пушки снова открыли по нему огонь. Танк на большой скорости влетел в яму и перевернулся. В нем нашли двух убитых и двух раненых членов экипажа. Один из танкистов выпрыгнул из танка раньше, он тоже мертвый лежал на траве.

Генерал-полковник сделал паузу. Чувствовалось, что ему тяжело говорить о таких вещах, но факт остается фактом: и немцы, и мы, венгры, вышли к Дону, но наше наступление выдохлось и застопорилось. Яни как-то должен объяснить нам причину этого. Но то, что он рассказал нам, почти никак не объясняло происшедшее.

— В западной части Воронежа идут тяжелые бои, — продолжал Яни. — Город мужественно защищают курсанты военных училищ. Они не только обороняются, но местами предпринимают и контратаки.

Затем генерал-полковник заговорил о возможностях построения обороны по берегу Дона. У командования армии имеются варианты: или строить оборонительные позиции по берегу реки, или отнести линию обороны на холмы с тем, чтобы огнем контролировать берег. Пока окончательное решение не принято.

Яни все говорил и говорил, а я невольно думал, что 3-й корпус, врпреки желанию командующего армией, не сможет осуществить ни первый, ни второй вариант.

Вечером, обсуждая события дня, офицеры признались, что визит Яни никому из них ума не прибавил.

Вечером того же дня из штаба армии был получен новый приказ, в котором говорилось, что во изменение старого приказа русские части, прорвавшиеся к югу от Урыва, должны быть уничтожены усилиями не 7-й и 19-й дивизий, а только 7-й дивизии. Далее в приказе говорилось, что венгерские части должны немедленно сменить части 6-й немецкой армии и перейти к обороне на широком фронте. 75-й немецкой дивизии, удерживавшей плацдарм у Коротояка, и впредь находиться в распоряжении 2-й венгерской армии.

Выслушав приказ, мы молча переглянулись. Положение 7-й дивизии нисколько не улучшалось.

Слабая искорка надежды мелькнула у нас только на следующий день, когда в штаб армии вызвали командира 7-й венгерской механизированной дивизии. Оказалось, что начальник штаба армии Ковач пытался уточнить для себя, как наши танки могли бы оздоровить обстановку у берегов Дона. К сожалению, и здесь было три препятствия. Прежде всего венгерские механизированные части находились в распоряжении фон Вейхса, у которого нужно было просить специальное разрешение на использование венгерских бронетанковых частей с целью оказания помощи своим же войскам. Но наша бронетанковая дивизия из-за отсутствия горючего не могла сдвинуться с места. Требовалось сто тонн горючего, а где его взять? Все транспортные средства, находившиеся в распоряжении группы полковника Майора, из-за отсутствия горючего стояли без движения у Ивановки. Целых сорок машин! В довершение всего в нашей 1-й бронетанковой дивизии все 37-миллиметровые противотанковые орудия не могли вести эффективной борьбы с танками противника из-за отсутствия кумулятивных снарядов. Так что и этот слабый лучик надежды, что положение как-то можно, исправить, рассеивался.

Нашей 9-й дивизии, находящейся на стыке с немцами, тоже нужно было чем-то помочь. Вместе с майором Секеи я выехал на место, чтобы решить, что можно предпринять. В Ивановке мы взяли с собой в машину немецкого связного офицера от 7-го корпуса и поехали на местность. Остановились на вершине высотки, господствовавшей над территорией колхоза.

Мы вышли из машины и пошли по позициям. В окопах остались только наблюдатели. Солдаты батальона всю ночь провели в окопах и теперь отдыхали в укрытии. Стояло очаровательное солнечное утро. За фруктовыми садами серебристой змеей блестел тихий Дон. Он был великолепен в своей красе, но эта красота вселяла в душу смятение и грусть, потому что, глядя на него, мы вспоминали Дунай. Противоположный берег с маленькими домиками был виден как на ладони.

Секеи поинтересовался, сколько боеприпасов в батальонах первого эшелона.

— Господин майор, — ответил ему адъютант командира батальона, — боеприпасов у нас чрезвычайно мало. — К сожалению, несколько тонн осталось в тылах: не на чем подвезти их. Минометчики наши вообще сидят без мин. Правда, немцы нам подбросили свои, но это не выход из положения, своими минами мы стреляли на расстояние до двух километров, а немецкими — только на пятьсот метров.

Секеи приказал сделать контрольный выстрел. Мина упала прямо в Дон. На противоположном берегу в этот момент несколько русских солдат умывались донской водой.

— Пришлите ко мне снайпера со снайперской винтовкой! — приказал Секеи.

Я взглянул на спокойно и мирно умывающихся советских солдат, и мне стало от души жаль их. Затея Секеи снять их из снайперской винтовки мне не понравилась. Однако мои опасения оказались напрасными. Пули снайпера плюхнулись в воду. Солдаты, увидев, что в них стреляют, вылезли на берег, быстро оделись и исчезли в лесочке. Пока они шли к лесу, снайпер снова выстрелил, но ни в кого не попал.

Мы пошли дальше по позиции. Кругом фруктовые деревья. Зрели вишни. Я сорвал несколько штук, но они были еще зеленоватыми. Мне показалось, что русские, находившиеся на противоположном берегу, видели нас, но просто не открывали огня.

Отсюда, с холмов, уже был виден Воронеж. Далекий гул артиллерийской канонады долетал до нас. Мы знали, что немцы пока безуспешно пытались овладеть городом.

Наконец Секеи, видимо, надоело бродить по позициям, и мы пошли обратно. На своих картах сделали необходимые пометки. В самом конце рекогносцировки мы вместе с инженером-референтом при командире корпуса и немецким офицером связи вышли на НП и уточнили на местности расположение войск и инженерных заграждений.

Вернувшись в штаб дивизии, я немного поговорил с капитаном Барой. Немецкий офицер связи интересовался, где расположен наш 210-миллиметровый артиллерийский дивизион, который должен обеспечивать стык с немцами. Секеи прямо заявил, что дивизион на позиции не вышел из-за отсутствия горючего, хотя фланг 9-й дивизии действительно необходимо усилить огнем. Перед уходом немецкий офицер связи пообещал нам обязательно прислать горючее.

Мы снова направились в штаб, а до него ни много ни мало километров восемь — десять, и все через лесок, в котором почти на каждом шагу попадаются местные жители. Они покинули свои жилища и теперь скрываются в лесах. Это старики, женщины и дети. Каждый несет какое-то барахлишко. Живут они в наскоро отрытых землянках или в шалашах. В их глазах словно застыло выражение большой боли и бесконечной печали. Мне жаль их.

Жарко. Температура воздуха и здесь, в лесу, сорок градусов. В суконном обмундировании просто невозможно ходить.

Едва вернувшись в штаб, скорее лезу в бочку с водой, чтобы смыть пот и пыль. После этого обед. Но можно ли назвать супом какую-то серую жидкость? И вкус-то у него черт знает какой. Мой денщик называет его бетонным супом, так как он по цвету очень похож на бетон. Мясо невозможно разжевать, хлеб покрыт пятнами плесени. Я высушил на солнце несколько кусков, теперь его можно есть, но все равно, когда кладу сухари в рот, стараюсь не смотреть на них.

Интересно, чем же нас будут кормить позже, если уже сейчас дают такое? И ведь на бойне в Старом Осколе остались, наверное, свиньи. Наши продовольственники достали где-то поблизости несколько отощавших коров — вот это и есть наше мясо, а хлеб пекли из ржаной муки, которую забрали на мельнице.

Вечером в штабе я узнал, что творится на фронте. Ничего утешительного. 7-я дивизия предприняла новое наступление, которое натолкнулось на упорное сопротивление русских. Участок 9-й дивизии русские обстреливали из «катюш». Это произошло после того, как мы покинули позиции 9-й дивизии, а после обеда русские перешли в наступление при поддержке танков. Частям 7-й дивизии пришлось отойти за населенный пункт Урыв. Из Троицкого стреляла советская артиллерия, а русские танки окружили один наш батальон под Урывом, сминая гусеницами противотанковые орудия. У нас кончились боеприпасы, комбат убит. Много убитых и более двухсот раненых.

Во время совещания прибыл новый приказ генерал-полковника фон Вейхса относительно построения главной линии обороны. Согласно этому приказу для улучшения обстановки разрешалось проводить местные атаки. А в одном из пунктов приказа прямо говорилось о том, что все населенные пункты или отдельные строения, находящиеся в полосе обороны, необходимо разрушить или заминировать на случай, если русские предпримут контрнаступление. Говорилось в приказе и о создании необходимой глубины обороны. Все тыловые части и подразделения, расположенные в населенных пунктах, должны оборудовать их под круговую оборону, превратив в мощные опорные пункты, привлекая для строительства оборонительных сооружений местное население: женщин, стариков, подростков.

Прошла всего одна ночь после получения этого приказа, а к нам уже поступило точно такое же распоряжение от командующего 2-й венгерской армией, где сообщалось:

«В излучине Дона противник получил подкрепление, обнаружены новые артиллерийские батареи. Части 3-го корпуса не в состоянии расширить своими силами захваченный плацдарм. Все усилия необходимо сосредоточить на удержании позиций, не допуская вклинения противника в нашу оборону. Для очистки от противника западного берега Дона прошу предоставить в мое распоряжение 1-ю венгерскую механизированную дивизию, оказав ей поддержку немецкой авиацией. Стрельба по русским танкам 75-миллиметровыми снарядами не дает нужного эффекта».

Приказ был подписан генерал-полковником Яни.

В это время по телефону полковник Ковач из штаба армии успокаивал полковника Шоймоши, говоря ему, что значительные силы немецкой авиации уже находятся в пути с целью нанести удар в глубине обороны по русским танковым частям. Главный квартирмейстер армии достал для бронетанковой дивизии горючее, так что вечером уже можно рассчитывать на прибытие частей дивизии. Правда, полковник Ковач ничего не сказал Шоймоши о том, что бронетанковой дивизией распоряжается лично фон Вейхс.

Пока Шоймоши рассказывал мне все это, зазвонил другой телефон. Я поднял трубку: вызывали Шоймоши.

— Слушаю вас, докладывайте, — сказал полковник.

Лицо его сразу побледнело, и я понял, что он услышал весьма неприятное. Ничего не ответив, он положил трубку и, повернувшись ко мне, сказал:

— Положение под Урывом ухудшилось. Противник на паромах переправляет через Дон пехоту и танки. К тому же в районе Урыва сосредоточиваются танки противника, пока замечено пятнадцать боевых машин. — Немного помолчав, Шоймоши продолжал: — Потери мы несем очень большие! И все потому, что у нас нет бронебойных снарядов! Русские, как нож в масло, врезаются в нашу оборону, а немцы на нас обижаются. Все время твердят, что они не имеют к плацдарму под Урывом никакого отношения. Не хотят даже нанести русским артиллерийский удар. Полковник Ковач требует, чтобы я пообещал генерал-полковнику, что мы собственными силами очистим излучину Дона! И говорит он так только потому, что завтра нам это могут приказать немцы. Если же я предложу это командующему армией, то это будет рассматриваться как наша собственная инициатива. Полковник пытался меня убедить, что от этого зависит наш национальный престиж, но как это сделать? У нас нет ни боеприпасов, ни танков, ни противотанковой артиллерии, ни самолетов! У нас ничего нет.

Шоймоши кипел. Я испугался, что его сейчас, хватит удар. Немного помолчав, он успокоился и потянулся за стаканом. Я налил ему палинки. Он сделал знак, чтобы я налил и себе.

15 июля нас вызвали в штаб корпуса. Приказывали прибыть срочно. На этот раз мне снова «посчастливилось» встретиться с командующим армией. Я еще не забыл, как Яни прилетал к нам на самолете и так «хорошо» объяснял причину наших неудач.

Интересно, с какой целью организуется сегодняшняя встреча?

Командующий попросил карту боевых действий. Я разложил ее на столе перед ним и чуть отошел в сторону. Командующий обратился ко мне:

— Господин капитан, возможно, вся беда в том и заключается, что вы отошли от действительности, как сейчас отошли от карты. Прошу вас подойти поближе!

Голос командующего был по-военному строг и официален. Видно, ему чем-то не понравилась карта.

— Все оборонительные сооружения должны быть построены для ведения длительных боев, и с таким расчетом, чтобы можно было наносить по противнику контрудары из глубины обороны, — продолжал Яни.

Командующий еще долго говорил, а я в это время думал о том, что наши части даже не успели построить, по сути дела, никаких инженерных сооружений. А как можно без необходимого снабжения боеприпасами и материалами ставить какие-то задачи войскам? Все эти сомнения мучили меня, но я прекрасно понимал, что на столь высоком совещании мои вопросы будут неуместны. Я ждал, когда меня отпустят, чтоб нанести на карту новые данные.

Между тем командующий армией заговорил о нехватке боеприпасов, а они в дивизии есть, только не в частях, а на складах.

— Понимаете, господа, что это значит? Боеприпасы доставляют, но они не сразу попадают на передовую. Вам необходимо больше внимания уделить подвозу боеприпасов. Что же касается борьбы с русскими танками, то вместо 37-миллиметровых у нас теперь есть 75-миллиметровые пушки. Я сам был свидетелем того, как с третьего выстрела 75-миллиметровая пушка подбила танк Т-34. Для этого нужно было только мужество командира орудия, который подпустил танк на пятьдесят метров, а потом подбил его…

В этот момент командующего армией позвали к телефону: звонил начальник штаба армии. Я воспользовался этим, чтобы исчезнуть из комнаты, не спрашивая разрешения. С меня довольно разглагольствований генерал-полковника Яни.

На следующий день я попросил у своего начальника разрешения сходить на позиции первого эшелона, чтобы лично убедиться, в каком состоянии они находятся. К тому же я сам хотел проверить, правда ли, что русские построили подводный мост через Дон?

Сначала я направился на НП артиллерийских наблюдателей, возле Сторожевого. Тут же размещался и штаб 22-го пехотного полка. Через четверть часа на машине я уже был в Архангельском, довольно быстро по указателям разыскал штаб полка, который расположился посреди фруктового сада.

Полковник Хайнал приветствовал меня и радушно пригласил:

— Проходи, Дани, садись. Ешь, не стесняйся. — И полковник жестом показал мне на два блюда: одно было наполнено черешней, а другое — вишней. — Рассказывай, какой ветер занес тебя в берлогу льва.

Полковник Хайнал после «героического» захвата Тима не переставал хвастаться своей львиной храбростью.

Я ответил, что забрел в этот тихий уголок только затем, чтобы с НП артиллерийских наблюдателей посмотреть на излучину Дона. Поговорив несколько минут, я в сопровождении унтер-офицера Киша пошел на НП к артиллеристам. Кругом тишина. Над деревней возвышаются три холмика, на среднем из них — крест. Оттуда хорошо виден противоположный берег. Значит, с советской стороны наши высоты тоже хорошо просматриваются. Идем по неглубокому, по колено, ходу сообщения. Идем быстро, но до НП наблюдателей не менее шести километров. НП устроен в известняковой скале. Мой проводник свистнул два раза, и нам открыли деревянную дверь. Не успели мы войти внутрь, как русские с той стороны дали несколько очередей из пулемета. Пули врезались в известняк, подняв белую пыль.

Я припал к смотровой щели. Мне виден лишь небольшой участок Дона. Решив увидеть побольше, я приоткрыл дверь, и в тот же миг с того берега раздалась новая пулеметная очередь. Я едва успел захлопнуть тяжелую дверь.

— Господин капитан, — предупредил меня наблюдатель, — у русских великолепные бинокли. Стоит нам только приоткрыть дверь, как они дают очередь из «максима». Будьте осторожны!

— Мне нужно все получше рассмотреть. На Пьяве и не то еще приходилось делать! — Резким движением распахнув дверь, я выскочил из укрытия. Мигом упав на землю, быстро отполз в сторону метров на пять. Устроившись поудобнее, я приложил к глазам бинокль и мог теперь без всяких помех наблюдать за Доном. Глазам моим открывалась картина, как в Буде с горы Геллерт, только здесь через реку не было видно ни одного моста. На противоположном берегу Дона, низком и ровном, раскинулись, почти соприкасаясь друг с другом, две деревеньки. В одной из них на холме стояла небольшая церквушка, к ней от села вилась дорога. На берегу одиноко стоял пустой паром: через туго натянутый канат перекатывались волны.

Дав немного отдохнуть глазам, я продолжал вести наблюдение. Сельская дорога показалась мне подозрительной. У тропки, которая сбегала к воде, я заметил лодку. Вот к лодке подошел солдат, сел в нее и, не взяв в руки весел, стал отдаляться от берега. Наверное, он двигался к противоположному берегу, перебирая канат руками. Вот он уже и достиг берега. Я уже не вижу ни лодки, ни солдата — все скрыл густой прибрежный кустарник. Продолжаю наблюдать. Замечаю мелкие барашки на зеркале воды. Вот тут-то, пожалуй, и находится подводный мост. Закончив наблюдение, ползу на НП, а оттуда вместе со своим ефрейтором направляюсь в Архангельское.

Там я захожу в расположение одного саперного взвода и беседую с его командиром. Прапорщик очень смел и находчив. Он готовится к ночной вылазке к Дону и охотно рассказывает мне все, что знает о канате, перетянутом через реку. Оказывается, они уже не раз подрывали то место на берегу, куда русские крепили канат, но через два-три дня канат снова перекидывали через Дон. К самой узкой части берега добраться нелегко, потому что, хотя заминирована она не противником, а нами, русские кое-где заложили там и свои мины. Получился занятный ребус для минеров обеих сторон.

В Семидесятское я вернулся поздно вечером. Меня ждала обычная программа: сначала мытье в бочке, затем безвкусная баланда, жесткий, как подошва, кусок мяса и покрытый плесенью хлеб. Помимо этого мой денщик принес мне японские рыбные консервы и сухари. Это мне более по вкусу, чем немецкое.

Пока я ужинал, любопытные офицеры окружили меня, и мне волей-неволей пришлось рассказывать о своих похождениях. Никто из них все еще не верил в возможность существования подводного моста через Дон, хотя об этом уже докладывали и наши авиационные разведчики. За разговором я замечаю, что настроение у всех безоблачное. Не могу понять, в чем дело. Разгадать загадку мне помог капитан Барта.

Оказалось, что командование немецкой группы армий наконец разрешило использовать группу Задора из нашей бронетанковой дивизии для действий в районе излучины Дона. Руководить наступлением будет сам командир 1-й бронетанковой дивизии генерал-лейтенант Вереш. Он уже побывал у командира корпуса и обговорил с ним все детали предстоящей операции. Вереш обещал решительным наступлением отбросить русские части из излучины Дона и просил немного времени на подготовку наступления.

— Так что, Даника, мы находимся перед решающими событиями, — закончил свой рассказ Барта.

Среди офицеров начались споры о реальности этого плана, я хотел вмешаться, но меня вызвал к себе Шоймоши.

— Господин капитан, завтра, 17 июля, вы проведете показное гранатометание лимонками с солдатами тылового батальона. При этом будут присутствовать немецкие офицеры связи. Немцы, поскольку они действуют вместе с нами, хотят научиться метать такие гранаты. Такие они, немцы… все-то им надо знать.

Неподалеку от села я нашел идеальное место для метания гранат. На следующий день после обеда, пригласив немецких офицеров, мы направились на импровизированный полигон. Несмотря на мои старания, солдаты все же не смогли так метнуть гранату, чтобы предохранительная чека выпадала из нее на лету. Гранаты, не разрываясь, падали на землю. Попробовали метать немцы — результат тот же самый.

Заключение немцев было единодушным: гранаты плохой конструкции. Мы согласились с ними. Начало уже темнеть, и мы вернулись в расположение штаба, решив подорвать оставшиеся на поле гранаты на следующее утро.

Утром, придя на наш полигон, мы с изумлением заметили, что здесь кто-то до нас уже побывал: не хватало пяти неразорвавшихся гранат.

На соседнем лугу сидели у костра трое русских мальчуганов. В-нескольких метрах от них паслись коровы. Я попробовал объясниться с ними и одновременно узнать, не ходил кто-нибудь из них по полю, где лежали гранаты, ведь ребята везде одинаковы. Мальчишки испуганно таращили на нас глаза и молчали. Поняв, в чем дело, они повели нас к кустам, где мы увидели свои гранаты — все пять, и разряженные. Ума не приложу, как десятилетние мальчишки смогли разобрать по частям гранаты, которые могли взорваться от малейшего неловкого движения.

Шоймоши только пожал плечами, когда я доложил ему об этом.

Вечером в штабе нас познакомили с планом обороны берега Дона и распределением сил и средств во 2-й венгерской армии. Шоймоши лично проводил совещание.

— Господа офицеры, прошу внимания! — начал он. — По всему берегу мы протянем проволочные заграждения, за ними будут находиться окопы для охранения, а позади них пройдет первая траншея. Благодарю вас, господа, у меня все!

Я хотел выйти со всеми, но Шоймоши дотронулся до моего плеча, сделав знак остаться.

— Господин генерал-полковник не согласен с начальником штаба в отношении организации обороны, поэтому вместе с капитаном Концем разработайте документ о трудностях обороны в излучине Дона. Тебе будет полезно как следует изучить полосу обороны нашего корпуса.

4

Словно затворник, сижу один в небольшом сельском домике. Сижу и ломаю голову. Вот уже вторая половина июля началась, а мы находимся за несколько тысяч километров от родины, от семьи, от всего, что так дорого нам.

В дверь постучали. В комнату вошел капитан Карачони.

— Почему ты здесь, а не на очередном совещании в штабе? — удивился он.

— Черт возьми! — вскочил я. — Совсем вылетело из головы. Но мой шеф был там.

— Если хочешь, я расскажу тебе, что там было.

— Сделай одолжение.

— Представь себе, наступление наших мехсил едва началось и тут же закончилось. Возглавлял его сам генерал-лейтенант Вереш. Были задействованы 7-я дивизия и вся группа Задора, батальон самокатчиков, гусарские эскадроны, артиллерия на конной и механизированной тяге. В бою уничтожен тридцать один танк противника, четыре танка захвачено. И можешь себе представить, кумулятивные снаряды оказались очень эффективными для борьбы с тяжелыми русскими танками. Наши танковые части обошли русские танки, а потом расстреляли их. Несколько русских танков пытались сопротивляться, но и они были уничтожены. И в результате группа Задора вышла к Дону!

Карачони так разошелся, не остановишь. Я достал бутылку с абрикосовой палинкой и угостил его.

— Ну, Карачони, тебе сейчас все видится в розовом свете.

Он удивленно посмотрел на меня, а потом сказал:

— Дани, ты не рад нашей победе?

— Как не рад? Рад! Только вот перед твоим приходом я почему-то о доме вспомнил.

Карачони встал и, подойдя, положил мне руку на плечо.

— У меня ведь тоже дома семья осталась, — грустно сказал он. — И я их часто вспоминаю. Но что мы можем сделать? У нас так мало сейчас радости, вот я и подумал, что, если мы быстро победим, может, к Новому году будем дома.

Я горько рассмеялся. Слишком мало времени оставалось до Нового года. Карачони сразу же сник.

— Чего ты смеешься? Все мы живем этой надеждой, да и сам фюрер об этом говорит. Молниеносная война толкает нас вперед, немцы на весь мир трубят, что скоро выиграют ее.

— Да, но Красная Армия превратила молниеносную войну в затяжную. Более того, даже дала немцам по носу… Выпей-ка лучше еще стопочку-другую палинки и забудь о Новом годе. Сейчас июль, светит солнце, оставим зимние мысли до зимы…

На следующий день, 19 июля 1942 года, мне представилась возможность лично убедиться в военном счастье 9-й дивизии. Мне пришлось прибыть на позиции дивизии, так как немецкий офицер связи, прикрепленный к этой дивизии, заявил, что дивизия действует не так, как того хочет немецкое командование. Короче говоря, мне на местности надлежало убедиться, чем же недоволен немецкий офицер связи. Противотанковые рвы на случай перехода к обороне отрывали мы. Для этой цели 9-й дивизии были приданы две строительные роты. Работу они сделали хорошо, но меня удивило, что солдаты работают на открытой местности.

— Почему вы разрешаете солдатам такое? — спросил я командира роты. — А если в них начнут стрелять с противоположной стороны, сколько трупов у вас будет?

Солдат, копавший поблизости от меня, перестал работать и, встав по стойке «смирно», сказал:

— А мы и не боимся, господин капитан. Русские артиллеристы нас не трогают. Одеты мы, можно сказать, в лохмотья, и они хорошо это рассмотрели. Они нас признали…

— Можете продолжать работу, — обратился я к командиру роты. В стороне рыли ров русские женщины и подростки. Я снова подозвал командира роты к себе.

— Господин капитан! Кто дал разрешение проводить оборонительные работы во фронтовой полосе руками русских женщин и детей?

— Покорнейше докладываю, штаб дивизии специально приказал выслать этих женщин и детей вперед, чтобы они служили прикрытием для рабочей роты.

На обратном пути я заехал в Гремячье, в штаб дивизии. Встретив в штабе инженер-капитана Бару из оперативного отдела, я рассказал ему о том, что видел на строительстве оборонительных сооружений. По мнению капитана, русских женщин и детей заставили работать по приказанию генерал-майора Уйлаки из-за нехватки строительных рабочих и изменить это положение невозможно. О маскировке строительных работ должен позаботиться дивизионный инженер, однако это ни в коей мере не должно сказаться на темпе работ.

— Дани, — сказал мне Бара, — все приказы мы получаем от генерал-майора Уйлаки. На мои предложения он никак не реагировал. Ты же знаешь, что я и без того не в очень хороших отношениях со своим шефом. Немцы же сильно торопят нас со строительством оборонительных сооружений, и, пожалуй, лучше всего будет, если ты лично обо всем доложишь генерал-майору Уйлаки.

Ждать долго такого случая не пришлось. Едва капитан Бара замолчал, как вошел генерал-майор. Довольно терпеливо выслушав мой доклад, он коротко ответил мне:

— Сейчас для нас самое важное — побыстрее закончить сооружение позиций. Если рабочих и постреляют, мы не много потеряем. Кто бы они ни были — евреи или русские, — все они наши враги. Чем больше их убьют, тем меньше врагов будет у нас.

Вернувшись к себе, я доложил об этом разговоре Шоймоши, добавив, что мы все же правы, а поскольку немцы настаивают на посылке специальной комиссии для приемки инженерных сооружений, то ему необходимо самому решить это дело. Рассказал я и об использовании на работах русских женщин и детей. Шоймоши обещал обязательно поговорить об этом с командиром дивизии. Через несколько дней он «утешил» меня словами генерал-майора Уйлаки, что русские — это наши враги.

При решении вопроса о стыках победила немецкая точка зрения. 21 июля смешанная комиссия принимала инженерные вооружения. Развернув огромную карту, мы в течение целого часа обсуждали, как надежнее обеспечить стыки. Между тем командование 9-й дивизии все сильнее и сильнее подгоняло строительные роты и русских женщин, которые уже почти достигли намеченных точек.

Тем временем начальник штаба 7-го немецкого корпуса предоставил в наше распоряжение для руководства работами специальную строительную группу. Когда мы уже покинули позиции, русская артиллерия открыла огонь. Я невольно вспомнил о русских женщинах и детях, о наших строительных рабочих. Что с этими несчастными? Об их судьбе ничего не было известно. Для командования было важно, чтобы они отрыли ходы сообщения и противотанковые рвы. Позиция Шоймоши в этом вопросе мне не нравилась. Как бы не пришлось в нем разочароваться. К сожалению, события последних дней не обманули моих опасений. Господин полковник разрешил «оборудовать» позиции поудобней. Он способствовал тому, чтобы из района Воронежа, занятого войсками, привезли кое-какие вещи. Полковник торопил сделать это побыстрее, так как немцы намеревались сдать город русским. Шоймоши лично организовал эту «экспедицию». Нам пришлось выделить для этого двух человек. Мой начальник послал в город ефрейтора Вереша и своего адъютанта. Шиклоши напомнил, что́ должны эти люди привезти из Воронежа. Наши два «заготовителя» рассказывали, что эти вещи они грузили под артиллерийским огнем. Все это очень не понравилось подчиненным офицерам, ведь до сих пор Шоймоши лично следил за тем, чтобы никто ничего не брал, а если кто что и брал, то у него все трофеи сразу же отбирали, оставляя только безделушки.

Огорчило нас и известие о том, что венгерская полевая почта из-за трудностей с доставкой была вынуждена отослать из Курска в тыл десять тысяч посылок. Десять тысяч посылок, которые несли солдатам радость, приветы от семьи, мечты о хорошем. А на совещании в штабе об этом сказали сухим, казенным языком: «Отосланы обратно» — и только. Среди этих десяти тысяч, наверное, одна была и для меня. Хорошо было бы получить хоть открыточку, хоть одну успокаивающую фразу из дому!

А у нас появился новый командир корпуса — генерал-лейтенант Янош Деметер. Есть такая пословица: «Новая метла по-новому метет». Как-то поведет себя новый командир? О новом командире только тогда можно сказать, что он лучше старого, если в боях его солдаты не понесут большие потери. Неверно отданный приказ, плохо выбранная позиция не обходятся без человеческих жертв, которые исчисляются сотнями, тысячами. Будущее покажет, насколько генерал-лейтенант Деметер соответствует требованиям, предъявляемым к военным руководителям.

Из воронежских трофеев полковнику Шоймоши достался стол и стул, которые и установили для него в здании штаба. Шоймоши сиял от удовольствия. Осмотрев все трофеи, он сказал:

— Господа, должен вам сообщить, что новый командир корпуса генерал-лейтенант Деметер замечательный солдат и хороший товарищ. Направлен к нам по личной просьбе. Он уже прибыл в штаб армии и вот-вот прибудет в корпус. Надеюсь, господа офицеры, мое сообщение заинтересовало вас.

Полковник сделал небольшую паузу, наслаждаясь впечатлением, какое он произвел на собравшихся, и продолжал:

— После долгого опоздания наконец-то в армию прибыл полк 13-й дивизии и 2-й артдивизион. Выгрузившись в Гомеле, они совершили восьмисоткилометровый поход сюда. Все мы ждали их прихода. Положение на правом фланге нашей 7-й дивизии тяжелое, и новые силы будут введены в бой именно там. Полагаю, что господам офицерам нет необходимости объяснять, почему мы должны торопиться. На рассвете 21 июля командир корпуса получил приказ от командующего группой армий «Б» генерал-полковника Вейхса о том, что один полк и один артдивизион необходимо передать в распоряжение этой дивизии для борьбы с партизанами. Командир 13-й дивизии послал командиру 2-й венгерской армии телеграмму, в которой сообщил, что отказывается выполнить приказ. — Шоймоши снова помолчал, глядя на нас, и продолжал: — Сначала командование армии было радо, что командир 13-й дивизии осмелился высказать свое мнение, но вскоре генерал-полковник фон Вейхс прислал господину Яни телеграмму с требованием привлечь командира 13-й дивизии к строгой ответственности за отказ выполнить приказ.

До конца июля оставалось еще несколько дней. Боевые действия перед полосой обороны 3-го корпуса оживились. 28 июля неподалеку от населенного пункта Старая Хворостань группа противника силой до роты переправилась через Дон. Командир 7-й дивизии пытался уничтожить русских контратакой батальона, но сделать это не удалось, так как русские открыли со своей стороны сильный артиллерийский огонь. Наш батальон потерял около семидесяти человек убитыми и отошел на исходные позиции.

Еще тяжелее было положение на правом фланге армии. Командующий группой армий «Б» снял 75-ю немецкую дивизию с коротоякского плацдарма под предлогом, что она нужна где-то в другом месте.

На воронежском участке фронта левый фланг армии командующий немецкой группой армий «Б» усилил, придав 3-му корпусу один немецкий артдивизион с задачей укрепления стыка. Для прикрытия стыка выделен и венгерский артдивизион. Следовавшие к нам немецкие мины — «тарелки» были выгружены в тылу, в трехстах километрах от нас.

Машин для их перевозки на передовую у нас не было, не было и горючего, перевезти мины на лошадях на такое большое расстояние было просто невозможно.

За последнее время советская авиация усилила свою деятельность. Наша зенитная артиллерия из-за отсутствия горючего застряла где-то в тылах. Не смогли остановить русских бомбардировщиков и наши истребители.

На участке обороны 9-й дивизии русское подразделение на четырех штурмовых лодках переправилось на противоположный берег, где и закрепилось. Попытки других переправиться на наш берег были остановлены огнем артиллерии и пехоты. Наши самолеты бомбили деревушки и дзоты, находящиеся на другом берегу, с тем, чтобы отбить у русских охоту снова форсировать Дон.

7-я дивизия не имела возможности очистить захваченный русской ротой храбрецов плацдарм. Для этой цели командование 2-й венгерской армии приказало использовать резервный батальон 22-го пехотного полка 6-й дивизии, 6-й батальон самокатчиков и 3-ю батарею 6-й дивизии. 1-й батальон 46-го пехотного полка был выведен в резерв и расположился за боевыми порядками 6-й дивизии. Командование армии обещало поддержать операцию по ликвидации русского плацдарма бомбовым ударом.

Удар планировалось начать в десять ноль-ноль 31 июля 1942 года.

До начала операции остался ровно час, а мы с полковником Шоймоши уже взобрались на чердак школы, где был оборудован наблюдательный пункт. Когда командование назначило время начала операции, было принято во внимание даже положение солнца: оно светило русским прямо в глаза и слепило их. По мнению офицеров, разрабатывавших план этой операции, солнце и то помогает венгерским солдатам.

Ровно в десять часов началась двадцатиминутная артиллерийская подготовка. Огнем артиллерии был накрыт весь пятачок, на котором укрепились русские. Идея сама по себе была неплохой, однако никто не мог предположить, что, когда левый фланг 2-го батальона 22-го пехотного полка под прикрытием леска выйдет к берегу Дона, его середина и правый фланг окажутся под фланговым огнем противника, и притом под кинжальным огнем, который противник откроет неожиданно.

Солдаты батальона были вынуждены залечь под сильным огнем противника. Батальон потерял трех офицеров и сто восемьдесят шесть солдат. Правофланговый батальон, наступавший по кромке берега, попал под неподвижный заградительный огонь русской, артиллерии и огонь стрелкового оружия. Батальон откатился обратно.

Командир 7-й дивизии был вынужден остановить наступление, отведя жалкие остатки 2-го батальона 22-го пехотного полка в Сторожевое. В суматохе кровопролитного боя отдельная саперная рота, приданная этому батальону, рассеялась, а один ее взвод исчез, словно сквозь землю провалился.

Следить с НП за ходом боя было тяжело. Полковник Шоймоши нервно кусал губы.

— Наша пехота оказалась слабой, это и определило крах всей операции. А вот артиллеристы и саперы сражались великолепно. Для этого у них были и моральные причины.

Что это за причины, полковник не объяснил.

Однако он ни словом не обмолвился о том, что при составлении плана операции никто из командования не предусмотрел борьбу с артиллерией противника.

Я мог бы объяснить полковнику Шоймоши, почему наша пехота оказалась слабой, но не стал, так как это было равносильно тому, что бросать горохом о стену с намерением прошибить ее.

Сев в машину, мы поехали в штаб. Заметив, что я все время молчу, полковник спросил меня, в чем причина.

— Господин полковник, — начал я, — неподвижный заградительный огонь русских оказался для нас неожиданностью. Вели его батареи, о существовании которых мы и не подозревали. И мы не смогли подавить эти батареи ни своим артогнем, ни бомбардировкой с воздуха. Артиллерия русских, хорошо замаскированная, нанесла нам сокрушительный удар в районе излучины, поросшей густым кустарником. Этот клочок местности следовало бы заранее накрыть огнем артиллерии, чтобы потом овладеть им. Но для этого корпус не имел необходимых сил. Батальоны 7-й дивизии сильно поредели. Сделано было то, что в силах. Не следовало забывать и того, что наши войска очень плохо снабжались продовольствием, а боеприпасов вообще недоставало. И все это, разумеется, сказалось на «моральном духе» нашей пехоты. А коль скоро мы заговорили о продовольствии, то разрешите поделиться своими замечаниями. Вы, господин полковник, лично приказали мне навести порядок в Семидесятском. Начальник продслужбы 20-й дивизии заготовлял в этом населенном пункте крупный рогатый скот, овец. Староста Семидесятского, когда я разговаривал с ним, сказал, что он пытался было протестовать против реквизиции скота, но его никто и слушать не пожелал, солдаты просто оттолкнули его, и все. Когда я с глазу на глаз разговаривал с начальником продслужбы, то сказал ему, что он будет отвечать за свое самоуправство. Если позволите, я расскажу вам о скрытых пружинах этого эпизода.

— Пожалуйста. Интересно узнать, что скрывается за этим…

— Ничего, господин полковник, кроме фактов. Положение с продовольствием нелегкое, пришлось даже уменьшить хлебный паек.

Шоймоши ничего не ответил. Машина подъехала к штабу, и мы вышли.

Поздно вечером за ужином я сел рядом с Шоймоши. Полковник взял в руки кусок хлеба и, задумчиво повертев его, сказал мне:

— Я с тобой согласен, но с нашей пехотой все же что-то неладно. Исход боя зависит не только от одного хлеба.

Я молчал, глядя на кусок хлеба в руке полковника. Он положил хлеб на стол и, не взглянув на меня, встал и молча вышел из столовой.

Когда солдату дают меньше хлеба, он потуже затягивает ремень. Но что ему делать, если не хватает боеприпасов? Такого солдата в наступление не пошлешь!

На следующий день меня вызвал к себе полковник Шоймоши. Я решил, что он хочет продолжить наш вчерашний разговор.

— Господин капитан, слушайте мой приказ!

Я уже хорошо знал, что, если полковник обращается ко мне со словами «господин капитан», значит, речь пойдет о чем-то серьезном.

— В штабе армии считают, что кризис с боеприпасами можно ликвидировать. Полковник Ковач приказал уменьшить снабжение боеприпасами частей, находящихся на левом фланге нашего корпуса, усилив снабжение 7-й дивизии. Одновременно с этим я получил известие о том, что немецкий офицер связи тоже занимается вопросами снабжения частей боеприпасами. Вместе с полковником Винклером — немецким офицером связи мы на месте посмотрим, как обстоят дела с боеприпасами в 6-й и 9-й дивизиях. Так что в путь, господин капитан!

— Слушаюсь, господин полковник.

Выехали на двух вездеходах. От деревни Ивановка повернули к югу, к тылам 9-й дивизии. Выслушав доклад командира дивизии и осмотрев склад в Архангельском, мы повернули на запад, в расположение тылов 9-й дивизии. Дорога эта была мне хорошо знакома, я не раз ездил по ней. Путь лежал через живописные холмы.

Я задумался. Из этого состояния меня вывел водитель. Он обратил мое внимание на вторую машину, в которой ехали Шоймоши и Винклер. Взглянув в боковое зеркальце, я увидел, что она почему-то остановилась. Мы тоже остановились. Я вылез из машины и пошел к полковнику. Сбоку от дороги возле маленького заброшенного домика цвел табак. Я подошел к машине со стороны Шоймоши и услышал, как полковник Винклер возмущенно ругает меня за то, что я завез их в эту глухомань, где на каждом шагу могут быть партизаны.

Я успокоил немецкого полковника, объяснил, что места здесь тихие, что я не раз ездил по этой дороге и ни разу не встретил партизан. Мы поехали дальше.

На обратном пути я ехал в машине Шоймоши, рядом с шофером, и невольно слышал разговор Шоймоши с Винклером.

— Признаюсь вам, господин полковник, — сказал Винклер, — я убедился, что главный квартирмейстер немецкой группы армий совершенно прав. Венгерские части лучше обеспечены боеприпасами, чем немецкие. Единственное, чего у вас нет, так это патронов для личного оружия, но их и у нас маловато.

Шоймоши ответил, что корпус не имеет достаточного количества транспортных средств. Тылы находятся на большом удалении от передовой, и потому быстрая и надежная доставка боеприпасов просто невозможна. Нам тоже известно, что и у немцев ощущается недостаток боеприпасов. Но мы знаем и то, что в Будапеште мы заключили соглашение с немцами об оказании нам соответствующей помощи.

Однако особое задание начальника штаба корпуса ни в коей мере не освобождало меня от исполнения прямых обязанностей.

1 августа мне по делам службы пришлось выехать к нашему левому соседу, к командующему инженерными частями 7-го немецкого корпуса. Я должен был передать немцам схему инженерных сооружений на стыке с немцами. Полковник Шоймоши передал через меня подарки немцам: бутылку абрикосовой палинки и сигареты. Я захватил с собой две пачки венгерских сигарет.

Через Дон мы переехали по военному мосту. Охраняли этот мост офицеры. Нам с водителем указали место в подземном гараже. Из гаража по подземному ходу, обшитому досками, мы попали к порученцу командующего инженерными частями 7-го немецкого корпуса. Немецкий майор проводил меня к своему шефу-генералу, которому я и передал привезенную с собой схему и различные подарки.

Генерал пригласил меня отобедать с ним. После обеда мы обговорили все вопросы, и я освободился от дел.

Отъехав от моста километра на два, я оглянулся на Воронеж. Над городом стоял столб дыма. Город горел. Картина была страшная. В бинокль я видел купола собора, красивые дома. Однако когда через несколько минут я, услышав грохот, снова посмотрел в сторону собора, то не увидел его: немцы взорвали собор.

Мы ехали по дороге, когда у опушки небольшого леска я заметил брошенный кем-то мотоцикл. Мы остановились. Я осмотрел брошенный «триумф», но хозяина его нигде не было видно. Мой водитель поставил мотоцикл на колеса и попытался завести его. И в этот момент из леса выбежал немец.

— Вам нравится мой мотоцикл?

— Нравится. Это ваш, унтер-офицер?

— Да, господин капитан, мой. Но если хотите, я могу вам его продать за три сотни сигарет и дам документы на вождение.

Договорились за двести штук, так как больше у меня не было. Машина ехала впереди, за ней я на мотоцикле. Так и добрались до Семидесятского. Свой мотоцикл я зарегистрировал в корпусе, и с тех пор с меня свалилась забота о горючем, так как много ли надо бензина для мотоцикла, на котором я теперь и решил объезжать нужные мне части.

