Кейт Стюарт

Стая

Flock

Copyright © 2020 by Kate Stewart

© Варвара Герасимова, перевод на русский язык

© Cover design by Okay Creations

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящается моему брату Томми, который смело называет вещи своими именами, в чьей бы компании он ни находился. Ты научил меня, что сомневаться – нормально, но важно не зацикливаться на этом.

Благодарю тебя.

С любовью и уважением к тебе, братишка.

Существует легенда о птице, которая поет только раз в жизни, и трель ее слаще любой песни на свете. Покинув родительское гнездо, птица отправляется на поиски тернового куста и не успокаивается, пока его не найдет. Заливаясь трелью среди неукротимых веток, птица бросается на самый длинный, самый острый шип. И возносясь над мучительной болью, она поет переливчато и звонче жаворонка или соловья. Одна волшебная песня ценой собственной жизни. Но весь мир замирает, слушая ее, и сам Господь на небесах улыбается. Потому как лучшее достается ценой великих мук.

Колин Маккалоу, «Поющие в терновнике»

Пролог

В юности я заболела.

Сразу внесу ясность: в юности я верила, что истинные, по-настоящему достойные внимания истории любви состоят из страданий или потребности в колоссальных жертвах.

Любимые мной книги, песни и фильмы о любви, находившие отклик в моем сердце, еще долго вынуждали меня печалиться после того, как была перевернута последняя страница, стихала заключительная нота или шли титры.

Вот почему моя вера была так крепка – потому что я вынудила себя верить. Я породила сущего мазохиста в сердце романтика, что и стало причиной моего недуга.

Мне это было неведомо, когда я проживала свою историю, свою исковерканную сказку, поскольку была юной и наивной. Я поддалась искушению и вскормила этого пульсирующего монстра, который с каждым ударом, с каждым толчком, с каждым вздохом алчно желал больше.

Вот в чем необычность вымысла в сравнении с реальностью. Нельзя прожить заново историю своей любви, потому что она заканчивается, как только ты понимаешь, что живешь ею. Во всяком случае, так было со мной.

Спустя столько лет я убеждена, что сама претворила свою историю в жизнь под натиском болезни.

И все понесли наказание.

Поэтому я снова здесь – чтобы напитать, оплакать и, возможно, исцелить свой недуг. Здесь моя история началась и здесь мне придется довести ее до конца.

Этот город-призрак – место, которое преследовало меня в кошмарах, которое меня создало. За несколько недель до моего девятнадцатилетия мать отправила меня жить к моему отцу. К человеку, в доме которого в детстве я провела всего несколько летних каникул. По прибытию я быстро поняла, что его взгляды на родительский долг не поменялись. Он обозначил те же порядки, что и раньше: как можно реже попадаться ему на глаза и быть тише воды ниже травы. Я была обязана придерживаться строжайших моральных устоев и показывать отличные результаты в учебе, поддерживая его уровень жизни.

В последующие месяцы я, будучи узницей в его королевстве, само собой, поступила с точностью до наоборот, погубив себя, а в дальнейшем бросив тень на его имя.

В ту пору я ни о чем не жалела – во всяком случае, когда дело касалось моего отца. Пока не оказалась вынуждена столкнуться с последствиями.

Я и сейчас, в свои двадцать шесть, до сих пор мирюсь с ними.

Теперь мне совершенно ясно, что я никогда не перерасту Трипл-Фоллс и не забуду то, что здесь испытала. Я пришла к этому заключению после многолетней борьбы. Отныне я другой человек, но изменилась еще до своего отъезда. Когда все случилось, я твердо вознамерилась больше сюда не возвращаться. Но мне открылась приводящая в ярость истина: я никогда не смогу забыть прошлое. Поэтому я вернулась. Чтобы примириться со своей судьбой.

Я больше не в силах абстрагироваться от ненасытной потребности пульсирующего в моей груди сосуда или изводящего меня подсознания. Вопреки своим желаниям, я никогда не стану женщиной, способной все забыть и оставить прошлое там, где ему самое место.

Ведя машину по извилистым дорогам, я опускаю окно, радушно привечая прохладный воздух. Мне необходимо закоченеть. Стоило выехать на шоссе, как в часы бодрствования в голове стали роиться воспоминания, которые я отчаянно пыталась усмирить с минуты побега.

Все дело в моих снах, которые отказываются меня освободить, которые продолжают свирепо сражаться в моей голове. Этот проигрыш терзает мне сердце, вынуждая проживать заново безжалостные отрезки из моей жизни, снова и снова начиная мучительный цикл.

Уже не один год я пытаюсь убедить себя, что после любви жизнь продолжается.

И, вероятно, для остальных это утверждение истинно, но со мной жизнь обошлась не так уж по-доброму.

Мне осточертело притворяться, что я не оставила свою душу между этими холмами и долинами, в лесной чаще, хранящей мои тайны.

Холодный ветер хлещет в лицо, но я по-прежнему чувствую кожей солнечное тепло. Вижу, как он заслоняет фигурой свет, ощущаю покалывающую уверенность, с которой он впервые меня коснулся, и мурашки, которые остались от его прикосновения.

Я до сих пор чувствую их всех – моих ребят с того лета.

Мы все виновны в случившемся и отбываем свое наказание. Мы вели себя безответственно и легкомысленно, думая, что наша юность делает нас несокрушимыми, освобождает от бремени наших грехов. И мы за это поплатились.

Когда я съезжаю с шоссе, на лобовое стекло тихо падает снег, посыпая тонким слоем деревья и землю. От хруста шин по гравию сердце стучит где-то в горле, а руки начинают трястись. Я обвожу взглядом нескончаемые вечнозеленые ели, растущие вдоль дороги, и пытаюсь убедить себя, что встреча лицом к лицу со своим прошлым – первый шаг в борьбе с тем, что преследовало меня долгие годы. Мне оставалось лишь обитать в тюрьме, которую я сама и выстроила. Вот та самая точная и разрушительная правда, с которой я намерена мужественно сразиться.

Многие считают всепоглощающую любовь подарком судьбы, тогда как я считаю ее проклятием. Проклятием, которое я не в силах снять. Я больше никогда не познаю любовь заново, как познала много лет назад. И не хочу. Не смогу. Я до сих пор ею больна.

У меня нет никаких сомнений в том, что это была любовь.

Бывает ли притяжение большей силы? К какому еще чувству я могла пристраститься на грани помешательства? Что могло вынудить меня совершить те поступки и жить с воспоминаниями об этой неправдоподобной сказке?

Даже предчувствуя опасность, я охотно сдалась.

Я не вняла ни одному предостережению. Я стала добровольной пленницей. Позволила любви управлять и губить меня. Я играла свою роль, прекрасно все понимая и искушая судьбу, пока она не сделала свое дело.

И даже не подумывала сбежать.

Остановившись у первого светофора на границе города, я кладу голову на руль и делаю глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Мне презренно даже думать, что я, став другой женщиной, по-прежнему бессильна перед эмоциями, которые пробудила во мне эта поездка.

Вздохнув, я оглядываюсь на сумку, которую считаные часы назад кинула на заднее сиденье, приняв окончательное решение. Я глажу большим пальцем обручальное кольцо, верчу его, чувствуя очередной укол вины. Все надежды на будущее, которые я выстраивала долгие годы, рухнули в ту минуту, когда я рассталась со своим женихом. Он отказался принять обратно кольцо, а мне еще предстояло его снять. Оно висело на моем пальце незримым грузом лжи. Проведенное здесь в прошлом время привело к еще одной потере – одной из многих.

Я была обручена с мужчиной, верным своим клятвам, с мужчиной, достойным привязанности, бескорыстной любви. С преданным мужчиной с преданным сердцем и доброй душой. И я ни разу не была с ним честной. У меня не выйдет полюбить его так, как стоит жене любить мужа.

Он был для меня утешением, и принятие его предложения говорило о смирении. Когда я отменила нашу предстоящую свадьбу, то по одному только его взгляду поняла, что уничтожила жениха своей правдой.

Правдой, что я принадлежу другому. То, что осталось от моего сердца, тела и души принадлежит мужчине, который меня отверг.

Агония на лице моего жениха довела меня до предела. Он подарил мне свою любовь и преданность, а я выбросила их на ветер. Я сотворила с ним то, что сотворили со мной. Я ослушалась свое сердце, и мой господин и монстр стоили мне Коллина.

Спустя несколько минут я освободила нас обоих. Собрала сумку и покинула жениха в поисках кары. Я провела за рулем всю ночь, понимая, что время не играет никакой роли, оно несущественно. Меня никто не ждет.

Минуло уже больше шести лет, и вот я возвращаюсь к отправной точке – к жизни, от которой спаслась бегством. В душе творился кавардак, пока я взывала к разуму, говоря себе, что уход от Коллина не ошибка, а необходимое зло, которое я причинила, чтобы освободить его от своей лжи. Я поступила с ним подло, дав обещания, которые никогда бы не исполнила. У меня больше нет сил любить и почитать в болезни и здравии, потому что я утаила силу своего недуга.

Я так и не призналась ему, что позволяла себя использовать, терзать, а порой унижать, и развращать… и что наслаждалась каждой секундой. Так и не поведала своему жениху, как обескровила свое сердце – лишилась его, – пока у него не осталось иного выбора, кроме как биться в отчетливом ритме, подстраиваемом под биение другого сердца. Тем самым я уничтожила свои шансы познать и принять любовь, которая исцеляет, а не ранит. Я знала и страстно желала только одну любовь – ту, что продлевает мою болезнь. Я болела от желания, от страсти, болела от жажды и тоски. Эта извращенная форма любви оставляет шрамы и изматывает сердца.

Если мне не удастся, пока я здесь, достаточно оплакать прошлое, чтобы излечиться, я продолжу болеть и дальше. Таковым станет мое проклятие.

Меня вовсе не ждет счастливый финал, потому что я упустила шанс, приспособившись к темной стороне. Я привыкла к ней, сбросив за тот год все запреты, откликаясь на отвержение и боль и теряя все нормы нравственности.

Об этом не говорят вслух. Такие признания уважаемые женщины не должны озвучивать. Ни при каких обстоятельствах.

Но настало время признаться – больше даже себе, чем другим, – что я сама отказалась от шанса на нормальные, здоровые отношения из-за того, какой стала, и из-за мужчин, которые этому поспособствовали.

Сейчас я просто хочу смириться со своей сущностью и забыть о финале, который меня ждет.

Самое трудное во всем этом – не жених, чье сердце я разбила. А понимание, что один-единственный мужчина, которому хранило верность мое сердце, никогда со мной не будет.

Меня охватывает тревога, когда всплывают еще одни воспоминания. Я до сих пор слышу его запах, чувствую в своем теле его увеличивающуюся плоть, ощущаю его соленую сперму и вижу удовлетворенное выражение в его подернутых пеленой глазах. Я до сих пор испытываю сильный трепет от бросаемых им взглядов, слышу рокот его мрачных смешков и ощущаю цельность его прикосновений.

Когда я въезжаю в город, на меня снова и снова обрушиваются воспоминания. Мои намерения встретиться лицом к лицу с тем, что не давало мне покоя, начинают рушиться кусочек за кусочком. Потому что у меня есть некие представления, как выглядит истинный финал, и больше мне не удастся его избегать.

Возможно, нет никакого исцеления и забвения, но сейчас самое время разделаться с нерешенной проблемой.

Да начнется охота за призраками.

Глава 1

Подъехав к внушительным железным воротам, я набираю код, который дал мне Роман, и, разинув рот, во все глаза смотрю на представшее передо мной огромное поместье. Кругом ярко-зеленая трава и деревья, а вдалеке стоит внушительный дом. Чем ближе я к нему подхожу, тем явственнее ощущаю себя здесь посторонней. Слева от этого дворца располагается гараж на четыре машины, но я решаю припарковаться на круговой дорожке у подножия террасы. Выйдя из машины, разминаю ноги. Дорога не заняла много времени, однако с каждым километром конечности только сильнее деревенели. Дом роскошный, но мне кажется скорее тюрьмой, и сегодня первый день моего заточения.

Открыв багажник, я вытаскиваю сумки и поднимаюсь по ступеням, изучая далекую от цивилизации землю. Все здесь кажется неприветливым, кроме земли, на которой стоит этот дом. Так и несет богатством.

Ногой прикрыв за собой дверь, я оглядываю холл, в котором на одиноком столе стоит огромная пустая ваза. Уверена, она дороже моей машины. По правую сторону – парадная лестница, по левую – с помпой обставленная столовая. Решив отложить экскурсию по дому, я плечом прижимаю телефон к уху и тащу сумки на второй этаж. Она отвечает после второго гудка.

– Привет, подруга, я на месте.

– Бред какой-то, – приветствует Кристи, когда я вхожу в специально выделенную для меня камеру и осматриваюсь. В комнате стоит совершенно белая кровать с балдахином, которую выбрал для меня отец. Здесь точно такого же цвета шкаф, комод и туалетный столик. Жутко пафосно, кристально-белоснежно и совершенно не отвечает моему вкусу, что вовсе не удивляет. Отец совсем меня не знает.

– Это всего лишь до следующей осени.

– Год, Сесилия, целый год. Мы только что закончили школу. Это наше последнее лето перед колледжем, и именно сейчас твоя мама решила пожить для себя?

Все не совсем так, как говорит Кристи, но ради матери не пытаюсь переубедить подругу, потому что до сих пор не знаю, как объяснить случившееся. Горькая правда в том, что у моей матери случился колоссальный нервный срыв. Из-за него она потеряла работу и пыталась скопить денег, чтобы оплатить счета, которые ей больше были не по карману. Ее парень предложил ей пожить у него – ключевое слово «ей», а не ее внебрачной дочери. Мы с матерью всегда были близки, но даже я в последнее время перестала ее узнавать. Я старалась вести себя как хорошая девочка, но несколько месяцев назад мама ушла в себя, неделями денно и нощно распивая водку, пока не перестала вылезать из постели. Она почти отказалась от меня ради ежедневных пьянок. Я слезно молила ее дать мне объяснения, ответы, но ничего не добилась. Я не знала, как ей помочь, поэтому не стала печалить ее еще сильнее, рассказав, что приняла предложение отца и условия проживания в его доме.

Наблюдая, как моя мать разрушает себя, я приходила в ужас и не хотела, чтобы она осталась без присмотра в таком состоянии. Тем более, учитывая, что все эти годы она была матерью-одиночкой. Когда меня охватило отчаяние, я попросила отца продлить алименты – только на время, – чтобы помочь ей справиться финансово, хотя деньги, которые он отправлял ежемесячно и исправно ему были как слону дробина. Сумма едва ли превышала стоимость одного его пошитого на заказ костюма. Отец отказал и незадолго до окончания школы подписал последний чек, словно выдавая зарплату за оказанные услуги, будто моя мать была его рядовым сотрудником.

Даже в самых смелых фантазиях я не могла вообразить, как они вообще сошлись, как умудрились зачать меня, потому что такие люди не имели права размножаться. Они – полные противоположности. Моя мать… ну, до недавнего времени это была свободная духом женщина с множеством пороков. Мой отец – консерватор с острым языком и военной самодисциплиной. Насколько я помню, его график расписан по часам и подвергается изменениям лишь в самых редких случаях. Он просыпается, тренируется в спортзале, съедает половину грейпфрута и уезжает на работу до заката. Помню по детству, что единственная поблажка, которую он себе позволял, – несколько стаканов джина в конце затяжного рабочего дня. Вот и вся личная информация, что мне известна из-за его сдержанности. Остальное я могу прочесть в Интернете. Отцу принадлежит «Фортуна 500» – компания, которая раньше производила химические реагенты, а теперь производит электронику. Его офис-небоскреб находится в часе езды от Шарлотт, а основное производство располагается здесь, в Трипл-Фоллс. Даже не сомневаюсь, что отец неслучайно построил завод в городе, где рос сам. Я убеждена, что он получает удовольствие, козыряя своими достижениями перед бывшими одноклассниками, некоторые из которых теперь на него работают.

Завтра я примкну к их числу. Я не какая-то там наследница трастового фонда. Во всяком случае, так было все эти годы, пока я жила с мамой в нашем съемном обветшалом доме. В двадцатый день рождения я унаследую кучу акций компании вместе с круглой суммой. Мне доподлинно известно, что срок выбран неслучайно, потому как отец не желал, чтобы моя мать хоть как-то приближалась к его состоянию. В плане денег он всегда жадничал. На протяжении всей моей жизни он давал минимум денег, держа маму на отведенном ей месте в пищевой цепочке. И без того понятно, что у него не осталось к ней ни капли теплых чувств.

На короткое время я познала обе стороны нищеты из-за их разного как день и ночь жизненного уклада. Чтобы досадить отцу, я приму пакет акций и деньги и пойду против его воли. Как только я обрету независимость, моей матери больше не придется работать. Любые свои свершения я намерена использовать себе во благо. Однако меня привел сюда страх неудачи и вероятность, что моя ставка на себя дорого обойдется матери. Для того чтобы привести в исполнение свой план, придется подыграть отцу. То есть быть «признательной и вежливой, чтобы изучить тонкости бизнеса, даже если мои способности на нулевой отметке».

Труднее всего будет обуздать свой нрав и унять обиду, которая сразу же вылезла на первый план, поскольку минувший год не был бы таким затруднительным для нас обоих, если бы отец отнесся по-человечески к женщине, которая была мне единственным родителем.

Я не испытываю к отцу ненависть, просто не понимаю его и его непростительное бездушие и никогда не пойму. И не готова провести весь следующий год, пытаясь его понять. У него постоянно был повелительный и комканный стиль общения. Он всегда был денежным добытчиком, а не папой. Я уважаю его трудовую дисциплину и успехи, но совершенно не понимаю, откуда взялись его неспособность сопереживать и черствость.

– Буду приезжать домой, как только появится возможность, – говорю я Кристи, но сама сомневаюсь, что смогу выполнить обещание из-за своего графика.

– Я тоже приеду.

Открыв верхний ящик комода, я закидываю туда груду носков и нижнего белья.

– Давай-ка перед тем, как ты заправишь машину, убедимся, что Адольф не против, если ты займешь гостевую комнату.

– Воспользуюсь маминой кредиткой и сниму номер в отеле. Нахрен твоего папашу.

Я смеюсь, но в этой огромной комнате мой смех звучит странно.

– Ты сегодня не очень расположена к моим родителям.

– Я люблю твою маму, но не понимаю. Может, нужно заехать с ней повидаться.

– Она переехала к Тимоти.

– Правда? Когда?

– Вчера. Просто дай ей время обжиться.

– Ладно, просто… – Подруга некоторое время молчит. – Почему я слышу об этом только сейчас? Я знала, что ситуация становится хуже, но что происходит на самом деле?

– Если честно, я не знаю, – вздыхаю я, вновь сдавшись чувству обиды. Я не привыкла что-то скрывать от Кристи. – С ней что-то происходит. Тимоти – порядочный парень, я ему доверяю.

– Вот только он не разрешил тебе к нему переехать.

– Справедливости ради, я взрослая, а у него не так много места.

– И все равно мне интересно, почему она не против, что именно теперь ты живешь со своим папой.

– Я же тебе рассказывала, что должна проработать год на заводе, чтобы помочь ей встать на ноги. Не хочу волноваться за нее, пока буду в колледже.

– Это не твоя обязанность.

– Я в курсе.

– Не ты родитель.

– Мы обе знаем, что так и есть. Так что вернемся к нашим планам, как только я вернусь домой.

Меня удивило, когда отец милостиво разрешил пару семестров проучиться в местном колледже, а не стал заставлять меня брать академический отпуск, чтобы начать учебу попозже, в колледже, который отвечал бы его требованиям. Деньги его, только отец может оплатить мне колледж, поэтому, победив в ходе переговоров, я поняла, что так он хотел найти компромисс и отказался от роли вечного деспота.

Я разглядываю комнату.

– С одиннадцати лет за лето я провела с ним не больше дня.

– Почему так?

– Всегда что-то мешало. Он утверждал, что несколько недель – даже месяцев – ему мешали заботиться обо мне поездки за границу и расширение бизнеса. Дело в том, что у меня начались месячные, выросла грудь, появилась на все своя точка зрения, с чем он не смог смириться. Думаю, самый главный страх Романа – быть родителем по-настоящему.

– Так странно, что ты называешь своего папу по имени.

– Не в лицо. Когда я здесь, то зову его «сэр».

– Ты ни разу про него не рассказывала.

– Потому что я его не знаю.

– Так когда ты заступаешь на работу?

– Смены у меня с трех до одиннадцати, а завтра инструктаж.

– Набери меня, как освободишься. А теперь иди распаковывать чемодан.

До меня доходит, что, как только мы перестанем разговаривать, я засяду в этой тихой комнате, останусь дома в полном одиночестве. Роману даже не хватило приличий встретить меня дома и помочь обустроиться.

– Си? – В голосе Кристи звучит та же неуверенность, какую ощущаю и я.

– Вот дерьмо. Ладно, теперь я это чувствую. – Я открываю остекленные двери, которые ведут на мой личный балкон, и смотрю вниз на участок земли, находящийся в идеальном состоянии. Вокруг лишь густой покров зеленеющей травы, постриженной по диагонали, а за ней густой лес, обступивший сотовую вышку. Ближе к дому – ухоженный сад, южная пышность которого режет глаз. Решетка, сводом раскинувшаяся над скульптурными фонтанами, увита глицинией. Живая изгородь из стриженой жимолости проглядывает сквозь неравномерную ограду. Вместе с приветливо налетевшим ветерком я чувствую аромат цветов. По всему ухоженному саду расположены обитые бархатом кресла, и я решаю, что здесь будет мой потаенный уголок для чтения. Огромный переливающийся бассейн так и манит, особенно из-за раздухарившегося летнего зноя, но мне не по себе, как новому жильцу этого дворца, и даже думать не могу, чтобы воспользоваться им в личных целях.

– Боже, это так странно.

– Ты справишься.

Взволнованная интонация в голосе Кристи огорчает. Мы обе молчим в нерешительности, которая только добавляет мне страха.

– Я надеюсь.

– Чуть больше года – и ты вернешься домой. Си, тебе почти девятнадцать. Если тебе так претит там жить, ты вполне можешь уехать.

– Верно. – Это правда, но моя договоренность с Романом – совсем другое дело. Если я откажусь от работы на заводе, то потеряю наследство – деньги, которые могут погасить долг моей матери и обеспечить ей достойное существование на всю оставшуюся жизнь. Я не могу и не стану так с ней поступать. Она работала до изнеможения, чтобы вырастить меня.

Кристи правильно истолковывает мое замешательство.

– Это не твоя вина. Си, это ее обязанность – заботиться о тебе. Это долг родителя, поэтому тебе уж точно не стоит чувствовать себя обязанной и откупаться.

Это правда, и я сама прекрасно знаю. Но обследовав бездушный замок Романа, осознаю, что скучаю по матери. Может, это расстояние и отношение отца вынуждают меня чувствовать еще большую благодарность маме. Как бы то ни было, я хочу заботиться о ней.

– Я знаю, что мать меня любит, – говорю я больше для себя, чем для Кристи. Мамина отстраненность от жизни, от меня после стольких лет вместе стала суровым и обескураживающим сюрпризом.

– Я, со своей стороны, не стала бы тебя винить, если бы ты немного раскрепостилась. Я люблю твою маму, но они оба пока кажутся никчемными родителями.

– Роман строгий, не доставляет хлопот, и мы же выжили как-то, проведя вместе несколько летних каникул. Нам удавалось избегать друг друга несколько лет. Я не надеюсь обрести родственные узы, просто хочу выжить. Это место кажется… чужим.

– Раньше ты там не бывала?

– В этом доме нет. Он построил его после того, как я перестала приезжать на лето. Думаю, он чаще живет в своей квартире в Шарлотт. – Напротив моей спальни в нескольких метрах расположена еще одна дверь. Я открываю ее и с облегчением понимаю, что это гостевая комната. Слева от лестницы мезонин, с которого открывается вид на холл на первом этаже и который ведет в длинный коридор с большим количеством закрытых дверей. – Похоже, что я буду жить в музее.

– Как меня это бесит. – Кристи вздыхает, но ее вздох больше напоминает хныканье, и я буквально ощущаю ее обиду. Мы дружим со средней школы и со знакомства не расставались. Я не знаю, как прожить без нее даже день, и, по правде говоря, не хочу. Но ради маминого благополучия постараюсь. Немногим больше года в провинциальном городишке посреди Голубого хребта[1] – и я свободна. Остается лишь надеяться, что время пролетит незаметно.

– Просто найди себе развлечение. По возможности с пенисом.

– Так вот какой выход из положения ты предлагаешь? – Я возвращаюсь в спальню и выхожу на балкон.

– Ты бы меня поняла, если бы хоть разок послушалась.

– Так и было, и посмотри, чем все обернулось.

– То были мальчишки, а ты найди себе мужчину. Просто подожди, подружка. Ты порвешь этот город, как только они хорошенько тебя рассмотрят.

– Сейчас мне на это глубоко плевать. – Я смотрю на впечатляющие горы, простирающиеся за частным лесом. – Я официально живу на другом конце света. Это так странно.

– Могу лишь представить. Не вешай нос! Звякни завтра после инструктажа.

– Окей.

– Люблю тебя.

Глава 2

Чертыхаясь, как сапожник, я занимаю место в последнем ряду на заводской парковке и быстро пробираюсь через машины к лобби. После вчерашнего черствого и однообразного ужина с отцом сейчас меньше всего хочется слушать нотации по поводу пунктуальности. Примерно час я была вынуждена провести под зорким, испытующим взглядом и потому теперь безмерно рада своему новому графику, благодаря которому частенько буду работать допоздна. Солнечное тепло исчезает сразу же, как я оказываюсь за стеклянными дверями. От здания попахивает ветхостью. Впрочем, отполированные кафельные полы потрескались и облупились после многолетнего использования. Посреди лобби в горшке стоит огромный папоротник, который наводит на мысли, что где-то внутри присутствует жизнь, но при более внимательном рассмотрении я понимаю, что растение искусственное и затянуто паутиной. Один-единственный охранник, возраст которого уже далеко миновал период расцвета, праздно стоит у рецепшена возле пожилой, хорошо одетой женщины с прозорливыми серыми глазами.

– Здравствуйте, я Сесилия Хорнер, пришла на инструктаж.

– Я в курсе, мисс Хорнер. Вам в последнюю дверь слева, – отвечает она и оценивающим взглядом осматривает мое платье, показывая на длинный коридор. После этого пренебрежительного жеста я поднимаюсь по ступенькам, прохожу мимо нескольких пустующих кабинетов и очень вовремя проскакиваю мимо женщины, придерживающей дверь для отставших новичков. Она встречает меня теплой улыбкой, и, наверное, это единственный источник тепла в здании, поскольку я дрожу от этого стылого микроклимата. Женщина наказывает мне заполнить бейджик, что я и делаю, прикрепив его к сарафану, который предпочла сегодня надеть напоследок перед тем, как облачусь в желтовато-серую униформу, дожидающуюся меня в шкафу. Я чувствую на себе тяжелые взгляды тех, кто уже сидит, и решаю расположиться на ближайшем свободном месте.

В комнате темно, единственным источником света служит экран проектора, на котором жирным шрифтом написано «Добро пожаловать», а внизу обозначен логотип компании «Хорнер Технолоджис».

Я ни разу не испытывала чувства гордости за свою фамилию. Насколько мне известно, я стала случайной ошибкой Романа, которую с помощью денег он смог убрать из своей жизни. У меня нет иллюзий, что однажды мы сблизимся. Он не смотрит на меня с беспощадным равнодушием, с которым взирает на мою мать, судя по нескольким встречам, коим я стала свидетелем, но я точно не представляю для него никакого интереса.

Ужин прошлым вечером вышел, мягко говоря, неловким, разговор был очень натянутым. Сегодня я здесь по его приказу. Еще один рабочий муравьишка на его промышленной ферме. Словно он в очередной раз пытается дать мне жизненный урок, что упорный труд себя окупает, но мне ли этого не знать. Я оплачиваю все свои нужды с тех пор, как у меня появилась возможность работать: купила первую машину и вносила страховые взносы, стараясь не превышать лимит чековой книжки. Зато я отлично знаю, что мне нечему учиться у Романа. Я даже не сомневаюсь, что чем дольше стану подчиняться его требованиям и соглашаться с его планами на меня, тем яростнее будет мое возмущение.

Это все ради мамы.

Женщина, которая встретила меня в дверях, выходит на середину комнаты и улыбается.

– Похоже, все на месте, так что начнем. Я Джеки Браун – да, как в фильме[2]. – Никто из нас не смеется. – Я директор по персоналу и работаю на «Хорнер Тех» восемь лет. Рада всех приветствовать на нашем инструктаже. Я была бы признательна, если бы каждый из вас встал и рассказал о себе в двух словах, чтобы со всеми познакомиться.

Я сижу в первом ряду, и она кивает в мою сторону. Я с неохотой встаю, не потрудившись повернуться лицом к остальным собравшимся в комнате, и произношу исключительно для нее:

– Меня зовут Сесилия – не как в песне[3]. Только переехала. Хочу сразу уточнить: эта компания принадлежит моему отцу, но я не хочу к себе особого отношения. И обещаю не стучать, если вам понадобится дополнительный перекур или дневная услада[4] в подсобке.

Джеки Браун с изумлением смотрит на меня, не оценив мою вступительную речь, а за спиной раздаются смешки. Сев на место, я проклинаю свое неумение скрыть озлобленность, которая вдруг подняла свою уродливую голову. Не стоило играть с огнем в первый же день. Можно даже не сомневаться, что отец об этом узнает. Но я жалею только о неизбежных последствиях. В сотый раз напоминаю себе, что приехала сюда ради мамы, и клянусь держать свою точку зрения при себе – во всяком случае, пока не кончится испытательный срок.

– Теперь вы, позади нее.

За моей спиной слышится шорох, и я улавливаю слабый аромат кедра.

– Я Шон, никак не связан с главным, и работаю на «Хорнер Тех» второй раз. Я ненадолго покинул свой пост. И был бы очень рад дневной усладе в подсобке.

В комнате раздается сдавленный смех, и впервые за многие дни на моем лице появляется улыбка.

Я сажусь вполоборота и встречаюсь с веселыми карими глазами. От его пристального взгляда по коже бегут мурашки. В полуметре при тусклом свете мне удается разглядеть привлекательные черты лица вкупе с потрясающим телосложением. Грудные мышцы облегает футболка, а когда парень занимает свое место, я замечаю, как классно сидят на нем джинсы. Некоторое время мы играем в гляделки, но наступает неловкий момент, и я поворачиваюсь лицом к Джеки Браун.

– Рада снова тебя видеть, Шон. И прошу впредь воздерживаться от подобных комментариев.

Мне приходится приложить усилия, чтобы скрыть улыбку, и я чувствую на себе взгляд Шона. Собравшиеся в комнате встают по очереди, чтобы представиться.

Может, здесь будет не так уж и плохо.

Глава 3

– Эй, Дневная Услада! – раздается за спиной веселый возглас, когда я иду по парковке. – Подожди!

Нахмурившись, я поворачиваюсь и вижу, как ко мне между рядами машин пробирается Шон. Уперев руки в бока, я испепеляю его взглядом, а потом оказываюсь вынуждена смотреть на него снизу вверх из-за разницы в росте.

При ярком дневном свете он гораздо великолепнее, чем показалось вначале. Приходится взять себя в руки, чтобы не таращиться на парня с глупым видом. От его внешности я немею: взъерошенные светло-русые волосы с прядями платинового оттенка, загорелая кожа, нереальное телосложение и карие глаза, в которых читается превосходство. А еще крепкий нос с небольшой горбинкой на переносице и гармоничной шириной крыльев. А его губы… только одни его губы привлекают мое алчное внимание. Шон высовывает язык, просунув его в пирсинг в углу рта, и выпячивает полную нижнюю губу. Он проводит взглядом по моему телу, и на его лице появляется ухмылка. Я вволю любуюсь им, медленно оглядывая ярко выраженное адамово яблоко, широкие плечи, и спускаюсь ниже и ниже. Почти всю левую руку покрывает большая татуировка: над локтем начинается темный кончик покрытого перьями крыла и поднимается до самой шеи.

– Меня не так зовут.

– Извини, – ослепительная улыбка, – не смог устоять.

– Уж постарайся.

От его смешка по коже бегут мурашки.

– Обязательно. Это было довольно смело.

– Ну, да. Я не настроена на эту работу. Это условие моего наказания.

Шон хмурится.

– Наказания?

– Из-за моей фамилии. Меня вынудили проработать здесь год, поэтому я это заслужила. Наверное. – Я пожимаю плечами, словно не сказанула только что лишнего из-за озлобленности.

– Хм, ты не одна такая. Я и сам не в восторге от своего возвращения.

Он старше меня. Думаю, Шону около двадцати пяти. Его невозможно не заметить из-за безумной привлекательности и соблазнительного аромата – кедра и чего-то еще, что я никак не могу определить. Невозможно устоять перед его сбивающей с ног энергетикой. Чем дольше он стоит под золотыми солнечными лучами, тем сильнее их впитывает. Меня настораживает, что от одного взгляда на него я так сильно нервничаю. Но не виню себя, потому что взгляд у него не менее наглый. Сегодня утром, несмотря на довольно угрюмое настроение, я принарядилась и сейчас рада, что не пожалела усилий. Я стою перед Шоном в черном сарафане в белый горошек длиной до колена и с завязками на шее. Я распустила волосы, и они гладким шелком струятся по плечам. Даже потратила время, чтобы накрасить ресницы и нанести обильный слой блеска на губы, которые теперь облизываю, и Шон опускает на них взгляд.

– Сесилия, верно?

Я киваю.

– Чем планируешь заняться?

– А что?

Шон проводит рукой по небрежно взъерошенной шевелюре.

– Ты же новенькая в городе? Здесь неподалеку у меня с соседями по комнате есть одно местечко. Сегодня собираемся, подумал, может, захочешь с нами.

– Я, пожалуй, пас.

Он наклоняет голову, изумленный моим быстрым ответом.

– Почему?

– Потому что я тебя не знаю.

– В том и суть приглашения. – Его губы, возможно, и шевелятся в обмене любезностями, но глазами он меня так пожирает, что становится неуютно.

– Мой прокол на знакомстве, похоже, дал тебе неверное впечатление обо мне.

– Я не строю никаких домыслов, клянусь. – Шон поворачивает руки ладонями вверх, и на правом запястье показывается вытатуированный туз, как будто он прячет в рукаве козырную карту.

Остроумно.

Он подмигивает, и возникает ощущение, будто Шон только что поцеловал меня в щеку. Дома из интересных занятий только чтение и плавание, а еще есть подозрение, что этим я и прозанимаюсь все лето. Я окидываю его строгим взором и протягиваю руку.

– Покажи свое водительское удостоверение.

Изогнув густую светлую бровь, Шон вытаскивает кошелек и отдает мне права. Я забираю протянутую карточку, смотрю на нее и на него. Между его губ свисает сигарета, и Шон щелкает черной титановой зажигалкой, а я перевожу внимание обратно на его права.

– Ты же в курсе, что курение убивает?

– Кто-то же должен перенять дурные привычки моего старика, – тут же отвечает он.

– Альфред Шон Робертс, двадцать пять лет, по гороскопу Дева. – Я делаю снимок его прав и отправляю сообщение Кристи.

«Если меня найдут мертвой, то виноват этот чувак».

Она тут же начинает печатать ответ. Да, я понимаю, что она офигевает. Фотография плохо передает его реальную внешность. Она выводит из себя и кажется неуместной в этом городе.

– Отправляешь для подстраховки смс? – спрашивает Шон, поняв, что я делаю.

– Именно. – Я отдаю ему права. – Если не доберусь до дома, ты станешь главным подозреваемым.

Он обдумывает мое заявление.

– Ты вообще веселишься?

– В каком смысле?

– Во всех смыслах.

– На самом деле нет.

Шон смотрит на меня с таким… напряжением, его поза становится неуверенной, словно он прикидывает, не забрать ли обратно свое приглашение. Несмотря на то, что я слегка обижена, решаю облегчить ему задачу.

– Я так понимаю – проехали. Не бери в голову, до встречи…

– Дело не в этом, просто… – Шон обхватывает шею ладонью. – Господи, здорово я все испортил. Просто эти парни, они… ну, они…

– Шон, я была на куче вечеринок. Я не Красная Шапочка.

Ответом мне становится ухмылка. Шон приминает сигарету коричневым ботинком с пятнами от масла.

– Вот и хорошо, ведь мы не хотим, чтобы волк взял след.

– Так куда именно ты меня приглашаешь?

Он дарит мне ослепительную улыбку, которая бьет прямо в сердце.

– Я же тебе говорил. В одно местечко.

Стоит быть начеку, особенно из-за его нерешительности, но я несказанно заинтригована.

– Веди.

Мы подъезжаем к двухэтажному дому – единственному в тесном переулке. Остальные дома на этой улице стоят довольно далеко друг от друга, чтобы каждому хватало личного пространства. Этот район очень отличается от того, в котором я провела детство. Я выхожу из своей «Камри» и подхожу к машине Шона – классическому автомобилю, от которого я изо всех сил старалась не отставать по пути сюда. Машина ярко-красная, похоже, недавно отполирована и идеально его дополняет. Оставшиеся парковочные места по кругу и вдоль улицы занимают такие же машины: либо классическое натертое до блеска железо с мощными движками, либо огромные грузовики, в которые так сложно забраться.

– Красивая, – говорю я Шону, когда он выходит из машины и закрывает дверь. Его глаза скрыты за винтажными темными очками в стиле Элвиса из Вегаса. На другом парне они смотрелись бы смешно, Шону очень шли. Отводя взор, я провожу пальцами по глянцевой поверхности машины. – Что это за модель?

– «Шевроле Нова 69»

– Мне очень нравится.

Белоснежная улыбка.

– Мне тоже. Пойдем.

Я смотрю на подъездную дорожку и ясно вижу, что дом с коричневыми ставнями годится для холостяков. Ничего особенного – лужайка довольно ухоженная и чистая, но ей не хватает какой-то изюминки. На крыльце собралась небольшая компания, и некоторые уже повернули головы в нашу сторону.

В приступе внезапной социофобии я резко останавливаюсь. Шон продолжает идти вперед, и я отстаю от него на несколько шагов. Когда он понимает, что меня рядом нет, то поворачивается, и я прижимаю запястье к другой руке.

– Кто здесь живет?

– Я и еще два парня. Они мне как братья, и оба кусаются.

– Обнадеживает.

Он поднимает очки на макушку и настороженно на меня смотрит.

– Может, нам стоит поехать в другое место.

– Правда?

Шон размашистым шагом подходит ко мне и говорит спокойным тоном:

– Знаешь, признаюсь: там, на заводе, я принял тебя за бульдога, а ты щеночек.

Я злобно смотрю на него.

Шон тыкает мне пальцем в лицо, на его губах тут же появляется улыбка.

– Вот теперь да, такое выражение лица – и ты покинешь этот дом целой и невредимой. Получится у тебя ходить с такой физиономией?

– Не понимаю. Разве они тебе не друзья?

Он уверенно поднимает руку и убирает с моего плеча волосы. Я даже не шелохнулась.

– Дернись ты, я бы отвез тебя в другое место, но ты пересилила себя. Просто не обращай внимания на подколы, как игнорировала мои, и справишься.

Он берет меня за руку, и мы поднимаемся мимо той компании на крыльцо, замерев у входной двери.

– Кто это? – доносится голос с качелей на крыльце. Он принадлежит парню, который обнимает девушку, и оба смотрят на меня с интересом. Я практически читаю на лицах обоих: «Мы не особо рады чужакам».

– Новенькая с завода. Сесилия, это Джеймс, а это его девушка Хизер. – Шон кивает на столпившихся у ограждения парней, которые внимательно меня разглядывают, попивая пиво. – Рассел, Питер, Джереми, Тайлер.

Они все кивают мне, и по спине пробегают странные мурашки, но не совсем неприятные. Почему-то это напоминает дежавю. После знакомства Тайлер смотрит на меня дольше остальных, и я замечаю кончик крыла под краем его футболки, когда он подносит пиво ко рту. Мы не отводим друг от друга взгляда до тех пор, пока меня не уводят в дом.

Несмотря на надвигающиеся сомнения, здесь я чувствую себя комфортнее, чем в доме отца, и с каждым шагом пытаюсь напитаться этим ощущением. Переступив порог, я осматриваю безукоризненный дом. Стены явно недавно покрасили, а мебель еще новая. В гостиной никого нет, кроме увлеченно болтающей на диване парочки. Парень бегло окидывает меня взглядом, кивает Шону, пока тот ведет меня к раздвижной стеклянной двери. Оказавшись в патио, я прихожу в бешенство, а волосы на затылке встают дыбом. Меня как будто выставили напоказ, что недалеко от правды, потому что задний дворик кишмя кишит людьми. Из рядом стоящего барбекю валит дым, как и изо рта некоторых, кто стоит рядом с забором, огораживающим двор. Слева от нас длинный стол, забитый людьми, которые пьют шоты и играют в карты. Похоже, это сборище скоро перерастет в нешуточную вечеринку. Шон ведет меня в центр, где рядом со скамейкой для пикника стоят холодильники, доверху забитые пивом.

– Симпатичное местечко.

– Спасибо, мы старались. Пива?

– Я… – Я замолкаю, намереваясь вписаться несмотря на то, что выделяюсь на фоне остальных, как неопытная белая ворона. Когда я пила в последний раз, это плохо кончилось. – Да, буду одну.

Он откручивает крышку с бутылки сидра.

– Думаю, это девчачий напиток.

Я делаю глоток, распробовав, еще один. Губы Шона приподнимаются в непристойной улыбке.

– Ну как?

– Неплохо.

– Полагаю, стоит спросить, сколько тебе лет.

– Достаточно взрослая, чтобы голосовать, но пить возбраняется законом.

Он опускает голову.

– Не настолько юная. Через несколько недель исполнится девятнадцать.

– Черт. – Он внимательно на меня смотрит. – А я полагал, что это я добавлю тебе проблем на голову.

Я дважды стучу по лбу.

– Вот такая я коварная.

– Ты проблема, – говорит он, смотря мне в глаза. – Я вижу.

– Я безобидна.

– Нет, это не так. – Шон медленно качает головой. – Совсем не так. – Он вытаскивает пиво из холодильника и, не отрывая от меня взгляда, открывает крышку. – Проголодалась?

– Умираю от голода, – честно признаюсь я. В животе урчит от запаха, заполнившего двор.

– Скоро приготовится. – Один из парней, играющих на крыльце в карты, машет Шону, устремив на меня пытливый взгляд. – Ничего, если отойду на секунду?

– Хорошо.

– Скоро вернусь.

Шон отходит, и я пялюсь на его задницу. Позади меня раздается женский смех, и обернувшись, я вижу идущую ко мне девушку. Она красива, с длинными светлыми волосами, светло-голубыми глазами и, по моему мнению, идеальным телом. Миниатюрная, с приятными формами. Из-за последнего скачка роста я возвышаюсь над ней со своими ста семьюдесятью пятью сантиметрами. От отца мне достались голубые глаза и темно-рыжие волосы, а от мамы – немного непропорциональное телосложение. Грудь второго размера мне компенсирует пышная задница.

Девушка широко улыбается.

– Не могу тебя винить, его зад такой подтянутый, что четвертак отскочит.

– Неужели это так очевидно?

– Немного. – Она достает из холодильника сидр, откручивает крышку и отпивает. – Но мы все тут пялимся на эту задницу. Я Лайла.

– Сесилия.

– Откуда знаешь Шона?

– Я его не знаю. Повстречала сегодня на инструктаже.

Она морщит нос.

– Ты работаешь на заводе?

– Завтра первая смена. Только вчера сюда переехала.

– После окончания школы я работала на заводе несколько лет, но больше вытерпеть не смогла. Все местные жители работают на этом заводе или когда-то работали. Владелец тот еще козел. У него тут где-то свой замок. – Она поворачивается ко мне. – Я понимаю, почему местные там работают, но ты-то зачем устроилась на такую работу?

– Я дочь этого «козла».

Она наклоняет голову, чуть округлив ясные голубые глаза, а потом смотрит туда, куда ушел Шон.

– Не врешь?

– Да, и, поверь, я сама в ужасе.

– Ты уже мне нравишься. – Лайла отпивает сидра и окидывает взглядом двор. – Новый день – та же хрень.

– Они часто так собираются?

– О да… – Она отмахивается, как будто эта тема ей неинтересна. – А откуда ты переехала?

– Пичтри-Сити, недалеко от Атланты.

– Почему решила сюда перебраться?

Пожав плечами, отвечаю:

– Родители-одиночки, в этом году мать передала эстафету.

– Паршиво.

– Да уж.

Она смотрит мимо меня, кивнув парню с крыльца, который позвал Шона. На сей раз его взгляд устремлен только на нее. Внешне он не сравнится с Шоном, но что-то в нем привлекает внимание – особенно внимание Лайлы. Она со знанием дела улыбается ему и поворачивается ко мне.

– Нельзя оставлять своего мужчину одного, даже с друзьями. Такого мужчину, который без тебя никак не может обойтись. А мой мужчина как раз не любит делить мое внимание с другими. – Она закатывает глаза, когда он с раздражением дергает подбородком. – А у тебя был в Атланте парень?

– Нет.

Лайла продолжает смотреть на него, и они обмениваются демонстративными взглядами, словно оба ревностно относятся к общению с другими. Потом обращается ко мне:

– Что ж, надеюсь, ты найдешь себе развлечение в Трипл-Фоллс.

– Возможно. – Я поднимаю бутылку к губам и понимаю, что сидр кончился. Лайла достает нам новые бутылки и передает одну мне.

– Я лучше пойду к нему. Подваливай, если хочешь.

– Спасибо, я лучше подожду Шона здесь. Рада познакомиться.

– Еще увидимся, Сесилия.

Она уходит ленивой походкой, садится на колени к своему мужчине и льнет к нему, а он дает волю рукам. Он едва заметно, но властно ласкает ее бедро большим пальцем, пока она что-то шепчет ему на ухо. Немного завидуя, я отворачиваюсь. У меня давно не было серьезных отношений, и порой я скучаю по такому ритуалу.

Чем больше я смотрю, тем сильнее понимаю, что эти люди – семья. Похоже, только я здесь посторонняя, и тогда понятно, почему на меня пялятся со всех сторон. Не привыкшая к тусовкам, я понимаю, что соскучилась по Шону, который ушел вечность назад. Я стою посреди двора, чувствуя себя не в своей тарелке. Из открытого окна на втором этаже доносится музыка, и я подхожу к забору, из-за которого частично видны горы. Может, я и переехала из пригорода Атланты к горам в какую-то глушь, но даже мне по душе эти живописные виды.

Ты веселишься?

Нет. В старших классах я бывала на паре-другой вечеринок, но всегда предпочитала уйти пораньше. Я прекрасно знаю протокол и стиль поведения, необходимый для того, чтобы стать своим на таких сборищах. Однако, мне не было так же комфортно на тусовках, как Кристи, которая знала всех и вся. Кристи всегда была моим буфером, и мне жаль, что сейчас она не со мной. Ни разу я не танцевала на столе после выпитых шотов и не занималась случайным сексом. Мой послужной список в этом отношении чист. Я всегда была скорее интровертом, сторонним наблюдателем и боялась натворить дел или потерять лицо.

По прошествии времени я жалела, что не совершила приемлемых промахов и не была чуточку храбрее. Но месяц назад я прошла эту стадию ради своего непримечательного диплома и образа девушки, прячущейся на последних страницах выпускного альбома – «как там ее звали?». Теперь-то до меня дошло, что здесь, среди незнакомых людей, я могу стать кем угодно. Я знакома только с Шоном, который с легкостью раскусил меня еще при первой встрече. Кристи во многом права касаемо моей роли в отношениях с мамой. Она несколько лет умоляла меня снизить градус серьезности. Может, еще не слишком поздно перестать быть тихоней, а стать девушкой, которая живет моментом?

Больше походя на мечтателя, чем на палача, я прислоняюсь к забору и допиваю остатки сидра, зачарованно смотря на вечнозеленые залитые дождем горы, как вдруг чувствую, что рядом кто-то стоит.

– Шон уже тебя бросил? – рядом раздается голос. Я поворачиваюсь и вижу Тайлера. Он положил руки на забор, а на лице его и в карих глазах – дружелюбие.

– Да, – машу я бутылкой. – Но я без претензий. Тащусь от вашего диджея, пью и любуюсь видом. Тайлер, если не ошибаюсь?

Он отвечает улыбкой с ямочками.

– Верно.

– Тоже работаешь на заводе?

– Нет. Сейчас работаю в гараже. Только вернулся из Гринсборо, где служил в резервных войсках последние четыре года.

– Правда?

Он проводит руками по своим волосам, отросшим на сантиметр.

– Правда.

– В каком подразделении?

– Морская пехота.

– Понравилось?

Он усмехается.

– Не настолько, чтобы делать на этом карьеру. Четыре года в пехоте, четыре в резерве, но, считаю, время прошло с пользой.

– Добро пожаловать домой, моряк. Спасибо тебе за службу.

– Всегда пожалуйста.

Мы чокаемся бутылками.

– Среди машин возле дома есть твоя?

– Да, моя «C20» шестьдесят шестого года.

Я хмурюсь, он смеется.

– Ярко-зеленый пикап с черной крышей. – Он сияет от гордости, а я исподтишка его разглядываю. Ростом чуть ниже Шона, но тоже мускулистый. У него добрые глаза, темно-карие в обрамлении черных, загнутых от природы ресниц. Видимо, в этих горах нет недостатка в сексуальных мужчинах. Кристи была бы в восторге. Они забавные и привлекательные, хотя вряд ли кто-то из них в моем вкусе. Но с каждым глотком сидра чувствую, что в голове складывается определенное мнение. И пока я не встретила бицепс, который мне бы не приглянулся. От этой мысли в сочетании с сидром я хихикаю.

– И о чем ты сейчас подумала? – приподнимаются уголки губ Тайлера, вознося его улыбку на новый уровень.

– Просто… вчера я жила в одном месте, а теперь стою во дворе незнакомого человека.

– Безумие, куда тебя может завести день, да?

– В точку.

– Поверь мне, здесь это дело житейское, – говорит Тайлер и придвигается ближе. От его хищного взгляда шея покрывается мурашками.

– О чем ты?

– Поторчишь с нами подольше, сама увидишь.

– Ну, пока мне тут нравится, – протяжным тоном произношу я, зная, что за меня начинает говорить сидр.

– Рад слышать. – Он немного теснит меня к забору. Не для того, чтобы напугать, но так я чувствую тепло летнего солнца, исходящее от его тела.

– Не лезь, тупица, она только что пришла, – говорит Шон, влезая между нами. Приподняв бровь, он смотрит на меня. – А где твоя злобная мина?

Я показываю на бутылку сидра, намекая, что все пошло наперекосяк, и чувствуя тепло во всем теле, когда Шон у меня ее забирает.

– Пойдем, накормлю тебя.

Тайлер улыбается мне поверх загораживающего плеча Шона.

– Еще увидимся, Сесилия.

– Очень надеюсь. – Я наклоняю голову, чтобы он увидел мою улыбку.

– Как знал, что ты устроишь проблему, – медленно произносит Шон и качает головой. Затем он ведет меня за руку к накрытому столу для пикника, где есть мясо разных видов и куча гарнира. Мы с Шоном едим, и трудно не обращать внимания на взгляды, которые на нас бросают в нашем крохотном мирке, изолированном от толкотни вечеринки.

– Забей на них, – с набитым ртом говорит он и в шутку приказывает, наставив на меня палец: – И не забывай про злую физиономию.

– А почему мы не едим вместе с остальными?

Меня окутывает мягкий лесной аромат.

– Не против, если я пока приберегу тебя для себя?

– Вот как? – Я откусываю, стараясь спрятать улыбку, потому что пока не уверена, хочу ли посылать ему какие-нибудь сигналы. Когда мы только сели за стол, нас разделяло всего несколько сантиметров, а теперь наши колени соприкасаются, стоит наклониться друг к другу. За трапезой у нас завязывается непринужденная беседа. Шон рассказывает, что переехал в Трипл-Фоллс, когда ему было пять лет, и нашел друзей, с которыми теперь живет вместе. Шон, Тайлер и еще один их сосед переехали в дом неделю назад. Это была одна из причин, по которой они устроили такое сборище, вторая – чтобы отпраздновать возвращение Тайлера. После окончания школы Шон работал и на заводе, и в гараже, а его семье принадлежит ресторан на Мэйн-стрит, который является неотъемлемой частью сообщества Трипл-Фоллс. Шон рассказывает о себе так, словно он открытая книга, но в его глазах столько тайн. Кажется, будто его слова расходятся с мыслями.

Слопав целую тарелку, я чувствую, как наливаются тяжестью ноги от взглядов, которыми мы обмениваемся. Я не в состоянии изображать равнодушие и потому украдкой посматриваю на Шона, когда он отвлекается на опоздавших гостей. Вечеринка разгорается не на шутку. Начинает садиться солнце, а разговоры становятся громче. Я стою посреди двора рядом с Шоном, держа наполовину выпитую бутылку сидра. Он болтает с Тайлером и Джереми, соприкасаясь со мной руками.

Дрожа от предвкушения, я вполуха слушаю их разговор, слишком увлеченная мыслями, «а что, если» эти тайные прикосновения к чему-то приведут, и распространившимся по венам теплом от алкоголя. Когда Шон намеренно проводит пальцем по моей руке, я снова чувствую уже знакомое покалывание в теле. Это четкое и незыблемое ощущение, что за мной наблюдают.

Только я начала чувствовать себя раскрепощенно, как обрела новую паранойю. Я осматриваюсь, пытаясь найти причину, ищу в толпе, пока мои голубые глаза не встречаются с режущим взглядом серебристо-серых глаз… но меня пригвождают к месту не столько эти глаза, сколько их хищный взгляд.

Сквозь туман в голове доносятся слова Шона: «Ведь мы не хотим, чтобы волк взял след».

У меня чувство, будто это как раз тот самый волк, который почуял мой запах и наблюдает, стоя на расстоянии нескольких метров.

Вокруг него все веселятся, вечеринка в самом разгаре. Мы пялимся друг на друга, и он полностью оказывается в поле моего зрения. В третий раз за сегодня я испытываю влечение и замираю от того, какой оно силы.

Я не могу разорвать этот зрительный контакт. Он смотрит на меня так, словно обдумывает свой следующий шаг.

А в следующую секунду идет прямо на меня.

Черт!

Я поднимаю подбородок, а он шагает через весь двор, окутанный темной завесой мужской красоты. Сразу за выраженным вдовьим мысом лежат пышные, густые ониксовые пряди, такие же темные брови над серебристыми глазами с многообещающими намерениями. Между высокими скулами – изящный нос и… его рот.

Он словно только сошел с подиума. Одет во все черное, от футболки до армейских ботинок без шнуровки, язычок которых свободно свисает, как и мой при его приближении.

Тело покалывает от адреналина, и я стараюсь не отводить глаза, но задираю подбородок повыше назло молчаливой угрозе его взгляда. Но никакая злобная мина не спасла бы меня от его самодовольной манеры держаться и холода, который исходит от его серых глаз.

– Черт, – слышу бормотание Шона, когда мужчина подходит к нам. – Брат, я же говорил, что она со мной.

Он отводит от меня глаза, проникающие в саму душу, и я слышу его властный низкий голос:

– Она, черт тебя подери, ребенок. Дочь твоего босса. Хватит ей пить. Да и вообще. – Он поворачивается ко мне. – Тебе пора.

Я хмурюсь.

– Не будь жопой.

Мысленно проговариваю свои слова. Ага. Так я и сказала.

Честное слово, на секунду у него подергиваются губы, но он тут же рявкает на Шона:

– Она уходит.

– Остынь, чувак. Сесилия, это Доминик.

– Доминик, – донельзя озадаченная, повторяю я.

Господи, Сесилия, малолетки и те хитрее.

– Мой брат совершил ошибку, решив тебя пригласить. Ты должна уйти.

– Вы братья? – Настолько непохожих внешне людей я еще не видела.

– Не совсем, – поправляет стоящий слева Шон.

– Ты и правда меня выгонишь? – пьяно спрашиваю я у Доминика. Может, сидр крепковат, но ладошки до сих пор покалывает от переглядываний.

– Разве ты не восемнадцатилетняя дочь Романа Хорнера? – Он брезгливо поджимает губы, в каждом его слове слышится легкий акцент. Зрителей прибавляется, и я жадно глотаю воздух, который вдруг становится плотнее от напряжения.

– Уверена, я не первая несовершеннолетняя девушка, которая пьет на твоих вечеринках, – огрызаюсь я, чувствуя, что все на меня смотрят. Доминик мог отвести Шона в сторонку и попросить от меня отделаться, однако решил опозорить у всех на виду. – И через две недели мне исполнится девятнадцать, – добавляю я самый жалкий довод в свою пользу.

На лице Доминика появляется выражение смертельной скуки.

– Я что, тебя чем-то обидела? Да и вообще, тебе самому-то сколько? – спрашиваю я, и он испепеляет Шона взглядом, словно ведя с ним молчаливую беседу.

– А что? – Доминик снова смотрит на меня. – Запишешь в свой дневничок, украшенный бабочками и стразами?

Слышу вокруг смех и чувствую, как горят от смущения щеки.

Господи, Сесилия, умолкни.

– Да пусть останется, Дом, – высказывается с патио Лайла. – Она никому не мешает.

Доминик тщательно обводит меня взглядом, но дергает подбородком в немом приказе.

– Дом, да… – заговаривает Шон, и я поднимаю руку.

– Ну и ладно, я ухожу. – Я смотрю на Доминика, униженно переминаясь с ноги на ногу. Это доставляет ему удовольствие, и в его холодных глазах я вижу свое трусливое отражение.

Он поворачивается, собираясь уйти, но я останавливаю его, положив руку ему на предплечье. Допив остатки сидра, бросаю бутылку ему в ноги.

– Упс, – прикидываюсь я пьяной дурой.

Скрежеща зубами, словно мое прикосновение обжигает, он медленно переводит на меня взгляд, хмуря темные брови, словно вопрошая «какого хрена?».

– Ты выгоняешь меня со своей вечеринки. Знаешь, мог бы сказать, как приятно было со мной познакомиться. Так делают вежливые люди.

– Меня еще ни разу не обвиняли в вежливости.

– Это не обвинение, – гаркаю я, а Шон чертыхается и начинает меня уводить. – А банальные правила приличия, козел. – Видимо, сидр добавил в мою речь акцент пьяного английского пирата, или я пересмотрела сериалов на «BBC». Я пьяно хихикаю, и Шон подхватывает меня на руки.

– И такой симпатичный козел, – растягиваю я слова.

Отовсюду доносятся смешки, а полные губы Доминика дергаются в некоем подобии улыбки. Я ерзаю в руках Шона, чтобы он меня опустил.

– Знаешь, я проблема, – умничаю я, и слева раздаются улюлюканья. – Просто спроси своего брата. – Чувствую бедром, как трясется от смеха грудь Шона, пока он несет меня через гостиную на улицу.

Шон относит меня к подъездной дорожке, ставит на землю и оглядывается назад с виноватой улыбкой.

– В чем проблема, черт возьми?

– Я же тебя предупреждал, – улыбаясь, говорит Шон. – Он часто кусается, без предупреждения лает.

– Обязательно было меня позорить?

– Он от такого кайфует. Должен признать, что все оказалось лучше, чем я думал.

– А я думаю, что все прошло довольно хреново, – заплетающимся языком спорю я и понимаю, как сильно ударил в голову сидр.

Нахмурившись, Шон внимательно на меня смотрит.

– Я отвезу тебя домой, не против? А завтра утром заеду за тобой, чтобы ты забрала свою машину.

– Ладно, – фыркаю я, и он открывает мне дверь. Сев спереди, я от злости скрещиваю на груди руки. – Меня как будто только что поставили в угол. – Я поворачиваюсь к Шону. – Я неконфликтный человек. Извини, не знаю, какой бес в меня вселился.

– Да Доминик и монашку доведет до белого каления.

– Да неужели!

Шон хмыкает и, захлопнув тяжелую дверь, с сочувствием на меня смотрит.

Я сползаю по сиденью.

– Дело в моем папе, да?

Он кивает.

– На него работает половина гостей на этой вечеринке.

– Вряд ли его интересует, что происходит в свободное от работы времени.

– У него длинные руки.

– Ага, ну а я взяла за правило ни черта ему не рассказывать. Ты можешь мне доверять. И я уже взрослая.

Он постукивает по губе, которую я не заметила, как выпятила.

– Ты чертовски милая. И красивая. Но, давай по-честному, слишком юная и хорошая, чтобы тусоваться с такими мудилами, как мы.

– Я бывала на многих вечеринках, просто никогда не принимала в них активное участие. И вы, мудилы, мне нравитесь. Кроме того козла.

– Уверена в этом?

– Он меня не впечатлил. – Не совсем правда, ведь, пока он не открыл свой рот, я вволю им налюбовалась.

– Нет?

Я медленно качаю головой, и Шон убирает с моего плеча прядь волос. Парень так сильно на меня действует, что я начинаю льнуть к нему, когда он так на меня смотрит. Знаю, что из-за опьянения утратила бдительность, но не могу списывать все на алкоголь. Шон обезоруживает, и влечение между нами действительно есть.

– Тогда ты со мной, – произносит он низким голосом, обхватывает мой подбородок и проводит большим пальцем по ямочке на нем.

– Меня устраивает. – Когда Шон медленно убирает руку, я чувствую нехватку его тепла и пристегиваюсь. От такого развития событий голова идет кругом. – Спасибо за сегодняшний день. Было весело.

Он заводит машину, и я чувствую, как от вибрации под голыми ногами по венам бежит огонь. Шон замечает мое волнение.

– Нравится?

– Да. – Я качаю головой. – Никогда не ездила на такой машине.

Он внимательно меня разглядывает, атмосфера в салоне накаляется.

– Скажи, о чем ты сейчас подумал? – спрашиваю я, повторив ранее сказанный Тайлером вопрос. Голос у меня немного охрип от дыма и пристального внимания этого бога Солнца.

– В другой раз.

Он срывается с места, и я хихикаю – поездка домой так же кружит голову, как и события последних часов. Окна опущены, ветер развевает мои волосы. Шон мчится по пустынным дорогам, ведущим ко дворцу моего отца. По салону разносятся тяжелые басы, в динамиках поет старый южный рок. Я высовываю руку из окна и дышу, в груди все бурлит от перспектив будущего. Я смотрю на Шона украдкой и вижу многообещающий блеск в его глазах, легкую улыбку на губах.

Это начало отличного лета.

Глава 4

– Доброе утро, Сесилия, – произносит Роман, когда я присоединяюсь к нему в столовой. Он сидит на стуле с высокой спинкой за отполированным до блеска столом. Остальная часть комнаты пустует, кроме висящих на окнах штор кремово-аквамаринового цветов, которые наверняка стоят целое состояние. Отец, одетый в очередной дизайнерский костюм, ловко накалывает на вилку грейпфрут.

– Доброе утро, сэр.

– Слышал, как ты приехала поздно ночью. С машиной что-то случилось? – Он недоволен.

Пошел ты.

– Отдала ее на техосмотр, заберу сегодня днем, – вру я, выдав первое, что пришло в голову, а сама борюсь с желанием прижать руки к вискам.

Даже не догадывалась, что сидр может оказаться таким крепким. Прошмыгнув мимо этого демонстративного семейного завтрака, я исчезаю на кухне, о которой мечтал бы даже шеф-повар из ресторана со звездой «Мишлен», достаю из холодильника бутылку воды, наливаю немного йогурта, который по моей просьбе купила экономка, и срываю несколько виноградинок. Вернувшись в столовую, я выглядываю в окно и вижу, как землю перед домом освещает солнце нового дня. Дом идеально бы подошел семье, которой приятно общество друг друга. Меня печалит, что он принадлежит человеку, который его не ценит.

– У тебя сегодня первый рабочий день.

– Угу. – Я сажусь напротив него.

– Мне не по душе твоя манера выражаться, как и отсутствие энтузиазма, – сухим тоном замечает Роман, не отрывая взгляда от телефона.

– Прошу прощения, сэр, я еще не совсем отошла от переезда. Уверена, когда полностью проснусь, энтузиазма прибавится.

Он смеряет меня взглядом, и я вижу себя в отражении его голубых глаз, так похожих на мои. Каштановыми волосами я тоже обязана ему.

– Тебе всего хватает?

Я киваю.

– Чего не хватает, могу взять сама.

Роман откладывает телефон и смотрит на меня с авторитарностью родителя; это смешно и злит.

– Я хочу, чтобы ты воспользовалась возможностями этого года. Взвесь все варианты. Ты уже выбрала специализацию?

– Еще нет.

– Уже поздно.

Поглядываю на свои новехонькие «Apple Watch», подарок в честь приезда, который прошлой ночью дожидался меня на пороге моей комнаты, когда я вернулась домой. Я до сих пор гадаю, то ли это намек на мое обещание придерживаться расписания, то ли широкий жест.

– Еще только восемь.

– Не строй из себя дурочку.

Я подмигиваю ему.

– Училась у лучших. – Вранье. Я ничему не научилась у этого человека. Узнала только, что для него время – деньги, но и то, и другое лучше растрачивать в другом месте. Я закидываю в рот виноград. – Спасибо за часы.

Играя желваками, он пропускает мимо ушей благодарность.

– Мне позвонили из отдела кадров.

Я сползаю на стуле и глотаю подступивший к горлу ком.

– О, да?

– Чем ты думала, когда бросила тот комментарий?

– Я не подумала, сэр. И, уверяю вас, этого больше не повторится.

Так и будет. Большую часть своей жизни я провела на правильной стороне и всегда это было по моему собственному желанию. Шон прав. Я по натуре скорее хорошая девочка, чем бунтарка. Слишком уж много моих сверстников выбрали не ту дорожку, и она не привела их к успеху. Отнюдь. Однако эта беседа меня не устраивает. Сейчас отец обладает полной властью над моей жизнью, право на которую я сама ему предоставляю, и меня это возмущает. Было бы проще встать из-за стола и потребовать свою жизнь назад, как и год, который он у меня украл. Но дело не только в деньгах, под угрозой благополучие моей матери, поэтому я выпрямляю спину и заявляю:

– Честно говоря, жду с нетерпением начала работы. Вчера вечером я просто немного перегнула палку.

– Не совсем то, что хочет услышать отец.

Меня так и тянет ляпнуть «о каком отце ты толкуешь?», но вместо этого решаю подыграть.

– Всего лишь немного отпраздновала окончание школы. Если тебе станет легче, я выпила лишь три девчачьих пива, но в принципе пью редко, раз уж об этом зашла речь.

– Приятно знать.

Да ничего ты не знаешь.

– Кто привез тебя домой?

– Местный.

– У него есть имя?

– Да. Друг.

На этом разговор окончен. Я ручаюсь.

«Опасность миновала».

Шон: «Приеду через полчаса».

«Я буду в бассейне. Подваливай, если хочешь.

Код от ворот 4611».

Какое это славное ощущение – прыгать в бассейн. Я уж постаралась, бросившись «бомбочкой» и проорав ругательства во все горло. Просто вдруг захотелось. Я довольно плохо знаю своего папу, чтобы понимать, доволен ли он своей жизнью, но он однозначно несчастен.

Счастливые люди не напихивают себе между булок монеты. Отец – человек легко возбудимый, и я унаследовала от него эту черту и полна решимости от нее избавиться. Но если этот год сводится к тому, что я должна заслужить его милость и вести себя лучшим образом, то подожду, пока останусь одна, и уж тогда учиню тихий мятеж. Мое пребывание здесь словно просчитано до минуты, все такое прилизанное – как гладко причесанные волосы, которые страсть как хочется привести в беспорядок. Если во мне есть хоть капля бунтарства, то нужно побороть эту пресность. Может, поэтому я чувствовала себя на вечеринке как в своей тарелке. От той компашки разило анархией – во всяком случае, с отцовской точки зрения. И этот перерыв, между школой и колледжем, – мое время, когда я обрету такую же свободу. Так что утро я занимаю размышлениями, как украсть то, что у меня же и своровали.

У моей дилеммы простое решение. Начиная с сегодняшнего дня, я буду чаще произносить «да». Всему, что я бы ни выбрала. Ведя себя благоразумно первые восемнадцать лет, я убедилась, что они прошли безвкусно, если не сказать бесплодно. Я не хочу переходить к следующему этапу своей жизни или последующему, жалея об упущенных возможностях. Поэтому этим летом я заменю «нет» на «да». Перестану осторожничать и начну дурачиться. Буду придерживаться неопределенности, которая включает в себя обязательства перед родителями, и найду способ раскрасить свою жизнь.

Я приму этот год заточения и смешаю его со столь необходимой свободой. Не только от своих обязательств, но и от наложенного мной же морального кодекса.

Свободное время приобретет поистине новое значение для тихони.

Я скрепляю сделку с собой, прыгнув в бассейн.

Сделав несколько кругов, вижу расплывчатое отражение своего только подошедшего гостя. Вынырнув, я чуть не захлебываюсь водой, заметив стоящего у края бассейна Шона в плавках и с зажженной сигаретой в руке.

От одного его вида мне хочется перекреститься и воззвать к Всевышнему в благодарственной молитве. Шон, от макушки до самых пят, фактурный во всех смыслах. Начиная с четкого отреза непослушных волос и заканчивая возмутительными мышцами груди и бугристыми мускулами рядом с ребрами. Дивная дорожка золотистых волос ведет за пояс плавок, подчеркнутая дугой косых мышц живота. Будто сам дьявол и тело Шона заключили сделку, оставив ему сплошь загорелую плоть и мышцы. Нависая надо мной, он источает сексуальную привлекательность, когда я тону от одного взгляда на него. Его глаза спрятаны за толстыми золотыми линзами, но я чувствую на себе его взгляд, и в груди что-то екает.

– Соскучилась, Щеночек?

– Возможно.

Шон наклоняется и зачерпывает воду, чтобы потушить сигарету, и мне впервые удается разглядеть татуировку на его руке. Покрытые перьями кончики принадлежат расправившему крылья ворону, который занимает его плечо целиком. Голова и клюв упираются в бицепс, словно отвернувшись от Шона и наблюдая. Грозные, смертоносные когти врезаются в тело так, словно до боли цепляются за его кожу. Татуировка очень яркая и выразительная. Словно самостоятельная единица. Как будто, стоит протянуть руку и коснуться затейливо нарисованных крыльев, птица оживет.

– Симпатичное местечко.

– Спасибо, я передам владельцу.

Шон оглядывается.

– Ты действительно не хочешь на все это претендовать?

Я пожимаю плечами.

– Не я же заработала.

Он качает головой и тихонько присвистывает, осматривая окрестности.

– Так вот как живет один процент населения.

– Ага, и поверь, мне это так же чуждо, как и тебе.

– С чего вдруг?

– Мы много лет жили раздельно. Мне пришлось вырасти из подросткового возраста еще до того, как он решил, что нам пора возобновить отношения.

– Хреново.

– Хватит о Романе. Ты будешь плавать или нет?

Отбросив в сторону футболку и сигареты, он ныряет в воду. Я успеваю повернуться, когда Шон выныривает, и с его густых светлых волос льется вода, стекая по внушительной груди.

Он выпрямляется, возвышаясь над кромкой воды своим ростом в метр девяносто.

– Как себя чувствуешь после вчерашнего, слабачка? – спрашивает он, его легкая протяжность речи резко выражена, как идеально отредактированная пунктуация.

– Чувствую… словно перепила. И наверное, немного стыдно.

– Не стоит. Ты произвела впечатление.

