Джордж Карлин при участии Тони Хендры

Это идиотское занятие – думать

перевод с английского

Печатается с разрешения Free Press, a Division of Simon & Schuster Inc., и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Copyright © 2009 by George’s Stuff

© Виктория Горпинко, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

«„Это идиотское занятие – думать“, посмертная автобиография Джорджа Карлина, – увлекательная история самопознания… Как летописец эволюции своего сознания Карлин неподражаем».

«Нью-Йорк таймс»

«Книга язвительная и трогательная одновременно. Вполне предсказуемо для человека, для которого не было ничего святого, а профанация стала нормой».

«Энтертейнмент Уикли»

«„Это идиотское занятие – думать“ дает ответ на главный вопрос: как и почему Карлин встал на путь политического протеста и слэм-поэзии, стал циником, полемистом и лицедеем, облекающим свои взгляды в юмористическую форму».

«Вашингтон пост»

«Глубоко и искренне…»

«Тайм»

«„Это идиотское занятие – думать“ создает ощущение, что он по-прежнему с нами, полный сил и готовый высмеивать лицемерную современную культуру».

«Вашингтон таймс»

* * *

Джордж Денис Патрик Карлин – один из самых успешных и влиятельных стендап-комиков всех времен. В «Вечернем шоу» он появился свыше ста тридцати раз, был первым ведущим шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Карлин – единственный, кто сделал четырнадцать специальных программ для канала «Эйч-би-оу». Три его книги стали бестселлерами по версии «Нью-Йорк Таймс». Из двадцати трех сольных альбомов одиннадцать номинировались на «Грэмми», пять раз он уносил домой вожделенную статуэтку, в том числе за авторскую аудиоверсию своего бестселлера «Отпад мозга».

* * *

«Да ладно! Он же был тут минуту назад…»

Надпись, которую Джордж хотел бы видеть на своем надгробии —

если бы оно у него было

Вступительное слово Тони Хендры

Да, есть у меня одно идиотское занятие.

И называется оно – думать.

Дж. К.

Последние полвека в разных уголках Америки Джордж Карлин вечер за вечером выходил на сцену и бушевал, пускался в объяснения, кричал, отстреливался, вкрадчиво задавал вопросы, огрызался в ответ, целясь в прорехи на полиэстеровых штанах лицемерия, блюя на приличный чистенький смокинг, которым прикрывается мнение большинства, делая то, чего не делал никто из тех взаимозаменяемых комиков, которых тасуют во всех взаимозаменяемых шоу на канале «Камеди сентрал»[1]: отдавался этому идиотскому занятию под названием думать.

За кулисами скромный и простой в общении, на сцене он изображал раздраженного и обескураженного обывателя, воплощение высшей ступени эволюции сообразительности – качества, с которым как с писаной торбой носилась американская мечта.

«Американской мечтой ее называют потому, что поверить в нее можно только не приходя в сознание!»

Всю жизнь он срывал пластыри, которыми заклеивали синяки и ушибы, и безжалостно расковыривал то, что обнаруживал под ними. В 70-е годы он обратился к истории своей жизни, записав уже признанный классикой альбом «Классный шут» и став главной движущей силой того комедийного направления, на которое навесили ярлык «ностальгическое», хотя на самом деле это было нечто гораздо более интересное и неоднозначное – дорогие сердцу воспоминания о бессмысленных унижениях.

В годы правления Рейгана он переключился на политику, насилие, язык, особенно официальный и псевдоофициальный, не говоря уже о такой важнейшей социальной проблеме, как домашние питомцы. В 90-е годы и позже, в нулевые, когда к власти пришел Буш, он взялся за более глобальные симптомы глупости, присущей человечеству: война, религия, судьба планеты, консьюмеризм, катаклизмы, смерть, Господь Бог, гольф.

В отличие от многих своих ровесников, до самой смерти он оставался неподкупным, бескомпромиссным и непокорным. Он был жителем города, а не периферии, любил живой контакт, а не запись, свежий юмор, а не полуфабрикат. Его голос звенел вибрациями гарлемских улиц, которые его взрастили, вспарывая говенный средний класс, словно старая отточенная опасная бритва с рукоятью из слоновой кости. Поскольку проделывал он это в одиночку, без лишнего шума, вживую, часто в низкопробных заведениях, где-нибудь в Лас-Вегасе или в клубах для простых трудяг, стоило кому-нибудь намекнуть, что Джордж Карлин – большой артист, как многие артистократы вскидывали брови и даже бакенбарды. Но в зрелые годы он на самом деле стал им. Обладая уникальным даром, он был в равной мере актером, сатириком, поэтом и философом – и действительно выходцем из народа, а не супербогатой пародией на него, созданной стараниями масс-медиа. Артистом, которому определение «комик» подходило так же мало, как Фрэнсису Бэкону – «художник» или Би Би Кингу – «гитарист».

Эта книга написана не для того, чтобы кому-то что-то доказывать, хоть я и пытался направить повествование – насколько вообще можно влиять на ход рассказа от первого лица – таким образом, чтобы показать, как очень наблюдательный молодой артист с острым словно хирургический скальпель слухом сначала набивает руку на текстах, потом осваивается на сцене и наконец становится зрелым мастером, способным рассмешить так, что у вас перехватит дыхание, а потом вы едва не задохнетесь – от осознания бескомпромиссности, поэтичности, неповторимости и многогранности его языка. Я повидал немало людей, связанных с индустрией развлечений, но никто из них не был так далек от образа веселого беззаботного клоуна, как Джордж Карлин, никто лучше него не знал, что идеальная комедия – это искусство мрачной красоты.

Для меня эта книга – в первую очередь плод любви. Пятнадцать с лишним лет назад Джордж обратился ко мне с просьбой – помочь ему рассказать историю своей жизни, и по целому ряду причин, главным образом технических, мне не удалось довести дело до конца. Джордж много рассказывал о своей жизни разным людям и в разное время, но всегда хотел собрать эти истории под одной обложкой, отшлифовав их и доведя до совершенства. Он не скрывал, что принадлежит к анальному[2] психотипу, ему нравилось, что его работы можно сложить аккуратной стопкой на полке его жизненных достижений. Эта книга – одна из немногих его задумок, которых на этой полке не было.

До этого момента.

Я познакомился с Джорджем летом 1964 года. Он был тогда начинающим комиком, как и я (на самом деле я выступал в комедийном дуэте с Ником Аллеттом). Это произошло в легендарном кафе с не самым удачным названием «Оу гоу гоу», расположенном на Бликер-стрит в Гринвич-Виллидж. «Оу гоу гоу» воплощал дух Гринвич-Виллидж 60-х. Мрачное малоприятное место, черные стены, сцена из голых досок, полутьма, позволяющая тайком курить марихуану, притаившись за угловым столиком. Музыкальные величины уровня Стэна Гетца и Blues Project[3] записывали здесь альбомы, ставшие классикой, фолк-музыканты – Стивен Стиллз, например – превращались в рокеров, а такие перспективные комики, как Ричард Прайор и Лили Томлин, начинали показывать зубы.

Среди них был и Джордж. «Оу гоу гоу» стал его нью-йоркской базой – «лабораторией». Время от времени он представлял здесь тот материал, который ляжет в основу его «миссии Аполлон» на телевидении. Мы с Ником тоже пару раз выступали в «Оу гоу гоу», в частности на разогреве у Ленни Брюса в начале 1964 года. Это было наше первое появление на американской сцене – и незабываемое знакомство с Америкой. На третий вечер нашего клубного тура полиция арестовала Ленни, едва он спустился со сцены, якобы за обсценную лексику, но скорее – за насмешки над католиками. Он внес залог и на следующий вечер вышел на сцену с той же программой. Через неделю его снова задержали.

С одной стороны, с Джорджем нас связывал «Оу гоу гоу», с другой – Ленни: мы сблизились с ним, когда у него началась по-настоящему черная полоса. За четыре года до этого Ленни помог Джорджу стартовать в шоу-бизнесе, тогда Карлин еще работал в тандеме с телепродюсером Джеком Бернсом. Ленни был нашим кумиром: раскрыв рты, мы внимали его блестящим рискованным монологам, когда он, подобно Зорро, исхлестывал задницы своих жертв сатирическими росчерками. Мы все хотели быть как Ленни, когда вырастем.

До конца 60-х мы с Джорджем по-дружески конкурировали. Мы выступали по всей Америке в тех же ночных клубах, что и он: «У мистера Келли» в Чикаго, «Голодный я» в Сан-Франциско… И на телевидении мы тоже впервые появились в «Шоу Мерва Гриффина» еще в старом его формате. Мы тоже увязали в том скучном болоте, которое являло собой развлекательное телевидение 60-х, и никогда не забудем наши мучения в чистилище «Шоу Эда Салливана». Шоу, из которого вырезались любые упоминания о социальных потрясениях и революционных беспорядках, бушевавших за стенами студии.

Джордж был ярким пятном на фоне этого болота (не сравнить с нами), и на стыке 60-х и 70-х удушающая атмосфера подтолкнула его, как и меня, к серьезным переменам. Джордж разработал радикально новый сатирический стендап, который мы все полюбили, а я стал первым редактором нового юмористического журнала «Нэшнл лэмпун». Мы снова конкурировали, на этот раз за огромную студенческую аудиторию – поколение бэби-бумеров дало щедрое потомство. В эти годы я видел Джорджа разве что на страницах нашего журнала, где «Атлантик рекордз» рекламировали его альбомы. Рядом пестрела реклама комедийных альбомов самого «Нэшнл лэмпун», первые два из них продюсировал я. Потом лет на десять наши пути разошлись.

В середине 80-х я решил отойти от сатиры, чтобы начать писать про сатиру. Книга под названием «Это уже слишком» рассказывала о протестном юморе, зародившемся в 50-е и приведшем к появлению уникального поколения комиков 60-х и 70-х. Как-то в разговоре с моим редактором я неосторожно проговорился, что называю это «бумер-юмором», и он настоял, чтобы я ввел в книгу этот сомнительный термин. В списке знаменитых комиков, у которых я собирался взять интервью, Джордж стоял одним из первых.

Он идеально воплощал мою основную идею: «бумер-юмор», выросший из инакомыслия и на него ориентированный, всегда конфликтовал с самым мощным оружием официальной Америки – телевидением. По способу рождения это был юмор текста или сцены – концертной, театральной или сцены ночного клуба. Живое выступление, минимум цензуры, часто импровизация, то есть по определению – неповторимость. Полная противоположность развлекательным программам в записи. Чтобы понять, что это, нужно было прийти туда самому.

Как и ряд других видных комиков – Ричард Прайор, Лили Томлин, Стив Мартин – Джордж оставался верен этому принципу, с начала 70-х почти полностью переключившись на живые концерты и появляясь на телевидении, только чтобы «прорекламировать себя». Самое известное его юмористическое эссе «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору» очень точно описывало этот антагонизм, делавший «бумер-юмор» таким привлекательным. Держался он очень стойко – за исключением короткого периода в конце 70-х, когда рисковал стать вторым Джонни Карсоном. К середине 80-х он оставался едва ли не единственным из знаменитых комиков, кто постоянно давал концерты.

Сцена для Джорджа отнюдь не была застоем или стагнацией. Наоборот, неподцензурная свобода живого выступления подталкивала развиваться вширь и вглубь, придавая его монологам такое своеобразие, размах и дьявольскую убедительность. Он оттачивал свое мастерство перед реальными людьми и для них, а не для анонимной пустоты, смотревшей на него из объектива камеры. Он доносил свое видение комического, опираясь на устную речь, жесты, интонации, паузы, ритм, умолчания, приподнятое плечо или бровь – на все те сценические приемы, которые камера обесценивает, искажает или просто упускает. Он покорял миллионы, вербуя преданных сторонников по несколько тысяч зараз. Он усвоил, что смех, как и политика, – это работа на местах. Чтобы понять, кто такой Джордж Карлин, нужно было самому это увидеть.

Он дал мне отличное интервью. Охотнее всех, с кем я беседовал, он рассказывал о своей профессии, о творческой эволюции и сатирическом взгляде на мир. И, что хочется отметить, на сцене и вне сцены он вел себя одинаково. Он был из тех, кто жил тем, что писал и что делал.

Мои интервью даже с такими гигантами «бумер-юмора», как Дик Грегори или Жюль Файффер, длились обычно около часа. С Джорджем мы настолько увлеклись общением, что целую неделю, если не дольше, записывали кассету за кассетой – начиная с его детства на Манхэттене в годы войны и заканчивая фильмом, в котором он только что снялся («Бешеные деньги» с Беттом Мидлером в главной роли). Сорок с лишним лет жизни, уникальные воспоминания.

Идеально для моей книги. Но еще удивительнее было обнаружить, как много у нас общего, – и это после долгих десяти лет работы на совершенно разных участках комедийного фронта. Мы оба выросли среди католиков, оба были одиночками, одержимыми природой комического и его проявлениями. У нас было много общего: сходные предпочтения, идеи, опыт (например, участие в жутких развлекательных шоу 60-х), нам нравились или не нравились одни и те же комики. (Среди окружавших меня многочисленных авторов-юмористов никто не понял бы, какой ужас я испытывал при одном воспоминании о «Шоу Эда Салливана».) На этот раз мы общались не просто как коллеги по цеху. Мы очень сблизились. И очень много смеялись.

Джорджу исполнилось пятьдесят в 1987 году, и вскоре его сразил автобиографический вирус. В 1992 году он попросил меня прочитать, что он насочинял, ему это не очень нравилось. «Это» представляло собой около ста страниц с двойным междустрочным интервалом, охватывающих первые шесть лет его жизни, с избыточными, часто смешными подробностями, вперемежку со множеством довольно неловких «писательских» пассажей. Сто страниц шли одним блоком – это была первая глава. Я намекнул ему, что такими темпами первые шестьдесят лет его жизни займут тысячу страниц. Даже в эпоху толстых мемуарных кирпичей он бы всех переплюнул. «Потому ты эту хрень и читаешь», – сказал мне Джордж. Ему нужна была помощь.

Так начался долгий, непрогнозируемый, извилистый, спонтанный и довольно веселый процесс документирования жизни Джорджа Дениса Патрика Карлина, его творчества и его эпохи. У меня уже было десять-двенадцать часов отличного материала, собранного для книги «Это уже слишком». За следующие десять лет набралось еще сорок-пятьдесят часов записей наших разговоров и столько же часов устного общения. Процесс развивался непредсказуемо. Едва мы закончили первый этап работы, как я стал главным редактором сатирического журнала «Спай», а Джордж начал готовиться к съемкам в ситкоме «Шоу Джорджа Карлина» для телесети «Фокс». Работать мы могли лишь эпизодически: когда вдруг оказывались в одном городе. Через год «Спай» закрылся, ненамного дольше продержалось и «Шоу Джорджа Карлина». Тогда мы возобновили работу. Кассет становилось все больше, накапливались разные заметки, и я приступил к черновым наброскам первых глав.

Стал оформляться и жанр, который отвечал бы нашей задумке. Джордж не хотел называть это автобиографией: автобиографии писали только безмозглые политики и придурки из криминального бизнеса. Отбросили мы и нарциссический галлицизм «мемуары», усмотрев в нем лингвистическую помесь двух «я» – английского «me» и французского «moi». Джордж хотел показать, что его без малого сорокалетняя карьера неотделима от основных тенденций современной комедии, поэтому я стал добавлять фрагменты-связки о культурной жизни в эти годы. Наконец через столько лет мы определились с жанром книги, совместившей биографию с автобиографией: квазибиография Джорджа Карлина. С тех пор мы ее так и называли.

В начале апреля 1997 года Бренде, жене Джорджа, диагностировали рак печени на терминальной стадии. Состояние ее резко ухудшалось, и буквально через пять недель она умерла – за день до шестидесятилетия Джорджа. Нашу работу пришлось притормозить. Бренда занимала очень важное место в квазибиографии, и с уходом жены его накрыла депрессия, продлившаяся около года.

Еще в начале 1997 года вышла его первая юмористическая книга в твердой обложке – «Отпад мозга». Она стала бестселлером, и Джорджа, как автора, это не могло не радовать. Он начал планировать вторую книгу – «Напалм и жвачка для рук». Своим чередом шла и подготовка квазибиографии. Мы по традиции время от времени встречались, чтобы обсудить, что нового произошло у него в жизни, какие из материалов можно доработать, а какие включить в книгу.

Выход «Напалма и жвачки для рук» планировался в конце апреля 2001 года. Промокампания книги включала вечер Джорджа в Театре гильдии сценаристов в Лос-Анджелесе – в рамках престижной серии лекций под названием «Писательский блок». Джордж попросил меня стать соведущим вечера и поговорить о новой книге, а также о его жизни и работе. Интеллектуальную планку мы задали довольно высокую – в зале собралось немало видных членов Гильдии сценаристов США – и, хотя поначалу ощущалась некоторая неловкость, мы смогли расслабиться и очень увлекательно побеседовать. Общаясь, мы оба поймали себя на мысли, что иначе и быть не могло – не зря же мы столько лет этим занимались. Мы просто представили публике наши спонтанные околобиографические разговоры, часто заводившие нас бог знает куда. Зрители, по всей видимости, остались довольны, вечер удался. (Хотя вопросы от авторитетного «Писательского блока» не дотягивали до заданной нами планки. Кто-то спросил: «Что вы смотрите по телевизору?» Другой вопрос был: «Как вы относитесь к нынешней плеяде комиков?»)

Итог вечера: квазибиография снова оказалась в центре нашего внимания, и мы опять обсуждали, реально ли издать ее следующей книгой. Очень типично для Джорджа – отмерять все по семь раз, прежде чем отрезать.

Обычно он сам выходил со мной на связь, присылая по электронной почте лихо закрученные скабрезные письма. Всякий раз, завидев во входящих ник «СнегменАл» (то есть Ал Слит, укуренный метеоролог), я знал, что стесняться в выражениях Джордж не будет. Я старался не уступать ему, мы обменивались парой-тройкой малоцензурных писулек, пока не договаривались, когда и где встретимся или созвонимся.

Однажды Джордж решил позвонить мне в Нью-Йорк без предупреждения. Меня дома не было, трубку взял мой одиннадцатилетний сын Ник, у которого в детстве был необычно низкий голос. Состоялся такой разговор:

НХ: Привет.

ДжК: Тони дома?

НХ: Нет. А кто это?

ДжК: Это Джордж Карлин. А вы кто?

НХ: Я его сын, Ник.

ДжК: О, Ник, как дела, мать твою?

НХ: Охуительно. А у вас как, мать вашу?

Через час, когда мы наконец созвонились, Джордж – к детям относившийся, как правило, скептически – похвалил Ника за сообразительность и остроумие. Я сказал, что в этом нет ничего удивительного: Ник рос на тех же улицах Верхнего Вест-Сайда и тех же баскетбольных площадках, что и Джордж пятьдесят лет назад.

Нам надо было решить, чем заканчивать книгу. По ощущению Джорджа, он сделал почти все, что планировал. О первых шестидесяти годах своей жизни он рассказал очень подробно и честно. Многое из того, что я узнал о нем и его жизни, он никогда никому не рассказывал, в наших разговорах всплыла масса интересных фактов. За исключением смерти Бренды, ничего особо примечательного за последние годы не произошло. Можно было коснуться этого события или оборвать рассказ раньше. Нет никаких правил, обязывающих включать в книгу все, что с вами происходило. Иначе, по логике, взявшись за автобиографию, вы обязаны писать ее до самой смерти.

Мы решили, что вернемся к этому вопросу осенью, а пока Джордж займется раскруткой «Напалма и жвачки для рук». Помимо обычных выступлений, он готовил тур в поддержку книги, кульминацией которого должна была стать специальная программа для канала «Эйч-Би-Оу» в ноябре. Судьба распорядилась иначе, к нашему вопросу мы так и не вернулись. После событий 11 сентября 2001 года Джордж долго ломал голову над шоу для «Эйч-Би-Оу» и дополнил свою квазибиографию еще одним эпизодом в стиле черного юмора. «Напалм» оказался очень успешным, в списке бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» он фигурировал двадцать недель подряд. Одноименная аудиокнига принесла Джорджу его четвертую «Грэмми». Мое имя тоже засветилось в числе бестселлеров – я участвовал в экстренно подготовленном издании о событиях 11 сентября. Это была книга памяти в фотографиях, «Братство», посвященная пожарному департаменту Нью-Йорка и 343 пожарным, погибшим во Всемирном торговом центре. Я выступил ее редактором и соавтором Фрэнка Маккорта. (Предисловие написали Руди Джулиани и Томас Ван Эссен. Вырученные деньги мы перевели пожарному департаменту Нью-Йорка.) К ноябрю, когда мы в следующий раз встретились с Джорджем на его специальном шоу для «Эйч-Би-Оу», литературная ситуация уже успела измениться. Издатель ждал от него еще одну юмористическую книгу в стиле «Напалма», а я искал покупателя для своей полуавтобиографии, рассказывающей о дружбе, которую я пронес через всю жизнь, с благочестивым и веселым монахом-бенедиктинцем по имени отец Джо. «Не переживай, – успокоил меня Джордж, – у нас прекрасная книга, никуда она не денется. Мы ее закончим».

Летом 2003 года я вынырнул из работы над «Отцом Джо» и связался с Джорджем. К этому времени у него снова обострились проблемы с сердцем – чтобы справиться с аритмией, ему необходима была абляция. Он как раз готовил новую юмористическую книгу под названием «Когда Иисус подаст свиные отбивные?», которое могло прозвучать оскорбительно для всех трех авраамических религий. (Когда она вышла в 2004 году, единственным религиозным учреждением, которое она оскорбила, оказалась торговая сеть «Уолмарт». На обложке, пародируя Тайную вечерю, был запечатлен Джордж, сидящий за столом в ожидании Иисуса, поэтому они отказались продавать книгу.)

Джордж всегда строил планы на долгосрочную перспективу, и вот на горизонте замаячила новая амбициозная идея, которая несколько раз всплывала в наших разговорах: завершить карьеру собственным шоу на Бродвее. За образец он взял блестящую, виртуозную игру Лили Томлин в пьесе Джейн Вагнер для одного актера «В поисках признаков разумной жизни во Вселенной», премьера которой состоялась в 1985 году; с тех пор постановка объездила весь мир. Свое шоу Джордж хотел построить на детских воспоминаниях, изложенных в квазибиографии, а когда шоу стартует, планировал наконец издать и книгу. Успех шоу подталкивал бы продажи книги, и наоборот. Решение казалось выигрышным, тем более что он рассчитывал и на мою помощь в подготовке бродвейской версии.

Миновал 2004 год. К тому времени, когда мы снова встретились, Джордж прошел курс реабилитации и вернулся к работе с обычным усердием. Но все чаще в его разговорах звучало, что он хотел бы сбавить обороты и, возможно, сойти с дистанции. Тогда у него появилось бы время, чтобы закончить свою «бродвейскую штуку». Здоровье его ухудшалось, после специального шоу для «Эйч-Би-Оу» 2005 года он пережил остановку сердца, но стоило заговорить о следующем этапе его продолжительной и впечатляющей карьеры, как он уверял, что все планы остаются в силе.

Джордж мечтал вернуться домой победителем, завоевать родной город, покорив Бродвей – территорию волшебства, где мальчишкой он обегал все служебные входы и выходы, собирая в толстый альбом автографы. Он не дожил до этого дня, его мечта не сбылась. Но, по крайней мере, история его жизни – рассказанная его словами – увидела свет.

Слова он любил больше всего на свете.

1

Старик и солнечный луч

Голышом выскользнуть головой вперед через влагалище и приземлиться на выходе из свежевыбритой промежности кричащей женщины – сомневаюсь, что именно для этого я был предназначен Господом. Уж точно не для такого старта. И, в отличие от многих, я не мог похвастаться, что мать смотрела на меня с обожанием. Скорее – потухшим взглядом.

Я был зачат в сыром, припорошенном песком номере отеля «Керли» на Рокэвэй-Бич, Нью-Йорк. В августе 1936 года. В ту субботу заголовки в «Нью-Йорк пост» сообщали: «Нас ждут жаркие, душные, дождливые выходные. Высокая влажность и температура 32 градуса. Миллионы людей спасаются на пляжах».

В театре «Парамаунт» на Таймс-сквер идет «Ритм на кручах» с Бингом Кросби и Фрэнсисом Фармером в главных ролях. А в это время в отеле «Керли» на 116-й улице на Рокэвэй-Бич Мэри и Патрик Карлин играют главные роли в другом мрачном католическом римейке «Ритм в постели».

Уже не одно поколение не просыхающих молодых ирландцев Нью-Йорка за сексом и солнцем отправляется по выходным на Рокэвэй-Бич. Вопреки расхожему предубеждению, ирландцы получают удовольствие от секса – как минимум последние секунд десять или около того. Но, чего греха таить, прелюдия по-ирландски обычно сводится к вопросу: «Ты не спишь?» Или к чуть более заботливому и чуткому: «Давай, Агнес, постарайся!»

Не то чтобы я задумывался как плод любви двух юных созданий, потерявших голову от страсти и крепкого вина. К тому времени, когда нетерпеливые, подогретые виски сперматозоиды моего отца дорвались до материнского сектора «Яйцеклетка месяца», ей было сорок, а ему сорок восемь – достаточно взрослые, чтобы не забыть про резинку. И это было не единственное, что могло помешать моему появлению на свет: тот уик-энд являл собой одинокий праздник секса без продолжения, прервавший разлуку длиной в год с лишним. Вообще-то все предыдущие шесть лет брака мои родители только то и делали, что надолго расставались, изредка внезапно мирились и по случаю занимались сексом.

Разлучались они надолго, потому что у отца была непереносимость алкоголя. Напиваясь, он кидался на людей.

Мать говорила, что отец поднял на нее руку только один раз (моему старшему брату Патрику в этом плане повезло гораздо меньше). Первый брак отца закончился трагедией: он избил жену, ей стало плохо с сердцем, и она умерла. У матери была своя теория на этот счет: хотя в случае со своей первой семьей и Патриком мой отец легко распускал руки, ее он не обижал потому, что у нее было четыре брата и отец, который служил в полиции.

Они мирились всегда неожиданно – отец был мастер вешать лапшу на уши. Ну и мать его очень любила. Они с ума сходили друг по другу. Те, кто знал их, говорили, что это была прекрасная пара, одна из лучших. И все-таки, хотя своим появлением на свет я и обязан чему-то хорошему и позитивному, на момент рождения я уже стал большой проблемой. Их брак давно катился под уклон. Он был обречен.

Быть зачатым оказалось задачей не из легких. А сохранение беременности требовало чуда в буквальном смысле слова. Моя следующая встреча с небытием состоялась спустя два месяца после потного секс-уик-энда на Рокэвэй-Бич.

За те пять лет, что отделяли рождение моего брата от того момента, когда мой крошечный эмбрион вцепился в несколько квадратных миллиметров на стенках ее матки, моя мать несколько раз посещала доктора Саншайна на Греймерси-сквер. Заметьте, об аборте речь никогда не шла. Матерь Божья, нет! Означенная процедура именовалась «дилатация и кюретаж», простым языком – расширение и выскабливание. Исключительно деликатный эвфемизм для небогатых квазикатоликов. И оцените высокий стиль: Греймерси-сквер – идеальное место, чтобы подвергнуться расширению и выскабливанию. Не хватало еще, чтобы отец оплачивал какие-то подпольные аборты!

Если верить легенде, мать сидела в ожидании приема у доктора Саншайна бок о бок с моим отцом, который, как человек семейный, читал спортивные новости и, видимо, отлично себя чувствовал, несмотря на то, что я находился в каких-то тридцати метрах от ливневой канализации. Стерильные инструменты хорошего доктора лежали наготове. Пожилой расширятель-и-выскабливатель выбрал новенькую пару резиновых перчаток и, весело насвистывая, натягивал их, готовясь меня устранить.

Но тут кое-что произошло. Мою мать посетило видение. Случается, что, когда вы пытаетесь появиться на свет, вся эта религиозная байда может оказаться полезной. Не то чтобы настоящее видение, типа лица Иисуса Христа из лобковых волос, слипшихся на дне душевой кабины. Но достаточно реальное, чтобы спасти мою зачаточную задницу. Мать утверждала, что рассмотрела лицо своей драгоценной умершей мамочки, покинувшей этот мир шестью месяцами ранее, на картине, висевшей в приемной на стене. Она восприняла это как знак: мамочка с того света не одобряет ее поступок. (Католикам такое нравится.) Она вскочила и выбежала из операционной, оставив меня дозревать в своей печке. Уже внизу, на улице, посмотрев на отца, она произнесла эпохальные слова: «Пэт, я рожу этого ребенка».

Вот так я и уцелел, избежав процедуры, которую Церковь не одобряет, благодаря переживанию, которое Церковь только приветствует. Странно, но это никак не повлияло на мою религиозность. Вы, наверное, удивитесь, но я поддерживаю право женщины на аборт. Целиком и полностью. Конечно, если речь не идет обо мне и моей матери.

Как отреагировал отец на этот радикальный поворот, история умалчивает. Можно не сомневаться, что он отправился на поиски ближайшей точки, где легально наливали алкоголь. В конце концов, это тот же человек, который по дороге домой из больницы, где моему брату только что удалили миндалины, заявил: «Знаешь, сколько пива можно было купить на те деньги, которые я выложил за твои проклятые миндалины?»

В октябре 1936 года, вскоре после этого прерванного прерывания беременности, Мэри и Пэт решили попытаться еще раз реанимировать свой брак. Так они и оказались здесь, на 155-й улице по Риверсайд-драйв, в новом симпатичном доме, с новой горничной и, понятное дело, со старыми проблемами. Должен сказать, что хотя пьянство отца, конечно, изрядно попортило всем нервы, но жить с моей матерью было ох как нелегко. Она была избалованной, самовлюбленной, упрямой и требовательной. С кем бы она ни имела дело, она всегда умудрялась настоять на своем, да благословит Господь ее душу.

И тем не менее, пока я рос и развивался внутри нее, дела шли довольно гладко и они оставались вместе. Однажды, в мае 1937 года, мать решила прогуляться по новому мосту Джорджа Вашингтона. Физические усилия спровоцировали преждевременные схватки, и через пару дней я устремился вперед по родовому каналу – четырехкилограммовый увалень, которому пришлось помогать щипцами. Мать настаивала, чтобы мне ни в коем случае не сжимали виски, иначе, как она изящно выразилась, «у нее родится идиот». Для нее это было почти так же важно, как и тот факт, что роды у нее принимал доктор Джеймс А. Харрар, «доктор с Парк-авеню», приведший в этот мир ребенка Линдберга[4].

Момент для появления на свет я выбрал удачный. Это был день восшествия на престол английского короля Георга VI и выпуска памятной марки – голова короля с датой моего рождения: 12 мая 1937 года. Как вам такое? Ирландский пацан из Нью-Йорка по имени Джордж удостаивается охрененной марки в честь дня своего рождения! Стоит ли удивляться, что я всегда был последовательным монархистом. А еще я родился примерно через неделю после катастрофы «Гинденбурга»[5]. Я не раз задумывался, не стал ли я реинкарнацией какой-нибудь поджаренной нацистской шишки.

В палате нью-йоркской больницы первым решительным действием, предпринятым мной на этой планете, была рвота. Меня рвало, и рвало неудержимо. Первые четыре недели я жил только для того, чтобы струеобразно блевать. Потом мать с нескрываемой гордостью рассказывала мне: «Сколько ни пытались тебя накормить, ты оплевывал смесью всю палату. В тебе ничего не задерживалось». Да и впоследствии тоже ничего не изменилось. Эта замечательная неспособность удерживать что-либо внутри, извергая все в публичное пространство, очень пригодилась мне в жизни. В нью-йоркской больнице я пережил еще и обрезание – варварскую процедуру, призванную как можно раньше довести до вашего сведения, что своими гениталиями вы не распоряжаетесь.

Мой первый дом – Воксхолл, 780-й номер по 155-й улице на Риверсайд-драйв – был, если верить моему брату, «шикарным». Новая дорогая мебель, гостиная ниже уровня пола, потрясающий вид на реку Гудзон и – Аманда, сильная, солидных размеров чернокожая женщина, перед которой робел даже наш отец. Она защищала нас с Патриком, когда у отца случались срывы, а это бывало часто. Его напряженные тренировки регулярно проходили в баре при мясном ресторане «У Мэгваера» на Верхнем Бродвее. Пока мать воображала, что живет в эпоху Марии-Антуанетты, и, сидя за обеденным столом, звонила в колокольчик, чтобы Аманда подавала следующее блюдо. В оправдание своему старику скажу, что, когда такое выкидывает дочь нью-йоркского полицейского, любой удерет в бар опрокинуть пару стаканчиков.

Как-то раз Пэт Старший, подзарядившись этиловым спиртом, ввалился домой довольно поздно, и Мэри завела свою пластинку, мол, «что толку устраивать в доме всю эту красоту, если мы даже не обедаем вместе, бла-бла-бла». Во время последовавших дебатов, чтобы лучше донести свою заковыристую мысль, Пэт аккуратно уронил на улицу из окна шестого этажа поднос с чайным сервизом из хрусталя и серебра. Произнеся что-то вроде: «Там всей твоей красоте самое место», – он отправился обратно в «Мэгваер».

Мэри умела принимать судьбоносные решения моментально. И она его приняла. Она уйдет навсегда. Несмотря на все обещания отца, ничего не изменилось. Разве что появился еще один ребенок. И кто знает, когда он начал бы испытывать на мне те дисциплинарные меры по формированию характера, с которыми мой брат был знаком с первых дней? В три месяца? В шесть? Едва у меня появятся волосы, меня тоже можно будет таскать по квартире, как таскали брата.

В ту ночь Мать Мария отправилась в единственное безопасное место, где, она точно знала, нам будут рады, – к своему отцу. Добряк Деннис Бири, бывший полицейский, жил неподалеку, на углу 111-й улицы и Амстердам-авеню. На третий день после нашего переезда на противоположной стороне улицы мы заметили отца. Он наблюдал за домом, надеясь перехватить мать, когда она будет выходить, и помириться, разыграв свой любимый козырь и, как обычно, навешав лапши на уши. Но на этот раз обошлось без лапши. Через три дня мы с матерью и Патриком спустились по пожарной лестнице с четвертого дедушкиного этажа и дворами пробрались со 111-й улицы на Бродвей, где нас ждал в машине дядя Том. Он отвез нас в деревню Саут-Фоллсбург в горах Кэтскиллс, на ферму, принадлежавшую двум друзьям матери.

Там мы прожили два месяца. Мне не было еще и девяти недель от роду, когда началась моя кочевая жизнь. И первой остановкой на моем пути были Кэтскиллс.

Через неделю отец вломился в дедушкину квартиру, высадив двери. Прожженный старый коп, которому было уже семьдесят четыре, не смог его остановить. На следующий день он умер от инсульта. И это тоже можно записать на счет моего отца. Строго говоря, он, конечно, никого не убивал, но отлично умел доводить до смерти.

Деннис Бири приехал из Ирландии и пошел работать в полицию Нью-Йорка, он всегда очень гордился тем, что ни разу не применил оружие. Сильный от природы, он играл с четырьмя своими сыновьями, выставляя вперед кулак со словами: «Ну-ка навалились и поубивались!» Прослужив в органах семнадцать лет, он вышел на пенсию из-за травм, полученных в драке с уличным хулиганом. За несколько недель до этого он сдал экзамен на звание старшего лейтенанта, и его непосредственный начальник заявил, что, если он хочет повышения по службе, придется раскошелиться на тысячу баксов. Дед отказался давать взятку, а дома пояснил: «Дело принципа. Не хватало еще, чтобы это всплыло!» Мама рассказывала, что, когда мне было всего несколько недель, он рассматривал мою крошечную ручку и говорил: «Будущий окружной прокурор». Извини, дед, все покатилось куда-то не туда. Но мне очень жаль, что я тебя не знал.

Мэри была самой старшей из шестерых его детей, родившихся либо в Гринвич-Виллидж, либо в Челси. В детстве она была очень хиленькой, и, кроме прочих ухищрений, для укрепления здоровья каждый вечер ей давали стакан «Гиннесса». Это помогло. Обретенная в конце концов физическая сила сочеталась в ней с психической выносливостью. Когда ей было десять, она отправила коробку лошадиного навоза девочке с соседней улицы, которая «забыла» пригласить ее на день рождения. Она была маленькой, живой, легко заводила друзей, играла на пианино, прекрасно танцевала, громко смеялась… Не дай бог иметь такого врага. Она четко понимала, кто она и на что способна. Она никогда ни на йоту не отступала от своих намерений. Она никому не давала спуску, будь то клерк, официант или пассажир автобуса. На всякого, кто переходил ей дорогу, обрушивался словесный поток и вся тяжесть Этого Взгляда – оружия такой испепеляющей силы, что от него не поздоровилось бы даже американскому десантнику.

Все это пришлось как нельзя более кстати в ее карьере – за сорок с лишним лет работы у нее было всего пять боссов. Со второй работой ей особенно повезло – это было модное тогда рекламное агентство «Комптон». На дворе стояли «ревущие двадцатые», а она была та еще вертихвостка – гуляла напропалую и динамила без зазрения совести. «Я всегда соглашалась на свидания, но никогда не приходила». Тем не менее при всей разгульности ее образа жизни она вообще не пила, что было совершенно нетипично для того времени, когда у многих печень раздувалась до размеров пляжного мяча.

Пока ее друзья потягивали джин, она поглощала культуру. Она перечитала массу классики, питая особую страсть, разумеется, к трагическим фигурам типа Гедды Габлер, Анны Карениной, мадам Бовари. Не стану утверждать, что дочь полицейского заразилась культурным снобизмом. В двадцатые годы она практически в одиночку поддерживала на плаву Бродвейский театр, но одновременно питала страсть и к американской поп-культуре с ее легкой гнильцой, совсем как та деревенщина, с которой она пыталась не иметь ничего общего.

Хотя она искренне восхищалась серьезными драматургами, ее тяга к элитарной культуре была лишь одним из элементов амбициозной социальной модели – и, разумеется, частью ее планов на мой счет. Позднее, когда наша жизнь превратилась в сплошное поле боя, она то и дело апеллировала к своим познаниям в литературе. Думаю, что я и читать в детстве не любил именно потому, что она придавала чтению такое значение и норовила ввернуть посреди спора какую-нибудь цитату. Монологи моей матери пестрили перлами вроде: «Острей зубов змеиных неблагодарность детища!» или «Не ведаем, какую сеть себе плетем, единожды солгав!». И все это в мелодраматическом стиле а-ля Сара Бернар. Меня это не впечатляло даже в раннем детстве, однако в таком же духе наши отношения строились всегда. Она упорствовала, я сопротивлялся. Но кое-что упало на благодатную почву – мне передалась ее любовь к языку, безмерное уважение к словам и их силе.

Долгая борьба между Мэри и Патриком подошла к финальной фазе в декабре 1937 года, когда мать получила в суде официальный развод. Патрик был категорически против, утверждая, что он любящий муж и отец. В суде его подвела склонность к мелодраме. В решающий момент судебного разбирательства адвокат матери попросил мою тетю Лил привести в зал суда моего старшего шестилетнего брата Патрика. Отец вскочил с места, патетически раскинул руки и воскликнул: «Сынок!» Патрик сжался, как побитый щенок, и вцепился в мамину юбку. Бинго! Тридцать пять баксов еженедельно!

Платить он, ясное дело, не хотел, и еще два года родители продолжали борьбу через адвокатов, пока отец просто не уволился с работы, лишь бы оставить мать ни с чем. Подозреваю, что алкоголизм тоже сыграл свою роль. Ничем не занятый, отравленный выпивкой, он преследовал нас все агрессивнее. Дочь полицейского, моя мать знала, как защититься. Брат хорошо помнил, как по вечерам, когда мы втроем возвращались из центра и выходили на нашей станции метро на 145-й улице, мать звонила в участок, и до самого дома нас сопровождала патрульная машина. Как правило, на другой стороне улицы маячил отец.

Грустное, достойное сожаления зрелище. Это был заключительный акт драмы, граничившей с трагедией. Дети моего отца от первого брака клянутся, что он был любящим и внимательным, его письма к ним полны нежного радостного чувства. Да и мать признавала, что он умел радовать одним своим присутствием, быть заботливым, романтичным, нежным, веселым.

Он многого добился. В середине 1930-х, на пике своей карьеры, он возглавлял отдел рекламы в «Нью-Йорк пост», в то время входившей в «Кертис групп». Тогда это было солидное, авторитетное издание, а не таблоид. Несколько лет подряд он входил в пятерку лучших продавцов рекламных площадей в стране. Не забывайте, это были 30-е годы, дотелевизионная эра, когда радио еще не утратило своих позиций, а в сфере рекламы доминировали газеты. И в эпицентре всего этого находился Пэт Карлин – его знала вся страна. Сколько лет мать работала, столько ей встречались люди, тоже начинавшие в газетах и преуспевшие в рекламном бизнесе, которые любили повторять: «Всему, что я знаю, меня научил Пэт Карлин».

В 1935 году он выиграл первый приз в Национальном конкурсе ораторского искусства, проводимом Институтом Дейла Карнеги, обойдя при этом 632 других участника. В тридцатые годы он был крайне востребован как ведущий застолий и приемов. В те дни умение красиво говорить ценилось очень высоко. По рассказам матери, был период, когда с учетом зарплаты, комиссионных и ораторских гонораров отец приносил домой тысячу долларов в неделю – столько зарабатывали кинозвезды.

Его программная речь называлась «Сила мыслительного потенциала», она стала лейтмотивом его жизни. Название он позаимствовал у книги Герберта Эдварда Лоу, написанной в 1913 году. У меня до сих пор хранится ее экземпляр с надписью на внутренней стороне обложки: «Это моя Библия. Верните, пожалуйста, Пэту Карлину, 780, Риверсайд-драйв, Нью-Йорк». Вся речь произносилась ради эффектного финала. Завершая свой убедительный мотивирующий монолог, он начинал говорить медленнее и тише, переходя под конец почти на шепот. «Сила… мыслительного… потенциала». Он обводил взглядом присутствующих.

«Все вы… все, кто здесь находится… обладаете ею».

И уже на финишной прямой он буквально кричал: «ЗАСТАВЬТЕ ЕЕ РАБОТАТЬ!»

«Это было мощно», – говорила мать.

Он был сгустком энергии, под стать своей взрывоопасной жене. Их брак в своих лучших проявлениях казался прекрасным романтическим приключением, брызжущим энергией, воодушевлением, искрометным юмором. Мать уверяла, что, когда они поженились, на Мэдисон-авеню говорили: «Это не брак – это слияние». Он прозвал ее Перчиком за горячий нрав, она называла его Всегда Готов за сексуальную неуемность и вожделение. Бывало, она принималась рассказывать мне и Пэту, какой у них с отцом был восхитительный секс, и взгляд ее в эти минуты витал где-то далеко. Отец вел себя слишком раскованно для тех чопорных, благопристойных времен. Мама вспоминала, что иногда он кричал ей из соседней комнаты: «Мэри, это не твое?» А когда она входила, он стоял голый посреди комнаты и держал свой член щипцами для льда.

Однажды мать рассказала мне про тот день, когда он видел меня в последний раз. Мне было всего несколько месяцев. Мы жили тогда у каких-то знакомых, он пришел к ним и начал играть со мной, устроившись на полу в гостиной. Потом взял меня на руки, поднял высоко над головой и, обращаясь к матери, пропел песенку:

Бледная луна вставала над зеленой горой,

Солнце садилось за синее море.

Я набрел на прозрачный хрустальный фонтан

И встретил там Мэри, Розу Трали.

Она была прекрасна как летняя роза.

Но не только ее красота покорила меня. О, нет!

Правда, которая светилась в ее глазах,—

Вот за что я полюбил Мэри, Розу Трали.

На заре их отношений «Роза Трали»[6] была их песней. Я уверен, что это был искренний порыв его большой сентиментальной ирландской души. Но это не сработало. Роза Трали уже все решила, отец для нее отошел в прошлое. Больше он меня никогда не видел.

В 1940 или в начале 1941 года что-то произошло – не знаю, что именно, но это изменило его жизнь. Наверняка сказались и последствия алкоголизма, потому что, насколько мне удалось узнать, вскоре он устроился помощником на кухне в монастыре Греймурских братьев[7] в Харрисоне, штат Нью-Йорк. В письме к дочери Марии – от первого брака – он заливался:

У меня новая работа, теперь я помощник брата Капистрана, который заведует рефекторием[8]. По воскресеньям я работаю на раздаче, управляюсь с мармитом. В будние дни я слежу, как моется и убирается помещение, которое готовят к воскресенью. У меня своя спальня, ем я то же, что священники и братья, но в маленькой столовой вместе с еще пятью типами на особом положении. Я похудел на тринадцать килограммов, особенно это заметно в талии. Чувствую себя прекрасно – за шесть недель ни капли спиртного, хотя здесь его предостаточно. О да!

Впервые я увидел это письмо в 1990 году, когда мне было пятьдесят три года – ровно столько же, сколько ему, когда он это писал. Но не только эта жутковатая деталь поразила меня. Казалось, на его расположении духа никак не отразилось изменившееся материальное положение. А ведь каких-то пять-шесть лет назад этот человек был на гребне волны, продвигая и применяя на практике силу мыслительного потенциала и управляя при этом небольшим состоянием. Но, видимо, он был из тех, кто воспринимал и оценивал себя, исходя из своих взаимоотношений со Вселенной как таковой, а не с ограниченным материальным миром. Я мог гордиться им. Более того, я уверен, что именно благодаря ему я научился понимать, что на самом деле имеет значение. Между нами существовала связь, причем глубокая. Для меня это редкость.

В конце лета 1943 года он написал из Уотертауна, штат Нью-Йорк, другой своей дочери, Рите, когда получил работу на радиостанции WATN, где продавал рекламное время и пускал музыку в эфир – как и я спустя каких-то тринадцать лет. «И вот, бывалый „пастух“, я уже двенадцать дней отравляю радиоэфир. Я вернул слушателей, наверное, лет на двадцать назад… Старая кляча снова учится. Я не отступлю, пока не освою все технические тонкости и не выйду на новый уровень». Прекраснее всего был текст, которым, по его словам, он хотел бы завершать свои эфиры (и это в разгар Второй мировой войны со всем ее рьяным патриотизмом):

«Я клянусь быть верным народу Соединенных Штатов Америки и всей той политической хрени, которую он отстаивает. Большие бабки, как и профсоюзные взносы, должны делиться на всех».

Этого мало для полной уверенности, но что-то мне подсказывает, что отец видел насквозь весь тот абсурд, которым цементируется Америка. И я горжусь этим. Если это передалось мне по наследству, то лучшего подарка от него я и получить не мог.

Радио не оправдало его радужных надежд, и через год он переехал в Бронкс, к своей дочери Мэри. Наверняка он понимал, что со здоровьем у него неважно, но скрывал это от родных. Так или иначе, в декабре 1945 года он умер в ее доме от сердечного приступа. Ему было пятьдесят семь лет.

Я помню, как поднимался на холм к нашему дому – мы уже несколько лет как переехали сюда, на Западную 121-ю улицу. До Рождества оставались считаные дни. Я напевал «Джингл беллз» и думал о подарках, которые дядя Билл разрешил мне выбрать еще неделю назад. Упакованные, они ждали меня под елкой: электрический настольный бейсбол, электрический настольный футбол и настоящий кожаный футбольный мяч.

В кухне стояла тишина, и мать казалась серьезнее, чем обычно. Она усадила меня на маленькую стремянку, которая служила стулом (она сохранилась у меня до сих пор), и вручила свежий номер журнала «Нью-Йорк джорнел эмерикен»[9], раскрыв на некрологе. Мне достаточно было прочитать его имя, я знал, как выглядят некрологи. Я не помню, что чувствовал. Я просто знал, что брат будет счастлив, а мать вздохнет с облегчением.

Единственное письменное свидетельство о чувствах отца ко мне оказалось у меня в руках лишь много лет спустя. Это телеграмма, которую он отправил моей матери в мае 1938 года, когда мне исполнился год. Мы не жили вместе уже десять месяцев, но мать так и не нашла работу, и он, наверное, лелеял надежду, что все еще можно исправить. Он писал ей: «Просто хочу, чтобы вы знали, что в этот день год назад я каждый миг страдал вместе с тобой и молил о том, чтобы разделить твою боль, в то время как твои нынешние советчики только безразлично помалкивали. Я благодарен тебе и Господу Богу за то, что этот солнечный лучик пришел в мир, и молю, чтобы он дожил до того дня, когда развеются все эти лживые сплетни».

Он и вправду умел вешать лапшу на уши: молиться о том, чтобы разделить боль при родах, это вполне в духе старика Пэта Карлина. Но он назвал меня… солнечным лучиком.

Его желание исполнилось, хотя в живых не осталось почти никого, кому есть до этого дело. Я не только пережил активную фазу сплетен – под которыми, я уверен, он имел в виду весьма нелестное мнение моей матери о нем, ставшее достоянием публики, – но и дожил до создания этой книги, доказывающей, какое большое сердце и душа были у моего старика.

Солнечный лучик. Подумать только!

2

Святая Мария, мать Джорджа

Присутствие моей матери в траурном зале только усугубило натянутость между двумя лагерями – ее семьи и семьи Карлинов. Она всегда сторонилась родственников Патрика, считая их ирландскими нищебродами, а они, я уверен, видели в ней карьеристку и наглую авантюристку. И были недалеки от истины.

Мечты матери о роскошной жизни долгое время упирались в реалии оплачиваемой работы, но она не могла расстаться со своими замашками и пыталась понемногу воплощать их в жизнь, используя нас с братом для демонстрации своего вкуса. Пэта в детстве всегда наряжали как маленького паиньку – итонские воротнички, короткие штанишки; этим отчасти объяснялось, почему он так быстро научился драться. Я избежал самого худшего – она уже не могла себе этого позволить, но все равно водила меня стричься в «Бест и Ко»[10] на Пятой авеню, потому что знала, что именно там «лучшие люди» стригли своих детей. «Лучшие люди» ходили только в «Бест».

Борьба между Мэри и сыновьями вращалась в основном вокруг ее «планов» на наш счет и нашего чрезмерно развитого чувства независимости. Женщина с неистребимыми аристократическими замашками, она была одержима идеей, что принадлежит к «сливкам» нации, в отличие от всех этих ирландцев-нищебродов с их закоренелым пьянством, ленью, сумасбродством и бесчинствами, всеми теми чертами, которые – в той мере, в какой этническая общность вообще что-нибудь значит, – исходят из тех же особенностей национального характера, что делают ирландцев такими славными малыми.

Мать за все бралась с яростью, типичной для ее поколения (она родилась в 1896 году). Уильям Шеннон в книге «Ирландцы в Америке»[11] пишет: «Социальные правила и модели в Америке устанавливаются женщинами, а в Америке на закате Викторианской эпохи те поведенческие стандарты, которые насаждались женщинами, отличались строгостью и жестокостью. К этим стандартам ирландские матери и незамужние тетушки часто добавляли собственные жесткие требования, потому что, зараженные недовольством и соперничеством, они жаждали не только признания и уважения, но и утверждения своего превосходства и непогрешимости». Вуаля! Вот вам и вся суть Мэри Бири.

Она чувствовала, что в моем отце наткнулась на алмаз, скрывавшийся под грубой личиной ирландского простака, и могла бы очистить, отполировать этот драгоценный камень. Типичное заблуждение на этапе ухаживаний. Эта миссия провалилась, и она обратила свои взоры на более податливую «жвачку для рук» – на своих сыновей. Пэт-младший быстро развенчал ее методику. Однажды в нашем доме на Риверсайд-драйв они ехали в лифте вместе с дамой, державшейся с королевским достоинством.

– Какой чудный малыш, – промурлыкала она. – Как тебя зовут?

– Сукин сын! – ответил чудный малыш.

На Пэта мать махнула рукой уже давно, он был «слишком Карлин», отличаясь «мерзким, испорченным карлинским характером», а я в ее глазах превратился в Бири, наследника ее замечательных, интеллигентных предков, «цвета нации». Мою природную мягкость еще в детстве окрестили «чувствительностью» в духе Бири. Она и назвала меня в честь своего любимого брата Джорджа – славного душевного малого, который играл на фортепиано.

(К слову сказать, бо́льшую часть своей жизни Джордж провел в психушке. Однажды в городском автобусе он разделся догола, ему велели больше так не делать, но через два года все повторилось. Поэтому его определили в государственную больницу Рокленда, корпус 17, с диагнозом раннее слабоумие. На День благодарения и Рождество его забирали домой, и он играл на пианино. Однажды в День благодарения он повернулся ко мне и сказал: «Я адмирал. Я плыву из Порт-Саида». Он произнес название как «Порцаид», не разделяя согласные. Я подумал, как это здорово, что, проведя всю жизнь в Рокленде, он воображает себя адмиралом. Но он больше ничего не рассказывал мне о своих морских походах.)

Стратегия моей матери по реализации поставленных целей и достижению материального благополучия включала также тщательный контроль за развитием детей. Речь шла не о каких-то нравственных ориентирах или советах по практическим вопросам, а о своде правил, которые показывали бы ее в выгодном свете, и она могла быть довольна собой. «Все, что ты делаешь, отражается на мне». Она была одержима показухой, чрезмерно зависела от одобрения окружающих, особенно принадлежащих к тем слоям общества, на которые она работала и смотрела с одобрением, – к правящему классу. Ее разговоры изобиловали всякой чушью вроде: «О мужчине судят по его жене», «о человеке можно судить по тому, что он говорит», «о тебе судят по твоему окружению». Судят, судят, судят. Что скажут люди, что скажут люди…

Был еще один способ нас контролировать – через чувство вины, через то, как наше поведение отражалось на ней. Каждым своим поступком мы словно сдавали экзамен, насколько мы к ней внимательны или невнимательны. Она превращала все в спектакль, живописуя свои мучения. Это было непросто: «Я отдаю тебе все». Нет, берите выше: «Каждый вечер я волоку домой кучу пакетов, все это ради вас, мальчики, я не чувствую рук от тяжести, врач говорит, что меня может хватить удар, ведь у меня давление 185 на 9000, а вы даже мусор не вынесли!» Я знаю, что такими нотациями никого не удивишь, но со мной происходило нечто странное – и меня это пугало. Кроме естественного желания дистанцироваться от родителей, особенно противоположного пола, я испытывал отвращение к ее выходкам и мечтам о моем будущем.

Когда ее брак распался, все пошло прахом – жизнь с горничной на Риверсайд-драйв, хрустальная посуда и прочая хрень. Все словно оборвалось на полпути. Думаю, она хотела, чтобы я закончил начатое ей. Однажды я слышал, как она говорила Патрику, что он ничего не добьется, потому что он Карлин и все такое, но… «А вот из этого маленького мальчика я сделаю человека». И я решил сопротивляться. Я поклялся, что она ничего из меня не сделает. Единственный, кто будет что-то из меня делать, это я сам.

Но она все равно была моей матерью и так или иначе глубоко повлияла на мое творчество – и тем, что передала мне (особенно любовь к словам), и тем, чему я сопротивлялся. А еще она умела смешить, у нее было отличное чувство юмора. Помню, однажды она рассказывала нам с Пэтом, как ехала домой в автобусе. На соседнем сиденье уселся здоровый толстый немец. «Когда этот немецкий бугай развалился рядом, он сделал большую ошибку! Нельзя занимать столько места. Пришлось достать булавку, пригрозить ему и потребовать: „Ну-ка, подсократись!“»

Я никогда не забуду, как рассмешил ее в первый раз. Мне удалось подхватить и обыграть ее мысль, и она рассмеялась. По-настоящему, не так, как смеются над детским лепетом. Я заставил ее смеяться над тем, до чего сам додумался. Невероятное чувство, магическое ощущение своей силы.

Даже после того, как я вырвался от нее – недвусмысленно объяснив, что не дам делать из меня то, что ей хочется, – она продолжала упорствовать. В начале 60-х, когда я выступал по маленьким ночным клубам, она использовала любой повод, чтобы увидеться со мной. Появлялась то в Бостоне, то в Форт-Уэрте, то в Шривпорте. «Я просто хочу проверить, в порядке ли у тебя постельное белье». А я в то время хотел, чтобы меня считали взрослым и независимым, но у меня хватило ума смириться – не убивать же нам друг друга, в конце концов.

А потом она объявилась во время моего медового месяца! Мы с Джеком Бернсом, моим партнером по сцене, работали в клубе «Плейбой» в Майями, а моя свежеиспеченная жена Бренда жила вместе со мной в мотеле по соседству. И вот она звонит мне: «Мы с Агнес сейчас заглянем». (Агнес – это ее сестра.) Мать и тетка заявляются ко мне посреди медового месяца!

Мэри отлично ладила с Брендой. Даже слишком. Позднее, когда мы жили с ней в Нью-Йорке – я начинал сольную карьеру, и дела шли ни шатко ни валко, – она часто пыталась вбить клин между мной и Брендой. Случалось, я выпивал со своими старыми приятелями, а утром, пока я отсыпался, она давала Бренде двадцать баксов со словами: «Поезжай в центр, пройдись по магазинам, но не говори ему, куда пошла». Лишь бы назло – мужчине, мужу. Полная противоположность старым анекдотам про свекровь.

Как пишет Шеннон, викторианские понятия о хороших манерах бывали бесчеловечны. И дело не только в проверке постельного белья. Мэри наверняка пугала и отталкивала карьера, которую я выбрал, но даже из нее она извлекла все, что смогла. В середине 60-х, когда я стал завсегдатаем у Мерва Гриффина[12], она однажды заявилась на шоу и затмила там всех, включая меня. В какой-то мере я до сих пор нахожусь в плену ее понятий об этикете. А в 60-е существовала славная версия меня, в славном костюме, со славным воротничком, славным галстуком, славной стрижкой – и такими же славными номерами.

Когда в 1970 году я решительно порвал со всем этим, распрощавшись с хорошими манерами, ее реакция была феерической, хотя и типичной. Вскоре после выхода моего альбома «FM & AM» она пришла в «Биттер энд»[13] на Бликер-стрит. Я выступал с номером «Семь слов», и она впервые услышала, как я произношу со сцены «хуесос» и «долбоеб», а люди смеются и аплодируют.

Мэри никогда не была ханжой. Она любила сальные шуточки, но при этом всем своим видом показывала, как ей неловко и стыдно. «Разве я не чудовище? Как я низко пала!» – читалось в ее взгляде, после чего звучала очередная сальность. Но тогда я позволил себе слишком много, плюс я задел самое дорогое для нее: религию и бизнес. Ее убивало, что публика от меня в таком восторге. Но она была безумно счастлива, что я добился успеха. Ей воздалось сторицей. Вот оно – воплощение тезиса: «Все, что ты делаешь, отражается на мне». Она – мать звезды. «Привет, я мама Джорджи».

А вот еще более красноречивый эпизод. В квартале, где я вырос, на 121-й улице была церковь Тела Христова и школа Тела Христова. Заправляли в ней доминиканские монахини, они были знакомы с Мэри. В мой «приличный» период они узнавали обо мне из телевизора; они знали, что я выпускник их школы, и когда матери случалось заходить к ним, то и дело звучало: «Да, у него все отлично», «Да, я так им горжусь», «Да, вы тоже можете им гордиться».

А потом я переключаюсь на «насрать-нассать-мудак-и-сиськи» и «Бог-ничего-не-может». И однажды, проходя мимо церкви, она сталкивается с двумя монахинями, у которых свое мнение о моей растущей популярности: «У него на альбоме „Классный шут“ только и разговоров про церковь Тела Христова». А Мэри отвечает: «Да, сестры, но неужели вас не возмущает, как он об этом говорит?» А они ей: «Нет, как ты не понимаешь: он хочет донести мысль, что эти слова все равно есть в языке, но они заперты отдельно в своей нише, в маленьком шкафчике. Он хочет, чтобы мы изменили свое отношение к ним». И мать говорит: «О, да-да, конечно». Теперь она в порядке. Все нормально. Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи только что получили одобрение Святой Матери-Церкви. Теперь это приличные слова.

Когда в подростковом возрасте я, фигурально выражаясь, вычеркнул мать из своей жизни, я вычеркнул и хорошее вместе с плохим. Хотите обрубить все концы – выкидывайте все без разбора. Однако я до сих пор узнаю в себе ее честолюбивые мечты – и это не всегда плохо. Одна из моих главных целей – поставить собственное шоу на Бродвее, шоу одного актера. А ведь это именно Мэри водила меня на бродвейские шоу и, показывая на людей в фойе, говорила: «Посмотри, какая рука у того мужчины. Приглядись. Это и есть культура. Хорошие манеры. Видишь, как он держит сигарету. Посмотри на угол его штанины. Вот таким я хочу тебя видеть». Для меня попасть на бродвейскую сцену и стать там своим означало в том числе произвести впечатление на людей, которыми восхищалась моя мать. Желание стать ее примерным мальчиком никуда не делось. Мэри затаилась в каждой щели моего кабинета, чего-то требуя от меня. Стоит мне уединиться, как приходится отовсюду ее изгонять. И уже потом решать, хочу я чем-то заниматься или нет.

Мать хотела, чтобы я научился играть на фортепиано. Как она, как дядя Джордж, адмирал. Я брал уроки, давал концерты и все такое, но ненавидел разучивать. Недавно мне снова приснился сон: я пытаюсь выучить очередную фортепианную пьесу, я в отчаянии, потому что времени совсем не осталось, но все равно пытаюсь доучить. А потом прямо во сне говорю себе: «Слушай, ты ведь больше не занимаешься на фортепиано!»

Проснувшись, я записал этот сон. И повесил его на стену в рабочей комнате. Всякий раз, когда я начинаю тупить и ОКР[14] напоминает о себе, я смотрю на него и говорю: «Мэри, Мэри! Выметайся из комнаты!»

3

Любознательный Джордж

Однажды мы с матерью и нашей уже немолодой домработницей по имени Бесси отправились на мессу в церковь Тела Христова, расположенную на 121-й улице, между Бродвеем и Амстердам-авеню. Было жаркое июльское воскресенье 1941 года. Обычно мы ходили к Лурдской Божией Матери, в мрачную неоготическую казарму на 143-й улице, но добрых католичек привлекла в церковь Тела Христова фигура ее пастора – отца Джорджа Форда. Это было не физическое влечение, хотя отец Форд по тогдашним католическим стандартам делал нечто весьма неприличное. Он читал умные проповеди, в которых не отказывал своей пастве в умении мыслить самостоятельно.

Помимо церкви, он руководил одноименной приходской школой-восьмилеткой – оазисом просвещения в болоте Вознесений и Рождеств Христовых, Евхаристий и Богоматерей, преисполненных материнской скорби, где священники-мракобесы неустанно покушались на тела и души детей, вверенных их заботам.

После мессы мы прогулялись вверх в сторону Амстердам-авеню. На доме номер 519 по Западной 121-й улице висело объявление: «Свободна пятикомнатная квартира». То, что нам нужно! Этого адреса отец не знал. И до школы, которую я мог посещать не переходя улицу, отсюда рукой подать. Понятное дело, мне было всего четыре, так что впереди еще два года, чтобы купить самый классный пенал. Но в дальновидности Мэри не откажешь.

Многие посчитали бы, что нам случайно улыбнулась удача, многие – но не Мэри Карлин. Она потом не раз доказывала мне, что именно благодаря Богоматери мы нашли новую квартиру, куда въехали 15 августа, как раз в праздник Успения Богородицы.

Для католиков Успение Богородицы – день обязательных церковных ритуалов, и если вы безропотно не отстоите мессу, вас обвинят во всех смертных грехах. Я очень надеюсь, что в тот день мы выкроили время для мессы, потому что смертные грехи – это намного хуже, чем наши простительные ежедневные грехи. Умирая со смертным грехом на душе, вы обрекаете себя на невообразимые муки – гореть вам в аду целую вечность. А вот простительный грех в посмертном списке обойдется вам в несколько эонов огненной агонии в чистилище. Костры там такие же жаркие, как в аду, но вас, конечно, утешит мысль, что это продлится не больше нескольких сотен тысяч миллионов лет. Господь посылает вам все эти чудовищные невыносимые наказания, потому что Он любит вас.

Сам факт Успения Богородицы, к слову сказать, не означает, что она была уверена, что попадет на небеса. Это было бы грехом гордыни, и 15 августа стало бы тогда праздником Презумпции Богородицы. Богородица не могла совершить грех. Плод непорочного зачатия, она не была «запятнана первородным грехом» (но не важно, есть ли хоть капля первородности в ваших грехах). Она была единственным человеческим существом за всю историю, которое подарило жизнь без оплодотворения мужской спермой – так называемое Девственное Рождение, – и вызвано это тем, что стандартная схема доставки мужской спермы в глазах Церкви едва ли не тождественна смертному греху. Придется допустить, повторюсь снова, что муж Марии, Иосиф, и на пушечный выстрел не приближался к ее Непорочным Штанам.

Почему Непорочная Дева Мария так озаботилась жилищным устройством Мэри Карлин, осталось загадкой, но примерно в то же время, когда Соединенные Штаты вынашивали планы, как спровоцировать нападение Японии на Перл-Харбор, мы, трое цыган (как называла мать себя и нас с Пэтом), в компании с Бесси благополучно спрятались в квартире на Морнингсайд-Хайтс.

Вскоре выяснилось, что мы переехали в район с едва ли не самой высокой в Америке концентрацией образовательных, культурных и религиозных учреждений. Центральное место занимал Колумбийский университет с его многочисленными колледжами, в том числе в нескольких метрах от нашей парадной двери, – Педагогическим колледжем, который, как поговаривали, закончили все старшие инспектора школ в Америке. По ту сторону Бродвея находился Барнард-колледж из ассоциации «Семь сестер»[15], женского варианта «Лиги плюща»[16]. Ниже по улице разместилась Объединенная теологическая семинария, самый передовой в Америке полигон для подготовки протестантского духовенства.

В двух кварталах западнее возносилась над всей округой Риверсайдская церковь, двадцативосьмиэтажный готический собор, построенный Рокфеллерами и известный у местных жителей как Рокфеллеровская церковь (неоспоримое свидетельство того, чему на самом деле поклоняются американцы). Она парила над головами в начале нашей улицы – стодвадцатиметровый фаллос с семьюдесятью четырьмя колоколами в башне, самым большим карильоном в мире.

Сразу за углом находилась Еврейская теологическая семинария и Джульярдская музыкальная школа, куда я забрел, когда мне было десять лет, разузнать насчет уроков игры на фортепиано. Рядом был Международный дом[17], но не тот, который продает блинчики, а тот, где живут иностранные студенты Колумбийского университета; Межцерковный центр, штаб-квартира Национального совета церквей и в паре кварталов от нас – мавзолей Гранта[18], где по ночам мы не раз курили травку, пока старый пьяница Улисс и его жена кемарили внутри.

Наш район оказался метафорой культурной дилеммы, которая стояла перед матерью: конфликт между образом рафинированной бизнесвумен, какой она себя видела, и теми стесненными обстоятельствами, в которых оставил ее этот ирландский мужлан. Деловые кварталы, расположенные на холме, были интеллектуальным центром, воплощавшим ее культурные ориентиры. Ближе к окраинам, по склонам холма, через Бродвей, который, если верить Иисусу, «ведет к погибели», пролегали в основном ирландские кварталы, начинавшиеся в районе 123-й улицы и известные в те времена как белый Гарлем.

Белый Гарлем был суровее и густонаселеннее, чем район Колумбийского университета. Дома постарше, часто без лифтов. Во всем чувствовалось присутствие рабочего класса, и, разумеется, тут было не в пример веселее. Нетрудно догадаться, какой из двух путей предпочла бы Мэри для своих сыновей. И какой вариант выбрали они сами.

Первое время я не давал поводов для беспокойства – мне было всего четыре, когда мы переехали в дом 519. Важнейшие события в моей тогдашней жизни – ездить с Бесси в центр, слушать радио и сосать большой палец. Я был сосателем мирового класса. Готовясь ко сну, я высвобождал угол простыни, заворачивал в нее большой палец и засовывал в рот, чтобы посасывать ночь напролет. А утром в углу простыни появлялось очередное круглое жеваное мокрое пятно, наверняка обсуждавшееся в местной китайской прачечной: «Ага! Вот вам и контрацепция по-ирландски! Неудивительно, что их так много!»

Громоздкий старый радиоприемник «Филко» в гостиной всегда приводил меня в восторг. Я не мог его наслушаться. Мне было все равно, что идет: викторины, мыльные оперы, выпуски новостей, интервью, радиоспектакли, комедии. Сам факт, что все эти голоса могли каким-то чудом долетать до нас, будоражил мое воображение и подпитывал одержимость словами, их колоритом и интонациями.

Радио выполняло еще одну важную функцию – заменяло мне общение. В детстве я не знал, куда деваться от одиночества: я рос без бабушек и дедушек, без отца, мать совмещала меня с работой, а Бесси, мой друг на зарплате, при всей своей доброте, приветливости и заботливости, не была мне родней. Мой обожаемый старший брат, трудный ребенок, учился в школе-интернате. Для врожденного одиночки радио было тесно связано с чем-то очень хорошим – с поддержкой, безопасностью, дружеским общением. И даже через полвека ничего не изменилось.

Я был под присмотром, в безопасности, окружен заботой – и всего в двух минутах от суетного, шумного, огромного, захватывающего мира Нью-Йорк Сити. Как минимум три раза в неделю мы с Бесси отправлялись в центр, где любили поглазеть на полки и витрины храмов потребления, таких как «Мэйсиз», «Гимбелз» и «Кляйн»[19]. В полдень мы отправлялись на мессу во францисканскую церковь на 32-й улице. А потом принимали участие в самом священном ритуале на свете – обедали в «Автомате»[20]. Долгие часы ерзания на жестких деревянных скамьях в церковном подвале не шли ни в какое сравнение с неземным наслаждением, получаемым от картофельного пюре, гороха и тушеного шпината со сливками. Эти сотни путешествий в центр самого оживленного города мира подарили мне еще кое-что – ощущение невероятных возможностей. Стоит сесть в поезд – и за считаные минуты вы можете стать кем-то совсем другим. Тогда я едва ли это осознавал, но впоследствии это ощущение мне очень пригодилось. Линию метро «Ай-Ар-Ти»[21] «Бродвей – Седьмая авеню» я освоил в самом нежном возрасте.

Когда мне было шесть лет, Бесси покинула нас, перейдя в японскую семью – весьма своеобразный поступок для 1944 года. («Как она могла так поступить со мной? – возмущалась Мэри. – Бросить меня ради японцев?») Мне было все равно. Я уже учился в школе, а Бесси стала историей. Время после уроков, без Бесси, без Мэри и даже без Патрика, открывало невиданные перспективы для изучения уличной жизни. Интерес к ней я проявил рано. В моем распоряжении была игровая площадка в полтора километра в диаметре – вся территория колледжей и церквей: тысячи коридоров, аудиторий, лабораторий, театров, холлов, библиотек, общежитий, спортзалов, часовен и фойе так и просились стать полигоном для меня и моих товарищей по играм. Охрана – относительно недавняя американская мания – была минимальной, и стайка маленьких детей запросто могла носиться, бросаться врассыпную, исчезать и снова появляться. Ну и, конечно, мы еще находились в предвандальной фазе и не особо привлекали внимание.

Устав от буйных шалостей, мы переключались на игры: китайский и американский гандбол, боксбол, ринголевио[22] (в нашем районе говорили рингалирио), кузнец, Джонни-на-пони[23], «пни жестянку», хоккей на роликах и странная игра под названием «Три шага до Германии». Плюс все разновидности уличного бейсбола: стикбол, панчбол, ступбол, кербол и «дурацкий бейсбол».

В окрестностях дома было три парка: Морнингсайд-парк, Центральный парк и Риверсайд-парк, который растянулся на пять миль вдоль Гудзона, полного сточных вод, где мы купались летом без каких-либо заметных последствий. Парки были утыканы детскими игровыми площадками, по большей части недавно установленными мэром Ла Гуардиа[24]. Баскетбольные и бейсбольные площадки, бассейны-лягушатники, тысячи деревьев, чтобы лазить; сотни горок и холмов – съезжать, кататься на санках, скатываться и забираться наверх; километры велосипедных дорожек. Не специальных дорожек, не дорожек для совместного пользования. А обычных, с которых пешеходам приходилось уматывать на хрен.

Честно говоря, я редко катался в парке на велосипеде – куда интереснее было проделывать это на улице, ловко петляя между едущими машинами. «Катись колбаской» звучало для нас нисколько не обидно – просто очередная вполне конкретная директива от взрослых. Когда играючи прошмыгиваешь между плотными рядами машин, это тонизирует похлеще любых ферм и благообразных пригородов, где ребятишки наслаждаются невинной идиллией американского детства. Перегруженные дороги требуют концентрации внимания. Совершая такие марш-броски по оживленным городским улицам, развиваешь потрясающую координацию – куда там Айове!

А еще лучше транспортный поток как способ передвижения. Ухватиться за прицепной крюк мчащегося грузовика, катаясь на роликах или на велосипеде, – тот еще финт ушами – это жутко опасно и реально щекочет нервы. Способы могут быть разные. Если вы на велосипеде, то управлять им придется только одной рукой, ехать нужно обязательно рядом, а не позади грузовика, иначе вы рискуете разбить себе голову. Самое классное на роликовых коньках – это когда крошечные металлические колесики мчатся со скоростью пятьдесят километров в час по ухабистым улицам Верхнего Манхэттена. Стыдно признаться, но мы не носили защитные шлемы, наколенники, налокотники, наплечники, перчатки и очки. В любой момент мы могли выбить себе глаз или свернуть шею; как ни странно, нам всем везло. Мы отрабатывали молниеносные зигзагообразные маневры, уворачиваясь от двухтонных автомобилей и небрежно лавируя между ними, чтобы позднее применить эти навыки на танцплощадках.

В семь лет я проскальзывал в метро, чтобы попасть в Центральный парк, Таймс-сквер, Рокфеллер-центр, Уолл-стрит, Чайна-таун или в район порта – огромные неизведанные территории, городское Эльдорадо, которое изнывало в ожидании юного искателя приключений. Изо дня в день я гонялся за автографами, тайком пробирался в кино, болтался по универмагам, взбирался по лестницам на смотровые площадки Ар-Си-Эй-Билдинга[25] и Эмпайр-Стейт-Билдинга[26], подворовывал в сувенирных лавках, лазил по деревьям в Центральном парке, катался на лифтах на Уолл-стрит или просто гулял, втянутый в это большое шоу, – другого такого развлечения еще не придумали. Оно подарило мне чувство причастности, ощущение того, что в этом огромном городе, где я вырос, я везде дома.

Проваландавшись так пару часов, около пяти тридцати я заявлялся к матери на работу и уговаривал ее отвести меня в «Автомат» на коктейль из взбитого шпината. Часто, пока мы перекусывали, она замечала какого-нибудь одинокого посетителя с чашкой кофе, которому некуда было податься, и вручала мне четвертак, чтобы я отнес ему. Черная полоса – так она это называла. Она была щедрая душа. Но делала все, чтобы ее было чертовски трудно любить.

Нью-Йорк был отличной школой, но и первый класс с сестрой Ричардин в 202-м кабинете ознаменовался новыми невероятными открытиями: секс, музыка и рев толпы.

Первый класс – первые поцелуи. Их было два. Первый первый поцелуй случился в тот день, когда сестра Ричардин объявила о грядущей ежегодной церковной ярмарке. Это так потрясло маленькую девочку по имени Джули – будущего шопоголика, не иначе, – что она бросилась меня обнимать и чмокнула губами в щеку. В классе поднялся шум. Я и так был мелкий, а тут сжался еще больше – крошечное свекольно-красное существо в коротких штанишках.

Но где-то внутри, под этими несуразными шортиками, что-то шевельнулось. Вскоре случился и мой второй первый поцелуй. В пустом классе мы лепили из глины вместе с Ильдой Мюллер-Тим. Я улучил момент, подался вперед и смачно поцеловал ее. Запомнил я только одно: это было здорово, она меня не оттолкнула, и нас не застукали. До сих пор при виде корявого глиняного кролика, слепленного детской рукой, я чувствую смутное томление в чреслах.