Вечером того же дня на совещании в штабе корпуса я узнал, что на фронт прибыла 8-я итальянская армия, поступившая в распоряжение командования немецких сухопутных сил. В штабе говорили о том, что итальянская армия будет правым соседом 2-й венгерской армии. Поговаривали и о том, что немецкие дивизии, находящиеся между позициями венгерской и итальянской армий, будут сменены венгерскими частями и, следовательно, ширина полосы обороны нашей армии расширится до двухсот двух километров. На совещании было сказано о том, что командование группы армий «Б» назначило специального немецкого генерала для организации и проверки инженерных сооружений. Из всего этого следовало, что предстоят длительные оборонительные бои.

После совещания я во исполнение только что полученного приказа должен был установить связь с майором Давидом, порученцем командующего инженерными частями армии. По приказу нужно было немедленно приступить к установлению заграждений и минных полей перед передним краем обороны. Давид сообщил мне, что в первую очередь нужно установить минное поле в районе населенного пункта Васильевка. Подвезти туда мины но удалось, так как склад находится очень далеко. Однако из трофейного инженерного имущества, захваченного немцами у русских, немецкое командование нам ничего не выдавало, хотя обещало не раз.

Советские части не бездействовали. На следующее утро в штабе стало известно, что всю ночь наблюдатели 3-го корпуса слышали шум моторов, грохот железа в районе парома с русской стороны.

Через несколько часов из штаба армии были получены результаты воздушной разведки.

— Наша воздушная разведка не обнаружила у Старой Хворостани следов строительства моста или переправы и не видела никаких машин, но 210-миллиметровым пушкам 3-го корпуса приказано обстрелять место предполагаемого моста или переправы.

Тут же выяснилось, что выполнить этот приказ невозможно, так как 210-миллиметровый артдивизион находится в восьмидесяти километрах севернее паромной переправы и обеспечивает стык с немецкой дивизией. А приказ полковника Ковача о его перемещении для немецкого командования ровным счетом ничего не значил.

Вся наша артиллерия была подчинена командованию группы армий «Б» и не имела права ни на какие перемещения без особого разрешения. К тому же плохо было с горючим. Орудий, стреляющих на дистанцию восемьдесят километров, у нас не было, а наши 210-миллиметровые пушки стреляли только на двадцать километров.

Далее нас познакомили с донесением начальника тыла армии за июль. В донесении говорилось, что в районе Коровино — Тим — Старый Оскол уничтожено несколько партизанских групп противника. В тыловой группе погибло двое и семнадцать солдат ранено. Взято в плен 15 офицеров и 1821 солдат противника. Казнено 203 партизана, из них 11 женщин. 2377 мужчин, заподозренных в принадлежности к партизанам, арестовано и интернировано в специальные лагеря. В самом конце донесения говорилось о казни 17 евреев.

Август был жарким, а тут еще беспрестанные заботы. Даже слепому было видно, что территория, где находились наши армейские тылы, не из тихих. Партизаны то и дело беспокоили своими набегами и наши регулярные части. И бороться с ними было почти невозможно. Поступавшие из частей донесения ничего, собственно, не говорили, но из них можно было понять, что вместе с ростом сопротивления противника растут и наши потери. А между тем немецкое зазнайство и гонор не знали границ. Я, например, лично не встречался ни с одним немецким офицером, который мог бы разглядеть что-нибудь за буквой приказа. Информация от них поступала самая противоречивая. Немцы слепо верили в свое военное командование. Что же касалось человечности, чести и совести, то в этих вопросах и немецкое и венгерское командования были одинаковыми — все это они давно потеряли. Они стремились жестокими репрессиями подавить партизанское движение в занятых ими районах, но этим только подливали масла в огонь.

Переход к обороне по берегу Дона не мог принести нам облегчение. Прошел всего месяц с того времени, как наши части вышли к берегам Дона, а нам так и не удалось очистить от русских излучины Дона между пунктами Урыв — Сторожевое, а потери наши войска несли очень большие. Советские части между тем еще больше активизировали свою деятельность.

На рассвете 6 августа начались тяжелые бои.

Полковник Шоймоши так охарактеризовал общее положение:

— В течение ночи противник переправился в нескольких местах через Дон. На участке обороны 7-й дивизии, возле населенного пункта Урыв, наша артиллерия в половине первого ночи сорвала переправу его частей.

С двух часов сорока пяти минут русская артиллерия держит под постоянным артиллерийским обстрелом район Урыва и Селявного.

В четыре часа двадцать минут противник занял Селявное, форсировав Дон у населенных пунктов Титчиха и Сторожевое.

На участке обороны 6-й дивизии у населенного пункта Духовское группа противника силой до роты форсировала Дон. Артиллерия дивизии и подразделения 22-го пехотного полка сорвали переправу противника и очищают берег от групп противника. На рассвете двенадцать русских самолетов совершили налет на позиции наших войск в районе Селявное, а двадцать два самолета — в районе Титчиха и Старая Хворостань.

Согласно донесению штаба корпуса, сброшенному в половине восьмого с самолета, русским удалось создать сильные плацдармы на Дону в следующих местах:

1. Очень сильный плацдарм противника создан в районе Старая Хворостань, где русские, по сути дела, проводят форсирование и в настоящее время. Русские танки имеются на западном берегу Дона у населенного пункта Старая Хворостань и напротив населенного пункта Аношкино. В селах на противоположном берегу напротив Старой Хворостани и Аношкина сосредоточены танки противника.

2. На севере, на уровне населенного пункта Борцево, возле рукава Дона, противник переправляет свои части на понтонах.

Возле Селявного бомбами, сброшенными нашей авиацией, подбиты два танка противника.

Учитывая сложившееся на местах положение, командиры родов войск не имеют возможности прибывать в штаб корпуса для ежедневных совещаний, — такими словами начальник штаба корпуса закончил совещание.

В полдень 6 августа мы узнали от начальника штаба корпуса, что наше положение стало еще более тяжелым, потому что командование армии подчинило артиллерийский дивизион на мехтяге 4-го корпуса 3-му корпусу.

Возле населенного пункта Сторожевое с группы островов русские саперы наводят мост. По мосту идет переправа. 7-й взвод 7-й батареи, находившийся там на огневых позициях, захвачен русскими.

У тригонометрического пункта с отметкой 80,6 также проводится форсирование.

Моральное состояние солдат 7-й армии таково, что они не могут противоборствовать противнику.

Нами запрошена от командования армии помощь, желательна смена 7-й дивизии, измотанной в боях.

Противнику удалось вклиниться в нашу оборону возле населенного пункта Титчиха и захватить восточную часть Сторожевого.

Сколько-нибудь утешительных известий мы не получили и вечером, когда начальник штаба посвятил нас в планы командования венгерской армии. А они состояли в следующем: «Командование армии планирует разгромить группу противника севернее речки Потудань силами 7-й дивизии и 1-й механизированной дивизии. После очищения своего берега от групп противника произвести замену 7-й дивизии 20-й дивизией».

Все это не утешало и не успокаивало, так как наша 20-я дивизия, бывшая в распоряжении немецкой группы армий «Б», стояла в восьмидесяти километрах от излучины Дона. И снять ее оттуда можно было лишь по личному приказу командующего группой армий «Б». Да и 7-я механизированная дивизия тоже не подчинялась венгерскому командованию. Ну а если такой приказ о переподчинении все же и будет отдан, то придется подождать, что покажет утро 7 августа.

Однако утром 7 августа в штаб прибыли не только офицеры-порученцы, но и сами командиры частей, в том числе и офицер связи полковник Винклер, что возбудило всеобщее любопытство.

Все офицеры развернули свои карты, достали записные книжки, остро отточенные карандаши и с нетерпением ждали появления шефа. И вот полковник вошел в комнату.

— Господа! Должен вам доложить, что положение наших войск в излучине Дона по-прежнему остается тяжелым, даже ухудшается, — начал он. — В три ноль-ноль русские силами до трех-четырех полков атаковали наши части в Селявном, северо-восточнее которого им удалось перебросить на другой берег свои танки.

Командование армии переподчинило командующему 3-м корпусом 20-ю дивизию, 2-й гусарский эскадрон, 2-й батальон 38-го пехотного полка, разведбатальон 1-й механизированной дивизии, а 1-й батальон 46-го пехотного полка, находившийся в резерве 6-й дивизии, приказало придать командиру 7-й дивизии.

Командиру 7-й дивизии переподчинялся 559-й немецкий истребительно-противотанковый дивизион из группы армий «Б». Этими силами нужна улучшить положение наших войск в излучине Дона.

Несколько улучшившееся наше настроение омрачил полковник Винклер:

— Штаб 7-й немецкой дивизии не сможет передать в ваше распоряжение 559-й истребительно-противотанковый дивизион, который ведет тяжелые бои под Воронежем. Следовательно, можно говорить здесь лишь о переподчинении части другого дивизиона.

«Странно, — подумал я, — как этот полковник легко изменяет приказы своего командующего! Интересно, это случайность или просто искусная игра перед нами?»

После совещания в штабе уже на передовой мне передали приказ генерал-майора Мурахиди, командующего инженерными частями 2-й венгерской армии: инженеру корпуса полковнику Шиклоши к двенадцати ноль-ноль явиться в район реки Потудань вместе с командиром 7-го саперного батальона для обсуждения вопросов, связанных со строительством моста, необходимого для переправы механизированной дивизии на другой берег.

«Завертелось колесо», — подумал я.

Однако времени на раздумья у меня не было. Сначала я решил заехать в саперный батальон, чтобы передать приказ командующего комбату, а уж после этого отправиться на поиски полковника Шиклоши. Но разыскивать его мне не пришлось. Он сам приехал в отдел.

Едва Шиклоши выехал на место строительства будущего моста, как позвонил начальник штаба корпуса полковник Шоймоши и спросил, когда мост будет готов.

Я доложил и ему о приказе командующего инженерными частями армии.

Полковник Шоймоши дал мне понять, что мост должен быть построен в возможно короткий срок, так как, по мнению полковника генштаба Ковача, механизированную дивизию, находившуюся в районе Коротояка, в ночь на 8 августа необходимо вывести на новое место. Следовательно, 8 августа из полосы обороны 7-й дивизии намечалось провести контрнаступление силами 20-й и 1-й бронетанковой дивизий.

Я тут же сообщил, что сказал полковник Винклер о переподчинении нам немецкого противотанкового дивизиона.

Однако перегруппировка бронетанковой дивизии была сопряжена со многими трудностями. Для этого потребовалось бы триста кубометров горючего, а командование армии могло дать лишь третью часть этого количества. Склады горючего почти опустели, а немцы и не думали пополнять их.

Со строительства моста полковник Шиклоши вернулся только поздно вечером. Коротко рассказал о том, что своими средствами мы можем навести наплавной мост, чтобы пропустить боевую технику весом до двенадцати — шестнадцати тонн, а из немецких средств — мост, способный пропустить технику весом до двадцати четырех тонн. Оба эти моста 7-й и 4-й саперные батальоны должны навести к утру 8 августа, так как по плану командующего армией наша бронетанковая дивизия перейдет в контрнаступление на рассвете 9-го.

Не успел я даже поужинать, как меня вызвали в оперативный отдел на совещание.

Проводил его начальник оперативного отдела майор Секеи. Он сообщил, что подразделения 7-й дивизии завязали бои с противником. Отходящие остатки дивизии пытаются закрепиться на рубеже Сторожевое — Урыв. В течение ночи части 20-й дивизии прибыли в населенные пункты Новоуспенка, Мастюгино, Оскино. 1-й и 2-й батальоны 35-го пехотного полка, 2-й батальон 38-го пехотного полка, 2-й батальон 22-го пехотного полка и 6-й батальон самокатчиков понесли столь большие потери, что перестали существовать как самостоятельные подразделения. В ходе боев артиллерия 7-й дивизии потеряла семнадцать орудий из двадцати четырех. В полевом госпитале насчитывается семьсот раненых. В полосе обороны 7-й дивизии уничтожено семнадцать русских танков.

Ночь была беспокойной, а утром 8 августа в штабе стало известно, что в два часа тридцать минут русская авиация нанесла удар по боевым порядкам частей 9-й дивизии, одновременно с этим русские части начали форсирование Дона.

После совещания по приказу полковника Шоймоши я поехал к месту наведения моста. Наши саперы вовремя навели мост, который находился в шестнадцати километрах западнее впадения Потудани в Дон и в восемнадцати километрах юго-западнее места боев за Урыв, откуда не было слышно шума боя.

Населенный пункт Колбино — живописное местечко на берегу Потудани. Деревянные домики утопают в зелени. Все это делает местечко похожим на дачное. Наши саперные батальоны отдыхали в селе, тщетно дожидаясь прибытия бронетанковой дивизии. В полдень раздался сигнал воздушной тревоги. Над нашими головами прошли советские самолеты. Два из них сбросили бомбы, которые, к счастью, упали метрах в двухстах от моста.

Вот и полдень минул, а мы все еще ждем, что вот-вот подойдет бронетанковая дивизия, но ее нет. В три часа дня к командиру саперного батальона прибыл посыльный командующего инженерными частями армии старший лейтенант Копп, который сообщил, что переправа бронетанковой дивизии откладывается на сутки.

Эту затяжку офицер объяснил следующим образом:

— 7 августа командование армии было вынуждено бросить в бой прямо с марша, который был очень долгим и утомительным, 12-ю дивизию в районе Коротояка. Введение этой дивизии в бой диктовалось сложившимся на том участке фронта положением и необходимостью вывода из боя бронетанковой дивизии. Утром 8 августа командир бронетанковой дивизии доложил в штаб корпуса о том, что он не может сняться с позиции до тех пор, пока 12-я дивизия не подготовит себе оборонительные позиции.

Ждать и дальше прихода бронетанковой дивизии не имело смысла, и я вернулся в Семидесятское, тем более что полковник Шиклоши просил меня долго не задерживаться.

Прибыв в штаб, я доложил шефу о поездке и явился на совещание. Здесь меня ждал сюрприз: совещание на сей раз проводил лично командир корпуса генерал-лейтенант Деметер.

Из-за слабого положения 12-й дивизии командование армии не смогло вывести части 1-й бронетанковой дивизии из района Коротояк. Однако вечером положение 12-й дивизии несколько улучшилось.

Переправа бронетанковой дивизии по мосту через Потудань назначена на 9 августа.

В ходе боев возле излучины Урыва противник разгромил 3-й батальон 4-го пехотного и 3-й батальон 38-го пехотного полков. Потери 7-й дивизии в общей сложности насчитывают две тысячи семьсот раненых, восемьсот убитых и пятьсот пропавших без вести (видимо, попавших в плен).

Если завтра противник предпримет наступление в районе излучины Урыва на любом участке, за исключением центрального, успех ему обеспечен. На центральном участке находятся два батальона 20-й дивизии, а справа и слева от них — пустоты. Правда, на левом фланге есть кое-что из резервов, но очень мало… Все это сообщил нам генерал-лейтенант Деметер.

После совещания я разыскал Барту, спросил у него, когда можно ожидать переправу бронетанковой дивизии. По его мнению, командир бронетанковой дивизии планирует наступление на четыре часа 10 августа, так что переправа может начаться рано утром.

Барта рассказал мне, что вечером он разговаривал с капитаном Концем — офицером штаба армии, который лично слышал, как генерал-полковник Яни докладывал по телеграфу генерал-полковнику фон Вейхсу о сложной обстановке, в которой оказались венгерские войска 8 августа. Яни просил скорее перебросить на фронт 13-ю дивизию, требовал авиационной поддержки и введения новых войск в полосу обороны 2-й венгерской армии.

Фон Вейхс холодно ответил, что он посмотрит, посоветуется, можно ли здесь что-то сделать.

После этого разговора генерал-полковник Яни вылетел в штаб 12-й дивизии, где он отстранил от командования «за бездеятельность» командира дивизии, а начальника штаба дивизии полковника Маклари понизил в должности «за посылку ложных донесений», назначив его командиром полка. Таким образом, к вечеру 8 августа положение 12-й дивизии было «укреплено».

На рассвете 9 августа я, получив приказ, был на месте переправы. До самого вечера переправлялись части бронетанковой дивизии. Всего было переправлено на тот берег шестьдесят четыре танка и три 75-миллиметровые самоходные установки. Мне надлежало доложить о результатах переправы полковнику Шоймоши.

В Семидесятское я вернулся поздно вечером, доложил о благополучно проведенной переправе. Секеи дал мне свои записи, чтобы я мог узнать о событиях 9 августа.

Оказалось, что на правом фланге 7-й дивизии русские части успешно продвигаются в западном направлении, сосредоточив свой основные усилий вдоль дороги Урыв — Болдыревка.

На плацдарме разведка обнаружила сосредоточение одной русской дивизии, два полка которой находятся севернее, а один южнее плацдарма.

3-й батальон 4-го полка отбил контратаку полка противника.

Перед центром нашего участка противник сосредоточил крупные силы. Контрнаступление 9-й дивизии, назначенное на восемнадцать часов 8 августа, было перенесено на два тридцать 9-го, в ходе которого к половине четвертого дня удалось отбить наступление русских частей, переправившихся через Дон.

Подразделения 22-го пехотного полка, находившиеся на отсечных позициях, в течение дня семь раз подвергались атакам противника силой до нескольких рот. По мнению командира 22-го пехотного полка, в населенном пункте Сторожевое находятся три-четыре русских батальона.

События не предвещали ничего хорошего, и я решил хоть чуть-чуть поспать.

10 августа я проснулся рано. Быстро одевшись, вышел на воздух и прислушался, не слышно ли артиллерийской канонады со стороны излучины Дона. Все было тихо, лишь только в северо-восточном направлении слышался какой-то глухой шум. Когда я вернулся в свою комнату, ординарец уже принес мне воду для умывания. Его удивило мое раннее пробуждение.

Оказавшись в штабе, я совершенно случайно стал невольным свидетелем разговора полковника Винклера с порученцем командующего нашей артиллерией. Разговор шел о положении, сложившемся в районе Коротояка и излучины Урыва. Винклер сказал, что, по мнению командующего группой армий «Б» и штаба, 2-я венгерская армия должна сама улучшить положение под Коротояком и Урывом, отбросив все русские части, переправившиеся через Дон, на противоположный берег. Из-за трудности доставки продовольствия частям и соединениям группы армий «Б», находящимся в южном направлении, немецкое командование, по словам Винклера, не сможет перебросить на передовую части 13-й дивизии, то есть нам нечего и мечтать о помощи со стороны немецкого командования.

Подошедший полковник Шоймоши дал оценку сложившейся обстановки:

— Русским частям удалось вклиниться в нашу оборону на южном крыле 9-й дивизии, командир которой подтягивает резервы для нанесения контрудара. Командование корпуса на случай дальнейшего распространения прорыва готовит в глубине обороны заслон.

Командир 1-й бронетанковой дивизии генерал-лейтенант Вереш, возглавивший группу из своей, 7-й и 20-й дивизий, 10 августа в четыре ноль-ноль начал наступление с целью уничтожения частей противника, переправившихся на наш берег. Операция проходит успешно.

Начальник штаба корпуса, отправляясь в 9-ю дивизию, взял меня с собой. По дороге я думал о том, что русские очень сильны и наносят нам серьезные удары то тут, то там. В изгибе Урыва генерал-лейтенант Вереш перешел в контрнаступление, имея незначительное превосходство в силах: у русских здесь было девять-десять батальонов, а у Вереша восемь-девять дивизий. В довершение всего у русских было больше артиллерии и больше танков.

Мы прошли на НП, оборудованный на колокольне церкви, стоящей на пригорке. Ровно в двенадцать часов началось наступление дивизии. Русские несли большие потери в живой силе и технике.

Под вечер мы вернулись в Семидесятское, и майор Секеи лаконично доложил полковнику о событиях, происшедших в излучине Урыва.

— Наступление, предпринятое группой генерал-лейтенанта Вереша, после недолгого успеха было остановлено на уровне Селявное — Сторожевое. С наступлением темноты частям пришлось отойти на заранее подготовленные отсечные позиции.

По дороге в столовую я вспоминал увиденное днем. В столовой я встретился с лейтенантом Сентирманом. Рука его была на перевязи. Вокруг лейтенанта толпились офицеры. Он привез в штаб корпуса донесение от генерал-лейтенанта Вереша. Лейтенанта угостили сигаретой, и он, закурив, начал свой рассказ:

— Наступление, которым лично руководил генерал-лейтенант Вереш, началось ровно в четыре часа на рассвете. Я находился в башне танка, в котором ехал генерал-лейтенант… — Сделав небольшую паузу и затянувшись сигаретой, лейтенант продолжал: — Все шло нормально, войска вышли к северу от Селявного, а затем взяли направление на Сторожевое. Вот там-то русские и обрушили на нас мощный огонь артиллерии, минометов и «катюш». Один воздушный налет сменялся другим. Вели русские огонь и по нашим флангам. Попав под фланговый огонь, наша пехота дрогнула и начала откатываться назад. Господин генерал по радио вызвал к себе всех штабных офицеров и возмущенно приказал им «остановить наших отступающих солдат огнем из личного оружия». Отходившие остановились. Тут осколком мины меня ранило в руку, но я слышал, как генералу докладывали о том, что русские уничтожили наши восемнадцать танков. Генерал приказал с наступлением темноты отойти на заранее подготовленные позиции и закрепиться на них.

По приказу командующего я привез пакет в штаб 3-го корпуса. Завтра или послезавтра меня на самолете отправят в Будапешт. Ранение мое чепуховое, бывает и хуже. Думаю, что для меня война еще продолжится, — закончил свой рассказ Сентирман.

На следующий день, утром 11 августа, в штабе стало известно, что командование армии, согласно предложению генерал-лейтенанта Вереша, подбросило на правый фланг 6-й дивизии полк 13-й дивизии и дивизионную артиллерию с целью не допустить прорыва обороны со стороны русских.

Бронетанковую дивизию планировалось использовать для улучшения нашего положения под Коротояком и укрепления Острогожска. Командиру 3-го корпуса было приказано хорошенько разобраться в положении 7-й и 20-й дивизий, чтобы быть готовым принять их под свое командование и использовать для удержания участка севернее реки Потудань. До особого распоряжения штаба армии командовать всеми венгерскими войсками, находившимися в излучине Дона, было приказано генерал-лейтенанту Верешу.

После совещания полковник Шоймоши послал майора Секеи и меня в дивизии. Частям бронетанковой дивизии, выводимым из боя, было приказано сосредоточиться в районе Яблочное. По мнению командира 20-й дивизии, находившейся на центральном участке в излучине Дона, в случае нового наступления русских его дивизия не сможет оказать противнику серьезного сопротивления. По приказу штаба армии в глубине обороны за боевыми порядками 7-й дивизии сосредоточивались 1-й батальон 4-го пехотного полка, 6-й батальон самокатчиков, остатки 2-го гусарского эскадрона, а также 2-я батарея 7-го дивизиона и 4-я батарея 10-го артдивизиона под общим командованием полковника Токача, приданные командиру бронетанковой дивизии.

Когда после поездки по дивизиям я вернулся домой, на столе у меня уже лежали бумаги, которые мне надлежало немедленно прочесть. Это была сводка штаба армии за период с 1 по 10 августа сорок второго года. В сводке содержались довольно интересные данные. Вот некоторые из них:

«До 5 августа 1942 года противник активной деятельности на нашем участке фронта не проявлял.

Перед полосой обороны 3-го корпуса, по предварительным данным, находятся: 3 стрелковые дивизии и 2 ударные бригады.

Соотношение сил: 18 венгерским батальонам противостоят 27 русских батальонов, не считая двух ударных бригад.

2-й венгерской армии противостоят:

В 1-м эшелоне 7 стрелковых дивизий, 1 бронетанковая бригада и 2 противотанковые бригады; во 2-м эшелоне 3 стрелковые дивизии, 1 бронетанковая бригада, 3 механизированные бригады, 1 противотанковая бригада и дивизия НКВД.

Венгерские силы: 7, 4 и 3-й корпуса, 1 бронетанковая дивизия. Наши пехотные дивизии сильно измотаны в боях. Соотношение сил 2 : 1 в пользу русских.

Противник сосредоточил в полосе нашей обороны 18 легких и 15 средних артиллерийских дивизионов.

С 21.00 7 августа до 3.00 8 августа советская авиация сбросила 200 средних и тяжелых бомб на Острогожск, нанеся тем самым 10-процентный ущерб складам боеприпасов и горючего 4-го корпуса».

День прошел сравнительно спокойно. Вечером даже не было традиционного разбора боевых действий за день.

На следующее утро мы узнали о том, что в три часа ночи противник начал наступление на участке 9-й дивизии. К четырем часам его части достигли переднего края нашей обороны, но были остановлены. Несмотря на это, противник от своих замыслов не отказался.

К счастью, это известие не очень нас расстроило. Гораздо тревожнее было то, что услышал я в одиннадцать часов в штабе корпуса. Оказалось, что начальник штаба армии генерал-майор Раковски, пользуясь отсутствием командующего армией, своей властью приказал направить бронетанковую дивизию к югу от реки Потудань. 3-му корпусу придавались 7-я и 9-я дивизии. Дивизионная артиллерия 13-й дивизии переподчинялась командиру 3-го корпуса.

Мне надлежало выехать к месту форсирования нашими частями реки Потудань. Хорошо, что теперь у меня есть свой мотоцикл: быстрее доеду до переправы. Я доложил об этом командиру саперного батальона, который как раз разговаривал с офицером, присланным из штаба армии. Из их разговора я узнал, что начальник штаба 4-го корпуса в своем донесении, посланном в десять часов, сообщил о том, что недалеко от Коротояка сорок русских танков и пехота прорвались в западном направлении, поставив тем самым под угрозу передвижение бронетанковой дивизии в район Солдатское — Колбино. Генерал-полковник Раковски, узнав о прорыве русских, приказал немедленно произвести перегруппировку бронетанковой дивизии. Однако уже через час выяснилось, что донесение начальника штаба 4-го корпуса о прорыве обороны сорока русскими танками было безосновательным. Несмотря на это, бронетанковую дивизию все же надлежало переправить на противоположный берег, так как на 13 августа штаб запланировал наступление в районе Коротояка. Переправе ничто не препятствовало, и я, отдав необходимые указания, отправился в Семидесятское.

На рассвете 13 августа меня разбудили два сильных взрыва. Быстро одевшись, я выскочил на улицу. Все решили, что русские бомбят населенный пункт. До сих пор мы не раз слышали сигнал воздушной тревоги, но все обходилось благополучно, так как советские самолеты пролетали дальше, ни разу не бомбив штаб корпуса.

Вышел во двор и полковник Шиклоши. Мы вместе с командиром штабной роты пошли узнать, куда упали бомбы. Взрывы слышались со стороны корпусной радиостанции, вот туда мы и направились. Бомбы упали неподалеку от здания, в котором находилась радиостанция, но никто не пострадал, солдаты отделались легким испугом. Случилось это в час ночи. Мы вернулись домой и снова улеглись спать.

День 13 августа начался, как обычно, довольно спокойно. Собравшись в штабе на утреннее совещание, офицеры обменивались впечатлениями о ночной бомбардировке. Полковник Винклер что-то обсуждал с командующим артиллерией корпуса генерал-майором Дешео. Мы узнали, что утром в районе Коротояка наша бронетанковая дивизия еще не перешла в наступление, так как генерал-полковник Вейхс согласился с предложением генерал-полковника Яни перенести наступление на 14 или 15 августа. Генерал-полковник Яни ссылался при этом на то, что немецкий полк, находившийся в распоряжении группы армий «Б», прибыл в подчинение венгерской армии уставшим и без соответствующего артиллерийского усиления.

«Интересно, — думал я, — наш милостивый Яни послал нашу 12-ю дивизию в бой прямо после длительного утомительного марша, а немцев ему жалко, они, видите ли, очень устали».

Совещание проводил майор Секеи, так как полковник Шоймоши рано утром выехал на рекогносцировку местности к Дону.

На совещании мы узнали, что в половине второго ночи в районе Урыва русские неоднократно пытались прорвать нашу оборону, но были отброшены.

Командир дивизиона 210-миллиметровых орудий доложил, что он с трех часов сорока пяти минут не имеет связи со своим НП, находящимся на левом фланге боевого порядка 9-й дивизии. Высланный на НП связной был обстрелян русскими. Наблюдатели артдивизиона доложили, что к северу от Гремячьего, начиная с половины третьего ночи, русские форсируют Дон. Наша пехота утром запрашивала артиллерийских наблюдателей о местах форсирования Дона русскими.

Затем майор доложил о наших потерях: гусарский эскадрон корпуса имеет 90 процентов личного состава, артдивизион на конной тяге потерь вообще не имеет.

Большинство ранений в руки и ноги. Командующий армией в связи с этим приказал всех раненых держать в дивизионных медсанбатах до тех пор, пока не будет выяснено, что это настоящее ранение, а не случай самострела. Тех, кто стрелял в себя, приказано отдавать в военный трибунал.

13-й пехотный полк 20-й дивизии, находящийся в излучине Дона, остался почти без боеприпасов. Учитывая это, командующий армией приказал обеспечить полк боеприпасами за счет НЗ других дивизий 3-го корпуса.

Полковник Шоймоши вернулся с рекогносцировки часа в три дня. Через несколько минут после его приезда перед зданием штаба остановился крытый «форд», за ним трехтонный грузовик с прицепом — бензиновой цистерной. Началась срочная погрузка личных вещей полковника. Мой денщик помогал денщику полковника Шоймоши, тут же хлопотали еще несколько офицерских денщиков. Ко мне подошел краснолицый унтер-офицер и сказал, что господин полковник уезжает домой и, следовательно, забирает с собой большую часть воронежских трофеев.

Кроме офицеров оперативного отдела, полковник ни с кем не попрощался.

Вечером, перед началом очередного совещания в штабе и за ужином, все офицеры с возмущением только и говорили о неожиданном отъезде полковника Шоймоши.

— Он мне даже руки не подал, когда я ему и его спутникам принес паек, — обиженно сказал офицер-продовольственник.

— Забрал с собой тысячу двести литров бензина, а его у нас и так кот наплакал. Будет ехать своим ходом от Семидесятского до самого Будапешта, — пробормотал другой офицер.

— Поругался с господином генерал-лейтенантом и внезапно уехал, — высказал предположение кто-то.

— Как бы не так! Просто испугался того, что увидел сегодня на берегу Дона! — ехидно заметил другой офицер.

Едва в комнату вошел майор Секеи, все смолкли, как по команде.

— Господин полковник Шоймоши уехал в отпуск, и я временно буду исполнять обязанности начальника штаба корпуса, — заявил Секеи, открывая совещание. — Части нашей 9-й дивизии в районе Костенки в ходе дня оттеснили русских, которые оказывали упорное сопротивление, на полкилометра. Части 9-й дивизии будут продолжать продвижение вперед до самого Дона. Части 6-й дивизии переносят передний край обороны на уровень деревень, расположенных по самому берегу Дона.

Штаб армии направил 2-ю артбатарею 21-го артиллерийского дивизиона из Гремячьего в Острогожск, но из-за отсутствия горючего приказ этот пока остался невыполненным. В течение ночи через населенный пункт Семидесятское в южном направлении проследовали один немецкий полк и один артиллерийский дивизион.

После ужина я пошел к майору Дардаи, начальнику отдела 1/в, который размещался в соседнем доме. С Дардаи мы были соседями еще в Сомбатхее. Здесь майор не раз приглашал меня зайти к нему после ужина, чтобы поговорить о доме. Но до сих пор встретиться как-то не удавалось: то его не было, то я куда-нибудь уезжал. И вот наконец нашли время поговорить. Вспомнили о семьях. Постепенно разговор перешел на события дня.

Я поинтересовался действительной причиной внезапного отъезда полковника Шоймоши. К слову сказать, этот вопрос интересовал не одного меня.

— Неожиданный отъезд полковника всех ошеломил, — согласился Дардаи. — Я знаю только, что, находясь у командира 7-й дивизии, полковник по телефону запросил в штабе отпуск, а приехав в Семидесятское, узнал, что отпуск разрешен. Это все, что я знаю.

Разговор зашел о положении наших частей в излучине Дона.

— Даника, ты не раз сопровождал полковника Шоймоши в его поездках, и тебе лучше знать положение, — заметил майор. — Сегодня я был в штабе армии. Верно, что под Коротояком и южнее положение наше не ахти какое. Особенно под Коротояком. Именно поэтому командующий армией принял решение срочно снять с излучины Дона нашу бронетанковую дивизию и перебросить ее под Коротояк. Разумеется, на Дону положение после этого ухудшилось, но ничего не поделаешь, так как под Коротояком дела и того хуже. По мнению генерал-лейтенанта Чатаи, командира нашего 4-го корпуса, 12-я дивизия полностью деморализована. Это он предложил командующему заменить ее 13-й дивизией, иначе дела будут еще хуже и дивизию придется основательно чистить. Солдаты 48-го пехотного полка, оказавшись под огнем русской артиллерии и минометов, побежали в тыл. Наша бронетанковая бригада до сих пор еще не форсировала водной преграды, и никто не скажет, когда она нанесет противнику контрудар. А немцы тем временем, когда наши тыловики буквально сражаются за боеприпасы и горючее, забрали семьдесят тонн горючего из общего числа, выделенного нашей бронетанковой бригаде.

Положение под Коротояком беспокоит немцев больше, чем ситуация на стыке слева. Ты же знаешь, что в районе Острогожска находятся склады не только нашей армии. Именно поэтому немецкое командование и направляет один свой полк и артдивизион на защиту Острогожска.

Полковник германского генштаба фон Вальдберг, исполняющий роль связного офицера при штабе венгерской армии, предлагал предоставить 2-й венгерской армии одну немецкую дивизию, чтобы улучшить положение в районе Коротояка, однако руководить всем ходом боевых действий поручить немецкому генералу, а это значит, что немецкое командование не верит ни в способности нашего командования, ни в наши силы. Немцы, не стесняясь, объясняют все тяжелые потери неопытностью венгерского командования.

Наш 7-й корпус ведет сейчас тяжелые бои. Он находится далеко от нас, и мы о нем почти не слышим. Я читал донесение о потерях, в котором сообщается, что за одну неделю, с 7 по 13 августа, корпус понес особенно тяжелые потери в живой силе: погибло двадцать девять офицеров, из них шесть командиров рот. Пять офицеров пропали без вести, — видимо, попали в плен. Двадцать два ранены, из них шесть ротных командиров и один командир артбатареи. За одну только неделю противник уничтожил тридцать семь ручных пулеметов, тридцать один станковый пулемет и четыре миномета.

За разговором мы распили бутылочку бадачоньского, съели тарелку пирожных. Поблагодарив хозяина за гостеприимство, я пошел к себе. Тяжело было на душе. В небе мирно и успокаивающе мигали звезды. Кругом стояла тишина. Если бы не глухой шум артиллерийской канонады с северо-запада, можно было подумать, что ты дома. Вот только собачьего лая не хватало.

Невеселые мысли лезли в голову. Это война накладывает определенный отпечаток на человека, или же человек придает войне определенное направление и смысл? Слабые люди как бы обезличиваются, теряют свой характер. Вот я долгое время проработал рядом с полковником Шоймоши. Воспоминание о нем вызвало во мне немало неприятных мыслей. Интересно, где он сейчас, что с ним? Вспоминая годы, проведенные в военном училище, я невольно думал о том, что нам постоянно твердили об офицерской чести. Понятие «офицерская честь» было для нас священным, за малейшее оскорбление нужно было просить удовлетворения. Каждый офицер должен быть честным не только перед своими коллегами — офицерами, не только перед друзьями и солдатами, но и перед самим собой. Понятие офицерской чести требовало от каждого из нас силы духа, физической закалки, необходимости быть примером для своих солдат и славой отечества…

Но что стоят теперь все эти красивые слова?! На занятиях по тактике нас учили, что офицер всегда должен идти впереди своего взвода или роты, а на фронте на каждом шагу видишь совершенно иное. Для многих офицеров военная служба не профессия, а тяжкое бремя. На фронте, особенно на передовой, большинство офицеров — из запаса, а не кадровые. И эти офицеры запаса воюют и в наступлении и в обороне.

Они выполняют приказы своих начальников и гибнут, как мухи. После первой мировой войны прошло более двух десятилетий, а в венгерской армии, собственно говоря, мало что изменилось, по-прежнему в ней процветает дух императора и короля. Солдата по-прежнему гонят на войну, не спрашивая, хочет он этого или нет, по-прежнему он должен воевать, даже если у него нет на это ни малейшего желания. Что воодушевит его? Что он видит перед собой? Таким, как Шоймоши, никогда не объяснишь, что такое мораль на самом деле. Здесь, на берегах Дона, все их красивые, но пустые фразы разлетелись в пух и прах.

Для них солдаты-пехотинцы просто сброд. Говорят, каков поп, таков и приход. «Если войска для них сброд, тогда и сами они не лучше», — думаю я. Вот, например, командир бронетанковой дивизии генерал-лейтенант Вереш, которого считают «образцовым» генералом. Перед наступлением он говорил о том, что его танки сотрут с лица земли большевистский сброд. На деле получилось иначе. Нас отбросили назад, к тому же наши войска понесли очень большие потери. Если бы в офицерском училище, на курсах я попытался на занятии навести переправу или организовать наступление на выступе, который вдается в оборону противника, то наверняка получил бы за такое неудовлетворительную оценку. А вот генерал-лейтенант Вереш пытается вести наступление с выступа между населенными пунктами Селявное и Сторожевое, в то время как противник прекрасно видит все его приготовления и может с трех сторон, буквально насквозь простреливать этот выступ. Вот 20-я дивизия понесла большие потери от огня противника, а генерал-лейтенант за это получил немецкий Железный крест. Еще одно-два таких же наступления — и генерал Вереш может рассчитывать на «Дубовые листья», если только он, конечно, останется в живых.

«Ну, ударился в политику, — сказал я себе. — Виной всему, видимо, бадачоньское. Все мы сильны задним умом. А какие уроки извлекли мы, да и немцы, из великого похода Наполеона? Никаких! Гитлер еще в прошлом году провалился со своим планом «молниеносной» войны. На помощь ему мы бросили подвижный корпус, от которого домой вернулись только жалкие остатки. Из этого мы не сделали никаких выводов. Теперь мы видим, что стали добычей Гитлера. А кто проводит такую политику? Мне становится все яснее и яснее, что ее проводит не только правительство, но и военное руководство. Когда Кейтель приезжал в Будапешт, нас по секрету уже призывали в армию! У себя дома, когда мы не получили от немцев ни обещанного ими вооружения, ни недостающего снаряжения для армии, начальник генерального штаба венгерской армии генерал-полковник Сомбатхеи заявил, что наша 2-я армия сумеет показать себя. Что же это, если не политика, да еще какая… Ведь все это есть не что иное, как измена родине и народу или, по крайней мере, продажа позиций в интересах другой державы.

Но пора спать, день и без того был не из легких».

Утром денщик разбудил меня:

— Время вставать, господин капитан, я уже приготовил вам воду для умывания.

Позавтракав, я направился в штаб, где проходил разбор боевых действий за прошедший день. На разборе услышал:

— На рассвете 14 августа пришло донесение из штаба 7-й дивизии, в котором на основании донесения одного из командиров батальона и командира артиллерийского дивизиона говорилось о том, что под Урывом русские закончили наводку моста и начали переправу. На рассвете наша авиация бомбила переправу, но ни одна бомба в мост не попала.

Передислокация нашей бронетанковой дивизии закончилась. Командующий армией назначил наступление на 15 августа. Однако артиллерийский дивизион 210-миллиметровых орудий в Острогожск еще не вышел.

События последних дней свидетельствуют о том, что, видимо, и противник несколько выдохся.

После совещания ко мне подошел один из офицеров отдела 1/в. Он рассказал, что отдел получил громкоговоритель, с помощью которого будут передаваться пропагандистские материалы для русских солдат. Офицер попросил у меня дать указание, чтобы к нему на одни сутки был прикомандирован солдат, который хорошо говорит по-русски. А послезавтра ему пришлют из штаба армии специального офицера.

Я спросил ефрейтора Вереша, согласен ли он пойти на такое задание. Он согласился, заметив, что интересуется, как именно ведется пропаганда по радио. После обеда во дворе сделали пробную передачу, после чего я предупредил Вереша, чтобы он не геройствовал, тем более что у него дома двое детишек. По прибытии завтра в штаб я просил его сразу же доложить мне.

Вечером, идя на ужин, я на несколько минут зашел в отдел 1/а. Дежурным по отделу в тот вечер оказался капитан Барта, который попросил меня несколько минут посидеть у телефонов. Барте нужно было отлучиться ненадолго, помощника к нему не прислали, а майора Секеи, который как раз отдыхал, Барта не хотел будить.

Когда Барта ушел, я стал рассматривать карту оперативного отдела. На столе лежала телеграмма, полученная из штаба группы армий «Б». Телеграмма эта была направлена через голову штаба армии непосредственно командиру нашего корпуса. В ней приказывалось всей артиллерией корпуса открыть огонь по русскому плацдарму под Воронежем.

Барта уже обработал эту телеграмму, так как на ней было написано:

«Переговорил с командиром 9-й дивизии. В дивизии очень мало снарядов, а их подвозка с армейских складов ожидается не ранее 15 августа».

«Об этом нам на совещании не говорили, — мелькнуло у меня в голове. — Мы и не знали, что в северном направлении тоже идут бои».

Дело в том, что донесение командира 210-миллиметрового артдивизиона о том, что на севере замечена переправа противника, расценивалось начальством как незначительный инцидент.

«Пожалуй, — подумал я, — у нас не очень хорошая связь со штабом 7-го немецкого корпуса».

— Я уже разбудил майора Секеи, и мы с тобой спокойно можем идти ужинать, — сказал мне вернувшийся Барта.

— Сегодня никакого совещания я проводить не буду, — сказал майор Секеи, входя в комнату дежурного по штабу. — Говорить мне не о чем.

После ужина я пошел на радиостанцию, чтобы послушать там последние известия. В одной из комнат за бутылкой вина сидели несколько офицеров. Один из них ловил ручкой настройки последние известия. Я здесь был редким гостем, и меня сразу же угостили палинкой и кексом.

Я поинтересовался, когда вернутся «добытчики новостей». Меня очень интересовал доклад Вереша.