– Не такое уж сильное, если меня выгнали. – Я держусь на плаву, чувствуя, как обжигает солнце спину.

– Дело не в тебе, а в Доме, уж поверь.

– Расскажи, почему уволился с завода в первый раз.

– Я работал в гараже, но Дом окончил колледж и вернулся на мое место.

– Дом только что выпустился?

Шон поднимает бровь.

– Ты его осуждаешь, Щеночек?

– Возможно, но он козел. Где он учился?

– Только что получил степень магистра Массачусетского технологического института. Компьютерный фанатик. Он злой гений с клавиатурой.

Мой интерес только увеличивается.

– Серьезно?

Шон ухмыляется.

– Ты впечатлена?

Оцепенев, я встаю, не в силах представить Доминика в кампусе, а Шон в это время делает резкий удар по воде и окатывает меня огромной волной.

Я с удивлением сплевываю воду.

– Придурок!

– Ты в бассейне. – Он приподнимает густую бровь. – При любом раскладе намокнешь.

Его высказывание полнится намеками, и я знаю, что Кристи, встретив такого парня, не упустила бы возможность повеселиться. Мне с трудом верится, что он стоит в бассейне Романа.

Я придвигаюсь, чтобы поучаствовать в его игре, но вместо этого резво уклоняюсь. Предварительно поправив купальник и убедившись, что у меня ничего не торчит, вылезаю из воды. Из двух купальников я выбрала менее откровенный, но, чувствуя на себе его взгляд, с тем же успехом чувствую себя обнаженной.

– Ты куда?

– Пить хочу. А ты?

Шон опускает взгляд на стекающую с моей шеи воду.

– Конечно.

– Вода? Чай? Грейпфрутовый сок?

– Пусть это будет сюрпризом.

– Сюрпризом, – повторяю я, выжимая волосы полотенцем, а потом заворачиваюсь в него и округляю глаза. – Пусть будет сок.

– Пустилась сегодня во все тяжкие, да?

Его улыбка ослепляет. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить его снять очки. Заходя в дом, я чувствую, как внутри все скручивает от перенапряжения, и понимаю, что мурашки на коже никак не связаны с ветерком, обдувающим мое мокрое тело. В доме я осторожно ступаю по отполированному мрамору и выглядываю в окно, увидев, что Шон взгромоздился на край бассейна, зажег сигарету и ждет меня. Чуть не написав Кристи, я закрываю лицо ладошками и чувствую, как расплываюсь в улыбке. Хотя у меня было всего два партнера, я не наивная девчонка. На самом деле, когда я стала жить половой жизнью, то удивилась своей сексуальности, своему голоду, увлечением самим актом и внезапным аппетитом после него, но это влечение совсем иного рода.

Открыв холодильник, я беру две бутылки с соком и снова выглядываю. В семнадцать у меня была дикая симпатия к Брэду Портману. Я знала, что чувства, которые пробудились во мне, когда влечение оказалось обоюдным, ничто не превзойдет. Позже, когда он впервые меня поцеловал, и в груди и животе распалился огонь, я была уверена, что ничто не сравнится с чувством, что я испытала, когда он крепко зажмурился от удовольствия, заявляя права на мою девственность.

Эти чувства и воспоминания могли бы остаться самыми жаркими мгновениями моей жизни, пока я не вернулась с соком к бассейну и не увидела, что Шон снял очки.

Глава 5

Из моего лежащего на шезлонге телефона тихо играет песня Børns «Blue Madonna», а я пробираюсь в воде к самой глубокой части бассейна. Шон стоит напротив, прислонившись к стене. Он положил свои сильные руки на бетонное основание, изучая меня взглядом, в то время как я смотрю на его темную татуировку.

– Так в чем прикол татуировки?

– Прикол?

Я закатываю глаза.

– У твоих друзей тоже такие, у многих. Какое у нее значение?

– Это ворон.

– Я в курсе, – отвечаю я, бедра и икры начинают ныть из-за нехватки физической подготовки. – Но что она символизирует? Это как… клеймо лучших друзей? – У меня вырывается смешок.

– Ты надо мной прикалываешься, Щеночек?

– Нет, но не кажется ли тебе немного странным, что несколько взрослых мужчин сделали одну и ту же тату?

– Нет, – отчетливо произносит он. – Я расцениваю это как клятву.

– Клятву в чем?

Шон пожимает плечами.

– В чем бы то ни было.

– Ты всегда отвечаешь на вопросы загадками?

– Это правда.

Он опускает глаза, а я плыву на середину бассейна. Моя грудь на пару сантиметров выглядывает из воды. Потом Шон снова смотрит мне в глаза, и у него такой взгляд, что хочется запечатлеть его образ в памяти.

– Не хочешь рассказать, о чем думала все это время? – От его вопроса пересыхает во рту.

– Думала, как мало я про тебя знаю.

– Рассказывать нечего. Я тебе уже говорил, что переехал сюда в детстве. Город у нас маленький. Как уже можно понять, мы придумали креативный способ разнообразить наш досуг.

– Тогда ты и познакомился с Домиником? В детстве?

Шон улыбается.

– А я все гадал, когда ты снова о нем заговоришь.

– Он всегда такой?

– Какой?

Я морщу нос.

– Грубый?

В ответ раздается смешок.

– Думаю, ты знаешь ответ.

– Так и в чем его проблема? Мама редко обнимала?

– Нет, наверное. Она умерла, когда он был еще мальчишкой.

Меня передергивает.

– Черт, вот я сволочь.

– Как и он. И он не извиняется за это, да и тебе не стоит.

– Значит, вы все друзья, связанные клятвой? Почему ворон?

– А почему нет?

Я закатываю глаза.

– От тебя ничего не добиться.

От его вкрадчивого голоса перед глазами все расплывается.

– Почему бы тебе не перестать прятаться под водой и не подойти ко мне, чтобы я мог взглянуть на тебя поближе.

– Я не прячусь, – слышу я свой писк и хочу утопиться.

Шон приподнимает подбородок в тихом приказе, и я медленно подплываю к нему. В расслабленной позе он погружается в воду так, что над гладкой поверхностью торчат только его губы.

Он в паре метров от меня, но его влияние смертоносно. Мои руки наливаются свинцом, когда я плыву к нему. Хищный взгляд карих глаз блуждает по мне, словно Шон решает, куда вонзить свои зубы в первую очередь. Мне нравится это притяжение, это пекло в пахнущем хлоркой воздухе. Я по уши увязла, и мы оба это знаем.

– Поделишься мыслями? – У меня дрожит голос. Слишком сильное напряжение. Когда я подплываю к Шону, он резко подается навстречу, хватает меня за запястье и заставляет встать перед ним. Я ойкаю, а потом хихикаю. Его взгляд скользит по моей груди, жарким дыханием Шон обжигает треугольник между бедер. Соски твердеют, когда он легонько задевает пальцами мое бедро. Шон все еще полусидит на мелководье, а я возвышаюсь над ним, и каждый его выдох задевает тонкий материал на вершине между моими ногами, проходится по клитору. Я заглушаю стон.

– Хочешь узнать мои мысли? – хрипло шепчет он. – Этого ты хочешь?

Я медленно киваю.

Рев подъезжающей машины выводит меня из ступора, но Шон утаскивает меня обратно, скользнув пальцами по моему животу в легком танце.

– Думаю, нам не хватит времени на этот разговор. – Его голос срывается, когда он наклоняет голову и, убрав с моей груди мокрые волосы, медленно встает. Шон так близко, капли воды сияют на его коже как алмазы. Я провожу взглядом по нескольким шрамам на его груди и бицепсах, а сама облизываю нижнюю губу, чувствуя, как внизу живота появляется жар.

Шон наклоняется и целует меня в висок, еле ощутимо скользнув пальцами по плечу.

– Спасибо, что пригласила поплавать.

Изогнув бровь дугой, я слышу, как перед домом монотонно рычит мотор.

– Погоди… а как же моя машина?

– Стоит перед домом.

– Ты приехал сюда на моей машине? Но у тебя нет ключа.

– Помнишь, что я работал в гараже?

– Так ты еще и мастер по замкам?

Шон кривит рот в ухмылке.

– Разумеется.

– Тогда, выходит, спасибо.

– Выходит, пожалуйста, – ловко передразнивает он, не забыв изобразить эту досаду в моем тоне. Я хотела, чтобы он меня поцеловал, и наглый ублюдок это знал. Я чувствую, как Шон кайфует от моего расстройства. Он играет со мной. Меня должно это злить, но уж слишком нравится эта игра. Шон вылезает из бассейна, берет футболку и натягивает ее. Меня охватывает разочарование, когда он надевает очки, вытаскивает из пачки сигарету и щелкает зажигалкой, наклонив голову. Смотря на меня сверху вниз, Шон выпускает облако дыма.

– До встречи на работе.

Глава 6

– Да какого черта? – бурчу я себе под нос, схватив очередной контейнер. Я делаю калькуляторы. Поправочка: я занимаюсь контролем качества новеньких калькуляторов «Хорнер Тех». Спустя всего час работы прихожу к выводу, что ни при каких условиях не профукаю колледж и теперь начну всерьез обдумывать свое будущее. Такой труд даже с натяжкой нельзя назвать работой моей мечты. Вскоре после начала смены я прониклась уважением к своим коллегам. Уверена, это тоже не работа их мечты, но они добросовестно приходят сюда каждый день, чтобы прокормить свои семьи. Ни в коем случае не могу их винить или осуждать, хотя лично мне такая работа не приносит никакого удовольствия.

Нельзя допустить, чтобы таким стало мое будущее.

Я скоро свихнусь. Спустя три часа смотрю на время и вновь проклинаю положение, в котором оказалась. Как выдержать целый год?

Но этого как будто мало. Меня подрядили работать с любительницей поболтать, которая оказывается главной сплетницей на заводе и работает со скоростью света, отчего я становлюсь похожей на неуклюжего карапуза. Мне всего-то и нужно просто кивать, и, похоже, мою напарницу вполне устраивает то, как я поддерживаю разговор.

Когда идет четвертый час, я чувствую знакомый запах кедра и табака. Его дыхание щекочет мне ухо.

– Как дела, Щеночек?

Я поворачиваюсь и вижу Шона в точно такой же, как у меня, униформе – в штанах и рубашке на пуговицах с короткими рукавами. Одежда не умаляет его привлекательность. Шон держит папку-планшет и с улыбкой смотрит на меня. Мисс Тарахтелка стреляет глазами, смотря то на него, то на меня – наш диалог ее заинтриговал.

– Чистый адреналин, – невозмутимо отвечаю я и чешу ухо под сеточкой для волос. Шон хохочет.

– Тебе нужны наушники, – говорит он и, вытаращив глаза, показывает на сидящую со мной женщину. Он, должно быть, в курсе, что у нее рот не закрывается.

– Я думала, их не разрешают?

– Может, удастся обойти запрет.

Формально Шон – мой супервайзер, что делает эту работу более сносной. Он рассказывал, что проработал на заводе несколько лет подряд и после увольнения не потерял трудовой стаж. Тогда, на инструктаже, он присутствовал чисто для проформы и для того, чтобы освежить знания о принципах и правилах завода. И в эту секунду я думаю лишь о том, что нет лучше должности, чем под его началом.

Мы молча смотрим друг на друга, и он кивает за мое плечо.

– Пропустила.

– Ты меня отвлекаешь, – дерзко заявляю я.

– Рад слышать. – Он подмигивает мне. – Скоро увидимся.

Когда Шон отходит на безопасное расстояние, болтуха, которую на самом деле зовут Мелинда, косится на меня и хватает очередной контейнер из стопки, которая только что поступила в наш цех.

– Откуда знаешь Шона?

Я пожимаю плечами, складывая в стопку пустые контейнеры.

– Познакомились вчера на инструктаже.

– Будь с ним осторожна. И держись подальше от его друзей. Особенно от того, которого они зовут Французом. – Она наклоняется ко мне. – Я… такое о нем слышала.

– Правда?

Француз.

Думаю, она говорит про Доминика. Я уловила небольшой акцент в его речи и почти не сомневаюсь, что в ее предостережении есть доля правды. Прошлым вечером меня представили этому до ужаса великолепному темному облаку. Он – полная противоположность острому солнечному лучику, который сегодня полностью оккупировал мои мысли.

На вид Мелинде чуть за сорок. Всем своим видом она напоминает об истинных ценностях юга: от старомодной химической завивки до свободных джинсов на высокой талии и креста на шее. Послушав ее всего несколько часов, я прихожу к выводу, что Мелинда судачит не только про завод, но и про весь город. Мои секреты она тоже не убережет. Не сомневаюсь, что стану предметом ее болтовни за предстоящим семейным ужином.

– Да. Они не болтаются без дела. Гонки, вечеринки, наркотики и девушки. – Она наклоняется ближе. – Я слышала, что они делят женщин.

Эта новость намного интереснее несчастного случая на лодке с ее дражайшей подругой Патрицией или судьбы ее одиннадцатилетнего кокер-спаниеля.

– Правда?

Она придвигается еще ближе.

– Слышала, они курят травку.

Мне не удается сдержать смешок.

– Марихуану, да?

Услышав мой снисходительный тон, она прищуривается.

– Просто предупреждаю, будь осторожнее. Один из них вцепился в крестную дочь моей кузины, и, скажу я тебе, история вышла прескверной.

Я не могу сдержать любопытство.

– Что с ней произошло?

– Никто ничего не знает и от нее нет новостей несколько месяцев. Этот парень так сильно разбил ей сердце, что она теперь редко приезжает домой.

Оглядевшись по сторонам, Мелинда вытаскивает из кармана телефон, потому что в производственном цеху запрещено пользоваться мобильниками. Что-то ищет в нем, а потом показывает мне экран. Это аккаунт в социальной сети, и девушка на фотографии великолепна. Я тут же говорю ей об этом.

– Моя кузина так ею гордилась, но как только тот парень вцепился в нее, она изменилась. Не знаю. – Она смотрит за плечо. – Эти парни, конечно, красавчики, но, думаю, они одержимы демоном.

Мне сложно сопоставить ее описания с Шоном и по первому, и по второму впечатлению, но с Домиником совсем другая история.

Да, это, возможно, неэтично, но оставшуюся часть смены я подсаживаюсь к Мелинде поближе, поскольку внезапно у меня появляется настроение поболтать.

Глава 7

С ноющей спиной после целого дня на ногах я открываю машину и, практически упав на сиденье, включаю кондиционер, чтобы немного разогнать влажность в салоне. Повернув вентиляторы на себя, чувствую, как высыхает на лице влажный теплый воздух. Потом вытаскиваю из сумочки телефон и вижу пропущенное сообщение от Кристи. На губах непроизвольно появляется улыбка, как только я замечаю, что пропустила сообщение и от Шона.

Шон: «Приезжай в гараж. Скину тебе геолокацию».

«Сложный день. Думаю, лучше поеду домой».

Шон: «Фигня. Поспишь завтра. За мной пицца».

Шон скидывает мне геолокацию, и я раздумываю, победит ли моя усталость желание снова с ним увидеться. Решение принято, и спустя десять минут я на месте. Подъехав, прихожу в шок от размера гаража. Рядом с застекленным тамбуром шесть отсеков. Самый большой в конце – наверное, для ремонта машин серийного производства. Я представляла себе все совсем иначе. На широкой стоянке стоит несколько знакомых по вечеринке машин. Выйдя из своей тачки, слышу грохот музыки по ту сторону погнутых гаражных дверей. Все понятно – рабочий день окончен, и внутри мало признаков жизни кроме тусклого света в тамбуре. Когда я подхожу к нему, в нос ударяет запах, который ни с чем не спутаешь.

Эти одержимые демоном парни курят «травку».

Я издаю смешок, распускаю волосы и провожу по ним пальцами. А вот форму никуда не денешь. Я подхожу к двери, поднимаю руку, чтобы постучать, и вижу Доминика по ту сторону окна с двойным остеклением. На стекле жирным шрифтом выведен большущий логотип «Автомастерская Кинга». При виде Доминика я, с интересом его разглядывая, теряю опору под ногами. Ему на лоб падает прядь темных волос, когда он яростно кликает компьютерной мышкой под моргающим золотым светом. Идеальными губами он сжимает горящий косячок, а рядом с монитором стоит открытая банка пива.

У него такие густые ресницы. Даже стоя в полуметре, я вижу, как они порхают над его высокими скулами. На него изумительно приятно смотреть. Широкую грудь обтягивает испачканная маслом серая футболка с логотипом, а на бедрах темные джинсы. Да этот мужчина будет и в обносках хорошо выглядеть. Внимательно рассматривая его руки, я воображаю, сколько урона они могут нанести и сколько удовольствия доставить. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Доминик отрывает глаза от экрана и переводит их на меня.

Паф!

Это выстрел, попавший прямо в грудь, и кровь в венах начинает качаться быстрее, пытаясь удержать кислород, которого я тотчас лишилась.

Пару секунд Доминик так же внимательно изучает меня, а потом подходит к двери. Резко ее распахнув, смотрит на меня. На лице у него бесстрастное выражение, а с губ свисает косяк.

– Что ты тут забыла? – Голос у него немного хриплый, словно он весь день орал, а потом выпил стакан виски.

– Меня пригласили.

– Позволь отменить твое приглашение.

– Почему?

Доминик выдыхает облако дыма, и я уворачиваюсь, повернув голову.

– Тебе здесь не место.

Я точно знаю, что не уйду. Соображая по ходу дела, выдергиваю из его губ косяк и зажимаю пальцами. Доминик буквально убивает меня взглядом, когда я боязливо затягиваюсь и часто-часто обмахиваюсь рукой, чтобы как можно быстрее развеять окруживший меня дым.

– На вкус… – делаю я вдох, – жуткая гадость. – Я задыхаюсь и начинаю откашливаться.

Уголки его губ еле заметно приподнимаются в улыбке, но она быстро исчезает.

– Потому что ты пытаешься строить из себя ту, кем не являешься. Тебе сюда нельзя, Сесилия.

– Я не стану пить.

Доминик забирает косяк.

– Делай, что хочешь, милая, только не здесь.

Он собирается закрыть дверь, но я успеваю просунуть в щель ногу.

– Если дело в моем отце, то тебе стоит знать, что между нами нет любви. Я всего лишь плод его преступного прелюбодеяния, – ерничаю я, умело изображая тон проповедника. – Так что деваться некуда, – я оглядываю тамбур, – образно говоря. Этот город не его собственность. Как и я.

Доминик скрещивает на груди руки, мои слова нисколько его не убедили.

– Он не шериф, ясно? Я только что переехала, схожу с ума от скуки и застряла тут на год, так что мне не помешало бы завести пару друзей. Теперь впусти меня, иначе я начну играть в девчонку и нажалуюсь твоему брату.

– Видишь то окно? – Он кивает на большое окно за своей спиной.

– Да.

– Что там написано?

– «Автомастерская Кинга». – Я закатываю глаза, понимая, куда он клонит. – Ладно, ты тут главный, да? Тогда давайте поторгуемся, мистер Кинг. – Я делаю шаг вперед, чтобы встать к нему ближе. Не нос к носу – он слишком высокий, – а чтобы вторгнуться в его личное пространство. Это смелый поступок, и я изо всех сил пытаюсь скрыть дрожь в голосе. Вытаскиваю из кармана двадцатку. – Сегодня пиво за мой счет.

Снова у него дергается подбородок. Он даже не отводит свои глаза цвета металла.

Я засовываю деньги обратно в карман.

– Ну же, Доминик, будем друзьями. – Для пущей убедительности я хлопаю ресницами, а сама заглядываю ему за плечо в надежде, что Шон заметит меня и вмешается, но напрасно. – Что нужно сделать, чтобы сюда попасть?

Доминик не двигается с места и молчит, но крупица по крупице отбирает у меня уверенность в себе. Он просто стоит напротив, а я всячески пытаюсь пробудить скрытую сторону своего характера, которая была бы достойна такого оппонента. По глазам Доминика вижу, что он не впечатлен, и я терплю фиаско.

Но Доминик прав. Я тихая желтофиоль, пытающаяся выдать себя за могучий дуб. Однако я дала себе обещания и намереваюсь их сдержать. Поэтому поступаю единственно возможным способом: выдергиваю из его пальцев косяк и делаю большую затяжку, после чего выдуваю дым прямо ему в лицо.

Всего от двух затяжек меня так штырит, что клянусь, я вижу космос. Доминик раздраженно вздыхает, и у него вырывается громкий рык.

К моему удивлению, дверь открывается, и на ватных ногах я шагаю в гараж в своем скафандре. Когда прохожу мимо Доминика, от звука его голоса кожа покрывается мурашками.

– Не вынуждай меня пожалеть о своем решении.

Сжав косяк пальцами, я протягиваю обратно, и Доминик его забирает.

– Ты не пожалеешь, но больше не разрешай мне это курить. – Я уже на полпути к двери, ведущей в отсек, когда он вдруг меня останавливает.

– Сесилия. – Я бы каждый день своей жизни слушала, как он произносит мое имя своим еле уловимым акцентом. Я оглядываюсь и вижу в его глазах предупреждение. Мне полсмены читали нотации, предостерегали связываться с этими мужчинами, но это лишь подстегнуло мое любопытство. – Скажу всего раз. Находиться здесь не самое умное решение.

– Знаю.

– Все знать невозможно.

– O, mais j’en sais déjà beaucoup, Français. – О, но я много чего знаю, Француз.

В старших классах я учила французский, но свободно изъясняться на нем не умею. И все же те уроки себя окупили, судя по тому, как дергаются в улыбке у него губы, а в глазах появляется сдержанное удивление.

– Je ne parle pas français. – Я не говорю по-французски.

Доминик ухмыляется, и я чуть не падаю замертво. Эта ухмылка идеально смотрится на его пухлых губах. В его глазах читается равнодушное раздражение, и я разрываю зрительный контакт только из-за одной глубины взгляда. Повернувшись к гаражу, я, спотыкаясь, иду к двери и вижу, что в самом последнем отсеке вокруг старого бильярдного стола сгрудились парни. Шон наконец-то меня замечает и согревает своей теплой улыбкой.

– Еще увидимся? – Я оглядываюсь на Доминика, который смотрит на меня непроницаемым взглядом.

Ответом мне служит кивок.

Глава 8

Не иначе как из-за опьянения и до отвала наевшись пиццы, я украдкой еще разок смотрю на Доминика, который, после возвращения в гараж, отправился работать над «Шевроле». Он лежит на каталке, и у него задралась футболка, так что мне предстает отличный вид на кубики его живота вместе с очертаниями косых мышц. Отсек, который по моим догадкам используется в коммерческих целях, оказался зоной отдыха. Вокруг старого, ветхого бильярдного стола расположены кожаные диваны.

В сегодняшнем сборище принимают участие я, Шон, Рассел и Джереми, который, как оказалось, работает в гараже вместе с Домиником. Я сижу рядом с Шоном, притулившись в углу длинного обшарпанного дивана из искусственной кожи, пока Джереми и Рассел играют в бильярд. По требованию Шона на заднем фоне негромко играет южный рок. Сам он сидит слева, и его крепкое мускулистое бедро касается моей ноги, а рука лежит на спинке дивана. От тепла и аромата его тела, и вида обнаженной верхней части живота Доминика мне с превеликим трудом удается не поддаваться бушующим гормонам и держать под контролем фантазию. Однако мои феромоны, должно быть, трудятся сверхурочно, потому что мужчины, с которыми я сегодня гуляю, попеременно на меня глазеют. Я не льщу себя мыслями, что они во мне заинтересованы. Просто я им любопытна, как и мне любопытны они и их одинаковые татуировки в виде ворона.

Шон сказал, что они сделали их в качестве клятвы, но даже представить не могу, что он хотел этим сказать.

Я подсчитала, сколько раз поглядывала на Доминика, и чувствую себя немного извращенкой из-за внимания, которое ему оказываю. Он самый молчаливый из всей четверки и вместе с тем самый загадочный.

Прямо как Шон. Противоестественно мужчине быть настолько притягательным. Сколько бы раз я ни оглядывала его, мне не удалось обнаружить ни одной неприятной глазу черты.

– Так ты ненавидишь завод, Щеночек? – протяжно спрашивает Шон, а я смотрю, как Доминик перелопачивает ящик с инструментами.

– Перестань меня так называть, – говорю я, ткнув его локтем под ребра.

– Не-а, прозвище останется.

– Там просто… чертовски скучно, – вздыхаю я. – Хорошо, что я творческий мечтатель. – Я отвожу глаза от Доминика как раз в ту секунду, когда он бросает на меня холодный взгляд из-под фургона.

Я смотрю на Шона, который все так же сидит рядом со мной.

– Но мне нравится мой супервайзер.

– Ах, да?

– Да.

Мне не хватает времени, чтобы прочувствовать напряжение от наших переглядываний, поскольку в дальнем конце гаража вдруг распахивается дверь. На пороге стоит Тайлер с двумя упаковками пива.

– Как оно, чмошники?

Он останавливает на мне свой взгляд и расплывается в улыбке, когда я поднимаю руку и еле заметно машу ей. Тайлер размашистым шагом идет прямо к нам, кивая в знак приветствия.

– Здорово, красавица, снова решила заглянуть в наши трущобы? – Он отнимает у Джереми косячок и прикуривает его, а Рассел тем временем берет пиво и закладывает его в большой холодильник, чтобы охладить.

– Не совсем. И да будет вам известно: я росла в маленьком паршивом доме без серебряной ложки во рту.

Тайлер, в глазах которого читается интерес, подсаживается к нам, пытаясь занять место Шона рядом со мной.

– Тут и так тесно, – говорит Шон с резкими нотками в голосе. С оберегающими нотками, отчего у меня вдруг учащается пульс.

– Ты забыл, я же прирожденный решала проблем. – Тайлер с легкостью поднимает меня и усаживает на колени Шона, и я пытаюсь устроиться поудобнее.

С этими парнями я чувствую себя как дома, словно знаю их куда дольше этих двух дней. Это так странно. Мешают только флюиды, исходящие от одного определенного мужчины. Я уже давно на него не смотрела и потому разрешаю себе ненароком на него глянуть и вижу, как он наблюдает за руками Шона, за его пальцами, которыми тот как бы невзначай меня обхватывает.

И когда Доминик медленно переводит взгляд на меня, меня вдруг словно бьет током.

Тайлер косится на Доминика.

– Когда ты освободишься, братан? Уже давно пора заканчивать.

Тот отворачивается от меня.

– Двадцать минут.

– А это точно? – спрашиваю я у Доминика, но он игнорирует мой вопрос.

– Наверное, – шепчет Шон вместо него.

– Давайте засечем время? – Я устанавливаю таймер на часах, и Доминик с раздражением качает головой. – Давно тебе принадлежит этот гараж? – спрашиваю я у Доминика, пытаясь втянуть его в разговор.

– Это семейное дело, – отвечает за него Шон, чтобы избавить меня от грубого молчания в ответ. – Уже много лет существует. Типа твоего семейного бизнеса. – Слышу в его голосе легкую злобу. Становится все более очевидным, что мой отец не самый почитаемый человек в Трипл-Фоллс. Меня это не удивляет. Взглядов, которые сегодня на меня бросали на заводе, хватило, чтобы я почувствовала себя изгоем. Даже в старших классах школы я не испытывала того, что ощутила сегодня. Я благодарна судьбе за то, что рядом оказались милосердная Мелинда и Шон, иначе наверняка бы заперлась в туалете до самого конца смены.

Я сглупила, выступив с заявлением, что я дочь босса, но не могу повернуть время вспять.

Пригни голову, Сесилия. До свободы всего год.

Когда мои часы звенят, Тайлер встает со своего места и идет к бильярдному столу, а на его место садится Доминик, держа в руке журнал и кожаную сумку.

– Четко двадцать минут, – хвалю я его. Доминик расстегивает сумку и вытаскивает из нее содержимое. В ответ мне снова молчание.

«Я слышала, что они делят женщин».

В голове эхом звучат слова Мелинды. Но с нравом Доминика я не могла себе вообразить подобный расклад событий. Или мое присутствие так действует ему на нервы, что он ушел в себя? У него ко мне явные претензии, и это бросалось в глаза с самой первой встречи.

Неужели это было всего лишь вчера вечером? Кажется, будто прошла целая жизнь, и мне совершенно комфортно на коленях у Шона.

Доминик кладет журнал себе на колени и вытаскивает недвусмысленные самокрутки и большой пакет «травки».

В подростковом возрасте я бы не осмелилась приблизиться к подобной компании. Всегда боялась последствий. Для них это всего лишь один очередной вечер, тогда как для меня – вступление в совершенно новый мир.

– Где бродила, о чем думала? – шепчет Шон, водя пальцами по моей руке, и от этого движения по коже пробегает дрожь.

Я оглядываюсь на него и отвечаю, видя, что наши губы разделяет всего несколько сантиметров:

– Ни о чем, день был тяжелый.

Чувствую, как его тело чуть напрягается, и мы стреляем друг в друга взглядами, бросая вызов. Если сегодня вечером он меня поцелует, я не откажу. Это я точно знаю. Но окружающей меня наэлектризованности хватает. Я тону в тестостероне, не зная, откуда его столько. Впервые в жизни я настолько безрассудна, что подаю недвусмысленные знаки, и вряд ли меня это волнует. Шон отводит глаза первым, но ведет пальцем по моей руке, и я понимаю, что он правильно понял мои намеки. И в ту секунду я понимаю: если он сделает первый шаг, то это произойдет в приватной обстановке. Я поворачиваюсь и оглядываю гараж, где все ведут непринужденные беседы, подшучивая друг над другом, как это бывает только при очень близких семейных отношениях. Доминик тем временем мастерски скручивает на коленях косячок. Я завороженно смотрю, как он смачивает бумагу, облизывая ее языком. Глаза его опущены, темные ресницы порхают над точеными скулами. Когда он поднимает голову и смотрит на меня своим хмурым взглядом, осторожно проводя языком по клейкой части, у меня непроизвольно открывается рот.

Чтоб меня.

Шон крепче прижимает меня к себе, и мне приходится сдвинуть ноги. Доминик чертыхается, пытаясь подхватить траву, чтобы она не просыпалась с журнала у него на коленях. Он опасно щурится, когда Шон начинает смеяться. Я льну к Шону, к его твердым мышцам, а Доминик снова высовывает язык, искусно смачивая слюной бумагу.

Как только косяк готов, включается музыка, и разговоры становятся громче. С этого момента я ловлю кайф, но не совсем понимаю, от чего именно. Наверное, от всего в совокупности.

Глава 9

Я просыпаюсь от того, что мне пальцами ласково убирают волосы с лица. Открыв глаза, вижу Шона, сидящего передо мной на корточках, его карие глаза полны нежности. Понятия не имею, когда успела вырубиться, но замечаю, что в уголках рта скопилась слюна. Шон смотрит на меня.

– Я попрошу Доминика отвезти тебя домой, а Тайлер поедет за вами на твоей машине.

– Сколько времени?

– Четвертый час ночи.

– Черт, я так долго проспала? – Я приподнимаюсь и провожу рукой по волосам. Пытаясь очухаться, начинаю подозревать, что за мной наблюдают. Поднимаю голову и вижу, что на меня смотрит Доминик. Он внимательно следит за нашим разговором. Я отвечаю Шону, смотря на Доминика: – Почему он меня отвезет?

Шон следит за моим взглядом.

– Я живу тут рядом, и мне нужно закрыть мастерскую, – угрюмо отвечает он.

Я смотрю на Шона.

– Что-то нерадостный у тебя голос.

Шон дарит мне свою фирменную лучезарную улыбку, словно пытается стряхнуть раздражение.

– Я хотел тебя отвезти.

– Так отвези, – осипшим голосом прошу я, прогоняя сонливость. – Ты же больше тут не работаешь?

– Только сегодня, – скрежеща зубами, отвечает он.

– Ладно. – Я встаю. – Но я сама доеду.

– Пусть он тебя отвезет, – настойчиво просит Шон. – Ты долго спала. Надышалась всякой крепкой хренью. Так будет безопаснее.

Мне немного не по себе. Я провела в накуренном гараже несколько часов, и голова еще была затуманена, поэтому киваю. Я не освоила езду по горным дорогам, особенно с наступлением темноты, поэтому решаю не искушать судьбу.

Выйдя на улицу, я вдыхаю свежий воздух и бреду за молчаливым Домиником к глянцевому старому «Камаро» черного цвета.

– Мило, – замечаю я, когда он открывает мне дверь. Бросаю взгляд назад и вижу стоящего на пороге мастерской Шона, который внимательно за нами наблюдает. Я улыбаюсь и машу ему на прощание, а потом вижу, как он переводит взгляд с Доминика на меня, а после наигранно мне улыбается. К этой минуте я видела достаточно искренних улыбок Шона, что понимаю разницу. Он зол. Я оглядываюсь на Доминика и вижу, какой суровый взгляд он кидает на Шона, а потом подгоняет меня сесть в машину и захлопывает дверь. Я едва успеваю понять, что происходит, как Доминик уже садится за руль и заводит «Камаро». Начинает громко орать музыка, и я подскакиваю на месте; урчащий мотор тоже щекочет мне нервы. Доминик не утруждается сделать потише, а поступает как раз наоборот, повернув рукоятку на максимум и пресекая на корню всяческую возможность завести разговор.

Придурок.

По салону машины разносятся резкие звуки гитары, а я разглядываю Доминика, который, положив руку на коробку передач, круто сдает назад. Он даже не смотрит в зеркала заднего вида в поисках встречного транспорта и вылетает с дороги так, словно она является его собственностью.

Обомлев, я оглядываюсь на Шона, и вижу, что он уже ушел.

А потом Доминик вдавливает педаль в пол и летит очертя голову и с бесшабашной прытью. Он плавно переключает скорости и лихо газует на прямых участках дороги. Проходят самые пугающие пятнадцать секунд моей жизни, меня отпускает парализующий страх и я свыкаюсь с такой манерой езды. Тут я понимаю, что увлечена таким приключением, и меня переполняет приятное возбуждение. Сердце гулко стучит в груди, я запрокидываю голову и громко смеюсь.

Я смотрю на Доминика, который мастерски управляет машиной, зная все ухабы мостовой, и придерживается границ желтых полос, словно помня все до единой. Он даже не глядит в мою сторону, но я точно вижу, как дергаются его губы при звуке моего смеха. Я сдержанно изучаю его в тусклом свете салона, чувствуя в теле вибрации от музыки вкупе с рычащим подо мной мотором. Доминик в своей стихии и полностью контролирует происходящее, ведя машину сквозь непроглядную темень. Я едва различаю фары своей машины, как вдруг они гаснут.

Из динамиков ревет «Bundy» группы Animal Alpha, создавая контраст с пугающей ночной тишиной среди окружающих нас вечнозеленых елей. Я кладу руки на приборную панель. Появляется чувство, будто в полете бесшумная машина сжирает дорогу. Упиваясь каждой секундой, я чувствую, как немного меняется обстановка, и начинаю покачиваться под бесовские биты. Если этой поездкой Доминик пытался припугнуть меня или смутить, то, к моему глубочайшему удивлению, он потерпел фиаско.

И пока звучит песня, я на все забиваю, мне все равно до суждений Доминика. Я позволяю себе смаковать эти минуты свободы и возможность отдать свою судьбу в чужие руки. Впервые с приезда в Трипл-Фоллс и начавшегося разлада с матерью я поняла, что моя роль в ее жизни изменилась сильнее, чем мне хотелось бы признать. Теперь я готова принять, что все девятнадцать лет своей жизни чаще, чем она, вела себя как родитель. К себе я относилась строже, чем она. Сама я никогда не подкидывала ей поводов для волнения. Не сосчитать, сколько раз я забирала у матери вино, топтала докуренные до фильтра сигареты и накрывала ее пледом. Я хранила девственность для парня, который, как мне тогда казалось, любил и уважал меня, и притом втайне стыдила маму за жуткую распущенность, которую она позволяла себе в мои юные годы. Мама рассказывала, что была настоящей оторвой, и я изо дня в день становилась свидетелем последствий ее жизненного выбора. Я принимала диаметрально противоположные решения, чем те, что принимала мать. Но в этот миг, всего на несколько секунд, я обо всем забыла. Чувствуя, как развевает ветер мои волосы, я закрываю глаза и просто… лечу.

И это чертовски раскрепощает. До такой степени, что я расстраиваюсь, когда машина замедляет ход, и Доминик сворачивает на дорогу, ведущую к отцовскому поместью.

Пережив самые острые ощущения за всю свою юную жизнь, я падаю с небес на землю. Мы с Домиником сидим в ожидании, когда на заброшенной дороге зажгутся фары моей машины. Тайлер встает за нами, и я ввожу код от ворот, чтобы впустить оба автомобиля. Арочные ворота открываются, и Доминик медленно въезжает в поместье, обозревая дом, а потом сворачивает ко входу. Остановившись сразу у лестницы, поднимающейся к террасе, он поворачивается ко мне, застывшей в ожидании.

– Еще не решила, залепить тебе пощечину или поблагодарить.

– Тебе понравилось, – скучающим тоном произносит Доминик, но выражение его глаз идет вразрез с тем, что я слышу. Он смотрит на меня с любопытством и, осмелюсь предположить, с интересом.

Я решаю не поощрять его хамское поведение благодарностями и вылезаю из машины, хлопнув тяжелой дверью. Подхожу к Тайлеру, который стоит у моей «Камри» со стороны водителя и держит на пальце ключи. Забрав их, тихо говорю ему «спасибо». После дикой встряски и насыщенного событиями дня вдруг чувствую себя выжатой как лимон.

Он подмигивает.

– Всегда рад, еще увидимся.

– Надеюсь.

Я оглядываюсь на Доминика, который с непроницаемым лицом изучает мой дом, сжав челюсти. Никогда прежде не видела мужчину с такой непроницаемой маской. В ушах звучат слова Кристи.

То были мальчишки, а ты найди себе мужчину.

Эти парни совсем не похожи на ребят из моего города. Конечно, они такие же заносчивые, у некоторых заведен точно такой же распорядок, но в этих парнях есть что-то подозрительно иное. Вглядываясь в Доминика, я задаюсь вопросом, а так ли это хорошо. Вспоминаю улыбку Шона, ее лучезарность, радостный блеск в его глазах и заботу, которой он меня окружает – и притом не важно, нужна мне она или нет. Это меня успокаивает. Доминик чувствует, как я пристально за ним наблюдаю, и, едва удостоив меня взглядом, дергает головой, веля Тайлеру садиться в машину.

– Спокойной ночи, Сесилия. – Тайлер минует короткое расстояние до «Камаро» Доминика и садится в машину, заняв мое место спереди. Когда блестящая черная дверь закрывается, с меня словно спадают чары. Машина срывается с места и уносится прочь, а я поднимаюсь на террасу и захожу в дом, радуясь, что меня не встречает отец.

Той ночью я ложусь в постель и оставляю балконные двери открытыми. Чувствую, как по комнате летает прохладный ночной ветерок и, окутывая мою кожу, возвращает мыслями в «Камаро» Доминика.

Я засыпаю и вижу яркие сны про карие глаза, приподнятые в улыбке губы, расплывающиеся перед глазами деревья и бескрайние дороги.

Глава 10

На следующее утро, повспоминав под душем свои сны, я спускаюсь по лестнице с беззаботной улыбкой и придумываю на ходу оправдание. Решимость покидает меня, когда я прохожу через холл и вхожу в столовую. С облегчением отмечаю, что в ней никого нет. Но радость длится недолго. Я слышу уведомление на телефоне и вижу письмо от отца с темой «Гости». Роман Хорнер не пишет сообщения – это слишком лично. Он ведет переписку со своим ребенком посредством электронной почты.

«Ты взрослая женщина, и я понимаю, что условия пребывания в моем доме могут мешать твоим досуговым мероприятиям из-за плотного рабочего графика. Вместе с тем, я вторую ночь подряд просыпаюсь из-за твоего позднего возвращения домой и шума, который ты устроила у входной двери. Впредь постарайся приходить домой вовремя и уважай заведенные мной порядки, Сесилия. Количество гостей сведи к минимуму. Я вынужден остаться по работе на несколько дней в Шарлотт. Сегодня приедет домоправительница. Пожалуйста, сообщи ей, если тебе что-нибудь понадобится».

Роман Хорнер,

Генеральный директор «Хорнер Технолоджис».

Я еле сдерживаюсь, чтобы не отправить в ответ эмоджи с закатанными глазами. Вместо этого отвечаю: «Да, сэр».

Уже хочу связаться по «Фейстайму» с Кристи, как звонит мой телефон.

– Привет, мам, – отвечаю я по пути на кухню за йогуртом.

– Прошло два дня, а от тебя ни звонка.

– Была занята. Я и Кристи-то нечасто звонила.

– По-твоему, меня это должно утешить?

– Да. Я звоню ей каждый день утром и вечером.

Молчание. Я виню ее и из-за этого веду себя как сволочь. Мама прекрасно понимает, что отстранилась от меня с тех пор, как в ее жизни случилось затишье.

– Как там дела?

– Все нормально.

– Ты же помнишь, как я ненавижу это слово.

– Как и следовало ожидать, Роман безучастный. Я всерьез не понимаю, что ты в нем нашла.

– Это было давным-давно. В другой жизни. – У нее безрадостный голос, и мне любопытно, удастся ли узнать, каким чудом я появилась на свет.

– Вы совсем, совершенно непохожи. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Я слышу улыбку в ее голосе.

– Ой, заткнись.

Мы смеемся, а когда успокаиваемся, ее затянувшееся молчание вынуждает меня нервничать.

– Мам, с тобой все хорошо?

– Он говорит обо мне?

– Нет. Мы даже погоду не обсуждаем. А что?

– Просто не хочется, чтобы он рассказывал обо мне плохое.

– А я ему все равно не поверю. Это не он меня растил.

Слышу, как мама вздыхает.

– Наверное, это меня утешает.

– Ты точно в порядке?

– Да. Мне невыносимо, что ты уехала. Я как будто тебя подвела.

– Ты имеешь полное право на передышку. Со всеми случается время от времени, согласна?

– Ты права. Но если тебе там нестерпимо…

– Нет. Я живу отшельницей. Как будто оказалась на курорте, где нет обслуживающего персонала. Справлюсь.

– Уверена?

«Ради тебя смогу», – вот что хочется сказать.

– Уверена.

– Люблю тебя, ребенок.

Глава 11

Первые две недели на заводе проходят вполне терпимо благодаря моему супервайзеру и удлиненным перерывам, которые он мне предоставляет. И все же, проходя мимо коллег, я слышу, как они шепчутся за моей спиной, да и невозможно не заметить презрительные усмешки одной женской компании, которая, скорее всего, ненавидит меня из-за моей фамилии. Одна из этих женщин, красивая латиноамериканка по имени Вивика, постоянно пялится на меня так, словно дни мои сочтены. Видимо, новость, что я дочь владельца, быстро разлетелась по заводу, потому как все чаще мои улыбки остаются без ответа.

Я, как прирожденная пацифистка, пытаюсь этого не замечать, подставить другую щеку и пригнуть голову. Если до этого момента я не сравнивала работу на заводе с судебным приговором, то теперь у меня появились все основания так считать. Шон тоже замечает эти взгляды, но никто не задает ему вопросов, когда он уводит меня из цеха. Хоть Мелинда и не выражает вслух свое неодобрение, все же не гнушается с подозрением на меня поглядывать, когда я ухожу с нашего рабочего места. Впрочем, похоже, врагом номер один являюсь только я, потому что все на заводе обожают Шона, и у него дружеские отношения с большинством сотрудников. Парадокс в том, что, мне удается выживать на заводе благодаря тому, что я с ним, а вовсе не своей фамилии.

С момента нашего знакомства мы почти не расстаемся. Либо перед сменой загораем у бассейна, либо проводим вечера в гараже, где парни по очереди учат меня играть в бильярд. Рассел, Тайлер и Джереми постоянно там зависают, а Доминик чаще всего отсутствует. Изредка он все-таки заявляется в гараж, но даже тогда не обращает на меня внимания. И все же, если я ловлю на себе взгляд Доминика, то начинаю нервничать из-за выражения его лица – на нем всегда любопытство вкупе с презрением. Я не раз пыталась набраться смелости и спросить у Доминика в лоб, какие у него ко мне претензии, но вечно трушу.

С приезда в Трипл-Фоллс я была окутана вниманием Шона в прямом и переносном смысле, и чаще всего это происходило в оазисе за домом моего отца. Однако всякий раз, как атмосфера начинает располагать к интиму, Шон целует меня в висок, а не в губы, и выпускает из объятий. Иногда он наклоняется, дразня своими губами, и у меня перехватывает дыхание в надежде, что Шон поцелует меня не в висок или щеку, а туда, где я так давно мечтаю ощутить его поцелуи, что уже устала об этом грезить. Шону словно мало читающегося в моих глазах разрешения, чтобы сделать первый шаг. Я неоднократно замечала, как он водил языком по пирсингу в губе, смотря на меня взглядом, четко говорящим, что мы уж точно не дружбу водим. Когда Шон рядом, в животе появляется трепет, а тело вытягивается в струнку, стоит ему привлечь меня к себе. Я наизусть выучила его тело, каждый день изнывая от желания перевести нашу дружбу на другой уровень. Из-за несогласия Шона подчиниться обоюдному сексуальному влечению хочется лезть на стену. И все же я получаю удовольствие от этого приятного предвкушения, от его взглядов, которые он бросает на меня, когда я играю в бильярд, от ощущения его пальцев, которыми он обводит дорожку воды на моей коже. Это и расстраивает, и захватывает дух. Я не единожды посреди работы ловлю себя на том, что опять предаюсь мечтам, пока Мелинда лопочет о своих друзьях из церкви, чаще всего рассказывая про жену пастора. И не в лестном смысле. Но с тех пор, как в мою жизнь неожиданно ворвался Шон, сны я вижу только о нем, стоит моей голове коснуться подушки. Открывая глаза, я понимаю, что улыбаюсь во все тридцать два зуба, вспоминая последний сон, в котором Шон пробирался ко мне в воде под лучами солнца.

На секунду я лелею мечту снова погрузиться в безмятежное видение, чтобы продолжить наше рандеву, как вдруг мой телефон вибрирует, оповестив о входящем сообщении.

Шон: «Думаю о тебе».

«О чем думаешь?»

Шон: «О всяком-разном».

«Может, уточнишь?»

Шон: «Как-нибудь в другой раз».

«Дома никого, если хочешь поплавать».

Шон: «Отлично, потому что я уже у твоего дома».

Выскочив из постели, я бегом спускаюсь по лестнице и открываю дверь, увидев на пороге Шона с влажными после душа волосами, прелестно спутавшимися на макушке. Он стоит, прислонившись к своей «Нове» со скрещенными руками. Шон одет в шорты, ботинки и черную майку, а я стою в дверях бог знает в каком виде.

Я краснею и провожу пальцами по волосам.

– Только что проснулась.

– Ты красивая. – Он идет ко мне.

Я киваю за плечо.

– Можешь зайти. Папы не будет до позднего вечера.

Шон наклоняется, чтобы поздороваться со мной поцелуем в щеку, но я уклоняюсь.

– Еще зубы не чистила.

– Да пофиг. – Он наклоняется и приникает губами к моему подбородку в томительном поцелуе, отчего атмосфера между нами накаляется.

Затаив дыхание, я еле сдерживаюсь, чтобы не притянуть Шона к себе.

– У тебя есть походные ботинки?

Его вопрос сбивает меня с толку.

– Эм, да.

– Оденься полегче и надень их. Хочу кое-что тебе показать.

– Ты ведешь меня в поход?

Поход – последнее, чем я хочу с ним заняться.

– Ты не пожалеешь.

– Как красиво, – выпаливаю я на одном дыхании, когда мы карабкаемся по очередным валунам на край горы. Я пытаюсь взобраться на скалу, мышцы протестующе ноют, а голеней касается мох. Шон сзади следит за каждым моим движением. Я опускаю взгляд вниз и наблюдаю, как он, касаясь кожи дыханием, придерживает меня за бедра на случай, если я оступлюсь.

– Не могу не согласиться. – Он придерживает меня за задницу, помогая перелезть через большой валун. Я перебираюсь и чувствую, как подкашиваются ноги от явного намека в его голосе.

– Куда ты меня ведешь? – спрашиваю я и, сделав последний шаг, любуюсь видом. Шон поднимается следующим, за спиной у него висит огромный, тяжелый рюкзак, который вообще не мешает ему подниматься. Шон хватает меня за руку и переплетает наши пальцы.

– Теперь уже недалеко.

Смотрю на часы. Я должна встретиться за ужином с Романом, и меня бесит, что я до сих пор при мысли о нем испытываю тревогу. Мне будто снова одиннадцать лет. После нескольких трапез нам все также неловко, как и в первые дни после моего приезда.

– Сколько времени? – спрашивает Шон, стрельнув глазами в мою сторону.

– Еще рано.

– Куда-то спешишь?

– Нет, извини, просто дело в моем отце. – Я встревоженно вздыхаю. – Должна с ним поужинать.

– Но ужин еще нескоро.

– Верно, – произношу я так, что мой ответ больше похож на вопрос.

– Значит, сейчас ты свободна, здесь и со мной.

Я останавливаюсь и хмурю брови.

– А-га-а.

– Значит, ты и должна быть тут, со мной.

– Так и есть.

– Это вопрос?

– Нет. Я же с тобой.

– Но думаешь о своем отце.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Уверена в этом?

Я хмурюсь.

– Это тест?

– Как поется в гимне: «Над землей свободных и домом храбрых», – бормочет Шон, на ходу качая головой.

– Да, и правда. – Я иду за ним. – К чему ты клонишь?

Шон снова поворачивается ко мне.

– Я про то, что это страна умственно ущербных, зависимых от электроники рабов, которым промыли мозги средствами массовой информации.

– Ты только что меня оскорбил. И, думаю, сильно.

– Извини, просто уточняю. Зачем тратить текущее время на беспокойство о будущем?

– Текущее время?

– Это единственно важная мера времени. Время само по себе невидимая линия, мерило, которое придумали люди. Ты и сама это знаешь. И хотя время помогает ориентироваться, но оно все же способно вызвать дикий стресс, потому что ты позволяешь ему собой управлять.

Даже не смею опровергнуть его правоту. Мысли об ужине с Романом портят мне времяпровождение с Шоном.

– Ладно, извини.

– Не извиняйся. Просто не давай времени властвовать над тобой. Настоящее – это настоящее, будущее тоже когда-нибудь станет настоящим. Не будь рабом, помешавшимся из-за попыток подогнать себя под время. Настоящее – единственное, что тебе подвластно, но даже так это всего лишь иллюзия.

– Странный ты человек, – смеюсь я и качаю головой.

– Возможно. Или, возможно, всем уже нахрен пора очнуться и освободиться от коммерческого строя. Но люди не перестанут это делать, потому что им слишком удобно в своих пуховых одеялках, купленных через рекламу в «Инстаграме».

– А теперь ты намекаешь, что я слишком удобно устроилась?

– Смотря по обстоятельствам. – Он берет меня за руку, медленно расстегивает мои часы, бросает их на землю и разбивает вдребезги одним ударом ботинка.

– Охренеть! – Открыв рот как рыба, я таращусь на него. – Это невежливо!

– Что ты теперь чувствуешь?

Я поднимаю с земли разбитые часы и честно отвечаю:

– Мне обидно.

– Да, но сколько сейчас времени?

– Как видишь, теперь я понятия не имею, – огрызаюсь я и запихиваю уже бесполезные часы в шорты.

– Поздравляю, малышка, это свобода.

– Она нереальна.

– Для тебя. Ты еще живешь по расписанию, – Шон прижимает палец к моему виску, – вот здесь.

– Я поняла. Ты намекаешь, что мне нужно передохнуть, бла-бла-бла. Вот только был же менее болезненный способ донести свою точку зрения.

– Да, но ты не понимаешь, тебе нужно перестроить свой мозг. Готов поспорить, ты бы обозначила границу, если бы я попытался разбить ботинком и твой телефон.

– Ты чертовски прав, так я бы и сделала.

– Почему?

– Потому что мне он нужен.

– Для чего?

– Для… всего.

Шон вытаскивает из кармана сигарету, поджигает и, зажав пальцами, тыкает ею в мою сторону.

– Задумайся всерьез. Сколько раз за сегодняшний день тебе понадобился телефон?

– Например, он понадобился, чтобы написать тебе ответ.

– Я легко мог позвонить в дверной звонок. Но я знаю, что ты бы ответила до того, как открыла дверь, и знаешь почему?

– Я сидела в телефоне.

Шон кивает.

Он возобновляет наш поход, и я с неохотой иду за ним, все еще обижаясь из-за часов.

– Полагаю, у тебя нет страничек в соцсетях?

Шон вздыхает.

– Нахрен мне это. Худшее, что мы вообще могли сделать, – это дать всем микрофон и место, где можно им воспользоваться.

– Почему?

Он останавливается на поляне и поворачивается ко мне. В его глазах ни намека на веселье.

– Сотня самых простых причин.

– Тогда назови мне самую главную.

Хорошенько затянувшись сигаретой, Шон задумывается на мгновение над моим вопросом.

– Ну ладно, – выдыхает он, – кроме постепенного и неминуемого осквернения природы человека, есть еще один сценарий, и я тебе его поведаю.

Я киваю.

– Представь человека, родившегося с уникальным даром хранения знаний. В процессе обнаружения своего дара такие люди идут прямиком на работу, долгие-долгие годы учатся, чтобы довести этот дар до совершенства и превратить его в суперсилу, став уникальными в своем роде источниками знаний. Учатся, чтобы их уважали, считали силой – в общем, становятся теми, с кем действительно считаются. Улавливаешь мысль?

Я снова киваю.

– И может, такой человек перенес потерю. Возможно, умирает близкий ему человек, и эта смерть ставит вопрос, на который у него нет ответа, поэтому он считает своей миссией найти ответ на этот вопрос и не прекращает попыток, пока не находит неопровержимое доказательство, куда отправились дорогие ему люди. Поэтому он живет, питается, дышит каждую минуту каждого дня своей жизни в поисках ответа на один-единственный вопрос. И однажды этот день настает. Он добивается своего и притом преобразовывает свою теорию в факты. Если он расскажет про это доказательство, то все узнают, что могут изменить жизнь. И скажи этим людям, что можно доказать не только существование загробной жизни, но и существование самого Бога, им больше не понадобится вера. Он настоящий. Так вот, у него появляется доказательство, что жизнь не бессмысленна, смерть, которую все оплакивали, не бесплодна. У него есть ответ, и он хочет поделиться им с остальными. – Шон снова затягивается сигаретой и долго выдыхает струйку дыма, а потом поднимает на меня взгляд карих глаз. – Человек публикует это в социальных сетях, чтобы мир наконец получил ответ на вопрос, который мучил людей на протяжении долгих веков. Что произойдет тогда?

– Мы ему не поверим.

Шон задумчиво кивает.

– Того хуже. Какая-нибудь Бетти Лу развенчает это доказательство за десять минут. Не важно, права она или нет, но у нее миллионы последователей, а ее вера – это Бог. Поэтому тот, другой человек, человек с доказательствами, фактами, видео оказывается банальным шарлатаном из Интернета, ведь так сказала Бетти. Поэтому миллионы людей не стали его слушать, не слушали и их друзья, потому что Бетти всегда права. И все же этот мошенник, уверенный в своей правде, у которого есть неопровержимое доказательство, умоляет остальных мошенников выслушать его, но никто не хочет, потому что всем дали слово. И теперь мы никогда не узнаем о существовании Бога, и многие по-прежнему будут проживать каждый день с мучительным страхом смерти.

– Это так грустно и… – я приподнимаю брови, – так правдиво.

Выдохнув еще раз, Шон отбрасывает щелчком окурок и приминает его ботинком.

– Самая печальная правда, что есть только один способ одолеть страх смерти – умереть.

– Божечки.

Шон улыбается.

– Уверена? А если Он слышит?

Я закатываю глаза.

– Ты меня убиваешь.

– Почему такая фигура речи? Смерть тебя пугает?

– Перестань перевирать мои слова. – Я шлепаю его по груди.

Шон хихикает, а потом пожимает плечами, открывая бутылку с водой.

– Сама спросила. Просто передаю сообщение.

– Так вся эта красноречивая история не твоя?

Шон отхлебывает большими глотками из бутылки, а потом закрывает ее и отводит глаза в сторону.

– Нет. Не моя. Всего лишь очередного мошенника.

– Но это то, во что ты веришь?

Он уверенно смотрит мне в глаза.

– Это кажется мне разумным. По мне, звучит правдоподобно. Так я живу. – Шон наклоняется. Он близко, очень близко. – Или возможно… – Он смахивает с моего лба пропитанный испариной локон и, вытаращив глаза, ослепительно мне улыбается. – Я всего лишь очередной мошенник.

– Наверное, – тихо произношу я. – И ты повинуешься часам, потому что обязан вовремя приходить на работу, – напоминаю я.

– Ты меня подловила. Но мое свободное время только мое. Я не раб времени. И, если честно, мое рабочее время тоже принадлежит мне.

– Это как?

Положив руку мне на спину, Шон подталкивает вперед.

– Почти пришли.

– Ты не собираешься отвечать?

– Нет.

– Ты невыносим, – бурчу я.

Я совсем не ожидала встретить такого мужчину и все же не могу оправиться от сказанного им или от мысли, что понимаю, что он хочет сказать и во что искренне верит. Вряд ли мне попадался на жизненном пути настолько уверенный в себе человек, настолько прочно стоящий на земле. Я плавно перевожу взгляд на совершенство, которое являет собой Альфред Шон Робертс. Он в задумчивой тишине идет рядом со мной.

– Так в чем твоя суперсила? – спрашиваю я, немного задыхаясь от попытки подстроиться под его темп ходьбы.

– Я хорошо разбираюсь в людях. Предвижу, чего они хотят. А твоя?

Несколько секунд я раздумываю над его вопросом.

– Не знаю, считается ли это суперсилой, но чаще всего по утрам я помню свои сны… ярко. А порой, если резко просыпаюсь, могу их продолжить. Иногда сама в них погружаюсь.

– Начинаешь с того места, на котором проснулась?

– Ага.

– Круто. А я сплю так крепко, что свои сны даже не запоминаю.

– Иногда они причиняют боль, – признаюсь я. – Настолько сильную, что целый день испорчен от чувств, которые пробуждают эти сны. Так что это не всегда круто.

Шон кивает, взглядом рыская по деревьям, а потом снова смотрит на меня.

– Думаю, у каждой суперсилы есть цена.

Путь по протоптанной дорожке указанного маршрута у склона горы кажется вечностью. Как только мы оказываемся у очередной груды камней, я прихожу в восторг от картины, которая нас окружает, и моего нового дворика. Я несколько недель ездила по узким дорогам и крутым горным склонам, но мне даже в голову не приходила мысль пройти вглубь леса и посмотреть, что за ним скрывается. Целиком занятая своими переживаниями, я даже не ожидала, что мне так полюбится это умиротворение, свежий воздух, естественный запах и пот на коже. Теперь я смотрю на Шона новыми глазами.

– Так ты превратишь меня в горного хиппи.

– Будем надеяться.

Увидев Шона утром, стоящим у машины, и проведя с ним несколько часов в походе, я в какой-то момент позволила выпустить на волю то, что долгие годы держала под замком – свое тянущееся за романтикой сердце. И начала надеяться. Шон чересчур легко дал мне повод выглянуть из-за щита горечи, за которым я пряталась. Чувствую это влечение от каждого взгляда, каждого прикосновения, каждого непринужденного словесного обмена, дающих мне понять, что, быть может, выйти из своего убежища и осмотреться не так уж и опасно.

Не знаю, что нас в будущем ждет, но мы еще не так долго встречаемся. Даже если Шон объявил время нашим врагом, я прекрасно осознаю, каким хрупким бывает доверие, как оно может вмиг разбиться вдребезги. Время показало мне, что можно оказаться обманутой за считаные секунды. У меня был недолгий опыт отношений с мужчинами, но мне изменяли и лгали, меня унижали. Я приложу все усилия, чтобы такое больше не повторилось. У меня еще не было положительного опыта в доверии своим инстинктам касаемо мужчин. А после последней катастрофы я пообещала себе, что буду осмотрительнее. Следующему мужчине, завоевавшему мое сердце, придется постараться, чтобы заслужить мою привязанность. Красивых слов и пустых обещаний недостаточно. И все же обещание, которое я себе дала, и мое новое намерение временно сбежать из тюрьмы, плохо друг с другом вяжутся. Шон – запретное яблоко в моем новом саду безбрачия. Я хочу его телом. И совершенно ясно, что мое чувство взаимно. Может, не стоит загадывать дальше.

– О чем задумалась?

– Просто рада тут оказаться.

Он недоверчиво косится на меня.

– Я бы назвал это полной лажей.

– Я давно… ни с кем не встречалась. – Не совсем понимаю, подходящее ли это слово.

Шон смотрит на меня.

– И что?

– Это было давно – вот и все.

– Что случилось с последним парнем?

– Ты первый, – говорю я, когда Шон перешагивает упавшую ветку и с легкостью поднимает меня, чтобы я ее не задела.

– Мою последнюю девушку звали Бьянка. Она любила манипулировать, поэтому мы быстро расстались.

– Как именно она манипулировала?

– Она хотела меня контролировать. Я такое ненавижу. Она хотела манипулировать моим настоящим, но оказалось, что мне чаще хотелось сбежать от нее, чем терпеть ее выходки. Я расстался с ней. Твоя очередь.

– Он изменил мне в туалете клуба на мой восемнадцатый день рождения.

– Ого.

– Да, тот еще урод. Если честно, меня насчет него предупреждали. Моя лучшая подруга Кристи его ненавидела, а я ее не слушала. – Я смотрю на него с намеком. – Насчет тебя меня тоже предупреждали.

Шон закатывает глаза.

– Я знал, что нужно принести тебе наушники.

– Мелинда действительно любит поболтать.

– Она знает лишь то, что, по ее мнению, она знает.

Еще несколько шагов – и я замираю от звука, донесшегося из-за деревьев.

– Что это?

– Пойдем. – Шон ведет меня через очередную поляну из сплошного кустарника и заводит за угол. У меня отвисает челюсть и округляются глаза, когда я замечаю нависающий над нами водопад, а за ним глубокую пещеру, если ее можно так назвать. Она полностью видна из-за воды и скорее напоминает небольшую бухту.

– Господи, никогда ничего подобного не видела.

– Класс, да?

Через минуту мы стоим за водопадом, вода стекает в небольшой бассейн в самом низу. Я поворачиваюсь и вижу, как Шон кладет свой рюкзак и расстилает толстое одеяло.

– У нас будет пикник за водопадом?

– Круто же?

– Очень круто. – Я отхожу, пока Шон распаковывает рюкзак, отказавшись от моей помощи, и глазею, как он раскладывает разные контейнеры. Сыр и крекеры, злаковые батончики, фрукты. Так незамысловато, но только от одного проявления такой доброты замирает сердце. Шон достает несколько бутылок с водой, а потом протягивает мне руку. Это мечта, ожившая мечта. Этот мужчина с загорелой кожей и светящимися глазами тянется ко мне на фоне окружающей нас природы. Поборов желание вцепиться в него, я сажусь рядом на одеяле, наслаждаясь видом и чувствуя, как в попу впиваются несколько камешков.

– Необыкновенно.

– Рад, что тебе нравится. Рядом есть еще водопады, но этот уединенный.

– Он уединенный, потому что мы вторглись в национальный парк, – с улыбкой замечаю я. – На случай, если ты не заметил знак «Проход запрещен».

Шон пожимает плечами.

– Всего лишь очередные воображаемые границы.

– Вроде времени, да?

– Да, вроде времени. – Он убирает с моего лба намокшие от пота волосы. Голос Шона окутывает меня теплом: – С днем рождения, Сесилия.

– Спасибо. Классно, что ты запомнил.

– Ты упоминала, что скоро у тебя день рождения, и я уточнил дату в отделе кадров.

– Твой план намного интереснее моего, – признаюсь я, вдыхая прохладный туман, поднимающийся от водопада. Ниже на камнях сияет небольшое облачко радуги, и я мысленно запечатлеваю эту красоту. Я бы не хотела оказаться в другом месте.

– А что ты планировала?

– Читать. – Я оглядываюсь. – Но теперь мой план выглядит жалким. – Я смотрю на него и озвучиваю вопрос, который очень хотела задать: – Ты настоящий?

Открывая контейнер и закинув в рот кусок сыра, Шон хмурится.

– Ты о чем?

– Ну… ты правда такой милый? Или через пару недель превратишься в одержимого урода и все испортишь?

Его, кажется, совсем не задевает мой вопрос.

– Так вот к чему ты привыкла?

Я смело отвечаю:

– Да.

– Тогда, полагаю, зависит от обстоятельств.

– От каких?

– Ты сумеешь сохранить секрет?

– Да. – Я наклоняюсь к Шону, пальцы ноют от желания повторить его жест и смахнуть со лба мокрые светлые волосы.

– Хорошо.

– И все?

– Угу.

– Ты опять говоришь загадками. Мы и есть этот секрет?

Шон протягивает руку и прижимает меня к себе спиной. Берет кусок сыра и предлагает его мне. Я принимаю и жую сыр, прислонившись к Шону, наслаждаясь видом и ощущением его тела. Он такой заботливый, такой обезоруживающий, так хорошо умеет меня успокаивать, и мне гадко при мысли, что он может оказаться совсем не тем, за кого себя выдает.

Именно тогда я чувствую его замешательство.

– Что бы это ни было, пожалуйста, скажи сейчас. Я серьезно. Я бы предпочла знать.

Его дыхание щекочет мне ухо.

– Когда речь идет о любом аспекте жизни, я поступаю совсем не так, как большинство людей. Я во всем следую своей интуиции, своим инстинктам и редко отвечаю на вопросы.

– Что именно это значит?

– Это значит, что я верен себе, Сесилия. Всегда. И я придирчиво выбираю тех, с кем проводить мое настоящее. Я эгоист в плане своего времени и иногда в плане своих желаний.

– Ладно.

– Но я принимаю без особых сожалений любое свое решение, невзирая на последствия.

– Звучит… опасно.

Снова молчание.

– Возможно, так и есть.

Глава 12

После пикника мы прикорнули на одеяле. Я просыпаюсь первой, лежа на груди Шона, а сам он растянулся на спине, закинув руки за голову, его глаза закрыты, а дыхание ровное и глубокое. Я тихонько собираю контейнеры и отряхиваю руки.

Меньшее, что я могу предложить, – это уборка. День рождения прошел идеально, хотя сказанная Шоном правда отчасти меня задела. Если я правильно истолковала его слова, то, выходит, Шон не заводит постоянных отношений и не связывает себя обязательствами. Вот только его поступки за все время нашего знакомства говорят об обратном. Он до сих пор полон тайн, хотя мы провели вместе много времени. Но я в изумлении поедаю его взглядом уже не от желания дать определение нашим отношениям. Это тупая боль, нервная дрожь, необходимость сблизиться вынуждают меня внимательно рассматривать рельефность его бицепсов, широкую мускулистую грудь. Руки так и чешутся коснуться пирсинга, блестящего на его пухлых губах. Язык горит от желания обвести кадык на его шее. Я хочу Шона самым немыслимым образом и ловлю себя на мысли, что даже обижена на него за такую невозмутимость, когда сама уже поехала умом.

Я стягиваю топик, оставшись в спортивном бюстгальтере, и смачиваю его в разливающейся каскадом воде, чтобы вытереть пот и грязь, осевшие на коже во время похода. Шон лежит на одеяле, пока я отряхиваюсь, представляя, каково это – свободно прикасаться, целовать и ощущать его поцелуи.

Шон утверждает, что он человек, который берет от жизни все, который следует своей интуиции без толики сожалений и не волнуется за последствия. Интересно, что бы он почувствовал, если бы я вела себя так же смело и подчинилась желаниям своего тела? Я снова сажусь на одеяло и просто смотрю.

Я веду себя жутко. В эту минуту я жуткая девчонка, которая следит за тем, как он спит. Я отворачиваюсь с пылающими от румянца щеками и провожу рукой по лицу. Мы совсем одни. Он хотел, чтобы так все и произошло? Но мы уже были наедине и не раз.

Разум говорит «не делай этого», но я решаю последовать совету Шона. Проворно сажусь на него верхом, наклоняюсь и робко провожу языком по пирсингу в губе.

Шон мгновенно отзывается, резко вытянув руку и схватив меня за затылок. Приподнявшись и удерживая меня, он проводит своим носом по моему носу, и у меня перехватывает дыхание. Пронизывающим взглядом Шон изучает выражение моего лица, а в его голосе сквозит чистая похоть, когда он наконец произносит:

– Долго же ты думала.

В следующую секунду он набрасывается на мои губы, стонет, и просовывает в рот свой язык в таком глубоком поцелуе, что между ног становится влажно. Не разрывая поцелуя, Шон переворачивает меня на спину. Дергает за пуговицу на моих шортах и, прижимаясь эрекцией к моему бедру, медленно расстегивает молнию. Растерявшись от такого напора и реакции на мой поцелуй, я раздвигаю ноги, продолжая его целовать. Шон отрывается от меня и запускает руку под шорты и трусики, проводя пальцем по клитору. Приоткрыв рот, он гипнотизирует меня, медленно двигая пальцем вверх и вниз.

Вверх и вниз.

По телу бежит дрожь только от одного прикосновения подушечки его пальца. Шон привстает и смотрит на меня с убийственным пылом.

У меня вырывается громкий стон, когда он продолжает легкие, как перышко, прикосновения, и я сжимаю его руку, двигая бедрами и упрашивая продолжать.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Пожалуйста.

– Черта с два. Я не спешу. И ты не торопись.

– Я не знала, что ты этого хочешь.

– Да уж, конечно. Я позволил тебе самой принять решение.

– Ты… – глаза закатываются от еще одной ласки пальцем, – специально ждал?

– Хотел, чтобы ты была уверена.

Тело гудит от жгучего желания, и я внимательно смотрю на Шона.

– Я уверена.

Он улыбается, и я впиваюсь в его руку ногтями, побуждая не прекращать.

– Шон, пожалуйста.

Наконец, он просовывает крепкий палец мне в белье и стонет, поняв, что я уже мокрая. Я ослеплена желанием и чувствую дрожь в бедрах, когда Шон возобновляет свои ласки с тем же нежным натиском. Вот только мне этого мало, и он прекрасно это осознает.

Я хватаю Шона за волосы и тяну за них. Он ухмыляется, его глаза горят похотью, палец продолжает дразнить. Этого недостаточно, совсем недостаточно. Я ерзаю и в отчаянии стону, а через мгновение Шон начинает отодвигаться.

Наказывая меня за нетерпеливость.

Ублюдок.

– Я перестану, перестану. Пожалуйста, не останавливайся. – Плевать, что я умоляю. Ко мне так давно не прикасались, и ни разу, за всю историю моего настоящего, меня не влекло к мужчине так сильно.

– Шон… – шепчу я, и он, увидев в моих глазах желание, наклоняется и целует меня так страстно, так необыкновенно, что во мне разом пробуждаются все эмоции. Через несколько секунд мое желание выходит из-под контроля, а я в опьянении хватаюсь за Шона.

Это все слишком.

И когда я горю под его прикосновениями, Шон наконец вводит в меня палец и внимательно смотрит, как у меня дугой выгибается спина.

– Проклятье, – шепчет он и, наклонившись, оставляет засос на моей шее и проводит дорожку поцелуев чуть ниже уха. – Скажи, чего ты хочешь, именинница.

– Я хочу почувствовать твой рот.

– Где?

– На своем теле.

– Где конкретно?

– Везде.

Шон начинает вытаскивать палец.

– Между ног. Сейчас же.

Он приподнимается, стягивает с меня шорты и откидывает их за спину, а потом раздвигает мои ноги. Опустив голову, Шон проводит языком по шелковой ткани между моих бедер.