В 202-м кабинете имелся странный самодельный музыкальный инструмент: несколько рядов стеклянных бутылок, до разного уровня наполненных водой и подвешенных к деревянной раме. Ударяя легкими деревянными колотушками, из бутылок извлекали определенные ноты. Изрядно попотев, я выучил «Братца Жака»[27] и однажды сыграл перед классом. Мое первое публичное выступление. Это была бомба! Когда тридцать человек (пусть шестилеток, зато какой настрой!) не шелохнувшись смотрят, как ты делаешь то, чего никто из них не умеет, это дорогого стоит. Они мне зааплодировали, хотя не все умели попадать ладонью по ладони, а у меня появилось странное ощущение своей силы. Оно опьяняло. Как это часто бывает с опьянением, мне сразу захотелось еще.

На самом деле, желание быть в центре внимания появилось еще раньше, когда мать научила меня делать две вещи: пародировать Мэй Уэст[28], хотя я ее никогда не видел, и исполнять дурацкий шуточный танец под названием «Биг эппл»[29], популярный в тридцатые годы. Каждый раз, когда у нас собирались гости или когда я приходил к матери на работу, она просила меня показать свое маленькое шоу. Уговаривать меня было не нужно. Я даже добавил еще один номер, который сам придумал, – пародию на Джонни, карлика из рекламы «Филип Моррис». На пачке сигарет «Филип Моррис» был изображен карлик в костюме посыльного, который, позируя в стенах фешенебельного отеля, бросал клич: «Требуйте „Филип Мор-рис“». Роста я был как раз карликового, так что пародия выходила безупречная.

Во втором классе я сделал еще один важный шаг в своей карьере. Наша учительница, сестра Натаниэль, организовала ансамбль, задействовав весь класс. Биг-бэнд, хотя и далекий от стандартов Дюка Эллингтона: тридцать с хвостиком детей, у которых из всего инструментария – только палки и трещотки. По сути, это была большая ритм-секция с одним настоящим инструментом – еле живым ксилофоном. Поскольку играть мелодию больше было не на чем, я набросился на него. Ценой неимоверных усилий я выучил «Марш оловянных солдатиков»[30] и стал ведущим солистом.

Вершиной нашей карьеры было приглашение выступить в школе Хораса Манна при Педагогическом колледже на 121-й улице, через дорогу от нас. Это был концерт в честь Джо Луиса[31] и первой леди США Элеоноры Рузвельт. В семь лет я собирался впервые извлечь пользу из либерализма.

Два наших номера в формате «палка-и-трещотка» сразу убаюкали аудиторию и погрузили ее в фазу быстрого сна – как раз перед моим большим соло. Я шагнул вперед, встал перед ансамблем и отстучал «Марш оловянных солдатиков». Могу сказать без ложной скромности: все были обезоружены. Великолепное исполнение – элегантное, сдержанное и при этом энергичное. Мой смелый финал, сыгранный в четыре колотушки перекрещенными руками, достоин войти в историю ксилофона. Я бросил взгляд через сцену туда, где сидели почетные гости. Хвала Господу, они проснулись – и аплодировали! Я заметил, что у первой леди спустился чулок. Но, видимо, на этом этапе ее жизни такое вполне вписывалось в общую картину.

Школа Тела Христова, революционная для своего времени, отказалась от табелей успеваемости и оценок. Здесь не было того жестокого конкурентного духа, который так позитивно влияет на американский образ жизни. Нас стимулировали учиться и стремиться к большему ради самой радости познания. Если нам что-то и внушали, то только простую мысль: наше будущее закладывается сейчас, правильный выбор сегодня – это успешное завтра.

Учеба давалась мне легко, и в свободное время я предавался мечтам. Будь у нас предмет «Что там за окнами школы?», мне не было бы равных. Но безделье во время уроков чревато не только изучением бюстгальтеров, вывешенных в ряд на крыше соседней прачечной. Это еще и благодатная почва для взращивания классного шута.

Функция классного шута – привлекать к себе внимание. Традиционные фрейдисты могли бы объяснить мою постоянную потребность во внимании тем, что я рос без отца и с матерью на полставки. Не-а. Все гораздо проще. Уже тогда я обожал выпендриваться.

Главное в репертуаре классного шута – разные мерзкие штучки. С их помощью и уроки можно срывать, и девчонок доводить до колик в животе. В девять-десять лет это предел ваших мечтаний: если из-за вас Маргарет Мэри с самого утра вырвало прямо на парту, значит, день удался. Не думаю, что мои одноклассники недополучили каких-то знаний по моей вине, а вот я себя точно обделил. Для меня учеба в государственной школе закончилась в девятом классе, и я еле дотянул до этого дня. С другой стороны, те навыки, которые я получил, срывая уроки и доводя девчонок до рвоты, я взял на вооружение двадцать пять лет спустя, работая над альбомом 1972 года «Классный шут».

У меня было несколько своих отвратных фишек: я мог оттянуть оба больших пальца вниз так, что они касались руки выше запястья. Я умел щелкать всеми двадцатью восьмью костяшками пальцев, официально признанными Институтом суставов. Я умел двигать каждым глазом по отдельности. Сначала сдвигал оба глаза влево, затем, направляя правый глаз влево, перемещал левый глаз вправо, а потом правый глаз – вправо. Если проделывать все это очень быстро и выбрать подходящую зрительницу, то приступ рвоты у нее гарантирован. Но в этой категории меня обошли. Эрнест Круз умел выворачивать верхние веки наизнанку. Вау! Даже меня передергивало. «Не надо, Эрнест, ты похож на черта, братан!»

Мой арсенал классного шута включал весь стандартный набор: я строил рожи, имитировал пуканье, отрыгивал, передразнивал, выдавал что-нибудь заумное, извивался всем телом. У меня был еще один необычный талант: собирать на кончике языка маленькие пузыри слюны диаметром с полсантиметра (я научился этому у Пэта). Вы тоже можете научиться: расслабляете челюсть и язык, приоткрываете рот, начинаете выдувать пузырь и быстро поддеваете его приподнятым языком. Как только сплющенный недовыдутый пузырь оказывается на языке, аккуратно выдыхаете, отправляя его по небольшой, но эффектной дуге. Как правило, он пролетает около метра, так что пострадать может любой человек впереди вас. Большое преимущество летающей слюны в том, что она незаметна. Пока сидящий перед вами ученик не заподозрит, что у него на воротнике чьи-то слюни, обнаружить их невозможно, а потом будет уже поздно.

Молча корчить рожи – тоже мощное оружие. У меня от природы подвижная мимика, и умение дико кривляться – предмет моей гордости. Главное, чтобы в классе был кто-нибудь с дурацким громким смехом, кого легко вывести из себя. На этом строится весь метод классного шута: школа – одно из тех мест, где смеяться не положено (так же, как, например, возле гроба), поэтому и распирает от желания поржать.

Для начала вы привлекаете внимание объекта, выстрелив ему в шею скрепкой на резинке. Когда объект оборачивается, вы подливаете масла в огонь, скорчив идиотскую рожу. Он прыскает от смеха, а вы делаете каменное лицо. Его отчитывают, а с вас взятки гладки. Вы снова готовы к бою. Теперь вам мало отвлечь одного одноклассника, ведь можно сорвать урок и помешать всему классу. Добро пожаловать в мир тошнотворных звуков – симфонию телесных функций с кишечными газами во главе.

Классный шут всегда первым придумывает, как имитировать пуканье подручными средствами. Просовываете ладонь вертикально под мышку (прямо под футболку, прижав к коже) и резко опускаете локоть вдоль тела. Воздух выходит из подмышечной впадины с эффектным резким звуком. (Я так и не понял, почему этот жест, не задействующий никаких жидкостей, так восхитительно влажно имитирует отхождение газов.)

В детстве пуканье – очень важный звук, и дети придумывают кучу способов его передать. Можно делать это, сгибая локоть или ударяя по предплечью. Мне не нужно было как-то изгаляться, я любил билабиальный фрикативный способ. Проще говоря, я умел пукать ртом. А как я обрадовался, когда узнал его официальное название! «Рассыпать горох» и «портить воздух» никогда мне не нравились. Только билабиальный фрикативный звук.

У меня был конкурент. Джон Пигман, гроссмейстер пошлятины, умел отрыгивать по желанию, секунд по пять-шесть зараз. У него была здоровенная пасть, отрыжка резонировала и набиралась силы в полости рта, а потом громогласно вырывалась наружу. Глотка была у него так устроена, что казалось, будто внутри ворочается непрожеванная еда. В качестве бонуса, пока длилась отрыжка, он пытался назвать как можно больше букв алфавита.

Когда Джон ходил в кино, вы могли и не знать, что он в зале. Но если актер на экране открывал рот и молчал, Джон тут же заполнял паузу. Он был артистом. Он познакомил меня с азами партизанского театра[32] задолго до его появления. Однажды недалеко от нашего дома я видел, как он подкрался к двум старушкам, гулявшим под ручку. Подойдя сзади, он развернул их за плечи лицом к себе и медленно омерзительно отрыгнул. Они были в таком шоке, что странно, как их не хватил удар прямо на месте.

Для них так было бы лучше. Потому что он отколол еще один номер, похлеще первого. (Джон Пигман, прирожденный артист, знал, как превзойти самого себя.) Та же мизансцена, те же две старушки, та же прелюдия. Но теперь вместо отрыжки он расстегнул ширинку, достал бледно-серую сардельку и отрезал половину перочинным ножом. Стоит ли удивляться, что этот чел был моим кумиром?

Пожалуй, о самой мерзкой вещи из своего репертуара я узнал от Пэта. Если среди вас есть родители, возможно, стоит прибегнуть к старому способу ограждать детей от реального мира: когда они дойдут до этого места, прикройте им глаза рукой. А если вы читаете им перед сном, то пропустите следующий абзац.

Суть этого несложного и весьма эффектного трюка в том, чтобы собрать во рту сгусток слюны, смешав ее со слизью или мокротой для большей эластичности. Голову слегка наклонить вперед, чтобы слюна медленно вытекала изо рта, свисая длинной нитью – таким гибким слюнным тросом, а за секунду до того, как она упадет, резко втянуть ее обратно. Это было так тошнотно, что меня самого чуть не выворачивало. Но не останавливало.

Помимо намечающегося таланта, скажем так, к жанру буффонады, я очень неплохо пародировал. Умел имитировать ирландский акцент, говорить с манерной медлительностью, но мог изображать и взрослых из нашего окружения, особенно монахинь и священников церкви Тела Христова. Со временем я расширил репертуар, включив в него торговцев, местных жителей, родителей моих друзей (я ходил по минному полю) и друзей моей матери. Освоил я и стандартный набор тогдашних знаменитостей – Петер Лорре[33], Джимми Кэгни[34], Сидни Гринстрит[35], хотя голос у меня был на октаву выше, чем нужно. Благодарнейшая публика для пародирования.

Но больше всего меня поразило открытие, что я могу придумывать смешные диалоги от лица этих разноголосых персонажей. Многие умеют копировать, дети часто пародируют взрослых. Но гораздо круче, когда твои персонажи разговаривают. В каком я был восторге, когда испытал свои штучки на матери, и она их оценила! Я знал, как она смеется, и чувствовал, когда искренне. Было так здорово на ее вопрос: «Где ты это услышал?» – ответить: «Сам придумал».

Классе в пятом у меня появилось ощущение, что я могу попробовать себя на сцене. Просто на сцене – ничего конкретного. Моя автобиография, написанная в пятом классе, так и осталась незаконченной: я не знал, что ответить на вопрос, кем я хочу быть, когда вырасту. Просто написал: «Когда я вырасту, я хочу быть актером, пародистом, комиком, ведущим музыкальных программ или трубачом».

Периодически срывая уроки, кое-как можно было дотерпеть до конца занятий. Самое главное – для меня и детей моего поколения – происходило с нами после уроков, в те долгожданные часы, которые целиком принадлежали нам. Детские игры еще не переместились на маленькие экранчики, и мы играли на улице, исследовали окрестности, заскакивали в метро, валандались без дела, подворовывали…

Про те времена я много чего помню. Например, про «Какашки». Одному парню, звали его Боб Кросс, отдали в распоряжение детскую площадку возле Риверсайдской церкви. Это был славный парень со Среднего Запада, он учился в Педагогическом колледже, на физкультурном факультете. Ему поручили районный проект – он создал софтбольную лигу и однажды спросил у нас, болтавшихся на улице без дела, не хотим ли мы тоже поиграть в софтбол. Мы согласились, и тогда он спросил, как мы назовем свою команду. «Какашки», – ответили мы. То ли мы зажевали полслова, то ли он не расслышал, но, к вящей радости чинных протестантских прихожан, на доске появилось объявление мелом: «Сегодня вечером первый матч: „Пантеры“ против „Милашек“».

Я помню свою фетровую шляпу черного цвета. Заполучил я ее вот как. Если в хорошую погоду стоять на станции метро «116-я улица», что на линии «Ай-Эр-Ти», то в прибывающих поездах можно было увидеть открытые окна. Эпоха тотального кондиционирования еще не наступила, и окна открывались сверху вниз. Завидев в вагоне мужчину в шляпе, можно было, дождавшись, когда двери закроются и поезд тронется, просунуть руку в окно и сорвать с него головной убор. А потом шагать рядом, махать ему рукой и показывать палец. Если повезет, попадалась шляпа подходящего размера. Так я обзавелся недорогой федорой, пусть и почти плоской, как поркпай[36]. Но это была фетровая шляпа черного цвета и моего размера.

Раз уж речь зашла о кражах, то придется рассказать и о моих великолепных штанах с манжетами или, точнее, о штанах с манжетами и карманами в форме пистолета. Мы с приятелем обнаружили, что китайские студенты из Колумбийского университета, жившие в Международном доме, играют в волейбол и теннис на импровизированных кортах у подножия холма на Риверсайд-драйв. С этого холма мы любили съезжать на санках и называли его Салагой. Свою одежду китайцы оставляли возле корта, а мы, пристроившись рядом и усиленно делая вид, что интересуемся спортом, гадали, как бы стибрить бумажник.

Однажды нам крупно повезло – мы стащили долларов восемьдесят, добычу поделили поровну. Со своими сорока баксами – почти состояние в 1940-е годы – я махнул в Бруклин, на Фултон-стрит, купить вещь моей мечты, предмет высокой мужской моды – «гвинейские» штаны с манжетами. На Кони-Айленде я видел парней в цветных штанах – ярко-красных, зеленых или цвета электрик, с манжетами и шлевками других цветов, с высокой посадкой и карманами-пистолетами (задние карманы с клапанами в форме пистолета). Все детали были разного цвета, контрастируя со штанинами, но могли сочетаться с остальными аксессуарами. Очень затейливо, очень импозантно и впечатляюще.

И вот, в седьмом классе католической школы, я стал носить штаны цвета электрик с серыми карманами в форме пистолета, пятисантиметровыми серыми шлевками, пришитыми внахлест, тридцатипятисантиметровыми манжетами и оттопыренными коленями. А венчала все – чуть не забыл – оранжевая рубашка с леопардовым принтом. Когда я заявился в школу во всей красе, монахиня, которая была куратором нашего класса, сказала: «Я рада, что ты начал работать». Она подумала, что я устроился билетером в кино.

Тогда же случился и мой первый групповой секс. На улице было уже слишком холодно, чтобы торчать на крыльце, и приходилось тусоваться в коридоре. Нас было человек шесть или семь парней. В школу заглянула девушка из соседнего дома, не по годам хорошо развитая. И кто-то предложил: «Давайте ее полапаем». Что я тогда соображал? Все побежали, и я побежал. Она особо не возражала, из чего мы сделали вывод, что ей это не впервой. Парни по очереди совали руку ей под блузку и несколько секунд щупали грудь, один за другим. С двух сторон. «Давай, Джорджи, давай». И я тоже пощупал ее грудь и подумал: «Вау, вон оно как. Так вот что это такое. Здорово». Такой вот первый групповой секс.

Сейчас бы нас назвали «правонарушителями», «проблемными» или «асоциальными», а то и еще похуже. Конечно, были в моем районе парни, которые позднее мотали срок. Но тогда, болтаясь без дела, мы вели себя вполне безобидно. Начать с того, что на улицах было безопасно. Никакого оружия, все оставались целы и невредимы.

В основном я проводил время в компании Брайана Макдермотта, Роджера Хогана и Джонни Сайгерсона. О эти волшебные имена. Назову еще несколько:

Артур Демпси, Дэвид и Сьюзен Фоули…

Бобби, Демми, Дайдо и Джерри Бреннаны…

Сесилия Пинеда, Флойд Конент, Дэнни Ким…

Уна Клози, Джоани Шеридан, Билл и Джон Пеки…

Кондит Олстрем, Джон, Мэри и Джилл Бирнемы…

Герти и Пегги Мерфи, Пирс и Мэриэн Малруни…

Левитра Шварц, Шарлотта и Сара Фаербау…

Агнес Стек, Джон Венделл, Билл Пигман…

Джонни, Джудит, Теодора, Клайлия и Джедидия Стил…

Даже сам список нью-йоркских имен – это поэзия. Просто набирая их, ностальгически переносишься в те славные деньки. Мое детство, квартал, в котором я вырос, оживают для меня в этих юных лицах, неразрывно с ними связанных. Они ничего не значат в мире хайпа и шоу-бизнеса. Но для меня они – всё. Они звезды в моем Зале славы.

Недавно я ночевал в Нью-Йорке. Пошел снег, о чем я не знал, и, раздвинув шторы, я словно вернулся в тот волшебный мир детства, когда просыпался под снегопад. Сколько мелочей ты замечаешь ребенком: хлопья снега, облепившие комья раствора между кирпичами; странные фарфоровые изоляторы – тоже в снежных шапочках, – ввинченные в оконную раму какими-то людьми, жившими здесь до тебя; бельевые веревки на каждом этаже, натянутые между зданиями, с тонкой снежной полоской по всей длине. И вдруг, ни с того ни с сего, облетает снежная труха.

Странная штука – снег. Даже если вам пятнадцать или шестнадцать, и все чего вы хотите, это потрахаться, и вам давно уже неинтересно кидаться снежками – а по правде говоря, даже если вам за шестьдесят, – когда выпадает снег, всегда тянет слепить снежок. Хотя бы один – но обязательно.

Просто чтобы проверить, как липнет снег.

4

Лучший из лучших и реальный чел

Мой брат Патрик – это, как сказали бы психиатры, моя самоустановленная ролевая модель. Мы с ним ходили в одну школу, вслед за ним я пошел служить в авиацию, он учил меня танцевать. Это он наставлял меня: «Джордж, будешь воровать – никогда не попадайся». Так он понимал честность. Мы заботились друг о друге, воевали с матерью и поддерживали друг друга в этой борьбе.

Когда я пошел в первый класс школы Тела Христова, Патрик учился в седьмом. Однажды он заявился к нам в классный кабинет. Не потому, что мать заболела или наш дом сгорел. Нет, он валял дурака на уроках, и сестра Мэрион отправила его к первоклашкам, поближе к детям «такого же эмоционального уровня».

Он сел за парту, втиснувшись на крошечный стульчик для первоклашек. Я подошел и протянул ему комок глины. Мы налепили из нее маленьких шариков и стали кидаться в моих одноклассников. Ага. Он всегда был моим лучшим другом.

Наша мать ушла от отца прежде всего потому, что хотела уберечь меня от побоев, которых натерпелся маленький Пэт. Это был главный аргумент, повлиявший на нашу жизнь и особенно на становление Пэта. Мой отец, избиваемый своим отцом, был одним из многих американцев, которые считали – и считают до сих пор, – что физическое насилие помогает направить поведение ребенка в нужное русло – начиная лет, скажем, с двух.

В качестве дисциплинарного орудия отец выбрал кожаную ночную тапку с жесткой пяткой. Он был сильным, крепким мужчиной и не считал нужным сдерживать себя. Особенно если он уже принял на грудь, а его противник едва весит четырнадцать килограммов.

С самого начала Пэт с большим достоинством переносил истязания – он не сломался, не сдался, отец не добился от него того, что хотел. Двухлетний малыш, Пэт думал, что, когда отец приходит с работы, ему просто не терпится найти повод, чтобы, вооружившись тапкой, увести Пэта в ванную и там, улыбаясь, потолковать с ним. Переступив порог, Патрик-старший первым делом всегда спрашивал: «Ну, как наш мальчуган сегодня?» К своей чести, Пэт, этот непоколебимый дух, неизменно рассказывал всю правду о том, как вел себя мальчуган. И сразу нарывался на тумаки. В ужасе от отцовской жестокости, мать постоянно уговаривала Пэта соврать и тем самым избежать тапочки. Но на это он пойти не мог. Однажды он описал мне свой типичный день.

Собираясь в парк, мать и Лион, наша черная горничная, пытаются заставить маленького Пэта надеть солнцезащитный костюмчик. Маленький Пэт не хочет надевать солнцезащитный костюмчик. Маленький Пэт хочет надеть футболочку. Маленький Пэт закатывает грандиозную истерику, которая длится несколько часов и заканчивается, только когда его усаживают в кроватку, где он решительно отказывается спать. Уже в сумерках мать вынимает его из кроватки, приводит в презентабельный вид и умоляет сказать отцу, что он был хорошим мальчиком.

Патрик-старший вваливается вечером то ли с работы, то ли из мясного ресторана «У Мэгваера». И, разумеется, его первые слова: «И как сегодня мой мальчуган?» Патрик-младший смотрит ему в глаза и повторяет слова, которые слышал от отца, сидя у него на коленях: «Я сказал Лион, что она черномазый сукин сын».

И они удаляются в ванную, отец и сын, где продолжат великую американскую традицию выбивать дерьмо из того, кто слабее тебя.

Мать разделяла эти воспитательные традиции, но умела перекладывать ответственность. Когда Пэту было всего семь, она отправила его в школу-интернат Мон-Сен-Мишель, где братья маристы[37] гарантировали «мужскую дисциплину»: эвфемизм, за которым стояла надежда, что братья «выбьют из него всю дурь». Потрясающая логика. Пять лет побоев, наносимых отцом, создали маленькое чудовище, поэтому еще большее насилие, теперь со стороны чужих людей, направит его на путь истинный. Ох уж эти ирландцы.

Неудивительно, что брат ни в грош не ставил нашу мать, которая не смогла защитить его от отца, а потом махнула на него рукой. Мэри не выбирала выражений: «Весь в отца, и характер такой же – гнусный и никчемный! Якшаешься со всякими отбросами. Ты никогда ничего не добьешься!» И брат решил: так тому и быть, он не будет ничего добиваться, по крайней мере в ее понимании.

В этом враждебном окружении Пэт выживал, как мог, приспосабливался и почти получал удовольствие, так что издевательство над ним не приносило этим ублюдкам радости. У меня на них не стоит, любил повторять он, на этих верных слуг господних, пасторов и братьев Мон-Сен-Мишель. Рукоприкладство всегда совершалось ради его же блага: уж слишком он дерзил, глядя прямо в глаза.

У маристов Патрик провел четыре года, я видел его только на пасхальные и рождественские каникулы. Но он был моим другом. Разница в возрасте шла мне только на пользу, особенно в таком важнейшем вопросе, как словарный запас. Однажды, когда он в очередной раз приехал из интерната – мне тогда было года четыре, – мы вместе чем-то занимались, и вдруг я выдал: «Этот гребаный насос!» Я что-то такое слышал и своим детским умом дошел, что речь идет о дрянном насосе. Но мой девятилетний брат, этот убеленный сединами ветеран, был более осведомлен: «Не насос, Джорджи. А членосос!»

В приличном ирландском районе мы постоянно во что-то вляпывались. Если было какое-то правило, то Патрик из принципа его нарушал. Он поддерживал меня во всех моих проделках. И мы оба были в контрах с матерью, потому что она страдала манией величия: она во что бы то ни стало хотела сделать из нас гениев. Или преуспевающих людей. По версии Патрика, Мэри мечтала вырастить двух юных лордов Фаунтлероев[38]. А получила пару затвердевших собачьих какашек.

Больше всего он гордился тем, что меня то и дело выгоняли из школ (хотя монахам Тела Христова пришлось снова принять меня в восьмой класс, чтобы я написал для них школьную пьесу). Я шел по проторенной им дорожке. Мать желала, чтобы Пэт учился на Ист-Сайде, в школе Региса[39] для одаренных детей, но он, конечно, заартачился. Он хотел пойти в школу кардинала Хейса[40] в Бронксе – в КРУТУЮ школу. Его больше интересовал футбол и танцы, а не «эти долбаные сочинения».

Но и в школе кардинала Хейса он оставался все тем же стариной Патриком. Объектом его восхищения стал брат Филипп, коротышка с мощнейшим ударом. Он мог въехать Пэту кулаком прямо в нос. «Это просто охрененно», – говорил мой брат.

Бывало, Пэт сидит за партой, раскрыв перед собой учебник по алгебре, а брат Филипп спрашивает:

– Карлин, ты знаешь, сколько домашних заданий вы должны сделать в этом году?

– Не знаю, брат.

– Тридцать. А знаешь, сколько ты сдал?

– Нет, брат.

– Ни одного! А почему?

– Потому что у меня нет учебника, – отвечает Патрик.

Бац! Патрик получает кулаком в нос. Из носа тут же течет кровь, и, чтобы совсем достать доброго брата, Пэт наклоняется над учебником по алгебре, орошая его кровью. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Легковес отвешивает ему три подзатыльника и велит: «Иди умойся! Не изображай тут страдальца!»

Из-за разницы в возрасте мы проводили с братом гораздо меньше времени, чем мне хотелось бы. Но я знал его друзей, а он знал моих. Район у нас был небольшой. Иногда он собирался на вечеринку куда-то на окраину, и друзья говорили ему: «Возьми с собой Джорджи, и пусть он принесет свой магнитофон». Мать подарила мне магнитофон, когда я закончил восьмой класс, я записывал на нем свои пародии на наших соседей. Одну из них Пэт особенно любил – ту, где Дотти Мерфи надирает задницу своему внуку: «Получи, мелкий ублюдок! Если у тебя отец ублюдок, это не значит, что и ты должен быть ублюдком!»

Однажды во время службы в ВВС – призвали его недавно, значит, ему было девятнадцать – он вернулся домой на побывку, и я стал проситься с ним в бар, хотя был еще малолеткой (тогда не пускали до восемнадцати). Он сказал: «Никто тебя там на хрен не обслужит. Нечего тебе там делать». Тогда я предложил: «А если я покажу тебе, как Дотти Мерфи перетирает с Чарли Мэллоном, а Руди Мэдден подключается к базару, тогда возьмешь?»

Руди Мэдден был загорелый детина, покрытый татуировками – у него их было штук пятьдесят. Заядлый рыбак с голосом как у бульдозера. А Чарли Мэллон – младший брат Джона Мэллона, самого конченого ублюдка в нашем районе.

И я выдал ему парочку пародий – как Чарли базарит с Руди, а Руди треплется с Дотти Мерфи. Я сразил Патрика. И он взял меня в бар.

Мы жили в очень модном районе – для тех, кто в этом разбирался, но можно было прозябать и неприметным обывателем, домоседом, любителем порядка. Меня все это интересовало так же мало, как и Пэта. Я был слишком занят соперничеством с пуэрториканцами – кто выкурит больше марихуаны. Мать лезла на стену – было ясно, что я иду по стопам Пэта. Она всячески пыталась этому помешать. Устроила меня на работу в шикарный нью-йоркский магазин мужской одежды «Роджерс Пит»[41], который был чуть ли не ровесником Декларации независимости. Место, где богатые мудаки из мира бизнеса чувствовали себя в полной безопасности и, примеряя модные костюмы, смело оставляли в карманах брюк свои бумажники. Которые так и молили, чтобы их вытащили. Я снисходил к их мольбам и кое-что прикарманивал, но в конце концов меня поймали – непростительный грех, как считал Патрик. Возможно единственный раз, когда Мэри с ним согласилась.

Все-таки хорошо, что она не знала, чем промышляет Пэт. В то время он орудовал со своей шайкой на набережной, воруя с кораблей «Либерти» сигнальные ракеты и аптечки и продавая их на Риверсайд-драйв. Это было федеральное преступление – десять лет и штраф десять тысяч долларов. В отличие от меня, Патрика ни разу не поймали. Он уверял: «Я могу оставить тебя без ботинок, а ты даже не заметишь».

У меня была своя компания, у него своя, но иногда было полезно напоминать, кто мой старший брат. Когда мы воровали береты у первокурсников Колумбийского университета, а они потом осмеливались нам что-то предъявлять, Пэт с приятелями надирали им задницу.

Мы ненавидели этих студентов. Это был наш район – район ирландских католиков, где все враждовали со всеми. Из каждых двадцати ирландских детей тринадцать или четырнадцать регулярно получали дома на орехи. И им не терпелось всыпать кому-то еще.

Эти студенты приезжали из Небраски или Айовы и расхаживали тут как хозяева. Патрик с друзьями готовы были их поубивать. У них была дурацкая песня: «Кому принадлежит Нью-Йорк? Кому принадлежит Нью-Йорк? Говорят – нам! Кому принадлежит Нью-Йорк? Кому принадлежит Нью-Йорк, кому? КОЛУМБИИ!» Ну и как-то раз парни надрали задницу студентам, которые ее распевали. Пэт говорил, это было круто – уложить этих засранцев на землю посреди улицы и горланить их песню на свой лад: «Кто убирает улицы? Кто убирает улицы? Говорят – мы! Кто убирает улицы? Кто убирает улицы, кто? МЫ УБИРАЕМ!»

Обчищать машины они начали еще пацанами. Обычно отправлялись на 120-ю улицу, где эти колумбийские притырки парковали свои тачки, даже не удосуживаясь их закрывать. Всего-то и нужно было – подергать пару ручек, пока не найдешь открытую дверь, залезть в бардачок и обчистить его. Чего только люди там не оставляют! Позднее и я последовал примеру брата.

Патрик всегда был первооткрывателем, а я шел по его стопам. Как и он, я пошел служить в авиацию, у нас было пять военных судов на двоих. У него три. У меня два. Мать была в восторге!..

С годами наши отношения изменились. В 60-е Патрик заделался католиком, крестил своих детей, и все в таком духе. Работал скромным продавцом автомобилей в Южной Калифорнии. Когда вышел мой альбом «Классный шут», он видел, как мои наезды на католицизм и большой бизнес бесят нашу мать. Из чего заключил, что, должно быть, я прав.

Я уговаривал его писа́ть. Давно еще, услышав, как он трындит с клиентами в автосалоне, я был уверен, что у него все получится. Так оно и вышло. Я свел его с потрясающим психоаналитиком, доктором Чарльзом Анселлом, и он убедился, что это не он конченый. С ним все в порядке. Это мир вокруг конченый.

Патрик любит говорить, что в наших отношениях теперь все наоборот и заводилой стал я. Тут есть нюансы. Раньше мы с Пэтом жили в разных концах мира: он предпочитал места типа Вермонта и Тринидада, а я Лос-Анджелес. Но за последние двадцать пять лет мы много времени проводили вместе. Он оказывал на меня влияние, возможно и не осознавая этого; он провоцировал меня на радикальные, острые и резкие высказывания. Я формулирую лучше, чем он, а мое обсессивно-компульсивное расстройство подталкивает делиться этим со всеми. Но мне всегда было интересно, чем он занимается. Он пишет прекрасные диалоги, отличные житейские зарисовки. Это уже не просто махать кувалдой – тут целый паровой свайный молот.

Я понимаю, что он чувствует, что думает, что переживает, но он умеет как-то особенно повышать градус. Было время, когда я ни за что не написал бы «Я люблю, когда умирает куча народу» или «Люди, которых нужно убить». На моем огороде не было грядки под такие цветочки. Но он заставляет поверить в свои силы. Я бы не сказал, что все встало с ног на голову, скорее, колесо совершило полный оборот. Почти как в старые добрые времена: если мой старший брат так считает, значит, это правильно. Помню, когда я закончил восьмой класс, Мэри хотела отдать меня в ту же школу Региса, что и Пэта в свое время. Я сказал ей: «Даже не думай». Совсем как Пэт.

После восьмого класса у вас остается маленький выпускной альбом, в котором все пишут глупости типа: «С окончанием школы, Джорджи! От девочки, которая сидела рядом с тобой», – чтобы через много лет было что с умилением вспоминать. Патрик как раз был в отпуске из армии, и я попросил его что-нибудь чиркнуть мне. Вот его слова: «Шуруй к кардиналу Хейсу и будь крутым пацаном». Подпись: «Лучший из лучших и реальный чел, твой брат Патрик».

5

Маршал авиации Карлин посылает всех на хрен

Удивительно, как глубоко армия проникает в вашу жизнь. В этом отношении она похожа на церковь. Вы ее ненавидите, но она вас формирует. Это родители. Мать – церковь и отец – воинский долг.

Тому, кто не раз высказывал всяческое неуважение к военному делу, сравнение с отцом может показаться слишком мягким. Но не мне. Я отношусь к войне не так, как следовало бы по мнению правительства США, состоящего по большей части из американских военных, всю жизнь занятых войной. Армия учит нас, как воспринимать войну, чтобы они все оставались при деле. Какая-то хренотень.

Должен признаться, «отец», военщина вызывает у меня смешанные чувства. Мне было четыре года, когда началась Вторая мировая война. Я дорожу этими воспоминаниями, это главное событие моего детства. Лозунги, военная форма, выпуски новостей, песни: «Белые скалы Дувра», «Не сиди под яблоней без меня», «Я никогда не буду улыбаться». Каждый раз, когда я слышу их, меня захлестывает ностальгия. Как ни странно, песни военных лет внушают мне чувство… безопасности.

Потом начались отключения электроэнергии. Я любил, когда отключали свет. Любил ощущение опасности: словно я, пятилетний малыш, воюю в тылу. Необходимость блэкаутов объяснялась тем, что если все выключат свет, то немцы не смогут найти Нью-Йорк и сбросить на него бомбы. Ясное дело. Немцы просто спали и видели, как пролететь пять тысяч километров над Атлантикой с одним баком топлива и сровнять нас с землей. Что с них взять – чокнутые фрицы.

Каждую неделю мы слышали нарастающий и стихающий вой воздушной сирены на Бродвее и 116-й улице – сигнал учебной тревоги и отключения электричества. Мы гасили свет и собирались в холле, где не было окон. Мэри включала тусклую желтую лампочку. Я с надеждой ждал взрывов, а мать рассказывала мне, как далеко-далеко, в Тихом океане, мой отец «помогает генералу Макартуру[42] выиграть войну».

Отвечавший за наш дом Энди Макайзек, в каске официального инспектора по противовоздушной обороне, обходил двор с фонариком в руке, бесстрашно проверяя, у всех ли выключен свет – надо же оставить немцев в дураках, пусть думают, что это не Нью-Йорк, а просто безобидная заболоченная пустошь.

Однажды я приподнял оконную раму, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как выглядит «мир во время войны». Энди обернулся на звук и ослепил меня фонариком. «Джордж, ну-ка спрячься, если не хочешь остаться без головы!» Я рванул обратно в темный коридор со всей прытью, на которую были способны мои липкие от варенья маленькие ножки. Меньше всего мне хотелось получить заряд шрапнели и до конца жизни носить в голове осколки.

Что ты делал на войне, папа? Я тоже внес свою лепту. Носил мяснику жестянки с застывшим жиром, который мать собирала со сковороды, где поджаривала бекон на завтрак. Платили за него по двенадцать центов за полкило. Любопытно было, что они с ним делают. Грузят на корабли и отправляют заброшенным за семь морей мальчишкам? Что ОНИ с ним делали? Если вдуматься, то не так уж хочется и знать.

Если бы вдруг на нашей передовой позиции после прямого попадания никого в живых не осталось, я готов был нести службу. Наблюдателем за самолетами. Благодаря настольной игре «Определи самолет» я различал по силуэту все самолеты всех воюющих стран, даже Италии. «Фокке-Вульфы», «мессершмитты», «мицубиси», «викерсы», «де хэвилленды», «мартинсы», «дугласы», «боинги» – я все их знал. Меня не проведешь! Я различал их спереди, сбоку, сверху и снизу. Если какой-нибудь немецкий мудак в «Мессершмитте» вздумал бы притвориться «Спитфайром», перевернувшись вверх днищем, я приказал бы артиллеристам разнести его к чертовой матери.

В Колумбийском университете открыли офицерскую школу ВМС, где выпускники колледжей проходили девяностодневный курс и отправлялись через океан служить мичманами. В воскресенье вечером после ужина курсанты, выстроившись в несколько шеренг – отдельно католики, протестанты и евреи, – маршировали по улицам на вечернюю службу в ближайшие церкви и синагоги. Мы, малолетки, любили промаршировать вместе с ними пару кварталов. Шагая строем, они пели. Я до сих пор слышу их голоса, отражавшиеся от зданий:

Прощайте и до встречи,

Не нужно слез.

Не грустите, Салли и Сью,

Мы скоро вернемся,

Мы скоро вернемся к вам.

Протестантам приходилось идти дольше, чем католикам и евреям, – Риверсайдская церковь находилась дальше, поэтому они чаще попадались мне на глаза. Через много лет я узнал, что одним из мичманов, с которыми я шагал нога в ногу, был молодой парень, только что окончивший Университет Небраски, – тот самый Джонни Карсон[43].

Потом были бомбы. Я всегда был неравнодушен к бомбам, в моем детстве они занимали важное место. Мне было восемь, когда война подходила к концу, я уже ездил в метро один; часто доезжал до Крайслер-билдинг на 42-й улице, где проходила постоянная экспозиция военной техники: джипы, артиллерийские орудия, танк; разная военная форма, знаки отличия и всякие такие интересные штуки. Но главным украшением служила огромная бомба весом 225 килограммов под названием «Блокбастер»[44]. Начиненная взрывчаткой, она была установлена в стойке вертикально – как при падении.

Я представлял нарастающий пронзительный свист, с каким она приближается к земле – возможно, выпущенная «Б-17»[45], на котором летал мой дядя Том, – и падает, падает, падает на головы немцев, которых я видел в кинохрониках. Но самое яркое мое воспоминание – имена, нацарапанные посетителями выставки на корпусе бомбы: «Вито – Бруклин», «Глория и Эдди», «Сонни ВМС». Маленькие безвестные люди, которые норовят приобщиться к бомбовой мощи – огромной и равнодушной.

Почему бы и нет? Все мы пытаемся нацарапать свое имя на бомбе жизни.

В нескольких сотнях метров от моего дома, в Пьюпин-холле[46] Колумбийского университета, началась замечательная жизнь еще одной бомбы – атомной. В том же году наша бомба прошла испытание на нескольких сотнях тысяч японцев – и прошла на отлично. Мы собрались на Таймс-сквер, чтобы отпраздновать день победы над Японией: окончание одной войны и начало следующей – холодной войны, которая продлится в десять раз дольше и обойдется в сотни раз дороже. Но мы ее тоже выиграем. Черт возьми, воевать мы умеем!

В положенный срок пришлось и мне внести свой вклад в победу в холодной войне: я достиг призывного возраста. При таком населении, как в Нью-Йорке, с призывом возникала одна проблема: добровольцев было так много, что повестка могла прийти в двадцать один и даже в двадцать два года. В таком возрасте это очень некстати, не то что в восемнадцать, поэтому многие шли в армию сами, не дожидаясь призыва. Мало кто из них мечтал попасть в сухопутные войска, но имелся красивый способ избежать этого – поступить в авиацию.

Идея с авиацией выглядела привлекательно. Вас могли включить в группу, которая вылетала и сбрасывала бомбы на коричневых и желтых людей, а потом вы приходили домой, принимали душ и смотрели кино. Да и брат там служил, и форма у них была классная – синяя, а не это блевотное хаки, плюс всякие привилегии на гражданке. Когда я думал о ВВС, то представлял что-то вроде загородного клуба.

Но главное, что побудило меня выбрать авиацию, это конкретная цель – закончить школу диджеев, воспользовавшись законом о льготах для военнослужащих. Забавный ход мысли у подростка – у меня был готовый план действий. В каком-нибудь городке я стану диджеем на радио, добьюсь известности, начну выступать в ночных клубах. Стану комиком, сделаю такое смешное шоу, что поставлю его на Бродвее, а там пойдут и приглашения в кино. Проще простого.

В августе 1954 года я отбыл на службу. Записывать меня пришлось матери, потому что мне еще не было восемнадцати. В пять утра мы с моей невестой Мэри Кэтрин явились на Уайтхолл-стрит, 39, где я доложил о прибытии и принял присягу. Нас посадили в автобус, и мы отправились за пятьсот километров, на авиабазу Сэмпсон возле Рочестера, штат Нью-Йорк. Что странно, в голове тогда вертелось: «Мы улетаем в бескрайнюю синюю даль!»[47] Я трясся в долбаном автобусе, который вкатился в мрачную дыру под названием туннель Холланда[48].

С первых дней службы мне нравилось общаться с черными парнями. В автобусе я разговорился о черной музыке с парнем из Статен-Айленда, его звали Бишоп. Он просветил меня насчет ча-ча-ча и мамбо, который я считал все еще модным танцем. Но он сказал: «Не-а, мамбо – вчерашний день. Обрати внимание на ча-ча-ча. За ним будущее». Первый урок, полученный мной в армии.

Начальная подготовка давалась нелегко, но я был к этому готов. Всегда приходится избавляться от бездельников-любителей, расчищая место для профессиональных, увлеченных бездельников вроде меня. Я вызвался стать участником медицинского эксперимента – всего нас было семьдесят подопытных – по изучению распространения микробов. Мы жили не со всеми на базе, а в отдельном отсеке, в обычных комнатах. Время от времени приходили врачи и брали мазок из горла длинными ватными палочками. В первый раз они пояснили: «Мы проверяем, нет ли среди вас больных».

Позже мы узнали от старшего сержанта Ванелли, чем они на самом деле занимались. Они брали у нас из горла образцы микрофлоры, отмечая, кто в какой комнате и на какой кровати спит, чтобы отслеживать, как передаются вирусы. У них все было вперемешку – чистые ватные палочки, которыми брали мазок, и зараженные, которые уже побывали у кого-то во рту. Это были разные палочки, но тем не менее. Фу, мерзость!

Нас избавили от кучи обязанностей. Можно было даже на построение по утрам не вставать. Построение – это когда каждое звено эскадрильи, одетое по форме, с вычищенными зубами, выстраивается на плацу и проводит перекличку. Нам, подопытным кроликам, разрешалось пропускать его, если хочется, и вообще забить. Такая рань, на улице темень, сентябрь-октябрь на севере штата Нью-Йорк… Забивали мы довольно часто.

Иногда нас вывозили в лагерь, и мы по три дня проводили в палатках. Но когда однажды ночью полил дождь, нас тут же вернули в казармы – не хотели подвергать угрозе такое ценное подопытное подразделение.

О полетах я тогда не думал. У меня не было аттестата зрелости, и становиться офицером или пилотом я не собирался. Я быстро понял, что любые офицеры – мудаки, все эти начальники и руководители операций. Меньше всего я хотел стать таким же. Конечно, было заманчиво иметь все то, что они могли позволить себе на свою зарплату, но такой способ заработка мне претил. Я был просто боевой единицей.

Общался я больше с черными сослуживцами, среди них попадались и мои соседи из Гарлема. Были парни из южных районов Чикаго, из Хафа, пригорода Кливленда. У нас с ними было много общего – джаз, ритм-энд-блюз, всегда находилось, о чем поговорить. Белые же в основном выросли на фермах – север Нью-Йорка, Огайо и штаты к западу. Никаких точек пересечения.

На этом этапе командиром звена становился такой же рекрут, как и мы. Он тоже проходил начальную подготовку в ожидании своей первой нашивки. Командовать назначали того, у кого имелся боевой опыт, например, в Национальной гвардии. Первого среди равных. Типа как с папой римским.

Командиру звена полагалась отдельная комната в конце коридора. Нами командовал Дон, здоровый черный парень из Чикаго. В старших классах он занимался плаванием, косая сажень в плечах. Дерьма в нем тоже хватало, но он назначал командиров отделений, которым предстояло маршировать в первой шеренге и возглавлять колонну. И которых должны слушаться. Дон выбрал двух черных парней и меня – я же такой классный.

Начальная подготовка сводится в основном к тому, чтобы сидеть на занятиях и слушать жизненно важные лекции, например о том, как правильно себя вести, когда на тебе военная форма. Человек в форме никогда не покатит детскую коляску. Человек в форме никогда не воспользуется зонтом. Человек в форме обязательно снимет головной убор в помещении. Такому-то и такому-то он обязан отдавать честь. Ну и лекции по военной истории: бесконечные долбаные битвы, в которых мы всегда побеждали.

Дон часто освобождал меня от занятий. Я нужен был ему для более важных задач. По утрам он вручал мне список – мои задания на день: «Сходить в супермаркет на базе и украсть вот эти пластинки». Дон был прозорливым стратегом. Я вырос в большом городе, значит, умел воровать. Я белый, поэтому не буду привлекать внимание, расхаживая между стеллажами. Своими талантами я завоевал его симпатию. Он разрешал мне зависать в его комнате после отбоя и слушать украденные мной пластинки.

Однажды в супермаркете, выполняя боевую задачу «найти-и-стащить», я заметил парня с сержантскими нашивками, которого – я мог поклясться – где-то уже видел. Потом меня осенило: мы жили в одном районе, и однажды я разжился у него травкой. Он был старше по званию, почти бог: любой, у кого есть нашивка, может отдавать приказы, а ты должен их выполнять. Я столкнулся с дилеммой: разрешает ли Единый кодекс военной юстиции обратиться к нему? А покупать у него траву? Мучился я недолго. Ясен пень, он разрешает и то и другое.

Он жил в другой казарме – исключительно для сержантского состава. В условленное время перед отбоем я вошел к нему в комнату. И офигел. Мало того, что у этого засранца был проигрыватель на сорок пять оборотов в минуту и он слушал пластинку Стэна Кентона, так у него в пепельнице еще и томился зажженный косяк, небрежно брошенный между затяжками. Зажженный! Изнемогал в ожидании!

Я в жизни такого не видел. Косяк нужно бегом пускать в дело, чтобы ни один миллиграмм не пропал. Никаких пепельниц! Выходите на крыльцо и быстренько пускаете по кругу – процесс под кодовым названием «затянулся – и порядок». А у него он просто лежит и тлеет! Охренеть, ну и крутой же ублюдок! Я купил у него пакетик за десять баксов и папиросную бумагу. В комнате Дона я произвел фурор.

Так мы проходили подготовку и служили стране, куря траву, воруя пластинки и заражая друг друга вирусами.

За это я и получил первую нашивку.

Потом был Денвер и учебка. Здесь знакомили с техникой, в моем случае – с прицельно-навигационной системой «К-2», которой был оснащен новый реактивный бомбардировщик средней дальности «Б-47 Стратоджет»[49]. «Б-47» был творением генерала Кертиса Лемэя[50], чье предыдущее детище времен Второй мировой войны сотнями тысяч уничтожало с воздуха граждан Германии и Японии. (Он же послужил актеру Джорджу К. Скотту моделью для создания образа генерала-психопата Бака Терджидсона в фильме «Доктор Стрейнджлав»[51].) Теперь Лемэй возглавлял стратегическое командование ВВС, и «Б-47» играл ключевую роль в выполнении его новой задачи – уничтожении советских граждан с воздуха. На этот раз миллионами. Наш человек.

«Б-47» – первый бомбардировщик в истории, не уступавший по скорости истребителю. А также высотный самолет. У аналоговой системы «К-2» не все было гладко с навигацией, что усложняло своевременную доставку и сброс бомб на намеченную цель. Приходилось учитывать такие факторы, как движение на дозвуковых скоростях, баллистику, особенности обшивки, характер падения бомбы и множество других переменных.

Ряд параметров задавался на старте, по ходу вводились дополнительные данные: где находятся ТСБ (точка сброса бомбы) и ТП (точка прицеливания) и какова ГД (горизонтальная дальность)? По этим вводным «К-2» вычисляла параметры для точного поражения объекта ядерной бомбой. Мне нравилась вся эта байда – отчасти потому, что приходилось для разнообразия напрягать мозги, а еще потому, что, как выяснилось, я люблю поток информации, расчеты и поиски решения. И жаргон. Обслуживая «К-2», мы использовали прикольную аббревиатуру – ИРАН. Придумал ее явно человек с чувством юмора. Она означала: инспекция и ремонт агрегата при необходимости.

Плюс все вертелось вокруг бомб, которые я обожал.

В мае 1955 года мне исполнилось восемнадцать, и после восьми или девяти месяцев службы я мог выбирать, куда хочу перевестись. Вы предлагаете три варианта – начальство выбирает один. Я хотел оказаться как можно ближе к дому. Выбрал Платтсбург, штат Нью-Йорк, Колумбус в Огайо и еще одну базу стратегического командования ВВС в Новой Англии. На любой из них я мог бы защищать священные американские свободы, например, свободу выбора. Как и ожидалось, мой выбор проигнорировали и отправили меня в Луизиану, на авиабазу Барксдейл, расположенную на другом берегу реки Ред-ривер от Шривпорта. Мой друг называл ее «самой вонючей дырой в этой долбаной стране».

Поначалу за пределами базы я бывал редко. Мне и в казарме жилось зашибись. По три человека в комнате, односпальные кровати, пить и курить – пожалуйста. С пропуском класса A можно было покидать базу в любое время. Так что определенная свобода была. Я с головой ушел в музыку: джаз и ритм-энд-блюз. А вскоре мне удалось приступить к реализации своего стратегического плана.

На каждой базе есть клуб для офицеров и клуб для сержантов, но на дворе стояли 50-е, и сегрегацию в этой южной глубинке никто не отменял. Для черных сержантов в клубе имелась отдельная пристройка. Ходить туда могли и простые смертные из сержантского состава. Там я и начал зависать. Они придумали хот-доги «радар»: в середину сосиски вкладывался сыр и нагревался с помощью какого-то излучения в подобии духовки – такая ранняя версия микроволновки. Кто знает, сколько доз радиации мы получили с этими хот-догами? У них был солодовый ликер, «Карлинг Блэк лэйбл»[52], музыкальный автомат, танцы и много чего хорошего. Я общался с черными парнями из других эскадрилий. Белых я там видел, может, раза два. Адепты белой культуры из моей казармы подвергли меня остракизму – как одного из тех «ненормальных белых ньюйоркцев – любителей негров».

C чернокожими сослуживцами я чувствовал себя вполне естественно. Я вырос на улицах Гарлема, детьми мы играли бок о бок с черными и латиносами всех мастей – доминиканцами, пуэрториканцами, кубинцами, – и всегда находили общий язык. Приходилось. Подростком я часто слышал предвзятые и дискриминационные высказывания от разных типов на улице или во дворе школы. Но я с теми, кто говорит такое, дела не имел, пропуская их перлы мимо ушей. Едва появившись, слово «цветной» вошло в мой лексикон как более мягкое и приемлемое. Бесцеремонные расистские высказывания, как и расизм в любой форме, мне претили. Моя мать тоже была свободна от предрассудков, и воспитывался я иначе, чем многие из моих сверстников. (Хотя некоторый антисемитизм я за ней замечал. Евреев она называла норвежцами. У них с сестрой был свой шифр: «Агни, тут в автобусе пара норвежцев».)

Однажды я провел ночь в участке только потому, что ехал в машине, где за рулем сидел черный парень – мой сосед по комнате. Его звали Конни, у него был маленький автомобиль, и в этом состояла пикантность – от черного такого никто не ожидал. Мы с Уолтерсом, белым парнем из Сан-Хосе, который жил в комнате напротив, собирались в город. Хотели заглянуть в бар для белых, а Конни – в бар для черных.

И вот черный парень едет по Луизиане в своем маленьком седане, рядом с ним сидит белый парень, другой белый – это был я – сел сзади. Мы выехали на бульвар Барксдейл, направляясь в Шривпорт, как вдруг на пути нарисовались две полицейские машины с мигалками. Ругань, оскорбления – всё как обычно. Но им пришлось действовать с учетом нашего статуса – мы все-таки военнослужащие. Они понимали, что мы в их власти только на одну ночь и уже утром авиабаза вытащит нас отсюда. Но за эти пару часов мы ощутили на своей шкуре, какое дерьмо этот юг, где правят ненависть и унижение.

Нам пришлось провести ночь в участке без всяких причин, если не считать основанием для задержания то, что «за рулем негр» и «за рулем негр, который везет белого». Конни отправили в камеру к черным, а нас с Уолтерсом закрыли в соседней. Решетка не мешала нам общаться. Единственное окно было без стекла – климат там знойный.

В носке у меня было заныкано три косяка, а обыскивать нас не стали. Так что всю ночь мы вместе курили траву, черные и белые, в городской тюрьме Божер-сити образца 1955 года. А гребаный дым выпускали в их гребаное окно. Хорошо оттянулись!

Свободно общаться с черными мне никто не мешал, хотя это противоречило структуре жизни военных. А мне шло только на пользу – помогало приобщиться к профессии комика, развивать находчивость и раскованность, которых я не добился бы, общаясь только с «социально близкими». Плюс увлечение музыкой привело меня на радио, я попробовал себя в роли ведущего, что, в свою очередь, заставило задуматься о сцене. А с другой стороны, своему непослушанию я обязан впечатляющим перечнем военных судов, а также ситуаций, когда суда удалось избежать лишь чудом.

На Барксдейле, базе стратегического командования ВВС, размещалось немало настоящих «Б-47», каждый из которых стоил целое состояние. В 1955 году еще не было «ядерной триады», всех этих сил наземного, воздушного и морского базирования. Подводные лодки только начинали строить, а шахты еще не вырыли. «Б-36»[53] был снят с производства, а «Б-52»[54] нам еще не поставляли. Так что у нас имелись только средние бомбардировщики «Б-47» – единственное средство сдерживания демонических планов Империи Зла. Я был крошечным, но важным элементом той тонкой черты, что отделяла Америку от Армагеддона. Мир – наша профессия[55], как любил повторять наш командир-психопат.

Чтобы попасть на взлетную полосу, требовался специальный пропуск с вашей фотографией и кодом, определяющим уровень доступа. Однажды я направлялся на полосу, а на посту стоял часовой, примерно моего возраста, если не младше. Пропуск у меня был под полевой курткой, снаружи не видно, поэтому он спросил:

– Где ваш пропуск?

Я отвечаю:

– Да пошел ты. Я иду на работу. – И шагаю дальше.

Он достает пистолет и приказывает:

– Лечь лицом вниз на тротуар.

– Да пошел ты, хуесос, – повторяю я. Но потом здравый смысл берет верх: – Слушай, вот он, мой пропуск, только отвали.

Но уже поздно. Я его послал. Неповиновение лицу при исполнении. Статья 15, строгое дисциплинарное взыскание. За это могли и зарплату урезать, и понизить в звании. В результате я потерял нашивку и снова стал рядовым.

Нашивку мне вернули довольно быстро – на этот раз после учений, моделирующих ситуацию, когда «враг» пытается прорвать периметр базы. Наша цель – защитить бомбардировщики. Цель врага – проникнуть внутрь и нейтрализовать самолеты. Сценарий с советскими войсками, которые добираются до Божер-сити, штат Луизиана, и выводят из строя наши «Б-47», выглядел так же правдоподобно, как идея, что немцы могут перелететь через Атлантику с одним баком топлива. Но в этот детский сад мы играли на полном серьезе.

Ночь накануне Рождества. Даже в Луизиане взлетная полоса покрывается инеем. К одному из бомбардировщиков подъезжает аэродромный источник питания, теперь там внутри будет тепло и уютно. Мой пост совсем рядом, я уже хорошо поддал, поэтому решаю немного вздремнуть. Ставлю ствол – именно ствол, отказываюсь называть его винтовкой – рядом с источником питания, поднимаюсь в самолет и вырубаюсь. А тут едет проверяющий из нашего сектора и видит мою винтовку, мать его. Без присмотра! Меня вытаскивают и – вперед, под трибунал, на этот раз за «самовольное оставление поста во время учений, приближенных к боевым действиям».

Язык не повернется назвать это правосудием – это судилище ради экономии времени и денег и клепания обвинительных приговоров. Судопроизводство? Нет, не слышали. Председательствовал в суде полковник, единый во всех лицах: он был и судьей, и присяжными, и прокурором, и адвокатом. Зачитал приговор: «Мы признаем вас виновным». Кто «мы», ублюдок?

Но он все-таки смягчился: «У тебя скоро рождественский отпуск, я не буду зверствовать. Обойдемся без гауптвахты. Но высчитаем с тебя две трети зарплаты за три месяца. Ну и еще ты теряешь нашивку».

В итоге история моих армейских нашивок выглядела так: я получил нашивку, потерял нашивку, получил нашивку, получил вторую нашивку, потерял нашивку, получил две нашивки, потерял одну нашивку, потерял вторую нашивку. Всего я заработал шесть нашивок и потерял четыре. На дембель я уходил, чувствуя себя долбаной зеброй.

«Мало того, что он ошивается с черномазыми, – говорили обо мне после этого, – он еще и сам редкий утырок». А потом произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Как-то вечером ко мне в комнату заглянул один парень из Миссисипи, его звали Майк Стэнли. «Эй, Джордж, знаешь, чем я занимаюсь? – спросил он. – Играю боксера в пьесе „Золотой мальчик“[56]. Тут в центре города есть маленький театральный кружок, называется „Рискованный театр“, и им нужны актеры. У тебя хорошо получится, ты прирожденный клоун». Вот так я и получил роль в этом спектакле – играл тренера, а в следующей пьесе – фотографа. Только шляпу поменял.

Роль Тома Муди, менеджера главного героя – боксера, исполнял Джо Монро, ведущий утренних эфиров на KJOE, самой популярной городской радиостанции. KJOE слушали все, она была на слуху, потому что крутила песни из «Топ-40», когда этот формат «быстрого реагирования» только входил в моду и был еще в новинку. Чего я не знал, так это того, что Джо Монро владеет половиной радиостанции. Я подошел к нему: «Джо, после армии я хочу стать диджеем. Можно как-нибудь подъехать к тебе на радио и посмотреть, как ты работаешь?» Он ответил: «В любое время».

И вот я прихожу к нему, и после окончания эфира он говорит мне: «Возьми тексты, иди туда в студию за стеклянной стеной и прочитай мне». И там, в далеком южном штате, я со своим нью-йоркским произношением читаю: «Привет, магазин «Хакенпак» работает семь дней в неделю! Двадцать четыре часа в сутки!» Потом читаю новости про Суэцкий кризис. И он тут же берет меня на работу – вести по выходным выпуски новостей, обещая шестьдесят центов в час.

Это было только начало. С двенадцати до часу шла часовая программа без всякого сценария – просто играли разные мелодии, что-то вроде «Приятной музыки в полдень». Я получил этот часовой эфир. Потом он решил не дробить эфирное время: «Это отстой, мы этим больше не занимаемся». Мы перешли к формату эфиров с 6 до 9, с 12 до 3 и с 3 до 6 часов. Я выходил в эфир каждый день с 12 до 3.

Американская авиация была просто счастлива, что я наконец занялся чем-то полезным. Я был у всех на виду, в центре города. Не распространял венерические заболевания, никого не насиловал. Отличный пиар для ВВС США.

Мне разрешили покидать базу. Делал я это довольно часто, поэтому меня перевели с должности механика прицельно-навигационного комплекса «K-2» на должность диспетчера. Раз в двое суток около полуночи я садился и расписывал наряды на следующий день. Это занимало иногда час, иногда больше. Зато потом я был свободен. Все это отнимало максимум три часа раз в два дня. Я просто жил в своей комнате, содержал в порядке койку. Больше от меня ничего не требовалось.

Еще один военный суд предстоял мне в Англии. Мы пробыли там девяносто дней, вся эскадрилья – сорок пять самолетов с полным боекомплектом. Стратегическое командование ВВС часто такое практиковало, чтобы доказать, что финансируют их не зря: поднимало целую эскадрилью и отправляло на «передовые позиции», типа Марокко или Англии, всего в каких-то 2500 километрах от богомерзких Советов, а не в 5500 километрах от них, как Луизиана. Можно сэкономить пару баксов на горючем.

Пока мы были в Англии, мои обожаемые «Доджерз»[57], которые никогда не выигрывали Мировую серию, обыграли «Янкиз»[58] и стали победителями. Мы с другом услышали об этом по армейскому радио. Новости до Англии долетают на пять часов позже, но не обмыть победу «Доджерз» мы не могли. Обратно на базу я приполз уже глубокой ночью в весьма приподнятом настроении. Праздник испортил комендант казармы с лычками сержанта, гаркнув на меня: «Заткнись, Карлин!» На что я ответил своим фирменным: «Иди на хуй, уебок!»

Злостное неповиновение. Основание для второго военного суда. Итого, на тот момент – два военных суда и еще четыре обвинения по 15-й статье вдобавок к самому первому. Всего семь серьезных дисциплинарных проступков. Охренительно.

А впереди еще год. Я поступил на действительную военную службу на четыре года. После этого еще четыре года вы автоматически числитесь резервистом. То есть они берут вас в оборот на восемь лет. А меня брать не захотели.

Закончиться эта история могла четырьмя способами: увольнение с лишением прав и привилегий, увольнение за недостойное поведение, увольнение с хорошей характеристикой и увольнение на общих основаниях. Мне не подходил ни один. Меня классифицировали по пункту 3916 – это что-то вроде развода по обоюдному согласию сторон. Молчаливое признание того, что у вас с ВВС ничего не вышло. Критериев тут три. Во-первых, вы не работаете по военно-учетной специальности два года и дольше. Во-вторых, вас понижают в звании более двух раз. В-третьих, вы не планируете оставаться сверхсрочно. Я подходил идеально.

Армия отпустила меня через три года и один месяц со всем денежным довольствием и правами военнослужащих. В резерве я им тоже был не нужен. По сути, это означало: «Ты молчишь о том, что служил, а мы забываем о тебе». Такой ранний вариант «не спрашивай, не говори»[59].

Я вышел победителем. Мне было двадцать, я полтора года проработал на радио, армии я был ничего не должен. Непередаваемое чувство.

Отсюда и мое двойственное отношение. Разумеется, я против военщины, против того, чем военные занимаются. Однако авиация во многом совсем не напоминала армию. Ну да, они сбрасывали бомбы на людей, но… у них было поле для гольфа.

Я разобрался в том, как все устроено в этой гребаной эскадрилье. Я знал все про комплекс «К-2»: все 700 килограммов оборудования, 41 основной компонент, 370 электронных ламп и порядка 20 000 отдельных деталей. Я научился не ввязываться в драки. Пить ровно столько, чтобы без приключений попадать домой. Держать себя в рамках.

В каком-то смысле ВВС взяли на себя роль отца, которого у меня никогда не было. Они воплощали то мужское начало, которое заботилось обо мне, выделило мне комнату, кормило меня и помогло вырасти из моих детских штанишек. Оно подвело меня к тому рубежу, откуда я мог шагнуть в свою жизнь и начать карьеру, дав мне пинка под зад в самый подходящий момент.

Я хочу от всей души поблагодарить Пентагон, Советский Союз и военно-промышленный комплекс. Без них я никогда не стал бы тем, кем стал.

6

Два парня в исподнем

Важнейшим событием на заре моей карьеры стало знакомство с Джеком Бернсом[60]. Это произошло в 1959 году на радио WEZE[61] в Бостоне.

Демобилизовавшись из ВВС, я еще несколько месяцев работал диджеем на радио KJOE в Шривпорте. Но мне хотелось перебраться поближе к Нью-Йорку и выйти на более широкую аудиторию, и, когда один из коллег переехал в Бостон, я попросил его присмотреть работу и для меня, все равно на какой радиостанции.

Радио WEZE радикально отличалось от KJOE. Входя в компанию «Эн-би-си»[62], оно все еще передавало мыльные оперы, викторины и прочее старье. Я работал диктором, составляя тексты и зачитывая объявления в эфире. И хотя по ночам у меня был двухчасовой музыкальный эфир, ставить приходилось всякую тошниловку типа Синатры, Вика Дамона, Кили Смит и Луи Примы[63].

Джек работал здесь репортером. Мы с ним сразу сошлись. У нас обоих было очень похожее амплуа – простого ирландца с улицы. Потом из этого образа вырастет и мой сержант-индеец, и все остальные мои сержанты. А Джека вдохновляли бостонские ирландцы, которых он прославит в многолетнем тандеме с Эйвери Шрайбером[64], изображая таксиста и его болтливых пассажиров.

Джек выстраивал более острый образ, мой персонаж выглядел гуманнее. Эти парни могли болтать часами. Прекрасный способ высказать то, о чем вам самим говорить не хотелось бы. Было очевидно, что в тандеме мы так и фонтанируем идеями. Мы оба быстро соображали, и это переросло в крепкую дружбу. Мечтали даже о своем комедийном шоу…

А потом я, как всегда, облажался.

Из-за меня на радиостанции разыгрались два громких скандала. Первый инцидент был связан с розарием кардинала Кушинга[65]. В 1959 году кардинал Кушинг стал большой шишкой в католической церкви и, будучи очень близок к Кеннеди, оказался весьма влиятельной персоной в Бостоне. Каждый вечер с 6:45 до 7:00 он выходил в эфир и читал розарий. Добродетельные ирландские католики издавна его любили.

И вот я сижу за студийным пультом, а кардинал Кушинг – у себя во дворце или хрен его знает, где он там живет. Мы с ним на связи по телефонной линии. Сегодня вечером он читает «Пять скорбных тайн». Прежде чем начать, он всегда немного рассказывает о жизни Бостонской епархии. Этим вечером он заводит разговор о «Малых сестрах бедных»[66]. «„Малые сестры бедных“ из года в год самоотверженно трудятся в больницах Бостона, где дети с хроническими заболеваниями…» Увлекшись чудесными святыми малыми сестрами, он слишком поздно вспоминает о «Пяти скорбных тайнах».

И вот уже почти семь, а Его Высокопреосвященство только приступает к третьей скорбной тайне. («Венчание тернием Господа нашего», если это кому-то интересно.) Я должен принять ответственное решение. Ровно в семь выходит выпуск новостей, который спонсирует «Алка-Зельтцер». «Алка-Зельтцер» и «Эн-би-си» против кардинала Кушинга и двух последних скорбных тайн? Тоже мне, бином Ньютона. Я прерываю трансляцию. Отключаю кардинала.

После короткой заставки «Эн-би-си» начинаются новости. Не проходит и минуты, как звонит телефон и в трубке грохочет: «Я могу поговорить с юношей, который ПРЕРВАЛ СВЯТОЕ СЛОВО БОЖЬЕ В ЭФИРЕ?!»

Видимо, у него был этот гребаный монитор эфирного контроля, и он услышал, что начинаются новости. Я ответил: «Кардинал Кушинг, это Джордж Карлин. Сегодня моя смена. У меня есть сетка вещания, которой я должен следовать… – ну, вы понимаете, на что только не пойдешь в критической ситуации. – И есть правила Федеральной комиссии связи, которые я должен выполнять…»

Руководство было на моей стороне, но пятно на репутацию легло. После второго случая – инцидента с мобильной радиостанцией – пятно было уже не смыть.

Иногда по выходным, когда мне хотелось разжиться травкой, я садился в передвижную радиостанцию – вместительный микроавтобус, нафаршированный техникой, с кричащей надписью на боку «WEZE 1260. Актуальные новости!» – и отправлялся в Нью-Йорк.

И вот в один из уик-эндов мы вшестером, а то и всемером, втиснулись между аппаратурой и прикатили в Гарлем, выискивая, где бы прикупить травку. У каждого был какой-то знакомый. «Поехали глянем, может, там Пако на углу 111-й и Мэдисон-авеню». C Пако не срослось, идем дальше: «Джорджи, Джорджи, я знаю – Сантос! Махнем к Сантосу!» Двигаем на угол 145-й и Амстердам-авеню. Здоровая махина с огромной блядской надписью носится по всему городу, охотясь за наркотой. Отличный пиар для «Новостей Эн-би-си».

Когда я наконец попадаю домой, раздается звонок из Бостона. Директор радиостанции:

– Ты в курсе? У нас тут побег из тюрьмы в Волпоуле. Еще вчера вечером. Мы не можем найти мобильную радиостанцию. Я так понимаю, ты ее взял?

– Да, она у меня. Все в порядке!

– Ну нам-то никакого толку от того, что она в Нью-Йорке.

– Да в Волпоуле все время кто-то сбегает. Через месяц будет еще один побег. Не парьтесь.

Но он не проникся. Сайонара[67], Джордж.

Меня взяли на KXOL, радиостанцию номер один в Форт-Уэрте, доверив мне отличное эфирное время – с семи до полуночи, когда крутили «Топ-40». У них это называлось «домашнее задание»: дети делают уроки и слушают радио номер один, где звучит все самое классное.

Вскоре я стал чем-то вроде местной знаменитости и довольно плотно общался с этими самыми детьми. Тогда я впервые ощутил дух того безымянного, негласного, неуловимого заговора молодежи против властей и старых правил, который, по-видимому, вызревал в глубоком тылу. Форт-Уэрт, кто бы мог подумать! («Коровий город[68]! И горжусь этим!») По их вечеринкам было заметно, какое сильное влияние оказывает черная музыка и танцы даже на этих белых протестантских детей, которые никак не пересекались с черными. Они пытались перенимать модные движения, хотя и выходило у них не так здорово, как у их кумиров.

Я проработал на KXOL около полугода, когда в один прекрасный день меня нашел Джек Бернс собственной персоной.

Он ушел с WEZE после одного инцидента, когда с похмелья делал утренний выпуск новостей. Радиостанция размещалась в старом отеле «Статлер» с длинными окнами вроде тех, какие сейчас в «Тудэй шоу»[69], и любопытные могли заглянуть внутрь и приобщиться к захватывающему миру радио – глядя, как журналист Джек Бернс готовит первые утренние новости. И вот, просматривая заголовки, Джек поднимает глаза и видит прямо перед собой старого алкаша, который мочится в окно. Если бы не стекло, он бы нассал прямо на Джека.

«Я не хочу быть обоссанным, пока рассказываю людям о важных событиях за день», – подумал Джек. И уволился.

Теперь его цель – Голливуд, «надо дать им еще один шанс». Но сейчас он на мели, и шины у него лысые, поэтому он сделал крюк в Коровий город, чтобы узнать, не помогу ли я ему с работой.

Не иначе как вмешалось само провидение. Отдел новостей как раз искал журналиста – от них только что без предупреждения ушел сотрудник. Джек, опытный и уважаемый журналист, тут же получил работу.

Мы начали с того же, на чем остановились (как и наши ирландские альтер-эго), и стали вместе снимать жилье. Джек продолжил начатую в Бостоне работу над моим полевением.

У нас в семье республиканизм воспринимался как данность. Мать и тетя работали на Уильяма Рэндольфа Херста[70] и были окончательно инфицированы вирусом Уэстбрука Пеглера[71] – Эдгара Гувера[72] – Джо Маккарти[73]. Мать всегда с радостью заявляла, что, хотя ее отец всю жизнь был демократом, она стала республиканкой в правление Эйзенхауэра[74].

Отчасти это объяснялось ее широкими знакомствами в бизнес-кругах, когда она работала помощницей Пола Б. Уэста, президента Ассоциации национальных рекламодателей, главного лоббиста индустрии рекламы. (Мэри была его помощницей-референткой, а не секретаршей. Она не записывала под диктовку.) Она была на короткой ноге с директорами по маркетингу крупных корпораций, таких, как «Филко», «Форд», «Дженерал моторз», «Дженерал фудз», «Дженерал электрик», «Ю. С. Стил». Она любила упоминать их имена. И целиком и полностью разделяла их республиканские взгляды.

Потом был Маккарти. В 1954 году, когда в перерыве между школой и службой в армии я некоторое время работал в «Вестерн Юнион», его слушания в Сенате вызвали целую бурю. Я его поддерживал – дома меня в этом убедили. Для меня стало сюрпризом, сколько у него противников среди менеджеров «Вестерн Юнион», сделавших карьеру по профсоюзной линии. Но, даже покинув дом, я еще долго продолжал верить в его бредовые идеи. Еще бы – ведь повсюду коммунисты! Разве на их месте вы не пытались бы пробраться в Госдепартамент?

На самом деле это были не мои чувства (и точно не мои убеждения). Бунтарь и аутсайдер, я просто поддался внушению матери.

Я оставался консерватором и когда работал на WEZE. Случалось и высказываться в эфире. Однажды пришлось даже объясняться с Джеком. Я уже и не вспомню, зачем я это сделал в программе легкой музыки в ультралиберальном городе – может, какие-то события повлияли, – но прямо посреди музыкального микса в духе Мантовани[75] я призвал превентивно сбросить пару бомб на красный Китай.

Эфир закончился – Джек уже ждал меня. «Какого черта ты ляпнул про ядерный удар по Китаю на проигрыше Андре Костеланетца[76]?» – спросил он. Я не мог понять, что не так, мне все это казалось в порядке вещей. «Пойдем бахнем по пивку, – предложил Джек. – Хочу кое-что тебе рассказать».

Я услышал от Джека нечто радикально отличавшееся от того, что мне внушали с детства. Например, что правых интересовали вещи, а левых – люди. Что правые защищают собственность и права собственников, а левые борются за гражданские права и права человека.

Джек открыл мне глаза на Кастро, который недавно сверг кубинского диктатора Батисту. Джек бывал на Кубе, когда служил в морской пехоте, «еще один ирландский консерватор правого толка» (как и я). Но, когда вернулся туда после революции, Кастро произвел на него очень сильное впечатление. Джек даже брал у него интервью, когда тот приезжал в Бостон, – одно из первых англоязычных интервью, которые Кастро дал в США.

До меня стало доходить, какую искаженную картину мира рисовали мне католическая церковь, ирландское окружение, моя мать, вся наша семья, очарованная Херстом. Осознание произошло стремительно – будто обухом по голове дали. Ну конечно, я ведь и сам так считал! Конечно, я за обездоленных! Конечно, это они угнетают меня – говнюки из правого крыла, захватившие бизнес! Спасибо Джеку, он первым открыл мне глаза.

Мы начали ходить в кафе «Погребок» на Хаустон-стрит, там наливали спиртное, хотя в Форт-Уэрте царил сухой закон. В белом протестантском Коровьем городе посреди Техаса кучка битников в круглосуточном кафе, незаконно торговавшем алкоголем, ходила по лезвию ножа. (Один фрик приходил туда в одеяле, с орлом на плече. С орлом, мать твою!) Это были лузеры Коровьего города. Типажи по-своему интересные. Иллюстрация к новому взгляду на мир.

Однажды вечером мы с Джеком стали вспоминать миниатюры, которые разыгрывали дома: два придуманных нами ирландца болтали без умолку и импровизировали на ходу. Как все хохотали – искренне, по-настоящему. С этого все и началось. Это была отправная точка. В первый раз в жизни я осознанно пытался рассмешить совершенно незнакомых людей. Ни с чем не сравнимое чувство. Ни с чем. Почти полвека прошло, а оно так же волнует.

Мы так и ходили в «Погребок», продолжая смешить завсегдатаев. И чувствовали себя все увереннее. Успех объяснялся отчасти тем, что мы были популярными в городе радиоведущими. Но и кураж нельзя сбрасывать со счетов. «Погребок» стал нашей школой, нашей лабораторией. Мы были хозяевами положения. Нам удалось создать экспрессивный сценический дуэт, который так и нарывался на неприятности.

ДБ: Привет, детишки, встречайте Капитана Джека…

ДК: …и Веселого Джорджа!

ДБ: А с чем мы к вам сегодня пришли!.. Помните, вчера мы расстались на том, что клоуна Кларабеля[77] и гермафродита Герми вздернули в чулане? Чем же они провинились, дети? Правильно: хотели припрятать бухло, пока не вернулась мамочка Кларабеля!

ДК: А вы, дети? Успели заныкать бутылку, пока мамочка не притащилась домой? Будьте начеку, не дай бог мамочка узнает, что вы бухаете! Могу дать совет. Подглядываете, где заначка у вашего папаши, и ныкаете там же свой пузырь. Если мамочка его найдет, втык получит папаша, а не вы!

ДБ: А теперь внимание, дети! Сегодня последний день, когда можно заказать набор юного торчка от Капитана Джека и Веселого Джорджа!