Время последних известий по радио кончилось, а настроиться на нужную радиостанцию так и не удалось. Коллеги сказали мне, что они регулярно следят за передачами московского радио на венгерском языке и что час назад они слушали такую передачу. Следующая будет ровно в полночь.

На следующий день, 15-го, на очередном совещании майору Секеи уже было о чем говорить.

— В четыре часа утра, — начал он, — началось наступление 4-го корпуса на коротоякском плацдарме. Командующий армией отдал приказ командиру 13-й дивизии очистить от противника участок между северным берегом реки Потудань и Доном.

В это время группа полковника Такача вела оборонительные бои с противником. Возле населенного пункта Ивановский, к северу от устья реки Потудань, русские части переправились на противоположный берег по подводному мосту. Русские части, форсировавшие водную преграду по мосту через Урыв, начали сосредоточиваться вдоль дороги, ведущей на Болдыревку.

На рассвете со стороны населенного пункта Гольдяевка части 7-й дивизии были атакованы русской пехотой, со стороны Урыва пять русских танков по дороге Урыв — Болдыревка прорвались к высоте 160,2. Однако наступление русских было остановлено перед главной полосой обороны.

Четырьмя километрами к югу от северной разграничительной линии 9-й дивизии в половине третьего ночи русские предприняли переправу на лодках. Нескольким лодкам удалось благополучно достичь противоположного берега.

В заключение майор Секеи приказал мне отправиться к немецкому офицеру связи полковнику Винклеру.

«Этого только не хватало», — подумал я.

— Господин капитан, — начал беседу Винклер, поздоровавшись со мной, — как обстоит дело с мостом на реке Потудань? Когда он будет готов? После восстановления положения на коротоякском плацдарме командование немецкой группы армий «Б» незамедлительно намерено перебросить 1-ю бронетанковую дивизию на правое крыло корпуса с тем, чтобы ее можно было использовать для нанесения контрудара в том случае, если русские предпримут наступление из района Урыв — Сторожевое. Учитывая это, необходимо как можно скорее закончить строительство моста грузоподъемностью двадцать четыре тонны.

— Вчера мы проводили пробное форсирование, — ответил я. — Полагаю, что мост готов к эксплуатации. Командующий армией еще не отдал приказа для разборки наплавного моста и понтонных паромов.

— Передайте полковнику Шиклоши привет от меня и попросите его, чтобы он ознакомился с обстановкой в районе моста.

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил я и вышел из кабинета.

В штабе корпуса ко всем вопросам, которые интересовали полковника Винклера, относились очень серьезно. Когда я, вернувшись к Секеи, доложил ему о нашем разговоре, майор посоветовал мне выехать на Потудань вместе с моим начальником и поскорее вернуться обратно, чтобы доложить обстановку в районе моста. Там царило спокойствие. Мост был готов. Таким образом, для форсирования этой водной преграды мы имели два моста и паром. Я не мог оторвать глаз от живописной местности. Со стороны Урыва слышался шум боя, со стороны Коротояка доносился гул артиллерийской канонады. Над районом Урыва то и дело кружили советские самолеты, которые почему-то не беспокоили нас. Вернувшись домой, я сразу же поинтересовался, не пришел ли с задания Вереш.

Оказалось, что пришел.

С покрасневшими глазами, но с улыбкой на лице, он казался довольным.

— Все было очень интересно, господин капитан. Я не жалею, что съездил…

— Ну, после ужина сядем спокойно и ты не спеша поделишься своими впечатлениями.

После обеда я зашел в оперативный отдел штаба, чтобы узнать обстановку на фронте. Особых новостей на этот раз не было. Командование группы армий «Б» распространило карту дорог. Начальнику инженерных войск поручалось привести в порядок дороги и подъездные пути в глубине обороны нашего корпуса. Ничего особенного в этом не было, так как дорожными работами нам приходилось заниматься и ранее. Приближалась осень, а вместе с ней росло и количество наших забот.

Мой шеф, «самоотверженно» отказавшись от послеобеденного отдыха, направился к полковнику Винклеру, чтобы лично доложить ему обстановку.

Поужинал я на скорую руку. Мне не терпелось поскорее услышать рассказ Вереша.

Вечер обещал быть интересным. Вереш слыл у нас хорошим рассказчиком, и я с нетерпением ждал новостей.

И вдруг ко мне в комнату зашел Шиклоши. На лице его застыло разочарование. Причина была в том, что из-за отъезда Шоймоши сорвалась традиционная партия в бридж, и Шиклоши ничего не оставалось, как лечь на койку и почитать. Вскоре он ушел от меня, решив отложить на завтра изучение доклада о состоянии дорог и подъездных путей, тем более что сначала его интересовали мои предложения на этот счет. Я же тоже решил не заниматься пока этим делом и отправил унтер-офицера Ковача и своего денщика спать.

Вскоре пришел Вереш. Я достал стопки, бутылку палинки и, угостив его, чтобы у него «скорее развязался язык», все это убрал, пока в комнату не заглянул кто-нибудь из начальства. Не хотелось, чтобы нас сочли за офицеров, которые не дорожат своей честью.

Вереш не заставил себя долго упрашивать и начал рассказ:

— Приехали мы в населенный пункт Пашенково, неподалеку от паромной переправы установили громкоговоритель. Микрофон и батареи питания поместили в перекрытый накатом окоп. Для начала проиграли несколько русских пластинок, затем началась передача на русском языке. На обоих берегах царила тишина. Советские солдаты слушали нашу передачу, о чем свидетельствовали взрывы хохота, которые иногда доносились до нас из русских окопов. После окончания нашей передачи русские пропагандисты начали передавать свою передачу на венгерском языке для наших солдат.

Сначала русские охарактеризовали общее положение наших войск, находящихся в излучине Дона, перечислили подробно потери, которые наши войска понесли в боях за 10 августа. Затем русские стали призывать наших солдат переходить на их сторону, якобы только этим мы можем спасти свою жизнь. Несколько раз в передаче повторялось, что «отсюда нам все равно домой не уйти». Хорти и его правительство принесли 2-ю венгерскую армию в жертву гитлеровской армии. Советский Союз и его Красная Армия уже полностью оправились от первых неудач. Сейчас с каждым днем Красная Армия получает все больше и больше оружия и боеприпасов. Весь советский народ встал на защиту своей родины. Солдаты Красной Армии хорошо знают, что они ведут справедливую войну за правое дело, за свободу и независимость своей родины. Мы же, венгры, помогаем гитлеровцам в их разбойничьей грабительской войне. И мы проиграем эту войну вместе с гитлеровцами. «Венгерские солдаты, — говорили они, — переходите на нашу сторону. У нас никто не будет обижать вас. Ваши товарищи, сдавшиеся в плен, живы и хорошо себя чувствуют. Они говорят, что питание, которое они получают у нас, лучше по качеству и больше по количеству, чем был их солдатский паек».

Точно я уже не помню, о чем еще говорили русские. Потом они зачитали списки солдат и офицеров, которые находятся у них в плену. Пока шла эта передача, в окопах по всему участку была полнейшая тишина. За время передачи не раздалось ни одного выстрела. В конце русской передачи прозвучал венгерский гимн.

После передачи мы зашли на НП командира батальона, чтобы немного отдохнуть и перекусить. Господин лейтенант, ответственный за венгерскую передачу, и переводчик говорили о том, что русская передача оказалась лучше нашей. — Этими словами Вереш закончил свой рассказ.

— Ну а у вас лично, Вереш, не появилось желание после русской передачи перейти к ним? — спросил я ефрейтора.

— Никак нет, господин капитан, — ответил он. — Отсюда я скорее смогу попасть домой, чем из русского плена.

Его ответ успокоил меня. Я подумал, что так, возможно, думает большинство наших солдат. «Однако, как бы там ни было, хорошо организованная пропаганда русских все же сильно подрывает веру в наших солдатах и их мораль», — подумал я.

Налив Верешу еще стопку палинки, я отослал его спать.

Майор Секеи поручил мне высказать свои соображения по вопросу ремонта дорог и подъездных путей, чтобы в свою очередь самому доложить об этом командиру корпуса. К счастью, утром я проснулся довольно рано и успел сделать кое-какие заметки. Поговорил с полковником Шиклоши. Он решил лично объехать все дороги в полосе обороны корпуса и к вечеру вернуться в штаб. Сопровождающим он взял с собой унтер-офицера Ковача.

После этого я отправился на доклад к майору Секеи. Сначала он был один в кабинете, но вскоре к нему зашел полковник Винклер. Я хотел было уйти, но майор задержал меня. Полковник обрадовался, что я смогу служить ему переводчиком, так как Секеи очень плохо говорил по-немецки.

— Прошу извинить меня за вторжение, — начал Винклер, — но я был вынужден прийти к вам по неотложному делу. Мне только что позвонил господин полковник Вальденберг из штаба армии и пожаловался на то, что командир вашей 9-й дивизии не отдал приказа подчиненным ему частям поддержать контрнаступление 323-й немецкой дивизии, которая действует на стыке с венгерскими частями. При этом он сослался на сильную измотанность собственных солдат.

— Я уже информирован об этом случае, мне сказал об этом полковник Ковач, а из штаба армии мне уже приказали разобраться в этом деле, — ответил майор Секеи. — Ситуация тут такова, — продолжал он, подойдя к рабочей карте боевых действий. — На участке шириной в километр в устье реки Воронеж русским удалось вклиниться в нашу оборону на глубину до четырехсот метров. На этом участке обороняются венгерские и немецкие подразделения. Ни о каком неповиновении не может быть и речи. Со вчерашнего дня венгерские и немецкие роты совместными усилиями старались выбить вклинившегося в их оборону противника. По совместной договоренности их действия поддерживались огнем венгерской и немецкой артиллерии. В запланированном на вечер сегодняшнего дня наступлении примут участие большие силы 9-й дивизии, о чем я уже докладывал полковнику Ковачу.

— Полковник фон Вальденберг, вероятно, был введен в заблуждение. Я благодарю вас за информацию и приношу вам извинения от себя лично и полковника фон Вальденберга, — проговорил Винклер и вышел из комнаты.

— Видать, сегодня немцы нервничают, — заметил Секеи. — Дела у них под Коротояком и сейчас не ахти как ладятся. По сведениям, полученным из штаба 4-го корпуса, в районе Коротояка остановлена целая русская дивизия, усиленная танками, которая прорывалась к Острогожску.

Я доложил, что мое начальство приказало мне в течение 17 августа лично объехать все дороги и подъездные пути, находящиеся в полосе наступления нашего корпуса. Сам Шиклоши в этот день никуда выезжать не собирался.

16 августа на вечернем совещании в штабе сообщили, что частям 4-го корпуса удалось приблизиться к русскому плацдарму на расстояние двухсот метров, а вот продвижение нашей бронетанковой дивизии было остановлено сильным огнем русской артиллерии. Таким образом, дивизии выйти к Дону пока не удалось. На правом фланге 6-й дивизии русские в течение дня предприняли несколько атак.

В штаб прибыл новый начальник — полковник генштаба Йене Шаркани, который утром следующего дня, по-видимому, приступит к исполнению своих обязанностей. Он уже дал указания созвать на совещание всех командиров родов войск и руководящий состав.

За ужином я сказал майору Дардаи, что хотел бы побеседовать с пленным русским офицером-ветеринаром. Дардаи не возражал.

— Русского ветеринара мы содержим не как пленного, надеясь, что он окажет нам кое-какие услуги, — заметил мне майор.

Уходя, я посадил к телефону унтер-офицера Ковача, рассказал, где меня разыскать в случае надобности. Чтобы легче познакомиться с русским офицером, я взял с собой небольшую бутылку палинки и пачку сигарет.

Ветеринара я нашел в обществе двух наших штабных офицеров. Русский рассказал мне, что зовут его Ференц Сабо. Отец его по национальности венгр, в годы первой мировой войны он попал в русский плен, женился в России и домой в Венгрию уже не вернулся. От отца Ференц научился разговаривать по-венгерски. Работал Ференц ветеринаром в задонских степях. Он рассказал мне, что передачами русских на венгерском языке руководит закарпатский венгр-эмигрант, который переселился в Советский Союз после падения Венгерской советской республики. Фамилия этого венгра Бела Иллеш, он майор Красной Армии, а по профессии — писатель. Его роман «Тиса горит» ветеринар читал, знает.

На следующее утро я поехал на проверку дорог и подъездных путей и вернулся домой только под вечер.

Задолго до совещания я пришел в штаб, где майор Секеи весь день просидел в одиночестве. Майор молча пододвинул мне журнал боевых действий, чтобы я познакомился с тем, как развивались события на нашем участке фронта: совещание в тот вечер майор не хотел проводить.

Оказалось, что в половине третьего ночи части 9-й дивизии, находившиеся на левом фланге корпуса, во взаимодействии с немецкими частями перешли в контрнаступление. Однако этим частям до исхода дня вряд ли удастся выполнить поставленную перед ними задачу. Вся надежда теперь на танки, а их можно ждать не раньше следующего дня.

Русским до сих пор удается держать плацдарм возле населенного пункта Костенки. После обеда русские силой до роты с этого плацдарма попытались потеснить наши подразделения, но были остановлены. Ширина русского плацдарма в этом месте не превышает пяти километров, у нас на этом участке четыре наблюдательных пункта.

Прочитав запись в журнале, я поспешил в столовую, где по случаю прибытия в корпус нового начальника штаба должен состояться «торжественный» ужин, на котором полковник Шаркани собирался рассказать кое-что интересное о жизни на родине.

— Наш генеральный штаб, — начал свой рассказ полковник, — поддерживает тесную связь со ставкой Гитлера через военного атташе Венгрии в Берлине генерал-майора Хомлока. Вчера, представляясь в штабе армии командующему, я слышал, как полковник Ковач говорил о том, что генерал-майор Хомлок просил командование группы армий «Б» сократить ширину полосы обороны, выделенную для 2-й венгерской армии, которая сильно растянулась и составляет двести два километра. Хомлок просил командарма лично обсудить этот вопрос с командующим группой армий генерал-полковником фон Вейхсом. Однако наш командарм и начальник штаба армии считают, что им этот вопрос самим обсуждать неудобно. Так что, господа, в ближайшее время рассчитывать на сокращение фронта не приходится. На родине сейчас идет подготовка к переходу частей на зимнюю форму одежды. Планируется, что части будут обеспечены теплой одеждой. В Венгрии не знают о том, что армия на фронте испытывает недостаток в боеприпасах, горючем и продовольствии, потому что оттуда немецкому командованию посылается продовольствие, необходимое для нормального снабжения, венгерской армии, но, как видно, оно не полностью доходит до войск.

От имени работников штаба нашего нового начальника приветствовал начальник артиллерии корпуса генерал-майор Дешео. После этого офицерам, у которых были какие-нибудь задания, разрешалось уйти. Я пошел к Барте, чтобы узнать у него точное время переправы, установленное для бронетанковой дивизии.

— Придется тебе еще несколько деньков обождать, — охладил мой пыл капитан Барта. — Положение 4-го корпуса остается все еще довольно тяжелым. Сегодня на рассвете русские крупными силами предприняли наступление на участке между населенным пунктом Свобода и городом Коротояк. Под натиском противника 18-й полк 12-й дивизии был вынужден отойти назад. Это еще больше усложнило положение корпуса. Собственно говоря, из средств усиления 4-й корпус имеет в настоящее время лишь 10-ю дивизию на правом фланге, да на левом фланге, к северу от реки Потудань, половину 13-й дивизии и группу полковника Такача. Все остальные средства, находящиеся в районе между Тихой Сосной и рекой Потудань, по сути дела, переподчинены командиру 336-й немецкой дивизии, которая ведет упорные бои с противником. Мы предполагаем, что русские со дня на день могут перейти к еще более активным действиям. Наши воздушные разведчики обнаружили в районе железнодорожной станции Креповое сильное железнодорожное движение и засекли несколько случаев разгрузки воинских эшелонов. В штабе венгерской армии считают, что русское командование поняло, какое значение имеет для 2-й венгерской армии и 6-й немецкой армии Острогожск, и теперь всеми силами стремится нанести по нему решительный удар.

Не могли похвастаться особыми успехами и части 13-й дивизии, которые должны были очистить от групп противника покрытый густым кустарником участок местности между Потуданью и Доном. Наши подразделения, занятые этой работой, то и дело нарывались на русские минные поля; которыми русские прикрывали свои плацдармы на этом берегу Дона. Местность в том районе была пересеченная, причем обзор и обстрел сильно затруднял высокий и густой кустарник. Командование армии выписало огнеметы специально для уничтожения этих зарослей. Но ты, Дани, лучше меня знаешь, — продолжал Барта, — что никакими огнеметами зеленый кустарник не подожжешь, а в довершение всего тут еще нужно считаться с направлением ветра.

Всю вину за неудачу наступления в районе Коротояка немецкий полковник Биркман свалил на командира нашей бронетанковой дивизии, а последний — на Биркмана, который жаловался, что он выполнил бы задачу, если бы получил необходимую поддержку от бронетанковой дивизии. А командир дивизии считал полковника Биркмана виноватым в том, что русские с самого начала расстреляли на виду у немцев два венгерских танка, которым первыми удалось достичь господствующей над местностью высоты. Во время боя за высоту произошел довольно любопытный инцидент. Нашим удалось захватить в плен экипаж одного русского танка, но, воспользовавшись нашим ротозейством, русские танкисты быстро вскочили в свой танк и в упор расстреляли один тяжелый венгерский танк.

Начиная с 6 августа 4-й корпус понес следующие потери: 450 человек убитыми и 2100 ранеными. После перегруппировки большие потери понесла и бронетанковая дивизия.

Командование армии, выйдя к берегам Дона, рассчитывало вывести в резерв одну бронетанковую и 12-ю пехотную дивизии, но, когда до этого дойдет очередь, никто не знает. А пока мы не имеем возможности снять с берегов Потудани даже одну саперную роту, — закончил Барта свой невеселый рассказ.

На следующий день вечером, до ужина, я пошел в штаб, чтобы узнать обстановку на фронте.

— Возьми журнал боевых действий, — сказал мне Барта, — читай сам. Сегодня на фронте относительно спокойно.

Я сел читать журнал.

Попытка снова овладеть плацдармом под Костенками не удалась. В ходе наступления один старший лейтенант, военный корреспондент какой-то итальянской газеты, взял на себя командование взводом венгерских солдат после того, как был убит командир взвода, но вскоре и сам был убит. Похоронен итальянец в селе Ивановка.

На участке обороны 7-й дивизии между 16.20 и 17.20 23 русских самолета бомбили позиции группы полковника Такача.

В утренней сводке за 12 августа 1942 года сообщалось о том, что передний край обороны русских войск, находящихся перед частями 7-й дивизии, проходит по линии: Гольдяевка — центр населенного пункта Урыв — тригонометрический пункт с отметкой 187,7 — высота 195,6 — юго-западная окраина населенного пункта Сторожевое.

В семь часов вечера майор Секеи вызвал меня в штаб для ознакомления с журналом боевых действий.

«В 17.00, — читал я, — 10 русских самолетов сбросили партию зажигательных бомб на населенные пункты Болдыревка и Сторожевое».

«Этим многого не достигнешь», — подумал я и стал читать дальше.

«В 18 час. 15 мин. полковник Ковач доложил генерал-лейтенанту Яношу Деметеру по телеграфу, что 20 августа 1942 года в 10 час. 30 мин. в населенный пункт Яблочное на почтовом самолете прибудет сын регента Хорти — его помощник, который встретится с командиром корпуса. Генерал-майор Сабо, бывший военный атташе Венгрии в Риме, с июля находится на фронте, в настоящее время командир дивизии, должен прибыть в распоряжение господина помощника регента и сопровождать его в поездке».

Выходило, что Секеи вызвал меня именно затем, чтобы встретить этот самолет.

— Необходимо подготовить дивизионные и корпусные аэродромы для приема самолета помощника регента, — сказал мне Секеи. — Необходимо доложить полковнику Ковачу, чтобы самолет наследника был принят на корпусном аэродроме, так как дивизионные аэродромы часто подвергаются налетам русских самолетов. Мы просили господина помощника регента сделать нам честь и отобедать завтра с нами.

Я поспешил к полковнику Шиклоши, чтобы доложить ему эту новость.

— Я немедленно выезжаю на аэродром, — заявил полковник, — сообщите об этом командиру саперного батальона. Вы поедете со мной!

Остаток дня и следующее утро прошли в заботах, связанных с приездом Иштвана Хорти, сына регента. Из штаба армии особых распоряжений не поступило. Командир корпуса вместе с полковником Шиклоши и охраной, а также с полковником Шаркани выехали на аэродром встречать Иштвана Хорти. Я остался в штабе, дежуря у телефона.

В половине одиннадцатого раздался резкий телефонный звонок. В трубке послышался спокойный, как всегда, голос майора Секеи.

— Немедленно выезжайте на аэродром и доложите полковнику Шаркани о том, что прилет помощника регента отменяется. Сегодня утром, в 5 часов 05 минут, самолет, на котором господин помощник регента выполнял свою миссию, упал на землю и разбился. Господин помощник регента погиб смертью храбрых. Все!

Весть о гибели сына Хорти мгновенно разнеслась по штабу. На некоторых эта катастрофа произвела прямо-таки магическое действие, пробудив в них ужас. Они считали, что это событие — верный признак скорого разгрома венгерской армии. Торжественный обед запоздал: все ждали возвращения в штаб командира корпуса из Яблочного. Офицеры молча сидели в столовой.

Вскоре прибыл генерал-лейтенант и заявил собравшимся в столовой офицерам следующее:

— Господа! Всех нас постиг тяжелый удар. Господин помощник регента, приезда которого все мы ожидали с нетерпением, сегодня на рассвете погиб смертью храбрых при исполнении своих служебных обязанностей. Почтим его память вставанием!

После этого пошли различные толки и догадки. Согласно одной версии, эта катастрофа была специально подстроена немцами, которые по какой-то причине были не заинтересованы в его появлении на фронте. По другой версии, в замке, находившемся неподалеку от Курска, немецкое командование организовало увеселительный вечер, на котором якобы присутствовал и Иштван Хорти, который должен был прилететь к нам в корпус. Говорили, что Иштван вылетел после бурно проведенной ночи и потому разбился.

Вечером того же дня полковник Шаркани рассказал в столовой за ужином, что генерал-полковник фон Вейхс по телеграфу выразил господину Яни свое соболезнование, спросив, почему Иштвану Хорти разрешили лететь на самолете.

21 августа 1942 года генерал-майор Ласло Сабо сопровождал труп Иштвана Хорти в Будапешт.

За ужином капитан генштаба Деже Мога, квартирьер корпуса (по нынешним понятиям — начальник тыла корпуса), пригласил меня на чашку кофе. В числе приглашенных был и помощник начальника артиллерии корпуса подполковник Кишхалми.

Сначала разговор зашел о смерти сына регента, но скоро вообще перешел на потери наших войск на фронте. Подполковник Кишхалми спросил нас, сколько артиллерии, по нашему расчету, не хватает в корпусе, и сам же ответил на свой вопрос, что в 3-м корпусе не хватает 21 артиллерийской единицы.

Капитан Мога, квартирьер корпуса, заметил, что 19 августа он был на совещании, где присутствовали квартирмейстеры всех трех наших корпусов и подполковник Чатаи — венгерский офицер связи при штабе группы армий «Б». На совещании обсуждалась нехватка вооружения. По словам подполковника Чатаи выходило, что немецкое командование намеревалось пополнить нехватку вооружения в венгерских войсках за счет русского трофейного оружия. Но и это обещание не было выполнено. Было дано очень немного, но и те пушки нужно было везти самим на передовую за двести километров.

— А это для нас очень и очень невыгодно, — заметил Кишхалми. — Немецкие батареи немецкое командование в любой момент могло забрать из нашего подчинения. Примеров тому было немало. Но и это еще не все. От немецкого референта по использованию артиллерии, находящегося при штабе 2-й венгерской армии, поступило указание относительно того, что немецкие артиллерийские батареи и дивизионы по указанию командующего группой армий «Б» разрешается использовать только для усиления 336-й немецкой дивизии или же 24-го немецкого механизированного корпуса. Это распоряжение еще больше связывало нам руки в использовании артиллерии и свидетельствовало одновременно как о слабости немцев, так и об их недоверии к нам…

Настроение у меня было подавленное, в разговор я не вмешивался. Положение наших войск в излучине Дона оставалось тревожным. Ни под Коротояком, ни под Воронежем мы вместе с немцами не смогли уничтожить плацдармы русских. И тут я невольно вспомнил строчки из дневника одного нашего артиллерийского офицера, который писал дословно следующее:

«…Мы готовимся к новой зиме, собираем зерно на зиму. В понедельник выезжаем в Ивановку. На душе тоска, хотя, казалось бы, причины для этого нет. Всех нас охватило сильное чувство тоски по родине, по родному дому. И все это оттого, что мы далеко от него, ходим здесь ежеминутно между жизнью и смертью.

Однажды я стал невольным свидетелем одного случая. Я находился на НП, как вдруг в окоп свалился запыхавшийся солдат-сапер. Несчастного послали на берег Дона за инструментами. Солдат рассказал, что у него на фронте погибли два брата, а вот теперь его, последнего сына в семье, командир посылает под огонь противника за каким-то инструментом, которому грош цена в базарный день.

Воронеж! То, что я увидел в городе, невозможно описать. Город, в котором до войны проживало двести сорок тысяч человек, сейчас представляет собой сплошные развалины и пожарища, окутанные черным дымом. Ходить среди этих развалин очень опасно, повсюду установлены мины, а артиллерия все еще ведет обстрел города. Даже по развалинам заметно, что в городе много прекрасных зданий, улиц, площадей, на которых теперь валяются неубранные трупы людей и животных. Трупов много и в домах. В воздухе стоит смрад разложения, кружатся тучи мух. На улицах лежат обломки трамваев, много сожженных танков. Картина прямо-таки адская. Все время то тут то там рвутся гранаты, над головой жужжат самолеты. Эта страшная картина, запечатлевшись в памяти, вызывает ужас и отвращение. Однако гитлеровцы, несмотря на это, живут там как ни в чем не бывало. Большего разрушения, даже невозможно себе представить. Уничтожены полностью или частично огромные ценности…»

Это только небольшой отрывок из дневника очевидца. Хотелось верить, что для некоторой части наших офицеров эти разрушения не были безразличны. Хотелось верить, что среди них были и такие, которые испытывали при виде этой страшной картины те же чувства, что и автор этого дневника.

События последних дней, приезд в корпус нового начальника штаба, смерть сына регента нарушили обычное течение нашей фронтовой жизни. Новый начальник штаба посетил все дивизии корпуса и отдал необходимые указания. 21 августа вместо традиционного совещания в штабе наши полевые священники устроили молебен по случаю гибели сына регента. Я на молебне не был, потому что дежурил в штабе. Утром 21 августа из штаба армии позвонил по телефону офицер — порученец командующего инженерными частями и спросил меня, готов ли мост через реку Потудань грузоподъемностью двадцать пять тонн. Через час я должен был доложить о готовности полковнику Ковачу.

Я доложил, что готовы для пропуска войск мост грузоподъемностью 16 тонн, мост грузоподъемностью 24 тонны и два парома.

— Переправа начнется в самое ближайшее время. Сообщаю, что к вам прибудет представитель группы армий «Б», — передал мне майор Давид.

В тот же день 386-й немецкий полк 336-й дивизии при поддержке венгерской бронетанковой дивизии в 8 часов вышел своим правым флангом к Дону, а в 15 часов и левым флангом, отбросив русских на противоположный берег.

Однако на участке обороны 20-й дивизии русским саперам удалось навести мост через Дон, который не смогла уничтожить наша артиллерия. По мнению командира дивизии, здесь можно ожидать переправу русских танков, которые будут поддерживать новое крупное наступление русских.

Несколько позже я зашел к капитану Барте и доложил ему о своем разговоре с майором Давидом.

— Думаю, — продолжал я, — что в скором времени наша бронетанковая дивизия будет наконец-то передислоцирована на новое место.

Барта, откинувшись на спинку кресла, задумался.

— Бронетанковая дивизия понесла тяжелые потери, — сказал он, немного помолчав. — 2-й батальон 37-го пехотного полка 10-й дивизии придан бронедивизии для усиления, но, видно…

В субботу 22 августа к нам в штаб прибыли немецкие гости: полковник Винклер со своим переводчиком, один эсэсовец и еще два немецких офицера. Я представил гостей полковнику Шиклоши. Все уселись в моей небольшой комнатке. Офицеры были из инженерного управления, жили они в штабе 7-го немецкого корпуса и переселяться к нам не собирались. Да мы и не смогли бы разместить их. Немецкие офицеры просили выделить для них помещение, где они могли бы подготовить карту инженерных сооружений, и комнату, в которой могли отдыхать их офицеры, работающие у нас в штабе.

Полковник Шиклоши обещал построить для немцев небольшой деревянный дом неподалеку от штаба. Немецкий майор заявил, что они прибыли для того, чтобы оказать нам соответствующую помощь в оборудовании позиций для зимы. Вскоре мы получим, а штаб группы армий «Б» уже получил, специальные указания по данному вопросу. Время готовности — середина октября.

Я показал гостям нашу карту с нанесенными на ней инженерными сооружениями и объяснил им, что в излучине Дона, на участке между Урывом и Сторожевым, в районе левой разграничительной линии 9-й дивизии, из-за активных действий противника у нас не было возможности уточнить полный объем инженерных сооружений. Немцев особенно интересовал стык 3-го корпуса и 7-го немецкого корпуса, где русские постоянно боем прощупывали крепость нашей обороны.

Немецкий майор выразил надежду, что в скором времени венгерские войска полностью очистят от противника правый берег и тогда мы получим возможность точно учесть все инженерные сооружения в полосе обороны. Майор порекомендовал и нам образовать специальную комиссию для проверки инженерных сооружений. Немцев интересовало прежде всего расположение 168-й немецкой пехотной дивизии. Я попросил полковника Шиклоши разрешить мне вызвать из населенного пункта Кочетовка подполковника Надаи — командира нашего саперного батальона, который точнее объяснит немцам, что нам необходимо и каковы наши требования. Пока мы ждали подполковника, полковник Шиклоши угостил немецких гостей абрикосовой палинкой. Как только прибыл подполковник Надаи, наши обсуждения продолжились.

В заключение немецкий майор пригласил моего шефа и меня в воскресенье к себе на ужин, где он обещал познакомить нас со всеми офицерами своей группы. Шиклоши принял это приглашение, заметив, что вместо него поедет подполковник Надаи, так как ему и мне нельзя одновременно отлучаться из штаба. Шиклоши со своей стороны пригласил всю группу немецкого майора к нам, чтобы познакомиться.

Вскоре гости распрощались, чтобы осмотреть район переформировки 168-й дивизии.

После обеда я привел в порядок свою документацию. Немецкий майор бегло упомянул о том, что немецкое командование переместило штаб 24-го механизированного корпуса на новое место. Так что, по моему мнению, нам теперь будет легче. Однако уничтожить плацдармы русских на нашем берегу нам так и не удалось. И хотя русские войска стали менее активно действовать на участке фронта между Воронежем и Орлом, положение оставалось серьезным.

О положении войск на нашем участке фронта лучше всего рассказывала сводка, отпечатанная в штабе армии литографским способом, за период с 10 по 20 августа.

«За истекший период противник сосредоточил на захваченных им плацдармах новые силы по всему фронту перед линией обороны 2-й венгерской армии. Основные наступательные усилия противника были направлены на Коротояк.

Распределение сил: перед боевыми порядками 7-го венгерского корпуса — две русские стрелковые дивизии. Перед боевыми порядками 4-го венгерского корпуса и частями 336-й немецкой дивизии — две-три стрелковые дивизии русских и две бронетанковые бригады. Перед фронтом обороны 3-го венгерского корпуса — три стрелковые дивизии русских.

Следовательно, в полосе обороны 2-й венгерской армии в первом эшелоне у противника имеются семь-восемь стрелковых дивизий и две бронетанковые бригады.

Во втором эшелоне противника находятся одна стрелковая дивизия, два механизированных корпуса (5 бронетанковых и 1 механизированная бригада) и одна дивизия НКВД (15 000 человек).

Артиллерия: 42—50 батарей (каждая батарея трехорудийного состава), следовательно, в общем 140—150 орудий.

В районе Коротояка — пять ракетных установок.

В излучине Дона, на участке между Коротояком и Сторожевым, положение наших войск наиболее тяжелое. Переброска 336-й немецкой дивизии на участок между Тихой Сосной и рекой Потудань положения в лучшую сторону не изменила».

В 6 часов вечера у меня появился еще один гость. Это был реформатский священник из нашего штаба корпуса. Он нанес, мне визит только потому, что не видел меня на молитве, когда отпевали сына Хорти. По его мнению, мне нужно было обязательно быть на этой траурной церемонии.

Священник сказал мне, что число верующих, присутствующих на различных богослужениях, невелико. Вот он и вынужден обходить верующих да напоминать им, чтобы они не забывали о господе боге, который дает им и веру и силу в трудных испытаниях.

— Господин священник, — начал я, — в штабе корпуса всего два инженера: полковник Шиклоши и я. И мы не имеем права отлучаться из штаба сразу вдвоем, так что, если мой шеф куда-нибудь уходит или уезжает, я обязательно должен быть в штабе. Мой денщик протестант, и я всегда отпускаю его на богослужение. Правда, что касается рядовых нашего отдела, то с этой точки зрения я не обращаю на них никакого внимания и, честно говоря, даже не знаю, какого они вероисповедания. Но теперь, после вашего прихода, я буду интересоваться и этим. Только вы уж, пожалуйста, не сердитесь на меня, если я вполне откровенно выскажу свою точку зрения. Мне лично кажется, что повседневные трудности военной жизни в какой-то степени ослабляют веру в бога. Да, собственно говоря, какое религиозное просвещение они получают здесь? По воскресеньям дежурный по казарме разделит верующих по вероисповеданиям. Пока у нас были солдаты евреи, дежурный обычно оставлял их на воскресенье в казарме, говоря, что у них сегодня не выходной и не праздник и потому они останутся и будут работать. Остальные солдаты делились на две группы: две трети были католиками, одна треть — протестантами. По сигналу дежурного офицера солдат вели в комнату дежурного. Группу, в которой оказывалось более тридцати солдат, на богослужение в церковь вел офицер, если же группа была меньше — то унтер-офицер. Причем офицер или унтер-офицер вел группу в церковь с обнаженной саблей. Шли все строем, а иначе все разбежались бы кто куда. Но офицеры тоже не больно-то разбираются, кто из их солдат католик, а кто протестант. Офицерам это занятие тоже не нравилось, потому что нужно было рано вставать, идти в казарму, и все это после субботней попойки. А мы с вами уже встречались, хотя вы, наверное, и не помните меня. Когда я служил в Пеште, вы как-то вели нас в пешем строю из казармы в собор, что на площади Кальвина, на богослужение. Хорошая была прогулка! У вас и тогда были такие же усики, я вас сразу узнал.

— Действительно, до армии я был служителем собора на площади Кальвина, — ответил мне священник. — Сейчас, когда положение трудное, многое говорит об упущениях в религиозном просвещении. Но скажите, разве упущения только в этом?

— А в чем, собственно, состоит религиозное просвещение, как не в хождении по воскресеньям в церковь? В том, что каждый вечер перед отбоем солдаты в строю повторяют слова молитвы? Если же кто-нибудь не повторяет, то унтер-офицер начинает читать молитву сначала, и только.

Перед отъездом на фронт священники читали нам проповеди, наставляли на путь истинный, призывали защищать родину «от большевистских орд». А здесь, на берегах Дона, наши солдаты прекрасно видят, что немцы заносятся перед нами, а эти самые большевистские орды хорошо вооружены, хорошо обучены, они сильнее нас, и потому мы несем тяжелые потери. Солдаты видят, что обстановка может измениться так, что все мы сложим здесь головы, но не ради интересов нации или родины, а ради интересов немцев.

Перед городом Тимом в частях повсюду настроили походные алтари, украсили их цветами. Чуть ли не в каждом взводе был такой алтарь. Когда же наши части вышли к берегу. Дона, солдаты понаделали распятий из березы, украсили их. А сейчас от всего этого, можно сказать, ничего не осталось. Солдаты измотаны, измучены, им не до богослужений. Я часто бываю в частях, разговариваю с солдатами и офицерами, но особой набожности в них что-то не замечаю.

— Именно поэтому каждый офицер и должен служить примером для своих подчиненных и в соблюдении духовных церемоний, — ответил мне священник. — Я поговорю со своим католическим коллегой и с господином полковником Шаркани о том, чтобы впредь мы выбирали более удобное время для богослужения. А сейчас пора ужинать. Прошу вас как-нибудь на днях навестить меня, я специально приглашу к себе и католического священника, чтобы он тоже послушал вас. Вы говорите интересные вещи.

Так закончилась эта беспокойная суббота.

Утро воскресного дня было обычным. Части 168-й пехотной дивизии по группам прибывали на новые позиции. Я сдержал слово, данное священнику: не только послал моего посыльного на богослужение, но и сам послушал проповедь.

После обеда вместе с полковником Шиклоши мы поехали к немцам в Богдановку, где находилась группа инженеров, занимающихся строительством и проверкой инженерных сооружений. Со стороны Воронежа доносился далекий гул артиллерийской канонады.

Немцы выбрали себе хорошее место. Немецкий майор представил нам свою группу: пять офицеров, двух симпатичных женщин, четырех рядовых. Майор сказал, что никакими посторонними делами они не занимаются, даже уборкой, все это делают за них местные жители из села. Немцы обрадовались, что мы можем, хорошо говорить по-немецки и, следовательно, нам на нужны никакие переводчики, которые только затрудняют беседу. Они угостили нас жидким кофе, анисовой водкой и пирожными. Однако, несмотря на столь радушный прием, симпатии мои к ним отнюдь не возросли.

Я следил за разговором подполковника Надаи с немецким майором. Немецкий майор сказал, что они уже достали стройматериалы для строительства, и показал план будущего дома. На следующий день они уже могут завезти стройматериалы, если мы дадим им машину и людей для погрузки. Подполковник Надаи пообещал даже, что в доме у немцев будет сложена изразцовая печь, на примете у него есть хороший печник-солдат. По разговору Надаи с немецким майором, я понял, что они сдружились еще тогда, когда выбирали место для расквартирования 168-й немецкой пехотной дивизии. Расстались мы с немцами по-дружески.

По дороге домой я все время думал о том, как будет выполняться план строительства инженерных сооружений. Когда же мы прибыли к себе в штаб, подполковник Надаи заметил, что во время беседы с немцами я был замкнутее и осторожнее, чем обычно.

«Передислокация 168-й немецкой дивизии что-нибудь да значит, — подумал я. — Перемещение штаба немецкого механизированного корпуса и целой немецкой дивизии в район расположения венгерских войск вызвано отнюдь не желанием усилить этот участок в борьбе с русскими, а чем-то другим. Но это покажет будущее».

В течение дня 24 августа продолжалась передислокация немецкой дивизии.

На утреннем совещании в штабе я получил копию плана инженерных сооружений, разработанную в штабе группы армий «Б». Копия была размножена литографским способом, а это значило, что готовился этот план в большом количестве экземпляров. И делалось это под предлогом того, что, мол, фюрер хочет иметь точное представление о всех оборонительных сооружениях, всех участках минирования, начертаниях траншей и ходов сообщений, об убежищах. Меня удивила такая любознательность фюрера. К тому же я просто не мог представить себе, как можно на карте масштабом 1 : 100 000 показать все это. Я несколько раз перечитал приказ, разобрался в коде, сравнил венгерский код с немецким. Так, многого и не поняв, я отложил приказ и план в сторону, решив обратиться за помощью к немецким инженерам, которых, собственно, для того и прислали к нам.

На следующий день мы узнали о том, что на участке Урыв — Сторожевое будет действовать 24-й механизированный корпус. После уничтожения русского плацдарма в этом районе штабу 3-го венгерского корпуса вновь переподчинялись 7-я и 20-я дивизии, 1-й батальон 46-го пехотного полка, батальон самокатчиков и корпусная зенитная артиллерия.

Штаб армии поручил командованию 24-го немецкого механизированного корпуса провести переподготовку 1-й бронетанковой дивизии.

Разграничительная линия 24-го немецкого механизированного корпуса справа проходит у населенного пункта Тихая Сосна, слева — на стыке с 3-м корпусом через Осокино и севернее Сторожевого.

Части 7-й и 20-й дивизий и впредь будут находиться на материально-техническом снабжении в 3-м корпусе.

На вечернем совещании в штабе мы узнали о том, что в полдень 25 августа командующий 2-й венгерской армией находился в первой траншее на участке 19-й дивизии, где его и ранило осколком мины в левую руку, однако он продолжал выполнять свои обязанности.

В последующие дни командиры 7, 20 и 6-й дивизий жаловались полковнику Шаркани на то, что люди у них измотаны.

1 сентября 1942 года 686-й немецкий пехотный полк перешел в наступление с целью сбить русских с коротоякского плацдарма. Русские оказали немцам упорное сопротивление, сильно снизив эффективность немецкого наступления. Лишь в некоторых местах немцам удалось подойти к Дону на расстояние до 400 метров.

Командование венгерской армии, рассчитывая на быстрый успех на коротоякском направлении, уже 1 сентября отдало письменный приказ наступать на участке Урыв — Сторожевое.

В приказе на наступление, разработанном штабом группы армий «Б», были следующие пункты:

168-му немецкому пехотному полку из района Архангельское атаковать противника и занять Сторожевое, а в последующем, тесно взаимодействуя с левым соседом — 1-й бронетанковой дивизией, продолжать наступление в направлении тригонометрического пункта с отметкой 185,9—187,7 и пункта 189,9.

По мере продвижения вперед 20-я дивизия частью сил очищает населенный пункт Сторожевое от оставшихся в нем групп противника, а частью сил из направления восточнее населенного пункта Ново-Успенка атакует противника в населенном пункте Титчиха.

Части 13-й дивизии сосредоточиваются на правом фланге 7-й дивизии в готовности наступать на населенный пункт Урыв и овладеть им.

Артиллерия армейского резерва в составе двух венгерских и двух немецких артдивизионов, находящихся под командованием командира 143-го немецкого артиллерийского полкам с огневых позиций, расположенных в районе населенного пункта Ново-Успенка и севернее его, огнем поддерживает наступление немецких и венгерских частей.