– Ш-Ш-Шон! – с запинкой произношу я. Он дразнит, через ткань втянув губами клитор, и я начинаю колотить по его бицепсам, когда желание всецело овладевает мной.

С раздражающей ухмылкой Шон устремляет на меня взор.

– Этого ты хочешь?

– Я хочу твои губы, твой язык на своей вагине.

Проходит несколько долгих, мучительных секунд, после которых трусики оказываются где-то на камне за моей головой. Шон раздвигает мне ноги, поглаживая кожу пальцами, опускает голову и одним движением языка пробует на вкус. Я издаю одобрительный вскрик, когда он начинает дарить мне ласки, за которыми скрывается один только злой умысел. Извиваясь на одеяле, я выдаю череду проклятий, когда Шон просовывает палец и задевает точку G. Я много месяцев изучала, как добиться оргазма в одиночку, тренировалась, вычисляла, какая часть моего тела отвечает за возбуждение, а этому мужчине удалось найти их все за считаные минуты. Убедительная демонстрация суперсилы.

Он жадно меня пробует, лишив способности четко выражать свои мысли. Я сжимаю его голову трясущимися ногами. Шон смотрит своими карими глазами, как я стискиваю пальцами одеяло и извиваюсь от магии, которую он творит своим ртом. Он яростно облизывает меня, и я в ответ дергаю бедрами. Сердце в блестящей от пота груди громко стучит. Шон проводит пальцами по складкам, дразнит, мучает, а потом, подтянув меня к себе, проталкивает их внутрь. Меня охватывает удовольствие, и я, отдавшись ему с головой, подергиваюсь в судорогах, выкрикиваю его имя, пока Шон проводит языком по моему клитору. Он продолжает лизать, и по телу прокатывает дрожь, пока я не начинаю умолять его прекратить. Я больше не выдержу. И несмотря на то что я сжимаю бедрами его голову, Шон засасывает в рот мои половые губы и принимает все до единой капли моего удовольствия. Это непристойно и идеально, и когда Шон приподнимается, чтобы меня поцеловать, я жадно исследую его рот, пылко посасывая язык. Провожу рукой по шортам и чувствую его реакцию. Спустившись ниже, скольжу пальцами по его упругому животу и стону, ощутив смазку. Шон тоже хочет меня и сильно. Это видно, когда я на секунду обхватываю ладошкой его внушительный ствол, но парень опускается, отказывая мне в доступе. Насытившаяся, но желающая продолжения, я смотрю на него с желанием.

Шон качает головой.

– Сегодняшний день для тебя.

– Уж поверь, это тоже будет для меня. Быть эгоистом – нормально, – задыхаясь, выпаливаю я.

Он перехватывает протянутую мной руку и целует ее.

– Шон, ведь я не непорочная дева.

Он переплетает наши пальцы.

– Нет, ты больше. Намного больше.

– Ты сейчас серьезно? Учитывая сказанное тобой ранее?

– Ты неправильно меня поняла.

– Что это значит?

Обхватив мою щеку теплой рукой и водя большим пальцем по губам, Шон смотрит на меня.

– Это значит, что с тобой в эту минуту я немного чувствую себя эгоистом.

– Это плохо?

– Очень плохо.

– С чего вдруг?

Шон кладет голову мне на живот и стонет.

Сердце наполняется эмоциями, когда он поднимается, чтобы взглянуть на меня. Мы смотрим друг на друга, ранимость в его глазах говорит о том, что я произвожу на него такое же сильное впечатление, что и он на меня. В ответ на его молчаливое признание я дарю ему чуточку доверия. Больше слов не нужно.

На обратном пути к машине он особенно внимателен ко мне: берет на руки, периодически останавливает, чтобы поцеловать, усыпляя мою бдительность жаркими ласками языка. И в эти минуты я понимаю, что могла бы влюбиться в Альфреда Шона Робертса. И сегодня отчасти так и происходит.

Глава 13

Шон: «Думаю о тебе».

«Что думаешь?»

Шон: «Всякое-разное».

«Не хочешь уточнить?»

Шон: «Ты красивая и даже не подозреваешь насколько. А еще чертовски приятная на вкус».

«Что ты со мной делаешь?»

Шон: «И половины не сделал. Приходи в гараж».

«Буду через час».

После похода к водопаду прошло несколько дней, и с тех пор Шон почти до меня не дотрагивался. Когда мы зависаем с ребятами, он постоянно меня обнимает, но каждый вечер уходит, скромно поцеловав в лоб. От его противоречивых намеков хочется лезть на стену. Он словно ждет чего-то…и я не могу понять, чего именно. Но я не жалуюсь, а подыгрываю ему, потому что, признаюсь, получаю удовольствие от этой тоски и предвкушения. Я никогда не была распутной женщиной, но из-за влечения к Шону становится трудно придерживаться своих принципов. Парни из моего прошлого и рядом не стояли с этим мужчиной. И сейчас, смотря на свое отражение в зеркале, я вижу, как расцвела от внимания Шона. Это кайф, о котором я почти позабыла. Кайф, от которого торчишь сильнее, чем от любого другого наркотика. На моем сердце уже есть несколько рубцов, но оно продолжает уверенно биться, беспрестанно напоминая, что, играя в его игры, я становлюсь уязвимой. В глубине души я чувствую угрозу. Но пока нахожусь в блаженном неведении, более чем готовая к очередной дозе.

– Не могла бы ты отложить телефон, пока мы ужинаем?

Я вытягиваюсь в струнку, чувствуя на себе взгляд Романа, и запихиваю мобильник в карман, а потом снова берусь за вилку.

– Извините, сэр.

– Сегодня вечером ты постоянно отвлекаешься.

Потому что предпочла бы сейчас находиться в компании Шона. Не знаю, зачем Роман настаивает на совместных ужинах. Разговор не клеится, наши совместные трапезы проходят невыносимо неловко – во всяком случае, для меня. Сложно угадать, что беспокоит Романа, потому что этот человек непробиваемый камень. Он всегда недоволен, и кажется, что никакую другую эмоцию выжать из себя не способен. Чем дольше я живу в его доме, тем сильнее он кажется мне незнакомцем.

– Какими были твои родители?

Прежде я ни разу о них не спрашивала. Даже в детстве. Даже, когда была ребенком и могла прибегнуть к напускной дерзости, я понимала, что лучше не спрашивать. Они оба ушли из жизни, если верить той скудной информации, что знали я и мама.

Роман идеально ровно набирает на вилку пасту.

– Что конкретно тебя интересует?

– Они были такими же общительными, как ты?

Отец скрежещет зубами, и я мысленно поздравляю себя, но и бровью не веду.

– Они вели светский образ жизни, а мой отец регулярно посещал поле для гольфа.

– От чего они умерли?

– Они пили.

– Яд? Они отправились на тот свет в стиле Шекспира?

– Смерть тебя забавляет?

– Нет, сэр. – Меня забавляет этот разговор.

– Они умерли почти сразу друг за другом. С разницей в три года. Когда я родился, им было за сорок.

– В этом смысле ты их опередил, да?

Моя мать родила меня в двадцать лет, а Роман был старше ее на двенадцать. Он урвал лакомый кусочек.

– Я вообще не планировал заводить детей.

Я растопыриваю пальцы и быстро трясу ладонями.

– Сюрприз. У вас девочка.

Даже ни намека на улыбку.

– Как с тобой тяжело. – Я делаю глоток воды. – Извини за подгузники, тут уж ничего не поделаешь. – Я уверена, что этот мужчина не менял мне подгузники. Ни разу.

– Сесилия, ты весь вечер собираешься так себя вести?

– Можно только надеяться. – Что ты не изничтожишь мою душу своим убийственным взглядом.

– Выходит, ни родителей, ни женщин. А друг, с которым можно отдохнуть, у тебя есть?

– У меня есть компаньоны. Много.

– Так как же Роман расслабляется?

Очередной неодобрительный взгляд. Я ничего не добьюсь.

– Ужин был очень вкусный, но на сегодня у меня запланированы неотложные дела. Могу я уйти?

Он даже не раздумывает.

– Да.

И сдается мне, я слышу, удирая из столовой, как у отца вырывается точно такой же вздох облегчения.

Почти через час я захожу в гараж, и первым меня встречает Тайлер с ямочками на щеках. Он окидывает меня взглядом, и я наслаждаюсь его вниманием. Сегодня я уделила своему телу особое внимание, увлажнив его лосьоном с эфирным маслом можжевельника. Уложила волосы пляжными локонами и нанесла бронзатор, чтобы кожа сияла даже в свете тусклой желтой лампы. Немного накрасилась, чтобы проглядывали веснушки, которые так любит Шон. Но губы намазала ярко-розовым под цвет своего нового сарафана.

– Черт возьми, девочка, да ты соблазнительная штучка, – говорит Тайлер и тепло меня обнимает. Шон тем временем стоит вдалеке от остальных и ведет в другом конце гаража беседу с Домиником. На приличном расстоянии их напористый тон приглушен играющей на заднем фоне песней «The Joker» Стива Миллера. Похоже, они ведут жаркий спор, поэтому я решаю к ним не подходить. Следующим со мной, кивнув и бросив одобрительный взгляд, здоровается Джереми и делает удар кием на бильярдном столе. Джереми пониже ростом, но тренажерный зал явно его второй дом. Под простецкой одежкой скрываются крепкие мышцы, но они ему под стать. У него новомодная бородка, а поверх футболки спортивные подтяжки. Его каштановые волосы стрижены короче, чем у Шона, которому досталась шевелюра, словно пораженная божественной молнией.

– Будешь играть, Си? – протяжным тоном спрашивает Джереми и забивает в лузу «девятку».

– Чтобы вы снова надрали мне задницу? – спрашиваю я и провожу взглядом от его татуировки ворона до черной шапочки, торчащей из заднего кармана. Да, после заката становится значительно прохладнее, но для начала лета шапка явно не к месту.

– Собираешься кого-то ограбить, Джереми?

Он замирает, а потом запихивает шапочку поглубже в карман и продолжает натирать мелом кий.

– Уже ограбил.

– Да неужели?

Он подмигивает, и Тайлер фыркает от смеха.

– Единственное, что ты сегодня ограбил, – это шкаф своей мамочки.

Джереми смотрит на Тайлера.

– А к твоей мамочке мы сегодня заглянем? Потому что, думаю, мы оба знаем, чем это кончится. А для меня развязка всегда счастливая.

– Заткнись нахрен, – грубо рявкает Тайлер. Рассел, которого я считаю вторым молчуном после Доминика, берет кий и натирает его мелом.

– Тайлер, ты же знаешь, что никто не умеет обращаться с твоей мамочкой лучше Джереми.

Я гляжу на Тайлера, который выглядит не на шутку сердитым.

– Тут и правда есть какая-то история?

– Нет, – с яростью отвечает Тайлер скорее остальным, чем мне. – Они просто надо мной стебутся.

– Если так ты себя утешаешь, чтобы спать спокойнее, сынок. – Джереми ухмыляется и обращается ко мне: – Он маменькин сынок. Но, думаю, еще немного времени – и мы это исправим. Папочка знает, как поступить.

Улыбаясь от их обмена остротами, я перевожу взгляд и замечаю, что на меня смотрит Доминик, пока Шон говорит со скоростью сто слов в минуту. Под его испытующим взглядом во мне разжигается какая-то искра. Мы не разговаривали с того вечера, когда он пустил меня в гараж. Всякий раз, как я оказываюсь рядом с ним, он замолкает, откровенно меня игнорируя, словно я не к нему обращаюсь. Шон советует не воспринимать его поведение на свой счет, но как же раздражают его регулярный бойкот и взгляды, которыми он меня награждает. Я пытаюсь отвлечься от Доминика и смотрю на Шона, вспоминая тот поцелуй, взгляд, когда он жадно ласкал меня ртом и обещал большее. Именно это я вижу, когда он наконец поворачивается в мою сторону. Он оценивающе ведет глазами по моему телу, и на его губах появляется легкая улыбка.

По спине бегут мурашки, когда Шон так на меня смотрит. Словно мы знаем, что будет после, и в курсе не только мы.

– Вам нужно уединиться? – заметив наши переглядывания, ехидно подкалывает Рассел и, выровняв кий, ударяет им по шару.

– Как насчет заткнуться нахрен? – непринужденно говорит Шон, подходит ко мне и прижимает к себе. У этого мужчины самоуверенности хоть отбавляй, улыбка, от которой у монашек слетят трусики, и глаза, передающие все без лишних слов. С каждым днем я все больше привязываюсь к нему, и каждый день чувствую узел, который начинает нас опутывать. Поступки важнее слов – вот к чему я отношусь с осторожностью после предостерегающих слов Шона в мой день рождения.

– Соскучился. – Он крепко прижимает меня к себе, а я таю в его объятиях и встречаюсь взглядом с Домиником. Тот без слов распахивает заднюю дверь и выходит из гаража.

– Почему он меня ненавидит?

– Забей на него.

– Трудновато.

– Он в этом хорош, – отвечает Шон и нежно касается быстрым поцелуем моего обнаженного плеча. – Чудесно выглядишь. – Он наклоняется и вдыхает, почти вызвав у меня стон. – И пахнешь тоже вкусно.

Я поворачиваю голову, чтобы наши губы были ближе.

– Спасибо.

– Для меня так оделась? – Шон ведет тыльной стороной руки по моему платью, и от воспоминаний о впивающихся в спину камнях, стекающей каскадом воде и его шаловливых губах начинает ныть между ног. Шон читает мои мысли, в его глазах вспыхивает огонь, и на сей раз это я натягиваю на лицо улыбку кошки, съевшей канарейку.

– Возможно.

– Проблема, – шелестит он.

Я прикусываю губу и слышу тихий стон.

– Мы играем или как? – Резкий голос Рассела рушит нашу интимную обстановку. Шон закатывает глаза, и я отодвигаюсь от него. Он выуживает из рядом стоящего холодильника две банки пива. Я беру одну, зная, что выпью немного. Как только Шон вскрывает банку, а музыка становится громче, я беру кий, и игра начинается.

Играю я кошмарно. Как бы ни старалась, но мое пространственное восприятие не в лучшей форме – настолько, что становится стыдно. А парни не стесняются подшучивать надо мной по этому поводу. Сойдя с дистанции после очередного проигрыша Джереми, я надуваю губы и, подойдя к дивану, плюхаюсь Шону на колени. Он не противится и радушно проводит рукой по моей спине.

– Я такой сосунок в бильярде.

– О да, – соглашается он.

Пихаю его локтем в бок.

– Успокойся. Все приходит с опытом, – шепчет Шон, и я льну к его руке, которой он гладит меня по спине. Размеренное шевеление его пальцев меня возбуждает, и я наблюдаю, как он смеется вместе с друзьями. После нескольких игр я полностью поглощена его запахом, его руками, тембром его голоса, этими ощущениями. Все в Шоне меня заводит. Не только его внешность, но и ход его мыслей. От такой сексуальной привлекательности у меня кружится голова, я постоянно возбуждена и зачарована, чего раньше за собой не наблюдала. Шон в каком-то смысле новый наркотик. Более крепкий. Вызывающий сильнейшую зависимость и в целом просто… лучше.

Шон поворачивается ко мне, видимо, поймав ход моих мыслей, и расплывается в улыбке.

– О чем призадумалась, Щеночек? – Ему прекрасно известно, о чем, но я не собираюсь доставлять ему удовольствие.

– Я… ты научишь меня водить?

– Ты же умеешь.

– Нет, как ты водишь.

Я обвожу взглядом его лицо и опускаю ниже. На секунду или две мы снова оказываемся в той пещере. Я знаю, что он разделяет мои мысли. Шон напрягается, когда я к нему наклоняюсь.

– Пожалуйста?

Шон без слов встает, прижимая меня к себе, и кивает Тайлеру.

– Мы отъедем.

Расплывшись в улыбке, я машу парням на прощание и иду за Шоном. Мы выходим из гаража на парковку. Он вытаскивает из кармана ключи и подкидывает мне, и я легкостью их ловлю, чувствуя, как меня потряхивает от возбуждения.

– Ты всерьез разрешишь мне сесть за руль? – Я глазею на его драгоценную собственность.

– Давай посмотрим, на что ты способна.

Я с восторгом сажусь в его машину и с наслаждением провожу пальцами по рулю.

Шон залезает следом.

– Умеешь ездить на механике?

Я киваю.

– У мамы была такая машина. Я училась на ней.

Я проверяю, что машина находится на нейтральной передаче, и включаю двигатель, чтобы он прогрелся.

Через материал сарафана чувствую приятную прохладу сиденья.

– Где вы нашли столько классических тачек? – Я осматриваюсь в салоне, восхищаясь его состоянием. Он безупречно восстановлен.

– Они все принадлежали моей семье, их коллекционировал мой дядя. После его смерти мы их восстановили. Так и начали ремонтировать тачки.

– Это же такой раритет. Не боитесь их испортить?

– В чем смысл владеть вещью и не пользоваться?

– Точно подмечено, – говорю я, закрепляя старый ремень безопасности вокруг талии, и провожу руками по значку на руле. У меня начинают закрадываться сомнения, и Шон развеивает их, подбадривая меня. Он не нервничает, что начинает успокаивать и меня.

– Это всего лишь тачка. Полегче на поворотах, такие машины не предназначены для горных дорог.

– И правда. Зачем вы тогда на них ездите?

Шон расплывается в улыбке.

– Потому что можем, черт возьми.

Заметив гордость в его глазах, я качаю головой.

– Какой же ты мужлан.

– Спасибо. А теперь привыкни к ощущению руля, но изучи не спеша.

Я киваю, внимательно смотрю на коробку передач и хмурюсь.

– Я училась на другой.

– Не спеши, – убеждает Шон, водя пальцем по руке, которую я держу на переключателе. – У нас полно времени.

Я улыбаюсь ему, и у меня перехватывает дыхание от выражения его лица. Глухой стук у меня в груди – признак растущего желания. Обстановка в машине приятно накаляется, и Шон с удобством устраивается на своем месте.

– Готов?

– Охренеть как готов, – шепчет Шон и убирает руку.

Несколько гнетущих секунд на сцеплении, я вздрагиваю – и мы отъезжаем.

Первые несколько минут Шон указывает, как мне ехать. Он нежным подбадривающим голосом помогает мне двигаться по извилистым дорогам. Как только резкие повороты заканчиваются, я немного прибавляю газа, и Шон дает еще несколько подсказок, пока я запоминаю алгоритм сцепления.

– Ты способная.

– Не очень.

– Нет, – произносит Шон и ведет рукой вниз по моему плечу. – Ты способная. Признай.

Я вздрагиваю от его прикосновения и, посмотрев на него, замечаю в темном салоне, как он мне подмигивает.

В динамиках низко грохочет музыка, Шон приподнимается со своего кресла и поворачивает ручку настройки на приборной панели.

– Хорошая песня. – Все, что он говорит и замолкает, давая понять, что урок окончен и теперь я сама по себе.

Когда мне даруется свобода, начинает реветь песня «She Talks to Angels» группы The Black Crowes, и я принимаю эту свободу, алчно ожидая снова ощутить кайф. От музыки и ровного гула машины все мое тело покрывается мурашками. Я чувствую на своем лице улыбку, а ветер развевает мои волосы.

Мы летим, мое сердце парит, и я переключаю скорость, удивившись тому, с какой легкостью адаптировалась к другой машине, после чего жму на газ.

Сидящий рядом Шон не дергается, даже не двигается, он полностью мне доверяет, и я начинаю подпевать вместе с ним. Я то ли кричу, то ли пою, когда он рукой убирает мои волосы и ведет по шее пальцами. Чувства обостряются, тело томно жаждет его ласки. Шон накрывает рукой мою шею, плечо, спускается вниз и кладет ладонь на мою руку, лежащую на коробке передач, а потом снова ведет вверх и проводит костяшками по моему подбородку. Пульс ускоряется, когда он спускает вниз тоненькую бретельку сарафана и еле ощутимо ласкает мою кожу.

Я приоткрываю рот и, снизив скорость, украдкой смотрю на него. Проходит секунда-другая, и я вдруг сворачиваю на одну из безлюдных дорог и перевожу рычаг в нейтральное положение, жму на тормоз. Мы сидим в полуметре друг от друга, и Шон лаской доводит меня до исступления, пока я жду.

– Взгляни на себя. – В его голосе звучит голод и резкость.

– Шон, – вырывается у меня хриплый стон. Я уже изнываю, пока он пальцами продолжает наводить свои чары.

Его покидают сомнения, и я, на грани срыва, явственно ощущаю это, пока он забавляется со мной, вынуждая изнывать от похоти.

Напряжение нарастает, как и пульсация у меня между ног. Я взглядом умоляю его сделать ровно то, о чем он сейчас думает. За секунду до его «к черту все» я вижу в его взгляде решимость. В следующее мгновение я оказываюсь в его объятиях, и мы резко приникаем друг к другу. Поцелуй Шона никак нельзя назвать нежным: он грубо просовывает язык мне в рот и начинает его изучать. Словно каждый взгляд, каждое прикосновение, еле уловимое переглядывание привели нас к этому моменту. Изнемогая и имея на то все основания, я блуждаю руками по его телу, сжимаю футболку на его бицепсах. А когда Шон притягивает меня к себе, я поднимаю ногу и сажусь на него верхом, желая большей близости. Выброс адреналина схлестывается с ненасытной потребностью. Мы целуемся и целуемся, сидя в машине на безымянной дороге. Сердца колотятся, дыхание учащается, когда он задирает мое платье до бедра. Я начинаю тереться о Шона, сидя у него на коленях, и вылизываю ему рот, проводя языком по пирсингу.

– Твою мать, – между поцелуями хрипло произносит Шон на выдохе. Он стягивает вторую бретельку платья, а уже через секунду дергает за материал и обнажает мою грудь. Набухшие соски встают торчком, ноющая боль не отступает. Шон обхватывает грудь мозолистыми руками, и его поцелуй становится глубже, доводя меня до безумия. Клитор пульсирует. Я хватаю Шона за руку и кладу ее себе на бедро под юбку. Чувствую лишь секундное колебание – и он сжимает пальцами украшенный кружевом шелк между моих ног. Шон запускает пальцы под резинку, отодвигая трусики вбок, и я ахаю ему в рот, когда он грубо засовывает в меня два пальца. Мой стон его только распаляет, и Шон, провернув пальцы, резко трахает меня ими.

– Шон, – выдыхаю я и обхватываю за шею, чтобы оседлать его руку. Рукой потянувшись вниз, сжимаю ладонью его эрекцию и слышу стон, когда Шон придавливает меня к приборной панели, резко убрав мою руку со своей шеи. Он устраивает меня у себя на коленях, а я кладу локти на приборную панель и просто за ним наблюдаю. Платье так и задрано на бедрах, а Шон берется за непрочный треугольник материала между моих ног и срывает его с моей промежности. Я в нетерпении тянусь, чтобы помочь и ему, но Шон шлепает меня по руке, расстегивает джинсы и, достав член, сжимает его кулаком. При виде того, как он теряет рассудок, у меня текут слюнки.

Шон приподнимается, вытаскивает бумажник и вынимает из него презерватив, а потом протягивает его мне. Я срываю обертку и сжимаю рукой шелковистую кожу, обхватывая член от основания до кончика, из которого сочится смазка, а потом раскатываю по нему латекс. Как только Шон готов, он проводит пальцем по моим складкам, размазывая скопившуюся между ног влагу. По машине проносится прохладный бриз, а Шон обхватывает ладонью мою голову и притягивает к себе, чтобы поцеловать. Через секунду он опрокидывает меня на спину, примостившись между ног, и вонзается до самого основания. Я вздрагиваю от ощущений, пока он безжалостно в меня погружается. Меня распаляет звук шлепков наших тел, и я начинаю подаваться бедрами ему навстречу. Шон сжимает кулаком мои волосы, а я продолжаю стонать от резких ощущений, чувствуя, будто меня наконец наградили. Задрав футболку, я провожу руками по его накаченной груди. Шон тем временем смотрит на меня сверху вниз. Его глаза горят, а сердце колотится под моей ладонью.

– Черт… тебя… побери… – рычит он, набирая темп. – От тебя столько проблем.

Меня переполняют ощущения, я тереблю его футболку, чтобы снять ее, и Шон без труда от нее избавляется. Теперь мне ничто не мешает, и я запоминаю каждую деталь: тембр его рыка, ощущение его кожи, каждый нюанс тела. Я обхватываю его ногами, подаваясь ему навстречу, и запрокидываю голову назад. Он глубоко, очень глубоко. Мне остается лишь держаться за него и позволять неистово брать меня. Шон поглощает меня целиком – своим ароматом, лицом, телом, членом. Он прижимает мое согнутое бедро к сиденью, входя еще глубже, и я выкрикиваю его имя, когда темп становится совсем диким. Шон двигает бедрами с невообразимой скоростью, прожигая меня насквозь.

Перед глазами вспыхивают искры, и Шон опускает руку, теребя мой клитор. Приподнявшись под нужным углом, он вколачивается в меня. Незаметно подкрадывается оргазм, и я кончаю. Все мое тело дрожит от разрядки, когда Шон входит в меня один раз, второй и тоже кончает. У него распахнут рот, глаза сверкают изумрудами в тусклом свете салона. Я провожу пальцами по его бицепсам, а он молча смотрит на меня сверху вниз. Шон снова ослепительно улыбается и наклоняется с нежным поцелуем. Он отпускает мои волосы, а я поднимаюсь с сиденья и прижимаюсь к его груди.

– Быстро страсти разгорелись, – хихикнув, говорит Шон.

– М-м-м, – урчу я, слыша в своем голосе усталость.

– У нас проблема, – мычит он мне в шею, пока я разминаю его взмокшие плечи.

– Какая? – спрашиваю я, не веря, что позволила этому – нет, желала – зайти так далеко.

Шон поднимает голову и заглядывает мне в глаза, пока я прихожу в себя, сидя на его коленях.

– У меня был только один презерватив.

– Ну так у нас полно времени, верно?

Он кивает мне в плечо, а когда поднимает голову, его глаза мрачнеют от беспокойства.

– Верно? Что-то не так?

Его взгляд светлеет, и Шон качает головой. Я чувствую, как его плечи расслабляются.

– Ничего. – Он ласкает мою кожу, гладит грудь. – Совсем ничего, – повторяет Шон и, как одержимый, накидывается на мои губы, и я теряюсь в этом требовательном поцелуе.

Глава 14

Стирка.

Вот чем мы занимаемся с Шоном последние пятнадцать минут – сортируем вещи для стирки. И не только вещи Шона, но и вещи Тайлера и Доминика в придачу.

– Почему мы стираем еще и одежду твоих соседей?

– А почему бы и нет?

– Потому что это их вещи, вот почему.

– Ну ты же делаешь всякую фигню для подруг?

– Да, иногда беру на себя счет за ужин или крашу им ногти. Я не сортирую и не стираю им трусы.

– Это полезнее.

– Почему же?

– Потому что кому нравится заниматься стиркой?

Мне. Мне нравится заниматься стиркой, и причина этому – Шон. Благодаря ему эта неблагодарная работа проходит чертовски весело, особенно когда он трется своим пахом о мой, пока я сижу на стиральной машине. Я возбуждаюсь и задаюсь вопросом, было ли это намеренно, а потом вижу, как он улыбается.

Засранец.

Он постоянно пудрит мне мозги и тем самым держит в тонусе. Часто это обмен шутками, почти всегда намеки сексуального характера, которые я бы не заметила, если бы не обращала внимания. Но я все подмечаю, потому что Шон безостановочно меня подначивает, порой доводя до слез, пока я не начинаю его умолять.

Он немного садист, и мне это нравится.

Вся прошлая неделя прошла как конфетно-букетный период наших отношений, или что там между нами происходит. Я редко задумывалась на эту тему, потому что он не давал мне повода для беспокойства. Несмотря на то что Шон дерьмово ведет разговоры по телефону, да и вообще редко берет телефон с собой, по несколько часов оставляя мои сообщения без ответа, большую часть времени нашего настоящего мы проводим вместе.

Шон закидывает монетки в слоты, а я оглядываю обшарпанную комнату, полную раздолбанных машин.

– У тебя же дома есть прачечная?

– Ты про что?

– Просто говорю, что вы наверняка бы сэкономили кучу денег, купив поддержанные стиральные машины по Интернету.

Шон обхватывает меня сильными руками и, наклонившись, проводит своим носом по моему. На макушке у него солнцезащитные очки, серо-лиловая футболка натягивается на мускулистой груди, когда он сжимает меня в объятиях. Водя пальцами по поясу его джинсов, я вдыхаю насыщенный яркий аромат и забываюсь в ощущении его тела, почти выбросив из головы тему нашего разговора. Возможно, моя поза выглядит неприлично, но я скрещиваю ноги у него за спиной, и у меня задираются шорты.

Шон смотрит вниз, водя пальцами по внутренней поверхности моих бедер.

– Люблю твои длинные ноги и это местечко прямо… – Он хватает меня за волосы и осторожно за них тянет, обнажая шею и мягко поцеловав впадинку. – Здесь.

– М-м-м, а еще где?

– Дам тебе подсказки.

Он целует чуть ниже уха, а потом поднимает мою руку и подносит запястье к своим губам. Проводит пальцем по верхнему краю моей майки, как раз над зоной декольте, и медленно спускается вниз. После чего обхватывает руками мое лицо и ласкает большим пальцем щеку.

– Твое лицо, – шепчет он, покрывая нежными поцелуями мой лоб, веки, обводя еле заметные веснушки на носу и останавливаясь на губах. Меня затягивает его ласковый поцелуй, который он постепенно углубляет и ловит мой стон, когда я начинаю таять в его объятиях. Ему плевать на чужое мнение. Шон постоянно трогает меня на людях и наедине. Никаких запретов, никакой подобной фигни. Он каждый божий день заявляет на меня права, и сейчас его вообще ничего не сдерживает. Он захватывает мои губы, а я приникаю к нему. За всю жизнь я ни разу не испытывала такой привязанности. Никогда.

Всех мужчин из моего прошлого он превратил в лжецов и всего за несколько недель заклеймил их позором, даря мне свое внимание и заботу.

Вот почему я люблю заниматься с Шоном стиркой – да чем угодно.

С ним я постоянно заинтригована и возбуждена. Этот мужчина подозрительно обворожителен, и я никогда не знаю наперед, что он скажет.

Наглядный тому пример:

– Я не коплю деньги.

– Почему же? – Я отодвигаюсь.

Он просто приподнимает бровь в качестве ответа.

– А-а, дай угадаю. Нет иного времени кроме настоящего. Ты человек, живущий безо всякой мысли о будущем.

– Я упорно проталкиваю эту идею разными способами, – уткнувшись мне в шею, шепчет он.

Я удивленно смотрю на него и не успеваю задать вопрос, как он снова продолжает:

– Я бы предпочел раздать их, чем копить.

– Почему? Деньги тоже воображаемые?

Шон выпрямляется и смотрит на меня с улыбкой.

– Теперь ты понимаешь.

Я обхватываю его сзади за шею и веду пальцами по колючим светлым локонам.

– Есть закон, с которым ты считаешься?

– Только мой собственный.

– Беззаконник без будущего. И еще утверждаешь, что это я опасна.

– Даже не подозреваешь, насколько, – произносит он и стаскивает меня с машины. – Пойдем. Хочу покурить.

Мы сидим в его машине лицом к торговому центру и наблюдаем за суетой в прачечной и открытым рядом мексиканским рестораном. Там, за стеклом, в углу стоит женщина и раскатывает свежие тортильи. Улыбаясь, она замешивает тесто, раскатывает его и кидает на камень для выпечки рядом с рабочей поверхностью. Наблюдая за ее действиями, я немного погружаюсь в свои мысли, пока Шон щелкает зажигалкой. Одна сигарета превращается в две, а потом и в три, после чего он, извинившись, выходит из машины и направляется к прачечной. Я предлагаю пойти с ним, но Шон велит мне не дергаться. Так я и делаю, наблюдая, как пожилая женщина монотонно готовит тортилью. У нее такая же скучная работа, что и у меня на заводе. Но если я постоянно смотрю на часы в ожидании, когда раздастся традиционный свисток, то она улыбается во время работы, а не только когда общается с коллегами и покупателями, которые все время к ней подходят. Она счастлива и, похоже, с легкостью справляется со своей задачей. Я ей завидую, желая, чтобы и на моей работе царило такое же умиротворение. Шон возвращается и, не сказав ни слова, закуривает очередную сигарету. Резкий щелчок его зажигалки – единственный громкий звук в машине.

– Та женщина все это время готовила тортилью.

– Она готовит ее днями и ночами.

– Безумие какое.

– Это ее работа. Такая же у кучи других людей в этом городе.

– Знаю, я на такой работаю.

– Да. – Шон выдыхает облако дыма. – Но она не выражает недовольство своей работой.

– Это я уже поняла. Она постоянно улыбается.

Мы молчим почти вечность и просто за ней наблюдаем.

– Не представляю, почему она так счастлива.

– Это выбор, – тут же отвечает Шон.

– Выбор. – Я задумываюсь над его утверждением и вижу, что он так же пристально за ней наблюдает. – Ты с ней знаком?

– Ее зовут Сельма. Иногда отдает в мастерскую свой фургон.

– Она платит воображаемыми деньгами? – шучу я.

– Вроде того. Мы не берем с нее денег. Одежда готова.

– Я помогу.

Шон открывает дверь и дергает головой.

– Сиди спокойно.

– Шон, я два часа смотрела, как эта женщина готовит тортилью.

– Значит, продолжай смотреть дальше. – Он захлопывает дверь.

Я резко падаю на сиденье, взбесившись из-за его приказов, но все же остаюсь на месте. Через нескольку минут я снова в своих мыслях, обдумываю разговор в прачечной.

«Ты человек, живущий безо всякой мысли о будущем».

«Я упорно проталкиваю эту идею разными способами».

Доминик. Единственное умозаключение, к которому я прихожу. С той минуты, как я появилась в его доме, он ведет себя как настоящий урод. По его полному ненависти взгляду и дерзкому характеру я понимаю, что с ним будут проблемы. Спрошу Шона об этом потом, а пока смотрю, как Сельма заканчивает переворачивать над пламенем свежую порцию тортильи. Закончив, она сгребает большую часть и кладет их в пакет. Потом собирает несколько купюр в банке для чаевых. Женщина идет к кассовому аппарату, стоящему на другом конце прилавка, тщательно пересчитывает каждый доллар и вроде как меняет их на более крупные купюры из дальнего уголка ящика. Я удивленно распахиваю рот, увидев, как она прицельно осматривается и берет еще несколько купюр, исподтишка засунув деньги в пакет с тортильей. Сельма тут же начинает обхаживать еще нескольких подошедших покупателей. Оцепенев, я смотрю, как она держит ящик открытым, сдавая сдачу, а потом засовывает чеки себе в фартук. Она заметает следы. Оставшись у ящика одна, женщина берет еще несколько купюр, добавляет немного мелочи, и я понимаю, что к концу дня сумма сойдется.

Улыбающаяся Сельма – воровка, готовящая тортилью.

И делает она это не впервые.

Несколько часов я наблюдала за этой женщиной, восхищалась ее умением обрести радость в одиночестве, а потом обнаружила, что она воровка.

Ну не херня ли?

Шон не поверит, и я ловлю себя на том, что мне не терпится рассказать ему о своем открытии, когда рядом со мной останавливается фургон. Из него выходит мужчина лет тридцати и открывает заднюю дверь. Там стоит автомобильное кресло с электрической регулировкой, которое делает фургон доступным для инвалидных колясок. Мое внимание приковано к фургону, и я не замечаю Сельму, пока она тоже не заглядывает в фургон. Она держит в руке пакет и что-то торопливо напевает мягким голосом на испанском. Заднее кресло поворачивается и перед глазами предстает маленький мальчик. Он инвалид, усохшие руки и ноги висят по бокам. Он рыщет глазами, мечет ими влево-направо. Мальчик слеп. Сельма заходит в фургон, осыпает его поцелуями и бросает на сиденье рядом пакет с наличкой и тортильями. У меня сжимается сердце.

Она делает это ради него.

Она ворует ради него.

Я перевожу взгляд обратно на мальчика, которому на вид лет одиннадцать или двенадцать. Возможно, это ее внук?

Минуту-другую я жалею, что не учила испанский вместо французского, чтобы понимать разговор между Сельмой и стоящим за ней мужчиной, который наблюдает, как она осыпает мальчика любовью. До боли ясно, что Сельма живет ради него. Мужчина что-то с нежностью ей говорит, словно она хрупкая ваза. Когда Сельма зацеловывает мальчика в лоб, в нос, в щеки, в глазах мужчины безмерная благодарность.

Меня разъедает чувство вины, когда я вспоминаю все предположения, к которым пришла за несколько секунд слабой уверенности, что она крадет деньги.

Открывается и закрывается дверь машины Шона, но я не свожу глаз с мальчика. Что за жизнь у него сейчас, в таком заключении, без способности видеть, двигать руками-ногами, когда его тело – это тюрьма?

– Еще он частично глухой, – рассказывает Шон. У меня от слез щиплет в глазах. Сельма выходит из фургона, и мужчина ее обнимает, в его глазах стыд и вина. Он отстраняется, на его лице явное беспокойство, когда он внимательно смотрит на нее и оглядывается на ресторан. Он явно не хочет, чтобы она так поступала.

– Она ворует ради сына и внука?

– Зятя. Ее дочь родила и бросила мужа одного воспитывать сына. Он получает алименты, но их не хватает. У Сельмы тяжелый артрит, но каждый божий день она замешивает тесто ради своих парней, и это делает ее счастливой. Самое печальное то, что она неотъемлемая часть этого ресторана. Без нее он не будет прежним. И ублюдки, которому он принадлежит, за восемь лет даже не подняли ей зарплату.

Я сглатываю ком в горле.

– Я ждала, когда расскажу тебе о ее воровстве. Сомневалась, что ты мне поверишь. Я почти не верила в это сама, пока не увидела. – Шон стирает слезу с моей щеки, и я поворачиваюсь к нему. Увидев его взгляд, я решаюсь договорить: – Ты знал, знал, что я это увижу.

– И что ты почувствовала?

– Это намного хуже разбитых часов. – В его глазах появляется что-то похожее на удовлетворение, но потом он смотрит мимо меня, как мужчина увозит своего сына. Через несколько минут Сельма возвращается за прилавок и с улыбкой на лице начинает раскатывать лепешки. Я поворачиваюсь к Шону и внимательно в него всматриваюсь.

– Кто ты такой, черт возьми?

Неужели двадцатипятилетний мужчина будет стирать белье своих друзей, искренне волноваться о проблемах с выручкой Сельмы и о ее внуке с ограниченными способностями, будет презирать деньги, время, не уважать статус и ни капли не волноваться о будущем?

Да, и этот мужчина – Альфред Шон Робертс.

Вот кто.

И в эту минуту я разрешаю себе доверять ему немного больше. Но вместе с тем зарождающиеся чувства заставляют меня задуматься. Его слишком легко полюбить. Этот человек, отрицающий правила и границы, может быть для меня опасен. Почувствовав мой страх, Шон наклоняется и долго-долго целует меня. Когда он отстраняется, я чувствую, что погружаюсь все глубже, все больше втягиваюсь и испытываю самые противоречивые чувства.

– Серьезно, Шон, кто ты?

– Я – жутко голодный мужчина с чистым бельем. Не хочешь отведать мексиканской кухни?

Мне удается только кивнуть.

Глава 15

Шон ведет меня за руку в темный бар. Мы объелись фахитас, и у нас распирает животы. Карманы, наоборот, стали легче после того, как мы щедро одарили Сельму чаевыми. Я смущенно верчусь за Шоном и осматриваюсь в новой обстановке: разноцветные неоновые лампы на стенах и пол, уставленный затертыми до дыр низкими столиками. Единственная новая на вид вещь – музыкальный автомат в самом дальнем углу. Барная стойка имеет форму обувной коробки и от нее разит прокисшей тряпкой для посуды.

– Как жизнь, Эдди? – здоровается Шон с мужчиной за баром. Эдди лет тридцать и всем своим видом он демонстрирует грубую силу. Глаза у него как непроглядная тьма, а размеры, мягко говоря, отпугивают. Когда Эдди закидывает себе на плечо замызганное полотенце, я тут же замечаю на его руке знакомую татуировку.

– Привет, дружище, – отвечает тот и разглядывает меня из-за крепкого тела Шона. – Теперь вижу, чем ты был занят.

Шон криво ему усмехается.

– Познакомься с Сесилией.

Я скромно машу ему рукой из-за плеча Шона.

– Привет.

– Что будешь пить?

Я нерешительно сжимаю руку Шона. Он знает, что я несовершеннолетняя, и гладит большим пальцем мою ладошку.

Он понимает.

Конечно, он понимает.

– Я буду пиво. – Он поворачивается ко мне. – А ты?

– Виски с колой.

Я почти хихикаю, когда Шон приподнимает брови, и наклоняюсь к нему.

– Всегда хотела его заказать. Другой вариант – мартини, но сомневаюсь, что в заведении Эдди есть такие напитки.

Он улыбается.

– Ты правильно подумала.

Шон оплачивает напитки и ведет меня к столику в самом дальнем углу рядом с музыкальным автоматом. Он вытаскивает оставшиеся после стирки четвертаки и отдает их мне.

– Выбирай с умом, или Эдди выкинет нас отсюда нахрен.

Я беру деньги и, выбрав несколько песен, возвращаюсь к Шону за стол. Он протягивает мне стакан, и, поблагодарив, я делаю большой глоток. Виски обжигает горло, и с вытаращенными глазами я начинаю кашлять. Шон кривится и поворачивается к Эдди, который неодобрительно приподнимает бровь.

Даже с горящим ощущением в горле, грозящем неминуемой смертью, я понимаю, что нужно получше притворяться несовершеннолетней, знающей толк в алкоголе. Я откашливаюсь со слезами на глазах, а Шон хмыкает.

– Впервые пьешь такое крепкое пойло?

– Плевое дело, – произношу я, чувствуя, как по венам растекается теплая жидкость.

Он качает головой с полной раскаяния улыбкой.

– Не повторишь, где именно ты раньше жила? Вроде там было слово «деревня»?

– Ой, заткнись. И ты меня называешь провинциалкой? Здесь вообще всего четыре светофора.

– Двенадцать.

– Я же рассказывала, что в школе редко зажигала.

– Или вообще никогда, – подшучивает надо мной Шон.

– Просто я… – Я вздыхаю.

– Просто что?

– Моя мама кутила и прожигала жизнь за двоих. Одной из нас пришлось играть роль взрослого.

Взгляд Шона становится мягче, и я прихожу к выводу, что глаза у него скорее зеленого цвета, чем карего.

– Не пойми меня превратно. Я бы не променяла свою жизнь ни на что на свете. С мамой было очень весело.

– Было?

– Да. Я научилась водить в восемь лет.

Шон подается вперед.

– Повтори-ка?

– Ты правильно услышал. У меня были гениальные способности, – хвастаюсь я и осмеливаюсь снова выпить виски с каплей колы без газа.

– Безусловно.

– У нас было немного денег, поэтому мы обходились тем, что есть. Моя мама была очень изобретательна. Она всегда умела найти применение лишней двадцатке. В одну солнечную субботу у мамы возникла великолепная идея отвезти меня на заброшенную дорогу, где она дала мне оторваться по полной. – Я улыбаюсь от нахлынувших воспоминаний. – Она подложила на кресло водителя телефонный справочник и на несколько часов дала добро кататься. Разрешила лихачить на нашем минивэне, на котором я ехала боком. А позже отвезла к придорожной будке с барбекю, где готовили самые вкусные на свете картофельные шарики с сыром. Так что примерно на год это стало нашей субботней традицией. Я, мама, телефонный справочник, наш минивэн и картофельные шарики с сыром.

Шон откидывается на спинку стула и подносит ко рту пиво.

– Мне нравится.

– Было в ней что-то такое, чему я иногда завидовала. Она могла сотворить путное из ничего, сделать обычный день особенным. – Я внимательно смотрю на Шона, он кивает. – Ты в этом смысле мне ее напоминаешь.

Он подмигивает.

– Все дело в особой соучастнице.

– Не приписывай моему характеру веселье. Мы оба знаем, что это не про меня. Я девушка, придерживающаяся границ, а ты… ты красный карандаш.

Шон заваливается назад и пожимает плечами.

– Не будь к себе так строга. Нет ничего страшного в том, что ты несешь ответственность и проявляешь заботу о любимых людях.

– Это до безумия нудно. – Я снова отпиваю виски. – Если бы не моя подруга Кристи, я стала бы настоящим интровертом. – Я опускаю глаза в пол. – Я никогда не хотела быть в центре внимания, понимаешь? Но всегда завидовала людям, которые умеют превратить обычный день в уникальный. Людям вроде тебя, Кристи и моей мамы.

– У тебя есть задатки.

Я качаю головой.

– Нет, нет их у меня. Мне просто предначертано фанатеть от таких людей. Не важно. А твои родители? Расскажи мне про ресторан.

– Я поступлю лучше – скоро отведу тебя туда. Хочу, чтобы они с тобой познакомились.

– С радостью.

– Они мои кумиры. Добрые люди с глубокими убеждениями и большим сердцем. Женаты больше тридцати лет и ратуют за семью и верность. Каждый день работают бок о бок. Живут без утайки, ссорятся без утайки и так же мирятся.

– Любят друг друга тоже открыто? Может, поэтому ты при всех такой со мной ласковый?

– Наверное.

– Да, это достойные кумиры, – протягиваю я. Четвертый глоток виски намного легче стекает по горлу. – Не так уж и плохо. Может, я любительница виски.

– Полегче, бомба. – Шон теребит этикетку на бутылке. – Ты редко рассказываешь про отца.

– Потому что понятия не имею, что он за человек. Я ведь и впрямь не догадываюсь, почему он вдруг захотел участвовать в моей жизни. Впечатление обманчиво. Я приехала, а его нет. Половину времени он живет в Шарлотт. Спустя девятнадцать лет отец по-прежнему для меня загадка. Айсберг. Плохо, когда нельзя найти признаки человечности в мужчине, ответственного за твое появление на свет. Я злилась из-за переезда, а, приехав сюда, пыталась относиться к нему непредвзято, но оказалось, что это бесполезно. Если бы можно было описать отца и наши с ним отношения одним словом, то я назвала бы их избегающими.

Шон кивает и делает еще глоток пива.

– А твоя мать?

– Безучастная, – тихо произношу я и борюсь с подступающими слезами, натянув на лицо улыбку. – Последние полгода, к сожалению.

Шон переворачивает мою руку ладонью вверх и ведет по ней подушечками пальцев.

– Мне жаль.

– Не нужно. Такова жизнь. Я теперь взрослый человек. Мама справилась со своей задачей. Папа хотя бы помог оплатить несколько счетов. На самом деле у меня нет причин жаловаться. – Но эта боль глубоко засела в душе, когда я вспоминаю моменты, в которые считала себя самым важным человеком в жизни матери.

– Я скучаю по ней, – признаюсь я и качаю головой, убрав руку. – Все говорят, что она из поколения, которое ведет бесцельное существование. И я, положа руку на сердце, вынуждена согласиться с этим мнением. Она несколько лет жила на широкую ногу, всегда искала и хотела новых приключений, но ни один из ее грандиозных планов не осуществился. Я очень ею восхищалась, и, видимо, что-то за это время произошло. Я до сих пор не могу понять, что именно. Словно она забыла, кем была, и просто… сдалась.

– Ей сколько сейчас? Лет сорок? – спрашивает Шон.

Я киваю.

– Она родила меня, когда ей было столько же, сколько мне сейчас. Думаю, можно сказать, что взрослели мы вместе.

Шон пожимает плечами.

– Выходит, полжизни она прожила. Наверное, твоя мама пытается понять, как хочет прожить вторую половину.

– Наверное. – Я тру нос в попытке прекратить пощипывание в носу. – Просто я бы хотела, чтобы она позволила ей помочь.

– Это не твоя обязанность.

– Знаю.

Шон легонько подталкивает меня локтем.

– Но от этого легче не становится, да?

– Нет.

Больше он не пытается меня утешить. Просто сидит рядом, не мешая мне грустить, и сжимает мою ладошку. Его касание успокаивает.

– Помимо родителей, кто твой герой? – спрашиваю я и отпиваю виски.

– Если бы пришлось называть, то я бы выбрал Дэйва Шаппелла.

Я напрягаю мозги.

– Комик?

– Ага.

– Почему?

– Потому что он чертовски гениальный и искренний. Он просто невероятно использует свою площадку, а его талант говорит сам за себя. Дейв обсуждает то, о чем многие боятся сказать, а потом в паре мест вставляет свои идеи, которые сначала ошеломляют, а потом заставляют задуматься. Он отказался от пятидесяти миллионов долларов, отказался продавать душу, как сделали бы многие на его месте.

– Да уж, не такого ответа я от тебя ждала.

– Да, а еще он не идеален и не собирается за это оправдываться.

На мой телефон приходит сообщение от Кристи, и Шон кивает на него.

– Когда вернешься домой, посмотри его стендапы на своем маленьком компьютере.

– Может, и посмотрю.

– Но сделай себе одолжение – никогда не наводи справки о своих героях.

– Почему?

Он опрокидывает в себя пиво.

– Потому что обнаружишь, что они тоже люди.

Когда я беру телефон, чтобы прочитать сообщение, Шон у меня его забирает.

– Новое правило. Пока ты со мной, никакого телефона.

– Что? – Я резко вскидываю голову. – Вообще никогда?

– Никогда. Ни в моей машине, ни дома, ни в гараже. Когда ты со мной, то оставляешь телефон дома.

– Ты серьезно?

– Это все, о чем я прошу. Но прошу со всей серьезностью. – Он говорит жестким голосом, пресекающим на корню любые возражения.

– Почему?

– Есть несколько причин, и одна из них – это мое время. Я выбираю провести его с тобой и жду от тебя взаимности.

– А звучит так, будто ты меня контролируешь.

Шон наклоняется ко мне.

– Предоставь это Мессии, обещаю тебе, детка, меньше всего на свете я хочу тебя контролировать.

– Тогда с чего вдруг такое правило?

– А если я вежливо попрошу довериться мне, пообещав дать объяснение позже, ты пойдешь мне навстречу?

Он провоцирует меня своими нефритовыми глазами. Шон серьезен – настолько, что я не могу отвести взгляд.

– Почему я не могу получить объяснение сейчас?

– Мы еще к этому не пришли.

– Опять ты говоришь загадками.

– Знаю, но для меня это принципиальный вопрос.

Я с изумлением взираю на него. За все это время от него никогда не исходила такая аура властности. Она жутко действует мне на нервы, но, может, Шон слишком много просит.

– Это сомнительная сделка. Если я соглашусь, то надеюсь, объяснение будет стоящим.

– Так и будет.

– Ладно. Хорошо, пока откажусь от телефона.

– Хорошо. – Шон наклоняется ко мне. – Опишу тебя двумя словами… – Он щекочет меня под подбородком. – Красивая и опьяневшая.

Я разочарованно ему улыбаюсь.

– Нет, пока нет.

– Конечно. – Он ставит пиво на стол и, схватив меня за руку, стаскивает со стула, как только начинает играть So What’Cha Want группы Beastie Boys. – Хорошая песня.

– Вот и плюсы воспитания поколением X. – Я бреду за Шоном и с упоением на него смотрю.

– Какие же?

– Музыка, разумеется.

– С этим утверждением не поспоришь.

– Под эту песню я научилась танцевать. Но не думала, что это твоя фишка.

– Что ты знаешь о моих фишках? – подкалывает меня Шон, утаскивая на тусклый пятачок танцпола.

– Знаю я пару твоих фишечек, детка, – колко замечаю я, и Шон начинает расслабленно крутить бедрами. Он хорош, даже лучше, чем хорош. Я обалдело смотрю, с какой непринужденностью он двигается, и мнусь рядом в нерешительности, пока Шон не притягивает меня к себе, легкими движениями бедер уговаривая танцевать. Я с пылающими от румянца щеками оглядываю бар, чтобы убедиться, что никто не смотрит. В пабе, где время будто остановилось, всего несколько посетителей, и им всем плевать. И, разомлев от алкоголя, я решаю, что мне тоже. Я беру пример с Шона и начинаю покачивать бедрами, потому что у этой девочки есть немного чувства ритма. В глазах Шона появляется восхищенное удивление, и мы танцуем под эту песню, и под следующую, и под следующую.

Я выпиваю еще виски, разбавленный колой.

Мы танцуем.

Когда Шон закидывает мою ногу себе на бедро и мои шорты ползут вверх, я хватаюсь за его футболку.

Мы тремся друг о друга.

Он неспешно слизывает капельки пота с моей шеи и сдувает остальные своими пухлыми губами.

Мы танцуем.

Бесстыже обвиваясь вокруг него, я облизываю ямочку на его шее.

Мы тремся друг о друга.

Шон выпивает стопку текилы, а потом, ни на секунду не сводя с меня глаз, слизывает с моего запястья соль.

Мы танцуем.

Я подначиваю Шона, прижимаясь задницей к его стояку, закидываю руки ему на шею, а он властно обнимает меня за талию.

Мы тремся друг о друга.

Вернувшись на танцпол, он пристально наблюдает, как я провоцирую его, выписывая бедрами восьмерку под песню Сиары «Oh».

Мы выпиваем еще.

Мы танцуем, покрытые потом, и выдыхаем алкоголь. Шон останавливает меня посреди песни, хватает за шею и, дернув к себе рывком, дерзко целует как одержимый.

Мы уходим.

И бежим под дождем к его машине.

Двери закрыты, и мы сплетаемся, наши языки борются за господство.

Шон срывает бретельки моего топа, а я приподнимаюсь, расстегиваю и скидываю шорты.

Сажусь на него верхом.

Чувствую языком его стон, когда накидываюсь губами на его шею.

Шон достает из джинсов член, раскатывает по нему презерватив, отодвигает мои трусики и резким движением насаживает на себя.

Прямо посреди битком набитой парковки, в нескольких метрах от бара…

Мы трахаемся.

Глава 16

Проснувшись в лиловых сумерках с раскалывающейся головой, я немного дезориентирована и медленно прихожу в себя, пока не чувствую прижимающееся ко мне теплое тело. Я уже почти позабыла, каково это – лежать в уютном коконе мужских рук. Вчера вечером Шон впервые привел меня к себе домой.

Вчера между нами произошло то, что нельзя выразить словами.

Несмотря на кавардак в голове, самое главное сегодня утром – кольцо его теплых рук, которыми он меня обнимает.

Время в обществе Шона – лучшее, что случалось со мной за всю жизнь.

Это просто… Шон.

Оказывается, он обладает всеми качествами, которые я хотела найти в мужчине. Не говоря уже о том, что я вообще не надеялась такого встретить. Он внимательный, заботливый и ужасно умный, и меня безгранично к нему тянет. С ним я чувствую себя счастливой, словно выиграла его в лотерее мужчин. И это вселяет в меня страх.

Мое сердце больше не прячется в тени – оно пляшет у всех на виду, как вчера мы танцевали в баре.

А такого отличного секса у меня еще не было. Шон трахается аморально, доводя меня до блаженства. Мы с головой погружались друг в друга, пылко шепча. Это был марафон стонов и гортанных звуков, и я не хотела, чтобы он заканчивался. Вчера мы занялись сексом по пьяни, и это было для меня в новинку. Я отбросила все запреты, и моя смелость окупилась сполна.

Вспоминая, как он брал меня сзади, как водил руками по моему телу, раздвигал ноги, чтобы я приняла его полностью, как говорил мне на ухо непристойности, я приглушаю стон.

Кончая, он царапал ногтями кожу моей головы, и я с удивлением отметила, что получила удовольствие без помощи руки между ног. И такое тоже случилось впервые.

Мы замедлили темп, не в силах остановиться, чтобы через несколько минут снова потянуться друг к другу. Я раз за разом звала его по имени из страха, что он пролезет мне в душу, что он сможет увидеть. Своим поцелуем, прикосновением и медленными движениями бедер Шон словно молча меня утешал: «Я знаю, детка, я с тобой».

Со мной. Так оно и было. Я столько времени пряталась, а теперь спустя месяц знакомства чувствую, будто он меня освободил.

Шон заключает меня в объятия. Его глубокое дыхание убаюкивает и снова затягивает в безмятежный сон, хотя голос у меня в голове буквально кричит: «Сесилия, и правда, какого черта?»

Я льну к Шону, наслаждаясь теплом вкупе со жжением от новых воспоминаний о прошлой ночи.

Я лежу несколько безмолвных минут в его объятиях, но тело напоминает, зачем я проснулась. Давление в мочевом пузыре велит оторваться от Шона. Подняв его татуированную руку, я аккуратно выползаю из кровати и смотрю на спящего Шона, чьи колючие волосы еще сильнее взъерошены моими пальцами. Его загорелое тело лежит под одеялом цвета выцветшей джинсы. С вожделением смотря на своего нового парня, я еще секундочку разглядываю его, а потом аккуратно закрываю дверь и бреду по коридору в ванную. У Тайлера и Доминика спальни с ванными комнатами. Шон отдал свою добровольно.

Я даже не сомневалась в этом. Он бескорыстный.

Вот почему мне так хочется ему доверять.

У него такие базовые потребности, и все же я чувствую, будто начинаю становиться одной из них. И все это благодаря поведению Шона.

Морщась, я делаю нужные дела, потом мою руки и, посмотрев в зеркало, вижу на шее неприметные следы от зубов. Желая поскорее найти обезболивающее от начинающейся мигрени, но еще сильнее желая вернуться к Шону, я открываю дверь и вижу в спальне напротив лежащего Доминика.

Голого.

Он спит голышом.

У меня перехватывает дыхание, и я резко замираю на пороге ванной.

Он лежит на спине, наклонив голову из-за неудобной позы на подушке и положив под нее мускулистую руку.

Я. Не. Могу. Отвести. Взгляд.

Грудь в размеренном темпе поднимается и опускается, а я, не в силах пошевелиться, смотрю на него. Одна его нога согнута в колене и лежит на краю, а вторая вытянута. Вся эта поза сама по себе напоминает приглашение. Я опускаю глаза на член между мускулистых бедер.

Господи, как он красив. Не знаю, долго ли я тут стою и просто пялюсь на него, разглядывая. Знаю лишь, что когда перевожу взгляд от его великолепного члена на лицо, то вижу, что на меня смотрят серебристые глаза.

Ладошки покалывает, от стыда и унижения лицо белеет как мел, но я все равно не могу отвернуться.

Наоборот, я смотрю на него… а Доминик смотрит на меня. Я понимаю, что лучше извиниться и удрать, но не в силах вымолвить ни слова, не говоря уж о том, чтобы принести извинения, которые он по праву заслуживает.

Или не заслуживает?

Он наверняка слышал нас прошлой ночью. Доминик специально оставил дверь открытой, зная, что я его увижу?

Меня поймали на такой глупости. Спальню Доминика озаряет утренний свет, и он опускает глаза. Я делаю то же самое и вижу, что он возбужден.

Прочь отсюда, Сесилия!

– Извини, – едва слышно шепчу я.

Не дожидаясь ответа, я бросаюсь обратно в убежище Шона и с облегчением замечаю, что он еще крепко спит. Едва я падаю на матрац, как меня начинает изъедать чувство вины, когда Шон притягивает меня в свои объятия. Я лежу с ним рядом, глядя на щелочку в жалюзи, и чувствую, как колотится от страха мое сердце, а тело дрожит от возбуждения. Я переворачиваюсь в объятиях Шона и пристально смотрю на него. Он самый красивый мужчина, с которым я встречалась. Правда. Наши свидания пробудили во мне чувства, о которых раньше я могла только мечтать.

Он просто необыкновенный по отношению ко мне.

Сгорая от стыда, я вожу пальцами по волосам Шона и притягиваю его к себе.

Ну и что, если меня влечет к Доминику? Конечно, влечет. У него энергетика типичного красивого мудака, из-за которых женщины творят всякие глупости.

И хотя меня хорошенько оттрахали и удовлетворили, сегодня утром я вела себя, как они.

Стоит отметить, что Доминик не просто привлекателен. Нет, его внешность требует внимания и вызывает восхищение – совсем как у Шона.

Красивый голый мужчина.

Разумеется, я буду смотреть.

Потому что он спал голым.

Это пустяк.

Так что нужно просто забыть этот враждебный взгляд стальных глаз и не обращать внимания, что всего несколько минут назад в них вообще не было враждебности. Ни капли.

Этот взгляд выражал совсем иное.

– Так мне признаться ему?

– В том, что слишком долго пялилась на член его соседа и тебя поймали с поличным?

Кристи смеется на том конце трубки, веселясь из-за моего позора, пока я распаковываю пакет с продуктами, в основном стараясь избавиться от чувства вины, которое омрачило мне целый день.

Раньше мне не приходилось делать признания вроде «Я видела член твоего соседа, и мне он так сильно понравился, что утром я сделала тебе минет из чувства вины». От Кристи толку ноль, пока я ищу на кухне этих холостяков нужную вещь. Я потратила половину зарплаты на стейк для ужина и испекла морковный торт, чтобы избавиться от непроходящих угрызений совести, и сейчас покрываю его глазурью, вкладывая в нее идею: «Я действительно хочу тебя одного, но не смогла устоять». Черт возьми, говорят ведь, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Надеюсь, что это путь не только к сердцу, но и к искренним извинениям, которые я принесу, как только придумаю себе оправдание.

Не хочу рушить наши взаимоотношения, став вуайеристкой с нездоровым любопытством.

– Да, подружка, скажи, чтобы передал своему соседу, что нужно прикрывать свои причиндалы, и убедительнее.

– Это же вранье.

– Это правда. И ты не виновата, что вышла из туалета и тебя отымели глазами.

– Да, но ведь это я…

– Солнышко, ну и зачем ему это знать? Давай по-честному, вот если бы ты сразу утром призналась, то тогда твои слова звучали бы правдоподобнее.

Проснувшись, через несколько минут мы вышли из дома, чему я была очень рада, потому что так удалось избежать встречи с Домиником. Забрав оставленную у бара машину Шона, куда вчера за нами заехал Тайлер, мы отправились в поход. Первые полчаса я ныла, что голова раскалывается, но, напившись воды и пройдя половину пути, почувствовала себя немного лучше. Шон ненавидит находиться в четырех стенах. Он счастлив быть на природе, и не важно, стою я рядом или болтаю с ним, пока он возится с машиной, пока мы плаваем или гуляем по горам. Насколько я могу судить, Шон – неугомонный мужчина, явно не фанат «Нетфликса» и расслабона, тем более что расслабон – это вообще не про него. Этот мужчина творит волшебство своим ртом, руками и членом. Он скорее нагнет меня над пнем в лесу, чем возьмет на диване в гостиной.

Положительный момент в том, что здесь скучать не приходится. Даже последняя вылазка за продуктами оказалась увлекательным мероприятием. Шон заставил меня встать на край тележки и гонял по проходам, закидывая в рот виноград. Он разрешил мне приготовить для него в наш совместный выходной, но я нисколько не сомневаюсь, что после обеда он куда-нибудь меня потащит. Словно для того, чтобы упасть замертво на подушку, ему нужно как следует себя измотать. Несмотря на то что Шон предупреждал, что не является приверженцем традиционных ценностей, этот период наших отношений больше напоминает обустройство гнездышка. Вот почему сегодня я играю в хозяюшку и не хочу все испортить. Я и не надеялась после переезда найти себе парня за один день, но встреча с Шоном оказалась чудом.

И учитывая, что я начала испытывать к нему чувства, мое предательство стало выглядеть в моих глазах еще хуже. Особенно после сегодняшнего утра.

Шон вроде не ревнивец, но если я ошибаюсь, то мое признание может обернуться катастрофой.

– Раз ты утверждаешь, что они там все такие сексуальные, то мне срочно нужно к тебе.

– Сосредоточься, – велю я и ищу разделочную доску. – Новый мужчина. Увидела член его друга.

– Ты вроде говорила, что они делят женщин?

– Это сплетни. Скорее всего.

– Почему?

– Потому что… не знаю. В голове не укладывается.

– Фрики часто прячутся у всех на виду. Ты – яркий тому пример.

– Заткнись. Вот просто заткнись! Не знаю, зачем вообще тебе позвонила.

– Потому что ты меня обожаешь и жаждала рассказать, что у тебя теперь несколько мужиков. Наконец-то!

– Кристи, послушай внимательно. Я, возможно, влюбилась в этого мужчину.

– Вот черт, уже?

– Знаю, знаю, слишком быстро и слишком глупо. Но он необыкновенный.

– Судя по твоим рассказам, так оно и есть. Просто будь осторожна, ладно?

– Вот как ты это делаешь?

– Не знаю. Но моя обязанность тебя предостеречь. Ведь когда начинаешь влюбляться, то остановиться уже невозможно, согласна?

– В точку. Это катастрофа.

– Не драматизируй. Скажи мужику, что видела его соседа голым, и покончи с этим раз и навсегда.

– Ладно. Так и поступлю.

– И, ради бога, сделай фотку. Господь как раз для таких случаев и придумал телефоны с камерой.

– Шон не хочет, чтобы я брала с собой телефон, когда мы вместе. Мне придется спрятать мобильник, пока он не вернулся. – Я морщусь, зная, как ужасно это звучит. На том конце трубки – гробовое молчание.

– Тебе не кажется, что он немного пытается тебя контролировать?

– Просто Шона бесит, что я отвлекаюсь на телефон. Когда мы вместе, он хочет, чтобы мое внимание всецело принадлежало ему.

– А вот это даже сексуально.

– Говорю же тебе, он не похож на остальных.

– Тогда просто поставь его перед фактом. Лучше узнать, пока не поздно, не псих ли он.

– Дело говоришь. Кристи, я и так уже по уши втюрилась в этого парня. С ним я думаю… по-другому, чувствую… ух, куда я, черт возьми, вляпалась?

– Я понимаю твой страх, но не позволяй прошлому диктовать, что может пойти тебе на пользу. Видит бог, я молилась об этом. Люблю тебя. Позвони завтра.

– Люблю.

Повесив трубку, я мчусь к своей машине и прячу телефон в бардачок, возмущаясь из-за этого соглашения, но решаю уважить его просьбу после сегодняшних событий. Даже не сомневаюсь, что для Шона это действительно принципиальный вопрос. Вернувшись на кухню, добавляю в салат специи и начинаю резать помидоры, пытаясь мыслить разумно.

Кристи права. Ничего страшного не случилось. Я раздула на пустом месте.

Если Доминик не хочет, чтобы его увидели, тогда ему не нужно спать голым. Мне просто нужно смириться с этим. Шон вообще наверняка сочтет случившееся шуткой.

Ага, конечно, он сочтет это шуткой, как ты приняла за шутку, когда застукала Джареда с другой.

Но Шон не мой бывший, и я изо всех сил стараюсь не винить его за ошибки другого парня. Решив признаться до ужина, я нарезаю луковицу на найденной пластиковой доске и ухмыляюсь, услышав, как захлопнулась входная дверь. Шону пришлось дважды съездить в магазин, потому что в первый раз мы забыли купить пиво.

– Ты быстро.

Я заворачиваю за угол и налетаю на Доминика. Вытаращив глаза, он хватает меня за запястье и выбивает из моей руки нож за секунду до удара. Доминик, вынув из ушей наушники, смотрит на меня, и я начинаю бессвязно мямлить.

– Какого хрена?

– И-и-извини. Я думала, ты Шон и услышал меня.

– Ясное дело, я не слышал.

Я пялюсь на него с глупым видом, а Доминик осматривает кухню.

– Чем занимаешься?

– Ясное дело, готовлю, – огрызаюсь я. – Не обязательно так грубить.

Мой гнев его веселит.

– Мне нравится стейк с кровью.

– Это стейк для Тайлера.

– Теперь мой. – Доминик протягивает руку и закидывает в рот черри.

– Черта с два я буду для тебя готовить.

Он дергает меня на себя, а когда опускает взгляд на мои губы, дыхание перехватывает.

– Мой дом – мои правила. Готовишь для одного – готовишь для всех нас.

– А еще это дом Шона, мои руки и моя исключительная привилегия.

Его улыбка жестока.

– Тебе нравится играть в семью?

– Я не играю в семью, я готовлю для своего…

– Парня? Мило. Ты считаешь Шона своим парнем? – Доминик отпускает меня, и я поднимаю валяющийся между нами нож. Руки так и чешутся воспользоваться им по назначению.

– Я этого не говорила. Не говорила, что он мой парень.

– И не нужно. Совет недалеким: поосторожнее. Не привязывайся, милая.

– Да что ты знаешь? – в ярости произношу я и швыряю нож на кухонную стойку.

Доминик ухмыляется, открывает холодильник и достает бутылку с водой. Он опустошает ее, а я обвожу взглядом его тело. Густые ониксовые локоны растрепаны, голая грудь покрыта потом, капли стекают по его упругому животу, исчезая в дорожке волос у пупка. Я отвожу глаза, но чувствую, как он давит на меня своим взглядом

– Он трахает тебя в лесу? – Я резко смотрю на Доминика, но держу рот на замке. – Дай-ка угадаю. Он водил тебя к тому прелестному водопаду.

Ощущение, будто мне залепили пощечину. Хуже того – будто меня использовали. Но я держу удар.

– Вообще-то нет. Сначала от трахнул меня в своей «Нове».

Он хмыкает в ответ и тем самым приводит меня в ярость.

– О, так ты дала ему на заднем сиденье?

– А ты что, ревнуешь? Что-то не вижу, чтобы здесь кто-нибудь отвоевывал право для тебя готовить. Наверное, такой глупой женщины и на свете-то не сыскать.

Доминик подходит ко мне, ставит пустую бутылку на стойку за моей спиной и теснит назад так, что я вынуждена поднять подбородок.

– Какие мерзкие, злобные слова из гадкого, испачканного спермой рта.

Я замахиваюсь, и за одну короткую секунду Доминик перехватывает руку, которой я намеревалась его ударить, и кладет ее на свою виднеющуюся в шортах выпуклость.

– Аккуратнее, грубость меня возбуждает. – Он наклоняет голову, и его глаза вспыхивают, как блестящая поверхность ножа. – Я – мечта психиатра.

Я пытаюсь вырваться, когда он ведет моей рукой по своему члену, который становится очень-очень твердым. Игнорировать размер его достоинства не представляется невозможным. От такого омерзительного осознания меня чуть не выворачивает наизнанку.

– Но им не повезло, я не слабак.

– Я тоже не слабая.

Доминик мокрый от пота, но меня все равно окутывает аромат его тела.

– Ты кончаешь, когда он трахает тебя у деревьев?

Я смотрю ему за плечо в надежде, что там покажется Шон, но безуспешно.

– На меня смотри, Щеночек, – брезгливо выплевывает Доминик.

– Отпусти меня.

– Уже отпустил, но ты и сама отлично справляешься.

В ту же секунду я понимаю, что продолжаю водить пальцами по его члену. Я резко отдергиваю руку, и в комнате разносится его злобный смех.

– Почему ты так себя ведешь? Я ведь тебе ничего не сделала.

– Может, ты просто мне не нравишься.

– Ну, тогда, может, мне просто похрен.

Доминик наклоняется и с силой сжимает пальцами мой подбородок.

– Но ведь это не так.

Я вырываюсь, и в этот момент хлопает дверь. Меня всю трясет, когда из-за угла показывается Шон. Один взгляд на мое лицо – и его приветственную улыбку как ветром сдувает.

– Твоя девушка только что терлась о мой член, – говорит Доминик так, словно сообщает новости о погоде, достает из пакета пиво, откручивает крышку и щелчком отбрасывает ее в раковину. У меня отвисает челюсть, и Доминик пожимает плечами. – А еще ей нравится смотреть, как я сплю. Подумал, тебе стоит знать.