ДК: Слышь, пацан, ты просто обязан его купить!

ДБ: Почему последний день? Потому что, когда мы приехали в Тихуану[78], оказалось, что нашего дилера прижали копы. Так что мы на мели. Но вы еще можете получить чистый героин. Никаких примесей. Никакого молока, сахара, муки. Полный улет, детишки!

ДК: Мы с Капитаном Джеком ширнулись прямо перед выступлением. Не буду скрывать, детишки, я под кайфом! Видите мои глаза? Одна доза – и меня уже штырит!

ДБ: В набор также входит 12-миллиметровая игла для инъекций из армейских запасов.

ДК: И оригинальная серебряная ложка с изогнутой ручкой от «Роджерз брос»[79], чтобы смешивать наркоту. Ложка доступна в разных стилях – модерн, классика, прованс, роузмид. Отправляя наличку, убедитесь, что правильно указали нужный вариант.

ДБ: А еще вы получаете 110-сантиметровый резиновый жгут – будет чем перетянуть руку, чтобы вздулись вены.

ДК: А также месячный запас ваты, чтобы держать иголку в чистоте. Не хватало еще, чтобы у вас загноились вены. Знаете, Капитан Джек, нам часто пишут дети, которые кололись грязной иглой и занесли себе инфекцию. Нужно следить, чтобы иголка была чистой, дети. А если заметите на руке большое сине-фиолетовое пятно, которое поднимается все выше, значит, пора искать более крупную вену.

ДБ: А теперь только для девочек! Мальчики, на выход! Итак, девочки, сегодня последний день, когда можно заказать комплект Лолиты. Он включает фотографию Владимира Набокова с автографом и снимок настоящей Лолиты. А также подробную инструкцию. И если, девочки, вы прочтете инструкцию и проделаете необходимые упражнения…

ДК: Это по-своему даже весело, девочки…

ДБ: …уже через две недели вы сможете ходить, разговаривать и вести себя как девушки в два раза старше. И всегда сможете заработать пару баксов после уроков. Зовите мальчишек обратно!

ДК: Ладно, детишки, нам пора. На прощание от нас – мудрость дня:

ДБ / ДК: …Что бы вы ни делали, не забывайте МОЛИТЬСЯ!

Тогда же произошло еще одно событие, грустное, но не лишенное романтики. Мы посмотрели «Шоу Джека Пара»[80] («где рождаются мечты»), и у нас появилась идея фикс – попасть к нему.

Мы раздевались до трусов – в Техасе стояла страшная жара, поэтому мы ходили в одних трусах – и разыгрывали диалоги с Паром. Один из нас изображал Пара, другой – Бернса или Карлина.

– Расскажите-ка нам, ребята, – мягко, по-змеиному шипит Пар, – как вы познакомились?

– Ну, у меня был роман с матерью Джека. Она, кстати, черная. И вот как-то раз занялся я ее клитором, а тут входит Джек…

Мы решили, что пора выбираться из Форт-Уэрта. Я пошел к Эрлу, директору радиостанции. (Эрл страдал периодическими запоями и мог, проснувшись где-нибудь в Сиэтле, позвонить в офис: «Я буду через неделю».)

Так и так, говорю, мы уезжаем в Голливуд, хотим стать комиками и выступать в ночных клубах. Он отвечает:

– Ну, Джордж, многие уезжали отсюда в Голливуд, и многим пришлось вернуться обратно. Мы занимаемся вашей раскруткой – вон какие фотки вам сделали. А вы просто берете и уезжаете.

– Я делаю то, что считаю нужным, – говорю я.

– Джордж, если надумаешь вернуться, новую фотку мы делать не будем.

– О’кей.

Мы купили «Додж дарт», красивую двухдверную светло-голубую машину. Тонированные стекла и все такое. Загрузились и двинули по 80-й магистрали на запад, в направлении Эль-Пасо. Майк Амброуз, ночной ведущий (он выходил в эфир после моей смены), долго прощался с нами, пока мы не выехали из зоны приема сигнала. «Они в пути, – звучало в эфире. – По дороге в Голливуд. Они станут настоящими звездами». Потом он поставил «Эль-Пасо» Марти Роббинса[81]. Непередаваемые чувства.

Мы держали курс на Эль-Пасо, Лас-Крусес и дальше на запад. Прямо как «В дороге» Джека Керуака[82]. Однажды ночью, в полнолуние, запасшись упаковкой пива в банках, мы пересекали пустыню. Выключили фары и летели так километр за километром. Только ветер свистел в этой Великой американской ночи, на излете 50-х. Фантастика. Улет. Чистый адреналин.

Мы решили заехать в Мексику и через нее проделать остаток пути до Калифорнии. Двигались по 2-й магистрали, но не знали наверняка, куда она ведет. Дорожных знаков было очень мало, а если они и попадались, то на сраном иностранном языке. Когда стемнело, я поднял голову и увидел ковш Большой Медведицы. «Вчера, когда мы ехали на запад, Большая Медведица была на этом же месте, – сказал я. – И сейчас она тут. Значит, мы все еще движемся на запад». Оказалось, я знаю, как выгрести из этого дерьма.

Мы повернули на север и добрались по Голливудской автостраде до окраин Лос-Анджелеса. Когда вы въезжаете с автострады Харбор, на этой дороге есть один участок, где в поле зрения вам внезапно попадают высокие-высокие пальмы – голые стволы с пучками листьев на макушке.

А вскоре вы видите знак «Следующие 6 съездов: Голливуд». Вожделенная цель! Конечный пункт всех тех киногрез, которые посещали меня в темноте кинотеатра «Немо» на 110-й улице.

Что мне больше всего запомнилось в атмосфере Голливуда, так это удивительное ощущение утра. Предвкушение огромных возможностей. В самом запахе воздуха, в его вкусе. И – нет, это не шутка про смог. В атмосфере было разлито счастье. Какой-то покой, умиротворение без суеты и тревог, несмотря на забитые дороги. Вы ощущаете себя в безопасности и при этом можете целыми днями предаваться мечтам. Воображать любые варианты будущего.

Реальность же была такова, что мы договорились о жилье в Ассоциации молодых христиан и сразу же подались на поиски злачных мест типа ресторана «Вилла Капри» в надежде, что туда заглянет Фрэнк Синатра. Или кто-нибудь скажет: «Посмотрите, какие интересные молодые люди у барной стойки. Они просто созданы для шоу-бизнеса!»

У нас были кое-какие сбережения, и мы купили костюмы в «Сирс»[83], такие стильные пиджаки на трех пуговицах в духе «крысиной стаи»[84]. Костюмы при разном освещении казались то зелеными, то коричневыми. Как будто приобрел сразу два костюма.

Направляясь в «Браун дерби»[85] на Вайн-стрит, в дверях мы разминулись с Роком Хадсоном[86]. Тогда я впервые понял, что не стоит верить всему, что пишут в журналах для киноманов: Рок так легко двигался в туфлях, словно даже не касался тротуара.

Однажды вечером за столиком в «Браун дерби» мы увидели щегольски одетого немолодого мужчину с двумя или тремя женщинами. А под рукой у него был телефон! Прямо на банкетке! Мы подумали, что это, наверное, охуенно крутой агент. Через пару недель наш новый менеджер договорился, чтобы в ночной клуб, где мы выступали, пришел фотограф и поснимал нас на сцене. Им оказался этот охуенно крутой агент.

Так прошло около месяца. Однажды, вернувшись к себе в Ассоциацию молодых христиан, мы обнаружили, что из ящика для носков пропали деньги – все, что у нас оставалось. Нас обокрали – по всей вероятности, всё те же молодые христиане. Катастрофа. Надо было искать работу, как-то зарабатывать. К несчастью, у нас с Джеком был договор, что работать, как все, мы никогда не будем. Не пойдем ни в парковщики, ни в официанты. Или шоу-бизнес – или голод.

Пришлось снова идти на радио. Как я уже сказал, работать мы не собирались. Первое место, куда мы направились – дневная радиостанция под названием KDAY – искала комиков для утренних эфиров. Они вещали на Голливуд! Мы записали демокассету, и нас взяли. Окрестили братьями Райт, надели на нас авиационные шлемы, и мы сделали первое шоу с борта самолета.

Вставать в пять утра – отдельная головная боль. На случай опозданий, если владельцу станции взбрело бы отследить ситуацию и он услышал бы мертвый эфир, мы придумали такую уловку. Начиная программу, подрезали первые слоги в словах, имитируя помехи сигнала. «…эк Бернс! …ое утро, Лос-Анджелес!»

На нашем этаже в небольшом здании на Вайн-стрит находились не только студии. В маленьких комнатках сидели издатели музыки, репертуарные агенты и прочие мелкие сошки шоу-бизнеса, которым нужен был контактный адрес и номер телефона.

Радиостанция заканчивала вещание на закате. Мы с Джеком обычно оставались и работали над номерами для ночных клубов. Как-то вечером во время репетиции мимо проходил парень из соседнего офиса. Звали его Мюррей Беккер.

Понаблюдав за нами какое-то время, он сказал: «Я работал агентом у Роуэна и Мартина[87], у Форда и Хайнс[88], я знаком со многими коллективами и агентами, у меня есть связи, я работал с комиками. У вас здорово выходит, вы молодые, свежие, у вас всё в тему, это круто, заходит отлично, почему бы вам не взять меня в менеджеры?»

А почему бы и нет?

Неделю назад мы устроились на работу в кафе «Космо Элли». Контракта у нас не было. «Контракт нужен обязательно», – сказал Мюррей. Первым делом он составил договор между Бернсом, Карлином и Мюрреем Беккером. Потом отправился в кафе и подписал все бумаги. Он привел нас в АГАЭ (Американская гильдия артистов эстрады), где у него были знакомства. Мюррей был щупленький еврей, располагавший к себе и знавший, что к чему. Сверхнадежный. Если он начинал с вами работать, то рассказывал о вас в восторженных тонах на каждом углу.

Потом произошли два важных события. Во-первых, Мюррей знал одного парня из «Эры рекордз», Херба Ньюмана, и уговорил его сделать нашу студийную запись. Аванс – триста баксов, но… мы в Лос-Анджелесе всего месяц, а уже записываем альбом!

Во-вторых, важное место в нашей программе занимали пародии на Морта Сала[89] и Ленни Брюса[90]. Я показывал их обоих, у меня это выходило лучше, чем у Джека. Пародировать их в 1960 году – это был почти акт неповиновения. Мы воображали себя такими эпатажными. В то время так и говорили: ЭПАТАЖНЫЕ ребята! Они показывают Ленни и Морта Сала!

«Я знаю Милта Эббинса [менеджера Морта Сала], я знаю Ленни Брюса, – сказал нам Мюррей. – Мы вместе служили во флоте. Думаю, смогу уломать их встретиться с вами, заодно они вас при случае и прорекламируют. Мы с ними перетрем. Вы молодые, шустрые, злободневные, вы крутые…»

В общем, Морт пришел на нас взглянуть. Похвалил. Назвал «башковитой парочкой», а впоследствии порекомендовал нас Хью Хефнеру[91] для сети его клубов «Плейбой». Нас окрестили «дуэтом убойных приколистов».

А через пару дней зашел и Ленни со своей женой Хани. И хотя значения этой исторической встречи мы тогда до конца не осознавали, я хорошо запомнил, что на Ленни была голубовато-зеленая спортивная куртка.

Ленни сыграл в моей жизни очень важную роль. Его пластинка «Интервью. Наши дни» попала мне в руки еще в Шривпорте и изменила меня навсегда. Бунтарь во всем, он изумительно пародировал, блистал интеллектом, излучал свободу. Мне казалось, это недостижимый для меня уровень, но я старался учиться у него всему, чему только мог.

Есть такой простой трюк – подражание. Мне удавалось отлично копировать его манеры, а вот говорить его голосом я не научился. Но мы ему понравились! Думаю, пародия ему польстила, ну и, конечно, он оценил нашу дерзость. Настроен он был дружелюбно и пожелал успехов («Эмми»!).

Тут подоспела еще одна новость – пришла телеграмма от Джека Соубела, главы Всеобщего объединения артистов (ВОА), одного из крупнейших агентств того времени («ВОА: мы работаем со всеми!»). В телеграмме говорилось: «Опираясь на восторженный отзыв Ленни Брюса, нью-йоркский департамент настоящим уполномочивает департамент ВОА на Западном побережье подписать с Бернсом и Карлином договор об эксклюзивном представительстве во всех сферах. Джек Соубел». Уф…

Июнь 1960 года. Мы в бизнесе пять месяцев. У нас уже есть альбом, менеджер и контракт с крупным агентством. Нас похвалил Ленни Брюс! Вот это пруха – похоже, ощущение голливудского утра нас не обмануло.

Мои политические взгляды кардинально изменились. Уже несколько месяцев шла кампания по раскрутке нового молодого кандидата от демократов, расклады становились все определеннее. Джек давно поддерживал Кеннеди. И когда тот выиграл праймериз в Висконсине, Джек сказал: «У него большое будущее». А у меня побежали мурашки.

Нас пригласили, на этот раз с оформлением всех формальностей, в законопослушный ночной клуб «Клойстер инн» в Чикаго. Заведение первого эшелона, о котором регулярно писали в «Вэраети»[92]. Прямо на Раш-стрит, в самом сердце ночного Чикаго, через улицу от клуба «Хэппи мидьем», неподалеку от ресторана «Ливинг рум» и ночных клубов «Плейбой» и «У мистера Келли». Мы выступали на разогреве у Бобби Шорта. «Почему это мы на разогреве у пианиста? – спрашивает Джек. – Должно быть наоборот».

Нас принимают на ура. С нами продлевают контракт. Нас слушает Хефнер. Мы ему нравимся. Мы на сцене клуба «Плейбой». В то время «Плейбой» был на подъеме – эстетическая, если угодно, сторона революции, борьбы за сексуальную свободу и свободу слова. Те, кто покупал здесь наркоту, по сути, были обычными лошарами, но воображали себя крутыми, потому что Хеф сумел им это внушить. А нам нравился этот коктейль.

Пригласили нас и в «Шоу Джека Пара». Каких-то десять месяцев назад мы сидели в одних трусах в Форт-Уэрте, представляя себе этот день. Мы показали, как Хантли и Бринкли[93] берут интервью у Никсона и Кеннеди. Никсона я начал пародировать еще в 1960 году (по-моему, я был первопроходцем, а Кеннеди у меня получался лучше, чем у Вона Мидера[94]. Ха!). Тот выпуск вела Арлин Френсис, а не сам Пар. Поэтому не удалось вставить наш диалог о том, как мы познакомились, когда Джек якобы застал меня за кунилингусом с его матерью-афроамериканкой. Зато мы кое-что поняли про Кеннеди и устройство властных кабинетов: на эфир пригласили Артура Шлезингера-младшего[95].

Бернс и Карлин были на верном пути.

Будь у нас цель, мы сказали бы, что хотим работать на пересечении жанров, на стыке нахрапистой, вульгарной комедии квартирников и утонченной интеллектуальной стилистики «Голубого ангела»[96]. Это уже удалось Шелли Берману[97], Морту Салу, Николсу и Мэй[98], это пытались делать Боб Ньюхарт[99] и Дик Грегори[100]. К этому стремились и мы.

Не стоит забывать, однако, что мы очень рисковали. Мы были далеки от тогдашних стандартов. Ничего общего с чистенькими выкормышами университетских кампусов.

Неотесанные ирландцы, дети улицы. В приличных костюмах, умеющие красиво говорить, социально адекватные, но гораздо более грубого помола. Когда позднее мы прослушивались в «Голубом ангеле» – а это был очень важный этап, хотя все и происходило в моем родном Нью-Йорке, – утонченная истсайдская публика, надрывавшая животы от шуток Шелли, Морта, Николса и Мэй, смотрела на нас в гробовом молчании.

Промахнулись мы и в клубе «Плейбой» в Чикаго. Хеф сказал, что в гости к нему заехал Джо Кеннеди, отец Джона Ф. Кеннеди, и спросил, не можем ли мы выступить специально для него в библиотеке. Мы не были уверены, что Джо Кеннеди оценит наш юмор. «У них у всех отличное чувство юмора. У всех Кеннеди», – возразил на это Хеф.

Мы показали сценку, где я был в роли Джона Кеннеди, а Джек брал у меня интервью. Есть одна загвоздка с выступлениями перед объектом твоих пародий: зрители начинают смеяться, только увидев реакцию этого человека. Или не начинают. Что с нами и произошло. Потому что Джо был вне себя. Какое уж тут чувство юмора, когда задели его мальчика.

«Не время ломать комедию», – гласил заголовок в журнале «Вэраети» на следующий день. «Джозефа Кеннеди не тронуло перевоплощение Джорджа Карлина в главу государства… Уходя, папаша Кеннеди бросил: „Не вижу ничего забавного в насмешках над моим сыном“. Что означало: гореть вам всем в аду».

На самом деле наши политические репризы были вполне безобидными. Только видимость остроты, намек на дерзость. Нам было гораздо интереснее в кого-то перевоплощаться, особенно в простых ирландских парней, чем делать заявления. Наши политические взгляды влияли на характер шуток, но мы не использовали юмор в политических целях. Ирландские типажи – вот кто всем заправлял. Они диктовали правила. Каждый из них мог в любой момент внезапно ляпнуть что-то возмутительное, поставить всех в неловкое положение. Шокировать, а не пощекотать нервы. Это давало эффект, мы балансировали на грани.

Этот контингент мы хорошо знали по своему уличному опыту: копы, наши папаши, бармены с бейсбольными битами. Представители власти на местах, среди которых мы росли, в противовес Конгрессу, крупным корпорациям и прочим анонимным властным структурам. Это было веселое занятие на грани сатиры – приписывать им ханжеские или агрессивные высказывания, показывая их истинное лицо. Они стали своего рода предтечами таких экранных воплощений ирландского фанатизма, как Джо в исполнении Питера Бойла[101] и Арчи Банкер, которого сыграл Кэрролл О’Коннор[102]. Позднее, уже в 80-е, этот простой ирландец с улицы сыграл ключевую роль в эволюции моего сценического образа, который окончательно оформится к началу 90-х. Они всегда со мной – он и его родня из белого Гарлема, вдохновившие меня на целую вереницу персонажей.

Затем еще года два мы с Джеком выступали в ночных клубах первого эшелона: «Эмберз» в Индианаполисе, «У Фредди» в Миннеаполисе, «Тайдлендз» в Хьюстоне. Билл Бреннан, владелец дейтонского клуба «Ракет», прилетел в Чикаго взглянуть на нас и пригласил к себе через месяц. Это было очень важное событие. Не в профессиональном плане – в конце концов, речь шла о вшивом Дейтоне, штат Огайо. А потому, что именно там я познакомился со своей женой Брендой.

Ночные клубы – места непредсказуемые. Иногда нас принимали отлично. В клубах «Плейбой», как правило, все проходило гладко. Но случались и провалы. Хозяин одного из клубов на окраине Детройта сказал нам: «В последний раз я приглашал артиста в 1941 году, это был Бобби Кларк[103]. Вы уж, ребятки, постарайтесь. Сегодня придет моя команда по софтболу».

Это был шлакоблочный бар с музыкальным автоматом, столиками и небольшим танцполом. И вот прибывает софтбольная команда, все в спортивной форме, и мы начинаем. Показываем Кеннеди. Шутим о европейском едином рынке. Юмора они не догоняют, а может, им просто неинтересно. Никто не смеется. Тишина. С нас сходит семь потов. Минут через десять кто-то бросает четвертак в музыкальный автомат, и они начинают танцевать – а мы еще не показали и половину.

Когда мы уже сворачивались, подошел хозяин.

– Да, ребятки, пролетели мы с вами. Подложили вы мне свинью.

– Как Ленни Брюс? – спросили мы.

– Какой еще на хрен Ленни Брюс? Вам про сиськи надо чего-нибудь, про задницы. У вас еще два вечера, не профукайте свой шанс.

Ёшкин кот. Мы побежали и купили мне лохматый парик, и на следующий день Джек изображал Эда Марроу[104], а я официантку в клубе. Ничего подобного мы не делали ни до, ни после. Мы продержались неделю. Нас не уволили. Это был кошмар.

Иногда происходило наоборот. Владелец одного клуба в Аллентауне, штат Пенсильвания, обожал Ленни Брюса. И поскольку Ленни нас хвалил, он тоже решил предоставить нам сцену. Реклама в газете уверяла: «Любимые комики Ленни Брюса». Никто в Аллентауне, штат Пенсильвания, понятия не имел, кто такой на хрен Ленни Брюс, а если бы и узнал, то воспылал бы к нему ненавистью. Вечером в зале, довольно вместительном, собиралось человек пять-шесть. Несмотря на это, хозяин пригласил нас снова. И каждый вечер повторялась одна и та же история.

В глубине души работать я не хотел. Мне было лень, к тому же я понимал, что рано или поздно начну выступать один. А наш тандем с Джеком – просто очередная ступень. Я понятия не имел, когда это произойдет, но знал, что это неизбежно. Мы сделали две программы – одну позаковыристей и вторую попроще – на случай, если эти долбаные зрители за передними столиками все-таки не разойдутся. Но это был наш пик, дальше все катилось по инерции.

Джек часто повторял, что Бернс и Карлин не сработались, потому что были слишком похожи. Наши персонажи мало чем отличались. Оба упрямые ирландцы, католики, тертые калачи. У нас было много общего – это скрепляло нашу дружбу, но не играло нам на руку на сцене.

Однако горькая правда состояла в том, что я сам не хотел делиться своими идеями с кем-то еще. В творчестве я был эгоистом. Мне надоело выкладываться ради Джека и вместе с ним.

Наши пути разошлись в марте 1962 года – точнее, ушел я. Это произошло в Чикаго, в отеле «Мэриленд», где мы сыграли свое первое большое шоу. Новость Джека шокировала, но, думаю, подсознательно он понимал, что это должно было произойти. Мы изрядно обкурились, начали валять дурака. Джек выбросил в окно свою книжку – в тот момент нам почему-то казалось, что это очень весело. Но когда она улетела в морозную ночь, он вдруг вспомнил, что внутри был весь его гонорар. Он спрятал его там от греха подальше. Мы подбежали к окну и смотрели, как в заснеженном воздухе кружатся двадцатки и полтинники, и оба понимали, что, пока спустимся на улицу, их уже и след простынет. Пришлось делить мою половину.

Джека приняли в театр «Компас»[105] в Сент-Луисе (он прослушивался одновременно с другим перспективным актером – Аланом Алдой[106], оба прошли), а затем перешел в «Сэконд сити»[107], где позже сложился его комедийный дуэт с Эйвери Шрайбером, намного более удачный, чем наш. В итоге он стал весьма успешным телепродюсером и сценаристом. Мы остались лучшими друзьями.

Несколько лет назад Джек сказал, что, не будь дуэта Бернса и Карлина, он до конца жизни работал бы на складе в «Эй энд Пи»[108]. Может быть. И вполне возможно, что без Джека я превратился бы в тупорылого старого пиздуна, загрязняющего ночной радиоэфир своим брюзжанием.

7

Представляю свою обожаемую и очень талантливую Бренду!

Бренда родилась в Дейтоне, штат Огайо, в 1939 году, в общедоступной больнице Святой Елизаветы, которой заведовали францисканские сестры. Лет через сорок меня однажды занесло туда среди ночи, и я чуть не угробил свою машину. А мой нос уцелел тогда чудом.

Старшая из двух дочерей, она всегда была папиной малышкой. Отца звали Арт. Он повсюду таскал ее с собой, включая любимые питейные заведения, где сажал ее на стойку, пока сам напивался. Во времена сухого закона Арт пел в чикагских ресторанах, подпольно продававших спиртное, под псевдонимом Шепчущий Тенор. Жена Арта, Алиса, заставила его завязать с пением. Она считала, что из-за ошивавшихся там гангстеров, с которыми он вынужден был пить, у него начались проблемы с алкоголем. Насколько я мог судить, когда познакомился с ним, вынуждать Арта не приходилось. Но Алиса не любила гангстеров и алкоголь, поэтому Арту пришлось отказаться от карьеры Шепчущего Тенора.

Главой их семьи была Алиса, и Бренда ее боялась. Она считала совершенно нормальным отмечать крестиком в календаре дни, когда у Бренды месячные. Человек по-своему неплохой, она была слишком сухой и строгой. Скорее всего, лютеранкой или кальвинисткой. Про Арта ничего не могу сказать. Одно время Бренду заставляли играть в церкви на органе.

Арт работал заведующим производством в типографии «Макколл», где отвечал за журнал «Ньюсуик». Крупнейшая типография Соединенных Штатов, печатавшая 60–70 изданий только в Дейтоне. В детстве Бренда любила, когда отец брал ее с собой и показывал, как работают огромные печатные станки, любила вдыхать запах типографской краски. Став постарше, она даже делала оригинал-макеты для зарубежной версии «Ньюсуика». Маленькие шаги к ее школьной мечте – стать журналисткой.

После школы она собиралась поступать в колледж – ей гарантировали стипендию в Уэслианском университете Огайо. Но мать запретила: зачем поступать в колледж, если не хочешь стать учительницей? Ей надо было сказать: «Хорошо, я буду учительницей», поступить в университет, а потом перевестись на факультет журналистики. Но она всегда была милым, послушным, прилежным ребенком, и такое ей даже в голову не пришло. А мать была непреклонна. В итоге Бренда так и не попала в колледж. И была этим очень-очень недовольна.

Года три она встречалась с соседским парнем. Как и она, он был «хорошим ребенком», они ничего такого себе не позволяли, но после истории с колледжем Бренде было так хреново, что она почти силой затащила его в постель. И после первого же раза забеременела.

Мать снова была непреклонна: они должны пожениться. И Бренда снова согласилась. Месяц спустя она шла по церковному проходу в белом платье, сшитом матерью (та была неплохой портнихой). Еще через две недели, едва истек медовый месяц, у нее случился выкидыш. Она могла вообще не выходить замуж. При первых же симптомах она потеряла сознание прямо в универмаге в центре города, но в больницу мать ее не повезла. Выкидыш произошел дома, тайком от всех.

Что же касается ее муженька, то он, бедолага, совсем сник и потерялся, так что при первой же возможности Бренда подала на развод. Это был переломный момент в ее отношениях с родителями – в их семье еще никто не разводился. Так из чудесной прилежной пай-девочки Бренда в одночасье превратилась в отвергнутую всеми двадцатилетнюю разведенку.

Она устроилась секретаршей в приборостроительную компанию, и все было хорошо до тех пор, пока не выяснилось, что начальство задействует в работе и свои приборы тоже, равно как и приборы тех, с кем ведет дела. После того как ей поручили организовать девушек по вызову для внештатных коммивояжеров, а потом заставили смотреть, как они работают, чтобы научиться и самой брать в рот, она уволилась.

Сегодня Дейтон – еще один проблемный город в «Ржавом поясе»[109]. А в те времена тут были сосредоточены огромные производственные мощности, работали предприятия «Фриджидэйер», «Нэшнл кэш реджистер», «Дженерал тайер»[110]. В эпоху избытка заводов и рабочих мест сюда ломились гастролеры. Для комиков и музыкальных групп город был чем-то вроде испытательного полигона. В шоу-бизнесе ходила поговорка: «То, что прокатило в Дейтоне, прокатит везде».

Одним из самых внушительных заведений Дейтона был клуб «Ракет», расположенный в пригороде Кеттеринг. Днем тут работал бассейн, играли в теннис, а по вечерам открывал двери фешенебельный ночной клуб с отличной развлекательной программой.

Когда до Бренды дошел слух, что их метрдотель слег с сердечным приступом, она тут же отправилась в клуб. «Я слышала, что у вашего метрдотеля сердечный приступ. Возьмите меня на его место». (Смелости Бренде было не занимать.) У нее спросили: «Где вы работали?» Она ответила: «Нигде, но я хорошо лажу с людьми». Клубу до зарезу нужен был хоть кто-нибудь на это место, и ее взяли на испытательный срок.

Ей нравилась эта работа, и у нее хорошо получалось. Вся ее жизнь вертелась вокруг ночного клуба. Известные артисты выступали там регулярно, в 1960 году к ним заезжал и Ленни Брюс. Они с Брендой стали хорошими друзьями – она уверяла, что у них чисто платонические отношения; он переспал с ее подругой, а она с ним просто тусовалась и весело проводила время.

Каждый вечер Бренда привозила деньги для клубных нужд. Ленни жил в мотеле неподалеку, она заезжала за ним и подбрасывала на работу. Как-то раз, когда они проезжали через заросшее цветами поле, Ленни воскликнул: «Останови машину!» Он выскочил и убежал в заросли, прыгал, валялся в цветах и нес всякую чушь. Бренда решила, что у него поехала крыша; она не знала, что он под кайфом и его просто тянет, как всякого наркомана, поваляться среди цветочков. Потом он вернулся в машину, и они поехали в клуб.

В следующее воскресенье он зашел еще дальше: отправил ее в аэропорт за посылкой. Она съездила, забрала пакет и привезла ему. Уже много позже он сказал ей, что там был героин. Но что она понимала? Она просто выполняла просьбу своего нового друга. Уезжая, Ленни подписал для нее открытку: «Ты родишь мне ребенка. С любовью, Ленни».

Ленни порекомендовал нас с Бернсом хозяину клуба, и мы приехали в «Ракет» в августе 1960 года. Это был наш второй или третий ангажемент после Чикаго. Получив рекламные фотографии, Бренда на пару с Элейн, своей соседкой по комнате, разумеется, окинула нас оценивающим взглядом. Бренда ткнула в меня и сказала: «Этот мой». «А Джек мой», – решила Элейн. Они называли нас свежей плотью.

Я обратил на нее внимание в первый же вечер. А она на меня. Позже она призналась, что я напомнил ей Ленни – такой же язык тела. Отыграв первое выступление, я подошел к ней и спросил:

– Чем можно заняться у вас в городе?

– Можно пойти с кем-нибудь позавтракать, – ответила она. – Или найти, у кого есть дома хорошая стереосистема, и напроситься в гости.

– У тебя есть хорошая стереосистема?

– Да, – кивнула она.

И привела меня к себе домой. На две недели. Между нами сразу проскочила искра. Заискрили отношения, заискрили шутки. Мы оба тогда подумали: «Это будет прикольно!»

Отработав контракт, мы с Джеком собрались уезжать. Бренда призналась, что влюбилась. Я не понимал, люблю я ее или нет. Но знал, что это не просто очередная гастрольная интрижка. Хотя после моего отъезда все в клубе твердили ей: «Ты его больше никогда не увидишь».

Мы с Бернсом много работали, Бренда легла в больницу с приступом аппендицита, так что у каждого были свои заботы. Я очень хотел ее увидеть, но никак не мог решиться, потому что чувствовал: если я это сделаю, случится что-то непоправимое. Я нервничал, теряясь в догадках. В итоге так и не решился. Тем временем Бренда тосковала, думая, что друзья оказались правы и она больше никогда меня не увидит. В конце концов я позвонил, мы поговорили, и все оказалось так просто, что я не мог понять, какого хрена я не сделал этого раньше. На Новый год я собирался в Чикаго и предложил ей приехать. Она не могла. У меня в Чикаго были кое-какие дела, но потом я пообещал заехать в Дейтон. Всего один день подождать.

Я вынужден был задержаться еще на пару дней, зная, что рано или поздно до нее доберусь. Чего я не знал, так это того, что, когда я не приехал, Бренда проплакала всю ночь. А потом еще одну, потому что на следующий день я тоже не явился. Она ужасно расстроилась, думая, что я морочу ей голову.

Теперь она работала в клубе и днем, а не только по вечерам. Когда в начале января, с опозданием на несколько дней, я наконец добрался до Дейтона, было как раз время обеда.

Я открываю двери, а она рассаживает людей, раздает меню, берет заказы – все как положено, и вдруг оборачивается и видит меня на пороге. Она бросает меню, летит через весь зал и кидается мне на шею. Мы идем в мотель и пропадаем там на три дня.

Мы валялись в постели, пили пиво, я в первый раз дал ей попробовать траву. И спросил, выйдет ли она за меня замуж. Она сказала: «Да!»

Надо было как-то сообщить об этом ее родителям, и мы договорились пообедать с ними. Ее мать сидела с видом протестантской мученицы. В голове у нас с Брендой вертелась одна и та же мысль, что-то вроде: «Вот блин!» Мы будто языки проглотили. Поэтому, когда Арт вышел в уборную, я отправился следом. И там, стоя рядом с ним перед писсуаром, я сказал: «Я хочу жениться на вашей дочери». Он ответил: «Ой. Да, хорошо».

Я нравился ее отцу, он тоже когда-то работал в шоу-бизнесе, и это давало ощущение какой-то близости. Арт, как и я, любил пиво – еще одна общая черта. Чем-то мы были похожи. Чего не скажешь о ее матери. Когда я сообщил ей: «Я хочу жениться на вашей дочери», – она, похоже, была в шоке. Не могу сказать, нравился я ей или нет. Она умела скрывать свои чувства. Скорее всего, она просто не доверяла мне: комик, который выступает в ночных клубах?.. Чего от него ждать? Но она видела, что ее дочь счастлива со мной, и, так уж и быть, пошла на уступки.

Как минимум она пошила Бренде свадебное платье.

Потом мы отправились в Нью-Йорк. Причин было две: представить Бренду моей компании и познакомить с матерью. Именно в таком порядке: самое главное было получить одобрение старых дружбанов. Сценой для ее дебюта я выбрал отличный бар «Мойлен таверн» в белом Гарлеме.

«Мойлен» находился на давно не существующей улице Мойлен-плейс. Прямо под надземкой, недалеко от Бродвея, в районе 125-й улицы. На этом месте позднее что-то построили.

Это был классический нью-йоркский салун. Пристроившись на пересечении нескольких районов, он играл важную роль в межкультурных контактах. Там собирались черные и пуэрториканцы всех профессий, семинаристы из Еврейской теологической и Объединенной богословской семинарий, ирландские строители, полицейские, пожарные, студенты и профессора из Джульярдской музыкальной школы, Колумбийского университета и педагогического колледжа, пенсионеры и молодые ирландские балаболы, доказывавшие, что они не лыком шиты. Какие только нью-йоркские типажи тут не отирались, и, как правило, вполне мирно ладили.

Это было нечто гораздо большее, чем обычный, живущий особняком, этнически чистый бар на районе. Этим он и притягивал. Словно знакомое окно в малоизвестный мир, он приучал к терпимости в противовес той агрессивной среде, в которой я вырос.

И вот он должен был стать сценой для еще одной премьеры. Бренда нервничала, я тоже. Я надеялся на их одобрение. Если бы они сказали: «Блин, Джорджи, это отстой!» – я не знаю, что бы я делал.

Общий вердикт гласил: она крутая. Когда мы с ней вошли, в «Мойлене» собралось человек пятнадцать парней, и увиденное им всем понравилось. Особенно то, что она пила вместе с ними за барной стойкой, а не села за столик, как другие девушки. Она умела быть хамелеоном, подстраиваться под любые обстоятельства. Глядя на нее, казалось, что для девушки, выросшей в Огайо, на Среднем Западе, нет ничего естественнее, чем пить с суровыми ирландскими парнями в нескольких кварталах от Гарлема. Но был один момент, когда я напрягся. С грудью у Бренды не очень сложилось, и она носила маленькие резиновые накладки. И вот мы с ней играем в бильярд, а трое-четверо парней не отрываясь наблюдают за нами. Бренда ложится на стол, чтобы прицелиться, и у нее выпадает одна из накладок. Выскальзывает из бюстгальтера прямо на стол. Я моментально хватаю эту присоску. Оглядываюсь. Никто ничего не заметил. Даже Бренда. Когда она опускает кий, я протягиваю накладку ей: «Вот, держи, твоя фальшивка вывалилась».

Что касается Мэри, то она сразу Бренде понравилась. Это потому, что они обе Близнецы по знаку зодиака, решила Бренда, и легко просекают женские хитрости друг друга. А Мэри сразу приняла Бренду как дочь. У нее никогда не было дочери, а у Бренды, можно сказать, уже не было матери.

Мы поженились 3 июня 1961 года в Дейтоне, в доме ее родителей, на Ривер Ридж Роуд, 4477. Брак зарегистрировал мировой судья. Из Нью-Йорка прилетела моя мать. Шафером у меня был Джек Бернс, со стороны невесты – Мюррей Беккер. Подружкой невесты была Элейн, лучшая подруга Бренды.

Познакомились мы с ней в августе 1960 года. Из этих десяти месяцев мы провели вместе пять недель. Но Бренде не терпелось удрать из Дейтона. Она часто говорила: «Я чужая в этой семье. Чужая в этом городе. Мне иногда кажется, что меня вырастили волки».

Налегке, захватив только ее одежду, мы загрузились в машину – Бернсу и Карлину снова предстояла дорога. Но для нас с Брендой все стало теперь по-другому. Мы начинали собственное путешествие, которое продлится почти тридцать шесть лет. Приключений у нас хватало, и самых разных – как вместе с Джеком, так и потом, когда я выступал один. Проблемы чаще всего возникали, когда ехать нужно было бог знает куда и по пути на собственный концерт приходилось преодолевать всевозможные препятствия.

Незабываемый случай произошел в Далласе, где нас с Джеком арестовали за вооруженное ограбление. Мы должны были выступать в небольшом симпатичном джаз-фолк-клубе «Гэслайт». Мы с Брендой ехали из Дейтона, а Джек из Чикаго; встретиться договорились на месте.

Жили мы в отвратительном мотеле без кондиционера, а в Далласе жара стояла хуже, чем в аду. Мы с Джеком отдали свои рубашки в прачечную, чтобы их постирали до завтра, к началу вечера. На следующий день я отправился за ними. Вхожу в химчистку и вижу – сидят двое в штатском, при галстуках, ничем не заняты, просто расселись как в очереди в парикмахерской. Выглядело странно, но я не придал этому значения, протянул квитанцию женщине на выдаче, а она тут же кивнула этим двоим, даже не маскируясь, и нырнула за стойку. «Что за херня? – думаю. – Я что, типа миллионный клиент?»

И вдруг эти двое достают пистолеты и требуют поднять руки. Меня заваливают на прилавок, защелкивают наручники и выводят на улицу. Там еще трое или четверо с дробовиками. Они роются в нашей машине – вещи из нее так и вылетают. Я не понимаю, что за хрень, и никто мне ничего не объясняет. Меня заталкивают в патрульную машину и везут в мотель.

Я знал, что в такую жару Бренда будет в одних трусиках. Поэтому, когда копы стали тарабанить в дверь, я тоже постучал и, как придурок из ситкома, крикнул: «Оденься, дорогая!» Быстренько что-то накинув, Бренда открыла дверь, а тут я в наручниках. Копы ворвались в комнату и стали перерывать все подряд – шкафы, ящики, чемоданы. Из соседнего номера вывели Джека. Его затолкали в одну машину, нас с Брендой – в другую. Управление полиции, куда нас привезли, кишело детективами – как будто раскрыто преступление года.

Мы были женаты всего месяца три, и Бренда еще толком не знала Джека. Я догадывался, о чем она подумала. «В какую херню я вляпалась?..»

Нас развели по разным комнатам. Один коп допрашивал Бренду: «Зачем ты ездишь с двумя мужиками?» Она говорит: «Джордж – мой муж, а второй парень – его напарник. У них комедийный дуэт. Они тут выступают в каком-то клубе». А коп ей: «Да? И часто они выступают в „AAA“?» Она думает, что он имеет в виду Американскую автомобильную ассоциацию. Поэтому, естественно, отвечает: «Как они могут выступать в „AAA“?» А этот ублюдок начинает выспрашивать: «Ты спишь с ними?» Она говорит, что спит со мной. «А с другим парнем не спишь? Что ты с ним делаешь? Дрочишь ему?»

Они играют с нами в Пата и Паташона: Джеку говорят, что я во всем признался, а мне – что Джек все рассказал. В общем, обычная полицейская херня. Но добиться от нас ничего не могут, потому что мы сами ни хрена не понимаем. Тем временем прошло уже полдня, нам вечером выступать, к тому же первыми, а мы еще и рубашки из прачечной не забрали.

Наконец до нас начало доходить, в чем дело. Джек хотел сделать репризу о европейском едином рынке. И специально вырезал из чикагской газеты статью на эту тему. А на обороте вырезки оказалась совпадающая по размеру заметка про крупное вооруженное ограбление в Чикагском автоклубе. Двое мужчин и женщина. Копы блеснули проницательностью – засекли двух мужчин и женщину. Джек приехал из Чикаго. Еще и хранит статьи о своих подвигах, бандит.

Ключевую улику подсунула им девушка из прачечной: она нашла в кармане рубашки Джека газетную вырезку и позвонила в полицию. Да уж, у нее был великий день: она помогла задержать трех вооруженных грабителей государственного уровня.

Было ясно, что копы облажались, но отпускать нас они не собирались и продержали почти до шести часов. И только тогда выпустили. Извинений мы не дождались, мол, «простите, ошибочка вышла, как мы можем загладить свою оплошность?». Нам вернули машину и вещи, мы поехали в мотель и добрались до клуба как раз к началу – в грязных рубашках.

Это была дичь. Абсурд. Это был Даллас.

Главный коп – тот, что выспрашивал у Бренды, не дрочила ли она Джеку, – впоследствии оказался Уиллом Фрицем, следователем, который вел дело об убийстве Кеннеди. Он допрашивал Освальда, когда того арестовали. Вывод очевиден: Освальд имел такое же отношение к убийству, как и наша троица к ограблению Чикагского мотоклуба.

Колесить вместе с Брендой не всегда было весело. Особенно тяжело стало, когда я начал работать сольно. Однажды нашу машину взломали и украли все, что у нас было. Мы тогда едва сводили концы с концами, и это была катастрофа. Но нас не так-то просто было сломить. Мы говорили: окей, что бы ни происходило, мы выкарабкаемся.

Вот этим мы тогда и занимались – выкарабкивались. Из нас вышла хорошая команда. Очень хорошая.

8

Эти великолепные шестидесятые

Однажды в Балтиморе, в клубе «Блу дог», мне пришлось выступать перед пустым залом. Владелец настаивал: «Если кто-нибудь заглянет, пусть знает, что здесь идет шоу».

Клуб «Колони» в Омахе встретил мои старания почти гробовой тишиной. А в виде бонуса повсюду несло навозом со скотного двора. Даже на сцене.

Публика в «Оуктон мана» в Висконсине, казалось, была сильно озадачена тем, кто я такой и что делаю. На их лицах читалось: «Почему этот человек так одет? Зачем он все это говорит? При чем тут мы?»

В клубе «Копа» в Кливленде артисту приходилось стоять позади барной стойки, так что он едва маячил над бутылками. Все, что я мог видеть, это затылок бармена и людей на барных стульях, выкрикивающих: «Еще одно пиво!» На второй вечер хозяин сказал мне: «Ты знаешь, народ тебя не прохавал». Я ответил: «Ты знаешь, ты прав».

В Спрингфилде, штат Иллинойс, в клубе «Лейк» бросалась в глаза длинная-предлинная барная стойка и целая тьма столиков. А сцена была на одном уровне со столиками. Не много радости, когда артист всего на полметра выше публики. А если ты не выше, то ниже. Ты в самом низу. Иногда я все еще вижу сотни пар недружелюбных глаз, которые не мигая смотрят из темноты…

Прошло всего пару месяцев – а я уже нахлебался всякого дерьма. Можно сосчитать по пальцам места, где все проходило гладко. Сколько раз после выматывающих выступлений я уговаривал себя: «А помнишь, как здорово тебя принимали в позапозапрошлую пятницу? Так что не теряй надежды. А вчерашний вечер – просто случайность. Было слишком шумно, они напились, ты выступал во второй раз, что-то они уже слышали…» (Всегда можно объяснить, почему на самом деле все не так и плохо.) Но это очень угнетало. Зато какие вырастали крылья, когда вдруг брезжила надежда. Перевес надежды над отчаянием был ничтожно мал, но этого хватало, чтобы не разочароваться окончательно.

На какое-то время нашей штаб-квартирой стал Чикаго – сердце Среднего Запада. В городах по соседству хватало отличных модных клубов. Плюс отсюда рукой подать до Дейтона, где жила семья Бренды. Освоившись в Чикаго, я сблизился с маргинальной фолк-тусовкой и зарождающимся рок-андеграундом. Со здешними музыкантами я был как у себя дома.

Потерпев ряд неудач на сцене «Плейбоя», я отправился за дозой оптимизма в район Нир-Норт-Сайд, на Уэлс-стрит, центр всей рок– и фолк-движухи. Выступая в клубах «Райзин мун» и «Эрл оф олд таун», куда вход был свободным, я впервые проникся атмосферой андеграунда и теми эмоциями, которые тут царили. Полная свобода на сцене, открытые люди с незашоренным сознанием, не просто готовые к любым экспериментам, а буквально жившие этим. Тут в принципе невозможно было с треском провалиться, как на тех площадках, где все шло по правилам.

С 1962 по 1964 год моя жизнь текла в двух измерениях. Я выступал в ночных клубах, чтобы заработать, а почти все свободное время проводил с фолк-музыкантами, рокерами и артистами из «Сэконд сити». Аутсайдер и бунтарь, в их компании я набирался сил. Ну и, как курильщик марихуаны со стажем, я тоже вполне вписался. Мне было хорошо с ними. Из этой среды впоследствии вышли хиппи со своей философией и свободным стилем жизни, чуждым условностей.

С ними я мог говорить о том, о чем не рискнул бы заикнуться в ночных клубах: о расовой интеграции, Обществе Джона Берча[111], Ку-клукс-клане[112].

Расставшись с Джеком Бернсом, я придумал несколько реприз на общественно-политические темы. Например, такой пассаж про Кеннеди на все случаи жизни:

Приятно вернуться в Чикаго с его отлаженной машиной для подсчета голосов. Добрались мы хорошо, хотя и возникли небольшие проблемы, когда мы спускали яхту по морскому пути Святого Лаврентия[113]…

Стандартная заготовка про Общество Джона Берча:

Мы выиграли смешанную лигу боулинга – цветные против белых. Ждали прибытия гостя из ККК – Великого Верховного Всемогущего Всесокрушающего Непобедимого Топотуна, но в тот день его не отпустила жена…

Про Юг обязательно что-то вроде:

В Южной Каролине есть текстильная фабрика с расово интегрированной столовой, но по-прежнему сегрегированными туалетами. Ну это типа как: «Блин, я готов разделить с ними еду, но не кишечные газы…» Текстильная промышленность переместилась на Юг по одной причине – из-за роста спроса на полотенца…

Разумеется, не этого ждала публика в милом клубе «Лейк» в Спрингфилде, штат Иллинойс, или в фантастическом клубе «Коупа» в Кливленде.

Меня раздирали противоречия: как любому артисту, мне хотелось выйти на как можно более широкую аудиторию. И в то же время меня привлекала более узкая тематика: мне нравилось выступать для этих фанатов фолка и будущих хиппи, говорить от их имени.

Времена мы переживали сложные, очень сложные. У нас с Брендой не было ни дома, ни адреса. Оставаясь без работы, мы жили в Дейтоне у родителей Бренды или с моей матерью на Манхэттене. Случалось ночевать и на заднем сиденье машины. А осенью 1962 года Бренда забеременела.

Это было не запланировано. Мы приехали в Новый Орлеан на Мировую серию, и «Янкиз» победили. Мы это дело отметили, а через несколько часов Бренда забеременела (по ее словам, она была абсолютно в этом уверена). Мы вернулись в Чикаго, где я работал в «Плейбое», и – вполне в духе клуба – прошли кроличий тест[114]. Ясное дело, крольчиха умерла.

Беременность протекала замечательно, и на седьмом месяце Бренда поехала домой, в Дейтон, где планировала рожать. В аэропорту ее встретили родители, мать так исхудала, что весила, наверное, килограммов сорок. Бренда переполошилась. У отца спрашивать было бесполезно, он, похоже, и сам ничего не знал. Бренда поехала к семейному врачу: «Что, черт возьми, происходит с моей матерью?»

Он сказал: «Она умирает от рака». Он никому не говорил об этом – ни отцу, ни младшей сестре, никому. А мать Бренды была из тех, кто никогда ни с кем ничем не делится. Но жить ей оставалось считаные недели. Бедняжке так хотелось увидеть нашу малышку – она украсила для нее детскую, нарядила колыбельку, сшила специальное одеяло и детскую одежду. Маленький дворец для новорожденной. Но ее мечте не суждено было сбыться. Вскоре она впала в диабетическую кому и через день умерла.

Пока мать Бренды умирала, родилась наша малышка.

Мы назвали ее Келли.

Теперь нас было трое. Нищих. И бездомных. Мы вернулись на 121-ю улицу, я одалживал деньги у кого только мог: у старых друзей, живших рядом, у Морта Сала, у матери – у всех подряд. С Дугом, моим старым приятелем, у нас был текущий дебетовый счет. Помню, сидели мы с ним однажды на скамейке на пересечении Бродвея и 122-й улицы, прихватив упаковку баночного пива и пару косяков, и расслаблялись. Я уже должен был Дугу шестьсот долларов, но мне нужна была четырехзначная сумма. Я предложил ему: «Ты одалживаешь мне X долларов, которых мне не хватает до нужной суммы, а я обещаю до конца жизни выплачивать тебе процент от моих будущих доходов». Он сказал «о’кей», и больше мы никогда к этому не возвращались.

Чего не скажешь о моей матери, которая могла напоминать бесконечно: «А как же тот телеграфный перевод, помнишь, когда я выслала вам пятьдесят долларов в Чикаго? Сам перевод стоил 2,50. Значит, всего 52,5 доллара». На что я отвечал: «А ты еще вспомни про те кроссовки, которые купила мне в четвертом классе! Где заканчивается родительская забота и начинается кредитор?»

В марте 1963 года, когда Бренда была на шестом месяце беременности, наступил переломный момент. Как-то после выступления в кафе «Хаус оф Пегасес» в Форт-Лодердейле я познакомился с компанией ньюйоркцев, среди которых были и будущие участники группы Spanky and Our Gang. Пока мы курили косяк за косяком, во мне вызревало решение – я должен сделать выбор. «Пора определиться, – сказал я тогда Бренде. – Нам придется выживать в Нью-Йорке – или умереть. Я не могу больше ездить из одной дыры в другую, развлекать захолустную публику – не к этому я стремился. Хочу разобраться, как быть дальше».

Мы рисковали остаться даже без тех скромных доходов, которыми располагали, и тем не менее она меня полностью поддержала. Я стал внимательно прислушиваться к себе, к тому, что вызревало внутри меня. Как и внутри нее. Это было что-то вроде творческого синдрома кувады[115].

В те времена у ищущих работу комиков была только одна площадка, где они могли себя показать, называлась она «хут» – сокращенное от «хутенэнни». Изначально это был импровизированный фолк-концерт, который эволюционировал в нечто вроде открытого микрофона для начинающих артистов разных жанров. Любой мог блеснуть талантами – не только певцы, музыканты и комики, но и жонглеры, танцоры, фокусники.

Тогда же, в марте, я впервые пришел на хут в кафе «Ва?» – та еще дыра – в окрестностях Бликер-стрит, а на следующий день подался в «Биттер энд», уже на самой Бликер-стрит. Ноль реакции. Через пару дней я прослушивался в «Виллидж Вангард», респектабельном старом джаз-клубе в Вест-Виллидж. Опять ничего. В апреле я снова проделал тот же маршрут, и в «Биттер энде» меня заметил Хауи Соломон. У Хауи был новый, довольно большой клуб-кафе на Бликер-стрит под названием «Оу гоу гоу».

«Оу гоу гоу» вскоре стал эпицентром движения, которое сегодня ассоциируется с Бликер-стрит и, шире, с Вест-Виллидж 60-х. Стэн Гетц[116] записал здесь одноименный альбом «Оу гоу гоу», тут играли такие джазовые звезды, как MJQ[117] и Нина Симон[118]. Регулярно выступал Морт Сал. Стивен Стиллз[119] начинал здесь сольную карьеру, как и многие фолк-музыканты, позднее исполнявшие рок. Хауи знал толк в своем деле и предложил мне именно то, что я искал: бессрочный контракт с правом выступать в дни открытого микрофона, два вечера тут, четыре – где-то еще, загляните к нам сегодня, если будете в центре. Такие же условия он предложил еще нескольким молодым музыкантам, но еще только одному комику – Ричарду Праеру[120], на три года моложе меня.

«Оу гоу гоу» давал мне преимущество игры на своем поле. Я по-прежнему соглашался выступать за пределами Нью-Йорка – от денег я не отказывался, – но теперь у меня была своя площадка. Место, в котором я был уверен, моя лаборатория, вскоре ставшая эпицентром современной контркультуры. Зрители, открытые для новых идей, острых высказываний. Инстинктивные или сознательные аутсайдеры, они не принимали навязанных ценностей и презирали условности, их отталкивало самодовольство консервативного среднего класса Америки. Пройдет месяц-другой, и они разбавят этот взрывоопасный микс тлеющей яростью…

Когда к власти пришел Кеннеди, я воспринимал себя как одного из шустрых молодых ирландцев католического вероисповедания. Мы принадлежали к разным классам, но к одному племени. Да, он политик; но, как и многие мои ровесники, я был еще слишком молод, чтобы успеть разочароваться. С ним, казалось, могло начаться нечто новое, он давал надежду на реализацию идей, отражающих реальную жизнь и чувства людей, их взаимоотношения с миром. На медленное, но неуклонное движение к пониманию: первичны люди и их интересы, а не собственность. Самый яркий и впечатляющий пример – борьба за права черных, но с Кеннеди связывались и другие надежды, тайные или явные, исходившие от людей, которых игнорировали, оттеснив на обочину в погоне за потребительским раем 50-х.

Во времена Кеннеди я определился со своими политическими приоритетами. Вернее, выработал убеждения, которые выражали чувства человека, не вовлеченного в политическую жизнь.

Я продолжал изображать Кеннеди, но если раньше пародировал JFK с теплотой, то теперь мне нравилось иронизировать над ним. Хотя во мне и сидел чужак, пришелец, рвущийся наружу, но, по большому счету, я был просто маленьким хвастунишкой, который любит смешить. Как я смаковал эту фразу Кеннеди: «Мы с-снизим пос-ставки с-сахара с-с Кубы». Я обожал ее, потому что в предложении из шести слов я произносил с придыханием четыре свистящих «с». Дешевые звуковые эффекты. Мой путь к славе.

Как и многие другие, я помню, где был и что делал в момент убийства. Я гулял со своей дочкой по 110-й улице и Бродвею, катая ее в модной коляске, которую купила для нее Мэри. На углу стоял газетный киоск, где работал слепой продавец. Я подошел купить газету, но у него не осталось ни одной. Он только спросил: «Вы слышали, что с президентом? Его застрелили в Далласе».

Я зашел то ли в «Рексолл», то ли в «Лиггетт», то ли еще в какую-то аптеку и позвонил Бренде. «Включи телевизор», – сказал я и понял, что плачу. Я всхлипывал и глотал слезы. Хотя, пока не заговорил с ней, кажется, ничего не чувствовал. Эмоции нахлынули, только когда я произнес это вслух…

Больше я ничего не запомнил. Описать свои тогдашние чувства мне сложно. Я был эгоцентристом – меня мало что интересовало, помимо карьеры. И еще я, видимо, все эти годы ограждал себя от некоторых вещей. Плюс верная марихуана.

Но я был очень подавлен. Дошло ли до депрессии, не помню. Что касается нашей компании в «Мойлене», то все были шокированы самим фактом, что такое могло произойти. В Америке или где-то еще. Но этот всеобъемлющий шок заглушил или оттеснил другие, более тонкие эмоциональные оттенки, на которые – если бы не это потрясение – мы обратили бы внимание. Одним из нас нравился Кеннеди, другим не нравился. Нас с ним объединяла общая культура: мы были ирландскими католиками. Однако большинство моих приятелей оставались консерваторами, а Кеннеди был либералом.

Когда застрелили Освальда, я сидел в «Мойлене» и вместе со всеми смотрел телевизор. Насколько я помню, в то воскресенье, когда произошло убийство, бар работал как обычно. Странное было ощущение: «Мы тут пьем, а по телику такое показывают!»

А между тем совершалось еще одно убийство – более медленное и методичное, но в итоге такое же страшное. Задевавшее меня напрямую и гораздо сильнее.

За два года до этого, в 61-м, Ленни Брюса несколько раз арестовывали за непристойное поведение в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе (в трех разных клубах), Чикаго и, наконец, в Нью-Йорке (дважды за две недели) в клубе «Оу гоу гоу». Из Великобритании полиция его тоже депортировала, не дав выступить в Лондоне.

Я понимаю, что меня могут обвинить в паранойе, но мне кажется, все это было скоординировано. Все аресты заканчивались либо оправданием, либо рассмотрением дела с нарушениями (однажды Ленни даже заочно незаконно осудили), часто его забирали в участок, когда он ждал суда за предыдущий арест. Как тут не заподозрить, что все подстроено? Словно по мановению волшебной палочки, стражи порядка по всей Америке, как сговорившись, делали все, чтобы заткнуть этого комика на хрен.

Когда Ленни арестовали в Чикаго, я тоже был там, фактически нас вместе и загребли. Это произошло в декабре 1962 года в клубе «Гейт оф хорн». Мы с моим другом Бобом Кэри из фолк-группы The Tarriers пили пиво на втором этаже и смотрели гениальное, как всегда, выступление Ленни. И вдруг в зале поднимается полицейский и произносит – точно так же, как они говорят на улице, когда кого-то подстрелили или сбила машина и нужно разогнать зевак: «Так, всё, концерт окончен!» А тут он произносит это не метафорически, а буквально, таким начальственным тоном: «Всё, концерт окончен!» Офигеть.

Ленни увели. Его так часто арестовывали, что на сцену он выходил в пальто, на случай если прямо отсюда его заберут в участок. (Он не хотел расставаться со своим пальто из отличного кашемира.)

Полиция уводит бармена со второго этажа, который обслуживал клиентов, пока Ленни выступал, а заодно и владельца клуба, Алана Риббека. Мы с Кэри остаемся наверху. Внизу копы пытаются закрыть входную дверь и, пока народ не разошелся, начинают проверять документы – хотят поймать малолеток. Их задача – наказать клуб, которому хватило смелости выпустить на сцену Ленни. В конце концов они выловили девчонку лет пятнадцати или шестнадцати, и у Алана добавилось проблем с законом.

Клуб «Гейт оф хорн» уже никогда не будет прежним.

Мы с Кэри допивали за столиком – набрались мы тогда прилично, я нарочно задержался и выходил почти последним. «Ваше удостоверение личности», – попросил полицейский. «Я не верю, что личность можно удостоверить, – ответил я. – Пардон». И начал нести какую-то пьяную хрень.

Коп схватил меня за воротник и штаны и, как вышибала старой школы, спустил с лестницы. А потом протащил через вестибюль к выходу. Спотыкаясь мимо бара, я крикнул: «Бренда, меня замели в участок!» Меня вытолкали на улицу, надели наручники и затолкали в автозак, где уже сидел Ленни.

Я знал Ленни не только как человека, который дал нам с Джеком шанс, но и как друга Бренды. Если мы выступали в одном городе, то обязательно пересекались, и он всегда был рад нас видеть, особенно Бренду, эту «шиксу». Он был обаятельным и милым – даже с копами. Он всегда называл их «блюстителями порядка».

– А ты как тут, чувак? – спросил он у меня.

– Я сказал им, что не верю в это их дерьмо, – ответил я. И не стал уточнять, что это была не столько принципиальная позиция по Первой поправке, сколько желание выпендриться.

Ленни показал мне, как продеть руки под задницей и переступить ногами, чтобы наручники оказались впереди. Кое-как я справился. Стало полегче. И мы с Ленни покатили в автозаке в участок. Начиналось все как пьяная шутка, но подействовало на меня радикально.

Все только усугубилось, когда Ленни арестовали в «Оу гоу гоу». Причем дважды. Меня тогда не было в городе, потому что, когда в «Оу гоу гоу» приглашали знаменитостей, постоянным артистам делать там было нечего.

К этому времени в общем-то было уже ясно, что непристойное поведение – просто отмазки, арестовывали Ленни не за это. Преследовали его за высмеивание религии и особенно католицизма. Среди полицейских в больших городах немало ирландцев-католиков, не только в Нью-Йорке, но и в Филадельфии, Сан-Франциско, Чикаго. У тех, кому Ленни стоял поперек горла, даже фамилии были соответствующие: Райан (судья, заочно осудивший его в Чикаго), Хоган (окружной прокурор, санкционировавший его арест в Нью-Йорке) и Мертаг (судья первой инстанции в Нью-Йорке). Суд над Ленни в Чикаго начался в Пепельную среду[121] 1963 года. В зал суда все прибыли после мессы – и судьи, и присяжные с пепельными крестами на лбу.

Так что, наверное, не стоило удивляться, что коп из полиции нравов, который брал Ленни в «Оу гоу гоу» (он носил жучок и все записывал), вырос в моем районе. И все-таки я не поверил своим ушам, когда через пару недель мне рассказали об этом в «Мойлене». Парня звали Рэнди. Первый вопрос был: зачем Рэнди это сделал? Он же должен понимать, какие классные вещи делает Ленни, как он видит всех насквозь, как он их припечатывает! Да все, с кем мы выросли, согласятся с этим. Нам всегда было начхать на законы, для нас не существовало авторитетов.

А через несколько дней Рэнди является в «Мойлен» с расшифровкой записей, которые он делал тайком. И показывает всем: «Вы должны это увидеть. Посмотрите, что он несет… Сиськи монашки, распятие в говне, Папа то, кардинал се». Все громко возмущаются. Я робко пытаюсь защитить Ленни, а они возмущаются еще больше. И у меня опускаются руки. Они же никогда никого не уважали, они перестали посещать мессу лет в двенадцать-тринадцать! Для них не было ничего святого.

Это было самое убедительное доказательство тех несокрушимых рамок, которые устанавливало католическое воспитание; тех жестких границ, которые выстраивала клановая этика ирландских работяг. Из того факта, что вы выросли с человеком и совпадали с ним в пунктах A, B, C, D и E, не следовало, что, когда дойдет до пунктов F и Z, вы не окажетесь по разные стороны баррикад.

За двенадцать дней до смерти Ленни в 1966 году мы с Брендой навестили его дома в Голливуде. Мы только что сюда переехали и решили заглянуть к нему, как в старые добрые времена. Он отрастил бороду и с головой ушел в судебные тяжбы, тщательно изучая юридическую сторону своих дел. В клубах он больше не выступал, ни в каких, ирландским копам и судьям удалось-таки заткнуть ему рот. Весь свой интеллектуальный потенциал, как и все заработки, он направлял на то, чтобы оправдаться, и был уже на грани банкротства. Мы посидели, поболтали, он, как всегда, был милым и обаятельным. Больше живым мы его не видели.

Ленни был одним из тех немногих комиков – а может быть, и единственным, – с кем мне было так легко и с ним всегда хотелось общаться. Друзей среди комиков у меня никогда не было. Я не любил после поздних концертов заваливаться в закусочную или кафе и болтать ночи напролет, а потом вместе завтракать. И никогда не чувствовал себя одним из них, скорее чужаком. Не кем-то особенным, не самым лучшим – просто не вписывался. То, что их объединяло, не привлекало и не интересовало меня. Дух соперничества мне претил. Я не был шоуменом от Бога. Соображал я всегда хорошо, но никогда не был заводилой, душой компании. Я человек скорее рациональный, чем спонтанный. Только позже я осознал всю странность своего положения: предпочитая дистанцироваться от всех, я до́ смерти жаждал признания. Мечтал стать для них своим, быть в центре внимания. Но на своих условиях.

Я тусовался с некоторыми комиками, с Ричардом, например, но гораздо больше на меня повлияли рок-музыканты. Джон Себастьян, Кэсс Эллиот, Залман Яновски, Фил Оукс[122] – весь этот народ в Виллидже[123] середины 60-х, который то объединялся, то кочевал между группами типа Mugwumps[124] и Poco[125]. Пройдя посвящение на Уэллс-стрит, я был с ними на короткой ноге. Мы дружили, а не конкурировали.

В конечном итоге я стал одиночкой. Одиночкой, который наслаждался одиночеством. Я работал один, писал один. И следовал своему плану, который вынашивал много лет. Первый этап: радио как ступень к шоу-бизнесу. Второй этап: стать комическим артистом вроде тех, которых я слушал в детстве по радио. Третий этап: стать знаменитым комиком и осуществить свою заветную мечту – прославиться в кино. Быть как Дэнни Кей[126] – или стать вторым Дэнни Кеем. (Хотя на сегодняшний день скорее можно говорить о втором Джоне Леммоне[127].)

Первый этап моего плана уже сработал. У меня не было причин сомневаться, что рано или поздно реализуется и второй этап, приведя меня – так же неумолимо, как ночь сменяет день, – к этапу номер три, когда Голливуд, надрывая животы от смеха, падет к моим ногам.

Однако второй этап обернулся долгой, трудной и одинокой дорогой. Была и более серьезная проблема: на сцене я не чувствовал себя свободно. Такой очень зажатый, протестантско-католический комик. Даже с марихуаной, которую я курил каждый день, я так и остался на уровне клуба «Плейбой» в том же галстуке, с теми же шуточками про Барта Старра в дурацкой рекламе «Ваиталиса»[128] и про то, как он умеет бросать мяч и хватать за задницу. Я знал, что есть мир грубого циничного стеба, и прекрасно понимал, что так и не стал его частью, но это не отменяло того факта, что я был его живым представителем.

Как бы комфортно я ни ощущал себя в Гринвич-Виллидж среди аутсайдеров, левых либералов и марихуанщиков, тусовавшихся в «Оу гоу гоу», это было не то. Если я начну уверять, что мне нравилось делать рискованные заявления, изобличать, брать на себя роль социального критика (отмечу, что Гринвич-Виллидж был вполне подходящим местом, и публика тут подбиралась подготовленная), это будет полная туфта. Если я о чем-то и мечтал, то о своем шоу.

Или, точнее, о хорошем пяти-шестиминутном номере, который открыл бы мне дорогу на телевидение.

И вот он появился. Назывался он «Сержант-индеец». Спасибо всем тем вестернам, которые я пересмотрел в детстве. В армии США, в рядах первопроходцев или среди ковбоев всегда был такой видавший виды, закаленный в боях сержант или погонщик, который поднимал боевой дух перед решающим сражением. Вот и у индейцев мог быть свой старшина с таким же амплуа. Моего сержанта-индейца я подсмотрел среди потрепанных жизнью ирландцев из Верхнего Вест-Сайда…

Так, вижу, оглобли торчат за деревьями, жиробасы расселись за камнями, а это кто тут с побрякушками на шее? Сгинь с глаз! Боже, где вас только понабирали!

Итак, каждому из вас выдали кусок бересты и перо, смоченное в крови орла. Берете перо и пишете на бересте, в правом верхнем углу… В ПРАВОМ ВЕРХНЕМ углу! Справа – это там, где вы держите СТРЕЛУ. Пишете свое имя-фамилию. Сначала фамилию, потом имя. Если вас зовут Бегущий Медведь, пишете: «Медведь Бегущий». Под именем нужно указать возраст. Количество весен. Если вы прожили восемнадцать весен, пишете: «18 весен». Что, Ковыляющий Медведь? (пауза) Если ты родился осенью, об этом писать не надо. Затем указываете дату призыва. День, когда мы пришли, забрали вас у родителей и устроили вам веселую жизнь.

Так, дальше. Многие интересуются продвижением по службе. Всем хочется стать Храбрецом второго ранга. Заработать еще один шрам на руке. Что ж, пришли результаты ваших тестов, вы молодцы. С «Поджогом домов колонистов» справились все. «Подражание койоту» тоже все прошли. «Бесшумное перемещение по лесу» одолели все, кроме Хромого Быка. В связи с чем Хромому Быку вручается пара корректирующих мокасин…

Сегодня я получил дымовой сигнал из штаба. Хотя по факту я его не получал. Когда поступил сигнал, меня не было на месте, поэтому я ответил им позже. Передали следующее: резня сегодня в девять часов. Встречаемся здесь, у костра, чуток потанцуем и выступаем. Четвертую ночь подряд будем атаковать форт. Но теперь задача усложнится, не то что раньше: сегодня в форте будут СОЛДАТЫ!

Теперь насчет формы. Это ОФИЦИАЛЬНАЯ резня. Надеваете летнюю набедренную повязку класса А. Две зеленые полоски над глазом, без перьев. Руки синие, ноги красные, грудь по желанию. Чего тебе, Гарцующая Антилопа? Нет, нельзя красить веки в пурпурный цвет. Э-э, а это снова ты с бряцалками? Я же сказал – сдрысни!

Не стану утверждать, что это было остро, смело, рискованно, социально значимо и так далее, не об этом мечтал бунтарь и аутсайдер, куривший траву. Зато сработало.

«Шоу Мерва Гриффина» было синдицировано, чем и отличалось от других программ сетевого телевидения. Поэтому, хотя фактически оно было ничуть не «свободнее», чем любое другое развлекательное телешоу, бремя согласования материала не ложилось целиком и полностью на продюсера и съемочную группу, а распределялось по всей сети станций, которым приходилось ждать решения не менее двух недель. Отсюда – меньше страхов, меньше напряжения. Да и персоналу спокойнее. Мерв не был таким же полноправным хозяином эфира, как Пар[129] или Карсон в своих шоу. А Маленький театр на Западной 44-й улице, где в первые годы снималась его программа, казался самым подходящим местом, где так легко воссоздавалась дружеская обстановка живых концертов. Тут царила гораздо более располагающая атмосфера, чем в телестудии среди бездушной техники: ощущалась та теплота, которую можно было принять за свободу. Как минимум свободу слегка сплоховать или в чем-то облажаться, а потом обернуть все это в шутку.

Все стремились попасть на «собеседование» к Гриффину – первый шаг на пути к самому шоу: вы приходите и рассказываете продюсеру или кастинг-директору (например, легендарному Тому О’Мэлли), что собираетесь показать, если вас пригласят на съемки.

Мы с Ричардом Праером работали в «Оу гоу гоу» примерно в одно и то же время. Но собеседование у Гриффина Ричард прошел первым, в начале 1965 года. Моих номеров они еще не видели. Пообщавшись с Ричи, Том О’Мэлли пришел посмотреть на меня и тоже пригласил на прослушивание. К тому моменту, когда оно состоялось, Ричард уже появился в первом шоу. А пока я успел сняться в первый раз, у Ричарда уже было два эфира. И так далее. Я никак не поспевал за Ричи: на неделю или месяц, но он всегда опережал меня в карьерном продвижении. Это длилось годами, я отставал от него с альбомами, премиями «Грэмми» и специальными телешоу, пока наконец не обогнал, первым добежав до инфаркта.

Для меня «Шоу Мерва Гриффина» – очень важный этап, хотя это было не самое раскрученное, несколько странное синдицированное ток-шоу, над ведущим которого смеялись, явно недооценивая его. Все, чего я добился потом, начиналось здесь. Тогда, в июле 1965 года, я показал «Сержанта-индейца». Мой юмор оценили. Я не выиграл главный приз – приглашение на диван к Мерву. Но всему свое время. Стоит ли уточнять, что Ричи на этом диване уже побывал.

Сразу после шоу мне предложили записать еще три номера. Готового у меня ничего не было. Разве что какие-то сшитые на живую нитку пародии на рекламу, но их не хватило бы даже на пять-шесть минут. Предстояло хорошо попотеть. Но как в школе я любил до последнего откладывать домашние задания, так и тут. Кончалось все тем, что за день до съемок я спускался из нашей квартиры на шестом этаже, куда мы наконец сбежали год назад, на второй этаж, где жила мать. Садился за кухонный стол, за которым всего несколько лет назад корпел над тетрадками, и набрасывал текст для завтрашних съемок. Из двухминутной заготовки я делал репризу на пять-шесть минут. Это стоило мне немалых нервов, потому что проверить новый материал мне было не на ком, кроме самого себя. Чутью своему я доверял и ощущал разницу между тем, что должно сработать, и тем, что никуда не годится. Случались, конечно, и ошибки, но в целом интуиция меня не подводила.

В одном из своих скетчей я пародировал ведущего хит-парада «Топ-40». Придет время, и у комиков это станет чем-то вроде клише, но тогда никто еще такого не делал. Пригодился мой личный опыт. Я показал этот монолог на втором шоу Мерва, легко удлинив его, потому что я играючи придумывал названия новых дурацких групп и их не менее дурацких песен. Плюс скорость: мой Вилли Вэст с радио «Потрясный алконавт» строчил как из пулемета.

Привет, орлы! Добро пожаловать! Это шоу Вилли Вэста на р-р-р-р-радио-о-о-о-о-о-о-о-о «Па-а-атр-р-р-ряа-а-а-асны-ы-ы-ый а-а-а-а-алкона-а-а-а-авт»! Приветствую на шоу-Вилли-Вэста! Это-Вилли-зашибись-Вэст-никогда-не-надоест-Вилли-дили-это-мы-не-проходили-Вилли-Вэст-сто-винилов-за-один-присест! Прямо сейчас на «Потрясном алконавтее-е-е»!

Напоминаю, наш номер 1750! Чуть выше номера полиции, ребятки! Тут у нас целый клад-склад пластинок, будем выбирать-играть-кайфовать, слушать стареньких да удаленьких и новеньких-готовеньких! Все песни из «Топ-700» здесь, у нас, на «Потрясном алконавте-е-е-е»!!!

А сейчас сокрушительный рок от невероятной новой группы из Англии «КОВБОИ КАНЗАС-СИТИ»! Итак, слушаем – «МОЯ БЕЙБА УМЕРЛА»!!!

«Брррынь-динь-брррынь-динь-брррынь-динь-динь… Моя бейба УМЕРЛА!!! УУУ-УУУ-УУУМЕРЛААА-ААА! Попала под ПОЕ-Е-ЕЗД! Оу-йес, оу-йес, печальная повесть! Я взорву этот долбаный поезд, оу-йес, оу-йес!!!»

А сейчас еще одна красивая романтическая баллада! Я услышал ее здесь, на «Потрясном алконавте»… «Специальный-выпуск-специальный-выпуск-специальный-выпуск-специальный-выпуск-специальный-выпуск… Сегодня утром СОЛНЦЕ не взошло!!! ЗЕМЛЯ покрылась ОГРОМНЫМИ ТРЕЩИНАМИ!!! С НЕБА падают ГРОМАДНЫЕ КАМНИ!!! Подробности позже в обзоре последних новостей!»

А теперь, ребятки, «ДВА РАЗА ПОДРЯД», этот грандиозный двойной аут на шумном шоу Вилли Вэста. Совершенно новая песня, она еще даже не вышла, но уже стала НОМЕРОМ ОДИН в чартах этой недели и поднимается все выше и выше!.. Через неделю она перейдет в разряд СТАРЕНЬКИХ ДА УДАЛЕНЬКИХ! Мы хотим посвятить эту песню Красному Луи, Спайку Чуку, Аннану Испанскому, Грязной Мэри, Малышу Карлосу, Крошке Пи, Джуниору, Тутси, Бабу Крапу, Жирному Слизняку и Пьяной Размазне. Мы выбираем – вы страдаете! Итак, в эфире – «ДЖЕННИ»!

«Ииии-ииии-ииии дуду-дуду ииии-ииии-ииии бам-бада-луп бам-бада-буп бада-дут бам-бада-луп бада-луп бада-луп бада-луп блим-блим-блим-блим-блим-блим блим-блим-блим-блим-блим-блим-блим-блим… ДЖЕННИ!!!»

Четырьмя шоу дело не ограничилось. Всем настолько понравилось, что мне предложили подготовить цикл из тринадцати номеров. Звучало заманчиво, почти как серия из тринадцати шоу. Но чувства у меня были двойственные. Я еле-еле наскреб шуток на первых четыре эфира, и хрен его знает, где их было взять еще на тринадцать.