168-му немецкому пехотному полку придать один дивизион САУ, а 13-й дивизии — артдивизион 336-го немецкого пехотного полка для постановки дымовой завесы.

Частям 7-й дивизии, оставив на прежних позициях охрану, сосредоточиться на левом фланге оборонительной полосы 13-й дивизии.

В приказе на наступление содержались следующие пункты:

1. В полосе действия немецкой группы армий «Б» основным направлением было направление на Коротояк и участок в излучине Дона между населенными пунктами Урыв и Сторожевое.

2. Наступление в направлении населенного пункта Сторожевое начать в 5.00 8 сентября, в направлении населенного пункта Урыв — в 5.20 при поддержке авиации.

План наступления предусматривал овладеть плацдармом русских между Урыв — Сторожевое в течение дня.

Советское командование, видимо, заметило наши приготовления, так как 1 сентября русские при поддержке, танков сбили наших передовых наблюдателей.

3 сентября из населенного пункта Урыв русские трижды контратаковали наши позиции силами до батальона.

6 сентября часть сил 1-й бронетанковой дивизии, приданной 336-й немецкой пехотной дивизии, все еще находилась в 150 метрах от берега Дона.

Наступление началось 9 сентября. После четырехдневных боев войска вышли на рубеж Селявное — Сторожевое.

В вечернем донесении штаба 24-го немецкого механизированного корпуса от 12 сентября говорилось, что наступление натолкнулось на упорное сопротивление противника и желаемых результатов пока не дало. Части 13-й дивизии остановили продвижение противника, но своими силами уничтожить его не представляется возможным.

168-я немецкая пехотная дивизия во взаимодействии с частями 7-й дивизии, находящимися на левом фланге, овладела участком местности с тригонометрическими отметками 185,6, 187,7 и 195,6, отбив все контратаки противника. 168-я пехотная дивизия в ходе боев понесла большую потерю офицерского и унтер-офицерского состава.

Два стрелковых батальона 1-й бронетанковой дивизии в ходе боев потеряли половину своего личного состава.

13 сентября в 4 часа 15 минут противник при поддержке танков из направления Селявное продвинулся на четыре километра.

Части 24-го механизированного корпуса и части 3-го венгерского корпуса, находящиеся на правом фланге, с рассвета неоднократно подвергались воздушным, бомбардировкам русских.

Из района высот, расположенных в пяти километрах северо-восточнее населенного пункта Урыв, русские при поддержке танков предприняли контрнаступление, которое удалось отбить лишь ценой огромных потерь.

Частям 13-й дивизии, находившимся в районе населенного пункта Урыв, огнем артиллерии удалось отбить попытки русских прорваться в северном направлении.

Части 7-й дивизии под натиском противника несколько переместились в западном направлении.

168-я немецкая пехотная дивизия в тесном взаимодействии с 1-й венгерской бронетанковой дивизией удерживает высотки, расположенные в пяти — семи километрах севернее населенного пункта Урыв, успешно отбивая танковые атаки противника.

В течение пятого дня боев наши части также понесли большие потери в живой силе и технике.

14 сентября ночью полковник Ковач говорил по телефону с полковником Винклером, который сообщил, что он только что разговаривал с командиром 24-го немецкого механизированного корпуса. Пусть это мы, венгры, не воспримем как игнорирование штаба 2-й венгерской армии, так как разговор шел, собственно говоря, о внутренних вопросах, о дисциплине, хотя в ходе беседы, разумеется, были затронуты и некоторые тактические вопросы.

Далее полковник Винклер сообщил, что по указанию командующего немецкой группой армий «Б» командир 24-го механизированного корпуса составил донесение о ходе боевых действий, копия которого будет выслана и в штаб венгерской армии. После этого Винклер попросил Ковача высказать мнение о результатах.

Полковник Ковач в ответ на этот вопрос заявил, что, по его мнению, достигнутые результаты невелики, учитывая, какой ценой они достались. Продолжение же наступления приведет к полному выматыванию частей и соединений. По мнению Ковача, было бы целесообразнее на участке Урыв — Сторожевое перейти к глубоко эшелонированной обороне.

Далее полковник Ковач сказал, что он со своей стороны попытается уговорить командующего венгерской армией сделать именно так.

Полковник Винклер сказал в свою очередь, что командование немецкой группы армий «Б» согласно с таким предложением.

В секретном донесении командира немецкого механизированного корпуса фон Лангермана от 14 сентября говорилось, что для проведения наступления, назначенного на 9 сентября с целью очищения от противника излучины Дона, он имел в своем распоряжении, помимо подчиненных ему частей, 168-ю немецкую пехотную дивизию, три пехотные венгерские дивизии и одну бронетанковую дивизию. Из перечисленных выше соединений 168-я немецкая пехотная и 20-я венгерская дивизии не были укомплектованы полностью. Лишь один пехотный полк 168-й пехотной дивизии приблизительно был укомплектован полностью, другой полк, по наличию личного состава и техники, можно приравнять к батальону, а в третьем полку вообще насчитывалось несколько сот солдат. 13-я венгерская дивизия прибыла в измотанном состоянии, а 7-я венгерская дивизия вообще не могла быть использована для наступления.

1-я венгерская бронетанковая дивизия не имела боевого опыта, была плохо вооружена и обучена не по немецким уставам и наставлениям.

Для венгерских частей, по словам венгерских командиров, захват излучины Дона являлся «делом чести». Поэтому всем хотелось принять участие в этой операции.

Утром 9 сентября все части перешли в наступление, надеясь на скорую победу.

Однако вопреки всем ожиданиям венгерские и немецкие части натолкнулись на упорное сопротивление противника, который в течение нескольких недель сумел превратить район Урыв — тригонометрический пункт с отметкой 195,6 — Сторожевое в безукоризненный оборонительный район.

В ходе боев выяснилось, что в излучине Дона противник располагает более крупными силами, чем предполагалось: 15 стрелковых батальонов, 4 минометных дивизиона, 40—60 танков.

Из-за сильного некомплекта офицеров и унтер-офицеров 13-я венгерская дивизия уже в первый день наступления практически оказалась небоеспособной. Особенно большие потери понесли 168-я немецкая пехотная и 20-я венгерская дивизии. Но, несмотря на это, немецкие и венгерские части и на второй день, и в последующие дни продолжали наступление.

На четвертый день наступающим удалось занять наиболее важные пункты в обороне противника (Сторожевое и тригонометрические пункты с отметками 195,6 и 187,7). Это была самая трудная задача. В течение ближайших дней нужно было овладеть и тригонометрическим пунктом с отметкой 189,9.

На пятый день боев советские войска предпринимали целый ряд контратак при поддержке тяжелых танков в направлении отметок 195,6 и 187,7, а также в направлении населенного пункта Урыв. В результате этих контратак части 168-й немецкой пехотной дивизии и 1-й венгерской бронетанковой дивизии понесли тяжелые потери.

В течение пятидневных боев (с 9 по 13 сентября) немецкие войска потеряли убитыми 11 офицеров и 206 унтер-офицеров и рядовых, ранеными 39 офицеров и 1183 унтер-офицера; пропавшими без вести — 133 унтер-офицера и рядовых. Венгерские войска потеряли убитыми — 44 офицера и 1193 унтер-офицера и рядовых; ранеными — 168 офицеров и 5995 унтер-офицеров и рядовых; пропавшими без вести — 10 офицеров и 594 унтер-офицера и рядовых.

Большое число пропавших без вести приходится на район Урыва.

В общей сложности погибло 272 офицера, 9034 унтер-офицера и рядовых. Из-за больших потерь наступление пришлось приостановить раньше достижения конечной цели и отдать войскам приказ закрепиться на достигнутом рубеже.

Участок местности, занятый на правом фланге наступающих войск, особенно в районе населенного пункта Урыв, был неблагоприятен для организации на нем главной линии обороны.

Таким образом, главная линия обороны проходила от Гольдяевки на Урыв, далее на высоту с ветряной мельницей к тригонометрическому пункту с отметкой 185,6.

Командование корпуса не уверено в том, что венгерские части, не имеющие достаточного боевого опыта, особенно в зимних условиях, смогут удержать захваченную местность под натиском превосходящих сил противника, тем более что противник имеет все возможности для скрытой подготовки наступления.

Учитывая, что части корпуса по своему состоянию не могли уже действовать самостоятельно, а командование корпуса считало, что в создавшейся обстановке все же можно, без особого труда овладеть населенным пунктом Урыв и высотами 189,9 и 187,7, оно запросило придать корпусу один пехотный полк, который при поддержке корпусной артиллерии смог бы овладеть этими важными пунктами.

Венгерские части шли в наступление 9 сентября смело, не обращая почти никакого внимания на тяжелые потери. Для них выполнение поставленной задачи было делом чести.

Сильно подействовало на войска то, что, несмотря на героический и самоотверженный порыв солдат и огромные потери, им все же не удалось полностью выполнить поставленную перед ними задачу.

Командование армии хорошо видело все недостатки захваченной местности и потому стремилось получить подкрепление, чтобы выполнить свою задачу до конца.

Генерал-лейтенант Чатаи, который теперь исполнял обязанности командующего 2-й венгерской армией, так как Яни из-за ранения был вынужден уехать в отпуск, направил командующему немецкой группой армий «Б» генерал-полковнику фон Вейхсу подробное донесение на немецком языке, в котором сообщал о результатах пятидневных боев.

В донесении говорилось:

«1. Согласно приказу сверху венгерские войска участвовали в наступательной операции, будучи приданы командиру 24-го немецкого механизированного корпуса на участке между населенными пунктами Урыв — Сторожевое (в излучине Дона), однако в результате кровопролитных боев, продолжавшихся пять суток, войска сильно измотаны и полностью поставленной перед ними, задачи не выполнили. Захваченный участок местности незначителен по размерам и малопригоден для организации на нем линии обороны.

В ходе тяжелых боев за пять суток войска потеряли две трети своего состава, в ротах осталось по сорок — пятьдесят человек. Особенно значительны потери офицерского состава.

Поскольку войска, участвовавшие в наступательной операции, составляют значительную часть всей венгерской армии, следовательно, понесенные нами тяжелые потери серьезно отразятся на общем состоянии венгерской армии. Ни командование армии, ни командиры корпусов резервами не располагают и в случае перехода противника в контрнаступление окажутся в тяжелом состоянии.

Мною приняты все необходимые меры для частичного пополнения войск первого эшелона за счет тыловых частей и учреждений.

Считаю целесообразным быстро организовать оборону на новом рубеже между населенными пунктами Урыв и Сторожевое, сменив измотанные в боях части полнокровной пехотной дивизией, а части, принимавшие участие в наступлении, необходимо отвести в тыл на переформирование.

Поскольку командование 2-й венгерской армии не имеет в своем распоряжении резервных дивизий, а обстановка требует того, чтобы новый рубеж между населенными пунктами Урыв и Сторожевое был в кратчайший срок укреплен, переместить в этот район несколько дивизий с левого крыла венгерской армии. Одним из условий для осуществления такого перемещения может быть временное сужение полосы обороны венгерской армии на участке Каменка — Александровка — Семидесятское.

Считаю необходимым отвести в тыл измотанные венгерские части и соединения для их переформировки. С этой целью прошу сузить полосу обороны венгерской армии.

2. В данном случае венгерские войска прекратят наступление на участке Урыв — Сторожевое и перейдут к обороне на достигнутом рубеже.

На участке, неудобном для организации обороны (в районе Урыва), главную линию обороны необходимо несколько оттянуть к западу, где должны сосредоточиться основные усилия войск, а неудобные для обороны участки местности прикрыть передовыми постами.

Поскольку мы и впредь должны рассчитывать на попытки противника восстановить утраченное в боях положение, командующий венгерской армией приказал создать полосу противотанковых препятствий по берегу ручья между населенными пунктами Урыв и Сторожевое.

Необходимая для этого рабочая сила и материалы будут предоставлены в распоряжение командира 24-го механизированного корпуса.

Инженерное оборудование и материалы, необходимые для укрепления главной полосы обороны, будут направлены в ваше распоряжение.

3. Что касается секретного приказа командира 24-го механизированного корпуса за № 89/42, то командование 2-й венгерской армии считает линию обороны, указанную в данном приказе, неудачной, так как она не может быть обеспечена теми силами и средствами, которые имеются в настоящее время в нашем распоряжении.

В случае если командующий группой армий «Б» распорядится занять рубеж обороны, венгерское командование просит через командира 24-го механизированного корпуса придать нам один немецкий пехотный полк, а также несколько батальонов танков и САУ при оказании необходимой авиационной поддержки, дабы избежать нового неуспеха.

4. По мнению командования венгерской армии, венгерские части по причине больших потерь и сильной измотанности в случае крупного наступления русских лишь смогут несколько выиграть время. В случае появления признаков нового наступления противника командование венгерской армии своевременно предпримет необходимые меры.

16 сентября 1942 года

генерал-лейтенант  Ч а т а и».

Когда я прочитал этот документ, мне стало абсолютно ясно то безвыходное положение, в котором оказались наши войска.

Основной причиной поражения явилось то, что как немецкое, так и венгерское командование явно недооценивали силы русских, особенно в излучине Дона.

В дополнение к донесению, посланному в штаб группы армий «Б», генерал-лейтенант Чатаи отдал распоряжение о пополнении частей, принимавших участие в наступлении в излучине Дона.

Вот его текст:

«Распоряжение о временном укомплектовании войск.

Число активных солдат, находящихся в частях первого эшелона, в ходе последних боев упало до минимума, в то время как тыловые службы и учреждения укомплектованы до полного боевого состава.

Следовательно, создалось положение, при котором количество солдат в тыловых частях намного превышает количество солдат, находящихся на передовой.

Учитывая вышеизложенное, приказываю всем начальникам тыла незамедлительно направить в войска первого эшелона по 500 активных солдат, вооруженных винтовками. Отобранные солдаты должны пройти краткий курс обучения одиночного солдата. Подготовку за обучение возлагаю на командиров корпусов и приказываю закончить ее не позднее 24 числа текущего месяца.

Старшему квартирьеру армии приказываю подобным же образом отобрать из числа подчиненных ему подразделений и частей 900 человек и направить их в корпуса для прохождения курса обучения из расчета по 300 человек в каждый корпус. Крайний срок направления этих контингентов в корпуса — 24 сентября. При отборе необходимо учитывать соответствующие пропорции к общему количеству личного состава, а также возраст и семейное положение.

Возникший таким образом некомплект личного состава в обозных подразделениях и других тыловых частях дополнить за счет рабочих строительных подразделений или военнопленных.

О выполнении настоящего распоряжения всем командирам корпусов доложить мне не позднее 8.00 26 сентября. Генерал-лейтенант Чатаи».

Выполняя это распоряжение, из тыловых частей, и в первую очередь из обозных подразделений, можно было набрать 2400 человек, заменить их рабочими строительных подразделений или военнопленными. В то же время недостаток людей в подразделениях и службах, которые находились в непосредственном подчинении штабу армии или корпусов, нельзя было пополнить ни за счет рабочих, ни за счет пленных. В такие подразделения еще во время их укомплектования на родине, как правило, направлялись люди старших призывных возрастов, отцы многодетных семейств, а также представители различных национальных меньшинств, многие из которых и по-венгерски-то, собственно, говорить не умели как следует. Нельзя было не учитывать и тот факт, что обозники, как правило, были самыми малограмотными людьми. Помимо этого очень часто в тыловые подразделения списывали из боевых частей самых недисциплинированных солдат, от которых командиры просто-напросто хотели хоть как-нибудь избавиться.

И, наконец, возникал вопрос, в какой степени эти мероприятия могли пополнить части первого эшелона.

Согласно донесению командира 24-го немецкого механизированного корпуса, венгерские части за период боев с 9 по 13 сентября потеряли в общей сложности 222 офицера и 7782 унтер-офицера и рядовых. А 2400 человек, набранные в тыловых подразделениях, следовательно, не могли восполнить и одной трети потерь в рядовом составе; значит, оставшиеся две трети нужно было восполнять из маршевых частей. Но помимо этого нужно было укомплектовать венгерские дивизии, которые вели бои в районе Коротояка и Костенки, а также части 7-го венгерского корпуса.

К середине сентября положение наших войск стало катастрофическим. Постепенно приближалась осенняя дождливая пора, время бездорожья, которое сковывало не только наши, но в какой-то степени и действия советских войск, что могло послужить нам хоть небольшим утешением.

Период третьего по счету боя за участок местности между Урывом и Сторожевым в излучине Дона совпал с приездам в войска 2-й венгерской армии начальника генерального штаба всей венгерской армии генерал-полковника Ференца Сомбатхеи.

Генерал-полковник Сомбатхеи со своей свитой прибыл в штаб 2-й венгерской армии специальным поездом 6 сентября 1942 года. И в тот же день состоялось совещание руководящего командного состава, на котором присутствовали командующий армией генерал-лейтенант Чатаи, начальник штаба армии генерал-майор Дьердь Раковски, венгерский военный атташе в Берлине генерал-майор Шандор Хомлок и начальник оперативного управления армии полковник Дьюла Ковач. Остальные офицеры штаба были лишь коротко информированы об этом совещании. По сохранившимся от того совещания протоколам стало известно, что полковник Ковач выступил с обстоятельным, специально написанным для этого случая докладом, в котором подробно проанализировал неудачи и потери 2-й венгерской армии, подчеркнув ошибки в патриотическом и религиозном воспитании наших солдат и недостатки в их военном обучении.

Генерал-полковник Сомбатхеи в целом согласился с докладом, но детально дискутировать по нему отказался. Суть его замечаний сводилась к тому, что командование, по его мнению, не отнеслось с должным вниманием и серьезностью к войскам, когда недостатки едва намечались.

— В Будапеште, — продолжал свое выступление начальник штаба, — много говорили о том, что из Гомеля венгерские дивизии прибывали в район боевых действий измученными после трудных переходов, но их сразу же бросали в бой.

Полковник Ковач сначала пытался спорить, но в конце концов был вынужден признать, что войска действительно плохо снабжались продуктами питания, особенно трудно было с подвозом. Однако на местах удалось достать все необходимое, кроме соли и различных пряностей.

— Таким образом, распространенное в Будапеште мнение о том, — продолжал полковник Ковач, — что венгерские войска здесь голодали, не соответствует действительности…

На совещании в штабе армии, устроенном по случаю отъезда генерал-полковника Сомбатхеи, присутствовали те же самые лица, что и на первом совещании. Генерал-полковник заявил на этом совещании, что видит ошибки, допущенные высшим военным руководством, и промахи командования войсками. По его мнению, во 2-й венгерской армии командование больше занимается вопросами теории, чем решением насущных практических задач. А как известно, успех боя или сражения решается практикой. Однако он, как начальник штаба всей венгерской армии, с чувством удовлетворения покидает 2-ю венгерскую армию, ибо лично убедился в том, что дух венгерских солдат не сломлен. Правда, необходимо признать, что наши части слабее русских и немецких частей, но из этого следует сделать правильный вывод и не ставить перед ними непосильные задачи.

Вскоре после этого генерал-майор Раковски уехал в Венгрию, и начальником штаба армии был назначен полковник Ковач.

По случаю отъезда генерал-полковника Сомбатхеи по армии были изданы один «общий» и один «генеральский» приказы.

Постараюсь процитировать несколько мест из «общего» приказа:

«Во время вручения наград я видел в глазах солдат выражение сознания своего долга и самоотверженности. Передо мной стояли герои-сыны, достойные своих героев-отцов.

Мы этой войны не искали и не начинали. Судьба забросила нас в места, где в далеком прошлом жили наши предки. И это не слепой случай, а господня воля, что мы вновь оказались в этих краях…

Для того чтобы найти себя, необходимо спокойствие. Успех любого боя решается не порывом страстей, а искусством…

Обращаясь к нытикам и маловерам, хочу сказать, что для них и в будущем не будет никакой пощады.

В ходе смотра мне не раз приходилось слышать о необходимости замены войск новыми, свежими силами. Как только для этого возникнут необходимые условия, такая замена состоится, но уже сейчас должен со всей ответственностью заявить, что заменены будут только такие части и соединения, которые мужественно и самоотверженно выполнили свой долг. Трусы нам и на родине не нужны. И вообще у трусов нет родины…

Пользуясь случаем, хочу заявить о том, что большинство наших солдат, в том числе и не венгерской национальности, с достоинством выполняли свой долг. Они смело шли по стопам своих предков, которые в свое время встали под венгерские знамена, героически сражаясь за свободу и независимость нашей родины.

Гонведы! Не за горами суровая зима. Готовьтесь к ней заблаговременно! Будьте сильны и уверенны. Мужественно стойте на своих позициях, ведь вы защищаете интересы родины.

Я верю в вас, верю в силу венгерского солдата. И эту веру увезу с собой как самый дорогой подарок. Я доложу высшему военному совету, что на вас можно надеяться».

Это были красивые, но пустые фразы! Сколько животрепещущих вопросов он задал, но ни на один из них не дал ответа. Оказалось, что теоретическими измышлениями занималось не только командование 2-й венгерской армии, но и генеральный штаб.

Да и что мог ответить генерал-полковник Сомбатхеи?

Начальник тыла армии уверял Сомбатхеи, что он уже давно направил в Будапешт донесение о недостатке военного обмундирования и заявку на зимнее обмундирование, но до сих пор не получил ответа ни на донесение, ни на заявку.

— Молчание — это тоже ответ, — заявил генерал-полковник Сомбатхеи начальнику тыла армии.

Мне хочется привести несколько фраз и из «генеральского» приказа, отданного в связи с отъездом генерал-полковника Сомбатхеи в Будапешт.

«Высшее командование должно быть на самом деле высшим и руководствоваться прежде всего разумом и чувством своего превосходства…

У солдат, как вообще у живых людей, имеются свои запросы, которые обязательно нужно удовлетворять. С войсками, измученными и страдающими от голода, невозможно успешно сражаться…

Хорошее командование — это такое командование, которое проводит бои с противником почти без потерь.

Нужно стараться избегать ненужного кровопролития.

У нас уже сейчас очень большие потери, особенно в офицерском составе. Если так будет продолжаться и дальше, то 2-я венгерская армия обескровит всю венгерскую национальную армию».

Да, потери были велики. Мы еще не, знали точную цифру потерь, которые понесли наши войска в ходе третьего по счету наступления на Урыв.

Сказалась плохо организованная оборона частей на правом фланге 7-го венгерского корпуса. Там советские войска имели плацдарм, который нельзя было уничтожить силами корпуса. Всего на западном берегу Дона советские войска имели шесть сильно укрепленных плацдармов. Два самых крупных из них находились на левом фланге 7-го венгерского корпуса. В центре, у Коротояка, был тоже крупный и сильный плацдарм, ликвидировать который оказалось не под силу даже 336-й немецкой дивизии. В излучине Дона на участке между Урывом и Сторожевым, а также в полосе обороны 9-й дивизии у населенного пункта Костянки и у левой разгранлинии тоже имелось по одному плацдарму противника.

Коротоякский плацдарм обороняли одна советская стрелковая дивизия и две бронетанковые бригады. Это означало, что там пятьдесят танков. Чтобы ликвидировать этот плацдарм, нам необходимо было иметь по крайней мере полуторное превосходство в силах и средствах. Но разве 2-я венгерская армия могла добиться такого сосредоточения сил?

Как же намеревалось командование 2-й венгерской армии исправить положение, создавшееся на левом фланге 7-го корпуса? После 20 сентября оно хотело сделать это с помощью 1-й бронетанковой дивизии, которая с середины сентября беспрестанно находилась в боях то под Урывом, то под Коротояком, неся большие потери.

9 сентября, то есть к началу пятидневного сражения на участке Урыв — Сторожевое, дивизия получила незначительное пополнение, увеличив общее количество танков до семидесяти. В течение пятидневных боев дивизия потеряла в общей сложности 48 танков.

Однако сражение на этом участке фронта не закончилось и 13 сентября. Наша разведка донесла, что в районе устья реки Потудань и населенного пункта Сторожевое сосредоточены две советские дивизии и одна бронетанковая бригада с минометным полком.

И эту-то силу командующий 2-й венгерской армией вместе с командиром 24-го немецкого механизированного корпуса фон Лангерманом хотели сокрушить силами измотанных трех венгерских, одной немецкой и обессиленной, хотя и пополнявшейся время от времени, венгерской бронетанковой дивизий! Сражение продолжалось.

В 16.40 16 сентября командир 24-го немецкого механизированного корпуса доложил:

— После мощной артиллерийской и минометной подготовки противник силою до батальона пехоты при поддержке 14 танков в 6.00 начал наступление из леса у Отичихи и силой до роты юго-западнее тригонометрического пункта с отметкой 195,6, выйдя к южной окраине населенного пункта Сторожевое. Однако немецкие и венгерские части, находящиеся под общим руководством командира 417-го немецкого пехотного полка, который пал в бою смертью храбрых, остановили вклинившиеся в нашу оборону части противника и отбросили их на исходные позиции.

Около 10 часов русские при поддержке шести танков предприняли новую атаку на наши позиции, но были отброшены героическими усилиями пехотинцев из 1-й бронетанковой дивизии, которая понесла чрезвычайно тяжелые потери.

Решающую роль в отражении русского наступления сыграл меткий сосредоточенный огонь нашей артиллерии.

Артиллерийским огнем уничтожено 12 русских танков (из них три тяжелых). Два танка подорвались на минах.

С полудня положение полностью восстановлено.

Наступление противника, предпринятое им из Гольдяевки в северо-западном направлении, отбито сосредоточенным огнем артиллерии.

На остальных участках фронта сколько-нибудь значительных событий не произошло.

Населенный пункт Сторожевое подвергся неоднократным воздушным налетам противника.

К 16.55 17 сентября удалось восстановить главную линию обороны 1-й бронетанковой дивизии.

17 сентября в 23.45 наша разведка обнаружила перед полосой обороны 24-го немецкого механизированного корпуса новые силы русских: 116-ю бронетанковую бригаду и отдельный дивизион тяжелой артиллерии.

В создавшейся ситуации командование 2-й венгерской армии передало указание командиру 24-го механизированного корпуса как можно скорее перебросить 1-ю бронетанковую дивизию в район Крутез — Ездаково для нанесения контрудара по войскам противника в направлении Свобода — Миллерово. Одновременно было приказано немедленно направить 559-й и 611-й противотанковые дивизионы в Россошь, в 40 километрах южнее Павловска, где они поступили в распоряжение командования итальянской армии.

Красная Армия взяла инициативу в свои руки. 15 сентября с новой силой вспыхнули бои на воронежско-орловском направлении, где с 18 августа отмечалось некоторое затишье. 17 сентября развернулось сражение на берегах реки Чир под Сталинградом, в котором участвовали крупные силы с обеих сторон.

На оккупированной русской территории еще больше активизировали свою деятельность советские партизаны. Штаб 2-й венгерской армии 9 сентября издал специальный приказ, в котором говорилось о мерах, необходимых для борьбы с русскими партизанами:

«1. По причинам морального характера впредь не пользоваться термином большевиков «партизаны», а называть их бандитами.

2. Разбойничья деятельность бандитов на театре военных действий приобрела такой размах, что серьезно угрожает снабжению войск и использованию экономических ресурсов страны. Учитывая это, с этими бандитами необходимо вести планомерную и активную борьбу, не жалея ни сил, ни средств, чтобы ликвидировать бандитов до наступления зимы.

Необходимо и впредь поддерживать полицейские отряды, созданные из хорошо проверенных добровольцев. По-прежнему запрещается использовать во фронтовой полосе различного рода эмигрантов, интеллигентов и т. п.»

Когда я читал этот приказ в сентябре 1942 года, мне невольно вспомнился поход Наполеона на Россию. Наполеон побывал в Москве, но все же был вынужден бежать из России. Вот уже скоро год, как гитлеровские войска увидели на горизонте купола московских церквей, но вскоре немцев отбросили от советской столицы. «Нас русские тоже разобьют и отбросят от Дона, — думал я, — сейчас это вопрос времени».

Зима способствовала русским во время наполеоновского похода, она помогала им и в прошлом году, во время битвы под Москвой, да и в этом году будет то же самое, иначе и быть не может.

Наше командование издает специальные приказы и распоряжения относительно подготовки к предстоящей зиме. Батальоны самокатчиков и гусарские эскадроны будут переформированы в лыжные батальоны. «Но где эти наши батальоны самокатчиков? На передовой, а оттуда их просто невозможно снять», — думал я.

19 сентября генерал-майор Шандор Хомлок, находившийся в ставке фюрера, сообщил полковнику Ковачу следующее:

«1. В течение ближайших дней произойдет некоторое сокращение нашей линии фронта с южного направления.

2. Венгерская армия получит подвижные подразделения артиллерии, в том числе и противотанковые, для быстрого введения в бой в качестве резервов.

3. В высших сферах достигнута договоренность в отношении того, чтобы венгерская армия ежедневно получала 90 кубометров горючего.

Часть этого количества пойдет на нужды соединения фон Лангермана.

4. Армия получит грузовые машины.

5. Венгерская армия получит 100 дымометов (под термином «дымометы» подразумевались немецкие реактивные минометы, которых, это абсолютно точно, мы все равно не получим).

6. Армии будет оказана помощь в обучении солдат. План обучения доставлен офицером генерального штаба в Будапешт.

7. С 1 октября немецкое командование организует шестинедельные курсы переподготовки офицерского состава. С венгерской стороны на эти курсы могут направляться командиры артиллерийских дивизионов, командиры артиллерийских батарей, корректировщики артогня. На каждый курс направить по 25 офицеров. Утром 22 сентября доложить о том, сколько офицеров будет послано на курсы от всей венгерской армии.

8. В штабы корпусов направляются немецкие офицеры химической службы.

9. Работы, связанные с подготовкой к зиме, необходимо закончить в кратчайшие сроки».

Трудно было представить, как эти свалившиеся на наши головы мероприятия можно претворить в жизнь.

Получать 90 кубометров горючего ежедневно и из этого же количества снабжать корпус фон Лангермана! Выходит, для ликвидации плацдарма в районе Урыва нам на одиннадцать дней нужно получить 1000 кубометров горючего! Но что попусту тратить слова! Эти разговоры и обещания беспочвенны.

В связи с посещением генерал-полковником Сомбатхеи 2-й венгерской армии мне хотелось бы вспомнить еще о двух эпизодах. Прибыл он 6 сентября специальным поездом, вместе с новым командиром 3-го венгерского корпуса генерал-майором Марцелем Штоммом. Оказалось, что его предшественник генерал-лейтенант Янош Деметер был у нас просто залетным гостем, который, побыв на фронте всего восемь недель, сел в спецпоезд и укатил в Будапешт. Точно так же на спецпоезде укатили вместе с Сомбатхеи преподаватели и слушатели академии генерального штаба, которых на лето послали в войска. Число их не превышало 100—120 вместе с преподавателями академии.

Приказы и распоряжения относительно подготовки войск к ведению боевых действий в зимних условиях сыпались как снег на голову. Из Венгрии нам прислали брошюрки, в которых обобщался опыт советско-финляндской войны. Командование обещало прислать лыжи и снаряжение к ним, но без лыжных ботинок. Наш корпусной квартирмейстер организовал в Кочетовке предприятие по изготовлению полозьев для саней, на котором ежедневно изготавливалось по 20—30 пар полозьев.

Мы устанавливали знаки на дорогах, которые, по мнению штаба группы армий «Б», необходимо поддерживать в порядке, поскольку они будут использованы и в зимних условиях.

Все дороги были разделены на участки. Эти участки 4300 мобилизованных местных жителей близлежащих деревень должны были поддерживать в порядке. Но и это количество, согласно расчетам, было явно недостаточным.

Немцы тем временем были заняты вопросами, связанными с уборкой урожая на оккупированной территории. Для этого они привлекли на работу 4400 местных жителей.

Чтобы сохранить лошадей, находившихся в группе армий «Б», предусматривалось половину общего количества лошадей перевести на спецобслуживание в зимних условиях. Это вызвало в частях недоумение. И хотя вместо лошадей, поставленных в зимние конюшни, командование обещало дать нам местное тягло, в частях не без основания считали, что такое решение приведет к снижению количества обозных перевозок, а следовательно, к уменьшению подвижности и боеспособности войск.

А нам к тому же было жаль лошадей, которые напоминали о родине. В то время во 2-й венгерской армии их насчитывалось 65 тысяч. Половина лошадей попала позже на специальные пункты, которые были организованы немецким командованием в районе между Старым Осколом и Курском.

Мы создали у себя группу, которая должна была заниматься планированием и контролем за проведением инженерно-оборонительных работ. Она приступила к работе на участках 9-й и 6-й дивизий. Таким образом, инженерное управление должно было строить свою работу в двух направлениях. Немецкое инженерное управление выполнило свое обещание: здание для инженерной группы было построено к середине сентября.

Однако главное внимание инженерное управление направляло на выполнение плана инженерно-оборонительных работ.

20 сентября штаб группы армий «Б» распространил сводку, в которой говорилось о том, что с 15 сентября боевые действия войск в районе Воронежа и Курска значительно оживились.

В сводке сообщалось, что в последнее время противник бросает в бой меньше танков, чем в прошлом месяце. Русские проводили атаки пехотными частями, поддержанными относительно малым числом танков. Однако действия русской авиации значительно активизировались. При этом следует отметить, что изменилась и тактика действия русских танков на поле боя. В наступлении танки шли вслед за пехотой, которую они поддерживали своим огнем с дальних дистанций. В обороне же танки составляли как бы подвижный костяк. Наносить удары по такой обороне чрезвычайно трудно. В таких случаях наиболее эффективным средством борьбы с танками противника являются самоходно-артиллерийские установки, танки и пикирующие бомбардировщики. Следует отметить массированное применение русскими артиллерии, гибкое управление и умение быстро сосредоточить ее в нужном направлении.

Наблюдения показывали, что во всех наступательных операциях, проводимых русскими войсками, участвовали в основном части и соединения, снятые с других участков фронта и сразу же введенные в бой на новом участке или после незначительного переформирования. Число частей и соединений, которые русское командование бросало бы в бой из резерва, находящегося в тылу страны, было, как правило, невелико.

Далее в донесении говорилось о том, что русское командование создавало относительно небольшие штурмовые группы, которые добивались положительного результата без крупных потерь.

Практика показала, что хорошо подготовленная штурмовая группа, нанося удар по противнику, ослабляет его, не дает своим войскам «засидеться» в пассивной обороне, создает атмосферу уверенности.

На сокращенной полосе обороны 3-го корпуса 6-я и 9-я дивизии заканчивали оборудование своих позиций. Для окончания всего комплекса оборонительных работ им нужно было не более двух недель. Большую часть земельных работ выполняли рабочие строительных подразделений. Основные усилия были направлены на оборудование главной полосы обороны, а на оборудование тыловых районов практически не оставалось рабочей силы. Командование с тревогой думало о том, что же будет, когда выпадет снег. Строительные роты нужно было держать поблизости, чтобы они могли убрать снег с позиций.

Инженерных заграждений у нас было мало. Перед передним краем обороны был установлен проволочный забор в один ряд кольев. Противотанковых мин у нас тоже было очень мало, и устанавливать их приходилось лишь на танкоопасных направлениях с интервалом 5—6 метров. Следовательно, плотность такого минирования была небольшой, в запасе мин вообще не оставалось. Начальник штаба утверждал вместе с командирами полков участки местности, подлежащие минированию. А это означало, что командиры саперных рот ходили по следам командира полка и составляли схемы минирования.

Командира 47-го пехотного полка однажды осенила, как он полагал, «светлая» идея. Он вспомнил, что когда-то служил в саперной роте, решил провести минирование по собственному усмотрению. Он приказал командиру саперной роты заминировать участок местности перед передним краем полка, установив немецкие пятикилограммовые противотанковые мины через каждые полметра. Ни на какие другие варианты минирования он не соглашался. Я напрасно пытался убедить его, что такое минирование нарушает все инструкции и на практике ничего не дает. Взрыв одной мины неизбежно повлечет за собой детонацию соседних мин, и все минное поле сразу очистится, после чего вражеские танки преспокойно пройдут по этому участку местности. Тогда полковник Шаркани сказал, что он сам будет утверждать схемы минных полей.

Я доложил командующему инженерными войсками, что командир 47-го пехотного полка собирается провести минирование вопреки всем правилам и нормам минирования. Командующий инженерными войсками по телефону выругал меня за то, что я не проявил нужной настойчивости и не заставил командира 47-го полка изменить решение. Я доложил, что мы с полковником Шиклоши сделали все от нас зависящее, чтобы воспрепятствовать такому минированию, но безуспешно. Практика докажет правильность нашей точки зрения.

Наконец поступил приказ разминировать это минное поле, хотя это и было делом опасным. Однако советские разведчики заметили наши попытки и накрыли минное поле минометным огнем. В минуту взорвались все мины на поле. При этом погибло 27 саперов из 32. Так упрямство одного командира полка привело к гибели стольких людей.

Нужно было срочно подготовить комплект противотанковых мин. Удалось выпросить две тысячи мин у командующего инженерными войсками. По железной дороге их перевезли на станцию Старый Оскол. Мы ждали, что через несколько дней мины прибудут к нам. В Старый Оскол мы послали за ними транспорт. Но прошла целая неделя, а транспорт все не возвращался. Тогда полковник Шаркани послал меня узнать, в чем дело. Поездка эта была любопытной. У нас был трехтонный грузовик, в передней части которого установили сиденья для шести человек. В задней части грузовика можно было перевозить тяжести. Вот в таком грузовике я и выехал. В тыловой полосе корпуса солдаты строительных подразделений и местные жители работали на ремонте дороги. Один венгерский строительный батальон укладывал рельсы узкоколейки.

Сорокакилометровый участок был уже готов, а потом кончились шпалы. Мне же нужно было еще съездить в село Синие Липяги, которое находилось в ста десяти километрах от Старого Оскола. Но разыскать там два вагона мин-тарелок нам не удалось. Не помогли даже связи нашего квартирмейстера. Мы угостили абрикосовой палинкой немецких офицеров с железнодорожной станции, после чего они довольно активно включились в поиски наших вагонов с минами, надеясь, что мы их отблагодарим той же палинкой. После бесплодных трехдневных поисков начальник железнодорожной комендатуры откровенно сказал нам, что груз с минами действительно прибыл в Старый Оскол, но по приказу немецкого командования его направили в штаб 7-го немецкого корпуса.

Купив за пять марок валенки, производство которых немцы наладили на небольшом заводике, и пару легких лыж без креплений, я вернулся обратно в штаб.

За четверо суток, пока я отсутствовал, мой шеф сам ходил на совещания в штаб, но не делал никаких заметок о наших потерях. Приехав, я отправился к майору Дардаи, чтобы у него узнать кое-что и восполнить пропущенное.

Майор рассказал мне, что русские стали чаще проводить свои пропагандистские передачи по радио. Они рассказывают о поражении германских войск под Сталинградом и на Кавказе.

«Вот и на Кавказе немецкое наступление провалилось», — мелькнула мысль.

— А что говорят об этом сами немцы? — спросил я Дардаи.

Вместо ответа он сунул мне в руки сводку штаба группы армий «Б», озаглавленную «Об обороне участка местности в среднем течении Дона».

«…После успехов на Волге, — читал я, — следует полагать, что противник предпримет крупное, насколько ему позволят силы, контрнаступление и в среднем течении Дона. Наиболее вероятно, что такие контрнаступления будут предприняты противником на участках 8-й итальянской и 2-й венгерской армий».

Ниже перечислялись мероприятия, которые нам необходимо было провести для того, чтобы противостоять контрнаступлению, давались указания по использованию противотанковых подразделений и самоходно-артиллерийских установок, которых у нас, собственно говоря, и не было. В конце сводки говорилось, что все атаки и наступления противника необходимо отбивать своими собственными силами.

Затем я прочел сводку за период с 15 по 24 сентября.

На железнодорожной станции Аношкино были замечены эшелоны, которые становились под погрузку. Из этого можно было предположить, что русские сосредоточивали крупные силы на левом фланге венгерской армии. Напротив излучины Дона, западнее населенного пункта Давыдовка, замечены приготовления противника к наступлению. Участились случаи забрасывания с самолетов парашютистов-партизан в армейские тылы.

Разведка противника также значительно активизировала свою деятельность. Большинство разведчиков забрасывается в тылы под видом беженцев, среди них много женщин.

Сводка предупреждала, что любое гражданское лицо, перешедшее линию фронта, может быть разведчиком противника, выполняющим особое задание.

В одном из приказов по 2-й венгерской армии говорилось, что необходимо беречь солдат. Командиры и начальники, бессмысленно рискующие жизнью своих подчиненных, было написано в приказе, будут привлекаться к строгой ответственности. Но разве кто-нибудь привлек к ответственности командира 24-го немецкого механизированного корпуса или командование 2-й венгерской армии и командование группы армий «Б» за неправильное планирование и проведение операций? Уже в первый день наступления стало ясно, что «очистить» от войск противника излучину Дона за такой срок немыслимо. Командование недооценило силы русских и спланировало наступление без учета реальной обстановки.

Для ведения зимней кампании командование немецкой группы армий «Б» издало целый ряд инструкций и указаний, которые были составлены на основе утвержденных фюрером документов. В них говорилось о необходимости во что бы то ни стало удерживать позиции. Оставление позиций и отход расценивались как предательство.

«Приказ не может быть изменен!» — говорилось во всех инструкциях. Даже командующий армией не имел права отступить от принятого плана, не получив на это разрешения командующего группой армий «Б».

Населенные пункты, в которых находились склады боеприпасов и продовольствия, приказывалось оборудовать для круговой обороны и удерживать их до конца… Таков был приказ фюрера, который положил конец всем спорам и дискуссиям в среде крупных командиров по вопросу обороны излучины Дока. Следовательно, вся наша оборона должна строиться не на принципе создания отдельных опорных пунктов, а на организации сплошной оборонительной линии, что, на мой взгляд, в сложившейся обстановке противоречило тактическим принципам.

В район обороны 20-й дивизии с целью проверки ее организации я выехал лично. К тому времени в ней, да и в других подразделениях, сражавшихся в излучине Дона, было зарегистрировано много смертельных случаев от огня русских снайперов. В инженерной мастерской мы изготовили специальные перископы для наблюдателей. В это время на позициях у русских появилось много метких стрелков-сибиряков, которые били без промаха, стоило противнику хоть на миг высунуться из окопа. В частях просили сделать перископы новой системы, потому что, хотя количество жертв и сократилось, они все еще имелись.