Смотря на Шона со слезами на глазах, я яростно трясу головой.

– Это неправда, Шон, неправда.

Поставив пакет на пол, Шон чертыхается и, подняв палец, перебивает мои оправдания, а потом поднимается за Домиником по лестнице. Сбитая с толку, я стою на кухне, а мой тщательно спланированный ужин в качестве извинения идет прахом.

Глава 17

Я выскакиваю из дома и почти успеваю дойти до своей машины, когда меня догоняет Шон.

– Сесилия.

– Он чертов дьявол. – Я чувствую вину, злость и стыд.

– Ты ошибаешься, поверь.

Я открываю дверь машины, но Шон резко ее захлопывает.

– Не позволяй ему все нам запороть.

– Я не трогала его член, – вру я. Я ему вру. – Точнее, трогала, но не в том смысле. – Шон ухмыляется, а я рычу от бессилия. – Не в сексуальном плане. Он… Я видела его голым. Сегодня утром. Он оставил дверь в свою комнату открытой и лежал там. Голый. А я его увидела.

Шон приподнимает губы в улыбке.

– Этот поганец и на работу голым ходил бы, если бы можно было. Доминик – нудист. Не бери в голову.

– Правда?

– Да, правда. Ты поэтому сегодня такая дерганая? Думала, я разозлюсь?

– Ну, я не знала… – Я качаю головой. – Я в таком странном положении еще не оказывалась.

– Доминик – мастер переворачивать ситуацию. Ничего нового. – Шон внимательно на меня смотрит. – Тебе понравилось увиденное?

– Ч-что? – Я с изумлением таращусь на него.

– Сесилия, я прямо спрашиваю.

Шон читает меня как открытую книгу и не отстанет, так что врать бесполезно. Да я и не хочу врать Шону.

– Он симпатичный, но…

– А тот минет сегодня утром? – Шон приподнимает брови, и улыбка его становится шире на километр. – Ты либо чувствовала себя виноватой, либо возбудилась. Либо и то, и другое.

– Может, мы лучше обсудим, что твой сосед – сын самого Сатаны?

– Уходишь от темы, – смеется Шон. – Интересные дела.

– Заткнись. Он привлекательный и сам прекрасно это знает. А еще к нему можно применить и другие прилагательные.

Шон хватает меня за шею и притягивает к себе нос к носу.

– Я схожу по тебе с ума. Ты это знаешь, да? Прошлая ночь была невероятной.

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Взаимно. Я просто не знала, как рассказать тебе без…

– Смотреть нормально, Сесилия, – медленно произносит он. – А уж как мне понравился тот минет из чувства вины.

– Мне Доминик правда-правда не нравится.

– Не важно. – Шон отпускает меня. – Он тут живет, так что возвращайся и закончи с готовкой, или победа останется за ним.

– С ума сошел? Я туда не вернусь. Он переиначил мои слова…

– Тебе нужно отстоять перед ним свою позицию и как можно раньше, или он и дальше будет тебя третировать. – Это распоряжение, не предполагающее отказа, и тон Шона почти такой же воинственный, что и вчера вечером. Я немного уязвлена.

– Шон, откуда он узнал, что мы ходили к водопаду?

Взгляд у Шона непроницаемый, он безучастно смотрит на меня.

– Значит, ты позволишь ему победить.

– Ты ответишь на мой вопрос?

Его молчание говорит само за себя. Я пытаюсь понять его взгляд, но он не идет на уступки. Шон не планирует извиняться за действия другого человека. И он, естественно, не хочет, чтобы я строила из себя жертву. Да, я злюсь, но он совершенно прав. Если я уеду, позволив словам и поступкам Доминика внести разлад между мной и Шоном, то его друг победит.

Приосанившись, я иду мимо машин и захожу в дом.

– Фас, детка, – слышу за спиной довольный смех Шона.

Доминик пялится на свой хорошо прожаренный стейк, пока я набиваю рот салатом, даже не удосужившись скрыть улыбку.

Он встречается со мной взглядом и тихонько присвистывает. По лестнице сбегает Брэнди, шпиц Шона, когда Доминик кидает за плечо целый стейк.

– Придурок, ей не прожевать, – неодобрительно отзывается Шон, поднимает стейк и на кухонной стойке разрезает его без разделочной доски.

Животное.

– Тогда, может, тебе стоило завести нормальную собаку, а не этот выставочный образец педераста, – парирует Доминик.

Не удержавшись, я хихикаю. Когда Шон познакомил меня с Брэнди, я и сама удивилась, что у него такая дамская собачка, и хорошенько за это на нем отыгралась.

– Она хотя бы потешная. – Доминик оценивающе на меня смотрит. – Ты тоже выполняешь трюки? – Он накалывает на вилку брокколи.

Шон выжидающе смотрит, и на пару секунд меня прельщает идея запустить в Доминика тарелкой, но все-таки решаю не выбрасывать отличный кусок мяса.

Да и что вообще, черт возьми, происходит? Я смотрю на них и не вижу намека на тайный сговор, но почему тогда Шон не заступается за меня? Даже чуточку? Я понимаю, он хочет, чтобы я не сдавала позиций, но где же поддержка? Разве он не должен хоть что-то сказать? Я в ярости поворачиваюсь к недавно вышедшему из душа Доминику, чьи темные волосы взъерошены на макушке, а кожа от пробежки потемнела. На его красивом ублюдском лице самодовольная улыбочка.

– Слушай, Майор Дефективность, я понимаю, что ты страдаешь расстройством личности, но постарайся вести себя прилично, пока я хотя бы стейк не доем.

Шон запрокидывает голову назад.

– Майор Дефективность. Классная шутка, детка!

– Давалка с заднего сиденья рассказала, что ты трахнул ее в своей «Нове», – добавляет Доминик, и стейк застревает у меня в горле. Я откашливаюсь и хватаю стакан с водой, резко посмотрев на Шона. Этот человек использует против меня все, что я говорю, каждое слово.

Шон смотрит на меня, приподняв бровь, а я бросаю на Доминика угрюмый взгляд.

– Значит, тебе нравится перевирать слова?

– Мне нравится водить за нос недалеких. – Доминик отпивает пива. – Хобби такое.

– Иди на хрен, Доминик – вот тебе новое хобби.

Он обводит верхнюю губу языком, словно раздумывая над моим предложением, но качает головой.

– Нет. Лучше бы закончила мне дрочить до того, как вошел твой парень. – Доминик обращается к Шону: – Кстати, я бы на твоем месте к ней не привыкал. Она очень неохотно называла тебя своим парнем. Судя по тому, как она глазела на мой пенис и терла между ног, думаю, это не та девушка, которую стоит знакомить с мамой.

Я бросаю на стол вилку и смотрю на них.

– Ладно, в чем прикол? – Не свожу глаз с Шона. – Ты вообще ничего не скажешь этому козлу?

– Уж поверь, – вздыхает Шон, – это бесполезно.

Я резко вскакиваю.

– Приятно вам отужинать

– Ой, смотри-ка, у нее истерика, – цокает Доминик, когда я подхватываю свою сумку. – Как оригинально.

Я бреду к двери, слыша, как он продолжает за моей спиной:

– Я же тебе говорил, что она не подходит.

– Дай ей немного времени.

Меня достала эта фигня, осточертело пытаться понять их разговор. Я сталкиваюсь у двери с вошедшим в дом Тайлером.

– Привет, дево…

– Привет, Тайлер, я не могу… извини. – Я протискиваюсь мимо него, чувствуя, что вот-вот зареву, и хлопаю напоследок дверью.

Кипя от ярости, я стою у двери машины, как вдруг замечаю, что Тайлер заблокировал мне выезд. Не знаю, намеренно или нет, но сейчас он уже точно в курсе случившегося и даже не собирается облегчить мне задачу. Я возмущенно замираю на несколько бесконечных минут и вдруг слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Рядом оказывается Шон, и я отвожу глаза в сторону.

– Ты всю ночь собираешься глазеть на нашу дверь, Щеночек?

Я смотрю на него и вижу, что он улыбается, и это только сильнее приводит меня в бешенство.

– Вы такие уроды.

Он опускает подбородок.

– Возможно.

– Возможно? – Я обхожу свою машину и бросаю на капот сумку. – Возможно? Во что ты играешь?

– Никаких игр. Я же говорил тебе не поддаваться на его хреновые шуточки, но ты не послушалась.

– Он отвратителен. И что он имел в виду, говоря «она не подходит»?

– То, что и сказал. И ты доказала, что он прав.

– Почему я вообще должна ему что-то доказывать?

– Ты не должна, но если собираешься находиться с ним на одной территории, то тебе придется это выяснить.

– Что конкретно?

– Как поладить.

– С ним? – фыркаю я. – Невозможно.

– Нет ничего невозможного. Но маловероятно.

– Шон, кончай валять дурака. Доминик не даст мне поблажку. Это ежу понятно.

– Тогда дай сдачи.

– И что? Надрать ему задницу?

– Не помешает. – От его дурашливого тона я выхожу из себя.

– По-твоему, это смешно?

– До колик. Отдам тебе должное, ты там целую минуту сама продержалась.

– Выходит, это и есть ваша игра.

– Нет, это тест на силу воли, и я очень надеюсь, что ты победишь.

– Поверить не могу, что ты мне такое сказал.

– Да. И скажу снова. Ты справишься. Я знаю. Не дай ему тебя спугнуть.

– И это все?

Он обхватывает рукой свой бицепс.

– Это все.

– Еще один выбор.

Шон постукивает по своему носу.

– Ты обещал, что не станешь вести себя как урод. Как сейчас назовешь свое поведение?

Он вздыхает.

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, но обещаю, что способен и на более ужасные поступки.

Я физически ощущаю, как начинает пятиться назад мое сердце. Я могу сейчас уйти, и что-то подсказывает мне, что это будет мудрым поступком. Но Шон, которого я знаю, обычно ведет себя совсем по-другому. Меня разрывает на части, когда я смотрю на него.

– Вы все как будто с другой планеты.

– Тут весело, – нежно говорит он. – Но с тобой эта планета лучше.

Я качаю головой.

– Я понятия не имею, что о тебе думать.

– Взаимно. Но так даже интереснее, согласна?

Я удивленно смотрю на него.

– Я думала, мы…

– Что ты думала?

Сердце сжимается.

– Господи, ну я и идиотка. Плохая была идея. – Я делаю шаг, чтобы взять сумку, но Шон с резким выдохом меня останавливает.

– Сесилия, ты даешь случиться всякой херне, которая не должна произойти.

– А ты просто стоишь рядом и смотришь. Какого хрена, Шон?

Он обхватывает руками мое лицо, наклоняется и целует. Я разрываю поцелуй и отталкиваю Шона, но он смеется.

– Я хочу уехать. Вели Тайлеру отогнать машину.

Он смотрит на меня непроницаемым взглядом.

– Сама ему и скажи.

– Отлично! – Я в негодовании вхожу в дом и вижу, как в гостиной Тайлер с Домиником играют в приставку.

Все, как всегда.

– Тайлер, ты можешь передвинуть машину?

Тайлер смотрит на Доминика.

– После этой игры.

– Ты серьезно?

– Да. Остынь, детка.

Теперь Шон стоит за мной. Я чувствую спиной его дыхание, пока стою тут, нависнув над этими двумя на диване и чувствуя себя совершенно беспомощной. Я оглядываюсь на Шона, который внимательно за мной наблюдает. Гнев во мне нарастает. Еще менее часа назад день проходил идеально. У нас с Шоном все было хорошо, даже лучше, чем хорошо, а потом Доминик спустил все в унитаз. Этот день, мой тщательно продуманный ужин и десерт.

Десерт.

Негодуя, я бегу на кухню, достаю любимый Шоном морковный торт, который сегодня покрывала глазурью, и возвращаюсь в гостиную. Впечатываю со всей силы торт в затылок Доминика. Он подскакивает с дивана, а я собираю остатки испорченного торта и с силой швыряю в улыбающееся лицо Шона.

– Не хотела уходить, оставив вас без десерта. Идите вы все на хрен.

Доминик бросает геймпад, пытаясь испепелить меня взглядом, в котором горит жажда мести. Я откидываю миску в сторону, хватаю с кофейного столика ключи Тайлера и бросаюсь к двери.

Я слышу через открытую дверь смех Тайлера и Шона. Забираюсь в грузовик Тайлера, завожу его, выезжаю с подъездной дорожки, освобождая себе проезд. Я бегу к своей машине, где меня ждет Шон, запихивая испачканный глазурью палец в рот.

– Очень вкусно, детка.

Я уже собираюсь на него наброситься, но он вдруг закидывает меня себе на плечо. Вися в воздухе, я начинаю бить кулаками по его заднице.

– Отпусти сейчас же!

– Ни хрена, время мы не упустим. – Он несет меня обратно в дом, где возле кухонной раковины вертится Доминик, снимая футболку. Его холодные как Арктика глаза бросают мне вызов, а Шон, перепрыгивая через ступеньку, бежит по лестнице наверх, но его темп кажется мне неторопливым. Показав Доминику средний палец, я бросаю ему злорадную ухмылку, пока он не исчезает из виду.

Шон закрывает дверь своей спальни и ставит меня на пол, поворачивает спиной к двери и прижимается ко мне. Меня бесит, что даже с наполовину разукрашенным глазурью лицом он выглядит великолепно. Шон придвигается ко мне, и я уворачиваюсь от его поцелуя.

– Так даже лучше. – Он размазывает по моему лицу глазурь и загадочно хихикает. Спустя секунду я слышу, как он разрывает пакетик с презервативом.

Глава 18

Тайм-аут.

Он мне необходим.

Если мужчина кажется мне слишком хорошим, обычно он оказывается лжецом.

Именно к такому мнению я пришла, оставив в ту ночь Шона спящим в его постели.

Я четыре недели пыталась собрать умопомрачительный пазл под названием Альфред Шон Робертс и ни на шаг не приблизилась к разгадке, каковы его истинные намерения по отношению ко мне. Я точно знаю, что он отнюдь не безобиден. И не знаю, хороший Шон парень или плохой.

Может, он и то, и другое.

Покинув его, не простившись, я целых два дня оставляла без внимания его сообщения, а он не приближался ко мне на работе. Шон и не думал извиняться.

Я не отвечаю, а он не заискивает передо мной. Это было ожидаемо, хотя в тот вечер мы со злости занялись чудесным сексом. Но это точно был не примирительный секс. Я еще злюсь, что он не защитил меня. Хотя с Шоном я привыкла к непредсказуемости.

Мне стало бы легче, пойми я, почему он позволил мужчине, которого считает своим братом, так мерзко со мной обращаться.

Поэтому моя злость уместна.

Я принимаю решение отступить, невзирая на обстоятельства. Если честно, для девушки вроде меня опасно так быстро проникаться чувством к мужчине.

Я из-за этого устраиваю драму?

Я верю Шону во многих его высказываниях. В особенности одному, о том, что мы во многом запрограммированы. Конечно, это так, но еще я знаю, что мы можем запрограммировать или – еще лучше – опорочить себя самыми разными способами.

Я на собственном опыте узнала, что меня влечет к саморазрушению, а еще сильнее – к сомнительным мужчинам.

Я решительно настроена не повторять своих ошибок.

Есть у меня ничем не оправданная теория, что если ты не страдаешь, то, выходит, не сильно любишь, недостаточно увязаешь в своих чувствах. И в этой идее нет ничего здравого.

Я отдала Брэду свое сердце и девственность, и мы расстались, поскольку он считал, что я жду от него слишком многого.

С Джаредом повторилась та же история. Я почти простила его за измену. Почти.

Но потом выбрала себя.

Если честно, я многого жду от своей истории любви и от мужчины, с которым ее разделю.

Я жду страсти и бабочек, одно-два сказочных мгновения. Если ссора, то хочу, чтобы она причиняла страдания. Если секс, то хочу чувствовать его всем своим естеством. Если мужчина признается мне в любви, то жду от него искренности. Не хочу ставить под сомнение подлинность его слов. Хочу, чтобы мной овладевали, заявляли на меня права, чтобы доминировали надо мной и одержимо любили.

Это слишком завышенные ожидания?

Возможно. Возможно, я перечитала романов.

Из того, что я узнала на сегодняшний день, возможно, я действительно жду слишком многого.

Тем более, если не могу заставить мужчину, в которого начинаю влюбляться, меня защищать.

Устроила ли я драму? Нет. Ее устроил Доминик.

Много ли я требую от Шона?

Сердце раскалывается от мысли, что да, возможно. Что Шон не может стать тем, кого я надеюсь в нем увидеть, потому что и так исполнил большинство моих желаний.

Поступиться ли мне своими принципами, чтобы сохранить с ним отношения? Черта с два.

Шон был не прав. Доминик был не прав. Я выбираю себя.

У меня уже было два неудачных примера, так что я умею различать тревожные признаки.

Порой я считаю, что сентиментальное сердце досталось мне по наследству, оно запрограммировано в моих генах. К тому же я долгие годы наблюдала, как влюблялась моя мама, и также опрометчиво относилась к своему собственному благополучию, пытаясь ее перещеголять по трагичности своих романов в надежде на лучший приз.

Мама усмирила свои порывы, только когда начала встречаться со своим последним парнем. Но умом я понимаю, что она так и не получила желаемый исход. Она несколько лет пыталась найти мужчину, который даст ей эти эмоции, но вместо этого просто примирилась с реальностью. Мама сдалась, и мы обе это знаем.

И хотя я поклялась проживать свою жизнь совсем иначе, мы с матерью были поражены одной и той же болезнью. Мы жаждали всепоглощающий, душераздирающий, полный драмы роман, которому предначертано кончиться плохо. Я унаследовала свое сердце от нее, и оно было неумолимо.

Мне страшно, но я не могу сдаться. Поиск любви – это мекка, куда я мечтаю попасть. У меня есть и другие мечты, и этих грез хватит, чтобы я сдерживала свои порывы. С состоявшейся карьерой и так все ясно, а от исключительной любви отказаться невозможно.

Моя жизнь испещрена дерьмовыми примерами, но я все равно верю, что такая любовь существует.

Моя величайшая надежда – всепоглощающая любовь. Мой самый сильный страх – всепоглощающая любовь.

Шон выпустил на волю эту мучимую жаждой девушку только для того, чтобы за одну секунду лишить ее всяческих надежд.

Я отчасти уже понимаю, что любовь к Шону кончится плохо. Я уже испытываю к нему слишком сильные чувства – слишком сильные для отношений, длящихся всего месяц.

Но разве не этого я хочу?

Может, пока стоит прислушаться к голосу разума, а не моего зависимого сердца. Этот голос твердит мне, что бывают отношения с точно такой же страстью, но не приводящие к кровопролитию.

Но правда в том, что принимать такую позицию для меня сущий ад. Я ужасно по нему скучаю.

Но буду придерживаться принципов, потому что хватит валять дурака. Шон еще кое в чем был прав. Если я не стану отстаивать свои интересы с самого начала, то сведу свои требования к минимуму.

Так что я продолжу злиться дальше.

Чертовы мужчины.

Я злобно ковыряю вилкой. Настроение отвратительное, и я испепеляю Романа взглядом.

Каре ягненка в мятном соусе и картофель в розмарине. Ужина пафоснее сложно придумать. Ненавижу ягненка. Я смотрю на отца. Роман отвечает мне тем же, взирая своими холодными глазами. Он привлекателен, насколько может быть привлекательным пожилой мужчина, и на секунду я задаюсь вопросом, как он выглядел, когда моя мать с ним познакомилась. Был ли он таким же обаятельным, как Шон, таким же обезоруживающим? Он тоже вызвал у нее доверие, а потом обидел? Или его безучастное выражение лица так ее заинтриговало, что она не смогла перед ним устоять? Мама никогда не рассказывала подробности их истории, хотя спрашивала я неоднократно. Она отказывается возвращаться в этот период ее жизни. Предполагаю, потому что он тяжелый. Если уж мне не по себе быть его дочерью, то могу лишь представить, каково быть его женщиной.

– Сесилия, тебя что-то не устраивает в еде?

– Мне не нравится ягненок.

– Нравился, когда ты была младше.

– Я терпела, чтобы угодить тебе.

– Как я понимаю, больше ты не намерена угождать своему отцу.

– Я выросла. Предпочитаю есть то, что нравится.

Роман режет мясо, окунает его в зеленую жижу, а потом неуверенно произносит:

– Сесилия, я прекрасно осознаю, что многое пропустил…

– Восемь лет. – Я вытираю рот. – Прости, но мне интересно, какого черта я тут делаю.

– Ты сегодня не в настроении.

– Мне любопытно.

– Понимаю. – Его запястье лежит на краю стола. Столовые приборы расположены точно так же. Меня тошнит от этого ритуала. Мы не семья. Я часть его корпорации.

– Ты часть моего наследия. Мой единственный ребенок. – Никаких извинений за годы, которые он пропустил. Никаких извинений за вечное отсутствие. Банальные ответы без единой эмоции. Не могу вообразить, чтобы у Романа были хоть с кем-то близкие отношения. Должно быть, мама была вне себя от счастья, когда влюбилась в этого мерзавца.

– В последнем разговоре мы обсуждали твоих родителей. Они с рождения были богаты?

Он хмурится.

– Отчасти.

– Объясни.

– Моя мать унаследовала немалую сумму, когда вышла за отца. Но они промотали свое состояние вместо того, чтобы увеличить его, и умерли, не имея ни гроша. Вот где они допустили ошибку.

– Вы были близки?

– Нет.

– Почему?

– Они были не очень ласковыми людьми, и воздержись от грубых комментариев. Я знаю, что некоторые считают это изъяном.

– Только люди с сердцем.

Роман медленно пережевывает и красноречиво на меня смотрит.

– Уверяю тебя, моя кровь красная. И в твоих венах течет точно такая же кровь.

– Я совсем на тебя не похожа.

– А у тебя острый язык.

– Не притворяйся внимательным отцом, Роман. Зачем делать меня частью всего этого в последнюю минуту, если на самом деле не хотел принимать участия в моей жизни? Зачем мне все это, если можно просто выписать чек и покончить со мной?

Он неспешно подносит к губам стакан и делает глоток.

– Может, я сожалею о том, как с тобой обращался.

– Может?

– Да. – Он ставит стакан на стол и прижимает ко рту салфетку. – Прошу меня извинить, у меня дела.

– Отлично поболтали, сэр.

Я словно оказалась в аквариуме с акулой в критические дни. Я чувствовала бы вину, если бы жертвой моего сегодняшнего настроения стал не Роман Хорнер. Но на сегодня с меня хватит дурацкого притворства.

Роман замирает в дверях и поворачивается ко мне. Он ждет, когда мы встретимся глазами, и произносит:

– Я дал тебе свою фамилию, потому что надеялся стать тебе отцом. Однажды я осознал, что никогда им не стану, но хотя бы мог позаботиться о тебе финансово. Я передаю тебе дело моей жизни из-за своего провала. И лишь прошу тебя немного в нем поучаствовать. Я знаю, что это не покроет прошлых лет, но это все, что я могу тебе дать.

– Ты любил мою мать? – хриплым голосом спрашиваю я, проклиная зарождающиеся в душе эмоции. – Ты вообще любил кого-нибудь?

Роман морщится, его взгляд устремлен куда-то в прошлое, смотря сквозь меня.

– Я пытался. – С этим признанием он оставляет меня одну за столом.

Я всячески игнорирую пощипывание в глазах и слезу, которая стекает по щеке от его признания. Вот и все. Я душой это понимаю. Это было первое и единственное признание отца относительно его чувств ко мне.

Спустя годы вопросов я наконец получаю ответ.

Он пытался.

Мой отец только что признал, что не любил меня.

Я стираю пальцем слезинку и смотрю на нее. Роман Хорнер, наверное, предпочел бы наследнице аборт, и в своем больном мозгу считает, что наследство искупит его грехи.

Я размазываю между пальцев полную надежд слезу, которую укрывала, и наконец разрешаю себе ненавидеть отца. Просто еще одно доказательство того, что фантазии мазохиста намного приятнее любого реального опыта.

Осознав это, я ухожу.

Глава 19

Так тому и быть. Прошло несколько дней с тех пор, как он перестал присылать сообщения, а я продолжаю себя убеждать, что меня все устраивает. Если Шон не в силах смириться с тем, что я и дальше буду отстаивать свою позицию относительно его дерьмового поведения, то отношения между нами – дохлый номер.

Я купилась на красноречивые речи, которые он мне втирал. А взамен получила оплеуху.

Я вовремя опомнилась.

В довершение всего, моя обидчица на заводе взяла на себя смелость испортить мне и без того ужасные деньки и в комнате отдыха постоянно язвит на испанском, которого я не понимаю. А вчера вечером, когда мы отмечали время ухода с работы, и вовсе пихнула в стену. Эта женщина точит на меня зуб и каждую смену открыто демонстрирует свою неприязнь. Но меньше всего сейчас я хочу докладывать об этом своему супервайзеру, которого так старательно избегаю.

Я намазываю тело кремом и с наслаждением заваливаюсь на шезлонг, чувствуя, как солнце обжигает кожу. Долгожданный выходной наедине с собой – лучший способ набраться сил. Жаль только, мое либидо отказывается с этим соглашаться.

Шон пробудил во мне половой инстинкт, и усмирить его теперь не удается. Изо дня в день я непрестанно ощущаю нервную дрожь, а новое влечение напоминает, что я упускаю.

Радости моей не будет предела, когда я обуздаю свои подростковые гормоны, но повзрослеть придется раньше, потому что отныне я не встречаюсь с юнцами.

Не в силах усидеть на месте из-за очередного небогатого на события дня, я закрываю глаза, в третий раз предприняв попытку начать книгу, и убеждаюсь: понадобится больше семи дней, чтобы избавиться от новой дурной привычки.

Меня окатывает волной, и, взвизгнув, я резко вскакиваю с шезлонга и вижу, как из-за волн показывается Доминик. Он выпрямляется в полный рост, с его туловища стекают капли, но уже через секунду его загораживает мужчина, с которым я прекратила общение на целую неделю, однако он продолжает мысленно меня преследовать.

– Думаешь, я позволю тебе так легко улизнуть? – Шон смотрит на меня сияющими карими глазами и с ослепительной улыбкой, которую я не могу выкинуть из головы.

– Что ты тут делаешь?

Услышав хлопок закрывающихся ворот, я заглядываю ему за спину, и на глаза попадается Тайлер, который тащит холодильник.

– Привет, красотка, – здоровается он, оглядывает двор и присвистывает. – Теперь понимаю, почему ты ушла в подполье.

Помахав ему, я закрываю рукой глаза и смотрю на Шона.

– Какого черта вы все тут забыли?

– К себе-то мы тебя приглашали, – пожимает он плечами. – Так что все по-честному.

– Возможно, но я предполагала, что ты понимаешь намеки.

Глаза Шона вспыхивают, и на подбородке непроизвольно дергается мускул.

– Не строй из себя стерву. Ты мне слишком нравишься.

Он усаживается рядом, и я не понимаю, хочу его поцеловать или хочу ударить. Поэтому решаю не делать ни того, ни другого.

– Поцелуй, – чересчур хорошо читая мои мысли, произносит Шон. Он наклоняется, и я пытаюсь задержать дыхание, но безуспешно, поэтому все же вдыхаю его аромат и будто снова возвращаюсь домой.

– Убери этого подонка из моего бассейна.

– Хватит, – цыкает Шон.

Я возмущенно восклицаю:

– Да кем ты себя возомнил?

– Твоим парнем, на которого ты злишься.

Его заявление бьет прямо в сердце, угрожая испортить весь мой прогресс. Тайлер ставит холодильник между шезлонгами и стягивает с себя футболку.

– Оставь нас на минутку, – просит Тайлера Шон, и тот, улыбнувшись мне через плечо, кивает.

– Привет, Си.

Я не могу не улыбнуться в ответ, тем более, когда вижу эти ямочки.

– Привет, Тайлер.

– Я ревную, – шепчет Шон.

– Почему?

– Из-за того, как ты ему только что улыбнулась. Я и вправду так сильно облажался?

– Ты меня обидел, – решаю быть с ним предельно честной. – Я думала, у нас все хорошо, а теперь чувствую, будто ты бросил меня на съедение волкам.

– Этого я и пытался избежать. Но ты намеренно перевернула всю ситуацию, и случилось то, на что ты и рассчитывала. Ты ждала, что я буду вести себя как Близнецы, тогда как я Дева, помнишь? Мне не выстоять против твоего воображения. Ссора была неизбежна. Когда я разозлил тебя, мы оба тут же поняли, что это станет твоим доводом против.

Не веря своим ушам, я смотрю на него.

– Возможно, мне и трудно доверять людям, но ты сделал это невозможным.

Шон хватает меня за шею и наклоняется так, что мы оказываемся нос к носу.

– Скажи, что не скучала по мне.

– Это к делу не относится. Если я не могу рассчитывать, что ты заступишься за меня в нужную минуту, тогда к чему все это?

– Дело в том, что я тебе не был нужен. Ты сама так решила, а я хотел, чтобы ты это поняла. А вместо этого свалила из моей постели и решила наказать за то, что я не стал разбираться с твоей проблемой.

– С моей проблемой? – Разинув рот, я смотрю на него. – Нахальства тебе не занимать.

Шон не собирается отодвигаться и только крепче меня сжимает.

– Я называю это верой. Ты намного сильнее, чем думаешь, и я хотел, чтобы ты сама это увидела.

– Почему?

– Потому что хочу, чтобы ты была рядом и часто, – приглушенным голосом отвечает Шон.

Часть моего сердца, которая хочет поспорить с Шоном, слабеет от его вида и его логики. Меня пугают мои чувства к Шону. Пугают сильно, и, возможно, я ищу причину его оттолкнуть.

– Ты вроде сказал, что решение за мной.

Он запускает пальцы в мои волосы.

– Мне не нравится твое решение. Ни. Хрена. Но я его уважаю. Если ты действительно этого хочешь.

На нем зеркальные солнечные очки, и я стаскиваю их и надеваю, чтобы он не смог увидеть эмоции, которые из меня так и рвутся.

– Я не позволю, чтобы со мной так обращались.

– Тогда не позволяй, но я понял твою точку зрения. Извини, детка, – шепчет Шон, и остается только надеяться, что он говорит искренне. – Ты лучше верь, что я заступлюсь, когда тебе действительно понадобится моя помощь. – Шон прижимает мою руку к своей груди. – Верь в это, если не веришь во все остальное, что касается меня.

Я не могу ему отказать. Не могу, как бы меня это ни пугало. Я хочу Шона, хочу, чтобы его слова звучали искренне. Единственный способ узнать – положиться на удачу и выжать из нее максимум.

– Я думал, что поступаю правильно, но когда я рядом с тобой, то не знаю, что это такое. – Шон выглядит раздавленным, его взгляд рассредоточен, когда он произносит эти слова.

– Ты о чем?

Я чувствую, как меняется его поза, слышу, как его голос теряет игривый тон.

– Во благо нас обоих мне, наверное, стоит оставить тебя в покое, но я, мать твою, не могу. – Шон притягивает меня к себе и целует что есть сил. Тотчас вцепившись в него, я издаю стон, и он до неприличия углубляет поцелуй. Но это Шон, и эту способность я особенно в нем люблю. Он целует и целует меня, и я принимаю его ласки, отвечая с тем же пылом. Когда Шон отстраняется, я горю, не в силах скрыть свое учащенное дыхание.

– Черт, хорошо смотрюсь с тобой. – Он убирает очки с кончика моего носа и прижимается головой к моему лбу. – Я и правда жалею, что привел с собой этих придурков.

Я выглядываю из-за его плеча и вижу, что Доминик расселся в мелкой части бассейна.

– Мой отец везде установил камеры наблюдения, и он уже пригрозил мне насчет гостей. Это не сулит ничего хорошего.

– Мы разберемся.

– Вы… разберетесь? Как?

Он кивает на Доминика, и я издаю глухой стон.

Шон поворачивается ко мне.

– Слушай, с ним нелегко. Но он пришел, потому что сам захотел.

– Думаешь, мне от этого легче? Этот парень самый настоящий козел.

Тайлер хлопает в ладоши и тоже заваливается на шезлонг.

– Класс, мама с папой помирились. Пора праздновать. – Он вытаскивает из холодильника пиво, трясет его и разбрызгивает на нас.

– Придурок, – улыбаюсь я.

Шон поднимает меня на руки и прыгает в бассейн. Когда мы выныриваем, я расплываюсь в глуповатой улыбке, говорящей ему о многом. Шон смотрит на меня и целует, а потом неожиданно кидает в воду. Я вскрикиваю и выныриваю, его очки чуть не слетают с носа.

– Засранец, я была не готова!

– Тогда старайся лучше, – дразнит он, когда я набрасываюсь на него. Мы резвимся в воде, а Тайлер тем временем с удобством располагается на шезлонге и включает радио. Звонит телефон Шона, и он вылезает из бассейна, показав мне пальцем, что звонок важный.

– Привет, пап.

Я бреду к Доминику, который пьет пиво. Мне не видны его глаза за классической парой очков «Ray-Ban», но я знаю, что он смотрит, как я пробираюсь к нему в воде.

– Полагаю, ты хочешь услышать извинения. – Он задирает очки на макушку, и густые черные волосы гладко скользят назад. Мокрый с головы до ног, Доминик кажется еще опаснее, его ресницы – темнее, все темнее. Его невозможно не заметить. А от этой язвительной ухмылки дышать становится трудно.

– Я и не надеюсь.

Он поднимает палец, допивая пиво, и я закатываю глаза.

– Ладно, думаю, я готов. – Он выдыхает, как перед серьезным выступлением. – Извини, что сказал Шону, как поймал тебя, пялящейся на мой член.

Ничего не могу с собой поделать. Я заливаюсь смехом.

Доминик впервые искренне улыбается, и это выбивает у меня из-под ног почву.

– Такого подонка, как ты, еще поискать надо.

– Лучше зови меня «ублюдком». А еще лучше – спроси у мамочки Тайлера, как она меня называет. Да, Тайлер?

Нежась на солнце, Тайлер даже бровью не ведет.

– Да пошел ты.

Доминик улыбается, а я качаю головой.

– Ты оставил дверь открытой. Я была, мягко говоря, в шоке.

– А следующие пять минут?

– Женщины действительно с тобой спят?

– Нет, никогда. Они слишком заняты, выкрикивая мое имя, – без тени юмора отвечает он. – Кроме последней девушки, она была трупом.

– Ты что-то с чем-то. И в самом деле мечта психиатра. – На секунду я задумываюсь, неужели этого маньяка действительно заводит жестокость. Или это единственное, что его заводит.

– О чем думаешь? – спрашивает Доминик. Его губы подергиваются, когда он опускает очки.

– Ни о чем.

Он усмехается, а потом выходит из бассейна и идет к черному входу.

– Ты куда?

– Мне нужно в уборную.

– Мог бы спросить.

Доминик отворачивается от меня и пристраивается к стене. Его плавки немного сползают, открывая вид на упругую задницу.

Я прикрываю глаза.

– Господи боже, заходишь, идешь мимо кабинета, дальше по коридору и налево. Дикарь.

– О. – Он поправляет шорты. – Возможно, это прозвище мне нравится больше.

Я закрываю лицо руками, а Шон, вернувшись ко мне в бассейн, посмеивается.

– Ты привыкнешь к нему. Обещаю.

– Или так, или я его прикончу.

– Или так. – Шон загоняет меня в угол на глубине бассейна и притягивает к себе.

– Значит, ты можешь пользоваться телефоном, а я – нет?

– Сегодня он нужен для разговора с родителями. Извини. Я знаю, похоже на лицемерие.

– Так и есть.

– Все мои просьбы имеют причину.

– Которую ты мне назовешь потом.

Шон кивает.

– Когда придет время. – Он наклоняется, и я чувствую на коже его дыхание. Таю от одной его близости. – Скажи кое-что, Щеночек.

– Что?

– Почему ты так легко сдалась?

Шон внимательно смотрит на меня, и один взгляд этих карих глаз действует как глоток сыворотки правды.

– Потому что ты не доверяешь себе или не доверяешь мне?

– И то, и другое.

– Доверься своим инстинктам. – В его голосе ни тени игривости.

– Опять ты говоришь полунамеками.

– Я хочу тебя. Как тебе такой ответ?

– Ну…

Шон прижимается ко мне, и у меня вырывается стон. Я бросаю взгляд ему за плечо.

– Где Тайлер?

– Велел ему свалить ненадолго.

– Зачем?

Он целует меня, и уже через секунду я обвиваюсь вокруг него. Шон оттягивает вбок мои плавки и, положив мою руку себе на шею, вводит в меня пальцы.

– Затем, что ни одной гребаной минуты не могу прожить без ощущения твоего тела. Держись за меня, детка.

Выдав только одно предупреждение, он входит в меня, проникая так глубоко, что мне приходится прикусить его за плечо, чтобы приглушить стоны. Шон вжимается в меня, и моя спина трется о грубый цемент. Парень отодвигает треугольник ткани, закрывающий мой сосок, засасывает его в рот, одновременно с этим ускоряя движения, и берет меня с такой силой, что становится почти больно. Шон наказывает меня самым восхитительным образом, и я чувствую, как он заявляет сейчас свои права. Через несколько секунд я кончаю с его именем на устах и ищу за его плечом Доминика и Тайлера. Не уверена, что смогла бы заставить Шона остановиться, даже если бы они действительно появились в поле зрения.

– Проклятье, как я соскучился по тебе, – издает он утробный звук и кончает, прикусив меня за плечо.

– Я тоже соскучилась, – мямлю я, после чего он захватывает мои губы в поцелуе, потом целует еще и еще. Шон поправляет мои плавки, заправляет член в шорты, а через секунду в воротах появляется Тайлер. Шон прячет лицо у меня на шее, пытаясь перевести дыхание. Тайлер говорит с нами так, словно даже не догадывается, что мы только что испытали оргазм. Может, так и есть, но мы с Шоном почти что сделали друга вуайеристом. У меня пылают щеки, когда Шон отстраняется с ослепительной улыбкой, и я медленно качаю головой.

– Обещаю тебе давать больше подсказок. Потом. У нас все хорошо?

– Секс не исправит наши проблемы в общении, – напоминаю я, пытаясь уравнять шансы.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

– Знаю, но больше так со мной не поступай, пожалуйста, – тихо просит Шон.

– Как не поступать?

– Не игнорируй меня.

Глава 20

– Девочка, да ты вся буквально светишься, – говорит Мелинда, когда мы отмечаем время ухода с работы. – Видимо, все свободное время проводишь на свежем воздухе.

– Чаще всего.

– Ну, если эта твоя улыбка как-то связана с нашим супервайзером… – Она замолкает, давая мне время подтвердить или опровергнуть ее слова, но я молчу. – Впрочем, даже если он доставляет неприятности, то на него хотя бы приятно посмотреть.

Это так, Шон красив. Всю прошлую неделю он баловал меня своей преданностью. Его поцелуи длились дольше, взгляды сулили продолжение. С тех пор, как Шон обратно отвоевал место рядом со мной и начал беспощадно ослаблять заново укрепившиеся позиции моего сердца, я постоянно витала в облаках. Мы ни одной ночи не проводим порознь, и отныне я даже не удосуживаюсь докладывать Роману, куда направляюсь. Чаще всего ночую я в доме Шона. Доминик, как обычно, само очарование, и лишь раз я попыталась установить между нами мир. Он постоянно запирается в комнате, где до позднего вечера гремит музыка. Предприняв попытку снять напряжение между нами, я приготовила домашнее мороженое и принесла к нему в комнату, где нашла расхаживающим перед своим компьютером, если его можно так назвать. Это скорее космическая станция, оснащенная тремя огромными мониторами и двумя клавиатурами. Я поставила на стол свое угощение, а он в благодарность просто-напросто захлопнул дверь перед моим носом. Когда я спросила у Шона, над чем работает Доминик, он быстро сменил тему, и я оставила его в покое, ни на шаг не приблизившись к разгадке, что собой представляет загадочный Доминик Кинг.

Как бывалая тихоня, я долгие годы просто вела наблюдения за людьми – за кем-то подглядывала активнее, чем за остальными. Все пыталась понять, что вынуждает их нервничать. И хотя сейчас я намереваюсь перестать быть интровертом, но прежние привычки трудно изменить. Все мое внимание сосредоточено на Доминике.

Самый главный вопрос – почему выпускник Массачусетского технологического института работает в гараже вместо того, чтобы найти работу, которая переведет его в более высокую категорию налогоплательщиков? Разумеется, Доминик получил диплом в одном из лучших колледжей не для того, чтобы до конца своих лет менять тормоза и выхлопные трубы.

Но я держу эти вопросы при себе. Во-первых, потому что это не мое дело. Во-вторых, потому что Доминик – мудак и до сих пор при каждом удобном случае ко мне цепляется. Однако я умело даю сдачи. С тех пор, как мы объявили небольшое перемирие, наши перепалки стали более шутливыми.

Несмотря на интерес к Доминику, в остальном все мое внимание в свободное от работы время направлено на Шона. После того дня в бассейне я не раз чувствовала себя виноватой за попытку отгородиться от Шона, хоть и получила извинение, которое вроде как заслужила. Но что-то меня сдерживает. Может, я на взводе из-за усталости от рутины. Думаю, это все из-за того, что отчасти мне не верится, что Шон настоящий. Самое смешное то, что даже моя циничная сторона не хочет оказаться правой, потому что она тоже в него влюбляется.

Летние ночи проходили бодро и живо. Иногда мы ходим к Эдди, чтобы покидать дротики в дартс, или играем в бильярд с ребятами в гараже, или просто катаемся по округе, и я пытаюсь отточить навыки вождения за рулем его игрушечной машинки в натуральную величину.

Сегодня мы решили отказаться от всех наших новых правил поведения ради встречи один на один. Миновав несколько незапертых ворот, я подъезжаю к большому амбару и, припарковавшись, вижу дожидающегося меня Шона. Не могу сдержать восторга, когда он смотрит на меня с понимающей улыбкой, а потом сминает ботинком сигарету.

– Привет, детка. – Он притягивает меня к себе и страстно целует. Я встаю на цыпочки и отвечаю на его поцелуй.

Заглядываю ему за спину и вижу несколько рядов яблонь и их раскидистые ветки, полные зрелых плодов. В Трипл-Фоллс примерно дюжина ферм, и местные на полном серьезе гордятся своими яблоками. Ежегодно в начале осени на площади Трипл-Фоллс проводят яблочный фестиваль, который большинство горожан считает самым выдающимся событием. Включая Мелинду, которая утверждает, что его грех пропускать.

– Что мы тут делаем?

– Полуночный пикник. – Шон отворачивается, чтобы взять стоящий на капоте провиант. Он протягивает мне знакомое одеяло, а сам берет остальное: фонарь на батарейках и целлофановые мешки. Шон ведет нас по дорожке мимо деревьев. Картина кажется живописной, особенно при свете его походного фонарика – вдали на фоне ночного неба вырисовываются горы.

– Как ты пробрался сюда?

– Это место принадлежит родителям моего приятеля. Но на сегодня здесь все наше.

– С ума сойти. – Я оглядываюсь, идя за ним через деревья. Когда мы отходим от наших машин так, что отсюда их невозможно увидеть, Шон останавливается.

– Яблоки хороши, но настоящая вкуснятина здесь. – Он показывает на мешок.

Я замечаю крышку контейнера, на которой написано «The Pitt Stop».

– Из ресторана твоих родителей?

– Да. Еда почти холодная, но все равно вкусная. Давай тут остановимся.

Я кидаю одеяло на землю и начинаю его расправлять.

– Отведу тебя туда в следующий выходной.

– Обещаешь?

Шон подносит фонарь к своему лицу.

– Слово скаута.

Я закатываю глаза.

– Ты никогда не был в скаутах.

Он смеется.

– Почему ты так думаешь?

– Может, из-за твоего пунктика насчет авторитетов. Так и вижу, как ты споришь со своим вожатым о правилах и принципах и отказываешься им подчиняться, поскольку они придуманы самодовольными подонками.

Шон ставит фонарь на одеяло и притягивает меня к себе, смачно чмокнув в губы.

– Ты так хорошо меня знаешь.

– Да.

Мы размещаемся на одеяле, которое я теперь считаю своим талисманом, и Шон осторожно распаковывает нашу трапезу. Если забыть про нашу единственную ссору, то отношения с ним можно было назвать почти безоблачными. Иногда я пытаюсь вообразить себе жизнь в Трипл-Фоллс без него и не могу примириться с мыслью, что меня могли ждать лишь ужины с Романом и смены на заводе.

Шон не просто отвлекающий фактор с классным пенисом, хотя пенис как раз невероятный. В груди зарождается чувство, когда я изучаю его профиль в мягком свечении фальшивого походного фонаря. Я хочу, чтобы все опасения развеялись. Но в глубине души меня одолевают сомнения, но я держу их при себе, чтобы сохранить между нами мир. И все же один вопрос каждый день не дает покоя. Если я хочу по-настоящему довериться Шону, мне нужен ответ.

– Шон?

– Да? – Отвлекаясь на приготовления, он встает на колени и открывает первый контейнер. Вокруг нас громко стрекочут сверчки, и я оглядываюсь, чувствуя, как от звуков, и обстановки меня гложет один вопрос, фантазия зависимой от романтики девушки. Я испытала столько всего нового вместе с Шоном, но мне трудно подарить ему такие же впечатления. Ему двадцать пять – уверена, он много чего пережил, учитывая его любовь к приключениям. Отчасти поэтому я не решаюсь задать вопрос, потому что знаю, как он прозвучит. Я снимаю ботинки и носки и вожу пятками по прохладной траве, решив пока отложить интересующую меня тему.

– Сесилия.

– Да.

– Ты хотела что-то спросить?

– Я забыла что.

– Нет, не забыла.

– Тебе не понравится мой вопрос.

Он выжидающе смотрит на меня.

– Вот теперь мне точно нужно знать.

– Откуда Доминик узнал про водопад?

Шон вздыхает и кладет руки на колени, а потом смотрит на меня виноватыми глазами.

– Твой настоящий вопрос в том, сколько девушек я туда приводил, да?

– Это то место, куда ты приводишь всех женщин?

Он медленно качает головой.

– Это место, которое я люблю и куда частенько хожу в любой компании. Здесь выбор невелик. Всего несколько ресторанов на город и то дерьмовых. Городок у нас маленький. Если долго остаешься в одном месте, то реплик не избежать.

– Реплик, – бездумно повторяю я, отпивая чай со льдом.

Шон смотрит на меня с опаской.

– Вот дерьмо, неудачно выразился. Слушай. – Он садится и, согнув колени, кладет на них загорелые руки. – Нет, ты не первая и не вторая девушка, которую я туда водил.

Подозрения подтвердились, и я пытаюсь скрыть разочарование.

– Спасибо за правду. Думаю, этот день был для меня особенным, только и всего.

Он обхватывает мой подбородок.

– Тогда пусть таким и остается. Думаешь, пока подо мной лежала ты, я вспоминал последнюю девушку, с которой там был? Хрена с два. И мне нравится, что ты ревнуешь.

– Фу. – Я откидываюсь на локти и выразительно запрокидываю голову назад. – Думаю, иногда по моему поведению видно, что ты встречаешься с подростком.

– Ревность не ограничивается возрастом и с годами не исчезает, детка. И тебе причиняли боль в прошлом. Ты с самого начала мне об этом рассказывала. Ты осмотрительная. Не хочешь, чтобы тебя снова обманули. В этом нет ничего дурного. Я понимаю. И не сержусь, что ты спросила.

– Ты сердишься?

– Да, – тихо, очень тихо отвечает Шон, и это пугает. – И ты бы не хотела увидеть эту злость.

– О-о-о. – Я переворачиваюсь на живот и начинаю раскачивать ногами. – Расскажи. Ты был злым ребенком?

– Нет, я скорее был как Тарзан с шимпанзе, который оторвет руку любому, кто со мной свяжется.

Я смеюсь:

– Охотно верю.

– Я часто дрался.

– Почему?

– Потому что был маленьким засранцем.

– И что изменилось?

– Мило. Я как раз собирался поделиться банановым пудингом, но…

– Эй, извини. Ты дал мало оснований тебе доверять.

Он хмурится.

– Сесилия…

Я протягиваю руку и касаюсь его подбородка.

– Ненавижу, что спросила. Но это меня беспокоит.

– В следующий раз спрашивай, чтобы не тратить время впустую.

– Я спросила, но мы поругались, помнишь?

– Мой косяк, но я серьезно. Пусть эта херня не гнетет тебя. Спрашивай.

– Так и сделаю.

– Хорошо, а теперь ешь.

И мы начинаем есть. Потом ложимся на спину и смотрим на звезды. Я слышу, как закрывается его зажигалка, а потом чую легко узнаваемый запах.

Я улыбаюсь Шону, когда он передает мне косяк. Делаю глубокую затяжку и выдыхаю, смеясь уже от самого процесса.

– Какая же ты слабачка, – фыркает Шон.

– И горжусь этим. Зачем ты куришь?

– Расслабляет так же, как несколько банок пива. А если ты расслаблен и ни о чем, ни о ком не думаешь, кроме того, где и с кем сейчас находишься, то можешь контролировать кайф, и он не будет контролировать тебя.

– Ладно, парень, – говорю я и выдыхаю с видом заправской курильщицы. Шон усмехается и забирает косяк, а я поворачиваюсь и ложусь на одеяло, смотря в ночное небо.

Он берет мою лежащую на животе руку и подносит ее ко рту, чтобы поцеловать тыльную поверхность ладони. Шон закрывает глаза, и в груди у меня щемит от этого интимного жеста.

– Я думала, мне здесь совсем не понравится, – признаюсь я.

– Рад, что ты ошиблась.

– Ты – основная причина. Знаешь, в следующем году мне придется уехать. Я здесь только до лета.

Шон оставляет поцелуй на подушечке моего пальца.

– Проведем время с пользой.

– Говоришь не слишком уверенно.

– Ни в чем нельзя быть уверенным.

– О господи, не начинай опять.

– Это правда.

– Ты всегда говоришь со мной загадками. Я не идиотка, Шон. Ты уклончиво пытаешься мне что-то сказать с самой первой встречи. Что за огромный секрет, черт возьми, ты скрываешь?

Он наклоняется, его улыбка сияет в тусклом свете.

– Ты и есть тот секрет.

– Ах так? – Я тянусь к косяку. – Отдай мне это. Господи, травка мне понадобится, если опять придется слушать твой бред.

– Ты его любишь.

– Сокрушительная правда и жизненная позиция с точки зрения Альфреда Шона Робертса. – Я немного затягиваюсь и возвращаю косяк ему.

– Знания – сила, детка. Самое сильное оружие на свете. – Он затягивается. – Знаешь, почему они запретили травку?

– Без понятия.

Шон ложится набок, и кончик самокрутки ярко горит в ночи, когда он делает еще одну затяжку.

– Потому что тогда власть имущие не понимали, как отрегулировать производство марихуаны и как обложить ее налогом. Для этого они развели пропаганду о смертельном влиянии травки. Посмотри при случае «Косяковое безумие» и увидишь, как далеко они зашли. А люди поверили, потому что им приказали верить.

Шон наклоняется и раздвигает мне губы языком. Он выдыхает в рот струю дыма, с силой раздувая мне щеки. Смеясь, мы отодвигаемся друг от друга, и я сплевываю и откашливаюсь, шлепая его по груди.

– «Косяковое безумие»?

– Далее по тексту. – Шон таращит глаза. – «Марихуана – испепеляющий сорняк, корнями произрастающий из ада!» – Я хихикаю, а он наклоняется и начинает медленно расстегивать на мне рубашку. – Куря убивающие душу косяки, – медленно произносит Шон, сдвигая ткань, чтобы обнажить мою плоть, и проводит костяшками пальцев по коже. – Они обретают минутное удовольствие, – тихо шепчет он и опускает голову, чтобы поцеловать мою грудь.

Я зачарованно запускаю пальцы ему в волосы, а Шон сжимает мои бока.

– Но за ужасную цену! – Я подпрыгиваю от его зычного возгласа, а потом начинаю смеяться, когда он еще сильнее впивается в меня пальцами. Я отбиваюсь от Шона, который выкрикивает лозунги голосом проповедника, и хохочу во все горло.

– Разврат! Насилие! Убийство! Суицид!

Шон продолжает меня щекотать, а я извиваюсь, пытаясь вырваться.

– Прекрати, Шон, я сейчас описаюсь.

Он замирает и наклоняется ближе, беспорядочно бегая глазами туда-сюда.

– И неизбежный финал зависимого от марихуаны человека… – Он поднимает палец, словно говоря «вот, подожди», – неизлечимое помешательство.

– Ты шутишь, да? Насилие, убийство, суицид?

– И не забудь про разврат. И нет, я не шучу. Сама посуди. – Шон проводит пальцами по моим волосам. – Тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Полнейшая лажа, которую народ принял за чистую монету. Алчные ублюдки не смогли понять, как облагать травку налогом и контролировать сбыт, и потому объявили ее вне закона. Сейчас, спустя много лет, с помощью марихуаны они снимают боль, купируют судороги, лечат неизлечимые болезни только одним растением без тетрагидроканнабинола. А воздействие на умственную деятельность может оказаться таким же целебным, как прием одной более вредной таблетки. Можешь вообразить, что бы с нами стало, какого результата мы бы достигли с тридцать восьмого года, если бы эти сволочи не ополчились против растения? Наоборот, нас учили, что марихуана вредна, потому что кто-то просто так решил и вложил это в наши головы, а законопослушные люди смирились и сами стали читать нравоучения остальным по поводу ее вредности. И вот, спустя несколько десятилетий, травку легализуют, и она вдруг становится безопасной для лечебных целей? – Шон с отвращением качает головой. – Ты слышала когда-нибудь историю о парне, который так обкурился, что пошел и устроил резню?

– Нет.

– И я нет. И сомневаюсь, что остальные слышали, потому что вероятность этого ничтожна мала. Нужно с осторожностью прислушиваться к остальным.

– Ты революционер-одиночка. Есть в этой стране то, что тебе нравится?

– Природа, – выдыхает Шон, приподнимает мой лифчик и ведет теплой рукой по груди. – Горы и долины, – скользит ладонью по моему животу. – Океаны, что их окружают.

У меня голова идет кругом от его ласк, и я хмурюсь, когда Шон останавливается.

– Я хочу сказать, что задумка Америки великолепна, а вот исполнение не очень. Но наша страна еще молода. Надежда еще есть.

– Мне нравится, как ты болтаешь, – искренне признаюсь я. И это правда. Обожаю, что он бросает мне вызов, заставляет думать.

– И мне нравится, как ты болтаешь, детка. – Шон опускает голову и чмокает меня в губы.

Я беру косяк.

– Знаешь, из тебя получился бы великолепный политик. Но какая жалость, что ты пристрастился к испепеляющему сорняку, корнями произрастающему из ада.

Шон наклоняет голову, его глаза сияют в свете фонаря.

– Политик?

– Я отдам тебе свой голос.

– Твой голос. – Шон качает головой, раздумывая над моими словами. – Да, но я не хочу быть политиком.

– Почему?

– Я предпочел бы не оставаться в стороне.

– Какая жалость. А я тут раздумывала обо всех грязных делишках, которыми бы занялась с тобой в костюме.

– А. – Он опускает голову. – Так она хочет парня в костюме.

– Нет, я хочу тебя, парень.

Чувствую, как он улыбается, уткнувшись мне в грудь.

– Правда?

– К сожалению.

– Что ж. – Шон устраивается у меня между ног и произносит, обхватив губами сосок: – Придется заставить тебя потрудиться.

У меня сбивается дыхание, но удается произнести:

– Но разве ты не всегда так делаешь?

– Да. – Шон приподнимается и смотрит на меня. – Но, понимаешь, ситуация обостряется, потому что в любую минуту мы достигнем неизбежного финала как зависимые от марихуаны. Нам придется попотеть.

Он нависает надо мной, как и безлунное ночное небо за его спиной.

– Тогда давай поспешим, – отвечаю я и приподнимаюсь, чтобы поцеловать его, но Шон уворачивается и прижимает мои запястья к одеялу.

– Какой же ты осел.

– А ты… чертовски красива, – тихо шепчет он. – Такая красивая… – Шон кладет мою руку себе на грудь. – Сесилия, ты меня ранишь в самое сердце. Почему ты такая красивая? – На секунду я вижу в его глазах то, чего прежде никогда не замечала. Явный страх.

– Шон, что-то не так?

Его взгляд проясняется.

– Нет, ничего.

– Точно? – Я глажу его по волосам, когда он кладет голову мне на грудь.

– Помоги мне, детка. Безумие все-таки меня настигло.

Глава 21

По спине стекает пот, рядом тарахтит Мелинда, а я мысленно проклинаю Шона за отлучку во время моей смены. Настенные часы над входом на завод остановились неделю назад, а я в свои смены уж точно являю собой рабу времени.

– Это была его сестра, – нахмурившись, говорит Мелинда, и я забираю у нее контейнеры и складываю их на нашем рабочем месте. – Нет, нет, – продолжает она, – это сделала его кузина. Девочка, я ни разу в жизни не видела…

– Нет! Нет! Пошло все на хрен!

Услышав возглас, я замираю, а Мелинда прекращает докладывать о своей многочисленной родне. Мы поворачиваем головы, по всему этажу разносится безостановочная ругань на испанском вперемешку с английским. Две женщины за лентой о чем-то горячо спорят и, наконец, появляются посреди зала, одна пытается усмирить другую. Тут-то я и замечаю зачинщицу, это Вивика. Она дерется с одной из своих приспешниц, которая всеми силами пытается пихнуть подругу обратно на место.

– С меня хватит! Мне по барабану! – вопит Вивика, отталкивая подружку. Она смотрит на меня и опасно прищуривается.

Когда она начинает идти в моем направлении, меня охватывает ужас.

Вот черт. Черт. Вот же черт.

В жизни мне довелось поучаствовать всего в одной физической расправе, и она завязалась с неодушевленным предметом – с юбкой.

Я понимала, что, работая здесь, не одержу победу в состязании на популярность, но даже не подозревала, какой репутацией в этом городе обладает мой отец. Его никто, ни одна живая душа, здесь не любила. Похоже, никто здесь его вообще не уважает. Все труднее не обращать внимание на перешептывания и хихиканья за спиной, но я не думала, что меня посчитают ответственной за происходившее на заводе. Моя догадка в корне неверна, потому что Вивика идет прямо на меня, и я знаю, что причина ее недовольства никак со мной не связана, если только дело не в Шоне.

– Ты! – орет она, привлекая внимание остальных на конвейере. Я, как идиотка, показываю на себя пальцем.

– Разве не ты дочь владельца?

Все, кто еще не знал, теперь в курсе. Когда нас с Вивикой разделяет пара шагов, ее подруга пытается встать между нами.

– Вивика, остановись и подумай над тем, что делаешь.

– Что я делаю? – рявкает она на подругу и поворачивается ко мне. Я тем временем раздумываю: лягнуть ее или рискнуть и ударить кулаком. – Твой отец чертов жулик. Ты знала об этом? – Она машет листком бумаги, который я узнаю. Расчетный лист. – На прошлой неделе я отработала сорок два часа, а мне заплатили только за тридцать девять. – Вивика снова взмахивает рукой, показывая на остальных работников. – Спроси остальных, поинтересуйся, сколько раз такое случалось с ними.

– Они все исправят, – утверждает ее подруга, не прекращая попыток увести Вивику. Лента останавливается, вместе с ней и стихает шум конвейера, и теперь всем слышно ее заявление.

– О да, они все исправят, а потом найдут способ от меня избавиться.

Я набираюсь храбрости и отвечаю:

– Послушайте, я не имею к этому никакого…

– Ты его дочь! – орет она во всю глотку, и все переводят взгляды на меня. – Спорим, тебе зарплату не урезают?

– Если честно, я не…

– Не смотрела? – фыркает она. – Разумеется, не смотрела. Позволь тебя проинформировать, принцесса. Твой отец творит это на протяжении нескольких лет, накалывает нас за сверхурочную работу, урезает зарплату ровно настолько, чтобы мы не поднимали много шума. Нам постоянно твердят, что все будет начислено, что это ошибка в расчетах. – Она шарит по мне взглядом, в котором читается отвращение. – Тебе мало богатства?

– Мэм, я не…

– Мэм? – хмыкает она. – Мне двадцать пять.

– Не мне принадлежит завод. Я тут работаю и не имею ничего общего с…

– Ты – его дочь.

Я понимаю, что означают ее слова, но ни разу не испытывала на собственной шкуре реальную действительность этого утверждения.

– Не все так просто, – неубедительно пытаюсь я защититься.

– Вивика, он посадил работать собственную дочь на конвейер, в это пекло, – защищает меня женщина, хотя читающееся в ее глазах обвинение не вяжется с тоном. – Вряд ли его волнует ее мнение.

– Она абсолютно права, – наконец огрызаюсь я и выпрямляюсь в полный рост, чтобы помериться с ней силами. – Да он его и не спрашивал. Я не имею ничего общего с политикой компании…

– Это не политика. Это воровство!

Обозревая помещение и увидев, что теперь все смотрят на меня, я замечаю то, что они не произносят вслух. Люди, которые раньше опускали головы, когда я проходила мимо, теперь смотрят на меня с тем же выражением, что у Вивики. Их неприкрытая враждебность выбивает из меня весь боевой задор. Может, они относились ко мне так с самого начала, но я не замечала, потому что витала в облаках.

– Я здесь просто работаю, потому что… ну… потому что…

– Ты шпионишь за нами? – Вивика принимает боевую стойку, уперев руки в бока. Мне ни за что не выстоять в этой битве.

– Нет, – искренне выпаливаю я. – Отнюдь. Я была… – Мне не удается подобрать верные слова, но что тут скажешь? Что я коротаю тут время, пока не унаследую деньги отца? Щеки горят, я пытаюсь вырваться из этого кошмара. – Я могу попробовать поговорить с ним.

– Пробуй, сколько влезет. Это бесполезно, – говорит ее подруга, пытаясь удержать Вивику на расстоянии. – Не трать время впустую.

– Это его завод, – вторит Вивика. – Ты тут работаешь и хочешь сказать, что не имеешь к нему никакого отношения?

Вокруг начинают толпиться работники, во рту у меня пересыхает. Меня неудержимо колотит нервная дрожь, стены словно начинают смыкаться. Я задыхаюсь, оказавшись совершенно не готовой отразить направленную в мою сторону враждебность. И, судя по их взглядам, длится это уже давно. Меня никто не защищает. Они тоже хотят получить ответы. Ответы, которых у меня нет.

– Вы говорили об этом супервайзеру?

Вивика едко ухмыляется.

– То есть твоему парню?

– Вивика, собери свои вещи и живо в мой кабинет, – за моей спиной раздается низкий голос Шона. – Сию же минуту.

– Ты за дураков нас держишь, Шон? Думаешь, мы не замечаем, что тут происходит?

У него на лице и мускул не дергается.

– Вивика, ты думаешь, что твое поведение поможет твоей проблеме?

– Моей проблеме? Сколько раз после твоего возвращения мы обращались к тебе с просьбой разобраться?

– И я с разберусь, – отрывисто произносит Шон, не сводя с нее глаз. – Остальные, возвращайтесь к работе! Живо! – Все бросаются к своим местам, а Шон поворачивается ко мне. – Сделай перерыв.

– Мне не нужен перерыв. – Я делаю шаг к Вивике.

Шон останавливает меня от вступления с ней в контакт, резко сказав:

– Это не предложение, Сесилия. Сделай перерыв.

– Мне жаль, что так происходит, – говорю я Вивике. – Но даю слово, я поговорю с ним.

– Конечно, сожалеешь, подтирая зад моим урезанным чеком.

– Ушла с конвейера. Сейчас же в мой кабинет, – рычит Шон, но Вивика разворачивается и идет к входным дверям.

– Мне уже нечего тут делать. Нахрен этот завод.

Я сажусь обратно к Мелинде, которая с первых минут этой сцены работает за двоих, чтобы наша лента не перегружалась. Это, наверное, самое увлекательное событие на заводе за несколько лет. Мелинда толкает меня в плечо, как только я падаю рядом и пытаюсь погрузиться в работу, впервые так сильно радуясь контейнерам с калькуляторами.

– Возьми перерыв. – Шон стоит рядом, пока я пытаюсь совладать с бушующими эмоциями.

– Ты только хуже сделаешь, – огрызаюсь я. – Не мешай работать.

Долгие десять секунд я чувствую на себе его взгляд, а потом он уходит. Обретя вновь возможность говорить, я обращаюсь к Мелинде:

– Так вот что вы обо мне думаете?

– Милая, я-то тебя знаю. – Она кивает за плечо. – А они – нет. Я не стану тратить время, пытаясь их переубедить – люди слышат только то, что хотят слышать. – Это горькая правда, которую я вынуждена проглотить. Нелегко мне придется в следующем году. Я виновата в своем кровном родстве, и эти люди презирают Романа Хорнера не потому, что он начальник. Их притесняют и уже довольно долго.

Собирая пустые контейнеры, я чувствую подступающие от стыда слезы и киваю.

– Тебе тоже урезали зарплату? – спрашиваю я и вижу ответ еще до того, как Мелинда успевает открыть рот.

– Да, несколько раз. – Она не поднимает на меня глаза. – И сегодня тоже.

– На сколько?

– Всего на полчаса.

Перед тем, как раздается звонок, и лента приходит в движение, я успеваю прошептать следующий вопрос:

– Ты рассказывала людям, что мы с Шоном встречаемся?

– Да брось, это и так очевидно, – отвечает Мелинда с явным сочувствием в глазах. Я понимаю, что она говорит правду, и не спорю.

Итак, весь завод теперь точно знает, что я дочь хозяина, а если они раньше не слышали, то теперь в курсе, что к тому же я трахаюсь со своим руководителем.

Чудненько.

Я и не рассчитывала, что благодаря отцу окажусь на каком-то особом положении, но уж точно не ожидала, что из-за этого подвергнусь нападкам. Горькая правда в том, что Вивика устроила заварушку из-за безысходности своего положения. Точно не знаю, но ей, видимо, нужна эта работа и явно были нужны дополнительные часы. Судя по ее реакции, она на них рассчитывала. Мелинде тоже нужны эти полчаса, потому что она только что определила свою мать в дом престарелых, и на ее плечи частично легла оплата ежемесячных расходов. Ее муж – маляр и часто перебивается случайными заработками, чтобы покрыть отсутствие постоянной зарплаты. Они все полагаются на этот завод, на Романа Хорнера.

Тут я вспоминаю о Сельме и снова пытаюсь сдержать слезы. Через несколько часов смогу выпустить пар. Но время – вот, что выводит меня из строя. Секунды, минуты тянутся, сдавливая шею невидимой цепью. Шон не раз появляется на этаже – явно, чтобы проведать меня, но не приближается. Просто разговаривает с остальными работниками и следит за работой конвейера. Я на него стараюсь даже не смотреть. Мелинда продолжает с того места, на котором ее прервали, и заканчивает рассказ о завтрашнем мероприятии – благотворительной акции в церкви.

Но когда рабочее время подходит к концу, я измотана и физически, и морально. Стоит мне оказаться на парковке, как появляется страх.

Шон уволил Вивику? Если так, то поджидает ли она меня, чтобы выместить свой гнев? Безусловно, она знает, что я никак не связана с ее урезанной зарплатой. Но это если мыслить рационально, а сердитые люди не всегда включают логику. Видит бог, когда Вивика уходила, в ее поступках совсем не было логики.

А если она искренне верит, что это моя вина? Я иду прямиком к своей машине, как вдруг меня окликает Мелинда. Я не хочу подвергать ее риску. Но, по правде говоря, она как раз из тех женщин, что рискнули бы встать на мою защиту. Мелинда подтверждает мою мысль, пытаясь догнать меня на парковке.

– Милая, погоди. Я пойду с тобой.

– Я в порядке, до завтра, – кричу я через плечо, и мне удается отделаться от нее, минуя пять рядов машин. Вивика, без сомнений, из тех, кто «порежет сучку», и я ускоряю шаг. Как только я сажусь за руль и запираю двери, то начинаю рыдать как ребенок. Ненавижу чувствовать себя такой слабой. Ненавижу, что приходится сомневаться, смогла ли бы я защитить себя, если бы на меня напали. Ненавижу то положение, в котором оказалась из-за того, что я – дочь Романа. Не важно, говорила ли я или умолчала, что являюсь его отпрыском. Кто-то все равно бы узнал, и скрывать эту информацию тоже было бы неправильно. Неужели все считают, что он приставил меня шпионить за ними? Безумие какое-то.

В сумке звонит телефон, но я не достаю его, зная, что это Шон.

Сзади включаются фары, и я смотрю в зеркало заднего вида, заметив, что Шон сидит в «Нове» и смотрит на меня. Он ждал и увидел, как я плачу.

Отлично.

Довольно с меня. Я резко отворачиваюсь и вытираю лицо, Шон выходит из машины и собирается идти ко мне. Я качаю головой, решительно отказывая ему в этой привилегии, и завожу машину. Я резко уезжаю с парковки, чувствуя, как сходит на нет стыд и начинает закипать гнев. Я не злюсь на Шона, но не хочу встречаться с ним, пока меня обуревают противоречивые чувства. Столкнется с моим помешательством, когда сам его заслужит. Сегодня Шон поступил так, как требует его должность, но вымещать на нем злость я не буду, не с таким диапазоном чувств. Он едет за мной и оставляет, только когда я сворачиваю на дорогу к дому, и я ему за это признательна.

Когда я подъезжаю к дому, меня встречает пустая дорожка и пустой дом. Как только я вхожу в спальню, в руке звонит телефон.

– Я не хочу сейчас говорить, – хлюпаю носом и вытираю злые слезы.

– Я понял это на седьмом километре, но ты не виновата. – Нежность в его голосе причиняет боль. Я пытаюсь сдержаться, но голос у меня все равно дрожит.

– Ты знал об этом?

– Пытался решить проблему с тех пор, как вернулся.

– Так это норма? Он им недоплачивает?

– Ты заглядывала хоть раз в расчетный лист?

Нет. Я просто снимала деньги и полагала, что в них нет ошибки. На меня накатывает дикая злость, поэтому я принимаю решение и нажимаю кнопку «ответить» на последнее письмо. Яростно печатаю, продолжая разговор:

– Ты уволил ее?

– Да.

– Твою мать, Шон, зачем?

– Потому что это моя работа, а она вела себя так агрессивно, что писать докладную уже не было смысла.

– Ты знаешь, что это неправильно.

Тишина.

– Это моя битва. Дай мне в ней сразиться.

– Если понадоблюсь, я рядом.

– Знаю. И я признательна тебе за это, но перестань давать мне поблажки, ладно? Это уже настоящий цирк, а я не хочу давать им поводов меня донимать.

– Только помни, что я никому не дам тебя в обиду. Всегда поддержу тебя.

– Спасибо, но тебе нельзя этого делать. Это действительно моя битва и я… чертовски сердита и не хочу вымещать злость на тебе. Мне пора. – Я вешаю трубку, жутко злясь из-за того, как кончился этот день, и намереваясь заставить заплатить виновного. Слова Вивики набатом звучат в голове, громкость их меняется на каждом повторе.

Он твой отец. Он твой отец. Он твой отец.

Через десять минут я отправляю письмо, смываю в душе этот вечер и начинаю подготовку к утренней встрече.

Глава 22

– Я не одобряю тон твоего письма, Сесилия, – сразу же начинает отец, как только я показываюсь у него на глазах и иду налить себе кофе. Думаю, он вернулся домой поздно, и мне становится понятно, что причина его приезда – содержание письма, которое я отправила вчера вечером. Обычно он живет в Шарлотт, сделав меня единственным обитателем этого огромного дома.