С другой стороны, грех было отказываться от такой возможности. Для начала я повторил «Сержанта-индейца». Мерву он очень нравился. Потом смог повторить еще кое-что. Я отсмотрел кучу рекламных роликов и сделал отдельный номер из пародий на телерекламу. Затем переписал «Потрясного алконавта» – с тем же диджеем, но другими шутками, добавил новости, спорт и погоду. В одной из этих реприз дебютировал Ал Слит, укуренный метеоролог. Но, конечно, настоящей золотой жилой оставался «Сержант-индеец»: позднее я придумал сержанта из команды Колумба, сержанта на паруснике «Пинта», сержанта в отряде Робин Гуда, сержанта Санта-Клаусов. Я рано усвоил основное правило телевидения: повторяй, повторяй, повторяй. Привноси разнообразие, но не отступай от удачной формулы.

Однако подспудно меня напрягал один момент: теперь придется забыть все те острые, смелые монологи, которыми я бравировал перед друзьями на квартирниках. А мистер Анал[130] ненавидел отказываться от своего. Но сейчас, равно как и в обозримом будущем, такого материала лучше избегать. Там, куда я стремился, он был не нужен.

Самые теплые воспоминания о телевидении 60-х связаны для меня с шоу Гриффина. С виду такое же телешоу, как и любое другое, оно таило в себе нечто большее. Впечатляло уже само место съемок – Бродвей, 44-я улица между Бродвеем и Восьмой. Ни больше ни меньше – сердце театрального квартала, сильно и ровно бьющееся сердце. Маленький театр пристроился бок о бок с рестораном «У Сарди», где я с радостью обнаружил карикатуры на моих героев – Дэнни Кея и Джека Леммона, нарисованные Элем Гиршфельдом. Придет время, и на бежевой стене рядом с ними появится шарж и на меня. Что важнее, тут подавали отличный шпинат со сливками. Прямо как в старом добром «Автомате».

Тот, кто вырос в Нью-Йорке и все детство бегал за автографами, знает все служебные входы и выходы. Бродвей – это эпицентр, Мекка, Северный магнитный полюс. Хотя я никогда не мечтал стать бродвейским артистом, Бродвей был символом того, к чему я стремился и хотел быть причастным. Тут я впервые узнал, что есть люди, чья задача – смешить публику. (Я слышал их между сеансами в кинотеатре «Кэпител» или в книжном магазине «Стрэнд».) Удивительное чувство – снова вернуться на те же улицы, которые исходил ребенком, гоняясь за автографами от одного служебного входа к другому, но вернуться уже с другим уровнем доступа – с правом попасть внутрь и осмотреться. Пусть и ненадолго.

Мюзикл «Хелло, Долли!» с Кэрол Ченнинг шел по соседству. (В первый раз она сыграла эту роль почти в сорок три года.) Через улицу Сэмми Дэвис-младший блистал в «Золотом мальчике». В бродвейском варианте.

Столько лет все было против меня, и вот наконец я поймал попутный ветер, и ноги сами несли меня по дороге.

9

Обратная сторона медали

Раннее утро. Я сижу в ярко освещенном бело-розовом павильончике, посреди небольшой скучной студии в Филадельфии. Майк Дуглас тоже тут, он не сводит глаз со своих гостий – сестер Эндрюс[131], музыкальных (и сексуальных) кумиров времен Второй мировой войны, которые наяривают слитными голосами один из своих хитов в стиле буги-вуги. Не совсем то, что хочется услышать в одиннадцать утра, но наша публика – пышные седовласые матроны – готова молиться на эту херню. Рядом с Майком сидит Джимми Дин, еще один идол, символ здорового белого хлеба и традиционных ценностей, а по другую руку от него – Джордж Карлин, соведущий Майка.

Когда средняя сестра Максин берет особенно высокую ноту, Джимми чуть склоняется ко мне и говорит сквозь зубы: «Спорим, у этой карги Максин манда болтается как носок».

«Шоу Майка Дугласа» в Филадельфии было своего рода приятным бонусом к «Шоу Мерва Гриффина». Попав к Мерву, вы оказывались и у Майка. Майк Дуглас делал одну из самых рейтинговых дневных программ. Оба эти шоу были синдицированы корпорацией «Вестингауз»[132] и выходили в эфир по свободному графику, плюс-минус неделя в зависимости от города. Так что на раскрутку не жаловались.

Парнем Майк был довольно симпатичным; как и Мерв, раньше он пел в биг-бэнде. И поскольку дамы, спешившие из пригородов, чтобы успеть на шоу перед обедом, обожали его, кого бы он ни приглашал – зрительницы были довольны. Впрочем, они охотно ахали бы: «О, это тоже очень хороший мальчик!» – в адрес любого умного и подкованного ведущего, который умел располагать к себе.

И все-таки основной моей эмоцией на этом шоу был страх. Хотелось бы мне думать, что виноват в этом Роджер Эйлс, продюсер Майка, толстый, шумный, наглый, двадцати-с-чем-то-летний парень, который хохотал, что бы вы ни сказали, даже если это совсем несмешно. Но, как я быстро усвоил, страх вообще был движущей силой телевидения. Особенно развлекательного.

Садясь в поезд из Нью-Йорка в Филадельфию, всю дорогу я прокручивал в голове идеи, над которыми работал, пробовал тасовать слова и так и эдак, пытался придумывать новые шутки. И постоянно боялся, что все может пойти коту под хвост.

Меня пригласили соведущим в шоу Мерва только после восьми эфиров. Майк Дуглас сажал вас в павильон, откуда руководил процессом, с первого же съемочного дня. И с первой же минуты я возненавидел эту манеру общения – строго по сценарию – сидящих рядом людей, делающих вид, что они что-то такое друг о друге знают, этот показушный шоубизовый треп, в который выливаются все разговоры.

Особенно тяжело это давалось комикам. Их задача – заставлять людей смеяться. Но в ситуации, когда все неестественно, они бессильны. Вот у вас есть заготовленные шутки, и вы ждете, что ведущий задаст нужный вопрос, вы в ответ удачно пошутите – и всех порвете. Но сколько уходит нервов, когда вы понимаете, что ведущего занесло совсем не туда – а так чаще всего и бывало – и все ваши старания улетают коту под хвост.

То, что шоу Дугласа выходило днем, создавало дополнительные трудности. Приходилось чем-то занимать себя в кадре: поддерживать женщин-физкультурниц, изображать жонглера или кулинара. Однажды, когда я был соведущим, Эйлс насел на меня: «Завтра будем готовить, с тебя рецепт. Ингредиенты мы обеспечим, а ты расскажешь Майку, что с ними делать».

У меня родилась идея – омлет с желе. «Боже, разве бывают более несовместимые вещи? – подумал я. – Это же РЕАЛЬНО смешно». На следующий день Майк смотрит, как я вожусь со взбитыми яйцами, и кивает с самым серьезным видом. Я объявляю: «А теперь наша начинка – ЖЕЛЕ!» И жду его заразительного смеха, чтобы в ответ блеснуть остроумием. А Майк продолжает кивать, поглощенный желейным омлетом. Пытается запомнить, чтобы потом повторить самому. Опять все коту под хвост.

Как я это ненавидел – эти уступки, унижения, дурацкие ситуации. Когда теряешь контроль и собственное достоинство.

Но, хе-хе, это всего лишь второй этап: улыбайся и терпи!

И вот наконец все завертелось. В октябре 1965 года я выступил в клубе «Бейсин стрит ист»[133], о чем еще полгода назад мог только мечтать. В таком крутом ночном клубе я впервые показывал свой сольный номер, причем весьма успешно. Я открывал вечер перед Tijuana Brass[134] – они как раз входили в моду, и народ на них ломился. Должен сказать, это удивительное чувство, когда забитый до отказа зал, собравшийся ради Герба Альперта и его ансамбля, замолкает при твоем появлении, с интересом слушает и даже смеется. Я очень старался. И номер у меня был хороший. И хотя публика пришла не на меня, я расположил ее к себе.

В «Бейсин стрит ист» меня нашел Боб Беннер. Это был простоватый парень из Техаса, тощий и долговязый, который изловчился стать нью-йоркским продюсером. Среди прочего он продюсировал шоу «Скрытая камера», открыл Кэрол Бернетт[135] и Дома ДеЛуизу[136]. Он пригласил меня на «Эй-Би-Си» в «Шоу Джимми Дина», выходившее в прайм-тайм, тоже его продюсерское детище. У Дина я появился в январе 1966 года и так всем понравился, что меня тут же пригласили на следующий эфир.

Потом меня занесло в чикагский отель «Дрейк» – разительный контраст с тем Чикаго, который я знал, городом одержимых фолком хиппи с Уэллс-стрит. Очень фешенебельное, пронизанное снобизмом место, где даже комикам положено было являться в смокинге. В первый вечер, пока я стоял за колонной посреди зала и ждал, когда меня объявят, какая-то дородная дама, увешанная бриллиантами, тронула меня за рукав и попросила принести воды. «Обязательно, – ответил я, – сразу, как только выступлю».

Вскоре на горизонте снова возник Боб Беннер и предложил пост сценариста и постоянного ведущего программы «Летний мьюзик-холл Крафта», летней замены «Шоу Энди Уильямса». Звездой шоу должен был стать новый кумир американских буржуа Джон Дэвидсон. Съемки начинались в апреле, поэтому уже в марте 1966 года меня ждали в Лос-Анджелесе. Мы закрыли нашу крошечную квартирку на шестом этаже, отдали ключ моей матери и втроем отправились в Калифорнию. Там нам предстояло прожить больше тридцати лет.

В «Летнем мьюзик-холле Крафта» я был «домашним комиком». Ни один выпуск не обходился без меня. Среди постоянных гостей могу назвать группу King Cousins[137], специальный проект King Family[138] и вокальный дуэт Джеки и Гейл из New Christy Minstrels[139]. Джеки в конце концов вышла замуж за Джона Дэвидсона. Шоу было «молодое», поэтому в гости заходили Ричи Праер и Флип Уилсон, такие певцы, как Нэнси Синатра и Ноэль Харрисон (сын Рекса Харрисона), группы Everly Brothers[140] и Chad & Jeremy[141].

Джон Дэвидсон, сын баптистского священника, был добродушнейшим созданием. Угодить ему не составляло труда, а расстроить казалось невозможным. Одной из причин этого, как признался он мне через много лет (и это признание поразило меня), могло быть то, что в шоу не осталось ни одной девушки, которую бы он не трахнул. Но в то время мне это даже в голову не приходило.

Я занимался своей работой, писал диалоги. Это было несложно, потому что вначале всегда шло: «Спасибо, Гейл, спасибо, Джон», – и уже от этих двух реплик я танцевал дальше. Если не считать белых брюк, желтых рубашек, полосатых пиджаков и канотье – видимо, так Энди Уильямс представлял родную Айову летом 1890 года, – шоу было довольно приятное. Хотелось верить, что из этого что-то получится.

И в то же время два эти шоу, Джимми Дина и Джона Дэвидсона, мой первый серьезный опыт на сетевом телевидении, открыли мне и другую сторону процесса – все эти многочасовые ожидания, просиживания в пустых телестудиях, пока вокруг все живет своей жизнью, которая вас не касается. В которой вы ничего не понимаете да и не хотите понимать. Время от времени где-то среди софитов голос обращается к кому-то на сцене: «Давай еще раз… Теперь выйдешь справа… Сейчас стой там…» Тягомотина – еще одна движущая сила телевидения.

Это не означало, что страх исчез. Какими бы приятными ни были люди, с каждым новым прогоном страх возвращался. Это очень выматывало, потому что понравиться нужно было всем – актерам, гостям, начальству и персоналу. А потом снова успешно сыграть номер на генеральной репетиции перед теми же людьми (которые один раз все это уже видели), вкупе с техниками и операторами. А впереди еще эфир. Ты уже растратил кураж и энергию, но еще не сделал того, ради чего здесь находишься. Страх и тягомотина. Тягомотина и страх.

Но кое-какую личную выгоду я извлек. Именно в «Летнем мюзик-холле Крафта» дебютировал укуренный почтальон Ал Пауч, в будущем – укуренный метеоролог Ал Слит.

В таком беззубом, пресном, безобидном шоу главный плюс Слита, в моем понимании – а ведь я и был Слитом, – состоял в том, что он – нарик. Как и я, он был вечно под кайфом. Именно поэтому он так странно все воспринимал. Конечно, его неотесанность тоже сыграла свою роль. Но конопля все только усугубляла.

Кто знает, чем объясняла странности Ала команда Джона Дэвидсона и огромная зрительская аудитория (в основном консервативный средний класс) – тем, что ему в голову ударяет вино или что он просто тупой как пробка, эдакая ранняя версия Форреста Гампа.

Но я-то знал, что шутки Ала рождаются в марихуановом угаре. В мозгу того, кто курит траву не переставая, изо дня в день. Я чувствовал себя диверсантом. Убежденным радикалом я не был, и борьба на баррикадах – тоже не мое. Поэтому я радовался всякий раз, когда мой внутренний подрывной элемент был удовлетворен. Хвала небесам, мне удалось вырастить этого зверька.

Эййййййййййй, детка, что случилось? Эни проблемс? Чувак, это Ал Слит, твой укуренный метеоролог со своей укуренной погодой! Начну с концентрации пыльцы в воздухе, по данным Еврейской больницы Лонг-Айленда: одиндватричетырепять, бу-га-га. В аэропорту температура сейчас двадцать градусов. Какой идиотизм! Я не знаю ни одного человека, который живет в аэропорту. В центре города намного жарче. Там ПЕКЛО, чувак.

Подозреваю, что многих удивила погода на выходных. Особенно тех, кто смотрел меня в пятницу. Хотел бы лично извиниться перед бывшими жителями Роджерса, штат Иллинойс. Для них это было как снег на голову!

А теперь посмотрим на наш радар. Ого, радар поймал Митча Миллера[142]! Поем вместе с Митчем, пацаны! (поет) «Бейби… Ответь, ответь мне! Я схожу с ума…»[143] Ой, куда это меня занесло? Ах да, радар уловил полосу грозовой активности, которая начинается в пятнадцати километрах на северо-северо-восток от Секокуса, штат Нью-Джерси, и тянется аж до Висконсина, иссякая в десяти километрах к юго-юго-западу от Фон-дю-Лак. Ну и, кроме того, радар зафиксировал приближение эскадрильи российских МБР[144], так что кого теперь волнует эта гроза!

Прогноз на сегодняшний вечер: ТЬМА! Ночью будет преимущественно темно, а утром, ребятки, все зальет СВЕТ – и тьма отступит.

С вами был Ал Слит. Не забывайте, народ: даже после самого светлого дня наступает ночь!

На телевидении я появлялся все чаще: «Голливудский дворец», «Вечернее шоу», шоу Перри Комо[145], Джимми Роджерса и Роджера Миллера, снова съемки у Дугласа и прочая мелочь, благополучно вылетевшая из памяти, – и чем дальше, тем яснее я понимал, что за возможность делать то, что вам хочется, приходится платить. Зритель должен был верить, что вас на самом деле волнует вся эта шоубизовая кухня, что вы тут свой человек, разделяете эти ценности и искренне интересуетесь светскими сплетнями.

Я жил в двух измерениях. Стремясь к респектабельности и мейнстриму, я при этом совершенно не уважал то, чем занимались звезды, что они обсуждали, что восхваляли (или якобы восхваляли) и что приносило им славу. Я наблюдал за другими гостями шоу, сменявшими меня: то же глупое бла-бла-бла, тот же пустой треп, то же заискивание и имитация интереса, которого не было и в помине.

Но именно тут нарисовался главный шанс. Весь этот отстой привел меня к моей конечной цели, к Святому Граалю. Третий этап: я впервые снялся как настоящий актер!

Начать я решил скромно – с маленькой роли в «Этой девушке»[146]. Из кожи вон лезть не нужно. Знай получай удовольствие. Меня утвердили на роль агента Марло. Я был уверен, что легко справлюсь. На сцене я был как рыба в воде. Съемки – просто еще одна ступень в освоении актерского мастерства. А озвучивание роли – по сути, продолжение моих реприз. Вы запоминаете реплики и произносите их, жестикулируя, когда нужно. В конце концов, это все то же телевидение. Проще простого.

Были и другие бонусы – например, настоящая работа с режиссерами. В развлекательных телешоу режиссеры, как правило, озабочены только работой камер. А здесь на площадке меня инструктировали Билл Перски и Сэм Денофф, продюсеры Марло Томас, успешные телесценаристы, быстро продвигавшиеся вверх по пищевой цепочке и знавшие, чего хотят.

«Окей, что нужно помнить: ты хотел бы заполучить этого клиента. В прошлом у тебя были проблемы с людьми такого типа, чем и объясняется твоя осторожность, но, как ни крути, счета нужно оплачивать, да еще и жена от тебя ушла. Наверху звонит телефон, но ты не спешишь отвечать, потому что знаешь, что трубку снимет горничная. А в подвальном этаже вспыхивает пожар. Кстати, ты румын по национальности, поэтому ко всему относишься как восточный европеец…»

Вы все это перевариваете, репетируете, а потом наступает ступор.

«Так, попробуй чуть сойти вниз и взять левее, потом спустишься до конца лестницы, поиграешь со светом, но так, чтоб оставаться чуть в тени, и после этого подойдешь к окну. Понятно? Давай еще раз».

И – мотор!

Я пытаюсь не забыть слова, и при этом из головы вылетает все, что стоит за словами и придает образу достоверность: мотивация, характер и так далее. Я следую режиссерским указаниям, но начинаю тормозить, прикидывая, нельзя ли использовать одного из своих персонажей. Но тогда мой герой заговорит чужими словами, а значит, прощай естественность, потому что это не его фразы и их надо как-то обыграть…

Это и есть актерское мастерство.

И у меня НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ! Я потерялся в этом огромном океане. Весь мой опыт как ветром сдуло. Я путался и забывал слова. Пытался одновременно выполнять все инструкции. И облажался! Попав впросак, начинаешь сам себя накручивать. Уверенность тает на глазах. Плюс ко всему в мозгу стучит: «Они же меня наняли! И сейчас, наверное, сидят и думают: нам с ним еще три дня работать! Да уж, я реально подкачал. Так опозориться! И это еще не конец позора. Все это покажут по телевидению!»

Я наседал на своего агента насчет кастингов, и предложения поступали одно за другим.

Проходил я кинопробы и в сериал «Мэнли и мафия». Мафию представлял Энтони Карузо, обладатель мгновенно узнаваемого лица, сыгравший миллион гангстеров. Состав актеров был прекрасный. Я пробовался на роль Мэнли, частного детектива-недотепы – такого американского Жака Клузо. Комический персонаж, которого совсем несложно сыграть. Не бог весть какая задача. Этот сериал должен был все решить. Стать моим трамплином. Моим билетом к славе.

Но я и тут провалился. Как и во всех остальных случаях. Все пробы заканчивались полной неудачей, каждый раз – одно позорище. «Эта девушка» была только первой в череде нервных потрясений. Я оказался махровым профаном. Какой уж тут «Оскар»?.. Какой Голливуд у твоих ног, надрывающий животы от смеха?.. Второй Дэнни Кей? Второй Джек Леммон? Забудь. Тебе до них как до Луны.

Было такое чувство, будто я попал в аварию и мне оторвало обе ноги. То, о чем я мечтал с детства, чего хотел, когда сидел затаив дыхание в затрапезном темном кинотеатре на окраине Гарлема; то будущее, которое я считал своим неотъемлемым правом, растаяло в воздухе как утренний туман.

Между тем второй этап, который должен был завершиться, выполнив свою миссию, эта ракета носитель, обреченная рухнуть на землю, когда моя кинокарьера взлетит в космос, – вот она-то, наоборот, уверенно шла в гору, крепла и набирала обороты. Для всех вокруг я был комиком на взлете карьеры, достигшим всех мыслимых профессиональных вершин. А на самом деле мне было страшно, я был растерян. Появилось чувство неудовлетворенности, которое постепенно станет невыносимым.

Объективно 1967 год был очень успешным. В феврале вышел мой первый альбом «Карикатуры и пародии», который стал золотым. Его номинировали на «Грэмми», с небольшим перевесом он уступил Биллу Косби, очень достойному сопернику. Я выступал в лучших ночных клубах страны. Меня начали приглашать в Вегас. Летом я снялся еще в одном шоу под названием «Поехали!» – это была летняя замена «Шоу Джеки Глисона», включавшая четырнадцать эпизодов. (С тех пор «Поехали!» стало фирменной фразой Глисона. Вариант «На Луну, Алиса!» оказался не таким удачным.) Тем летом я был звездой шоу. Вместе с Бадди Ричем[147] и Бадди Греко[148].

Становилась все заметнее и моя неадекватность. Каждый день я приходил в студию с ниткой индейских бус из ракушек и новым значком. Однажды я надел значок с надписью: «Морская пехота клепает Освальдов[149]», что очень возмутило Бадди Греко. (Впоследствии он станет совсем другим и будет смотреть сквозь пальцы на человеческие слабости, но в те времена он был очень непростым человеком, весьма консервативным.)

В шоу «Поехали» мне приходилось и петь – втроем с обоими Бадди мы исполняли «Это был очень хороший год»[150]. От реприз и подводок к ним разило нафталином, мы делали банальные номера в пошлых костюмчиках. Уровень фальши и лицемерия начинал меня напрягать. Унылые развлечения со скучными людьми, которые кое-как влачили свою жизнь. Безликое стандартное шоубизовое смотрилово для американского среднего класса. Чем острее я это ощущал, тем болезненнее воспринимал свои актерские неудачи, тем глубже осознавал, что происходит что-то совсем не то. Что я оказался не в том месте, не с теми людьми и решаю не те задачи.

Потом было «Шоу Эда Салливана»[151]. Это ужасное, ужасное шоу Салливана, камера пыток для комиков. Я очень долго сопротивлялся, но они предлагали все более соблазнительные условия, обещали не резать мой материал, как проделывали со всеми комиками, невзирая на их статус. И вот в 1967 году я наконец пришел к Салливану. Как я думал, на своих условиях.

Самая изощренная пытка в «Шоу Эда Салливана» состояла в том, что оно выходило в прямом эфире. Вторых дублей здесь не было. Если вы облажались, это видела вся Америка. Если мистер Пейстри[152] ронял тарелки или Джеки Мейсон[153] показывал Эду средний палец, уже ничего нельзя было переснять, вырезать или перемонтировать. Извиняться было бесполезно.

Что еще очень напрягало: зрители в студии тоже знали, что шоу идет в прямом эфире. Знали, что это шанс попасть в телевизор, оказаться в одном кадре с Джо Луисом, Джеймсом Кэгни или одной из тех знаменитостей, о которых Эд писал в своей дурацкой колонке. Половина зрителей приходила по специальным приглашениям. Привилегированная публика. Если вы дилер «Линкольн-Меркюри» на Лонг-Айленде, то получаете десять билетов и приглашаете людей, которым хотите пустить пыль в глаза. Все одевались в самое лучшее. Не только вы, но и публика были как на витрине.

Под прицелом камер зрители очень зажаты. Они не позволяют себе расслабиться и стараются удержаться от смеха – этой естественной спонтанной реакции. Каждый думает: «Я лучше подожду, пока все начнут смеяться, и тогда дам себе волю. Буду как все. А то если прысну: „Ха-ха-ха, оххха-хааа-хааа, господи-твою-мать-оборжаться“, а никто и не пискнет, то облажаюсь по полной». Для комика хуже не придумаешь.

Ну и, наконец, чтобы мало не показалось, сам Салливан. Во время вашего номера Эд стоит с правой стороны сцены. Он остается за кадром, но сцену не покидает. На комика зрители почти не смотрят, их взгляды прикованы к Салливану – все ждут, рассмеется ли он. А он не смеялся никогда.

Сложите все это – и получите кладбище смеха. Нести юмор в массы в таких условиях – сродни агонии. Больше шансов рассмешить мавзолей.

В том, что касается сцены, я человек левополушарного склада, я всегда любил порядок. Я был одержим идеей, что все должно быть продумано до мелочей и быть строго на своем месте. И никогда не нервничал. А вот у Салливана нервы у меня зашкаливали. Поначалу я считал, что дело в непредсказуемости, невозможности все контролировать. Но очень быстро понял: причина в том, что шоу культивировало (казалось, даже преднамеренно) движущую силу сетевого телевидения – страх.

Я останавливался в отеле «Американа» (сейчас «Шератон») на углу 52-й улицы и Седьмой авеню. Прогуливался пешком – мой «последний километр» – по Бродвею до служебного входа в театр на 53-й улице. Прямо у входа был гастроном, где я покупал две банки «Рейнголда», четко зная свою норму. Заметно не будет, но поможет немного расслабиться. Однако от нервозности это не спасало.

Сейчас здесь, в Театре Эда Салливана, снимают шоу Леттермана. Иногда, попадая в Нью-Йорк, я специально прогуливаюсь по этим местам, прохожу «последний километр» до служебного входа на 53-й улице. И даже через сорок лет я испытываю страх и нервничаю до рвотных позывов.

Бывали моменты и похуже. Шоу выходило по воскресеньям в восемь вечера. Поскольку генеральная репетиция начиналась примерно с часу до двух, приходить полагалось рано утром – как раз в то время, когда нормальные люди идут в церковь. Приходилось выбирать: церковь или Салливан. В итоге вы просиживали часов десять-двенадцать, чуть не накладывая в штаны от страха, пока вас не выпускали в прямой эфир перед пятьюдесятью миллионами отрыгивающих, пердящих, полусонных американцев, которые только что проглотили обильный воскресный обед. Самая скучная часть страха и тягомотины.

Но и тут был свой маленький лучик света. Эд узнал, что я ирландец из Нью-Йорка и католик. От физических мучений, переживаемых на шоу, это меня не избавило, но дало мне некоторое преимущество: мои номера не кромсали и уж тем более не выкидывали после прогона, что случалось даже с самыми большими звездами комедийного жанра. Близкие к Салливану люди говорили моему агенту – уж не знаю, правда это или нет, – что я был его любимым комиком.

Однажды во время шоу, едва я закончил номер, он подозвал меня к себе, в правый угол сцены. Это считалось большой честью. Мы обменялись дежурными фразами, а потом он ни с того ни с сего заявляет: «Вы католик!» И обращается к зрителям, указывая жестом на диковинного клопа, стоящего рядом: «Поприветствуем его! Он католик!»

Эд любил представлять гостей как-нибудь эдак. Однажды перед выходом моего друга, испаноязычного певца Хосе Фелисиано (еще одного воспитанника клуба «Оу гоу гоу»), он произнес: «Хочу, чтобы вы как следует поприветствовали нашего следующего гостя – Хосе Фелисиано! Он слепой, и он пуэрториканец!»

Но настоящей вехой моей карьеры в «Шоу Эда Салливана» стал эфир, в котором я догонял шимпанзе, катавшихся на роликах. Воспоминаний хватит до конца жизни: «Шимпанзе разъезжали на роликах, а я за ними гонялся».

Невзирая на страх, у Салливана я позволял себе вещи дерзкие и отчаянные. Обычно комики обкатывали свои номера в клубах, проверяя, как их принимают, а потом показывали у Салливана. Я же сначала пробовал материал на съемках, а в случае успеха выходил с ним в клубе.

Случались и неудачи. Однажды я пришел вместе с братом. Пэт ни разу в жизни не выступал перед публикой. Человек с хорошо подвешенным языком, по жизни так и сыплющий шутками, он понятия не имел, как смешить людей за деньги. Я набросал сценку, реанимировав старого персонажа времен дуэта Бернса и Карлина – продажного сенатора по имени Фребиш. Пэт изображал журналиста, который берет у меня интервью. Мы сели за стол так, чтобы он мог подсмотреть вопросы, если вдруг забудет.

План был следующий: после вступительного слова Эда лидер оркестра Рэй Блок сыграет короткую мелодию, а потом вступит Пэт: «Добрый вечер, с вами… (какое-нибудь стебное имя для шоу), сегодня у меня в гостях сенатор Фребиш…»

И вот Эд произносит свой текст, и… Рэй Блок забывает, что должен играть. А мы с Пэтом сидим в прямом эфире перед пятьюдесятью миллионами зрителей, и пауза затягивается, кажется, месяца на два. Я шиплю: «Давай! Не молчи!» Пэт в полной прострации: а где же музыка? Проходит еще месяц – и наконец он открывает рот. Конечно, номер с треском провалился. Скажу честно, смешного было мало.

С другой стороны, в Вегасе все проходило тип-топ. У меня была программа – фактически весь альбом 1967 года, – причем уже обкатанная, так что проблем никаких. Все, что от меня требовалось, – это «включиться» и отработать свое. Я был привлекательным, умным, умел себя показать, носил красивый двубортный пиджак. Симпатичный, но не какой-то неотразимый красавец, аккуратная стрижка, поджарая фигура. Плюс умение говорить. Я рассказывал то, что у меня хорошо получалось. Умел пародировать разных людей – радиоведущих, всяких телевизионных дам, – говорить их голосами. Я был товаром в красивой упаковке, легким и забавным. Умел давать зрителям то, чего они хотели, и столько, сколько им было угодно.

Хотя, пожалуй, не совсем так. Когда я впервые выступал в Вегасе в 1966 году, это было в клубе «Фламинго» на разогреве у Джека Джонса, в контракте очень строго оговаривалось время моего пребывания на сцене: девятнадцать минут. Я подумал: «Что за херня, девятнадцать минут! Я первый раз в Вегасе. Такое важное событие. Если все пойдет хорошо, я не уйду, пока не отработаю до конца!»

Зал фантастический, и в общей сложности я провожу на сцене двадцать две минуты, на три минуты нарушая контракт. Я возвращаюсь в гримерку, а там меня уже ждет человек-гора с недвусмысленной выпуклостью под пиджаком. Очень медленно и спокойно он объясняет мне, что три мои лишние минуты обошлись владельцу «Фламинго», мистеру Икс (имя вылетело из головы), в какую-то охуенную шестизначную сумму (сейчас это было бы в десять-пятнадцать раз больше). Они целыми днями подсчитывали до копейки, сколько казино зарабатывает каждую минуту. Человек-гора дает понять, что впредь мне лучше не разочаровывать мистера Икс. Я не питаю иллюзий насчет того, что это значит. Должностные обязанности этого волосатого мамонта – устранять артистов на разогреве, которые выступают дольше девятнадцати минут, и вывозить их куда-нибудь в пустыню. Хотя я c детства был знаком с суровой жизнью улиц, так страшно мне не было еще никогда. С тех пор я ни разу даже на наносекунду не превысил лимит в девятнадцать минут.

Фактически я мог выступать ровно девятнадцать минут, ровно двадцать девять минут или ровно тридцать девять. К тому времени я был уже суперпрофессионалом. Я мог выполнить любую прихоть. На раз-два.

Просматривая списки моих выступлений в 1966–1967 годах, натыкаюсь на такие названия, как «Фламинго», «Кокосовая роща», «Голливудский дворец», «Шоу Перри Комо», «Шоу Джеки Глисона», «Озеро Тахо», «Шоу Дина Мартина» и так далее. По плану следующая остановка на этом маршруте: я меняю имя на Джеки Карлин, покупаю белые туфли, золотые цепочки и кольца на мизинец – и вуаля, я устроился в жизни.

Но в глубине души сомнение не просто посеяло свои семена – оно уже дало побеги. Сомнение вызывало все: мое актерство, мои цели, сам выбор пути – не такого уж легкого, постоянное ожидание вознаграждения за то, что я такой славный, умный и веселый. Но не за то, что я Джордж Карлин.

Было еще кое-что, чего я не мог не замечать, но не знал, как это изменить. Это было напрямую связано с выбором пути, по которому я летел вперед, с теми сомнениями и неудовлетворенностью, которые он у меня вызывал.

После того как распался дуэт Бернса и Карлина, мы с Брендой все время проводили вместе. Она посвятила себя мне и моей карьере. Она вникала во все детали, занималась логистикой, бронировала поездки, вела бухгалтерию, предлагала свои идеи. Она была моей референтной группой, все вечера проводила в клубах, где я выступал, независимо от того, сидел ли в зале один человек или все было забито. Она радовалась моим успехам, была рядом и держала меня за руку, когда все шло хуже некуда. Мы вообще часто держались за руки.

Во время гастролей в нашей жизни мало что менялось. Вставали мы не раньше одиннадцати-двенадцати, завтракали, вместе смотрели телевизор. Если хотелось посмотреть город, выбирались ненадолго прогуляться. Мы были несколько стеснены в средствах – денег у нас водилось не так много. Но мы были беззаботны, совершали безумные поступки и оставались на одной волне, как и в самом начале.

Накануне родов меня не было рядом с Брендой в Дейтоне. Когда я прилетел, Келли уже появилась на свет, и, стоя на лестнице, я фотографировал ее, когда ей было всего несколько минут от роду. К сожалению, мне пришлось тут же уехать и вернуться к гастролям. Я понимал, что Бренда очень расстроилась.

Но она на этом не зацикливалась. Келли было всего два с половиной месяца – к этому времени они уже вернулись в Нью-Йорк, – когда Бренда собрала вещи и они приехали ко мне во Флориду. Это было первое путешествие Келли. И следующие три года мы прожили почти так же, как раньше, за исключением того, что теперь нас было трое. Мы все время были вместе, в дороге или дома, в Нью-Йорке. И, как и раньше, Бренда была моим менеджером и бухгалтером, соавтором и утешителем.

Однажды в марте 1966 года, на следующий день после нашего приезда в Лос-Анджелес, я был занят работой по подготовке «Летнего мюзик-холла Крафта». Бренда осталась одна с Келли, которой тогда не было и трех лет. Внезапно она ощутила себя не у дел. Она никого не знала. Ей некуда было пойти. И она напилась.

У нее начались ужасные мигрени – явный признак стресса и напряжения. Но я пропустил этот звоночек. Да и Бренда не сидела сложа руки. Она пошла волонтером в больницу и тут, в Лос-Анджелесе, решилась на один серьезный шаг – стала брать уроки пилотирования. Она всегда мечтала попробовать, но раньше мы не могли себе этого позволить. Она сдала экзамены, стала профи. Но она привыкла делиться со мной своими достижениями, а тут делиться было не с кем – меня не было рядом. Я был слишком занят. И вместо ожидаемого повышения самооценки она только глубже застряла в обидах. И снова напилась.

В первом доме, где мы купили квартиру, жила одна женщина, модель. Работала она время от времени, а больше сидела дома. Она стала заходить к Бренде, они много общались и выпивали. Я узнал об этом далеко не сразу, я тогда многого не знал или не осознавал. Я как-то стремительно оказался слишком занят. Возможно, я и не хотел ничего знать и особо не вникал. Марихуана этому способствует.

Бренда привыкла повсюду со мной ездить, делать все вместе со мной и для меня. А теперь у меня был менеджер, были агенты и помощники, которые занимались организацией выступлений, бронированием и финансами. Они заняли ее место. Позже она как-то призналась, что в 1967 году был момент, когда она не смогла поставить свою подпись. Просто не смогла написать слова «Бренда Карлин». Она теряла свою личность. И пила.

Пока я разъезжал или просиживал целыми днями в какой-нибудь долбаной телестудии, ей приходилось быть для Келли и матерью, и отцом. Потом я появлялся дома с кучей подарков: «Папочка дома! Готова играть?» А Бренда оказывалась в роли домашнего тирана, того, кто говорит «нет». Пора спать. Пора в школу. Она ненавидела эту роль. Поэтому пила.

Я не помню, когда привычка Бренды выпивать превратилась в нечто большее, чем просто привычка. Но помню, что мы начали ругаться. Она говорила, что чувствует себя мебелью, что я прохожу мимо нее, как будто ее не существует. Я не понимал, о чем она. Просто проглатывал это. Сначала нужно осознать свои чувства, а уж потом можно отрицать их или вытеснять. Было много ситуаций, когда я в силу разных причин не понимал, что со мной происходит. Мне казалось невероятным, что есть люди, которые умеют раскладывать все по полочкам.

Мы замечали за Келли некоторые странности. Иногда по утрам она спала на полу, а не в своей кровати. Для нас оставалось загадкой, в чем дело. А еще Келли не хотела видеть меня по телевизору. Она опускала глаза, чтобы не смотреть на экран. Почему-то для нее это было невыносимо. Причин мы не понимали.

Между мной и Брендой существовала особая связь, и нам не нужно было уговаривать себя: «Ради ребенка мы всё выдержим, у нас всё получится». Мы чувствовали себя одним целым. И никуда нам было от этого не деться, что бы с нами ни происходило. Когда все как-то утихомиривалось, нам по-прежнему было очень хорошо. На трезвую голову, что случалось, как правило, по утрам, она вела себя вполне адекватно. Обещала мне: «О, я приду посмотреть». И все это были только цветочки. Я бесконечно курил траву. Она пила, чтобы не отставать, и не мне было обвинять ее в этом.

Вот такой расклад: успешная молодая пара, куча денег, красивый дом в Беверли-Хиллз. Травы сколько хочешь. Море алкоголя. И прекрасная дочь, которая не может смотреть на то, чем занимается и чем зарабатывает ее отец.

Я всегда говорил, что у Келли старая душа. Может быть, уже тогда, четырех лет от роду, ей хватило мудрости почувствовать, что моя беговая дорожка ведет в никуда. И я понятия не имею, как с нее соскочить.

10

Долгая дорога к прозрению

5 июня 1968 года мы выступали с Ланой Кантрелл[154] в клубе «Бимбо 365» в Сан-Франциско, когда в начале первого ночи в отеле «Амбассадор» в центре Лос-Анджелеса был смертельно ранен Роберт Кеннеди. Я сразу сказал, что второе шоу отменяется. Они – кто бы это ни был, полагаю, дирекция «Бимбо 365» – настаивали, чтобы я выступил. Ни за что. Более того, просидев всю ночь перед телевизором, я решил, что и на следующий вечер на сцену не выйду. К черту «Бимбо 365».

Потом были столкновения с полицией во время съезда Демократической партии в Чикаго, и люди радикально, как никогда раньше, разделились на два лагеря. Я не стал исключением.

Любопытно, но я не помню, чтобы раньше так уж сильно реагировал на какие-то глобальные события. В глубине души я словно всегда знаю, что именно должно произойти. Иногда, конечно, меня удивляет наше время, ситуация, в которой мы оказались, расклад сил, сами люди. «Странно» – слово, которое чаще всего приходит в голову. «Охренеть как странно». Странно, но не неожиданно.

События 1968 года не вызывали во мне яростного негодования. Апрельское убийство доктора Кинга[155] было удручающе предсказуемо. Возникло тягостное чувство: погибает что-то очень хорошее, уничтожаемое самым банальным образом. Побеждал истеблишмент – с его войной, убийцами и тайным правительством. И я был не столько разозлен, сколько расстроен и подавлен этим.

Я отношусь к тому типу людей – наверное, причина в том, что в моих жилах течет как кровь ирландцев-нищебродов, так и голубая кровь нации, – которые готовы сами меняться, но не инициировать перемены вовне. Я никогда не умел мгновенно принимать судьбоносные решения. Я открыт для перемен, но мне нужно, чтобы все шло естественно, органично и своим чередом.

Я не уставал повторять, что в природе все происходит очень и очень медленно. О’кей, а как же вулканы? Ну, извержение только выглядит мгновенной кульминацией, а на самом деле это результат длительного процесса, много лет протекавшего под землей. Что-то в этом роде произошло и со мной, когда после долгих лет тихий вулкан наконец взорвался, и не раз.

А тогда – в 1968–1969 годах – как комик я жил по накатанной. В «Шоу братьев Смозерс», где, как сейчас помню, у меня было ощущение родного дома, ощущение, что мы тут хозяева, где иначе воспринимались даже неизменные издержки телешоу, типа всяких накладок и простоев, когда как мудак торчишь часами без дела, – даже тут, в единственном комедийном шоу, которое реально выступало против войны, я выходил… с «Сержантом-индейцем».

Хрен знает почему еще месяц назад я не сел и не написал для Томми Смозерса что-нибудь смелое.

Однажды я все же совершил революционный поступок и чуть не подорвал устои, хотя и не подозревал об этом. Для «Шоу Джеки Глисона» я написал скетч «Шоу Дж. Эдгара Гувера», который вышел в эфир в январе 1969 года.

…с Рэмси Кларком[156], с вокально-инструментальным оркестром Джо Валачи[157] и, в качестве специального гостя, с Чикитой, сестрой Джо Бананаса[158]!

Естественно, я играл ведущего Дж. Эдгара Гувера:

Я только что с поста наружного наблюдения. Это барбекю на заднем дворе. Ха-ха-ха! Давайте смейтесь, если не хотите за решетку! Сейчас познакомлю вас с теми, кто умеет делать настоящее шоу, – с ужасными мерзкими преступниками… Взгляните на Милашку Клиффа (показывает фотографию гориллы). Ростом Клифф метр сорок, а весит 160 килограммов. Это его единственная характерная примета. Клифф разыскивается за угон циркового поезда и попытку доехать на нем до Гаваны. Он думает, что он тот еще кобель, и полиция тоже так считает… Они даже заставили одну мадам это подтвердить… Ждем вас у экранов завтра вечером, возможно, наш следующий гость втихаря морозится где-то рядом с вами. Если он захочет включиться, помогите ему настроиться и забейте на все![159]

Не считая завуалированного намека на наркотики в самом конце, это самый безобидный телевизионный треп, какой только можно представить. Тем не менее, как я выяснил через тридцать лет (спасибо Закону о свободе информации), именно с него началось мое досье в ФБР. Прошло около недели после эфира, когда режиссеру вручили копию письма, которое мистер (имя зачеркнуто), бывший спецагент, направил Джеки Глисону в Майами. Мистер (имя зачеркнуто) «критически отозвался о выступлении некоего Джорджа Карлина, называющего себя комиком, т. к. объектом шуток Карлина стали ФБР и мистер Гувер, при этом его низкопробный юмор отличался шокирующим отсутствием вкуса».

В архивах ФБР, как выяснилось, не оказалось «никакой информации о личности Карлина». Но особенно в этом сопроводительном письме меня порадовало вот что: «Офис ФБР [в Майами] на основании своих предыдущих контактов с Джеки Глисоном и, главным образом, с мистером Хэнком Мейерсом, директором по связям с общественностью, являющимся ответственным оперативным сотрудником [стукачом ФБР], придерживается мнения, что Глисон питает глубочайшее уважение как к ФБР, так и к его директору, а сам Глисон считает, что мистер Гувер – один из величайших людей за всю историю».

Насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы я знал, что ФБР считает меня сатирическим аналогом Хью Ньютона[160]! А по факту, самое революционное, на что меня тогда хватило, – это улететь в Лондон для съемок в шоу «Это Том Джонс».

Дела наши шли из рук вон плохо. Как и других приглашенных, нас поселили в номере люкс в Дорчестере. И мы с Брендой решили устроить вечеринку. Народу в тот вечер было много: Джим Браун[161], целая куча музыкантов, в том числе Мама Касс[162], а еще Миа Фэрроу[163]. (Никто не знал, что это Миа Фэрроу, потому что она не проронила ни слова – так и просидела, укрывшись под большой шляпой. Когда она ушла, кто-то сказал: «А это была не Миа Фэрроу?») Мама Касс пришла со своим адъютантом, и я тогда подумал, что это круто – называть так личного помощника. А Джима Брауна бесило множество вещей. Я его очень хорошо понимал.

Я надел костюм. И чувствовал себя неловко и глупо. Я устроил эту вечеринку – и был тут не в своей тарелке. Проблемы тогда навалились на меня со всех сторон. Эти гребаные тупые телешоу со своей осветительной хренью и пустопорожними шуточками, эта никому не нужная фигня, впустую потраченное время и силы. Мне с моим распрекрасным творчеством деваться было некуда. Все, что я писал и исполнял, существовало в замкнутом кругу: истории про СМИ делались для СМИ, телевидение рассказывало про телевидение. Мне невероятно нравилась жизнь, которую вели мои друзья, рок– и фолк-музыканты, но как комику мне среди них было не место. Комедийных центров контркультуры существовало очень мало – по сути, только одна потрясающая группа под названием «Комитет» в Сан-Франциско; нас с ними как-то пригласили к братьям Смозерсам. С таким коллективом, как «Комитет», я не шел ни в какое сравнение. Было ощущение, что на мне лежало несмываемое пятно всего этого шоубизового дерьма для среднего класса.

Как бы сильно ни манила меня контркультура, я снова оказался перед извечной дилеммой: мне хотелось быть одним из ее представителей, но я не любил ни с кем объединяться, хотя люди, так привлекавшие меня, сами ни к каким группировкам не принадлежали.

А может, тосковал я совсем не по сопричастности, а по возможности полностью раскрыть себя. Ведь я занимался не своим делом. Не ломал голову над тем, как бы поточнее передать свое состояние. Я скользил по верхам, выдавая беззубые обтекаемые пародии. Уже тот факт, что это были пародии, говорит сам за себя. Мое «Я» они не отражали.

Я видел, что делали мои друзья, знал ту музыку, которую они писали, те двери, которые перед ними открывались, те четкие позиции, которые они занимали, те перемены, которые они сознательно приближали. А потом смотрел на тех, кто приходил в телестудии и ночные клубы и кому была адресована моя пустопорожняя болтовня, – чаще всего это были родители тех людей, которыми я восхищался. Я чувствовал себя предателем своего поколения.

«Джордж Карлин стал загадкой шоу-бизнеса. Один из лучших молодых юмористов своего времени, он обладал прекрасным чувством комического, отличался совершенно новым взглядом на жанр, его приглашали в лучшие телепрограммы, рассматривали как кандидата на руководящие должности в самые престижные ток-шоу, он нравился тинейджерам, студентам и остепенившимся женатикам; его пластинки бойко продавались, и, казалось, ему уготовано лучезарное будущее… Сейчас же Карлин больше похож на артиста, выпавшего из обоймы. Его одежда, его озлобленная развязная манера, длинные волосы, затянутые в хвост, неряшливые штаны, весь его вид, потрепанный и несуразный, попытки огрызаться, как будто он подает голос из вонючей ночлежки, – вот из чего складывается его новый „стиль“, фактически – отсутствие стиля, потому что все, на что он способен, это агрессивные, вызывающие „заявления“».

Это слова Джека О’Брайана, называвшего себя голосом Бродвея, сказанные в 1973 году после моего скандального выступления на сцене «Музыкальной ярмарки Вестбери» на Лонг-Айленде. Я не обрадовался бы сильнее, даже если бы написал это сам. Да, Джек, не в бровь, а в глаз, старый ты тупой ханжа!

Как же я докатился до состояния потрепанного, несуразного, озлобленного, огрызающегося бродяги с развязными манерами, в грязных штанах? Ну, это было нелегко. Пожалуй, все началось с длинных волос, которые я затягивал в хвост.

Я как-то сказал, что у меня всегда были длинные волосы, просто росли они внутрь головы. Но я очень долго шел к тому, чтобы выпустить их наружу на всеобщее обозрение. Оглядываясь назад, я не могу точно сказать, где и когда это началось. Едва ли это было осознанное решение – волосам словно самим захотелось на волю. У них было свое мнение на этот счет.

Вообще со мной происходили ужасные вещи. Но благодаря им начала меняться моя жизнь. Осенью 1969 года в Вегасе меня выставили за слово «задница» из отеля «Фронтир», с которым я заключил чрезвычайно выгодный контракт на два года.

Свое шоу я начинал с небольшого вступления, что-то вроде: «У меня нет задницы. Как вы можете видеть, от плеч до пяток я ровный как полено, ирландцы почти все такие. Ни намека на задницу. Помню, в армейском душе черные парни вечно спрашивали меня: „Слушай, бро, а где ты задницу забыл? Надо же, жеребец без задницы“».

Вот и все. И за это меня уволили. Выкинули после первого же выхода на сцену. А произошло вот что. Шоу планировалось исключительно для участников и гостей Пригласительного турнира Говарда Хьюза по гольфу. И весь этот народ, уже отметившийся в девятнадцатой лунке, или как там они у себя в гольфе называют бар, заявился, блин, хорошо поддатым. Подстраиваясь под них, шоу во «Фронтире» начинается чуть ли не на час позже. И когда я выхожу, они уже практически невменяемые. Это провальная публика. Да и вообще я не в восторге от этих гребаных гольфистов.

Я начинаю, как обычно, с задницы, и после первого отделения мне сообщают, что Роберту Маэ, мормону, который руководил этим заведением и вел дела Говарда Хьюза, уже нажаловались: «Зрителям не понравилось то, что вы рассказывали. О втором отделении можете не беспокоиться. За эту неделю мы вам заплатим».

Быть выдворенным из «Фронтира» за то, что сказал «задница». Первая ласточка – вам тоже нравится это выражение? – всего того, что мне еще предстояло.

Потом была кислота. Я точно помню, когда впервые попробовал кислоту: в октябре 1969 года, у меня тогда был концерт в Чикаго в большом джаз-клубе под названием «У мистера Келли», уже давно не существующем. Рядом с записью об этом выступлении, которое в остальном прошло без происшествий, приписано дрожащей рукой слово «кислота». На самом деле за две эти концертные недели я принимал кислоту не единожды – может, пять раз, а может, десять. (После первой пары трипов точность подсчетов начинает резко снижаться.)

К ебеням войну с наркотиками. Переход на кислоту стал для меня переломным моментом – очень полезный опыт. И просить прощения за это я не буду. Я бы вообще агитировал за кислоту. Чтобы ее продавали без рецепта. Именно кислота в конечном итоге позволила мне сдвинуться с мертвой точки, подтолкнула к тем переменам, которые подспудно уже давно назревали, причем мне важно было, чтобы изменился я сам, а не внешние обстоятельства. (Думаю, начало этому процессу я положил, как раз перейдя на кислоту, но к чему это приведет, я, конечно, не знал; по крайней мере, у меня была иллюзия глубоких внутренних перемен, а не просто движения по касательной.) И внезапно мучивший меня конфликт между альтернативными и обывательскими ценностями оказался исчерпан.

Но. Теперь этому совсем другому, радикально изменившемуся, перепрошитому, перепрограммированному человеку предстояло выступить в «Копакабане» в Нью-Йорке. «Копа» – одно из типичных абсолютно чужеродных для меня мест. Я согласился на это (кислоты еще не было и в помине) только потому, что руководство заверило: «Это же Рождество. Хедлайнером будет Оливер (Оливер, автор хита № 1, исполнял некое подобие фолка). Там будет полно людей, которые обычно не ходят в такие места, как „Копакабана“. Это публика помоложе, которая тоже смотрит телевизор. Все будет окей».

Хозяином «Копы» был Жюль Поуделл, полукриминальный тип старой закалки, с крупным перстнем на мизинце, которым он громко стучал по столу, когда был чем-то недоволен.

В общем, я отработал свою программу: «Сержант-индеец», «Укуренный метеоролог», «Потрясный алконавт», стандартный набор, но без обычного энтузиазма. Под взглядом сидевшего в зале Поуделла я вообще как-то приуныл и пару раз между номерами переключался на сам клуб: «Такие помойки вышли из моды еще в 40-е, а эту просто забыли закрыть».

Тук-тук-тук-тук.

Бывало, я ложился под рояль, стоявший на сцене, и описывал вид снизу: «Я вижу вертикальные и диагональные деревянные бруски, в них вбиты маленькие гвозди, на одном из них написано: „Нью-Йорк 00-601“». Или, не вставая с пола, начинал описывать потолок клуба – ничего не приукрашивая. Как-то раз я вынес на сцену «Желтые страницы»: «Сейчас я почитаю вам из раздела „Драпировщики“». И почитал. Раздалось пару неуверенных, недоверчивых смешков. Возможно, кто-то в зале и слышал про дада и сюрреализм и подумал, что это дадаизм. Но их были единицы. А из-за стола в темной глубине зала методично долетало: тук-тук-тук-тук-тук!

Так продолжалось целых три недели: болтовня и дадаистские штучки перемежались скомканными репризами. Каждый вечер я буквально умолял выгнать меня. Я так и просил: «Увольте меня, пожалуйста». Но Поуделл и не думал этого делать. Просто стучал по столу.

И вот в предпоследний вечер, во время первого отделения, уже под занавес последнего номера начали медленно гаснуть освещавшие меня софиты. Очень медленно, как будто солнце садится. Потом так же медленно увели звук в микрофоне. Я стоял на сцене в полной темноте и тишине. По-своему идеальное состояние. Этот этап моей жизни погрузился во тьму.

Это произошло 6 января 1970 года – праздник Богоявления. Отличное начало переломного года. У меня в активе было уже два увольнения – пожалуй, из самых престижных и уж точно самых обсуждаемых мейнстримных локаций в стране. И хотя «Фронтир» можно было списать со счетов как эпизодическое отклонение, случайное отступление от правил, три недели подряд в сердце информационной столицы мира я без устали демонстрировал свой внутренний раздрай, отвращение и недовольство.

Как минимум один хороший отзыв я все-таки получил, откуда не ждал – от своей матери. Посмотрев пьесу Сэмюэла Беккета, она написала мне письмо, вложив в него рецензии на спектакль. Вот что благочестивая католичка, сторонница Эйзенхауэра, республиканка Мэри думала о своем своенравном сыне и обо всем, что с ним тогда происходило:

«Дорогой Джордж!

Мне надо бы сходить в супермаркет, но сначала я хочу кое-что тебе сказать. Прочитай, пожалуйста, эти рецензии. Когда-нибудь ты станешь Беккетом, Джойсом или, может быть, Бернардом Шоу. Они тоже переживали похожий конфликт… Когда-нибудь ты облачишь его в нужную форму, тебя будут слушать и услышат.

Тебя осуждают за то, что ты обожаешь Ленни Брюса. Но разве они знают, как знаешь ты, чего стоили ему его мужество, искренность и смелость? Джордж, ради бога, не отступай, оставайся собой. Не изменяй себе никому в угоду, не дай заткнуть себе рот. Мне так хочется поговорить с тобой по душам… Почему я никак не могу угомониться, почему продолжаю искать ответы, заразив этим, по-видимому, и тебя? Ты понимаешь, что я хочу сказать, Джордж? Почему я упорно задаю вопросы о том, что с нами происходит? Откуда эта одержимость?»

Ого, неужели Мэри тоже закинулась кислотой?

Дороги назад уже не было. Волосы лезли из меня в свое удовольствие. Через две недели, обзаведясь бородкой, я отправился в Вашингтон – участвовать в обеде, который дает Ассоциация теле– и радиожурналистов Конгресса США. В присутствии Никсона. Как он отреагировал на мою свежеотрощенную бородку, история умалчивает.

На разных ток-шоу, у Стива Аллена[164], например, или у Деллы Риз[165], я стал открыто говорить о том, как изменилась моя жизнь, о новых ценностях, а также о пробелах и упущениях в работе правительства. Потрясающее шоу делала Вирджиния Грэм[166], у которой я был четыре-пять раз. Шикарная ведущая. Ей было глубоко наплевать, кто что подумает, кому что нравится, если удавалось расшевелить это болото. Она любила сладко приговаривать: «Может, поцапаетесь?», что означало: «Почему бы двум моим гостям не поотрывать друг другу головы?»

Однажды я не сдержался и набросился на члена палаты представителей Боба Дорнана, рыжеволосого маньяка из округа Ориндж, недавно ставшего конгрессменом. Он завел волынку об «этих хиппи, оскверняющих флаг» и «о жестокости людей, которые взрывают исследовательские центры[167]», возмущаясь тем, что протестующие прибегают к насилию. На что я возразил: «Минуточку! Флаг символизирует все, что происходит в государстве. А это не только хорошее. Сжигая флаг, вы сжигаете его за все те действия государства, которые не одобряете. Это всего лишь символ. Просто кусок ткани… Насилие левых носит символический характер, у них нет намерения причинять увечья. Насилие правых реально, оно направлено против людей, наносить увечья – его прямая цель. Вьетнам, ядерное оружие, выходящая из-под контроля полиция – это умышленное насилие. Насилие правых нацелено непосредственно на людей, насилие левых – на институты и символы». Я его дико взбесил. Так вывернуть наизнанку его же слова! Это было круто: «На, мол, выкуси, ублюдок!»

У Дэвида Фроста[168] тоже было отлично. Я побывал у него дважды. В первый раз его гостем был Джон Леннон, беседа с ним затянулась, и я оказался как-то не у дел. После эфира мне очень хотелось пообщаться с Ленноном, и, видимо, я не все успел сказать, потому что под конец спросил: «Можно с вами связаться?» Он дал мне свой номер. У меня хранится записка, написанная его рукой: «Джон Леннон и Йоко», где-то на Бэнк-стрит. Предмет моей гордости. Как и автограф Чарли Паркера[169]. Во второй раз весь эфир был моим. И с Фростом было легко: он задавал такие вопросы, что можно было блеснуть, пародируя кого-нибудь.

Еще одно новшество – я начал выступать на квартирниках и в фолк-клубах. Новых вещей у меня было немного, и я занимался тем, что рассказывал о произошедших со мной переменах, подчеркивая, что хочу уйти от поверхностного остроумия, хочу доискиваться до сути. Рассказывал о себе, о своих чувствах. Сам характер квартирников располагал к полуисповедальной манере от первого лица. В этом состояла принципиальная разница: обращение к аудитории напрямую, а не в придуманном образе, как я привык делать, вскоре переросло в совершенно новую форму творчества.

Однако чаще всего мне приходилось объясняться с самим собой. Тексты почти не отражали мою личную позицию – и это не давало мне покоя, заставляя искать новые формы взамен старых. На сцену выходил не я. Сформулирую это так: «Я в этом не участвовал, это был каждый раз другой человек». Имело смысл провести ревизию всех моих старых персонажей, одного за другим, чтобы убедиться, что я на правильном пути.

Я столкнулся с тем, что это разные вещи – развлекать публику и быть артистом. Мне вообще нужно было разложить себя по полочкам, проговаривая вслух свои мысли. Лучший известный мне способ разобраться с тем, что творится в голове, – это услышать и оценить со стороны то, что, как мне кажется, я думаю. Потому что, как бы ни было все понятно вам самому, пока вы все не проговорите и сами себя не услышите, вы ни в чем не можете быть уверены. Вы сами зритель на своей премьере.

А впереди маячили новые катастрофы – или то, что принято так называть. В конце августа мне предстояло вернуться на место своих «преступлений» – в отель «Фронтир» в Вегасе. Я дал довольно наглое интервью газете «Лос-Анджелес геральд-экзаменер»: «Цензура все чаще сует нос в мою работу [прошлогодняя история со словом «задница»], и это выталкивает меня на новый уровень, уводя от пустой болтовни. Пора проверить, готова ли к этому моя публика… Мне всегда казалось, что комик – это потенциальный социальный критик, философ или евангелист».

Проверку готовности моей аудитории я отложил на пару недель (у меня были концерты вместе со Supremes[170]), но вот наступил день Х, когда я обыграл двусмысленность замечательного словечка «хрень», приплетя сюда и свой прошлый конфликт с «Фронтиром». На этот раз доконали меня не мудаки спортсмены, а мудаки бизнесмены – торговые представители «Крайслера».

«Ни хрена я такого не говорю, – сказал я. – Это Бадди Хэкетт несет какую-то хрень, Редд Фокс мелет хрень. А я вообще ни хрена не говорю. Ну да, я покуриваю всякую хрень, но хрен я вам скажу об этом». И переключился на другую тему. Едва я покинул сцену, меня уведомили, что я освобожден от своих обязанностей. Представитель отеля наговорил потом газетчикам, что я «был явно недоволен [sic] реакцией аудитории и начал обзывать их словом из пяти букв… По нашим оценкам, как минимум 70 % сказанного звучало оскорбительно». Они расторгли контракт на пять дней раньше, заплатив мне с учетом моих средних заработков (в то время я получал $12 500 в неделю), и навсегда внесли меня в черный список. Таковы были обозримые перспективы у Джорджа Карлина в Лас-Вегасе.

Однако то, что в общепринятом смысле выглядело как третья серьезная профессиональная катастрофа, на самом деле стало еще одним переломным моментом. Этот случай подсказал мне идею нового монолога под названием «Хренотень». Он открывал сторону «FM» на моей следующей пластинке[171] и стал в некотором роде ее визитной карточкой.

В прошлом году в Лас-Вегасе меня уволили за то, что я сказал «хрень». В городе, где игру по-крупному называют «обсираловкой»[172]. Вот вам двойные стандарты. Представляю, сколько раз бывало, что просадившие всё техасцы ругались посреди казино: «На хрен! Я все просрал!» Но таких они свободно пускают. А меня какого-то хрена взяли и уволили.

Слово «хрень» грозит вам такими же проблемами, как если бы вы закурили тут какую-нибудь хрень. Хотя «хрень» – чудесное слово, симпатичное, располагающее слово. И очень удобное. Средний класс им брезгует. Оно вызывает у него дискомфорт. На кухне, когда кто-нибудь нечаянно роняет кастрюлю, раздается: «Хренак! Трындец лапше! – Джонни, я все слышу. Так говорить некрасиво». Некоторые предпочитают «хренушки». Но меня не проведешь. Это та же хрень, только с уменьшительным суффиксом.

И это всегда образное выражение. «Ты уберешь эту хрень отсюда, а? Переставь это на хрен. Не хочу эту хрень слушать. Не подсовывай мне эту хреновину. Почему я должен терпеть эту хрень? Хрен знает что такое. Это тебе не хрен собачий!» Это всегда иносказание. Никто не скажет, переев хрена, что он охренел. Или если хрен хорошо уродился, что урожай хреновый.

Можно четко проследить эволюцию от «Хренотени» до «Семи слов». Все началось с желания поговорить о языковых нормах и том, как мало в них логики. И таким образом, честно рассказывая обо всем, что со мной происходило, я нащупал новый комический формат, более адекватный и естественный.

Волосы и борода, которые сработали как фитиль, четко сигнализируя о начале нового этапа, когда я определился, по какую сторону Культуркампфа[173] нахожусь, становились все длиннее. По мере роста волос накапливался и материал. Я написал стихотворение «Волосы», в котором попытался донести до «правильных» людей возраста моих родителей: «Если вам нет дела до того, что я пишу, то почему вас так волнует, что у меня на голове?» Оно тоже вышло на стороне «FM» моей новой пластинки.

Я вижу, как люди пялятся на мои волосы.

Справедливости ради, действительно,

Некоторым больно на меня смотреть,

Но мне наплевать.

Да и они не отличаются чуткостью

И тоже со мной не церемонятся.

По сути, это обычные обыватели.

Стоит мне распустить волосы,

Как раздается: «Держись от него подальше!»

И они упиваются собой.

Я говорю: «Это несправедливо!»

Голая голова – она словно потерянная,

Давайте, как медведи,

Жить в гармонии со своими волосами,

Давайте ухаживать за ними,

И пусть они растут и тут и там…

И даже ТАМ, у кого хватит смелости!

Потом я взялся за бороду:

Вот она, моя борода.

Странно ведь, да?

Бояться ее не на-да!

Это просто борода!

Слово «борода» многих приводит в ступор. Звучит как-то не по-американски. БА-РА-ДА! Ну вот у Ленина была борода! А у Габби Хейза[174] были… бакенбарды!

Волосы сыграли свою роль еще в одной, уже последней, катастрофе. Номер «Дейли вэраети» за понедельник, 30 ноября 1970 года, так сформулировал суть произошедшего:

В Лейк-Джениве (Висконсин) концерт Джорджа Карлина отменили, попросив его покинуть клуб «Плейбой». Когда в субботу вечером он вышел на сцену во второй раз, зал просто озверел. По словам руководства, они опасались за его безопасность. Зрителей привели в ярость его хохмы о меркантильности американского общества, о цензуре в прессе, о бедности, о Никсоне-Агню[175] и войне во Вьетнаме. По словам менеджера клуба, Карлин «откровенно дразнил публику, оскорбляя ее словесно и самим выбором тем…» В ответ на его высказывания о бедности какая-то женщина выкрикнула: «Что вы знаете о бедности! В нашей стране нет бедных!» На рассказ о том, как убежать из Вьетнама через Камбоджу, ему бросили: «Откуда ты знаешь? В тебя хоть раз стреляли?» Менеджер говорит, что комику грозила опасность, «малейшая оплошность – и на него бы набросились».

Концерт в Лейк-Джениве меня напугал. Когда какой-то мужик из зала стал кричать, что в меня не стреляли, в голове пронеслась одна мысль: «У него есть оружие?» Люди выкрикивали: «Где старый Джордж Карлин?» А потом уже все были на ушах, наверное, все двести человек – этих примитивных висконсинских придурков, пришедших скоротать субботний вечер. Все на взводе, они вскакивали, выбегали, тыкали в меня пальцами – это было как в кино. Я отработал положенное время, за которое, по моим прикидкам, они заплатили, и c напускной бравадой прошествовал к выходу через зал, хотя мог ретироваться за кулисы.

Клуб «Плейбой» в Лейк-Джениве – место изолированное. Мне пришлось бы ночевать в отельном номере на территории комплекса бок о бок со многими из моих возмущенных, враждебно настроенных зрителей. Телеграмма, присланная мне руководством, не только отменяла мои выступления, но и уведомляла: «Мы не можем гарантировать вашу безопасность, если вы останетесь на территории. Просим вас покинуть отель». Наверное, кто-то интересовался на стойке регистрации, в каком номере я живу. Тогда я подумал: «Окей, отсюда до Чикаго и особняка Хью Хефнера всего километров 150. Хеф наверняка дома. Это вопрос свободы слова. Хеф говорит, что ему не все равно. Хеф поддержит меня, и я получу свои гребаные деньги». Я приезжаю в Чикаго, отправляюсь в его особняк, Хеф играет в пинбол с Биллом Косби. Я рассказываю Хефу, что произошло. И он отвечает: «Джордж, есть два Хефа. Одному из них, будь он в зале, это понравилось бы. А другой Хеф [и тут он перефразировал Ленни] сказал бы: „Тебе придется иметь дело с этими засранцами“».

Так закончилась и эта сказка.

Я начал выступать в фолк-клубе «Айс-хаус» в Пасадене. В первый же вечер я оставил свой «Транс-Эм» на обочине дороги, а не на парковке. Когда я вышел, оказалось, что машину кто-то зацепил и просто разнес все на хрен со стороны водителя. Помню, я тогда подумал: «Это цена, которую я плачу. Это знак: материальный объект, символ всего того, от чего я в свете новой философии хочу отказаться, – он остался в прошлом. Все это уже не важно. Значит, так должно быть. Я должен пройти это до конца».

Обратной стороной этой эпохи откровений стало понимание: иметь принципы – дорогое удовольствие. Что бы ни творилось у меня в голове весь 1970 год, мы с Брендой готовились купить дом в Калабасасе. Наш первый дом на окраине Лос-Анджелеса. Мы занимались оформлением сделки; фактически, когда «Фронтир» расторг со мной контракт, мы уже подписали договор о депонировании. По иронии, мы с менеджером прикинули, что по истечении контракта с «Фронтиром» в конце года мы могли бы спокойно вести переговоры с любым отелем в Лас-Вегасе и получать гораздо более выгодные предложения. И дом не стал бы таким уж тяжким финансовым бременем.

И вот все рассыпалось. Дом, о котором мы мечтали, исчез как дым. Бренда очень переживала. Нам пришлось съехать из дома в Беверли-Хиллз, который мы снимали у одного из боссов «Си-би-эс», и вернуться в жилой комплекс, где мы поселились, когда только приехали в Лос-Анджелес. Мы возвращались на покинутые позиции. Оттуда мы переехали в Венис[176], которая тогда, задолго до реконструкции и благоустройства, была довольно захудалым районом, облюбованным хиппи. Мы сняли маленькую квартирку на Пасифик-авеню – это был осознанный выбор, способ приобщиться к контркультуре.

Я думаю, что Бренда боялась меня нового, боялась того, во что я верил и куда меня тянуло. Я помню ее сопротивление – через язык тела, выражение лица или какие-то колкости в ответ на обычное замечание о том, что шло по телевизору. Ей было страшно, ее мучили мрачные предчувствия. Злясь на нее, я упрекал ее за приверженность ценностям Среднего Запада и среднего класса, за протестантизм и консерватизм. За то, что эти ценности сковывают и ограничивают ее.

К тому же я всегда курил траву. А это только отдаляло ее. Она никогда не курила, пару раз пробовала, но ей не понравилось. А трава – это отдельная тусовка. Когда обкуренные хихикают, сгрудившись в углу, а вы сидите в другом углу, потягивая свой «Катти мист», это реально напрягает.

Дело было не столько в политике, сколько в поведенческом конфликте. То, о чем я говорил, в ее понимании ассоциировалось с ненадежными и опасными людьми. В то время между нами не было той пропасти, которая пролегла позднее, но приличного размера трещина точно наметилась.

Я чувствовал себя в ловушке: у меня были обязательства перед Брендой и Келли, и они противоречили моим обязательствам перед самим собой. Я никогда не думал: «Боже, как бы избавиться от этой женщины!» Мысли были другие: «Если бы мне удалось заставить ее бросить пить, все изменилось бы». Я рассуждал как эгоист – я-то не собирался отказываться ни от марихуаны, ни от алкоголя.

И в это самое время, когда я уверенно обрастал волосами и бородой, а наш разрыв казался уже неизбежным, Бренда узнала, что снова беременна. Мы тогда были на мели. И я сказал: «Мы не можем позволить себе этого». Бренда с большой неохотой согласилась. Это было в 1970 году, задолго до «Роу против Уэйда»[177].

У нас в банке лежало долларов семьсот. Я их снял и отвез Бренду на парковку у соседнего Бербанка. Ее встретила женщина, завязала ей глаза и отвезла в какой-то жилой дом. Бренда сказала, что это была просто комната, где стоял стол и ведро. Ей сделали аборт. Затем снова завязали глаза, привезли на парковку, и я забрал ее домой. Мне трудно даже представить, через что ей пришлось пройти.

Вдобавок ко всему, я был настолько зациклен на том, что со мной происходит и куда это меня заведет, что мне и в голову не приходило сесть и поговорить с ней, объяснить, какие физические и психологические перемены я переживал. В конце концов она сама спросила меня, что, черт возьми, происходит. Я ответил: «Я хочу, наконец, стать тем, кем на самом деле всегда себя ощущал». Она посмотрела на меня так, будто видит впервые. Как будто перестала понимать, кто перед ней.

Но я уже не мог свернуть с этого пути. Я ревностно приступил к созданию нового сценического формата, который позволил бы откровенно говорить о своих мыслях и чувствах, обращаясь к аудитории напрямую. Чтобы добиться иронического эффекта, я пересматривал свои убеждения и систему ценностей. Вспоминал, как в детстве мы относились к неудачникам, и заново открывал действенность философии «мы против них», с которой вырос. На улицах в районе Колумбийского университета ощущение «мы против них» никогда не подводило меня, как и потом, в годы службы в авиации, когда я отвергал все, что мне пытались навязать. Но оно почти сошло на нет, когда я окунулся в атмосферу ночных клубов и удушающей телевизионной болтовни. Единственное, что как-то его поддерживало, – это марихуана, помогавшая сохранять внутри некое пространство для игры, откуда мой внутренний бунтарь мог наблюдать за обществом и сопротивляться ему. И теперь мне нужно было перенаправить эту энергию вовне, в реальный мир, заново осмыслить, почему «они» были нашими врагами.

Я придумал, как подать это поинтересней. Главное, рассуждал я, просто говорить правду о том, откуда я такой взялся, как формировался, что подтолкнуло меня к роли шута, как я стал тем, кем стал. В этом было много автобиографического, что отражало новый подход – от первого лица: «А вы тоже замечали?..», «А знаете, что я думаю?..», «А вы помните, как?..».

Я больше не буду браться за темы, которых от меня ждут, и работать над ними по чужой указке. Я стану сам принимать решения. И говорить буду о том, что лично пережил. Только слушая себя, я избавился от фальши и стал тем, кем хотел быть. Что-то в этом роде, видимо, происходило и с теми, кто приходил на мои квартирники. И хотя я снова, как в старые времена, сидел без гроша, когда они смеялись, я был счастлив. Это был вотум доверия за все, через что я прошел. Голос в защиту того, что я чувствовал, а теперь научился не только ощущать, но и осмыслять. Это значило, что я прав. И укрепило мою решимость довести дело до конца.

Появилось и средство – мой новый альбом «FM & AM», идея которого заключалась в том, что существовал старый Джордж Карлин – AM, которым я больше не был, но из которого вырос новый Джордж Карлин – FM. FM-радио представляло у меня андеграунд и контркультуру, а AM – все старомодное и обывательское. Не то чтобы материал на стороне AM был таким уж старомодным и обывательским, наоборот, жалко, если бы такое добро пропало. Просто он давал понимание, каким я когда-то был, и задавал вектор на будущее.

Конечно, я чувствовал, что нужно все объяснить – убедить, что я не просто изменился, но изменился глубоко, по-настоящему. Я знал, что продвинутая часть аудитории воспримет это с подозрением: «Может, он просто поймал фишку и хочет заработать?» (Ходила такая избитая фраза «снять сливки с контркультуры».) Подчеркивая контракт между AM и FM, я говорил тем самым: «Не верите? Слушайте мои тексты – они развеют все сомнения».

Хороший прием у публики – далеко не все, чего я ожидал от этого альбома.

И когда в июне 1971 года подошло время записывать «FM & AM», а вся моя уверенность куда-то испарилась, мне стало не по себе. Дело было в Вашингтоне, округ Колумбия, в клубе «Селлар дор»: я выступал в первом отделении перед The Dillards[178]. Запись велась два вечера подряд, но я был уверен, что у меня ничего не получилось. Меня накрыло уныние, еще бы: столько бороться, жертвовать, рисковать – и профукать идеальную возможность открыто заявить свою позицию.

До утра я бродил по Джорджтауну, утирая слезы. У меня был такой шанс… Передвижная студия звукозаписи уехала и больше не вернется. А альбом выйдет не раньше чем через полгода. Наступали мрачные, невеселые времена.

К тому же путь, который я выбрал, грозил финансовой катастрофой. Тогда, в июне 1971 года, я понятия не имел, к чему это приведет и где я в конечном итоге окажусь. Никаких гарантий от слова совсем.

Но где-то глубоко под землей уже проснулся вулкан.

11

Маналох, монолох, монолог

Я очень люблю слова.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, выйдя из кафе-мороженого «У Маллера» на Бродвее, я заметил на другой стороне улицы, возле университетского гриль-бара, своего приятеля Микки. Он усердно надирал задницу студенту Джулиарда. Пацан выглядел как типичный музыкант с длинными волосами. В 1950 году только они и могли отращивать такие волосы. «Ах ты, патлатая залупа, мудозвон херов!» – не сдерживал себя Микки.

Патлатая залупа, мудозвон херов. Отлично. Я все записал. В другой раз я услышал, как Крис, один мой знакомый, обозвал миссис Колер «швабской пиздой». Швабская пизда. Круто! Я снова записал.

Парня, вернувшегося со службы, я стал расспрашивать, как оно – в армии. «Супер, – ответил он, – если ты готов просыпаться в пять утра, когда над ухом надрывается какой-нибудь отожравшийся громкоротый хуесос». Отожравшийся громкоротый хуесос. Какой в этом ритм! Громкий отожравшийся хуесос – уже не то. Я и это записал. И вскоре у меня набралось с десяток таких записей.

Кто бы сомневался, что моя мать этот список нашла. Последствия были ужасные: она пригрозила мне психиатром. Но через двадцать лет мой список принес свои плоды. В нем оказались все «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору», они же «Семь неприличных слов», наверное, самый известный номер на моем нашумевшем альбоме «Классный шут», который, в свою очередь, стал основой для всех монологов, написанных за последние тридцать лет, о разных способах словоупотребления и злоупотребления словами.

Не пришлось волноваться и насчет альбома «FM & AM». Промелькнули полгода, и он вышел в январе 1972-го. И сразу попал в хиты.

Он быстро стал золотым. Идея «AM против FM», по всей видимости, нашла у людей отклик. В начале 70-х у всех было ощущение, что из жестоких сумбурных 60-х прорастает что-то новое и свободное.

Обложка отражала это ощущение. Не обычный, расчетливо глуповатый юмористический альбом, а серьезный и продуманный. Он доказывал, что пародия – далеко не все, что я умею. Я уже нечто большее, чем был до сих пор: кодировщик слов, свободных от своего буквального смысла и растворяющихся в ночи…

К моменту выхода «FM & AM» мне уже не терпелось взяться за следующий альбом. Джорджа FM Карлина распирало от собственных идей: реальные случаи из жизни, школьные воспоминания, истории от первого лица, реакция на происходящее вокруг – те самые «Семь слов». И везде я – настоящий. Наконец-то Джордж Карлин стал главным героем своего творчества.