В Ново-Успенке было три артиллерийских НП, расположенных друг от друга на расстоянии пятидесяти — шестидесяти метров. Начальник дивизионной артиллерии весьма неохотно разрешил мне побывать на НП. Свое нежелание он объяснял тем, что русские внимательно наблюдают за нами и, как только заметят какое-нибудь движение, сразу же откроют огонь. Получив разрешение, я побывал на всех трех НП. К счастью, русские огня по НП не открывали. По дороге домой я заехал в штаб 20-й дивизии и побывал там на позиции. Артиллеристы предупредили меня, что дорога до Мастюгино хорошо просматривается с русских позиций, и посоветовали этот участок проехать как можно скорее. Когда мы отъехали от Ново-Успенки километра на три, русская артиллерия открыла огонь. Я поторопил шофера, чтобы он прибавил газу и поскорее проехал открытый участок местности.

Когда мы оказались в безопасности, я оглянулся. Снаряды рвались на околице села, неподалеку от артиллерийских НП. Вовремя я убрался оттуда.

В штабе дивизии я побеседовал с начальником штаба и дивизионным инженером. Они просили меня поскорее подбросить им различных мин и всякое инженерное имущество. Но что я мог пообещать им? Из штаба я направился в расположение 6-й дивизии. Здесь положение было несколько лучше, но настроение у солдат и офицеров было таким же плохим.

На следующий день, 2 октября, я выехал в расположение 9-й дивизии проверить, как там обстоят дела с оборудованием траншей в инженерном отношении. Утро было туманное. Струйки дыма, поднимавшиеся к небу, указывали места убежищ и блиндажей. Солдаты жгли на кострах подсолнечные стебли, жарили картошку и семечки, которые были для них своего рода дополнительным питанием к солдатскому пайку. Увиденная мною картина и разговоры, которые мне пришлось слышать в окопах, свидетельствовали о довольно-таки печальном состоянии наших войск. Две пары нательного белья и что-нибудь из теплой одежды было только у тех солдат, которые захватили это с собой из дому. На фронте солдаты никакого дополнительного обмундирования не получали, поэтому у многих из них форма была порвана. Нечем было даже залатать многочисленные дыры. Шинели, плащ-палатки и походные одеяла были не у каждого. А погода становилась все холодней. По утрам на лужицах появлялся тонкий ледок. Было абсолютно ясно, что к зиме мы не подготовились. В частях первого эшелона не было ни запасов топлива, ни древесного угля.

Немецкого пайка нашим солдатам не хватало: они были сильно истощены и ослаблены. Каждый день солдаты понемногу подкармливались картошкой и семечками, однако у них не было возможности сделать хоть какие-нибудь запасы картофеля и семечек на зиму.

Солдаты подолгу не мылись. Не было возможности привести себя в маломальский порядок. Появились вши. В убежищах из-за отсутствия досок не было топчанов или нар, и солдаты спали прямо на земле. Соломы для матрацев тоже не было, а сено, которое удавалось скосить где-нибудь поблизости от позиции, приходилось скармливать лошадям, которые были очень слабыми. А ведь без лошадей нечего было и мечтать о подвозе из тылов.

И в таком состоянии мы ждали зимних холодов. Настроение в войсках было плохое, и об этом командиры частей и подразделений не раз докладывали в вышестоящие штабы, но там на эти донесения не обращали никакого внимания.

3 октября на вечернем совещании в штабе полковник Шаркани сообщил собравшимся, что рано утром в районе расположения 20-й дивизии под минометным огнем русских пали смертью храбрых командир 24-го немецкого механизированного корпуса генерал фон Лангерман, его порученец старший лейтенант Шефер, а также командир 20-й дивизии полковник Геза Надь. Командир 14-го пехотного полка полковник Йожеф Мике был смертельно ранен и вскоре скончался. Это известие всех ошеломило, на меня оно произвело еще и неприятное впечатление: ведь всего несколько дней назад я встречался и разговаривал с ними.

На рекогносцировку участка местности, который обстреливался русскими, выходили осторожно, разделившись на небольшие группы.

Через несколько дней в штаб вернулись топографы, которые вели съемку местности перед передним краем, и мы начали составлять новую схему местности. Через два дня схема была представлена начальнику штаба корпуса. Вместе с полковником Шиклоши и немецким инженером мы понесли схему на утверждение. Полковник Шаркани обрадовался тому, что схема закончена раньше срока, но он сомневался, правильно ли нанесены на ней оборонительные сооружения: глубина обороны корпуса показалась ему чересчур завышенной. Но в конце концов он утвердил ее.

Через несколько дней схему вернули из штаба командующего группой армий «Б» с пометкой, что схема слишком мелкомасштабна и перегружена условными обозначениями. Необходим новый экземпляр. На новой схеме глубина полосы обороны корпуса выглядела неестественно растянутой. Изучив новый вариант схемы, полковник Шиклоши заметил, что она еще меньше отражает действительное положение частей. Я сразу же повез экземпляр схемы к генерал-майору Штомму. Он в свою очередь тоже остался недоволен схемой и приказал на местности проверить ее достоверность. В тот же день, после проверки, немецкий капитан доложил генералу, что схема верна. На вопрос генерала о моем мнении, я ответил, что схема не отражает действительного расположения частей и инженерных сооружений. Я понимал, что командование просто хотело предоставить фюреру хорошо выполненную схему, и только. Но на мое замечание не обратили внимания. Этот вариант схемы был утвержден и направлен в ставку фюрера.

На совещании 13 октября стало известно, что в течение дня нашей зенитной артиллерией было сбито четыре самолета противника, один из которых принадлежал англичанам, а в корпусном тылу, у населенного пункта Роговатое, в пятидесяти километрах от переднего края, были схвачены два русских парашютиста, которые монтировали радиостанцию радиусом шестьсот километров. Один из парашютистов — майор по званию. Может, они хотели связаться с частями советского Воронежского фронта, которыми командовал генерал-майор Казаков. Эти части противостояли нашему корпусу.

14 октября полковник Шаркани приказал мне выехать в Репьевку, где комендант располагавшейся там части сообщил, что отобрал у местного населения много различного оружия. Мне поручалось посмотреть, что это за оружие. Когда я прибыл, мне показали штук десять обрезов и несколько охотничьих ружей.

Вскоре пришел приказ организовать лагерь для краткосрочных курсов.

Для замены и пополнения к нам прибыло 360 офицеров и 12 400 солдат и унтер-офицеров. Получили пополнение и остальные корпуса: 4-й корпус — 310 офицеров и 10 800 унтер-офицеров и рядовых, 7-й корпус — 310 офицеров и 11 000 унтер-офицеров и солдат. В общей сложности прибыло 980 офицеров и 34 200 унтер-офицеров и солдат. Курсы были рассчитаны на четыре недели. В специальном приказе говорилось о том, как будет выглядеть 2-я венгерская армия после замены и принятия пополнения.

20 октября на утреннем разборе мы узнали, что в период между 12 и 15 октября (то есть всего за три дня) на железнодорожном перегоне между станциями Николаевка и Острогожск во время перевозки из эшелонов сбежало 1500 русских военнопленных. Командующий группой армий «Б» приказал сузить полосу обороны 2-й венгерской армии. Участок на правом крыле фронта передан итальянской дивизии «Тридентина».

Левый стык 2-й венгерской армии был давно обеспечен. Еще в сентябре 1942 года создали специальную смешанную венгерско-немецкую комиссию, которая на местности проверила обеспечение стыка. В то время немецкое командование планировало, что его части из-за больших потерь покинут Воронеж. Позже командование группы армий «Б» решило вопреки возобновившемуся наступлению русских удержать Воронеж. С этой целью был пересмотрен план обеспечения стыка с венгерской армией. Это решение созрело под давлением обстановки, сложившейся в сентябре на советском плацдарме в районе впадения реки Воронеж в Дон. Командование группы армий «Б» приняло решение организовать оборону по западному берегу реки Воронеж. При старом плане обеспечения стыка с венгерской армией советские войска, по мнению немецкого командования, могли легко взломать нашу оборону и выйти в тыл. Были разработаны два варианта обеспечения стыка с венгерской армией: один «зимний», когда уровень воды в Доне падал, и другой «весенний», рассчитанный на «большую» воду. И снова на местность вышла многочисленная группа специалистов для проверки надежного обеспечения обороны стыка. Все члены этой комиссии были убеждены, что до наступления зимы закончить необходимые работы не удастся. Но приказ есть приказ, и его нужно выполнять. Тогда в район стыка лично прибыл генерал-майор Дьюла Ковач, только что назначенный начальником штаба 2-й венгерской армии. Он прочитал нам целую лекцию об обеспечении стыков, хотя и без того никто не сомневался, что немецкое командование в нашей точке зрения не нуждается и в любом случае поступит так, как сочтет нужным. Сформировать лыжные батальоны, чтобы создать подвижные подразделения, которые могли бы действовать в условиях зимы, еще не удалось. А немецкое командование группы армий «Б» приказало на переходный период (до выпадения снега) создать легкие и подвижные группы, которые могли бы прикрыть стык.

5

5 ноября выпал первый снег. За трое суток он покрыл землю полуметровым покрывалом. Мороз крепчал, и в некоторые дни столбик ртути в термометре падал до минус десяти. Солдаты хорошо топили наши дома. Было уже несколько случаев пожаров. В такие минуты, как правило, над головой появлялись советские самолеты и очередями из пулеметов разгоняли тушивших пожар.

Если загорался небольшой дом, стоявший в сторонке от других, то мы тушили пожар взрывом. Осевшие развалины не так уж трудно забросать снегом. Главное заключалось в том, чтобы как можно скорее, до появления советских самолетов, погасить пожар.

В Семидесятском, возле здания школы, рядом с которой стоял дом, где жили командир корпуса и начальник штаба и находилось рабочее помещение оперативного отдела штаба, саперы построили нечто вроде гаража и обогреваемого убежища. В гараже можно было поставить несколько штабных машин, которые в любой момент могли понадобиться. Однажды вечером один из шоферов забрал с собой в убежище канистру с бензином, боясь, что в гараже ее могут украсть. По неизвестной причине бензин вспыхнул, пламя мигом охватило убежище и ход сообщения, обшитый сухим тесом. Поволновались основательно. С одной стороны, потому, что недалеко находилось помещение штаба, а с другой стороны — огонь мог переброситься и на гараж. Машины удалось вывезти из гаража, но огонь так разбушевался, что его было видно издалека. Конечно, появились советские самолеты. Из пулеметов они на этот раз не стреляли, но разогнали солдат, тушивших пожар. Полковник Шаркани боялся, что русские сбросят парашютный десант, и зарядил автомат. Неожиданно мы получили помощь от подполковника Надаи, который приехал к нам с несколькими солдатами из Кочетовки.

17 ноября 1942 года Дон сковало льдом. Толщина льда достигала сантиметров десяти, и теперь Дон уже не был той естественной преградой, которая могла бы помешать предстоящему наступлению. Командование 2-й венгерской армии выполняло директивы, отданные ей командованием группы армий «Б» еще в конце сентября. К переднему краю были подтянуты корпусные и дивизионные резервы, настолько жиденькие, что подчас не превышали батальона. На ночь было приказано держать в первой траншее полный состав подразделений. Получалось, что солдатам, находящимся на передовой, почти не оставалось времени для отдыха. Спать приходилось не более четырех — шести часов, да и то в том случае, если ночью не было тумана. В туман почти никто не спал, разве что немного дремали. Однако по всему участку фронта было тихо и спокойно, в том числе и между Урывом и Сторожевым.

Тем временем вернулся из отпуска по ранению генерал-полковник Яни и снова принял командование армией. Однако 22 ноября 1942 года относительное спокойствие в венгерской армии было нарушено одним событием. Речь идет о телеграмме, которую командующий немецкой группой армий «Б» генерал-полковник фон Вейхс прислал нашему командующему. В ней говорилось:

«Под Сталинградом, на участке 3-й румынской армии, сложилось очень серьезное положение. Я буду ежедневно информировать вас о положении на том участке фронта. Следует ожидать, что наступление противника распространится и на участок обороны 8-й итальянской армии. В дальнейшем не исключено, что русские предпримут атаки на участке фронта, обороняемом венгерскими войсками. Фюрер принимает необходимые меры для исправления положения. Значительные части германских войск для усиления правого крыла 8-й итальянской армии находятся в пути. Общий успех будет зависеть от того, выстоят ли перед натиском противника 2-я венгерская и 8-я итальянская армии. Я обращаю ваше внимание на необходимость строгой бдительности. Главная линия обороны должна быть хорошо укреплена. Резервы необходимо подтянуть как можно ближе к переднему краю. Я убежден, что венгерские и итальянские войска сделают все от них зависящее, чтобы не позволить противнику развить успех, и сосредоточат свои силы на нужных направлениях для нанесения по противнику эффективных контрударов. Фон Вейхс».

Между тем командование группы армий «Б» отдало приказ 336-й немецкой пехотной дивизии покинуть район населенного пункта Коротояк и выйти из подчинения венгерской армии. 385-я и 387-я немецкие пехотные дивизии были направлены немецким командованием в район Острогожска. Пути для передислокации этих соединений были уже заранее подготовлены, а подразделения полевой жандармерии, расположенные в деревнях, сгоняли местное население очищать дороги от снега.

Полковник Шаркани, который возложил всю ответственность за состояние дорог на начальника инженерной службы корпуса, приказал обратить особое внимание на проходимость дорог. Погода явно не благоприятствовала нам, значительно затрудняя дорожные работы. Все время шел густой снег, дул сильный ветер. В течение нескольких минут дорогу, которую с таким трудом удавалось расчищать, заносило снегом. Вместе с ефрейтором Верешем я довольно часто то на лыжах, то на санях выезжал на проверку дороги. Немцы прислали нам один снегоочиститель, но снег заносил и его. Нам приказали ежедневно докладывать немецкому командованию о проделанной работе и вообще о состоянии дорог.

Наш участок дороги кончался в селе Репьевка, дальше за дорогу отвечало командование 4-го корпуса. В конце ноября по нашему участку уже проследовал первый эшелон немецких войск, которые командование спешно перебрасывало к югу. По моим расчетам, прошла колонна дивизии. 1 декабря 1942 года термометр показывал минус двадцать один. Шел густой снег, дул сильный юго-восточный ветер. Я позвонил на хутор Скупой и передал нашим офицерам, чтобы они на ночь срочно выпустили на трассу немецкие снегоочистители, обслуживающий персонал которых ночевал как раз в этом селе. Мне ответили, что снегоочистители со вчерашнего дня стоят вообще без движения.

И тут полковник Шаркани вызвал меня в оперативный отдел штаба. Полковник разговаривал с Винклером, когда я вошел.

— Господин капитан! — обратился ко мне полковник Винклер. — На отдельных перекрестках дороги, которая находится под контролем вашего корпуса, глубина снежного покрова превышает норму. Это затруднит передвижение немецких войск. Примите срочные меры!

Полковник Шаркани, даже не выслушав моего доклада, послал меня на трассу. Я нашел ефрейтора Вереша. Мы встали на лыжи и тронулись в путь в северо-западном направлении. Ветер дул нам в спину, помогая идти, раздувая, как паруса, плащ-палатки. До хутора Скупой мы дошли за каких-нибудь полчаса. Люди, которым было поручено следить за дорогой, только что позавтракали и теперь пребывали в спокойном, блаженном состоянии. Немцы, работавшие на снегоочистителях, готовились к выезду на трассу.

Старший группы доложил мне:

— Со вчерашнего полудня ни одно немецкое подразделение не проследовало в южном направлении.

«Может, немцы где-нибудь заблудились по дороге», — подумал я.

Мы двинулись вдоль дороги в северном направлении. Ветер по-прежнему дул нам в спину, помогая идти, но зато он так швырял снег, что дальше десяти метров ничего не было видно. Наконец к западу от села Староникольское, километрах в четырнадцати от хутора Скупой, мы увидели небольшой хуторок из восьми — десяти домиков. На дороге стояла колонна немецкой артиллерии. Я смотрел в бинокль на неподвижно застывшие машины. Ни одного человека не было видно возле них.

«Эти немцы даже не выставили к машинам часовых, хотя командование предупреждало об этом, — подумал я. — А ведь тут-то на них запросто могут напасть партизаны».

К колонне мы стали приближаться со стороны Староникольского, соблюдая все меры предосторожности, чтобы немцы, чего доброго, не открыли огонь по нас.

Но мои опасения оказались напрасны. Лошади, запряженные в артиллерийские повозки, стояли тихо. Оставив ефрейтора в стороне, чтобы он в случае необходимости мог прикрыть меня, я стал приближаться к колонне. Подошел к первой упряжке. Лошади стояли ничем не покрытые, и казалось, что они спят. Я похлопал по шее крайнюю лошадь, она чуть-чуть мотнула головой. Сняв лыжи, я пошел вдоль колонны, не встречая людей. Только у пятой или шестой упряжки заметил человеческую фигуру. Человек стоял не двигаясь, прислонившись к орудию.

«Спит, наверное, — подумал я. — Нужно будет осторожно подойти к нему, а то он с испугу, чего доброго, пальбу откроет или пырнет меня штыком».

Подойдя совсем близко к часовому, я окликнул его:

— Камерад!

Но часовой даже не пошевелился. Я потряс его за плечо, и он тут же свалился на землю.

Я подошел к первому дому, хотел войти в него, но дверь оказалась запертой изнутри.

— Проваливай дальше! — пробормотал кто-то по-немецки в ответ на мой стук.

— Мне нужен ваш командир! — крикнул я тоже по-немецки.

— Здесь его нет! — Дверь мне так и не открыли.

Я пошел дальше. В третьем доме дверь мне открыл немецкий унтер-офицер. Я объяснил ему, с какой целью оказался здесь, и сказал о часовом, который валяется на земле.

Мы вместе пошли к часовому. Унтер потряс часового и сказал:

— Мертв. — Вместе с другим солдатом унтер-офицер внес часового в дом.

Я посоветовал им как следует растереть часового, может, он еще придет в себя. На часовом была форма и шинель. Нижнего белья не было и в помине.

Вместе с немецким унтером мы отправились на поиски командира и нашли его в одном из домов. Я сообщил сонному майору с усталым лицом о цели моего прихода и сказал ему, чтобы они немедленно трогались в путь.

— В такую сатанинскую пургу ехать нельзя, замерзнем все, — ответил мне майор.

— Мне приказано немедленно доложить о состоянии дороги и обстановку на ней, — заметил я. — Еще раз прошу вас немедленно трогаться дальше по маршруту. Да накройте чем-нибудь лошадей, а то они у вас действительно померзнут.

— Накрыть?! Но у нас нет ни попон, ни одеял!

Мы вышли из дома. Майор приказал своим людям готовиться в путь. Дождавшись, пока колонна тронется, я направился к группе саперов, чтобы оттуда доложить обо всем по телефону полковнику Шаркани.

Обратно мы шли очень медленно. Ветер теперь дул нам в лицо, сильно затрудняя шаг. За час мы с трудом пополам прошли четыре километра, но зато согрелись.

Командир саперной группы угостил нас горячим чаем и водкой собственного производства. Обратно в Семидесятское мы ехали уже на санях. Вечером мне еще пришлось повозиться с колонной немецкой артиллерии. Такого равнодушного и безынициативного офицера, как майор, командовавший колонной, мне никогда не приходилось встречать. Этот случай лишний раз подтвердил, что немецкие солдаты обмундированы не лучше нас. Удивляло меня, что немецкое командование, умудренное опытом прошлогодней зимы, почему-то не позаботилось обеспечить армию теплым обмундированием. А ведь в прошлом году даже у нас в Венгрии собирали теплые вещи для солдат вермахта.

3 декабря полковник Шиклоши уехал в отпуск. Правда, по списку была моя очередь, но Шиклоши, сославшись на какие-то неотложные домашние дела, упросил начальника штаба отпустить сначала его, а уж потом, после Нового года, когда вернется он, поеду я. Я снова остался без отпуска. В первый раз это произошло, когда бомбили Будапешт. Тогда вместо меня поехал в отпуск наш священник, у которого разрушило бомбой дом.

Во время отпуска полковника Шиклоши заменял подполковник Надаи, который одновременно исполнял и обязанности командира саперного батальона. Я послал в отпуск ефрейтора Вереша, передав ему длинное письмо для моей жены. Штаб саперного батальона подполковника Надаи находился в четырех километрах от штаба корпуса в населенном пункте Кочетовка.

6 декабря 1942 года на утреннем совещании в штабе корпуса полковник Шаркани сказал, что командование группы армий «Б» сняло с участка Урыв — Сторожевое 24-й немецкий механизированный корпус и 168-ю немецкую пехотную дивизию. 20-я дивизия вновь была переподчинена 3-му корпусу.

— Все эти силы, — продолжал полковник, — немецкое командование намерено сосредоточить на левом крыле 8-й итальянской армии, где, видимо, что-то готовится.

В связи с передислокацией 20-й дивизии полковник Шаркани выехал в населенный пункт Мастюгино. Я поехал с ним.

Без особых событий прошло несколько дней. На фронте активных действий не было, если не считать мелких вылазок. Дон был полностью скован льдом, и можно было смело переходить с одного берега на другой. Немецкое командование закончило переброску своих дивизий с севера на юг. После обеда мы обычно становились на лыжи и совершали небольшие прогулки. Иногда я делал это один, иногда вместе с офицерами оперативного отдела штаба.

На лыжах я зашел в Кочетовку к подполковнику Надаи, а оттуда вернулся в Семидесятское. Надаи дал мне в провожатые молодого лейтенанта из штаба.

По пути мы увидели довольно безотрадную картину: на дороге валялись полузанесенные снегом замерзшие трупы лошадей.

На участке Платава — Новосолдатка — Краснолипье саперный батальон оборудовал зимнюю позицию по финскому образцу: перед ней проходил снежный вал, который через населенный пункт Рубцово вел к южной оконечности Осокино. С помощью этой позиции и этого снежного вала мы хотели обезопасить штаб от возможного нападения противника.

17 декабря вечером, делая разбор событий за день, полковник Шаркани сказал:

— Сегодня утром на участке Казанская — Горожовка русские начали наступление на позиции 35-го итальянского корпуса силами девяти дивизий и тремя-четырьмя механизированными корпусами. На участке обороны итальянской дивизии «Равенна» русским удалось вклиниться в оборону итальянцев на глубину до двадцати одного километра. А месяц назад русские подобным же образом прорвали линию обороны румын. Теперь, по-видимому, — продолжал полковник Шаркани, — дошла очередь и до нас. Наше положение внушает нам большие опасения. В оперативном отделении штаба корпуса полагают, что недели через три-четыре мы должны ожидать новое крупное наступление русских.

Надеюсь, что до того времени нам удастся провести замену и пополнить наши дивизии. Есть у меня и хорошая новость. На станцию Старый Оскол прибыло два состава Красного Креста с рождественскими подарками для фронтовиков. Скоро прибудут несколько эшелонов с продовольствием. Солдаты первого эшелона ежедневно будут получать дополнительный паек: сто граммов сала и сто граммов палинки. Видимо, визит генерал-полковника Сомбатхеи в войска был не напрасным.

Вместе с составами Красного Креста к нам прибыл инспектор инженерных войск генерал-майор Фаркаш Кашшаи. Всю ночь он беседовал с подполковником Надаи и со мной, интересовался, как мы работаем, как нас снабжают инженерным имуществом. Генерал сказал нам, что с 1 января полковник Шиклоши уходит в отставку, а Надаи со дня на день произведут в полковники и назначат на должность Шиклоши.

— Когда же я пойду в отпуск, господин генерал? В сентябре мне не удалось. Тогда бомбили Будапешт, и вместо меня поехал в Венгрию священник, чтобы устроить свою семью. Теперь полковник Шиклоши срочно уехал в отпуск. Думаю, он знал, что с 1 января уволится из армии…

— К сожалению, вам вряд ли удастся в январе уехать в отпуск, — ответил мне вместо генерала Надаи. — Сейчас каждый офицер нам очень дорог.

Новости, о которых мы узнавали на совещании в штабе, не радовали. Наша тревога росла. В одном из донесений говорилось, что «клин русского прорыва на фронте итальянского участка повернулся в южном направлении, центр этого клина нацелен несколько южнее населенного пункта Богучар. Итальянские войска продолжают оказывать сопротивление…».

22 декабря на правом фланге венгерской армии, напротив участка итальянской дивизии «Альпини» и 24-го немецкого механизированного корпуса, немецкая воздушная разведка обнаружила крупное сосредоточение русских войск силой до пяти стрелковых дивизий, одного стрелкового корпуса и одного механизированного корпуса.

А на следующий день, 23 декабря, на участке нашего левого соседа русские предприняли наступление силой до батальона. К счастью, наступление было отбито.

Из Венгрии еще в конце октября к нам в армию прислали семьсот заключенных, которые якобы были хорошо обучены и на которых мы как будто могли положиться. Заключенных распределили по частям, разбив на небольшие группы. Перед самым рождеством пришлось всех этих недавних преступников убрать из частей. На них ни в коем случае нельзя было положиться. Они бросали позиции на произвол судьбы, не подчинялись воинской дисциплине в частях. Разумеется, в тюрьмах им жилось намного вольготнее, чем здесь, на фронте.

Из Венгрии прибыли новые строительные роты. Русский холод они переносили легче, потому что одежда у них была своя, а не казенная.

В середине ноября нам начали раздавать присланные из дому теплые вещи: нижнее белье, меховые безрукавки и белые бараньи шапки. Перед самым рождеством наконец-то прислали из Венгрии теплые валенки. Выглядели они совсем неплохо, только большинство солдат не могли их носить: слишком маленьких размеров были эти валенки.

24 декабря я вместе с полковником Шаркани снова поехал в Мастюгино к командиру 20-й дивизии. Командование армии решило, что будет гораздо лучше, если все части, находящиеся в излучине Дона, подчинятся одному командованию, и передало 20-ю дивизию в распоряжение 4-го корпуса.

И вот наступило рождество. Вечер. Меня послали в штабную роту раздать рождественские подарки. Каждый солдат получил по банке фруктовых консервов, коробочке конфет и двадцати сигарет. Настроение у солдат было неважное, лишь очень немногие пели «Снизойди к нам на землю, ангел…». После раздачи подарков начался ужин. Я разговорился с солдатами. Оказалось, что всем им было не по вкусу немецкое питание, особенно не нравился мармелад, не говоря уже о витаминных конфетах. Всем хотелось сала и домашнего хлеба. Тот хлеб, который нам выдавали в пайке, был очень плохим.

После вечера в штабной роте я в скверном настроении шел в офицерскую столовую, думая о своих родных и близких. На восемь часов намечался рождественский ужин. Вечер начался с зажигания свечей. Католический священник сказал торжественную проповедь. Потом начались награждения. Наградили всего трех офицеров: полковника Шаркани, подполковника Надаи и меня. Я получил орден «Signum Laudis» на ленте, но без мечей.

Вино, полученное нами за ужином, не могло рассеять печального настроения офицеров. Как только закончился ужин, офицеры стали расходиться по своим квартирам. Веселого рождественского настроения не получилось. И все это потому, что никто из нас не был уверен в завтрашнем дне: ведь со дня на день мы ждали крупного наступления русских.

25 декабря, первый день рождества. Такой же, как любой другой день на фронте. Как всегда, состоялось утреннее совещание в штабе. От обычного дня этот отличался только рождественским богослужением.

На утреннем совещании нам сказали, что русские расширяют прорыв в итальянской обороне. Сейчас они уже угрожают тыловым позициям, проходящим по берегу реки Чир.

Однако, по мнению начальника штаба венгерской армии, русские продвигаются вперед медленно, не используя в полной мере все преимущества, которые дал им прорыв фронта обороны, и «плохо распоряжаются», он так и заявил, тактическими богатствами и временем.

В это же самое время командующий немецкой группой армий «Б» генерал-полковник фон Вейхс в своем послании на имя командующего 2-й венгерской армией писал, что германское командование считает целесообразным произвести замену нескольких венгерских дивизий немецкими дивизиями, а замененные венгерские дивизии вклинить между немецкими, что, по его мнению, значительно усилило бы сопротивляемость венгерской армии.

Командующий венгерской армией со своей стороны решительно протестовал против такого плана, говоря, что замена нескольких дивизий 2-й венгерской армии дивизиями 2-й немецкой армии ни в коем случае не может усилить мощи армии.

При этом он ссылался на то, что расстояние между сменяемыми войсками слишком большое и потому смена может быть произведена только поэтапно, что в свою очередь потребует много времени и большого количества транспортных средств, а лошади и без того ослабли, тем более что сейчас зима.

Кроме того, если смешать немецкие и венгерские дивизии, возникнут трудности, связанные с наличием в войсках различного вооружения, техники. Это повлечет за собой недостатки в материально-техническом снабжении войск, особенно если учесть тот факт, что венгерские дивизии уже в течение нескольких месяцев плохо обеспечиваются продовольствием и неважно пополняются живой силой и техникой.

Такое мероприятие может породить в войсках только чувство ненадежности.

Претворение этого плана в жизнь дало бы повод противнику для распространения слухов, в которых не заинтересованы ни венгры, ни немцы.

Далее командующий армией писал о том, что он полностью согласен с тем, что венгерская армия на Дону должна быть в состоянии отразить любое наступление противника, для чего необходимо ее усилить, придав венгерским дивизиям столько противотанковых орудий, чтобы по числу артиллерии мы сравнялись с германскими дивизиями. Каждый корпус должен получить по противотанковому дивизиону. При штабе армии должно быть два отдельных противотанковых артдивизиона на гусеничном ходу. 47-миллиметровые и 45-миллиметровые пушки следует заменить 50-миллиметровыми.

Командование венгерской армии делает все от него зависящее, чтобы подготовить большое количество бронебойщиков. Однако, к сожалению, в армии получено очень незначительное количество наиболее эффективных средств борьбы с танками, а именно магнитных мин. Их так немного, что вооружать ими можно лишь только небольшую часть людей, подготовленных для истребления танков. Исходя из этого командование просит как можно скорее доставить магнитные мины в армию. Мы получили только 683 мины.

В венгерской армии вообще нет на вооружении самоходных орудий, а необходимо, чтобы в каждом корпусе имелось по дивизиону самоходно-артиллерийских установок.

Далее в документе говорилось:

«Предлагаю участок обороны 9-й дивизии передать немецкой дивизии. В том случае, если командование группы армий «Б» из-за сменившихся трудностей не сможет этого сделать, прошу сменить хотя бы левофланговый полк, чтобы командир 3-го корпуса имел в своем распоряжении сильный резерв, с помощью которого он мог бы удерживать свой участок обороны и плацдарм под Урывом.

Я считаю, что артиллерию, находящуюся под Урывом, надо усилить двумя смешанными артиллерийскими дивизионами.

Венгерскую армию необходимо подкрепить материально-техническими средствами и живой силой.

Необходимо немедленно доставить в армию фураж, так как дальнейшее ослабление конского состава плохо скажется на мобильности всей армии. В войсках нет на зиму ни продовольственных, ни фуражных запасов. Вопрос о завозе продовольствия и фуража нужно решать немедленно.

При этом необходимо завезти не суточную норму продовольствия, а обеспечить армию на всю зиму, хотя бы по минимальным нормам (включая топливо и строительные материалы).

Что касается горючего, то в войсках бывает только суточный запас его, никаких запасов горючего, необходимых для проведения стратегической операции, нет. В преддверии нового русского наступления это означает огромное упущение.

Прошу не проводить в жизнь свои планы, а вместо этого предлагаю усилить венгерскую армию противотанковой артиллерией и обеспечить ее материально-техническими средствами и продовольствием.

Я никогда не просил и не прошу вас об укреплении полосы обороны венгерских войск, я лишь советую ставить перед сильно измотанными в боях венгерскими дивизиями такие задачи, которые они в состоянии выполнить.

В этом своем донесении я только приблизительно осветил наше положение, которое на самом деле намного хуже».

Известие о том, что немецкое командование собирается «вклинить» венгерские дивизии между немецкими, стало известно в войсках. Среди солдат ходили слухи, что немцы послали венгерскую армию на берега Дона, заведомо зная, что ее здесь уничтожат.

28 декабря 1942 года. Утром я узнал, что советские войска, прорвавшие оборону на участке итальянской армии, развивают прорыв и через Котельниково движутся вдоль железной дороги в северо-восточном направлении, углубившись в оборону противника на 60 километров. По немецким войскам, продвигающимся в направлений Сталинграда, противник нанес с фланга удар силой до восьми корпусов, после чего гитлеровские войска откатились назад и теперь их основная масса находится в тридцати километрах юго-западнее Котельникова.

К этому времени срок обучения на краткосрочных курсах закончился. С 5 января 1943 года обученное пополнение должно было поступать в войска.

С обеих сторон активизировалась деятельность разведывательных групп. Наши разведчики переходили по льду на другой берег Дона, нападали на укрытия противника, брали «языка», приносили образцы вооружения. Советские же разведчики все время перемещали вперед свои сторожевые посты. Поступали сведения, что русское командование день ото дня сосредоточивает на урывском плацдарме все больше и больше сил. Каждый день мы ждали наступления русских, предполагая, что о наступлении Нового года нам возвестит грохот русской артиллерии.

29 декабря на нашем левом стыке русские силой до роты вклинились в нашу оборону. В тот день сразу же после совещания в штабе мы с полковником Шаркани выехали в район обороны 9-й дивизии. За ходом нашей контратаки мы наблюдали с артиллерийского НП. Две наши роты при сильной поддержке артиллерии должны были отбросить русских за Дон. День выдался туманный и относительно теплый: термометр показывал только минус четыре. Контратака началась в два часа дня. Роты вышли к Дону. Однако радость наша оказалась преждевременной. Русские снова бросились в контратаку. Наши роты, понеся большие потери, отошли на прежние позиции.

31 декабря 1942 года на утреннем совещании в штабе нам сообщили:

«Командование группы армий «Б» придало венгерской армии 119-й немецкий дивизион САУ и 700-й противотанковый отряд. Эти подразделения были приданы 4-му корпусу, но временно находились в районе обороны 3-го корпуса, недалеко от населенного пункта Краснолипье».

В район Острогожска двигалась 26-я немецкая дивизия.

В тот же день вернулись из отпуска полковник Шиклоши и ефрейтор Вереш. Шиклоши сообщил нам то, о чем мы уже знали: с 1 января он уходит в отставку.

— Тогда зачем же вы сюда вернулись, господин полковник? — поинтересовался я.

— Потому что приказ о моей отставке еще не был подписан, — ответил Шиклоши.

Ефрейтор Вереш привез мне из дому от жены посылку. Он рассказал, что положение у нас в стране довольно тяжелое: введена карточная система, не хватает продуктов питания. Оказалось, что дома все неплохо знали о том, что творится на фронте, знали, что нас плохо кормят, что мы несем большие потери. Домашние переживали, беспокоились о нас.

Вереш посоветовал мне пока в отпуск не ходить, так как в Венгрии сейчас многих офицеров, которые осмеливаются говорить правду о положении на фронте, арестовывают. Салаши и его приспешники совсем распоясались и ничего не боятся.

В ночь под Новый год нам зачитали приказ, подписанный генерал-полковником Ференцем Сомбатхеи: главная мысль приказа — во что бы то ни стало держаться. Из этого приказа можно было сделать вывод, что начальник генерального штаба знает о трудностях нашего положения. В одиннадцать часов мы собрались в офицерской столовой встречать Новый год. Нам подали холодные закуски и по полбутылки шампанского на человека. В частях солдатам тоже раздали шампанское: по бутылке на каждого, кто был на передовой.

«Лучше бы прислали на фронт теплое белье, сала да палинки», — подумал я.

Ровно в полночь полковник Шаркани произнес праздничный тост, но настоящего новогоднего настроения ни у кого не было. Вскоре после полуночи командир корпуса и начальник штаба удалились к себе, а затем разошлись и офицеры.

1 января 1943 года. На первом совещании в штабе новый квартирьер корпуса сообщил нам о порядке получения пополнения. На участке нашего левого соседа — 7-го немецкого корпуса — железнодорожное полотно перешили на европейскую колею. Железнодорожные составы, предназначавшиеся 3-му корпусу, направляли на станцию Латная. Продовольственная база корпуса из Синих Липяг переместилась в Кочетовку. Это значительно сократило путь подвоза. Теперь можно было подвозить грузы на лошадях. Полковник Шаркани распорядился, чтобы 3 января с первым же составом в Венгрию были отправлены архивные документы и лишнее имущество офицеров. Офицерам было приказано оставить у себя только самые необходимые вещи. Нужно было торопиться со сбором вещей, которые уже 2 января должны быть доставлены в Латную.

Нам сообщили, что венгерский корпус находится на наиболее опасном направлении. На стыке итальянской и венгерской армий находятся две немецкие пехотные и одна венгерская бронетанковая дивизии, которые входят в группу Крамера. Артиллерия этой группы находилась на огневых позициях в районе 7-го и 4-го корпусов, но ее нельзя было переместить из-за отсутствия тяги.

После совещания начались лихорадочные сборы. Я просмотрел архивные документы, которые нужно было направить в Венгрию, и вместе с унтер-офицером Ковачем упаковал их. Затем настала очередь укладывать офицерский сундучок.

Второпях я уронил на пол фотоаппарат. Пришлось его тоже положить в сундучок. С этим же эшелоном ехал в отпуск мой денщик, ему-то я и отдал свои вещи. Настроение было такое, будто мы готовились к бегству. Это не ускользнуло от внимания начальника штаба, и на очередном совещании он не забыл нас заверить в том, что штаб корпуса ни при каких условиях Семидесятское не покинет.

3 января на утреннем совещании командир корпуса так оценил сложившуюся обстановку:

«Перемещения русских войск не дают нам возможности разгадать истинные намерения их командования. Однако, суммируя имеющиеся в нашем распоряжении данные, можно прийти к выводу, что часть русских войск, усиленная танками, двигается в направлении города Старобельска, в то же время более мелкие группы противника стягиваются по направлению к Ворошиловграду. Заметно, что русское командование почему-то тянет время».

6 января 1943 года. Командование группы армий «Б» распорядилось об усиленной охране железных дорог и о подготовке железнодорожных станций к круговой обороне. Немецкое командование направило венгерской армии двести 75-миллиметровых противотанковых пушек в сопровождении немецкого полковника, который занимался распределением этой артиллерии.

По сведениям, полученным от разведки, в излучину Дона на урывский плацдарм прибыли новые советские части. Поступили сведения, что новое советское наступление назначено на 11 января.

7 января нам сообщили, что русское командование, ободренное своими успехами, сняло часть войск с Кавказа, чтобы перебросить их на Дон, создав таким образом восточнее Ростова и Майкопа новую линию обороны.

По всему чувствовалось, что планы немецкого командования относительно захвата нефтяных районов около Баку снова терпели крах.

В ночь на 8 января на участке обороны 9-й дивизии произошел взрыв огромной силы. Оказалось, что строительные рабочие в сопровождении минеров на ручных санках подвозили противотанковые мины в район стыка частей. Взорвались мины на одних санках, сдетонировали на других. В результате несчастного случая погибло сорок пять человек, в живых осталось только трое из всей группы рабочих и минеров.

По приказу полковника Шаркани я выехал на место происшествия в 9-ю дивизию. Военный прокурор уже беседовал с офицерами и унтер-офицерами. Прокурор попросил меня присутствовать во время допроса. Выяснилось, что мины, вопреки запрету, уже были снабжены взрывателями. На скользкой, неровной дороге санки мотались из стороны в сторону, достаточно было соскочить одному предохранителю — и произошел взрыв.

Вечером 9 января я зашел к майору Дардаи в отдел 1/в. В начале декабря майор Секеи уехал в Венгрию, а на его место назначили майора Эрнё Чатхо, которого я знал еще до войны. Это был замкнутый человек с тяжелым неуживчивым характером. У нас с ним не было согласия еще в 1938 году. С тех пор как он попал в оперативный отдел, я лишь в случае крайней необходимости заходил туда. Зато майора Дардаи навещал часто.

— Вот прочитай, это тебя заинтересует, и скажи свое мнение, — сказал мне Дардаи, подавая сводку.

«В северной части урывского плацдарма русские саперы произвели разминирование», — прочитал я в донесении.

— Послушай-ка, Эрнё! Если правда, что русские 11 января начнут наступление, то они начнут его именно на этом участке, — заметил я.

— Возможно, — согласился Дардаи. — Но командование армии до сих пор считает, что русские будут наступать на стыке с итальянцами.

Утро 11 января было хмурым, туманным. С самого Нового года мы почти не видели солнца, и одно это уже портило настроение. Днем, несмотря на то что солнце не показывалось, так теплело, что снег почти начинал таять, зато ночью становилось страшно холодно.

Главная линия обороны всю ночь охранялась 100-процентным составом войск. Утром, часов с десяти, офицеры отпускали солдат на отдых до наступления темноты. В окопах оставались только наблюдатели, которые поддерживали друг с другом связь.

Однако советского наступления не было. Прекратились даже ночные вылазки русских разведчиков. Несколько наших разведчиков, ушедших на задание, не вернулись.

12 января утром нам сообщили, что на фронте 2-й венгерской армии русские никакого наступления не предприняли. Лишь советская авиация активизировала свои действия в излучине Дона.

Когда я из оперативного отдела вернулся к себе, ветерок разогнал тучи на небе, показалось солнце. Часов около десяти вдруг прибежал унтер-офицер Ковач и сообщил, что со стороны Дона слышится шум артиллерийской канонады и взрывы бомб.

В обед в штабе уже не было такого оптимистического настроения, как утром. Пока было известно только то, что русские войска перешли в наступление в районе Урыва и Гольдяевки, прорвав нашу линию обороны.

И хотя все мы уже давно ждали русского наступления, оно все же оказалось для нас неожиданным, так как солдаты готовились к отдыху, а некоторые уже успели уснуть.

Русские начали наступление на участке 7-й дивизии, нанеся удар по стыку 4-го пехотного и 239-го немецкого пехотного полков, захватив краем и правый фланг 20-й дивизии.

12 января в 9.45 русская артиллерия и реактивные минометы «катюши» открыли ураганный огонь по нашим позициям. Наша артиллерия молчала, только одна-единственная артиллерийская батарея успела поставить заградительный огонь.