– Ты меня вынудил, – возражаю я и сажусь рядом. – Ты сам хотел, чтобы я относилась к работе серьезно. Ну, это и я делаю – отношусь к работе серьезно. – Я раскладываю между нами свои расчетные листы. – Почти каждую неделю мне урезали зарплату на четверть часа, а в двух листах – на целый час.

– Ты можешь доложить об этом своему руководителю. – Своим тоном отец ни на что не намекает, и меня утешает, что мои отношения с Шоном всего лишь разлетевшаяся по заводу сплетня, не дошедшая до самого хозяина завода. Он больше не проявлял ко мне интереса, а если бы проверил камеры наблюдения, то, благодаря Доминику, не нашел бы самые непримечательные записи.

– Мы все кому-то подчиняемся. Уверена, одному ведомству будет интересно узнать, что твои работники годами получают зарплату не полностью и тем самым увеличивают тебе прибыль. Особенно они будут рады, если их поставит в известность дочь генерального директора.

В глазах отца горит злоба, а я пытаюсь храбриться. Я выжидаю, раздумывая, насколько это умный поступок в отношении моего будущего, но вспоминаю, как собрались вокруг меня эти люди, вспоминаю их нападки. Я делаю это не ради себя. Ради тысячи людей и их будущего, которое они отдают этому заводу.

– Я не планирую кляузничать. Но уверена, что проблема существует давно, и тебе нужно всерьез над ней подумать, потому что твои работники сыты по горло. Причем до такой степени, что вчера меня клеймили позором прямо на рабочем месте. Деньги стоят того, чтобы твои работники тебя презирали?

– Мне вообще все равно, что они обо мне думают. Я даю работу…

– Для людей, благодаря которым существует твой завод, это чистой воды воровство – говорю я, размахивая руками. – Ты хотел, чтобы я примкнула к твоему делу и заслужила свое место. Так вот, осадок поганый, сэр. Когда ты в последний раз был на своем же заводе?

– Я тебя услышал, Сесилия. Разберусь с этим, но не думай, что твои угрозы существенно изменили дело. Я управляю этой компанией с двадцати семи лет.

– Вчера вечером я боялась идти к своей машине. Ты хоть осознаешь, каково мне было?

– С годами ты тоже наживешь врагов.

– Рада видеть тебя таким обеспокоенным. Ты знал об этом?

– Если понадобится, я усилю меры безопасности. Уверен, это недосмотр бухгалтерии.

– Недосмотр, из-за которого в зарплате каждого случилась ошибка? Извини, но это полный бред.

– Не припомню, чтобы ты раньше была так остра на язык. Что на тебя нашло?

– Два дня назад там было тридцать восемь градусов! – Я чувствую, что сейчас взорвусь, и шлепаю ладошкой по небольшой стопке своих расчетных листов. – Тридцать восемь градусов – да уж, конечно. Это каторжный труд, и ты заставляешь меня там работать вместе с остальными. Неужели ты думал, что я заткнусь, заберу зарплату и подыграю тебе? Ну, тут тебе почти повезло. Я не обращала внимания, но вчера мне раскрыли глаза.

– Сесилия, перестань драматизировать. Я понял твои опасения.

– Когда ты в последний раз обновлял на заводе оборудование, чтобы людям, которые на тебя пашут, было комфортно там работать?

Он откашливается, опускает глаза и говорит ледяным тоном:

– Повторю еще раз: я разберусь.

– Типичный ответ, и, прямо скажем, я его не принимаю, сэр. Особенно, если мне достанется такое наследие. Завод с недовольными служащими, которые меня презирают, потому что не могут прокормить свои семьи? Нет, увольте.

Он резко выпрямляется.

– Я не собираюсь выслушивать нотации и угрозы от родной дочери.

– Раз меня вынуждают отвечать за твои ошибки, то я тебе все выскажу. Та женщина снова и снова повторяла, что я твоя дочь, а я понятия не имела, как донести до нее, что это ничего не значит!

Отец, прищурившись, резко на меня смотрит, и я чувствую на себе его тяжелый взгляд голубых глаз.

Я прикусываю язык, мысленно чертыхаясь из-за того, что перед глазами все расплывается, когда смотрю на отца.

– Кто доложит тебе о твоих злодеяниях лучше самой главной твоей ошибки?

Обстановка вдруг меняется, и Роман взволнованно глотает, после чего повисает тишина. На его лице мелькает что-то, похожее на раскаяние, но быстро исчезает.

– Мне жаль, что ты так считаешь.

На короткое мгновение я чувствую это – что-то осязаемое проносится между нами. В груди вспыхивает искра надежды, но я прогоняю ее, не собираясь отступать от своего решения.

– Хочешь, чтобы я гордилась своей работой? Плати мне. Хочешь, чтобы в моем тоне сквозило уважение? Будь почтенным работодателем. Хочешь, чтобы я уважала свою фамилию? Стань достойным человеком.

Роман поднимает на меня глаза и говорит тихим голосом:

– Я очень многим пожертвовал, чтобы ты не знала невзгод.

– Я ни разу ни о чем у тебя не попросила. Просила лишь оказать финансовую поддержку моей матери, которая надрывалась, чтобы обеспечить меня всем необходимым, но ты и этого не сделал. Я прошу тебя исправить ошибку не ради меня, а ради них. Если хочешь и дальше размахивать у меня перед носом своим богатством, то ради бога. А еще лучше – забери его у меня и отдай им. Если я наследую их деньги, то мне они не нужны.

– Очередная драма, в которой нет необходимости. Очевидно, я допустил ошибку, доверившись не тем людям. Улажу это дело.

– Спасибо. – Я встаю, и Роман встает вместе со мной, помешав моему отступлению.

– Хочу сразу все прояснить. Ты в курсе, что у меня двадцать четыре завода, десять из которых находятся за рубежом? – Его тон вынуждает меня остановиться.

– Нет, я не знала, что у тебя их так много.

– Тогда ты не в курсе, что у меня есть определенный круг доверенных лиц, которые каждый день курируют работу, потому что мне ничего не остается, кроме как делегировать эти обязанности. Обязанности, которые я не могу выполнять сам. Если они не будут делать свою работу, то спрос будет с меня, это я отвечаю своей головой. Я прекрасно это осознаю.

Я начала битву с достойным противником, хотя его рык оказался не таким громким, но действенным. И все же чувствую вину, всего на пару секунду подумав, что, возможно, в его словах есть доля истины.

– Уверена, на тебе очень большая ответственность, но все происходит совсем рядом. Прямо у тебя под носом. – Голос у меня срывается, и я ругаю себя за невозможность скрыть свои чувства.

Роман открывает рот, и я жду несколько секунд, может дольше. Он все же произносит:

– Я разберусь с этим, Сесилия. – Я вылетаю из комнаты, чувствуя скорее поражение, чем победу. А когда входная дверь через несколько минут закрывается, припадаю к стене своей спальни, и по щеке бежит еще одна одинокая слезинка.

Глава 23

Сегодня вечером за мной заезжает Доминик. Понятия не имею, почему, но он стоит на дорожке у моего дома и равнодушно смотрит, как я спускаюсь по лестнице. Нервы на пределе, когда я обхожу машину. Он не соблюдает правил приличия и не открывает мне дверь, как Шон, и я сажусь спереди.

– Где Шон?

Доминик вместо ответа дает по газам, а я пристально смотрю на него. День не стал лучше от его внезапного появления. Я надеялась, что Шон отвлечет и утешит меня после спора с отцом. Меньше всего я хочу проводить выходной за пререканиями с этим козлом.

– Серьезно, парень. Говори.

– Шон занят. Я оказываю ему услугу.

– Я сама могла доехать.

– Нет, не можешь.

– Мог бы пустить меня за руль.

– И не мечтай.

– Я практиковалась на «Нове» Шона. Улучшала навыки.

Он ухмыляется.

– Тебе так кажется?

– Я это знаю.

Зря я это сказала. Так выражаться точно не стоило.

Этот козел вынуждает меня орать во всю глотку, когда разгоняется до двухсот километров в час, раскрывая потенциал своей темной лошадки на полную мощь. Эта поездка не вызывает у меня волнующий трепет, как в первый раз. Я с ужасом смотрю, как он летит по дороге, совершенно не считаясь ни с моей жизнью, ни со своей.

– Ладно-ладно, я поняла. Ты король. Теперь притормози, пожалуйста.

Он успешно справляется с еще несколькими поворотами и выезжает на прямую дорогу. Каждый сантиметр моего тела покрыт потом.

– Это не смешно!

Доминик врубает музыку, когда мы проезжаем мимо небольшой заправки.

– Доминик, пожалуйста. Пожалуйста!

Я и вправду до смерти перепугана, и, бросив на меня взгляд, Доминик пересекает желтую полосу и резко снижает скорость.

– Спасибо, что сбавил скорость, но мы не в Европе, Доминик! – кричу я и стискиваю побелевшими пальцами все, до чего могу дотянуться. Доминик тянет за ручной тормоз и разворачивается на все сто восемьдесят градусов, отчего мы заваливаемся набок. По-моему, я даже немного описалась, когда мы мчим в обратном направлении.

– Забыл кое-что, – звучит его отговорка, и Доминик резво останавливается между минивэном и пикапом на довольно запущенной заправке.

К этому моменту у меня случается паническая атака. Он поворачивается ко мне.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Ах ты мудак!

– Я не в настроении для прелюдий, но как насчет «Маунтин Дью»[5]?

Еще миг – и я накинусь на него, и Доминик удостаивает меня взглядом, в котором читается скука.

– Я так понимаю, что нет.

Он идет в магазин, а я замечаю, что еще ни разу не видела более развязной походки, чем у Доминика. Я оглядываю сомнительного вида магазин и пытаюсь побороть позывы мочевого пузыря. Дорога точно займет еще минут двадцать. Здесь всегда так. Я решаю рискнуть и выхожу из машины. Доминик стоит в отделе с прохладительными напитками, когда я подхожу к стойке, возле которой стоит огромная вывеска «НАЖИВКА», и прошу у сотрудника ключ. Рядом со мной на допотопных черных пластиковых стульях сидят несколько мужчин и ежесекундно жмут кнопки на старых игровых автоматах, как будто от этого зависит их жизнь. Взяв ключ, я выхожу из здания и иду за угол к раздолбаной двери, где провожу тридцать самых отвратительных секунд своей жизни. Мою руки липким как сироп мылом и выхожу из туалета, зажав пальцами огромный ключ. Уже почти подхожу к двери, чтобы вернуть его, как вдруг мне преграждает путь какой-то парень. Он кивает через плечо на «Камаро» Доминика.

– Крутая тачка.

– Спасибо.

– Твоя?

Мужчине на вид примерно за сорок, из-под задравшейся и испачканной чем-то, похожим на кетчуп, футболки торчит пузо. От парня разит спиртным. Я обхожу его, но он загораживает мне дорогу, мерзко и хищно шаря по моему телу своими глазенками. Очевидно, бухло неоправданно придало ему слишком много уверенности в себе.

– Нет, извините, машина не моя.

– Я тоже когда-то так гонял. Просто хотел…

Он не успевает закончить фразу, потому что шею его обхватывают загорелые пальцы, а рука, которой они принадлежат, отпихивает его к зданию. Я морщусь от тошнотворного шлепка плоти о бетон. Мужчина округляет глаза и спотыкается. Он неуклюже дергает ногами и падает плашмя на задницу. Даже не смотря в его сторону, Доминик выхватывает у меня ключ.

– Лезь в машину. – Приказ, не оставляющий места для спора.

Вытаращив глаза, я линяю к «Камаро» и запираю за собой дверь. Вижу, как мужчина еще пытается встать. Доминик тоже садится в машину, и мы уезжаем, словно минутой ранее ничего не произошло.

Я вытягиваю шею и успокаиваюсь, увидев, что мужчина, спотыкаясь, возвращается в магазин.

– Обязательно надо было так делать?

– Да. Им нужно вернуть ключ, чтобы кто-нибудь еще поссал на то сиденье.

Я закатываю глаза.

– Ты невыносим.

Мы едем по непривычному маршруту. Солнце начинает садиться, а мой водитель хранит молчание. После нескольких поворотов я вконец теряюсь, а Доминик останавливается на людной улице, где полно юных отморозков и полуголых девиц, подпирающих углы. Мы едем по улице, на которой расположено государственное жилье, и все поворачивают к нам головы, а потом опускают глаза.

– Почему мы сюда приехали?

– Дела.

– Знаешь, каждому – свое, но я не хочу иметь дела с наркотиками или тем, что тебя сюда привело. Можешь отвезти меня домой и вернуться.

Он сжимает челюсти, как вдруг с тротуара сходит парень в бейсболке и здоровается с Домиником. Доминик опускает окно и кивает ему.

– Что нового, мужик? – спрашивает парень, посматривая на меня с широкой улыбкой. – Что это у тебя тут? Новая девушка?

Доминик отвечает ледяным тоном:

– Не твое дело.

Я слышу рядом с собой характерный щелчок пистолета. Округляю глаза, увидев в руке Доминика «глок», который он кладет себе на колени. Даже не понимаю, откуда он его достал.

– Я же говорил, что не люблю компанию, ЭрБи.

Парень оглядывается, увидев, что приближается другой мужчина, и поворачивается к нему.

– Свали сейчас же, придурок, я же сказал тебе, сам разберусь. – Парень осторожно глазеет на Доминика и возвращается на тротуар.

– Извини, дружище, мой младший племянник еще совсем сопляк. Я говорил его тупой заднице не высовываться. – Он тянется к карману, но останавливается, услышав злобный голос Доминика.

– Какого хрена ты делаешь?

– Извини, дружище, просто хотел все прояснить.

– Тогда, думаю, тебе нужно встретиться с Монахом. Я больше не собираюсь тут проезжать. Все ясно?

ЭрБи поднимает руки.

– Так я и собирался. Клянусь. – Он кивает за плечо. – Машина снова долбанулась. Видишь?

Доминик смотрит на стоящую на шлакоблоках «Шевроле» за спиной парня.

– Притаскивай в мастерскую. Починим.

– Спасибо, мужик. Я хотел спросить…

Доминик дергает подбородком, и парень отходит на шаг от машины, а потом мы уезжаем.

– Ага, значит, ты наркоторговец. Господи, стоило раньше догадаться. – Не знаю почему, но я разочарована. Я была о нем лучшего мнения, но, наверное, зря. Какого черта выпускник престижного колледжа занимается таким опасным и инфантильным делом? Это было бы так же чертовски тупо, как если бы миллионер Национальной футбольной лиги играл в бандита и просирал жизнь в поисках доверия улицы. Я не теряю время даром и озвучиваю свои впечатления: – Знаешь, ты можешь выбраться отсюда. Боже, Доминик, я полагала, ты выше этого жалкого дерьма.

Он притормаживает у стоп-сигнала и все, кто оказывается в радиусе метра от машины, отходят от нее, опустив глаза. Доминик наклоняется, смотря на меня, и я чувствую кожей его дыхание, когда он касается моей ноги пальцем и открывает бардачок. Шею покалывает, серебристые глаза пристально смотрят на меня, я начинаю неровно дышать. Доминик опускает взгляд на мои губы, и атмосфера в машине накаляется. Я провожу языком по нижней губе. В кровь выстреливает адреналин, Доминик тянет время, после чего, усмехнувшись, выпрямляется и бросает мне на колени лист бумаги. Я беру его и читаю. Это разрешение на оружие для некоего Жана Доминика Кинга.

– Ха, Жан? Очень по-французски.

Он выдирает из моей руки разрешение и вместе с пистолетом засовывает его в бардачок.

– Значит, у тебя есть разрешение. Но мое нежелание участвовать в твоих подозрительных делишках по-прежнему в силе.

Доминик поворачивает налево, потом еще, и мы уезжаем из этого не внушающего доверия квартала.

– Ты видела передачу денег?

– Нет.

– Наркотики?

– Нет.

– Я угрожал кому-нибудь оружием?

– Нет.

Приподняв бровь, он наклоняет ко мне голову.

– Было ли совершено какое-нибудь преступление?

– Нет.

– Тогда единственная подозрительная личность в машине – это ты.

– Это еще почему?

– Потому что твой гребаный мозг работает без остановки и строит догадки без каких-либо доказательств.

– Ты меня не знаешь.

– Ты предположила худшее, увидев муниципальное жилье и услышав разговор на углу улицы. – Доминик срывается с места и молча едет вперед, а я припоминаю тот разговор, но он ничего мне не дает. Тот парень явно пытался что-то ему всучить. Деньги или наркотики, я уверена. Но кто такой Монах, черт возьми?

Спрашивать бессмысленно, хотя я знаю, что не оскорбила Доминика. Сомневаюсь, что его вообще может что-то обидеть. Он, похоже, непрошибаем.

– Зачем взял меня с собой?

– А у тебя есть занятия поинтереснее? Хотела посмотреть серию с Кардашьян?

– Я не смотрю такое.

– Выполню одно поручение и отвезу тебя к твоему парню.

– Можешь хотя бы раз быть со мной добр?

Он не отвечает на мой вопрос, и мы заезжаем на парковку. Я выглядываю в окно и вижу медицинский центр. Доминик делает круг почета, оставляет ключ в замке зажигания и, обойдя машину, открывает дверь с моей стороны.

– Полезай назад.

Без лишних вопросов я залезаю назад, желая отправить гневное сообщение Шону. Но у меня нет с собой телефона, потому что я следую этим чертовым правилам, пока вынуждена развлекать его помешавшегося «брата».

Через десять минут стеклянные двери разъезжаются, и оттуда выходит Доминик, он не один. Медсестра везет инвалидное кресло, в котором сидит женщина, чей возраст нельзя определить из-за ее слабого физического состояния. Когда они оказываются ближе, я слышу их перепалку.

– Pourquoi tu n’es pas venu me chercher avec ma voiture? – Почему ты не заехал за мной на моей машине?

Я не понимаю, что она говорит, но все проясняет ее явное недовольство машиной и его ответ ласковым голосом, которого я прежде не слышала.

– Я отвез ее в мастерскую, Tatie. Я же тебе говорил.

Tatie. Тетя.

Она встает с помощью Доминика и замечает меня. С близкого расстояния женщина выглядит старше своего возраста. Думаю, ей около сорока. Однако, по ее взгляду и бледности видно, что она многое пережила. Наверное, виной ее жизненный опыт или безжалостная болезнь, или и то, и другое.

– Ты кто? – У нее заметный акцент, и я ставлю своей целью освежить знания французского.

– Здравствуйте, я Сесилия.

Она поворачивается к Доминику.

– Ta copine? – Твоя девушка?

Это я понимаю и отвечаю сама:

– Non. – Нет.

Она фыркает, а Доминик помогает ей сесть спереди.

– Comment ça va?

– По-английски, Tatie, и сегодня мы это не обсуждаем. – Доминик никогда не говорит на французском, что странно, потому что его прозвище Француз. Может, из-за нехватки подходящих собеседников.

Он смотрит на меня и, захлопнув дверь, обходит машину. Эти несколько секунд наедине с ней чертовски меня страшат. Несмотря на свой болезненный вид, она вызывает уважение. Я держу рот на замке и испытываю странную радость, когда Доминик снова садится за руль. На несколько минут воцаряется молчание, и я внимательно разглядываю женщину, ища сходство между ними. Оно есть, особенно, если представить ее на несколько лет моложе, когда в ее глазах и теле было больше жизни. Женщина заговаривает, и ее вопрос обращен ко мне.

– Почему ты приехала?

– Она девушка Шона, я ее подвожу, – отвечает Доминик, и мы подъезжаем к уличному аптечному пункту. Кассир здоровается с Домиником, ее лицо светится как рождественская елка. Под белым халатом она щеголяет непристойным платьем, а сама размалевана так, словно собралась на городскую вечеринку, а не на смену в приличной аптеке. Доминик обходителен с ней, это меня раздражает. Он оплачивает лекарства и просит воды. Девушка выполняет его просьбу, выставляя напоказ свою роскошную грудь.

– Salope, – с неприкрытым презрением произносит тетя Доминика. Я знаю, что это оскорбление в сторону девушки, пытающейся устроить нам в окне нечто вроде стриптиза. Я пытаюсь скрыть улыбку, но Доминик смотрит на меня в зеркало заднего обзора и все замечает. Честное слово, я вижу, как он кривит губы. Этого мужчину почти невозможно понять. Мы отъезжаем от окошка, и Доминик открывает упаковку, высыпав на ладонь таблетки и протянув тете нужную дозу вместе с водой.

– Я не ребенок.

– Пей, – произносит он приказным тоном.

Брюзжа, она берет таблетки и проглатывает их. Я вижу, как снова приподнимаются уголки его губ, а в глазах сияет то, что очень напоминает любовь. Я чувствую, как этот взгляд проникает мне под кожу. Тепло и уважение, с которыми он к ней обращается, утоляют непонятную мне нужду. Словно я знала, что он способен на эти чувства, и хотела увидеть воочию.

– Сколько осталось процедур? – спрашивает она.

– Мы уже говорили об этом. Шесть.

– Putain. – Черт.

Я хохочу, потому что понимаю ее.

– Je ne veux plus de ce poison. Laisse-moi mourir. – Я больше не хочу принимать этот яд. Просто дай мне умереть.

– По-английски, Tatie. – Он хочет, чтобы я была посвящена в детали их разговора. С каких пор Доминик такой тактичный?

– Засунь меня в ящик и забудь.

– В юности я так бы и сделал. Ты была ужасным родителем.

– Вот поэтому я не рожала детей. – Она поворачивается к нему и вызывающе задирает подбородок. – Когда я тебя приняла, мне только исполнилось двадцать. Ты не умирал от голода. Ты…

– Цыц, Tatie, – косится он на нее. – Сейчас отвезу тебя домой, там будет поудобнее.

– С этой болезнью такое невозможно. Не знаю, почему ты заботишься обо мне.

– Потому что мои первые попытки убийства потерпели неудачу, и ты стала мне нравиться.

– Это только потому, что ты чтишь память родителей.

Он сглатывает, и дальше мы едем в мирной тишине, пока Доминик не сворачивает на тесную дорожку. Фары освещают жилище в стиле Кейп-Кода[6] и запущенные растения на крыльце, большинство из которых завяли.

– Сиди. – Он выходит из машины и показывает ей оставаться на месте. Она не говорит со мной. Доминик открывает дверь и с легкостью поднимает ее на руки. Я вылезаю, и он смотрит на меня через плечо.

– Нет, сиди, вернусь через минуту.

Я оставляю его приказ без ответа и взбираюсь по ступенькам, чтобы открыть сетчатую дверь.

– Ха, а она мне нравится, – произносит его тетя, изучая меня в тусклом свете уличного фонаря. Доминик чертыхается, придерживая ее, и возится с ключами, но потом передает их мне. Я показываю ему каждый ключ, пока он не кивает на один, а потом проворачиваю его в замке и захожу в дом. Там я щелкаю самым ближним выключателем, и меня передергивает при виде разбегающихся по стене тараканов. В этом доме рос Доминик?

Доминик ведет тетю к старому креслу бежевого цвета, и она с облегчением вздыхает, когда они наконец до него добираются. Она откидывается на спинку, Доминик накрывает ей колени пледом, а потом скрывается в коридоре.

– Ты смотришь на него так же, как та девушка в аптеке.

– Изначально его сложно не заметить, – искренне признаю я, – но со временем становится легче не обращать на него внимание благодаря его жизнерадостному характеру.

Я осторожно, и стараясь не показывать этого, обвожу дом критическим взглядом. Здесь только старая мебель, с которой нужно хорошенько смахнуть пыль, почистить и вытравить насекомых. Не понимаю, как эта женщина планирует поправиться в такой обстановке. Она явно не смахивает на стерильную, но, судя по сказанному ей в машине, тетя Доминика не намеревается выздоравливать. Она испытующе смотрит на меня из кресла, а я смотрю на нее с таким же любопытством. Она изучает меня такими же как у Доминика серебристыми глазами. Сходство, совершенно точно, есть. Смотря на нее, я решаю, что ей самое большее сорок лет. Ужасно. Она слишком молода, чтобы сдаваться.

– Может, вам что-нибудь принести? Еще воды?

– Пожалуйста.

Я иду на кухню и включаю потолочный свет. Опять разбегаются тараканы, и меня начинает подташнивать. В раковине всего несколько тарелок, и по коже бегут мурашки, пока я ищу на полках чистый стакан. Я открываю холодильник, из которого воняет, и беру несколько кубиков льда, кидаю их в стакан, а потом открываю кран. Ставлю стакан рядом с ней на небольшой деревянный столик с вмонтированной лампой. Женщина включает ее и берет толстую книгу в кожаном переплете – Библию на французском языке, полную потрепанных закладок.

Доминик возвращается с коробкой для пилюль, датированной по дням, и пластиковым ведром для мусора. Он кладет таблетки на стол, а ведро ставит рядом с ней.

– Все разложил по дням. Принимай их, Tatie, или станет хуже. – Заметив Библию, он фыркает от смеха. – Тебя уже ничто не спасет, ведьма.

Я жду, что она откроет от удивления рот или возмутится, но тетя смеется вместе с ним.

– Если на небесах есть черный вход, может, проведу и тебя.

– Может, я не согласен с Его политикой, – парирует Доминик веселым голосом.

– Может, Он не согласен с твоей, но сие не означает, что Он не станет соратником. И ты забываешь, что я тебя знаю. А еще перестань делить мои таблетки. Я не инвалид.

– Но прикладываешь все усилия, чтобы им стать. Не пей сегодня, – приказывает Доминик, совершенно забыв о духовной составляющей разговора. – Дом я не обыскивал, но, если выпьешь, сама знаешь, что произойдет.

– Да-да, уходи, – прогоняет она его. Я отчетливо слышу звон бутылки под ее креслом-качалкой, когда она поудобнее в нем располагается, но Доминик слишком занят пультом от телевизора. Он не слышит, а тетя с вызовом смотрит на меня, но я мгновенно решаю, что это не моя битва.

– Может, нам остаться? – с искренней заботой спрашиваю я у нее. Все мои познания о последствиях химиотерапии почерпнуты из книг или душераздирающих фильмов. Из того, что мне удалось узнать, – люди тяжело переносят процедуру.

– Мне не впервой, – отвечает она. – Идите, вечер в самом разгаре, а вы молоды, не тратьте время попусту.

– Ты тоже молода, – бурчит Доминик, щелкая каналами.

Я подхожу к ее креслу и становлюсь на колени на потертом ковре. Не знаю, что вдруг на меня нашло – может, повлияли ее жилищная ситуация или болезнь. Ее по большей части черные волосы заплетены в косу, на загорелой коже оставила свой след жизнь, небольшие морщинки вокруг рта очерчены остатками губной помады. Она кажется хрупкой, ее тело покорно, под глазами следы болезни. Но сами глаза, такого же металлического оттенка, что у племянника, сияют юностью. Они с интересом останавливаются на мне, когда я наклоняюсь и шепчу:

– Римлянам 8:38–39.

Она быстро находит нужную страницу и, к моему удивлению, зачитывает ее вслух.

– Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, – тихо шепчет она, – ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другое какое творение не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькают эмоции – в основном это страх.

– Ты веришь, что это правда?

– Это единственные строфы, которые я знаю наизусть. Так что, думаю, я хочу в них верить. – Ее взгляд показывает, что и она тоже.

Она смотрит мимо меня на Доминика, который стоит за моей спиной.

– Elle est trop belle. Trop intelligente. Mais trop jeune. Cette fille sera ta perte… – Она слишком красива. Слишком умна. Но еще юна. Эта девушка станет твоей погибелью.

Я поднимаю глаза на Доминика, лицо которого остается безучастным. Расстроившись, что не могу понять больше ее слов, я встаю.

– Было приятно познакомиться.

Она отмахивается, и мы бредем к двери. На пороге я оглядываюсь и вижу, как легонько приподнимаются уголки ее губ. Это улыбка Доминика, и отчасти я воодушевляюсь при виде нее.

Проходит несколько минут очередной молчаливой поездки, и я делаю тише орущее радио Доминика.

– Что случилось с твоими родителями?

У него подергивается мускул на подбородке, и Доминик бросает на меня взгляд, который мне не понять.

Когда он снова врубает радио и переключает передачу, чтобы разогнаться, я понимаю, что поддерживать разговор Доминик не собирается. Я в недоумении наблюдаю за ним, сбитая с толку из-за перемены в его настроении и невыносимо красивой маски на лице, а еще из-за секретов, которые он так тщательно оберегает. В этом плане Доминик очень походит на Шона. Когда им задаешь вопросы, оба уклончиво отвечают, словно прошли и достигли вершин мастерства на уроках лаконичных ответов. Я выдыхаю, надув щеки, и решаю погодить с вопросами. Смысла никакого. Доминик снова стал неприступным, на это указывают его невербальные знаки. Я ухожу в себя, пока мы не подъезжаем к гаражу.

Доминик паркуется возле гаражного отсека и вылетает из машины так, словно хочет уйти от меня как можно скорее. Я же сижу в машине и смотрю, как он, не оглядываясь, заходит в мастерскую. День сегодня выдался, мягко говоря, насыщенным и немного познавательным.

Мое внимание привлекает огневая вспышка, и через лобовое стекло я замечаю Шона, захлопывающего свою зажигалку.

Он подходит ко мне, когда я вылезаю из машины.

– Как понимаю, все прошло не лучшим образом?

– С какой стати ты прислал за мной этого человека?

Он еле слышно посмеивается, но в глазах веселья нет.

– Что происходит у тебя в голове, Щеночек?

Я обхватываю его руками, и Шон осторожно выдыхает облако дыма, чтобы оно не коснулось моего лица.

– Просто рада тебя видеть.

– Это правда? – В его словах не звучат обвинительные нотки, но я знаю, что он видел, с каким неприкрытым интересом я смотрю на его соседа. Впрочем, Шон знает Доминика как никто другой. Уж он-то в курсе, что какие-то один-два часа наедине с его другом могут быть невыносимыми и утомительными.

Шон бросает сигарету и притягивает меня к себе, поцелуем стирая эту загадку. Когда он отстраняется, я с силой хватаю его за волосы.

– Почему ты не заехал за мной?

– Пара причин, одна из которых – непредвиденная и принудительная рабочая встреча в выходной день.

– О да?

Он улыбается мне.

– Ты отлично сражалась, детка.

Это моя первая настоящая улыбка за день.

Глава 24

Я спускаюсь со ступенек, где возле пассажирского сиденья стоит Шон, встречая меня с умопомрачительной улыбкой. Он обводит голодным взглядом мою накидку, под которой скрывается пугающе эффектный купальник. Я подхожу к Шону, и он обхватывает теплыми мозолистыми руками мою задницу и притягивает к себе, словно заявляя свои права. Когда он целует меня с языком и из его груди вырывается тихий стон, я уже начинаю жаждать продолжения. Мне мало того, чем мы занимаемся, я страстно желаю того, что будет потом. Вчера вечером я позвонила Кристи и рассказала о своих отношениях с Шоном, беззастенчиво поведав некоторые детали, потому что она мой человек и тоже проявляет интерес ко всему, что с ним связано.

Рядом с ним я счастлива. Мое романтичное сердце поет. Ответ за это лежит на Шоне, с самого первого дня нашего знакомства. Он стискивает меня руками и целует, целует, наши языки сражаются друг с другом. Ощущение его тела, его аромат – мое новое пристрастие. Я балдею от Шона, и он берет все в свои руки, притягивая к себе, и трется стояком о мой живот, чтобы я поняла, как сильно он меня хочет.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, его глаза сияют, а на губах виднеется довольная улыбка.

– Что тебе вчера снилось?

– Ты не будешь спрашивать, кто мне снился?

– Я не льщу себе.

– А стоило. Ты был во всех снах, что я помню.

– В хороших?

– Чертовски хороших.

– Рад слышать. Готова повеселиться?

– Всегда.

– Моя умница. – Когда я усаживаюсь в машину, Шон пристегивает меня и нежно целует в губы, словно не может ждать ни секунды.

– Дом придет. Надеюсь, ты не против.

Немного поникнув духом, я лишь киваю. Я надеялась побыть с Шоном, но не стану поднимать из-за этого бучу, потому что время мы всегда проводим с пользой. Доминик выводит меня из себя, и с этим трудно примириться. Влечение к нему не поддается объяснению, я лишь чувствую себя виноватой. Я не рассказываю об этом Шону – не хочу, чтобы он так же, как я в последние дни, из-за этого напрягался. Находиться в обществе Доминика то же самое, что наблюдать в замедленной съемке за взрывом металла. С Шоном я как за каменной стеной, но когда рядом Доминик, то возникает ощущение, будто с каждым вдохом я втягиваю что-то опасное. И вместе с тем он так же с каждым вдохом пьянит меня все сильнее.

Я предпочитаю быть трезвой и подготовленной. По крайней мере, так я себя убеждаю.

Сев за руль, Шон сжимает мою ладонь и ведет большим пальцем по моему бедру.

– Выглядишь прекрасно.

Я отвечаю лучезарной улыбкой.

– Ты тоже.

– Поехали, детка, – шепотом говорит он, поцеловав меня еще раз, откидывается на спинку кресла и заводит мотор. Из динамиков разносится южный рок, Шон постукивает пальцами по рулю, а я просто… смотрю на него. Возможно, это еще не любовь, но иначе чем слепым увлечением не назовешь. Мы подпеваем классическому року и едем на озеро. За его креслом стоит доверху набитый холодильник.

– Хорошая песня, – говорит он, когда начинает играть новая мелодия, которой он тоже подпевает. Я с любопытством смотрю на приборную панель и читаю название – Night Moves Боба Сигера. Шон совершенно непринужденно сжимает мое бедро пальцами и поет, но когда я вслушиваюсь в слова, то они выбивают почву у меня из-под ног. Чем дольше он поет, тем сильнее меня тошнит. Песня о никчемной летней интрижке, о герое, который коротает время с помощью секса, пока ему не попадется партнерша получше. Шон замечает мои насупленные брови, когда мы подъезжаем к владениям его кузена, и взору предстает живописный вид на озеро. Мое настроение стремительно падает до нуля.

Как только машина останавливается, я спихиваю его руку со своего бедра и выпрыгиваю. На берегу озера Доминик наблюдает за нами с плота размером с тракторную шину.

– Какого хрена? – спрашивает Шон. Я разворачиваюсь и иду в обратном направлении к лесу, который отбрасывает тень на несколько метров. Я успеваю выйти на небольшую горную тропинку, ведущую к поляне, когда слышу голос Доминика.

– Что, нахрен, с ней такое?

Я даже не собираюсь возвращаться, чтобы объяснить свое поведение. Просто бросаюсь к деревьям, обутая в шлепанцы, которые совсем не годятся для утреннего похода. Я веду себя как идиотка, и мне нужно взять себя в руки, пока не натворила дел похуже.

– Сесилия.

– Шон… просто оставь меня на минуту.

– Нет, черт возьми. – Он идет за мной. – Давай больше так не делать.

– Серьезно, я хочу побыть одна, – огрызаюсь я.

– Еще двадцать минут назад ты пела по-другому.

Я круто разворачиваюсь, чуть не ударившись о его грудь.

– Кстати, о пении. Какого черта это было?

Он сводит брови.

– Ты о чем?

– О песне, которую ты мне пел. Ты на что-то намекал?

– По дороге сюда я песен семь поставил. Может, уточнишь, о какой идет речь?

Я скрещиваю на груди руки, пока он раскидывает мозгами, и вижу, как до него доходит.

– Это просто песня.

– Так что я для тебя? Чем все кончится?

Шон подходит близко-близко и, взяв меня за запястье, кладет мою руку себе на грудь.

– Я пока понятия не имею, и ты тоже, но клянусь тебе: это лишь четвертая доля темпа, с которым бьется мое чертово сердце, когда приходится гнаться за твоей красивой и сумасшедшей попкой.

– Я слышала, что вы делите женщин.

Он даже бровью не ведет.

– Делим.

Тишина.

Я вырываюсь и скрещиваю на груди руки.

– Поподробнее не хочешь рассказать?

– Нет. И если ты об этом слышала, то не потому, что мы это обсуждали.

– Ого, звучит так высокомерно.

Шон проводит рукой по золотистым прядям.

– Это правда.

– Так вот для чего ты взял меня с собой?

Шон клацает зубами.

– Своим поведением ты сыпешь соль на рану.

– В смысле?

– В смысле: разве я не должен обижаться из-за того, что ты считаешь меня чертовым ничтожеством, раз я в доле?

Я только смотрю, как он шагает ко мне, встав близко-близко, его глаза горят от гнева.

– Тебя тянет к Доминику. Можешь отрицать, сколько влезет, но я вижу, чувствую это притяжение, и не буду мешать или заявлять на тебя права, потому что это не принесет нам ничего хорошего. Правда в том, что так я лишь сильнее хочу тебя. Я реально кайфую от этого и не собираюсь извиняться. И не стану требовать извинений у тебя за влечение к Дому. Когда мы впервые переспали, я говорил тебе, что не завожу традиционных отношений, и Доминик тоже. Предоставляя тебе выбор, я скорее проявляю уважение к своим чувствам и к твоим желаниям. Отрицать, что я видел, как ты не раз трахала его глазами, гораздо хуже.

Я с изумлением смотрю на Шона, потрясенная до глубины души его безжалостным прямодушием.

– Перестань хоть на несколько секунд забивать себе мозги и будь честной с собой. Я прошу только об этом. Просто будь честной. В глубине души, если бы тебе не пришлось выбирать, как бы ты поступила?

Я в полном смятении замираю, и Шон наклоняется, вторгаясь в мой разум.

– Я… я, я с тобой, – с запинкой произношу я, ненавидя его за то, что он пришел к таким выводам. Его суперсила в понимании людей и предвосхищении их желаний только что вышли мне боком. Когда Шон придвигается, я чувствую только вину.

– Господи, как ты красива, – шепчет он. – Но как же ты ошибаешься, думая, что я хочу от тебя чего-то большего, чем ты желаешь дать. – Шон ведет пальцем от моего подбородка до шеи. – Я не пытаюсь манипуляциями тебя уговорить. И сегодня, заехав за тобой, думал, что ты сядешь только на мой член и без зрителей. – Его глаза в коричневую крапинку сверкают. – Но зная, что ты думаешь об этом, чертовски возбуждаюсь. – Он проводит своими губами по моим легчайшим касанием. – Но решение всегда – всегда – за тобой.

Я стою, глупо разинув рот и потеряв дар речи. Шон чертыхается, увидев мое выражение лица.

– Давай просто отложим эту тему, ладно? Когда я заехал за тобой, ты была такой радостной. Меньше всего хочу сегодня с тобой ругаться. Давай попробуем приятно провести время.

Я стою, оцепенев от шока и растерянности, и Шон тянет меня за руку, но я выдергиваю ее.

– Ты прикалываешься надо мной? Ты только что сказал… – Я изумленно смотрю на него. – Я думала, мы… ты…

Шон оборачивается, и я осознаю, что он видит на моем лице и в глазах противоречивые обиду и растерянность.

– У тебя появились ко мне чувства, Щеночек?

Мне лишь остается ответить ему с той же искренностью.

– Да, конечно, появились. Мы… я надеялась… Не знаю.

– Правильно, мы не знаем, так что хватит обижаться и устраивать драму на пустом месте. Ты хочешь мне доверять, но сама боишься открыться, и я ничего не могу с этим поделать. Могу хоть каждый день напоминать, что со мной тебе ничто не угрожает, но бессмысленно, пока ты сама не поверишь. И кстати, чувства у меня появились, как только я тебя увидел. – Я обмякаю, когда он проводит пальцем по моим губам. – Ты красивая, умная, добрая, чуткая и не только. – Шон опускается лбом мне на плечо и стонет: – И сердишься.

Шок проходит, и я решаю попробовать быть честной с самой собой, дать себе право попытаться посмотреть на ситуацию его глазами. В словах Шона таится много правды, но я хочу увидеть в его глазах обиду и не вижу. Меня это огорчает и в каком-то смысле уязвляет. Я-то надеялась, что он будет ревновать меня, но этого не происходит.

– Просто не хочу чувствовать себя…

Шон поднимает голову.

– Использованной? Униженной? Это от тебя зависит. Дело в тебе, детка, не во мне. – Шон наклоняется. – Любое вынесенное сейчас осуждение твое и только твое. – Он еще держит меня за руку и, медленно ее приподняв, целует по очереди подушечки пальцев. – Когда мы стали проводить вместе время, я не думал… – Он заглядывает мне в саму душу. – Я был и буду с тобой в моногамных отношениях, Сесилия, если ты действительно этого хочешь. Легко. Я уже готов запереться с тобой в комнате и выбросить ключ из-за тех чувств, которые, как мне кажется, у тебя начинают появляться. Но есть и другой вариант, и я не хочу ограничивать тебя, потому что раскрепощенность так прекрасна. А ты достойна получить все, что хочешь. – Шон наклоняется и легко, как перышко, целует ямочку на шее, его губы путешествуют по моей мгновенно разогревшейся коже. Он хватает меня за волосы, лаская теплым дыханием ухо. – Хотеть его член – нормально, детка. Я с офигенным наслаждением, как дикарь, буду смотреть, как он проникает в твое тело.

Он отклоняется, чтобы увидеть мою реакцию на его слова, и я вижу в его глазах лишь удовлетворение. Шон всасывает в рот мою губу, и от этого жеста между бедер быстро становится мокро. Он ведет рукой по моему животу и ныряет под ткань, скользнув в меня одним пальцем. Вытащив его, Шон показывает мне влагу, вынуждая смотреть, как возбуждают меня его предложения. Он засовывает палец в рот, и я не в силах отвести от него взор, чувствуя, что вот-вот взорвусь. Ноги у меня подкашиваются, когда Шон падает на колени.

– Да, давай-ка немного снимем напряжение.

Я в спешке толкаю его голову к себе, и Шон злорадно посмеивается, развязывая мои плавки. Он стоит передо мной на коленях, и его волосы щекочут мне живот через мою ажурную накидку.

– Шон, – стону я его имя, и он, раздвинув мне ноги, закидывает одну из них себе на плечо. – Господи.

– Раздвинь. – Шон еще сильнее раздвигает мне ноги. – Шире, – слышу его горловой рык, а через секунду он касается языком моего клитора. Я подскакиваю, но Шон крепкой хваткой удерживает меня на месте и начинает ласкать языком. Всего через несколько секунд его жадных ласк я чувствую приближение оргазма.

– Черт возьми, да, – шепчет он и поднимает на меня глаза, вводя палец и отодвинув накидку, чтобы я видела, как он скользит пальцем туда-сюда. Шон добавляет еще один палец, а я смотрю на него сверху вниз. Его золотистая шевелюра переливается в лучах солнца на полянке среди деревьев, пока сам он стоит на коленях прямо на сосновых иголках. В его карих глазах плещется похоть. Никогда не забуду, как приятно чувствовать, когда на тебя так смотрят, так трогают. Я тяжело дышу, тело начинает потрясывать, пока Шон искусно доводит меня до оргазма. Он хорош, слишком хорош, и я чувствую укол ревности, сжимая мышцами его крупные пальцы. Я просто наблюдаю, как он мне поклоняется. Не сводя глаз, Шон припадает и с идеальным нажимом проводит языком, прокручивает пальцами так, что я взрываюсь. У него вырывается довольный стон, и Шон, смотря на меня снизу, начинает быстрее двигать языком, пока я не кончаю.

Я дрожу в его руках, меня охватывает такой силы оргазм, что Шону приходится держать меня, чтобы я не рухнула на землю. Не в силах себя контролировать, я выкрикиваю его имя, он ласкает меня пальцем, пока не стихают прокатывающиеся по телу волны. У меня подгибаются ноги, Шон завязывает мои плавки, целует обнаженный живот и ведет теплым ртом по моей шее, а потом завладевает губами. В этом поцелуе я чувствую себя обожаемой и защищенной. Чувствую, что меня не осуждают за грешные мысли, за возбуждение от его предложений.

Шон отодвигается.

– Черт подери, это все, что я могу сейчас сделать, чтобы не трахнуть тебя. – Он качает головой, смотря на мое ошеломленное лицо. – В голове у тебя раздрай из-за того, чему тебя учили, и твоих желаний, но это нормально, детка. Нормально. Некоторые считают, что без правил и нравственных норм мы ничем не отличаемся от животных. – Он наклоняется, соблазнительно изогнув губы. – Но животным быть очень весело. К тому же тут важен твой собственный выбор. Все зависит от тебя, понимаешь?

Я киваю, и Шон убирает с моего плеча густые волосы.

– Хорошо. – Он поворачивается и приседает на корточки. – А теперь запрыгивай, пока шлепки не порвала.

Глава 25

Нежась с закрытыми глазами на огромном шероховатом плоту, я подставляю лицо солнцу. Шон лежит с одной стороны, Доминик – с другой. Оба в темных плавках и обнажены по пояс. От них чертовски сложно оторвать взгляд – тем более после того, что узнала о них сегодня утром. Доминик встретил меня возле плота, в его серебристых глазах блестело лукавство, а пухлые губы были приподняты в дьявольски коварной улыбке. Он – воплощение темного ангела с извращенными намерениями.

– Все уладили? – В его словах сквозил порочащий намек, словно он прекрасно знал, из-за чего между мной и Шоном случился разлад и чем все закончилось, поэтому я просто смотрела на него. И Доминик будто оживился, без лишних слов помогая Шону затащить на плот два холодильника.

Тут мы и коротаем часы: пьем, разговариваем, плаваем, едим и загораем подобно обленившимся кошкам. Доминик не особо старается быть со мной вежливым, но со временем становится понятнее, что после проведенного вместе дня в наших отношениях наметился прогресс.

Из небольшого радиоприемника, который принес Шон, играет музыка. Окруженные величественными горами, мы молча бездельничаем посреди озера, закрепив плот в воде. Стоит идеальный летний день, в воздухе пахнет солнцезащитным кремом с запахом кокоса.

Я переворачиваюсь на живот и наклоняю голову в сторону Доминика, но открываю глаза, почувствовав на себе его пристальный взгляд. Его присутствие вызывает раздражение. Доминик валяется на плоту и наблюдает за мной потемневшими глазами, его кожа блестит от пота.

– Что?

Он ничего не говорит, только сосредотачивает на мне внимание. Я чувствую, как внутри все сжимается, ноет, раскрывается от правдивых слов Шона. Я и впрямь хочу Доминика. Я бесконечно борюсь с этим притяжением и пытаюсь примириться с тем, что будет означать для меня, если я положу ему конец.

Разве это плохо?

И это единственная возможность оказаться в компании двух невероятно сексуальных мужчин, к которым испытываю желание?

Доминик перемещает руку и проводит подушечкой большого пальца по моей спине. Я вздрагиваю от прикосновения, округлив глаза и приоткрыв рот, когда парень начинает ласкать пальцем мою кожу. А потом я чувствую, как он тянет за веревочки купальника, медленно их развязывая, и мягкая ткань спадает с груди.

– Я не…

Доминик приподнимает бровь, его рука замирает, в глазах читается вопрос. Он просит разрешения. Я чувствую, как рядом со мной приподнимается Шон, и поворачиваю голову, встретившись со взглядом его светло-зеленых глаз с коричневыми крапинками. Он наклоняется и нежно целует меня в губы, а Доминик снова возобновляет свои ласки.

Это выбор. Мой выбор.

– Я не стану т-тра… – с запинкой лгу я Шону, думая, что именно это он и хочет услышать.

Смогу ли я пойти на такое?

Хочу ли я?

Удастся ли с этим ужиться?

Дыхание Доминика обжигает ухо. С тех пор как я от него отвернулась, он успел переместиться, и теперь я чувствую за своей спиной его грудь. Он шепчет:

– Я бы никогда не позволил тебе меня трахнуть.

Я поворачиваюсь к нему. Доминик близко, очень близко – еще пара сантиметров, и наши губы соприкоснутся.

– Ты знаешь, о чем я.

У меня перехватывает дыхание. Вдалеке слышны раскаты грома, звучащие словно предупреждение. Я приподнимаюсь на локтях, забывая, что лежу без лифчика, и смотрю на облака, проплывающие за горными вершинами. Надвигается буря во многих отношениях. Это предупреждение? Все это противоречит моей натуре и романтике, в которую я верю всей душой. Доминик, лежа на боку, теперь ладонью гладит меня по спине, спокойно и сосредоточенно смотря мне в лицо.

– Расслабься, детка, – шепчет Шон, касаясь легкими поцелуями моей руки. Он приподнимает меня так, что нижняя часть туловища лежит на плоту, а верхняя – на нем. Шон улыбается мне, в его глазах виден один голод. Он слегка приподнимается и обхватывает губами мой сосок. Я смотрю на него, снедаемая ощущением его тела, крепких мускулов и его красотой. Я вздрагиваю от нежных прикосновений к своей спине, прекрасно осознавая, что меня касается Доминик.

Доминик касается меня.

И я этого хочу.

Трепеща от удовольствия, которое приносят мне эти ласки, я поворачиваюсь к Доминику лицом и вижу, как он молча и спокойно за мной наблюдает.

Его густые волосы взъерошены, и пальцы у меня ноют от желания зарыться в них. Я опускаю взгляд на его полные губы, а Шон тем временем тянет за сосок. Задыхаясь от удовольствия, я скольжу взглядом по телу Дома: он – сплошные твердые линии, четкие контуры, олицетворение совершенства, вырезанное по божьему чертежу. Однако он слишком соблазнительное яблоко, и если я приму хотя бы кусочек, то меня опутают чары, с которыми я вряд ли смогу справиться.

Но я хочу этот кусок.

Забывшись от этого притяжения, Дом прекращает движения рукой, и мы дышим в унисон.

И в этот миг я ощущаю, как между нами происходит какой-то надлом. Дом приподнимается, я наклоняюсь – и наши губы соединяются.

От соприкосновения по телу пробегает мелкая дрожь.

Шон стонет, как будто тоже это чувствует, и пододвигается к другому соску, жадно втянув его в рот. Когда Доминик скользит языком по моим губам и запускает руку в волосы, снова раздается раскат грома. Он страстно целует меня, уверенно лаская и исследуя, пробуя на вкус каждый уголок моего рта. Я издаю стон от этого пьянящего поцелуя. Шон накрывает губами мою грудь, лаская каждый миллиметр кожи. Доминик останавливает наш поцелуй, но крепко держит руками мою голову и не сводит с меня глаз.

Я хочу этого. Хочу сильнее следующего вздоха. От волшебных касаний Шона у меня вырывается громкий стон, а в глазах Доминика вспыхивает огонь, и он снова притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. Этот поцелуй глубже, сильнее… просто сильнее. Я чувствую себя сексуальной и прекрасной сиреной, которой они поклоняются. Я никогда не обладала такой силой, и ее мне подарили они.

Это выбор. Я могу остановиться в любой момент. Могу остановиться хоть сейчас.

Шон в нежной ласке водит пальцами по моему телу, пока Доминик усыпляет мою бдительность поцелуем с языком. Я могу вечность провести за поцелуями с этим мужчиной. Они пылкие, соблазняющие, требовательные – и чувствуется в них еще что-то. Простонав, я отодвигаюсь от него и удивляюсь своему нежеланию, чтобы это заканчивалось. Взгляд Доминика полностью отражает обескураживающее ощущение в моем теле – наша связь преисполнена возможностями.

Еще один раскат грома, еще один поцелуй с Домиником, которым он, кажется, доволен, словно исполняется его самое заветное желание. Шон водит языком по моим соскам, держит за попу и, раздвинув мои ноги, трется набухшим членом. Осознавая, что происходит, я чувствую, как пульсирует клитор. Пульсация становится размеренным гулом, а потом буйством. Слабое подозрение начинает пробуждаться, как от глубокого сна.

У меня есть вопросы, много вопросов, но спросить не удается, поскольку Доминик быстро прерывает поцелуй, садится, а потом тянет меня к себе на колени, чтобы я села на него верхом. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, но затем Дом наклоняется и завладевает моим ртом полностью. Поцелуй становится пылким, я задеваю грудью его крепкие мышцы, и Дом стонет мне в рот. Этот поцелуй вдруг полнится страстью, жаждой и кажется бесконечным. Я не могу от него оторваться, даже осознавая, что за нами наблюдает Шон. Языки сплетаются, руки жадно рыщут. Отодвинувшись друг от друга, оба учащенно дышим, в глазах виднеется прозрение. Я чувствую, что он видит мое, и знаю, что увижу в его глазах то же самое. Его прикосновение, его близость, его поцелуй напоминают, будто я окружена холодным темным облаком, в котором теперь с удобством обитаю.

Впервые после знакомства с Домиником я по-настоящему хочу узнать, кто он такой и почему его поцелуй вызывает у меня такие чувства. Затаив дыхание, ощущаю, как с моего плеча убирают волосы, а потом Шон впивается в него зубами и касается языком. Он сидит за моей спиной и неспешно водит руками по телу, словно времени у нас предостаточно.

Гром шумит уже рядом, и я понимаю, что стоит беспокоиться из-за приближающейся бури, но не могу перестать смотреть на Доминика. Он еще ждет моего решения. И видит его в ту же секунду, как я его принимаю. Но я выражаю ответ в действии и трусь о набухший в плавках член.

Вдалеке слышится треск, и я даю волю своим рукам и пальцам, вожу ими по его телу, изучаю его губами. Вдруг меня ставят на четвереньки над Домиником, и он обхватывает ладонью мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Шон раздвигает мне ноги, проводя губами дорожку по внутренней поверхности бедер. Доминик упивается моим удовольствием, внимательно оценивает каждую мою эмоцию. Я закрываю глаза, чувствую, как Шон ртом ласкает мое тело, как властно стискивает пальцами Доминик мое лицо. Открыв глаза, я вижу, что во взгляде Доминика отражается бушующий в моем теле огонь. На его лице появляется удовольствие, и он поднимает руку и обхватывает ею мою грудь, задевая большим пальцем сосок. Шон тем временем развязывает мои плавки и стягивает их вниз.

Я одолеваю слабый, но грозный голос разума, что звучит в моей голове, его заглушает рокот похоти. Доминик обводит взглядом мое обнаженное тело, и я пылаю.

Я хочу этого.

И парни прекрасно все понимают.

Шон обхватывает губами мой клитор, и я вскрикиваю, но Доминик успокаивает меня, проводя большим пальцем по щеке.

– Хочу ее слышать. – В его голосе сквозит похоть и слышится приказ. Именно в эту минуту я наконец-то полностью сбрасываю оковы.

Шон начинает бешено ласкать меня языком и добавляет к своему штурму пальцы. Я стою голой на четвереньках и, посмотрев вниз, вижу между раздвинутых ног Доминика голову Шона. Спустя секунду Доминик толкает меня назад к лицу своего друга. Я сразу же начинаю брыкаться, но Дом держит железной хваткой, затуманившимся глазами смакуя мою реакцию. В такой позе мне никак его не поцеловать. Шон нанизывает меня на свой язык, добавляет третий палец, и я теряю контроль, раскачивая бедрами на его лице и упираясь руками в плечи Доминика.

– Она скоро кончит, – говорит Доминик охрипшим от похоти голосом. Обхватив мое лицо, он проводит большим пальцем по губе, а потом просовывает его мне в рот. Я обхватываю его палец губами, яростно посасываю и кусаю, и вдруг чувствую, как меня начинает колотить от приближающегося оргазма. Шон еще шире раздвигает мне ноги, щекоча носом клитор, а потом, приподняв меня, начинает неистово его облизывать. Я запрокидываю голову назад, пытаясь еще сильнее прижаться к его рту, но Доминик меня останавливает и снова завладевает моим вниманием.

– Ты совершенство, – хрипло шепчет Доминик, и я чувствую это вплоть до кончиков пальцев.

– Хочу почувствовать твой рот.

– Знаю, – вот и весь его ответ. Я тянусь к нему, чтобы схватиться за его член, но Доминик перехватывает свободной рукой мое запястье и, резко кивнув подбородком, останавливает мои порывы.

– Твою мать, – бормочет Шон, а уже через секунду всасывает в рот клитор, и, вскрикнув, я кончаю, чувствуя, как он растягивает меня пальцами.

По телу волной проносится оргазм, Доминик удерживает рукой мое лицо рукой, наблюдая за мной, наблюдая, как дрожит мое тело от удовольствия, пока я не превращаюсь в податливую лужицу.

В приоткрытый рот Шона изливаются мои соки, его ласки замедляются, и он отстраняется. Мы с Домиником сливаемся в поцелуе, пожираем губами, он силой усаживает меня обратно к себе на колени. Неподалеку гремит гром, и я резко подскакиваю на парне, но он насилует мой рот, и поцелуй распаляет сильнее страха. Это самое, черт возьми, страстное мгновение в моей жизни, и я не хочу, чтобы оно подходило к концу. Я усиливаю поцелуй, как могу, желая, страстно мечтая оказаться еще ближе к нему и изнывая от голода. Мы тяжело дышим, когда Доминик наконец отстраняется.

– Произнеси, – приказывает он.

– Трахни меня, – безо всякого промедления и отбросив любые теплящиеся сомнения, отвечаю я. Через секунду в руке Доминика оказывается презерватив, и я восторженно смотрю, как он медленно раскатывает по толстому члену резинку. Моя похоть становится нестерпимой. Шон губами касается моей спины, его руки трогают ревниво, хищно, требовательно.

– Ты чертовски вкусная, – шепчет он мне в шею, и я поворачиваю голову, чтобы жадно его поцеловать и почувствовать на губах свой вкус. Доминик пальцами растягивает меня, а Шон засовывает в рот свой язык, прожигая пленительным поцелуем. Он отпускает меня и проводит пальцем по моим губам. – Ты уверена?

Я киваю, не желая ждать больше ни секунды из того времени, когда разрешаю себе поддаться своим желаниям.

Я поворачиваюсь к Доминику, который не сводит глаз с того местечка, где он продолжает растягивать меня. Покачивая бедрами, я прижимаюсь к его руке, получая наслаждение от ощущения его тела, желания, которого исходит от него волнами.

Обхватив меня сзади руками, Шон приподнимает, словно предлагая, и Доминик направляет член. Смотря другу в глаза, Шон медленно, очень медленно опускает меня на член Доминика, мы втроем наблюдаем за этим.

– Обалдеть как горячо, – хрипит мне на ухо Шон, а Доминик стискивает мои бедра. Я ахаю от ощущения наполненности. Между ног пульсирует, потребность двигаться невыносима. Я начинаю покачивать бедрами, но Доминик останавливает меня, резко дернув подбородком. Он входит медленно. Он хочет смотреть и потому устремляет взор на то, как моя плоть растягивается на его члене. Я внимательно смотрю ему в лицо, в подернутые пеленой глаза, на влажные волосы, темные ресницы, крепкие мускулы на груди и стиснутую челюсть.

Я стону его имя, и через мгновение Доминик устремляет на меня взгляд и резко толкается бедрами, отчего у меня перехватывает дыхание. Шон зубами и губами впивается в мою шею.

– Черт, – напряженным голосом говорит Шон. Доминик снова вонзается в меня, сливается со мной телом, резко врываясь в мое, а я кричу его имя и царапаю ему грудь. В следующую секунду меня отпускают.

Мои бедра продолжают двигаться, сердце громко стучит, желание вырывается из-под контроля. Я смотрю на Доминика, который шумно дышит с открытым ртом. Удовольствие в его глазах добавляет мне уверенности в себе, наполненность, которую я ощущаю, неизмерима.

– Отпусти ее, – приказывает Шону Доминик.

Меня отпускают и тут же укладывают на спину. У меня перехватывает дыхание, когда Доминик резко входит, закидывает мою ногу себе на бедро и трахает как животное. Взгляд у него дикий, а изо рта вырываются рычание и ругательства.

Я смотрю на них обоих. В их глазах читается поклонение, губы шевелятся, изрыгая проклятия и всякие непристойности. Чуть сместившись, Доминик встает на колени, не выходя из меня. Моя спина пригвождена к плоту, а нижняя половина туловища лежит у него на коленях. Доминик начинает вбиваться в меня, открывая Шону отличный вид. Шон опускает глаза и смотрит, как Доминик трахает меня до удушья, до смерти. В его глазах виднеется одно желание, и он продолжает двигать, гладить, сминать руками. Я вскрикиваю, движения ускоряются. Шон стягивает шорты и достает член, натягивает на него презерватив и захватывает в поцелуе мои губы. Я жадно целую его, а Доминик ускоряет темп, его член подрагивает в моем теле – оргазм уже близок. Я отрываюсь от Шона и смотрю на Дома. То, что вижу, иначе чем совершенством не назовешь. Он не в себе, не в себе, так потерялся в соединении наших тел, глаза Дома дикие. Шон приподнимается надо мной и прижимает большой палец к клитору. Я выкрикиваю имя Доминика, чувствуя, как дрожит тело от еще одного оргазма. Глаза у меня закрываются, сердце гулко стучит. Шон отодвигается, наблюдая, как я теряю рассудок, а Доминик входит в меня раз-другой и глухо стонет от удовольствия.

Выбившись из сил, он наклоняется, поставив сильные руки по обе стороны от меня, и целует долго и бесконечно. Потом отстраняется и отползает, рухнув на спину; его грудь вздымается и опускается. А потом рядом оказывается Шон и страстно меня целует. Его голод неизмерим, когда он притягивает меня к себе. Ноги Шона раздвинуты, моя спина прижата к его груди. Он зажимает в кулаке мои волосы и тянет назад. Я кладу голову ему на плечо, Шон поднимает меня и входит.

Я выкрикиваю от вторжения, и Шон начинает безжалостно меня трахать. Я лежу, распластавшись у него на коленях, клитор пульсирует на открытом воздухе. Шон свободной рукой ведет по моему телу – начинает с груди, затем скользит вниз вдоль пупка к точке нашего соединения. Он водит пальцем по клитору, не переставая вколачиваться в меня. Шон терзает губами мой рот и входит, входит. У меня появляется второе дыхание, и я начинаю вжиматься в него, поглощенная дымкой страсти. Шон перестает меня целовать, и я смотрю на Доминика, взгляд которого прикован к нам. Его глаза горят ярким огнем и с новым желанием осматривают мое тело.

– Как хорошо, – тихо молвит Шон и напрягается – его вот-вот охватит оргазм. Я накрываю рукой его двигающиеся пальцы и через несколько секунд кончаю. Мой взгляд прикован к Доминику, и Шон тоже подходит к пику, хрипло рыча. Мы падаем на плот. Дыхание прерывистое, ноги-руки сплетены, где-то вдалеке слышен гром. Шторм нас миновал.

Глава 26

Вернувшись на сушу, мы молча собираем вещи, а я тем временем пытаюсь осмыслить, что только что произошло.

Я сама сделала этот выбор. Я этого хотела. И не могу погрязнуть в раскаяниях, потому что в противном случае навеки утону в омерзении к самой себе.

Как только обе машины набиваются вещами, стоящий у вхолостую работающей «Камаро» Доминик берет меня за руку. Он смотрит несколько настороженно, а потом целует меня. Итог – полный экстаз. Я прижимаюсь к Доминику, и он неторопливо исследует языком мой рот. Этот поцелуй, как и наш первый, жадный, взыскательный, изучающий. Поцелуй этого мужчины прекрасен. Он обволакивает, и мне все мало. Оторвавшись от меня, Доминик с невиданной по сей день лаской проводит пальцем по моим губам, садится в машину и уезжает.

Я оглядываюсь назад, на Шона. Потупив взор, даже боюсь смотреть ему в глаза. Я подхожу к пассажирскому месту, где он молча меня ждет. Больше не в силах вытерпеть ни секунды, я набираюсь смелости, смотрю на него и вижу… того же улыбчивого парня, который заехал за мной несколько часов назад. В сердце тут же зарождается надежда. Я не понимала, что это так тяжело. Шон не дает мне трусливо спрятаться в машине, наклоняется и нежно целует в губы. Когда он отодвигается, чувствую стоящие в глазах слезы.

– Не надо, детка. Просто не надо. Обсудим, когда будешь готова, но не надо.

Я понимающе киваю, не имея ни малейшего понятия, как следовать этому приказу. Отчасти я чувствую себя чужаком в собственном теле. Эта девушка, ее поступок… я ее даже не узнаю. Я отдалась двум мужчинам сразу.

И получала удовольствие от каждой минуты.

Бремя этой правды мне никогда не стереть из памяти.

Теперь, словно очнувшись от спячки, я даже дышу свободнее и не хочу забывать.

Домой мы едем в тишине, но Шон всю дорогу не выпускает моей руки. Я по-прежнему веду бой с собой и своим решением, притом чувствуя тепло в теле. Шон включает музыку на низкой громкости, чтобы слышать, что я говорю, но продолжает молчать, давая мне необходимое время прийти в себя. Попутно он подносит мою руку к своим губам.

Кружится голова, тело мое напряжено, хотя между ног ноет от полного удовлетворения. В голове ни одной идеи, что сказать. Может, ничего и не нужно говорить. Шон сидит расслаблено, ведет машину так, словно ему не нужны заверения в том, кем я ему прихожусь, да я и сама не уверена, что понимаю статус наших отношений.

Что между нами?

Ведь именно это я должна анализировать? Но голова занята другим. Ни один из них не смотрел теперь на меня как-то иначе. Во всяком случае, не так, как я предрекала. Вопреки моим ожиданиям, изменения между нами, которые я ощутила после случившегося, далеки от чувства утоленного любопытства. Их поцелуи после не изменились. Скорее наоборот. Я чувствую с обоими парнями большую связь.

Неужели все по-настоящему?

В старших классах у меня был секс – много секса – в моногамных отношениях с парнями, которые, по моему убеждению, любили, дорожили мной, а потом показывали свое истинное лицо. Вся та боль, которую я испытала, когда они в конечном свете отказывались от будущего со мной, казалась пустой и бессмысленной, меркла в сравнении с полученными впечатлениями за сегодня и перспективами будущего.

Я наблюдаю, как Шон вводит код от ворот и медленно подъезжает к дому.

– Ты не сделала ничего плохого, – наконец заговаривает он. Шон смотрит мне прямо в глаза. Они полны той же уверенности, с которой целовал меня перед отъездом Доминик.

Парни действительно не осуждают меня, и от этого плечи немного расслабляются.

Но почему? Почему они меня не осуждают? Почему не относятся ко мне по-другому?

Я храню молчание, пока Шон паркуется и пододвигает меня к себе.

– Скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что сказать.

– Прими это. Просто, твою мать, прими, – сурово произносит Шон. – Прими и не позволяй ни себе, никому другому вложить тебе идею, будто это была ошибка. – Он прижимает палец к моему виску. – Понадобится время, чтобы ты примирилась со случившимся, но прими его, Сесилия.

– Это было… – Я стараюсь скрыть в голосе дрожь.

– Необыкновенно, – отвечает за меня Шон. Мне удается только кивнуть. Он посмеивается над выражением моего лица. – Я ублюдок, раз говорю это, но вижу, что у тебя сейчас мозг взорвется.

Шон снова смеется, видя, как я косо смотрю на него, и затаскивает меня к себе на колени. Его карие глаза поблескивают от веселья, и он убирает волосы с моей шеи.

– Если ты гадаешь, что будет теперь, то ответ такой: мы не знаем. Ни я, ни Дом, ни ты. Мы не знаем, что случится, а что не случится. И это очень увлекательно.

– А если кто-то пострадает?

– Рискнуть мы обязаны.

– Почему мне кажется, что этим человеком буду я?

– Я не хочу… Меньше всего я хочу тебя ранить. Но если ты размышляешь над выбором, то сразу говорю тебе: не нужно. Если только сама не хочешь выбрать, но тогда надеюсь, что это буду я.

Я сердито вздыхаю, отчего его улыбка становится только ярче.

– Есть своя прелесть в хранении секретов, Сесилия. Но секрет остается секретом, если ты решаешь его оберегать. Через много лет, когда будешь за воскресным бранчем провозглашать тост в компании друзей, до того, как вы начнете брюзжать, до того, как сделаешь первый глоток шампанского, этим секретом может стать еле уловимая улыбка на твоих красивых губах. У всех есть секреты, но мало кто умеет их хранить.

Шон убирает с моего плеча волосы и ведет пальцами вдоль подбородка.

– Это такое чудесное зрелище, как ты теряешь над собой контроль, как отдаешься своему желанию. Вряд ли я когда-то видел, чтобы Дом был целиком поглощен мыслями о женщине.

– Не… не говори такого.

– Почему?

– Потому что, если он что-то чувствует… хочу, чтобы он сам об этом рассказал.

Шон, словно прекрасно меня понимая, кивает.

– Ты серьезно не против?

– Ты сидишь на моих коленях, смотришь так, словно хочешь меня. Почему, черт возьми, я должен быть против?

– Я не хочу тебя терять, – признаюсь я. Дыхание сбивается, глаза наполняются слезами.

– Сесилия, клянусь тебе, ты не потеряешь меня из-за случившегося. Выкинь эти мысли из головы. Это событие не приуменьшает моих чувств к тебе ни на йоту. Я одержим тобой как сумасшедший. – Нежный поцелуй, потом еще один. – Сегодня ты подарила мне свое доверие, и мне оно необходимо. – Шон сглатывает. – Сейчас тебе вряд ли удастся от меня отделаться.

– Ты такой… – Я провожу руками по его волосам. – Другой.

– Это ведь хорошо, правда? – Он слегка подталкивает меня к себе и проводит языком по пирсингу в губе. – Что бы ты ни хотела сейчас сделать, давай.

Я наклоняюсь и повторяю его движения языком, проводя им по металлу, и Шон шумно вздыхает, хватая меня за шею и прижимаясь ко мне лбом.

– Если когда-нибудь в будущем, ты задумаешься, что-то делать – делай это. Черт возьми, да все, что захочешь, и никогда не смей за это оправдываться.

– Безумие какое.

– Добро пожаловать в мой мир, – шепчет Шон и с поцелуем прижимает меня к себе.

Проходит несколько дней. Шон шлет мне сообщения, а Доминик молчит, но другого я и не ждала. Он практически чужой человек.

Вот только с ним у меня были интимные отношения.

Я умираю со стыда и мысленно щелкаю себя по спине хлыстом.

Несколько дней в моей голове роилась куча мыслей: «какого черта я натворила?» и «Ваша честь, пожалуйста, можно пару секунд?». В основном я пряталась в доме и отклоняла приглашения Шона. Читала, плавала, болтала по телефону с Кристи, которую не посвящала в подробности того дня. Это мой секрет воскресного бранча. Если я так захочу.

Чем больше я задаюсь вопросом, рассказать ли ей о случившемся, тем чаще пытаюсь найти слова, которыми могла бы это объяснить, объяснить, что чувствовала… будто это и должно было случиться. Что дала себе волю, и это стало почти самым прекрасным опытом в жизни, которого в прошлом я никогда не испытывала. Чем больше я думаю об этом, тем сильнее понимаю, что подруга меня не поймет.

«При закрытых дверях», «в тишине собственного дома» – вот причина, почему люди хранят в секрете свои сексуальные похождения. А у меня до сих пор не было опыта, который можно было бы скрыть, хотя наше действо происходило под открытым небом. Вытащив себя из кровати, я смотрю в окно на темный лес за домом и мигающий свет сотовых вышек и задумываюсь, где сейчас мужчины, на которых я помешалась. Думали ли они обо мне?

Поздравляли ли друг друга с победой при следующей встрече?

Поежившись от этой мысли, я закрываю балконные двери и прижимаюсь к ним лбом.

– Рождество наступило пораньше, Сесилия. Угадай, что? Ты проститутка. – С каждым словом я бьюсь головой о дверь. – Проститутка. – Удар. – Проститутка. – Удар.