К этому времени «FM & AM» казался мне пройденным этапом, о котором пора забыть, если я хочу развиваться дальше. Я спокойно относился к тому, что, хотя он очень прилично продавался, можно было положить его на полку. В прямом и переносном смысле.

Я был не против, чтобы люди держали его у себя на полках, да и мне всегда нравилась идея завести полку для всяких таких штук. Для вещественных доказательств моих достижений. Аккуратных рядов видеокассет и компакт-дисков. Если у меня случится обширный инсульт и до конца жизни мне останется только смотреть телевизор, я смогу бросать взгляды на эту полку и говорить себе: «Ты хорошо поработал. Молодец. Ты сделал все, что хотел».

Уже через четыре месяца после «FM & AM» я записал «Классного шута». Я понял, что эти тексты родились и созревали уже давно и останавливала меня только собственная неуверенность. И вот они вырвались на волю во всей красе.

Раньше я был ирландцем, католиком. Теперь я просто американец. Люди РАСТУТ, понимаете? Я родом из ирландских кварталов Нью-Йорка. Приходская школа. Названная, как и церковь, школой Тела Христова, но это могла быть любая другая католическая церковь. Богородицы Великих Страданий. Святой Риты Морено[179]. Богоматери Вечного Движения. Это не была типичная школа строгого режима, где усердствовала в телесных наказаниях какая-нибудь сестра Мэри Карающая со стальной линейкой.

ХРЯСЬ! «AAAAAAАЙЙЙ! Рука!!!» Так и становишься двоечником-второгодником по чистописанию.

– У него двойка по чистописанию, миссис Карлин. Не знаю почему.

Потому что ему ОТБИЛИ РУКУ – ВОТ ПОЧЕМУ! Он пытается научиться писать ЛЕВОЙ РУКОЙ!

У нас этого не было. Пастор симпатизировал Джону Дьюи[180] и убедил епархию поэкспериментировать с педоцентризмом. И при этом все равно насаждать нам религию, а потом посмотреть, что из этого получится. Нам многое разрешали. Не ставили оценок, не требовали носить форму, не делили на мальчиков и девочек. Свободы у нас было так много, что к восьмому классу многие утратили веру! Нас поощряли задавать вопросы. А ответов у них, по сути, не было. Они шли на попятный: «Ну это ТАЙНА…» – «Тайна? Оу, ну спасибо, падре».

Я делал пародии на священников, и это граничило с богохульством. Лучше всего у меня выходил отец Бирн. Он проводил мессу для детей и рассказывал притчи про Дасти и Бадди. Дасти был католиком. А Бадди не был. И постоянно уговаривал Дасти съесть в пятницу хот-дог.

Я так похоже изображал отца Бирна, что мне захотелось заменить его на исповеди. Прийти в субботу в исповедальню и выслушать пару покаяний вместо него. Ведь я знал, что, согласно религиозным постулатам, если бы кто-то на самом деле принял меня за отца Бирна и хотел получить отпущение грехов, то, ВЫПОЛНИВ ЕПИТИМЬЮ, которую я на него наложу, он получил бы ПРОЩЕНИЕ! Нас же так учили: самое главное – это намерение. То, что ты намерен сделать. Ведь что такое смертный грех? Это серьезный проступок, совершенный абсолютно осознанно и по доброй воле. ТО, ЧЕГО ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОТЕЛИ!

Более того, само желание уже греховно! Нельзя ХОТЕТЬ! Твой грех уже в том, что ты ХОЧЕШЬ полапать Эллен. Грех – ПЛАНИРОВАТЬ, как бы полапать Эллен. Грех – ИСКАТЬ МЕСТО, где можно полапать Эллен. Грех – ПРИВЕСТИ туда Эллен, чтобы полапать ее. Грех – пытаться ее полапать, и само лапание – тоже грех. ШЕСТЬ ГРЕХОВ из-за одного ЧУВСТВА!..

Но вернемся к ирландскому священнику на исповеди.

Во-первых, он узнает ваш голос, потому что вы выросли у него на глазах. Он всех вас знает. «Зачем ты это сделал, Джордж?» – «О Господи! Он ЗНАЕТ!» А ирландских священников хлебом не корми, дай наказать и помучить. Это они придумали девятидневное моление, девять Первых Пятниц, пять Первых Суббот, стояние Крестного пути, паломничество в Лурд. Вот это и смущало меня в моей религии. Конфликт между болью и удовольствием. Они всегда навязывают вам боль. А вас всегда тянет к удовольствиям!

Смущало меня и другое. Моя церковь легко меняла правила. «Этот закон непреложен, за исключением ЭТИХ ВЫХОДНЫХ!» Специальное разрешение! Есть мясо по пятницам – несомненно, грех, но не для жителей Филадельфии – ПОТОМУ ЧТО ОНИ СОБРАЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ МЕТАЛЛОЛОМА!

Сейчас все это давно позади. И даже мясо по пятницам я грехом не считаю. Но могу поспорить, что в аду до сих пор мытарятся грешники, наказанные за мясо.

Раз в неделю отец Рассел объявлял «Время Самых Важных Таинств». Для отца Рассела приберегались самые странные вопросы. Бывало, у нас уходила целая неделя, чтобы придумать вопрос позаковыристей. «Э-э-э, падре, если Бог всемогущ, может ли он создать такой большой камень, который сам не сможет поднять? А-ХА-ХА-ХА-ХА! Вот он и попался!»

Или вы берете самый простой грех и окружаете его невероятными обстоятельствами, смягчающими вину. Например, вы должны выполнить свой пасхальный долг – причаститься на Пасху, выбрав день между Пепельной средой и Днем Святой Троицы. Вопрос священнику звучит так: «Э-э-э, падре, предположим, у вас не получилось выполнить пасхальный долг, а уже наступила Троица. Вы плывете в море на корабле. Капеллан внезапно впадает в кому. А вы очень хотели причаститься. Но наступает понедельник – вы опоздали! И вдруг… вы пересекаете линию перемены даты!..»

Когда в 1973 году вышли «Классный шут» и «Профессия – фигляр» (по сути, это был «Классный шут», часть вторая), у меня появилось ощущение, что я снова оживаю, наслаждаюсь полнотой существования, что я еще столько всего могу сделать! Обшаривая самые темные закутки, я везде видел новые возможности. Все, что я делал до этого, казалось каким-то ограниченным, ведущим в тупик. Новый подход снимал ограничения. Давал простор, открывал будущее.

Пока вы способны наблюдать, пока можете изучать вещи и сверять их со своим внутренним камертоном, испытывать чувства и сравнивать с тем, что вы переживали раньше, вам всегда будет о чем поговорить. Меня постоянно спрашивают: «Неужели вы никогда не задумывались над тем, что идеи могут закончиться? Вам не бывает страшно, что когда-нибудь вам нечего будет сказать?» Конечно, мне это приходило в голову, но человеку свойственно рассуждать в терминах начала и конца. Факт в том, что идеи не могут закончиться – как минимум пока я получаю новую информацию и могу ее обрабатывать.

Я обнаружил в себе навыки и таланты, о которых даже не подозревал. Изначально я рассматривал стендап просто как средство для достижения цели. Но теперь, когда он сам стал целью, развился в то, чем является сейчас, исчезли все преграды. «Господи, у меня все получается. Когда что-то рассказываешь и добавляешь еще две минуты чистой импровизации, разве это не здорово само по себе?» Я брал свою жизнь и выносил ее на обозрение. Артист, писатель, шоумен, я творил из ничего или, может быть, из того, о чем знал, но не знал, что я это знаю. Творил нечто значительное из всякой чепухи.

Все три альбома в конце концов стали золотыми, а «FM & AM» принес мне первую «Грэмми». Комедийные альбомы переживали новый бум, и моим пластинкам повезло оказаться на переднем крае. К формату альбома обращалась и контркультура, и рок-музыка, отвергнутые телевидением и сами отказавшиеся от него. Альбом как способ достучаться до слушателя органично подходил для новых форм юмора. Поэтому стали возможны и «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору». Хотя с недавних пор стало можно иногда произносить некоторые из них с телеэкрана, это по-прежнему один из моих любимых монологов, хотя бы потому, что он задевал чувства людей, чьи чувства грех было не задеть.

В английском языке четыреста тысяч слов, и семь из них нельзя произносить по телевизору. Только представьте это соотношение! Триста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто три… к семи! Хуже них, наверное, ничего нет. И это вопиющее безобразие должно быть изолировано от остального словаря. «Вот вы где, все здесь… Вся ваша мерзкая семерка».

Помните, как нам говорили? «Это плохое слово». Но разве бывают плохие слова? Плохие мысли, дурные намерения – да, но не существует плохих слов.

Вы ведь знаете их, эти семь слов, которые нельзя произносить по телевизору? Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи. Какая мощная семерка! Это из-за них у вас болит душа, развивается сколиоз, а страна не может выиграть войну. Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи.

Сиськи тут выглядят не в своей тарелке. Такое дружелюбное слово. Как будто кликуха, правда? «Эй, Сиська, топай сюда!» «Привет, Сиська, это Сосиська. Сиська, Сосиська, Сиська, Сосиська». Похоже на закусь, да?

Знаю я, что и закусь такая есть. Но пусть это будет на совести сексистов.

Я имею в виду что-то типа новой линии «Сисек Орео»: обмакни, лизни, все дела. Новые сырные сиськи. Кукурузные сиськи, кунжутные сиськи, луковые сиськи или сиськи со вкусом пиццы. Картофельные сиськи… Спорим, одной не наешься? Я обычно переключаюсь с одной на другую. Но это немножко не о том…

По большому счету, ни одному слову в этом списке не место, но разве не ясно, почему некоторые из них сюда попали? Не такой уж я чурбан и с чувствами других людей тоже считаюсь. Насчет некоторых слов и ежу все понятно. Взять хотя бы хуесоса и долбоеба. Это тяжелая артиллерия. Тут столько всего намешано. Хватает смысловой нагрузки и помимо буквального значения и эмоциональных оттенков. Последний ударный слог – хуе-со`с, долбо-е´б – как жест агрессии, как атака. Хуесос, долбоеб – они буквально набрасываются на вас.

Еще два примечательных словца – «пизда» и «ссать», эта сладкая парочка… Пардон, просто шутка ударила в голову. Итак, пизда и ссать. В список они попали по той причине, что давным-давно жили-были дамы, заявлявшие: «Есть две вещи, которые я называть не буду. Я ничего не имею против „насрать“ и „ебать“, но П и C – под запретом! П и C – это табу!» Поэтому иногда случается услышать такую дичь: «Ладно, уебки, я пойду пожурчу».

И, конечно же, «ебать». Я на самом деле – опять тянет пошутить – не хочу вдаваться в подробности. На это уйдет уйма времени. Но «ебать» – очень важное слово. Это зарождение жизни и в то же время слово-оскорбление, слово-удар. Кто-то из умных (не в пример мне) людей как-то сказал: «Уж лучше пусть мой сын смотрит фильм, где двое людей занимаются любовью, чем тот, где два человека хотят друг друга прикончить». Не могу не согласиться. Прекрасные слова, жаль, не знаю, кто это сказал. Но я бы пошел еще дальше. Я бы заменил «убивать» на «ебать» во всех расхожих клише из фильмов, на которых мы выросли:

«Ну что ж, шериф, сейчас мы тебя выебем. Но ебать мы будем очень медленно».

Эти семь слов никогда, ни при каких обстоятельствах вы не сможете произнести по телевизору, это просто невозможно. Даже с самым умным и невозмутимым видом вам не разрешат вставить их в диалог с Доком, Эдом и Джонни[181]. Абсолютно исключено. Забудьте эти семь слов, как будто их нет. А вот что есть – так это двусмысленные слова. Член, например. Одно дело – члены партии, тут все окей. И совсем другое – партия членов…

В истории с моими альбомами был еще один волнующий бонус – их продвижением занималась «Атлантик рекордз»[182]. За мной стояла вся корпоративная система на пару с музыкальной индустрией. Каждый визит в их офис был праздником! Куда ни зайдешь, стены увешаны наклейками, плакатами и всякой такой ерундой. Все одеваются, как хотят. Женщины выглядят отпадно. Как будто собрались старшеклассники и решили: «А не поиграть ли нам в офис?»

Было чувство, что ты в одной обойме с остальными подопечными компании – суперзвездами рок– и фолк-музыки. А как еще реагировать, когда человек, у которого ты сидишь в кабинете или с которым решаешь рабочие вопросы, отвечая на телефонный звонок, называет такие имена? «Ого, я в одной упряжке с Rolling Stones!»

Есть вещи, которые делают все, у кого выходит альбом. В музыкальном магазине вы ощупываете глазами десяток ваших пластинок. Или изучаете стойку с комедийными альбомами и ищете свое имя на разделителе. Вам выделили целую секцию! Но если оказывалось, что комедийные альбомы лежат как попало, я не раз находил свой и выкладывал его спереди. Без вариантов!

И вот пошли деньги. То, о чем я фантазировал еще в школе, становилось реальностью. Суммы небольшие – три-четыре тысячи долларов за выступление, но это были, как правило, более надежные доходы, чем ожидание процентов с продаж. А если все суммировать, то выходило не так уж и мало.

У меня были деньги. Меня распирало от эмоций. И как тут снова не налечь на кокаин? 27 мая 1972 года я записывал альбом «Классный шут». Готовясь к этому дню, я сказал себе: «Я хочу быть на высоте, хочу, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Никакого кокаина». И дикция у меня там на удивление четкая. То есть, чтобы вы понимали, я уже крепко сидел на кокаине, и приходилось делать сознательные усилия, чтобы записать альбом без допинга.

Но время было прекрасное. Такое ощущение свободы! Такой драйв. Время катарсиса, примирения с собой, время отдачи. Я оказался прав, мать вашу, вы же видите? Я делаю классные вещи, и люди приходят меня слушать. И насчет успеха я теперь не заморачиваюсь. Лили Томлин[183] как-то сказала: «Успех в мире посредственностей – от одной мысли об этом меня коробит». Да и меня пугала обратная сторона массовой популярности – потеря себя. Я был счастлив, что не утратил свою сущность и при этом наслаждался вниманием, одобрением, аплодисментами, поддержкой и похвалами – в школе о таких высоких «оценках» я мог только мечтать.

Весь 1972 год и начало 73-го прошли на подъеме, и градус только повышался. Многое происходило со мной впервые. Мой первый аншлаг в клубе и в театре. У меня до сих пор хранится написанное от руки объявление, вывешенное на клубе «Мейн поинт» в Брин-Маре, западном пригороде Филадельфии. В зал набилось человек четыреста, и на двери пришлось повесить объявление: «ВСЕ БИЛЕТЫ ПРОДАНЫ». Со мной это произошло впервые в жизни!

Тогда же я в первый раз попал в пробку, причиной которой стал сам. Никогда еще по дороге в театр я не застревал среди машин, ехавших на мое выступление. (Это тоже было в Филадельфии, по дороге в концертный зал «Музыкальная академия».) Неописуемое чувство: «Я это сделал! Я устроил эту гребаную пробку!» Стоишь там, смотришь, как люди входят, и думаешь: «Боже мой, они оставили свои домашние дела, они заплатили деньги, они приехали сюда ради того, чтобы меня услышать». Это окрыляет, и воображение работает вовсю, устремляясь в будущее.

Отдельное, совершенно особое удовольствие было выступать перед студентами в колледжах.

Я как-то проскочил свою юность. Подростком я уже рассуждал как взрослый и принимал взрослые решения. Карьеру я начал планировать в одиннадцать, обручился в пятнадцать. Гораздо раньше, чем обычный ребенок отделяется от родителей, я вычеркнул свою мать если не из жизни, то из сердца точно. В семнадцать лет я пошел служить в авиацию.

Отрочество как-то отложилось на потом, точнее, его у меня не было. И вот в 1967 году, когда мне перевалило за тридцать, появляется культура, ориентированная на молодежь, привлекающая меня не только в силу политических причин, но и по неким скрытым мотивам. «Я в их возрасте, оказывается, много чего не делал. Например, они жгут машины!» Когда мне удалось разобраться с самим собой, с тем, где кончаются просто заработки и начинается чистое творчество, я подумал: «А почему бы мне не рассказать про свое детство? Ведь я такой же, как вы!» Наконец-то я нашел способ прожить отложенную до лучших времен юность.

С точки зрения поколений – как бы мы к ним ни относились – я нахожусь где-то посредине между беби-бумерами и Великим поколением[184]. В конфликте поколений своего времени я не отождествлял себя ни с одной из сторон. Оно и к лучшему, потому что я сочувствовал и тем и другим. Пусть даже я уже перешагнул магический тридцатилетний рубеж, за которым не осталось ни веры, ни надежды, ни жизни.

Иерархия ценностей старшего поколения, их отношение к власти меня давно не интересовали. Умом я понимал, да и сердце подсказывало: их ценности – пустой звук, и навязанную ими власть я не признаю. Смешно слышать, что власть делегирована напрямую от Бога моим родителям, прихожанам моей церкви, полиции или кому бы то ни было еще. Я сам себе хозяин. И силы я черпаю только в себе.

С другой стороны, и чувство уважения к Великому поколению и ностальгии по нему было удовлетворено. Летом 1972 года я дал концерт в «Карнеги-холле». Это означало больше, чем признание, – выход на новый уровень. Даже если вы не дотягиваете до уровня артистов, когда-то выходивших на эту сцену, теперь у вас с ними есть нечто общее. «Карнеги-холл» аплодировал Ленни. Аплодировал Стоковскому[185]. Аплодировал мне. Невероятно. Это означало и то, что к авторитетному мнению я иногда прислушиваюсь: «Карнеги» – действительно очень престижная площадка.

А с каким удовольствием я стоял на северо-западном углу 57-й и Седьмой улиц и наблюдал за толпой возле служебного входа. В тот летний вечер, помнится, я подумал: «Надо же, я ведь тоже когда-то стоял тут и ждал, пока выйдет Джин Крупа[186] и я возьму у него автограф». А сегодня я сам выйду из тех же дверей, у которых он дал мне автограф двадцать лет назад.

Джин Крупа был моим героем. Вообще, героев у меня в жизни было немного, и, как правило, все они не ладили с полицией. А Джин Крупа появился из служебного выхода в охрененном свободном пальто из верблюжьей шерсти, на лоб с продуманной небрежностью ниспадала прядь волос, с двух сторон к нему прижимались сногсшибательные блондинки. Улыбка от уха до уха и жвачка во рту. Я взял автограф у него и у остальных музыкантов. «Джаз в филармонии»[187]. Я до сих пор рассматриваю эти автографы и вспоминаю звучавшую тогда музыку.

На концерте я то и дело орал, потому что знал, что ведется запись, – у черного входа была припаркована передвижная студия. Мы с Дагом, моим приятелем, пришли уже подогретые. В разгар ночного шоу, во время попурри из медленных баллад, когда трубач Чарли Шейверс заиграл романтичнейшее соло, я завопил, надрывая глотку: «Чарли, жги!» Я думал, что так попаду на запись.

Позднее и со мной так будут поступать во время записи концертов. И не раз.

«Карнеги» завершал некий цикл, я словно вернулся к самому началу. Моя мать была в шоке. Это ведь, на минуточку, «Карнеги-холл» – для нее такая же заоблачная вершина, как и для меня. В тот вечер я был в ударе, читал «Семь неприличных слов» и все в таком же духе, стебался над церковью, Богом и современным бизнесом – над всем, что было ей дорого. Мне аплодировали стоя. Ее потрясло, что в таком месте моя болтовня получила такой горячий прием. Когда она пришла потом ко мне за кулисы, лицо у нее было пепельно-серого цвета. Мы с Брендой только так и описывали ее лицо в тот день – пепельно-серое.

Но вскоре она получит одобрение Святой Матери-Церкви – спасибо монахиням церкви Тела Христова, которым нравилось то, что я делаю, – и розы снова расцветут на щеках Розы Трали.

Как и положено, за всякое удовольствие приходится платить. В июле 1972 года я узнал, что моя «страшная семерка» не должна звучать не только на телевидении, но даже на улицах Милуоки. «Ассошиэйтед Пресс» так описало, что произошло:

«Комик Джордж Карлин был задержан в пятницу вечером по обвинению в нарушении общественного порядка: как утверждают, он использовал ненормативную лексику во время выступления на „Саммерфесте“, десятидневном фестивале на берегу городского озера. По словам Генри Джордана, исполнительного директора фестиваля, „Карлин вышел на сцену и… начал нецензурно выражаться. Когда он закончил, на сцену поднялись полицейские и арестовали его прямо там“. Джордан одобрил действия полиции, подчеркнув, что в семидесятитысячной толпе было много детей».

По словам производившего арест патрульного Элмера Дж. Ленца, который одновременно являлся и заявителем, среди нескольких тысяч детей было «около сорока подростков в инвалидных колясках, которые физически не могли покинуть территорию фестиваля, даже если считали происходящее неприемлемым». Все понимают, что инвалидные коляски потому и называются колясками, что у них есть колеса, с помощью которых можно легко переместиться, куда нужно. Но такая мысль в светлую голову патрульного Ленца не пришла. Зато он знал, как правильно преподнести информацию.

Чего Ленц не знал, так это того, что из-за него я чуть не попался. Когда я был на сцене, Бренда вынесла мне стакан воды и под этим предлогом предупредила: «За кулисами полиция, хотят задержать тебя, когда ты закончишь». А у меня в кармане куртки полно кокаина. Как минимум один полный флакон, один уже открытый, плюс еще маленький пакетик. И все это со мной на сцене. Просто взять и отдать все Бренде я не могу, и она уходит. Через пару минут возвращается и говорит: «Мы сделаем вид, будто ты должен уйти со сцены в ту сторону, а ты пойдешь в другую. Увидишь там Корки или Джима (двое музыкантов из группы, которая выступала передо мной), отдашь им свою куртку». Я пошел за кулисы, туда, где не было полиции, и оставил парням куртку. И мне хорошо, и им счастье привалило – все мои наркотики.

В суде мои интересы представлял известный адвокат по гражданским делам Уильям Коффи, который в свое время отстаивал интересы правозащитника из Милуоки, отца Гроппи. Через пять месяцев судья Геринджер отклонил иск на том основании, что хотя он и не сомневался в использовании нецензурных выражений, но не верил, что это могло всерьез задеть чьи-то чувства. Интересно, что на концерте я рассуждал о слове «трахать» в значении «любить» и в какой-то момент выдал, обращаясь к толпе, что так бы их всех и трахнул. Можно предположить, что чувства одного-двух жителей Милуоки из присутствовавших семидесяти тысяч были при этом приятно задеты. Все-таки парень я симпатичный. И волос у меня тогда было побольше.

На самом деле пока шло разбирательство, судья слушал не запись самого концерта, а альбом «Классный шут». Как поведал «Милуоки Джорнал», «слушая пластинку, судья Геринджер смущенно улыбался и тихо посмеивался». Патрульный Ленц был возмущен несправедливым решением суда, хотя единственным человеком, которого здесь могли несправедливо осудить, был я. Но меня оправдали.

Вынося решение, судья Геринджер обошел молчанием скромное содержание Первой поправки с ее надоевшей гарантией свободы слова. Как будто мой второй арест не имел к этому никакого отношения. Не так давно у моей «милуокской семерки», как я ее называю, появился сиквел «Бранные слова» – всё о той же лексике, от которой болит душа, страдает спина и проигрываются войны. Он впервые прозвучал в альбоме «Профессия – фигляр».

Мой список открыт для поправок. Я выслушал много разных мнений, на что-то и сам обратил внимание. Первое, что было отмечено, – это частичное повторение слова «ебать», поскольку «долбоеб» – сложное слово, имеющее в составе корень «еб». При самом строгом подходе в основном списке его быть не должно. Слово «членосос» тоже состоит из двух корней, но обе его части просто слегка двусмысленны. Корень «сос» разве что отдаленно на что-то намекает, а вот в «члене» при желании можно откопать и нечто непристойное. Непристойного в нем примерно половина, процентов так пятьдесят, смотря, какой смысл вы в него вкладываете. Помните, как классе в шестом вы впервые услышали цитату: «А если бы все были один член, то где было бы тело?» И откуда – из Библии! Сколько раз слышали, столько раз хихикали. «В Библии – и про член!» А квадратный трехчлен на алгебре? А все эти одночлены, двучлены, многочлены, помните? «Ты гонишь! – Да ну тебя, это просто тригонометрические уравнения».

Теперь возьмем славные пятибуквенные глаголы «срать» и «ебать». Очень любопытное слово «срать», которое буржуазная публика по-прежнему считает грубым, грязным и вульгарным. Но оно вместе со всеми его производными всегда под рукой у простого работяги, который может сказать в сердцах: «Насрать мне на это», «Ну тут и срань!», «Да знаю я их, все они засранцы!», «Ага, смотри, чтоб сам не обосрался!», «Мы с ним вчера посрались», «Они все просрали, что с них взять!», «Вот же срань господня!» (Кстати, мне всегда было интересно, что думают об этом служители Господа. Как они себе представляют эту самую субстанцию. «Привет! А что это тут такое необыкновенное насрано?» – «Ничего особенного, просто срань господня».) Ну и всякие там обосраться от страха или усраться от счастья, засрать мозги, развести срач, за три дня не просраться…

А можно вспомнить еще и всякие близкородственные понятия. Вот, например, дерьмо или говно. Жизнь – дерьмо! Не тронь дерьмо – вонять не будешь. «Да, парень, вляпался ты в дерьмо… Теперь ты в дерьме по уши». Дерьмовая ситуация. Утонуть в дерьме. Нахлебаться дерьма. «Вкусы у тебя, конечно, дерьмовые. – Слушай, ты сначала со своим дерьмом разберись!» Не мириться с дерьмом. Копаться в дерьме. Фонтанировать дерьмом. «А этот никак со своим дерьмом не расстанется! Как был всю жизнь мешок с дерьмом, так и остался…»

Или вот – говно. Это же клондайк. Сделать из говна пулю. Говна кусок. Говно не тонет. «Вот опять вброс говна на вентилятор». Всегда пытаюсь понять, как такие выражения возникают. Берет кто-то говно на лопате, накидывает на вентилятор и наслаждается эффектом? Разбираться в сортах говна. Как говно в проруби болтается. От говна говна не ищут. «Поговорил с ним, как говна наелся». Бурление говн или месить говны – вот как такое могло прийти в голову? Кому-то пришлось долго топтаться в говне, и он убедился, что ничего из этого не выходит? Говно человек. Ужраться в говно. Из полного говна. Понеслось говно по трубам. На говно изошел. Сожрали с говном…

Ладно, хватит на сегодня говнища.

Ну и, наконец, наша звезда – слово «ебать». То, что больше всего делает им нервы. Наверное, потому, что сам процесс часто заставляет понервничать. Тогда понятно, почему и на слово такая реакция. Ебать – это шикарное слово. Классное, легкое, удобное слово. Два упругих коротких слога, быстрый старт с «е» и такой четкий акцент на втором слоге «БАТЬ», как будто ставишь жирную точку. А можно и вертеть его на разные лады – каждый найдет тут свое. Для кого-то это агрессия, а для кого-то и задумчивость – так тихо, на выдохе: еба-а-ать…

Я обнаружил еще три слова, которые нельзя произносить по телевизору: «пердеж», «херня» и «манда». Пердеж, мы о нем уже когда-то говорили, самое безобидное из них. Это как сиськи, непроблемное слово, только немного кудрявое. Херня… Иногда она так и норовит слететь с языка, но кто ж себе это позволит? Я эту эмоцию привык выражать иначе, поэтому тут я спокоен. Ну и очень интересное слово «манда». В отличие от большей части сленга, здесь трудно представить что-то другое, кроме конкретного анатомического органа. Всякие киски, щелки и мохнатки имеют и другие, вполне безобидные значения. Даже в мультфильме Уолта Диснея можно представить фразу: «Мохнатая киска забилась в щелку». Но манда – это отдельная история.

30 октября 1973 года этот монолог прозвучал по нью-йоркскому радио WBAI в программе под названием «Ланч-бокс», как иллюстрация к дискуссии о двойных языковых стандартах, принятых в обществе. Ведущий заранее предупредил: «Если вам такие темы не нравятся, лучше переключите».

«Житель Нью-Йорка, который ехал в автомобиле со своим малолетним сыном, – говорилось в последовавшем за этим выводе Верховного суда США, – прослушав эту программу по радио WBAI, написал письмо в Федеральную комиссию по связи, в котором пожаловался на использование в эфире подобной лексики». Обсудив этот вопрос с WBAI, Федеральная комиссия по связи вынесла в 1975 году декларативное предписание относительно допущения в эфире нецензурных выражений, определяя «нецензурные» как слова, описывающие «в терминах явно оскорбительных, согласно современным общественным нормам, половую или экскреторную активность и соответствующие органы, в те дневные часы, когда не исключен риск, что слушателями могут оказаться дети». Исходя из этих норм, Федеральная комиссия сочла мой номер неприличным и вынесла предупреждение радиостанции. Радио WBAI – а точнее, фонд «Пасифика», владеющий WBAI, – оспорил решение и выиграл дело в Апелляционном суде США. Тогда комиссия по связи подала апелляцию в Верховный суд, и в 1978 году Верховный суд – сюрприз, сюрприз! – вынес решение в пользу Федеральной комиссии.

3 июля 1978 года «Лос-Анджелес таймс» поместила эту новость на первой полосе. «Суд запрещает семь неприличных слов», – гласил заголовок.

Судья Джон Пол Стивенс так изложил решение большинства: «Вещательные СМИ добились небывалого повсеместного присутствия в жизни американцев. Люди сталкиваются с материалами оскорбительного, непристойного характера, выходящими в эфир, даже уединившись в стенах своего дома, где их право на покой имеет приоритет над правом нарушителя этого покоя, обеспеченным Первой поправкой». Но почему человек не может просто протянуть руку и повернуть выключатель? «Утверждать, что избегать дальнейшего оскорбления можно выключая радио при первых звуках непристойностей, – все равно что считать, что лучшая защита от нападения – это бегство после первого удара».

Я не юрист, но, по-моему, судья пытается убедить нас, что всякий, кто использует неприличный, по его мнению, язык, сродни грабителю, который врывается в дом с оружием, или бандиту, наносящему удары трубой по голове. Это несколько параноидальный взгляд на свободу слова.

Судья Уильям Бреннан выразил свое несогласие: «В США, стране культурного плюрализма, очень многие думают, высказываются и поступают иначе, чем члены Суда, не разделяя их тонкой чувствительности. Только сильной этноцентрической близорукостью можно объяснить тот факт, что Суд одобряет цензуру средств информации исключительно из-за их словесного содержания. Решение суда – это очередная попытка доминирующей культуры заставить те группы, которые не разделяют ее ценностей, подчиняться ее образу мышления, нормам поведения и словоупотребления».

Так держать, Билл Бреннан! Ирландцы должны поддерживать друг друга. А он уловил суть. Все упиралось в слова. Но суд накладывал запрет не только на слова, но и на мышление, поступки, разговоры, общение друг с другом. Лицемерия на самом деле было гораздо больше. Первым – и единственным – пожаловался на меня не какой-то условный Джо, вставший на защиту современных социальных норм, если они вообще существуют. Это был некто Джон Дуглас, член правления широко известной праворадикальной наблюдательной группы под названием «Нравственность в СМИ». Нэт Хентофф[188] называл Джона Дугласа «профессиональным обиженным». Разумеется, он не мог выключить в машине радио, потому что это значило бы оторвать правую руку, лежавшую на руле в положении на два часа, и предаться страшному греху опасного вождения.

Но ведь он мог попросить своего «малолетнего» сына переключить на другую станцию. Сынишке на самом деле было уже пятнадцать, на два года больше, чем мне в те гораздо более наивные и невинные времена, еще в 1950 году, когда я составил свой первый патлато-залупо-мудозвоно-херово-швабско-пиздо-громкорото-членососный список. Неужели Джон Дуглас реально верил, что этот ангелоподобный подросток середины 70-х никогда не слышал слов «насрать» или «ебать»? Разумеется, нет. Если жалоба Джона Дугласа о чем-то и говорила, то только о том, что он вырастил еще одно ебанутое, затурканное подобие самого себя, а что там с сыном на самом деле, волновало его в последнюю очередь. Бедный ребенок.

Дети – это всегда ширма. «Малолетние» сыновья. «Подростки в инвалидных колясках». Налагать запрет на все непристойное нужно прежде всего потому, как написал судья Стивенс, оглашая мнение большинства, что «радио слишком доступно детям, включая совсем маленьких, еще не умеющих читать». Это, в свою очередь, означает, что без риска транслировать в любое время, в любом месте и по всем каналам можно лишь то, что подходит для детей. Может, поэтому в нашем обществе так много людей с отставанием в развитии?

Дело Федеральной комиссии по связи против фонда «Пасифика» попало в программу обучения на курсах по средствам коммуникации и на многих юридических факультетах. Испытываю нечто вроде извращенной гордости. Я попал в примечания к истории судебной системы США.

Единственное, отчего я был просто в восторге, – что всем девяти членам Верховного суда под председательством Уоррена Бергера пришлось сидеть и слушать «Нецензурные слова», изрядный кусок альбома «Профессия – фигляр». Мне было интересно: неужели изучая эти улики против меня, никто из них тайком не улыбался и не посмеивался?

12

На вершине холма

Период, когда с наркотиками стало совсем плохо, я вычислял по тому, что не мог вспомнить, кто выиграл Мировую серию. Было три-четыре таких года, где-то в середине 70-х. «Цинциннати Редс»? Два раза подряд? Когда, мать вашу, это произошло? Как, мать вашу, это могло произойти? Я всегда вел строгий – даже строжайший – учет всех своих выступлений, где бы они ни проходили. Но на волне бурного успеха после появления нового Джорджа Карлина, примерно с 1972 по 1975 год, в записях воцарился хаос. Мистер Анал превратился в Анал-под-кокаином.

Когда началась эта движуха, мы все еще жили в Венисе, как заправские хиппи. Но как только потекли деньги, мы решили вернуться домой – в Пасифик-Палисейдс, район на вершине холма. В то время в Пасифике любило селиться начальство корпорации «РЭНД»[189] вместе со своими семьями. Я был таким городским хиппи – непослушные длинные патлы, непонятная семья, способная ругаться ночи напролет, странные гости, приходящие когда попало с маленькими пакетиками в руках.

Однажды вечером мы с Келли прогуливались перед домом. Сгущались сумерки. Во дворе через дорогу гудела коктейльная вечеринка, сборище деловых костюмов. Было очевидно, что это служащие корпорации «РЭНД», устроившие скромное барбекю. Они тянули из своих бокалов, находясь в пределах слышимости. Не помню, сколько я тогда принял, но говорил довольно громко, так, чтобы они услышали: «Келли, ты только посмотри на этих мудаков!» Полезный жизненный урок для восьмилетней девочки.

Водился за мной такой грешок – я враждебно относился к миру обывателей и бизнесменов. Приятного в этом было мало, потому что эмоции брали надо мной верх, я не контролировал их вспышки. И нередко попадал в дурацкое положение, подставляя и Бренду. Иногда наркотики все только усугубляли, но случалось, что и они были ни при чем. Добившись успеха и оставаясь при этом аутсайдером, который и внешне как раз так выглядел (знаменитый аутсайдер, «тот, кто говорит все, что думает»), я был постоянно настороже.

Мне нравился процесс самопознания и моя самореализация, но совершенно не устраивало отношение к тем вещам, которые я пытался донести. А ведь у меня не было другого способа достучаться до публики. Я нисколько не сомневался, что эти «деловые костюмы» управляют миром неправильно. Они не просто ошибались, они, по сути, плевали на людей, на то, чем те владели и как зарабатывали. Однако донести эту мысль было не так-то просто. Люди по ту сторону баррикады – или улицы – видели во мне примитивного подстрекателя, пустозвона с левым уклоном. Меня это возмущало. Но мое сценическое амплуа – комик – не давало ни малейшего шанса показать, сколько сил я потратил на оформление своих идей, какими глубокими переменами они вызваны: я думал и чувствовал теперь совсем иначе. Было ощущение, что меня не понимают, и это очень напрягало. И порождало агрессию.

Один из плюсов переезда в новый дом состоял в том, что нашим соседом, чуть выше на холме, оказался актер, ставший моим самым надежным поставщиком кокаина. Позже он возьмется за ум и сделает успешную карьеру. Я часто у него бывал, чего уж проще – подняться по улице и получить дозу. Единственной знаменитостью, с которой я там сталкивался, был Питер Лоуфорд[190]. Мы вместе снюхали не одну дорожку.

Были у меня и другие поставщики, о которых я уже забыл, а Бренда, независимо от меня, вскоре обзавелась своими. Именно в этот период, в 1973–1974 годах, все начало выходить из-под контроля. Помимо алкоголя Бренда подсела на кокаин, плюс принимала таблетки вроде валиума, чтобы нейтрализовать действие кокса. Хорошо хоть, она никогда не увлекалась тяжелыми антидепрессантами, типа секонала и барбитуратов.

Я всегда принимал риталин. Зависимости он не вызывал. Обычно мне хватало полтаблетки, максимум полторы. (У меня был рецепт от врача.) То есть все начиналось еще, так сказать, в мои спокойные годы, тогда и был заложен фундамент для кокаиновой зависимости.

Когда конкретно все начало катиться под уклон, я не могу сказать, да и кто такие вещи осознает? Первый звоночек, наверное, прозвенел, когда у меня вышли три успешных альбома. Нетрудно понять, почему в той обстановке Бренде было так тяжело, почему она страдала. Пока я переживал свои метаморфозы, она подставляла мне плечо, снова помогала с прессой, с поездками, с логистикой, оставляя при себе свои сомнения, в то время как все вокруг только критиковали и придирались к тому, что я пытался делать. А как только я опять начал зарабатывать, вокруг появились менеджеры, агенты и продюсеры звукозаписи, которые взяли всю работу на себя. Снова. Ей места больше не было.

И деньги бы тут не помогли: она чувствовала, что теряет меня. Мужа у нее не было. Был некий мужчина, который принадлежал кому угодно, только не ей. И не Келли. Я такого не помню – я вообще многого не помню, – но она говорила, что однажды в интервью у меня спросили, сколько лет Келли, и я не смог ответить.

Поэтому она и пила. И нюхала кокаин. Выбиралась пообедать. Ходила по магазинам. Имитировала жизнь. У нее было чувство, признавалась она, что мои менеджеры не просто заменили ее, но и взяли над ней шефство. Как над комнатным растением. Воткнуть сюда. Время от времени поливать. Не выставлять на солнце.

Выпивая, она будила своих Джекила и Хайда. Добавьте к этому кокаин и получите гремучую смесь. Незлая от природы, она постоянно придиралась ко мне – как ни к кому другому. Доходило до драк. Она могла напиться, уже будучи под кайфом, и мне приходилось забирать и увозить ее или хотя бы сдерживать. Это было тяжело, очень тяжело. До обдолбанного коксом по крайней мере можно достучаться. Он сохраняет зачатки логического мышления. Но алкоголь деформирует все: и рассудок, и личность. Сколько раз, помню, я ее уговаривал: «Нет, ты никуда не поедешь. Отдай ключи от машины. Ты не выйдешь из дому». Она отбивалась, я не применял силу – такого никогда не было, – но мог дать пощечину. И еще часто приходилось ее отталкивать. А она била меня по яйцам.

В 1974 году у нее начались галлюцинации. Однажды, когда я уехал на гастроли, ей показалось, что у нас на крыше куча народу. Она много раз звонила в охранную фирму, требуя, чтобы те приехали и посмотрели, что они там делают. На нашей безлюдной окраинной улице ей мерещились толпы людей. Другим вечером я пришел домой очень поздно, не позвонив ей заранее. Бренда меня не ждала. Она схватила длинный нож и напала на меня, не проткнув только чудом. Она меня не узнала.

Мои дела обстояли ненамного лучше. Однажды, закрывшись в комнате, я долго разговаривал с пятью гостями, которых там не было. Потом вышел и попросил Бренду:

– Там у меня Пэт, Даг, Джимми Меллон и еще пара ребят. Может, позвонишь в винный магазин? Привезли бы нам пивка.

– Ты вообще о чем? – спросила она.

– Ну, пивка парням, – ответил я. – Мы там в комнате сидим, пластинки слушаем.

– В доме никого нет. Сегодня к нам никто не приходил.

Мы возвращаемся в комнату, смотрим – пусто. Но я несколько часов просидел там и видел их. Спрашивал о чем-то, отвечал на их вопросы. Судя по всему, получал ответы.

Когда в 1973 году мы отправились на Гавайи вместе с Келли, градус помешательства резко вырос. Мы жили в отеле «Напили каи» на острове Мауи. Я покупал восьмушку или четвертушку у шеф-повара в местном ресторане и вынюхивал ее в отеле. Одном из тех отелей, где все живут в отдельных маленьких коттеджах или апартаментах, но в неизбежном тесном соседстве с остальными. И вот сюда въезжает семейка Карлинов, с их драками, криками и взаимными угрозами, нагнетая жуть и накаляя атмосферу, – жалкие гребаные наркоманы, потерявшие всякий контроль и мучающие друг друга.

Келли часто выступала нашим арбитром. Именно она озвучила то, что мы произнести так и не удосужились: «Давайте спасем ваш брак». Тут, в «Напили каи», в кокаиновом чаду, она начала действовать. В свои десять лет она хотела все наладить.

Последней каплей стало то, что мы с Брендой начали хвататься за ножи. Нет, мы друг друга даже не поцарапали, но уже вооружились. Скорее всего, ни одного удара мы не нанесли бы, просто театрально размахивали, пугая друг друга. Тогда-то Келли и усадила нас обоих перед собой со словами: «Это надо прекратить». И расплакалась. «А вас вообще интересует, что чувствую я? – всхлипывала она. – Теперь моя очередь высказаться!»

Она тут же составила контракт, в котором говорилось: «Ты/я не будешь/не буду пить, нюхать кокаин и курить траву в оставшиеся X дней отпуска. Мы приехали на семейный отдых и прекрасно проведем время». И заставила нас его подписать.

Нас хватило на полчаса. Потом мне для чего-то потребовалось запереться в ванной. Бренда упрекнула меня, что я опять нанюхался, хотя у меня и в мыслях не было, а сама отправилась в бар. Значит, и я мог расслабиться, как хотел. Вот от чего стремилась оградить нас Келли.

Но не оградила. Ее поступок, ее слова я бы сравнил с прямым ударом в солнечное сплетение. Он не дал немедленного эффекта, но имел далекоидущие серьезные последствия. С тех пор я заставлял себя держаться в рамках. Еще сильнее действия Келли повлияли на Бренду, хотя осознала она это не сразу. Очень скоро она дойдет до ручки и решит завязать.

Что такое глюки и как от наркотиков может переклинить мозги, показывает одна забористая история, которая произошла, когда мы вернулись с Гавайев. На Гавайях необыкновенно чистый воздух, и солнце впечатано в небо четким диском. Диск не идеальный из-за окружающего его свечения, но солнце остается солнцем – ослепительным и резким. Дома, в Пасифик-Палисейдс, небо над морем постоянно окутано облаками, они то проплывают под вами, то окружают со всех сторон. В неясном мглистом небе различить солнце можно только сквозь разреженный слой облаков.

Утром, на следующий день после возвращения с Гавайев, я просыпаюсь, ожидая увидеть привычный четкий солнечный диск. В мозгу еще витает кокаин. Я встаю. Мать ночует у нас, в специально отведенной для нее комнате. Бренда еще спит. Я поднимаю голову и вижу сквозь слой облаков нечто напоминающее солнце, но очень размытое и гораздо больше, чем я привык видеть. Я решил, что солнце взорвалось.

Я бросаюсь будить Бренду: «Поднимай Келли! Солнце взорвалось! Нам осталось жить восемь минут!» Мне почему-то не пришло в голову, что, если я увидел взрыв, значит, энергия излучения уже достигла Земли. Нет, я был уверен, что после взрыва у нас есть восемь минут, пока до нас не докатится ударная волна и не наступит конец света. Я разбудил мать и Келли, вывел всех на улицу. Они еще толком не проснулись и поддакивают мне: «О'кей, это конец света. Солнце взорвалось. Давай вернемся в дом».

А потом Бренда говорит: «Подожди, а вдруг ты ошибся». Я не исключаю такую возможность и звоню в Сакраменто своему хорошему другу Джо Балладино, славному итальянскому нарику и по совместительству барабанщику. Он бросил свои барабаны и стал ездить со мной на правах моего гастрольного менеджера. Мы носили одинаковые шляпы и называли себя братья Блип.

– Слушай, Джо, – говорю я, – не мог бы ты выйти на улицу и взглянуть на солнце? Посмотри и скажи, взорвалось оно или нет?

– Конечно, чувак, – отвечает он, – подожди минутку.

Зависает короткая пауза, потом он возвращается и говорит:

– Нет, здесь все нормально.

– Ладно, наверное, я ошибся, – отвечаю я. – Может, это и не конец света.

Много, очень много кокаина. У каждого из нас было по несколько заначек. Мы сами себя обманывали, думая, что это поможет сохранить мир, а на самом деле мы только чаще ссорились. Опустошив свои заначки, я начинал искать ее кокс, а она его перепрятывала. А когда я узнавал, что у нее ничего не осталось, то ныкал свои запасы. Мы рыскали, вынюхивая тайники друг друга, и успевали забыть, где спрятали свои. Потом целовались и мирились: «Слушай, у тебя кое-что есть, у меня кое-что есть, давай всё сложим, будет каждому понемножку. Давай вместе поищем». Мы снимали с полки книги и перетряхивали каждую, думая, что там заначка. Сотни книг. Мы пролистывали их страницу за страницей. Заглядывали за книги. Пытались засунуть их обратно. Оставляли штабелями на полу.

Или ни с того ни с сего я решал, что нужно навести порядок в болтах и гвоздях. Я совсем не из тех хозяйственных мужичков, которые все делают своими руками, но у меня были тысячи гаек, болтов, гвоздей и шайб, которые мы за столько лет не выбросили к херам. Через несколько часов Бренда заставала меня на полу в окружении всех моих гаек, болтов, винтов, шайб и гвоздей, аккуратно разложенных на ковре. Я искал и складывал парами те, что подходили друг другу. Очень важная работа. И сделать все это надо именно сейчас, даже если на часах четыре тридцать утра. Хорошо, что мне не взбредало в голову пойти драить лужайку, я бы оттирал зубной щеткой каждую травинку. Чтобы все было чистенькое и веселенькое. Веселенькое и зелененькое.

Наркотики были не единственной причиной глюков, вызывал их и голод. Я мог не спать и не есть по шесть дней, изредка кидая в рот пару крошек. Такой суровый пост. Как известно, у мистиков нередко бывают видения просто от недоедания. Мне являлись средневековые святые, о которых нам рассказывали добродетельные сестры. Иисуса, однако, я никогда не видел. Приходили друзья детства с соседних улиц. А Иисуса не было.

Видения… Зачем так далеко ходить, если у меня была совершенно убийственная привычка накачивать себя наркотиками, доза за дозой, чтобы отодвинуть момент, когда нужно ложиться спать, снова и снова тянуть резину, увеличивать дозу, забивая на сон, пока я не осознавал, что сил нет уже никаких, ни на что. И тогда просто вырубался, ныряя в глубокий мертвецкий сон.

Приходилось отменять концерты. Я пропускал запланированные даты одну за другой. Тогда я отправлялся в Вествуд, к доктору фон Ледену, который лечил кокаинистов. Он выписывал мне больничный – уважительная причина для отмены концерта и перестраховка на случай судебных исков. Чаще всего в графе диагноз указывался ларингит, которым я и вправду страдал, после того как по шесть дней подряд надрывал глотку, слушая музыку и распевая песни. Или болтал часами без умолку, и неважно, слушал меня кто-нибудь или нет. И когда я после этого пытался провести двухчасовой концерт, терял голос. Отчасти потому, что от огромного количества кокаина еле ворочал языком, отчасти из-за имевшихся в нем примесей, которые действовали на голосовые связки и слизистые оболочки как анестезия, и я просто физически не мог говорить.

У доктора фон Ледена были австрийский акцент и легкое заикание. «Йа-а, понимаете, вы должны отказаться от кокаина, – советовал он мне, – потому что вас распирает от болтовни. А когда рот не закрывается, вы теряете голос. Нужно помалкивать». Я не спорил и обещал молчать. Но через месяц, посадив голос, возвращался снова.

На заре всего этого безобразия я купил реактивный самолет. Это был «1121 Джет коммандер». Я летал на нем повсюду, обычно вместе с приятелем, певцом Кенни Рэнкином. Кенни, в прошлом тоже наркоман, прошел реабилитацию в «Феникс-хаусе» и завязал. Хватило его ненадолго. Рецидив был неизбежен – разъезжая со мной, он всегда имел под рукой кокаин. И вот я, вечно обдолбанный, ношусь по стране на своем самолете. Со своим командиром экипажа и вторым пилотом. Реальный дурдом.

С самолетом связан один незабываемый эпизод. Мы прилетели из Кливленда в аэропорт Ла-Гуардия, у меня в Нью-Йорке планировалось несколько шоу. Самолет оставили на стоянке возле «Батлер эвиэйшн», на площадке для служебных бортов. Вечер у меня был свободен, и, пройдя регистрацию, я вернулся на аэродром. Я привез с собой переносной магнитофон «Сони» (ранняя версия бумбокса), музыкальные кассеты, две упаковки пива по шесть банок, граммов тридцать марихуаны и пару граммов кокаина. И вот я сидел в собственном реактивном самолете и слушал музыку на всю громкость – персональная вечеринка для единственного пассажира на стоянке Ла-Гуардия.

Этот аэропорт имел для меня особое значение. Детьми мы крали во дворах по соседству дрянные велосипедики и катили на них по 125-й улице, по мосту Трайборо, вдоль бульвара Гранд Сентрал прямо до Ла-Гуардии. Там была велостоянка, где хорошие дети оставляли свои хорошие дорогие велосипеды. Мы ставили рядом свои дрянные ворованные велики, садились на хорошие велосипеды и возвращались на них домой.

Я с ностальгией думал о контрасте между велосипедом моего детства, самым приземленным и медленным средством передвижения, и сверхзвуковым реактивным самолетом, самым быстрым и высоколетным видом транспорта. Когда-то я воровал здесь велосипеды, а теперь сидел в собственном самолете, наслаждаясь музыкой и кокаином. Прекрасный символ успеха, скорости и наркотического дурмана 70-х.

Время от времени мы сдавали его в аренду, однажды им воспользовались Джефф Уолд[191] вместе со своей женой Хелен Редди[192]. Они отправились на гастроли, и в какой-то момент самолет потерял около четырех с половиной тысяч метров высоты. Они были уверены, что разобьются. Почему-то больше они на нем не летали.

Не только эта рискованная история связывала меня с миссис Редди. Она была среди гостей на вечеринке у Монте Кея[193], когда Бренда безобразно, до чертиков, напилась и не хотела возвращаться домой. Уперлась, и ни в какую. Пришлось применить силу и выводить, выталкивать, вытаскивать ее оттуда, даже брать на руки и пытаться унести.

Убежденная феминистка, Хелен одно время исполняла гимн женского движения (I Am Woman), имевший огромный успех. Ее очень возмутило, как я обращался с Брендой, когда пытался увести ее из дома Монте, дотащить до дороги и усадить в машину. Ничего не зная о ситуации в нашей семье, Хелен восприняла это как физическое насилие над женщиной со стороны мужчины и отреагировала соответственно, чисто по-женски – подняла крик.

А по сути, это был еще один пример того, насколько ситуация вышла из-под контроля. Шел 1975 год, неминуемая катастрофа приближалась. Не последнюю роль сыграла в этом моя мать. В начале года она приехала к нам на день рождения да так и осталась. Женщина, которая зашла на обед[194].

Я знал, насколько деструктивным может быть ее влияние. А тут она становится собутыльницей Бренды. Бо`льшую часть своей жизни мать не пила, но в последние годы – а ей уже стукнуло семьдесят восемь – стала не прочь пригубить глоток-другой. Это помогало ей заглушить боль. И вот теперь она стала наливать им обеим, щедро подпитывая паранойю несчастной Бренды и все глубже загоняя ее в этот замкнутый круг: алкоголь-кокаин-валиум-алкоголь.

С кокаином Бренда соблюдала конспирацию, каждый раз уединяясь в ванной. Но я уверен, что Мэри знала, чем она там занимается, даже если не хотела себе в этом признаться. Мэри была из тех женщин, которые могли в упор не замечать того, что не хотели видеть. Она отравляла бедную Бренду своей ядовитой ненавистью: «Он тебя не любит. Он никчемный тип. Что ты вообще в нем нашла? Если ты решишься его бросить, переедешь ко мне, я тебе помогу». В своем тогдашнем состоянии против этой разъедающей злобы Бренда была беззащитна.

Она все больше деградировала. К 1975 году она сидела целыми днями дома и пила вино «Матеус розе». Она сама заказывала доставку по телефону из винного магазина на нашей улице (или просила позвонить Келли), выпивая по шесть-семь бутылок зараз. Когда ей удавалось заснуть (а она ужасно боялась умереть во сне), она укладывалась на диване, а утром, едва проснувшись, ползла на кухню, чтобы сделать глоток. Ей трудно было ходить, все тело у нее тряслось. Она едва весила сорок килограммов.

Я принимал кокаин спорадически, но если уж начинал, то накрывало меня надолго. Бывали и у меня периоды относительного просветления, и тогда я понимал, какой бардак творится в нашей семье.

Бренда неумолимо приближалась к точке невозврата. Однажды вечером, это было в августе 1975 года, мы поссорились, она взяла мой маленький белый «БМВ 3.0» и вместе с моей матерью покатила вниз, в гостиницу «Санта Инез». Они выпили в баре и засобирались обратно. Последнее, что Бренда помнила, – как она ждет машину у главного входа. Потом провал.

Следующая картинка: она сидит в моей машине, забурившейся задом в вестибюль гостиницы «Санта Инез». Пожарные уже тут. Машина – в хлам. Мать отвозят домой. Бренду арестовывает полиция Санта-Моники.

Я отправился за ней, и мне удалось ее забрать. «Все, с меня хватит, – объявил я. – Я больше не хочу, чтобы Келли это видела». Тогда я еще не знал про всякие «оттолкнуться от дна» и прочие установки «Анонимных алкоголиков». «Хорошо, – ответила она. – Тогда помоги мне». Наконец было сказано главное: ей нужна моя помощь. Почему я не понимал этого раньше?

Я нанял адвоката. Бренду задержали за вождение в нетрезвом виде, и уже не в первый раз. Ей грозил реальный срок в женской тюрьме «Сибил Брэнд», настоящей гребаной тюрьме в округе Лос-Анджелес, у которой была жуткая репутация. Шериф округа Лос-Анджелес Питер Питчесс, эта пародия на нациста, собирался сделать все, чтобы миссис Карлин таки села. Нужно было действовать, чтобы уберечь ее от тюрьмы и на этот раз.

Я попросил друга из «Атлантик рекордз» найти адвоката. Он предложил кое-что получше. Я хотел уничтожить все следы Бренды. Хотел, чтобы все протоколы и записи об аресте просто исчезли из судебной системы. Чтобы никто не смог возбудить против нее дело и вынести приговор, по причине отсутствия самого дела. За это я и заплатил. Поверьте, это лучший способ избежать тюрьмы.

Она обратилась в только что открывшийся наркологический центр в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Там она познакомилась с его главным инициатором – Тристрамом Колкетом III, нейрохирургом из Филадельфии, который однажды сел за руль вдрызг пьяный и попал в страшную аварию, искалечив себе жизнь. Он посвятил себя тому, чтобы помогать людям оставаться трезвыми, а заодно и самому удерживаться от соблазнов. Это лучший способ не сорваться. Помогая другим, вы помогаете и себе.

Отправляясь в больницу, она упаковала все пилюли, которые у нее были. В ее чемодане лежало тридцать два пузырька с лекарствами и ночная рубашка. Отделения детоксикации в 1975 году у них еще не было. На следующий день ее разбудили в шесть утра, заставили застелить постель, одеться и идти на занятия. Она не понимала, где находится. Она не могла ходить. Ее поддерживали два человека, и непонятно было, сможет ли она хоть куда-то дойти. Ей давали противосудорожные препараты. У нее обнаружили анемию и хроническое недоедание. В последние месяцы она только пила. Работа почти всех органов была нарушена. Ей диагностировали хронический активный гепатит. И давали два года жизни.

Но когда она начала приходить в норму, то первым делом сказала мне: «Пусть твоя мать уедет». Видимо, я тогда пребывал в одном из периодов просветления, потому что тут же отправился домой, собрал вещи Мэри и посадил ее на самолет обратно в Нью-Йорк. Потом я читал запись в ее дневнике за этот день – характерная фраза для вечно жалеющей себя Мэри: «Сегодня Джордж меня выставил. Он отвез меня в аэропорт».

В первый год Бренде предстояло посещать по три собрания «Анонимных алкоголиков» в день. Выписавшись из больницы, она начала жить по двенадцатишаговой схеме: каждый день отправлялась в трущобы, чтобы помогать людям и улучшать условия их жизни. Она следовала правилам «Анонимных алкоголиков» довольно долго, пока не осознала, что все эти люди так и остаются в той или иной степени больными. Они просто живут со своей болезнью и никак не меняют свою жизнь.

А ей это удалось, и к прошлому она никогда больше не возвращалась. В наркологическом центре серьезно ошиблись, заявив, что «ей осталось жить всего два года».

Это случилось в августе 1975 года. Я был счастлив как никогда. Какое это невероятное облегчение – знать, что больше не придется лететь сломя голову и вырывать у нее ключи от машины или выносить ее на руках из самых неподходящих мест, что можно наконец забыть о том жутком напряжении, в котором я жил, пока она пила. По крайней мере, я надеялся, что все так и будет.

Мой кокаин, марихуана и ее алкоголизм были неразрывно связаны. Рассматривать их по отдельности значило делать вид, что двух других проблем не существует. Я не снимал с себя вину. Это был обоюдный танец смерти. Но больше всего на свете я был рад, что это закончилось.

Через несколько лет на базе гостиницы «Санта Инез» появится просветительский центр. Бренда всегда говорила, что, может быть, в этом есть и наша маленькая заслуга.

Через два месяца, в октябре 1975 года, я провел первый выпуск шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Изначально планировалось, что будет несколько сменяющих друг друга ведущих – Ричи Праер, Лили Томлин и я. Но пока суд да дело, Лили и Ричи временно откололись и появились в эфире только в шестом или седьмом выпуске. Судя по всему, я все-таки где-то облажался – я тогда не слезал с кокаина. (Хотя таких, как я, там хватало.) Оправдывал я себя тем, что нахожусь далеко от дома. «Так почему бы не расслабиться?»

Боб Вудворд, автор книги «Ваерд»[195], уверял меня, что я тогда так накачался, что пришлось выламывать двери моего гостиничного номера. Я этого не помню, но похоже на правду. Возможно, я исчез за день до шоу или сразу после него – просто вырубился, потому что не спал целую неделю. Единственное, что я помню: я отказывался делать юмористические сценки. Я был очень неуверен в своих актерских способностях. «Я только все испорчу, – сказал я продюсеру Лорну Майклзу. – Вместо того чтобы маяться весь эфир с этими сценками, давайте я лучше прочитаю несколько монологов по две-три минуты». Лорн согласился. Думаю, никто из ведущих больше такого не делал. А еще на мне был костюм, о котором Боб Вудворд не все знал. Он утверждал, что костюм навязало мне начальство. Однако, скажу честно, я сам хотел облачиться в красивый костюм-тройку, но надеть под него грязную футболку с надписью «Уоллес Бири»[196]. Конечно, мне не позволили. Слишком вызывающе. Футболка должна быть чистой.

Никто не знал, что из этого выйдет. Напряжение висело в воздухе. Моя роль состояла в том, чтобы балансировать между молодыми актерами и сценаристами, весьма радикально настроенными, и старой гвардией – техперсоналом и рабочими сцены. Среди них было немало тех, с кем я вырос на одних нью-йоркских улицах и мог легко найти общий язык. Я перебрасывал мостик между двумя лагерями, общаясь и с теми и с другими. Как-то так, насколько я помню, прошла подготовительная неделя.

Несмотря на всю нервозность обстановки, мне разрешили прочитать монолог о Боге:

Может быть, Бог вовсе и не высшее существо? Все, созданное им, умирает… Мы ставим на приборную панель статуэтку Иисуса, надеясь, что он будет следить за дорогой, а вместо этого получаем свидетеля, который следит за нами! Смотри, Иисус, я делаю ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ! Неужели в нас столько ханжества, что даже за рулем мы позируем перед Иисусом?

Это был вполне миролюбивый текст, однако не успело шоу закончиться, как из офиса кардинала Кука на канал «Эн-би-си» поступил телефонный звонок с официальной жалобой. Это был мой второй инцидент с кардиналом.

Так вышло, что кокаин не помешал мне в первую же неделю познакомиться с женщиной-прокурором, помощницей окружного прокурора Нью-Йорка. Я уже не помню, подцепил я ее или у кого-то раздобыл номер телефона, но, когда съемки закончились, я пригласил ее на большую вечеринку для актеров. Помощница окружного прокурора! От этого снесло башку даже у бесстрашных леваков!

13

Скажите Джорджу Карлину до свидания

Когда Бренда вернулась после реабилитации, я тоже отчасти сумел взять себя в руки. Периоды просветления удлинились, да и хотелось мне все меньше. Накрывало меня реже, и такие периоды становились короче. Все как-то налаживалось. Тяга к наркотикам, по-моему, отступала. Во всяком случае, кокаина резко поубавилось. В марихуане я большой беды не видел. А пиво мне нужно было для работы – так я лучше соображал. Но улучшения даже по одному пункту из трех – уже неплохо.

Бренда не говорила мне: «Ты должен завязать с наркотиками». Об этом речь не шла. Она не пыталась меня исправлять. Но я понимал: если Бренда вернется к нормальной жизни, я не смогу являться домой под кайфом и вести себя как идиот. Ну и плюс, прекратив употреблять, она оставила меня без партнера, без друга по наркоиграм.

Правда, иногда, когда я уезжал на выходные и мне удавалось чем-то разжиться (так, по мелочи), я сам себе устраивал скромную вечеринку. Но домой возвращался, только уже придя в норму. Мне казалось, я контролирую ситуацию, и я надеялся, что дальше будет только лучше. А вот в моих записях того времени зияли огромные пробелы. Мистер Анал из своего долгого загула еще не вышел. На том этапе мне приходилось постоянно уговаривать себя, что наркотиков в моей жизни стало реально меньше. Но я сам не очень в это верил. Честно говоря, время было беспросветное.

Что я понимал четко: во второй половине 70-х у меня словно выбили почву из-под ног. Это было время экспериментов, попыток создать задел на будущее, как правило, с нулевым результатом. Запас прочности у меня еще имелся: мой пятый альбом «Толедский цветочный горшок»[197] вышел в 1974 году и тоже стал золотым, но для этого ему понадобилось гораздо больше времени, чем предыдущим трем пластинкам. Как нетрудно догадаться, главной темой снова стали наркотики (да и название отсылало к странному сорту травы, который мне как-то предложили).

Об отклонениях в поведении малыши – от нуля до пяти – впервые узнают из детских песенок. Я как-то задумался над этими невинными стишками – там же целое сборище наркоманов, и каждый на чем-то сидит. Озарило меня однажды ночью, когда в памяти всплыло слово «Белоснежка».

Белоснежка, подумал я. Белый снег, правильно? Интересно, что это – героин или кокаин? Хотя герыч вряд ли, слишком много у нее работы по дому, где толкутся семь этих мелких дьяволят. Скорее всего, что-то для тонуса, после чего тянет отдраить гараж.

Каждый из семи гномов совершал свой трип. Весельчак в основном сидел на траве, иногда немного гашиша – должен же и у него быть праздник. Соня предпочитал таблетки. Ворчун явно злоупотреблял «скоростью». У Чихуна крыша поехала от кокаина. Умник был поставщиком. Простак пробовал все. Ему подходило все, что можно сунуть в рот. Всегда с вытянутой рукой и приподнятой ножкой. Ну и тот, о котором мы всегда забываем, – Скромник. Скромник обходился без наркотиков, ему хватало и собственной паранойи.

Старый дедушка Коль

Был веселый король.

Громко крикнул он свите своей:

– Эй, налейте нам кубки,

Да набейте нам трубки…[198]

Ну кто не знает про старого дедушку Коля!

Гензель и Гретель увидели в лесу пряничный домик минут через сорок пять после того, как нашли грибы: «Да… Я ТОЖЕ ЕГО ВИЖУ…»

Джеки-дружок

Сел в уголок,

Сунул в пирог свой пальчик.

Изюминку съел

И громко пропел:

«Какой я хороший мальчик!»[199]

У Мэри был гашишик… ой, нет, у Мэри был барашек,

Он снега был белей,

куда бы Мэри ни пошла —

Гашишик был при ней… нет, барашек шел за ней.[200]

Моим менеджером стал Монте Кей, который работал в «Литтл Дэвид рекордз» и продюсировал все мои золотые альбомы. Предлагая ему пойти ко мне менеджером, а заодно и режиссером звукозаписи, я спросил, нет ли тут конфликта интересов. С минуту он смотрел мне прямо в глаза и ответил: «Нет». На том и порешили.

Монте отдавал себе отчет, что этот «вау-новенький-с-классными-альбомами» свой пик уже прошел. Нужно было что-то искать, пробовать что-то новое. Чем-то новым оказалось «Вечернее шоу», в которое я вернулся в 1975 году. Понимаю, звучит странно, учитывая мое недавнее прошлое. Но других перспектив я не видел и вернулся к Джонни Карсону. Пришлось. Да еще и в шелковой рубашке с длинными широкими рукавами, как модно было в 70-е. Я тогда подумал: «Надо одеться поприличнее». Шутка удалась. Выглядел я ужасно. (Я плохо разбираюсь в одежде.) Для завершения обновленного имиджа я постригся.

У Карсона я стал появляться довольно часто, гораздо чаще, чем в 1960-е. Вскоре мне предложили провести шоу. (Они называли это «приглашенный ведущий», термин, которого я никогда не понимал. Каким хреном можно быть и приглашенным участником, и ведущим?)

Вел я программу часто, потом очень часто. В одном из циклов, состоявших из двенадцати шоу, восемь программ я провел сам, а в четырех снимался как гость. Для сравнения, если подсчитать все мои появления в «Вечернем шоу» в 60-е, то едва наберется двузначное число. А позднее, в 80-е, я участвовал в шоу гораздо реже, хоть и регулярно. Именно на описываемый период пришлась львиная доля тех 130 эфиров «Вечернего шоу», которые отмечены моим присутствием. Я воспринимал их как спасательный круг, как замену альбомам, когда я перестану их выпускать.

В 1975 году «Литтл Дэвид рекордз» выпустили мой пятый диск. Оглядываясь назад, понимаю, что с названием «FM & AM» все было предельно ясно, эффектно звучал «Классный шут», равно как и «Профессия – фигляр». Туманный «Толедский цветочный горшок» все-таки привлекал внимание, отсылая к контркультуре. И вот появился он – «Вечер с Уолли Лондо при участии Билла Сласцо».

Никакой внятной идеи. Плюс я вынес в название имена еще двух людей. Соотношение наших сил два к одному! Зато ни на одной обложке моя голова еще не занимала столько места. Когда альбом вышел, я ужаснулся: были видны даже самые мелкие забитые поры – из тех, с которыми бесполезно бороться. Неопределенный, ускользающий альбом. А с Уолли и Биллом о золоте можно было забыть.

А еще я вскоре вернулся в Вегас – вынужденное финансовое решение, казавшееся на тот момент разумным. Продиктованное покупкой нового дома в Брентвуде, оно вело меня по хорошо знакомому пути – по пути наименьшего сопротивления, когда ты отдаешься потоку, который поддерживается денежной машиной.

Моими финансами теперь занималась, по предложению Монте, солидная управляющая компания под названием «Браун энд Крафт», которая также вела дела моих знаменитых коллег Марлона Брандо и Мэри Тайлер Мур. Решаясь на этот шаг, я даже не подозревал, сколько мучительных минут ждет меня впереди. И не потому, что «Браун энд Крафт» делали что-то незаконное, а потому, что, хотя их целью было избавить меня от финансовых забот, я испытывал иррациональный страх перед ежемесячными отчетами бухгалтеров. Мне хотелось поскорее отделаться от них. Я их даже открывать боялся, просто бросал к остальным письмам.

В 1976 году меня снова занесло на Гавайи, где я снялся для… «Гавайских каникул Перри Комо». Которые продюсировал… Боб Баннер. Я точно не помню, но, по-моему, я даже не обратил внимания на это дежавю, потому что тогда еще не слезал с кокаина. Зато отлично помню, как Монте держал все под контролем, поэтому до конца съемочного дня на дозу от него я и не надеялся. А снимали мы такие новаторские сюжеты, как гребля на каноэ втроем с Перри и

Петулой Кларк[201] с одновременным исполнением One Paddle, Two Paddle[202]. Или репортаж о капитане Куке – на Гавайях капитан Кук тоже высаживался – в костюмах, с потрясающей точностью воспроизводивших капитанскую экипировку. Капитана Кука, увы, играл не я – мне дали роль первого помощника капитана. Да, сержант-индеец снова напомнил о себе. Верный признак того, что я, мать вашу, перестал понимать, кто я. Я даже не знал, какой год на дворе, конец 70-х или конец 60-х?

К лету следующего года я уже стал завсегдатаем на шоу «Тони Орландо и рассвет»[203]. Неудивительно, что мой шестой альбом «В пути», выпущенный «Литтл Дэвид рекордз», получился довольно сумбурным, без четкой структуры. Он включал затянутый скетч «Смерть и умирание», самый длинный номер, который я когда-либо делал. (На альбоме он занимает всего тринадцать минут, а на сцене шел двадцать семь.) Вообще, разговор о смерти в течение двадцати семи минут – для опытного комика повод задуматься, но эта старая как мир метафора неудачи никогда не приходила мне в голову.

Еще один тревожный звоночек я пропустил в 1978 году, когда у меня случился небольшой сердечный приступ. Подвела межжелудочковая ветвь артерии. Однажды утром, когда я вез Келли в школу, у меня свело челюсть. Я знал, что спазм или боль в челюсти – один из симптомов сердечного приступа, хотя грудь может болеть и сама по себе. (При стенокардии боль иногда отдает в левую руку, верх спины и челюсть.) Разумеется, у разных людей стенокардия проявляется по-разному. Мне пришлось провести в больнице два дня, пока в крови не обнаружили особый фермент – маркер инфаркта миокарда. Когда мышечная ткань отмирает, уровень этого фермента резко возрастает. Если его обнаружили, значит, у вас инфаркт. Не обнаружили – значит, просто болевой спазм в груди. У меня его нашли – я перенес инфаркт миокарда. Но я не придал этому никакого значения, и мне даже в голову не пришло что-то менять или пересматривать. Разве что одно время ел маргарин вместо масла.

Тогда же произошло еще одно событие, которое вскоре станет главным источником позитива в моей жизни, хотя в тот момент я этого не осознавал. Начала вещание сеть «Эйч-би-оу»[204]. Я сделал для них два специальных шоу в 1977 и 1978 годах, по часу каждое. Эти регулярные спецвыпуски в скором времени станут альтернативой записи альбомов, для меня это, по сути, будет одно и то же. Тогда они еще не могли похвастаться тем количеством подписчиков, которое наберут на пике популярности в 80-е, но все равно это позволило мне выйти на массовую аудиторию. В то время я воспринимал «Эйч-би-оу» как обычный телеканал и не видел большой разницы между ним и «Перри Комо» вместе с «Тони Орландо». Разве что мне не запрещали говорить «твою мать».

Все мои рассказы были основаны на реальных событиях. Целиком отдавшись самокопанию и саморазоблачению, пустив чужих людей в свою жизнь и свое прошлое, делясь направо и налево своим мнением о происходящем вокруг, я буквально зациклился на собственной персоне. «Вы только посмотрите на эту волосинку! А у тебя есть такая? А вот у него есть! И у нее есть! У всех есть!» Я искал вдохновение в своих физиологических отправлениях и разных частях тела, даже там находя какие-то крохи для самоанализа. Началось это с «Толедского цветочного горшка».

Сопли – вещь универсальная. Конечно, есть и другие универсальные вещи, работающие на комический эффект, но мы сейчас не о них. Прежде всего, сопли – это естественный резиновый клей. Большой и указательный палец, да?.. Вы когда-нибудь пробовали оторвать один от другого? Не выйдет! А не было такого, что вы ковыряете в носу, а из-за угла выходит знакомый: «О, привет, Билл! Как ты?» – и протягивает руку? «Извини, у меня правая рука парализована». «А-а-а, ну ладно. Может, засунешь все это обратно в нос, и зайдем ко мне в офис?»

А ведь сопли МОЖНО засунуть обратно в нос. Сколько людей ищут, куда их деть, и забывают про нос. МОЖЕТЕ ЗАСУНУТЬ ИХ ОБРАТНО! Они еще четыре часа сохраняют жизнеспособность. Суньте обратно, но не трясите головой, чтобы не выпали. Лучше хотя бы час посидеть…

А представьте, если бы сопли были ФЛУОРЕСЦЕНТНЫМИ! Такая светящаяся слизь, которую не так-то просто спрятать. Куда ты собираешься деть свои флуоресцентные сопли? Надо зайти в растаманский магазин и вытереть пальцы о плакат.

«Толедский цветочный горшок» включал пару моих мыслей о туалетах, газо– и мочеиспускании. На альбоме «Уолли Лондо» я разошелся уже не на шутку. Во-первых, снова взялся за сопли:

А не было у вас секса с партнером, когда у него насморк и нос все время посвистывает? Ии Ии Ии Ии Ии Ии Ии!!! «Солнышко, по-моему, мы сбились с ритма на самом интересном месте!»

Обратился я и к проблеме непроизвольного вздрагивания, когда начинаешь отливать. Я назвал это мочедрожанием, перекинув мостик к другому важному вопросу:

Вас никогда не удивляло, что мы говорим «ходить по-большому» и «ходить по-маленькому»? И куда это мы по ним ходим, если на самом деле совсем не ходим, а сидим или стоим? «Билл, и это у тебя называется сходить по-маленькому? Да тут лужа – за час не обойдешь! Зато так не терпелось по-большому, а выдавил из себя две горошины, тоже мне!»

Не обошел я и желудочные звуки, а их немало. Потом стал выяснять:

А не случалось вам отрыгнуть и ощутить во рту вкус хот-дога, который вы съели два дня назад? «О, это уже почти блевотина. Конфликт интересов между позавчерашним хот-догом и рвотными массами!»

А отсюда рукой подать до большого финала – приступа рвоты в нью-йоркском метро:

Вы не обращали внимания, что, когда подкатывает рвота, у вас совершенно меняется система ценностей? «Да и хрен с ними, с туфлями! БУУУЭЭЭЭЭ!!!»

Разобравшись затем со своими руками-ногами, я перешел к домашним животным – они ближе всего к рукам и ногам. Позвольте рассказать вам об этом маленьком продолжении меня – о моей собаке…

Ну вот, например, по телевизору показывают собаку, и вы пытаетесь заставить своего пса посмотреть на нее. Ага, разбежался! Он вообще не соображает, что там на экране. Он реагирует на ваш голос, когда вы орете на него, и на вашу руку, которая хватает его за голову. Бедный пес думает, что вы злитесь на него, и мучается чувством вины.

Покончив с этим, я обратил внимание на разные собачьи органы…

Такой пример: соседи заглянули на кофе, вы болтаете о том о сем, а на полу лежит Типпи, скрутившись, как шерстяной пончик, и вылизывает себе яйца! Феноменально! Если бы люди тоже так умели, они вообще бы из дому не выходили! А гости сидят и молча смотрят…

В связи с этим возник термин «юмор наблюдения». Кажется, мне даже приписывали авторство. Позже я снова вернусь к нему в формате, который я называю «мой микромир», но к тому времени он будет уже уравновешен материалами о «макромире». А в 70-е годы эта тема казалась мне золотой жилой, которая исчерпает себя еще не скоро.