На участке 7-й дивизии, между населенными пунктами Урыв и Гольдяевка, русским удалось в двух местах прорвать нашу оборону. Даже с введением в бой дивизионных резервов восстановить положение не удалось.

Штаб армии отдал запоздалый приказ, в котором говорилось об отражении русского наступления, для чего 3-й корпус переподчинялся командиру 4-го корпуса, а зенитные орудия, находившиеся в непосредственном подчинении у штаба армии (8 зенитных орудий и 15 автоматических зенитных установок) образовали специальную «зенитную группу», а батальон самокатчиков, гусарский эскадрон и артиллерийский дивизион на конной тяге вошли в так называемую «ударную группу 3-го корпуса» вместе с приданной корпусу артиллерией, которая заранее была сосредоточена на участке обороны 20-й дивизии.

Командование венгерской армии считало, что 4-му корпусу вместе с «зенитной группой» и «ударной группой 3-го корпуса» удастся остановить советские войска и отбросить их назад. Сделать это, однако, не удалось.

В 16.20 советские войска вышли на восточную окраину населенного пункта Болдыревка. В ходе наступления русские захватили четыре венгерские артбатареи, одну 200-миллиметровую немецкую и одну 300,5-миллиметровую венгерскую батареи.

В южной части урывского плацдарма русская мотопехота овладела противотанковым валом, построенным вдоль дороги Гольдяевка — Болдыревка.

В сложившейся обстановке командующий армией вечером 12 января приказал 6-й и 9-й дивизиям нашего корпуса сосредоточить свои основные усилия на правом крыле корпуса с задачей остановить продвижение противника вперед и, если возникнет необходимость, оказать посильную помощь частям 4-го корпуса.

С этой целью командир 3-го корпуса приказал вывести из состава 47-го пехотного полка 9-й дивизии один батальон, один саперный взвод, одну роту противотанковых ружей 52-го пехотного полка и минометный взвод, один батальон 22-го пехотного полка, три артбатареи 9-й дивизии. Было приказано провести перегруппировку в течение ночи и закончить ее к 6.00 13 января.

Таким образом, командование венгерской армии в районе к северу от реки Потудань получило в свои руки единственный резерв, состоявший из трех ослабленных в боях пехотных батальонов и трех артиллерийских батарей, взятых из состава 3-го корпуса и переданных еще до окончания перегруппировки в распоряжение командира 4-го корпуса.

Командование венгерской армии считало, что от венгерских войск, находившихся в излучине Дона, многого ждать не приходится. С одной стороны, потому, что все полковые и дивизионные резервы были уже задействованы, с другой — потому, что батальоны 4-го пехотного полка 7-й дивизии не оказали противнику должного сопротивления, которого ожидало командование, и это привело к тому, что русские войска относительно легко овладели противотанковым «валом».

Разведка установила, что в наступлении, предпринятом русскими войсками 12 января на урывском плацдарме с русской стороны, действовала 340-я стрелковая дивизия с 1142-м полком на урывском участке и 1140-м полком к югу от Гольдяевки. Третий по счету, 1144-й полк дивизия в бой не вводила.

Командир 4-то корпуса планировал нанести удар по противнику группой, имеющейся в руках у полковника Мартша, из района Осокино, с одним батальоном 7-го полка 13-й дивизии, 700-й немецкой противотанково-артиллерийской группой и, если успеет вовремя подойти, 242-м немецким дивизионом САУ из направления Болдыревки в направлении Урыва при поддержке артиллерии, которая еще осталась в распоряжении 7-й и 20-й дивизий. Батальоны, входившие в группу полковника Мартша, из-за трудностей пути в Осокино прибыли только 10 января между шестью и десятью часами утра. Полковник был вынужден вводить их в бой по мере подхода. Сначала группе удалось овладеть частью местности и к 9 часам выйти на рубеж дороги, соединяющей Урыв с Болдыревкой, к тригонометрическому пункту с отметкой 160,2.

Атака батальона 7-го полка 13-й дивизии не состоялась из-за возникшей паники в батальоне, который, опоздав, не смог поддержать 242-ю дивизию САУ, а 700-я противотанково-артиллерийская группа вообще в указанный район не вышла, так как в сорокаградусный мороз водителям не удалось завести моторы тягачей.

Батальоны, введенные в бой, один за другим, выйдя к тригонометрическому пункту с отметкой 160,2, вдруг остановились. Среди солдат началась паника, и они повернули обратно в Осокино.

К одиннадцати часам немцам наконец удалось завести свои тягачи, и они двинулись вперед, натолкнувшись на советские танки, которые тут же разбили их. Из 98 немецких танков в целости и сохранности осталось только четыре, и они отошли в Краснолипье. При виде наступающих русских танков в группе полковника Мартша тоже вспыхнула паника, и участок местности возле тригонометрического пункта с отметкой 160,2 снова оказался в руках русских, откуда они продолжали наступать в направлении населенного пункта Долгаловка.

В течение 12 января части 20-й дивизии отбивали многочисленные атаки русских частей. Однако на рассвете следующего дня около трех батальонов русской пехоты при поддержке танков прорвали оборону на правом фланге обороны дивизии, вклинившись на участке 429-го немецкого полка на всю глубину его обороны.

12 января советские части, вклинившиеся в нашу оборону на участке 4-го венгерского и 429-го немецкого пехотных полков, полностью отрезали немецкий полк от правого соседа, а на следующий день окружили его.

13 января в 18.00 командующий венгерской армией отдал приказ о переподчинении 20-й дивизии и остатков 700-й противотанково-артиллерийской немецкой группы командиру 3-го корпуса.

14 января в два часа ночи меня разбудил полковник Шаркани. Он приказал мне взять с собой саперов из Кочетовки и на машине немедленно выехать в населенный пункт Яблочное, чтобы навести порядок, так как в тыловых подразделениях, которые там находились, тоже возникла паника. Такой же приказ по телефону получил и полковник Надаи, который в это время находился в Кочетовке.

Около получаса мне пришлось возиться с зажиганием, и только потом мы выехали. По дороге из Семидесятского в Кочетовку двигались очень медленно. Когда мы прибыли в Кочетовку, оказалось, что полковник Надаи с саперной ротой уже выехал на машинах в Яблочное. Расстояние от Кочетовки до Яблочного небольшое, всего каких-нибудь двадцать пять километров, но мы потратили на него больше часа. В 16.00 я доложил о своем прибытии полковнику Надаи. Ему к тому времени вместе с ротой саперов в основном уже удалось навести порядок в селе. Солдаты из тыловых подразделений и служб уже строили из снега защитный вал.

Тут же выяснилось, что причиной паники явились те самые четыре немецких танка из 700-й противотанково-артиллерийской группы, которые удирали с передовой в Краснолипье. Один из советских танков, преследовавших немцев, дошел чуть ли не до самого Яблочного и начал обстреливать вал и деревню.

Полковник Надаи, которого всего несколько дней назад назначили на должность начальника инженерной службы корпуса, приказал нам ехать в штаб в Семидесятское.

Обратно ехали тоже очень медленно, так как дорога сильно обледенела. В штаб приехали уже после восьми часов. Я сразу же отправился в оперативный отдел. Чатхо послал меня в кабинет генерал-майора графа Штомма, где находились полковник Шаркани и генерал-полковник Яни.

Я доложил начальнику штаба, что его приказание выполнено. Яни успокоился, узнав, что полковник Надаи навел порядок в Яблочном.

— До встречи дома, господин капитан, — сказал он мне, подавая руку.

В штаб 3-го корпуса генерал-полковник Яни прилетел на самолете утром 14 января и там встретился с командующим 2-й венгерской армией. Беседа их проходила с глазу на глаз, затем Яни беседовал с генерал-майором Штоммом и полковником Шаркани и сообщил им, что с 15 января 3-й венгерский корпус поступает в распоряжение командующего 2-й немецкой армией.

Командир 3-го корпуса ночью направил 20-ю дивизию на старые позиции, находящиеся между пунктами Сторожевое — Дубовой. Командующий группой армий «Б» через голову командующего венгерской армией приказал командиру 429-го немецкого полка выходить из окружения в северном направлении.

В течение 14 января русские войска при поддержке танков продолжали наступление с урывского плацдарма в северном направлении, овладев населенными пунктами Новоуспенка и Мастюгино. Село Платава, находившееся за снежным валом, еще было в руках «зенитной ударной группы».

14 января около десяти часов полковник Шаркани приказал мне выехать через Истобное в Синие Липяги вместе с немецким офицером связи майором Фетом, который лично хотел познакомиться с боевой обстановкой. Погода была туманная, за сто — сто пятьдесят метров ничего не было видно.

К нашему изумлению, село Истобное было до отказа забито венгерскими солдатами. Они занимали все дома, и те, кому не хватило места в домах, расположились прямо в огородах; разложив костры, они грелись у огня. Большинство солдат были без оружия. На мой вопрос, что это за люди, мне ответили, что они из разбитой 20-й дивизии. Мы двинулись дальше, в Синие Липяги. Майор Фет пристально смотрел вперед, и у меня сложилось впечатление, что он ждет появления немецких частей. Вскоре нам навстречу показалась конная группа, увидев которую, майор Фет воскликнул:

— Ну наконец-то!

Мы вышли из машины, разговорились с командиром группы. Оказалось, что это были офицеры штаба полка. Из разговора выяснилось, что, в полку осталось всего шестьсот человек. Выяснив обстановку, мы двинулись дальше. Не доезжая Синих Липяг, встретили немецкую часть, все солдаты которой, одетые в новенькие маскхалаты, шли на лыжах. Глаза майора засветились радостью. Немецкий лыжный батальон, сказали нам, направлялся в Яблочное.

На западной окраине Синих Липяг мы встретили еще одну группу немецких солдат. Они приехали на двух грузовиках и остановились у продовольственного склада.

Оказалось, что солдаты эти из-под Урыва, из артдивизиона армейского подчинения. Фет узнал, что 12 января их дивизию ночью вывели из боя. Солдаты сказали, что они прикреплены к продовольственному складу в Синих Липягах. Наговорившись с немецкими солдатами, мы пошли греться в авторемонтную мастерскую 3-то корпуса. Начальник мастерской встретил нас приветливо, напоил горячим чаем, угостил водкой и колбасой.

Осмотрев местность, мы с майором пошли в офицерскую столовую. Начальник авторемонтной мастерской еще ничего не знал о событиях, происшедших в излучине Дона. Мы как раз прощались с ним, когда издалека послышались какие-то взрывы. Мы мигом выскочили на улицу: все куда-то бежали, суетились, кричали. Всего было взрывов восемь — десять, потом стало тихо. Кто-то упомянул партизан. Осмотрев воронки на месте взрыва, я пришел к выводу, что это воронки от 80-миллиметровых мин.

Из села мы направились в Староникольское, где должны были находиться тылы 9-й дивизии. Солдаты как раз что-то грузили на повозки. Я передал командиру обоза, что по приказу полковника Шаркани он должен подготовить место для расквартирования части штаба 3-го корпуса. Офицер опешил: оказалось, что и он ничего не знал о событиях в районе Урыва и даже не хотел верить тому, что я ему сказал. Я попросил его созвониться по телефону с полковником Шаркани и доложить ему, что он получил через меня приказ.

Офицер при мне связался по телефону с Шаркани и, немного поговорив, сказал:

— Приказ есть приказ! Слушаюсь!

Мы вернулись в Семидесятское. Когда я вошел к майору Чатхо, через раскрытую дверь меня позвал полковник Шаркани. Вместе с майором Фетом он пригласил меня к себе, угостил палинкой. Глядя на ряд пустых бутылок, я догадался, что полковник довольно часто заглядывает в бутылку. Я хотел сразу же по всей форме доложить полковнику о результатах поездки, но он не дал мне рот раскрыть и заговорил сам:

— Господин капитан! На северо-восточной окраине Семидесятского есть небольшая лощинка, по дну которой течет ручей Девиза. Там сейчас находится один саперный взвод, две самоходки и один миномет. Телефонная связь с ними уже установлена. Возьмите с собой саперов и смените там старый взвод.

Через несколько минут я уже был в долине ручья. Саперы отрывали траншеи в снегу. Солнце клонилось к горизонту. Погода была замечательная. Я лично обошел всю позицию. Вскоре меня позвали к телефону: звонил полковник Шаркани.

— Ну как дела? — поинтересовался он.

— Нашел одну 50-миллиметровую противотанковую пушку, но без прицела, другая пушка — 36-миллиметровая — без замка. У 80-миллиметрового миномета нет квадранта. Ни артприслуги, ни боеприпасов не видно. Единственное оружие у саперов — винтовки.

— Сколько времени можно продержаться на этой позиции?

— До первых танков противника, — ответил я.

Вечером, часов в десять, сменить нас прибыл взвод пехоты. 14 января подразделения 14, 23 и 43-го пехотных полков еще сдерживали русских, которые к вечеру полностью окружили Сторожевое.

Командование армии приказало окруженным частям вырваться из кольца, но это удалось сделать только нескольким мелким группам. Один наш батальон полностью оказался в кольце; подразделения, пытавшиеся прийти к нему на помощь извне, успеха не имели.

На следующий день, 15 января утром, будучи в штабе, получили приказ переместиться в Староникольское. Все ненужное, чтобы не тащить с собой, мы сожгли. Я на грузовике ехал в голове колонны. Около двенадцати мы остановились на площади с церквушкой, спешно начали разгружаться. Как только оперативный отдел немного устроился, нас, офицеров штаба, созвали на совещание. Едва полковник Шаркани начал говорить, как в помещение вошел майор Фет с командиром 7-го немецкого корпуса генерал-лейтенантом Зибертом.

Генерал-майор Штомм лично доложил Зиберту обстановку по 3-му корпусу и попросил помощи, так как противник принуждает нас к отходу. Насколько я знал обстановку, Штомм был достаточно откровенен.

Генерал-лейтенант Зиберт, несмотря на присутствие офицеров штаба, вел себя высокомерно и, повысив голос, приказал:

— Командование 2-й немецкой армии отдало приказ о подчинении 3-го корпуса командиру 7-го немецкого корпуса. Эта группа будет называться отныне «корпусной группой Зиберта».

Я приказываю вашему корпусу до моего особого распоряжения удерживать линию обороны на рубеже Синие Липяги — Скупой — Семидесятское — Кочетовка — Александровка. Для вашего усиления в ближайшие двое суток я пришлю немецкую пехоту и артиллерию. Офицером связи в вашем корпусе будет майор Фет… — Сказав это, генерал круто повернулся и вышел.

Так состоялась первая встреча генерал-майора графа Штомма с немецким генерал-лейтенантом Зибертом.

15 января оборона 6-й дивизии начала трещать по всем швам. Под вечер командир корпуса отдал приказ отходить.

На рассвете 17 января советские части прорвали оборону на участке 52-го пехотного полка. Командир полка приказал полку отходить. Отходящие подразделения неизбежно перемешались с другими, тоже отходящими, подразделениями.

К вечеру 17 января образовалось несколько групп войск: группа полковника Чига (командира артиллерийского полка 6-й дивизии) — в населенном пункте Прокудинский; группа командира 22-го пехотного полка полковника Фаркаша — в населенном пункте Парничья; группа командира 47-го пехотного полка полковника Мартша, вобравшая в себя остатки разбитых во время контрнаступления 13 сентября частей, — в Кочетовке.

Приказ генерал-лейтенанта Зиберта уже нельзя было выполнить, потому что русские войска прорвали указанную генералом линию обороны, овладев населенными пунктами Александровка и Россошь.

В ночь на 18 января немецкому батальону лыжников ценой больших потерь удалось вернуть себе Россошь. Для подкрепления туда был послан один батальон немецкой пехоты.

Однако днем 18 января советские войска вновь смели здесь немцев, и линия обороны прошла по рубежу Семидесятское — Прокудинский — Рудкино, причем Рудкино было наиболее сильным пунктом обороны; район к западу от Семидесятского вообще находился в неопределенном положении. Хутор Скупой оборонял отряд в тысячу солдат под командованием капитана Фратера, но без тяжелого оружия, боеприпасов и продовольствия. Советские войска в течение 18 января оттеснили наши части в Синие Липяги. Штаб корпуса поручил командиру 20-й дивизии собрать остатки отступающих частей, а командиру 6-й дивизии было приказано отправиться в Курск и организовать там из бежавших с передовой безоружных солдат строительные роты.

24 января я получил приказ поехать в село Андреевку и посмотреть, что стало с лагерями, где обучали новое пополнение. Я выехал на санях, взяв с собой ефрейтора Вереша. Двенадцать километров на санях мы проехали быстро. У села Михнево свернули с дороги и некоторое время ехали по санному следу. Остановившись у опушки леса, мы сошли с саней и пешком пошли через редкий лес. Поднялись на холм, с вершины которого хорошо просматривалась вся долина. Далеко между деревьями виднелась небольшая деревенька. Километрах в пяти западнее от нас по дороге двигалась на машинах колонна советских солдат. По берегу ручья ехала колонна на санях, рядом шли лыжники, а по восточному берегу двигалась пешая колонна. Я долго наблюдал за этими колоннами в бинокль и без труда установил, что это советские войска. Но долго находиться на вершине холма мы не могли, потому что нас уже заметили и открыли огонь из одного миномета.

Вернувшись к саням, мы поехали обратно в штаб. На западной окраине Староникольского я увидел венгерских солдат, подошел к ним ближе. Оказалось, что это артиллеристы, бросившие свои орудия и отступающие на запад. Среди них был генерал-майор Ласло Дешео и полковник артиллерии Рабач.

Вернувшись в штаб, я доложил полковнику Шаркани, что видел в Андреевой лощине по крайней мере три советских батальона. В само село я не попал, так как туда не проедешь.

24 января от командира корпуса генерал-лейтенанта Зиберта пришел приказ отступать. В ночь на 25 января мы должны были отойти на рубеж Старый Оскол — Касторное и организовать там оборону.

25 января генерал-майор Штомм приказал начальнику артиллерии генерал-майору Ласло Дешео возглавить отдельные группы, находившиеся в селах, которые они подготовили для круговой обороны. Эти села находились юго-западнее района обороны 9-й дивизии.

Из района южнее Староникольского советские войска наступали на Синие Липяги, нанося основной удар по левому флангу наших войск. Один батальон русских занял западную окраину Семидесятского, но не без труда был выбит.

Советские войска, находившиеся в Андреевой лощине, предприняли атаки в нескольких направлениях, отрезав группе генерал-майора Дешео пути к отступлению.

Интересно то, как немецкое командование оценивало состав русских частей, находившихся в Андреевой лощине. Немцы полагали, что для очистки лощины будет вполне достаточно одной роты со средствами усиления, в то время как я своими глазами видел там, по крайней мере, до полка противника, а, по сведениям нашей разведки, у них имелась целая механизированная бригада.

Генерал-майор Дешео приказал капитану Германди, группа которого обороняла Синие Липяги, силами до роты контратаковать противника в направлении хутора Плотницкий, а командир корпуса приказал остаткам лыжного батальона из района Староникольского вместе с двумя ротами подполковника Папа, находившегося в Верхненикольском, атаковать село Андреевку с целью овладеть им и закрыть лощину с юга.

Ценою огромных потерь группе капитана Германди удалось овладеть хутором Плотницким, но рассказ майора Фета о наступлении немецких войск в юго-восточном направлении оказался пустым блефом, и потому венгерской роте пришлось отойти. Советские войска отбросили назад и остатки немецкого батальона лыжников и роты подполковника Папа из Андреевки.

25 января генерал-лейтенант Зиберт наконец уступил многочисленным просьбам генерал-майора Штомма и разрешил группам 3-го корпуса в ночь на 27 января овладеть рубежом Староникольское — Димитриевка.

Утром 25 января полковник Шаркани сообщил, что получен приказ отходить. Новая линия обороны проходила по рубежу западная окраина Верхненикольского — юго-западная окраина Староникольского — высота 218,9 — тригонометрический пункт с отметкой 229,7 — высота 180,0 и далее от Староникольского к гряде холмов, которая тянется к югу от села.

Далее полковник Шаркани сообщил нам порядок отхода: группа немецкого полковника Лене, находившаяся в хуторах Прокудинский и Парничный, отходит в Староникольское, а группа полковника Фаркаша из Ивановки отходит на восточную окраину Староникольского.

Оборону на новом рубеже нужно держать до 28 января.

В совещании принимал участие немецкий майор Рапке, бывший офицером связи у генерал-лейтенанта Зиберта. Полковник Шаркани сообщил Рапке, что на правом фланге нового оборонительного рубежа, в Андреевой лощине, сосредоточилось до полка противника, и одновременно он просил немецкое командование обеспечить планомерный отход венгерских частей в западном направлении.

Вернувшись от генерала Зиберта, майор Рапке доложил полковнику, что 27 января два немецких батальона из Синих Липяг, а из Староникольского два батальона из группы Лене атакуют противника в Андреевой лощине и, очистив ее, обеспечат тем самым отход группе генерал-майора Дешео в западном направлении.

Однако этим контратакам немцев не было суждено осуществиться, при этом выяснилось, что Россошь оборонял лишь один немецкий саперный батальон.

После совещания полковник Шаркани послал меня в немецкую комендатуру, чтобы я договорился там о расположении штаба нашего корпуса. Прибыв в Кохол, я увидел страшную картину. Раньше на центральной улице села в порядке стояли машины-радиомастерские и машины-летучки, теперь же повсюду валялось дорогое оборудование, инструменты, радиодетали. В центре села немцы лихорадочно упаковывали свои вещи.

Когда я вернулся в штаб, мне сказали, что из отпуска вернулся инженер из 9-й дивизии и привез мне посылку от жены.

26 января я занимался расстановкой дозоров на гряде холмов к югу от Староникольского и лишь после этого поехал в Гремячье за посылкой.

— По дороге как следует присмотритесь, — попросил меня полковник Надаи.

Долина ручья Яманчи была заминирована, и мы прошли по проделанному проходу.

В Гремячьем штаб дивизии уже полностью упаковался и вот-вот должен был отправиться в путь.

К себе в штаб я вернулся перед полуднем. Терзаемый любопытством, я развернул посылку. В ней было теплое белье, шерстяная шапка. Ее я надел тут же. Самое главное, что я получил вещи вовремя.

Вскоре пришел приказ: штабу передислоцироваться в Кохол. Всем брать с собой столько вещей, сколько поместится в рюкзаке.

Вот и не понадобился нам офицерский сундучок с наборами одежды!

В три часа дня к нам зашел полковник Шаркани и приказал выйти с дозором на восточную окраину Староникольского, чтобы узнать, получил ли начальник медсанбата, который там стоял, приказ переместиться в Кохол.

Я взял с собой ефрейтора Вереша. Вооружились русскими автоматами.

Когда прибыли в медсанбат, оказалось, что он уже готов к перемещению. В сани с брезентовым верхом для раненых и больных были запряжены лошади. Больные, которые могли передвигаться сами, стояли в строю. Начальник медсанбата в это время ругался с немцами. Немцы требовали от начальника медсанбата немедленно снять с саней раненых и передать сани им, которые якобы нужны для выполнения какого-то важного приказа командования.

Мне пришлось вмешаться в это дело. Я по-немецки заявил офицеру, что о передаче саней не может быть и речи, и приказал ему немедленно уходить отсюда. Того, кто посмеет дотронуться хоть до одного раненого, я пристрелю на месте. В ответ на это немецкий офицер потянулся за пистолетом, но я дал очередь из автомата в воздух. За моей спиной выросла группа солдат с винтовками наперевес и рядом с ними ефрейтор Вереш с автоматом. Это были солдаты из охраны медсанбата.

Немецкие солдаты, забыв о своем офицере, бросились бежать, и он, что-то крича, побежал вслед за ними. Для острастки я дал в воздух еще одну очередь из автомата.

Подождав, пока мимо меня пройдет вся колонна медсанбата, я поехал вслед за ней и проводил ее до Староникольского. Там нужно было свернуть на север и ехать до населенного пункта Кохол.

Возле церкви в селе из оперативного отдела штаба и из группы начальника инженерной службы уже никого не было.

Приехав в Кохол, я доложил начальнику оперативного отдела о выполнении приказа. Мы заняли под штаб здание, где еще недавно располагались немцы. Повсюду валялись никому не нужные вещи, мусор и еще бог знает что.

В оперативном отделе порядка тоже не было. Ефрейтор Вереш разыскал начальника инженерной службы где-то на этаже.

Тут я узнал, что некоторые венгерские группы, оборонявшие небольшие деревеньки, не смогли начать отход, так как наступавшие русские войска отрезали им путь на запад. Генералу Дешео было приказано прорваться сквозь кольцо окружения.

Примерно в полночь 26 января полковник Надаи собрал офицеров штаба, чтобы объяснить им обстановку. Он сказал, что по приказу генерала Зиберта тыловые подразделения и службы дивизий и корпуса начали отход в направлении Нижнее Турово — Вяснатовка — Новая Ольшанка — Крутая Гора — Быково и далее к городу Тиму.

Квартирмейстер корпуса сообщил, что для лучшего руководства тылами 27 января он выезжает в Нижнедевицк, где размещается штаб тыла корпуса Зиберта.

Однако утром 27 января нам стало известно, что отступление закончилось.

Любопытный случай произошел с группой подполковника жандармерии Таваши, которая не была самостоятельным боевым подразделением. Таваши очень неудачно оторвался от противника. Выйдя из Семидесятского, группа пошла по дороге на колхоз в Миздрянке. Одеты солдаты были очень плохо, а мороз был под сорок. Чтобы не обморозиться, солдаты укутались в простыни, обмотали головы полотенцами и шли как привидения. Разумеется, в таком состоянии они даже не думали о том, что противник может преследовать их.

Ночь была светлая, лунная. Увидев завернутых в простыни солдат, советские разведчики сразу же поняли, что это за вояки, и, сами одетые в белые маскхалаты, смешались с колонной венгерских солдат. Когда их заметили, в колонне вспыхнула паника. Венгры со всех ног бросились по дороге в Староникольское. Привести группу в порядок подполковнику Таваши, разумеется, не удалось.

Соединившись с группой капитана Германди, люди Таваши пробились к северу.

Группа немецкого подполковника Лене в пять часов утра прибыла в Староникольское, где подполковник заявил, что он не смог сдержать натиск русских и отошел. В это время в Староникольском на позициях полковника Мартша находился и генерал-майор Дешео, прибывший туда, чтобы обговорить с командирами групп пути и способы дальнейшего отхода на запад. Вдруг на позицию как угорелый прибежал какой-то майор с вестью, что русские с юга ворвались в село. Среди немцев началась паника, и они, вскакивая в сани, бросились бежать в северном направлении.

Генерал-майор Дешео попытался организовать заслон на пути русских, но не успел. Ему пришлось отойти в Кохол.

27 января командир арьергардного батальона, оставленного в Староникольском в качестве заслона, неожиданно появился в Кохоле и доложил генералу Дешео, что заслон не смог далее сдержать натиска русских и организованно отошел в Кохол, где ему было приказано организовать оборону на южной окраине села и держаться во что бы то ни стало до пяти часов утра 28 января.

Находящаяся на правом фланге группа артиллерийского полковника Рабача не смогла сдержать натиск советских войск, наступавших в южном направлении, и отошла в Верхненикольское, а ночью 28 января, оторвавшись от преследовавшего их по пятам противника, заняла оборону к югу от села Нижнее Турово. Здесь же находились отошедшие с берегов Дона части 9-й дивизии под командованием полковника Корнеля Ослани и его начштаба капитана Жигмонда Бара.

Утром 28 января генерал-майор граф Штомм лично явился для доклада к генерал-лейтенанту Зиберту. Тем временем полковник Шаркани созвал всех офицеров штаба на совещание. Все нетерпеливо ожидали возвращения генерала Штомма. Скоро он вернулся в штаб в сопровождении генерал-лейтенанта Зиберта.

— Прошу вас, ваше превосходительство, предоставить нам возможность для организованного отхода, — начал Штомм, обращаясь к Зиберту. — Еще раз хочу подчеркнуть, что части 3-го венгерского корпуса, вопреки сильному натиску противника, с 12 января мужественно и самоотверженно удерживали рубежи обороны, указанные вами. В населенном пункте Кочетовка наши войска только за десять дней потеряли убитыми и ранеными тысячу человек. И все это при отсутствии у нас тяжелого оружия, при режиме строгой экономии боеприпасов и недостатке продовольствия и горючего, необходимого хотя бы для транспортировки раненых и вывоза противотанковой артиллерии.

— На войне как на войне, — ответил генерал Зиберт. — Обеспечить ваш отход но представляется возможным. Я же со своей стороны требую, чтобы отходящие на запад венгерские части освободили маршрут номер 17, начиная от Турова, для отхода германских войск. До свидания, господа! — И генерал покинул нас.

После этого полковник Шаркани сообщил нам, что он с генералом Штоммом и двумя офицерами из оперативного отдела выезжает в Турово.

Мне полковник приказал выехать в Петровку и подыскать там помещение для расположения штаба.

— Господин полковник, — ответил я, — вчера по вашему заданию я выезжал на разведку по дороге, ведущей в Нижнедевицк. Докладываю, что севернее Россоши меня задержал немецкий сторожевой пост. Командир немецкого саперного батальона сообщил, что дорога закрыта, так как в южную часть Россоши ворвались русские…

Шаркани не дал мне договорить:

— На войне как на войне, — повторил он слова генерал-лейтенанта Зиберта. — Нам наметили путь отхода по долине реки Девица. И мы должны выполнить этот приказ. К слову, господин капитан, в Петровке вы найдете генерал-майора Дешео и его штаб. Всё!

Под вечер мы тронулись на грузовике. Позже к нам присоединился полковник Шиклоши, на которого наконец пришел приказ о демобилизации. Но вернуться в Венгрию он уже не мог, так как все поездки домой были категорически запрещены командующим армией. Полковник ехал в легковой матине начальника инженерной службы корпуса.

Вскоре мы подъехали к водяной мельнице. Немецкий дозор стоял на старом месте, не разрешая дальше ехать по дороге, ссылаясь на то, что дальше якобы находится противник. Я вылез из грузовика, чтобы осмотреться. Полковник Шиклоши тоже вылез из машины. С запада, со стороны долины, доносился шум боя. Небо прочерчивали русские трассирующие снаряды. Страшное украшение к трагедии. Позади нас сгрудилось много саней и автомашин, повернуть обратно было уже нельзя. Только один раз мы видели, как машины, шедшие позади нас, каким-то чудом повернулись кругом и поехали назад.

Полковник Шиклоши заявил, что он вернется в Турово, разыщет там своего старого друга полковника Ослани, и вместе с ним он наверняка доберется до дому.

Я сказал, что мы назад поворачивать не будем, а, объехав дозор, поедем на север и постараемся во что бы то ни стало попасть в Петровку, в штаб генерала Дешео.

От мельницы мы повернули на север, туда немцы нас пропустили. Вскоре нашли какую-то дорогу, которая шла в западном направлении, доехали по ней до туровских хуторов. Там встретили какую-то немецкую часть, которая не разрешила нам двигаться в западном направлении. Я поинтересовался, не встречались ли им по дороге венгерские части. Один немецкий унтер-офицер провел меня к командиру части — подполковнику. Я рассказал ему о цели своей поездки. Подполковник в ответ на это сказал мне, что Петровка уже занята русскими, и посоветовал повернуть обратно и ехать в Турово.

От развилки дороги мы доехали в северо-восточном направлении и попали на поле боя. Вокруг стояли сожженные танки, валялись замерзшие трупы немецких и русских солдат. Ехали, не зажигая фар. За нашей спиной и где-то слева слышался орудийный гул. К западу и югу от села шел танковый бой.

На рассвете мы приехали в какое-то село. На северной окраине его беготня, погрузка на машины, шум. Я не без труда разыскал квартирмейстера немецкого корпуса и нашего квартирмейстера. Наш как раз разговаривал по телефону с майором Чатхо. Квартирмейстер передал мне трубку, и я доложил майору, что попасть в Петровку мы не могли, а в ночной тьме никаких венгерских частей не встретили. Майор дал мне задание разведать, каким образом можно сейчас попасть в Касторное, а оттуда в Тим. Штаб корпуса, сообщил майор, с 29 января находится в селе Крутая Гора. Едва я успел закончить говорить, как снова надо было ехать.

Я попросил у нашего квартирьера талоны на паек и горючее. Вокруг шла лихорадочная погрузка. Мы зашли к немецкому квартирьеру, он сунул мне талоны на паек, но на горючее талонов не дал.

Советские танки уже вели бой в центре села, когда мы выехали оттуда. Нам не терпелось уехать подальше отсюда, а горючего не хватало. К счастью, на окраине села мы увидели немецкий склад с горючим. Какой-то унтер-офицер качал из бачка бензин. Мы быстро наполнили свои баки и прихватили еще две бочки в кузов. Унтер-офицер, который качал бензин перед нами, вскочил в свою машину. Мы поехали вслед за ним и к полудню приехали на железнодорожную станцию Нижнедевицк, где нашли склад немецкого продовольствия. На наши талоны получили сыр, консервы и фруктовый сок.

Мы зашли в какой-то дом недалеко от станции и жадно набросились на еду. Солнце между тем разогнало туман. Мы двинулись дальше в путь и, объехав Крутую Гору, вечером были в селе Олым.

В северном направлении двигались многочисленные колонны немцев. Мы проехали через село Олым, перебрались через замерзший ручей и подъехали к Петровке.

«Ну вот мы и на месте, — подумал я. — Ведь полковник Шаркани послал меня именно сюда подыскать помещение для штаба».

Километрах в двух от села мы натолкнулись на две венгерские зенитные автоматические пушки. Старший артиллерист сказал нам, что дальше на север не проедешь, потому что около полудня в Касторное ворвались русские танки и вышибли оттуда немецкие танки. На дороге то тут, то там валялись искореженные машины, мешая ехать. Вся долина ручья Олым была забита отступающими немецкими колоннами. Вдоль дороги брошены орудия — до капли вышло горючее.

Мы заняли ближайший пустой дом. Унтер-офицер пообещал позвать к нам командира батареи. Настал вечер. Темнота хоть глаз коли. При свете горящей печи мы съели последние консервы. Я выставил дозор. Скоро пришел старший лейтенант, командир батареи. Он сообщил, что в Касторной снова идет танковый бой. Русские танкисты преследовали охваченных паникой немцев. Гитлеровцы хотели забрать с собой машины батареи, но все они оказались без горючего. Мы договорились с командиром батареи о том, что на ночь останемся у него. Одновременно я попросил старшего лейтенанта не забыть о нас, если русские танки ночью прорвутся в село. Я отослал наших водителей спать, так как у них был очень трудный день. Один солдат поддерживал огонь в печке. А мы вместе с ефрейтором Верешем по очереди сторожили сон своих товарищей. Ночь была снежная, морозная.

Вскоре я увидел, как в село прибыла какая-то колонна на санях; к нашей радости, оказалось, что это инженерная служба нашего корпуса. Начальник колонны дал нам хлеба, сала и даже водки. При свете пламени печки мы ели, разговаривали. Через несколько минут наш часовой привел в дом незнакомого немецкого унтер-офицера. Немец высокомерно заявил, что фамилия его Шмидт, он старший финансист, реквизирует все санные повозки и приказывает немедленно передать ему наши. Я ответил Шмидту, что прежде всего он должен предъявить мне свои документы, чтобы я знал, действительно ли он имеет такие полномочия. Немец не сразу согласился показать свои документы, а когда показал, оказалось, что он только старший конюх.

Почувствовав, что он напал на человека не робкого десятка, немец перестал приказывать и заявил, что ему приказали немедленно достать несколько саней.

— Охотно верю вам, — ответил я немцу, — но ни одни сани вы не возьмете. Я этого не позволю. Если нужно будет, я не остановлюсь даже перед применением оружия…

Когда стало рассветать, мы вместе с начальником колонны вышли на улицу, чтобы осмотреться и оценить обстановку. Решили повернуть на юг, так как на север нам все равно не пробиться. Я считал, что со взятием Касторного русские войска полностью окружали нас. Согласно приказу, полученному от майора Чатхо, мне нужно было вернуться в Крутые Горы. Пока мы разговаривали, к нам подъехали командир венгерской зенитной батареи и четыре немецких офицера.

Самым старшим по званию среди немцев был подполковник. Он попросил у нас сани «для выполнения очень важного приказа». Я уже знал, что это за «важный приказ», и решительно заявил, что ни одних саней не дам, потому что они нам самим нужны. Если господа офицеры будут насильничать, я буду сопротивляться. Кто-то из присутствующих перевел нашим солдатам, которые стояли вокруг нас, суть нашего разговора, и они сразу же закричали, что не дадут немцам своих саней, пусть идут пешком. При этом на лицах солдат без труда можно было прочитать ненависть.

Немецкий подполковник еще несколько минут что-то говорил о товарищеской поддержке, которой, по его словам, у нас не было, и затем вместе со своими офицерами удалился в направлении Касторное.

Я посоветовал командиру зенитной батареи примкнуть к колонне саперов, оставив орудия, которые все равно, не увезти отсюда. Чтобы он скорее добрался до своей батареи, я дал ему свой грузовик, а сами мы на двух санях двинулись обратно в Крутую Гору.

Стояло прекрасное солнечное утро. Мороз доходил до тридцати восьми градусов. Высоко над нами летели русские самолеты.

В Крутой Горе мы не нашли ни венгерских частей, ни штаба корпуса. Только немецкие части медленно тянулись в северном направлении.

Мы поехали на восток, въехали на какой-то холм. Похоже, это было какое-то историческое место: на самой вершине холма стояло кирпичное здание с колоннами, а в нескольких метрах перед ним — высокий памятник в виде колонны. Я вынул карту, чтобы сориентироваться. Мы стояли на перекрестке дорог: справа от нас должна быть Новая Ольшанка, к северу — Нижнедевицк. На дороге, которая вела в Новую Ольшанку, не было никакого движения.

Дорога, ведущая из Новой Ольшанки в Крутую Гору, была неимоверно разбита. Заметив сбоку от дороги несколько саней, я пошел посмотреть, не венгерские ли. Людей в санях не было, но вокруг на снегу валялись валенки, брюки, кителя. Все венгерское. В стороне, метрах в ста пятидесяти от этого места, стояла немецкая колонна грузовых машин. Один солдат возился возле последней машины, пытаясь ее поджечь. Эта картина напомнила мне отступление наполеоновской армии, только кое-какие детали свидетельствовали о том, что происходит все это в наше время.

«Возможно, та колонна на вершине холма поставлена в честь разгрома наполеоновских войск», — подумал я. Но никакого желания убедиться в этом у меня не было.

В этот момент я увидел, что из Новой Ольшанки к нам движется венгерская колонна. Это были артиллеристы во главе с капитаном. Выяснилось, что в Крутую Гору их послали, чтобы выбрать огневые позиции.

Капитан сообщил мне, что к вечеру здесь должен быть штаб корпуса. Расставшись с ними, мы поехали на станцию Нижнедевицк. На станции зашли в какое-то помещение, чтобы немного погреться. Ефрейтор Вереш поехал на санях, чтобы раздобыть где-нибудь продукты. Вторые сани мы охраняли, чтобы их кто-нибудь не увел.

Вернувшись, Вереш привез два мешка консервов, сухари, четыре бутылки рейнского вина и две двадцатилитровые плетенки с водкой. Все эти продукты он достал в немецком складе, который немцы собирались сжечь.

Разогрев несколько банок консервов, мы основательно перекусили и поехали в Крутую Гору. На окраине села натолкнулись на нашу саперную роту. Она размещалась в двух стоящих по соседству домах. Командир роты пригласил нас переночевать у него.

Я попросил проводить меня в штаб корпуса. Меня привели в дом, где размещались генерал-майор Штомм, полковник Шаркани, генерал-майор Дешео, майор Чатхо, майор Дардаи, раненый полковник Ослани, полковник Надаи, полковник Шиклоши и жандармский подполковник Таваши. Они горячо обсуждали события последних дней, воздушный налет, которому штаб подвергся в Турове.

Я доложил генералу Штомму о результатах своей поездки, рассказав, что дорога Касторное — Тим отрезана русскими войсками. Полковник Шаркани разрешил мне переночевать в саперной роте. Мой провожатый дожидался в санях. Он быстро провел меня обратно в роту. Все дома в селе были забиты венгерскими солдатами; те, кому не досталось места в доме, грелись у костров во дворах. Войдя в дом, я еле-еле протиснулся к печке.

Воздух был такой тяжелый, что нечем было дышать. Зато было тепло, я даже снял шинель. Разговорились с командиром роты. Я рассказал ему, что на станции в Нижнедевицке был огромный немецкий склад продовольствия, в котором даже рейнские вина сохранились. Командир роты капитан Матясовски сказал, что утром он пошлет туда своих ребят, чтобы они достали продукты для роты. Я дал капитану в провожатые своего Вереша, который хорошо знал дорогу и что где найти.

На рассвете часовые разбудили нас, сказав, что немецкие солдаты хотят забрать наши сани. Я вышел во двор. Вместе со мной вышел, захватив винтовку, солдат.

Возле саней стояли два немца. Два сапера с винтовками в руках не подпускали их. С улицы другие немцы кричали этим двоим, чтобы они не церемонились и поскорее забирали сани. Я подошел к забору и сказал немцам, стоящим на улице, что они могут идти, куда им приказано, никаких саней они здесь не получат.

Тогда унтер-офицер, старший немецкой группы, сказал, что у таких бандитов, как мадьяры, они силой заберут сани.

Я ответил немецкому унтеру, чтобы он убирался отсюда. Наши вооруженные саперы окружили меня. Я выстрелил немцу прямо под ноги. Унтер опешил и, смерив взглядом наших солдат, предпочел удалиться.

Настало 31 января 1943 года. Часов в восемь утра полковник Надаи пришел в саперную роту и приказал мне принять командование саперным батальоном. Полковник Шаркани согласен. Отныне основная задача этого батальона будет заключаться в охране штаба корпуса. Через час ко мне подошел капитан Зателаки из оперативного отдела и передал, что меня вызывает полковник Шаркани.