С пылающим от стыда лицом я мысленно снова бью себя плетью. Спина уже должна стать истерзанным, кровоточащим куском мяса от того количества воображаемых порок, которые я себе устроила. Тем не менее, единственное, что краснеет – мое лицо, когда я снова оживляю в памяти каждую проведенную на плоту секунду. В последние ночи мои сны о Шоне и Доминике яркие и очень греховные по своей природе. Они вторгаются в мои мысли и в минуты бодрствования, и в минуты сновидений. После того дня на озере я больше ни о чем не думала.

Текст сообщений Шона неуловим, как и всегда, но он часто их присылает. На этой неделе он помогал родителям в ресторане, а я, из-за осуждения себя за бесстыдство, снова упустила возможность с ними познакомиться.

Да и что мне им сказать?

«Здравствуйте, я Сесилия. Так рада наконец-то с вами познакомиться, мистер и миссис Робертс. О, и кстати, я та шлюха, которая занималась диким животным сексом с вашим сыном посреди леса. А потом мы добавили к нашим утехам его лучшего друга, и это было весьма упоительным опытом. А ваша запеченная зеленая фасоль – просто объедение!».

Каждым своим сообщением Шон дает мне понять, что он никуда не уйдет. Он не хочет, чтобы эта мысль затмевала мне разум.

И за это я его люблю.

Но какой любовью?

Размышлять, что нас ждет в долгосрочной перспективе, просто-напросто глупо. Но Шон яро намекал и не раз, что не станет возражать, если я захочу остаться с ним.

Может, это и было-то всего один раз.

Идея принадлежать одному Шону меня очень прельщает. Его одного вполне достаточно. Но разве это событие не вынудило меня алчно желать продолжения? Я надкусила запретный плод, и от осознания этого наступает неумолимое желание снова запустить в него зубы.

Шон знал, что так, возможно, будет, и всячески на это намекал.

Неужели я действительно хочу отказаться от притягательных искр с Домиником, если меня никто к этому не принуждает?

И я никогда не возбуждалась так сильно, как с ними, видя их реакцию.

Но сколько еще порок я выдержу? Прошло всего несколько дней, а я уже чуть не сожгла себя на костре.

Я не такая.

Не такая.

Отныне я именно такая.

Одна неуемная мысль гложет меня: если они делают это регулярно, могу ли я осуждать женщин, что были до меня?

Черта с два, и меня это бесит. Но я хочу. Очень. Меня сжигает ревность, когда я понимаю, что была не первой. И все же оттого чувствую себя не такой одинокой, потому что у нас на троих один секрет.

Ну а для них?

Со мной по-другому?

Да будь они прокляты.

Они должны понимать, что это за головоломка. Вряд ли Доминика это волнует, но Шон знает и ждет моего вердикта.

Это еще один выбор.

Чувствуя себя не в своей тарелке, я включаю душ и пытаюсь водой смыть тревожные мысли.

Моральные устои, которые нам прививали с самого детства, нужны, чтобы идти по жизни уверенно, а без них мы ведем лишь бесцельное существование. Но Шон не следует нормам, которых придерживается общество. Он независимый мыслитель, который руководствуется исключительно интуицией, проживает решение за решением.

Он беззастенчиво живет в сумраке. Как и Доминик. Но что это сулит в будущем?

А как же родственные души? Любовь всей твоей жизни? Один-единственный? Эти определения существуют неспроста. Один.

Один мужчина, одна женщина или один партнер для любого человека.

Не два. Есть «Единственный», а не «Пара Единственных».

Но для некоторых, для некоторых…

Добро пожаловать в мой мир.

Еще существуют отговорки вроде: «опыт в колледже», «в тот год я был неразборчив в связях», «до того, как встретил» – все эти фразы я слышала и читала о них.

Хотя мой опыт ограничен рассказом о таких историях, кроме той, что я только что познала, я знаю, что они существуют. Мне известно, что колледж всегда располагает к распущенности, к отказу от комплексов на установленное время, к интересу к однополым отношениям. Разве это не то же самое, что я только что познала? Разве мне не отвели время изучить свое сексуальное мастерство и отточить его, если я того желаю?

Родственные души и настоящая любовь не входили в список моих приоритетов после того, как Джаред мне изменил.

Однажды. Когда-нибудь в будущем. Но обязательно ли сейчас?

Нет.

Нет. Шон так мне дорог, что отказаться от него полностью теперь невозможно.

И хотя меня удивило появление чувств к Доминику, как и наша связь, он и не должен становиться для меня тем самым мужчиной.

Он, без сомнений, им и не является. Доминик не из тех мужчин, что могут предложить постоянные отношения.

Любовь к Шону была неизбежна. Я обожаю, что он так заботится обо мне, что вызывает такие чувства. В его присутствии так спокойно, что я могу быть самой собой.

Прими это.

Я сведу себя с ума, если не приму.

Я даже не могу заставить себя жалеть о случившемся.

Выйдя из-под обжигающей струи воды, я изучаю свое отражение в зеркале и не отворачиваюсь от того, что вижу. Кожа порозовела от воды. Я безбоязненно веду глазами по своему телу в поисках изъянов, ищу причину не смотреть.

Глядя на свое отражение, я не ощущаю того, чтобы ожидала почувствовать.

А значит, принимаю случившееся.

И это мое решение.

В жизни человека в какой-то момент возникает выбор: искать свою вечность или спустить себя с поводка.

И плавно обводя глазами свое тело, я понимаю, какое решение приму сегодня вечером.

Я встаю на опасный путь.

Я принимаю свою открывшуюся натуру и втираю в нее ароматный лосьон. Достаю из шкафа темные потертые джинсы и футболку с открытыми плечами. Наношу бронзатор и крашу ресницы черной тушью, а потом накладываю на губы блестящую кроваво-красную помаду.

И отправляю сообщение.

Может, я еще не учусь в колледже, но и без того ясно, что мое обучение началось раньше срока.

Глава 27

Я подъезжаю к гаражу и вижу на парковке несколько машин. Вокруг них кучкуются толпы парней. Большинство из них мне незнакомы, но их татуировки ни с чем не спутаешь. В наглухо запертой мастерской кромешная тьма, двери гаражного отсека закрыты. Шон тут же подходит ко мне. Выйдя из машины, замечаю, как в его глазах появляется огонь, когда он обводит меня взглядом.

– Черт возьми, детка, ты выглядишь… проклятье. – Он отворачивается от меня и загораживает своим телом, как щитом. Я веду руками по его груди и притягиваю к себе.

– Скучал?

Шон поворачивается и внимательно смотрит, я рукой обхватываю его спину.

– Я старался тебя не беспокоить, но, черт меня раздери, как же это трудно. А сегодня будет еще труднее. – В его тоне слышится намек, который пробуждает мои воспоминания, и я чувствую, что начинаю краснеть.

Он одет как обычно: джинсы, футболка, волосы взъерошены – божественно.

– Ты в порядке? – спрашивает Шон с искренней озабоченностью и крепкими руками подтягивает меня к себе.

– Я в норме. – Вижу, как от моего ответа он успокаивается.

– Да? – Уголок красивых губ приподнимается. – Примирилась со своим демоном?

– Пытаюсь.

Он обводит большим пальцем краешек моих губ.

– Обязательно было краситься этой чертовой помадой?

– Тебе нравится?

– Позже поплатишься за это. Пошли. – Убрав мою руку со своего тела, Шон берется за нее и ведет меня в толпу.

– Что происходит? – спрашиваю я, как только мы прорываемся сквозь очередь из высоких татуированных мужчин, некоторые из которых мне знакомы.

– Ждем, когда уйдет Дом, – кивнув мне и улыбнувшись, отвечает Тайлер. Из всей шайки самые теплые отношения у меня завязались с Тайлером. У нас много общего, а недавно, когда он помогал мне в бильярде, мы сдружились на почве любви к девяностым.

– Куда мы?

– Увидишь, – вклинивается Рассел. – Здорóво, Си.

– Привет, Рассел. – Их теплый прием помогает вернуть пошатнувшуюся уверенность, и я принимаю ее такой, какая она есть. Кажется, они приняли меня за свою, и это незнакомое, но приятное чувство.

– Эй, ты, – из толпы вырисовывается Лайла и толкает меня в плечо. – Привет.

– Привет, Лайла, – отвечаю я и перевожу взгляд на Шона, который смотрит на меня так, что у меня душа поет. Он словно говорит взглядом, что у нас все по-прежнему, а это для меня самое главное. В голове пока не укладывается, как он может быть со мной в свободных отношениях и в то же время так на меня смотреть. Наверное, я лицемерка, но мое романтичное сердце разочаровано, что он такой и так спокойно отреагировал. Но пока Шон досконально следует тому, чему меня же и учил. Он раскрепостил меня в тот день, потому что хотел, чтобы мои желания воплотились в жизнь. И, возможно, это еще один способ Шона проявить свои чувства.

И не только – его это еще и заводит.

Такого расклада я никогда не представляла.

Но это случилось, и сердце начинает биться чаще, пока мы смотрим друг на друга так, словно на этой стоянке только мы одни.

– Сходим-ка за пивом тебе, – поглядывая на Шона, произносит Лайла. – Заберу ее на минутку. Девчачий треп.

Шон кивает, не сводя с меня глаз и проводя языком по пирсингу в губе.

Она протискивается через толпу мужчин, тащит меня за собой и идет к парню, который стоит на разливе. Он наливает каждой из нас по пиву. А Лайла продолжает молчать, пока я оглядываю толпу, как минимум, из двадцати парней.

– Что затевается?

– Как обычно ждем Дома. Он, черт возьми, не уважает чужое время и не торопится.

– Мы куда-то опаздываем?

– Да нет, обычное сборище. – Она окидывает меня взглядом. – Хорошо выглядишь, подружка.

Я отрываю глаза от Шона, который теперь оживленно болтает со своими напарниками, и смотрю на Лайлу. Ее наряд похож на мой. Она в джинсах и футболке, которая открывает загорелый живот. Светлые волосы собраны в высокий конский хвост.

– Спасибо. Ты тоже.

– Даже слепой заметил бы эти переглядывания. Значит, Шон? – Она понимающе улыбается.

И Дом. Я вздрагиваю от поспешной мысли, и она правильно истолковывает мое поведение.

Лайла сводит брови.

– Значит, еще не определилась?

Я отхлебываю пива.

– Могу задать тебе вопрос?

– Давай.

– Они… я?.. – Я в расстройстве качаю головой. Эти назойливые бабские вопросы.

– Они что? – Она внимательно смотрит мне в лицо. – А, о, ладно, я поняла, – смеясь, отвечает Лайла.

Я только что взглядом и одним произнесенным с заминкой предложением выдала свой секрет. Отчасти мне становится спокойнее, а с другой стороны я в ужасе, что так легко спалилась. Я в этом деле не сильна. Ничуть.

Если честно, я испытываю облегчение. Меня переполняло желание узнать мнение еще одной женщины.

Лайла мне не близкая подруга, так что тут повезло. Она постукивает по дну моего стакана, советуя выпить. Я делаю большой глоток и выдыхаю.

– Ладно, во‐первых, не психуй, я не святая. Ни в коем разе. Во-вторых, я – могила. Что бы ты ни сказала – я сейчас серьезно, – никто и никогда не узнает. Это закон. Но давай немного отойдем, чтобы, кроме меня, больше никто не слышал. – Она обходит меня и идет к пустующему углу гаража подальше от остальных.

Я до сих пор не понимаю, о чем хочу ее спросить. Лайла приходит мне на выручку:

– Шон в определенном смысле открытая книга. Он будет с тобой честен, насколько это возможно, даже если правда ранит. А понять его труда не составит. С Домом другая история. Он лает и кусается. Поверь, лучше тебе не попадаться ему под руку. Но у Дома есть сердце, и минимум раз мы становились этому свидетелями, редко – дважды. Он буквально мужская версия Форт-Нокса[7], урожденный одиночка.

Я делаю глоток, и Лайла наклоняет голову.

– Так о чем ты действительно хотела меня спросить?

– Я просто очередная… – Она. Просто очередная девушка. Но не могу заставить себя произнести это вслух.

– Этого не могу сказать, но из того, что я видела, в доме в последнее время было тихо.

– Тихо?

– Дом был тихий, как и отсутствующая очередь в его спальню. – Она улыбается мне. – Это началось сразу же после вечеринки.

Верный. Она хочет сказать, что он верен. Мне? Еще до того, как у него появились планы на нас? Важно ли это вообще?

В груди щемит и подсказывает, что да, важно.

– Пытайся не зацикливаться на этом, но взгляни. – Она отводит меня к краю гаража и оглядывает собравшихся. – Сколько женщин ты видишь?

Я оглядываю толпу и молча подсчитываю. Четыре-пять плюс мы с Лайлой, а всего тут человек двадцать.

– Есть причина, почему ты здесь. – Ее голос становится серьезным, и я смотрю ей в лицо, хотя с нашего места могу увидеть немногое. – Для братаний – свое место и время, – и оно не во время ночных сборищ.

– Ночных сборищ?

– Увидишь. Но будь начеку и не зевай, хоть это будет непросто. Особенно с такими-то отвлекающими факторами.

Я киваю, и она смеется.

– Улыбайся, девочка! Это вечеринка, а ты привлекла внимание двух самых красивых братьев. Пойдем.

Мы переходим посыпанную гравием дорожку, когда в самом ее начале раздается грохот и нас окутывает светом фар. Из гладкой черной машины разносятся басы. Я перевожу взгляд на водителя. Взгляд Доминика парализует меня, отчего я в буквальном смысле застываю как олень в свете фар. Парень приветствует меня, дернув губами и проводя по мне взглядом.

– Проклятье, опять вернулись к началу, – с грустью вздыхает Лайла. – Я тебе завидую.

Доминик продолжает сидеть в машине, и с очередным ревом мотора все разбредаются. Через пару минут с каждой стороны заводятся машины.

– Езжай с ним, – подойдя ко мне, говорит Шон. Я, нахмурившись, смотрю на него.

– С ним?

Он целует меня в висок.

– Увидимся на месте. И не смей смазать эту чертову помаду. Она для меня.

Я киваю, и Шон не спеша обходит «Камаро» Доминика. Он наклоняется и открывает тяжелую дверь. Как только она закрывается, я поворачиваюсь к Дому.

– При… – Мое приветствие резко перебивают, поскольку мы срываемся с места, и из машины разносится мой смех. На губах Доминика отчетливо вижу намек на улыбку. Машины выезжают вслед за нами, и Доминик использует всю мощь лошадиных сил. Упираясь одной рукой в приборную панель, а другой – в дверь, я пронзительно кричу, когда мы несемся по дороге.

Мой вопль будто только раззадоривает его. Дом мчит прямо пару километров, после чего резко сбрасывает скорость, поворачивает, прорисовывая каждый изгиб на дороге.

Я выключаю радио, и он смотрит на меня.

– Мы хоть раз с тобой нормально поговорим?

Он ухмыляется.

– Недавно разговаривали.

– Я не про это.

– Хочешь начать с обсуждения политики или религии? – Он мрачно хмыкает на мою гримасу, а потом резко срывается с места, и я прилипаю к сиденью. – Яичница – с жидким желтком, кофе – черный, пиво – холодное, машины… – Дом жмет на газ.

– Быстрые, – со смехом отвечаю я.

– Женщина. – Он поворачивается и окидывает меня взором цвета зеркала.

Женщина. Не женщины. Меня так радует этот комментарий, что я тянусь взять его за руку, но он успевает убрать ее.

– Оставим это на случай, когда смогу что-то сделать.

– А ты считаешь рукопожатие проявлением привязанности?

– А разве нет? – Он делает поворот, и я воплю. Точно такое же чувство я испытывала на плоту. Словно он вечность ждал, чтобы коснуться меня.

Он во многом отличается от Шона.

Это не недостаток, а то, чего ждешь с предвкушением.

– Что делает тебя счастливым?

Дом делает еще поворот, мышцы его предплечья напрягаются.

– Все перечисленное.

– Тебя делает счастливым яичница-болтунья и кофе?

– А если завтра утром ты проснешься, а кофе исчезло?

Я чувствую, как сходятся на переносице брови.

– Это станет… трагедией.

– Когда в следующий раз будешь пить кофе, притворись, что пьешь в последний раз.

Я закатываю глаза.

– Отлично, теперь вас двое. Очередная жизненная философия? Ладно, Платон.

– За час игры можно узнать о человеке больше, чем за год разговоров.

Я изумленно смотрю на него, потому что почти уверена, что он только что процитировал Платона.

– Меня воспитали так, что я ценю эту хероту. – Он многозначительно смотрит на меня, и в эту секунду я наконец его понимаю. Я видела дом, в котором он рос, и его бедность и запущенность резала глаз. Доминик позволил мне заглянуть туда. Мое сердце растаяло от высказанных и невысказанных им признаний. Он делает еще один резкий поворот и выключает фары, въезжая на парковку. Мы сидим, окутанные лунным светом.

Я наклоняюсь, чтобы посмотреть в лобовое стекло, и вижу парящий над нами полумесяц.

– Иди сюда, – раздается шепотом приказ возле моей шеи. Дом хватает меня и усаживает себе на колени, отвлекая от любования луной. Я улыбаюсь ему, а он отодвигает сиденье, чтобы нам хватило места, и мы с удобством разместились между креслом и рулем. Одного его взгляда хватает, чтобы я забылась. Я наклоняюсь, чтобы завладеть его губами, но Доминик резко отворачивается, увиливая от моего поцелуя.

– Ему нравится красный.

Дом водит пальцами по моим волосам до самых кончиков и повторяет это движение заново. Его прикосновения приводят меня в восторг.

А вот его заявление коробит. Всего несколько секунд наедине с Домиником – и я забываю просьбу Шона не размазывать помаду. Я пытаюсь прогнать чувство вины, когда Доминик вдруг смещает руку, медленно проникая под мою футболку, а потом легонько поглаживает над поясом джинсов. Его прикосновение вызывает у меня легкую боль, разжигает в венах огонь. Он расслаблено смотрит на меня, наблюдает. Притяжение не вызывает сомнений, но Доминик не дает мне коснуться его, либо сжимая мою плоть пальцами, либо резко дергая головой. Потом он возобновляет свою пытку, лаская меня везде, кроме места, где я хочу ощутить его касания.

– Давно вы знакомы? – хрипло молвлю я, пока его руки блуждают по моей спине. Доминик кладет на лопатки ладони, согревая мою кожу своим теплом.

– Почти всю жизнь.

– Так близко? – произношу я, слегка раскачиваясь на его члене и чувствуя, как подо мной выпуклость становится больше. Какое дивное трение. Я продолжаю двигать бедрами, прося о большем. В глазах Доминика появляется огонек, но он ничего не делает в ответ.

– Мы все близки.

– Это заметно.

Внезапный и громкий грохот заглушает щебетание сверчков, и я во все глаза смотрю на несущиеся мимо тачки Доминика машины. Похоже, мы летели со скоростью света, раз они только сейчас нас догнали, или Доминик знает путь покороче.

– Они уезжают.

– Это мы от них уехали. – В тени висящего над нашими головами полумесяца я изучаю Доминика. Под покровом ночи его глаза блестят как два омута серебра, высокие скулы отбрасывают тени на подбородок. На его пухлые губы полностью падает свет, провоцируя меня.

– Почему мы их оставили?

– Потому что. – Он приподнимается, будто собираясь меня поцеловать, и овевает дыханием мои губы. Я приготавливаюсь к поцелую, закрываю глаза и наклоняюсь, а потом чувствую, как он отстраняется. Открыв глаза, вижу, что Дом с хитрой ухмылкой снова откинулся на спинку кресла.

– Ты сволочь.

– Удивила. Хочешь еще что-нибудь узнать?

– Да я вообще ничего не знаю.

– Конечно, знаешь. – Доминик вскидывает бедра, и это движение приводит в исступление, доводит меня до безрассудства.

– Ты описал большинство полных жизни мужчин, – вырывается у меня стон. – Холодное пиво? Ой. – Он снова резко приподнимает бедра, и на этот раз я чувствую, как он возбужден. Кровь вскипает в жилах. – Быстрые тачки? Черный кофе? Жидкая яичница и…

– И? – подсказывает он.

Мне не удается скрыть улыбку вопреки неутолимой жажде, которую он у меня вызывает.

– Я.

– Тогда ты все уже знаешь. – Доминик задирает мою футболку, обнажая грудь. Я сегодня без лифчика и чувствую, как, узнав об этом, он напрягается, а уже через секунду всасывает ртом сосок. Я прижимаю к себе голову Доминика, раскачиваясь бедрами на его стояке, и постепенно убыстряюсь, чувствуя, как намокает в трусиках.

– Дом, – шепчу я. Он водит пальцами по моему телу и, прикусив сосок, языком его ласкает. Когда Доминик отстраняется, я близка к оргазму, но он отпускает футболку и, удерживая мои руки, запускает пальцы мне в волосы.

– Это было жестоко, – хныкаю я, чувствуя, как тело охватывают языки пламени.

– Мы наверстаем… потом. – С этими словами Доминик отталкивает меня, легко приподнимает за бедра и усаживает на соседнее сиденье. Потом заводит тачку, сдает назад. Не знаю, он это нарочно или нет, но чувствую на руке легкое касание его пальцев, после чего мы срываемся с места и мчим к остальным.

Глава 28

Четко спланированное беззаконие.

Только так можно описать увиденное. Бушующий костер высотой в целый этаж окружает уйма машин. Остальные стоят по периметру огромной поляны посреди леса. Кто-то стаскивает с пикапов бочонки с пивом, другие ждут наготове и раскидывают вокруг них мешки со льдом. Из пикапа ревет музыка, подъезжает еще несколько машин, и из них тоже высыпают люди. Человек пятьдесят, как минимум, разбились на небольшие компании, словно между ними действует какое-то разделение по социальному статусу.

– Скажи мне прямо, какого черта вы тут устроили? – спрашиваю я Доминика, который обозревает поляну. Будто занимая по праву принадлежащее Доминику место в линии, мы заезжаем прямо в центр круга, где есть место, чтобы припарковаться.

– Просто встреча друзей.

– У меня не так много друзей.

– Везет же, – отвечает он с резкими нотками в голосе и оглядывает сборище. Доминик ловко увиливает от следующего вопроса, выходя из машины, и открывает мне дверь. Он помогает мне встать. Я обвожу взглядом вечеринку. Шон встречает нас у своей машины. Его взгляд тут же падает на мои губы, и я вижу в его глазах удовлетворение, когда он замечает, что помада осталась на месте.

– Весело было? – спрашивает он и притягивает меня к себе.

– Мы не… – Я не могу смотреть ему в глаза. – Мы не…

Шон качает головой и щелкает по моему подбородку.

– Я не об этом спрашивал. – Он приобнимает меня за плечо и смотрит на Доминика. – Они на месте. Тебя ждут.

Доминик кивает и, бросив напоследок на меня взгляд, уходит.

Я тут же перевожу взгляд на Шона, который ведет нас в толпу. Разыгрывающаяся перед нами картина напоминает сцену из фильма «От заката до рассвета», старой-доброй киноленты Квентина Тарантино. Я так и жду, что в любую секунду вылетят пожиратели огня и полуобнаженные девушки, танцующие у шеста, а потом у них вылезут клыки.

– Расскажешь, что тут происходит?

– Это вечеринка.

– Я заметила.

Шон посмеивается, заметив на моем лице злобную гримасу.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– В моем городе мы не называем вечеринки собраниями.

– Мы не в пригороде Атланты.

– Да ты что! – Я оглядываюсь и вижу, как свободно передаются по кругу бутылки и самокрутки, а потом замечаю на некоторых машинах номера других штатов. – Не все местные.

Он кивает.

– Глаз у тебя наметан.

– Ну же, Шон, расскажи хоть что-нибудь.

Он показывает на «Эль Камино», где на заднем откидном бортике сидят двое великанов и наблюдают за вечеринкой. На их лицах нет никаких эмоций. Судя по схожести, они явно братья.

– Видишь тех двух парней?

– Да.

– Это Маттео и Андре, из «Испанской колыбельной». За ними их команда. Они из Майами.

– Они приехали сюда из Майами?

– Да.

– Ради вечеринки?

Шон кивает.

– Почему они называют себя «Испанской колыбельной»?

Он смотрит на меня.

– Используй воображение.

– Это вообще ни разу меня не пугает.

– Я с тобой, Щеночек.

И я ему верю. Лицо Шона каменеет, и он кивает шайке из Майами, когда они сосредотачивают на нас внимание и почти незаметно кивают.

– Теперь посмотри на ту компашку. – Шон показывает на пикап, где один парень делает с капота сальто назад, а потом выпивает залпом виски. – Этот придурок – Маркус, а рядом с ним Эндрю. Они – Таллахасси, Флорида и все скользкие типы. Так что держись от них подальше, если хочешь сохранить ценные предметы при себе.

Он неторопливо водит меня по тусовке, или по собранию, или как там она еще называется. Я быстро замечаю на плечах большинства присутствующих знакомые татуировки ворона. У некоторых девушек тоже есть татуировки в виде изысканных крыльев на лопатках. Многие надели топики без бретелек, явно чтобы похвастаться своими наколками. И тогда я понимаю, что эти крылья – символ принадлежности.

Шон ведет меня к только что наполнившемуся бочонку и протягивает пиво. Я беру и делаю глоток, раздумывая, какая правда скрывается за этой вечеринкой. Шон вливается в компанию, с легкостью заводя беседу, пока я разглядываю остальных сидящих на своих тачках и само сборище. Через несколько минут привстаю на цыпочках и, наклонившись, шепчу Шону:

– Ты бандит?

Он откидывает голову назад и хохочет.

Я хмурюсь.

– Что смешного?

– Мы похожи на бандитов?

– Нет. Да. Немного. Тогда кто вы?

– Просто кучка единомышленников со схожими интересами решившая потусоваться.

– С одинаковыми татуировками?

Шон пожимает плечами.

– Это крутанская татуировка.

– Шон, – с досадой скрипнув зубами, говорю я. Мы болтаем с Алабамой, но Шон кивает Таллахасси и поворачивается ко мне.

– Мне нужно с парнями поболтать. Ты не против?

Вытаращив глаза, я выразительно на него смотрю.

– Они тебя не тронут, Сесилия. Ты же приехала с Домиником.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что скоро вернусь.

Шон улыбается и качает головой. Уже делает шаг в сторону, но я хватаю его за руку.

– Где Лайла?

– Где-то тут. Ты найди ее, а я чуть позже подойду.

– Ты реально оставишь меня здесь? – шепотом кричу я. – Одну?

Он допивает пиво.

– Ага.

Черт. Черт. Черт.

– Это типа испытание «Кинь ее в воду и посмотри, умеет ли она плавать»?

Он смеется. Этот козел смеется.

– И без нарукавников. Покажи мне свое злое личико.

В ярости, я хватаю его за руку, когда он начинает уходить, но Шон непринужденно сбрасывает мою ладонь.

– Детка, все будет нормально.

Пульс ускоряется, я осматриваюсь в поисках Тайлера, Лайлы, Рассела или любого знакомого лица и вижу, как Шон подходит к Тайлеру, стоящему у бушующего костра, а потом они оба скрываются из вида за машинами.

Отрежу Шону яйца при первой же появившейся возможности.

Дрожа с головы до ног, я выпиваю залпом пиво.

– Какой он? – раздается за спиной женский голос, и я, подпрыгнув от неожиданности, выливаю половину пива. Поворачиваюсь на голос.

– Извини, – веселится собеседница. – Не хотела тебя напугать. Ты, наверное, здесь новенькая.

– Да. – Я оглядываю девушку. Она, похоже, моя ровесница, с черными как смоль волосами с фиолетовыми кончиками. Девушка с головы до ног одета во все черное, в ложбинке груди лежит цепочка с кулоном в виде воронова крыла черно-серебристого цвета. – Ты про Шона?

У девушки экзотическая красота, и я начинаю медленно закипать от ревности, поэтому, не удержавшись, задаю вопрос:

– А что?

Она делает шаг ко мне, на ее лице заметна неуверенность. Девушка смотрит на меня светло-карими глазами.

– Извини, наверное, это странный вопрос его… девушке?

Она хочет Шона и сходу беспардонно об этом заявляет. Так вот как это бывает? Вопрос занимательнее: будет ли Шону интересно узнать о ней?

– Я не знаю… что у нас. – Делаю глоток пива. – Мы только начали встречаться.

– Трудно понять, какие у тебя отношения с этими придурками, пока тебя не окрылят, – вздыхает она и смотрит на мой стаканчик. – У тебя пиво кончилось, пойдем нальем еще.

Я никогда раньше столько не пила и виню в этом появившихся в моей жизни мужчин и вызванную в их компании тревогу. Девушка кивает на парня, присматривающего за кегом, мы подходим к нему и отдаем стаканчики.

– Я – Алисия.

– Сесилия. – Она выше меня на несколько сантиметров. Эта девушка явно обращает на себя мужское внимание. Она с такой же осторожностью меня оценивает. – С кем ты?

– С братом, – отвечает она. – Мы Вирджиния.

– О. – Не из Вирджинии. Нет, она застолбила весь штат.

– Доминик никогда… никто из них не приводил сюда раньше девушку. Я подумала, что ты с Домиником, а теперь не уверена. С кем ты пришла?

Я затрудняюсь с ответом, потому что вообще не понимаю, как на него ответить. И решаю промолчать. Алисия улыбается и делает мне одолжение, сняв вопрос с повестки дня, поэтому я отвечаю ей тем же, хотя до сих пор чувствую легкий укол ревности.

– Шон добрый, заботливый, умный – очень умный, – внимательный, забавный и оберегающий. – И мой.

– Я так и думала, – выдыхает она и смахивает с плеча свои темные волосы длиной до талии. У этой женщины самые красивые волосы, что я видела.

– Выходит, ты на него запала?

Меня удостаивают виноватой улыбкой.

– Раньше, когда я была младше, он часто приезжал в Вирджинию. Ни разу с ним не разговаривала, но да, думаю, ты права. Надеюсь, ты не злишься.

Пожалуй, злюсь. Но она честно ответила на мой вопрос.

– А еще он прямолинеен и честен, как ты.

– Да? – улыбается она.

– Но с ним я.

Алисия кивает.

– Я не буду вмешиваться. Просто… он идеален, но ты и сама знаешь. Доминик тоже. Однако он меня чертовски пугает.

Меня тоже. Но именно поэтому я не могу им насытиться.

– Да, их… трудно описать.

– Колись, подруга, – пихает она меня локтем в бок, – как ты попала в эту машину?

Трахалась с обоими парнями на плоту.

Я морщусь от этой вульгарной мысли и все же прыскаю со смеху.

Кем я, черт возьми, стала? Алисия странно на меня поглядывает.

– Извини, неделя выдалась насыщенной. Я познакомилась с Шоном на работе, и мы просто стали часто видеться.

– Если бы мой брат не был таким засранцем, то я тоже могла бы.

– Чересчур тебя опекает, да?

– Да. Настолько, что я готова прибить его во сне.

– Ты часто бываешь на таких вечеринках?

– Это четвертая. – Она закатывает глаза. – Мне двадцать лет, а я до сих пор должна спрашивать у брата разрешения потусить с ним и его друзьями.

– Так что это за собрание?

Алисия пожимает плечами.

– Обычная вечеринка.

Я фыркаю. В третий раз это не очаровательно.

– Тебе не кажется странным, что у всех мужчин одинаковая татуировка?

Она невозмутимо дергает плечом.

– Нисколько.

– Пожалуйста, молю, скажи мне, что я проглядела.

Она хмурится.

– Ты вообще ничего не знаешь?

– Нет. Это банда?

Смерив меня взглядом, Алисия давится смехом.

– Нет. Но если они сейчас нас застукают, то, уверена, половина этих придурков отмотает срок.

– За что?

– За свои преступления.

Вопросы и уклончивые ответы. Это становится приводящей в бешенство закономерностью, и я вижу, что она относится с пониманием. Я пробую другую тактику.

– Для чего ты сюда пришла?

– Потому что верю в это.

– А что это?

– Вечеринка.

Раздосадованная, я оглядываюсь в поисках Шона, Доминика и не нахожу их. Чем дольше я осматриваюсь, тем больше незнакомых лиц замечаю. Моих парней из гаража тоже нигде не видно.

Алисия замечает мою панику и пользуется моментом, чтобы рассмотреть меня.

– Тебе нечего бояться. Это просто собрание. Случается раз-два в месяц.

– Как у масонов?

Она коротко кивает.

– Именно. Как клуб.

– Но ты мне про этот клуб не расскажешь? Как в «правиле номер один» «Бойцовского клуба»?

– Что это такое?

– Фильм. – Я расстроенно веду руками по волосам. – Забей. Так, выходит, это клуб?

– Конечно. И, полагаю, это место можно назвать клубным домом.

– А эта цепочка…

– Означает, что я состою в родстве или пришла с членом клуба. – Она морщится. – Сейчас это мой брат.

– А кто главарь?

– На вечеринке нет главаря.

– Я думала, это клуб? – возражаю я.

– Клубная вечеринка.

Очередная увертка – и в голове рождается еще тысяча вопросов, которые точно останутся без ответа.

– Все это так странно, – бурчу себе под нос. За нами раздается взрыв хохота.

– Вначале я тоже так думала.

– А сейчас?

Алисия пожимает плечами, выуживает откуда-то косяк и прикуривает.

– Такова жизнь. – Она выдыхает облако дыма и протягивает косяк мне.

– Спасибо, не надо.

– Уверена? Ночь предстоит длинная.

– Да.

Мне нельзя терять голову. Какого черта я тут забыла? Вопросы неустанно вертятся у меня в голове, пока я обозреваю собравшихся. Алисия ходит со мной, и наши разговоры вертятся об одном и том же. Я ничего от нее не добиваюсь. По другую сторону от костра начинается суматоха. Мы обе вытягиваем шеи возле неудержимого пламени, пытаясь найти зачинщика. Спустя несколько секунд слышим рев двигателей.

– Черт, а вот это уже интереснее. Пошли. – Она хватает меня за руку и тащит в другую часть круга, где я вижу заведенную «Камаро» Доминика и еще две машины. – Одна из них принадлежит члену шайки Майами, а другая – Таллахасси, – продолжает она. Рядом с Домиником появляется Шон, они обмениваются парой фраз, Доминик получает хлопок по спине от Шона, а потом уходит и заводит свою машину.

– Куда они собираются?

– Играть в пятнашки.

– Типа гонок? На таких-то дорогах? – Я поворачиваюсь и вижу, как Шон за рулем ищет меня глазами, а потом замечает вместе с Алисией. Слышу, как у нее перехватывает дыхание, когда он переводит на нее взгляд, и понимаю, что она сильно втрескалась. Меня радует улыбка, которую он бросает в нашу сторону, и я понимаю, что тоже втрескалась. И я не стану им делиться.

Даже если эти странные мужчины состоят в чудаковатом клубе, который находится в полной глухомани.

– Что сейчас будет?

– Они устроят гонки.

– А потом?

– Один вернется победителем.

Раздаются свист и визги, когда машины одновременно трогаются с места, двигатели гремят, они направляются к дороге. Тело пробуждается от звука уже знакомого рокота. Словно в мой набор генов встраивается новый код. В голове проносятся воспоминания, как нависал надо мной Шон в первую нашу ночь, а потом украденные сегодня вечером минуты с Домиником.

– Смерти были? – спрашиваю я, чувствуя, как отливает от лица кровь.

– Дважды. Но это было много лет назад и до того, как изменились правила.

Много лет назад. Интересно, как долго это продолжается. Я сосредотачиваюсь на исчезающих в ночи задних фарах и чувствую тревогу.

А потом слышу вдалеке явные признаки – звуки ревущих моторов. Они начинают гонки. Отчасти мне хочется оказаться в машине Доминика. Но в основном я в ужасе. Шон более осторожный, а Доминик не ведает страха за рулем, и это опасно.

– Не волнуйся. Они вернутся, – успокаивает рядом стоящая Алисия.

– Дай-ка мне этот косяк, – говорю я, надеясь, что травка меня успокоит. Девушка смеется и протягивает мне самокрутку, я глубоко затягиваюсь.

Через десять минут мы все вытягиваем головы при первых звуках мотора. Доминик приезжает первым, и люди вокруг разражаются радостными возгласами.

– Он выиграл. – Алисия салютует в его сторону стаканчиком с пивом.

– Конечно, выиграл.

Доминик – сущий дьявол и сегодня, как король среди челяди, толпящейся у его машины, защитил свое имя. Меня переполняет гордость за него, и я знаю, что сегодняшний вечер положил начало чему-то новому между нами. Я направляюсь к нему, но стоит ему остановить машину, как он выходит из нее, отталкивает с дороги тех, кто его поздравляет, и вовсю чертыхается себе под нос. Следующим на холостом ходу въезжает Майами. Как только он останавливается, Доминик подлетает к нему. Водитель Майами выходит из машины и улыбается улыбкой, от которой у меня внутри все сводит. Через секунду Доминик стирает улыбку кулаком.

– Вот черт, – вырывается у Алисии.

Следом на боковине влетает Шон, тут же выскакивает из машины и бежит к Доминику, который развязывает драку. Последним приезжает Таллахасси, и в свете от костра становится видно, что бочина его машины погнута, колеса шатаются, из-под капота валит дым. Водитель выходит и с улыбкой крокодила смотрит, как Доминик выбивает из водителя Майами все дерьмо. Гости вечеринки, включая Шона, стоят рядом и смотрят. Через несколько ударов Шон вырывается вперед и, рыча, велит Доминику остановиться. Я ничего не могу с собой поделать. Подхожу ближе, чтобы услышать, о чем они разговаривают, когда Майами наконец встает в оборону.

– Дом, сбавь обороты.

К нам подходит парень, которого Шон в разговоре представил как Андре. Его выражение лица меня пугает. Эти мужчины опасны. Я вижу на лицах большинства зевак веселье. Они явно равнодушны к развернувшейся у них на глазах сцене, и это вселяет в меня страх. Я никогда не становилась свидетелем настоящей расправы. Да еще и зачинщиком ее стал мужчина, который меньше часа назад нежными касаниями разжигал огонь в моем теле.

Я немного боюсь, но все же чувствую, как во мне зарождается незнакомое, но плотское желание, когда я вижу, как он уничтожает противника. Доминик наносит последний удар, и парень падает, распростершись у его ног безвольной кучей.

Дом отходит, от него приливной волной к толпе откатывается гнев. Он обращается ко всем стоящим в паре метров:

– С радостью, мать вашу, рассмотрю любые возражения.

Андре кивает, и два парня за его спиной поднимают то, что осталось от лежащего на земле парня.

Доминик бдит за ним разъяренным взглядом.

– Еще раз так сделаешь, и ты труп, – рычит он парню, который сплевывает кровь. С руки Дома тоже капает кровь, и я расталкиваю толпу, чтобы подойти к нему, но Шон вмешивается первым.

– Успокойся, мужик, – бормочет он, как только я подхожу к ним.

– Да пошел он, – огрызается Доминик, его боевой дух бросает вызов всем, оказавшимся поблизости.

– Ты достаточно высказался. – Шон подходит к нему.

Доминик оглядывается на Таллахасси и изучает повреждения на его машине.

– Ты в порядке, мужик?

Он кивает, а я подхожу к Доминику и беру его за руку, чтобы осмотреть. Он отдергивает ее, разворачивается на сто восемьдесят градусов и становится на дыбы, вскинув кулак. Дом опускает руку, увидев мое побледневшее лицо, когда я воочию вижу ярость в его глазах.

– Обойдусь, – рявкает он, шарахнувшись от меня, и я пячусь назад, упершись в грудь Шона, который тут же обвивает мою талию рукой.

– Пусть он успокоится, детка.

Я киваю, и Шон подтягивает меня к себе. Я оглядываю его напряженную позу и ищу в толпе Алисию, но она куда-то пропала.

– Пойдем, – предлагает Шон и уводит меня к своей «Нове».

Я резко перевожу взгляд на Доминика, который тяжело дышит. В его глазах пугающая жестокость. Через секунду он пропадает из виду.

– Он в порядке, – уверяет Шон и усаживает меня в машину, а через пару секунд мы оказываемся на темной дороге, зловещая тишина резко контрастирует с шумом вечеринки, которую мы только что покинули. Если бы я не была там, то подумала бы, что мне все привиделось.

– Ты злишься, – говорит Шон. Видимо, чувствует, как нарастает в салоне напряжение. Да, я злюсь, но не могу уложить в голове, зачем этим мужчинам так нужно доводить все до крайностей и притом оставаться в здравом уме. Но я сама выбираю битвы, и перед этой не стану пасовать. Довольно с меня этих тайн.

– Во-первых, ты бросил меня на вечеринке, на которой я никого не знаю.

– Зато большинство знаю я и понимаю, что тебе ничего не угрожало. Ты была в большей безопасности, чем одна, запертая в своем доме.

– Плевать. Во-вторых, ты принимал участие в гонках. В гонках в горах ночью!

Шон улыбается.

– Извини, мам.

– Это чертовски опасно и тупо. Смотри, чем обернулось.

– Люблю твою заботу.

– Перестань так сексуально улыбаться.

Его улыбка становится шире, когда он смотрит в зеркало заднего вида.

– В-третьих, что это, черт возьми, вообще было?

Он резко вздыхает.

– И не смей говорить, что это была вечеринка, иначе вообще забудь мой номер.

Шон бросает на меня суровый взгляд. Я его рассердила. Хорошо.

– Что это было, Шон?

– Это твое объяснение.

Я сосредотачиваю внимание на свете фар и роюсь в воспоминаниях.

Правило насчет телефона, его принципы. Тайны. Недомолвки и полуправда. Непонятные намеки, которыми он пичкает меня с первого дня знакомства. Шон что-то скрывает, и у меня по-прежнему больше вопросов, чем ответов. Этого мало.

– Тогда объясни.

– Только что объяснил.

– Уж ты-то должен понимать, как это бесит.

– Поверь, я знаю.

– И все же ничего мне не рассказываешь.

Шон смотрит на меня.

– Дай угадаю. Ты сегодня пыталась выведать информацию, а ответов не получила.

– Откуда знаешь?

– Потому что так и бывает.

– Так что это у вас такое? Тайное общество? Типа масонов?

Шон не отвечает.

– Вези меня домой.

Он посмеивается.

– Я и везу.

– А потом забудь мой номер.

Улыбка исчезает, и он стискивает пальцами руль.

– Как хочешь.

– Я хочу знать гребаную правду!

– Ты ее знаешь, – спокойно отвечает он. – Просто тебе не нравится, что я говорю.

– Потому что это полный бред!

– Это совершенно логично.

Наступает молчание на пару минут, и вдруг Шон спрашивает:

– Ты сможешь сохранить секрет?

– Разумеется.

– Слишком быстрый ответ, – грубо отвечает он. – Я серьезно. Ты можешь припомнить тайны, которые унесешь с собой в могилу, которые никогда никому не откроешь?

– Да, у меня есть пара таких тайн.

– И как ты собираешься это делать?

– Никогда не стану их обсуждать. И думать о них. Стану вести себя так, будто ничего не было.

– Именно. Я не могу поведать тебе детали истории, которой не существует на свете. Не могу рассказать тебе о правилах, подробностях и датах того, чего никогда, твою мать, не было.

– Как и все те люди?

– Умеют хранить тайну. Об этой вечеринке никто из присутствующих ничего тебе не расскажет. Там никого не было, ничего не происходило, потому что ее никогда не было. – Шон молчит несколько минут, потому что пытается подобрать слова. Он снова бросает на меня взгляд. – У масонов стены, а у нас – деревья. Так что, когда ты спросила меня, что сегодня было, я рассказал тебе правду. Это была чертова вечеринка. Когда ты спросила, чем мы занимаемся, ответ: ничем.

– Если только я не часть этого секрета. Но даже тогда ничего и никогда не происходило?

Ответом мне служит тишина, но я начинаю думать, что молчание – это согласие.

– Тогда зачем мне вообще это показывать? Почему не оставить меня в неведении, как и весь остальной мир?

– Потому что ты со мной. – Просто. Четко. И если я хочу быть с ним, то обязана принимать участие в его будущих тайнах.

Шон еще разок бегло на меня смотрит.

– Решение за тобой.

– А если я не хочу в этом участвовать?

– Сегодня нет такого выбора, – отвечает он и резко жмет на газ. Шон снова смотрит назад, и я оборачиваюсь, увидев на обочине голубые огни, которые поворачивают в нашу сторону. – Держись, – произносит он, и я смотрю на него.

– Да ты издеваешься. Ты же собираешься остановиться на обочине?

– Не могу, детка. Они наложат арест на тридцать суток.

Вот черт. Черт! Вот же черт!

У него в кармане звонит телефон, а когда Шон его вынимает, я не узнаю телефон. Не глядя на меня, он отвечает на звонок:

– Угу, кто-то, похоже, стуканул…Так и понял. Лучше расходитесь. Я возьму этих на себя. – Шон жмет на педаль, и у меня округляются глаза. Я поворачиваюсь и вижу, что огни отдаляются, он отрывается от погони, но каждый мускул в теле кричит от угрозы.

– Мы убегаем от полиции. Ты это понимаешь?

Я оседаю в кресле, но Шон совершенно не обращает внимания на мой тон, полностью сконцентрировавшись на дороге.

– Шон, это не смешно, мать твою!

Он спокойно мне отвечает:

– Повторяю еще раз, Сесилия. Ты. Сумеешь. Сохранить. Тайну?

Я в полном ужасе задумываюсь над ответом.

– Да.

Он замедляется, переключает передачу и дергает руль, а я кричу и крепко зажмуриваюсь, когда мы делаем вираж на засыпанной гравием дороге. Открыв глаза, я жду встречи с неминуемой смертью, но ничего не вижу, потому что Шон выключает фары, и теперь мы мчим при свете луны.

Еще пара секунд – и я описаюсь от страха. Шон жмет на газ, и мы летим по дороге из гравия. И в секунду, когда под капотом хрустят шины, а по салону проносится тихий ветер, меня осеняет. Мужчины, с которыми я провожу свободное время, как раз из числа тех, о которых предостерегала меня мама, из тех, кого у входной двери должен встречать папа с дробовиком.

Меня с самого первого дня тонко и без увиливаний предупреждали держаться от них подальше. И они, и те, кто знал их лично. И с самого первого дня я шла прямиком на линию огня. В сплетнях всегда есть доля правды. Но такое? Такого я точно не ожидала. И в этой тьме я вижу свет. Последние шесть недель я блуждала в компании этих пронырливых дьяволов, и меня реально крестят подобием адского пламени.

– Джереми не шутил, говоря, что кого-то ограбил?

Молчание.

Шон делает еще разок быстро поворачивает, и я понятия не имею, как, потому что ни черта не вижу за капотом, но его беглый взгляд исподлобья все объясняет.

– Ты все свободное время нарушаешь невидимые границы, – произношу я, зная, что это абсолютная правда. – Господи, Шон. Сколько же у тебя тайн?

Его ответом становится еще один разворот, после чего мы останавливаемся. Он заглушает двигатель, и мы молча сидим в укрытии деревьев. Я поворачиваюсь, но не вижу никаких признаков синих огней. Раньше я не была склонна к паническим атакам, но уверена, что сейчас мне предстоит пережить что-то подобное.

– Все хорошо, детка. Мы от него оторвались. Мы были далеко. Он даже не видел марку машины. Нам ничего не грозит.

– Ничего? – стону я, пытаясь выровнять дыхание. – Сомневаюсь.

Шон с осторожностью наблюдает, как я собираю и заново исследую все тревожные знаки, которые накопились за последние несколько недель.

– Я не ждала такого. Я знала, что происходит что-то, но такое? Тайлер – морской пехотинец и он тоже принимает в этом участие?

Шон кивает.

– Шон, как далеко все зашло?

Он задумчиво прикусывает губу, а я смотрю на него.

Показываю на лежащий между его ног телефон.

– Это не твой телефон.

– Никогда им не был. – Проворным движением он вытаскивает сим-карту и ломает ее пополам.

– Выходит, вы все что-то вроде преступной организации или нет?

– Или нет.

– Все?

– Все с птицей были приглашены на вечеринку. И все умеют хранить тайну. Если не могут… они не приходят на вечеринку. И наверное, больше никогда не придут.

Я качаю головой, не веря в такую правду.

– Я совсем тебя не знаю, да?

– Ты меня знаешь, – клянется Шон и придвигается ко мне, но я отодвигаюсь. Вижу в тусклом свете, как в его глазах мелькает легкая досада от моего от отказа. Шон чертыхается и, сжав руки в кулак, снова обращается ко мне.

– Ты меня знаешь, – от мягкого тембра его голоса у меня слезятся глаза. – Ты знаешь мой разум и мое сердце. Ты знаешь меня. Я уверен в этом. Но это мой мир, наш мир, и если хочешь в нем присутствовать, то тебе предстоит сделать еще один выбор.

Шон заговаривает, вырывая меня из забытья:

– Понимаю, что снова запудрил тебе мозги. И не в приятном смысле. – В его голосе сквозит печаль, и я понимаю, что он видит, какой раздрай царит у меня в голове. Своим объяснением он подверг меня опасности, но вместе с тем оставил дверь открытой, давая возможность спастись бегством. Проблема в том, что я даже на порог взглянуть не смею, потому что так потеряю Шона. Мое единственное спасение – не допытываться о цели той вечеринки. Я могу уйти сейчас, оборвав все связи. Я знаю лишь об их существовании, но вменить мне это в вину невозможно.

Он проводит пальцами по моему дрожащему подбородку, и я, подняв глаза, вижу, что машина стоит у его дома. Я так погрузилась в свои мысли, что даже не обратила внимание на маршрут.

– Я думала, ты вез меня домой?

– Не стал уточнять, в чей дом.

– А ты заправский лжец.

– А вот ты ужасная лгунишка. – Его красивая грудь дрожит от смеха. – И на самом деле ты не хочешь домой.

Шон снова тянется ко мне, и я уворачиваюсь, потому что его прикосновение затянет меня еще глубже. В эту минуту я нахожусь в какой-то альтернативной реальности и хожу по лезвию ножа.

– Сесилия, я пытался ввести тебя в свой мир как можно проще. Я должен был доверять тебе.

– Я все равно ничегошеньки не знаю.

– А значит, в безопасности от обвинения в соучастии и всего, что с этим связано. Но начиная с этой минуты, твой выбор все меняет.

Вздернув подбородок, Шон смотрит на меня.

– Мне тоже есть что терять. – Он поворачивает голову, смотря в окно, и я, честное слово, слышу, как он бормочет себе под нос «еще». Шон откидывается на подголовник и вздыхает, потом поворачивается ко мне с уставшим выражением лица. – Ты сойдешь с ума, пытаясь во всем разобраться. Все наши поступки имеют веский довод. Если решишь остаться, со временем найдешь ответы на многие вопросы. Но каждый гость вечеринки должен заслужить свое место. Без исключений.

– Могу я задать вопрос?

– Не сегодня и не раньше, чем примешь решение. И даже тогда я не могу гарантировать, что дам ответ. Пойдем, немного поспим.

Он заглушает двигатель и выходит из машины. Я молча бреду за ним в дом и поднимаюсь по лестнице в его спальню. Все изменилось, каждая доля моего участия. В будущем я должна стать добровольным участником, иначе придется от него уйти. Я чувствую, как груз моего выбора уже давит на сердце.

Закрыв дверь в спальню, Шон стягивает футболку и снимает ботинки.

Адреналина было столько, что я очень устала, чтобы ругаться с ним. Да и Шон явно вымотан, поскольку расстегивает джинсы и скидывает их вместе с боксерами. При виде его обнаженного тела пальцы так и тянутся его коснуться, а кровь в жилах пульсирует, но в глубине души я чувствую только смертельный страх.

Я уже влюблена в этого мужчину и разобью себе сердце, если уйду от него. Шон внимательно наблюдает за мной, разумеется, читая мои мысли, а затем идет по коридору в ванную, оставляя дверь открытой, и включает душ.

Приглашение.

Очередной выбор.

Я иду за ним, закрываю дверь, раздеваюсь догола и присоединяюсь к нему. Шон притягивает меня к себе и долго-долго целует. Вернувшись в комнату, мы молчим, вытираясь полотенцем. Я надеваю одну из его футболок и ложусь в кровать, в его распростертые объятия.

– Пожалуйста, пойми, иначе я не могу, – шепчет Шон мне в шею, крепко прижимая к своему телу. У него стоит член, но он не реагирует, а просто крепко держит меня в объятиях, успокаивая своим ароматом.

Я должна чувствовать себя преданной, но понимаю, почему он именно так ввел меня в картину. А еще понимаю, что если я войду в эту дверь, то придется научиться врать. А если я не сумею сохранить тайну, то потеряю намного больше, чем разбитое сердце.

Глава 29

Шон спит рядом со мной, вырубившись сразу же, как только упал головой на подушку. Я неугомонно лежу в его объятиях, в мыслях царит кавардак.

Все это может стоить мне будущего.

Один неверный шаг, малейшая причастность к их темным делишкам могут лишить меня жизни.

Стоит ли тогда с ними связываться?

Какое будущее нас ждет?

Ведь это не очередная фаза, которую они перешагнут. Это стиль жизни. Их цель. Хочу ли я оказаться в ловушке отношений, которые, возможно, долго не протянут?

Это решение, этот выбор – полное безумие. Ни разу в жизни мне не приходила в голову мысль, что когда-то я испытаю подобное.

Это искажает естественный ход событий. Это не счастливая жизнь за белым заборчиком.

Но в глубине души я знала, знала, что происходит что-то странное и явно опасное. Просто не понимала всей величины этой загадочности и опасности. Питая иллюзии, я притворилась, что меня это не затронет.

Чем больше я влюблялась, тем сильнее ввязывалась в это дело. Если не буду вести себя осторожно, если не сделаю выбор, то меня закуют новыми тайнами.

Но я уезжаю. Через год я точно уеду. Однозначно. Я не откажусь от колледжа ради мужчины и не упущу шанс получить высшее образование.

Много ли может произойти за год?

Я вспоминаю сказанные Тайлером слова в день нашего знакомства.

«Безумие, куда тебя может завести день, да? Здесь это дело житейское».

– И то правда, – шепчу я в волосы Шона. С этой мыслью и нужно уснуть. Необязательно принимать решение сегодня. Я могу дистанцироваться, пока не приму его. У меня есть сила воли.

Лгунья.

Я запускаю руку в волосы Шона, и он довольно и еле слышно стонет во сне. Я улыбаюсь.

Сна теперь ни в одном глазу, и я выпутываюсь из объятий Шона и скидываю одеяло, когда слышу отчетливый рев двигателя. Сбежав по лестнице, вижу возле кухонного стола Доминика, который ведет упорную борьбу cо свертком в целлофане, а рядом стоит только что открытая банка пива.

– Перелом?

Доминик смотрит на меня со своего места, окидывает взглядом и снова принимается за дело. Я подхожу к нему, забираю у него толстую марлю и бережно осматриваю ушиб. Запястье и кисть опухли.

– Ауч, наверное, сломана.

– Двигать рукой могу.

– Ты как?

– Хреновая ночь. – Он берет со стола пиво и делает затяжной глоток.

– Где Тайлер? – спрашиваю я и начинаю бинтовать ему руку.

– Вышел из строя.

– Еще что-то случилось?

– Да нет. Как обычно в делах.

– Обычная вечеринка, да? – Осторожно накладывая марлю, чувствую на себе его взгляд. – Скажи, если слишком туго.

– Почему ты согласилась на это?

Я застываю и смотрю в эти серебристые омуты, которые утягивают меня на самое дно, но отвожу глаза. Пока не приму окончательное решение, нужно отдалиться от обоих парней, потому что они только отвлекают и усложняют мне отступление.

– Пока не уверена, что согласна.

– Не думал, что ты такая.

– Я не такая. Для меня это тоже в новинку, если хочешь знать правду.

– Всегда.

Он приподнимает губы в полуулыбке, пока я осторожно обматываю ему кисть и запястье.

– Говорит чокнутый обманщик.

– Некоторым не справиться с правдой. – Доминик допивает пиво. – Лучше пусть считают овец.

– Всегда такой загадочный.

– Ты довольно умная, чтобы отличить правду от вымысла.

Я замираю.

– После сегодняшнего вечера могу ошибаться, но большая редкость получить от тебя комплимент.

– Я не позволю члену выносить за меня суждения.

Наши взгляды встречаются, а я прихожу к еще паре умозаключений. Шон и Доминик решили привезти меня сегодня на вечеринку. Они приняли это решение вместе. И оно не связано с нашей интимной связью. Меня окрыляют вдруг возникшие чувства.

– Ты можешь мне доверять, – говорю я, закрепляя на повязке зажимы.

– Много просишь.

– То же самое можно сказать про просьбу хранить ваши тайны.

– Моих тайн ты не знаешь.

– Я знаю то, что нужно, а этого уже много.

– И что, по-твоему, ты знаешь?

Последние несколько часов я пялилась в потолок комнаты Шона и разбирала все его неуловимые наставления за эти шесть недель. Он включил в наши отношения принципы «клуба» и очень продуктивно разжевывал их по крупицам, но прямо никогда не высказывался, пока я не поняла, за что они ратуют всей командой.

– Что ты большая шишка в подпольной организации отщепенцев, которые совершают плохие поступки ради добрых дел.

Я совсем не удивлена, когда ответом мне становится молчание.

– И что дальше?

Доминик понимает мой вопрос, и он никак не связан с сегодняшним открытием.

– Я не Шон.

– Ты о чем?

– Я не веду таких бесед. – Доминик допивает пиво, а я закрепляю его повязку потуже. – Но я не отказался бы пойти в душ. – Не совсем понимаю, на что он намекает. Из-за травмы ему явно нужно помочь раздеться, но я не желаю заходить так далеко, пока все не выясню.

Он встает и неуклюже достает из холодильника еще одну бутылку. Снимает крышку, сдернув ее краем стола, и осушает пиво, словно оно вода. Потом идет к лестнице, а я боязливо бреду за ним. Оказавшись в комнате Доминика, оглядываюсь, воспользовавшись преимуществом заглянуть в его мир. Возле его шикарно оборудованной космической станции с огромными мониторами на полках выстроены сотни книг. Рядом на небольшом столике три заряжающихся ноутбука. Из соседней комнаты раздается страдальческое ворчание, и я прекращаю с любопытством осматривать его спальню. Подхожу к ванной, где он пытается снять ботинки. Доминик наклоняется, чтобы стянуть носок, и теряет равновесие. Он пытается устоять на месте, и пивная бутылка бренчит, ударившись о шкафчик. Я смеюсь и удерживаю его за бедра. Благодаря нашим совместным усилиям, Доминик сохраняет вертикальное положение. Он лениво улыбается мне, его глаза стекленеют.

– Черт, моей левой руке реально не хватает правой.

– Уверена, что помешал алкоголь, который ты вылакал. Надо было сначала приложить лед. – Я снимаю с него второй носок.

– Подождет до утра.

– Вряд ли.

– Сесилия, – у него вырывается вздох, больше напоминающий крик души, и я уступаю. Я тоже устала и хотела бы, чтобы мозг дал мне поспать.

Встав за Домиником, я расстегиваю его узкие джинсы и стягиваю их по мускулистым бедрам вместе с трусами, а потом обхожу его, чтобы снять и футболку. Доминик молча смотрит на меня, пока я включаю душ и подставляю под струю ладонь. Он обхватывает меня рукой и, приподняв футболку, гладит мой живот.

– Спасибо. Теперь я справлюсь. Иди, если хочешь.

Его прикосновение чувственное, ласковое, и я в ответ тоже снимаю футболку. В его глазах разгорается огонь, Доминик с упоением смотрит на меня голую. После того секса мы впервые остались наедине и обнаженными, и я не могу оторвать от него взгляд. Но приходится, поэтому я поворачиваюсь к нему спиной и кладу голову ему на плечо, пока греется вода. Как только все готово, Доминик меня отпускает, и мы забираемся в ванну. Я наклоняю душевую насадку, чтобы вода больше попадала на него. Я уже принимала душ.

С другим мужчиной, Сесилия. С его соседом и лучшим другом.

Это не может и вряд ли кончится хорошо. Если не поверю Шону, если не поверю им обоим. В голове кружится столько мыслей, что я решаю отпустить их на волю вместе с повисшими в воздухе вопросами относительно собрания. Я вспениваю мочалку и начинаю мыть Доминика с головы до ног. Неторопливо провожу ею по груди и спускаюсь вниз, не в силах отвести глаз от вернувшегося к жизни члена. Между ног вдруг ноет от воспоминания нашего сегодняшнего уединения в его «Камаро», как он брал в рот мой сосок и медленно водил головой по груди, пока я прижимала его к себе.

– Шон – мой третий парень, – многозначительно смотрю я на Дома. – Выходит, ты четвертый. До вас у меня были два парня, с которыми я состояла в моногамных отношениях. Тебе это, наверное, кажется скучным, но… – Я качаю головой. – В общем, я хочу сказать, что не сплю с кем попало. И в тот день… раньше я никогда такого не делала. Не оказывалась в такой ситуации. Я девушка с одним парнем за раз.

Молчание. Мудак не собирается облегчать мне задачу.

– Наверное, это прозвучит лицемерно, но если ты спишь с другими, то я не смогу, – показываю на него и себя. – Я не… не думаю, что смогу на это пойти.

Он молча смотрит на меня, не отступая ни на сантиметр, пока я осторожно стараюсь не касаться его члена и смываю с его крепких бедер события сегодняшнего дня. Доминик держит травмированную руку подальше от воды, пока я кружу вокруг него, теперь водя мочалкой снизу вверх. Я отваживаюсь взглянуть на него через струи воды. Ни намека на прежнюю улыбку. Лишь сосредоточенный взгляд, когда я поднимаюсь и запрокидываю ему голову, поливая водой ониксовые волосы. Вода каскадом струится по линиям его тела. Доминик возвышается надо мной, являя собой само воплощение соблазна.

Практически невозможно устоять перед желанием надкусить запретный плод еще разок.

Я выливаю шампунь на дрожащую руку и веду пальцами по его голове, чувствуя на груди его выдох. Чистая агония – находиться так близко к нему и цепляться за то, что осталось от моих моральных устоев. Домыв его, я выхожу из ванны, сначала вытирая полотенцем себя, а потом неторопливо вытираю его. Не утруждаю себя поиском боксеров, потому что знаю, как он предпочитает спать. С излишним почтением выдавливаю на щетку зубную пасту, и Доминик закатывает глаза, но забирает ее, пока я полощу рот его ополаскивателем. Выходя из ванной, чувствую, как Дом провожает меня взглядом. Я скидываю с кровати его смятые простыни. После того, как Доминик ложится, я наклоняюсь и целую его в лоб, зная, что ему это не понравится. Так и есть – он отодвигается от этого материнского жеста и презрительно на меня поглядывает.

Не могу сдержать смех и назло веду по его лицу носом и мокрыми волосами. Отодвигаюсь и нависаю над ним, увидев, как подергиваются его губы. Через секунду он хватает меня за шею и притягивает к себе. Доминик засовывает мне в рот язык, разжигая огонь. С губ срывается стон, пока он трахает меня языком, а потом отстраняется и взбивает подушку.

– Хочешь, останусь?

– Я не Шон.

Кивнув, я отхожу.

– Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать.

Чувствуя себя немного уязвленной из-за его отказа, я иду обратно по коридору и вижу, как Шон ерзает в постели и сдвигает одеяло, чтобы освободить мне место.

– Он в порядке?

– В порядке.

Шон протягивает ко мне руки и берет в объятия, а через пару минут меня одолевает сон.

Глава 30

Шон рано утром ушел в поход, а я решаю остаться и проведать Доминика. Он все утро просидел в своей спальне. Знаю, что ему больно. Бесполезно прождав несколько часов, когда он нарисуется, я с припасами поднимаюсь по лестнице и стучу в дверь.

– Да? – доносится за ней.

Я открываю дверь ровно настолько, чтобы пролезть с чашкой кофе.

– Кофе. Черный, – говорю я, и он забирает чашку.

Проталкиваю и тарелку.

– Яичница. Жидкая. Горошек. Ледяной.

Последней просовываю в щель руку.

– Женщина?

Моя рука, как и вопрос, повисают в воздухе.

– Женщина? – машу ей туда-сюда с улыбкой.

Хохотнув, он затаскивает меня в комнату и усаживает себе на колени, разместившись за компьютерным столом, куда рядом с клавиатурой ставит свой завтрак.

Доминик проводит здоровой рукой по моей спине, касается кончиков волос, а я прижимаю к его запястью пакет с замороженным горошком. Парень морщится от прикосновения.

– Больно?

– Охренеть как.

Со вчерашнего вечера настроение у него явно улучшилось, чему я очень рада.

– Так тебе и надо. Зачем было так беситься?

– У меня трудный характер.

– Да ла-а-адно.

– Ага, тот гондон чуть не убил Шона.

– Тогда я рада, что ты сломал ему челюсть.

Наступает гнетущая тишина, и внезапно я чувствую себя неловко.

– Просто хотела тебя проведать.

Я еложу, чтобы встать, и Доминик смог позавтракать, но он утихомиривает меня, ловко подвинув на коленях, взяв вилку и приступив к еде. Я сижу в замке его рук, и меня окутывает аромат чистого тела.

Осматриваюсь в комнате при дневном свете. Вижу за его плечом личную библиотеку, занимающую целую стену.

– Что-то мне подсказывает, что твое хобби – чтение?

– Вроде того.

– Мое тоже. – Я качаю головой. – Должна сказать, вы, парни, постоянно меня удивляете.

– Почему? Потому что мы не деревенщины с кучей судимостей?

– Твое описание сбивает с толку и… производит впечатление.

Домыслы ничего не подозревающих людей вроде меня помогают им прятаться у всех на глазах. В худшем случае, они кажутся двадцатилетними хулиганами, но это только вершина айсберга. Люди верят в то, во что хотят верить. Эти парни не оспаривают и не опровергают свою репутацию, потому что это помогает им оставаться в темноте. А темнота – их площадка для игр.

– Не могу представить тебя в студенческом городке. Тебе нравилось жить в Бостоне?

– Вполне. – Доминик опускает в желток тост и закидывает его в рот.

Я бросаю взгляд за плечо, пока он быстро расправляется с яичницей.

– Вкусно?

Он кивает.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Смотрю на монитор. – Чем занимаешься?

– Завтракаю.

– Боже мой, – закатываю я глаза. – Мне никогда не получить прямого ответа.

– Смирись. – Доминик отодвигает пустую тарелку и тянется к мышке. Монитор загорается, и на экране появляются строки кода.

– Господи, похоже на Матрицу. Что это?

– Не знаю, ты еще не выбрала цвет таблетки[8]. – Он продолжает смотреть на экран. Тот почти полностью темный. Ни ссылки браузера, ничего. Просто высвечивающиеся на экране числа, алгоритмы, и кажется, что Доминик с легкостью их читает.

– Это потайная дверь, – отвечает он, двигая мышкой.

– Потайная дверь?

– Туда, где я хочу оказаться.

– Это даркнет?

Он усмехается, давая понять, какой же я неуч.

– Это моя сеть.

– Ты паук?

– С зубами. – Он прикусывает меня за плечо, и внизу живота пульсирует.

– Значит, ты «мозг»?

– Не ставь мне в заслугу. – После его комментария повисает тишина, которая действует на нервы. Доминик знает, что я совершенно не понимаю, на что мы смотрим, а значит, его секрету ничто не угрожает.

Продолжая сидеть боком у него на коленях, я провожу руками по его мускулистой шее и плечам. На Доме только черные спортивные штаны, и мне ничто не мешает его трогать. Именно так и поступаю. Он разрешает, и я вожу пальцами по шелковистой коже и очерченным литым мышцам. Чувствую, как Доминик подо мной возбуждается, но не обращает на это внимания, безостановочно кликая мышкой. Потом он усаживает меня лицом к монитору и велит печатать. Я решила не надевать после душа вчерашние стринги, поэтому единственная преграда между нами – его штаны, которые с тем же успехом не считаются. Мне не удается не обращать внимание на бьющий в венах ток, я шумно дышу, а от каждого его произнесенного шепотом приказа твердеют соски. Доминик спокойно отдает мне распоряжения, выдавая обстоятельно продуманную гармонию ходов, пока не становится довольным. Так мы проводим почти целый час. Его тело теплеет от моих вороватых прикосновений, но он полностью отдается своему делу, в то время как я дергаюсь от предвкушения. За считаные минуты между ног становится очень влажно. Я украдкой бросаю на него взгляды, изучая темные ресницы и совершенное лицо. С трудом удается самой не прикоснуться, но Доминик толкает меня локтем, когда я отвлекаюсь, и заставляет двигать пальцами, хотя я начинаю трепетать от желания. Я беспомощно обольщена, когда он наконец шепчет:

– Хорошо, спасибо.

– Пожалуйста.

Я несколько раз ерзала у него на коленях, чтобы ему было удобнее, но понимаю, что, наверное, Доминик устал быть мне стулом. А еще я теперь в ужасе от беспорядка, что устроила у него на коленях. Я медленно привстаю, но он погружается носом в мои волосы и обратно притягивает к себе. Я шумно дышу, Доминик наконец замечает свой стояк и лужицу между нами. Отчаянно цепляясь за силу воли, я начинаю говорить, но меня перебивают:

– Нет.

Я поворачиваю голову, упиваясь похотью в его глазах, и понимаю, что это «нет» имеет прямое отношение к вопросам, задаваемым мной вчера ночью. Мы не сводим друг с друга глаз, и Дом еще крепче сжимает ладонями мою талию.

– Я знаю, что у меня в руках, знаю ее ценность, – шепчет он. Его слова такие сокровенные, что на секунду кажется, будто мне послышалось. – Я не подросток с первой эрекцией. И даже когда был им, то не пытался себе что-то доказать с помощью члена. Вчера ночью я рассказал все, что тебе нужно знать. Это твое решение, Сесилия, не переводи на меня стрелки.

Остолбенев, я сижу и несколько раз моргаю. Доминик хватает меня за шею, я чувствую на губах резкое дыхание, а потом он меня целует.

С силой.

С такой силой, что я начинаю сражаться за кислород, за здравый смысл, пока он берет и берет. Я поддаюсь ему, ноги и руки превращаются в желе. Я теряю себя в этом поцелуе. Я парю над землей от слов Доминика, пока он языком уговаривает меня разделить с ним это мгновение. Отстранившись, Доминик отрывается от меня на миг, чтобы раздеть, и я остаюсь совершенно голой. А потом он касается меня губами и ловит мой стон, когда мы снова сливаемся в поцелуе. Одурманенная нашими пылкими ласками, я приваливаюсь к Доминику. Наши тела сливаются воедино, он руководит нашим темпом своим языком. Дом прижимает меня к груди, обхватывает руками, мы дышим в унисон и погружаемся на самое дно.

Двигая губами и кусаясь, он вонзается в мою шею и, приподняв, стягивает штаны. Я крепко сжимаю член, и мне в горло раздается рык, когда я обхватываю его ладошкой от основания до набухшей головки. Доминик толкается в мою руку, а потом протягивает свою и находит свидетельство моего желания. Он стонет мне в рот, поглаживая между ног, а ладонью массирует клитор и вводит палец. Оторвавшись от его губ, я издаю громкий стон. Он подчиняет меня пальцами, и я откидываю голову, уткнувшись ему в шею. Мы доводим друг друга до исступления, но вдруг Доминик отстраняется и издает резкий приказ:

– Ящик у изголовья.

Я тут же вскакиваю, выхватываю из коробки презерватив и в спешке возвращаюсь к Доминику, сидящему на своем стуле. Встав на колени, я поднимаю на него глаза, сжимаю его член рукой и беру в рот. От этого движения он резко поднимает бедра.

– Твою мать, – цедит сквозь зубы Дом. Я втягиваю щеки и, сжав губы, провожу ими по всей длине, а потом принимаю его до задней стенки глотки.