Уже сам факт, что я не осознавал, что происходит (а я никогда не мог докопаться, почему именно так себя вел), говорил о большой внутренней растерянности. И все-таки мне трудно поверить, что это происходило помимо моей воли, что я покорно плыл по течению, подчинившись обстоятельствам. Видимо, я уговаривал себя: «Хорошо, я доказал всем, что могу добиться успеха на своих условиях. А теперь посмотрим, что можно сделать в том положении, в котором я оказался».

Иначе говоря, получив шанс прогнуться обратно и занять теплое местечко поближе к золотой середине, я воспользовался им. И попал в ловушку. Вместо того чтобы совершить еще один прыжок в неизвестность – «Мне есть куда идти, у меня есть идеи, которыми я могу поделиться!» – я сказал себе: «Нет, и так хорошо. Целее буду».

Позднее я окрестил эти годы «Второе испытание ширпотребом».

Был у меня еще один вариант, хотя в конечном итоге он тоже ни к чему не привел. «Толедский цветочный горшок» включал скетч под названием «О чем говорит вода». Такой поток сознания от лица воды:

Надо бы воды принести. Держи, дружок, свою Н_2О. Хочу кое-что тебе сказать – от научного сообщества… Видишь, да? Это всего лишь капли. Вода говорит: «Мне все пофиг». Вода говорит: «Пей, если хочешь, мне начхать». Вода говорит: «Вылей меня себе на задницу, мне по барабану».

Вода говорит: «Отстань от меня, а? Это мое озеро, моя территория. Вали давай отсюда!» Лед – это вода, а иногда вода – это лед. Бывает так, что вода надолго перестает быть водой. Она ЛЕД! Как на Северном полюсе. Там уже давно никакой воды. «Лед. Кто ты? Я лед. Когда-то я БЫЛ водой. И надеюсь, когда-нибудь снова стану – когда закончится ледниковый период, ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

Хотите стать льдом? Есть два варианта. Первый – лед, изготовленный машиной в отеле «Холидэй инн». Овва! Или кусок льда, который намерзает 21 января на почтовых мешках в Миннесоте…

Иногда, братцы, я несу полную ахинею.

Было еще несколько таких мелких выплесков, концептуальных словесных пузырей, которые не попали на альбом. Не будь я до мозга костей продуктом среднего класса, будь я свободен от семьи, дома, обязательств и долгов, на этом этапе я мог бы обратиться к концептуальному искусству. Когда, едва обретя форму, поток сознания вырывается на волю, а потом снова обуздывается, чтобы оформиться в нечто структурированное, обязанное своим появлением исключительно таланту импровизации.

Мои фантазии. Мое «а что, если». Путь, который я не выбрал.

Единственное, в чем я был тогда уверен: моя детская мечта про кино никуда не делась. Ее просто пришлось отложить. Вкусив первый успех как комик, я понял, что, забыв на время про кино, смогу сосредоточиться на сценической карьере, в которой и преуспел. Но мысли о киноэкране меня не покидали. В актерском искусстве есть свои бонусы. Когда отщепенец типа меня мечтает окунуться в киношную кухню, это сродни тому, как сольный музыкант мечтает поработать с оркестром. Для меня это вещи одного порядка. Подходящая (в моем понимании) компания – это настоящее удовольствие. Как правило, в любых группах и объединениях людей мне не по себе. Но если в хорошем коллективе я занимаюсь хорошим делом, мне это приносит не меньшее удовлетворение, чем любому, кто к этому привык. А может, и большее.

Конечно, опасения были. Трудно было представить, что вчерашний хиппи, бородач с длинными волосами, внезапно сыграет торгового агента или конторского служащего, тем более главную роль. Мой типаж вычислили бы сразу – по сути, так и произошло. И предложения поступали соответствующие.

В «Автомойке»[205] я сыграл таксиста. Съемки уложились в один день, мне разрешили самому написать сцену: я сыграл чуть измененную, облегченную версию своего старого персонажа из Верхнего Вест-Сайда. Но я не строил иллюзий – что даже странно, учитывая, насколько я был не в своей тарелке, – что за этим последует поток предложений и киностудии будут умолять меня сняться у них.

Лучше уж вкладывать творческие силы в продюсирование, финансирование, создание сценария и съемки собственного фильма. А вместе с силами – и все сбережения. Угу. Я еще покажу этому гребаному мейнстриму и студийной системе[206]!

Среди разнообразных псевдогуру – харизматичных персонажей, посещавших собрания «Анонимных алкоголиков» на Вест-сайде, куда ходила Бренда, – затесался некто Арти Уорнер. Арти втерся в доверие к Бренде, узнал, что она жена Джорджа Карлина, и почувствовал свой шанс.

Задолго до того, как Ричард Праер в 1979 году записал свой знаменитый концертный фильм[207], я подумал, что было бы здорово тоже снять и смонтировать свой концерт. Взять мое второе шоу на «Эйч-би-оу», сыграть его еще раз в прямом эфире, чтобы снять по-новому, с выдумкой, и записать на кассету. Часть материала останется для эфиров «Эйч-би-оу», а часть мы используем для концертного фильма (чего в те времена обычно не делали). Темы, которые меня тогда интересовали, сводились, разумеется, к прозаическому микромиру: зубы, ногти, кошки и собаки, как пахнут по утрам ваши кроссовки, и всякая такая чушь.

Но… прямо посреди очередной истории про кошек и собак, звучащей со сцены, мы вставляем сыгранную вживую репризу на эту же тему. Переключаемся с рассказа Джорджа о том, как он дрессирует своего пса, на этюд про человека, который дрессирует собаку. Перемежаем концертный материал живыми эпизодами. А раз так, то почему бы не добавить анимацию? Хорошая идея. (Мы и вправду заказали анимацию, которая – как самостоятельная работа – собрала немало наград на фестивалях, включая Токийский.)

Арти Уорнер выступил продюсером всей этой затеи – он друг Бренды, он считал себя продюсером, а я не хотел в это сильно углубляться. Чтобы еще больше заинтересовать его, я сделал Арти своим менеджером, но от Монте Кея тоже не ушел и даже не поставил его в известность, что у него появился коллега. Зато платить мне теперь приходилось двоим. Фильм решено было назвать «Иллюстрированный Джордж Карлин». (Потому что мои монологи иллюстрировались вставными сценками.)

Так я экспериментировал, искал новые подходы, раздвигал рамки стендапа. До меня никто такого не делал (видимо, были на то веские причины). Мой внутренний мечтатель-про-кино был удовлетворен. Думаю, именно поэтому мне легче было смириться и с возвращением в мейнстрим, и с падением популярности, с которым пришлось столкнуться. Я смог принять все это, потому что видел себя новатором, которому удалось обойти студийную систему и поразить всех новыми идеями.

Наш план состоял в том, чтобы продать права на кинопрокат, трансляцию по телевидению, включая кабельное, показ на авиарейсах и так далее. При любом раскладе полученных денег должно было хватить на съемки фильма. В теории. Реальность же была такова: наняв весь необходимый персонал с солидным зарплатным фондом, Арти предпринял очень важный шаг, обязательный для каждого продюсера в первый же рабочий день: он взял напрокат новый «кадиллак».

Одно время казалось, что мы близки к цели. Мы нашли дистрибьюторов. Сняли офис на бульваре Робертсон. Я ходил по рекламным агентствам, специализирующимся на фильмах, и выяснял, как они работают. Сидел за обшарпанными деревянными столами вместе с девушками, проводившими кастинги, а перед нами чередой шли актеры, которые прослушивались на эпизоды. Мы арендовали кинотеатр, чтобы посмотреть картину «Норман… Это ты?» с Реддом Фоксом[208], потому что ее снимали на кассету, а потом перенесли на кинопленку. Мы выясняли все отличия американской системы аналогового ТВ с его 525-строчной разверткой от европейской системы с разверткой 600 строчек… И все это за мой счет.

От «Иллюстрированного Джорджа Карлина» пришлось отказаться. У меня банально закончились деньги, хотя – поскольку я никогда не открывал ежемесячные отчеты от «Браун энд Крафт» – я понятия не имел, так ли уж плохи мои дела. Много лет спустя я пересмотрел материал. Это было ужасно! Даже для Бадди Греко десять лет назад я писал лучше. Что-то можно было вытянуть за счет живого исполнения. Но пустоту и убожество большинства номеров это не компенсировало бы. Может, Бога и нет, но кто-то свыше явно уберег меня от создания «Иллюстрированного Джорджа Карлина».

А потом на горизонте нарисовалась новая проблема, к которой я был готов еще меньше, чем к подсчету количества грузовиков для второй съемочной группы. Появилась она, откуда не ждали. Келли.

Дело было не в наркотиках, с чем обычно приходится сталкиваться родителям бумеров с их лицемерным «делай, как я говорю, а не как я делаю/делал». Келли начала курить траву, когда ей было тринадцать, воруя косяки из моего офиса. Догадался я об этом далеко не сразу, и, вместо того чтобы превратиться в Злого Папашу, – я ведь и на жизнь зарабатывал, воюя со всеми формами власти, – я пустил все на самотек.

Бренда тоже знала, что Келли курит. Это может показаться странным, учитывая, через что мы прошли, но мы не стали ее останавливать.

Когда я бывал дома, я даже делился с ней травкой. Рассуждал я так: «Пока она дома и не садится за руль, она хотя бы наполовину в безопасности». Тогда я еще не знал, что с тех пор Келли курила почти постоянно. Она ходила на уроки под кайфом. Под кайфом закончила среднюю школу. Под кайфом получала свои пятерки. Яблочко от яблони недалеко падает.

В пятнадцать лет она поступила в школу искусств и наук «Кроссроудз». Детей знаменитостей там хватало, но и научная подготовка была на высоте. Человеку с мозгами там было чем заняться. Однако и те, кому хотелось только закинуться и поторчать, тоже при желании не сидели без дела.

Были там и свои компании. Многие действительно учились, беря от школы все, что могли, и не создавая при этом проблем. А вот детей звезд часто интересовала только наркота. Келли водила компанию и с теми и с другими. Отличные оценки и тусовки с вечно торчащими «звездными» отпрысками. Из-за них у нее и начнутся проблемы, но я в то время был одержим знаменитостями. Я обожал, когда Келли приходила домой и говорила: «Знаешь, кто ходит в нашу школу? Махатма Ганди!»

Эти малолетки часто зависали у нас дома и при случае подворовывали у меня. (Это не голословное обвинение – позднее они сами признавались.) Но что я мог поделать? Как и в случае с наркотиками, я едва ли имел право поднимать из-за этого шум, потому что сам в их возрасте был уже прожженным воришкой.

А вообще они были нормальными детьми. По сути, хорошими. У каждого имелись свои проблемы – личные или семейные, но сами по себе они были неплохими. А потом Келли начала встречаться с одним из них – обращался он с ней ужасно. Поднимал на нее руку и унижал морально. Она стала терять над собой контроль, прогуливала школу, перешла на кокаин и метаквалон, увеличивая дозу. Дошло до депрессии, язвы желудка и даже беременности.

Я ничего об этом не знал. Ее проблемы мы не обсуждали, о чувствах не говорили – до этого как-то не доходило. Мы соблюдали дистанцию.

– Келли, я не хочу тебя ни о чем расспрашивать, – говорил я.

– А я не собираюсь тебе ничего рассказывать, папа.

– О’кей?

– О’кей.

Может, я и не прав, но я считал, что, если понадобится, она сама придет и расскажет, что у нее на душе. Нет ничего глупее, чем постоянно спрашивать: «У тебя все в порядке? Ты плохо выглядишь. Все хорошо?» Меньше всего я хотел быть назойливым папашей. Мне было не по себе от одной мысли, что дочь испытает на себе тот жуткий родительский контроль, в котором я вырос. Главное – не быть как Мэри. Старая история.

Поэтому я считал, что повода для переживаний нет. Все у нее хорошо. Так мы и жили. Я никогда не задумывался о том, какой вред нанесли ей наши с Брендой драки, которые она видела ребенком, наши игры с наркотиками и пьянство.

Когда у Келли начались проблемы, особенно история с беременностью, я снял с себя всю ответственность. Предпочел эмоционально устраниться, хотя меня это тоже касалось и требовало моего участия. Конечно, нельзя было отмалчиваться, нужно было поговорить с ней по душам, обо всем расспросить. Но я боялся того, что скрывалось за этой дверью и могло вырваться наружу. Самое трудное для меня – когда чувства выходят из-под контроля, это один из вечных моих страхов.

Но мы прошли и через это. Вроде как. В конце концов она все рассказала мне – о том, что позволяет себе этот парень, как распускает руки и оскорбляет ее, о своей беременности – обо всем. Я отправился к его отцу: «Во-первых, вы берете на себя все расходы. Во-вторых, я хочу, чтобы и духу его рядом с ней не было». Когда юный субъект наконец соизволил появиться, я помахал перед ним бейсбольной битой, которую прихватил из дому, чтобы убедиться, что он все понял. «Я не играю в бейсбол, – сказал я. – В том районе, где я вырос, биты нужны были для других целей – воспитательных». Прямо ему я не угрожал, но дал понять, что если увижу его рядом с нашим домом, то проломлю его долбаную башку.

Он понял. И к Келли никогда больше не приближался. Позже она призналась мне, что была в шоке: первый раз в жизни она видела, чтобы я вел себя как нормальный отец. Она гордилась мной.

В 1980 году я ушел от Монте Кея – Арти давно уже исчез с горизонта – и какое-то время обходился без менеджера. Карьера катилась по накатанной. Я много ездил, выступал, собирал залы, но уже не мог предложить ничего нового, неожиданного, впечатляющего, и свободных мест по ту сторону рампы становилось все больше.

Положение усугублялось и тем, что комическая сцена переживала очень бурный период. Шоу «Субботним вечером в прямом эфире» пользовалось огромной популярностью. Оно стало культурным феноменом, его постоянные актеры – Белуши, Чейз[209], Эйкройд[210] – успешно покоряли киноэкраны, а их места занимали другие будущие знаменитые комики. Весь Голливуд пытался подражать «Зверинцу»[211], самой прибыльной комедии на сегодняшний день. «Монти Пайтон»[212] сняли «Святой Грааль»[213] и готовились выпустить «Жизнь Брайана»[214]. Комедия пробивала стены. В том числе кирпичные.

В последние годы комедийные клубы росли как грибы после дождя. Новое поколение стендап-комиков боролось за право выходить на сцену. Возможно, кого-то из них вдохновил мой успех. А кто-то вскоре мог составить мне конкуренцию. Но важнее было другое – и это задевало за живое, – возник новый феномен: массовые концерты комиков, проходившие по всей стране. Потрясающий, фантастический парень, позволявший себе то, чего не делал до него ни один комик, собирал пятнадцати-двадцатитысячные стадионы, как модная рок-группа. Стив Мартин[215] не просто задавал всем жару, он буквально перетягивал на себя весь комедийный концертный бизнес.

А я деградировал, топтался на месте, жил по инерции.

Сигналы поступали тревожные. В колонке читательской почты журнала «Нэшнл лэмпун»[216] опубликовали письмо в редакцию якобы от меня. «Дорогая редакция, – гласил текст, – слышь, мужик, смотрите, парни, ну, блин, чуваки, а вы тоже замечали, что есть такая фигня, ну типа как самопародия?»

Меня это задело, но я понял, что они имеют в виду. Они всё правильно подметили. Были и другие звоночки.

Журнал «В дороге» разместил статью про горох (это мой любимый овощ). Кончалась она так: «Дайте гороху шанс. Я обращаюсь ко всем, пожалуйста, дайте гороху шанс». Фразу взял на вооружение Рик Моранис из SCTV[217], когда делал на меня сатирическую пародию, доведя все до абсурда. (Тут я бы с ним поспорил: если даже из такой банальности, как горох, вы можете соорудить небольшую ораторию, это чего-то да стоит.) И опять я должен был признать, что в чем-то он прав. Такого рода дерьма у меня хватало. Тут я перестарался

Тему подхватили Чич Марин и Томми Чонг[218] в журнале «Роллинг стоун». Чич написал: «Джордж Карлин – это уже не актуально. Джордж Карлин – вчерашний день. Он рассказывает про горох. Если, кроме гороха, вам не о чем говорить, то ваше время прошло. Разве сегодня нет других проблем?»

Это был камешек от Чича и Чонга, мастеров актуальной, злободневной политической и социальной сатиры.

Наконец, под занавес 1979 года, в газете, которую я очень любил, появилась статья (под словом «любил» я имею в виду не просто интерес к популярному изданию, хотя имя автора все равно вылетело из головы). В ней говорилось:

«Ну что ж, 70-е подошли к концу. Попрощайтесь с лавовыми лампами. Попрощайтесь с широкими лацканами. Попрощайтесь с диско. Попрощайтесь с туфлями на платформе с золотыми рыбками внутри. Попрощайтесь со „Студией 54“[219]. Попрощайтесь с Си-Би-радио[220]… Попрощайтесь с Джорджем Карлином».

14

Смерть и налоги

Значение Джерри Хамзы в моей жизни и моей карьере невозможно переоценить. Сомневаюсь, что без Джерри я вырвался бы из того финансового и творческого болота, в котором увяз к концу 70-х, сбитый с толку наркотиками и рядом сомнительных решений. Без его поддержки и безошибочного чутья я никогда не отважился бы выйти за рамки стендапа и обратиться к комедии как искусству. Постепенно он стал моим лучшим другом, которого раньше у меня никогда не было.

Отец Джерри был одним из крупнейших промоутеров кантри-музыки в Америке. Работая в Рочестере, штат Нью-Йорк, он еще со времен Хэнка Уильямса организовывал концерты в Канаде, на Северо-Востоке США и Среднем Западе. Позднее он работал с такими суперзвездами кантри, как Конвей Твитти, Лоретта Линн, Тэмми Вайнетт и Портер Вагонер. С юных лет отец приобщал Джерри к труду – поручал продавать программки перед входом или помогать за кулисами, мало-помалу осваивая весь процесс. К моменту нашего знакомства Джерри знал концертный бизнес как свои пять пальцев.

Но счастья это ему не принесло. Работать с отцом было очень непросто, да и общение со звездами кантри – «дорожными крысами», как он их называл, – восторга у него не вызывало. Меньше всего они хотели колесить по сто тысяч миль в год, а промоутеры от них только этого и требовали. В итоге он все бросил. Больше года отец пытался вернуть его в бизнес, но он не шел на попятную.

В его поле зрения я попал в 1977 году. Друг его отца организовал пару моих концертов в Огайо, оба прошли с аншлагами. (В 1977-м я еще мог пожинать плоды четырех своих золотых альбомов и успешно продавать себя там, где до этого не появлялся.) Отца Джерри очень впечатлило, что комику удается собирать полные залы, и он предложил Джерри заняться моим промоушеном в Сиракузах.

Джерри не имел понятия ни обо мне, ни о наркотиках, ни о моем образе жизни во время гастролей, который сводился к попыткам разжиться кокаином у какого-нибудь местного бородача, через пятые руки знакомого с шоу-бизнесом. Но до меня было рукой подать – от Рочестера до Сиракуз всего восемьдесят миль, и он приехал посмотреть мое шоу. Увиденное ему понравилось. Он решил, что во мне что-то есть. Важно упомянуть, что все четыре моих концерта за эти два дня проходили при полных залах. С тех пор Джерри все чаще организовывал мои выступления, пока к 1980 году не взял все в свои руки.

Занявшись моей раскруткой, Джерри порвал с отцом и стал работать самостоятельно, стремясь к полной независимости. Его отцу я не нравился. Он как-то сказал Джерри: «Я всю жизнь называл людей хуесосами и даже четвертака на этом не заработал!» Однако к 1980 году я не просто зашел в творческий тупик – я уже не мог собрать даже двухтысячный зал. Там, где раньше яблоку негде было упасть, теперь сидело двести-триста человек. Иногда мы еле покрывали расходы. Да и публика приходила не первой свежести. Стареющий хиппи – что тут еще скажешь.

Чтобы предотвратить катастрофу, нужен был новый менеджер. Я закинул удочку нескольким людям в Лос-Анджелесе, включая Берни Бриллстайна, который работал с Лорном Майклзом[221] и, соответственно, с некоторыми звездами шоу «Субботним вечером», в том числе с Белуши. Берни мне всегда нравился – человек весьма эксцентричный и при этом удачливый. Но он мной не заинтересовался. По его словам, моя проблема – в зацикленности на мысли, что менеджеры хотят меня обокрасть. И он в том числе.

О своих поисках я рассказал Джерри, потому что первое, что придется сделать новому менеджеру, это вернуть людей на мои концерты. «А чем я не подхожу?» – спросил он.

О таком варианте я не подумал. Мне и в голову не приходило, что ему это интересно. И напрасно, потому что он уже все придумал. Его план состоял в том, чтобы полностью взять мою карьеру в свои руки. И больше никем не заниматься. Браться за раскрутку очередного таланта и превращаться в голливудского зануду Джерри не хотел. А сотрудничество со мной – совсем другое дело, ведь мы были друзьями. Вместе со своей второй семьей он переехал из Рочестера в Калифорнию. Очень важное, судьбоносное решение, как оказалось, не только для него, но и для меня. Мы ударили по рукам – и всё решили.

Поначалу Джерри щадил меня. Он утаивал страшную правду: его видение моей карьеры не совпадало с моим. Он был ближе к реальности. Я привык считать, что моя задача – поддерживать некий статус-кво, и не заглядывал наперед. «Я эффектно выгляжу? Сколько я зарабатываю? Хотя бы рассмешить их я смогу? Они вообще знают, кто я?» Сплошной самообман и самообольщение. Никакого понимания реальных перспектив – весьма неутешительных. Я во всем умел видеть что-то хорошее – и сам себе пускал пыль в глаза.

Свою менеджерскую стратегию Джерри выразил двумя фразами: «быть в тренде» и «оставить след». Первое означало снова задавать тон, экспериментировать, браться за новые проекты и новый материал, и пусть в новостях трубят о том, что Джордж Карлин вернулся, а не сошел с дистанции вместе с диско и лавовыми лампами. Что касается следа, Джерри был уверен, что у меня есть достаточный потенциал, чтобы навсегда занять место в комедийном жанре. Он не искал быстрых заработков. У него были далекоидущие планы. Он считал, что общими усилиями, приняв ряд важных решений и предприняв определенные шаги, мы добьемся – если, конечно, я не подведу с материалом, – чтобы мое имя осталось в памяти как символ своей эпохи.

Меня это впечатлило. В глубине души я понимал, что еще на многое способен. Мне есть что сказать, есть куда двигаться. Я еще не придумал, как и о чем буду говорить, но негатив конца 70-х придал мне решимости снова что-то замутить, выйти на новый уровень, прокричать этому гребаному миру, что со мной творится. Именно Джерри помог мне это осознать. И как раз вовремя.

Началась горячая фаза – удары сыпались со всех сторон.

Мало того что я спустил все деньги на «Иллюстрированного Джорджа Карлина», так еще и «Браун энд Крафт» не смогли заплатить налоги – у меня не осталось ни копейки. Они отсрочили уплату до следующего года, видимо сделав ставку на то, что мои доходы резко вырастут и я смогу рассчитаться и за тот год, и за предыдущий вместе со штрафами, начисленными за неуплату. (Если бы я соизволил вовремя знакомиться с ежемесячными отчетами, я был бы в курсе, к чему все идет.) Они пролонгировали срок по меньшей мере на два года: невыплаченные задолженности вместе с накопившимися штрафами составляли уже астрономическую сумму, которая ежемесячно росла. И все это в Лос-Анджелесе, где Налоговое управление США действует по принципу: «А ну-ка, прищучим этих звезд!»

Джерри решил отказаться от «Браун энд Крафт» и передать мои дела своим бухгалтерам в Рочестере – «Бонадио» и «Инсеро»[222]. Они с отцом уже много лет сотрудничали с ними по сделкам с недвижимостью, промоушену кантри-музыки и мелкой торговле. «Бонадио» и «Инсеро» привыкли к запутанным финансовым ситуациям, к тому же так я выпадал из поля зрения лос-анджелесской налоговой службы. Меньше шансов, что газеты разнюхают о моих проблемах или налоговики наложат арест на мой дом и машину. Джерри понимал: чтобы вдохнуть новую жизнь в мою карьеру, надо исключить даже намек на такие новости.

Возвращение Джорджа Карлина «в тренд» Джерри решил начать с нового альбома. Я не записывал ничего нового уже лет пять, хотя до этого выпускал в среднем по альбому в год. Вот уже тема для разговоров: «Вы слышали? Джордж Карлин возвращается».

Но и тут случился казус. По условиям моего многолетнего контракта с «Атлантик рекордз» за следующий альбом мне полагался аванс триста тысяч долларов. Они подтвердили это Джерри – наконец-то хорошие новости! Но в тот же день глава «Атлантик» Шелдон Фогель перезвонил ему: «Знаете, мы тут посовещались насчет Джорджа, проверили цифры продаж и пересмотрели контракт. Можем предложить ему сто тысяч долларов». Ни оспаривать это решение, ни подавать в суд не имело смысла. Они диктовали условия.

Чтобы как-то выделиться и привлечь внимание, нужен был концептуальный альбом. Часть записи я сделал в студии, часть на сцене. Пластинка называлась «Где я храню свое барахло». Мне кажется, из этой концепции можно было выжать и больше, хотя на альбоме есть и неплохие вещи. Именно там впервые прозвучало: «Если уж на то пошло, почему против абортов всегда выступают люди, которых совсем не хочется трахнуть?»

Стендап выглядел еще терпимо. А студийный материал никуда не годился. Опыта работы в студии у меня не было, а просить помощи я не хотел. Но мне было о чем рассказать, и реприза про «барахло», открывавшая концертную часть, стала визитной карточкой следующего творческого этапа.

В юморе есть такая штука – правило трех. Три – магическое число. В типичном бородатом анекдоте – герои трех национальностей, тогда как два придурка – это совсем другая история. Три повтора – это смешно, но с каждым новым разом – четвертым, пятым, восьмым, десятым – шансов рассмешить все меньше. Я вывел вспомогательное правило к правилу трех. Назовем его правилом двадцати трех. Если повторять достаточно много раз, о чем бы вы ни говорили, то потом снова становится смешно.

Альбом «Где я храню свое барахло» основан на правиле двадцати трех. Барахло – забавное слово, которое так и хочется повторять. Много-много раз. Поэтому хотя текст был тщательно продуман и скомпонован, он звучал как своего рода заклинание – или одна из тех литаний, которые принято повторять в церкви.

Все, что вам нужно, это место для вашего барахла… вот мое барахло… вот ее барахло… а это будет его барахло… ты присмотри за своим барахлом… Дом – это куча барахла под крышей… место для хранения вашего барахла… можно натащить нового барахла, чтобы барахла стало еще больше… спрячь свое барахло… не хотелось бы, чтобы кто-то спер твое барахло… есть много способов избавиться от барахла… но это ведь МОЕ барахло… у других оно тоже есть… с той разницей, что у них даже не барахло, а дерьмо какое-то… где они только понабирали этого дерьма… мне некуда приткнуть свое барахло…

Альбом представлял собой нечто вроде аудиоверсии «Иллюстрированного Джорджа Карлина» – концертные номера, разбавленные студийными репризами. Наверное, это и побудило нас с Брендой примерно тогда же задуматься о реанимации фильма. Джерри не возражал. Отчасти потому, что не хотел быть новой метлой, которая метет по-новому, мол: «Это фигня, а это вообще отстой». Отчасти потому, что хотел, чтобы я занимался тем, чем мне хочется (или казалось, что хочется).

В Торонто ему удалось заручиться поддержкой Рона Коэна, тамошнего кинопродюсера, и режиссера по имени Боб Шульц. Впрочем, Боб был из тех, у кого обе руки левые, и фильмы он делал такие же. Он заводил речи о «сквозной нити», говорил: «Я вижу тебя на пляже. Ты стоишь на пляже на закате солнца…» Я понимал, что это безнадежно. История повторялась. Опять облом.

Я редко плачу, но в тот вечер, позвонив Бренде, я не мог сдержаться: «Ничего не получается! Это все не то! Полный отстой!» Я отправился в клуб «Як Якс»[223], послушал коллег-комиков, накурился травы на лестничной площадке. Потом перезвонил Бренде (она гостила в Дейтоне у родных) и сказал: «Я еду в Дейтон».

Я взял напрокат машину и запасся в дорогу пивом. Выпил я немало, все-таки 580 километров пути. Два раза меня останавливали, но я выкрутился – как-никак знаменитость. В Дейтон я приехал глубокой ночью, заблудился, заехал черт знает куда и чуть не угробил машину к хренам собачьим, провалившись в огромную яму. Мой нос сложился в гармошку. Казалось, конец всем мечтам про кино. Ни носа, ни фильмов.

Но Бог спас меня и на этот раз. Авария произошла в два часа ночи. Я валялся без сознания и истекал кровью. Прибывшие полицейские – как я узнал позже от хорошего копа, который спас мою задницу, – думали подбросить мне кокаин. Дело было в черном квартале, и они собирались представить все так, будто приезжий комик среди ночи искал у черных наркоту.

Факт в том, что в кои-то веки наркотиков у меня как раз не было. Только куча пустых бутылок из-под пива. Хороший коп убеждал их не подставлять меня и таки уговорил. Более того, аварию списали на несчастный случай. Никакого пьяного вождения. Когда меня наконец доставили в больницу, было три часа ночи, а в отделении скорой помощи дежурил пластический хирург! Он фактически спас мне нос. Это была больница Святой Елизаветы, где родилась Бренда. С католическими больницами мне всегда везло.

Медленно, но уверенно Джерри приводил все в норму. С фининспектором он общался каждую неделю, не ставя меня в известность. Его стараниями я стал больше зарабатывать за свои выступления. Он сам занимался арендой и рекламой, поэтому не приходилось ни с кем делиться, платить агентствам, отдавать процент промоутерам, которые теперь уже не могли обсчитать меня на пятьдесят-шестьдесят билетов. Это автоматически увеличивало прибыль. Он стал искать площадки поменьше, затерявшиеся среди солидных залов, чтобы в каком-нибудь небольшом театре на 1100 мест давать по два концерта за вечер. Вроде клуба «Бене» в Саут-Эмбое, штат Нью-Джерси. Это никак не влияло на мою концертную активность в Нью-Йорке или Филадельфии. Просто теперь он чаще устраивал мне такие выезды.

Вернулся в мою жизнь и «Плейбой». Они предложили дать им интервью. В начале 80-х «Плейбой» расходился огромными тиражами. Ежемесячное интервью в журнале было целым событием – главным показателем успеха в прессе. Джерри считал, что это важно, еще одна тема для разговоров. Сигнал, который мы посылаем публике: «Вы слышали? Джордж возвращается».

Мы оба понимали, что на самом деле «Плейбой» интересовало одно – мои проблемы с наркотиками. Тем не менее Джерри решил, что стоит рискнуть. И это сыграло мне на руку: я дал понять, что эпоха кокаина уже позади (так оно, по сути, и было: все мои кокаиновые деньги уходили в налоговую). Вышло довольно весело и остроумно, я много рассказывал о себе, доказывая всем, что никуда не делся, вот он я, и в ближайшее время уходить со сцены не собираюсь. Текст под фотографией оповещал: «Откровенный разговор с блестящим комиком – и все таким же бунтарем – о новом этапе его жизни после периода затишья и пагубной кокаиновой зависимости».

Джерри хотел, чтобы я сделал еще одно специальное шоу для канала «Эйч-би-оу». Тем более что одно шоу я был им должен: после второго спецвыпуска в 1978 году Арти Уорнер выжал из них аванс $40 000, чтобы расплатиться со съемочной группой фильма. «Эйч-би-оу» быстро развивался. Заправлял там всем смышленый малый по имени Майкл Фукс. Он придумал выигрышную стратегию, дававшую преимущество перед сетевым телевидением: на кабельном телеканале можно было говорить и делать (в основном говорить) то, что никогда не попало бы в эфир «Эн-би-си», «Си-би-эс» и «Эй-би-си»[224]. У них я был как у себя дома.

Место съемок Джерри выбирал очень тщательно и остановился на «Карнеги-холле»[225]. Ему нравилась аллитерация «Карлин в Карнеги», и это отвечало второму пункту его стратегии: не каждый комик мог блеснуть в «Карнеги-холле» – у Карлина особый статус, он не такой, как все. Единственная дата, которая оказалась не занята, – одно из воскресений осенью. Джерри ненавидел воскресенья, когда золотое время нью-йоркских рабочих сцены стоило в два раза дороже. Но он согласился, хотя это и означало, что снимать придется только одно шоу – «перестраховочного» концерта на следующий день не будет, и прикрыть факапы доснятым материалом не получится. Бренде занятие тоже нашлось – она продюсировала этот концерт. Джерри, понятия не имевший о продюсировании телешоу, стал исполнительным продюсером.

А потом произошла третья и самая большая катастрофа.

Я воспылал ненавистью к «Доджерз». (Сейчас накал уже поутих, потому что я пересмотрел свое отношение к базовым ценностям и отошел от спортивных страстей.) Но в то время я еще был в плену старых привычек. Я ненавидел все лос-анджелесские команды. Я желал им зла. Как мыслящий человек, я по-прежнему желаю им зла.

Больше всего я ненавижу «Доджерз» за то, что они бросили меня в детстве. Я был фанатом «Бруклин Доджерз», и, когда они уехали из Нью-Йорка, в сердце осталась пустота. Затем появились «Метс»[226]. Мне они нравились, потому что воплотили то, чем раньше были «Доджерз»: неуклюжие косорукие работяги в Национальной лиге. (По крайней мере поначалу они в нее попали.) Тогда, в 1982 году, я был руками и ногами за «Метс».

И вот «Метс» приезжают в Лос-Анджелес, и нас с Джерри приглашают смотреть игру на «Доджер-стэдиум», в этот идиотский сектор на уровне земли, откуда ничего не видно. Из-за перепада высоты поля рассмотреть можно разве что аутфилдеров, да и то выше груди. Но тупорылые фанаты «Доджеров» воображают, что это охрененно крутые сектора. Они ни фига не понимают в бейсболе, приходят на третий иннинг и уходят во время седьмого (это у них известная фишка), а в промежутке слушают игру по радио, чтобы понять, что, к херам собачьим, происходит.

И вот я сижу в коробке на уровне поля, прямо в логове зверя, среди этих «особо приближенных» ублюдков, заливаю в себя пиво банками, лопаю жирнейшие хот-доги, вступаю в дебаты с фанатами «Доджера», а игроков «Доджера» на поле разношу в пух и прах. (Из меня вышел бы нехилый футбольный хулиган.)

Наступает шестой или седьмой иннинг, «Метс» выигрывают, но тут подачу делает Валенсуэла[227]. Фернандо на пике формы и популярен невероятно. Он ничуть не уступает соперникам, и кажется, что для «Доджера» еще не все потеряно. Фанаты команды не отрываясь следят за каждой подачей, каждым замахом.

И вдруг у меня болезненно сжимается в груди. Ощущение терпимое, на приступ не похоже. Просто кажется: «Надо хорошенько распрямить грудь, и все пройдет». Но ничего не проходит.

«Что-то мне нехорошо, – говорю я Джерри. – Проводи-ка меня к медсестре. Надо найти медпункт». В общем, отправились мы в медпункт. Вам я этого делать не советую. Если читателю интересно мое мнение, то, планируя сердечный приступ на «Доджер-стэдиум», не обращайтесь за помощью к тамошней медсестре. Все, что вам могут предложить там от сердечного приступа, это: 1) заставить вас лечь; 2) спрашивать, как вы себя чувствуете.

– Это не инфаркт, – сказал я Джерри. – Но лучше съездить в больницу и проверить.

На стадион нас привез на лимузине Джон Баттист, педагог по актерскому мастерству и наш общий друг, он же наш водитель. Мы договорились, где встретимся с ним после игры. А пока он собирался переставить машину в другое место и потусоваться с водителями лимузинов. Поэтому где он сейчас, мы понятия не имели.

Все это заняло минут тридцать. Необратимые повреждения сердечной мышцы наступают через несколько часов. Ничего этого я не знал, как не знал и того, что у меня таки инфаркт. И тут Карлину улыбнулась удача. Обычно тупорылые фанаты «Доджера» действуют по накатанной схеме и сваливают в разгар седьмого иннинга. Стадо ломится к выходу, и тысячи толстомордых утырков забивают все проходы. Но на этот раз они остались сидеть. Так что, хотя «доджероманы» и поспособствовали моему инфаркту, благодаря им же все обошлось.

Джерри, который на этом стадионе никогда раньше не бывал, моментально нашел Джона – там, где мы его и оставили, рядом с машиной. Я лег на заднее сиденье, и Джон ломанулся как маньяк из центра Лос-Анджелеса в больницу Святого Иоанна в Санта-Монике. Эти двадцать шесть-двадцать семь километров он пролетел за десять минут.

Когда мы прибываем, дела мои совсем плохи. В машине я был еще в сознании, а потом то и дело выпадал из реальности. А может, это медики меня вырубили, и я отключился. Я почти ничего не помню. Вам дают нитроглицерин, а если от него у вас раскалывается голова, вам вкалывают морфин от головной боли. Врачи пытаются уравновесить риски и избежать ухудшения. Все, что они могут, это стабилизировать ваше состояние.

Когда я наконец-то прихожу в себя, то вижу рядом Бренду и Келли. Келли рыдает не умолкая. Я говорю: «Не волнуйся, солнышко, со мной все будет хорошо». От этого рыдания заходят на новый круг. Я тогда не знал, что пульс у меня падал до двадцати, и Бренде сказали, что я «ухожу». Больше медицинская бригада ничем помочь не могла. Главных женщин моей жизни пригласили со мной проститься. А я снова теряю сознание.

И вдруг в последний момент кому-то приходит в голову использовать стрептокиназу. Сейчас стрептокиназа, эффективный способ растворения тромбов, стал неотъемлемой частью кардиотерапии в отделениях скорой помощи, а в то время она только начинала внедряться и была далеко не во всех больницах. По стечению обстоятельств центр Святого Иоанна как раз с ней экспериментировал. У Бренды спросили разрешения, она, разумеется, сразу согласилась. Это вернуло меня к жизни.

Врачи хотели пойти дальше и провести операцию на открытом сердце, но Бренда не дала согласия. Не знаю почему. Вам вскрывают грудь, ломают ребра, раздвигают их в стороны, как дверцы, и вынимают сердце; из ноги вырезают артерии и пришивают их к вашему сердцу, помещают сердце обратно и зашивают. Ничего особенного. Не страшнее чем человеческие жертвоприношения ацтеков.

Она слышала от кого-то, говорила мне потом Бренда, что у многих мужчин после операции на открытом сердце резко меняется характер. А вдруг и со мной так случилось бы – приступы страха, замкнутость, невозможность работать? Это меня точно убило бы.

Может, она и права, но если бы я принимал решение, то, скорее всего, сказал бы: «Режьте!» Не думаю, что какая-то операция могла отразиться на моем характере. Во-первых, я настроен весьма оптимистично и позитивно. Во-вторых, я не люблю быть как все. Не дождались бы от меня охов: «Я так рисковал. Меня изрезали. Я инвалид. Это так повлияло на меня!»

Я понимал, что чуть не умер. Я не хорохорился, типа: «Ничего страшного! Принесите мне пивка». Но и не зацикливался на этом. Большие Философские Откровения меня не посещали. Хотя точно могу сказать: я посмотрел смерти в глаза. И понял, что еще не время.

Хотите знать, что там у комиков с медицинским тотализатором? Докладываю. Первым перенес инфаркт Ричард Прайор. Потом инфаркт добрался до меня. Потом Ричард себя поджег [228]. Полный пиздец! Потом я перенес второй инфаркт. На данный момент… Инфаркты: Карлин – два, Прайор – один. Самоподжоги: Ричи – один, Карлин – ноль.

После бесцельного барахтанья конца 70-х фильм «Карлин в „Карнеги-холле“» 1982 года стал переломным моментом в моей карьере. Этот материал я бы не назвал выдающимся: помимо инфарктного тотализатора и «Семи неприличных слов» (включенных по особой просьбе мистера Фукса), основное время занимал номер «Где я храню свое барахло».

По традиции своим выступлением я был недоволен. Как и Бренда. Она без конца твердила, что Джерри сошел с ума, настаивая на «Карнеги-холле», где можно было сделать только одно шоу, без всяких подстраховок. Она довела меня буквально до слез. Но я считал, что она права: я профукал такую возможность!..

Джерри думал иначе. Он оценил мое выступление как «неплохое». А еще, в отличие от меня, он увидел в этом определенный символизм. Я вернулся в «Карнеги-холл», где блистал десять лет назад на подъеме карьеры. Я доказал, что могу восстановиться после «большого сердечного переполоха», от которого чуть не умер, и даже шутить об этом. Исчез тот порхающий по верхам, неопределившийся, фамильярный Джордж, каким я был в 70-е. Выйдя на сцену, я подхватил нить с того места, на котором когда-то ее оставил, и удерживал зал до последней минуты. Конечно, не все прошло гладко, я нервничал и терял темп, но за всем этим проступал новый образ, меткий и смелый, как никогда раньше.

Подписчики «Эйч-би-оу» были согласны с Джерри. Когда в начале 1983 года фильм вышел на экраны, он взорвал рейтинги. Неделю за неделей мы снова распродавали двойные концерты – я уже конкурировал за публику с тем самым потрясающим, фантастическим парнем. С «Карлина в Карнеги-холле» начались наши отношения с «Эйч-би-оу», продлившиеся четверть века. Канал создал мне условия для творческого развития и помог максимально реализоваться. Не уверен, что без такого тыла я смог бы развиваться как артист, как шоумен. Можно сказать, что я рос вместе с каналом, но дело не только в размере аудитории и моем ощущении свободы. Каждые два-три года каналу нужна была новая программа, примерно на час времени, и это держало меня в тонусе, не давало расслабляться. А полное отсутствие цензуры на «Эйч-би-оу» просто окрыляло. Какую бы тему я ни выбрал, на каких бы людей ни нацелился, какую бы лексику ни использовал, какие бы взгляды или мнения ни высказывал – я ни разу не слышал: «Лучше бы вы этого не делали…», «было бы хорошо, если бы вы…», «не могли бы вы изменить/смягчить/убрать?..». Даже в период жесткой репрессивной политики Буша они не знали колебаний.

В специальном выпуске для «Эйч-би-оу» «Карлин в Карнеги-холле» я в последний раз в жизни прочитал «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору». В этом больше не было нужды. Впервые все семь слов прозвучали с телеэкрана.

15

Я в бешенстве, черт возьми!

Сегодня я выступаю в Питтсфилде. Отсюда еду в Лексингтон, затем в Уинстон-Сейлем, где дам два концерта за вечер… На выходные я махну в Форт-Майерс и Корпус-Кристи… Потом в Пенсаколу, Бирмингем, Роли… Работа на пределе сил. Стресс и спешка. Смерть и налоговый инспектор, дышащие в спину, радикально меняют жизнь.

Уверенность и какая-то стабильность, а вместе с тем – растущий прессинг и бремя обязательств. Я уже не мог позволить себе роскошь ничегонеделания с косяком в руке и самоуспокоением: «Слава богу, опять пронесло». Прятаться от проблем больше нельзя.

В 80-е годы у меня бывали приступы гнева. Меня распирало от злости, и это только усугубляло ситуацию. Я злился на себя за то, что довел до такого состояния свои финансы, что из-за кокаина у меня не хватило мозгов избежать бардака в налогах. Злился, что еще раньше не догадался помочь Бренде, что из-за нас обоих пострадала Келли.

Но я использовал эту злость себе на пользу. Постепенно я научился перенаправлять ее туда, где ей было самое место: она стала топливом для нового образа, который наметился в «Карнеги-холле». Со временем он становился все выразительнее, увереннее, все глубже прорастал в меня, выглядел органичнее и убедительнее.

Все это можно объяснить уверенностью, которую Джерри привнес в мою жизнь. За тот невероятно щедрый процент, который я ему платил, в его лице я получил не только менеджера, но и агента, промоутера, концертного директора, бизнес-консультанта и кредитора, а еще, как я уже говорил, лучшего друга, родную душу, которая руководствовалась такими же, не совсем здоровыми, принципами, что и я. С ним было легко болтать и обсуждать все что угодно, коротая долгую дорогу или утренние часы в мрачных мотелях. За годы общения Джерри подарил мне немало идей, из которых выросли мои лучшие номера.

Доверяя ему во всем, я мог целиком отдаться работе. Сосредоточить все силы на том, как преподносить себя, как увлекать публику и нравиться ей – из этого и складывается успех на сцене. Но заниматься такими вещами невозможно, если вас одолевают сомнения и финансовые проблемы, а положиться не на кого. Это отнимает массу энергии. А вот когда кто-то снимает с вас эту ношу, все ваши ресурсы – в ваших руках.

Появление Хамзы в моей жизни означало нечто гораздо большее, чем заключается в простой фразе: «А потом я встретил Джерри».

Финансовые трудности никуда не делись. В 70-е у меня было два серьезных коммерческих провала. Во-первых, «Иллюстрированный Джордж Карлин» – миллионы ухнули как в пропасть. Во-вторых, участок земли на Зума-бич, возле Малибу. Официальное название – ферма «Медоу-Крик», но мы называли ее «Дурдомом». Присматривала за ней супружеская пара – Джилл Макати и ее партнер Оди. Они получали зарплату и деньги на содержание. В «Дурдоме» жили лошади Келли, а Бренда планировала когда-нибудь заняться их разведением.

Ездить верхом Келли начала в старших классах, и это стало для нее сродни навязчивой идее. Она делала успехи, освоила стиль охотника и прыгуна, ездила по-английски. В восемнадцать лет, еще в выпускном классе, она заняла третье место по прыжкам среди юниоров Западного побережья. В верховой езде нельзя без состязаний, а публичных выступлений Келли боялась до ужаса, вплоть до рвотных приступов, случавшихся и до и после соревнований. Однако в сумбурной жизни нашей семьи это было единственное, что она могла контролировать. Так она самоутверждалась и держалась на плаву в самые сложные периоды.

Ни один из моих провалов налоговый инспектор не списал по статье «коммерческие убытки», дела должны были рассмотреть третейские или налоговые суды. (В конце концов касавшийся фильма вопрос был решен.) То есть эти суммы автоматически плюсовались к нашим налогам, которые достигли астрономических размеров и продолжали расти. Часто бывало, что по итогам года нам сообщали: «У вас долг двести тысяч». Если не можешь заплатить, готовься к новому скачку пени и штрафов. Бесконечные штрафы и пени. К тому же это грозило растянуться на годы – как минимум!

Налоговая ставка составляла пятьдесят процентов, а в 70-е по старым счетам доходила и до семидесяти процентов.

Предположим, я задолжал миллион. Даже без учета пени и штрафов за каждый день просрочки при 50-процентной налоговой ставке я должен заработать два миллиона, чтобы выплатить задолженность. А потом заплатить еще миллион – как текущий налог с двух миллионов. То есть, заработав два миллиона долларов, я даже шляпу не смогу купить!

Джерри избавил меня от необходимости вникать в эти невеселые расклады. Ход его мыслей, видимо, был таким: «Пока нам все равно придется этим заниматься, я буду ограждать Джорджа от самого худшего. Лучше ничего ему не говорить, ситуация ужасная, и улучшений не видно». Но иногда ему приходилось ставить меня в известность: «Они узнали еще про $525 000, сейчас взялись за 1977 год, а заодно за 1978 и 1979-й». Тогда приходилось, сцепив зубы, снова брать кредит, увеличивать сумму ипотеки или оформлять еще одну ипотеку. Случалось, налоговая требовала деньги быстрее, чем я их зарабатывал. Джерри стоял за меня горой. В 80-е годы он дважды одалживал мне миллион из своего кармана…

Бренда всегда говорила, что ко мне относятся предвзято, потому что я слишком много позволяю себе на сцене. Оттого-то все так и затянулось – в общей сложности почти на двадцать лет, и Налоговое управление США даже не пыталось пойти мне навстречу. На самом деле в шоу-бизнесе у многих проблемы с налогами – и похуже, чем у нас, – но в конечном итоге всегда удается найти какой-то выход. Платят они семьдесят центов с доллара или пятьдесят – неважно. Со мной это не прокатило ни разу. Она была уверена, что налоговый инспектор так и говорил: «Или он завалит хлебало, или будет страдать». Так ли это, я не знаю, но мне нравилось ее отношение к ситуации. У нее была замечательная фраза по этому поводу: «Что бы ты ни говорил о правительстве, как бы ни уверял, что не веришь ни единому его слову, но каждый вечер ты выходишь на сцену – и работаешь на него».

Абрахам Маслоу считал, что полностью реализованный человек выходит за рамки своей маленькой группы и идентифицирует себя с человечеством. После избрания Рональда Рейгана мне хотелось забить на человечество. Это был абсурд. И по сей день остается абсурдом. Это было не просто абсурдно, но и страшно: это означало, что к власти пришли силы тьмы, началось господство невежества.

Помню, в 80-е его сторонники вызывали у меня инстинктивную реакцию. Особенно в самолетах. Не сосчитать, сколько раз я сидел в первом классе среди этих деловых костюмов, а внутри закипал гнев. Как меня бесили разговоры этих ублюдков, пронизанных самодовольством, с их маленькими кожаными портфелями, аккуратно сложенными газетками «Уолл-стрит джорнал», с их повадками хозяев жизни, властителей мира. Я знал, что если кто и счастлив от всего происходящего, то это они, это час их торжества. А для меня – время поиска новых направлений.

Люди моего типа очень восприимчивы к преобладающему политическому климату. Поэтому в годы правления Рейгана ускорился еще один процесс. Я искал не только точный сценический образ, но и платформу для выражения своих взглядов.

Еще десять лет назад, когда записывались мои лучшие альбомы, у меня не было четкой системы взглядов, в политике я разбирался слабо. Пару раз сострил про расизм или Вьетнам – вот и вся моя позиция. Это было больше похоже на: «Ну что, оторвемся? Погнали! Эй, народ, я против того и против этого, а почему – хрен его знает».

Человек я был неискушенный. Не думаю, что смог бы объяснить свою политическую позицию или убедительно обосновать ее. Я не обладал политической субъектностью. Да, я обходил стороной недобросовестные СМИ, вернул к жизни юного мятежника и клоуна, каким был когда-то, провел ревизию своей биографии, устранил ложные амбиции из своей картины реальности. Все бы ничего, но наступил момент, когда я обнаружил, что пересматривать мне, в общем-то, больше нечего. Из своего прошлого я выжал все, что мог, вплоть до соплей в роли резинового клея и старых ногтей на ногах. Я никогда не рассматривал творческий процесс как область конфликта между моим внутренним «Я» и внешней политической реальностью и тем более не практиковал такой подход. Настало время это исправить…

А смерть все не выпускала семейство Карлинов из поля зрения. После инфаркта мы решили, что мне нужна ангиопластика – так называется процедура введения в суженную артерию крошечного баллона, который затем надувают, улучшая тем самым кровоток. В начале 80-х эту методику практиковали, гарантируя хороший результат, очень немногие учреждения. Кардиолог из больницы Святого Иоанна разослал мои ангиограммы в пару-тройку больниц, включая Университет Эмори в Атланте, где работал хирург Андреас Грюнциг. Это немецкий врач, который изобрел ангиопластику. Он считался лучшим. Он согласился заняться моими артериями или, как это называлось, «баллонировать».

Он провел операцию на правой коронарной артерии. Ангиография показала сужение еще двух сосудов – левой коронарной артерии и отходящей от ПМЖВ[229] диагональной ветви в месте их соединения. И вот ангиопластика закончена, меня помещают в послеоперационную палату, прикрыв бинты мешком с песком, чтобы рана быстрее затягивалась. Я чувствую себя бодрячком, все прошло отлично. Входит Грюнциг, залитый кровью. С ног до головы, вплоть до бахил на ногах.

Меня это приводит в восторг. А он говорит:

– Йа, у вас румянец. Йа, вы порозовели.

– Да, чувствую себя хорошо, – говорю я. – А можно кое-что спросить? Почему вы не ввели баллоны и в две левые артерии?

– У нас нет задачи пускать пыль в глаза, – отвечает он. – Сейчас в правой коронарной артерии кровоток у вас в норме. Если даже одна из левых артерий закупорится, то коллатеральное кровообращение обеспечит нормальную работу сердца, ткани не пострадают.

Мне показалось, что говорил он как-то свысока, немецкий акцент только усиливал впечатление. А Джерри рассмеялся. Потом я спросил его почему.

– Ну вот стоит мужик, весь в крови, причем в твоей. А ты лежишь перед ним и умоляешь его еще раз разрезать тебе сердце!

Потом настала очередь Бренды. Во время съемок «Карлина в Карнеги-холле» в 1982 году она обнаружила в груди небольшое уплотнение, но это была просто киста, и она не стала ничего делать. Закончив монтаж фильма – это заняло четыре месяца, потому что у нас не было «перестраховочного» концерта, – она прошла обследование. Осмотрев ее, врач подтвердил кисту, но проводить аспирацию не хотел из-за имплантов, которые она сделала себе в 70-е.

Она согласилась лечь на небольшую операцию, а когда очнулась, вокруг ее кровати стояло трое врачей. Под кистой обнаружилась опухоль, которую не показывала ни одна маммография. К счастью, лимфатические узлы пока не пострадали, но выбор у нее был небольшой: облучение и химиотерапия или модифицированная мастэктомия – удаление молочной железы вместе с опухолью. Ей дали сорок восемь часов, чтобы принять решение.

Она оказалась между молотом и наковальней. Когда она проходила реабилитацию, у нее обнаружили хронический активный гепатит (сейчас его называют гепатитом С). Печень была в плачевном состоянии. Ей назначили преднизон и предупредили, что жить ей осталось считаные недели. Это лекарство превратило ее жизнь в ад, она стала психотиком, склонным к суициду, у нее развился диабет. Она справилась и с этим, но по итогу гепатит никуда не делся. Ей давали два года жизни. Через девять лет она по-прежнему болела гепатитом С, поэтому химиотерапия и облучение были не лучшим вариантом. Они могли ее убить.

Но… мастэктомия? Ей было всего сорок четыре. Мы позвонили трем разным хирургам и спросили: «Что бы вы посоветовали своей жене?» Все трое ответили – операцию. В итоге ей сделали модифицированную мастэктомию. И это сработало.

Ее мать умерла от рака груди, и Бренда внушила себе, что ее ждет та же участь и она не доживет до пятидесяти (в этом возрасте матери не стало). Но Бренда не умерла, и рецидивов тоже не наблюдалось, хотя, учитывая ее подорванный иммунитет, у врачей были основания для беспокойства. В 1985 году ей сделали реконструктивную операцию, и это тоже был правильный шаг. (Оперировал ее Стивен Хоффман, хирург Майкла Джексона.) Но если вам однажды диагностируют рак, вы так и остаетесь в комнате ожидания. Каждый раз, отправляясь на маммографию, она чувствовала, что Смерть заглядывает ей через плечо.

Бренда прожила еще долго, а вот Мэри мы потеряли. Когда-то я выставил ее за дверь и отправил в Нью-Йорк, но в начале 80-х я пересмотрел свое решение. Она вернулась в Калифорнию, и я поселил ее в Санта-Монике – в пансионат для пожилых людей под названием «Отель Джорджен» на Оушн-авеню. Тихий район, тихое место с видом на океан. Хотя ей было уже хорошо за восемьдесят, претензий у нее не поубавилось, и она без конца жаловалась, что я игнорирую ее и что для нее у меня никогда нет времени. Мэри была верна себе. Хотя, видимо, забыла, что я все еще должен ей пятьдесят два с половиной доллара.

В конце 1983 года она перенесла обширный инсульт и больше не вставала. Мы перевезли ее в дом престарелых с более полным уходом через дорогу от больницы Святого Иоанна. Состояние ее стремительно ухудшалось, и в июне 1984 года в возрасте восьмидесяти семи лет она умерла.

В 1986 году мне сделали вторую ангиопластику. Ангиография показала, что одна из артерий, обойденных вниманием Грюнцига, тоже сужена. Кардиолог из больницы Святого Иоанна, который направлял меня в Университет Эмори, решил провести ангиопластику сам – здесь же, в Санта-Монике. Если во время операции происходит что-нибудь непредвиденное, например, нечаянно рассекают вену, вам сразу делают шунтирование, иначе вы умрете. Специальная бригада всегда наготове. Я не особо волновался – инвазия минимальная, к тому же я через это уже проходил.

А вот Бренде было не по себе, и она оказалась права. Во время операции катетер вошел не в ту артерию и повредил ее. И когда они с Келли сидели под дверью операционной, а в коридоре внезапно поднялся переполох – повсюду врачи, каталки, – они решили, что я умираю. Такое вот дежавю – снова «привет-прощай».

Как бы там ни было, опасность миновала, я в норме, хотя Бренда была уверена, что такими эксцессами врачи сами доведут меня до инфаркта. Мне назначают препараты от закупоривания сосудов, я прохожу весь курс. Через несколько месяцев у меня развивается стенокардия – снова проблемы с артерией, надо что-то делать. Бренда вбила себе в голову, что нужно ехать в Сан-Франциско, к доктору Мейлеру, который в тандеме с Грюнцигом стоял у истоков техники ангиопластики. Мы с ней тогда сильно поссорились: я никак не мог понять, почему нельзя вернуться в больницу Святого Иоанна, на что она возражала: «А почему нельзя обратиться к человеку, который работал с Грюнцигом?» В конце концов я попросил ее записать меня на прием. Мы поехали в Сан-Франциско, и Мейлер сделал мне чудесный вариант ангиопластики с использованием двухбаллонного катетера, позволяющего входить одновременно в два кровеносных сосуда. Это была ангиопластика номер три. И отнюдь не последняя.

Пора было повышать мою политическую грамотность. Я оформил подписку на такие журналы, как «Анархия», «МоДжо», «Ин зис таймс», «Нейшн». Много читал по социологии и социальной истории. Искал статьи разных радикалов в «Виллидж войс» – я выписывал его постоянно, мне нравилось быть в курсе жизни Нью-Йорка. Я знал, что всегда найду там кого-то из ультралевых. Левых не только в духе «Виллидж войс», но и из числа таких скандальных авторов, как Александр Кокберн[230]. Так я открыл Ноама Хомского[231], Хантера Томпсона[232], Гора Видала[233] – писателей, которым хватало дерзости быть носителями подлинного инакомыслия.

С одной стороны, я придерживался левых, гуманистических, либеральных взглядов, выступал за светский гуманизм, что определяло мою позицию по многим вопросам. С другой стороны, был сорт людей, к которым я относился предвзято, злился и даже ненавидел их. Их цвет кожи, раса или вероисповедание тут ни при чем. Да, насчет вероисповедания. Одно время меня бесили синие воротнички с их консерватизмом, но это прошло. Я понял, что в конечном итоге они, по-своему, тоже жертвы.

Мне казалось неправильным, что все мои убеждения родились просто из симпатии к левоцентристам, потому что личные права для меня важнее экономических свобод.

Я стал осознавать, что не так уж мне с ними и по пути. Привычки либералов, их манера говорить не задумываясь, предсказуемая реакция на некоторые вещи оправдывали те эпитеты, которыми награждало их правое крыло. И вполне справедливо, как я мог убедиться. Когда они сбивались в стаи, было проще простого угадать их реакцию на то или иное событие или конфликт еще до того, как кто-то откроет рот. Меня все это не устраивало. Либеральная ортодоксия отталкивала меня в той же мере, что и консервативная.

Знакомое чувство. В 1970 году я работал на Джесси Анру[234], когда тот баллотировался на пост губернатора и проиграл Рейгану, шедшему на второй срок. (Мое мимолетное знакомство с избирательной системой.)

Однажды на встрече с потенциальными избирателями, проходившей в «Элкс лодже» в Стоктоне, я указал этим либеральным демократам на один факт: «В это заведение, где мы сегодня собрались, многие годы не пускали черных. Просто подумал, что вам интересно будет об этом узнать».

В 1984 году я провел «Субботний вечер в прямом эфире» во второй раз. (Мне нравится делать это раз в девять лет. Лорн почему-то не позвонил мне ни в 1993-м, ни в 2002-м. Я дам ему еще один шанс в 2011-м). В отличие от первого раза, теперь я решил обязательно показать несколько номеров – во мне снова проснулись актерские амбиции. Уверенности было хоть отбавляй, ничего общего с тем, каким я предстал в шоу впервые. Сыграл я три сценки и, должен сказать, выглядел очень неплохо. Подыгрывали мне Мартин Шорт[235], Билли Кристал[236] и Крис Гест[237]. В сценке с полицейским Билли Кристал предстал в роли отца, а Мартин Шорт сыграл чокнутого рокера.

На вечеринке для актеров, снимавшихся в шоу, ко мне подошел Мартин. «Слушай, в номере про полицейского ты выглядел очень круто! – сказал он. – Здорово сыграл наратора». (Это театральный термин – так называют рассказчика, посредника между актерами и залом. Очень ответственная роль.) У меня была чудесная повторяющаяся реплика. О чем бы Билли меня ни спрашивал, я отвечал: «Понятия не имею. Я не в курсе».

Было очень приятно, что Мартин это отметил. Пару слов надо было сказать на прощание и Билли. Для нашей сценки я придумал несколько фишек – так, по мелочи, но они вышли у меня настолько естественно, что я понял: я готов быть актером. И обязательно попробую, когда решу, что настало время для кино. Поэтому Билли я тогда сказал: «До скорого, дружище. Здорово у нас с тобой вышло, правда?» Я знал, что он собирается уходить из «Субботнего вечера в прямом эфире» и со следующего года приступает к съемкам в кино, а я уже серьезно изучал эту тему и добавил: «Может, мы с тобой когда-нибудь и фильм вместе сделаем».

Он посмотрел на меня как на таракана. И во взгляде его читалось: «Неужели? Это не входит в мои планы».

Какое же удовлетворение я испытал, когда, намного опередив его, получил завидную роль – в фильме «Бешеные деньги»[238] с Бетт Мидлер и Шелли Лонг, имевшем шумный успех. Думаю, и звезда на Голливудском бульваре у меня появилась раньше, чем у него. Конечно, через два года он снялся в фильме «Когда Гарри встретил Салли»[239] и блеснул во всей красе. Но на тот момент я его все-таки уделал.

Это было золотое время – съемки «Бешеных денег». Осуществилась моя давняя мечта: мне всегда хотелось быть частью такого коллектива. Звучит до ужаса банально, но когда вы работаете над творческим проектом по четыре, шесть, восемь недель, то становитесь одной семьей. Я провел рядом с ними и того меньше, но и этого было достаточно. Это как в летнем лагере с лучшими друзьями, когда вы делите одну маленькую пепельницу на всех, по очереди наполняя ее…

Играл я, разумеется, побитого жизнью хиппи, алкаша, который живет в индейской резервации и разводит туристов на деньги. Роль скромная, но очень важная. В некотором смысле он герой: он помогает всем разрулить общую проблему. Работа над этим вполне типичным персонажем подарила мне незабываемый опыт: я репетировал дома, приходил подготовленным, прогонял сцены с другими актерами, оттачивал малейшие нюансы. Все было именно так, как я себе и представлял. Удачный старт. Через два года я снялся в «Невероятных приключениях Билла и Теда»[240], потом получил хорошую роль в «Повелителе приливов»[241], недавно сыграл в «Догме»[242] и «Девушке из Джерси»[243] у Кевина Смита. И пережил такое же чувство сопричастности, наслаждение от работы с друзьями и товарищеских пикировок с ними. Пусть и не с таким размахом, но моя мечта сбылась. Даже если я никогда не стану вторым Джеком Леммоном.

Продвигался я и в своих политических штудиях, подбирая нужную литературу и вылавливая публикации в периодике. Я начал вести записи, нечто вроде дневника, но в другом формате: излагал свои мысли о происходящем.

Записи я делаю каждый день. Заметки распределяю по папкам разной тематики. Это может быть предложение, слово, идея, подмеченная связь или нестыковка между явлениями, размышление постфактум, удачная фраза. Материалы в папках я компоную по-разному: эти заметки пойдут в один блок, из этой выйдет хорошее начало, а тут наметилась новая тема – для новой папки. Это непрерывный процесс.

Часто случается, что записи месяцами вертятся вокруг определенных тем, возвращаются к одним и тем же проблемам. Просматриваю я их редко, но все время что-то добавляю, поэтому когда наконец выкраиваю для них время, то получаю вполне объективную картину того, чем на самом деле заняты мои мозги.

В середине 80-х почти все записи касались таких проблем, как смертная казнь, богатые и бедные, аборты, коррумпированное правительство, официальные эвфемизмы, преступления тех деловых костюмов, с которыми я летал в одних самолетах. Гораздо меньше стало заметок об универмагах, собаках и кошках, о привычках водителей или работе авиалиний. (Все равно это были увесистые папки.) Мои чувства и мысли были заняты уже другим. Рождалось нечто новое: новое направление, новое звучание.

И уже знакомое чувство предвкушения. Я помнил его по тем временам, когда начинал работать над «Классным шутом» и «Профессией – фигляр». И, как и тогда, я чувствовал, что новый материал появится легко и естественно. Накопилось его достаточно, он был полуоформлен или уже начинал оформляться. Он жил своей жизнью. Обычно происходило так. Я просматриваю папку и понимаю: «Да, тут есть хорошие вещи, и немало, но я еще не готов вынести это на всеобщее обозрение». Потом беру другую, и меня накрывает: «Это будет бомба! Поскорее бы все это услышали!»

Заметил я и еще одну новую особенность. Раньше мои разрозненные записи объединялись самопроизвольно, как галактики. Они оказывались вместе просто потому, что касались одной темы, раскрывали разные грани одной проблемы. Теперь это были согласованные элементы единого целого, работавшие на общую цель, которую определял я сам. Писал я более осознанно, тщательно обдумывал формулировки и общую структуру. Сцена стала моей лабораторией, где я апробировал материал, избавляясь от ненужного, не приносящего эффект. Это были первые робкие шаги к комедии как искусству.

Шоу 1986 года «Как вам морочат голову» на канале «Эйч-би-оу» включало номер под названием «Привет-прощай» – о том, как мы здороваемся и прощаемся друг с другом. Это еще не зрелое мастерство, но темп, напор, словесный фейерверк уже налицо.

Заканчивалось шоу репризой «Искренне ваш», которая, можно сказать, выросла из «Барахла». Вцепившись в слово или фразу, я точно так же обсасываю разную мелочь, как будто это вопрос первостепенной важности. Я рассуждаю о том, какой смысл мы вкладываем в банальные фразы вроде: «Передавай сердечный привет такому-то», и делаю это в форме судебного допроса.

Вы понимаете, какую огромную ответственность берете на себя, обещая человеку передать сердечный привет другому лицу? Если вы не встретите указанное лицо, сбросите ли вы с себя бремя сердечного привета, передав его третьему лицу? Даже если оно не знакомо с первым человеком? Разрешает ли закон ему принять этот привет? Разрешает ли закон передавать привет дальше? Например, за границу? В какую форму следует облечь сердечный привет при передаче, когда его получает указанный адресат или некто третий? Можно обнять или, допустим, поцеловать его при этом? А что, если он гей?

Тут я не столько раскрывал конкретную тему, сколько играл с формой, но голова у меня уже работала иначе. После своей первой метаморфозы я открыл чудесную возможность обращаться к зрителям напрямую, не прячась за придуманным образом, довериться им, показать, какой я на самом деле, делиться своими соображениями, стать их другом.

Изменилась и моя мотивация. Я хотел рассказывать людям о мире, в котором мы живем, точнее о том, каким я его вижу. Логически – или вроде бы логически – убедить их, что моя картина мира верна. Шаг за шагом вести их туда, куда я считал нужным.

Был у меня длинный монолог «Спорт». Он тоже не преследовал никаких социальных или политических целей (всему свое время), но его отличала новая интонация, новая манера – решительная и убедительная. Он касался близкой мне темы, все чаще мелькавшей в моих записях: темы насилия.

А начиналось все с предложения, как поднять на новый уровень основные виды спорта, гарантировав спортсменам серьезные травмы: в футболе на поле должна выходить команда из сорока пяти человек в полном составе и играть так до конца, а травмированных следовало бросать там же, на поле. В бейсболе, если питчер попадает мячом в баттера и его удаляют из игры, пусть отправляется на внешнее поле, хаотично усеянное минами. В баскетболе время для броска нужно сократить до двух секунд, а за каждый мяч, попавший в корзину рикошетом от головы другого игрока, давать по двадцать пять очков.

Я доказывал, что большинство видов спорта – это и не спорт вовсе. Брал некое общепринятое мнение, выворачивал его наизнанку и логически обосновывал свой тезис.

Возьмем плавание – это просто способ не утонуть, какой же это спорт? Если бы не обувь напрокат, спортом можно было бы считать боулинг, но увы. Что касается тенниса, то это всего лишь пинг-понг, только игроки стоят на столе. Есть еще гольф. И дело не в том, что гольф трудно назвать спортом, а в бессмысленности самого процесса: бьешь по мячу клюшкой, потом топаешь за ним, потом снова бьешь. Смотреть, как трахаются мухи, и то интереснее.

Чем голосистее культура, тем громче приходится заявлять о себе, чтобы вас услышали в этом шуме. Я осознал, что нужно усилить свое присутствие, а значит, доводить до блеска метафоры, образы, фразы и темы, чтобы привлекать и удерживать внимание людей.

Была еще одна причина поднажать. В 80-е начался настоящий комедийный бум. То и дело приходилось слышать, что появился новый классный парень или девушка. Случалось, я внутренне напрягался, тут ведь никогда не угадаешь. Это как с перестрелками на Диком Западе. Кто этот новенький? А что, если он шустрее меня? У нас на районе я большая шишка, по крайней мере одна из них. Так что они все дышат мне в спину. Но конкуренции я никогда не боялся. Они постоянно приходят и уходят, поэтому обычно я не спешил бежать и разнюхивать. В отличие от некоторых, я не зацикливался на выяснении, кто лучше. Однако, если кто-то начинает выбиваться из стаи стендаперов, не мешает к нему присмотреться.

Далее возможны три варианта. Первый: мне это НИЧЕМ НЕ УГРОЖАЕТ! Он мне не конкурент. Второй: очень хороший парень. Но играет не на моем поле. Поэтому он тоже мне НИЧЕМ НЕ УГРОЖАЕТ!

Или третий: ОГО!

Сэм Кинисон[244] был таким «ОГО!».

Когда во второй половине 80-х он начал набирать популярность, помню, я сказал себе: надо активизироваться. Этот ублюдок дает жару! У него полно идей. Полно энергии. И он работает на моем поле. На моем, без вариантов.

Мне нравилось, как Сэм мыслил, как охотился за идеями и людьми. Увидев его номер о глобальном голоде и эфиопах – «ПЕРЕСЕЛЯЙТЕСЬ ТУДА, ГДЕ ЕСТЬ ЕДА!» – я даже пожалел, что сам это не написал. Если я не собирался его убить, то надо было подтягиваться самому, чтобы он меня не обскакал.

Быть остроумнее. Энергичнее. Держать ухо востро. Стремительное расширение популяции комиков особой угрозы не представляло, даже наоборот, рост их количества и сам факт комедийного бума отлично стимулировали. Значит, нужно двигаться чуть шустрее, пусть видят, что ты все равно круче. Это тебе не накопленные кредиты, Джордж, не потраченные годы. Тут важно, чем ты отличился на прошлой неделе.

В годы правления Рейгана я в основном занимался тем, что накапливал, так сказать, боеприпасы. Вооружался и пополнял свой арсенал на будущее. Наблюдая, как записи, разбросанные по папкам, обретают форму и структуру, направление и общую цель, я понимал: процесс идет. Папки утолщались, а я уже предвкушал, как смогу во всеоружии отстаивать свое мнение, свою выстраданную позицию. Я понимал, за что и против чего выступаю, и мог объяснить – почему.

В шоу «Чем я занимаюсь в Нью-Джерси?», вышедшее на «Эйч-би-оу» в 1988 году, я впервые использовал свои боеприпасы. В первый раз применил новый формат к скандальной политической теме.

В последний раз столько людей в одном месте я видел на групповом фото всех преступников и нарушителей закона из администрации Рейгана. Их насчитывалось 225. В администрации Рональда Рейгана работало 225 человек, которые были уволены, арестованы, отданы под суд или осуждены – за нарушение закона или этического кодекса. Одним только делом Эдвина Миза[245] занимались три прокурора по особо важным делам, и прямо сейчас в Вашингтоне его ожидает четвертый. Три разных прокурора по особо важным делам должны были расследовать деятельность генерального прокурора! А генеральный прокурор – это главный блюститель порядка в стране! Не будем забывать об этом. Вот она, администрация Рональда Рейгана – люди ЗАКОНА И ПОРЯДКА. Люди, которые борются с уличной преступностью. Бросают уличных преступников в тюрьмы, чтобы обезопасить жизнь преступников-бизнесменов. Они против уличной преступности, пока это не касается Уолл-стрит.

Около года назад Верховный суд разрешил сажать в тюрьму всех, о ком мы просто ПОДУМАЛИ, что они планируют преступление. Это называется превентивный арест. Все, что нужно, – просто ПОДУМАТЬ, что кто-то собирается совершить преступление. То есть, если бы мы знали об этом лет семь-восемь назад, мы упрятали бы в ТЮРЬМУ целую ораву этих республиканских ублюдков! Все равно им там и место, а мы бы сэкономили на судебных расходах: посадить этих тупоголовых засранцев из элитных клубов – удовольствие не из дешевых. Нельзя забывать и о том, что эти люди были избраны при поддержке «Морального большинства»[246]. И профсоюза водителей грузовиков. Отличный тандем: организованная религия и организованная преступность общими усилиями делают Америку лучше!

…Я первый, кто не боится сказать: это великая страна, но со СТРАННОЙ КУЛЬТУРОЙ. Не удивлюсь, если это единственная страна в мире, где возможно такое заболевание, как БУЛИМИЯ. Где пока одни недоедают, другие набивают животы, чтобы потом намеренно ВЫЗВАТЬ РВОТУ! Где табак убивает 400 000 человек в год, но запрещают искусственные подсластители, потому что от них УМЕРЛА КРЫСА! А теперь на очереди запрет на игрушечные пистолеты – и это при свободном хождении НАСТОЯЩИХ, мать вашу!

Американские двойные стандарты, старо как мир. У нас все основано на двойных стандартах. Это наша история. Эту страну основали рабовладельцы, которые ХОТЕЛИ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ! Вот логика: они убили массу белых англичан, отстаивая право собственности на черных африканцев, чтобы потом убивать красных индейцев и продвигаться на запад, чтобы отнять оставшиеся земли у коричневых мексиканцев, чтобы выкроить там место для своих самолетов, чтобы отправить их сбрасывать ядерные бомбы на желтых японцев. Знаете, каким должен быть девиз у этой страны? Дайте нам цвет – МЫ ЕГО СОТРЕМ!

Однако не будем терять холодный рассудок. Тут уже вот на дорогах кипит своя классовая борьба – спасибо популистам.

…Ну и, конечно, не забыть три самых тошнотных слова, которые только могли прийти в голову мужчине: РЕБЕНОК В МАШИНЕ! Не знаю, чем они думали, эти яппи хреновы! РЕБЕНОК В МАШИНЕ – кого это ебет? Меня лично – нет. Вы же понимаете, что они хотят этим сказать? Мы знаем, что ты хреновый водитель, но тут сидит наш ребенок, и мы надеемся, что ты будешь вести себя за рулем хоть чуть-чуть аккуратнее! А знаете, что я делаю? Устраиваю так, чтобы они въехали в гребаный электрический столб или врезались в сраное дерево! Чтобы их дитятко слегка встряхнулось. Пусть не отрывается от реальности, ради всего святого!

Они думают, что я поменяю манеру вождения только потому, что какая-то тетка забыла вставить противозачаточную диафрагму? Да неужели? У них в машине ребенок!..