Генерала Штомма и полковника Шаркани я нашел на центральной площади села. Они разговаривали с полковником Мартша, группа которого разместилась в селе. Я узнал, что в ночь на 30 января полковник Фаркаш принял командование всеми венгерскими частями и подразделениями, которые к тому времени собрались в селе Олым. Генерал Штомм заявил, что немцы вновь ввели нас в заблуждение, заверив, будто в северной части долины реки Олым действуют две немецкие дивизии, которые якобы перешли в наступление. Однако никакого наступления немцев в том районе не было, а наш корпус из-за этого оказался в очень опасном положении.

Я ждал момента, чтобы поговорить с полковником Шаркани наедине. В это время к генералу Штомму подошел одноглазый немецкий майор. Он привез приказ от генерал-лейтенанта Зиберта из села Олым.

— Венгерскому корпусу приказано до вечера 31 января оставаться в Крутой Горе, прикрывая дороги, ведущие в северном и восточном направлениях, — передал майор.

Выслушав майора, генерал Штомм ответил:

— Передайте господину генералу, что наш корпус не сможет продержаться в Крутой Горе до вечера 31 января, а потому мы сегодня после полудня вместе с группой полковника Мартша начинаем перемещение в населенный пункт Кучугуры, где, дав людям часа два отдыха, после полуночи тронемся на хутор Широкий. Там мы соединимся с группами полковников Мартша и Фаркаша и, идя через Бабанино и долину реки Олым, будем двигаться по направлению к Старому Осколу…

Наконец и мне представился случай обратиться к полковнику Шаркани. Выслушав меня, он приказал возглавить колонну штабных машин, следующих в составе колонны полковника Мартша. Для охраны колонны я должен был попросить у полковника Надаи один саперный взвод (не менее тридцати солдат) и трое саней. В два часа дня колонна штаба будет на этой площади, где я и приму ее.

Полковник Надаи передал мне саперный взвод и трое саней, а вот колонну пришлось ждать целый час на сорокаградусном морозе. Я жалел, что рядом со мной нет ефрейтора Вереша. Он уехал в Нижнедевицк за продовольствием и пока еще не вернулся.

Не обошлось здесь без спора. Полковник Мартша хотел вклинить в колонну штаба несколько саней из своей группы, чему я решительно воспротивился, сославшись на приказ полковника Шаркани.

Пока мы спорили, прибыла колонна штаба. К нам подошел майор Чатхо, но он ничего не знал о приказе полковника Шаркани. Споры уладил подоспевший вовремя полковник. Я построил колонну, организовал охранение, и мы вклинились в общую колонну, возглавляемую полковником Мартша.

В сани, в которых ехали генерал Штомм и полковник Шаркани, были запряжены два великолепных скакуна. Дорога была плохой, кругом рытвины. В бывшем колхозе мы сделали двухчасовой привал, после чего поехали дальше уже по наезженной дороге в сторону хутора Широкого. На восточной окраине хутора натолкнулись на немецкий заслон. Обогнав колонну Мартша, мы первыми въехали на хутор. В самом хуторе нас еще раз остановили немецкие регулировщики. Оказалось, что нам нужно было свернуть несколько раньше. Пришлось выезжать на железнодорожную станцию Ивановка по целине. На станции мы узнали, что к северу от хутора стоит какая-то венгерская часть. Чатхо поехал разыскивать эту часть, которая, по нашим расчетам, должна быть не чем иным, как группой полковника Фаркаша.

Я расположил своих людей в станционном здании. Там было не намного теплее, чем на улице: ни одного целого стекла в окнах.

Вскоре на станцию приехал на штабном вездеходе порученец генерал-лейтенанта Зиберта и тотчас же отправился разыскивать генерала Штомма. Я проводил порученца генерала Зиберта к нашему генералу.

Немецкий офицер довольно грубо начал требовать от генерала Штомма, чтобы наша штабная колонна немедленно освободила дорогу, шедшую по западному берету реки Олым, и чтобы впредь ни одно венгерское подразделение не вступало на эту дорогу, так как все передвижения венгерских войск могут совершаться только по правому берегу реки и располагаться на отдых венгры могут только на той стороне.

Возвратившиеся в это время полковник Фаркаш и майор Чатхо стали свидетелями беспрецедентно грубого разговора немецкого офицера с венгерским генералом. Генерал-майор Штомм приказал полковнику Фаркашу переехать со своей группой на правый склон лощины и расположиться в селе Орловка.

Сделав это, генерал заявил во всеуслышание, что больше он никаких приказов отдавать не собирается, так как у солдат нет ни продовольствия, ни боеприпасов, а Зиберт его ни во что не ставит…

Группа полковника Фаркаша состояла из пятисот человек. Группа полковника Шаркани с группой Мартша и тыловыми подразделениями и службами насчитывала в общей сложности около восьми тысяч человек. В этой группе были автоматы, минометы, противотанковые пушки. Сюда присоединились артиллеристы 20-й дивизии, но без орудий и оружия.

Когда группа стала спускаться в долину, с севера послышались автоматный огонь и артиллерийские взрывы. Неожиданно я увидел четыре советских танка. Немецкие противотанковые пушки, стоявшие на позициях на западных склонах долины, и части, спускавшиеся в нее, открыли по танкам ответный огонь. Лошади, запряженные в сани, обезумели от стрельбы и понеслись. Их с трудом удалось сдержать, чтобы они не смяли шедшую в колоннах пехоту. Через несколько минут во всей долине началась паника. Советские танки скрылись в сторону Бабанино.

Через несколько минут нам стало известно, что немцам удалось прорвать русское кольцо окружения недалеко от Горшечного.

Смеркалось. Немецкие колонны, двигающиеся к югу, встречались все реже и реже. Тогда немецкие регулировщики пропустили и наши колонны. Через высокое железнодорожное полотно из-за отсутствия переезда сани приходилось переносить чуть ли не на руках.

Ночью мы проехали через Орловку и к рассвету приблизились к группе домиков. По дороге нам встретилась немецкая колонна, направляющаяся в Орловку. Я спросил у немцев, где их арьергард, и тут, к моему огромному удивлению, услышал ответ на русском языке:

— Мы не понимаем!

Сначала я решил, что это колонна русских, переодетая в немецкую военную форму, но я ошибся. В этот момент ко мне подошел немецкий унтер-офицер и заорал, чтобы я не приставал с вопросами к пленным.

— Тогда вы ответьте мне, есть ли позади вас войска? — спросил я унтера.

— Есть! — буркнул он и зашагал дальше.

Было уже совсем темно, когда мы пришли в населенный пункт Княжное Олым. Остановились у крайних домов. Группа полковника Мартша заночевала в Орловке, а группа полковника Фаркаша — в Бабанине. Я хорошо видел в бинокль, как наши солдаты грелись у костров. Смотрел и удивлялся тому, что русская авиация не беспокоит нас. Термометр показывал минус сорок один градус. Утром я увидел в бинокль, как из домов в Орловке и Бабанине выходят немецкие солдаты. Мне стало ясно, почему венгры в такую стужу провели ночь под открытым небом.

Мои солдаты ночью тоже грелись у костров. Чуть рассвело, и я пошел по домам, чтобы посмотреть, кто там ночевал.

В одном из домов дверь была не заперта. В доме ни души, но печь еще не остыла. Это очень обрадовало меня, и, выставив к дому часового, я приказал ему никого не подпускать, а сам пошел искать генерала Штомма и полковника Шаркани, чтобы сообщить им, что они могут расположиться в этом доме вместе с оперативным отделом штаба.

Отдав нужные распоряжения и сменив часовых, я вернулся к дому. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что генерал-майор Штомм и полковник Шаркани греются у костра во дворе. Я подошел к ним поближе, чтобы узнать, почему они не остались в теплом доме.

Полковник Шаркани с укором сказал, что мне не следовало посылать их в дом, занятый немцами. Дело в том, что немецкий офицер довольно грубо выставил их, когда они туда пришли.

Взяв с собой нескольких солдат, я окружил злополучный дом и через несколько минут выдворил оттуда грубияна и его солдат.

Вновь выставив к дому часовых, я доложил генералу Штомму, что он может смело вернуться в дом, но только, во избежание подобных недоразумений, я посоветовал генералу часовых уже не снимать.

Генерал чувствовал себя настолько оскорбленным, что сначала даже не хотел возвращаться в дом.

Наряду с массой неприятностей в тот день у меня были и радости. Вдруг я увидел, как со стороны Орловки в полном порядке идет рота с дымящейся на ходу полевой кухней. В бинокль я рассмотрел, что это рота капитана Матясовски. Я стал махать капитану, чтобы он ехал к нам.

На завтрак — горячий венгерский гуляш с перцем и макаронами и черный кофе. Но еще больше я обрадовался, когда нашелся ефрейтор Вереш, мой верный спутник. Его экспедиция вместе с Матясовски на станцию Нижнедевицк закончилась благополучно. Они привезли много сыра и консервов.

Повар походной кухни начал раздавать горячую пищу. Алюминиевые чашки так нагрелись, что держать их можно было только в рукавицах. Но едва успеешь съесть несколько ложек, как гуляш на сильном морозе становится холодным, а жир сверху сразу застывает. Хлеб откусить не так-то легко, на морозе он превратился в кусок камня. Каждый получил по куску сыра. Его приходилось пилить пилой, благо у саперов она всегда под рукой.

Пока мы завтракали, солнце разогнало туман. Мы увидели, что на другом склоне долины расположился со штабом генерал Зиберт. Полковник Шаркани немедленно послал майора Дардаи к генералу Зиберту для связи. Вскоре к генерал-майору Штомму явился немецкий офицер, который передал устный приказ своего генерала, чтобы мы своей группой нанесли удар по противнику в восточном направлении и заняли села Ясенки и Кулевка. Немцев из этих сел выбили советская кавалерия и танки.

Тем временем прибыл полковник Шиклоши с переводчиком Зиберта. Шиклоши доложил генерал-майору Штомму, что он согласился сопровождать раненого полковника Ослани в Венгрию. Вылет назначен через два часа. Попрощавшись, Шиклоши ушел вместе с переводчиком. Но не прошло и часа, как вместе с майором Дардаи снова пришел переводчик генерала Зиберта и передал новый приказ:

— Венгерским частям необходимо атаковать противника с рубежа Кучугуры — Васильевка в северном направлении, к городу Тиму.

А в это время из Тима тыловые подразделения корпуса атакуют противника в восточном направлении, идя на помощь 3-му венгерскому корпусу.

Венгерские части ни в коем случае не должны следовать за немецкими частями, отступающими в южном направлении.

Штомм, Дешео, Шаркани, Чатхо и Дардаи горячо заспорили, выполнять им приказ Зиберта или нет.

В конце концов генерал Штомм решил выполнить приказ генерала Зиберта, но вырываться из кольца окружения венгерские части будут самостоятельно. Так легче решить проблему питания. О своем решении генерал Штомм сообщил переводчику Зиберта.

Штаб начал оформлять этот приказ письменно. В этом приказе генерал Штомм попрощался с 3-м корпусом, предоставив командирам групп действовать по личному усмотрению, стараясь вырваться из окружения. Приказ этот был размножен от руки.

В три часа дня генерал Штомм вызвал в здание школы, в Орловку, полковников Мартша и Фаркаша и еще командиров нескольких подразделений. Он хотел лично побеседовать с ними и проститься.

Полковник Шаркани получил приказ возглавить штабную колонну из десяти — двенадцати саней, на которые поместить не более шестидесяти человек. Затем он по карте показал маршрут движения от Первой Ивановки до Старого Оскола.

Я внимательно изучал маршрут движения. В три часа дня мы выехали из села Княжное Олым в Орловку. В школе офицеры уже ждали появления генерал-майора Штомма. Полковник Шаркани пригласил в школу всех офицеров.

Майор Чатхо прочел приказ генерала, затем выступил полковник Фаркаш:

— Через моего офицера связи старшего лейтенанта Терека я получил письменный приказ от генерал-лейтенанта Зиберта, в котором он разрешает нам отходить параллельным путем с немецкими войсками, но минуя дороги.

Штомм кивнул:

— Понятно. Я с этим не согласен. Я стою за прорыв в западном направлении, о чем говорится во втором приказе Зиберта.

Полковник Фаркаш спокойно посмотрел на генерала, а затем продолжал:

— Господин генерал-майор раньше расценивал отход в западном направлении как бесперспективный, а раз теперь господин генерал отказался от командования корпусом, то я лично выступаю против этого. При отсутствии боеприпасов и продовольствия это равносильно верной гибели. Самое слабое место в обороне противника там, где прорываются немцы. Там же будет прорываться и моя группа.

После долгой паузы снова заговорил полковник Фаркаш. Он попросил генерала Штомма вместе с его штабом присоединиться к колонне, поручив ему командовать всей колонной, обещая, что он-то уж выведет всех из кольца окружения.

Генерал Штомм сначала колебался и уже, казалось, готов был присоединиться к группе полковника Фаркаша, но полковник Шаркани решительно запротестовал, и тогда генерал вместе с ним покинул школу.

Я хотел было последовать за полковником Шаркани, но не смог. Генерал-майор Дешео, Чатхо и Дардаи окружили полковника Фаркаша и, загородив дверь, упрашивали его отговорить Штомма от желания пробиваться самостоятельно. Фаркаш согласился и пошел уговаривать генерала, но генерал остался при своем мнении.

— Я не намерен и впредь подвергаться оскорблениям со стороны какого-то Зиберта. Сегодня утром он попросту выставил меня из дома в Олыме, — бросил генерал и вышел.

Я поспешил к колонне, так как полковник Шаркани торопил меня трогаться в путь.

Мне была понятна ненависть генерала Штомма к немцам. Здесь, на заснеженных просторах России, у меня было время подумать об истеричном ораторе, каким был для меня Гитлер. Я никогда не любил гитлеровских вояк, теперь я их просто ненавидел. Однако возможности раздумывать над всем этим у меня не было.

Я сильно отстал от колонны, пока прилаживал крепление к лыжам. Идти было трудно. Когда стало темнеть, наша колонна миновала холм с церковью в селе Первая Ивановка. Колонну я догнал у села Вторая Ивановка. Я быстро снял лыжи, так как начинался подъем, и побежал. Сани, в которых ехали Штомм и Шаркани, я догнал только на вершине холма, и то потому, что их задержал немецкий патруль.

Подойдя к саням, я услышал, как начальник патруля, немецкий лейтенант, довольно настойчиво объяснял генералу, что он получил строгий приказ никого не пропускать в западном направлении. Я хотел было с колонной объехать патрульный пост, но тут выяснилось, что через десять минут он сам снимется и уйдет на юг.

31 января, часов в шесть вечера, мы двинулись дальше. Справа и слева от колонны я выставил парный дозор. Светила луна. Мороз — градусов сорок. Ехали медленно. Иногда я проваливался по пояс в снег.

Когда мы отъехали километра три-четыре от ветряной мельницы, то услышали, как дозорный, шедший слева от колонны, вдруг закричал кому-то по-венгерски:

— Стой!

— Стой! — ответили ему по-русски.

И в тот же миг раздался выстрел. Кто-то громко вскрикнул. Я приказал колонне остановиться и поспешил к левым дозорным. Один дозорный стоял, держа винтовку на изготовку, а другой сидел на снегу, зажав рану в груди рукой. Забрав раненого на сани, мы перевязали его как могли. Неподалеку стояли стога сена. Колонна обогнула их и остановилась. Солдаты разжигали небольшие костры, чтобы разогреть на них консервы.

— У меня пропали консервы! — закричал вдруг кто-то.

— Нас окружили партизаны! — выкрикнул другой.

Началась паника, но мне довольно быстро удалось навести порядок в колонне.

— Нет здесь никаких партизан! — крикнул я. — А консервы ваши вывалились в снег, и только!

Солдаты, сделав факелы из пучков сена, стали искать консервы на снегу и нашли.

После ужина полковник Шаркани разрешил часа два отдохнуть в стогах.

Ефрейтор Вереш приготовил мне в одном из стогов очень удобное место рядом с собой. Прежде чем залезть в стог, я взглянул на часы. Стрелки показывали час ночи, — следовательно, было уже 1 февраля. Столбик ртути термометра упал до минус сорока двух.

Что-то не спалось. Мы немного поговорили.

— Вырваться из кольца русского окружения будет нелегко, — высказался ефрейтор. — Если найдем какую-нибудь щель, то проберемся. Господин капитан, о русских здесь, на фронте, да и дома, в Венгрии, я слышал много плохого. Не думаю, чтобы это было так! Они такие же люди, как и мы. И к тому же очень человечны! Плохо только, что, если попадем в плен, долго не вернемся домой… к семье…

Я задремал. Проснулся, почувствовав на себе что-то тяжелое: это ефрейтор разметался во сне.

Я вылез из стога, в котором, «этажом» выше, спали полковник Шаркани и старший лейтенант Бузинкаи — порученец генерала Штомма. Они тоже проснулись. Было три часа ночи. Кругом тишина. Шаркани решил, что нам уже пора трогаться в путь. До рассвета колонну вели майор Чатхо и Дардаи. Я передал Чатхо карту маршрута и компас и, закутавшись в тулуп, сел на последние сани. Часов в пять меня разбудил Дардаи, сказав, чтобы я принимал колонну, а то у него совсем закоченели руки и ноги.

Луна клонилась к горизонту, до рассвета оставалось еще часа два. Я вошел в голову колонны. Когда начало светать, мы выехали на какой-то перекресток. Через три километра снова перекресток. Я остановил колонну, чтобы правильно сориентироваться. Ко мне подошли полковник Шаркани, подполковник Кишхалми и порученец генерала Дешео.

Медленно вставало солнце. Вокруг простиралась заснеженная равнина. Я доложил Шаркани, что мы пересекли дорогу, связывающую Быково с Горшечным, слева от нас тригонометрический пункт с отметкой 231,6, впереди — Быстрик, Марьино, Троицкое и чуть сбоку село Ключ. В селах Быстрик и Марьино замечено движение автомашин в юго-западном направлении; кроме того, на улицах Быстрика есть танки.

— В селе немцы, — сделал вывод Шаркани.

— Вряд ли, господин полковник, — заметил я. — Очертания башен танков вовсе не похожи на немецкие, а автомашины наверняка русские. Посмотрите в бинокль. У крайнего дома стоит часовой, но ведь это не немец!

Через несколько минут из Троицкого по направлению к нам летел «кукурузник», стрекоча, как швейная машинка. На солнце отчетливо были видны красные звезды. Самолет начал кружиться над нами, а пилоты почему-то оживленно махали нам.

— В селе немцы! — закричал Шаркани. — Да и самолет немецкий: видишь, пилоты нам машут!

— Гёргени абсолютно прав, — заметил подполковник Кишхалми полковнику Шаркани. — Я тоже вижу между домов два русских танка. Да и солдаты эти русские!

— Вы ошибаетесь, — стоял на своем полковник. — На самолете были опознавательные знаки той самой немецкой дивизии, которая идет нам на выручку со стороны Тима. Летели они низко, узнали и потому махали…

— Высылаю дозорного к селу. — Я чувствовал, что спорить с полковником бесполезно. Шаркани согласился с моим предложением.

Я пошел в голову колонны, чтобы послать вперед сани с одним унтер-офицером и двумя солдатами. С вершины холма я заметил метрах в ста пятидесяти четырех мужчин в телогрейках. Они шли по направлению к Быстрину.

«Наверняка это русские танки, — думал я. — Русские, и ничьи другие…»

Вернувшись, я доложил об увиденном Шаркани.

Он взял бинокль и стал смотреть на четырех мужчин.

— Это же гражданские, — заметил он.

Я ничего не ответил полковнику.

Ко мне подъехали сани с дозором.

— Подъедете поближе к селу и уточните, кем оно занято: русскими или немцами. Огня ни в коем случае не открывать. Если вас обстреляют — на огонь не отвечать! Возвращайтесь быстрее!

— Слушаюсь! — козырнул унтер-офицер.

Когда сани тронулись, в них вскочил и полковник Шаркани.

Мы с подполковником Кишхалми следили за ними в бинокль.

Сани были метрах в пятидесяти от околицы, когда раздался винтовочный выстрел. Я увидел, как упал русский часовой. В ту же секунду прозвучал второй выстрел: лошадь, запряженная в сани, повалилась на снег. Полковник и дозорные соскочили с саней и побежали к крайним домам. Через несколько минут они мчались к нам на русских санях. Я понимал, что убийство русского часового даром не пройдет, и пытался замаскировать нашу колонну за копнами сена, но поздно. Танки, стоявшие в селе, открыли по нас огонь.

Я залег в снег. Досчитал до шести. Вскочив, побежал к саням, считая на бегу. По счету шесть снова бросился в снег, и вовремя. Раздался еще один выстрел из танка. Я сделал еще две перебежки. Метрах в тридцати от меня взорвался снаряд: меня засыпало снегом, но не ранило. Я провалился в какую-то яму. В ближайших санях стонали раненые. Я побежал к этим саням. Заметил, что рядом бежит ефрейтор Вереш. И тут нас накрыли пулеметным огнем. Я снова залег, отполз в выемку. Начал искать глазами Вереша, но не нашел его. На мои крики он не ответил.

Тогда я встал и пошел к селу. Через несколько минут увидел сани, те самые русские сани, которые угнал полковник Шаркани. Рядом стояли майор Чатхо и фельдфебель Халал — корпусной счетовод.

— Вас, наверное, ранило в руку, смотрите, весь рукав в дырках, — сказал мне Халал.

— Ничего не чувствую, — ответил я и снял шинель. Рукав ее был прострелен в нескольких местах. Унтер-офицер подал мне вместо шинели черное кожаное пальто. Рядом с Чатхо возле саней молча стоял русский возничий, оружия у него никакого не было.

— Иди домой, — сказал я ему по-русски. — Давай-давай!

Русский очень удивился, но дважды себя упрашивать не заставил. Мигом вскочил в сани, хлестнул лошадь и умчался в село.

Сняв с себя кожаное пальто Халала, «подбитое ветром» вместо меха, я надел полушубок.

— Ну, пошли посмотрим, кто из наших в живых остался, — предложил я майору Чатхо и стал выбираться из лощины. Кругом было тихо. На противоположном склоне холма мы увидели генерала Штомма и полковника Шаркани. Из шестидесяти человек в живых осталось семь офицеров и восемнадцать унтер-офицеров и рядовых. Ефрейтора Вереша нигде не было видно. Я очень жалел о нем. Он был мне верным помощником.

Гибель моих товарищей словно парализовала меня. Не лучше было состояние и у других. Делать ничего не хотелось. Всех охватила полная апатия. Запахнув полушубок, я устало опустился на снег. Генерал Штомм протянул мне полбанки консервов, я начал машинально жевать. Сон сморил меня, я уснул. В два часа дня полковник Шаркани разбудил меня. Все готовились трогаться в путь. Я попросил разрешения, взяв с собой несколько человек, пойти на разведку.

Вместе со мной пошел унтер-офицер Халал. Мы спустились в овраг, чтобы посмотреть, нет ли там кого-нибудь из наших солдат. Там никого не оказалось. По самому дну оврага в западном направлении вели следы саней.

Мы вылезли на кромку оврага. Я подумал, что было бы очень хорошо, если бы удалось проскочить между селами Быстрик и Марьино и выйти на дорогу Быково — Максимовка. Но для этого нужно проехать шесть с половиной километров.

Возвращаясь к саням, мы встретили незнакомого венгерского солдата. Ноги его были обернуты какими-то тряпками, голова повязана обрывком простыни. Я окликнул солдата. В ответ он промычал что-то нечленораздельное. Мы с унтером Халалом решили взять его к себе в сани, когда будем проезжать мимо.

У саней нас с нетерпением ждали генерал Штомм и полковник Шаркани.

Дождавшись, когда выйдет луна, а было уже часов восемь, мы тронулись в путь. Окоченевших солдат было невозможно поставить на ноги. Генерала и того пришлось поддерживать, сам он идти не мог. Солдата, которого мы хотели забрать, нашли на дороге, но он уже замерз. Люди шли как тени, шатаясь от усталости и голода. С трудом пополам мы взобрались на склон холма. Была полночь, а мы не преодолели и половины пути. На ровном месте я привел колонну в порядок. Высылать в охранение было некого, да и какой смысл. Решили идти одной группой: так легче следить за людьми. В голове колонны шли я и унтер-офицер Халал. От Быстрика мы отошли километра два, не больше. Луна светила ярко. Солдаты совсем расклеились, говорили странные вещи.

— Скоро будем дома, — сказал какой-то ефрейтор. — Я уже вижу Дунай и мост через него.

«Если мы сейчас же не попадем в тепло, то все замерзнем», — подумал я.

Слева от нас послышался какой-то скрип. Я остановил группу, чтобы не натолкнуться на какое-нибудь русское подразделение. И действительно, метрах в восьмидесяти от нас проехала русская артиллерийская батарея и скрылась из виду. Мы пошли по следу этой батареи. Между Быстриком и Марьино увидели копны сена.

Генерал Дешео предложил остановиться, разложить костер и выпить кипятку, чтобы окончательно не замерзнуть.

Было четыре часа ночи. Мы остановились и начали топить в котелках снег. Прошли мы всего километра четыре.

Уже не верилось, что удастся проскользнуть сквозь русское окружение. Вся надежда была на то, что русские, находившиеся в Быстрике или в Марьино, заметят нас и возьмут в плен. Только так мы могли спастись от смерти и не замерзнуть.

«Бедный Вереш, — вспомнил вдруг я, — ему уже не страшен никакой холод! А вот я вынесу ли?»

После «чаепития» люди заползли в копны. Я остался один у гаснущего костра. Луна зашла за горизонт, начало светать, а кругом царствовало белое безмолвие.

6

Уже рассвело, когда один из наших солдат заметил, что с вершины холма по направлению к нам едут какие-то конники. Я доложил об этом генерал-майору Штомму и, взяв с собой солдата, пошел навстречу конникам. Уходя, я услышал, как полковник Шаркани пожаловался, что у него почему-то не стреляет пистолет.

— Не беда, — ответил я ему, — он вам пока, господин полковник, не потребуется.

Конники шагом ехали нам навстречу, впереди высокий офицер в меховой шапке. Когда до нас оставалось шагов пятнадцать, офицер скомандовал конникам:

— Стой! Вы мадьяры? — обратился он к нам.

— Да.

— Сколько генералов, офицеров и солдат?

— Два генерала, пять офицеров и восемнадцать солдат!

— Очень хорошо, — ответил офицер и тут же приказал, чтобы оружие мы сложили в одном месте, снаряжение — в другом, а сами построились.

Я распорядился так, как сказал русский офицер.

Полковник Шаркани стоял у костра рядом со старшим лейтенантом Бузинкаи, генерал Штомм — со своим офицером-порученцем. Пока я собирал оружие и снаряжение, ко мне подошел-унтер-офицер Халал и тихо сказал, что полковник Шаркани и старший лейтенант Бузинкаи покончили жизнь самоубийством за одной из копен. Я пошел посмотреть, так ли это.

Действительно, оба офицера лежали мертвыми.

Когда я шел обратно к группе, то увидел, что генерал Штомм держит маленький «дамский» пистолетик.

— Прощайте, ребята! — крикнул генерал.

Я схватил его за руку и вырвал пистолетик. Генерал не сопротивлялся. Пистолет генерала я бросил в общую кучу и, построив солдат, попросил офицеров тоже встать в строй.

Когда мы построились, к нам подъехали два конника. Они отконвоировали нас в село Быстрик. В селе офицеров завели в один дом, а унтер-офицеров и солдат — в другой. Меня охватило какое-то незнакомое до сих пор чувство облегчения. Теперь-то мы не умрем от холода.

У нас забрали удостоверения личности, прочие документы и драгоценности. Нас осталось пять офицеров и два генерала. Каждый молчал, думая о своем.

В соседней комнате все время кто-то разговаривал по телефону, — наверное, мы находились на узле связи батальона. Часа через три к нам в комнату вошли три русских офицера.

— Приветствую вас от лица советского командования, — по-венгерски обратился к нам один из вошедших. — Зовут меня Владимир Ольднер, по званию я старший лейтенант Красной Армии. Мой отец — венгерский эмигрант, от него я и научился говорить по-венгерски. Сейчас мы отвезем вас в вышестоящий штаб. Прошу всех пройти к машине!

Ехали мы минут пятнадцать, не больше. Вскоре нам предложили выйти из машины, завели в хорошо натопленный дом. Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью, на столе — тарелки, чашки, ложки и вилки. В комнате находились три женщины в белых халатах.

Старший лейтенант Ольднер перевел слова одного русского офицера, который пригласил генерала Штомма и всех нас сесть за стол и позавтракать.

На столе была вареная и копченая рыба, икра, свежий белый хлеб, чай.

После завтрака нас проводили в соседний дом. Когда мы были во дворе, нас группой сфотографировали. И вновь мы оказались в теплой избе, где нас ждали врачи и сестры, одетые в белые халаты. Каждого из нас тщательно обследовали.

У нас в одежде нашли насекомых, дали какой-то порошок против них.

Ноги у генерала Штомма по самую щиколотку были обморожены. У меня фиолетовые пятна были на подошвах и на пальцах ног. Нам сделали уколы, перевязали ноги. Майор Чатхо пожаловался, что его ни во что не ставят, не дают ему никакого лекарства.

После врачебного осмотра нас повели в третий дом.

Двух генералов поместили во внутренней комнате, меня, Чатхо и старшего лейтенанта Эндреди положили в другой комнате.

Вскоре нашим генералам нанесли визит русские генералы и офицеры. Генерал Дешео великолепно знал русский язык, до войны он был военным атташе в Москве. (Позже он не раз говорил мне, что в свое время неоднократно докладывал венгерскому командованию о том, что Советская власть самым современным образом вооружила свою Красную Армию, но в Венгрии никто не хотел слушать его.)

Двое или трое суток провели мы в этой небольшой деревушке, названия которой я не знаю и по сей день.

Однажды утром за нами прислали грузовую машину и в сопровождении одного офицера и двух солдат отправили нас дальше в тыл, выдав перед отъездом по нескольку одеял.

Перед отъездом генерал Штомм попросил нас следить за дорогой, чтобы знать, куда нас направляют. Я сидел в заднем углу кузова и сквозь щель в брезентовом верхе пытался что-то увидеть. Местность показалась мне абсолютно незнакомой. Позже я узнал населенные пункты Синие Липяги, Репьевку, а вечером того же дня нас привезли на железнодорожную станцию Острогожск. Я заметил, что во всех этих местах шли ожесточенные бои. Наша машина остановилась где-то в центре села. Нас ждали. Выдали на ужин сала с белым хлебом, мясные консервы и чай. Генерал Дешео определил, что все эти продукты были из трофейного продсклада, захваченного русскими в Острогожске.

Нас ждали застеленные чистым бельем постели. Наших генералов снова поместили в одной комнате, нас — в другой. В нашей комнате расположились два русских часовых.

В тот вечер я почувствовал себя плохо и никак не мог уснуть. Я слушал храп старшего лейтенанта Эндреди и разговор русских часовых. К своему огромному удивлению, я вдруг обнаружил, что наши часовые говорят по-румынски.

Примерно в полночь мне понадобилось выйти во двор по нужде, и я попросил на это разрешение по-румынски.

Когда я вернулся, один из часовых спросил меня, где я научился говорить по-румынски.

— В Трансильвании, — ответил я. — В детстве жил там.

Часовые замолчали после этого, а я вскоре уснул. Разбудил меня часовой и подал большую кружку молока, кусок белого хлеба с апельсиновым вареньем. К варенью и хлебу я не притронулся, а молоко выпил залпом и снова уснул.

Утром часовые сменились. Румыны попрощались со мной, пожелав мне скорейшего возвращения домой.

После завтрака нас на грузовике повезли куда-то дальше. Переехали через Дон и остановились на станции Давыдовка. В дорогу нам дали два мешка с продуктами. Один из мешков мы несли сами, чтобы часовой был свободен от ноши. Майор Чатхо и старший лейтенант Эндреди наотрез отказались нести мешок, ссылаясь на свои офицерские звания. Они пристроились к генералу Штомму, который шел на костылях, говорили, что будут помогать ему.

У меня ноги тоже были перебинтованы, однако, несмотря на это, я взвалил себе на плечи мешок с продуктами и зашагал рядом с первым часовым. Ноги сильно болели, но я старался не замечать этого и не отставал.

Когда мы шли мимо железнодорожного состава, какой-то мужчина, шедший нам навстречу, вдруг спросил по-венгерски:

— Вы венгры? Если мне не изменяет зрение, вы капитан Гёргени? Я вас сразу узнал по фотографии, которая была помещена в газете «Правда». А где же ваши генералы?

— Идут сзади, — ответил я. — У генерал-майора Штомма обморожены ноги, и он идет на костылях.

— У вас тоже ноги обморожены, я вижу, как вы ступаете. — Мужчина на миг остановился возле меня и, немного помолчав, продолжил: — Я венгерский эмигрант Золтан Ваш.

Затем Ваш по-русски сказал нашему часовому, что надо подождать, пока подойдут остальные. Когда полей шли наши генералы, Ваш постучал в дверь одного вагона-теплушки. Дверь открыли. Нам помогли залезть в теплый вагон.

Мы расположились на нарах. Золтан Ваш представил нам хозяев вагона: Эрне Гере, Михая Фаркаша и Гезу Кашшаи.

Нас пригласили закусить, но я, попросив извинения, завернулся в полушубок и забился в уголок на нижних нарах. Меня несколько раз будили, звали поесть, но я спал и спал. Даже потерял счет времени. Когда я окончательно проснулся, то не знал, день это или ночь. Единственное, что я понял, так это то, что мы едем. Какой-то человек сидел у железной печки и следил за огнем. Рядом с ним дремал часовой. Большинство «пассажиров» вагона спали. Я спросил, который теперь час. Мне ответили, что сейчас полночь.

Я встал с нар и подсел к печке. У огня сидел мужчина, я подсел к нему. Мужчина рассказал мне, что русский старший лейтенант, который говорит по-венгерски, — это его сын. Мужчина угощал меня различной едой, но мне ничего не понравилось. Часовой дал мне остатки супа и несколько сухарей.

Мы разговорились с Гезой Кашшаи о дальнейшей судьбе разбитой венгерской армии. Я рассказал ему, сколько испытаний пришлось перенести нашим солдатам за восемь месяцев войны, какие большие потери мы понесли.

Я подробно обрисовал наше отступление, рассказал, как нас вводило в заблуждение немецкое командование, как нас ненавидели гитлеровцы, и в частности генерал-лейтенант Зиберт. Чтобы спасти собственную шкуру, гитлеровцы пожертвовали жизнями множества венгерских солдат, и перед нашими командирами немецкое командование всегда ставило невыполнимые задания.

— После разгрома немцев под Москвой уже нельзя было представить, что гитлеровцы могут победить, а теперь, побыв на фронте, я твердо убежден, что гитлеровцы войну проиграли. Только бы Венгрии вовремя удалось выйти из этой войны, — говорил я.

Геза Кашшаи рассказал мне, что Красная Армия окружила и разбила под Сталинградом всю армию Паулюса. Паулюс и весь его штаб сдались в плен.

— Об этом наши генералы говорили нам, но им никто не верил. Однако война, несмотря на огромные потери, протянется еще несколько лет. Пока не будет полностью разгромлена вся германская армия, Гитлера не удастся образумить, — говорил Геза.

Весь этот наш разговор молча слушал майор Чатхо. Когда я замолчал, он сделал мне внушение:

— Эти двадцать — двадцать пять дивизий, которые немцы потеряли сейчас в боях, они пополнят в течение года, а потом увидишь, что будет: они возьмут Москву, Ленинград, Баку.

Не знаю, сколько суток мы ехали в этом вагоне, который для нас топили венгерские эмигранты. На какой-то станции нас пересадили в пассажирский вагон. Всюду, где мы подолгу стояли, нам оказывали медицинскую помощь. Наши часовые каждый день давали нам газету «Правда», и генерал Дешео переводил нам последние новости. Прочитанное убеждало нас в том, что Геза Кашшаи совершенно правильно говорил нам о разгроме немцев под Сталинградом.

Через несколько дней под вечер мы приехали в Москву. Нас встретили два офицера. Когда мы шли по вокзалу, люди на вокзале с удивлением смотрели на нас. Некоторые что-то кричали нам, называя то «фрицами», то «фашистами». Нас завели в специальную комнатку, расположенную в зале ожидания. Пассажиры и солдаты в зале ожидания с любопытством смотрели на нас через стеклянную дверь, не скупясь на замечания. Примерно через час нас в закрытой машине куда-то повезли. Вылезли мы в каком-то дворе. По мнению генерала Дешео, это была Бутырская тюрьма. После долгого ожидания нас помыли в бане, одежду продезинфицировали и, накормив нас рыбным супом с хлебом, повели на допрос.

Генералы к нам уже не вернулись. Меня вызвали на допрос последним. Было это под утро. Допрос по-немецки вел следователь, видимо офицер.

После допроса меня привели в камеру, где я позавтракал. Затем пришел врач, сделал перевязку на ногах, дал лекарство. Мне разрешили весь день лежать на нарах, что автоматически освобождало меня от уборки камеры.

В этой камере я просидел суток тридцать. Время, разумеется, тянулось очень медленно. Разнообразил его только вызов к врачу, а это случалось через день. К счастью, я мог спать в любое время дня и спал до тех пор, пока меня не будили Чатхо или Эндреди, которые все время горячо спорили о войне, о нашей будущей судьбе или о том, кому сегодня убирать камеру. Иногда они даже ссорились и переставали разговаривать друг с другом. Тогда все переговоры они вели через меня.

Разговор протекал примерно так:

— Дани, скажи этому майору, чтобы он… — обращался ко мне Эндреди.

Или:

— Господин капитан, передайте старшему лейтенанту, что… — говорил Чатхо.

Я, разумеется, в их дела не вмешивался. Однако если я начинал разговаривать с ними, они оба нападали на меня.

А как-то Чатхо обратился ко мне с такими словами:

— Вы, господин капитан, не заслуживаете возвращения на родину, а если это все же произойдет, то вам придется понести строгую кару за то, что все мы оказались в плену.

А однажды Эндреди взорвался, начал кричать, что Чатхо кичится своим майорским званием и требует от него, Эндреди, создать какие-то особые, более комфортабельные условия. А он, Эндреди, вовсе не денщик майора.

На следующий день Чатхо встал с левой ноги, в тот день была его очередь убирать камеру. Часовой дал ему метелку, совок для мусора и тряпку. Едва часовой закрыл дверь камеры, как майор, словно сумасшедший, заколотил в дверь, а когда она открылась, хотел бросить в часового совок и метелку. Меня поразила выдержка и спокойствие часового. Он ушел и вскоре привел офицера, который, путая русские слова с немецкими, прочитал Чатхо короткую мораль.

— Ваша вспышка могла кончиться гораздо хуже, господин майор, — сказал я Чатхо, когда дверь камеры снова затворилась.

Дни хоть и медленно, но шли и шли.

Однажды утром, сразу же после подъема, часовой сказал нам:

— Быстро собраться, сейчас получите свои вещички и поедете в лагерь для военнопленных.

Когда нам перевели эти слова, Чатхо и Эндреди даже ушам своим не поверили. Потом мы радостно начали обнимать друг друга. Нам сказали, что завтрак мы получим в лагере.

Нам дали наши вещички, посадили в машину и везли немногим более получаса. Лагерь находился, видимо, где-то недалеко от Москвы.

Сначала нас привели в караульное помещение, где мы ожидали, пока совершатся все формальности.

Потом нас повели в колонне по одному в лагерь. Спереди и сзади шли часовые. Я шел на костылях, с котомкой за плечами.

Нас привели к большому деревянному бараку. Венгерские пленные махали нам, что-то крича. Нас завели в ту часть барака, где размещалась медицинская часть. После короткого врачебного осмотра нас помыли в бане, продезинфицировали наше белье.

Первыми нас навестили «староста» лагеря военнопленный Иштван Екеш, бывший лейтенант, и Йожеф Фабри, тоже военнопленный. Завтрак нам принес высокий мужчина в белом халате и белой шапочке на голове. Его сопровождали два военнопленных в передниках. Екеш представил нам высокого мужчину. Звали его Миша, это был румынский пленный, выполнявший в лагере обязанности шеф-повара. Миша немного говорил по-венгерски.

После завтрака нас повели еще на один медицинский осмотр. Осматривали нас два врача, С Чатхо и Эндреди все было ясно, и Екеш сразу же отвел их в барак. Когда решалась моя судьба, мнения врачей разошлись: один из них считал, что меня немедленно нужно направить в лазарет, а другой — в барак, так как лазарет и без того переполнен.

Окончательно мою судьбу решил главный врач, который, осмотрев меня, решил немедленно направить меня в лазарет. Екеш и Фабри, пока не приходил главврач, уговаривали врача, который хотел меня направить в барак, положить меня в лазарет, ссылаясь на то, что в таком состоянии я и до барака-то самостоятельно не доберусь.

В полдень пришел главный врач, пожилая женщина с волосами, обильно тронутыми сединой. Внимательно обследовав меня, она обратила внимание врачей на мою худобу и на последствия тифа, который я перенес в легкой форме.

Меня направили в лазарет. Санитары из числа военнопленных — Янош Маркович и Иштван Декани — подхватили меня под руки и повели, так как подниматься на костылях по скользким ступенькам я не мог.

Пока я дожидался прихода главврача, Йожеф Фабри рассказал о себе, что он коммунист из города Кашши, поэтому его взяли в рабочую роту и послали на фронт, но он в первый же день пребывания на фронте перебежал к русским.

В лазарете я каждый день встречался с Марковичем и Декани. Остальные пленные могли посещать своих товарищей, лежащих в лазарете, только в дни посещений, имея на руках специальное разрешение. Через несколько дней меня посетил советский старший лейтенант, который хорошо говорил по-венгерски. Это был Ференц Фабри, политработник лагеря.

Поговорив с Фабри, мы выяснили, что в годы первой мировой войны он служил в 22-м гонведском полку.

После этого он не раз навещал меня, и мы подолгу беседовали с ним, сидя в специальной комнате для посетителей.

В лагере для военнопленных сами пленные избирали из своей среды начальников мастерских, заведующего кухней и так далее. Поскольку основную массу военнопленных составляли немцы, то, естественно, и на все эти выборные должности назначались немцы. Самым старшим в нашем лагере был известный берлинский дирижер Вилли Кауфман. Мне кажется, что в назначении его на эту должность сказалась любовь советского лагерного начальства к музыке. Пленные венгры не раз жаловались на то, что даже в лагере для военнопленных все «бразды правления» вновь оказались в руках у немцев.