Он очерчивает пальцем мои губы, пока я засасываю его член, но потом жадность берет надо мной верх и с громким чмоком я его отпускаю. Раскатав латекс по члену, я приподнимаюсь, и Дом разворачивает меня, массирует мне задницу, раздвигает ноги, проникая пальцами глубже, чтобы подготовить. Поняв его намерения, я берусь за ручки стула, а он пристраивается толстым членом, и я медленно опускаюсь на него. Угол и вторжение растягивают меня полностью.

Сев, я резко охаю, а у него самого с губ срывается стон. Он отталкивается от стола, упершись ногами в пол, и откидывается на спинку стула. В этой позе я почти что лежу на Доминике. Он толкает бедра вверх, а я в эту же секунду начинаю двигаться и выкрикиваю его имя, когда у меня перехватывает дыхание.

– Ты, – стонет он осипшим голосом. Обожания, прозвучавшего в одном этом слове, достаточно. Это все, что мне нужно.

Доминик ведет здоровой рукой по моей груди, обхватывает ее ладошкой, а потом спускается вниз, к точке нашего соединения. Его ласки продуманные, медленные, доскональные. Чувствовать его в своем теле необыкновенно, и от прозвучавшего признания я воспаряю еще выше. Эти слова как будто не Доминик произнес.

Но это он.

Это он.

Тело напряжено, пальцы на весу поджимаются с каждым толчком. Меня переполняют чувства, пока Доминик нежно трахает меня, а я трусь спиной о его грудь. Двигая бедрами, подаюсь навстречу ему движениям, пока мы оба не слетаем с катушек, нуждаясь в большем. Он входит глубже и ласкает меня пальцем, водя им вверх и вниз по влажному клитору. Мы слаженная команда, в комнате слышно только наше дыхание. Доминик опускает палец ниже, растягивая меня теперь и им, и членом, и я начинаю трястись.

– Дом… Б-б-боже.

Дрожь охватывает мое тело от макушки до самых пяток, Дом кусает меня за плечо. Он двигает бедрами вверх, и я достигаю оргазма. Доминик словно побуждает меня ухватиться за эту волну дрожи по моему телу. Требуются все силы, чтобы не упасть, но ощущение его тела, его стоны у моего уха распаляют, я разворачиваюсь и опускаю руку, чтобы взяться за основание члена.

– Черт, – бормочет он и приподнимает бедра, удерживая нас обоих над стулом. Один толчок, другой, и Дом кончает с громким выдохом, ставшим его полной капитуляцией.

Я в оцепенении поворачиваю голову и принимаю его головокружительный поцелуй. На виске испарина, тонкая вуаль усталости покрывает наши тела. Пресытившись и оторвавшись друг от друга, мы просто молча смотрим. А после медленно, очень медленно его губы растягиваются в улыбке, лишая меня чувств. Это первая искренняя улыбка в мою сторону, и я мысленно запечатлеваю ее в памяти, зная, что никогда не забуду.

Я встаю и иду в ванную за полотенцем. Смочив его теплой водой, возвращаюсь в комнату и вижу, как он избавляется от презерватива. Доминик берет протянутое мной полотенце, вытирает колени и натягивает штаны. Находясь в совершенном неведении, что делать после секса с Домиником, я мысленно готовлюсь к грубым словам, жестокому отказу, но он удивляет меня, обхватив за шею, притянув к себе и поцеловав. Я думаю, что поцелуй будет быстрым, но он приникает ко мне губами, и я жадно целую его. Мы стоим посреди его спальни и целуемся так, словно это наш первый поцелуй. Я веду руками по его груди к выпуклости в спортивных штанах. Любой малозначительный намек на улыбку исчезает, когда его серебристо-серые глаза заволакивает пелена.

– Ложись на кровать.

Глава 31

Доминик переворачивает очередную страницу, а я вожу пальцем по его дорожке волос, ведущей к паху, и подтянутому животу. Парень сидит, прислонившись к изголовью кровати, а я, распластавшись по диагонали к нему лицом, замечаю название книги, которую он читает – «1984» Джорджа Оруэлла. В точно такой же позе я провела последние минут десять, пока он бессовестно меня игнорировал с тех пор, как я вылезла из душа. На улице бушует шторм, а в его спальне будто царит ночь, хотя за окном день. Дождь барабанит по крыше, Доминик снова переворачивает страницу. Единственный источник света в комнате – заставка монитора и небольшой ночник.

– Так и будешь весь день читать, не обращая на меня внимания?

– Ага, – с легкой улыбкой отвечает он.

– Ну, тогда найду себе занятие поинтереснее. – Я собираюсь встать, и Доминик проводит рукой по моей спине, а потом обрисовывает формы моего зада. Я прикрываю глаза, вспоминая, как провела последние несколько часов по его милости. Болит все тело, и даже больше – меня затрахали до полусмерти. Приятное послевкусие быстро меркнет, как только я вспоминаю Шона, и в ту же секунду меня парализует чувство вины. Хоть тресни, но в голове до сих пор не укладывается, почему для него – для них – такие отношения привычны. Я бы ни в жизнь не смогла делить их тела с другой женщиной. Но Шона здесь нет, и я не знаю, не по этой ли причине позволила себе такие вольности с Домиником. Я стараюсь не забывать слова, которые он мне говорил в тот день на плоту, но они не приносят утешения.

Доминик, уткнувшись носом в книгу, говорит:

– Он не злится на тебя. И не будет. Да и тебе не советую.

По дому гуляет ветер.

– Он не вернулся из похода. Прошло несколько часов, а на улице буря. Думаешь, он в порядке?

Читая с молниеносной скоростью, Доминик перелистывает еще раз.

– Знаешь, очень невежливо молчать на заданный вопрос.

– Вопрос тупой. А я не отвечаю на тупые вопросы.

– Да, ты уникальный ублюдок.

Ухмылка.

– Уникальный ублюдок, с которым ты не можешь перестать трахаться.

– Для этого нужны двое. – Я вожу пальцем по поясу его штанов. А вот читать голым он, судя по всему, считает неуместным. – Почему ты меня ненавидел?

Доминик переводит взгляд с книги на меня.

– Кто сказал, что я перестал тебя ненавидеть?

– Я. – Я усаживаюсь на него, вырываю из его рук книгу и отбрасываю назад. В глазах Доминика вспыхивает раздражение, но я опускаюсь ниже и, нависнув над ним и положив руки ему на плечи, пригвождаю к кровати. – И если это единственное свидание, на которое я могу рассчитывать, то мог бы хоть немного со мной поболтать.

– Свидание, – сухо смеется он, и это задевает. – Ты меня с кем-то перепутала.

– Помню-помню, ты не Шон.

Дом резко смотрит на меня.

– Нет.

– Тогда скажи мне, кто ты.

– Ты знаешь.

– Скрытный фанат компьютеров и интроверт с ужасными манерами поведения и непревзойденным музыкальным вкусом. Это ты ставил музыку на вечеринке, с которой меня выгнал?

Дом кивает.

– Я работал.

– Пока не увидел меня?

Еще один кивок.

– Ты встречался с кем-нибудь раньше?

– Когда был моложе и думал, что вагина – это второе пришествие Христа.

– Ты любил когда-нибудь?

Молчание.

– Это не тупой вопрос.

– Тупой, если считаешь любовь излишней.

– Почему это любовь излишняя?

– Потому что она меня не интересует.

– А что тебя интересует?

– Книга, которую я читал.

Я фыркаю и сползаю с его коленей, чтобы поднять книгу. Протягиваю ее Доминику, и он возвращается к чтению, а я иду к двери.

– Выбери, – произносит он, когда я берусь за ручку.

– Что выбрать?

Он кивает в сторону полок.

Я расстроенно тру руками лицо.

– Ты сводишь меня с ума.

Я подхожу к полкам и осматриваю его коллекцию. Застываю, увидев несколько знакомых названий.

– У тебя здесь целая секция романтики, – хихикаю я и беру с полки книгу. Когда я открываю ее, на пол падает чек. Изучив его, вижу, что он недавно купил десять книг и потратил несколько сотен долларов, сделав выбор в пользу изданий в твердом переплете, а не в дешевых мягких обложках.

Приглядевшись повнимательнее, понимаю, что большинство из них – романтические книги от моих любимых авторов. Еще здесь несколько триллеров и пара исторических изданий. Все эти книги из знакомого мне списка, который я написала на оставленной в спальне книжной закладке. Должно быть, Доминик проник в мою комнату, пока Шон меня отвлекал.

– Ты рылся в моих вещах?

Дом упрямо смотрит в книгу.

Это тупой вопрос. И ответ так очевиден, что я не могу удержаться:

– Ты купил их мне?

Молчание.

Я снова парю над землей, а он продолжает читать, прикидываясь безразличным. Но теперь-то я знаю, что ошибалась, и это все меняет. Под этой маской скрывается мужчина, который проявляет ко мне внимание – очень пристальное внимание.

Доминик снова переворачивает страницу и подтягивает к своему плечу свободную подушку. Он хочет, чтобы я читала в его постели, с ним рядом. Что за чудесный способ скоротать день в ненастную погоду, свернувшись калачиком рядом с великолепным мужчиной и затерявшись в словах?

Спустя несколько часов Доминик читает вторую книгу, а я поглощена эротическим триллером. Дыхание становится поверхностным, когда я переворачиваю страницу и чувствую, как в теле появляется томление. Меня обволакивает аромат Доминика, я протягиваю руку и с опаской веду ею вниз по его груди. С тех пор, как я подсела к нему, мы время от времени гладили друг друга. Меня охватывает дикое желание, когда я дохожу до момента, где все взрывается от дивного напряжения. Вдруг я чувствую на животе его губы и отвожу глаза от страницы, когда он одним рывком подтягивает меня к краю кровати и раздвигает ноги.

Я собираюсь отложить книгу, но Дом отрицательно качает головой.

– Читай дальше. – Он опускает голову, и я пытаюсь вернуться к чтению. Доминик раздвигает мне ноги и касается лона языком. Я уже близка к оргазму, когда он начинает лизать клитор. Уронив книгу на грудь, я запускаю руки ему в волосы, и Дом останавливается. В его глазах ясно читается приказ, и я поднимаю книгу, чувствуя, как трясутся бедра, пока я в третий раз пытаюсь прочесть абзац. Доминик погружает в меня крупные пальцы, а герой книги одновременно входит в героиню, схватив ее за волосы и раззадоривая неприличными словами. Слова снова расплываются перед глазами из-за пыток Доминика. Разум слишком увлечен моей собственной историей.

Доминик обхватывает губами клитор и с силой всасывает его в рот, отчего я чуть не роняю книгу. От одного этого вида становится невозможно выполнить его наказ.

– Дом, – молю я, когда он прекращает движения, но не двигается с места. Только когда я хватаюсь за книгу, он возобновляет мучения, раздвигает пальцами половые губы, наклоняет голову и проводит языком по клитору.

Остро чувствуя каждое его прикосновение, я кончаю и почти схожу с ума, как вдруг слышу звук обертки от презерватива. Дом медленно в меня входит. За считаные секунды он затыкает за пояс книжного героя, трахая меня с безжалостным остервенением.

Он делает всего несколько толчков, и я швыряю книгу в другой конец комнаты, наплевав на концовку.

Глава 32

День в постели Доминика проходит совершенно непредвиденно и безмятежно. Сделав заказ в тайском ресторанчике, мы устраиваем небольшой пикник прямо у него на одеяле, а потом он скручивает нам косячок. Наевшиеся до отвала и обкурившиеся, мы лежим на спине и слушаем Pink Floyd. Доминик с живым восторгом делится своими мыслями по поводу некоторых текстов песен со скрытым намеком.

Окно нараспашку, музыка ведет бой с проливным дождем, а мы смотрим в потолок, соприкасаясь руками.

Таких классных дней у меня почти не бывало. Я просто лежу с ним рядом, делюсь прикосновениями, безумными поцелуями, мы бесконечно трахаемся. Ведем разговоры, смеемся, а иногда, когда он позволяет, мне удается вытянуть у него эту редкую искреннюю улыбку. День проходит на удивление душевно. Доминик позволил мне заглянуть в его мир. Как и Шон, Доминик совсем не такой, каким я его себе представляла. За яркой, но все же угрюмой внешностью скрывается много чего еще. Он, как и Шон, идеалист, и по разговорам я замечаю, какое они оказывают друг на друга влияние. Я даже завидую доверию, которым полны их взаимоотношения. Когда вчера вечером Шон сказал, что больше всего ему необходимо мое доверие, я решила, что поняла его. Но теперь поняла по-настоящему, и помог мне в этом Доминик, дав всего пару комментариев о своем друге. Отчасти меня это даже утешает. Не только потому, что они поддерживают друг друга, а из личных эгоистичных мотивов.

Быть может, они так свободно делятся мной не только из-за чувств ко мне, но и потому, что любят и уважают друг друга.

Или, может, я использую это как предлог, чтобы оправдать свое участие в происходящем.

Но, несмотря ни на что, доверие присутствует, оно бросается в глаза в их связи, их родстве, их переплетенных жизнях.

Из беспроводных колонок на его столе доносится «Wish You Were Here». Мелодия обволакивает нас, настраивает меня на сентиментальный лад. Я беру Доминика за руку и поворачиваюсь к нему лицом. Он продолжает смотреть в потолок.

– Ты не ненавидишь меня. – Это заявление, а не вопрос, но он его будто не замечает. – И это свидание. Ты тоже смотришь на меня. Постоянно. И ты совсем не такой жестокий и пугающий, каким хочешь казаться.

В ответ – тишина, словно он совершенно глух к моим словам.

Ублюдок – так навсегда.

– Ну и ладно, – соглашаюсь я сама с собой для своей же пользы. – Сегодня был восхитительный день, а ты восхитительный напарник по чтению. – Я хихикаю, потому что в экстазе, потому как этот мужчина вынуждает меня чувствовать этот кайф, и я счастлива. Я переворачиваю его руку и провожу пальцами по ладони. Посмотрев снова на него, вижу, как Доминик следит за моими движениями, а потом глядит на меня. Он не привык к простой ласке, и это меня печалит. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, и я говорю:

– Доминик, мои дождливые дни твои. Если хочешь.

– Здесь часто идут дожди, – спустя мгновение отвечает он.

– Меня устраивает. Но солнечные дни принадлежат Шону.

– Устанавливая правила, сводишь на не…

– Нет, я не устанавливаю правила. Это просьба, – перебиваю я и внимательно на него смотрю. – Мне просто нужна для себя ясность, но я очень хочу дождливые дни.

Доминик прикусывает нижнюю губу, и я снова запечатлеваю в памяти эту картину.

– Значит, ты согласна?

Я опускаю глаза, и воздух наполняется напряжением.

– Не знаю.

– Это очень серьезно, – предупреждает он. – Не умаляй всей важности.

– Не буду.

– Хорошо.

Открыв рот, чтобы заговорить, я замираю, когда через открытое окно доносится шум подъехавшей «Новы» Шона. Он вернулся, и я начинаю носиться по комнате, собирая мусор и другие подтверждения того, как мы провели с Домиником этот день. Схватив пакет из мусорки возле стола, я спешно запихиваю в него еду и пустые бутылки от воды.

Чувствую на себе взгляд стальных глаз, и мое виноватое сердце начинает отбивать в груди бешеную чечетку, пока я прибираю в комнате на скорую руку.

Один взгляд на Доминика, и его напряженная челюсть и холодный взгляд дают мне понять, что он зол, раз я ему не верю. Раз не верю Шону. Раз я по-прежнему сомневаюсь, что мне ничто не угрожает. Съежившись, я завязываю пакет, пока Шон взбегает по накрытой ковролином лестнице. Я приоткрываю дверь, и он заглядывает в комнату. Шон промок до нитки и приветствует меня радостной улыбкой.

– Привет, Щеночек.

– Привет, – отвечаю я и опускаю глаза в пол, когда он подходит ближе.

Я не смогу. У меня не получается.

Но если это правда, то почему кажется, что мое сердце выдержит? Мое тело легко уступило этой идее, но мысленно я не прекращаю себя порицать.

Меня успокаивают именно их слова, их поступки и реакция, а не мое собственное мышление, и в какой-то момент все должно измениться, если у нас получится. Шон терпеливо ждет, но я не в силах посмотреть на него. Под чистой футболкой Дома на мне ничего нет, и это верный признак того, что я на какое-то время переметнулась на другую сторону, в чужую постель.

Отвечаю единственной безопасной фразой, которая приходит в голову.

– Ты пропал. Весело провел время?

– Ага, идеальный поход, а потом я немного поработал. А ты?

Я киваю, эмоции застревают у меня в горле. Не зная, что делать, я не оглядываюсь на Доминика, чтобы оценить его реакцию на эту ситуацию. После еще одной мучительной минуты молчания Шон приподнимает мой подбородок, непреклонно качает головой, а потом наклоняется и целует меня. Его губы мягкие, и от его аромата слезятся глаза, когда он отстраняется.

– Пока еще пытаешься помириться с дьяволом?

Я мрачно киваю.

– Очень хочу.

– Я в твоем распоряжении, Сесилия. – Идеальные слова от идеального мужчины, и кажется, что я уже его не достойна. Он кивает Дому, а потом тихо шепчет: – Спокойной ночи, друг.

Я открываю рот, но он берется за ручку по другую сторону двери и закрывает ее, оставляя меня в комнате.

От шока я застываю на пару минут, а потом поворачиваюсь к Доминику и вижу, как он на меня смотрит. Он подтягивает к плечу свободную подушку. Забравшись обратно в его постель, чувствую, как губы расплываются в улыбке. Доминик выключает свет и тянется ко мне.

Глава 33

– Точно это, – говорит Лайла, когда я открываю дверь примерочной и встаю перед зеркалом в полный рост. Тесса, хозяйка магазина, согласно кивает из-за кассы. Я критически оцениваю свое отражение в светло-желтом сарафане, который облегает все мои округлости. Я подзагорела благодаря продолжительным походам с Шоном. Цвет платья выгодно подчеркивает потемневшую под солнцем кожу и голубизну моих глаз.

– Да, это.

Лайла лукаво улыбается и наклоняется так, чтобы Тесса не слышала.

– Для кого оно?

– Для Шона. После того, как мы закончим, собираюсь к нему домой, приготовлю парням еды перед сегодняшним фейерверком.

Она перебирает вешалки и улыбается.

– Я бы умерла от зависти, если бы не любила так сильно своего придурка-жениха и не росла вместе с этими прохвостами.

Лайла намного меня старше, ей только исполнилось тридцать. И по первым беседам я не понимала, какая у нас разница в возрасте. По разговорам с ней я узнала, что она в «клубе» с самого начала. В отношении братства Лайла поистине верна до гроба, и последние недели мы часто зависаем вместе. Она – единственный человек, кроме Тайлера, который знает тайну моей улыбки «Воскресного бранча».

Тайну, что я состою в открытых отношениях с двумя парнями.

И это одновременно странно и чудесно, весело и пугающе.

В сумочке звонит телефон, и я беру ее со стула рядом с примерочной и отклоняю видеозвонок от мамы. Я избегаю ее как чумы из-за моего нынешнего статуса отношений. Не хочу делиться с ней ни малейшей подробностью. Вступив в пору половой зрелости, я молча порицала маму за то, что она рассказывала истории, демонстрирующие ее вопиющую распущенность. Но теперь не мне ее судить. Мне никогда не нравилось, что своей излишней откровенностью она больше строила из себя подружку, чем мать. Это совершенно неприемлемо. Теперь мне не стоило бы наказывать маму за такое поведение, когда стала лучше понимать ситуацию. Но отчасти хочется верить, что у меня совсем все по-другому. Что у меня другие отношения. Вытащив из кошелька банковскую карту, я протягиваю ее хозяйке магазина, которая окружала нас заботой с той минуты, как мы вошли, и пытаюсь избавиться от чувства вины. На экране появляется сообщение.

«Просто хотела увидеть тебя. Хватит сбрасывать мои звонки. Ребенок, это чушь какая-то. Перезвони, или я СЕГОДНЯ ЖЕ приеду из Атланты».

Я бегло печатаю ответ:

«Извини. Потом перезвоню».

«Ты и на прошлой неделе так говорила».

«Перезвоню. Обещаю».

Как только Тесса пробивает мне чек, Лайла отрезает бирку. Платье стоит намного дороже, чем я обычно трачу на любой предмет одежды, но Шон убедил меня ходить теперь только в местные магазинчики. А это значит, что в этом бутике делового центра города я плачу на тридцать баксов больше и приношу прибыль местной экономике, чтобы поддержать владельцев малого бизнеса.

Однако, когда мы с Лайлой вошли в магазин и стали приглядываться к ценникам, по манере держаться и полным надежды глазам Тессы я поняла, что ей страшно. Было очевидно, что она отчаянно нуждалась в покупателях, и мне стало приятно, что я пришла совершить покупку, и жутко, что это не продлится долго. Пока мне пробивают покупки, я слушаю историю о том, как она унаследовала магазинчик своей бабушки и обновила его, вложив в переделку все до последнего цента. Тесса немногим старше меня, и я искренне сочувствую ей, когда девушка понимает, что слишком разоткровенничалась, и в ее голосе слышно, насколько она расчувствовалась.

Я решаю рассказать об этом Шону. Не ради шопинга в местных магазинах, а потому как знаю, что он может помочь. Каждый квартал для избранных местных предприятий в Трипл-Фоллс наступал праздник. В основном, это предприятия, принадлежащие родственникам братства, которым оно помогает оставаться на плаву. Я узнала об этом за тот насыщенный день, когда меня посвящали в тайну.

Как обещано, я получила ответ на еще один повисший вопрос. Монах – это Тайлер. И я поняла это в тот день, когда нам с ним поручили выдавать чеки указанным предприятиям. Шон не хотел, чтобы я это пропустила. Хотел, чтобы я лично увидела, почему они все это делают.

Я рыдала, когда владельцы магазинов ворвались к нам со слезами на глазах. Каждый сыпал словами благодарности, принимая свои чеки.

А раздача чеков была прикрытием для Доминика.

Все это стало возможным благодаря Доминику и его компьютерным заклинаниям. Откуда взялись деньги? От крупных корпораций и банков, которые выкачивали средства у ничего не подозревающих акционеров и наемных работников. От корпораций и банков, которые не могли сообщить о воровстве из опасений подвергнуться более тщательным проверкам со стороны властей. Властей, которые руководили и принимали окончательное решение.

Вот в чем прелесть грабить воров.

Я не раз спрашивала Шона относительно его планов насчет компании моего отца. И всякий раз он менял тему, отказываясь отвечать на вопрос. Я не удивлюсь, если в конечном итоге отец горько расплатится за свои прегрешения.

Возможно, это затрагивает их интересы, а мои парни всегда крайне осторожны. Потому что серьезная опасность грозит не только их родственникам и друзьям, но и им самим.

Мне никак не взять в толк, как им все сходит с рук. Однако они занимаются этим уже довольно продолжительное время. Шон утверждает, что с другой стороны это тоже длится давно. Правительство либо штрафует воров в белых воротничках, либо какой-нибудь правительственный чиновник берет отступные, чтобы помочь замести следы. К суду никого не привлекают, как никто и не платит за содеянное.

Я всецело его поддерживаю и счастлива хранить эту тайну.

Помимо этой выдающейся пикантной подробности в остальном Шон не распространяется о делах братствах, поскольку ждет моего решения. А я с ним не тороплюсь. Они держат меня на расстоянии, отказываясь отвечать на другие вопросы, пока я не озвучу согласие и не поклянусь им в верности. Тайлер часто отсутствует дома – если вообще там бывает. И он, и Шон, или Дом не рассказывают, по какой причине. Я лишь знаю, что ему еще четыре года служить в запасе, так что, видимо, он оказывает активное содействие. Теперь Тайлер и в гараж редко захаживает. Так что, когда я прихожу к ним домой, там только я и двое моих мужчин.

А когда я с ними, меня постоянно воспитывают. Хоть я еще не озвучила своего решения, их это совсем не останавливает от выражения собственного мнения. Доминик тоже часто высказывает свою точку зрения. Когда я просыпаюсь, то, спустившись и наливая им кофе, вижу, как они смотрят утренние новости на каждом канале. Оба сосредотачиваются на одних и тех же моментах и одновременно произносят «херня!». Шон и Доминик обсуждают вместо футбола политику и никогда не спорят. Если бы я не замечала каждый божий день различия между ними, то наверняка бы решила, что передо мной один и тот же человек.

Но во многих аспектах они день и ночь, темное облако и золотое солнце. И невозможно не проводить между ними сравнения. Я перестала себя пилить за это уже через неделю.

Я никогда не встречалась с двумя мужчинами одновременно. С ними у меня столько дел, что порой я попросту не справляюсь. Если бы я не находилась на седьмом небе от счастья каждый день, то, наверное, прислушалась бы к скептическому голосу, кричащему у меня в голове: «Шлюха!». Я отбиваюсь от этой сучки, как от назойливого комара, потому как уверена, что многие женщины, появись у них такая возможность, вприпрыжку бы поскакали в постель к парням, купались бы в их любви, а потом претендовали бы еще на мое место.

Я перешагиваю границу своих моральных устоев, но в тот день на озере в первый и последний раз позволила себе переспать с ними двумя одновременно.

Там для меня все закончилось.

Господи, разве они пытались сделать этот день особенным?

Дело не в том, что мне не понравилось. Как раз наоборот. Я получила огромное удовольствие. В отличие от моей совести, которая обесценила всю романтику.

Эти двое перевернули мой мир, сделали цвета ярче, звуки приятнее, а мир более сносным. Мои сны полны солнечных дней, лосьона с кокосовым ароматом, долгих поцелуев, зудящих солнечных ожогов, плавания под водопадом и вздохов, когда измученные тела падают на пуховые подушки. Другие сны о дождливых днях и ночах, наполненных перелистыванием страниц, со старыми фильмами девяностых годов, сырным попкорном и одеялами с ароматом лаванды. Это сны о молниях и громе, о быстрых вздохах и стонах между грохотом в небе и последующим дребезжанием земли.

Но это мои сны наяву, и я в них живу.

Жуткие смены на заводе больше меня не тревожат. Я честно тружусь с улыбкой Сельмы на губах. Отсутствие отца тоже теперь меня не трогает, как в прошлом, потому что я стала свидетелем двух ярких примеров, что в мире остались хорошие мужчины. Преданные мужчины. Верные. Хотя они, возможно, воры, потому что украли мое сердце.

Я люблю их обоих.

Двух мужчин, которые заставляют меня чувствовать себя обожаемой, желанной и уважаемой. Двух мужчин, которым безразлично, в чьей постели я сегодня ночую. Двух мужчин, которые смотрят на меня только с вожделением и любовью. Что ж, так на меня смотрит Шон. Доминик лишь изредка удостаивает взглядом, а в последнюю нашу встречу захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Я просунула голову в его комнату и едва успела выйти, чтобы меня не придавили дверью. Я пыталась не принимать это близко к сердцу, но проиграла. Сейчас мы в ссоре, о которой Дом даже не знает, но меня его поведение не отпугнет.

Этот мудак такой непостоянный.

Лайла улыбается Тессе, которая упаковывает платья и без конца нас благодарит.

Выходя из магазина, мы таращимся друг на друга.

– Я скажу ему, – предлагаю я, пока мы переходим площадь и идем к ее пикапу.

– Я и не сомневалась.

– Так грустно.

Она кивает.

– Мне нравится, что мы можем помочь. – Я прикусываю губу. – Ты меня поняла. – Мы забираемся в огромный грузовик Лайлы, и она оглядывается по сторонам, выезжая с Мэйн-стрит.

– Тебе нравилось тут жить?

– Да. Рада, что осталась после колледжа. Теперь, по прошествии времени, смотрю на город иначе.

Я рассматриваю шумную площадь, которая словно сошла с картины Нормана Роквелла[9].

– Понимаю.

– Как не любить провинциальные американские городки, – тихо произносит она и обращается ко мне: – Как думаешь, ты осядешь в Атланте?

– Если честно, не знаю. После поступления в университет Джорджии я планов не составляла.

Лайле принадлежит небольшой салон на окраине города и мебельная мастерская. Все утро мы рыскали по распродажам старых вещей, пока она не нашла новый объект.

Она направляется к дому моего отца, откуда сегодня утром меня забрала. Я стараюсь ночевать дома минимум два раза в неделю, чтобы привести мысли в порядок, однако это мало помогает. Сны стали вдвойне запоминающимися, чем раньше.

– О чем ты задумалась?

Я виновато краснею.

– Я так попала.

– Сесилия, быть счастливой – нормально. Ты не должна извиняться за улыбки. Не знаю, кто тебя этому научил.

Я смотрю на Лайлу, и она подмигивает мне, держа руку на руле.

– Я люблю их.

Она ухмыляется.

– Я в курсе.

– Как думаешь, они знают?

– Ты им еще не говорила?

– Нет, ты первая, кто узнал.

– Я рада.

– Я не могу поговорить с мамой или лучшей подругой. Они не поймут. А ты понимаешь, и я тебе благодарна.

– Уж поверь, пусть лучше остальные и дальше остаются в неведении.

– Уж поверь, так я и собираюсь сделать. – Я печатаю длинное сообщение матери, обещая ей разговор тет-а-тет, и бросаю телефон в сумку.

– Ты когда-нибудь жалела о своем решении?

Мы с Лайлой ни разу не обсуждали братство открыто. Такое у нас негласное правило.

– Безусловно. Я тысячу раз сходила с ума. А когда думала, что мы с Денни расстанемся, становилось только хуже. Но у меня перед ним преимущество. Я в братстве дольше него и заслужила свое место. Но волнение… – Лайла качает головой. – Черт, оно вправду может угнетать.

– Разве не опасно так сближаться?

– Солнышко, в наши дни даже дышать опасно.

– Твоя правда.

– Помни, ты можешь состоять с ними в связи, пока хочешь. Решение только за тобой. Но я всегда тебя поддержу, золотце. Особенно в отношении этих двух засранцев. – Она улыбается. – Доминик в последнее время стал поспокойнее.

– Сейчас у него проблемы.

Лайла поворачивается ко мне, в ее светло-голубых глазах читается предупреждение.

– Всегда будь начеку, хорошо? Ты много на себя взяла, а даже с одним из них довольно сложно.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, буду настороже. И спасибо за прическу. – Я провожу рукой по копне волос. Лайла сделала мне стрижку и цвет потемнее.

– Пожалуйста. Расскажи потом, как пройдет вечер, а на следующей неделе отвезу тебя к Эдди. Мне бы не помешал девичник.

– Заметано.

Лайла уезжает, а я врываюсь в дом и взбегаю по лестнице. Переодеваю босоножки, выкидываю из сумки телефон и крашу губы блеском. Мысленно выстраивая план дня, я спускаюсь по лестнице, как вдруг на полпути замечаю ждущего у подножия Романа и застываю. Он в повседневной одежде и держит наполовину выпитый стакан с джином.

Я медленно спускаюсь под взглядом его остекленевших глаз. Это явно не первый его бокал.

– Ты еще тут живешь?

– Иногда, – честно отвечаю я.

– Я знал, что ты уедешь на выходные, поэтому вчера вечером вернулся домой.

Я хмурюсь, сжимая в руках сумочку.

– Я не получила уведомление по электронной почте.

Насупившись, он наклоняет бокал.

– Не знал, что должен его отправлять. Потом увидел, что ты не ночевала дома, и предположил, что у тебя свои планы.

– У меня действительно планы.

Он кивает, когда я подхожу. Этот разговор меня беспокоит. Даже в обычной одежде отец выглядит устрашающе.

– Ты что-то хотел?

Он потягивает джин и откашливается, когда я встаю на площадке.

– Хотел первым сообщить тебе, что сегодня на заводе будет модернизирована система кондиционирования. Другие обозначенные тобой проблемы я также изучил, они улажены. Бухгалтерия будет выдавать дополнительные чеки в предстоящий расчетный период.

– Спасибо, – с опаской произношу я. В его позе явственно видна неуверенность, когда он смотрит на меня. Роман ростом чуть более метра восьмидесяти, но вполне мог бы сойти за небоскреб.

– Как я понимаю, ты тут обжилась, так что, если не возражаешь, я останусь в квартире. – Он умоляет меня глазами. Честное слово, я замечаю искру надежды на мой отказ, но она быстро исчезает.

– Совершенно не возражаю. Это все?

Кивнув, он опускает глаза и отходит в сторону, дав мне гораздо больше места, чем нужно, чтобы пройти. Я ему за это признательна и уже почти подхожу к двери, как он вдруг произносит:

– Не повторяй ее ошибок.

Я поворачиваюсь и мельком бросаю на него взгляд.

– Сэр?

– Кто предупредит тебя лучше самой главной ее ошибки? – Роман опрокидывает в себя содержимое стакана и смотрит на меня бездонными как море глазами. А потом заходит в кабинет и закрывает за собой дверь.

Глава 34

Одетая в новый любимый сарафан, я сижу на кухонной столешнице. С любовью приготовленное мною мясо остыло, а я переворачиваю страницу последнего романа. Спустя несколько часов нашего запланированного свидания слышу, как смолкает мотор «Новы» Шона, и через минуту парень заходит в дом. Не отрывая глаза от книги, я подношу кусочек чуть теплого арбуза ко рту, а Шон стоит на пороге кухни, пытаясь разгадать, в каком я настроении, и смотрит, как я кусаю сладкий фрукт. Через несколько минут тишины я наконец заговариваю:

– Объяснись, Робертс, – бурчу я, смотрю на него поверх книги и болтаю ногами.

Он бросает взгляд на обложку. «1984».

– Мне нравится, что ты читаешь эту книгу вместо своих привычных.

Я переворачиваю страницу и пытаюсь воспользоваться одной из стратегий Доминика, ответив весьма холодным тоном:

– Не критикуй мои любовные романы. Из последней прочитанной я узнала, как играть одной в карты, взяла рецепт мяса, которое сегодня приготовила, и нашла способ довести себя до настоящего оргазма. А это значит, что для всего этого ты мне не нужен. Я способна теперь сама себя развлекать. Я сделала выбор и пришла сюда в этом платье, чтобы приготовить тебе еду, но его, как и остальные решения, можно изменить.

Его широкая улыбка повергает в гнев.

– Ты прекрасно выглядишь.

Я откусываю арбуз, откладываю книгу и поднимаю полный ненависти взгляд на Шона, который идет ко мне, великолепно выглядя в белой майке и темных джинсах. Меня обволакивает аромат кедра и солнца, Шон наклоняется, но я резко убираю от его рта фрукт.

– Сам себе отрежь.

– Я хочу твой.

– Да мне пофиг. Мой был нарезан шесть часов назад.

Шон вздыхает, и я вижу в его позе усталость.

– Я просто хочу откусить от арбуза и как можно скорее взять свою женщину.

– Не судьба.

Нахмурившись, он отходит и выуживает из холодильника пиво.

– Дел было выше крыши. И ты в курсе, что я не беру с собой телефон.

– Вот же чушь собачья.

Шон качает головой.

– Нет, чушь – это то, что считаешь «Большого брата» просто названием реалити-шоу.

– Ты всерьез сейчас? Будешь искажать факты, чтобы читать мне нотации?

В его глазах вспыхивает предостережение, и я таращусь на него.

– Большой брат смотрит. Я знаю, Шон, знаю. – Закатываю глаза. – Ты такой параноик.

Он опрокидывает в себя пиво и насмешливо качает головой.

– Нет, я бдителен, – тихим голосом заявляет Шон. – А если буду задирать нос, то нас попросту поймают.

– Не кажется, что ты ведешь себя нелепо? – Я смотрю на книгу и беру ее в руки. – Не думаешь, что это немного надуманно?

– Это художественный вымысел – конечно, это надуманно, – огрызается он с сарказмом и скрежещет зубами. – Нет, глубокая или массовая промывка мозгов такого масштаба не может стать явью. За исключением, разве что, незначительного инцидента под названием Холокост, когда миллионы людей были казнены руками одного чертова психопата.

– Ты знаешь, о чем я. Это Трипл-Фоллс, Шон, а не оккупированная нацистами Германия.

– Нет, не знаю. Нелепо – что тебе нужно увидеть, чтобы поверить.

– Извини, если я считаю, что у правительства есть более важные дела, чем прослушка твоего телефона.

Шон испепеляет меня взглядом.

– Всех прослушивают. Всех. Каждый разговор на любом чертовом девайсе записывается правительством. Возможно, было бы нелепо, будь я никчемным придурком, единственным преступлением которого стала бы домашняя порносъемка с лучшей подругой жены. Всем насрать на эту херню, кроме этой гипотетической жены. Но ты-то знаешь. – Он щурится. – Бывало у тебя такое, что ты с кем-то наедине обсуждала одну тему, а потом видела соответствующую рекламу в ленте новостей?

Я прикусываю язык.

– Именно. Какие еще нужны доказательства, что любой человек, которому есть что скрывать, должен расценивать гаджеты как угрозу? В опасности все. Информация о нас постоянно продается лишь из-за нашей потребности в потреблении. Мы все сейчас как саранча. Но это лишь верхушка айсберга. Цифровые отпечатки пальцев содержат информацию не только о том, что мы покупаем, но и что продаем. Они чертовы индикаторы. Нелепо, Сесилия, что тебе нужно увидеть это все воочию, чтобы поверить.

– Мне все равно. – Я спрыгиваю со стола. – Но, должна признать, что это идеальное оправдание. «Я тайный агент», бла-бла-бла. Ужин в холодильнике. Я иду спать.

Моему отступлению мешает холодок в его тоне.

– Ты, мать твою, ужасно легкомысленна к тому, что имеет значение для нас с Домом. А мы снова и снова в мельчайших подробностях тебе все объясняем. И если считаешь меня гребаным шизофреником, если отказываешься верить в то, во что верю я, то какого черта ты тут постоянно торчишь?

Я глотаю комок в горле от жесткости его голоса.

– Дело не в том, что я тебе не верю, просто…

– Ты так тонко намекнула, что считаешь меня чертовым идиотом. Знаешь, что произойдет, если я прав? – Его голос дрожит от гнева. – Знаешь, что бывает с плененными птицами?

Никогда не видела его таким злым и не могу гордиться тем, что вообще устроила эту ссору.

Нервы у меня ни к черту, я выставляю вперед руки.

– Шон, я считаю тебя замечательным человеком, но…

– Я не шизофреник, черт тебя подери, Сесилия. Доминик тоже подчиняется этим правилам. Его ты тоже считаешь глупцом? А Тайлер? И он глупец? Ты давно включала чертовы новости? Сколько тебе нужно увидеть, чтобы поверить?!

– Нет, я просто…

– Все мои поступки имеют под собой основу. Я снова и снова объяснял тебе. Что я сделал сегодня равносильно и важно тому, что я сделал вчера, и за день до этого.

– Шон. – Я делаю шаг к нему, сожалея о злости в его глазах, которая впервые направлена на меня. Шон скрещивает на груди руки, мешая мне приблизиться к нему.

– Просто… я полдня для тебя готовила. Ты хотя бы мог искренне извиниться.

– Ах, так все дело в ужине, который я пропустил? – Шон разворачивается, резко распахивает холодильник и вытаскивает тарелку. Он срывает фольгу, выхватывает из ящика вилку и засовывает мясо в рот. – Балдеж. Ты счастлива?

У меня в глазах скапливаются слезы, когда он кидает тарелку через всю кухню и она разбивается в раковине.

Именно сейчас я понимаю, насколько слабые у меня доводы. Шон смотрит на меня и разочарованно качает головой.

– А я-то думал, ты в меня веришь. Ты научилась врать.

– Ты же знаешь, что верю. – Я шагаю к нему, но Шон уворачивается от моей руки и пригвождает суровым взглядом. На лице у него видна решимость.

– Если мы и дальше будем ругаться из-за доверия, то, наверное, лучше снять его с обсуждения.

– Что? – Всем телом чувствую, как бьет по мне каждое его слово. Чувствую резкий удар даже до кончиков ногтей со свежим педикюром.

– Мы. Надо подумать. Нам лучше прекратить.

– Ты хочешь расстаться? – Глаза мигом наполняются слезами, и в эту минуту я понимаю, как сильно его люблю.

Шон бросает меня, потому что я закатила сцену.

Сейчас его намерения оправданы. Я зашла слишком далеко, оскорбила его и не могу повернуть время вспять. Крыть мне нечем.

– Да, я хочу расстаться. – Он смотрит на меня со своего места, и тон его безжалостен.

– Н-н-не делай этого, не надо, я разозлилась.

– Не важно. Злость не оправдание. Мне не нужен рядом человек, который не верит в меня и мои деяния. С тобой я все поставил на карту, и теперь мне ясно, что ты слишком юна.

– Нет, Шон, нет. Ты же знаешь, что я… я тебе верю.

– Нет, не веришь, – рычит он. – Веришь, но не той верой. Иди домой, Сесилия. Все кончено.

– Я не пытаюсь манипулировать тобой, Шон, или умалять важность твоих теорий! Я просто испугалась! Я не знала, вдруг с тобой что-то случилось! – По щекам бегут жгучие слезы, а Шон стоит в метре от меня, но кажется, будто нас разделяет океан. – Ты в последнее время был отчужденным, и я п-просто скучаю по тебе… Пожалуйста, возьми свои слова назад.

Шон с безучастным лицом хватает со столешницы пиво и опрокидывает его в себя. Он от меня отгородился.

Я отказываюсь верить, что все кончено. Между нами столько всего. И я зря все это время не признавалась в своих чувствах. С ужасом думая, что, возможно, это мой первый и последний раз, я выворачиваю душу наизнанку.

– Я тебя люблю, – шепчу я сквозь пелену слез. – И вовсе не считаю безумцем. Я расстроилась, что просидела здесь несколько часов, фантазируя, как признаюсь тебе в любви, а вместо этого разозлилась и наговорила глупостей. Я в‐верю тебе. Верю в то, чем ты занимаешься. Я считаю тебя потрясающим человеком.

Шон отводит глаза и ставит со стуком пиво на столешницу, и из бутылки выплескивается пена.

– П-прости. Я пойду. – Надев босоножки, я беру со стола сумку. В глазах покалывает, но я пытаюсь держаться, пока не доберусь до машины. Я уже миную лестницу и почти подхожу к выходу, как вдруг чувствую спиной его грудь. С губ срывается всхлип, когда Шон разворачивает меня к себе, обхватывает ладонью мой подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Я забираю свои слова назад.

Я разражаюсь слезами в его объятиях, из груди рвутся всхлипы, и Шон притягивает меня к себе, не оставляя между нами ни одного свободного миллиметра.

– Мне жаль, детка. Дьявол, я пожалел о своих словах в ту же секунду. – Он обхватывает меня сильными руками. – Ты с ума сошла, черт возьми, если думаешь, что я даже минуту хочу провести вдали от тебя. Я тоже соскучился. День сегодня не задался и… черт, извини. Ты прекрасно выглядишь.

Рыдая, я пытаюсь ответить, но чувствую, как меня душит икота. Шон вытирает слезы с моего лица.

– Дерьмо, вот дерьмо, прости, – тихо говорит он. – Мне претит мысль, что я проснусь и не услышу утром рассказ о твоих снах. Эй, эй, – нежно шепчет Шон, – детка, хватит плакать. Ты меня убиваешь. Ты очень мне дорога, ты дороже, чем я мог себе представить, – бормочет он. – Намного, намного дороже.

Он стягивает с моего плеча сумку и крепко прижимает к себе. У меня дрожит подбородок, а сердце гулко бьется в груди.

– Я… я лишь… я люблю тебя, – шепчу я, уткнувшись ему в шею, и Шон отстраняется, внимая отражающимся у меня на лице эмоциям.

– Знаю, и это меня убивает, – шепчет он, водя большими пальцами по моим щекам. – Даже не сомневайся. Я потрачу все силы, чтобы ты знала, как это офигенно для меня важно. – Он с легкостью меня поднимает и несет обратно на кухню, а там усаживает на столешницу. – Но вначале я съем свой арбуз.

Я улыбаюсь. Совсем не это я ожидала услышать, но это же Шон, так что все идеально. Он прижимает меня к себе, и я хлюпаю носом ему в плечо, пачкая футболку. Уткнувшись лицом в грудь, вдыхаю его аромат и не могу полностью подавить рыдания.

– Не плачь, детка. Пожалуйста, перестань. – Шон опускает голову. – Это меня ранит.

– Извини, – произношу я гнусаво и смотрю на него. – Просто… от тебя пахнет деревом.

Он улыбается широченной улыбкой и хмыкает:

– Что?

– Не помню, чтобы говорила тебе об этом. Ты пахнешь деревом, кедром и солнцем, и я обожаю твой аромат и не смогла бы жить без этого запаха. И я воспринимаю тебя все… всерьез.

Он смотрит на меня, его глаза полны такой нежности, что у меня снова сбивается дыхание и я понимаю, как только что отвратительно рыдала.

– Это всего лишь ссора.

– Ты меня выгнал, – произношу я. Дыхание у меня такое прерывистое, что голова и грудь невольно содрогаются. Я сгораю от стыда, что так себя вела. – И это больно. Но я заслужила.

– Возможно, но я все равно в долгу не останусь, – уверяет он и берет кусок арбуза. Откусывает и предлагает мне, но я, шмыгнув носом, отворачиваю голову.

– Нет, спасибо.

Шон откусывает снова и предлагает опять, а я качаю головой, отказываясь. Но третий кусок мы доедаем вместе, и я начинаю приходить в себя после самого мучительного эмоционального потрясения в своей жизни.

– Я истерила как девчонка, – признаюсь я, щеки горят от смущения.

– Да, а я набросился на тебя как мудак, так что мы квиты.

Я дотрагиваюсь до его подбородка.

– Мне так жаль, Шон.

– И мне, детка.

Он подносит арбуз к моим губам, и я кусаю истекающий соком фрукт. Шон слизывает с моего лица оставшиеся слезы вместе с соком и впивается в мои губы поцелуем.

– Извини насчет фейерверка.

– Да плевать мне на тупой фейерверк. Просто… – У меня снова сбивается дыхание, и я вижу, как его это огорчает. – Просто не забывай обо мне, пока мир спасаешь.

– Невозможно.

Я умоляюще смотрю на него.

– Мне нужно, чтобы ты верил мне. Потому что я в тебя верю, Шон. Очень. Сегодня я встретилась с отцом и подумала, что он пытается сблизиться. А я думала лишь о том, что не уважаю его настолько, чтобы попробовать. Мне все равно, какие он придумывает оправдания. Я его не уважаю. А потом подумала о тебе и поняла, что к тебе уважение есть, а я никогда не уважала мужчин. Хочу, чтобы ты это знал. – У меня вырывается судорожный вздох, и к глазам снова подступают слезы. – Мне нужно, чтобы ты знал.

Шон отбрасывает арбуз в сторону и обхватывает ладонями мое лицо. Долго смотрит в глаза, а потом касается нежнейшим поцелуем моих губ. Он немного отстраняется, чтобы коснуться своим лбом моего лба.

– Что скажешь, если теперь мы помиримся?

– Я думала, мы уже помирились.

– Мы помирились, но сейчас лучшая часть примирения. – Он захватывает мой рот в затяжном поцелуе. Наши языки устраивают танцы во рту друг у друга. Я задираю футболку на Шоне, прерывая поцелуй и задыхаясь.

– Детка, – шепчет он и смотрит на меня, прикусив губу и нежно проводя костяшками пальцев по моему подбородку. Затем Шон медленно и неторопливо наклоняется и снова прижимается своими губами к моим. Он неспешно стягивает бретельки сарафана, спуская ткань на талию и оголяя мою грудь. Соски напряжены, и Шон проводит шершавой теплой рукой по всей поверхности моей груди. Я в том же темпе расстегиваю пуговицу на джинсах Шона и спускаю молнию, освобождая готовый член. Не сводя с возбужденного органа глаз, я сжимаю его в руке, а Шон тем временем выуживает из бумажника презерватив и сминает мой рот еще одним всепоглощающим поцелуем. Он подтягивает меня к краю стола и надевает презерватив. Прижимаясь лбами и опустив глаза, мы вместе смотрим, как он медленно в меня входит.

– Шон, – хрипло молвлю я, а он выдыхает от удовольствия.

Между нами со свистом пролетают эмоции. Шон рукой укладывает меня на столешницу, и на пол падают остатки забытого арбуза. Ласки Шона щедрые, взгляд полон любви, а липкие руки обхватывают мою грудь и спускаются по всей длине платья. За него стоило отдать каждый потраченный цент.

Шон не оставляет нетронутым ни один миллиметр моего тела.

Глава 35

Заметив, что я подъезжаю, Тайлер выходит из машины и присущей ему вальяжной походкой идет ко мне.

– Привет, красавица. – На его щеках появляются ямочки, и я с упоением смотрю на него. С последней нашей встречи у Тайлера немного отросли волосы, что добавило ему привлекательности. Они лежат беспорядочными короткими волнами. Тайлер оглядывает меня темно-карими глазами и притягивает в дружеские объятия.

– Привет. Спасибо, что встретил.

– Без проблем. К чему вся эта конспирация? – Он кивает, осматривая парковку у торгового центра.

– Я подумала, что конспирация не помешает, и поэтому мне нужна твоя помощь.

– Да? – Очередной обстрел ямочками. Он поистине красивый мужчина. За наше непродолжительное знакомство Тайлер преподносил себя в таком выгодном свете, что теперь я убеждена: его красота заключается не только в прекрасной внешности.

– Да, но если нас поймают, у тебя могут появиться проблемы.

Он обхватывает меня за плечо и наклоняется.

– Забыла, что я профи по решению проблем?

– Для этого ты мне и нужен. Ты единственный, кто может помочь.

Он улыбается еще шире.

– Ну, пока мы не начали, признаюсь, что я к тому же люблю проблемы.

– Ты права. – Тайлер обеспокоенно смотрит на дом, у которого мы припарковались, и поворачивается ко мне. – Ему это придется не по нраву.

Он снова глядит на дом и вздыхает. Потом выпрыгивает из грузовика, собирает пакеты с продуктами, которые мы купили в магазине. На полпути сюда я посвятила Тайлера, куда мы едем, и с той минуты он не проронил ни слова.

– Вот почему это будет нашим секретом. – Оценив выражение его лица, я беру в руки оставшуюся полудюжину пакетов. Тайлер явно не хочет здесь находиться. – Извини, думаю, надо было просто спросить ее адрес.

– Все нормально, – отвечает он и подталкивает меня вперед. Мышцы его плеч и рук напряжены от тяжелых пакетов. – Давай сделаем это.

Мы поднимаемся на крыльцо мимо запущенных растений. И я, и Тайлер оба ощутимо мандражируем перед встречей. Я пристально смотрю на брутального морпеха, чья поза так напряжена, что мне становится не по себе. Неужели моя затея действительно так плоха?

Внезапная нерешительность Тайлера вынуждает меня сомневаться в правильности своего поступка. Но я не вижу в нем никакого вреда. Это проявление доброты. Неужели Доминик будет сильно возмущаться? Через несколько минут нам открывает хозяйка дома, и я замечаю, сколько усилий ей пришлось приложить, чтобы просто подойти к двери. Волосы лежат спутанной косой на плече, под глазами залегли черные полумесяцы болезни. Женщина стоит в светло-голубом халате и такого же цвета пижаме, и в ее глазах явственно читается недовольство, когда она резко смотрит на меня.

– Я ездила на процедуры вчера вечером, – отрывисто произносит она. В ее тоне слышится смущение, и она запахивает халат потуже. – Так что везти меня никуда не надо.

– Привет, Дельфина, – здоровается Тайлер, и она медленно обводит его взглядом, а потом опускает его на кучу пакетов, которые тот держит в руках.

– Что ты тут делаешь?

Тайлер помалкивает, с опаской на нее посматривая, а потом опускает глаза. Такое ощущение, что он вдруг дара речи лишился, поэтому я выступаю от лица нас обоих.

– Захотели проведать вас, мы как раз заехали в магазин и…

Дельфина резко машет рукой, практически перебивая, и сурово смотрит на Тайлера, но обращается ко мне:

– Мне ничего не нужно.

– Нужно, – тихонько произношу я. – А если нет, то нужно мне. Впустите нас, пожалуйста.

Через несколько секунд мучительной тишины Дельфина неохотно отступает и впускает нас в дом. Тайлер несет большую часть покупок в гостиную и ставит пакеты на стол. Он хорошо знаком с этим домом. Меня это вовсе не удивляет, ведь тут рос Доминик. Во время наших дел от братства Тайлер поведал, что в детстве они с Шоном и Домиником жили в одном районе и вместе играли. Дом, в котором он рос, располагался через несколько улиц от дома Дельфины, вот почему я попросила его сегодня мне помочь. Я понимала, что он знает дорогу.

Шон, наверное, попытался бы меня отговорить, поэтому я выбрала самый безопасный вариант. И рада своему выбору. По краю пакета, который я только что распаковала, ползет жирный таракан. Я отпрыгиваю и давлю его флаконом со спреем от насекомых. Дельфина заходит на кухню. Меня всю передергивает, и я засовываю пустой пакет в мусорное ведро. Тайлер продолжает молчать, разбирая оставшиеся сумки; плечи его напряжены. Дельфина задумчиво наблюдает за мной, пока я раскладываю в морозилке упаковки с обедом в удобном порядке.

– Так ты дополнительные очки от моего племянника не заработаешь, – говорит она за моей спиной, ее речь с французским акцентом полна презрения.

– Тогда давайте не будем ему об этом рассказывать, – отвечаю я. Меня не оскорбляет ее высокомерие. Могу лишь представить, сколько женщин ей приходилось выгонять со своей территории. Но в данную минуту меня волнует не Доминик. И не Тайлер, хотя ему, похоже, не по себе. Может, я попросила у него слишком много.

Дельфина парит на кухне. Женщина смотрит то на меня, то на Тайлера, но по скапливающимся капелькам пота на просвечивающей коже понимаю, как нелегко ей дается эта вызывающая поза.

– А может, ты трахаешься не с моим племянником?

Тайлер резко дергает головой, и я поднимаю руку.

– Нет, я совершенно точно трахаюсь именно с вашим племянником.

Она переводит взгляд на стоящего за моим плечом Тайлера, который выглядит удивленным ее предположению. Дельфина качает головой и выходит из кухни, а мы устало переглядываемся и возвращаемся к своим делам.

Разобрав сумки, мы расходимся, чтобы привести этот дом в порядок. Я начинаю со спальни, где под ее зорким взглядом доверху набиваю мусорный пакет всяким ненужным хламом, а потом набираю в руки запас чистящих средств. Я скребу с ковра пятно, но это, похоже, дохлый номер, как вдруг слышу сзади ее голос.

– Зачем ты сюда приехала?

Я решаю поделиться с ней щепоткой честности Альфреда Шона Робертса. Что-то подсказывает мне, что ей она больше придется по нраву. Я оборачиваюсь и встречаюсь с оценивающим взглядом.

– Мне не нравится, в каких условиях вы живете. Вы не здоровы. Вы ведете бой с болезнью и позволяете себе жить в кишащем паразитами доме.

– Кто ты такая, чтобы меня осуждать?

– Я точно не тот человек, к которому вы стали бы прислушиваться. – Я встаю и поворачиваюсь к ней лицом. Дельфина такая исхудавшая, что я вижу фиолетовую вену на ее шее. С нашей последней встречи химия нанесла страшный урон. – Вы можете прогнать меня, Дельфина. И я уйду.

Она скрещивает на груди руки, ее тонкий халат лишь сильнее подчеркивает костлявую фигуру.

– Я выполняю все предписания. Принимаю таблетки.

– Я пришла не для того, чтобы вас контролировать. – Просто и честно. По существу. Эта женщина чует вранье за километр.

– Ладно, – отмахивается она. – Делай что хочешь.

– Спасибо.

Дельфина хмурится от моего ответа и, отвернувшись, на подкашивающихся ногах бредет обратно в гостиную.

Я продолжаю оттирать ковер. В доме царит тишина и нарастает напряжение. Наконец Дельфина подает голос, позвав Тайлера, который убирает на кухне. Слышу отчетливый звон бутылки о стакан и ее доносящийся из кресла голос.

– Никогда не думала, что снова тебя увижу. Ты еще предатель?

– Если ты про службу в морской пехоте, то да, – отвечает он с явной радостью в голосе. – Ты еще меня не простила?

– Нет.

– Возможно, простишь, когда я натру эти тарелки до блеска.

– Эти тарелки старше тебя. Они больше никогда не будут блестеть.

– Ну, ты-то умеешь держаться за вещи, которые ни хрена не стоят.

Услышав его заявление, я настораживаюсь.

– Ты щеголяешь обеими татуировками как знаками отличия, но какому дому ты действительно служишь?

– Сегодня этому дому, – без запинки отвечает Тайлер. – И я давным-давно объяснил тебе, что хочу служить им обоим.

Дельфина возмущенно фыркает.

– Это не одно и то же. Они же противостоят друг другу.

– Мы и пытаемся это изменить.

– Ты же не настолько глуп.

– Я не собираюсь сдаваться, и не тебе читать мне нотации.

Я чувствую, какое напряжение вызывает его издевка. В доме снова тихо, и я прохожу к двери в спальне и выглядываю, увидев Тайлера, стоящего перед Дельфиной на коленях. Я далеко, но вижу, как смягчается ее лицо, пока он ей шепчет:

– Прости, что я не вернулся.

Он забирает у нее стакан и ставит на стол. Дельфина нерешительно протягивает руку и касается ладонью его щеки, а Тайлер накрывает ее руку своей кистью.

– Я возлагала на тебя большие надежды. – Она убирает руку, и он вздыхает.

– Продолжай дальше и надейся, но тебе придется жить, чтобы увидеть результат. Какого черта ты творишь с собой, Дельфина?

Она наклоняется, чтобы прошептать ему что-то, и за его спиной замечает меня. Я отскакиваю обратно в спальню и иду в ванную, чтобы закончить с уборкой.

Выходит, Дельфина в курсе их тайны.

Интересно.

Но я никогда не стану использовать это в своих интересах. Дельфина такой же закрытый человек, как и Доминик. Я не настолько сильная, чтобы пробить ее броню. Знаю это, даже не попытавшись.

Нескончаемые минуты оттирая ее ванную, расставляя в каждом углу ловушки для тараканов – вдоль всех плинтусов и в шкафах, – я возвращаюсь к ним в гостиную. Тайлер вытирает толстый слой пыли с одной из навесных полок.

– Как ты тут дышишь, Дельфина?

Она берет бутылку водки и наливает на два пальца в стакан.

– Дыхание переоценивают.

Тайлер качает головой и взирает на нее, выговаривая командирским тоном:

– Упертая женщина.

– Поосторожнее. Имей хоть каплю уважения к своему первому увлечению, – тихо говорит она.

Он наклоняет голову и с нежностью смотрит на Дельфину, пока она не отводит взор.

– Спорим, ты даже не думал, что я кончу вот так.

– Я не жалею тебя, – отрезает Тайлер. – Женщина, которую я знал, вопреки всему сражалась бы с этой дерьмовой болезнью. Ты сама сделала выбор.

– Я выбрала не того мужчину. – Ее губы складываются в грустной улыбке, и Дельфина делает еще глоток водки. – Ты сражаешься там четыре года, а потом приходишь читать мне нотации. Рак очень похож на таракана. Они всегда возвращаются к тому, кто дает им лучшее пристанище.

– Во-первых, он был куском дерьма, – добавляет Тайлер, в его голосе появляются резкие нотки. – Во-вторых… – Он перестает ее отчитывать, когда я захожу в комнату.

– Сделай одолжение, продолжай, – машу я рукой. – Я слышала каждое слово.

Дельфина смеется, наполняет стакан и выпивает еще. Она не выглядит опьяневшей от алкоголя. Видимо, уже давно выработала к нему привыкание. Сделав большой глоток, Дельфина кивает на меня:

– Мне она нравится.

– Она тоже тебя обожает. Не знаю, почему.

– Конечно, не знаешь. – Дельфина ухмыляется, и я вижу, как слегка приподнимаются уголки ее губ. В комнате снова появляется напряженная атмосфера, и, смотря на них обоих, я наконец начинаю понимать, в чем дело.

– Ты закончила там, Си? – Тайлер смотрит то на меня, то на Дельфину.

– Да, – киваю я.

Тайлер продолжает уборку, а я миную гостиную, чтобы проверить его работу на кухне. Она сияет и воняет дезинфицирующим средством с запахом лимона – военная чистота. Такая, что можно есть с пола.

Даже если Дельфина не оценит наши труды, то я буду спать спокойнее, как бы эгоистично это ни прозвучало. Думаю, Тайлер тоже. Он явно к ней привязан. Просто не понимаю, почему Доминик сам не постарался ради родной тети.

А может, старался, но сдался, как и она.

В доме Доминика всегда царит безупречная чистота, в его комнате тоже. Дельфина сама избрала такие условия жизни, но с этим трудно смириться.

Довольная нашими стараниями, я составляю список продуктов, которые мы купили, и оставляю его на столе. Дельфина выпивает очередной стакан, когда я подхожу к ней. На коленях лежит раскрытая Библия, женщина поднимает на меня глаза. В них столько надежды.

Я пытаюсь побороть зарождающиеся в груди эмоции, и мне удается овладеть собой, пока Тайлер стирает грязь с подоконника. Он понимает ситуацию и оглядывается на нас, а потом забрасывает тряпку на плечо.

– Пойду займусь остальными двумя комнатами. – Он извиняется, смотря на Дельфину, и пропадает в коридоре.

Однако тетя Доминика явно не хочет меня отпускать, потому что страх в ее глазах настоящий, и я тоже преисполняюсь страхом за нее.

Вопреки своим дерзким заявлениям она боится умирать.

Ах, если бы только этот мошенник был настоящим. Чтобы у нее было доказательство Его существования, тогда она не боялась бы отправиться в последний путь. Но у Дельфины осталась одна вера. И эту веру нужно сохранить с помощью книги, которую она держит в руках. Ее должно хватить. Именно в эту минуту вера становится для нее обузой и возможной точкой невозврата. Я могу продезинфицировать весь дом, чтобы Дельфине стало проще мириться с настоящим, но на самом деле ей нужно не содержимое пакетов.

Дельфина не утруждается просьбами, да ей и не нужно. Я становлюсь рядом с ней на колени, она листает Библию и начинает читать.

Мы сидим в пикапе Тайлера и вместе смотрим на дом. Дельфина поблагодарила нас, обняла Тайлера, а потом подарила мне легкую улыбку и закрыла дверь. Я смотрю на растения, когда он заводит машину.

– Черт, забыла полить растения на крыльце.

– Ты и так помогла. – Его шепот полнится грустью. Я могла бы спросить дорогу, потому что уже забыла ее, но мне был нужен соратник. Уладить это дело непросто – как и Дельфине непросто впускать в свой дом незнакомку. Поэтому, чтобы попасть в ее жилище, мне понадобился ее знакомый, Тайлер. Но даже с Тайлером все прошло довольно тяжело. Так же тяжело оставлять ее сейчас чахнуть в этом доме, да еще и зная, насколько она напугана. Да, вероятно, Дельфина перестала бороться с болезнью и хочет умереть одна, но она явно не хочет быть на небесах в одиночестве.

– Ей нужна вера. – Я смотрю на Тайлера. – Она в ужасе.

– Знаю. – Он поворачивается и смотрит мне в глаза. – Ты веришь во всю эту хрень, о которой вы проговорили?

– Хотелось бы верить. Если бы мне твердили, что я могу умереть, то каждый день молила бы об отпущении своих грехов. В плане религии, думаю, я лицемерка. Да, так и есть, потому что верую в Бога, только когда это удобно.

Тайлер мрачно кивает и снова смотрит на дом, пока мы продолжаем сидеть в машине с работающим двигателем.

– Она сильно изменилась, но я все равно вижу прежнюю ее. – Тайлер предается воспоминаниям, и на его губах появляется улыбка. – И тебе никогда не стать такой безбожницей, какой была она.

– Знаешь, у меня тоже есть секреты. – Я глотаю ком в горле и набираюсь храбрости, чтобы посмотреть на приятеля. Не вижу осуждения, и это меня подкупает. Тайлер сжимает пальцами мое колено и подмигивает.

– Тебя совратили.

– Да, но я охотно на это пошла.

– Вы хорошие люди, Сесилия. – Его взгляд снова падает на дом. – Доминик несколько лет пытался убедить ее начать жить правильно. Они… – он откашливается и отводит глаза, – пытались.

Тайлеру больно. По-настоящему больно. И тогда я понимаю, что была права. Его глаза светятся, когда он снова начинает рассказывать:

– Возможно, сейчас из-за болезни этого не видно, но восемь лет назад Дельфина была самой красивой женщиной на свете. Жизнь ей испортил ее бывший, и она охотно ему это позволила.

– Она была не просто увлечением?

Тайлер медленно покачивает головой.

– Я стал для нее средством утешения, а вот она меня уничтожила. Я знал, что люблю ее, хоть и был тогда восемнадцатилетним сопляком. Он бросил ее, а через несколько лет мы завели интрижку. Дельфина тогда уже пристрастилась к выпивке, а когда протрезвела, то заявила, что я был ошибкой. Сразу же после этого я ушел служить.

– Боже, Тайлер, мне так жаль.

Он трет лицо рукой.

– Да у нас все равно бы не вышло. Я всегда планировал служить, а когда у нас завертелось, Дельфина была в плохом состоянии. Я… – Он пожимает плечами, но я понимаю, что груз этот слишком тяжелый, чтобы от него избавиться. – Любимых не выбирают, согласна?

– И не говори. – Я внимательно разглядываю его серьезный профиль. – Дом знал?

– Нет. Никто. Ты единственная, кому я рассказал. А она… она унесет прошлое с собой в могилу. Дельфина прекрасно хранит тайны. Лучше любого из нас. – Тайлер бросает еще один взгляд на дом и отъезжает от него. – Ей было всего двадцать, когда она… стала матерью вопреки своему желанию.

В моем возрасте. Вообразить не могу.

– Однако она очень старалась. Какая ирония, что теперь ее все равно убивают яичники. Вся жизнь полетела к чертям собачьим. Если бы Дельфина позволила, я бы наплевал на ее возраст и тогда, и сейчас. Черт, мне больно видеть ее в таком состоянии.

Я накрываю ладонью его лежащую на сиденье руку.

– Прости, что втянула тебя. Если бы знала, никогда бы не попросила.

– Нет, я, наоборот, рад. Думал, будет лучше держаться вдали, но теперь, когда увидел ее… все понял. Я постараюсь и больше не дам ей страдать в одиночестве. Она прогнала меня и разбила чертово сердце, а потом я ушел и в отместку отказался от нее. В восемнадцать лет я этого не понимал. Теперь понимаю.

Я смотрю на Тайлера, пока он выезжает с этого района.

– Ты до сих пор ее любишь.

Тайлер кивает.

– Люблю с шестнадцати лет. Но, Си, эта тайна останется между нами.

– Обещаю. Нет, клянусь, Тайлер. Спасибо, что доверился мне.

Повисает молчание, и я понимаю, что он переживает, чувствую его боль. Даже спустя столько лет, даже в ее прескверном состоянии, Тайлер по-прежнему любит Дельфину.

Впервые в жизни я не вижу красоты в трагедии. Вижу ее жестокость. Тайлер молча и задумчиво ведет машину, направляясь обратно к торговому центру, и обращается ко мне, только когда мы въезжаем на парковку. Он улыбается и с иронией качает головой.

– Жизнь – безумная штука?

– Никогда не узнаешь, куда может привести день, особенно в наших краях, – повторяю я его слова в день знакомства. – Ты как?

– Я в норме. Честное слово. – Его глаза снова ненадолго озаряются светом, а на щеках появляются ямочки. – И я окажу тебе любую услугу, Си. Я всегда тебя прикрою.

– Взаимно, Тайлер, взаимно.

Глава 36

– Везучая ты чертовка. – Я провожу ладонью по животу, с восторгом рассматривая облегающее платье, которое прикупила специально для сегодняшнего вечера. Я потратила половину еще одной отстойной зарплаты, только чтобы увидеть радость на лице Тессы, хозяйки магазина. Это само по себе стало наградой. Платье состоит из двух частей: топа, который оголяет часть груди сбоку, и струящейся черной юбки. Наряд на грани дозволенного, и я склоняюсь к тому, что Доминику он понравится. Да и случай особенный. У нас первое свидание.

Настоящее свидание.

Его идея.

Если это не наглядное подтверждение прогресса в наших отношениях, то не знаю, как еще это называть. Я больше не пытаюсь задаваться вопросом, что между всеми нами происходит.

Хоть убейте, я не понимаю, почему два великолепных парня с таким количеством внимания со стороны женского пола остановили свой выбор на мне. Дело ведь не только в сексе – я лично видела, что они без труда могут заполучить любую женщину в радиусе пяти километров. Хочется верить, что их интерес искренний, что они и впрямь меня уважают и согласны с таким положением вещей, потому что я даже вообразить не могу, что придется выбирать кого-то одного. В обмен на этот компромисс я забываю обо всех горестях – совершенно обо всех.

Мои дождливые дни с Домиником редки, поскольку он часто занят работой в гараже или делами братства. Иногда приходится по нескольку дней ждать нашей новой встречи. Вот почему сегодняшний день особенный. Я упиваюсь каждой минутой, потому что есть у меня легкое предчувствие, что однажды все это кончится. Будь то день, когда я уеду из Трипл-Фоллс в колледж, или когда они бросят меня ради другой женщины.

Я стараюсь не развивать эту мысль, потому что она меня убивает.

Каждую ночь я вижу яркие, красочные сны с участием этих парней. В последнее время я совершенствовала свои знания французского с помощью нового приложения, а иногда со мной занимался Доминик, хотя непостоянный Француз был сам в мрачном расположении духа.

Но он занимается со мной, они оба потворствуют мне. На сей раз они разрешают мне побыть эгоисткой, и это лето – лучшее лето в моей жизни.

Так что сегодня вечером я буду изо всех чертовых сил жить настоящим.

Легко узнаваемый рокот «Камаро» раздается у моего дома, и я улыбаюсь, напоследок бросив взгляд на свое отражение. Сегодня особенно жаркий день, но я распустила волосы, потому что Доминику так больше нравится. Он постоянно стягивает с них резинки, когда я завязываю хвост, и выкидывает их в мусорное ведро. Еще ему не нравится макияж, поэтому он выбрасывает косметику, когда я забываю ее в его ванной.

Ублюдок.

Но именно это я больше всего и люблю в Доминике. Как он общается со мной без помощи слов.

Теперь я лучше его понимаю, предугадываю его настроение, недовольство, пожелания. За пределами спальни даже не поймешь, что мы вместе. Но в его комнате не проходит ни минуты, чтобы он не касался меня руками и губами.

Я это обожаю.

Иногда кажется, что стоило бы обидеться из-за его отказа признавать наши отношения публично. Однако в тот же самый момент я понимаю, что такой уж Доминик по натуре, и, наверное, он защищает меня от городских сплетников, потому что нас с Шоном частенько видели в округе целующимися.

Да, виновата. Но своими поступками часто пытаюсь показать Доминику, что также привязана и к нему.

Мое время, сердце и внимание распределены между ними в равной доле. Каким-то образом вопреки законам моногамии и природе человека у нас получается. У нас все получается, и я начинаю им верить.

Между нами нет ревности, нет перебранок и ссор, если только зачинщиком не оказываюсь я. Я каждый день пыталась примириться с мыслью, что мое сердце разделилось пополам и способно любить и Шона, и Доминика, но считаю, что это нечестно по отношению к ним обоим.

Поэтому пока принимаю то, что мне дают.

Взяв сумку и не взяв с собой телефон, я сбегаю по лестнице.

Выхожу на улицу и улыбаюсь, когда Доминик подъезжает к дому. Его «Камаро» начищена до блеска.