Ребенок в машине! Мадам, меня совершенно не интересуют ваши проблемы! Почему бы честно не прицепить наклейку: «ИДИОТКА ЗА РУЛЕМ»? Уверен, что за ними очередь не стоит. Еще бы, их раздают бесплатно в пакете с «вольво» и «ауди»! И с «саабами»! Есть сорт мудаков, которые предпочитают «САААААААБЫ»! Мы купили «САААААААБ»! Ну и зачем вы купили это шведское дерьмо? «Это безопасная машина». Почему-то некоторые думают, что если они купили безопасную машину, то на правила дорожного движения можно забить. А ты сначала ВОДИТЬ научись, а потом уже покупай безопасную машину!

Я В БЕШЕНСТВЕ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!!

16

Рабочие будни гневоголика

Почему я предпочитаю кувалду рапире? Почему считаю, что лучше выражать свои идеи в грубой, агрессивной, вызывающей форме? Да потому, что вижу: когда жизнь берет нас в оборот, это уже не уколы рапиры, не нежные, ласковые прикосновения. Это откровенное безжалостное насилие. Растянутое во времени насилие нищеты, насилие неизлечимой болезни. Безработицы, голода, дискриминации. Это не выплеск агрессии какого-нибудь идиота, который в «Макдоналдсе» открывает огонь из «узи», лишая жизни сорок человек. Это реальное насилие, которое происходит изо дня в день, снова и снова, неслышное, безмолвное, усиленное тысячекратно.

И одного острого словца тут уже недостаточно. Меня лично мало утешает остроумие «Ступенек Капитолия»[247], когда они распевают: «Ой, дили-дили, там кого-то убили!»

«Пошли вы на хуй, долбоебы!» – вот моя позиция. Идет ли речь о мире или о властях. Когда уже у нас в стране начнут убивать тех, кто говорит правду? (Кстати, почему все те правые, на которых покушались, выжили? Уоллес[248]? Рейган[249]? Разве в нашем лагере нет снайперов?)

В моих шоу 1990 и 1992 годов для «Эйч-би-оу» царила гармония. В 1990-м впервые все так удачно сошлось: сильные стороны моей новой манеры письма стали еще очевиднее, а политическую реальность я оценивал не в пример трезвее. Это еще не «Как глушат культуру в Нью-Йорке»[250], но уже заметный прогресс по сравнению с 1988 годом, который тоже был шагом вперед по сравнению с 1986-м.

Возможно, одна из причин – только не смейтесь – в том, что и в 1990, и в 1988-м я записывался в Нью-Джерси. Да, поцелуй-ее-там-где-пахнет Нью-Джерси[251]. Мы все-таки пришли к выводу, что на Западном побережье шоу для «Эйч-би-оу» лучше не снимать. Публика в Калифорнии занята своими проблемами: пойти ли завтра на пляж или в парк аттракционов «Волшебная гора»? В Лос-Анджелесе не привыкли слушать артиста затаив дыхание.

Альбом 1988 года «Чем я занимаюсь в Нью-Джерси?» я записал в Парковом театре в Юнион-Сити, а «Опять за старое» 1990 года – в Государственном театре в Нью-Брансуике. Тут меня принимали с куда бо`льшим энтузиазмом, чем на Западном побережье. А несколько сильных, почти шокирующих номеров, созданных к 1990 году, работали на мое новое сценическое амплуа. В одном из них, «Об изнасиловании – с улыбкой», речь шла не столько об изнасиловании, сколько о том, что нам хотят указывать, о чем можно говорить, а о чем нет. В начале 90-х у всех на слуху была политика идентичности; возникали новые языковые коды (с эпицентрами в университетах), ширились запреты на оскорбительные высказывания. «Я уже не знаю, о чем можно говорить», – так я начинал свои концерты. Кому-кому, а комикам постоянно указывают, что есть запрещенные темы, над которыми нельзя смеяться. Я был с этим не согласен.

Возьмем изнасилование. Смешно ли это? А почему нет? Представьте, что Поросенок Порки[252] изнасиловал Элмера Фадда[253]. Потому что Элмер к нему клеился. И сам этого хотел.

Суть ведь в чем: мужчины оправдывают изнасилование тем, что раз женщина вызывающе оделась, значит, сама и спровоцировала. Сама этого хотела.

Помните в новостях: в дом вламывается грабитель и заодно насилует восьмидесятилетнюю бабульку! Зачем? А она была в облегающем халате. Она сама этого хотела!

Понимая, какими мудаками бывают мужчины, я придерживаюсь той мысли, что шутить можно обо всем, даже об изнасиловании. Приведу небольшой отрывок:

Стоило пошутить об изнасиловании, как на меня ополчились феминистки. Феминистки хотят установить контроль над языком. И не только они. У нас в стране желающих наберется большая компания. Я не придираюсь к феминисткам. Я вообще против них ничего не имею.

Я согласен с большей частью феминистских идей, о которых читал. Например, с тем, что мужчины в большинстве своем – тщеславные, невежественные, жадные, грубые животные, которые, того и гляди, угробят планету. Я согласен с теорией, что придуманные ими технологии вцепились в нашу планету мертвой хваткой.

Нашу Землю-матушку СНОВА ИЗНАСИЛОВАЛИ! Угадайте, кто?

«ЭЙ, ОНА САМА ЭТОГО ХОТЕЛА!»

Оглядываясь назад спустя годы, я понимаю, что идея альбома «Как глушат культуру в Нью-Йорке» зародилась уже в 1990-м И когда я представил одноименное шоу 25 апреля 1992 года на сцене театра «Фелт форум» (в «Мэдисон-сквер-гардене»), перед 6500 зрителями – результат превзошел все ожидания. Поезд прибыл к месту назначения.

Это мое любимое шоу на «Эйч-би-оу», но дело не только в любви. Это была новая вершина, совсем новый уровень. Мой личный рекорд, к которому я так долго шел, образец для будущих программ – с точки зрения профессионализма, артистизма и авантюризма.

Мы посвятили его Сэму Кинисону – он погиб за две недели до шоу в аварии, случившейся по вине пьяного водителя.

В апреле 1992 года патриотизм был еще на подъеме – война в Персидском заливе закончилась год с небольшим назад. Многие воспринимали эту войну позитивно и до сих пор так считают, хотя Пентагон продолжает скрывать, с чего все началось. Материалы о так называемых иракских зверствах в Кувейте были сфабрикованы родственницей королевской семьи Кувейта. Спутниковые снимки Министерства обороны США с «массовыми скоплениями у границы Саудовской Аравии» иракской армии на самом деле зафиксировали голую пустыню. Рискованно, конечно, было пускать по национальному телевидению «Ракеты и пенисы в Персидском заливе», но мы учли и этот риск.

Я решил брать быка за рога, пока публика мне активно симпатизировала. Да и номер был таким энергичным и заводным, что отмахнуться от такой идеи было невозможно. Звучала она не то чтобы непатриотично, а скорее – не в унисон со всеми.

Америка любит войну, говорил я. Так повелось, что каждые десять лет у нас новая война. Нас хлебом не корми, дай разбомбить на хрен какую-нибудь страну, где живут темнокожие. Только темнокожие. В последний раз мы бомбили белых, когда наказывали немцев. Они хотели властвовать над миром, а это наша забота!

Дальше я переходил к своей теории о том, что война – это вообще про мужчин, которые размахивают друг перед другом своими членами. Мы бомбим любого, у кого, как нам кажется, член больше. Именно поэтому ракеты, самолеты, снаряды и пули имеют форму члена. Америка испытывает непреодолимую потребность всадить свой национальный член как можно глубже в чужую страну…

Идеи я выхватывал отовсюду, нанизывая шутку за шуткой, мысль за мыслью; очередная идея только подтверждала предыдущую. Жизнь без устали подбрасывала новые зашквары. Наш язык выдает нас – знакомая история то и дело повторялась.

О войне мы говорим в терминах подросткового сексуального сленга, которым Америка привыкла описывать мужские проблемы. Во Вьетнаме мы не «кончили». Мы «прервали». Слабаки! Когда вы трахаете целые народы – включая женщин и детей, – вы

не должны останавливаться, пока никого не останется в живых.

Под конец каждую фразу встречали аплодисментами. Думаю, первое время многих удивляла манера исполнения – я такого еще никогда не делал. Удачное сочетание юмора, идей и образного языка смягчало даже ту неловкость, которая возникала, когда кто-то говорил: «Вы так не гоните, я видел, тут кто-то пришел с ребенком».

Я начал осознавать, что в моем распоряжении теперь есть новый мощный инструмент, хотя пользовался я им с тех пор нечасто. Я выходил на сцену не только чтобы рассмешить. Моя задача состояла в том, чтобы на полтора часа завладеть вниманием аудитории. Вызывая смех, конечно, а еще – блистая мастерством, подачей идей, словесной эквилибристикой, но самое главное – заставляя думать. Прекрасный пример – «С планетой все хорошо», которым заканчивался альбом «Как глушат культуру в Нью-Йорке». По сути, это эссе о том, насколько бессмысленным и ограниченным кажется мне весь экологизм, сводящийся к попыткам спасать исчезающие виды.

Никогда еще я не использовал такой глобальный подход. Люди привыкли видеть свою задачу максимум в спасении исчезающих видов или предотвращении глобального потепления. Я же докапывался до сути проблемы: наш вид слишком самонадеян.

Эта проблема возникла давным-давно, когда, уверенные в своем превосходстве над природой, мы стали самонадеянно пытаться ее контролировать. Так же самонадеянно думать, что мы должны ее спасать, в то время как мы не способны позаботиться даже друг о друге. Земле не нужно, чтобы мы ее спасали. Она существует четыре с половиной миллиарда лет, пережила гораздо более страшные бедствия, чем какой-то вид всего ста тысяч лет от роду, который начал серьезно гадить только в эпоху промышленной революции.

Мы вообразили себе, что несем угрозу этой невероятно мощной самокорректирующейся системе? Планета избавится от нас как от каких-нибудь крабов. Забудьте о спасении исчезающих видов – МЫ и есть исчезающий вид.

С планетой все хорошо. Это нам кранты. Это мы исчезнем. Оставим после себя кучу целлофановых пакетов, а потом, когда Земля переработает и их, от нас не останется и следа…

От исполнителя, который не застрахован от провала, такая серьезная вещь требовала гораздо больше смелости, чем «Ракеты и пенисы в Персидском заливе». Я включил ее в свою программу за несколько месяцев до шоу в «Мэдисон-сквер-гарден», и зал отвечал мне долгим ироничным молчанием. Но по реакции зрителей уже в конце я понимал, что им нравится. Случалось, минуты тянулись, а никто не смеялся, но я на это и не рассчитывал. (Молчали в тех местах, где не было шуток.) Тишина в зале не смущала ни меня, ни зрителей – все равно мне удавалось увлечь их, точнее – мы все были увлечены.

Успех «Планеты» окрылил меня, я понял, что на сцене можно рисковать – пока удается заинтересовать людей, увлечь и завладеть их вниманием. И все время смешить при этом необязательно, иногда пусть и удивляются, пусть на их лицах читается: «Круто! Как здорово это у него выходит!» Пока я с этим справляюсь, я выполняю условия нашего договора.

Смех не единственное доказательство успеха. Боже, какую свободу я ощутил, когда это понял! Многомесячные гастроли только укрепляли меня в этой мысли, а ощущение свободы все росло. И когда я вышел на сцену «Фелт форума», то даже в тишине я чувствовал, как хорошо принимает меня этот огромный зал. Я не слышал смеха, но ощущал волну одобрения, коллективное «Да!». Аудитории явно нравились мои мысли. В небольших залах я не припомню такой реакции, там зрители стараются лишний раз не высовываться. А тут, затерянные в людском море, они дают волю эмоциям.

Я не только писал более провокационные, идеецентричные тексты, я стал больше интересоваться своими взаимоотношениями со зрителями. Не знаю, прошли ли они такой же путь, как я, или им всегда нравился такой формат общения, а я просто недооценивал его. Может, раньше тоже так было.

Однако до этого момента я никогда не задумывался, чего вообще люди от меня ожидают. Ведь даже самый первый шаг – покупка за несколько недель до концерта билетов, которые обходятся им в двадцать, тридцать, сорок долларов, – это уже знак особого доверия. Это их осознанный выбор, а не минутная блажь. Они не отправились в ближайший комедийный клуб с кирпичной стеной[254] или в казино в Лас-Вегасе. Это многое говорит о том, чего они ждут, что хотят услышать, что готовы воспринять.

Описать мою аудиторию не так-то просто. Приезжая в Чаттанугу, я точно знаю, что ко мне не придет типичный чаттануганец. Скорее – какой-нибудь очень-очень странный, эксцентричный фрик. Местный маргинал. Куда бы меня ни занесло, я притягиваю скорее людей свободных, не зашоренных, не склонных осторожничать. Назвать их «леваками» – слишком просто, но вот что их всех объединяет: они предпочитают вещи смелые, рискованные, экспериментальные, критикующие действия власти. Они могут не во всем соглашаться со мной, но вслух высказывают свое возмущение очень редко.

В период активных исканий одним из таких номеров-провокаторов был «Аборт» с альбома «Назад в город» (и одноименного шоу 1996 года на канале «Эйч-би-оу»). С него люди нередко уходили. Не прерывали меня, просто тихонько вставали, разворачивались и шли на выход. Джерри любил поджидать их в вестибюле и рассматривать. Ну и подслушивать, что они говорят, чтобы потом посмеяться. «Ты бы видел этого мужика, который вышел первым. Он был не в себе! Чуть в стеклянную дверь не врезался».

Начинал я с той же фразы, которая прозвучала четырнадцать лет назад в номере «Где я храню свое барахло»: «Ирония в том, что, как правило, противники абортов – люди, с которыми совершенно не хочется трахаться».

Мое сатирическое жало нацеливалось на их самоназвание: пролайферы – защитники жизни. Что это за защита жизни, если, одержимые правами плода, потом, когда он становится ребенком, они отказывают ему в нормальных бытовых условиях и санитарном просвещении? Надевают на него форму в восемнадцать лет и отправляют умирать? Или сами убивают врачей, которые делают легальные аборты? Если любая жизнь священна, то почему когда речь идет о людях, то это аборт, а когда о курице – то омлет?

Надо быть последовательными. Если жизнь начинается с зачатия, почему мы не устраиваем похороны в случае выкидыша? Если жизнь начинается с оплодотворения, а большая часть оплодотворенных яйцеклеток раз в месяц вымывается из организма женщины, разве это не делает ее массовым убийцей? Вы не находите, что «защита жизни» на самом деле ширма для ненависти к женщинам – источнику жизни?

Этот номер создавался постепенно, как и многие мои развернутые тексты в стиле эссе. В первоначальном варианте в нем был один момент, который мне очень нравился, но в итоге он не попал в шоу на «Эйч-би-оу». Это проливает свет на характер моих взаимоотношений с публикой.

В поисках нужных аргументов я предпочитаю не реагировать то и дело на разные перипетии текущей дискуссии, а отматывать назад, возвращаясь к корню проблемы. И вот изначально после слов: «Жизнь зародилась около миллиарда лет назад, это непрерывный процесс, – я говорил: – И его главная движущая сила – УБИЙСТВО. Но… оправданное убийство».

Мне нравилась эта мысль. Дерзкая, неудобная. И объясняющая, почему это всегда вызывало и будет вызывать такие ожесточенные споры. Тут невозможен узко-предвзятый или догматический подход. И я надеялся, что люди поймут меня, насладятся игрой мысли. Но я ошибался. Публика мой порыв не оценила. Для нее это слишком радикально. «Безумство храбрых» – это не про них.

Я реалист. Вскоре я убрал эту фразу. Может, люди правы: может, это слишком сложно для понимания, слишком категорично высказано. Но этот случай дает понять, как зрители влияют на материал. Они тоже участники процесса. Я пишу, они редактируют.

Тексты, которые заставляют задуматься – мои «размышления о ценностях», – я рассматривал как путешествие в мир своих мыслей. Многое на этом пути покажется знакомым, напомнит людям о том, что они сами переживали, что им приходилось наблюдать, слышать, изучать, на что они надеялись; поддержит их в их поисках и покажет, что путешествие со мной – это не дорога в тупик, это выход к чему-то новому. И если я подталкиваю их идти вперед, от известного к неизвестному, то мне придется опираться на филигранный язык или какой-то другой прием, который зацепит, завладеет их вниманием и подведет к намеченной цели, а потом уже можно и смеяться хоть до конца вечера.

С преподаванием в формальном понимании это не имеет ничего общего, но в каком-то смысле я именно обучаю – в занимательной и интересной форме, устраивая публике образовательные туры. Потому что хочу донести до зрителей вещи, о которых они не знали или не догадывались, что знают их, когда занимали свои места.

Я не стал бы называть это обучением (рифмуется с нравоучением) хотя бы по той причине, что, когда новые идеи пытаются доносить путем указаний (или бесконечной болтовни и обсуждений), у людей, видимо, срабатывает защитный инстинкт.

Но если, стоя перед зрителями, вы заставляете их смеяться над какой-то новой мыслью, они уже в ваших руках. Никогда люди так не раскрываются, как во время смеха. Они расслаблены. Это похоже на некий дзен. Они абсолютно открыты, они становятся сами собой, и тут информация как раз достигает мозга – и человек смеется. Идеальный момент для знакомства с новыми идеями. Попав на благоприятную почву, они имеют шанс пустить корни. И в этот момент, в этот короткий миг, зал у меня в руках. Это и есть то, ради чего я выбрал такой путь, может быть, даже самое главное. Он дает власть, дает право сказать людям: остановитесь и задумайтесь!

В то же время я и сам поддавался влиянию минуты, и мы становились одним целым. На миг возникала подлинная общность. Которую они не пережили бы без меня. Как и я без них.

В юности у вас есть свои убеждения, но вы не знаете, как их отстаивать. Особенно если вы самоучка и только пытаетесь понять, что нужно для того, чтобы со всем этим справиться. Вас не накрывает от избытка информации. Мне было пятьдесят пять, когда я записал «Как глушат культуру». Я давно разменял шестой десяток – важный поворотный момент для многих мужчин. Когда я сделал «Назад в город», мне почти стукнуло шестьдесят. Как выяснилось, временная перспектива придает вашим идеям особую фактуру. Чем дольше вы живете, тем богаче ваша матрица, тем больше интересной информации в вашем распоряжении – и больше простора для сравнений и выводов.

Сильнее ощущается разница между тем, что вы видите, и тем, что знаете, и это открывает больше возможностей. Это целый арсенал мнений и фактов, на которые реагируют люди.

Ну и, разумеется, после определенного возраста вы получаете бонусы уже за то, что не умерли.

Если вы обратили внимание, альбомы «Как глушат культуру» и «Назад в город» разделяют четыре года. Причина крылась, как всегда, в моей раздвоенности. Это были параллельные процессы: я рос как профессионал и артист, занимался самопознанием – и мне снова захотелось стать частью чего-то большего, ощутить сопричастность. В результате в середине 90-х я дважды отклонялся от траектории, один раз удачно, второй не очень.

На моем веб-сайте указано: январь 1994 – премьера «Шоу Джорджа Карлина» на телеканале «Фокс». 27 эпизодов.

Какой урок я извлек: нужно всегда заранее проверять психическое здоровье партнера по проекту. Мне нравились актеры, нравилась съемочная группа. Работалось здорово. Но я еле дождался момента, когда смогу свалить. Последний эфир вышел в декабре 1995 года.

До «Шоу Джорджа Карлина» я лет двадцать неизменно отвечал отказом на все предложения обсудить очередной ситком. Причина крылась в самих законах шоу-бизнеса: я стендап-комик, а не комедийный актер. Сами роли, может, и неплохие, но в целом это просто коммерческий отстой.

Я давно разобрался с тем, что значит для меня телевидение и чего все это стоит. Если в 60-е годы я чему-то и научился у Перри Комо и двух Бадди (Бадди Рича и Бадди Греко), мучаясь в костюме кролика в финальном номере, так это тому, что комедия ситуаций – это те же яйца, только в профиль. Это торгашество в его худшем виде, и мне ни под каким соусом не хотелось принимать в этом участие.

«Фокс» не отставали от меня года четыре, но я был непреклонен. Наконец они сделали такое интересное предложение, что пришлось их выслушать. Мне пообещали двадцать процентов прибыли и пост исполнительного продюсера. Что еще важнее, работать мне предстояло с Сэмом Саймоном[255], у которого был потрясающий портфолио: «Такси», «Веселая компания», «Симпсоны», «Шоу Трейси Ульман». Блестящий сценарист и комедийный автор.

Пересмотреть свою позицию заставил меня и тот факт, что шоу 1992 года на «Эйч-би-оу» стало переломным моментом. Я вышел на новый творческий уровень – покорил вершину – и как автор, и как исполнитель. Я мог позволить себе паузу, круг почета. Мне было хорошо за пятьдесят, я получил отличное предложение и мог поработать с прекрасным автором. И я подумал: может, это мой долг перед Брендой – и перед собой – проверить, насколько этот вариант мне по душе и смогу ли я работать в таком формате, не испытывая особого дискомфорта. Чтобы потом в семьдесят лет не ворчать: «Надо было соглашаться на то предложение „Фокса“, и чем я только думал… Господи, ну вы посмотрите на этих малолетних идиотов!»

Я рискнул. И правильно сделал. Никогда я не смеялся так много, так громко и так часто, как в компании с актерами Алексом Рокко[256], Крисом Ричем[257] и Тони Старком[258]. На площадке царил юмор – очень хороший юмор, хотя и странный. Атмосфера была расслабленная, демократичная. Команда подобралась великолепная. Никакой голливудской спеси даже близко. Я наслаждался игрой, разучиванием и выстраиванием роли, всем процессом.

А вот корпоративные заморочки радости не доставляли. Вы имеете дело с озабоченными эгоистами, чье основное занятие – подозревать. И искать подтверждения своим подозрениям. Проверив подозрения и убедившись, что они обоснованы, они начинают подозревать по второму кругу: друг друга, студию, канал. В результате все в контрах.

Но самая большая проблема состояла в том, что Сэм Саймон в общении был крайне тяжелым человеком. Очень смешным, энергичным и остроумным, но с жутким характером. От него всем доставалось.

На телевидении существует своеобразный кодекс продюсера-сценариста, не приветствующий чужаков, особенно пришлых звезд из других сфер шоу-бизнеса, даже если сам проект ради них и задумывался. Вас держат на расстоянии вытянутой руки, не посвящая в суть многих вопросов. И не важно было, что я такой же исполнительный продюсер, как и Джерри. Сэм был идеологом и локомотивом, главным человеком в проекте.

Раз в неделю по вечерам, после всех репетиций и до начала съемок, я отправлялся дорабатывать сценарий. Всю неделю мне приходилось проводить на съемочной площадке, и времени на остальные мероприятия в «штаб-квартире» проекта у меня не было. Но долгие полуночные посиделки над сценарием я не пропускал. Мне это очень нравилось, я наслаждался обществом сценаристов, оттачиванием и шлифованием материала.

Однако при этом уйма времени уходила на то, чтобы просто заказать гребаную еду. Десять разных меню: китайское, итальянское, мексиканское, деликатесы – все это разбросано по всей долине Сан-Фернандо. И начинается: «Так, кто сегодня выбирает меню? Джоуи! Давай, Джоуи! Нет, Джоуи выбирал на прошлой неделе, лучше я выберу! Тут не заказывай, у них нет доставки!..» Потом привозят еду, которую нужно рассортировать, найти, где чья, а потом все усаживаются и едят.

Я человек старомодный. Люблю сразу приступать к делу. «Послушай, Джоуи, – говорю я, – тут на тридцатой странице, где мы остановились, я хотел бы вставить то-то и то-то». «Эмблэмблмггэммммм, – отвечает Джоуи. – Ты хочешь это дописать?»

Это был ритуал, а я не люблю ритуалы. Существовали неписаные правила, которых я тоже не люблю. Например, не принято критиковать или отвергать чужую идею, она просто повисает в воздухе. Никто не говорит, что это отстой. Вообще никто ничего не говорит – просто переходят к следующему пункту. И даже если вы настаиваете на изменении и добиваетесь своего, по правилам потом вы должны в чем-то уступить. Приходится идти навстречу другим, даже если вы против их поправок. В итоге половина ваших идей отметается.

Неписаный кодекс продюсера-сценариста включает и свой словарь. Никогда я не был так озадачен, как услышав: «Пояснительную бригаду вызывать не будем» или «Побарабань, побарабань!». Загадки профессионального сленга.

Может, все это и незначительные штрихи, но они иллюстрируют тот групповой конформизм, который усложняет полное самовыражение. Не стану называть это свободой слова, дабы не политизировать, но на беспрепятственное самовыражение в телешоу можете не рассчитывать.

«Фокс» не держался за «Шоу Джорджа Карлина». Мне сказали, что оно не понравилось директору рекламного отдела. Продвижением нас в эфире никто особо не занимался, рекламщиков «Фокса» мы мало интересовали. Максимум чего от нас ждали – это не растерять аудиторию, которая была у сериала «Женаты… с детьми».

Еще про неписаные правила. «Женаты… с детьми» считалось тупым шоу про белых, а мы – умным шоу про белых. Умное шоу не могло подражать тупому шоу. «Фокс» позиционировал себя как канал для черных. Черные любили смотреть про тупых белых, а вот смотреть про умных белых им не нравилось. (Тупость белого руководства канала во всей красе: оказалось, что именно мы и перетянули бо`льшую часть аудитории «Женатых… с детьми»; ни одна другая программа «Фокса» до нас не дотягивала.)

Были и плюсы. Со мной не в пример чаще здоровались в аэропорту, меня узнавали на улицах – особенно чернокожие, но не только они. Однако с «Фоксом» нам было не по пути. Я был на седьмом небе от счастья, когда шоу закрыли. Оно отвлекало меня от настоящей работы, и меня это не устраивало. В 1994 году на «Эйч-би-оу» могло выйти – но не вышло – мое девятое шоу. Стоило мне – наконец-то – научиться делать свою работу, как тут же пришлось насильственно прервать этот удивительный новый всплеск творческой энергии. Поэтому теперь я дорожил им еще больше. Спасибо «Фоксу», он помог мне раз и навсегда угомонить свои амбиции, а вскоре и избавиться от них вместе с ненужными мечтами.

Никаких еженедельных шоу на телевидении. Лучше я буду торчать в занюханном мотеле в Висконсине или Орегоне, листать свои записи, набрасывать идеи для нового шоу на «Эйч-би-оу» и долго ворочаться ночью, чтобы записать пару строк. «Гм-гм-гм, это я пристрою к „Клинексу“, к заметке 2002 года…»

Может, я и оставил бы стендап на какое-то время, если бы мне сказали: «Есть прекрасная роль в кино, у вас одна из главных ролей, хорошие деньги, отличный сценарий. Вы играете священника-душителя. Он убивает шестерых детей. Не всех сразу: шесть отдельных сцен, шесть разных способов удушения». На это я пожертвовал бы месяц-другой.

Что и подводит нас к «Станции чудесного времени».

Я отнесся к «Станции…» как к актерскому эксперименту. Широко распахнутые глаза – главный критерий той роли, которую я хотел бы получить. Так нам с Джерри это виделось на тот момент. Немало разных вариантов я отверг ради шанса, так сказать, выкатить глазные яблоки.

И когда по поводу своего проекта со мной связалась Бритт Олкрофт, леди «Станции чудесного времени», потрясающая женщина, очень творческая и увлеченная, я подумал: «Окей, тут можно показать себя совсем с другой стороны – добрым и непосредственным». Бритт холила и лелеяла свой коллектив, плюс это была «Пи-би-эс»[259]. Мы с Джерри всегда старались иметь дело с солидными компаниями – «Эйч-би-оу», «Атлантик», «Уорнер брос. рекордз». «Пи-би-эс» входила в их число. К тому же я заменил Ринго Старра, который снимался в первом сезоне. Так я стал антитезой Питу Бесту[260].

Что радовало больше всего – мне не приходилось работать с актерами, ни со взрослыми, ни с детьми, потому что все заменял зеленый экран. Я был на площадке один, что несколько усложняло актерскую задачу, но имело и приятные плюсы – не надо было выслушивать, что там у них в жизни происходит.

В полку моих поклонников прибыло, но это было совершенно новое поколение, которое ничего не знало о Джордже Карлине, кроме того, что это маленький человечек[261] в маленьком синем костюмчике. В аэропорту, когда мы пересекались с таким юным зрителем, которого родители подталкивали: «Это он, это он! Подойди и поздоровайся», – ребенок обычно испытывал шок: перед ним стоял здоровый дядька без формы. Приходилось вежливо пояснять: «Сегодня я не на острове Содор, у меня выходной. Но я точно мистер Проводник». И на изумленном лице ребенка читалось: «Что здесь, на хрен, происходит?»

Как и большинство взрослых, я считаю, что в единственном экземпляре дети очаровательны. Смотрел бы и смотрел, как они лопочут или играют глазками. Иногда могут и выдать что-нибудь эдакое. Но иметь дело с классом – нет уж, слишком напряжно.

Сегодня бывшие поклонники мистера Проводника, смотревшие его десять-двенадцать лет назад, иногда приходят на его концерты или шоу на «Эйч-би-оу». Надо же закончить образование.

После разрыва с «Фоксом» мы сделали несколько специальных часовых шоу для «Пи-би-эс» с приглашенными звездами вроде Джека Клагмена[262] и серию тридцатиминутных программ, в которых мистер Проводник изредка выступал в главной роли, рассказывая истории про Паровозика Томаса[263]. Была идея снять художественный фильм, но она не реализовалась, хотя я хорошо помню увлекательные обсуждения с Бритт вне стен студии – вполне конструктивные, хотя и спонтанные, – каким должен быть этот фильм и как сохранить атмосферу «Станции чудесного времени».

Она обратила наше внимание на то, что в начале «Станции…» мы смотрим на все с правых позиций, далеких от идеи порядка: Скимер со своими игровыми автоматами и схемами заработка, вся эта суета вокруг него, путаница и хаос. Затем, склоняясь влево – не то чтобы она настаивала на этой мысли, но подозреваю, что засранцы из правого крыла высмотрели бы такой подсознательный посыл, – перемещаемся в центр, в справочную Стейси Джонс, начальницы станции. Она олицетворяет порядок и надежность. «Все хорошо, все хорошо, все идет своим чередом. Поезд прибывает в восемь и отходит в девять». Затем, сместившись еще левее, обнаруживаем инженера Билли Туфезерса, американского индейца в образе наставника и духовного отца.

Воспитание и усвоение уроков, а с другой стороны, свобода и хаос – такой была атмосфера «Станции чудесного времени». Понятно, что мистеру Проводнику ни один из этих пунктов до конца не подходил, но примкнуть он мог к любому лагерю вплоть до хаоса (для этого у него имелся злобный двойник). Хотя все равно было непонятно, почему его любят дети. «Чем он их так привлекает?» – спрашивала Бритт.

Он учился в иезуитской школе, а я не жаловал иезуитов, подтрунивал над религией в жизни детей, и нам всем это нравилось. Я заметил некую связь… Понимаю, что тема уже избитая, но чуть потерпите, я все объясню.

ВАЖНЫЙ МОМЕНТ!

Находясь в утробе матери, мы словно погружены в океан, мы неотъемлемая часть природы. Мы в буквальном смысле – физически – сливаемся с природой. Получаем все по трубочкам, делать ничего не надо, всё зашибись. Полная гармония, мы с природой одно целое.

А потом вас вырывают из этого охрененного места, и пожалуйста – боль, крик, первое насилие. Шлепки по попе, противное обмывание, обрезание. Здесь все чужое, все ужасное – ни слияния, ни единения. Начинается ваша индивидуация[264]! Теперь вы Джонни

Филипс, в будущем адвокат. Вы станете копией отца, у вас его рыжие волосы и характер, вы унаследуете еще кучу всякого дерьма. Вам лучше поскорее определиться, поставить цель и стремиться к ней. О единении можете забыть.

Теперь до конца жизни вы будете мечтать о восстановлении гармонии. О полном слиянии. Вот именно это естественное человеческое желание и извращает религия. Более примитивные популяции как-то приходят к единению с природой, к равновесию и гармонии с ней.

Речь у них не о том, что: «Я далек от природы и существую изолированно. Поэтому передвину русло реки, разорю землю, изуродую животных и буду отнимать у них молоко». Совсем наоборот: «Мы не будем контролировать природу, это невозможно. Поэтому давайте жить в единении с ней».

Но мы, цивилизованные люди, уже утратили это ощущение, нам неведомо ни единение, ни слияние. Мы мечтаем найти его и не устаем искать, но не там. В религии, сексе, успехе…

Вернемся к мистеру Проводнику. «В нем сочетаются две вещи, – рассуждал я. – Он маленький как ребенок. Ведет себя по-детски, как ребенок. Но вполне развит, как взрослый. И ум у него как у взрослого. Такое гармоничное сочетание делает его почти совершенным». Это одна из причин, почему в этой роли я чувствовал себя так непринужденно – даже в дурацких костюмах и с пропеллером на голове. Мне не хотелось карикатурно менять голос. Все происходило естественно.

А Бритт я сказал: «Знаешь, что нужно детям от взрослых? Опыт и информация (ну и марихуана). И все это у Проводника есть, поэтому дети и тянутся к нему. И в то же время он не представляет никакой угрозы. Он меньше и слабее, чем они. Такой взрослый малыш».

Сниматься в «Станции…» мне нравилось. Отчасти потому, что я любил роль движущейся мишени. Я любил представлять все эти разговоры: «Вот и прекрасно. Пусть он в этой „Станции чудесного времени“ просвещает двухлетних детей. Ой, а… не будет ли он и там вспоминать „хуесосов“ или рассказывать, что „у Девы Марии критические дни?“». То-то же. Пускай не теряют бдительность.

В процессе этих съемок у меня появилась отличная реплика, которую я использовал в шоу 1999 года «Вы все тут больные» для «Эйч-би-оу». Речь о номере, в котором я размышлял о поклонении детям, охватившем Америку.

Детям уделялось слишком много внимания! И что бы вы ни думали о детях, лучше послушайте эксперта. Это вам мистер ПРОВОДНИК говорит!

17

Двери закрываются, двери открываются

Ну и пару слов напоследок о материале. О том, сколько уходит времени, чтобы тексты, даже любимые, дошли до зрителя, в данном случае – до эфира на «Эйч-би-оу». И о том, почему я ненавижу юмор на злобу дня.

В какой-то момент в конце 80-х я стал натыкаться в своих папках на фразы вроде: «Вот бы всех поубивать». Одна коротенькая мысль, но, помню, я тогда подумал: «Из этого может что-то получиться». Разумеется, я не собирался доказывать, как хорошо всех убить, но, с другой стороны, не такая уж плохая идея – дать миру сорваться с цепи. И если я придумаю достаточно полу-, квази– и псевдопричин для этого, а также способов, как очистить мир от всех (кроме двухсот тысяч реально полезных людей, включая меня), то выйдет отличный номер.

Есть такое расхожее мнение, что сатира – это умение бросать вызов своим врагам, их системе мышления и эффектно доводить все до абсурда. По-видимому, так оно у меня и происходило, причем бессознательно. Врагами моими на тот момент все еще оставались Рейган и его шайка. Суть рейгановского мировоззрения сводилась к тому, что для сохранения американского образа жизни человечество должно быть готово погибнуть в результате ядерной катастрофы. (За исключением, конечно, двухсот тысяч полезных республиканцев, включая и его.) Это было даже весело – на тысячу процентов поддерживать такое сверхнасилие, искренне восторгаться и наслаждаться им. Я доводил это до крайности. В комедии всегда есть место преувеличению.

Со временем идея разрасталась. Вокруг нее группировались похожие идеи. Я стал проверять их на зрителях, изучал реакцию – когда говорил, например: раз в мире все так хреново, нужно просто всех убить и начать все сначала. Из таких фраз родилось введение в монолог «С планетой все хорошо». Моим любимым развлечением было смотреть по телевизору новости про катастрофы, и чем страшнее, тем лучше. Мне было плевать, что там с бюджетом или куда поехал Папа. Дайте мне людей, исходящих криком, объятых пламенем, размозженных рухнувшими стенами. Вот это я понимаю!

Некоторые сюжетные ответвления переросли в самостоятельные номера. Скажем, на этой почве взошел монолог «Смертная казнь» из альбома «Назад в город». Его основная мысль: смертную казнь отменять не нужно. Наоборот, надо еще активнее прибегать к ней и убивать еще больше людей, причем гораздо более зрелищными способами, проверенными временем: распятие, обезглавливание, погружение в кипящее масло. Выбирайте любой, и чем медленнее, тем лучше…

Сценическая судьба этого номера была связана с рождением нового персонажа – не просто сторонника массовых смертей, но и их искреннего поклонника. Это было великолепно. Я говорил очень спокойно, вел себя крайне сдержанно – абсолютно открытый, дружелюбный, честный клинический социопат:

Хочу кое в чем признаться. Открывая вам свой секрет, я надеюсь, что вы не осудите меня и не будете думать обо мне плохо. Возможно, если бы всплыла правда, многие из вас тоже сделали такое честное признание. Оно заключается вот в чем: мне нравится, когда умирает много людей. Правда, нравится. Ничего не могу с собой поделать. Мне от этого становится хорошо.

…Каждый раз, когда происходит большая катастрофа, хочется, чтобы все было как можно ужаснее. Чтобы это был час пик. И – простите, ради бога, но… почему бы не возле школы? Больницы? Дома престарелых? Извините, если вам неприятно это слышать… Знаю, мне могут возразить: «Вот если бы кто-то из ваших близких погиб в такой катастрофе, вы бы заговорили по-другому». Я отвечу: «Ничего подобного».

Самое замечательное, что теперь я мог не просто предлагать идею, а быть клиническим социопатом, получать удовольствие от смакования массовых смертей, не скрывая своего ликования. Заставляя смеяться и радоваться вместе со мной, я подводил к мысли, что это нечто глубоко укорененное внутри нас. И смех зрителей, в котором слышалось понимание, принятие и одобрение, только подтверждал это.

Обычно монологи сами находят способ сообщить мне, когда они готовы появиться на свет, а этот текст еще отлеживался в голове. Требовалось время, чтобы закончить его, отполировать и опробовать на сцене – чтобы все прошло гладко. Плюс еще один важный момент – процесс запоминания, который после шестидесяти легче отнюдь не становится.

Для шоу на «Эйч-би-оу» 1999 года материала у меня было предостаточно, включая отличный финальный текст «Бога нет». А новый номер, я в этом не сомневался, дозреет как раз к следующему шоу через два года.

Я постоянно оттачивал его, разрабатывая все более сложный сценарий катастроф, в которых миллионы людей погибают во всевозможных бедствиях, охвативших континент в нарушение всех законов природы. В этом была своя жуткая поэзия – грандиозная штука под стать моему эссе «С планетой все хорошо», только еще безнадежнее и безумнее.

Я возлагал большие надежды на следующую программу для «Эйч-би-оу». Двенадцатое по счету шоу, а двенадцать – магическое число. Это должна была быть бомба, бравшая под прицел большую жирную мишень в Белом доме: губернатора Буша со всеми его христианскими ублюдками. Номер «Почему нам не нужны десять заповедей» обрушивался на зрителя с мощью кувалды. В нем был невероятный потенциал.

Запись была назначена на 17 ноября в театре «Бикон». Название всей программе дал новый номер. У меня было ощущение, что это будет первое шоу на «Эйч-би-оу» за последние десять лет, сопоставимое с «Как глушат культуру», а может, даже лучше.

И это предчувствие не покидало меня вплоть до 8:46 утра 11 сентября 2001 года, когда первый самолет врезался в башню. Потому что шоу называлось:

«А мне нравится, когда умирает много людей».

Кто сказал, что в событиях 11 сентября нет ничего смешного? В тот день меня реально закидали яйцами. Усама бен, блядь, Ладен взорвал не только Всемирный торговый центр. Он уничтожил лучшее, что я написал за десять лет.

Я реалист. Мы поменяли название на «Жалобы и претензии». (Если бы выпускался сборник «типичного Джорджа Карлина», это название можно было бы смело оттиснуть на коробке.)

Ядро моих фанатов, наверное, ожидало, что я выскажусь по поводу 11 сентября. Я коснулся этого события – этого слона в гостиной, о котором не принято говорить, – зал ответил обнадеживающим смехом. Но больше я к нему не возвращался, сосредоточившись на «юморе наблюдения», который вертелся вокруг темы «Ублюдки нашего времени»: «Люди с опущенным забралом», «Родители отличников», «Если вас зовут Тодд». И убийственные «Десять заповедей».

Однако имелся в моем шоу огромный пробел размером с воронку. Давая интервью во время гастролей, я очень люблю, когда кто-нибудь из «Вестника Грейт-Фолса» или «Питтсбург пост и насморк» спрашивает:

– У вас, должно быть, много разных историй про Чейни[265], «Эмерикен айдол» и брючные костюмы Хиллари?

– Я никогда не рассказываю про людей или события, о которых можно узнать из новостей, – отвечаю я, выбивая у них почву из-под ног.

Я ненавижу материалы на злобу дня, потому что ненавижу что-то выбрасывать. Я не хочу вникать в мелкий скандал вокруг Буша и Скутера Либби[266], острить на эту тему, потом еще месяц шлифовать текст, доводя до блеска, добавлять пару-тройку новых шуток, зазубривать назубок всю эту хрень – и понимать, что никто уже не смеется, потому что новость устарела. Нет, только не это! Терпеть такого не могу. Мне нравится долго и нудно шлифовать, доводить до совершенства и делать запись, чтобы она осталась со мной навсегда.

Обратный пример – судьба номера «А мне нравится, когда умирает много людей». Вот почему я не выношу юмор на злобу дня. Сами новости не дали ни одного шанса монологу, основанному на новостях.

Хорошо хоть не пришлось от него отказываться. Он вошел в следующее шоу на «Эйч-би-оу» 2005 года «Жизнь стоит того, чтобы ее потерять». С момента, когда этот текст впервые спустился по родовым путям, прошло около семнадцати лет. Но рисковать не хотелось, и я переименовал его в «Чрезвычайную ситуацию по всей стране». Это была финальная точка шоу, его кульминация. Вот он – мой герой, вылизанный, безупречный, записанный на пленку. Навсегда со мной.

Текст разросся до эпической картины катаклизма общенационального масштаба. А начинается все с малого: в центре Лос-Анджелеса прорывает водопроводную магистраль, и вода затопляет электрическую подстанцию. В городе уже месяц царит аномальная жара, обусловленная глобальным потеплением. Выживание Лос-Анджелеса зависит от электроэнергии, включая больницы и системы охлаждения, поэтому вскоре город охватывает социальный хаос, ширятся холера и оспа, бушуют пожары, с которыми пожарные, оставшись без воды, не могут бороться. Весь город в огне…

Начинается паника, все одновременно пытаются покинуть город, затаптывают друг друга на улицах, оставляя тысячи трупов, их растаскивают дикие собаки. Стаи собак преследуют людей на дорогах, вылавливая одного за другим всяких старых пердунов и тормознутых, потому что ОНИ НЕ ИМЕЮТ ПРАВА ЗАНИМАТЬ СКОРОСТНУЮ ПОЛОСУ… Разлетаясь вокруг города, искры поджигают пригороды, их стремительно охватывает пламя, и тысячи одинаковых домов превращаются в одинаковые факелы, источая одинаковый дым, убивая одинаковых футбольных мамочек с их одинаковыми детьми по имени ДЖЕЙСОН и ДЖЕНИФЕР-Р-Р-Р…

И вот пожары ползут все дальше, вслед за пригородами охватывая фермерские хозяйства…

…тысячи сараев и ферм начинают взрываться, когда огонь добирается до тайных МЕТАМФЕТАМИНОВЫХ лабораторий! Ингредиенты мета стекают по склонам холмов, попадают в реки, дикие животные пьют воду и СХОДЯТ С УМА под кайфом. Медведи и волки, окосевшие от крэка, шатаются по деревням, охотясь и нападая на людей – и НЕ ОТ ГОЛОДА… Из охваченных огнем лесов выбегают полчища эльфов, фей и троллей, оглашая окрестности криками: «Бэмби сдох, Бэмби сдох!!!» Ура! Наконец-то СДОХ ЭТОТ ЕБАНЫЙ НЕДОМЕРОК БЭМБИ!!!

Местные пожары сливаются в один гигантский огненный смерч площадью в несколько штатов. Он охватывает Запад и Средний Запад и проносится через Юг, затем поворачивает на северо-восток и нацеливается на Вашингтон, округ Колумбия…

…где Джордж Буш все не может решить, ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ЭТО СИТУАЦИЯ ИЛИ НЕТ… Пожар достигает Филадельфии, но сейчас выходные, а Филадельфия по выходным ЗАКРЫТА! Поэтому огонь перекидывается на Нью-Йорк, и жители Нью-Йорка ПОСЫЛАЮТ ЕГО НА ХУЙ! А пока суд да дело, Канада успевает сгореть дотла, но никто этого НЕ ЗАМЕЧАЕТ!..

Восходящий тепловой поток над объятой пламенем Северной Америкой формирует гигантский огнеопасный циклон, который рождает супершторм, бушующий на территории целого полушария…

…разрушая молекулярную структуру атмосферы и фактически меняя законы природы. Огонь и вода смешиваются, пылающие облака огненного дождя падают вверх. Пронизанная гамма-лучами и солнечным ветром, вспыхивает ионосфера… Северный полюс начинает испускать молнии длиной тридцать миллионов километров. Небо становится охуенно ЗЕЛЕНЫМ!

И вдруг весь пространственно-временной континуум РАСКАЛЫВАЕТСЯ НАДВОЕ! Во Вселенной образуется огромная трещина, через которую обрушиваются мертвецы из прошлого: Бэйб Рут[267], Граучо Маркс[268], Дэви Крокетт[269], Крошка Тим[270], Поросенок Пиг, Гитлер, Дженис Джоплин, Аллен Ладден[271], мой дядюшка Дэйв, ваш дядюшка Дэйв, все дядюшки Дейвы, бесконечный поток мертвых дядюшек Дейвов…

И все дядюшки Дэйвы собираются вокруг небесного кухонного стола, зажигают сигареты и начинают разглагольствовать о том, что им никогда не везло, родители их не любили, дети выросли неблагодарными, что все захватили евреи, а с черными чересчур цацкаются. Их озлобленность и враждебность образуют большую лужу жидкой ненависти, которая начинает все быстрее и быстрее закручиваться вихрем. Чем быстрее она вращается, тем больше становится, пока водоворот ненависти не превышает размерами Вселенную и внезапно не взрывается триллионами крошечных звезд с триллионами планет вокруг, и на каждой планете – по триллиону дядюшек Дейвов.

Теперь у всех дядюшек Дэйвов хорошая работа, прекрасное зрение и удобная обувь. Они ведут активную сексуальную жизнь и пользуются бесплатной медициной. Они разбираются в Интернете, и их дети смотрят на них с восхищением… И каждую неделю дядюшка Дэйв обязательно выигрывает в лотерею. И ныне, и присно, и во веки веков у каждого дядюшки Дейва есть выигрышный билет, и дядюшка Дейв наконец-то счастлив…

Награды и премии посыпались на меня в 90-е. Награды и премии – это прекрасно. Отчасти они даже льстят мне, но большого значения я им не придаю – это внешний шоубизовый блеск. В шоу-бизнесе я не ради наград.

Ведь что бы я ни НАГОВОРИЛ, наградную машину это не остановит.

Большинство наград – просто повод для телешоу. Шоу-бизнес поздравляет вас, а заодно и сам себя, подтверждая свою важность, значимость и объективность, помогающую ему выбирать лучших. Дело не только в гнилостном запашке, окружающем эту шоубизовую возню, которую я ненавидел даже в 60-е (в свой счастливый период), когда «клуб знаменитостей» в своих благодарственных речах распинался о том, как все они интересуются и восхищаются друг другом, как переживают один за другого. А как только начинаются благодарственные речи, значит, скоро приплетут детей, можете не сомневаться.

Так произошло и на Фестивале комедийного искусства в Аспене в 1997 году, где меня чествовали по случаю сорокалетия карьеры. В целом мне понравилось. Я гордился сборником «Сорок лет в комедии», включавшим все мои шоу на «Эйч-би-оу», плюс в том же 1997 году канал посвятил мне специальную программу. На фестивале я впервые пообщался с Джоном Стюартом. Совсем юноша в то время, он сделал отличное интервью со мной. Поначалу, может, он слегка деликатничал, но потом исправился. Впереди у него было еще много блестящих вещей.

Среди приглашенных были, помимо меня, Деннис Миллер[272], Лорейн Ньюмен[273] и Джанин Гарофало[274], которых включили для гендерного баланса, а также актеры из шоу «Субботним вечером в прямом эфире»: Чеви[275], Лорн, Мартин Шорт, Стив Мартин. Я очень уважаю Стива Мартина. Восхищаюсь его талантом, умением принимать верные решения. Очень ценю талант Мартина Шорта. Но у них свой клуб.

Я обдумывал, как заговорить с каждым из них. К таким встречам вы всегда готовитесь, представляете, как все это будет. Мне хотелось сказать что-то особенное каждому: Чеви, Лорну, Мартину и Стиву. Просто чтобы наладить контакт, раз уж я не из их клуба.

Пришел Стив Мартин. В последний раз мы виделись в 1967 году на «Шоу братьев Смозерс», где он оценил меня на восемь из десяти: «Это точно не очередное смазливое личико». Я отвел его в сторону: «Стив, мы давно не виделись, как ты помнишь. Просто хотел сказать, что я очень рад за тебя, за все, что ты делаешь. Прекрасная карьера».

Было видно, что он тронут. Он даже слегка опешил, но это его растрогало. Контакт был налажен. Я рассказал ему про фото, которое храню и время от времени достаю, чтобы показывать людям.

Потом приходит Лорн, которого я совершенно не уважаю – это конченый уебок. Но нужно как-то наладить общение, поэтому я надеваю вежливое лицо и говорю: «Лорн, я уже много лет хочу извиниться перед тобой за то, что наша первая неделя на шоу проходила так тяжело, это все из-за кокаина». Он кивает и благодарит. Мол, извинения принимаются. И все. Никакой живой реакции в отличие от Стива.

Нас собрали в большой переговорной комнате, вроде зала Совета по экономическим вопросам, выдали каждому по блокноту, стакану воды и карандашу. И вот мы сидим в почти пустой комнате, ожидая инструктажа перед выходом на пресс-конференцию. Оператор от канала «Эйч-би-оу» и мы впятером – Лорн, Мартин, Чеви, Стив и я. Больше никого.

Мы болтаем с Лорном, вспоминаем шутки про кокаин, смеемся. И вдруг он переключается на остальных и начинает рассказывать кокаиновые истории, которыми славилось шоу «Субботним вечером»: «Обратный отсчет перед прямым эфиром. Гэри Бьюзи[276] вдыхает дорожку. Пять, четыре… еще раз вдыхает… три, два… снова вдыхает…» Окей, пусть. Но я его больше не удостою ни словом, ни взглядом.

Подходит Мартин Шорт. Когда я вел «Субботним вечером» во второй раз, с Мартином было приятно работать, а я его потом так и не поблагодарил. Исправляюсь сейчас: «Знаешь, давно хотел тебе сказать… Я видел тебя в Тоскане пару недель назад, но поговорить не вышло. Я не забыл, как мы с тобой ладили тогда в шоу и как меня тронули твои слова». Он отвечает: «О, я и не знал». Ничего не значащая фраза. Просто «фьюииить», для проформы. Не сравнить с Мартином, на которого смотришь – что бы он ни делал – и чувствуешь живого человека. Что ответил Чеви, я уже не помню.

Они говорят про кино, про яппи. Дежурная болтовня, в которой я не принимаю участия. И ловлю себя на том, что эти люди, которые когда-то казались радикалами и революционерами, превратились в очередной гребаный клуб голливудских знаменитостей. Клуб Лорна. И их пустой треп – современная версия той дешевой шоубизовой показухи, которой сорок лет назад ждали и от меня на съемках у Майка Дугласа.

Начинается пресс-конференция, сразу сыплются вопросы про «Субботним вечером». Крис Альбрехт из «Эйч-би-оу», который модерирует встречу, пытается переадресовать пару вопросов и мне, чтобы я подключился к разговору, но я отмахиваюсь, отвечаю односложно. Прессу я совершенно не интересую. Потом начинаются нарочито озабоченные вопросы о влиянии телевидения на ДЕТЕЙ. Рядом со мной сидит Деннис Миллер, человек, на мой взгляд, заносчивый, но очень умный. Он что-то отвечает, я вставляю пару слов. Но разговор все время возвращается к ДЕТЯМ.

Стив и Чеви были в ударе. С ними вообще не заскучаешь, хотя Чеви, наверное, уже не так интересно валять дурака, как было во времена его работы с Филом Фордом. Он в другой весовой категории. Но какие же они оба четкие и шустрые, как отфутболивают реплики друг друга, как здорово стебутся!

Когда начинается кудахтанье, мол, ДЕТИ то, ДЕТИ се, мне это становится неинтересно. Новая страшилка – Интернет, от которого мы не можем их защитить. Интернет и ДЕТИ, порно и ДЕТИ – все это мусолится и мусолится, и даже Чеви в перерывах между атаками на социальные институты принимает важный вид и изображает заботу о ДЕТЯХ.

Наконец доходит очередь и до меня. «У нас в стране детям уделяется СЛИШКОМ МНОГО ВНИМАНИЯ! – говорю я. – Оставьте их в покое! С ними все БУДЕТ В ПОРЯДКЕ! Они УМНЕЕ ВАС!»

Это всех развеселило. Монтируя сюжет для эфира, «Эйч-би-оу» оставили этот момент пресс-конференции для эффектной концовки. К черту клуб Лорна.

5 апреля 1997 года Бренде диагностировали рак печени. Сказали, что рак груди дал метастазы в печень, и без того подорванную гепатитом С. Пересадка печени исключалась, так как в анамнезе у нее уже был рак.

В глубине души я понимал, что это конец. Но та часть меня, которая во всем ищет позитив, взяла верх. Поспособствовали этому и врачи, подсластив пилюлю: мол, у нее еще есть три-четыре месяца. Мне хотелось в это верить. Как и в то, что она, возможно, будет жить. В 1975 году после реабилитации ей давали несколько недель жизни, а через десять лет снова угрожали рецидивом рака груди. А она справилась, она столько раз выживала! Учитывая прогресс в химиотерапии и лучевой терапии, появление новых лекарств и методов лечения, почему бы этому не случиться снова?

Я решил продолжать работать.

Мне давно не давала покоя мысль, что именно то, чем я занимался в 1970-е, мой способ заработка и весь образ жизни виноваты в том, что я так надолго разлучался с Брендой. По природе я человек заботливый, это с детства. Мне всегда нравились красивые жесты, я любил делать для нее что-то спонтанное, непредсказуемое. Во-первых, мне хотелось, чтобы ей было максимально комфортно как физически, так и эмоционально. Во-вторых, хотелось, чтобы она знала: это моя попытка компенсировать, осознанное желание искупить – слово из лексикона моей матери, католики такое любят – свое долгое отсутствие.

1997 год выдался чрезвычайно насыщенным. Помимо обычного рабочего графика добавилось шоу в клубе «Аспен» в феврале и промотур в поддержку моей первой книги «Отпад мозга»[277], который по плану начинался в мае. «Я хочу обеспечить нам пенсию, осталось ведь всего ничего, – говорил я Бренде. – Я пытаюсь играть на опережение. Хочу создать задел на будущее, чтобы нас потом на старости лет не загрызли собаки». Для меня это тоже было формой искупления.

Но первоначальный диагноз оказался неточным. Дело было не в метастазах, возник новый очаг, независимый от рака груди и очень агрессивный. Изучив образцы под микроскопом, онколог сказал нам – позднее, когда действовать, конечно, было уже поздно, – что на самом деле это была самая агрессивная форма рака, которую он встречал. Состояние Бренды стремительно ухудшалось, и утром 11 мая, в День матери, ей стало совсем плохо. Когда Келли привезла ее в больницу Святого Иоанна, она была уже без сознания. В полдень организм не выдержал, и у нее остановилось сердце.

Я был в Нью-Йорке. Сел на первый самолет, который вылетал. Врачи перезапустили Бренде сердце, и Келли потребовала, чтобы ее подключили к системе жизнеобеспечения, пока я не приеду.

Я не видел ее неделю. Кожа у нее пожелтела – из-за желтухи. После химиотерапии она потеряла волосы. Она была без сознания, ни на что не реагировала, но… глаза у нее были открыты. Невозможно было понять, осознает ли она хоть что-нибудь, но я заметил у нее на глазах слезы.

Я взял салфетку и осторожно промокнул их.

За всем этим у меня не доходили руки заняться своим здоровьем. В 1991 году по дороге в Вегас я перенес третий, довольно серьезный сердечный приступ. В 1994 году случился еще один, менее серьезный, но я считаю, что это был отголосок приступа 1991 года. Я снова лег на ангиопластику, но операция не удалась, так как артерия спазмировалась. Меня мучила стенокардия. Я отправился к своим хирургам в Сан-Франциско, и они сказали, что не хотят трогать пораженный сосуд. Место поражения было еще свежим, незатянувшимся. «Лучше мы не будем трогать эту артерию, – решили они. – Возвращайтесь-ка в Лос-Анджелес, и пусть кардиолог назначит вам медикаментозное лечение». Три года я продержался, а потом снова начались боли в грудине, отдающие в горло – для меня это обычное дело, – но только при сильных нагрузках. В спокойном состоянии все проходило.

Но я же не идиот. Я лег в больницу, и после обследования мне сделали ангиопластику, установив стент. Это такой сетчатый цилиндр из очень тонкой проволоки, похожий на китайскую ловушку для пальцев. В артерию вводится баллон со стентом, баллон расширяется, за ним расширяется стент, потом баллон сдувают и вынимают обратно. Стент остается в артерии и удерживает ее в расширенном состоянии. Это предотвращает рестеноз (повторное сужение), самую большую проблему при ангиопластике: расширенный сосуд может закупориться как сразу, так и на протяжении полугода. Стенты гораздо лучше предохраняют от закупоривания. Я более чем уверен, что стент устранил последствия приступа 1991 года.

Интересная деталь: мои проблемы с сердцем всегда решались либо с помощью передовых технологий, либо благодаря экспериментальным методам. Когда мне поставили стент, эта процедура еще не была одобрена Управлением по надзору за качеством продовольствия и медикаментов. Ее применяли всего в шести больницах. Мне снова повезло, как когда-то со стрептокиназой, что именно в этой больнице она уже прошла испытания. На тот момент единственным известным мне человеком, которому поставили стент, была мать Тереза. У матери Терезы был стент – и у меня был стент. Моя мать гордилась бы мной.

Когда я думаю про инфаркты или ангиопластику, то всегда представляю работающие механизмы. Проблема может быть вызвана органическими причинами: образование тромбов – результат химической реакции. Но ее решение сводится, по сути, к глубокой очистке. Это все равно что хорошо прочистить засоренную трубу. Чем бы я ни болел, проблема всегда решалась механическим вмешательством. Мне везло. Даже перенесенная в 2003 году абляция (метод коррекции аритмии, при котором сердце подвергается деструкции, что позволяет затем контролировать сигналы, посылаемые мозгом) – это тоже своего рода настройка. Ваше сердце функционирует неправильно и нуждается в коррекции. Не скажу, что меня это сильно расстраивало, никакой трагедии. Даже после инфаркта, придя в норму, вы забываете о боли. Единственное последствие ангиопластики – небольшой надрез. Все, что вам хочется, это вернуться домой.

Я люблю во всем порядок. В моем мире все разложено по полочкам – физические проблемы отдельно, душевные отдельно. Мне пришлось заняться своей физической формой, чтобы она не отражалась на душевном состоянии и не мешала работе. В интервью меня иногда спрашивают: «Разве после инфарктов ваша жизнь не изменилась? И вы сами не изменились?» Я бы так не сказал. Конечно, пришлось заняться спортом, потому что раньше я всегда вел сидячий образ жизни. Пришлось пересмотреть питание, потому что я привык есть все подряд – типичный американец. Всего два изменения. Я никогда не жил с ощущением дамоклова меча. Конечно, понимал, что бахнуть может в любой момент, но справиться с этим помогла – не рискну сказать, в какой мере, – чудесная вещь, которую нам недавно открыли: отрицание. Хотя, на мой взгляд, отрицание – это нечто другое. А я говорю просто о разумном отношении к себе, если вы не хотите превратиться в нытика, мученика и жертву.

Почему еще я так спокоен в этой ситуации – потому, что счастлив в любви.

Я встретил Салли Уэйд примерно через полгода после смерти Бренды. Она работала комедийным сценаристом в Голливуде и всегда хотела со мной познакомиться, но стеснялась. Первый шаг вместо нее сделал ее пес Спот. Нас влекло друг к другу, в Салли я чувствовал родственную душу, а мне всегда не хватало таких людей. Но я еще не отошел от недавней смерти Бренды и к новым отношениям был не готов. Салли не торопила меня, и, когда мы наконец начали встречаться, я уже знал, что она станет женщиной моей жизни. Так и случилось.

Моя работа – это по большей части разрыв шаблонов. Но, говоря о нас с Салли, без них, по-видимому, не обойтись. Я уже использовал пару клише, вот еще несколько: это была любовь с первого взгляда, мы без ума друг от друга. Мы ужасно друг друга любим. Вокруг любви много такого словесного добра. Как ни странно, все это правда.

Я уже в том возрасте, когда могу позволить себе некоторую непоследовательность.

* * *

В последнее десятилетие, с конца 90-х и до начала нулевых, когда к власти пришел Буш, меня не покидало чувство, что я расту, становлюсь сильнее. Творческое развитие всегда открывало мне новые дороги. Да, хватало и тупиков, и окольных путей, но, несмотря на это, все время было ощущение душевного, интеллектуального и эмоционального роста, я постоянно совершенствовал свое ремесло. Благодаря Джерри я никогда не сидел без дела, давал и по 125, и по 150 концертов в год. Меня всегда ждет публика в Топике, Юджине, Орландо или Стивенс-Пойнте, штат Висконсин. Всегда найдутся желающие тихо посидеть в темноте – хотя не так уж и тихо, на самом деле, но хотя бы организованно. Заплатить, послушать меня и повосхищаться мной. Мне это жизненно необходимо. Ради этого я живу.

Мне постоянно задают вопрос: «Зачем вам все это? Не хотите ли уйти на покой? Разве вы не устали от гастролей?» Знаете, я давно усвоил одну простую вещь. Заниматься своим любимым делом без всех этих людей я не могу. Поэтому приходится приезжать к ним. Они ведь ко мне не приедут. Даже если я им заплачу.

Конечно, есть и обратная сторона медали. Убогие задрипанные мотели, допотопные аэропорты, где у самолета отваливается крыло, – ни для кого не секрет, что в дороге случается всякое. И еще я терпеть не могу стоять за кулисами. Хуже места не придумаешь. Как будто вышел на ринг, а бой еще не начался. Именно там я любил прикладываться к бутылке. Но должен сказать, что на сцене я преображаюсь – пусть не каждый вечер и не каждое мгновение вечера, но достаточно часто. Стоит выйти к зрителям, как плохое сразу забывается.

Не важно, какой опыт у вас за плечами – тридцать лет или сорок. Не важно, насколько вы собой довольны, насколько уверены в том, что делаете, и в том, как к вам относятся. Но каждый раз, выходя на сцену, я начинаю с нуля. С самого начала. Они снова в моей власти, и я делаю с ними, что захочу! Это и есть жизнь! Пища для души и тела.

Не знаю, будут ли у меня еще фильмы. Я снялся у Кевина Смита в «Догме» в 1999 году и в «Девушке из Джерси» в 2004 году, где сыграл написанную для меня роль отца Бена Аффлека. Мне нравится работать с Кевином, с ним у нас отличный словесный пинг-понг. Сближает и то, что мы оба католики. Сниматься я люблю: это настоящее братство и прекрасный опыт, к которому мне повезло хоть чуть-чуть приобщиться. Но если стендап я бы сравнил с бегом, то актерство – с силовой тренировкой. Аэробные нагрузки нужны для хорошего самочувствия. Силовые тренировки задействуют совсем другие группы мышцы, и хорошее самочувствие связано с другими ощущениями. Я бегун, который иногда заходит покачать железо.

Мне важнее результат, чем награды. Знаете, что меня особенно радует в моем сотрудничестве с «Эйч-би-оу»? Что у меня уже тринадцать шоу, и это бросает вызов всему комедийному цеху. Для комиков, пришедших в профессию, это новый стандарт. Тринадцать часовых шоу на канале «Эйч-би-оу» – и вы в клубе! Приятно, когда можешь сказать: «Ну вот я и доказал себе и своим зрителям все, что хотел доказать в имеющемся формате».

Я говорю о живой стендап-комедии. Когда-то давно я назвал свою профессию фиглярством – вот им я и занимаюсь. Раньше этот вид комедии считался простонародным, плебейским искусством. Возможно, в этом и состоит его суть. Живой стендап я не променяю ни на что. После пережитых в начале 70-х метаморфоз телевидение нужно было мне только для рекламы самого себя. События и обстоятельства, сделавшие меня одним из ведущих комиков своей эпохи, стали моим благословением и моим проклятием. Комик, который продержался дольше всех, занимаясь только стендапом и отдав ему все силы. Именно это позволяло мне совершенствовать свое ремесло и заниматься саморазвитием.

Многие из тех, кто использует стендап как трамплин для кино, потом отодвигают его на второй план, а то и вовсе забывают. Или возвращаются по какому-нибудь специальному поводу, дают пару концертов, а потом два года о них не слышно. Единственные, кто посвятил стендапу всю жизнь, начинали в 40—50-е годы – в эпоху Джеки-Джоуи, как я ее называю. Достигнув определенного профессионального уровня, они удерживали его до самого конца. Смею сказать, что я один из тех немногих, кто, не делая карьеры в кино и/или на телевидении, поднял стендап на новую высоту. Эта мысль очень греет, наполняет особым чувством. Если бы я тоже был ровесником эпохи Джеки-Джоуи и двадцать лет показывал одно и то же, то напоминал бы заезженную пластинку. А я иду вперед, карабкаюсь на новые вершины. И вношу свой вклад в это плебейское искусство.

18

Быть, делать, добиваться

В годы моей юности на 123-й улице орудовала банда «Головорезы». (Она наводила ужас на весь район. Берегись, а то доберутся и до тебя.) Я состоял в банде, но бандитом не был. Стать частью какой-то группы я мог только в очень редких случаях и ради конкретной цели – тогда это была марихуана, – но не ради того, что принято называть глубокой экзистенциальной потребностью. Едва начав встречаться с Мэри Кэтрин, моей первой девушкой, я ушел из банды. Формально я числился «головорезом», но чаще это выглядело так: «Джорджи там, в коридоре, с Мэри Кэтрин». Единственная банда, в которой я хотел состоять, – это «Одиночки», она ограничивалась одним человеком – мной.

В рядах ВВС, где насаждается групповое мышление, я, как мог, уклонялся от него, зависая с черными сослуживцами и избегая белых в любых компаниях. Меня с ними ничего не связывало – и я был счастлив. Потом я стал диджеем на радио с офисом в центре города, работал за пределами базы – и все больше отдалялся от группового армейского мышления. Я не с ними, я другой. Один на один с микрофоном. В каком-то смысле я вернулся в банду «Одиночка».

Мне всегда казалось, что люди объединяются в группы по несерьезным причинам. Группа меня не кормила, я ничего для нее не делал. Моя цель была серьезнее – я намеревался решить сложнейшую задачу, а для этого меня должны были оставить в покое. «Никто другой с этим не справится. Никто не сможет помочь мне в этом». Все, чем жила группа – правила, форма, ритуалы, связи, – только отвлекало. Не давало решить главную головоломку: «Кто я, на хрен, такой и как все это со мной произошло? Из чего все складывается и как подогнать друг к другу все эти части?»

На сцене ты совсем один, и любые объединения теряют смысл. Мало что так ярко иллюстрирует противостояние одиночки и группы, как артист, стоящий перед публикой. Ирония в том, что если этот одиночка не сумеет заставить зрителей ощутить себя группой – и смеяться всем вместе, – то ему трындец.

Когда на сцене все идет как надо, я не ношусь с мыслью: «Они меня любят. Признают. Восхищаются моим умом». Все это тоже имеет место, но чаще я пытаюсь заглянуть внутрь и разобраться в своих ощущениях. И в такие минуты мне кажется, что я не просто одинок, а совсем один во всей Вселенной. И вообще единственное, что в ней происходит, это я. В каждый момент времени на сцене все идет своим чередом: строка звучит за строкой, смех за смехом. Просчитанные жесты рук, наклон подбородка и степень округления глаз, то, как я поддаю жару или замедляю речь: тише, тише. Во Вселенной есть только я и мои ощущения, и больше ничего. А если я вижу еще и интерес в глазах, поддержку и одобрение – одобрение того, что умею только я, чего зрители не найдут больше ни у кого… Я не знаю ничего лучше. Я абсолютно один, я весь как на ладони, я держу все под контролем, я – центр Вселенной и ее творец.

Создание материала – это высшая форма свободы, это сотворение мира – такого, как вам хочется. Я убеждаю людей: мир, каким он вам видится, далек от реальности. На самом деле, реальность – это бла-бла-бла и бла-бла-бла! Даже когда я несу полную чушь, я открываю вам глаза. Не важно, в костюме вы или в шляпе, в метро или на автостраде, что бы вы ни принимали за правду, все это ерунда. Вот правда: «Бла-бла-бла и бла-бла-бла!» На какое-то мгновение я меняю ваш мир так, как мне нужно. Я могу открыть мир заново, и я это делаю. Пока вы сидите в зале, а я стою на сцене, я управляю вашей реальностью.

Эту свободу у меня никто не отнимет. Я всегда один, никто за меня не пишет, не контролирует время, я обхожусь без усилителей, мне не нужно попадать в тональность. Да, приходится запоминать слова, но я их сам придумываю. Моя работа состоит в том, чтобы выдумывать то, чего нет, и убеждать, что оно существует. Этим я и занимаюсь. Это максимум свободы – говорить: «На самом деле все наоборот. Все вообще не так, как вам кажется. Это мой мир! Я его создал, мать вашу!»

«Джорджи, идиот хренов!» – говорили мне в детстве, и мне это нравилось. «Вы видели этого Карлина? Вот идиот хренов!» Мне и сейчас это нравится. Когда я слышу: «Ну ты и фрик, и мысли у тебя какие-то странные», – это как бальзам на душу. Уж точно лучше, чем слышать, какой я смешной. А когда говорят: «Ты такой смешной, и мысли у тебя такие странные», – эмоции просто переполняют. Я на седьмом небе.

С одной стороны, хочется, чтобы люди оценили мои странности. С другой – чтобы они понимали, сколько это требует труда – найти материал и довести его до блеска. А еще нужен контакт со зрителем. Пожалуй, контакт – это самое главное. Вы выходите к людям: «Привет, народ, посмотрите на меня, разве я не классный? Примете меня в воображаемый клуб тех, кто вам нравится? Найдите мне там местечко, пожалуйста». И обязательно нужно побольше о них узнать. Это сближает. «Знаете, что я думаю про аборты, про «вольво» и пердеж? А вот то-то и то-то». «Надо же, я тоже!» – «Неужели? Супер!»

Связаны ли между собой постепенный отказ от наркотиков и интерес к этому процессу, погружение в него, жизнь ради него? Я в этом абсолютно уверен. Когда я сидел на наркотиках, мне было важно только одно – накачаться и по возможности отработать концерт. Не припомню, чтобы меня волновал уровень артистизма или перспективы творческого роста. Думаю, подобные мысли блокировались наркотиками, если вообще до них доходило.

Не сочтите меня каким-нибудь психотреплом, но я думаю, дело в том, что, как только вы отказываетесь от искусственных стимуляторов, возбуждения, эйфории и бегства, сразу появляется лазейка для естественной стимуляции, возбуждения, эйфории и бегства. Запрещать или не запрещать такие стимуляторы – решение упирается в то, насколько остро вы в них нуждаетесь. Для меня стимуляция, возбуждение, эйфория и бегство – оправданные человеческие потребности, которые я смог удовлетворять более безопасным способом.

У вас может сформироваться (или не сформироваться) зависимость от выступлений, но привыкание они вызывают в любом случае. (С учетом того, что бо`льшая часть программы повторяется изо дня в день. Впрочем, с наркотиками та же история.) Мне случалось словно очнуться посреди монолога, который я исполнял уже раз пятьсот, в состоянии помутнения, как бы не в себе. Тогда приходилось выкручиваться, как-то играть со словами. И пока я так играл, ловил себя на мысли: боже, впереди же еще «Дом блюза», или «Если вас зовут Тодд», или что-то еще, – а параллельно пытался вспомнить, какой там дальше текст.

Бывало, я внезапно выпадал посреди концерта – а я люблю отбарабанить двенадцать вещей подряд – и понимал, что это третий или четвертый номер, а в голове стучит: «Ты забыл, что запланировал на финал». И сам себе отвечаю: «Я знаю, но все станет понятно, когда до него дойдет очередь». И вот доходит до номера 12, я произношу какую-то подводку, совершенно не представляя, что будет дальше. Вряд ли я осознаю, что хочу сказать слово «Вильгельмина», но – бац! Я говорю: «Вильгельмина». В этом есть что-то волнующее, какое-то волшебство, загадка. И публика тут ни при чем, равно как и само выступление. Тут другое: словно одна часть мозга наблюдает за работой другой части. Со мной такое бывало не раз. И – смутно припоминаю – под наркотиками это случалось гораздо чаще.

Парадокс, но расщепленное внимание – сугубо внутренняя проблема. Для зрителей существует только произнесенное слово, эта внезапная Вильгельмина. Они смеются, а значит, они со мной заодно. В этот миг они – часть меня, другая ипостась моего я.

Единственное скопление людей, которое я выношу, это мои зрители. Потому что не будь меня, они не собрались бы. То же самое я могу сказать о любой аудитории, которой я нравился. Чем старше я становлюсь, тем чаще в общественных местах ко мне подходят люди и рассказывают, какое впечатление произвел на них мой давний концерт или выступление в клубе лет сорок назад. И тогда я представляю себе свою многомиллионную аудиторию, теряющуюся во тьме зала… Люди, с которыми я, можно сказать, встречался лично, и между нами пробежала искра, реальные слушатели, сидевшие передо мной, по полторы, две, три тысячи человек одновременно, и все равно – один на один. Они смеялись, а значит, я до них достучался. Они ждали свои любимые номера. Иногда из вестибюля долетало: «Это ты еще не слышал „Бога нет“!» Или кто-то вспоминал, как любил Ала Слита, когда был маленьким. Мы одна семья. Родственные души. И это особенно остро чувствуется на живых концертах. Думаю, очень немногие комики, которых я знал, могли бы сказать то же самое о себе.

За вычетом своих зрителей, я очень плохо переношу людей в больших количествах. Они готовы пожертвовать своей индивидуальностью, своей чудесной человеческой исключительностью в угоду групповому мышлению. Я открыт для индивидуальностей. Мне с ними отлично. Индивидуальность – это прекрасно. Мне интересен даже самый мерзкий тип на земле, способный целиком сожрать собаку. Это завораживает. С удовольствием уделил бы ему пару минут. Обсудил бы рецепт. «Сколько сыпать соли? Нужны ли сливки?» Я заглянул бы ему в глаза – глаза существа из какого-то Богом забытого уголка Вселенной и поэтому притягивающие.

Каждый раз, заглядывая человеку в глаза, вы что-то для себя открываете, даже если там глухая стена или бесконечная рекурсия из парикмахерских зеркал. Все равно это завораживает. В любой индивидуальности что-то есть. Я впускаю чужаков к себе в душу, хотя, может быть, минуты через полторы мне захочется сбежать. Люди прекрасны поодиночке. Внутри каждого таится голограмма всей Вселенной.

Но как только они сбиваются в кучу, лепятся друг к другу, все меняется. Например, у вас есть друг по имени Джо, отличный парень. Но стоит ему сойтись с Филом, все, пиши пропало – конченый придурок. А когда рядом появилась Линда, его вообще не узнать. «Он так изменился. Это уже не наш старина Джо».

Они собираются по три, пять, десять, пятнадцать – и вот у них уже свои маленькие шапочки и нарукавные повязки, своя походная песня, тайное рукопожатие и список людей, против которых они выступают. Потом они учатся стрелять по мишеням и намечают список обязательных дел на вечер пятницы.

Однажды я составил список «людей, без которых я могу обойтись». Одними из первых в нем шли «люди, которые говорят: „Да здравствует такой-то!“, а потом идут и ради этого кого-нибудь убивают».

Идеальная группа состоит из одного человека. Иногда он отправляется за сексом к даме из аналогичной группы. Временные пары – отличный вариант. Когда-то давно существовали объединения по десять-двенадцать, а то и по сто и больше человек, смотря какая ячейка племени считалась идеальной. Когда забота о чужих детях была общей обязанностью, еще не придумали фамилий, патриархальных норм и права наследования, а про частную собственность никто не слышал. Вы могли чем-то владеть: это мой любимый камень, а это топор, который я вытесал. Но навес не принадлежал никому, им пользовались все, сидя вокруг костра. Если удавалось убить буйвола, еду делили на всех. Есть в этом что-то очень привлекательное. Но нам этого уже не вернуть.

Чем больше группа, тем она токсичнее, тем больше вероятность, что придется пожертвовать тем, что украшает вас как личность, в угоду групповому мышлению. И когда вы отказываетесь от своей внутренней красоты, вы теряете многое из того, что делает вас человеком. Во имя группы вы будете делать вещи, на которые никогда не решились бы в одиночку. Избиения, нанесение травм, убийства, алкоголизм – все это неотделимо от утраты идентичности, потому что теперь вы должны быть преданы этой надстройке – она сильнее вас, она вас контролирует.

Типичный пример – полиция. Когда вы разговариваете с копами по отдельности, перед вами самые офигенные парни в мире. Но вы точно знаете, что, выезжая в черные кварталы, когда оттуда поступает звонок о нарушении общественного порядка, они сначала избивают, а потом уже задают вопросы. И если вдруг вы окажетесь там и вызовете полицию, достанется и вам, без разницы, правы вы или нет. Про офигенных парней можете забыть. Это же касается и военных, и прочих корпоративных мудозвонов в любой точке земного шара. И, между нами, американские группы ничем не лучше любых других.

Худшее, что есть во всех этих группах, – это их ценности. Традиционные ценности, американские ценности, семейные ценности, общие ценности, НАШИ ценности. Просто прикрытие для предрассудков и дискриминации, за которые держится белый средний класс, оправдание его алчности и ненависти.

Значит ли что-то для меня флаг? Конечно, нет. Значат ли что-то слова на бумаге? Смотря чьи слова. Верю ли я в семейные ценности? Смотря что за семья. Большинство семей довольно токсичны, и это наводит на подозрения. Я мог бы назвать несколько пунктов, которые определяют наше поведение и со стороны могут быть приняты за ценности. У меня с ними проблемы – с общепринятыми ценностями, общепринятыми убеждениями и так называемой житейской мудростью.

Тот факт, что я ценю в людях индивидуальность и отождествляю себя с ними, никак не влияет на мое отношение к тому, как они устраивают свою жизнь, сколько труда у них уходит на то, чтобы организовать себя, к тем ложным ценностям, которые якобы объединяют общество. Наше общество скрепляется полной туфтой.

Я люблю анархию. Анархия и комедия – одна команда. Как анархист в душе, я не просто противник всякой власти, меня давно гложет подозрение, что люди идут не тем путем. Человечество свернуло не туда очень-очень давно. Виной всему частная собственность: «Это мое! Вы не имеете на это права!» Религия выступает за собственность, за государство: «Мы будем поддерживать этого короля». Сам монарх заявляет: «Я король, луна – моя тетя, она подсказывает мне, когда засеивать поля». Это массовый гипноз. Очень похожий на ситуацию, когда массы гипнотизируют сами себя.

Я больше не идентифицирую себя с человечеством. И уже давно. Скорее – с атомами углерода. Эта планета не дает мне ощущения комфорта и безопасности. В интересах моей работы и душевного спокойствия мне комфортнее и безопаснее всего отождествлять себя с атомами и звездами и просто созерцать глупость собратьев по виду. Это помогает избегать боли. Раньше, когда я отождествлял себя с людьми, мне часто было больно; когда отождествлял с разными группами, то имел дело с малоприятными субъектами. Теперь я не отождествляю себя ни с кем. Никто больше не вызывает у меня сильных эмоций – ни жертвы, ни преступники, ни правые, ни левые, ни женщины, ни мужчины. Да, я остаюсь человеком и не отказываюсь от своей человеческой природы. Но отвожу ей ровно столько места, чтобы она не вносила путаницу в мое творчество.

Наблюдать за нелепыми людскими плясками – моя работа. Я развлекаюсь, а заодно нахожу и над чем пошутить. Время от времени я обращаюсь к моим бывшим собратьям по виду и напоминаю им, какие они ебанутые.

Много лет назад я отправился к Юпитеру и дальше, мимо его спутников, к облаку Оорта, состоящему из триллионов комет, мимо планеты, ранее известной как Плутон, возвращаясь к себе домой вместе с собратьями-атомами. Домой к породившим нас всех звездам – не обязательно к той, вокруг которой мы вращаемся.

Я убежден, что я больше Вселенной, меньше Вселенной и равен ей. Больше, потому, что могу все это представить: мысленно сконструировать Вселенную и все, что в ней находится, мгновенно вызвав ее образ в сознании. И ей будет не одиноко среди других мыслей – с одной стороны: «Блин, так задница чешется!» – а с другой: «Не трахнуть ли официантку?»

Этот образ вместе со всеми остальными мыслями заключен внутри моей 58-сантиметровой черепной коробки. А значит, я больше Вселенной. Но я и меньше Вселенной, и это очевидно: мой рост 176 сантиметров, вес 68 килограммов, а Вселенная – она чуть повыше и потяжелее. Мы с ней равны, потому что я состою из тех же атомов, что и она. Я часть протогалактики в пяти миллиардах световых лет от нас и одновременно – того окурка в Кливленде. Никакой разницы, полное равенство. В отличие от нашей фальшивой демократии, у атомов демократия настоящая.

Иногда под настроение я мысленно возвращаюсь к нашим со Вселенной взаимоотношениям, и мне от этого становится теплее. Потому что я знаю, что мы с ней одно целое и когда-нибудь я вернусь к ней уже окончательно, чтобы воссоединиться, а все остальное – это просто путешествие, игра, комедия, показуха…

Я хотел бы, чтобы после смерти меня запустили в космос. Хотя, пожалуй, это не очень целесообразно – в верхних слоях атмосферы и так не протолкнуться. Поэтому я добавил в завещание такой пункт: «Я, Джордж Карлин, находясь в здравом уме, не хочу, чтобы после смерти меня похоронили или кремировали. Я хочу, чтобы меня ВЗОРВАЛИ».

Не сомневаюсь, что найдутся люди, которые назовут это бегством от реальности. У меня на это один ответ: «Мне по барабану. Просто отвалите. Если хочется к чему-то прицепиться, на здоровье, но без меня. Все это суета сует». Ну и как только вы произнесли: «Все это суета сует», – вы возноситесь в царство ангелов. (Я знаю, что «суета сует» и «ангелы» – из католического лексикона, но я никогда не скрывал, что был католиком. Пока не достиг возраста мудрости.)

Келли не во всем со мной согласна. Она считает, что человек, который не голосует, не имеет права потом жаловаться. Еще один пункт – гольф. В семье ее мужа все связаны с гольфом, его отец работал управляющим в загородных клубах, да и сама она играет в гольф. Иногда на государственном поле, а это совсем не то же самое, что корпоративные клубы, на которые я нападаю. Поле занимает очень большую площадь, но зато гарантирует в центре города обилие зелени, где можно неплохо провести день. Стала ли она типичным мудаком, играющим в гольф? Конечно, нет. Иногда ей задают всякие вопросы обо мне – противнике любой власти, анархисте, который не верит ни в какие системы и политсилы. И который часто ведет себя как вполне традиционный – даже консервативный – отец. Например, когда заявляется к обижавшему ее парню с бейсбольной битой в руках.

Я не считаю, что мир – это царство порядка и что все в нашей жизни можно упорядочить; людей нельзя рассортировать по категориям. Разные аспекты личности могут подталкивать в совершенно разных направлениях. Во мне сошлись либерал, консерватор и анархист. Вне моей привычной роли – толерантного леволиберала – я могу вести себя по-разному. Наверное, когда угрожаешь бейсбольной битой малолетнему негодяю за то, что он так скверно обошелся с твоей дочерью, это говорит о замашках консерватора-традиционалиста. Окей, значит, мне не чужд консерватизм.

Некоторых вещей я стараюсь не видеть. Есть такой современный термин – отрицание. Если человек окружен пламенем, но сам еще не вспыхнул, для меня это означает, что все в порядке. Ничего не хочу знать о том, что не происходит у меня на глазах, что не очевидно. Оставляю все, как есть, пока само не взорвется. А если не взорвется, то и внимания не стоит. Я не высасываю проблемы из пальца, чтобы потом не знать, куда от них деваться.

Человек очень целеустремленный, я поглощен своей карьерой, творчеством, актерским ремеслом, писательством, шоу-бизнесом, какой бы смысл в это ни вкладывали. Я привык выходить на сцену и обращаться к тысячам людей, слышать аплодисменты, а потом возвращаться домой в состоянии эмоционального опустошения.

Так происходило изо дня в день, годами, десятилетиями. Может, поэтому психологически я привык обходиться минимумом личных контактов. Работа приносит мне огромное удовлетворение, я вкладываю в нее столько сил и получаю такую отдачу! Это круговой процесс – так работает замкнутая система. Видимо, именно так моя потребность в общении с людьми, даже с близкими, в какой-то степени всегда удовлетворялась.

Но, черт возьми, человеческая природа берет свое. У нее свой балансовый отчет, от него не отмахнешься. Рано или поздно наступает момент платить по счетам. Чем дольше живешь, тем острее понимаешь, что нужно свести дебет с кредитом. Расплата неминуема. Не буду отрицать, что позиция, занятая мною давным-давно, это чистейший эгоизм: действовать в одиночку, самому писать тексты и стоять за штурвалом своего корабля, рассказывать о том, что я думаю, имея в руках только микрофон, – без коллектива, без инструментов, без режиссера, без сценариста, без продюсера – все я сам.

И упаси господи, чтобы дебетовая сторона баланса была не в порядке. К счастью, мне удалось этого избежать. Чисто умозрительно я такой вариант допускал, но никогда не задумывался, что человек при этом чувствует, как переживает.

Когда Бренда была жива, я иногда представлял себе, как мы переедем в Ирландию, куда-нибудь на юго-восток, где потеплее, поселимся вдвоем недалеко от Дублина, чтобы в любой момент можно было съездить и купить все необходимое, а не ковырять в зубах… проволокой или что у них еще идет в ход – я не очень знаком с деревенской жизнью, но не думаю, что там все так плохо. Свои писульки я мог бы отправлять издателю по электронной почте, а потом просто сидеть в саду.

Я часто спрашиваю себя: если бы все сложилось иначе, воплотил бы я эту мечту? Думаю, да. Я смог бы отказаться от сцены. Принести такую жертву.

Главное, чему научила меня человеческая природа: во всем нужен баланс. Не скажу, что мне это всегда удается. Какая-то часть меня чувствует себя обделенной. Ей тоже нужно выходить в свет, ей нужна поддержка – которой она не получает. Я не стану вдаваться в подробности. Но это полная противоположность тому, чем я занимаюсь.

Есть время делать, а есть время – быть. Я узнал об этом очень давно от своего мозгоправа Эла Вайнштейна, которого любил и которому доверял. Но он неожиданно для всех умер. От инсульта. (Очень странное чувство, когда вам отменяют прием из-за смерти терапевта.)

Но это не упраздняет и никак не затрагивает его жизненное кредо: быть, делать, добиваться.

Я так и не научился просто быть, Джек.

Я многое делаю. Я кое-чего добился. Но я не умею БЫТЬ.

19

Мальчик из Нью-Йорка

Трезвым как стеклышко заканчиваю я свой путь, который начал еще ребенком. Не скажу, что это счастливый финал, я никогда в них не верил, но и несчастливым я его не считаю.

27 декабря 2004 года, посреди рождественской паузы в гастролях, я принял решение, которое долго откладывал. Приехав к Джерри домой, я сообщил ему, что хочу пройти реабилитацию. Уже довольно давно, с тех пор, как отказался от марихуаны в конце 80-х, я переключился на другой препарат – викодин, разбавляя его вином. Выпивал по полторы бутылки в день и заедал пятью-шестью таблетками викодина. Конечно, по сравнению с кокаином и марихуаной, которые я поглощал в промышленных масштабах в 70-е, щедро заливая их пивом, это может показаться сущей ерундой. Но я чувствовал, что достиг дна. Ситуация вышла из-под контроля, мне нужна была помощь.

На первую половину 2005 года стараниями Джерри у меня было намечено очень много концертов, их отмена или перенос обошлись бы нам в целое состояние. Такой вариант даже не рассматривался. В тот же день я связался с реабилитационным центром «Обещание» в Малибу и прошел – по цене еще одного состояния – тридцатидневную программу детоксикации. Не буду вдаваться в детали. Важнее то, что я стал совсем иначе относиться к правилам «Анонимных алкоголиков», которые так помогли Бренде, хотя раньше скептически оценивал и их, и самих «алкоголиков». Правила работали. (Хотя лично я обошелся бы и без апелляции к высшим силам.) В шестьдесят семь лет я покончил со злоупотреблением наркотиками, растянувшимся на полвека – если считать с первой затяжки в коридорах дома на 122-й улице, когда мне было тринадцать. Пятьдесят четыре года я прожил под кайфом.

И больше меня не тянет. Я чувствую себя гораздо лучше, чем в те утра, когда я закидывался парой таблеток, чтобы полегчало. Меня больше не соблазняют винные магазины и отделы алкоголя. Все это в прошлом. И я рад этому. У меня другие планы.

На четырех компьютерах «Эппл» в сотнях папок у меня хранятся тысячи записей, тысячи идей. И они постоянно пополняются. Возможно, они войдут в новое шоу для «Эйч-би-оу», материала у меня предостаточно. Но некоторое время назад я переключился на другую тему. Мне нужно поработать кое над чем для себя, поэтому и гастролировать я стал меньше.

Если я еще поживу и сохраню здравый рассудок, то хочу все-таки попасть на Бродвей. Над формой я еще думаю, но главная идея уже примерно ясна.

Много лет я с нетерпением предвкушал – спеша ему навстречу – тот миг, когда смогу использовать своих персонажей. Их очень много – этих выдуманных личностей, запертых внутри меня без шанса и надежды заявить о себе. Или, скорее, это мне не хватало смелости воспользоваться моментом и шансом, чтобы дать им волю.

Некоторые из них уже знакомы зрителю: это они заставляют меня менять голос, расставляя нужные акценты. Тексты о языке, со всеми их клише, каламбурами и нелепыми оборотами, свою сценическую версию обретают сразу с голосами: все эти клише, каламбуры и нелепости хотят звучать каждый на свой лад. Ничего специально я не делаю, голос идет в комплекте с персонажем.

Готовый текст я всегда распечатываю, чтобы он был перед глазами: черное на белом. Порой, заучив его наизусть и начав играть на сцене, я вдруг ловлю себя на том, что не хочу произносить какую-нибудь фразу или пассаж. Есть ощущение, что это не мое. Может, это объясняется тем, что когда я произношу все своим голосом, то напоминаю учителя или оратора, а может, тем, что тогда все звучит слишком одинаково. И тут неожиданно для меня самого раздается ворчанье простого работяги: «В тихом омуте черти водятся». Или еле живой, надтреснутый голос начинает объяснять, почему все дядюшки Дейвы во Вселенной обижены на жизнь, считая, что она паршиво с ними обошлась.

Большинство этих голосов родом из Вест-Сайда. Из моего детства. Голосом по умолчанию стала для меня хрипотца вест-сайдского старика, которая досталась сержанту-индейцу, всей его многочисленной сержантской родне и еще массе всякого мелкого начальства, появляющегося в моих репризах. Прозвучал он и в сериале на канале «Фокс». А есть много других – агрессивных, громких, тихих. Голоса уличных сумасшедших, тараторящие, писклявые, глубокие, неторопливые, пугающие, невразумительные или смущенные. Смешные и не очень, старые и молодые. Голоса священников, полицейских, хозяев магазинчиков – и все они настоящие, а не пародии на голоса актеров в роли патеров, копов и торгашей. Южане времен моей службы в ВВС, выходцы из западных штатов, работавшие со мной на радио.

И стоит любому из них начать говорить, как тут же, словно по волшебству, рождается охуенный монолог. Раньше они тоже порой прорывались в мои монологи, и тогда я делал пару стендап-миниатюр для себя, просто чтобы понимать, что из этого может получиться. И мне становилось страшно. Во-первых, я боялся, что они могут нахлынуть, захлестнуть и просто подмять меня. Во-вторых, они казались неуловимыми – одноразовыми гостями, чьи слова и фразы я не успеваю записывать, а они уже бесследно исчезают. Поэтому я никогда не делал на них ставку.

На самом деле они не были одноразовыми – они по-прежнему все здесь, во мне. И буквально срываются с привязи, стремясь на свободу. Я – это тысячи разных людей, в которых я могу мгновенно перевоплотиться. И я не хочу, чтобы они произносили чужие тексты. Я понял это уже давно. До тех пор пока я распоряжаюсь их судьбами, я не позволю, чтобы они стали героями чужой пьесы.

Однако они не могут стать самими собой, пока ограничены рамками моего тщательно выверенного стендапа, за который отвечает левое полушарие. А им нужно стать теми, кто они есть на самом деле. Я должен отпустить их.

В какой-то момент я осознал, что пишу бродвейское шоу. Я мечтал об этом давно и уже начинал напрягаться, что из-за гастролей так и не найду на него времени. Многие из моих постоянно пополняющихся записей приходится откладывать, потому что непонятно, где они могут пригодиться. На самом деле они давно уже стали чем-то бόльшим, чем обычные заметки: это начало отдельной истории. Театр – особая форма искусства, где не нужно записывать каждую букву. Придет время, и мои персонажи заговорят своими словами. И это будут не мои тексты для стендапа (комментарии, перечни, наблюдения), а совсем другие истории. То, что начиналось как заметки для себя, превратится в развернутый самостоятельный сюжет.

Это скорее способ проследить, на каком этапе они перерастают в большую историю, как и почему такое происходит. Бродвейское шоу органически вырастает из стендапа. Это единственная площадка, где сойдутся обе мои ипостаси – стендапера и актера. Это хорошо, ведь при всех возможных сюрпризах тут не будет ничего настолько неожиданного для публики, чтобы мне пришлось снова ее завоевывать.

Сюжет строится вокруг моего детства – в основе лежат первые главы этой книги. В каком-то смысле это возвращение к автобиографическому буму 70-х, только более детальное и с той оговоркой, что речь пойдет не о школьном шуте, а о том, что осталось за кадром – о многообразном, прекрасном, неласковом мире одинокого мальчика, который так любил срывать уроки.

Священники и монахини, полицейские, патрулировавшие улицы, ирландские банды, завсегдатаи «Мойлена», колумбийские контрабандисты, хозяева магазинчиков, уличные шулеры и многие другие, целые кварталы, канувшие в Лету, со своими звуками, музыкой, своим языком и запахами, драками, развлечениями, любовью и предрассудками – увиденные глазами все того же мальчика.

Его дом, семья, мать – да, я хочу изобразить свою мать во всей ее многоликости, эту доморощенную Сару Бернар, которая могла придавить вас чувством вины, но могла и рассказать историю в шести лицах, озвучив каждого участника и придумав эффектную концовку. А кроме дома и соседних кварталов – волшебный остров Манхэттен, Манхэттен военных лет в нескольких минутах езды по линии «Ай-Эр-Ти».

Я расскажу историю этого мальчика, хотя к тому времени, когда дойдет до постановки, я, наверное, уже буду семидесяти-с-чем-то-летним старпером. Но все идет так, как должно идти. Я буду стариком и мальчиком. Мальчиком, который однажды станет стариком, оглядывающимся назад – на несуществующего мальчика, которым он когда-то был…

По сути, это воссоединение. То, чего мы ищем всю жизнь: воссоединение с Единым, состояние нераздельности. Вершина моей жизни.

Надеюсь, получится неплохо. Я уже придумал название: «Мальчик из Нью-Йорка».

Об авторах

Джордж Денис Патрик Карлин родился в Нью-Йорке в 1937 году. Карлин – один из самых успешных и влиятельных стендап-комиков всех времен. В «Вечернем шоу» он появился свыше ста тридцати раз, был первым ведущим шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Карлин – единственный, кто сделал четырнадцать специальных программ для канала «Эйч-би-оу». Три его книги стали бестселлерами, по версии «Нью-Йорк таймс». Из двадцати трех сольных альбомов одиннадцать номинировались на «Грэмми», пять раз он уносил домой вожделенную статуэтку, в том числе за авторскую аудиоверсию своего бестселлера «Отпад мозга». В 2002 году Центр Первой поправки совместно с Фестивалем комедийного искусства США в Аспене, штат Колорадо, присудил Карлину премию «Свобода слова», а в июне 2007 года он стал одиннадцатым лауреатом премии Марка Твена за американский юмор, вручаемой Центром имени Джона Кеннеди. Джордж Карлин ушел из жизни 22 июня 2008 года в Санта-Монике, штат Калифорния, в возрасте семидесяти одного года.

Тони Хендру лондонская газета «Индепендент» назвала одним из самых ярких комиков послевоенного периода. Карьеру на комедийной сцене он начинал вместе с Грэмом Чепменом из группы «Монти Пайтон», шесть раз участвовал в «Шоу Эда Салливана». Был одним из первых редакторов журнала «Нэшнл лэмпун», редактором и одним из соавторов пародийной газеты «Не Нью-Йорк таймс», исполнил одну из главных ролей в пародийном документальном фильме «Это – Spinal Tap!», выступил соавтором и сопродюсером британского сатирического сериала «Вылитая копия», за который был номинирован на премию Британской киноакадемии. Он написал и/или отредактировал десятки книг, в основном сатирических, за исключением двух бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс»: «Братство: память в фотографиях о героях 11 сентября в Нью-Йорке» (2001) и книги воспоминаний «Отец Джо: человек, который спас мою душу» (2004). Хендра входит в правление национального сообщества сочинителей «Мотылек».

Примечания

1

Comedy Central – американский кабельный телеканал, специализирующийся на юмористических сериалах и развлекательных шоу.

2

Анальный – тип личности (по Фрейду), которому, в зависимости от особенностей психологической фиксации, свойственны в одних ситуациях – аккуратность, упрямство и бережливость, в других – беспорядочность и негативизм. Сам Карлин в книге не раз называет себя мистером Аналом.

3

Рок-группа, одна из самых популярных команд 1960-х родом из Гринвич-Виллидж. Их музыка отмечена влиянием блюза, фолка, джаза, психоделии и ритм-энд-блюза.

4

Чарльз Линдберг (англ. Charles Lindbergh) – американский летчик, первым совершивший одиночный перелет через Атлантику. В марте 1932 года его сын, Чарльз Линдберг-младший, в возрасте 1 года и 8 месяцев был похищен из дома. После выплаты выкупа похитителям ребенка так и не вернули. Его труп был обнаружен спустя пару месяцев в нескольких километрах от дома.

5

Жесткий дирижабль «Гинденбург», построенный в Германии в 1936 году (самый большой в мире на тот момент), потерпел крушение 6 мая 1937 года в Лейкхерсте, штат Нью-Джерси, заходя на посадку после трансатлантического перелета. В результате пожара, охватившего наполненный гелием каркас, погибло 35 из 97 человек на борту и один человек на земле. Одна из самых резонансных катастроф XX века.

6

The Rose of Tralee (англ.) – ирландская баллада XIX века о девушке Мэри родом из Трали (городок на юге Ирландии), которую за красоту называли Розой Трали. Перепевалась многими артистами и часто звучала в кино.

7

Греймурские братья и сестры (англ. Graymoor Friars and Sisters) – францисканская конгрегация западного обряда католической церкви, появившаяся в конце XIX века. Конгрегация также известна как Орден искупления и посвящена Пресвятой деве Марии.

8

От refectorium (лат.) – трапезная. Термин рефекторий характерен для католических монастырей.

9

New York Journal American (англ., дословно – Нью-Йоркский американец) – вечерняя газета, выходившая с 1937 по 1966 год.

10

Best & Co (англ.) – универмаг одежды, просуществовавший почти сто лет – с 1879 года до конца 1970-х годов. Был известен своей «стильной добротной женской одеждой и качественной одеждой для детей».

11

Полное название: The American Irish: A Political and Social Portrait (1964). Автор, американский политический журналист и преподаватель Уильям Винсент Шеннон (William Vincent Shannon), работал послом США в Ирландии; книга, давно ставшая классикой, исследует вклад ирландцев в американскую культуру, политическую и социальную сферы.

12

Merv Griffin (англ.) – американский медиамагнат и телеведущий, автор телешоу «Колесо фортуны». С 1965 по 1986 год выходило его авторское «Шоу Мерва Гриффина», имевшее огромный успех.

13

The Bitter End (англ.) – культовый ночной клуб и концертный зал в нижнем Манхэттене, открывшийся в 1961 году, который позиционирует себя как самый старый рок-клуб в Нью-Йорке.

14

Обсессивно-компульсивное расстройство – выраженная невротическая патология, проявляющаяся в навязчивости действий и мыслей, повышенной тревожности, ритуальности выполняемых действий.

15

Seven Sisters (англ.) – ассоциация семи старейших и престижнейших женских колледжей на восточном побережье США. Названа по аналогии с мужскими колледжами «Лиги плюща».

16

The Ivy League (англ.) – ассоциация восьми частных американских университетов, гарантирующих высокое качество образования, в семи штатах на северо-востоке США.

17

International House New York (англ.) – частное некоммерческое общежитие для аспирантов, стажеров и научных работников из ста стран мира.

18

Улисс С. Грант (настоящее имя Hiram Ulysses Grant; 1822–1885) – генерал армии, возглавлявший Армию Союза в годы Гражданской войны, 18-й президент США; создатель Департамента юстиции США, преследовал Ку-клукс-клан.

19

«Macy’s» – одна из старейших (создана в 1858 году) и крупнейших сетей розничной торговли в США, предлагающая широкий ассортимент бытовых товаров. «Gimbels» – розничная торговая сеть, просуществовавшая сто лет (1887–1987), делавшая акцент на добротных товарах для среднего класса, главный конкурент «Macy’s». «Klein» – нью-йоркская сеть розничной торговли с семидесятилетней историей (1905–1978), отличавшаяся демократичностью и доступностью.

20

Automat (англ.) – ресторан быстрого питания, где готовые блюда и напитки продаются через автоматы. Первый в мире автомат был установлен в Германии в 1895 году.

21

IRT (англ. Interborough Rapid Transit) – самая загруженная линия нью-йоркского метрополитена, проходящая через Манхэттен и соединяющая Бруклин с Бронксом.

22

Ringolevio (англ.) – один из вариантов догонялок, салочек.

23

Johnny-on-a-Pony (англ.) – детская командная игра, известная в разных вариантах. Обычно играющие делятся на две команды: одна изображает лошадь, наклоняясь друг за другом и обхватывая впереди стоящего за талию, вторая – наездников, которые по очереди запрыгивают на «лошадь». Их задача – завалить «лошадь», ее задача – заставить сидящих сверху коснуться земли.

24

Фиорелло Генри Ла Гуардиа (англ. Fiorello Henry La Guardia) – один из лучших мэров за всю историю США, возглавлял Нью-Йорк на протяжении трех каденций (1934–1945), в годы восстановления после Великой депрессии.

25

RCA Building (англ.) – центральное здание Рокфеллеровского центра, небоскреб на Манхэттене в стиле ар-деко. С 2015 года носит название Рокфеллер-плаза.

26

Empire State Building (англ.) – 102-этажный небоскреб на Манхэттене в стиле ар-деко, офисный центр. С 1931 по 1970 год был самым высоким зданием в мире.

27

Frère Jacques (фр.) – французская народная песня XVIII века, известная также в Германии, Австрии, Швейцарии, Чехии и др. странах.

28

Mae West (англ.) – актриса, певица, сценарист и драматург, одна из самых скандальных звезд середины XX века, секс-символ эпохи.

29

Big Apple (англ., буквально – большое яблоко) – парный и коллективный танец в стиле буги-вуги, зародившийся на юге США в афроамериканской среде. Пик популярности пришелся на 1936–1938 годы.

30

Marche des petits soldats de plomb (фр.) – марш французского композитора Габриеля Пьерне (фр. Gabriel Pierné) из его альбома для детей Album pour mes petits amis (1887).

31

Joe Louis (англ.) – американский боксер-тяжеловес, один из лучших боксеров мира за всю историю. С 1942 по 1945 год, уже будучи многократным чемпионом мира, служил в армии, проводил благотворительные бои, противостоял расизму. Удостоен ордена «Легион почета».

32

Партизанский театр (англ. guerrilla theater) – форма политического протеста в виде внезапных выступлений в общественных местах для случайных, неподготовленных зрителей. Термин появился в 1965 году, а само явление родилось в начале 1960-х годов, во время войны во Вьетнаме и социальных протестов, с целью информировать людей о социально-политических проблемах.

33

Peter Lorre (англ.) – американский актер венгерского происхождения. Прославился ролями в триллерах (в т. ч. у Хичкока) и детективах, изображая серийных убийц, маньяков и злодеев.

34

James Cagney (англ.) – знаменитый американский актер золотого века Голливуда, артист водевилей и танцор. Один из величайших американских актеров всех времен.

35

Sydney Greenstreet (англ.) – английский актер театра и кино, прославившийся ролями обаятельных мошенников и негодяев в голливудских фильмах 1940-х годов.

36

Porkpie (англ., буквально – свиной пирог) – вид мужской шляпы, вошедшей в моду во второй половине XIX века. Название получил за сходство с традиционным английским блюдом – пирогом со свининой.

37

Малые братья Марии, полное название: Институт школьных братьев маристов (лат. Institutum Fratrum Maristarum a Scholis) – католическая мужская монашеская конгрегация, с 1840-х годов занимающаяся миссионерством и образовательной деятельностью.

38

«Маленький лорд Фаунтлерой» (англ. Little Lord Fauntleroy; 1885) – популярный детский роман англо-американской писательницы Фрэнсис Бернетт о бедном мальчике, который неожиданно оказывается единственным наследником английского лорда Фаунтлероя. Черный бархатный костюм с кружевным воротником, который носил главный герой, считался аристократичным и заметно повлиял на американскую детскую моду конца XIX века.

39

Regis High School (англ.) – католическая средняя школа для мальчиков на Манхэттене, одна из лучших католических школ в США, патронируемая Орденом иезуитов.

40

Cardinal Hayes High School (англ.) – римско-католическая школа для мальчиков в Бронксе, в которой большое внимание уделяется командным видам спорта.

41

Rogers Peet (англ.) – американская компания по производству мужской одежды, известная нововведениями в системе торговли и высоким качеством продукции. Просуществовала с 1874 по 1980 год.

42

Douglas MacArthur (англ.) – американский военачальник, генерал армии; в 1942 году руководил обороной Филиппин, возглавлял операцию по освобождению Филиппин от японцев в 1945 году. Был главнокомандующим оккупационными войсками союзников в Японии.

43

John William Carson (англ.) – американский журналист, режиссер, многолетний ведущий популярного телешоу «Сегодня вечером» (англ. The Tonight Show).

44

Blockbuster (англ., буквально: «разрушитель квартала») – неологизм англоязычной прессы, которым называли самые мощные фугасные авиабомбы во Второй мировой войне.

45

Боинг «Б-17 Летающая крепость» (англ. Boeing B-17 Flying Fortress) – первый серийный американский тяжелый четырехмоторный бомбардировщик. Эксплуатировался с 1938 по 1968 год.

46

Pupin Hall (англ., официальное название: Pupin Physics Laboratories) – факультет физики и астрономии, участник американской программы разработки ядерного оружия, внесший значительный вклад в расщепление атома.

47

Off we go into the wild blue yonder… (англ.) – первая строка официального гимна ВВС США The U. S. Air Force, принятого в конце 1940-х годов.

48

Holland Tunnel (англ.) – один из первых подводных автомобильных тоннелей, проложенный в 1927 году под рекой Гудзон. Назван в честь главного инженера проекта Клиффорда Милберна Холланда (англ. Clifford Milburn Holland), который не дожил до завершения строительства.

49

Boeing B-47 Stratojet (англ.) – американский реактивный бомбардировщик, выпускавшийся с 1947 по 1959 год. Разработанная для него аэродинамическая схема (двигатели на пилонах под крыльями) впоследствии стала широко использоваться для пассажирских самолетов.

50

Curtis Emerson LeMay (англ.) – генерал ВВС США, во время Второй мировой войны руководил бомбардировками японских городов, командовал операцией по атомным бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки.

51

«Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» (англ. Dr. Strangelove or: How I Learned to Stop Worrying and Love the Bomb) – фильм Стэнли Кубрика, снятый в 1964 году, в разгар холодной войны. Антивоенная сатира, высмеивающая милитаристские программы США и гонку вооружений в целом, по мотивам триллера Питера Джорджа «Красная тревога».

52

Carling Black Label (англ.) – канадский бренд пива, популярный в Великобритании.

53

Конвер Б-36 «Миротворец» (англ. Convair B-36 Peacemaker) – первый в мире бомбардировщик с межконтинентальной дальностью полета, поднимавший самое мощное артиллерийское оборонное вооружение за всю историю авиации. Производство прекратилось в 1954 году.

54

Боинг Б-52 «Стратофортресс» (англ. Boeing B-52 Stratofortress, буквально – стратосферная крепость) – американский стратегический бомбардировщик, рекордсмен по дальности полета среди военных самолетов. Стоит на вооружении ВВС США с 1955 года. Разрабатывался с главной целью – доставить две термоядерные бомбы в любую точку СССР.

55

Прямая цитата «Peace is our profession» из кинофильма «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» (1963) режиссера Стэнли Кубрика.

56

Golden Boy (англ.) – драма американского сценариста и драматурга Клиффорда Одетса (англ. Clifford Odets), популярная в 1930-е годы, о талантливом боксере, который мечтал стать музыкантом.

57

Brooklyn Dodgers (англ.) – американская команда Главной лиги бейсбола, игравшая в основном в Национальной лиге; с 1957 года носит название Los Angeles Dodgers.

58

New York Yankees (англ.) – американская профессиональная команда Главной лиги бейсбола, 27 раз выигрывавшая Мировую серию; одна из самых успешных команд в истории американского спорта.

59

«Не спрашивай, не говори» (англ. Don’t ask, don’t tell) – официальная доктрина США, принятая в отношении военной службы геев, лесбиянок и бисексуалов, введенная администрацией Билла Клинтона.

60

Jack Burns – американский комик, актер, писатель и продюсер. В 1960-е годы работал сразу в двух дуэтах – с Джорджем Карлином и Эйвери Шрайбером.

61

Коммерческая христианская радиостанция в Бостоне.

62

NBC (англ. National Broadcasting Company) – национальная коммерческая телекомпания (в прошлом телерадиокомпания).

63

Vic Damone (англ.) – поп-певец, популярный в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Keely Smith (англ.) – джаз-поп-певица и артистка, чей пик популярности пришелся на конец 1950-х – 1960-е годы. Louis Prima (англ.) – певец, композитор, руководитель ансамбля, исполнял джаз, свинг, блюз и фолк в 1930—1970-е годы.

64

Avery Schreiber – американский актер и комик, работавший в театре, кино и на телевидении. Широкую известность принес ему дуэт с Джеком Бернсом, с которым они работали с 1960-х годов.

65

Ричард Джеймс Кушинг (англ. Richard James Cushing) – американский прелат Римско-католической церкви, кардинал с 1958 года. Известен своими лояльными взглядами и налаживанием хороших отношений с другими конфессиями.

66

The Little Sisters of the Poo (англ.) – католический религиозный орден для женщин, созданный в начале XIX века с целью помощи одиноким бедным старикам.

67

До свидания (япон.)

68

Второе название Форт-Уэрта (англ. Cowtown), возникшее после Гражданской войны, когда через Форт-Уэрт из Техаса гнали скот в северные штаты на продажу. В XX веке в городе действовал крупнейший в мире рынок крупного рогатого скота.

69

Today Show (англ.) – американское ежедневное телешоу на канале «Эн-би-си». Идет с 1952 года. Первая программа такого рода не только в Америке, но и в мире.

70

William Randolph Hearst Sr. (англ.) – американский бизнесмен, издатель и политик, создатель газетного концерна «Херст Комьюникейшнз». Внедренные им эпатажные методы желтой журналистики, сенсационность, акцент на низменных человеческих интересах повлияли на все популярные медиа страны.

71

Westbrook Pegler (англ.) – американский журналист и писатель, популярный в 1930—1940-е годы, известный острой критикой всех американских президентов и государственных институтов.

72

John Edgar Hoover (англ.) – американский государственный деятель, возглавлявший ФБР с 1924 по 1972 год. Одна из самых влиятельных фигур в США XX века.

73

Joseph Raymond McCarthy (англ.) – американский сенатор-республиканец крайне правых реакционных взглядов; с ним связан период политических гонений, известный как маккартизм.

74

Dwight David Eisenhower (англ.) – 34-й президент США, республиканец, поддерживавший крупный бизнес, правление которого отмечено ростом государственно-монополистического капитализма и усилением военно-промышленного комплекса.

75

Annunzio Paolo Mantovani (ит.) – итальянский дирижер и композитор в жанре легкой оркестровой музыки, известный специфическим использованием струнных инструментов.

76

Andre Kostelanetz (англ.) – русско-американский дирижер и аранжировщик популярной оркестровой музыки, один из главных представителей жанра легкой музыки.

77

Clarabell the Clown (англ.) – персонаж американского детского телешоу Howdy Doody (1947–1960 годы). Клоун Кларабель носил мешковатый полосатый костюм, общался только с помощью мимики и дудки.

78

Tijuana (исп.) – город на севере Мексики, где базируется самая большая преступная группировка страны – тихуанский наркокартель.

79

Rogers Bros (англ.) – один из крупнейших производителей столового серебра в XIX–XX вв.

80

The Jack Paar Tonight Show (англ.) – американское развлекательное ток-шоу, выходившее в 1957–1962 годы. Его ведущего, актера и комика Джека Пара, отличал яркий темперамент и экспрессивность.

81

El Paso (1959) – песня, ставшая визитной карточкой кантри-исполнителя Марти Роббинса; это первая песня в стиле кантри, удостоенная премии «Грэмми».

82

On the Road (1957) – культовый роман американского писателя Джека Керуака, один из важнейших образцов литературы бит-поколения («разбитого поколения»).

83

Sears (англ.) – американская компания розничной торговли, в середине XX века – крупнейший розничный торговец США.

84

«Крысиная стая» (англ. Rat Pack) – группа артистов и продюсеров, объединившаяся в 1950—1960-е годы вокруг выдающегося американского актера Хамфри Богарта и его жены. Лидерами «крысиной стаи» были Фрэнк Синатра, Дин Мартин и Сэмми Дэвис.

85

Brown Derby (англ.) – сеть ресторанов в Лос-Анджелесе; первый и самый известный из них был построен в форме шляпы-котелка, став символом золотого века Голливуда.

86

Rock Hudson (англ.) – американский актер, одна из самых популярных звезд кино в 1940—1960-е годы; прославился ролями в классических голливудских романтических драмах.

87

Dan Rowan, Dick Martin (англ.) – ведущие американского скетч-шоу Rowan & Martin’s Laugh-In, выходившего в 1968–1972 годы, самого популярного телешоу США своего времени.

88

Мими Хайнс (англ. Mimi Hines) – канадская певица и комедийная артистка, в конце 1950-х – начале 1960-х выступавшая со своим мужем, комедийным актером Филом Фордом (Phil Ford).

89

Morton Sahl (англ.) – американский актер, комик, сатирик, первый стендап-комик в современном понимании жанра, первопроходец социальной сатиры, повлиявший на целое поколение артистов, включая Джорджа Карлина.

90

Lenny Bruce (англ.) – американский сатирический актер, стендап-комик, популярный в 1950—1960-е годы. Был известен своей раскованностью, обращением к табуированным темам, острой политической и социальной сатирой. Проторил дорожку для комиков эпохи контркультуры.

91

Hugh Marston Hefner (англ.) – американский издатель, основатель и главный редактор журнала «Плейбой».

92

Variety (англ.) – американский еженедельный глянцевый журнал, рассказывающий о кино, телевидении, театре, музыке и индустрии развлечений.

93

Chet Huntley, David Brinkley (англ.) – ведущие знаменитой вечерней новостной программы The Huntley-Brinkley Report (1956–1970 годы). Чет Хантли обладал одним из самых приятных дикторских голосов, а Бринкли отличала уникальная отстраненно-ироничная манера преподносить новости.

94

Vaughn Meader (англ.) – американский комедийный актер, музыкант, режиссер. Его альбом The First Family (1962) с пародиями на Джона Ф. Кеннеди установил рекорд продаж в «добитловскую» эпоху.

95

Arthur Meier Schlesinger Jr. (англ.) – американский писатель, социальный критик, историк, политик; советник Джона Ф. Кеннеди.

96

The Blue Angel (англ.) – культовый нью-йоркский ночной клуб (закрыт в 1964 году), где начинали свою карьеру многие известные музыканты, актеры и комики (в том числе Вуди Аллен и Морт Сал).

97

Shelley Berman (англ.) – американский актер, комик, режиссер, продюсер и преподаватель. В 1959 году получил первую в истории премию «Грэмми» за лучший комедийный альбом.

98

Mike Nichols & Elanie May – американский импровизационный комедийный дуэт, один из самых влиятельных и успешных комедийных проектов своего времени.

99

George Newhart (англ.) – американский актер и комик, известный своей невозмутимой и слегка запинающейся манерой. Его альбомы комедийных монологов пользовались огромной популярностью.

100

Dick Gregory (англ.) – афроамериканский комедийный актер и писатель, чьи альбомы монологов и книги становились бестселлерами, а также политический активист, протестовавший против расизма и войны во Вьетнаме; много раз подвергался аресту и объявлял голодовку.

101

Peter Boyle (англ.) – американский актер, сыгравший в триллере «Джо» (англ. Joe; 1970) режиссера Джона Эвилдсена «патриотически» настроенного рабочего Джо Куррана, ненавидящего все, что чуждо «превосходству Америки: чернокожих, геев, хиппи».

102

Carroll O’Connor (англ.) – американский актер, исполнитель роли синего воротничка, упрямого и невежественного рабочего Арчи Банкера в американском ситкоме Archie Bunker’s Place (1979–1983).

103

Bobby Clark (англ.) – американский комический актер, менестрель, игравший в театре, кино, в водевилях и на цирковой арене (как клоун).

104

Edward R. Murrow (англ.) – известный американский теле– и радиожурналист, одна из самых влиятельных фигур в истории журналистики. Первым начал вести новостные репортажи на телевидении; способствовал осуждению и закату карьеры сенатора Дж. Маккарти.

105

Compass Theater (англ., другое название The Compass Players) – импровизационный театр-кабаре, действовавший в Чикаго и Сент-Луисе в конце 1950-х.

106

Alan Alda (англ.) – американский актер и комик, лауреат премий «Эмми» и «Голден глоуб».

107

The Second City (англ. «Второй город») – импровизационная комедийная антреприза и первый постоянный импровизационный театр в Чикаго, с филиалами в Торонто и Лос-Анджелесе.

108

A&P, полное название The Great Atlantic and Pacific Tea Company (англ.) – американская сеть супермаркетов, старейшая в мире.

109

Rust Belt (англ.), он же Индустриальный, или Фабричный пояс, – часть территорий на востоке США, где до 70-х годов были сконцентрированы производственные мощности тяжелой промышленности.

110

Frigidaire (англ.) – бренд бытовой техники, филиал европейской компании «Электролюкс».

National Cash Register (англ.) – американская компания по производству вычислительной техники для торговой, банковской, финансовой, туристической и медицинской отраслей.

General Tire (англ.) – американский производитель автомобильных шин.

111

John Birch Society (англ.) – ультраправая политическая группа в США, выступающая против коммунизма, ограничения влияния государства и личных свобод.

112

Ку-клукс-клан, сокращенно ККК (англ. Ku Klux Klan), – ультраправая расистская организация в США, отстаивавшая идею превосходства белой расы и белый национализм, выступавшая против американских католиков и коммунизма. С ККК связано появление понятия «суд Линча».

113

Saint Lawrence Seaway (англ.) – система шлюзов, каналов и протоков, связывающая Атлантический океан с североамериканскими Великими озерами, пригодная для судоходства.

114

Rabbit test (англ.) – один из первых лабораторных тестов на беременность: мочу женщины вводили крольчихе и в случае наступившей беременности в яичниках животного вскоре происходили изменения. Фраза «крольчиха умерла» служила эвфемизмом для обозначения положительного результата теста – чтобы его узнать, крольчиху вскрывали, и она умирала. Операцию можно было проводить и без летального исхода, но в этом не видели смысла.

115

Синдром кувады – психосоматические нарушения, которые испытывает близкий к беременной женщине человек (чаще всего муж). Термин произошёл от французского глагола couver – высиживать птенцов.

116

Stan Getz (англ.) – американский джазовый саксофонист, исполнявший би-боп и кул-джаз, один из лучших теноров-саксофонистов всех времен, популяризатор босса-новы.

117

The Modern Jazz Quartet (англ.) – джаз-бэнд, популярный в 50—60-е годы, исполнял элегантный кул-джаз с элементами блюза, би-бопа и музыки барокко.

118

Nina Simone (англ.) – американская джазовая вокалистка, композитор, пианистка и аранжировщица, выдающаяся певица и одна из самых влиятельных артисток XX века, чье творчество охватывает широчайший спектр стилей – джаз, соул, госпел, фолк, классику, поп и блюз.

119

Stephen Stills (англ.) – американский вокалист, композитор и мультиинструменталист, один из лучших блюз-рок-гитаристов за всю историю. Участник групп Buffalo Springfield и Crosby, Stills, Nash & Young.

120

Richard Pryor (англ.) – американский актер, комик, сценарист, один из самых влиятельных стендап-комиков Америки. Отличался жестким взглядом на проблемы расизма, острой социальной критикой, шокирующей откровенностью, использованием ненормативной лексики.

121

Dies Cinerum (лат.) – день начала Великого поста в католической церкви. В православии соответствует чистому понедельнику.

122

John Sebastian (англ.) – американский певец, гитарист, композитор, основатель рок-группы The Lovin’ Spoonful. Cass Elliot (англ.) – актриса и певица, вокалистка фолк-рок-группы The Mamas and the Papas. Zalman Yanovsky (англ.) – канадский фолк-рок-музыкант, лид-гитарист The Lovin’ Spoonfull. Phil Ochs (англ.) – американский автор-исполнитель песен протеста, очень популярный в 60—70-е годы

123

Речь идет о квартале Гринвич-Виллидж (англ. Greenwich Village) в Нижнем Манхэттене, ставшем в 50-е годы одним из центров движения бит-поколения и фолк-рока. В 60-е годы Виллидж был известен антивоенными и пацифистскими акциями, борьбой за права сексуальных меньшинств.

124

The Mugwumps (англ.) – нью-йоркская фолк-рок-группа середины 60-х, больше известная тем, что в ней начинали свою карьеру Кэсс Эллиот, Джон Себастьян и Залман Яновский.

125

Poco (англ.) – американская кантри-рок-группа, существующая с 1968 года, через которую прошел ряд будущих рок-звезд, включая участников группы The Eagles.

126

Danny Kaye (англ.) – американский актер, певец и комик, работавший во многих жанрах. Удостоен трех звезд на Голливудской аллее славы – за вклад в развитие музыки, радио и кино.

127

John „Jack“ Lemmon (англ.) – американский актер и музыкант, начинавший свою карьеру на радио; сыграл более чем в 60 фильмах.

128

Bart Starr (англ.) – американский футболист, квотербек и тренер, игравший в профессиональном клубе «Грин-Бей Пэкерс». Один из самых титулованных спортсменов НФЛ. В 50—60-е годы был лицом торговой марки Vitalis, рекламируя модный мужской тоник для волос в телевизионных роликах – незатейливом и наивном, с высоты сегодняшнего дня, рекламном продукте своей эпохи.

129

Jack Paar (англ.) – киноактер, литератор, теле– и радиоведущий, чье шоу The Jack Paar Tonight Show выходило в 1957–1962 годах. Радикально переосмыслил формат телешоу.

130

Карлин имеет в виду анальный тип личности (см. сноску на с. 10).

131

The Andrews Sisters (англ.) – американское вокальное трио, состоявшее из трех сестер Эндрюс, известных филигранным исполнением свинга, буги-вуги, госпела и джаза. Суперзвезды своей эпохи.

132

Westinghouse Electric Corporation (англ.) – одна из ведущих электротехнических компаний США, существовавшая с 1886 по 1997 год.

133

Basin Street East (англ.) – известный нью-йоркский ночной клуб, в котором выступали и записывались многие знаменитые джазовые музыканты.

134

The Tijuana Brass (англ.) – американский инструментальный ансамбль, созданный трубачом Гербом Альпертом (Herb Alpert), очень популярный в 60-е годы.

135

Carol Burnett (англ.) – американская актриса, певица, телеведущая, наиболее известна как ведущая развлекательной программы «Шоу Кэрол Бернет», удостоенной многочисленных наград.

136

Dominick DeLuise (англ.) – американский актер, комик, режиссер и продюсер. Прославился как комик, участвуя в разнообразных телешоу.

137

Настоящее название Four King Cousins (англ.) – американская вокальная поп-группа, состоящая из четырех сестер, родных и двоюродных. Пик ее популярности пришелся на 60—70-е годы.

138

Имеется в виду The King Family Show – американское музыкальное развлекательное шоу, выходившее в середине 60-х.

139

Американский фолк-ансамбль расширенного состава, один из самых ярких фолк-коллективов 60-х. Существует до сих пор.

140

Пионеры кантри-рока, американский дуэт братьев Дона и Фила Эверли с уникальным вокальным звучанием. Пик их популярности пришелся на 50—60-е.

141

Популярный в 60-е годы американский фолк-рок-дуэт Чеда Стюарта и Джеда Клайда, с приглушенной, «шепчущей», вокальной манерой.

142

Mitch Miller (англ.) – американский гобоист, дирижер оркестра, продюсер. В 60-е годы выпустил серию пластинок Sing Along with Mitch («Пойте вместе с Митчем»), название которой Карлин обыгрывает в своем монологе. Вел на телевидении одноименное музыкально-развлекательное шоу.

143

Парафраз популярной песни Daisy Bell (Bicycle Built for Two) (1892) британского композитора Гарри Дакра (Harry Dacre). Карлин цитирует, слегка видоизменив, широко известные строки: «Daisy, Daisy / Give me your answer, do. / I’m half crazy…»

144

Межконтинентальная баллистическая ракета.

145

Perry Como (итал.) – американский поп-певец и телеведущий итальянского происхождения, необычайно популярный в 40—50-е годы благодаря проникновенному баритону, актерскому мастерству и оригинальному, часто ироничному конферансу.

146

That Girl (англ.) – американский комедийный телесериал (1966–1971), первый ситком о карьере молодой независимой женщины в мире, где доминируют мужчины. Главную роль девушки, приехавшей в Нью-Йорк покорять Бродвей, сыграла Марло Томас (Marlo Thomas), ставшая и продюсером сериала.

147

Buddy Rich (англ.) – американский джазовый барабанщик, композитор, лидер ансамбля. Один из самых влиятельных барабанщиков всех времен.

148

Armando Joseph «Buddy» Greco (англ.) – американский джазовый пианист, джаз-поп-певец, аранжировщик, дирижер оркестра. Записал более 60 альбомов.

149

Ли Харви Освальд – единственный подозреваемый в убийстве американского президента Джона Кеннеди, застреленный через два дня после покушения. В 1956–1959 годах служил в морской пехоте США.

150

It Was a Very Good Year (англ.) – песня американского композитора Эрвина Дрейка, наиболее известная в версии Фрэнка Синатры, удостоенной в 1966 году двух «Грэмми».

151

The Ed Sullivan Show (англ.) – одно из лучших развлекательных шоу в истории американского телевидения, выходившее в эфир рекордные 23 года подряд.

152

Mr. Pastry (англ.) – сценическое имя Ричарда Хирна (Richard Hearne), известного английского актера, комика, писателя и продюсера.

153

Jackie Mason (англ.) – американский стендап-комик, актер, сценарист и продюсер. В 1964 году был отстранен от участия в шоу Салливана, когда на закадровую просьбу ведущего закругляться (Салливан показал Джеки два пальца, намекая на оставшиеся две минуты эфира) парировал не очень корректной репликой и жестами рук, включая средний палец.

154

Lana Cantrell (англ.) – австралийско-американская поп-певица и шоувумен, номинант на «Грэмми» 1968 года.

155

Речь идет об американском проповеднике и активисте Мартине Лютере Кинге, лидере движения за гражданские права чернокожих в США, убитом 4 апреля 1968 года.

156

Ramsey Clark (англ.) – американский юрист и правозащитник, министр юстиции США в кабинете президента Линдона Джонсона. Известен своей правозащитной деятельностью и критикой вмешательства США в дела других государств.

157

Joe Valachi (англ.) – американский гангстер, первым публично признавший и давший доказательства существования итало-американской мафии, впервые нарушивший omertà – кодекс молчания. Считается, что именно он ввел в обиход понятие «коза ностра».

158

Joe Bananas (англ.), настоящее имя Джозеф Бонанно (Joseph Bonanno), – американо-итальянский криминальный авторитет, глава мафиозной семьи Боннано.

159

В этом пассаже Карлин обыгрывает знаменитый контркультурный лозунг, озвученный в 1966 году американским писателем и популяризатором психоделических наркотиков Тимоти Лири (Timothy Leary): «Turn on, tune in, drop out» – «Включайся, настраивайся, выпадай». Сам Лири трактовал его как метафору познания себя и приближения к Богу, но в массовом сознании он чаще воспринимался как призыв обдолбаться и на все забить.

160

Huey Newton (англ.) – американский пропагандист и правозащитник, один из основателей Партии черных пантер.

161

Jim Brown (англ.) – выдающийся футболист, рекордсмен, один из величайших американских спортсменов, сделавший в 60—80-е годы актерскую карьеру.

162

Mama Cass (англ.), она же Касс Эллиот (Cass Elliot) – американская певица и актриса, наиболее известная как вокалистка группы The Mamas & the Papas.

163

Mia Farrow (англ.) – американская актриса, активистка и модель; самая известная ее работа в кино – главная роль в триллере Р. Полански «Ребенок Розмари».

164

Steve Allen (англ.) – американский теле– и радиоведущий, музыкант, актер, комик, писатель, соавтор идеи и ведущий первого в истории вечернего ток-шоу, а также многочисленных развлекательных и познавательных программ.

165

Della Reese (англ.) – американская джазовая и госпел-певица, актриса, телеведущая, проповедница. В 60-е годы вела собственное шоу «Делла».

166

Virginia Graham (англ.) – американская телеведущая, писательница; больше двадцати лет вела популярные дневные телешоу.

167

Речь идет о взрыве в Стерлинг-холле, одном из корпусов Висконсинского университета в Мэдисоне, а точнее – в Центре математических исследований в военной сфере, специально построенном на деньги военного бюджета США и примыкавшем к Стерлинг-холлу. 24 августа 1970 года в знак протеста против сотрудничества университета с армией в годы войны во Вьетнаме четверо активистов подорвали здание Центра, использовав минивэн, начиненный взрывчаткой. В результате взрыва погиб 33-летний физик, четыре сотрудника получили ранения, 26 зданий вокруг были повреждены.

168

David Frost (англ.) – британский телеведущий, журналист, комик и писатель. Сделал блестящую карьеру на американском телевидении, беря интервью у первых людей государства.

169

Charlie Parker (англ.) – американский джазовый саксофонист, композитор, лидер ансамбля, один из создателей стиля би-поп. Виртуозный инструменталист, он произвел революцию в исполнении джаза, став одним из самых влиятельных музыкантов в истории стиля.

170

Американское женское поп-трио, самая успешная женская группа 1960-х. В первом составе, с 1959 по 1970 год, в группе пела Дайана Росс.

171

Речь идет о третьей пластинке Карлина «FM & AM» (1972).

172

В оригинале использовано слово «craps» (англ.) – игра в кости, на сленге – пагос, дрисня, обсираловка.

173

Kulturkampf (нем.; буквально – «борьба за культуру») – период борьбы Германской империи, возглавляемой канцлером Отто фон Бисмарком, за государственный контроль над Римско-католической церковью (с 1871 по 1887 год).

174

Gabby Hayes (англ.) – американский актер, прославившийся ролями в ковбойских фильмах в образе сварливого старика, женоненавистника, закадычного друга ковбоев.

175

Spiro Agnew (англ.) – 39-й вице-президент США, избирался вместе с Никсоном на два срока, в 1968 и 1972 годах; из-за обвинений в уклонении от налогов и взяточничестве в 1973 году был вынужден подать в отставку.

176

Venice (итал.) – район на западе Лос-Анджелеса, известный системой каналов и зданиями в стиле Возрождения. Был основан в 1905 году как курортный город.

177

Роу против Уэйда – историческое решение Верховного суда США, признавшего законность абортов и право женщины прерывать беременность по собственному желанию, пока плод не стал жизнеспособным, т. е. автономным (срок достижения автономности – 7 месяцев (28 недель)).

178

Американская блюграсс-группа, пионеры калифорнийского фолк– и кантри-рока. Существует с 1963 года.

179

Rita Moreno (исп.) – пуэрториканская актриса, певица и танцовщица, одна из самых титулованных актрис XX века.

180

John Dewey (англ.) – американский философ и педагог, представитель философского направления «прагматизм». Основным его педагогическим принципом был педоцентризм – отказ от разработанных учебных программ в обучении и воспитании, организация занятий на основе желаний и интересов детей.

181

Джонни Карсон (Johnny Carson) – ведущий «Вечернего шоу Джонни Карсона». Актер и комик Эд Макмэхен (Ed MacMahon) – его неизменный помощник на шоу. Джазовый трубач Док Северинсен (Doc Severinsen) – руководитель ансамбля и эпизодический соведущий Карсона.

182

Atlantic Records (англ.) – одна из ведущих американских звукозаписывающих компаний, работавшая со многими мировыми звездами: ABBA, Led Zeppelin, Genesis, Мик Джаггер, Роберт Плант и т. д.

183

Lily Tomlin (англ.) – американская актриса театра и кино, комик-импровизатор, певица, сценаристка и продюсер, лауреат многочисленных наград.

184

В теории поколений беби-бумерами называют людей, родившихся с 1946 по 1964 год; название связано со всплеском рождаемости после Второй мировой войны. Великое поколение – собирательное название американцев, родившихся примерно в 1900–1919 годах, взрослевших в период Великой депрессии и переживших Вторую мировую войну.

185

Leopold Anthony Stokowski (англ.) – британско-американский дирижер и органист польского происхождения. Возглавлял Филадельфийский симфонический оркестр, занимался популяризацией новых авторов, работал с Уолтом Диснеем.

186

Eugene Krupa (англ.) – американский джазовый барабанщик-виртуоз, звезда эпохи свинга.

187

Jazz at the Philharmonic (англ.) – серия джазовых концертов, туров и записей, организованных и спродюсированных в 1944–1983 гг. Норманом Гранцом (Norman Granz), которого считают самым успешным импресарио в истории джаза.

188

Nathan Hentoff (англ.) – авторитетный американский историк, обозреватель, романист и музыкальный критик. Одна из основных его тем – защита Первой поправки и свободы слова.

189

RAND (англ., Research and Development – Исследования и разработка) – американский исследовательский центр, работающий по заказам правительства и вооруженных сил США.

190

Peter Lawford (англ.) – британо-американский актер, светский лев, один из участников так называемой «Крысиной стаи» (см. сноску на с. 123), зять президента США Джона Кеннеди.

191

Jeff Wald (англ.) – известный американский теле-, кино– и шоупродюсер, занимавшийся также продвижением Джорджа Карлина.

192

Helen Reddy (англ.) – австралийско-американская певица, актриса, композитор, телеведущая.

193

Monte Kay (англ.) – американский музыкальный агент и рекорд-продюсер, работавший с ведущими джазменами 40—60-х годов. Выпустил несколько альбомов Джорджа Карлина.

194

Фраза отсылает к фильму «Мужчина, который зашел на обед» (The Man Who Came to Dinner; 1942) американского режиссера Уильяма Кейли (William Keighley). По сюжету известный радиоведущий приезжает из Нью-Йорка в Огайо, чтобы в рамках пиар-кампании пообедать с уважаемой местной семьей. Сломав ногу на пороге их дома, он остается у них до выздоровления и постепенно начинает вмешиваться в их жизнь и навязывать свои правила.

195

Полное название Wired: The Short Life and Fast Times of John Belushi (1984) – документальная книга об американском комике, актере и музыканте Джоне Белуши, одном из постоянных (и лучших) актеров шоу «Субботним вечером в прямом эфире» в 1975–1979 годы.

196

Wallace Beery (англ.) – известный американский актер, чей пик популярности пришелся на 20—30-е годы. Снялся примерно в 250 фильмах.

197

Toledo Window Box (англ.) – название сорта марихуаны, который, по словам Карлина, ему однажды предложили купить как альтернативу сортам «Золотой Акапулько» и «Колумбийский красный».

198

Old King Cole (англ.) – английская детская песенка неизвестного автора XVIII века. Перевод С. Маршака.

199

Little Jack Horner (англ.) – английская детская песенка из серии куплетов про Джека Хорнера, известная с XVIII века. Перевод Г. Кружкова.

200

Mary Had a Little Lamb (англ.) – американская народная детская песенка XIX века. Перевод Г. Муравьевой.

201

Petula Clark (англ.) – британская певица, актриса и композитор; ее пик популярности пришелся на 60-е.

202

Популярная в 60-е годы песня американского композитора и дирижера Рэя Конниффа (Ray Conniff) с альбома Ray Conniff’s Hawaiian Album (1967).

203

Tony Orlando and Dawn (англ.) – американское поп-трио, популярное в 70-е годы. В 1974–1976 годах выходило одноименное развлекательное телешоу с участниками трио в главных ролях.

204

HBO (англ. Home Box Office) – американская кабельная и спутниковая телесеть, вещает с ноября 1972 года.

205

Car Wash (англ.) – американская комедия режиссера Майкла Шульца (Michael Schultz), снятая в 1976 году при участии большого количества комиков и комедийных актеров.

206

Объединение киностудий с целью контроля за производством, дистрибуцией и прокатом фильмов, тяготевшее к монополизации рынка и влиявшее на ценообразование.

207

Richard Pryor: Live in Concert (англ.; 1979) – первый полнометражный фильм, состоящий исключительно из комедийных номеров. Считается одним из лучших фильмов с участием стендап-комиков за всю историю.

208

Redd Foxx (англ.) – влиятельный американский комик и актер, один из лучших комиков всех времен.

209

Корнелиус Чейз (англ. Cornelius Chase) – яркий американский актер комедийного плана; пик его популярности пришелся на 1980—1990-е годы.

210

Дэниел Эйкройд (англ. Daniel Aykroyd) – канадско-американский актер кино и телевидения, комик, сценарист, режиссер. Был самым молодым актером в шоу «Субботним вечером…».

211

Полное название National Lampoon’s Animal House (англ.) – комедия американского режиссера Джона Лэндиса (John Landis), 1978 год, с Джоном Белуши в главной роли. Основанный на низкопробном вульгарном юморе, фильм имел огромный кассовый успех и повлиял на развитие американской комедии в целом, создав базу для нового жанра, который так и называли – «зверинец».

212

Monty Python (англ.) – новаторская британская комик-группа из шести человек, оказавшая революционное влияние на развитие комедийного жанра – в кино, на телевидении, в театре, в литературе.

213

Фильм «Монти Пайтон и Святой Грааль» (1975) – вторая из пяти комедий, снятых группой «Монти Пайтон», пародия на британские легенды о короле Артуре.

214

Фильм «Житие Брайана по Монти Пайтону» (1979) – третья комедия «Монти Пайтон», пародия на разные формы фанатизма – религиозного, национального, политического и т. п.

215

Steve Martin (англ.) – американский актер, комик, режиссер, продюсер, музыкант. Один из самых титулованных комедийных актеров, входит в Топ-10 лучших комиков всех времен.

216

National Lampoon (англ.) – американский юмористический журнал, выходивший в 1970–1998 годы, раздвинувший рамки традиционного юмора и повлиявший на развитие всего сатирического жанра.

217

Second City Television (англ.) – канадское комедийное шоу, выходившее в 1976–1984 годы.

218

Cheech Marin, Tommy Chong (англ.) – комедийные актеры, создатели знаменитого дуэта Cheech & Chong (70—80-е годы), который прославился стендап-номерами, пародирующими хиппи и контркультуру, а также комедийными фильмами и альбомами.

219

Studio 54 – культовый ночной клуб и известная дискотека в Нью-Йорке, действовавшая с 1977 по 1980 год, известная свободным хождением наркотиков и откровенной сексуальной активностью.

220

CB, Citizen’s Band (англ.) – «гражданский диапазон», обозначение доступной всем, безлицензионной радиосвязи на коротких волнах в диапазоне 27 МГц.

221

Lorne Michaels (англ.) – канадский телепродюсер и сценарист, автор идеи и продюсер шоу «Субботним вечером в прямом эфире», рекордсмен по количеству телепремий «Эмми».

222

Известные аудиторские фирмы в штате Нью-Йорк, одни из лучших в своей сфере. Полные названия – Bonadio Group of Penfield и Insero & Co. CPAs.

223

Yuk Yuk’s (англ.) – канадская национальная сеть комедийных клубов, основанная в 1976 году.

224

NBC, CBS, ABC (англ.) – так называемая большая тройка, три крупнейшие коммерческие сети телевещания в США. Доминировали на американском телерынке в 80—90-е годы.

225

Carnegie Hall (англ.) – концертный зал на Манхэттене в Нью-Йорке, вместимостью 2800 мест. Одна из самых престижных концертных площадок мира.

226

New York Mets (англ.) – профессиональный бейсбольный клуб, основанный в 1962 году. Выступает в Восточном дивизионе Национальной лиги, базируется в Квинсе, Нью-Йорк.

227

Fernando Valenzuela (исп.) – американский бейсболист мексиканского происхождения, один из лучших питчеров Национальной лиги бейсбола в начале 1980-х.

228

Летом 1980 года Прайор, находясь в состоянии алкогольного опьянения, нагревал на огне наркотики (особый способ употребления). Внезапно он облил себя ромом и поджег; выбежав на улицу, был вскоре остановлен полицией. Ожоги превысили 50 % кожного покрова.

229

Передняя межжелудочковая ветвь (область левой коронарной артерии и ее ветвей).

230

Alexander Cockburn (англ.) – американский журналист и писатель крайне левых взглядов; вел колонки в ведущих американских изданиях, резко критиковал внешнюю политику США.

231

Noam Chomsky (англ.) – американский лингвист, философ, публицист радикально левых взглядов, автор классификации формальных языков; оказал радикальное влияние на развитие когнитивных наук.

232

Hunter Thompson (англ.) – американский журналист и писатель, основатель гонзо-журналистики, отличающейся крайним субъективизмом; икона контркультуры 1960-х.

233

Gore Vidal (англ.) – писатель, драматург, эссеист, классик американской литературы; критик американских политических, культурных и социальных норм.

234

Jesse Unruh (англ.) – американский политик, член законодательного собрания и казначей штата Калифорния.

235

Martin Short (англ.) – канадский комический актер, сценарист, продюсер; прославился комедийными ролями в телешоу, в том числе в «Субботним вечером…».

236

William Crystal (англ.) – американский комический актер, продюсер, режиссер, телеведущий и писатель. Приобрел популярность, участвуя в телешоу, в 80—90-е годы сделал успешную карьеру в кино.

237

Chris Guest (англ.) – сценарист, композитор, режиссер, комедийный актер; автор идеи, сценарист и режиссер комедийных сериалов в жанре макьюментари.

238

Outrageous Fortune (англ.) – американская комедия 1987 года режиссера Артура Хиллера.

239

When Harry Met Sally… (англ.) – американская романтическая комедия 1989 года режиссера Роба Райнера; одна из лучших американских комедий всех времен.

240

Bill & Ted’s Excellent Adventure (англ.) – американская научно-фантастическая комедия 1989 года режиссера Стивена Херека.

241

The Prince of Tides (англ.) – американская мелодрама 1991 года, вторая режиссерская работа Барбары Стрейзанд, сыгравшей и главную женскую роль; фильм собрал множество наград.

242

Dogma (англ.) – американская фантастическая комедия 1999 года режиссера Кевина Смита. Из-за нападок на католическую церковь Католическая лига религиозных и гражданских прав выступила с резкой критикой фильма и протестовала против его выхода на экраны.

243

Jersey Girl – американская комедийная драма 2004 года режиссера Кевина Смита.

244

Sam Kinison (англ.) – американский стендап-комик, бывший проповедник пятидесятников, которого отличала очень экспрессивная сценическая манера, копирующая манеру модных проповедников.

245

Edwin Meese (англ.) – американский политик, юрист; в администрации Рейгана входил в Совет национальной безопасности, занимал пост генерального прокурора (министра юстиции) США.

246

Moral Majority (англ.) – религиозно-политическая организация, действовавшая в 1979–1989 годы; отстаивала патриархальные консервативные взгляды, активно поддерживала республиканцев.

247

Capitol Steps (англ.) – американский комедийный коллектив, работающий в жанре политической сатиры, преимущественно в форме пародий на известные хиты.

248

Джордж Уоллес-младший (англ. George Wallace, Jr.) – губернатор Алабамы, четырежды безуспешно баллотировавшийся от демократов на пост президента США. В результате покушения в 1972 году до конца жизни остался парализованным ниже пояса.

249

В результате покушения на жизнь Рональда Рейгана в марте 1981 года, через два месяца после его вступления в должность президента США, пуля застряла у него в легком и была успешно извлечена; двое полицейских и пресс-секретарь президента получили ранения, последний остался инвалидом.

250

Jammin’ in New York (англ.; 1992) – 14-й альбом Карлина, обыгрывающий в названии (и в самом материале) понятие culture jamming – глушение культуры. Так называется тактика разнообразных антипотребительских движений, цель которых – подрыв основных принципов массовой культуры и влияние на сознание людей, побуждение их занимать более активную и осознанную социальную позицию.

251

Отсылка к шутке, популярной в Нью-Йорке в 80-е годы: целуются в машине парень с девушкой, страсти разгораются, и вдруг она говорит: «Поцелуй меня там, где плохо пахнет!» – «Окей», – отвечает он и отвозит ее в Нью-Джерси. В моде были футболки, обыгрывавшие эту шутку.

252

Porky Pig (англ.) – один из главных персонажей мультипликационной серии «Безумные мелодии» (англ. Looney Tunes) студии «Уорнер брос.», очень популярный в 30—40-е годы.

253

Элмер Дж. Фадд, он же Умник (англ. Elmer J. Fudd/Egghead), – один из ведущих персонажей мультипликационной серии «Безумные мелодии», который по сюжету постоянно охотится за кроликом Банни.

254

Голая кирпичная стена, на фоне которой выступают артисты, – фирменная фишка американских комедийных клубов знаменитой сети «Импров» (англ. The Improv).

255

Sam Simon (англ.) – американский телепродюсер и сценарист, один из разработчиков «Симпсонов».

256

Alex Rocco (англ.) – американский актер с амплуа обаятельного злодея; прославился ролью Мо Грина в драме «Крестный отец» Ф. Копполы.

257

Chris Rich (англ.) – американский актер, прославившийся ролями в комедийных ситкомах.

258

Tony Starke (англ.) – американский актер, известный ролями второго плана, в том числе в «Шоу Джорджа Карлина».

259

PBS (англ., полное название Public Broadcasting Service – Служба общественного вещания) – американская некоммерческая служба телевещания, основанная в 1969 году.

260

Pete Best (англ.) – британский музыкант, барабанщик, играл в «Битлз» в 1960–1962 гг., но незадолго до старта всемирной битломании был уволен и заменен на Ринго Старра.

261

В детской программе «Станция чудесного времени» персонаж Карлина, проводник волшебного поезда, – это крошечный человечек около тридцати сантиметров ростом.

262

Jack Klugman (англ.) – американский актер кино, театра и телевидения, прославившийся ролями в известных сериалах «Защитники» и «Странная парочка».

263

Thomas the Tank Engine (англ.) – самый известный сказочный персонаж серии книг «Железная дорога» (англ. The Railway) английского писателя Уилберта Одри (Wilbert Awdry) и его сына Кристофера (Christopher), выходившей с 1945 по 2011 год.

264

Индивидуация (от лат. individuum – неделимое; особь) – одно из основных понятий аналитической психологии К. Г. Юнга, означающее процесс становления личности, такого психологического развития ее, при котором реализуются индивидуальные задатки и уникальные особенности человека.

265

Ричард Брюс Чейни (англ. Richard Bruce Cheney) – американский политик, республиканец; работал в администрациях четырех президентов США. Самый влиятельный вице-президент в истории страны.

266

Scooter Libby (англ.) – американский адвокат, бывший советник вице-президента Дика Чейни. В 2005 году за разглашение имени секретного агента ЦРУ был приговорен к двум с половиной годам тюрьмы, но избежал наказания благодаря вмешательству президента Буша.

267

Babe Ruth (англ.) – профессиональный американский бейсболист, выступавший двадцать два сезона в Главной лиге бейсбола (в 1914–1936 годах). Его рекорды по проценту слаггинга и OPS до сих пор никто не превзошел.

268

Groucho Marx (англ.) – американский актер, комик, телеведущий, участник комик-группы «Братья Маркс», чей вклад в развитие комедии сравнивают с вкладом Чарли Чаплина и Бастера Китона.

269

Davy Crockett (англ; 1786–1836) – американский путешественник, политик, офицер в пограничной зоне, ставший одним из самых популярных персонажей американского фольклора.

270

Персонаж повести-сказки Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» (1843).

271

Allen Ludden (англ.) – американский актер, шоумен, МС, ведущий популярных игровых телешоу.

272

Dennis Miller (англ.) – американский киноактер, комик, сценарист и продюсер, теле– и радиоведущий. Признан одним из лучших комиков США.

273

Laraine Newman (англ.) – американская актриса, комедиантка, сценарист, певица. В 70-е одна из ведущих актрис шоу «Субботним вечером…».

274

Janeane Marie Garofalo (англ.) – американская актриса, стендап-комик, теле– и радиоведущая, писательница. Снялась более чем в пятидесяти фильмах.

275

Chevy Chase (англ.) – американский комедийный актер, комик, сценарист. Популярность ему принесли эксцентрические кинокомедии 80—90-х годов.

276

Gary Busey (англ.) – американский характерный актер, известный по главной роли в байопике «История Бадди Холли» (1978).

277

Brain Droppings (англ.; 1998) – первая книга Джорджа Карлина, основанная на материалах его сценических монологов. Тридцать восемь недель входила в число бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс».

Content

Джордж Карлин при участии Тони Хендры
Это идиотское занятие – думать

Вступительное слово Тони Хендры

1 Старик и солнечный луч

2 Святая Мария, мать Джорджа

3 Любознательный Джордж

4 Лучший из лучших и реальный чел

5 Маршал авиации Карлин посылает всех на хрен

6 Два парня в исподнем

7 Представляю свою обожаемую и очень талантливую Бренду!

8 Эти великолепные шестидесятые

9 Обратная сторона медали

10 Долгая дорога к прозрению

11 Маналох, монолох, монолог

12 На вершине холма

13 Скажите Джорджу Карлину до свидания

14 Смерть и налоги

15 Я в бешенстве, черт возьми!

16 Рабочие будни гневоголика

17 Двери закрываются, двери открываются

18 Быть, делать, добиваться

19 Мальчик из Нью-Йорка

Об авторах

Примечания