Прошло дней семь моего пребывания в лазарете, как по лагерю распространилась весть, что в наш лагерь прибывают немецкие генералы во главе с фельдмаршалом Паулюсом, которые были взяты русскими в плен под Сталинградом. Для них заранее приготовили три комнаты в лазарете.

Вскоре, как-то после обеда, генералы действительно прибыли в лагерь. Начальство лагеря побеспокоилось о том, чтобы все пленные могли бы видеть немецких генералов, но были приняты меры и для того, чтобы кто-нибудь их «случайно» не обидел.

Немецкие пленные встретили фельдмаршала Паулюса криками «Тьфу, Паулюс!». Причем кричали эти слова хором и так громко, что их хорошо было слышно даже через закрытые окна лазарета. Трудно сказать, что хотели этим выразить пленные немцы: то ли они осуждали фельдмаршала за его поражение под Сталинградом и за то, что он попал в плен, то ли этими словами осуждали бесцельную гибель тысяч немецких солдат вообще. Раздавались крики «Тьфу, Гитлер!». Но их было гораздо меньше.

Мне из моей палаты не было ничего видно, однако Маркович и Декани рассказали: пленные особенно возмущались тем, что в лагерь генералы прибыли со своими чемоданами, которые за ними тащили их ординарцы.

Генералы пробыли в лагере всего несколько дней, затем их куда-то перевели. Однажды старший лейтенант Фабри дал мне открытку Красного Креста и сказал, чтобы я написал своей жене. Я очень удивился и написал, но никак не мог поверить в то, что эта открытка на самом деле дойдет до моих родных. Такие открытки Красного Креста получил каждый из пленных.

Очень часто мы беседовали со старшим лейтенантом Фабри о положении Венгрии и ее будущем. Мы с ним были уверены в том, что эту войну немцы проиграют. Поражение немцев под Сталинградом в 1943 году уже предрешило исход войны. Можно было предполагать, что Гитлер будет продолжать войну до последнего солдата, возможно, постарается заключить мир, но что ждет Венгрию после войны?

Старший лейтенант Фабри приносил мне книги на венгерском и немецком языках. Были тут и такие книги, в которых рассказывалось об участии венгров в Октябрьской революции, в гражданской войне на стороне большевиков. Дома я таких книг никогда не читал и даже не предполагал, что они есть. Иногда Маркович и Декани приносили мне читать, но чаще всего это была газета венгерских военнопленных «Игаз со» («Правдивое слово»), выпускаемая на венгерском языке. Эта газета старалась сплотить венгерских пленных: кроме того, она просвещала их политически, показывала, какой вред принесла народу дружба венгерских руководителей с Гитлером.

Ни днем, ни ночью меня не покидали мысли о будущем. И наконец, не выдержав, спросил у Фабри. Я прекрасно понимал, что среди простых пленных солдат мысль попасть на родину, чтобы бороться там с немцами, будет встречена с восторгом. Но для такого дела были нужны и офицеры. Неизвестно, как офицеры к этому отнесутся? Неплохо было бы привлечь на свою сторону и наших генералов, но я даже не знал, где они находятся. В успехе я почти не сомневался, хорошо зная, что даже и генерал-майор Штомм настроен против немцев.

Приближалась весна. В солнечные дни мы уже выходили из лазарета во двор и, прижавшись к забору, загорали. С каждым днем росло число моих знакомых.

Однажды меня разыскал Геза Кашшаи, с которым я встретился в вагоне после того, как сдался в плен.

Он принес мне свежий номер газеты «Игаз со» и попросил написать в газету статью, в которой бы осуждался германский фашизм. Целую неделю я думал над этим предложением, а потом действительно написал статью, в которой открыто встал на позицию антифашистского движения.

Через несколько недель Лайош Бебрич принес мне газету с моей статьей. Из разговора с ним я узнал, что я был первым венгерским офицером, который открыто выступил против фашизма. В газету писали и итальянцы, и румыны, и австрийцы, и немцы.

В мае 1943 года по лагерю прошел слух, что наш лагерь освобождают для новой партии пленных. Как выздоровевшего, меня тоже выписали из лазарета. Маркович и Декани готовились к дороге. До отправления меня временно поселили в комнату Чатхо и Эндреди. В основном в комнате были немцы — всего десять офицеров. Здесь было не так удобно, как в лазарете: нужно было присутствовать на утренней и вечерней поверке.

Главным моментом в повседневной жизни пленных была раздача пищи. Ее приносили на целый день специально выбранные люди с кухни. Нам давали хлеб, сливочное масло, сало, сахар, сигареты и рыбу. Делила продукты специальная комиссия из трех человек, используя для этого самодельные весы с гирьками. Делила так, чтобы по возможности никого не обидеть. Все жители комнаты внимательно следили за делением. Поделенные порции раздавали по жребию, так как жаркие споры возникали из-за того, кому какой кусок рыбы или хлеба достанется. Сам завтрак, собственно говоря, начинался часов в десять.

С раздачей горячей пищи, в обед и ужин, обстояло гораздо легче.

В день отправки нас после завтрака построили и разделили на группы. Однако ни меня, ни майора Чатхо ни в одну из групп не зачислили. Мы не знали, что же теперь с нами будет, но друг с другом не разговаривали.

Назначенные группы уже двинулись в путь, когда ко мне пришел Золтан Ваш. Он сообщил, что мы поедем в Суздаль, где в одном из монастырей находится лагерь для военнопленных офицеров. Нужно было выбрать несколько офицеров в Венгерский национальный комитет. Пленные других национальностей уже организовали свои национальные комитеты.

На следующее утро мы в открытой военной машине тронулись в путь. По дороге заехали в какой-то городишко, где Золтан Ваш купил нам на рынке ягоды. Примерно в полдень мы остановились на опушке великолепного соснового бора, где подкрепились продуктами, которые взял с собой Золтан Ваш.

Чатхо, который всегда любил поесть, жадно набросился на еду. Ваш заметил, что, когда будет создан национальный комитет, питание еще больше улучшится. Правда, мы и сейчас не жаловались, получая в день по триста граммов хлеба, больше, чем в то время выдавали в Венгрии по карточкам. Нам регулярно давали сливочное масло, сахар и по шесть сигарет на день. Пленные, занятые на каких-нибудь работах, получали дополнительный хлебный паек.

По приезде в Суздаль Золтан Ваш сначала явился в военную комендатуру. Нам дали сопровождающего. Он повез нас в лагерь и разместил в отдельном здании.

На следующий день пленные венгры собрались на митинг. Я должен был выступить на нем. Выступление мое удалось. После меня выступил Золтан Ваш. Он рассказал военнопленным, что руководители Коммунистической партии Венгрии, жившие в эмиграции, думают создать Венгерский национальный комитет. Большинство венгерских пленных офицеров, находившихся в Суздальском лагере, согласились с идеей создания такого комитета.

После этого нам было дано время на выборы кандидатов в национальный комитет. Кандидаты из своего состава на своем собрании выбирали членов комитета. В течение двух дней мы беседовали с прогрессивно настроенными офицерами. В национальный комитет желательно было избрать высокопоставленных офицеров и генералов, которые пользовались бы в Венгрии большим авторитетом. В своей агитации основной упор мы делали на чувство национального самосознания и ненависти к нацистам. В последний день был избран комитет и его руководство. Все это закрепили соответствующими документами.

На следующий день мы вернулись в Красногорск. Подготовили место для расположения членов национального комитета, разработали план их работы.

Между тем в пересыльный лагерь прибывали все новые и новые группы военнопленных, которые рассказывали о том, что немцы на фронте терпят все больше и больше поражения.

Кроме организационной работы у меня оставалось много времени и на чтение книг, взятых из библиотеки. Однако, даже несмотря на это, дни и недели тянулись медленно. Характерное занятие бездеятельного военнопленного — это постоянные мысли о плене, воспоминания о семье, о родине и еде.

Я просил назначить меня на какие-нибудь работы, но мне не разрешили. Врач считал, что я еще недостаточно окреп. Вскоре меня зачислили в бригаду венгерского офицера Иштвана Екеша, который окончил антифашистскую школу. Мы строили бараки. Работа была легкая: я вставлял рамы и резал стекло. Вот где пригодились мои навыки сапера. Советские товарищи с удивлением следили за моей работой, — наверное, не понимали, откуда это венгерский офицер может так неплохо работать. Удивлялись этому и венгерские пленные солдаты.

Прошло несколько дней, и Венгерский национальный комитет собрался на свое первое заседание. Избирались и организовывались различные подкомитеты и группы. В библиотеке продолжались бесконечные совещания. Было очень и очень трудно привести к «общему знаменателю» мнения различных людей. Мне эти бесконечные заседания скоро надоели, хотелось живой практической работы.

Однажды советский инженер попросил меня попробовать наладить вентиляцию на нашей лагерной кухне. До меня ее устройством уже пытались заниматься итальянский и немецкий инженеры, но из-за недостатка материала оба отказались. Мне выдали пропуск для беспрепятственного входа в мастерскую и на кухню. Начальник мастерской, немец, волей-неволей выделил мне место для работы и выдал необходимый инструмент. Он считал, что у меня все равно ничего не получится. В мастерской я нашел несколько авиационных моторов с разбитых немецких самолетов. Один из моторов я переделал с постоянного тока на переменный, показал его работу начальнику мастерской.

Как только он увидел это, глаза его радостно заблестели и после этого он сам охотно помогал мне. Когда оба мотора были готовы, я позвал итальянского и немецкого инженеров, чтобы они приделали к ним лопасти вентиляторов. За вентиляторы шеф-повар Миша щедро снабжал меня дополнительным пайком, которым я делился с товарищами.

Руководители Коммунистической партии Венгрии, проживавшие в эмиграции, читали у нас в лагере лекции о положении на фронтах, о положении в Венгрии.

А однажды у нас выступал секретарь Коммунистической партии Германии товарищ Вильгельм Пик.

Он говорил о тех неимоверных страданиях, которые принесла народам Европы развязанная Гитлером война. Рассказывал о концлагерях, в которых фашисты уничтожили десятки тысяч людей, говорил о все более крепнущем движении Сопротивления. Это выступление Пика произвело на большинство пленных глубокое впечатление.

Не скрою, после речи Вильгельма Пика фашисты бывшие в лагере, развернули свою агитацию, говорили о немецком чудо-оружии, которое якобы в состоянии решить судьбу войны.

В июле в лагерь прибыли генерал-майор Штомм и Дешео. Их поместили в отдельном домике с двумя комнатками. Вокруг домика был небольшой сад с изгородью. Генералу Штомму ампутировали обмороженные ноги, и русские врачи ходили к нему примерять протезы новой конструкции. Мы к генералам могли зайти только после получения специального разрешения. Два раза я был у них: приглашал их на интересные лекции. Их обоих можно было привлечь к работе в национальном комитете. Но этого не случилось. Выбранные в комитет полковники, подполковники и майоры разбежались из комитета. Вдохновил их на это майор Чатхо, который почти ежедневно советовался с генералами под различными предлогами. Чатхо ежедневно появлялся в обществе немецкого майора с Рыцарским крестом, которого он часто брал с собой к генералам. Правда, кандидаты в национальный комитет тоже думали не всегда одинаково. Однажды он выразил мысль создать венгерскую бригаду по образцу польских и чешских. Бригада эта будет сражаться против гитлеровцев. Желающих вступить в венгерскую бригаду было много, но венгерские генералы даже в помыслах не собирались организовывать никакой бригады. Ходили самые невероятные слухи, вплоть до того, что записаться в эту бригаду можно только с разрешения генералов. Те, кто нарушит этот принцип, по прибытии на родину будут строго наказаны.

Время между тем шло, наступило 20 августа, а венгерский комитет только и делал, что заседал, — правда, результатов не было.

Числа 15-го меня вызвал в библиотеку Ласло Рудаш и поручил организовать заседание венгерского комитета по такой программе: капитан Дьердь Порфи хорошо играл на пианино. Он должен был сыграть венгерский гимн, а созданный им из числа венгерских пленных хор — спеть. Я выступлю с докладом, после меня выступит Ласло Рудаш. Закончится вечер пением нескольких венгерских песен.

20 августа лагерное начальство разрешило венгерским пленным отпраздновать наш национальный праздник. Для нас приготовили даже праздничный обед. Члены Венгерского национального комитета собрались в одной из клубных комнат.

В меню праздничного обеда входил венгерский гуляш с пышками. Шеф-повар Миша приготовил нам настоящий венгерский гуляш. Генералы на «торжественном» обеде не присутствовали, их вполне устраивали диетические блюда на завтрак, обед и ужин. После обеда мы быстро пошли в клуб.

От имени образующегося Венгерского национального комитета мы попросили Ласло Рудаша председательствовать на этом заседании. Вечер проходил строго по программе, но наши генералы и на него не соизволили явиться.

Через несколько дней Золтан Ваш принес старый «Военный вестник», где был опубликован приказ о присвоении генерал-майору Штомму воинского звания генерал-лейтенант, майору Чатхо — подполковника, а меня регент произвел в майоры.

В начале сентября делегаты национального комитета разъехались. Небольшой организационный комитет остался продолжать работу. Многие из тех, кто хотел вступить в венгерскую бригаду, с Красной Армией ушли на фронт. Несколько человек попали в антифашистскую школу при Красногорском лагере.

Основными преподавателями в этой школе (на венгерском отделении) были Ласло Рудаш и Эржебет Андич. Здесь слушатели школы впервые знакомились с трудами Маркса, Энгельса, Ленина, с историей Венгрии и историей борьбы за венгерскую независимость.

В середине декабря, еще до окончания школы, меня перевели в пересыльный лагерь. Здесь опять собрались все делегаты национального комитета. На повестке дня снова стоял вопрос об организации венгерской бригады. В который уже раз начались бесконечные споры, дискуссии, а дело с места так и не двигалось.

24 декабря мы организовали рождественский вечер, а лагерное начальство даже привезло нам елку. Шеф-повар Миша приготовил великолепное жаркое из свинины. В качестве подарка каждый получил по двадцать сигарет. На следующий день мне поручили очень коротко написать о рождественском празднике и показать написанное нашим генералам. Из этого материала планировалось сделать специальную передачу по радио для вещания на Венгрию, в которой рассказывалось бы, как венгерские военнопленные праздновали рождество в Советском Союзе. Я подробно описал весь вечер. Однако наши генералы, полковники и подполковники этот материал подписать наотрез отказались.

Через несколько дней я вернулся в антифашистскую школу, но пробыл там недолго, так как старый курс кончился.

Однажды вечером меня с младшим сержантом направили к нашим генералам. Мы проехали через всю Москву сначала на трамвае, потом на поезде. Утром следующего дня мы сошли на маленькой станции и пешком добрались до небольшой виллы, окруженной садиком. Кругом лежал снег, было холодно, но я не замерз. После хорошей бани меня провели в столовую. За столом уже сидели обитатели виллы, кроме двух венгерских генералов. Здесь находились итальянский генерал, румынские и венгерские полковники и подполковники и капитан Дьердь Порфи. Венгров мое появление изумило. Мы с Порфи обрадовались этой встрече. После завтрака меня поселили в комнату, где жил Дьердь Порфи и еще один венгерский подполковник.

В комнате стояли обыкновенные кровати, прикроватные тумбочки и стулья. Порфи рассказал, в чем заключаются мои обязанности. Они были несложными: чтение, прогулки по саду, игры и знакомство с положением на фронтах. Приятно было побродить вместе с Порфи по занесенному снегом саду. Он рассказал мне, что на эту виллу они прибыли под Новый год. Праздничный новогодний ужин и вечер состоялись в холле. Были различные блюда, вина, включая настоящее «токайское асу», на бутылках даже сохранились этикетки на венгерском языке.

— Правда, несмотря ни на что, с генералами потолковать как следует мне все равно не удалось. Может, вдвоем мы с тобой уговорим их.

— Но ведь они и разговаривать со мной не захотят, потому что я подписал антифашистское заявление, — заметил я.

На следующий день Порфи представил меня политкомиссару лагеря, советскому подполковнику, который немного говорил по-венгерски. Фамилия его была Вольф. Во всех его переговорах с венгерскими генералами переводчиком был Порфи.

В лагерной библиотеке я познакомился с дядюшкой Каня. Он отнесся ко мне очень тепло и тотчас же снабдил меня литературой для чтения. Дядюшка Каня был по национальности венгр. В Россию он попал еще в годы первой мировой войны как пленный, оставшись в Стране Советов, принимал участие в гражданской войне с интервентами.

Наш сосед по комнате однажды удивил нас, заявив, что он поменялся местом с адъютантом генералов — артиллерийским капитаном.

— Теперь мы невольно попали под строгий надзор, — сказал мне Порфи, когда мы остались вдвоем. — Этот капитан о каждом нашем слове будет докладывать генералам.

В конце января меня вызвал к себе политкомиссар лагеря. В комнате у него сидел капитан Кертес. Он прекрасно говорил по-венгерски. Капитан попросил меня попробовать записать на бумаге все, что произошло со мной с 12 января 1943 года, вплоть до сдачи в плен. Попросил упомянуть и о том, что мне известно о наших генералах.

Капитан Кертес однажды сделал мне сюрприз: принес две открытки Красного Креста, которые моя жена послала мне на адрес Красногорского лагеря. Весточка из дому была большим сюрпризом не только для меня, но и для других пленных офицеров. Итальянский генерал и румынские пленные офицеры вертели открытки в руках, словно не веря себе.

Личный порученец генерала Штомма передал мне, что генерал желает лично побеседовать со мной. И Штомм и Дешео «по-отечески» поругали меня за мое поведение и предупредили, чтобы я впредь не делал никаких «глупостей».

Свои записки я писал в библиотеке. Упомянул в них о генералах и их порученцах.

Однажды я изумился, увидев, что личный порученец генерала сидит за тремя толстыми томами «Капитала» Маркса. Я взял эти книги после него и, пролистав, увидел, что там на полях карандашом сделаны различные заметки. Это был поименный список пленных венгерских офицеров, которых он знал. Там же перечислялись все лица, которые выбирались в подготовительный комитет, а возле каждой фамилии была небольшая приписка относительно поведения офицера. О своем «открытии» я никому не сказал, даже Порфи.

15 марта 1944 года по инициативе подполковника Вольфа мы организовали вечер, посвященный мартовской революции 1848 года. За это мероприятие наши генералы похвалили нас. 17 марта мы узнали от подполковника Вольфа, что 15 марта в Будапеште полиция и войска разогнали демонстрацию у памятника Петефи. Весть о том, что и в Венгрии пробуждается антигитлеровское движение, очень обрадовала нас.

19 марта 1944 года после завтрака подполковник Вольф позвал к себе в комнату Порфи и меня. Он рассказал нам, что, по сообщениям венгерского радио, гитлеровские дивизии вступили в Будапешт. Подполковник просил нас передать это известие генералам, после чего в лагере состоится собрание венгерских офицеров.

Наши генералы тут же попросили дать им радиоприемник, чтобы они могли прослушать последние известия.

На общем собрании взволнованные офицеры никак не хотели верить тому, что им сообщили. Всем хотелось самим послушать будапештское радио. Подполковник Вольф выполнил их просьбу и настроил радиоприемник на волну будапештского радио. Вскоре все услышали последние известия из Будапешта, но в них лишь вскользь упомянули о том, что в городе восстановлен порядок и только в одной казарме солдаты оказали сопротивление властям.

А подполковник Фельседи, прослушав известия, заявил:

— Я только тогда поверю сказанному, когда меня сбросят с парашютом в Будапеште и я своими глазами увижу все это. Если это окажется правдой, я сам вернусь сюда и лично начну организовывать венгерскую бригаду…

Остальные офицеры посмеялись, полностью разделяя сомнения подполковника.

20 марта 1944 года капитан Кертес подсел ко мне в библиотеке. Он сказал мне, что высшее советское командование дало разрешение на мою службу в Красной Армии. Часть моих записей Кертес взял себе, а остальные посоветовал отдать на хранение дядюшке Каня. Он посоветовал мне проститься с генералами и офицерами, но ничего не говорить им о том, что я еду на фронт. 21 марта Кертес приехал за мной и увез в Москву. Из Москвы я и несколько таких же, как я, товарищей вылетели на фронт.

О своем отъезде я сказал только Дюри Порфи, отложив прощание с остальными на следующий день. Три тома «Капитала» Маркса я перепоручил дядюшке Каня, показав ему, где именно сделал заметки подполковник.

В день отъезда я попрощался с генералами. Они пожелали мне счастья и спокойного возвращения на родину, не упомянув ничего о том, что на родине власти могут привлечь меня к ответственности.

В Москве в редакции газеты «Игаз со» нас собралось тринадцать человек. Нам выдали новенькое советское офицерское обмундирование и снаряжение. После ужина мы пошли пройтись по Москве. Эта замечательная прогулка навсегда запомнилась мне. В тот день как раз был салют по случаю взятия какого-то советского города. В то время немецкая авиация уже не была в состоянии совершать налеты на советскую столицу. Вокруг Кремля и на Красной площади полюбоваться салютом собралось много народу.

Домой мы вернулись после полуночи. По дороге ко мне подошел пожилой мужчина с палочкой и потихоньку сказал мне, чтобы я поправил портупею, потому что у офицера Красной Армии все должно быть в порядке. Я растроганно обнял старика.

Из-за неблагоприятной погоды в Киеве нас двое суток держали на аэродроме, а на третий день мы выехали туда поездом. Сопровождал нас советский старший лейтенант Яков Музенко. Из Киева нам нужно было ехать в Белокарловиче, но до вечера следующего дня поезда не было. Старший лейтенант Музенко позаботился о нашем ночлеге. Следующей ночью мы снова были в пути. На наш поезд совершили налет немецкие самолеты, но огонь советских зениток преградил им путь. Сбросив бомбы куда попало, самолеты улетели.

В нашем эшелоне на первой и последней открытых платформах тоже стояли зенитки. Артприслуга — женщины. Такие же зенитки стояли на вокзалах и у железнодорожных мостов. Станция назначения напоминала настоящую фронтовую станцию: повсюду горы ящиков, прикрытых брезентом, тюки прессованного сена и соломы, мешки.

Старший лейтенант доложил о нашем прибытии военному коменданту. Нам выдали оружие, боеприпасы, ручные гранаты, а после обеда мы на грузовике выехали в штаб 2-го Белорусского фронта. В пути мы остановились: впереди нас стояли три грузовика, груженные картошкой, и один газик. Последний грузовик увяз в грязи и никак не мог тронуться с места. Но вскоре с помощью водителя газика грузовик удалось вытащить из грязи. Мы тронулись дальше.

В штабе фронта над нами взяло шефство политуправление. На следующее утро нас распределили по группам. Эрне Слоч, венгерский коммунист, живший в эмиграции в Советском Союзе, венгерский пленный унтер-офицер Янош Паркани и я попали в одну группу. Старший лейтенант Музенко вошел в состав нашей группы, в остальных группах тоже были советские офицеры.

На машине мы выехали в штаб, где формировали специальные группы. Нашим руководителем остался старший лейтенант Музенко, но в группу включили еще немецкого антифашиста, дочь Вильгельма Пика — Ильзу, машинистку Татьяну и радиотехника Сашу.

Жили мы в двух небольших домиках. Главное «рабочее» помещение размещалось в нашем домике, где стояли две пишущие машинки и радиопередающее оборудование. Мы стали готовиться к передаче пропагандистских передач на венгерском и немецком языках. В ходе работы познакомились с руководителями отдела пропаганды, разведывательного отдела и еще со многими людьми, с которыми соприкасались по работе. Мы познакомились с методами передачи пропагандистских материалов, с тем, как должны составляться тексты передач.

Саша обычно называл меня венгерским майором, и это название так и осталось за мной.

Пока напротив нас за линией фронта были только немцы. Мы ждали, когда немецкие части на том участке фронта будут заменены венгерскими частями.

— Скоро увидим там венгров, — успокаивал нас старший лейтенант Музенко. — Венгерские части уже находятся во втором эшелоне. Ильза Пик и немецкий антифашист уже не раз бывали на переднем крае и принимали участие в пропагандистских радиопередачах.

Однажды утром мы с Музенко пошли на учебные стрельбы, а когда вернулись, Татьяна сказала, что венгерского майора по какому-то срочному делу искал подполковник. Не успел я опомниться, как он появился сам.

— Появились венгры! — закричал он еще издалека. — Наши разведчики взяли в плен венгра, но никак не могут допросить его. Пошли скорей к дивизионным разведчикам. Ты верхом ездить можешь?

— Могу.

— Поедешь на лошади командующего армией.

Не прошло и получаса, как сержант привел нам двух превосходных лошадей. Одна из них в красивой сбруе.

— Которая из них моя? — спросил я сержанта, берясь за уздечку. Потрогал крепление седла. Лошадь спокойно ждала.

«Хорошо выдрессирована», — подумал я.

— Ну, поехали, по коням! — сказал я сержанту. — Езжай впереди, я ведь дороги-то не знаю.

— Майор, а ты настоящий казак, хорошо сидишь в седле, — засмеялся сержант.

Через три четверти часа приятной езды полем и по лесной дороге мы прискакали к дивизионным разведчикам.

Я не ошибся, лошадь моя оказалась и на самом деле очень хорошей и послушной. Единственный недостаток ее заключался в том, что она рвалась вперед, но ведь я совсем не знал дороги. Где позволяла дорога, мы ехали с сержантом рядом. Когда добрались, сержант доложил майору, что я и есть тот самый венгерский майор, и ушел.

Вскоре привели пленного. Я обратился к нему по-венгерски, а он вдруг ответил мне на чистейшем румынском языке, что не понимает меня. Тогда я заговорил по-румынски.

Пленный показался мне просто необразованным человеком. Собственно, ни на один вопрос он не мог ответить толково. Мне только удалось узнать, что он служил в пулеметной роте батальона, который в темноте сменил немецкую часть. Ночью он заблудился, наткнулся на венгерский дозор, который показал ему дорогу, но он снова заблудился, остановился на опушке леса со своей повозкой, там его и схватили русские разведчики. И повозка и лошади его остались на месте, сам он страшно перепугался. Я успокоил его, сказав, что теперь он находится в полной безопасности, для него война уже кончилась.

— Плохого «языка» вы привели, — сказал я разведчикам. По документам пленного я установил, из какой он части. В его солдатской книжке было записано, что он является «солдатом пулеметной роты 1-го батальона 63-го полевого пехотного полка его королевского величества Венгрии».

— Странная у вас, венгров, армия, — заметил майор, — солдаты его королевского величества Венгрии не умеют говорить по-венгерски, да и самого короля-то у вас нет. По вооружению и снаряжению такие солдаты для лагерной службы в мирное время и то не пригодны…

На следующий день за мной на машине заехал старший лейтенант Музенко. По дороге домой мы с ним выкупались в полевой бане, оборудованной в палатках. Такие бани для войск я видел впервые. После бани нам выдали чистое белье.

Музенко рассказал мне, что солдаты в войсках каждые десять дней бывают в бане и затем получают чистое белье.

Венгерские дивизии появились на участке фронта точно по плану. После обеда мы прибыли в расположение батальона, из окопов которого должны были вести радиопередачу. Вечером Саша установил громкоговорители. Расположились мы на пулеметной позиции. Старший лейтенант Музенко по-русски предупредил советских солдат, что сейчас начнется передача для венгерских дивизий, а потом я обратился к прибывшим на этот участок фронта венгерским солдатам.

Я назвал себя, объяснил, кто я такой, и рассказал, когда и как попал в плен. Я заявил, что Красная Армия, вопреки распространяемым у нас на родине слухам, не только не обижает пленных, а, напротив, оказывает им всяческую помощь, и в первую очередь медицинскую. Вся передача длилась сорок пять минут.

Пока шла передача, на позициях была почти полная тишина. Когда после передачи мы возвращались обратно в штаб через болото, над нашими головами, к счастью намного выше, прогремело несколько пулеметных очередей. Где-то за нашей спиной раздались взрывы. Уже на позициях батальона мы узнали о том, что снаряды, падающие на болото, почти безвредны для войск.

Во время одной радиопередачи через линию фронта к нам перешла группа польских партизан. Оказалось, что в этой группе были больные тифом. Их нужно было срочно спасать.

Всю ночь мы готовились к передаче. Послушать ее пришел начальник политотдела армии. Вместе с Сашей и Музенко мы решили провести новый эксперимент: установили на бровке окопов сразу три громкоговорителя, но так, что, когда нам было нужно, работать мог один громкоговоритель. Мы провели генеральную репетицию, и я научился переключать громкоговорители.

На этот раз для «студии» мы выбрали себе место на НП артиллерийского наблюдателя.

Передача началась в восемь часов вечера и продолжалась до двух часов после полуночи, пока вся группа польских партизан благополучно не перешла линию фронта. Когда передача закончилась, наши артиллерийские наблюдатели рассказали, что один немецкий артдивизион все время стрелял из пушек, стараясь попасть в громкоговорители, которые мы предусмотрительно вынесли метров на сто — сто пятьдесят в сторону от места передачи. Один из наблюдателей подсчитал, что всего за время передачи гитлеровцы выпустили сорок восемь 150-миллиметровых снарядов.

Во время артобстрела нельзя было прерывать передачу, чтобы этим самым не выдать противнику место, с которого мы вели передачи. Время от времени мы переключали громкоговорители. Начальник политотдела слушал нашу передачу, находясь в ходе сообщения. Когда снаряд противника разрывался очень близко, я прибавлял громкость, чтобы заглушить звук разрыва, и переключал звук на дальний громкоговоритель.

Всего по нашим окопам было выпущено около сотни артиллерийских снарядов, но в цель не попал ни один из них. Когда на рассвете Саша демонтировал громкоговорители и принес их в окоп, мы увидели на одном множество мелких дырочек от осколков снаряда.

Партизаны полностью перешли линию фронта. Позже я встретился с ними. Они были очень довольны результатами нашей ночной передачи. Начальника политотдела армии интересовало прежде всего, на какую глубину слышны наши передачи и что думают о них солдаты противника.

На следующий день наши разведчики захватили трех «языков», у которых я спросил, как воспринимают венгерские солдаты наши радиопередачи. От пленных мы узнали, что передачи хорошо слышны на расстоянии до восьми километров. Солдаты противника думали, что громкоговорители у нас установлены на танке, который постоянно перемещается вдоль линии фронта. Действительно, вдоль наших окопов взад-вперед разъезжал танк. Он-то и ввел солдат в заблуждение.

Интересный разговор произошел у меня с одним артнаблюдателем — младшим сержантом. Наблюдатель рассказал мне, что у противника на артиллерийском НП сидит некий прапорщик Арпад Шаши Сабо.

«Кажется, это какой-то родственник моей жены», — невольно подумал я.

У младшего сержанта я узнал, что прапорщик обычно появляется на своем НП ночью. Я надеялся, что нашим разведчикам удастся взять его в плен. Три ночи подряд разведчики наведывались на этот НП, но безрезультатно.

В очередной своей передаче я поругал прапорщика за то, что его трудно найти на НП.

После передачи мы, забрав свое оборудование, отправились в штаб армии, как вдруг командир полка, на участке которого мы действовали, приказал мне немедленно вернуться к нему. Оказалось, что на участке соседнего батальона ночью линию фронта перешел венгерский офицер — командир взвода. Когда он переходил линию фронта, его ранило осколком мины.

Пришлось идти за венгром на позицию роты. Вместе с Музенко мы шли по узенькой тропинке. По ней можно было скорее добраться до расположения роты, чем по дороге, которую немцы постоянно держали под обстрелом. Вот и сейчас гитлеровцы обстреливали дорогу из минометов, но мы шли стороной, и нас нисколько не беспокоила стрельба. Шли мы с Музенко параллельными тропинками, не теряя друг друга из виду. Вдруг Музенко что-то прокричал мне и исчез. Я испугался, не случилось ли с ним беды, позвал его. Услышав мой крик, Музенко поднялся с земли, высоко держа над головой свой носовой платок, в который что-то было завернуто. Через несколько минут, когда тропинки сошлись в лесу, Музенко показал мне шесть крупных желтоватых яичек. Оказалось, он собрал их из гнезд, идя по тропинке.

Когда мы прибыли на позицию роты, то узнали, что пленного Шаши Сабо отправили в медсанбат. Там мы его и нашли. Он был ранен в ногу, ранение оказалось неопасным. Венгр сообщил нам важные сведения. Он действительно был наблюдателем и дежурил по ночам, слушая все наши радиопередачи. Под их влиянием он и решил перейти на сторону Красной Армии и добровольно сдаться в плен.

На обратном пути в штаб армии я залюбовался аллеей каштанов. Они цвели необычным, красным цветом. Даже сейчас, когда я вспоминаю эти каштаны, мне кажется, что я вижу его красные свечи.

Воспользоваться помощью Шаши Сабо нам не удалось, потому что из медсанбата его куда-то увезли. Но вскоре разведчики привели с собой артиллерийского лейтенанта. Он рассказал, что венгерская дивизия стиснута по бокам двумя немецкими дивизиями. От него же я узнал, что командует венгерской дивизией генерал-майор Немет, которого я знал, когда он был еще подполковником генштаба. Пленный лейтенант сказал, что в следующую субботу командир немецкой дивизии пригласил к себе в гости венгерских офицеров-артиллеристов.

Узнав об этом, я в очередной радиопередаче обратился к генерал-майору Немету, сказав ему, что положение немцев очень шаткое и потому они стараются зажать венгерскую дивизию в самом неудобном месте. Нечто подобное они пытались сделать под Воронежем, но не успели. Далее я сказал, что очень скоро части Красной Армии снова прорвут линию немецкой обороны и тогда, вполне возможно, мы с ним встретимся лично. А офицерам-артиллеристам я посоветовал не ходить на вечер к гитлеровцам, так как советская артиллерия разобьет в пух и прах здание, где затевается эта встреча.

Не знаю, состоялся ли тот званый ужин у немцев. Знаю только, что русская артиллерия на самом деле снесла огнем здание, о котором сказал нам пленный артиллерист. Так мы рассчитались с гитлеровцами за их стрельбу во время наших передач.

В другой раз наши передачи в какой-то степени помогли советским частям при наступлении. Позиции гитлеровских частей на том участке фронта находились на очень неудобной для русских местности. Положение советских частей можно было немного улучшить лишь в том случае, если бы русским удалось захватить позиции, занятые венгерскими подразделениями. Бой шел возле населенного пункта Мельники. После основательной артиллерийской подготовки советская пехота пошла в атаку. Вскоре в наших руках уже была целая группа венгерских пленных. Пленные показали, что советская артиллерия полностью уничтожила их убежища, оборудованные и перекрытые довольно слабо. Венгры понесли большие потери.

Я успокоил пленных, убедил их, что не следует пугаться плена, потому что русские обижать их не собираются, а если пленные будут себя подобающим образом вести, то после войны вернутся к своим семьям. Во время этого разговора вдруг мои венгры в испуге камнем попадали на землю. Оказалось, что над нами на большой высоте кружила немецкая «рама». Советские зенитчики не открыли огня по самолету противника, потому что он был слишком высоко и ничем не мог повредить нам. Вдруг от самолета оторвались две темные капли. Оказалось, что немцы сбросили листовки. Через несколько минут мы уже держали несколько немецких листовок в руках.

В листовках немцы писали о своем военном превосходстве и о том, что очень скоро они применят свое чудо-оружие и выиграют войну, так что солдатам Красной Армии нет смысла жертвовать своей жизнью ради большевизма, от которого германская армия освободит их и весь русский народ. Прочитав листовку, пленные рассмеялись. Они на собственном опыте убедились в лживости гитлеровской пропаганды.

Прочитал листовку и начальник охраны пленных.

— Майор, — обратился он ко мне, — скажите венгерским солдатам, что Красная Армия разгромит фашистского зверя вместе с его пропагандистами в его собственном логове…

Шла середина августа, событий было очень много, и казалось, что время летит быстро-быстро. Из Москвы пришла телеграмма, чтобы мы возвращались обратно. Начальник политотдела попытался продлить время моего пребывания на фронте. Да мне и самому хотелось остаться там, потому что я видел: Красная Армия готовится нанести гитлеровцам новый удар. На очереди стояло освобождение Минска. Но остаться на фронте мне не разрешили. Пришлось вернуться в Москву.

В Москву мы прибыли в день, когда по радио сообщили о том, что Румыния вышла из войны. Временно я попал в Красногорский лагерь, встретился там с несколькими кандидатами в Венгерский национальный комитет. Был среди них полковник Бенке, который был у русских в плену еще в годы первой мировой войны и хорошо говорил по-русски. Он рассказывал пленным, о чем писала газета «Правда», снабжая эти сообщения, разумеется, собственными комментариями. После обеда я поделился с венгерскими пленными своими впечатлениями от поездки на фронт. Рассказал, конечно, и о том, что Румыния вышла из войны. Это известие встретили по-разному: одни зааплодировали, другие отнеслись с недоверием.

На следующий день я уехал в антифашистскую школу, где встретил многих своих старых знакомых и познакомился с новыми людьми. Из числа новых меня очень заинтересовал капитан Михай Ковач, который перешел на сторону Красной Армии со всей своей ротой.

В школе появился новый педагог — Ференц Пеликан, бывший учитель венгерского языка и литературы. Университет он окончил еще до начала первой мировой войны, пошел воевать, попал в русский плен, присоединился к революционно настроенным венгерским пленным и принимал участие в Октябрьской революции. После революции он участвовал в экспедиции по изучению истории кочевых народов угро-финской группы, которые проживают на территории Советского Союза. Он рассказывал мне много любопытных историй из жизни этих кочевых народов. К сожалению, он не дожил до освобождения Венгрии советскими войсками.

А в это время на фронте, в Закарпатской Украине и в Трансильвании, уже появились отдельные группы венгерских партизан.

Мы обсуждали вопросы организации группы венгерских партизан, которая должна быть заброшена в район между Дунаем и Тисой. Но скоро этот вопрос пришлось снять с повестки дня. После разгрома группы, которую возглавлял венгерский летчик лейтенант Мартон Сени, советское командование пришло к выводу, что нецелесообразно впредь забрасывать партизанские группы в междуречье Дуная и Тисы. Это было резонно: в междуречье находилось много полицейских подразделений, отлично вооруженных. (В 1949 году, во время войсковых маневров, мы наткнулись в Пальмонсшторе на склад вооружения времен первой мировой войны, в котором хранились пулеметы и боеприпасы.)

Между тем части Красной Армии уже вступили на территорию Венгрии. Началась вербовка солдат в новую венгерскую армию, которая должна выступить против гитлеровских захватчиков.

Работы было много и для командиров. Руководство лагеря разрешило мне в свободное время помочь в строительстве большого Дома культуры. Вместе с начальником лагеря и советскими инженерами мы объехали окрестности в поисках подсобного строительного материала и нашли глину, пригодную для изготовления кирпичей, и известковый карьер. Но принять участие в строительстве Дома культуры мне, к сожалению, не пришлось.

Новый, 1945 год мы встречали с надеждой скоро вернуться на родину. Мы с большим интересом следили за боевыми действиями Красной Армии на территории Венгрии. По радио каждый день назывались все новые и новые венгерские населенные пункты, освобожденные советскими войсками.

В январе 1945 года начался отбор солдат и офицеров для новой венгерской армии.

Начальник лагеря хотел, чтобы я остался в Красногорске до окончания строительства Дома культуры. Но я не соглашался — так велико было желание скорее вернуться на родину. Мне во что бы то ни стало хотелось принять активное участие в дальнейшей борьбе против фашизма в рядах новой венгерской армии.

В конце января мы выехали из Москвы в Дебрецен, где находилось теперь временное венгерское правительство. За долгую дорогу мы беседовали с Иштваном Отта, Дьердем Порфи, Ласло Германом, представляли себе, какая работа нас ждет на родине. Мы уже знали, что Красная Армия не только разгромила хортистскую армию, но смела и весь старый государственный аппарат, открыв венгерскому народу путь к прогрессу, идя по которому венгерский народ мог продолжить и победоносно завершить революционные преобразования в своей стране. Мы прекрасно понимали, что перед формирующимися новыми венгерскими дивизиями стоят новые и очень серьезные задачи. Мы видели, что нам при создании новой венгерской армии наряду с решением организационных вопросов надлежит в первую очередь вести кропотливую и трудную работу по политическому воспитанию личного состава этой армии.

Вечером 22 февраля 1945 года наш эшелон остановился в Ньиредьхазе. Родина! Трудно описать, что мы чувствовали, слыша родную венгерскую речь, видя настоящие венгерские вывески. Эти первые минуты пребывания на освобожденной венгерской земле я не забуду до последнего дня своей жизни.

Шел конец января 1948 года. Над рекой низко нависли темно-серые облака. На грязной с пятнами снега дороге выстроилась длинная колонна легковых машин. Сбоку от нее то тут, то там стояли грузовики, а мимо в сторону плотины шли и шли люди с лопатами на плечах. Наводнение. Тиса вышла из берегов.

Войсковые части уже полтора месяца сражались с ледяным потоком разбушевавшейся реки.

Я был назначен уполномоченным по проведению всех спасательных работ. В это время мне уже присвоили звание генерал-майора.

Постепенно вода пошла на убыль, но нам нужно было еще взрывать ледяные заторы. Картины наводнения хорошо запечатлелись в моей памяти. Над головой серое свинцовое небо, взрывы поднимали в воздух облака льдин и фонтаны воды. Звук разрывов разносился далеко вокруг. Невольно вспоминалась другая река.

«Ведь с тех пор прошло пять лет, — подумал я. — Неужели только пять? Нет, со времени катастрофы на берегах Дона прошло гораздо больше времени. А сколько работы было у меня, да и у всех нас, с тех пор как мы оказались на родине! Все это не опишешь, и пусть это, быть может, звучит несколько возвышенно, но все мы, кто принимал активное участие в возрождении нашей родины, выполняли со всей ответственностью задачи огромной государственной важности. У нас не было свободного времени для воспоминаний, нужно было бороться за будущее, каждому на своем посту. Это были бурные годы, насыщенные борьбой и трудом. Рассказ о них — это материал для новой книги, в которой пойдет речь о нашем освобожденном народе и его новой армии».

Примечания

1

Ференц Салаши — глава венгерских фашистов.

Content

Один из первых

1

2

3

4

5

6

Примечания