Сажусь в машину и борюсь с желанием его поцеловать.

– Привет, – говорю я, и он отъезжает. Несколько минут мы едем молча, пальцы покалывает от желания дотронуться до него. Доминик ухмыляется, смотря на дорогу и прекрасно понимая, о чем я думаю.

Я закатываю глаза.

– Засранец.

– Ну вот, надел чистую футболку и подвергся оскорблениям.

– Знаешь, мы вообще-то одни, – намекаю я, зная, что стоит нам оказаться вдали от людских глаз, как он примется меня трогать, а я буду умолять его не останавливаться.

– Я за рулем. Прояви немного выдержки, женщина. И мы никогда не бываем одни.

Я оглядываюсь в салоне.

– С нами твой воображаемый друг?

– Сесилия. – Его лицо становится отрешенным, и я почти вечность жду, когда он продолжит: – Позже останемся наедине. – Это похоже на обещание, поэтому я принимаю его и решаю, что мне этого хватит.

– Знаешь, я умею держать руки при себе.

– Безусловно.

Самодовольный мерзавец.

Он ерзает на месте, у него подергиваются губы, а мышцы предплечья напрягаются из-за крепкой хватки на руле.

– Когда разрешишь мне сесть за руль?

– Никогда.

– Серьезно?

– Только у одного человека есть ключ от этой машины, и он им никогда не воспользуется.

– Ты же понимаешь, что я переверну комнату Шона верх дном?

У него от смеха сотрясается грудь.

– Удачи.

– Однажды я сяду за руль этой машины, Доминик. Будь уверен.

Доминик отвозит меня в Эшвилл, где мы ужинаем на открытой террасе. Город расположен в самом сердце Голубого хребта, но населения здесь больше, чем в Трипл-Фоллс. Вероятно, именно по этой причине путь занял сорок минут. Но ужин дивный, и я упиваюсь от удовольствия быть с Домиником в качестве его спутницы. Мне нравится сидеть напротив него и изучать его лицо, темные ресницы, когда он листает меню, а потом делает на нас двоих заказ. Он открывает мне двери, оставляет огромные чаевые и не раз улыбается – по-настоящему улыбается. Этому мужчине не чужд присущий свиданиям этикет, и он не понаслышке знает, как должен вести себя джентльмен. Это лишь вызывает у меня вопросы, почему его первый прием был таким холодным. Когда мы только познакомились, Доминик вел себя как беспардонный хам.

По пути домой он задирает мою юбку до трусиков, а когда я пытаюсь опустить ее обратно, шлепает меня по руке. Дом доволен, зная, что в любой момент может повернуться и увидеть меня такой беззащитной. Я, хоть и притворяюсь рассерженной, наслаждаюсь каждой минутой. Доминик всю дорогу домой описывает, как хочет дотронуться до меня, где хочет облизать, делится подробностями, что собирается со мной сделать, чтобы я кончила. Я сижу и жадно его слушаю, медленно сходя с ума и с каждой секундой возбуждаясь все сильнее. Когда Доминик паркуется, я почти близка к оргазму. Как только он глушит мотор, я налетаю на него, и Дом радостно привечает меня в своих объятиях. У него вырывается хриплый стон, подсказывающий, что он нуждается во мне так же сильно, как и я в нем.

И это так, потому что он берет меня дважды, а потом скручивает косяк. Я лежу на сиденье в одних трусиках, прислонившись головой к двери. Со своей точки обзора любуюсь профилем Доминика, его телосложением, им самим. Из динамиков разносится музыка, и я поднимаю босую ногу и шаловливо массирую пальцами бок Доминика, пока он доделывает косяк.

– А это что играет?

– Дэвид Боуи. Ш-ш-ш. – Дом высыпает травку в бумагу и тянется к бардачку, чтобы сделать погромче. – Первые полторы минуты этой песни самые крутые. Слушай.

И я слушаю, решив, что это один из тех моментов, которые мы точно должны разобрать и повторить. Теперь это одна из наших фишек. Доминик ставит песни, и мы болтаем о музыке. Я почти уверена, что не будь он защитником угнетенных, преступником и механиком, то вполне мог бы добиться успеха на музыкальном поприще.

– Мне очень нравится.

Он дарит мне редкую искреннюю улыбку.

– Я знал.

Сердце в груди начинает неровно биться. Доминик старается. Ради меня.

– Расскажешь, почему вначале я тебе так не понравилась?

– А кто сказал, что ты нравишься мне сейчас?

Я тыкаю его в бок пяткой и в ответ получаю уничижительный взгляд, когда у него с колен падает немного травки.

– Если скажу, что ты мне нравишься, придется вести тебя на выпускной?

– Я не настолько юна.

– Ты ребенок.

– Ты не сильно меня старше. – Доминику недавно исполнилось двадцать шесть, и, надеюсь, он никогда не забудет, как я его разбудила в тот день.

– И все же я старше и умнее.

– И все же со мной ты и вправду поглупел.

– Да, – задумчиво произносит Дом. – Это правда.

– И как тебя понимать?

– Не обижайся, – перебивает он, видимо обдумав свой выбор слов.

– Считай, что я обиделась. – Я вонзаю ему в бок пальцы, надеясь, что это больно.

– Какая трагедия, – хмыкает он, облизывает бумагу и доделывает косяк. – Не веди себя как девчонка.

– Извини, я по тебе скучала.

Доминик хмурится, а я смеюсь, потому как дело не в том, что он не хочет, чтобы я произносила такие слова. Просто, когда Дом не в настроении отвечать взаимностью, он чувствует себя козлом, а такое настроение я вижу чаще этих улыбок. Я многое научилась предугадывать в настроении Доминика и горжусь собой, что почти научилась его понимать. Шон пытался убедить меня, что у Доминика много качеств, но я не понимала этого по-настоящему, пока не сблизилась с ним и не узнала на личном опыте.

– Расскажешь когда-нибудь, что случилось с твоими родителями?

Я тут же жалею о своем вопросе, потому что свет его в глазах тускнеет, взгляд устремляется на лес перед лобовым стеклом. Мы на точке сбора, куда он часто отвозит меня, когда хочет выбраться из дома до наступления бури, чтобы поработать на своем ноутбуке. Теперь я считаю это место нашим, хотя формально оно принадлежит Тайлеру. Он купил его перед уходом на службу.

– Они погибли от несчастного случая.

– Сколько тебе было?

– Шесть.

– Мне так жаль.

Зажав губами косяк, он наклоняет голову и поджигает его, а отвечает на выдохе.

– Да, мне тоже. – Уже знакомый запах обволакивает меня успокаивающим облаком.

– Я очень мало помню, только редкие образы маминой улыбки. Как она обрабатывала мне коленку после падения с велика, цвет ее волос, похожий на мой. Как она заливисто смеялась. Всякие мелочи, которые я тщательно берегу в воспоминаниях. Но сильнее всего помню музыку, которую она слушала, потому что она постоянно ее ставила. – Дом глотает подступивший к горлу комок, его признание застает меня врасплох.

– Ее мы и слушаем? Это ее предпочтения?

Он кивает.

– В основном, да. – Дом поворачивается ко мне, его глаза блестят редкой ранимостью. – Когда я слушаю эту музыку, то чувствую, будто знаком с ней. Чем старше становлюсь, тем лучше понимаю тексты и понимаю ее. Ты знаешь, о чем я?

Сердце тает от его признания, и я киваю, умирая от желания обнять его, но сейчас неподходящее время.

– А твой отец?

Он морщится.

– То же самое. Редкие кадры. – Он фыркает. – У него были рыжие волосы.

– Да ладно!

– Да, его отец был шотландцем, вот откуда пошло мое прозвище, а его мать – француженка, так что он наполовину шотландец, наполовину олух родом из Франции.

– Ты наверняка на него не похож.

– Нет.

– Как они познакомились?

Доминик снова затягивается, выдыхает и передает косяк мне.

– Еще одна история на другой день.

Я не собираюсь испытывать удачу, поэтому глубоко затягиваюсь травкой.

– У тебя есть их фотографии?

– Немного, но родители умерли до наступления цифровой революции. – Доминик убирает с языка кусочек травы. – У Тати где-то на чердаке спрятаны снимки, но мы все равно не очень любили семейные фотографии.

– Почему? Из-за Братства воронов?

Доминик скалится и, приподняв бровь и недоверчиво посмеиваясь, спрашивает:

– Братство воронов?

Я пожимаю плечами.

– Но ведь фактически это про вас. Не говори, что никогда не думал об этом. У Тайлера вообще прозвище Монах.

– По мне, это меньше всего напоминает сборник сказок.

– Потому что это твоя жизнь.

– Одевайся. Докурим наверху.

– Наверху? Чем-то не устраивает нынешний вид? – Я оглядываюсь.

– Да. – Он ведет глазами по моему телу с явным намеком. – У меня кончились презервативы.

– Разве ходить с обнаженной грудью не по-французски?

Он смотрит на меня взглядом, в котором виднеется одержимость, а я улыбаюсь и надеваю платье.

Я, на седьмом небе от счастья, лежу на руке Доминика на капоте его машины, и мы смотрим в ночное небо. Меня обволакивают ощущения его тела, свежего морского аромата. Я чувствую тепло в теле вместе с кайфом от выкуренного косяка, ощущаю его губы и прижимающуюся ко мне фигуру.

Улыбаясь, я поворачиваюсь к Доминику, который смотрит на меня веселыми глазами.

– Что?

– Кто ты, черт возьми, такой и куда дел моего ублюдка?

Он легонько касается моего соска и больно прокручивает его. Я вскрикиваю и заливаюсь смехом.

– А вот и он. – Снова падаю навзничь, и мы наслаждаемся ветерком. Клянусь, если рай существует, то рядом с Домиником. – Дом?

– Да?

– Чего ты хочешь… в будущем?

Несколько минут он молчит, и уже начинает казаться, что ответа я не дождусь.

– Это не тупой вопрос.

Снова тишина.

– Ничего.

Я вздыхаю.

– Полагаю, это хорошо, ведь тебя не постигнет разочарование.

У него трясется грудь от смеха.

– Теперь мой черед спрашивать, чего хочешь ты?

– Нет, если тебе плевать.

– Я не строю планов на будущее. Планы не красят человека.

– Знаю, знаю. Живи настоящим, не строй далеко идущих планов. Я понимаю, но неужели тебе ничего не хочется?

– Нет, но теперь мне понятно, что чего-то хочешь ты.

Я хочу больше. Больше его. Больше Шона. Больше этого бесконечного лета. Но оставляю надежды при себе, потому что уверена, что мое лето не может длиться вечность. Этот страх гнетет меня с каждым днем все сильнее. У меня тоже есть амбиции, и я знаю, что однажды мои потребности увеличатся. Однажды, возможно, я выберу жизнь или путь, по которому никто из них не сможет со мной пройти. Меня убивает мысль, что однажды я потеряю их обоих, что всему этому придет конец. Я никогда не была так счастлива. Ни разу. Мое единственное спасение – мысли, что я еще нескоро уеду из Трипл-Фоллс.

– Что? – Доминик аккуратно подталкивает меня локтем.

– Не люблю озвучивать свои страхи. Потому что тогда остается только ждать, что они сбудутся.

– Какая мрачная мысль.

– Лучше так, чем ничего не ждать от будущего.

– Я и так знаю, что случится, – уверенно шепчет Дом.

– О чем ты? Ты умеешь предсказывать будущее?

– Могу предсказать свое, потому что иду к цели.

– Какой?

– Да какую бы ни выбрал.

Я привстаю, и он меня выпускает.

– Можешь хоть раз ответить прямо?

– На какой вопрос?

Я меняю тему.

– Ты когда-нибудь ревновал?

Дом смотрит мне в глаза и отвечает ровным голосом:

– Нет.

– Почему?

– Потому что он может дать то, чего я не могу.

– Я не жалуюсь, не подумай, пожалуйста. Но почему ты не можешь?

– Потому что я не похож на него. Я намного проще.

– Я в это не верю.

– Это правда.

Я обвожу пальцем линию его подбородка.

– В тебе нет ничего простого.

– Мои нужды просты. У меня нет желаний, как у других людей.

– Почему? Зачем готовить себя к простоте, когда ты так много значишь… – Я собираюсь с духом и обнажаю свои чувства: – В тебе намного больше, чем ты показываешь людям, чем думаешь о себе.

– В том и смысл.

– Почему не позволяешь людям узнать тебя?

– Ты же меня знаешь.

Я таю от его комментария, этот голос возвращает меня к жизни, его слова возвращают меня к жизни.

– И мне повезло.

– Как раз наоборот, – угрюмо бурчит он.

– Перестань, пожалуйста… у тебя же не низкая самооценка. Что за поверхностная чушь?

– Ты многого не знаешь.

– Я хочу, Дом. Хочу узнать все твои стороны.

– Нет, Сесилия. Ты думаешь, что хочешь, но это не так.

– Думаешь, я перестану питать к тебе интерес?

– Все изменится.

– Плевать. – Я кладу руки ему на грудь. – Я хочу. Доверься мне, пожалуйста.

Доминик молчит, и я с досадой вздыхаю. В последнее время я все чаще расстраиваюсь из-за воинственной сдержанности, которую они демонстрируют, но она не меняется. Такую цену мне приходится платить за отношения с этими парнями, поэтому я даю заднюю.

– Ладно, ладно. – Я откатываюсь назад и кладу голову на лобовое стекло, мысленно отчитывая себя на назойливость. – Извини. – Приподнимаюсь и целую его в подбородок. – С тобой так трудно. Иногда просто трудно.

Возвращаюсь к нему в объятия и запускаю руку под футболку, положив ладонь на грудь, а Дом обхватывает меня за обнаженное плечо и прижимает к себе.

– Уже доверился.

Каждое слово проникает в душу. Эмоции бурлят, и я поворачиваю шею, чтобы взглянуть на Доминика. Он нежным поцелуем касается моих губ и постепенно углубляет его, словно пытается впихнуть в меня эти слова.

Когда он отстраняется, я чувствую все разом. Знаю, что люблю его. Просто не ведаю, хорошо ли его знаю.

Мой компьютерный гений, флеймер, мой книжный червь, который, несмотря на свое место по рангу, живет как крестьянин. Безмолвный герой со вспыльчивым характером. Страстный любовник, который приберегает свою неуловимую доброту, почти незаметное тепло, которое не увидишь, пока не подберешься ближе. И все же с ним я вижу эту доброту, чувствую в его прикосновениях, глазах. У него нежная душа, которая способна на большее, чем он себе позволяет. Я такая ненасытная до Доминика, что хочу, чтобы у него было все. Хочу, чтобы он это постиг. Хочу видеть, как ему дарят любовь, которой он достоин. И, как закоренелая эгоистка, хочу быть единственной, кому он это позволит.

Я открываю рот, но Доминик его накрывает рукой.

– Не трать на меня комплименты.

Я приглушенно возмущаюсь ему в ладошку.

– Все нормально, Сесилия. Я счастлив настолько, насколько достоин счастья человек вроде меня.

Смириться его вынуждают его тайны, мешают ему желать чего-то большего, чем есть у него сейчас. Только хороший человек сомневался бы, что достоин большего. Мне становится горько от того, что он считает, будто в будущем его не ждет ничего хорошего.

– Ты вредил людям?

Молчание. Но это не тупой вопрос. Просто вопрос, на который он не ответит. Дом наверняка пользовался пистолетом, который хранит в машине, и воспользуется снова. Он – человек со множеством секретов, которыми ни с кем не делится.

– Ты счастлив со мной? Хоть немного?

И не могу скрыть улыбку, когда он молчит, а потом жарко целует меня.

Доминик подъезжает к гаражу, и я улыбаюсь, увидев «Нову» Шона. Я спешу в тамбур и резко замираю, заметив выражение его лица. Шон встречается взглядом со стоящим за мной Домиником. Лицо у него мрачное, пока он не обращает на меня свое внимание, но быстро улыбается, когда я подхожу к нему.

– Ты что-то замышляла?

– Всегда.

– Моя умница.

– Где все? – интересуюсь я, оглядывая гараж. Шон не отвечает на вопрос и ведет пальцами по моим волосам.

– Сесилия, я отвезу тебя домой, хорошо?

Я поворачиваюсь и вижу, как похолодел взгляд Доминика, как на лице заиграли желваки.

– Но…

– Не сегодня, ладно? – тихо просит Шон. – Нам с Домом надо поговорить.

Я понимаю, что бесполезно спрашивать, что случилось, но чувствую, как волнами исходит от него тревога.

– Вы… в безопасности?

Он проводит пальцем по моему носу и взирает на меня с истинным обожанием.

– Безопасность – это иллюзия, детка.

– Боже, Шон, можешь хотя бы раз мне соврать?

– Ненавижу землю, по которой ты ходишь, – невозмутимо говорит он и переводит взгляд на Доминика, который, стоя за мной, спрашивает:

– Когда?

– Сейчас.

– Черт, – говорит Доминик, смотрит на меня, потом снова на Шона. – Вези ее домой.

Шон кивает и берет меня за руку, а я качаю головой и иду к Доминику. Надеюсь, хоть раз он сделает исключение и позволит своему темпераменту отступить на второй план, он так и поступает. Я встаю на цыпочки, Доминик притягивает меня к себе и целует долго-долго, почти отрывая с земли касаниями языка. Когда Дом отстраняется, я в полубессознательном состоянии.

– Езжай, детка. – Сорвавшееся с его губ ласковое прозвище наполняет меня ужасом. Я оглядываюсь на Шона и вижу волнение, проблески которого замечала с первой минуты нашей встречи.

Они напуганы.

Это ясно по их напряженным позам, по выражению их лиц.

– Все нормально, – тихо говорит Шон и прижимает меня к себе. В его тоне слышна неуверенность. – Но нам надо ехать, Щеночек. Сию же минуту.

– Ладно. – Мы проходим мимо Доминика, и наши пальцы соприкасаются. Он не оглядывается. Просто стоит посреди гаража, потупив взор, и я смотрю на него пару секунд, после чего он звереет, и раздается резкий звук удара металла о дверь. Шон уводит меня из гаража и усаживает в машину.

От лица отливают все краски, когда Шон меня подгоняет сесть побыстрее.

– Мне плевать, слышишь? Плевать, просто скажи хоть что-нибудь.

Он резко выезжает со стоянки, а я жду, зная, что он чувствует бурлящую во мне тревогу.

– Шон, пожа…

– Кое-кто не смог сохранить секрет.

Глава 37

На несколько дней наступило затишье, на сообщения ответа я не получала. Мое беспокойство сменилось растерянностью, потом гневом. В создавшейся ситуации хотелось просто получить банальный, черт возьми, ответ. Подъехав к гаражу, я глубоко дышу, стараясь успокоиться. За эти семьдесят два часа сердце, выпрыгивающее из груди, внезапно рухнуло вниз, а все из-за оглушительного молчания с их стороны.

Я запаслась терпением, дала им время управиться с делами, которые вынудили их уйти в подполье без обстоятельных пояснений.

Мне необязательно получать ответы, но я должна хотя бы взглянуть на парней одним глазком. Знаю, то, чем они занимаются втайне от всех, опасно, но сейчас их молчание меня попросту убивает. Я почти не сплю и только что отработала смену, на которую Шон не явился. Благодаря разошедшимся по заводу сплетням, я узнала, что он отпросился. Меня не раз подмывало позвонить Лайле, но все не так просто.

Ради собственного психического здоровья я могу позвонить и убедиться, что все живы-здоровы, но вижу возле гаража несколько машин, две из которых принадлежат мужчинам, к которым я приехала за ответами.

Дела братства. Похоже, последние дни парни были заняты исключительно ими, потому что на парковке значительно больше занятых мест, чем обычно. Здесь и Вирджиния, и Алабама. Но это не собрание. Оно проходило на той неделе, а значит, до следующего неделя-другая. Если только что-нибудь не случилось.

Выходя из машины в панике, чувствую гул басов и расплываюсь в спокойной улыбке, когда улавливаю настрой по ту сторону двери – там слышны голоса вперемешку со смехом.

У них все хорошо. У меня все хорошо.

Остается только верить, что им мешали позвонить дела братства, потому что мучительно даже думать об ином варианте. Не позволю себе зацикливаться на этом. Ничто в нашей последней встрече не указывало на такую возможность. Но если они меня кинули, то я не доставлю им удовольствие и не уйду без объяснений. Особенно учитывая, как мы сблизились с Шоном этим летом – и как друзья, и как любовники. А Доминик… из-за страсти и загадочной атмосферы не могу даже уловить, какие между нами чувства, но в ту ночь, что мы провели вместе, я ощущала любовь, в которой хотела признаться.

Потому что я действительно люблю их обоих.

И если все хорошо у них, то хорошо и у меня.

Меня грызет плохое предчувствие, когда я иду к двери с зыбкой решимостью. Приблизившись к гаражу, слышу, как там играет неуместная мелодия, и понимаю, что они меня ждали.

Из-за двери разносится «Дневная услада», и сердце готово выпрыгнуть из груди, а меня наполняет смертельный ужас.

Это шутка. Иного не может быть. И она не смешная. И Шону за нее от меня крепко достанется.

Замерев в дверях и смотря на отсек, вижу привычную картину, только добавилось несколько гостей. Мои парни толпятся у бильярдного стола, режутся в игру, держа пиво и передавая по кругу косяк. Отказываясь смотреть мне в глаза, Шон наблюдает, как Доминик делает удар. Он знает, что я здесь. После работы я переоделась в его любимый красный сарафан, надеясь произвести впечатление. Губы накрасила помадой того же цвета. Я замираю столбом в ожидании, что кто-нибудь обратит на меня внимание, но парни продолжают болтать, и в мою сторону поворачивают головы совершенно незнакомые люди. Я ступаю за порог, и тогда начинает играть следующая песня. Моя схватка за внимание быстро сменяется подступившей к горлу тошнотой.

И тогда я понимаю, почему Шон смотрит в пол. Он не хочет видеть нож, который медленно вонзает мне в грудь.

За спиной захлопывается дверь, я оказываюсь в ловушке, и начинает играть «Сесилию» Simon and Garfunkel.

Каждое слово бьет меня по лицу как пощечина.

Этого не может быть.

Этого не может быть.

Но все так и есть. Песня, текст, неуместная мелодия пронзают меня в самое сердце, которое неистовствует в груди, снова и снова бьется о распадающийся барьер и умоляет освободить его, только бы не быть здесь. Слезы обжигают глаза, пока я смотрю, как двое мужчин, к которым я пришла, внаглую меня игнорируют, как остальные поворачивают ко мне головы.

Доминик, склонившись над столом, готовится сделать удар, а Шон стоит в углу, держа руками кий. Тайлер что-то шепчет другу на ухо, смотря на меня с улыбкой и ямочками на щеках. Он не знает.

Но знает Шон, знает Доминик.

Остальные гости на вечеринке толпятся возле бочонков с пивом, не ведая, как чертов нож режет на куски мое сердце. Доминик делает удар, а потом с самодовольной ухмылкой наконец глядит прямо мне в глаза.

К горлу подкатывает ком от предательства, и я начинаю задыхаться. Эта ухмылка выжигает на мне клеймо алой буквой, обращая против меня все наши грязные делишки.

Утопая в обмане, я падаю все ниже и ниже, борюсь с поднимающейся по горлу желчью и погружаюсь в пучину безысходности.

Шея горит, сердце вопит о пощаде, каждый удар в груди отзывается болью. Шон наконец поднимает глаза, чтобы взглянуть на меня.

В ту же секунду я разлетаюсь на осколки, вконец униженная и застигнутая врасплох двуличностью мужчин, в которых влюбилась. Каждое слово в песне превращает все прекрасные мгновения, что мы пережили, в мое моральное падение.

Меня обвели вокруг пальца.

А я позволила им.

Позволила меня использовать.

Я убедила себя, что все по-настоящему.

Что дорога им.

Я полагала, это любовь.

Но была для них развлечением.

Они подняли меня, вознесли на такие высоты, только чтобы наблюдать за тем, как я паду оземь.

Я не осознаю, что рыдаю, пока они не пропадают из вида. Мужчины, которым я отдала свое сердце, свое доверие, расплываются перед глазами, а по щекам текут черные полосы. И, возможно, лучше, если я не буду их видеть, чтобы можно было заменить прежние картинки новыми, заменить все, что я чувствовала, пустотой, с которой они меня оставили.

Они заставили меня чувствовать себя защищенной, принятой.

Я всем сердцем любила их.

Отдала им свою душу, а они просто…

Гости, один за другим, медленно поворачиваются ко мне. А я мало-помалу понимаю, что привлекла внимание всех собравшихся в гараже. Лицо горит, из груди рвутся рыдания. Я резко зажмуриваюсь, желая стереть это мгновение, адские муки в сердце, порицание, клеймение, осуждение.

Не могу заставить себя открыть глаза, посмотреть, пошевелиться. Не могу дышать от этого предательства, от тоски на сердце, от беспощадной боли.

Я та самая девушка. Девушка, которой поклялась никогда не становиться. Дура, которой пообещала больше не быть.

Но вот она я – чертова дура.

Ничуть не лучше снятой на углу шлюхи.

Хуже того – я отдала свое сердце зря, чтобы стать ничем.

Я играла с огнем, а теперь запятнана до неузнаваемости.

Открыв глаза, я понимаю, что прошло всего несколько секунд. Смотрю на лица тех, кто стал свидетелем моего краха. Я вижу только непонимание и жалость – особенно на лице Тайлера, который смотрит то на меня, то на парней.

Шон делает шаг ко мне, но Доминик, хлопнув его по груди, останавливает друга. Его рот растянут в улыбке, а в глазах пляшет удовольствие.

Они со мной наигрались, и я более не достойна их времени и внимания.

Меня переполняет отвращение, когда я неотрывно смотрю на Доминика, вспоминая слова, которые он говорил мне несколько дней назад, его прикосновения под звездным небом. Хуже того – Шон был таким же убедительным, может, даже больше. В голове мелькают воспоминания о начале наших отношений, наших поцелуев, совместного смеха, пробуждений в его объятиях, наши беседы.

В их глазах я ничто. Ничто.

В их глазах я просто еще одна идиотка.

Я морально убита и почти подхожу к двери, когда слышу за стеклом звуки потасовки. Поворачиваюсь и вижу, как Шон впечатывает кулак в челюсть Доминика, а потом вылетаю из гаража. В висках стучит от унижения, кровь бурлит по венам, с каждый шагом отбивая ритм все громче.

Я не заморачиваюсь со сборами вещей и провожу ночь за рулем.

Глава 38

Две недели.

Я попросила у отца две недели, и он без проблем мне их предоставил. Я сразу же поехала к Кристи, которая только что арендовала свою первую квартиру в Атланте. Первую неделю я провалялась на диване и проплакала, лежа на коленях подруги, которая утешала меня подбадривающими словами.

Не думаю, что Шон хотел меня ранить, так бы он не поступил, и вспыхнувшая драка прямо на это указывала. Но если Шон такой трус и согласился с планом Доминика, даже потворствовал ему, то он для меня больше не существует.

Я сама виновата, ведь принимала во всем активное участие. Позволила передавать меня по кругу как сувенир и притом умоляла продолжать.

Они брали и брали, а я любила каждое мгновение.

Я подолгу гуляла вокруг жилого комплекса, в котором жила Кристи, и пыталась определить, где ошиблась, но мысленно возвращалась к началу, в тот день, когда приняла приглашение Шона.

Меня обманывали с первой и до последней секунды. Вплоть до того момента, когда они сами на это указали.

Не знаю, чего я вообще ждала, но точно не такого. Если быть честной, то я не представляла, как выберу одного мужчину, даже если меня поставят перед фактом. Но они и вовсе лишили меня выбора.

Они выкинули меня как мусор. И я сама лезла на рожон. Желала их обоих и позволила им овладеть моим телом, сердцем и душой.

Кристи не знает, что мне на это сказать. Я посвятила ее в основные детали своих отношений, но не упоминала про дела братства. Она жадно слушала, словно это был самый захватывающий рассказ, но я-то видела, что она немного меня осуждает. И не виню ее. Я понимаю. Я натворила столько дел, что буду порицать себя всю оставшуюся жизнь.

Лучше бы я жалела о случившемся.

Но, по правде говоря, у меня не выходит. И что самое омерзительное? Я все равно хочу их. Все равно их люблю.

Я сама себе противна. Когда я успела стать такой безнравственной?

Я ежедневно тоскую по их вниманию, их ласкам, сильным рукам, поцелуям, их выкрутасам. Я навсегда увековечила Доминика и Шона в памяти. Но свежие воспоминания о минутах в том гараже приводят меня в ярость.

В сумрачном тумане моей безысходности есть проблеск надежды. Внутри меня появляется что-то новое, и оно сильнее любой из тех глупых эмоций. Это жажда учинить кару, жажда мести. И если возможность представится, я обязательно ею воспользуюсь.

Возможно, они не признавались, но эти мужчины питали ко мне чувства. По неизвестной причине они решили разорвать отношения, порвать со мной, но их привязанность была слишком правдоподобной, чтобы оказаться выдумкой.

Даже если Шон и Доминик разыграли такой жесточайший спектакль, эта привязанность не была плодом моего гребаного воображения. Они доверились мне, обращались с особой заботой. Не могло все это быть ложью. Если так, то я и вправду погибну.

Что-то случилось.

Что-то должно было случиться, раз они привели в исполнение такой безжалостный план. Даже если Доминик способен на подобное злодейство, способен так хорошо скрывать свои чувства, то Шону это не дано.

Но он не помешал своему другу, а посему заслуживает моего гнева в равной доле.

Может, они меня и не любили, но ведь не только из-за секса со мной встречались. Но даже так, их поступки непростительны.

Впервые в жизни я черпаю утешение в том, что являюсь дочерью своего отца. Порой я могу быть такой же бессердечной, такой же подлой. Если придется пустить по венам кровь, от которой я постоянно отрекаюсь, которую проклинаю, то так тому и быть. Пусть она стынет в венах, чтобы сердце перестало истекать кровью.

– Что с тобой? – спрашивает Кристи, когда я невидящим взглядом смотрю на маленькую девочку, играющую на ступенях бассейна. Последние дни тут мы и проводим, напитываемся оставшимися солнечными лучами. Девочка восторженно визжит, когда мать становится рядом с ней на колени и снова намазывает ей ручки кремом.

Я помню, как в возрасте этой девочки играла сама с собой в опасную игру. Я играла одна, пока мама развлекала друзей, либо парня, которые проводили с нами тот день. Я осмелела и плыла все дальше и дальше, пока не оказалась на глубине совсем одна. Я пыталась выплыть, пока никто не заметил, как я тону. И я бы утонула. Я знала, что еще секунда и я пойду ко дну, но так сильно лягнула ногами, что в итоге ударилась головой о край бассейна. Перед глазами все потемнело, но я нашла опору, уперлась ладонями в бетон и выбралась, а потом от облегчения зарыдала. Вот тогда-то мама и обратила на меня внимание. Меня обняли, а потом сильно отшлепали.

Даже в детстве я имела болезненное увлечение глубиной и риском. Болезнь, которая живет во мне, не возникла внезапно. Но я дала ей выход и, по словам Шона, примирилась со своим дьяволом. На одно лето я подчинилась этому демону, но опрометчиво поступила в отношении своего благополучия.

Сейчас как раз то время, когда я могу тонуть или рыдать от облегчения. Время брыкаться и вылезать из пучины. Но мое сердце, воспоминания и затяжная болезнь перевешивают, мешают моему выздоровлению, оставляют на глубине без помощи.

Время брыкаться, Сесилия.

– Си? – волнуется Кристи.

Я не свожу глаз с маленькой девочки, которая плескается в бассейне, а потом спрыгивает со ступеньки и оказывается в надежных материнских объятиях.

– Думаю, это не нормально. Думаю… – Мне нужно найти ту опору. И вместе с тем думаю, что нужно пресечь на корню любопытство маленькой девочки, чтобы прошлое больше не повторилось. Я не очень хвалю себя за прожитую жизнь, но, возможно, стоило. Я выжила и заботилась о незрелой и немного нерадивой матери. Закончила школу, держа голову над водой без присмотра. Я столько всего пережила без надлежащих наставлений от людей, на которых полагалось рассчитывать. И чертовски хорошо справлялась вплоть до недавних событий. Я девятнадцать лет прожила, брыкаясь, и проживу так еще девятнадцать. Решившись, я поворачиваюсь к лучшей подруге.

– Думаю, я забыла, кто я, черт возьми.

– Умничка! – говорит Кристи. – А то я уже начала волноваться. Как поступишь?

– Для начала буду жить как ни в чем не бывало. С ними? Не знаю. Может, ничего. Но месть – блюдо, которое лучше подавать холодным. Пойму, когда увижу. А пока собираюсь привести мысли в порядок. Я не вполне доверяю карме, поэтому если когда-нибудь снова окажусь в такой ситуации, то позабочусь, чтобы она сделала свое дело.

– Да, будь тайным наблюдателем, – произносит Кристи. – Ты справишься, малышка.

Мне удается только кивнуть.

Кристи наклоняется в шезлонге из дешевого пластика, ставит длинные ноги на помост и протягивает ко мне руку. Ее светло-карие глаза полны сочувствия. Моя лучшая подруга – красивая девушка. Каштанового цвета волнистые волосы средней длины, атлетическое телосложение, нежные черты лица. Я снова смогла дышать, увидев ее после такого удара. Она встретила меня у машины в полдень с широко раскрытыми объятиями.

– Сесилия, я тебя не виню. Просто не совсем понимаю. И скажу тебе не тая. Сама я вряд ли бы так поступила, но боже… девочка, двое мужчин? Даже представить не могу, каково тебе было.

– Сейчас это не такая уж редкость.

– Знаю, но… – говорит она и качает головой. – Ты и правда поставила все на карту?

– Знаешь, я верила им. Считала их просвещенными. Думала, они уникальные личности. Вот же идиотка.

– Но теперь так и есть. Ты действительно просвещенная. Может, они капали тебе на мозг, но ты им верила и до сих пор веришь. Ты раскрепостилась. И можешь этим гордиться.

Это правда, истинная правда. Может, они и лицемеры, но с ними я раскрыла свой потенциал, свою сущность. Я изменилась, и мое мышление тоже, несмотря на их двуличность и чертову жестокость.

– Чтобы не смела больше пропадать и звонила каждый день.

– Обязательно буду звонить. – Я поворачиваюсь к ней, к своему единственному настоящему другу. К единственной родной душе. – Поехали к моей маме.

Глава 39

Когда Хаббл уходит от Кэти, и напоследок они смотрят друг на друга, Кристи начинает хлюпать носом.

– П-п-погодите, они не останутся вместе?

На экране бегут титры, и Кристи переводит на меня убийственный взгляд.

– Они не останутся вместе?!

– Не-а.

Челюсть Кристи падает на пол, а мы с мамой хохочем. Подруга с дивана забрасывает нас карамельными шариками.

– Что за фигня?

– Не все любовные истории заканчиваются счастливо, – тихо говорит мать. Я смотрю на нее, сидящую в своем любимом кресле. Это единственный предмет мебели, который она перевезла в дом своего парня. Он сегодня не дома – уехал под предлогом «рыбалки», чтобы не мешать нам. Мама немного набрала в весе, на щеках появился румянец, которого не было до моего отъезда. Могу только радоваться за нее. Когда я уезжала в Трипл-Фоллс, от нее осталась одна оболочка. Мамино последнее заявление вызывает у меня любопытство.

– А ты кого-то так любила, мам?

– Слишком многих, а некоторых – в особенности.

Прекрасно ее понимая, я киваю.

– Поверить не могу, что они не останутся вместе! – сердито восклицает Кристи, и мы поворачиваемся к моей подруге.

– Потому что фильм неспроста называется «Какими мы были». Во-первых, он изменил, – напоминает мама. – Более того, он не смог совладать с ее личными качествами, с ее принципами и ее силой. Поэтому он ее не достоин. И из-за этого он отказался видеться с их дочерью при наличии выбора. По-прежнему считаешь, что им стоило остаться вместе?

– Но… – возражает Кристи.

– Это правда, – вмешиваюсь я. – Люди больше не хотят видеть в любовных историях жестокую истину, но это, – показываю я на экран, – и есть жестокая, омерзительная правда.

– В точку, – произносит мама, в ее глазах виднеется гордость. – И эта история тоже останется в твоей памяти.

Кристи вздыхает.

– Вот дерьмо. Ужасный фильм.

– Нет, – смеется мать и зажигает сигарету. – Ты же его заглотила. – Мама заговорщически мне улыбается. – Может, нам ее вконец извести?

Я киваю.

– Обязательно.

– Вы обе – мазохистки. – Кристи смотрит на нас, и я беру пульт. – Заставляете меня смотреть эти печальные старые фильмы, от которых щемит сердце.

– Это лучшие фильмы, – отвечает мама, и в ее словах слышится отголосок грусти.

– Возможно, для кого-то в них показывают правду, но я по-прежнему верю в прекрасного принца, – провозглашает Кристи, – какую бы вы мне жуть не показывали.

– И правильно делаешь, – подхватывает мама. – Просто помни, что твои мечты могут не совпасть с реальностью. На свете немного мужчин, ради которых стоит так страдать. Просто будь осторожна, отдавая свое сердце и тело. Рано или поздно они могут отнять больше, чем ты сможешь отдать.

Ты права, мам. В самую точку.

– Крепись, – говорю я Кристи, держа пульт. – Этот фильм снят в восемьдесят первом.

– Боже. – Она заползает под одеяло на диване. – Не знаю, выдержу ли.

Мама подмигивает мне, гасит сигарету, а я включаю «Бесконечную любовь».

Именно здесь, в этой гостиной, я черпаю силы. Не из этих фильмов, которые я смотрела со своей мамой, которые она смотрела со своей матерью. Я уверена, что это кино ни хрена не пошло на пользу моему искаженному восприятию любви. Сила, которую я черпаю, исходит от сидящих рядом женщин. Несколько месяцев я жила только ради мужчин, которые меня измотали, а потом выкинули. Несмотря на все мои усилия, я потеряла себя в этих мужчинах, позволила своей привязанности заполнить мою жизнь. Вне их круга у меня не было друзей, а когда я вернусь, то не будет и жизни. Я могла бы познать все, а вместо того познала созависимость. Но я обязательно это исправлю.

Единственное, что мне оставалось, – горевать и злиться.

И хотя эта боль не сравнится с прошлым опытом, я осуществила свои намерения.

Я могу с уверенностью заявить, что Сесилия Хорнер больше не наивная тихоня.

Я резко изменилась и теперь должна решить, стоит ли моя боль издержек одного незабываемого лета.

Время брыкаться, Сесилия.

На экране появляется Брук Шилдс – красивая, наивная, невинная, нетронутая. Она спускается по лестнице к своему возлюбленному, не испытывая обиду, которую постоянно чувствую я. И мне хочется предостеречь героиню, сказать, что ей дорого обойдутся взгляды, которыми она смотрит на этого парня, пока они трахаются перед камином. Вместо этого я вместе с ней умираю от желания и оплакиваю невинность, от которой она отказывается. Потому что в глубине души я до сих пор зависима от уже хорошо знакомого мне чувства. Сердце проклинает меня, когда я, с восхищением взирая на экран, вновь проживаю проведенные под звездами и деревьями дни и ночи.

Смотрю и чувствую лишь боль от потери, оплакивая девушку, которой она была до того, как в нее вцепилась любовь.

На столике передо мной вибрирует телефон, и мы с Кристи переглядываемся, когда на экране появляется надпись: «НЕ БРАТЬ».

Я без тени сомнений скидываю звонок, подруга с гордостью улыбается мне и возвращает внимание на экран. Ее глаза впитывают любовь.

А мои смотрят прямо.

Моя зависимость пытается затащить меня на дно, поэтому я делаю единственное, на что еще способна.

Я брыкаюсь.

Глава 40

Вернувшись в Трипл-Фоллс, я меняю код от ворот и выкидываю бикини, которое надевала в тот день на озере. Телефон жужжит от входящего сообщения, но я оставляю его без внимания. Я пока не давала себе разрешения читать сообщения от Шона. Не могу найти достойное оправдание, причину, почему они так со мной поступили.

Я запираюсь в спальне и почти весь день читаю о карьерном росте и специальностях, которые могут ему поспособствовать. У меня будет целый год колледжа, чтобы всерьез это обмозговать, поэтому сейчас я успокаиваюсь, но решаю не оттягивать и записываюсь с осени на курсы. Если буду занята учебой в местном колледже и работой на заводе, то у меня попросту не хватит времени попадать в какие-нибудь переделки.

Я начну с нуля.

И плодотворно воспользуюсь данным мне временем. Начну с чистого листа и попробую стереть последние три с половиной месяца.

Просидев несколько часов в своей клетке, я придумываю план получше. И он никак не связан со сведением счетов. Я, скорее, планирую искоренить свое любопытство или привязанность к воспоминаниям об этом лете.

Порой лучший способ мести – вызвать интерес у тех, кто тебя облапошил, и жить дальше. За последние месяцы я выучила, что молчание может быть отличным оружием. Так что, если Шон хочет быть услышанным, кара за его предательство – полный игнор. Однако он продолжает звонить и писать. Когда сегодня утром я гуляла по саду, то даже показалось, что на уединенной дороге у моего дома грохотал мотор «Камаро». Но эти мужчины наглые и не раз заявлялись ко мне домой без приглашения, так что, если захотят меня найти, то найдут.

Роман навсегда переехал в Шарлотт. Он не представляет опасности. Если им так нужно привлечь мое внимание, то они знают, где меня найти. А я должна быть наготове, потому что, скорее всего, они заявятся ко мне домой, если я и дальше продолжу игнорировать звонки и сообщения Шона.

Да что они могут мне сказать?

Если Шон и Доминик сожалеют о случившемся, то зачем тогда вообще устроили целый спектакль? И не только перед местными, но и перед другими членами братства.

Я больше не в силах волноваться из-за этого. Разум и сердце не вытерпят.

Все кончено. Любым отношениям между нами пришел конец.

Я не знаю, разрушила ли заклятие или нет, но связываю себя клеймом и пусть оно делает со мной, что хочет.

Завтра у меня первый рабочий день на заводе, и я даже не сомневаюсь, что встречи с Шоном не удастся избежать. Он найдет способ загнать меня в угол, оказаться со мной наедине. Просидев несколько часов в тишине дома и свихнувшись оттого, что практически распланировала всю свою жизнь, я решаю прокатиться, чтобы проветрить голову. Выехав на подъездную к дому дорогу, я прислушиваюсь в поисках мотора «Камаро», но прихожу к выводу, что это плод моего чрезмерного воображения. Ненавижу себя за то, что принимаю желаемое за действительное. Успокаиваюсь, вспоминая те мучительные минуты, проведенные в гараже, и выезжаю на главную дорогу. Когда я доезжаю до конца, дышать становится легче. Я останавливаюсь на тройной развилке, смотрю налево, потом направо и замечаю ждущего на обочине Доминика.

Вот черт!

Он внимательно наблюдает за мной из своей машины. Разорвав зрительный контакт, я срываюсь с места и пролетаю мимо него, а потом удираю, выехав на дорогу. Через несколько секунд он у меня на хвосте, мой седан не сравнится с молнией под его капотом. Нервы на пределе, гнев растет, а я спускаюсь по извилистым горным дорогам в сторону города. Доминик сохраняет дистанцию, но не отстает, и я понимаю: он просто так не сдастся. Я прибавляю газа, превышая скоростной лимит, но Доминик держится на том же расстоянии.

– Да пошел ты! – рычу я, мчась по уже знакомым дорогам. Я веду машину как ненормальная, пытаясь оторваться от своего очаровательного поработителя. Меня трясет от гнева, когда я, приближаясь к городу, снова и снова воспроизвожу в памяти ту ночь. Дом следует за мной по пятам, но я вынуждена остановиться на первом светофоре. Смотрю в зеркало и вижу, как Доминик в расслабленной позе вальяжно сидит за рулем с той же самодовольной ухмылкой, что в день нашего знакомства. Я проношусь мимо одного светофора и следующего, пока не оказываюсь на другом конце города. Уверена, рано или поздно он потеряет интерес. Веду его двадцать минут по петляющим дорогам, но Дом не отстает.

Сытая по горло этой бессмысленной суетой, торможу на заброшенной лагерной стоянке. Дом, петляя, едва не врезается в дерево, и его заносит на асфальте. Я выпрыгиваю из машины и мчусь к Доминику, но он едва успевает выйти из машины, как я залепляю ему первую пощечину.

Он принимает мой удар, стукнувшись о машину, и смотрит на меня так, словно дышит мною. Руку жжет, и я снова замахиваюсь, но Доминик блокирует мой удар. Побагровев от ярости, я оглядываю его, а он опускает голову. На его побелевшем лице видны красные отпечатки моих пальцев. Он обхватывает мое запястье, пытаясь усмирить.

– Извини.

– Пошел ты! Это все.

– Так надо было.

– Нет. Оставь меня в покое, черт тебя побери. Больше никогда не хочу тебя видеть.

– Сесилия.

– Иди ты на хрен, Доминик, вместе со своими больными играми. С меня хватит. Вот мое решение. – Я разворачиваюсь и пытаюсь выдернуть руку, но он отказывается меня отпускать, хватает за талию и прижимает спиной к своей груди. Чувствую возле уха его горячее дыхание.

– Ты же знаешь, что мы не хотели.

– Ни хрена я не знаю. Но я покончила с тобой, с вами обоими.

– Жаль, что это неправда. – Продолжая держать меня за запястье, он разворачивает к себе лицом. Я хочу снова его ударить, но Дом хватает меня за другую руку и прижимает к своей машине. – У нас были причины.

– Серьезно? Рада за вас. Угадай, что? Мне пофиг.

– Это не так. Ты принадлежишь нам.

Я фыркаю.

– Ты сам-то себя слышишь?

– Я предупреждал тебя держаться в стороне, а теперь ты в деле. То, что случилось той ночью, не важно.

– Для тебя – возможно.

– Важно, что было до того.

– Отпусти меня. – Я пытаюсь вырваться, но его хватка только становится сильнее.

– Мне больно.

– Тогда перестань бороться, мать твою, – рычит он. – Замри.

Я застываю и подозрительно щурюсь, когда Доминик начинает ухмыляться, а в его глазах появляется гордость.

– Ты проделала долгий путь.

– Это что, комплимент?

Он прижимается ко мне так, что между нами не остается ни одного свободного миллиметра. Я отклоняюсь назад, моя голова лежит на крыше машины. Его губы так близко, и я стараюсь победить притяжение, но воспоминания о той ночи существенно облегчают задачу.

– Какого хрена с тобой творится?

– Ты. – Дом высовывает язык и проводит им по моей нижней губе. Дыхание перехватывает, когда он вжимается в меня членом. – Ты – вот что творится со мной и теперь… – Он качает головой. – Ты не можешь встать между нами.

– О, но я уже вставала между вами, – огрызаюсь я. – Дважды.

– Да перестань ты, черт возьми! – гаркает он. – Я пытаюсь объяснить.

– Очередной загадочный вздор, и с меня хватит. Можешь поговорить со мной, когда будешь готов сообщить что-нибудь стоящее. Но даже тогда я не стану тебя слушать. С меня довольно. Отвали!

Доминик хватает меня за голову и прижимается своим ртом к моему, и я борюсь, борюсь с его поцелуем. Открываю рот, чтобы возразить, и Дом просовывает в него свой язык. В груди загорается искра, когда он углубляет поцелуй до такой степени, что я думаю только о ночи на капоте его машины, о дне на озере или о любом другом дне до встречи с ним. Я дергаю его за волосы, бью по груди и шее, пока он клеймит меня своими губами и жаркими движениями языка. Гнев сменяется полным опустошением, Дом выталкивает из меня все чувства, которые я пытаюсь преодолеть. Он отодвигается и нежно целует меня в губы.

– Мне жаль. Вот единственное стоящее объяснение, которое я могу тебе сейчас дать.

– Почему? – задыхаясь, выкрикиваю я. – Почему?

– Мы пытались донести свою позицию и с треском провалились.

– Ты все уничтожил. – Я не выдерживаю, и по щеке течет одинокая слезинка. – Я никогда не взгляну на тебя, как раньше.

Доминик наблюдает за слезой, скатывающейся по щеке.

– Пока я должен тебя отпустить. – Он морщится, и впервые с той ночи, которую мы провели наедине, я вижу его эмоции. – Но ужасно не хочу.

Он снова наклоняется и, прижавшись поцелуем к моему лбу, отпускает.

В груди резко начинает ныть, и этого хватает, чтобы я пришла в себя.

– Отвали от меня нахрен.

– У меня нет выбора. Но все, что я делаю, я делаю ради тебя.

– Ты прав. У тебя нет выбора. И не заблуждайся, это мое решение.

Я бреду обратно к своей машине и без оглядки уезжаю со стоянки.

Вернувшись домой, принимаю обжигающий душ, но отрицаю эмоции, которые бурлят у меня в груди. Слезы смешиваются с водой, но я отметаю их существование – и это тоже мое решение.

Глава 41

Прямо посреди первой смены после возвращения на завод, меня вызывают по системе громкой связи. Наша лента останавливается, и я чувствую на себе тяжелый пристальный взгляд Мелинды. Несколько часов мы работали молча – видимо, даже она замечает мою потребность в покое. Поэтому Мелинда не тревожила меня на протяжении всей смены, и это лишний раз доказывает, что выгляжу я такой же разбитой, какой себя ощущаю. Я прикидываюсь, будто не знаю, зачем меня вызвали, но мы обе прекрасно все понимаем.

Мне надоело плясать под чужую дудку. Я спускаюсь на первый этаж и иду в уединенный кабинет в конце коридора. Отмахиваюсь от воспоминаний, которые он вызывает: украденные поцелуи, долгие переглядывания за ланчами наедине друг с другом, быстрый секс во время вечерней смены, когда он прижимал к моему рту ладонь и входил в меня, шепча на ухо всякие непристойности. Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней и опускаю глаза. В поле зрения оказываются его коричневые ботинки, и я резко вдыхаю кедровый аромат, который дурманит мне разум.

– Детка, взгляни на меня, пожалуйста. – У него охрипший голос, царапающий свежие раны на моем сердце. – Пожалуйста, пожалуйста, детка, посмотри на меня.

Я не смотрю.

– Сесилия, ты и есть тот секрет. – Это признание вызывает у меня интерес, и я наконец поднимаю глаза. Шон кажется разбитым, его лицо исхудало, под глазами залегли темные круги. Никогда не видела его таким расстроенным. Сочувствие одерживает верх в борьбе с желанием держать язык за зубами. Я люблю этого мужчину, даже если любовь к нему – ошибка.

– Какого черта происходит?

Шон подходит и обхватывает мое лицо ладонями.

– Мы не хотели. Ты должна это знать.

Я уклоняюсь, вырвавшись из его рук, и Шон матерится.

– Я ничего не знаю.

– Ты знаешь больше, чем думаешь. Но тебе необходимо знать самое главное. В день знакомства я спонтанно решил пригласить тебя к нам домой, но я просто не знал… Господи, когда я тебя увидел…

Шон наклоняется, и я уворачиваюсь.

– Почему я – секрет?

Он делает глубокий вдох. Его бросающаяся в глаза нерешительность вынуждает меня прислониться к двери.

– Мы не хотели, Сесилия.

– Просто скажи уже, зачем притащил меня сюда.

– Ладно, – печально кивает Шон. – Ладно. Много лет назад, когда «Хорнер Технолоджис» была по большей части химическим заводом, двое эмигрантов из Франции, муж и жена, погибли при пожаре в одной из испытательных лабораторий. – Он внимательно смотрит на меня, и до меня доходит подтекст его слов. Я изумленно смотрю на него со слезами на глазах, поняв, кем были эти эмигранты.

– Родители Доминика?

Шон кивает.

– Они бежали из Франции, пытаясь спрятаться от ее бывшего мужа. Они были в таком отчаянии, что приняли приглашение от дальней родственницы и решили начать здесь новую жизнь.

– Дельфина.

Кивнув, Шон продолжает:

– Поэтому они приехали сюда, в этот город, чтобы работать на заводе. Они полагали, что здесь им будет спокойнее, что они будут жить припеваючи, начнут воплощать в жизнь американскую мечту и все, что она за собой влечет. А вместо этого подверглись эксплуатации со стороны компании и ее владельца из-за своего неблагополучного социального положения, а через какое-то время погибли при пожаре, который никто не расценил как несчастный случай. Мы так и не выяснили, что именно тогда произошло, но это было хреново и попахивало преступным умыслом, судя по тому, что случилось потом. Твой отец скрыл несчастный случай, замял дело. Он почти ничем не помог Доминику и оставил лишь официальное письмо с извинениями, включенное в итоговый расчет. Жуткое оскорбление, учитывая, что генеральный директор был местным жителем. В городских новостях о пожаре даже не упомянули, Сесилия. В газетах тоже.

– Но почему?

– Это мы и пытаемся выяснить. Дельфина ужасно негодовала, но тогда она была юной девушкой и очень боялась устроить Роману очную ставку. Той ночью явно что-то случилось, а он это скрыл. И мы намерены узнать правду.

Его слова потрясают меня до глубины души.

– Хочешь сказать, что мой отец замял убийство – два убийства – здесь, на заводе?

– Не уверен, но родители Дома не единственные, кто интересовался методами ведения бизнеса твоего отца. Он очень-очень долго творил всякую хрень, и все сходило ему с рук.

– Значит, ты шпионишь за ним? Работаешь здесь, чтобы узнать правду?

– И не только, – настороженно отвечает Шон. Он смотрит на меня выразительным взглядом, и я пытаюсь прочесть между строк.

– Ты хочешь ему отомстить?

– Мы хотим, чтобы он страдал. За все свои деяния и за все, чего лишил Дома и каждую семью, которая работала на него со дня открытия этого чертова завода. Вот почему тебе нужно держаться от нас подальше. Тебе нельзя вмешиваться. Это опасно.

– Что вы задумали? – Шон замечает появившийся в моих глазах страх.

Он качает головой.

– Если бы мы хотели его смерти, то он уже был бы мертв. Но это не наш метод.

– А что может помешать мне сию же минуту отправиться к нему и все рассказать?

Шон напряженно приподнимает плечи.

– Ничего. Но в этом деле замешаны и другие фигуранты, у которых влияния гораздо больше, и они знают, что ты с нами.

– Была с вами.

– Вот что мы пытались им показать, но когда они увидели нас вместе, когда они увидели…

– Что увидели?

Шон зажимает переносицу пальцами.

– Они увидели, что мы облажались и у нас появились чувства. Поэтому пришлось разобраться с проблемой жестко, чтобы держать тебя подальше от происходящего.

– Ты утверждаешь, что это был спектакль?

– Мы хотели тебя уберечь. Но теперь ты привлекла их внимание. И я не знаю, детка, не знаю.

– Так, подожди. Все это началось из-за моего папы? Ему принадлежит чертова технологическая фирма. Он производит калькуляторы. Сомнительные делишки в бизнесе не делают его убийцей.

– Ему принадлежит не только компания. Ему принадлежит Трипл-Фоллс и все жители этого города, включая полицию. Он монополизировал этот город, и никто не хочет давать ему такую власть. Уже нет.

– Не может быть. Это… не правда.

– Мне жаль, мне правда жаль, но это так. У мужчины, с которым ты живешь под одной крышей, секретов не меньше нашего. И он чертовски хорошо их скрывает и не лезет, куда не надо.

Шон прижимает меня к двери.

– Я хочу, чтобы ты была далеко-далеко отсюда, потому что из-за сомнительных делишек, которые много лет проворачивал твой отец, у него полно врагов. Тебе здесь угрожает опасность.

– Шон.

– Я так по тебе скучаю, – шепчет он, сжимая ладонями мое лицо и водя по нему глазами. – Я облажался, мы оба облажались, но мы тебя совсем не ждали.

Лихорадочно соображая, я понимаю, что моя мать, ее безопасность, все, над чем я трудилась, исчезнет, если они осуществят свои планы. Но вижу лишь глаза моего отца, когда говорю:

– Ты уверен, что они не навредят ему?

– Мы хотим вернуть город, который он украл, и отдать его людям, которые этого достойны. Он копит деньги от алчности. Их деньги.

В голове мелькают слова Романа, сказанные им в тот день, когда я на него наехала.

– Он исправил ошибки в зарплате. Эта проблема решена.

Шон качает головой.

– В том и загвоздка: видеть – значит верить. Любой убедительный дьявол может посмотреть тебе в глаза и заставить поверить, что его не существует.

Я глотаю подступивший к горлу комок.

– Но ты пока не объяснил, почему я – секрет.

– На то есть несколько причин. Вначале ты была способом подобраться поближе, проникнуть в его дом, помощником в поисках.

Мне с таким трудом удается снова не залепить ему пощечину. Я резко вырываюсь из его рук, но Шон хватает меня за лицо.

– Послушай меня. Вначале, еще когда мы только познакомились, я считал хорошей идеей ввести тебя в курс дела. Мы не знали о твоем приезде. Все началось с меня. Идея была моя, вот почему Доминик вначале вел себя с тобой как урод. Он был не согласен.

Шон утаскивает меня за запястье от двери, открывает ее и высовывает голову в коридор. Через секунду закрывает ее и вздыхает.

– Нам больше нельзя тут задерживаться.

– А какая вторая причина?

Молчание. Молчание, будь оно проклято.

– Я бы рассказал, если бы мог.

– Какая же ты сволочь. – Я снова и снова сглатываю ком в горле. Его признания вынуждают меня возвращаться к самому началу. – Вот почему вначале ты не целовал меня. Вот почему переспал со мной после того, как я сама приняла это решение. Это должно было стать моим решением, потому что ты меня использовал. Это полный пипец, Шон.

– Взгляни на меня. – Я подчиняюсь. Его глаза полны сожаления. – Я люблю тебя. И любил с самого начала, Сесилия. Ты, мать твою, это знаешь.

Это самые мучительные слова, которые я слышала. Теперь я чувствую, будто мое тело избили, потому как уверена: я никогда не узнаю, говорит ли он правду.

– И что? Теперь ты рискнешь своими грандиозными планами, потому что испытываешь ко мне чувства?

– Планы меняются. И у нас их хватает. Насчет него потерпим.

– Ты реально думаешь, что я ему не расскажу?

Шон прижимается своим лбом к моему.

– Знаю, что не скажешь. И Дом знает. Но других не так легко убедить. Ты дочь нашей цели.

– И все же он мой отец! – качаю я головой. – Это не настоящая жизнь.

– К несчастью, это она и есть. Ты можешь вернуться к матери?

– Нет. Шон, ты же знаешь, что я приехала сюда ради нее. Она еще не оправилась, и если сейчас я уеду, то лишусь наследства. Если бы ситуация зависела от меня, то все было бы по-другому.

– Я пойду на все, чтобы все шло по плану. Держи дома и при себе оружие, но ему не говори. – Его затравленного взгляда хватает, чтобы я поняла, какая судьба ждет Шона, если я не сохраню секрет.

– Зачем ты мне рассказал?

– Я уже сказал. Ты для меня в приоритете. Не только из-за моих чувств, но и потому что это я тебя впутал в это дело. Сам виноват. – Шон ведет рукой по своим волосам, а потом ударяет кулаком по двери рядом со мной. – Клянусь богом. Я думал, так для тебя будет безопаснее. Сегодня слишком много всего происходит, разобраться сложно. Просто знай, что я облажался. Мы с Домом облажались, и нам нужно лишь… держаться друг от друга подальше. Чем дольше нас не видят вместе, тем больше это походит…

– Что ты меня использовал.

Он кивает.

– Однажды я буду умолять о прощении, но пока нужно, чтобы ты слушала и услышала меня. Все по-настоящему.

– Не знаю, что и сказать. Поверить не могу, что ты ждешь от меня доверия.

– Доверяй интуиции. – Шон наклоняется, пытаясь меня поцеловать, и я уворачиваюсь. Он дышит мне в шею. Прижимается лбом к двери, а потом отодвигается от нее и внимательно смотрит мне в глаза. – Однажды я попытаюсь все исправить. Но сейчас умоляю тебя мне поверить.

– Не знаю, что и думать… – Из глаз текут слезы, когда я думаю о Доминике и вспоминаю, как он вчера на меня смотрел. – Дом не ненавидит меня… – Это и вопрос, и утверждение.

– У него претензии к твоему отцу. – Он пристально на меня смотрит. – Он первым с тобой связался?

Я киваю.

– Он пропадал без вести с тех пор, как ты вернулась. Никогда его таким не видел.

По щеке стекает слеза, и Шон вздрагивает при виде нее.

– Поверь, Сесилия, это самое сложное. Я так старался заслужить тебя, хоть отчасти и обманывал, и… буду ненавидеть себя за это до конца жизни. – Он крепко обхватывает мое лицо ладонями. – Я с самого начала знал, что ты станешь важным человеком в моей жизни, – шепчет он. – Просто обдумай все, ладно? Хорошенько обдумай. Вспомни все, что я тебе рассказывал. Забудь ту ночь и поверь, что я просто пытался защитить тебя и удалить от дел. Я не хотел причинять тебе такую боль. Но я все запорол. Запорол, потому что не в силах даже видеть, как тебе больно.

Когда Шон ударил тогда Доминика, для него это стало переломным моментом.

– Верь мне и верь Доминику. Не важно, что теперь будет. Не ищи нас. Не ищи ответы. Я найду способ все уладить. Найду.

– Ты меня пугаешь.

– Знаю. Прости. Ты хотела знать, теперь знаешь. Ты сама захотела. Ты в деле. Пора хранить свои секреты. – Он крепко сжимает мой подбородок, не оставляя места спорам, а потом одержимо набрасывается на меня с поцелуем. Мы стонем друг другу в рот, он насильно овладевает моими губами, вкушает их, пробует. Вскоре его поцелуй становится нежным, и Шон отстраняется, что больше напоминает прощание.

На секунду в его глазах появляются все чувства разом.

– Я люблю тебя, – хрипло шепчет он, открывает дверь и выходит. На короткое мгновение она остается открытой, а потом закрывается с щелчком, который напоминает звук разорвавшейся бомбы, которую он только что тут оставил.

Глава 42

Вчерашней ночью я из любопытства погуглила факты о воронах и пожалела, что не сделала этого раньше. Мне бы в свое время очень помогло, если бы я знала, что у этих парней, несмотря на их скрытность, много общего с их символом.

Группа воронов называется сговором, что показалось мне довольно ироничным.

В юности эти птицы собираются в стаю и, будучи мятежными подростками, формируют между собой крепкую связь (уверена, именно тогда Братство Воронов и образовалось), пока наконец не находят себе пару. Существует теория, что Вороны находят себе пару на всю жизнь.

Крылья на спине Лайлы нестираемые, это клеймо, которое она выбрала добровольно. Мне пока с трудом верится, что в моей жизни присутствует мужчина с искренними помыслами, чтобы я решилась на такого рода обязательство. Не говоря уже о том, что я вряд ли на такое пойду.

Еще вороны очень умные птицы, что неудивительно. Каждый их шаг в отношении меня был продуман, аргументирован. Уверена, причиной ссор между Домиником и Шоном в начале наших отношений была я. Я давно это подозревала, а теперь Шон подтвердил.

Доминик с Шоном постоянно читали мне нравоучения, что знания – сила. Теперь очевидно, что есть лишь один способ стать участником этой игры – обхитрить их или доказать себе, что у меня есть ценный секрет, к которому они не допущены.

Только сегодня утром, попивая кофе на балконе, я поняла, что Шон и Доминик медленно, искусно и исподтишка дали мне такую силу.

Из-за мигающих огней на вышке в голове мелькнуло воспоминание, как Доминик сидел на складном стуле с присоединенным к ноутбуку телефоном, осуществляющим подключение к Сети.

На первый взгляд связь с Интернетом была бы невозможна, если бы… здесь, всего в нескольких метрах, не находилась чертова вышка. Как только до меня доходит, я роняю чашку на террасу и вылетаю из дома, бегу по зеленой траве и выскакиваю на поляну среди деревьев, чувствуя себя круглой идиоткой.

Я столько раз была на точке их сборов, куда они возили меня тайком. Дорога туда казалась бесконечной – настолько, чтобы скрыть, что их встречи на самом деле проходили буквально у меня на заднем дворе. Такой хитроумный ход вполне логичен, когда ты ведешь постоянное наблюдение за своим врагом и его тупой и скромной дочуркой.

Интересно, почему Доминик все-таки решил довериться мне.

Слишком много вопросов, и из-за неопределенности моего положения я только сильнее злюсь.

Однако я позволила им внушить мне, что они имеют надо мной власть. Настанет час, что мне придется потребовать ответы, если они хотят моего содействия. Именно это я и намерена сейчас получить.

После всего, что мне открылось, они думают, что я просто залягу на дно и смирюсь со своим положением? Ни за что. Если я участвую в этом секрете, то хочу знать все его детали.

Придется действовать осторожно. Очень осторожно. Я и так сейчас шагаю по краю, такому узкому краю, что один неверный шаг – и я упаду в полное забвение, на самое дно. А я именно с этим и борюсь. С темнотой, в которой меня держали, с огромным количеством оставшихся без ответа вопросов. Я либо стану активным участником игры, либо останусь в ней пешкой. Более ни дня не позволю себе подобной перспективы.

Но меня сводит с ума мысль, что все пошло насмарку, а я была слепа, чертовски слепа из-за своих чувств и событий последних месяцев. Опьяненная похотью и любовью, я танцевала чечетку на языке дьявола, а в итоге угодила ему в глотку.

Не люблю чувствовать себя беспомощной. Я женщина, которой нужно немного самоконтроля.

Мне нужно выбираться, пора брыкаться.

Они нанесли мне серьезный урон. И потому я теперь в опасности, из-за которой вынуждена сохранять трезвость рассудка и постоянно оглядываться.

Но в том и фишка воронов. Они всегда наблюдают.

Сейчас я на это и рассчитываю.

Намазывая обнаженную грудь лосьоном для загара, я падаю на плюшевый шезлонг… жду. По милости влиятельного папочки компания сходу выполнила мое ходатайство, и я не против воспользоваться им для своих теперешних целей.

Они довольно быстро настроили звуковую систему, и это стоило каждого цента трех моих скопленных зарплат. Последние два часа я слушаю одну и ту же песню, орущую на задворках поместья прямо в лес.

Мне мало тех объяснений, что дал Шон.

Я буду соблюдать правила. Никакого телефона. Никаких сообщений. Никаких писем.

Но если они не разрешают прийти к ним, то я обязательно заставлю их прийти ко мне.

Я стану сиреной, которую невозможно не заметить.

Может, я прочитала слишком много книг, но верю, что такая тактика сработает, потому что она не особо привлечет внимание, но, возможно, приведет к тому, что на этот секрет слетятся любопытные. Привлекая такое внимание, я могу привнести в свою жизнь еще больше опасности, но придется рискнуть.

В лесу на повторе громыхает песня «К» группы Cigarettes After Sex, а я на протяжении всего этого времени устраиваюсь поудобнее.

И жду. И жду.

К третьему часу солнце начинает заходить, а я чувствую, что план мой провалился в тартарары, и наконец закрываю глаза.

Эти мужчины приводят в ярость. Не только потому, что они готовы так легко от меня отказаться без маломальского объяснения, а потому как ждут, что я провалюсь в сон, как только они привязали меня к электрическому стулу.

Сомневаюсь, что вообще смогу их простить за причиненные страдания, но и насильственная разлука с ними – горькая пилюля, несмотря на воспоминания об их предательстве. Пошли они к черту, раз позволили этому случиться.

Когда я ухожу мыслями в прошлое и вспоминаю все наши разговоры, жизненные уроки от Шона, то мозаика начинает складываться в цельную картинку.

И тогда я негодую еще сильнее.

А еще понимаю, что знаю много. И в этом «многом» вижу, что эти проблемы роста необходимы. Они оба много в меня вложили – особенно Шон. Я не могу найти другого объяснения кроме того, которое мне подсказывает моя интуиция. Я вновь и вновь прихожу к одному и тому же выводу: они тоже меня любят.

Сердце болит с каждым ударом сильнее из-за двух мужчин, которые застолбили в нем место. Но я по-прежнему отвергнутая женщина.

За несколько месяцев я перестала сходить с ума из-за мальчишек и стала женщиной, одержимой мужчинами. Уж тут они постарались.

Я люблю их и ненавижу. Но не могу от них уйти, как бы тлетворно они на меня ни влияли.

Но в эту минуту я хочу просто с кем-то поговорить.

Вздохнув, я утираю слезы и мысленно браню себя. Может, план изначально был глупым.

Здесь нет места для самобичевания – не сейчас. Может, никогда. Поверить не могу, что была такой доверчивой и угодила в их ловушку.

Меня пронзает гнев, и я перехожу в оппозицию. Больше не могу совершать ошибки. Я нахожу некое удовольствие в том, что хотя бы действую им на нервы. Дала знать о своем присутствии, дала знать, что раскусила их.

В этот момент чувствую, что я не одна, и на губах медленно расползается довольная улыбка. Проведя рукой по обнаженной груди, кладу ладонь на живот, а потом поднимаю ее, чтобы прикрыть глаза.

– Язык проглотил? – подкалываю я с закрытыми глазами. Меня накрывает тень, загораживая солнце. Кожу покалывает от предвкушения, я медленно открываю глаза.

И холодею.

Несколько бесконечно тянущихся секунд мы просто глядим друг на друга. За это время я четко осознаю свою позицию. Моя накидка красного цвета, а напротив – такой пронзительный взгляд, что кажется, будто он сжимает мне горло.

«Мы не хотим, чтобы волк почуял след».

Ошибиться невозможно. Я смотрю прямо в глаза вышеупомянутому волку.

Он нависает надо мной в черном костюме идеального кроя, полностью противореча моему наряду. Волосы цвета воронова крыла, смуглая кожа, потемневшая от солнца, густые темные брови над глазами, в которых читается неприкрытая враждебность. Крепкий прямой нос на точеном лице, полные губы, широкие плечи, крепкие грудные мышцы, тонкая талия под расстегнутым пиджаком и мускулистые бедра, которые плотно облегают костюмные брюки.

В ту же секунду понимаю, что знания поистине сила, но я была настоящей дурочкой, думая, что узнала хоть что-то.

Какой же слепой дурой я была, черт возьми.

Я тону в сверкающих янтарных глазах. У меня даже капли сил не находится, чтобы им противостоять. Ни разу в жизни еще не чувствовала такого под мужским взглядом. Я ерзаю, стараясь прикрыть голую грудь, а он ведет взглядом по моему телу. Мужчина готов наброситься, его поза свирепая, кулаки сжаты по бокам. Я уверена, что если встану, то колени подогнутся под его тяжелым и разъяренным взглядом.

Я была совершенно не права: один шаг вперед, десять – назад.

– Выходит, француз – это ты.

Примечания

1

Горный массив, расположенный в восточной части США.

2

Криминальная драма Квентина Тарантино.

3

Сингл американского музыкального дуэта Simon&Garfunkel.

4

Хит, записанный вокальной группой Starland, известной своей близкой гармонией и сексуальной игрой слов.

5

В переводе с англ. горная роса.

6

Характеризуется в первую очередь симметричностью фасада, деревянной наружной отделкой или деревянным каркасом, мансардными выступающими окнами.

7

Золотое хранилище США, одно из самых засекреченных и охраняемых помещений в мире.

8

Красная таблетка и ее противоположность, синяя таблетка – популярные символы выбора между мучительной правдой реальности (красная таблетка) и блаженной неизвестностью иллюзии (синяя). Эти термины, популяризованные в культуре научной фантастики, происходят из фильма «Матрица».

9

Норман Роквелл – один из самых культовых американских художников и иллюстраторов.

Content

Кейт Стюарт
Стая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания