Барбара Липска, Элейн Макардл

Потерявшая разум. Откровенная история нейроученого о болезни, надежде и возвращении

Переводчик Анастасия Макарова

Научный редактор Инна Луценко, невролог, специалист по инсульту, специалист центра дистанционного обучения и повышения квалификации КГМА им. И. К. Ахунбаева

Редактор Екатерина Иванкевич

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта О. Равданис

Арт-директор Ю. Буга

Адаптация оригинальной обложки и макет Д. Изотов

Корректоры Е. Аксёнова, О. Улантикова

Компьютерная верстка К. Свищёв

© Barbara K. Lipska and Elaine McArdle, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Миреку, за которым я как за каменной стеной, науке, спасающей жизни, и Витольду, который умер, не дожив до революции в онкологии

Пролог

Я бегу, бегу, бегу. Бегу уже несколько часов кряду. Я хочу домой, но понятия не имею, где он, хоть и живу в этом районе уже двадцать лет. Так что я продолжаю бежать.

На мне майка и шорты – как обычно, и я несусь, не разбирая дороги, по обсаженным деревьями улицам небольшого городка в штате Вирджиния. Я двигаюсь все быстрее и быстрее, потею, сердце колотится как бешеное, но при этом я дышу спокойно и размеренно, а мимо проплывают большие дома с гаражами на две машины и велосипеды, оставленные на подъездных дорожках.

Заканчивалась весна 2015 года, и наступающее лето обещало стать на редкость жарким и влажным. Но пока трава на безукоризненно подстриженных лужайках еще была зеленой и сочной. Вокруг буйно цвели розовые и белые пионы, разноцветным фейерверком взрывались облака азалий.

Этой дорогой за последние двадцать лет я бегала сотни раз. Мне был знаком каждый клен, каждый куст камелии на углу, все выбоины в бордюре – там, где подросток, только севший за руль, не вписался в поворот. Они должны были служить мне ориентирами, столь же привычными, как и все остальное в моей жизни. Но в тот день я как будто видела их впервые.

Двадцать пять лет назад, всего через два года после переезда из мрачной коммунистической Польши, мы с мужем купили здесь дом. И этот типичный американский пригород казался нам сбывшейся мечтой. Здесь было чем себя побаловать! Обустроившись, мы быстро переняли стиль жизни американского среднего класса – с китайской едой навынос и ведерками мороженого. Такой роскоши в Восточной Европе просто не существовало.

Однажды я увидела себя на фотографии: полные рыхлые руки, бедра, расплывшиеся по стулу, привели меня в такой ужас, что я решила кардинально изменить свою жизнь. Мне явно нужно было больше двигаться, и я начала бегать. А поскольку я не из тех, кто довольствуется полумерами, то сразу же решила записаться на какой-нибудь забег – как только мне это будет по силам.

Сначала меня не хватало даже на один квартал. Через год я могла пробежать почти пять километров. Через два я впервые участвовала в забеге на девять с половиной километров и пришла первой в своей возрастной группе. Мои близкие тоже приобщились к спорту. Бег, езда на велосипеде, плавание – мы постоянно тренируемся, готовясь к очередному соревнованию.

В общем, каждое утро я выхожу на пробежку.

Будучи человеком привычки, я всегда начинаю день с того, что беру с полки в ванной мою сделанную в Германии искусственную грудь. Я ношу ее с 2009 года, борьба с раком тогда закончилась мастэктомией. Высокотехнологичный пластик по цвету и на ощупь похож на человеческую кожу, а по размеру протез подобран под мою правую грудь. На нем даже есть маленький сосок. Эта штука разработана специально для спортсменов, поэтому она очень легкая, а ее внутренняя сторона удобно приклеивается к телу. Каждое утро перед пробежкой я накладываю протез на гладкое ровное место с левой стороны груди, потом натягиваю форму и кроссовки. Готово.

Но то утро началось совсем по-другому. Выпив, как обычно, стакан воды, я зашла в ванную и уставилась на свое отражение в зеркале. «У меня отросли корни, – подумала я, – нужно покрасить волосы. Немедленно!» Я смешала в маленьком пластиковом стаканчике краску – одну из марок хны, купленную в Whole Foods, с интересным фиолетовым оттенком, который мне очень нравится, вылила ее на голову и размазала по волосам. Сверху натянула пластиковый пакет и завязала его маленьким узелком на боку, чтоб не слетел.

Нужно спешить. Скорей, скорей на улицу, бегать!

Я схватила футболку и шорты и снова метнулась в ванную. Взгляд упал на грудной протез на полке.

Нет. Слишком много мороки. С ним только тяжелее. Я не могу тратить драгоценное время на такую ерунду.

Я быстро натянула майку через голову, обмотанную пакетом. Без протеза тело ощутимо перекосило на одну сторону, но я решила лишний раз об этом не думать.

Пора бежать!

Красно-фиолетовая краска струилась по лицу и шее, но я уже выскочила из дома.

Так я и бежала по утренней жаре – майка перепачкана растекшейся краской, асимметричная грудь вся в пятнах.

Мы живем в тихом районе, и улицы утром были почти пусты. Если кого из прохожих и шокировал мой внешний вид, то я этого даже не заметила. Погруженная в свои мысли, я мчалась дальше.

Спустя час я начала уставать и захотела вернуться домой. Но все вокруг выглядело каким-то чужим. Я не узнавала эти улицы. Не узнавала эти дома.

Я не представляла, где я. И поэтому бежала дальше.

В голове промелькнула и тут же испарилась мысль о том, как нелепо было бы заблудиться в хорошо знакомом месте. Не задумываясь о том, куда направляюсь, я просто продолжала бежать.

Прошел еще час или даже больше. Перекошенная на один бок, покрытая коркой засохшей краски, я все еще бежала, не отдавая себе отчета в том, что что-то не так. Я двигалась по инерции, мысли разбегались и улетали куда-то вверх, к голубому небу.

Каким-то образом я наконец оказалась перед нашим двухэтажным домом, открыла дверь и ввалилась в прохладный темный коридор. Уставшая и потная, я сбросила кроссовки и промокшие насквозь носки.

Направляясь наверх, я увидела свое отражение в зеркале. Поверх засохших волос, пропитанных потом и хной, торчал пакет, похожий на странную шапочку для бассейна. Фиолетовая краска высохла и почернела, темные ручейки застыли на шее, плечах и майке, еще сильнее подчеркивая пустоту на месте левой груди. Лицо раскраснелось от напряжения.

Я не заметила ничего необычного. Пройдя мимо зеркала, я поднялась на второй этаж.

Мой муж Мирек работал за компьютером у себя в кабинете, сидя спиной к двери. Услышав, что я вернулась, он сказал:

– Тебя долго не было. Хорошо побегала?

Тут он обернулся, и улыбка сползла с его лица.

– Что случилось? – воскликнул он.

– В каком смысле? – не поняла я. – Просто побегала сегодня подольше.

– Кто-нибудь тебя видел? – Он явно был в ужасе.

– Какая разница, видел меня кто-то или нет? Ты о чем вообще?

– Смой все это, – попросил он, – пожалуйста.

– Успокойся, Мирек, чего ты так завелся?

Но я все-таки пошла в ванную и сделала так, как он попросил.

Что это с ним? Странный какой-то.

Из душа я вышла чистой и отдохнувшей. Но что-то точило меня изнутри.

Мой любимый человек беспокоится. Почему?

Реакция Мирека должна была стать для меня тревожным сигналом, намеком на то, что происходит что-то ужасно неправильное. Но эта мысль легко проскользнула сквозь трещины в моем разрушенном сознании и уже через секунду исчезла без следа.

Я нейрофизиолог. На протяжении всей научной карьеры я изучала психические заболевания: сначала в родной Польше, а потом – после 1989 года – в США, в Национальном институте психического здоровья (NIMH), подразделении Национального института здравоохранения (NIH) в Бетесде, штат Мэриленд. Я специализируюсь на шизофрении, разрушающем психику заболевании, при котором человек с трудом различает, что реально, а что – нет.

В июне 2015 года мой собственный разум без предупреждения совершил внезапный и пугающий кульбит. Из-за метастазов меланомы в мозг он начал постепенно отключаться и «входить в штопор». Падение в бездну продолжалось два месяца, но тогда я не могла в полной мере осознать, какие причудливые пируэты выделывает мой рассудок. Вернуться из этой тьмы мне помогли везение, новейшие научные достижения, внимание и поддержка близких.

Мой случай редкий. Я пережила ужасающее погружение в психическое расстройство, сопровождающее рак мозга, и смогла вынырнуть на другой стороне, не потеряв способности описать все, что со мной происходило. Если верить психиатрам и неврологам – специалистам, которые работают с мозгом и нервной системой, пациенты со столь серьезными нарушениями очень редко выздоравливают без ущерба для психики. Большинство людей с таким количеством опухолей, как у меня, и вызванным ими серьезным расстройством так никогда и не поправляются.

Несмотря на весь тот ужас, который мне пришлось пережить, для меня как для ученого-нейрофизиолога болезнь стала драгоценным подарком. Я десятилетиями изучала мозг и психические расстройства, но личная встреча с безумием стала бесценным опытом и позволила на себе испытать, каково это – потерять рассудок и потом снова его обрести.

Ежегодно во всем мире в среднем один человек из пяти сталкивается с тем или иным психическим заболеванием[1], будь то депрессия, невроз, шизофрения или биполярное расстройство. В США расстройства психики каждый год диагностируются у 44 миллионов взрослых пациентов[2], и это без учета нарушений, связанных с употреблением психоактивных веществ. В Европе в среднем 27 % людей старше 18 лет[3] страдают от серьезных психологических расстройств. Они обычно развиваются у взрослых в достаточно молодом возрасте и длятся всю жизнь, причиняя немыслимые страдания больному и его близким. Психическим заболеваниям часто подвержены бездомные и заключенные[4], но этим социальные последствия не ограничиваются. Ежегодно они обходятся мировой экономике в 1 триллион долларов[5], из них 193,2 миллиарда долларов[6] составляют потери США, так как потенциально активные люди не могут работать из-за болезни. Психические нарушения часто приводят не только к потере трудоспособности, но и к смерти. Каждый год в мире погибает 800 тысяч человек, покончив с собой[7], из них 41 тысяча – в США, и 90 % этих людей при жизни страдали от душевного расстройства[8].

На лечение психических заболеваний в США тратят больше, чем на какие-либо другие медицинские нужды (в одном только 2013 году на это выделили колоссальную сумму – 201 миллиард долларов[9]). На втором месте с большим отставанием находятся сердечные патологии, на борьбу с которыми в том же году выделили 147 миллиардов долларов. Но, несмотря на такие финансовые вливания и невероятные усилия ученых и врачей, психические заболевания до сих пор остаются загадкой, и мы почти ничего не знаем об их причинах и методах лечения. Каждый день к накопленному массиву данных добавляется новая информация, но исследователи до сих пор понятия не имеют, что происходит в мозге больного. Мы все еще не знаем, какие отделы мозга в таких случаях недоразвиты, какие связи в нем нарушены и почему в какой-то момент все вдруг начинает идти наперекосяк. Может, причина, по которой люди страдают психическими расстройствами, заключается в генетической предрасположенности? Или в их жизни произошло нечто нарушившее работу мозга, исковеркавшее нейронные связи и вызвавшее функциональные неврологические расстройства?

По последним данным, можно говорить о том, что на развитие психических заболеваний влияют и наследственность, и внешние факторы (например, злоупотребление наркотиками), которые действуют в комплексе. Но ученым все еще сложно установить биологические и химические процессы, происходящие при этих расстройствах, в том числе потому, что диагноз часто ставят на основании наблюдений за поведением пациента, не проводя более точных исследований. В отличие от рака или сердечных патологий, у психических расстройств нет объективных показателей – биологических маркеров, которые было бы видно на рентгене или в анализах, – позволяющих понять, кто здоров, а кто болен. У разных групп людей, страдающих от психических заболеваний, иногда заметны изменения в структуре мозга или его функциях, но пока невозможно поставить пациенту диагноз на основе таких стандартных обследований, как анализ крови, компьютерная томография (КТ) или магнитно-резонансная томография (МРТ).

Еще одна проблема при диагностике – это целый букет симптомов, которые не только варьируются от пациента к пациенту, но даже у одного человека могут сильно изменяться с течением времени. К примеру, не все страдающие от шизофрении кричат в стрессовых ситуациях – некоторые, напротив, уходят в себя и перестают общаться с внешним миром. Точно так же люди с деменцией могут в какой-то момент очень внимательно слушать собеседника, а в следующий – внезапно потерять нить беседы и отстраниться. Бывают и более сложные случаи, когда на психическое заболевание указывают гипертрофированные черты характера человека, и тут уже совсем неясно, как нормальное поведение отличить от патологического. У открытых и искренних людей отсутствие критичности мышления, которое обычно сопровождает деменцию, можно принять за их привычное простодушие. А если интроверт вдруг становится еще более замкнутым, понять, что это – проявление болезни Альцгеймера, получается далеко не сразу.

Сегодня ученым становится ясно, что психические заболевания нельзя разделить на четкие категории с определенным набором симптомов и биологических признаков. Одни и те же симптомы необязательно вызваны одним и тем же расстройством, и два человека, демонстрирующих одинаковое странное поведение, могут страдать от совершенно разных заболеваний. Или, возможно, разные психические расстройства частично совпадают с точки зрения симптомов, биологических механизмов и причин. Эта гипотеза сейчас активно прорабатывается.

Сегодня ученые почти уверены в том, что главная причина сбоев в работе мозга кроется в его высокоразвитой префронтальной коре, которая находится в передней части черепа и служит центром связи с другими отделами мозга. Но какие именно изменения в ее строении приводят к болезни и какие нарушения в работе мозга характерны для разных психических заболеваний, пока остается загадкой.

Может показаться, что если изменения в поведении вызваны опухолями мозга, как в моем случае, то установить причинно-следственные связи между неврологическими и поведенческими факторами просто. Неврологи обычно стремятся связать любую проблему с каким-то конкретным участком мозга, и иногда это в самом деле работает. Но метастатические опухоли, а именно меланома или рак груди, склонны распространять метастазы одновременно в несколько частей мозга. Если опухолей две или больше, как было у меня, то не так уж просто установить, какая именно затронутая ими часть мозга вызывает определенные перемены в поведении. К тому же и сами опухоли, и лечение приводят к отеку мозга, что тоже очень смазывает картину.

Хотя мы точно и не знаем, что именно происходило в моем мозгу и где конкретно оно происходило, мое заболевание дало мне бесценную возможность совершить путешествие по ландшафту мозга. В результате я стала лучше понимать потрясающе сложную структуру, человеческий мозг и его невероятно устойчивый продукт: человеческий разум.

Как и все, кто страдает психическими расстройствами, во время столкновения с безумием я испытала множество симптомов, которые были уникальными для моего случая. Многие из них описаны в пятом издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (DSM-5) – официальном справочнике, на который опираются врачи и исследователи при диагностике различных психических нарушений. Примечательно, что мой опыт оказался во многом схож с тем, что переживают люди с очень разными расстройствами: от болезни Альцгеймера и других типов деменции до биполярного расстройства и шизофрении. Одна из основных целей моей книги – отыскать эти параллели, которые помогут лучше понять, что именно вызывает психические заболевания.

Я на себе испытала, каково это – жить в мире, в котором нет смысла, чуждом и непонятном. Я знаю, что можно запутаться до такой степени, что уже никому не веришь, даже самым близким, которые, как кажется, замышляют что-то недоброе. Я понимаю, что чувствуешь, будучи не в состоянии уловить суть происходящего, выразить свое мнение или сориентироваться в пространстве. Как тяжело, когда отключаются самые необходимые для связи с миром и общения навыки, например умение читать. Возможно, самое пугающее, это то, что я также теперь знаю, каково это жить и не осознавать свои нарушения. И только после того, как мой разум начал возвращаться, я узнала, насколько искаженной была моя реальность во время заболевания.

Вынырнув из этой тьмы и получив шанс вернуться к разумной жизни, я, как нейрофизиолог, захотела понять, что же в моем мозге пошло не так. Выяснилось, что у меня были поражены лобная и теменная доли, которые отвечают за самые разные проявления человеческого поведения. Это объясняет, почему я вела себя так же, как люди с психическими расстройствами: терялась в знакомых местах, забывала о том, что произошло со мной совсем недавно, стала грубой, злой и невнимательной к своей семье; отчего я зацикливалась на мелких незначительных вещах (например, что бы такого съесть на завтрак), в то же время совершенно не беспокоясь о том, что могу умереть. И самое поразительное: я совсем не замечала этих коварных перемен. Мой разум распадался на части, а я даже не чувствовала, что соскальзываю в бездну.

Помимо нового взгляда на такие психические заболевания, как шизофрения и деменция, мой опыт позволил мне лучше понять и другие процессы, которые происходят у нас в голове, – например, расстройства, связанные со старением. Многие люди рано или поздно замечают у себя, своих супругов или родителей те же ошеломительные изменения, что и у меня: потерю памяти, непривычное и неадекватное поведение, изменение личности – и неспособность все это осознать. Моя лобная доля сильнее всего пострадала от опухолей и отека, связанного с лечением. А именно этот отдел мозга (и еще гиппокамп) начинает хуже работать с возрастом. И если я доживу до преклонных лет, то все эти симптомы снова ко мне вернутся – вот такая ирония судьбы.

Благодаря своему опыту я стала сильнее ощущать связь с теми, кто страдает от психических заболеваний. Именно это чувство подтолкнуло меня рассказать свою историю. Несмотря на то, что психическим расстройствам уделяют все больше внимания, эта сфера остается очень стигматизированной. С душевнобольными часто обращаются так, будто они сами виноваты, будто они сделали что-то не так. Но ведь их диагнозы, хоть они и носят психологический характер, это заболевания мозга, обусловленные физиологией, точно так же, как инфаркт миокарда – следствие болезней сердца. Члены их семей тоже часто стигматизированы. Надеюсь, что мой опыт как минимум поможет читателям осознать, что пациент не может быть виноват в том, что психически болен, – мы же не обвиняем больного раком в наличии опухолей. Лучшее, что можно сделать, столкнувшись с психическим заболеванием, – это отнестись к больному с пониманием и сочувствием, бросив все усилия на поиск возможных путей излечения.

Мне кажется, что, потеряв и вновь обретя рассудок, я начала больше прислушиваться к чувствам людей и вникать в их проблемы, стала более понимающей матерью, женой, другом – и ученым. И хотя я думаю, что и раньше сочувствовала людям с расстройствами, после моего столкновения с безумием это понимание и сопереживание перешли на совершенно другой, более глубокий уровень. А еще я теперь проживаю каждый день более осознанно и ощущаю, насколько мне повезло снова быть вместе с семьей и продолжать дело своей жизни.

Эта книга – взгляд на психическое заболевание изнутри. А еще – хроника моего роста как личности и как исследователя. Это история невероятного путешествия, из которого я и не надеялась вернуться. История о том, как я из человека, изучающего психические расстройства, сама превратилась в душевнобольную и, что удивительно, смогла вернуться назад.

1

Крысиная месть

Я сижу в окружении тысяч мозгов – тысяч мозгов душевнобольных людей.

Я директор Банка мозга в Национальном институте психического здоровья (NIMH), и на работе меня окружают мозги – библиотека мозгов, фонд мозгов, собрание мозгов, которые по той или иной причине отказались работать как надо. Эти мозги видели галлюцинации, слышали загадочные голоса, страдали от резких смен настроения и погружались в глубокую депрессию. Здесь их собирают, заносят в каталоги и отправляют в хранилище в течение вот уже тридцати лет.

Около трети этих мозгов принадлежит самоубийцам. Сердце разрывается от того, на какой отчаянный шаг готовы пойти психически больные люди и какую огромную цену готовы они заплатить, чтобы прекратить свои страдания. У меня и моих коллег не проходит и дня без напоминаний об этом печальном факте.

Свежие, окровавленные образцы поступают к нам в холодильнике со льдом, поблескивая внутри пластикового пакета. В таком виде мозг больше похож на кусок сырого мяса и ничем не напоминает о человеке, хотя только накануне управлял чьими-то движениями и мыслями.

Для того, чтобы изучать, лечить – и однажды найти способ исцеления психических заболеваний, исследователи нуждаются в бесперебойных поставках мозгов. С этим им помогают такие организации, как Национальный институт психического здоровья, ведущее федеральное агентство США по исследованию психики. В Банке мозга мы собираем эти невероятные органы, нарезаем их на пригодные для исследования образцы и делимся с коллегами по всему миру.

Но собрать коллекцию мозгов не так-то просто. Особенно сложно бывает получить мозг людей с шизофренией, биполярным расстройством, клинической депрессией, тревожными расстройствами, а также тех, кто был зависим от различных веществ и злоупотреблял кокаином, опиоидами, алкоголем или хотя бы марихуаной. Более того, мы не можем использовать в научных целях мозг тех психически больных людей, кто умер в больнице от других тяжелых заболеваний, перед смертью был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких или проходил лечение сильнодействующими препаратами. Мозг со следами других заболеваний или медицинских манипуляций лишь усложнит и без того запутанную головоломку, которую мы пытаемся решить: что именно вызывает расстройства психики?

Чтобы приблизиться к ответу на этот вопрос, нам также нужен мозг людей, не страдавших душевными заболеваниями (контрольный образец), для сравнения его с мозгом, пострадавшим от болезни. Короче говоря, нам нужны мозги как со следами сумасшествия, так и без них, чистые и здоровые во всех других отношениях.

Большинство образцов поступает из моргов ближайших офисов судебно-медицинской экспертизы, куда привозят тела тех, кто погиб при невыясненных или подозрительных обстоятельствах. Так что в нагрузку к мозгу тех, кто совершил суицид, мы часто получаем мозг тех, кто стал жертвами убийц, и тех, чья смерть окружена тайной.

Каждое утро лаборанты Банка мозга первым делом обзванивают ближайших к нам судебных медиков и спрашивают, нет ли у них подходящих под наши критерии образцов.

Действовать нужно быстро. Если человек умер больше трех дней назад, мы не сможем использовать его мозг. Он должен попасть к нам до того, как ткани начнут разлагаться и произойдет распад молекул РНК и ДНК – это сделает образец непригодным для молекулярных исследований.

Сотрудники морга рассказывают нашим лаборантам о телах, поступивших к ним за последние сутки. Как правило, информации немного: молодой мужчина, умерший от передозировки героина; женщина средних лет скончалась от сердечного приступа; девочка-подросток повесилась. Вот и всё, что нам может быть известно об этих людях.

Собрав данные, лаборанты приходят ко мне, и мы вместе начинаем сокращать список. Нужен ли нам умерший от передозировки? Или этот пожилой мужчина, который, по словам жены, был алкоголиком? А вот человек, погибший в автокатастрофе. Нет никаких упоминаний о том, что он страдал психическим расстройством, так что, возможно, его мозг получится использовать как контрольный. Но в результате аварии он мог получить черепно-мозговую травму. Подойдет ли он нам в этом случае?

Если есть хоть малейшая вероятность того, что мозг будет нам полезен, я говорю «да». Мы охотимся за очень редкими, драгоценными экземплярами, и их всегда не хватает.

Определив список потенциальных доноров, лаборанты обзванивают ближайших родственников покойных и спрашивают, согласны ли те предоставить мозг своих близких для медицинских исследований.

На первый взгляд, вопрос проще некуда. Но всего пару часов назад эти люди были живы. А теперь их больше нет, и мы просим убитых горем родителей, супругов или детей отдать нам ту часть их родных, которая составляла саму их сущность. Неудивительно, что только около трети из них соглашаются пожертвовать мозг их родственника, который подошел бы для нашего исследования.

Когда мозг поступает в хранилище, ему присваивают номер, чтобы соблюсти конфиденциальность. И только после этого мы наконец приступаем к работе. Теперь можно вскрыть мозг и изучить его изнутри, пытаясь лучше понять природу психических заболеваний.

И именно среди этих мозгов – нарезанных и замороженных, в этой кашице надежды и оптимизма и веры в то, что однажды они откроют свои секреты, – именно здесь я делаю свою работу.

Мозги – дело кровавое. Я работаю с ними более тридцати лет, а начинала с крысиных – маленьких, размером с грецкий орех. В них все относительно просто: нет сложных складок и впадин (их еще называют извилинами и бороздами), как в большом и замысловато устроенном человеческом мозге. То, что находится внутри нашей головы, – это настоящий триумф эволюционной инженерии. Все эти складки, извилины и бороздки позволяют втиснуть в нашу сравнительно маленькую черепную коробку как можно больше места для хранения информации. Наличие сознания, способности мыслить – всего лишь одна из возможностей этого невероятного переплетения тканей. К несчастью, психические заболевания – то есть помутнение сознания – тоже плоды деятельности нашего мозга.

Чтобы понять, что не так с мозгом у тех, кто страдает психическими расстройствами, нам приходится всматриваться в строение тканей, клеток, молекул. С каждым годом благодаря новым технологиям это становится проще и проще. Например, чтобы попытаться раскрыть секреты шизофрении, я исследую тончайшие срезы мозга, окрашенные радиоактивными или флуоресцентными красителями, и оцениваю различные молекулы, белки и типы РНК и ДНК клеток. Чтобы расшифровать их генетический код, я анализировала молекулярный состав клеток мозга с помощью новейших устройств – секвенаторов.

Я молекулярный биолог и нейрофизиолог, а значит, специалист по мозгу. Но я не врач. Прежде чем стать руководителем Банка мозга, я никогда не работала ни с целыми трупами, ни с отдельными частями тела. Трудилась себе потихоньку в лаборатории, вдали от моргов и больниц, и когда мне в руки попадал человеческий мозг, он уже сам на себя был не похож. Это были измельченные кусочки замороженной ткани, которые выглядели как маленькие розоватые сгустки, помещенные в крошечные тестовые пробирки, либо как тончайшие ломтики, плавающие в химическом растворе с неприятным запахом. Эти штуки могли принадлежать кому угодно и совсем не обязательно человеку.

Меня никогда не беспокоило то, что я была одновременно и близка, и далека от предмета моего исследования. Думаю, в этом и состоит суть научной деятельности. Каждый ученый работает над своим маленьким фрагментом огромного ребуса, который когда-нибудь, если повезет, будет разгадан благодаря усилиям всех тех, кто внес свой на первый взгляд малозаметный вклад в общее дело.

До того, как меня взяли на эту работу, я ни разу даже не трогала человеческий мозг. Я бывала в морге и смотрела на препарированные тела с извлеченными органами, но никогда не видела, как мозг вынимают из черепа, и никогда не держала его в руках.

«Ты должна сделать это сама, – сказала мне Мэри Херман Рубинштейн (больше известная как доктор Херман), на место которой я пришла в Банк мозга. – Когда привезут следующий образец, мы нарежем и заморозим его вместе».

Так мы и сделали. Был солнечный сентябрьский день, листья только начинали желтеть и краснеть, а воздух еще был по-летнему теплым. Мы стояли в лаборатории и ждали, когда доставят мой первый мозг. На нас была защитная экипировка: хирургическая маска натянута от уха до уха, лицо закрыто пластиковым щитком, волосы надежно спрятаны под шапочкой, на руках до самых локтей – несколько слоев латексных перчаток. Чтобы защитить одежду от брызг крови, мы прикрыли белые халаты пластиковыми фартуками, а обувь – бахилами.

Лаборант принес компактный холодильник – из тех, в которые обычно складывают стейки и пиво, когда едут на природу поиграть в футбол. Но я знала, что внутри, обложенный несколькими слоями льда, находился человеческий мозг.

Очень важно держать мозг в холоде, это помогает замедлить процесс распада тканей. Для наших экспериментов нужны неповрежденные молекулы РНК, поскольку именно они содержат ключ к тому, как проявляют себя гены. Помещение мозга на лед сразу после его извлечения из организма – это первый шаг к сохранению РНК, но для длительного хранения мы должны быстро заморозить мозговую ткань. Хранение мозга при очень низких температурах может остановить разложение РНК на десятилетия.

Доктор Херман открыла холодильник и осторожно вытащила прозрачный, покрытый инеем пакет. Она медленно достала мозг и опустила его в мои протянутые ладони. Он удобно лег в руки. Мозг был тяжелый, холодный и влажный, кровь капала с него как с самого обычного куска мяса. В среднем мозг весит около 1300 граммов, позже мне встречались довольно крупные образцы – массой 1800 граммов. На ощупь он напоминал застывшее желе, хотя на самом деле был очень хрупким. Одно неаккуратное движение – и он развалится на части.

Зная, что человеческий мозг – самый сложный механизм во всей Вселенной, ожидаешь, что он будет выглядеть более… солидно, что ли. Но внешне в нем нет ничего особенного. Когда я впервые в жизни увидела тело в морге, то испугалась, что упаду в обморок от вида крови, мышц, костей и кожи. А тот мозг, который лежал у меня в руках, меня совсем не поразил. Извлеченный из тела, он выглядел даже не совсем человеческим.

Удивительно, насколько силен контраст между этим обыкновенным с виду куском мяса и тем, насколько сложно он устроен внутри. Все, в чем заключается наша сущность, может уместиться у меня в ладонях – от этой мысли просто дух захватывает.

Днем раньше этот мозг управлял еще живым человеком. Это единственное, в чем я могла быть уверена. Но что еще мне было известно о мозге, который я держала в руках? Кому он принадлежал – мужчине или женщине? Страдал ли этот человек от психического расстройства? Возможно, он покончил с собой? Учитывая, как мы отбираем образцы, вероятность этого велика. Но также возможно, что это был мозг пожилой женщины, скончавшейся от пневмонии, или молодого парня, убитого выстрелом в грудь. Этот человек мог страдать от шизофрении или депрессии, а мог быть абсолютно психически здоров. Этого ни за что не выяснить, глядя на мозг невооруженным глазом. Он надежно хранит свои тайны.

Мозг по форме похож на мяч и глубоким желобом разделен на правое и левое полушария. Каждое полушарие состоит из четырех долей: лобной, височной, теменной и затылочной.

Держа мозг в руках, я рассматривала самую большую, лобную долю. Этот участок коры по большей части определяет наше сознательное существование, от восприятия мира до глубоко личных мыслей и фантазий. Именно этот отдел мозга завораживает меня сильнее всего, и им же интересуется подавляющее большинство нейрофизиологов.

Основные отделы мозга человека[10]

Лобные доли – одна слева, другая справа – начинаются над бровями и идут вверх до самой макушки. Как и другие доли, они охватывают более простые отделы мозга, спрятанные в глубине.

Мой взгляд задержался на префронтальной коре – той части лобных долей, которая находится вокруг линии роста волос. Она заметно больше других участков и испещрена извилинами и бороздами. Это самая развитая и самая молодая в эволюционном смысле часть мозга. Именно префронтальная кора делает человека человеком, позволяет нам думать, запоминать, преодолевать трудности, составлять обо всем свое мнение и принимать решения.

Та относительно небольшая часть префронтальной коры, которая находится прямо за лобной костью, играет огромную роль в нашей разумности. У нее исполнительная функция, то есть она отвечает за сложнейшие когнитивные задачи: способность различать правильное и неправильное, подавлять социально неприемлемое или импульсивное поведение, предугадывать последствия происходящих в настоящее время событий. Обширные исследования нейробиологии психических заболеваний не оставляют сомнений в том, что проблемы префронтальной коры головного мозга имеют центральное значение для психических заболеваний. Но мы до сих пор не знаем, что это за нарушения, и, разглядывая мозг снаружи, увидеть их невозможно.

Глубокая борозда отделяет лобную долю от следующего извилистого отдела коры – теменной доли. В теменной доле собирается вся информация, которую мы получаем от тела и органов чувств. Благодаря ей мы ощущаем предметы и можем коснуться их, чувствуем вкус и двигаемся. Она позволяет нам ориентироваться в пространстве, ощущать границы собственного тела и его расположение относительно окружающих предметов. А еще – читать и считать.

Я повернула мозг и осмотрела височную долю, которая находится примерно у нас над ухом. Этот участок коры отвечает за обработку звуковой информации высшего уровня, за распознавание и понимание речи. А где-то глубоко внутри, за слоями коры височной доли прячется гиппокамп, названный так из-за причудливой изогнутой формы ( в переводе с древнегреческого означает «морской конек»). В этом с эволюционной точки зрения довольно примитивном отделе хранятся долгосрочные воспоминания. А еще он работает как GPS и помогает нам определять, где мы находимся.

В задней части мозга притаился ребристый мозжечок, напичканный нейронами. Он управляет осознанным движениями: тем, как мы сидим, ходим и говорим. Прямо над ним, там, где обычно собирают волосы в хвостик, располагается последняя из долей – затылочная, которая расшифровывает информацию, поступающую от глаз, и позволяет нам видеть.

Все эти отделы мозга невероятно важны для нашего повседневного существования. Повреждение мозгового ствола, который контролирует дыхание, сердечный ритм и другие основные функции организма, может привести к параличу и даже смерти. Но все-таки префронтальная кора – наиболее ценная область. Хотя человек и не умрет без лобной коры головного мозга, это та часть, которая делает нас именно человеком разумным. Если что-то произойдет с ней, это может привести к большому количеству негативных последствий: потере памяти, неспособности планировать действия, проблемам с выбором слов и вообще с речью, отключению критичности мышления и неадекватному поведению.

Я была бы рада и дальше восхищенно рассматривать тот мозг – первый, который я держала в руках, – но, чтобы сохранить образец для исследований, нам с доктором Херман нужно было работать быстро.

Я осторожно положила мозг на большую доску, поставленную на лед, и взяла скальпель с очень длинным и острым как бритва лезвием.

«Представь, что ты режешь хлеб или стейк, – посоветовала доктор Херман. – Держи нож под прямым углом к поверхности мозга и старайся делать надрезы параллельно».

Придерживая мозг левой рукой, я опустила на него нож. От холода ткани затвердели, и лезвие легко скользило сквозь них.

Сначала я разрезала мозг вдоль борозды, разделяющей два полушария. А затем принялась за левое полушарие, нарезая его слоями толщиной чуть больше сантиметра. Вскоре я почувствовала, что мозг подтаял и стал расползаться. Отрезанные пласты начали сминаться и загибаться. Но я продолжала – получалось все лучше и лучше.

Я поднимала и рассматривала каждый срез. Доктор Херман указывала на извилины, складки и границы между областями мозга, отмеченные разными оттенками, от серо-розового до белого. Насыщенные нейронами участки – в основном серые, и друг с другом их связывают белые соединительные волокна. В зависимости от того, из какой части мозга взят отрезанный образец, в него могут попасть фрагменты гиппокампа, миндалевидного тела или другие элементы.

Мы быстро положили каждый срез на стеклянную пластину и опустили их в смесь сухого льда и изопентана – летучего вещества, охлажденного до –86 ℃. Полужидкая субстанция тут же забурлила, от нее пошел пар, и в считаные секунды кроваво-розовая мозговая ткань замерзла и побелела. Такой способ помогает сохранить анатомию образца, в отличие от медленного замораживания, при котором клеточные мембраны разрываются. Сразу после этого мы выловили замороженные образцы щипцами, положили их в пакеты, запечатали и наклеили стикеры со штрихкодом. С консервацией было покончено.

Мозг, вначале напоминавший кусок мяса, теперь был похож на стопку полуфабрикатов в холодильнике супермаркета. Зашли лаборанты, еще более усиливая это впечатление, и унесли образцы в камеру глубокой заморозки, где те будут хранить свои секреты, пока мы не решим использовать их для исследований, которым, кажется, нет конца.

Человеческий мозг фантастически сложно устроен. Но, как я поняла еще в самом начале карьеры, очень многие процессы можно исследовать, изучая мозг гораздо более примитивных существ.

За тридцать лет до того, как стать директором Банка мозга в Национальном институте психического здоровья, я работала в Институте психиатрии и неврологии в Варшаве. Я окончила институт со степенью магистра химии, затем ушла в медицину и защитила кандидатскую на тему, связанную с мозгом и нервной системой. В 1980-е годы я жила в маленькой квартирке с Миреком, который тогда еще не был моим мужем, и двумя детьми от первого брака и занималась клиническими исследованиями лекарств от шизофрении западного производства.

В августе 1988 года наша жизнь резко изменилась. По приглашению немецкой фармацевтической компании я отправилась в Мюнхен на международный конгресс по нейропсихофармакологии. Я собиралась сделать постерный доклад о нейролептиках, которые помогали облегчить наиболее тяжелые симптомы шизофрении: галлюцинации и психоз. Тогда я и представить не могла, что совсем скоро с лечения этой страшной болезни переключусь на исследование ее скрытых причин.

Я приехала в Мюнхен с двадцатью долларами в кармане – моей месячной зарплатой – и была совершенно потрясена изобилием, царившим в Западной Германии. Но культурный шок померк перед тем, что я пережила, когда на конференции ко мне подошел доктор Дэниел Уайнбергер из Национального института психического здоровья, всемирно известный исследователь шизофрении. Не успели мы толком познакомиться, как он, недолго думая, пригласил меня работать в качестве исследователя после моей докторской диссертации в его научной лаборатории.

Я не могла поверить в свою удачу. Национальный институт здравоохранения – самое престижное медицинское учреждение в мире, а его психиатрическое отделение всегда было на передовой в изучении тех заболеваний, которым я посвятила свою карьеру. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь окажусь там.

Спустя пару дней я вернулась в Польшу и с гордостью сообщила Миреку и детям, что мы едем в Америку. Как и я, они были в восторге. Жизнь в Польше в те годы была безрадостной и нестабильной, и многие мечтали обрести свободу и счастье на Западе. И конечно, все знали, что США – самая свободная страна из всех.

Я приехала в Америку весной 1989-го, моя семья подтянулась чуть позже. Польша тогда уже начала мелкими шажками двигаться в сторону демократии, и чувствовалось, что Восточному блоку недолго осталось. На следующий день после моего прилета доктор Уайнбергер, под начальством которого мне предстояло проработать двадцать три года, отвез меня в институтский кампус и познакомил со своим коллегой-психиатром из Канады Джорджем Джаскивом. Вместе с доктором Джаскивом, ставшим моим наставником и вдохновителем, мы продолжили погружаться в тайны шизофрении, лекарства от которой я изучала раньше в Варшаве.

Для исследований мы использовали мозг крыс, потому что он во многом похож на человеческий, хоть и устроен гораздо проще. Кроме того, у них есть рабочая память, они познают мир вокруг и взаимодействуют друг с другом, и эти черты сложного поведения сильно сближают крыс с человеком. Сначала мы наносили им небольшие повреждения в области гиппокампа, так как, согласно тогдашним данным, аномалии именно в этом отделе мозга наблюдались у больных шизофренией. Мы вводили микроскопические дозы нейротоксинов в гиппокамп новорожденных крысят, чтобы нарушить его связи с префронтальной корой. Так мы искусственно заставляли эти две области мозга взаимодействовать неправильно, как это происходит при шизофрении. Нам было интересно, чем неврологически модифицированные крысы будут отличаться от остальных и как они будут себя вести, когда вырастут.

До этого я никогда не вскрывала ни одно существо – ни живое, ни мертвое. Но тем не менее я была счастлива работать над этим проектом. Мы с головой окунулись в эксперименты, как настоящие сумасшедшие ученые. Как-то раз мне понадобилось тихое место, чтобы проанализировать поведение крыс, и я закрылась вместе с клетками в мужском туалете, повесив на дверь объявление «Идет эксперимент. Не входить!». Я была полна решимости учиться и добиться успеха. Доктор Джаскив дал мне необходимые знания в области нейроанатомии, нейрохимии, крысиной физиологии, научил различным техникам рассечения мозга. Вместе мы прооперировали и изучили тысячи крыс.

Через полтора года доктор Джаскив получил новое предложение и, к моему большому сожалению, покинул институт. Продолжать работу в одиночку было безумно сложно. Иногда я даже плакала в отчаянии, пытаясь разглядеть что-то в крысиных мозгах, нарезая их на наших капризных аппаратах или стараясь поймать разбежавшихся грызунов, которые забивались под шкафы, шипели и норовили укусить меня своими острыми, как бритва, зубами.

Однако, каким бы болезненным ни был для меня уход доктора Джаскива, он в то же время стал шагом к независимости и к наиболее значительному открытию в моей карьере. Как мы и предполагали, этот прорыв был связан с префронтальной корой – тем самым участком мозга, важность которого мне по иронии судьбы позже пришлось осознать на собственном опыте.

Люди тысячелетиями страдали от шизофрении. Сегодня ее диагностируют примерно у 1 % населения планеты – более чем у семидесяти миллионов человек, из них свыше трех миллионов живут в США[11] и не менее семи миллионов – в Европе. Шизофрения поражает людей из совершенно разных стран, культур и социальных слоев, у нее множество симптомов, и пациенты реагируют на одни и те же лекарства по-разному. Больные часто страдают от бреда, галлюцинаций, острого психоза. Вы наверняка видели, как такие люди разговаривают сами с собой на улице. У многих нарушаются когнитивные способности и возникают проблемы с принятием решений и логическим мышлением. Иногда бывает затронута рабочая память, и тогда больному сложно расставлять приоритеты и выполнять простейшие действия. Многие погружаются в депрессию и не могут выразить свои чувства.

До недавнего времени психиатры полагали, что шизофрения – это психологическое отклонение, причиной которого могут стать стресс и воспитание, особенно под влиянием «шизофреногенной матери», которая не выказывала по отношению к ребенку достаточно любви и тепла. Сегодня это теория полностью опровергнута. Как нам теперь известно, шизофрения вызвана нарушениями в строении и работе мозга, так же как и сердечные заболевания – патологией артерий. Разница лишь в том, что мы пока не обнаружили те «отпечатки пальцев», которые шизофрения оставляет в мозге.

В 1940–1950-е годы врачи предположили (и были правы), что причина психических заболеваний, и в том числе шизофрении, кроется в префронтальной коре головного мозга. Они пытались лечить больных, проводя лоботомию – калечащую операцию, во время которой перерезали нейронные связи внутри префронтальной коры или ее соединения с другими отделами мозга. В результате этой с самого начала очень спорной операции многие пациенты лишились своей личности и интеллекта. Эти ужасающие последствия не помешали Шведской академии в 1949 году присудить Нобелевскую премию неврологу Антониу Эгашу Монишу за разработку методов лоботомии.

В середине 1950-х врачи начали применять нейролептики, которые облегчили ряд симптомов у большинства пациентов, и такой радикальный и бесчеловечный метод «лечения», как лоботомия, стал отходить в прошлое. Но для многих фармакологическая революция наступила слишком поздно. С 1946 по 1956 год во всем мире было проведено от 60 до 80 тысяч операций лоботомии[12].

С середины 1990-х фокус исследований психиатрических заболеваний переместился с психологии и наблюдения за поведенческими особенностями на генетику и химию мозга (ДНК, РНК и белки). Теперь мы изучаем гены, передающиеся по наследству, и генные мутации, аберрантные (модифицированные) формы белков и метаболические нарушения в клетках, которые могут быть связаны с повышенным риском психических заболеваний. И есть надежда, что когда-нибудь мы сможем использовать точечную терапию, которая будет активировать или подавлять конкретные молекулы, восстанавливая нарушенные связи.

Однако сегодня ученые все еще крайне мало знают об истинных причинах шизофрении и других психических расстройств. Для того, чтобы заболевание проявилось у отдельно взятого больного, изменения должны произойти в сотнях и даже тысячах генов. И из-за огромного генного разнообразия среди пациентов пока невозможно предсказать, приведет ли та или иная вариация к развитию шизофрении у конкретного человека.

Мои эксперименты над грызунами в 1990-е годы подтвердили, что нестандартное поведение и нарушение когнитивных функций у крыс – а значит, вероятно, и у человека – могут быть вызваны едва заметными повреждениями в мозге. После операционного вмешательства крысы хуже ориентировались в пространстве и медленнее проходили лабиринты с разложенным в них угощением. По сравнению с обычными крысами они почти не интересовались новыми местами и предметами, а также гораздо меньше общались друг с другом. Мы решили, что у людей, так же, как и у наших крыс, незначительные дефекты разного происхождения, возникшие на стадии роста, могут навсегда нарушить работу мозга. Факторами, которые приводят к таким нарушениям, могут стать, например, хроническое недоедание матери или вирусные инфекции, а также другие нарушения, которые в сочетании с дефектными генами изменяют молекулярные пути в клетках и связи внутри различных отделов мозга и между ними. Наши результаты явно указывают на то, что лобная кора головного мозга является важным местом для развития шизофрении, как и предположили доктор Вайнбергер и мои коллеги из Национального института психического здоровья в конце 1980-х годов.

Это открытие, связанное с повреждением вентральной части гиппокампа у новорожденных крыс, стало известно во всем мире (The neonatal ventral hippocampal lesion (NVHL) model). Коротко эту модель шизофрении называют также модель Липски (Lipska model). Впервые мы вместе с докторами Джаскивом и Уайнбергером опубликовали результаты наших исследований в 1993 году в журнале Neuropsychopharmacology[13], который издает Американский колледж нейропсихофармакологии (ACNP). С тех пор модель Липски была описана в сотнях научных публикаций, ученые из разных стран воспроизвели ее в своих лабораториях и применили в других сферах: в электрофизиологии, генетике и изучении мышления. На основе этой модели разработали новые лекарства, которые помогают бороться с когнитивными нарушениями при шизофрении. В 1996 году наша методика получила патент США на скрининг и разработку новейших нейролептических препаратов[14].

В 2002 году я возглавила лабораторию молекулярной биологии в Национальном институте психического здоровья, где продолжила изучать химические и генетические особенности мозга психически больных людей. Следующие десять лет были очень насыщенными и плодотворными, несмотря на то, что мне самой пришлось столкнуться с серьезной болезнью: раком груди в 2009 году и самой опасной разновидностью рака кожи – меланомой – в 2011 году. Не сомневаясь, что победила и то и другое, я с надеждой смотрела в будущее. Как и все мои коллеги, я была уверена, что прорыв в генетических исследованиях приведет к разгадке тайны шизофрении. Если будет известно, где именно находятся гены, как они работают и как именно передают информацию тканям и клеткам, то во всех областях науки, включая изучение психических расстройств, настанет революция. И действительно, ученые начали выявлять тысячи генов, которые несут в себе повышенный риск психических заболеваний.

В 2013 году меня назначили главой Банка мозга, и я с головой ушла в работу: начинался новый захватывающий этап моей карьеры. Исследования крысиного и человеческого мозга принесли мне широкое признание среди коллег. Двадцать лет назад я опубликовала первую статью на эту тему, и вот теперь я была хранителем огромной коллекции бесценных образцов.

Несмотря на многочисленные открытия в области психического здоровья, ученым, скорее всего, понадобится изрядное упорство и еще не один десяток лет, чтобы окончательно разобраться в том, что именно «ломается» в мозге и как это починить. Так что, несмотря на болезнь, я продолжала работать, публиковать тонны научных статей и делиться находками с сотнями коллег по всему миру, которые так же, как и я, бились над проблемой генных мутаций и их последствий.

Я от природы очень энергична, поэтому каждое утро проезжала больше тридцати километров на велосипеде до офиса, целый день работала, а потом таким же способом возвращалась обратно, в наш тихий дом в пригороде. По вечерам за ужином мы с Миреком сидели на высоком заднем крыльце, как на палубе корабля, который плыл сквозь зеленое море деревьев и трав. Вокруг стучали клювами огромные дятлы в красных шапочках, крохотные крапивники вили гнезда в цветочных горшках, разноцветные колибри пили нектар из красных бальзаминов. Все было замечательно, и мы чувствовали себя невероятно счастливыми.

Казалось, все шло как по маслу, но уже очень скоро мне стало казаться, что крысы из моих ранних экспериментов решили отомстить – у меня начала сбоить именно та область мозга, которую я искусственно повредила у тысяч грызунов. Но нарушения в работе моей префронтальной коры вызвал не введенный в гиппокамп нейротоксин, а нечто гораздо более прозаическое и уже хорошо мне знакомое – рак.

2

Исчезающая рука

В начале января 2015 года, примерно через два года после своего первого опыта по обработке человеческого мозга, я решила осуществить свою многолетнюю мечту – принять участие в соревновании по триатлону Ironman. Я уже проходила несколько олимпийских дистанций по триатлону, но ни разу не пробовала ничего настолько сложного, как Ironman, где нужно преодолеть 226 километров вплавь, бегом и на велосипеде. И я подумала – сейчас или никогда, ведь еще чуть-чуть, и я стала бы уже слишком старой для этого. В планах были занятия с тренером и попытка летом или осенью одолеть половину этой дистанции (113 километров). Если бы все прошло гладко, то через год, в почтенном возрасте шестидесяти пяти лет, я попыталась бы пройти полную дистанцию и завоевать титул Ironman.

Я была готова к тому, что это потребует от меня нечеловеческих усилий, да и момент казался подходящим. Мирек и двое наших детей, которые двадцать шесть лет назад переехали вслед за мной из Польши, прочно обосновались на новом месте и, как и я, смогли построить счастливую жизнь в Америке. Мирек работал компьютерным инженером в крупной компании, разрабатывающей программное обеспечение, Кася – эндокринолог в Медицинской школе Йельского университета и специализируется на диабете, а Витек – нейрофизиолог в лаборатории модуляции мозга Питтсбургского университета. Они оба нашли счастье в личной жизни, и у Каси с ее мужем Джейком подрастало двое мальчишек – наши любимые внуки Луциан и Себастьян. Мы же с Миреком были вместе уже тридцать лет.

Словом, в семье все было прекрасно, моя карьера шла в гору и у меня была возможность уделять больше времени любимым хобби, особенно спорту. Я – фанат стройного, мускулистого тела, мне нравится не только чувствовать себя сильной и здоровой, но и выглядеть так же. Я была в отличной форме и собиралась стать еще атлетичней, готовясь к самым серьезным соревнованиям в моей жизни.

В первые дни нового года я наняла тренера и начала готовиться к Ironman. Я купила велосипед своей мечты – белый карбоновый Cannondale Evo с высококачественными комплектующими: переключателем на одиннадцать скоростей и колесными дисками из углеродного волокна. Моим самым слабым местом было плавание, поэтому зимой я решила заняться тренировками в бассейне. Несколько раз в неделю я вставала еще до рассвета, проплывала от восьмидесяти до ста бассейнов (примерно два-три километра) и ехала на работу.

В четверг утром в конце января у меня закружилась голова, когда я выходила из бассейна после одной из первых тренировок.

«Скорее всего, я перетренировалась, и мне нужно восполнить калории», – подумала тогда я. И предвкушала продуктивный и позитивный, насыщенный день. На следующее утро я улетала на конференцию по исследованию мозга в Монтану, где собиралась встретиться с Витеком и его девушкой Шайенн, немного поработать, а потом покататься на лыжах. Я очень ждала этой поездки. Но по дороге на работу у меня возникло странное ощущение – что-то было не так. Я чувствовала себя за рулем очень неуверенно и не могла понять почему.

В офисе я присела позавтракать овсянкой из цельнозерновой крупы, которую прихватила из дома, и протянула руку, чтобы включить компьютер. И тут у меня внутри все сжалось.

Моя правая рука исчезла.

Я ее не видела. Она пропала.

Я подвинула руку влево.

Вот же она! На месте!

Но когда я подвинула руку к правому нижнему углу клавиатуры, она снова пропала. Я повторила это несколько раз, но результат был тот же: как только рука попадала в правый нижний угол моего поля зрения, я переставала видеть свою кисть, как будто ее отрубили в районе запястья.

Я окаменела от ужаса и снова и снова пыталась вернуть «пропавшую» руку. Но она исчезала, как только оказывалась в слепой зоне. Это было похоже на какой-то пугающий фокус, завораживающий и совершенно необъяснимый, разве что…

Опухоль мозга.

Я сразу же попыталась выбросить эту мысль из головы.

«Нет, – подумала я. – Не может быть. Это просто невозможно».

Я была абсолютно уверена, что победила рак груди третьей стадии в 2009-м и меланому стадии 1В три года назад. Но и рак груди, и меланома часто образуют метастазы в мозге. Я понимала, что наиболее вероятное объяснение этой внезапной потери зрения – опухоль в затылочной доле, в той области мозга, которая контролирует зрение. А еще я знала, что опухоль мозга с метастазами – очень плохая новость.

Но это было бы слишком жестоко и смертельно опасно, требовалось найти другое объяснение. Например, побочное действие антибиотика, который я тогда принимала против инфекции. Я быстро погуглила «доксициклин» и, конечно же, среди его побочных эффектов – хоть и очень редких – нашла проблемы со зрением и галлюцинации.

«Ну конечно! Вот в чем все дело», – сказала я сама себе и, успокоившись, пошла в переговорную, где должна была встретиться с учеными из других университетов. Когда все прибыли, мы приступили к обсуждению новых данных о том, как работают гены в префронтальной коре мозга у больных шизофренией.

Но я никак не могла сосредоточиться. Когда я смотрела на экран проектора или лица коллег, какие-то фрагменты картинки исчезали, она выглядела как полотно сюрреалиста или пазл с потерянными кусочками. И хотя это происходило только в четвертой части моего поля зрения, эти пробелы приводили меня в ужас.

Внутри моей головы как будто появилась черная дыра с чудовищной гравитацией, которая засасывала меня, возвращая к той мысли, которую я гнала прочь.

Опухоль мозга.

Я изо всех сил пыталась сделать вид, что участвую в обсуждении. Но в голове уже крутилась только одно. Опухоль мозга. Опухоль мозга. Опухоль мозга.

После часа мучений я выскочила из переговорной и побежала к себе в кабинет. Какое-то время я сидела, прислонившись лбом к холодной поверхности стола, и пыталась осмыслить эту жуткую ситуацию. Я крутила ее и так и эдак, заходила с разных сторон и искала другие причины, но у происходящего было лишь одно вероятное объяснение – самое страшное.

Мне нужно было уйти. Попасть домой. Я кинулась на парковку и, сев в машину, помчалась в Аннандейл. Всю дорогу сердце колотилось и выпрыгивало из груди.

Дома все уже было готово к поездке: лыжи и шлем, собранные чемоданы. Я в последний раз окинула взглядом свои заметки и груды материалов для конференции, которые нужно взять с собой. Следующим утром я должна была лететь в Биг-Скай, в Монтану, на ежегодную зимнюю конференцию по исследованиям мозга. В этом году меня выбрали президентом конференции, и я была главным организатором съезда, на котором соберутся пятьсот нейрофизиологов со всего мира. Я должна была также выступить с приветственной речью, которую очень тщательно подготовила.

На протяжении двадцати четырех лет я каждый год ездила на эту конференцию, которую очень люблю за возможность после работы насладиться свежим горным воздухом. Ранним утром мы слушали доклады о работе мозга, психических заболеваниях и наркозависимости. Потом – перерыв на несколько часов, во время которого можно покататься на лыжах и поболтать с коллегами, поднимаясь на склон на фуникулере. А после обеда мы снова собирались вместе и частенько засиживались за работой до позднего вечера.

В тот раз я ждала поездки с особым воодушевлением – в конференции участвовал мой сын Витек. Мы собирались вместе работать, а потом кататься на лыжах с Шайенн. Прогноз погоды был отличный: следующие пять дней обещали снег. Мне не терпелось оказаться на трассе. Я почти чувствовала, как, разрезая морозный воздух и лавируя между деревьями, скольжу вниз по склону – ледяной ветер обжигает лицо, а ослепительные облачка снега разлетаются по сторонам.

Лыжи я люблю даже больше, чем науку. Они дарят мне ощущение невесомости, невыносимой легкости бытия и свободного полета. В одну секунду у тебя все под контролем, а в следующий момент уже нет. Это сложно и рискованно. Для того, чтобы на скорости петлять между стволами или прыгать со скалы в белоснежную пустоту, важно уметь мгновенно принимать решения, полагаться на собственное проворство, острое зрение и силу мышц. А как красиво вокруг! Горы до неба, искрящийся снег под ногами и это сладкое чувство, что ты в раю.

Но проблема с глазами спутала все карты. Я так и не могла разглядеть то, что находилось в нижней правой четверти поля зрения.

Я пыталась подавить нарастающую внутри панику и отказывалась признавать, что это странное явление способно помешать мне полететь в Монтану. Не может быть, чтобы его причиной было то жуткое подозрение, возникшее в голове утром, когда моя рука исчезла! Оно было настолько ужасно, что я даже не отваживалась произнести слово «опухоль» вслух.

Но где-то глубоко внутри я понимала, что мое здоровье может быть в опасности. Нужно было действовать и действовать быстро. Я позвонила нашему семейному врачу Юджину Шморгуну и попросила срочно меня принять. Его рабочий день уже почти закончился, но он согласился. Я не сказала никому – даже Миреку, куда иду, чтобы близкие не волновались за меня. К тому же я все еще не желала допустить мысль, что возможно самое худшее.

Доктор Шморгун был нашим семейным доктором вот уже двадцать шесть лет, с момента переезда из Польши. Когда мы стали его пациентами, он был молодым и высоким красавцем, который только что открыл свою практику. Все эти годы мы вместе старели, полнели и покрывались морщинами, подшучивая над тем, что у всех нас портятся зрение и слух. Доктор Шморгун, как и мы, любил бегать и кататься на велосипеде, и мы часто обсуждали результаты недавних соревнований. Наша семья была очень к нему привязана.

За эти годы доктор спас нашу семью от ряда микрокатастроф вроде моей межпозвоночной грыжи или тромба в подключичной артерии у Мирека, из-за которого ему удалили два ребра. Он был рядом, когда я впервые столкнулась с раком и потеряла левую грудь. Потом, в 2011-м он обнаружил у меня за ухом меланому, которую не заметил дерматолог. Мой первый муж умер от меланомы, так что диагноз привел меня в ужас. Но доктор Шморгун прошел с нами и через это. С тех пор я стала относиться к своему здоровью более оптимистично, и близкие последовали моему примеру. До этого дня я была уверена, что худшее позади. После болезненной операции и лучевой терапии наступила ремиссия. Онкологи предупредили меня, что меланома может вернуться – с вероятностью около 30 %. Но я отмахнулась от этих слов. «Ни за что, – думала я. – Она никогда не вернется».

Но когда я сидела у доктора Шморгуна и описывала свои симптомы, моя уверенность в этом начала таять.

«Должно быть, что-то с глазом. Это точно глаз», – сказала я ему. С моим мозгом все в порядке.

Во время осмотра я взахлеб рассказывала: «Я принимаю доксициклин, который может давать такой побочный эффект. Я погуглила!»

«Скорей, скорей, – думала я, – мне некогда. Завтра утром я уезжаю в замечательное путешествие. Давай разберемся с этим по-быстрому».

Но доктор Шморгун продолжал проверять мое зрение, глаза и рефлексы. Я заметила, что его лицо серьезно, без тени улыбки. Обычно спокойный, он выглядел встревоженным.

– Такое вполне возможно, правда? – убеждала я его. – Не о чем волноваться!

– Не думаю, что проблема в глазе, – ответил он.

Я застыла. Если проблема не в глазах – значит, это мозг.

– Вы не видите ничего в нижней правой четверти ни когда оба глаза открыты, ни когда смотрите только левым или только правым глазом. Но во всех других направлениях вы все видите прекрасно. Это значит, что, скорее всего, глаза и зрительные нервы в порядке, но есть проблемы с областью мозга, которая обрабатывает информацию, поступающую из этого конкретного участка. Я хочу, чтобы вы немедленно показались офтальмологу.

И он вышел, чтобы позвонить коллеге.

Я была в ужасе.

Чтобы видеть, нам нужны не только глаза, но и мозг. Глаза собирают визуальную информацию из внешнего мира и по зрительным нервам пересылают ее в затылочную долю, а точнее, в зрительную кору, где она обрабатывается. Если что-то случилось, допустим, с левым глазом – вы перестанете видеть то, что находится слева. Но если проблема на одном из участков зрительной коры, то оба глаза не будут видеть какую-то определенную часть того, что вокруг. Как раз мой случай.

Я позвонила Миреку и Касе и рассказала, что я у доктора Шморгуна, потому что не вижу то, что находится в правой нижней четверти поля зрения. Кася забеспокоилась, но я постаралась убедить ее, что это несерьезно, и пообещала позвонить после разговора с офтальмологом.

Джули Ли Ф. Лей, врач-офтальмолог, принимала прямо напротив, через улицу. Она проверила мое зрение, закапала капли для расширения зрачков, посветила в них ярким голубоватым фонариком. Я помню ее милое молодое лицо за щелевой лампой и переливающиеся сережки, которые почти касались моих ушей и щек. Мне понравился тонкий запах ее духов. Доктор Ли не обнаружила ничего подозрительного: со зрительными нервами и сетчаткой все в порядке, катаракты тоже не было. Но, когда она отодвинулась от приборов, я заметила, что она расстроена. «Боюсь, что дело в вашем мозге. Должно быть, что-то произошло с корой затылочной доли. Нужны дополнительные обследования», – сказала она.

Я перебежала улицу и вернулась к доктору Шморгуну. Он уже закрыл кабинет и вместе с приехавшим Миреком ждал меня в полутемной приемной.

Присутствие Мирека всегда меня успокаивало. В полтора года он переболел полиомиелитом – прививки в Польше появились только в конце 1950-х, немного позже, чем в США – и до сих пор заметно прихрамывал. При этом он превосходный велосипедист с мускулистыми руками и сильной ведущей ногой. Он умный, чрезвычайно добрый и душевный человек со специфическим, но добродушным чувством юмора. Я же – напористая, громкая, смешливая и очень упрямая. Но Мирек любит меня такой, какая я есть, и во всем поддерживает.

Тогда, в полумраке приемной, я тоже ждала его поддержки, хоть и пыталась стоять на своем. Мужество начинало мне изменять.

– Надо как можно скорее сделать МРТ вашего мозга, – сказал доктор Шморгун.

– Но завтра утром я улетаю! У меня же билеты на самолет! Я председатель конференции. Я не могу не поехать! – слова лились из меня рекой. – Я должна там быть, мне нужно покататься на лыжах. Без меня не будет никакой конференции. Я незаменима! – снова и снова повторяла я как ребенок, который пытается уговорить родителей разрешить ему лечь попозже.

Доктор, обычно человек мягкий, в этот раз оказался непреклонен: «Я не могу разрешить вам ехать, пока мы не разберемся с этим. Возможно, в вашем состоянии путешествовать небезопасно. Необходимо срочно сделать МРТ. Нужно найти место, где вам смогут провести обследование завтра утром». Мирек был с ним заодно.

Я спорила с ними около часа – если мне чего-то хочется, то я так просто не сдаюсь. Но уговорить их не удалось, и мне пришлось отступить. «Ладно, – сказала я себе, – сделаю МРТ и полечу на день позже, чтоб им было спокойнее».

Мы с Миреком возвращались домой на разных машинах. Я ехала следом за ним – из-за частичной потери зрения ехать в темноте по петляющей зимней дороге было очень сложно. Как я ни старалась, мне не удавалось держаться посередине полосы.

Из дома я позвонила в авиакомпанию и перенесла рейс на день. Потом позвонила Витеку и попросила его все равно ехать в Биг-Скай, предупредив, что присоединюсь позже. Следующий день, 23 января, был его днем рождения, и я ужасно расстроилась, что меня не будет рядом. Потом я связалась с друзьями, которые тоже ехали на конференцию. «Ты не поверишь, что со мной произошло!» – рассказывала я бодрым голосом. «У меня что-то со зрением. Пойду обследование – и сразу к вам, задержусь всего на день», – заверяла я коллег, пытаясь скрыть страх.

На следующий день рано утром мы поехали в ближайший центр томографии. Я настояла на том, что буду, как обычно, вести машину, – мне хотелось, чтобы все было как обычно. Я еле ехала, виляя между полосами, но на предложения Мирека поменяться местами нервно огрызалась: «Все в порядке! Отстань!»

Каким-то чудом мы добрались до центра томографии, не попав в аварию. Там меня отметили в регистратуре, и только тогда я наконец осознала, что мой мозг сейчас будут проверять на наличие опухолей.

Пока я готовилась к МРТ, меня тошнило от страха. На выходе мы должны были получить детальное изображение моего мозга, которое, возможно, покажет нечто ужасное. Медсестра поставила мне капельницу для внутривенного ввода контрастного вещества, которая вместе с кровью попадет в мозговую ткань. МРТ использует компьютеризированную систему для создания изображений мозга, на которых врачи могут распознать опухоли, инсульты и повреждения нервов, незаметные на УЗИ, рентгеновских и КТ-снимках.

Лаборант задвинул меня в тесную трубу аппарата и включил шумный магнит. После того, как я час пролежала неподвижно, снимок наконец-то был готов и я могла идти. Обратно машину вел Мирек. Я ужасно устала от самой процедуры и измучилась от страха и переживаний за результаты.

Когда мы вернулись домой, было еще утро. Мой самолет вылетал днем. Я распаковала и заново собрала чемодан, положив теплые перчатки и крем от солнца, который чуть было не забыла. Я надеялась, что доктор вскоре позвонит и сообщит единственно возможную новость – это не опухоль.

Но случилось невозможное.

Около одиннадцати зазвонил телефон. Я взяла трубку и присела на стул. Мирек прибежал ко мне на кухню.

«Мне так жаль, – сказал доктор Шморгун, – не знаю даже, как сказать вам об этом». Его голос дрогнул. «На снимке видны три опухоли, – продолжил он после паузы. – Вам нужно прямо сейчас ехать в отделение экстренной помощи. Одна из опухолей кровоточит, так что, скорее всего, это меланома – метастазы от меланомы в мозг имеют большую тенденцию кровоточить. Это может быть очень опасно».

Мирек по моему лицу понял, что наш мир начал рушиться.

Я подумала о погоде.

В пригороде Вашингтона ясно и солнечно. Сегодня вечером и завтра обещали метель. И в Монтане тоже по прогнозу снег.

Я попыталась встать со стула, но не смогла пошевелиться.

Я скоро умру.

На секунду эта мысль охватила меня целиком. Но я отмахнулась от нее, собрав волю в кулак, и начала действовать. В непредвиденных обстоятельствах я всегда выстраиваю разумный план действий и пытаюсь максимально контролировать ситуацию.

Попрощавшись с доктором, я сразу же позвонила сыну: «Витек, я не смогу прилететь в Биг-Скай. У меня опухоли в мозге. Мне так жаль. У тебя день рождения, а я не смогу приехать». Он, конечно же, был в шоке, а я почувствовала себя плохой матерью из-за того, что причиняю семье столько боли. Я позвонила Касе в Нью-Хейвен и своей сестре Марии в Бостон. Обе были потрясены. Я связалась с коллегами и предложила им попросить предыдущего президента заменить меня на конференции и прочитать мою речь, которую я готова прислать по электронной почте. Их тоже ошеломили мои новости.

Ради себя самой и своей семьи я решила сосредоточиться на поиске оптимального варианта лечения: лучше думать о том, как побороть опухоли, чем представлять, как они разбухают внутри головы.

Я позвонила Клодин Айзекс, онкологу из больницы Джорджтаунского университета, у которой я лечилась от рака груди. «У меня беда – нашли опухоли в мозге. Возможно, это метастазы рака груди. Но одна из опухолей кровоточит, поэтому мой семейный врач предположил, что это меланома. Куда мне обратиться?» – спросила я.

По голосу было слышно, что она потрясена. Доктор посоветовала мне немедленно ехать в отделение неотложной помощи в Джорджтаун и найти доктора Майкла Аткинса – по ее словам, выдающегося специалиста по меланоме. Она сказала, что встретит меня в больнице.

Из угла в коридоре на меня смотрели блестящие, готовые к поездке лыжи марки Rossignol, которые я купила в прошлом году. Они реагировали на малейшее движение ног, пальцев, а иногда, такое впечатление, читали мои мысли. В них мне казалось, что я лечу сквозь снег, легко и изящно. Но мне нужно было в больницу, и про лыжи пришлось забыть.

Оказаться в отделении экстренной помощи в пятницу днем накануне метели – не самый лучший вариант развития событий. Давление у меня подскочило до небес, то ли от волнения, то ли из-за кровотечения в опухоли. Медсестры дали мне стероиды, чтобы предотвратить отек мозга из-за раздражения тканей, которое могло вызвать это кровотечение. Несколько часов я пролежала на кушетке за легкой занавеской. Вокруг нас с Миреком слышались быстрые шаги, крики и плач – все те звуки, которые сопровождают человеческое горе и борьбу за жизнь. Ужасно было снова оказаться в этом мире всего три года спустя после операции, связанной с раком кожи.

Врачи входили и уходили, задавали одни и те же вопросы, и я снова и снова повторяла: «Я ничего не вижу в нижнем правом углу. На МРТ-снимке видны опухоли, одна из них кровоточит. Раньше у меня были рак груди и меланома».

Оказалось, что доктор Аткинс в тот день не работал. Но доктор Айзекс зашла меня поддержать. После ее ухода в палате снова появились врачи. Зашел нейрохирург и посоветовал отказаться от операции, которая могла быть слишком опасной, в пользу лучевой терапии. Радиоонколог тоже приходил и согласился с коллегой. Но никаких решений никто так и не принял. Время шло.

Мария несколько раз звонила из Бостона. Она физик-дозиметрист и возглавляет отделение лучевой терапии в Brigham and Women's Hospital – больнице Бригама Гарвардской медицинской школы.

«Приезжай в Бригам, – уговаривала меня сестра, – здесь лучшие врачи. Я поговорила с радиоонкологом доктором Айзером. Он сказал, что сначала нужно сделать операцию, а потом пройти курс лучевой терапии».

Но как мне туда попасть? Я лежала в отделении экстренной помощи с кровоточащей опухолью в голове. Несмотря на то, что я изучала мозг много лет, я не невролог и вообще не врач. Я слабо себе представляла, что могло со мной произойти. Опухоль лопнет и зальет весь мозг кровью? Но ведь это убьет меня? Лучше тогда оставаться здесь. Но Мария хотела, чтобы меня осмотрели доктора, которым она доверяет. Что же мне было делать?

Вскоре после восьми вечера шторки раздвинулись и вошли Витек и Шайенн. Они отменили поездку в Монтану и приехали из Питтсбурга. Как же я рада была их видеть! Несмотря на страх и отчаяние, я была в восторге от того, что они рядом. А следом за ними появилась и Кася. Она села на скорый поезд в Нью-Хейвене и успела как раз до пурги. Мы с Миреком были счастливы, что все члены нашей семьи собрались вместе, что мы видим их, вдыхаем их запах, можем обнять и поцеловать каждого. Кася очень устала – всего несколько часов назад она сама принимала пациентов. Она прилегла рядом со мной на кушетку, и мы крепко прижались друг к дружке, как когда-то, когда она была маленькой. Витек и Шайенн принесли суши из больничного кафе, и мы закатили пир прямо на кровати, среди подключенных ко мне капельниц и скомканных простыней. Вокруг по-прежнему слышались пугающие больничные звуки, но теперь мы были вместе. Я и моя семья.

В полночь они ушли, и я осталась одна. Вокруг пищали приборы, то и дело слышались пугающие звуки – кто-то еще отчаянно нуждался в помощи. Время от времени ко мне заглядывали медсестры, и я просила их поискать для меня место потише. В три часа ночи они перевели меня в палату, где лежала страдающая от болей пожилая женщина, окруженная всей своей большой семьей.

Утром Мирек с детьми вернулись, и мы продолжали ждать. В субботу больница была переполнена. Никто меня не осматривал. Ничего не происходило. К полудню мы решили, что нужно ехать в Бригам в Бостоне. Но сделать это оказалось не так-то просто. Врач отказался меня выписывать, а медсестра сказала, что страховка не покроет мое пребывание в отделении экстренной помощи, если я покину его вопреки рекомендациям.

«Я боюсь уезжать без их согласия, – сказала я Касе. – Что, если кровотечение в опухоли усилится? А если страховка не покроет все это, нам придется заплатить кучу денег!»

Но Кася нашла в интернете билль о правах пациента и правила страхования, которые противоречили словам медсестры. «Она не права. Мы уезжаем, мам», – сказала она.

На следующий день, в воскресенье, 25 января, с утра пораньше мы отправились в Бостон. Перед отъездом к нам успела забежать моя подруга Джания, парикмахер, чтобы подстричь меня. Я позвонила ей на рассвете, рассказав обо всем, и уже в семь утра она примчалась прямо в пижаме, чтобы сделать мне короткую стрижку на случай, если дело дойдет до операции.

«Так шрамы быстрей заживут», – объяснила я.

Мы с Миреком загрузили в нашу «Тойоту RAV4» кроссовки и шоссейные велосипеды, которые можно было поставить у сестры в подвале и использовать как велотренажеры. Мы решили, что не будем прекращать тренировки, что бы ни случилось. Я еще и лыжи прихватила. На всякий случай.

Мы с Миреком и Касей ехали по зимней дороге, падал легкий снежок, Витек и Шайенн двигались следом на своей машине. Мы миновали стройку, где скоро должен был открыться супермаркет Giant – вот уже несколько месяцев я ждала этого с нетерпением. Наконец-то в нашем районе появится нормальный продуктовый магазин, и нам больше не придется наматывать километры в пробках лишь для того, чтобы сделать покупки.

Доживу ли я до открытия?

Мне захотелось поговорить, спланировать будущее своей семьи. Я была уверена, что умру. Не прямо сейчас, но очень скоро – через пару дней или недель. Разумеется, я уже прочитала про похожие случаи в интернете. Прогнозы по метастазам меланомы в мозге были просто ужасными, особенно для пациентов старше шестидесяти и если опухолей больше трех[15]. У меня нашли три опухоли, и мне было шестьдесят три. Мне оставалось от четырех до семи месяцев. К маю, в лучшем случае к августу меня уже не станет. Я не доживу до шестидесяти четырех.

За рулем был Мирек, а я сидела рядом и не могла перестать думать о том, что ждет мою семью. Нужно написать завещание и создать семейный трастовый фонд, чтобы им было легче после моей смерти. Я хотела разделить свое имущество между ними поровну, без споров, юристов и прочих сложностей.

– Миреку придется продать дом и переехать поближе к кому-то из вас, а может, к моей сестре, – сказала я Касе, которая сидела на заднем сиденье.

– Прекрати, мам. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, как мы поедем все вместе кататься на лыжах. Тебе точно понравится.

Видя, что мои мрачные приготовления причиняют им боль, я перестала обсуждать их вслух. Но про себя продолжила: «Мирек не должен оставаться один. Ему будет очень сложно жить там, где все по-прежнему, но уже нет меня. Как бы я сама пережила его уход? Каким одиноким он себя почувствует, когда вернется в наш темный дом и моя одежда, сережки и другие вещи будут лежать точно так, как я их и оставила. А меня уже не будет».

Мне стало жалко его до слез. Я испугалась, что они заметят, как я плачу. Нужно было немедленно выбросить эти мысли из головы. Но Кася, кажется, все поняла. «Мам, все будет хорошо, – с нежностью сказала она, – с Миреком все будет в порядке. И с нами тоже. Не волнуйся». Но, конечно же, я волновалась – и за них, и за себя.

Мы остановились переночевать у Каси и Джейка в Нью-Хейвене. Наши внуки Луциан и Себастьян встретили нас с Миреком радостными воплями. Они не до конца понимали, что происходит, но знали, что babcia («бабушка» по-польски) заболела и все за нее волнуются.

Дом был полон воспоминаний. В 1989 году, только переехав в Америку, мы с Миреком, Касей и Витеком снимали квартиру в таунхаусе в Александрии, в штате Вирджиния, среди таких же иммигрантов со всего света. Наше жилье казалось нам огромным. Это была самая большая квартира из тех, где нам приходилось жить, – у каждого ребенка была своя комната, и мы чувствовали себя в ней как в особняке. Мебели у нас не было, и коллега одолжил нам огромный надувной матрас, на котором спали мы с Миреком. А для детей на гаражной распродаже мы купили два куска поролона, по доллару каждый. На церковной барахолке за тридцать пять долларов мы нашли хромированный стол и побитые жизнью стулья с пластиковыми желтыми сиденьями – они показались нам роскошью после того, как мы несколько недель обедали, сидя на полу и используя вместо стола картонную коробку.

Кася первой обратила внимание, что на автобусной остановке в нашем квартале выходят только дети иммигрантов. Другие школьники – те, кто побогаче, – жили в более симпатичных районах, где у каждой семьи был свой дом. Мы стали выяснять, сколько стоит дом, и оказалось, что ипотека обойдется нам примерно в ту же сумму, что и аренда. Но только деньги мы будем вкладывать в собственное жилье! Это стало для нас откровением. Идея иметь свой дом была для нас непривычной и очень волнующей. Мы начали искать то, что могли бы себе позволить, и в разделе недвижимости The Washington Post наткнулись на дом в Аннандейле, в штате Вирджиния. Это место с большими домами на одну семью и аккуратными садиками было совсем недалеко от нас. За участком, который мы купили, давно не ухаживали, кое-где проглядывала голая земля, огромные корни деревьев торчали из земли перед домом, который тоже нуждался в серьезном ремонте. Но сразу позади него начинался лес, тек ручей. А самое главное – это все было нашим, вглубь до самого центра земли. Дом давал нам ощущение свободы и независимости, чувство, что мы добились чего-то в Америке.

Теперь у Каси и Витека собственные красивые трехэтажные дома. Витек и Шайенн живут в богемном районе Питтсбурга, а Кася и Джейк – в небесно-голубом викторианском особняке на тихой улочке неподалеку от кампуса Йельского университета. Каждый раз, когда мы бываем у них в гостях, мое сердце переполняют радость и гордость за них, за все, чего они смогли достичь, и за моих обожаемых внуков, Луциана и Себастьяна.

Все, что связано с этими мальчишками, делает меня безумно счастливой. Даже запах их кожи, их волос действует на меня гипнотически и обезоруживающе. Обожаю их улыбки, их смешные и неровные зубы, взъерошенные волосы, энергию, которая бурлит у них внутри. Больше всего на свете я люблю ездить к ним в гости, вместе играть, читать им вслух и отводить их в школу. Пока они маленькие, я стараюсь не пропустить ни единого момента, ведь детство заканчивается так быстро.

Откуда берется эта всепоглощающая любовь бабушки к своим внукам? Сорок лет назад, когда родилась Кася, моя свекровь смеялась и плакала от счастья. Она просто обожала свою первую внучку, хлопала в ладоши от радости или изумления каждый раз, когда у той менялось выражение лица, когда малышка двигала ручкой или ножкой. Мне даже было неловко за нее. А в 2006 году, когда у Каси родился Себастьян, я и сама стала такой же безумной бабушкой. Потом, через три года, на свет появился Луциан, и все повторилось. Роль бабушки всколыхнула во мне невероятные чувства. Моя собственная babcia души во мне не чаяла, и теперь я сама прочувствовала, насколько безграничной и всепоглощающей может быть любовь бабушек к внукам, как мозги от нее растекаются розовой лужицей, и это лишь доставляет огромную радость и блаженство. И я никогда не любила этих двух драгоценных малышей так сильно и горячо, как в тот день.

В понедельник утром мы вместе отвели Себастьяна и Луциана в школу. Я вдруг подумала, что, возможно, вижу их в последний раз, и от невыносимой горечи сжалось сердце и перехватило дыхание. Я поцеловала их макушки, вдохнула их запах, обняла их, таких худеньких и маленьких, и ушла.

Мы с Миреком, Касей, Шайенн и Витеком продолжали свой путь на север. Джейк пока остался с сыновьями – он собирался подъехать позже. Снова шел снег, и мимо проносился черно-белый мир: припорошенные дороги и поля перерезали темные речки, ветки деревьев напоминали штрихи карандаша на бумаге. Царство холода.

Мне казалось, что я тоже замерзаю, превращаюсь в тонкую хрупкую льдинку, которая может разбиться от любого неосторожного прикосновения.

В Бостон мы приехали еще до полудня. Мария уже договорилась о встрече с врачами из больницы Бригама и Института раковых исследований Даны – Фарбера – еще одной партнерской клиники Гарвардской медицинской школы. Моим случаем занялась целая команда: Стивен Ходи, специалист по меланоме из Института Даны – Фарбера, чуткий и педантичный радиоонколог Айял Айзер и нейрохирург Ян Данн из Бригама.

На каждый прием мы ходили вшестером: Кася, Витек, Шайенн, Мирек, Мария и я. Добавьте к этому самого врача и медсестру, а иногда заходил ординатор или кто-то еще из персонала, так что иногда врачам приходилось спрашивать, кто из нас пациент. Мои высокие статные близкие – мы с сестрой самые низкорослые в семье – заполняли собой весь кабинет, даже стульев не хватало.

Каждый из врачей проводил одну и ту же простую проверку зрения. Они складывали указательный и средний пальцы в букву V и перемещали руку вверх-вниз, влево-вправо в каждой из четвертей моего поля зрения, спрашивая, вижу ли я ее. В нижнем правом углу буква V становилось для меня невидимой.

Мне сразу же сделали еще один снимок МРТ и позитронно-эмиссионную томографию (ПЭТ), которая позволяет распознать области быстрого деления раковых клеток. Мы долго разговаривали с доктором Айзером, который объяснил, почему сначала нужно сделать операцию на кровоточащей опухоли, а потом уже начинать лучевую терапию в той области, где была проведена операция, и области двух оставшихся опухолей. Он несколько часов комментировал результаты обследования, стараясь описать все как можно четче и понятней. Мой онколог доктор Ходи, всемирно известный эксперт в области новейших методов лечения меланомы, тоже считал, что ему лучше подключиться с другими видами терапии после операции и курса лучевой терапии. Все это звучало убедительно, и мы согласились на предложенный им план лечения.

Пока мы ждали нейрохирурга, Кася просматривала мои бумаги и вдруг воскликнула:

– О Боже! Твоим хирургом будет Ян Данн, мы с ним учились вместе.

– И как он? – спросила я.

– Потрясающий! Фанат своего дела, – заверила меня Кася.

Моя семья набилась в кабинет. Когда вошли доктор Данн с ассистентом, дочка сидела рядом со мной на кушетке. «Вот так совпадение!» – удивился он, и они с Касей, рассмеявшись, немного дружески поболтали.

Доктор Данн вывел снимки моего мозга на монитор и указал на пугающие черные пятна на месте здорового серого вещества. Я бросила на них взгляд и отвернулась. Когда всю жизнь изучаешь чужие мозги, смотреть на свои собственные, тем более так сильно изуродованные, совсем не хочется.

Как мы с офтальмологом и предполагали, опухоль, из-за которой у меня появились проблемы со зрением, находилась в первичной зрительной коре затылочной доли мозга. Размером она была с крупную изюминку и пряталась в глубокой борозде между двух извилин, как черная овца в расщелине меж двух холмов. Я подумала, что, несмотря на кровотечение, место она выбрала не самое плохое. Появись опухоль в спинном мозге, я была бы парализована. Опухоль в мозговом стволе, который контролирует базовые жизненные функции, такие как дыхание, было бы невозможно оперировать, потому что это слишком опасно. Мне повезло, что она дала о себе знать и появилась там, где напрямую не угрожала жизни. Если бы опухоль развивалась без заметных симптомов, если бы рука не начала исчезать, перепугав меня, то могло бы пройти немало времени, прежде чем кто-то из нас заметил бы, что что-то не так. Тогда шансов у меня не было бы. Так что даже в такой ситуации были свои плюсы. Эта гадкая маленькая изюминка спасла мне жизнь. На какое-то время.

Доктор Данн рассказал, что намерен остановить кровотечение и удалить опухоль. В лаборатории определят, действительно ли это меланома и если да, то какого типа.

– Я ослепну? – спросила я.

Операция – это всегда серьезный риск, и в моем случае можно было задеть затылочную долю, что привело бы к потере зрения.

– Скорее всего, нет, хотя теоретически это возможно. Но проблемы со зрением могут остаться. Вы также можете не проснуться после операции. Это маловероятно, но я обязан вас предупредить, – ответил доктор.

Молодой жизнерадостный медбрат принес бумаги, в которых были перечислены все те ужасные вещи, которые могли со мной произойти. Я подписала согласие на операцию, и мы ушли.

Операцию запланировали на следующий день – вторник, 27 января. Но надвигалась снежная буря, которая запомнится всем надолго. Тонны снега обрушились на северо-восточную часть США и Канаду. Когда мы ехали в дом моей сестры на окраине Бостона, снегопад уже начался. Петляющие скользкие дороги быстро запорошило, и каждый раз, когда «Тойоту» заносило, у нас перехватывало дыхание.

Из-за этой метели, засыпавшей все вокруг снегом, нам пришлось дожидаться операции еще два дня. Под окнами выросли сугробы. После бурана снаружи было очень красиво и тихо. Мы с Касей и Витеком прошлись по лесу, выше колен проваливаясь в легкий пушистый снег. Я падала в сугробы и махала руками, делая снежных ангелов. Мы много смеялись. Как же прекрасна жизнь!

Поскольку операцию перенесли, я наслаждалась тем, что проводила время с семьей, и совершенно не вспоминала об опухолях. И хотя я сама отлично разбиралась в чужих мозгах, мне противно было представлять то, что происходило внутри собственной головы. Когда я взяла в руки тот, свой самый первый мозг, то восхищалась им с отстраненным интересом – ведь он не имел ко мне никакого отношения. Теперь же я предпочла найти команду высококвалифицированных врачей, чтобы они занимались лечением – у меня самой не было ни малейшего желания изучать снимки МРТ и думать о том, что происходит внутри моей черепушки. Мой собственный мозг пошел на меня войной.

Только в четверг, когда дороги расчистили, мы наконец-то смогли вернуться в Бостон. Пробки в то утро были серьезные, и до больницы пришлось добираться целую вечность. Улицы были забиты машинами, которые еле-еле тащились по глубоким сугробам, а прогнозы обещали новый снегопад. Наконец мы были на месте. Собралась вся семья, включая Джейка, который оставил мальчиков со своей мамой и приехал из Нью-Хейвена.

Поздним утром мы зашли в просторную зону, поделенную на отдельные секции с удобным диванами и креслами, где родственники пациентов могли в спокойной обстановке подождать, пока закончится операция. Мои близкие прихватили с собой кучу всего, чтобы скоротать время: книжки, игры, ноутбуки, – их предупредили, что ждать придется долго. Метель внесла свои коррективы, и готовить к операции меня начали только часа через два-три. Но мы не унывали и продолжали, хоть и слегка на нервах, болтать и шутить, как на вечеринке.

При подготовке к операции со мной были сестра и Мирек. Меня осмотрела медсестра, я пообщалась с анестезиологом и доктором Данном. Страшно не было – скорее, я чувствовала огромное облегчение от того, что операция наконец-то состоится, что я скоро окажусь под наркозом и не буду знать, что происходит, а потом ничего и не вспомню.

Медсестра ввела мне сильное успокоительное, и вскоре все вокруг поплыло. Я провалилась в темноту, еще не зная, что это забытье – лишь начало длинного и опасного путешествия.

3

Внутри моего мозга

Когда наркоз подействовал, доктор Данн просверлил отверстие в задней части моего черепа, чтобы добраться до кровоточащей опухоли в затылочной доле. Он довольно быстро нашел эту противную изюмину между складками первичной зрительной коры.

С помощью своей команды доктор извлек опухоль и откачал кровь. Он вернул на место ту часть черепа, которую пришлось снять, чтобы добраться до мозга, скрепил кость титановыми скобами и зашил рану. Чтобы уберечь швы от повреждений, он подвернул кожу и спрятал под ней десятисантиметровый разрез. Тогда это было похоже на жирного червяка, которого приклеили мне к затылку, но позже шов стал плоским и аккуратным.

Несколько часов спустя я открыла глаза.

Моей первой мыслью было: «Я все вижу! Я не ослепла!» Я видела все и везде: слева, справа, внизу и вверху. Я оглядела палату, потом сложила пальцы буквой V и проверила все четыре четверти поля зрения – так же, как делали врачи перед операцией. Я видела свои пальцы везде! Не было ни исчезающей руки, ни слепых пятен или других странностей. Опухоль и кровотечение не вызвали необратимых повреждений в затылочной доле.

Какое облегчение, если бы не одно но.

Доктор Данн сообщил нам, что опухоль, скорее всего, была метастазом меланомы. Точно это выяснится через пару дней, когда придут результаты из лаборатории. А пока мы могли только попытаться смириться с тем, что, как мы и боялись, я вновь столкнулась с этой смертоносной разновидностью рака.

Меланома – самый редкий, но при этом самый опасный тип рака кожи, который ежегодно диагностируют у 130 тысяч человек[16], в основном, как и я, светлокожих. Меланома развивается в меланоцитах – клетках, вырабатывающих пигмент меланин, который защищает более глубокие кожные слои от солнечного излучения. Часто меланомы возникают из родинок, безобидных скоплений меланоцитов, которые со временем могут развиться в злокачественную опухоль. После этого меланома начинает разрастаться и распространяется вглубь организма, образуя метастазы в лимфоузлах и других органах, особенно в легких, печени и мозге. Если это произошло, то, как правило, спасти человека уже невозможно.

В общем, мне вынесли смертный приговор.

Никто не сомневался в том, что я скоро умру. Моя семья, врачи и я сама были в этом уверены. Эта ужасная реальность нависала над нами, хоть мы и не обсуждали ее вслух.

В тот вечер, 29 января, мои вымотанные близкие отправились ночевать к моей сестре, а я осталась приходить в себя в больнице. Я лежала в кровати и, хотя у меня ничего не болело, никак не могла заснуть. Чтобы предотвратить отек мозга, мне выписали большие дозы стероидов, и бессонница была одним из побочных эффектов. Сна не было ни в одном глазу, а в голове теснились воспоминания.

Посреди ночи медсестра, которая дежурила в реанимации, принесла стул и села рядом. За окном валил снег, а из меня потоком полились слова. Я рассказала ей о том, чем никогда ни с кем не делилась, о том, что до сих пор причиняло мне боль, хотя я думала, что все осталось далеко позади, в Польше. Я говорила всю ночь.

Утром первыми пришли Витек и Шайенн. В палате было тихо, и я рассказала им то же, что и медсестре. Я была уверена, что умираю, и мне хотелось, чтобы они узнали мою историю – ведь она была и их историей тоже. Особенно мне хотелось рассказать Витеку побольше о его отце Витольде, блестящем ученом-информатике.

Вместе с тем мной двигало и эгоистичное чувство: мне было необходимо поделиться своим страхом перед тем, что происходило внутри моего тела, а еще – семейной историей, которая повторялась таким трагическим образом. Ведь когда сыну было всего семь, его отец скончался от такой же меланомы с метастазами в мозге, как и та, что теперь убивала меня.

Когда муж сообщил мне о болезни, Витек только-только начал ходить, а Касе было всего пять лет. В Варшаве в тот день, в июне 1980-го, было жарко и солнечно. Мне исполнилось двадцать девять, я была молодой женой и матерью и как раз резала овощи к ужину, когда Витольд вернулся домой с перекошенным от страха лицом.

Новость была так ужасна, что я с трудом смогла осознать, что он сказал. В тот день, заметив темную родинку на спине, он пошел в поликлинику к дерматологу. Едва взглянув на нее, врач сказал Витольду, что это меланома.

«Он сказал, что я скоро умру. В лучшем случае мне осталось восемь месяцев», – сказал Витольд.

Мне хотелось завопить, но я не могла издать ни звука. Наконец я выкрикнула: «Не может быть, это ошибка!»

Этот доктор наверняка был шарлатаном, одним из тех горе-специалистов, которых было полно в системе здравоохранения коммунистической Польши. Одного взгляда на Витольда было достаточно, чтобы понять, что он пышет здоровьем. Широкоплечий, мускулистый красавец, который увлекался плаванием и бегом тогда, когда в Польше никому и в голову не приходило выйти на пробежку. Мы были идеальной молодой семьей с двумя прекрасными, как с картинки, детьми.

По польским меркам мы были обеспеченными, успешными людьми с широким кругом общения. Предыдущий, 1978/79 учебный год мы провели в Иллинойсском университете в Урбане-Шампейне, где Витольд учился по обмену, по программе Фулбрайта. У нас были большие планы на будущее, и рак в них не входил.

На следующий день мы прямо с утра поспешили на прием в ту же самую варшавскую поликлинику. Холодным официальным тоном врач повторил свой диагноз: Витольда не станет через несколько месяцев. «Лечения не существует. Готовьтесь», – сказал он. Я почувствовала, что земля уходит из-под ног. Медсестра сунула мне в ладонь валиум и выпроводила нас за дверь.

«Мы никому об этом не скажем», – прошептал Витольд той ночью, когда мы лежали в постели. Тогда в Польше все, что касалось рака, было стигматизировано. Даже наши образованные и просвещенные друзья смотрели на эту болезнь как на слабость и потерю контроля над своей жизнью. Говорить о ней считалось неприличным.

Пару дней спустя онколог подтвердил, что у Витольда меланома, и назначил срочную операцию. Через несколько недель опухоль была удалена, и он начал проходить курс химиотерапии.

Установка для инфузионной терапии в Институте онкологии на Вавельской улице в Варшаве выглядела зловеще. Вдобавок мы, как и большинство людей в то время, почти ничего не знали о химиотерапии. Никто не объяснил, чего следует ожидать, с какой целью проводится это лечение. Врачи и медицинский персонал не общались с пациентами, и семьи оставались наедине со своей бедой. Интернета еще не было, и получить какую-либо информацию было очень сложно. Тем не менее я понимала, что наш случай тяжелый. Рак (особенно меланома) считался смертельным заболеванием. Выживали немногие.

Но шли недели, а Витольд не умирал. После операции и нескольких курсов химиотерапии он вернулся к нормальной жизни, а я быстро начала забывать о том, что мы вообще сталкивались с раком. И не просто забывать – я намеренно пыталась избавиться от воспоминаний о его болезни, стараясь загнать их в самый темный угол сознания и спрятать за напускной веселостью, водкой и вечеринками.

Но этот кошмар, скрываясь глубоко в подсознании, продолжал нависать над нами. Витольд становился все более замкнутым. Мы оба отрицали то, что дело серьезное, и это отталкивало нас друг от друга. Мне было страшно, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Страх разделял нас, мы становились все более чужими.

К концу 1981 года политическая ситуация в Польше стала зеркальным отражением нашего распадающегося брака. В декабре, пытаясь подавить внутреннюю политическую оппозицию, коммунистическое правительство ввело военное положение. Это сильно ограничило права граждан, обрушило уже и без того шаткую экономику. Варшавские улицы были перекрыты танками, город патрулировали военные в полном вооружении. Чтобы согреться ночью в мороз, они разводили костры, и огненные всполохи мелькали по всему городу. Мы как будто попали в другой, чужой и пугающий мир, больше похожий на зону военных действий. Длинные очереди тянулись к опустевшим продуктовым магазинам, солдаты на блокпостах проверяли документы, люди боялись ареста и спешили попасть домой до комендантского часа, наших друзей посадили в тюрьму.

К тому моменту, когда я влюбилась в другого мужчину, в Мирека, наш с Витольдом брак уже изжил себя. Этой мыслью я успокаивала себя каждый раз, когда Мирек обнимал меня. Он всегда был рядом – как раз это нужно было мне и детям. Известие о моей неверности для Витольда стало ударом. Он пропал из нашей жизни, переехал во Францию и за следующие два года всего несколько раз навещал детей – попасть с Запада к нам тогда было непросто.

В один из приездов, уже уходя, Витольд обернулся в дверях и сказал, что я прекрасная мать, что я всегда горой стояла за наших детей и что он завидовал моей самоотверженной привязанности к ним. Он был каким-то грустным, нежным и тихим. Витольд дружески поцеловал меня на прощание, чего не делал с тех пор, как мы расстались.

Тогда я не знала, что эти его слова окажутся последним, что он сказал мне. В мае 1985 года, через несколько месяцев после приезда в Варшаву, он умер в больнице в Бордо от метастазов в мозге. Тогда рак мозга был неизлечим.

Когда я об этом узнала, меня начало трясти, дети плакали. Они были слишком маленькие, и мы с семьей Витольда решили, что на похороны поеду я одна. Позже я пыталась рассказать детям о смерти их отца, но они не хотели говорить об этом. В итоге мы просто двигались дальше как могли, каждый по-своему. Но смерть Витольда до сих пор нависала над нами, и столкновение с меланомой имело для нашей семьи особое значение.

К 1 февраля 2015 года, через три дня после операции, я достаточно окрепла, и меня выписали из клиники. Мы с Миреком отправились к моей сестре, где я могла продолжать восстанавливаться под присмотром докторов.

Во мне все еще бурлили стероиды, которые прописали для предотвращения отека мозга, и я чувствовала себя супергероем с безграничными способностями – слетевшая с катушек женщина без тормозов. Из Бостона я написала множество писем в администрацию Национального института психического здоровья, руководителям клинических и научных исследований, в которых старалась перед смертью рассказать им все, что считала нужным. В этих посланиях определенно был смысл, но из-за моей подпитанной стимуляторами кипучей энергии они получились излишне длинными и пространными.

Я не могла справиться с потоком мыслей. Не могла прекратить писать и говорить. Я исписывала страницу за страницей, рассказывая о своей жизни. Мне хотелось как-то сохранить себя, знать, что от меня что-то останется, даже если я умру – а это было по-прежнему очень вероятно. Несмотря на страсть к спорту, жажду жизни и любовь к близким, я должна была покинуть этот мир, и очень скоро. Это знали все – и я, и моя семья. Подготовка к Ironman закончилась. Закончилась и моя старая жизнь.

Но я не собиралась сдаваться без боя и была, как ни странно, настроена оптимистично. С момента смерти первого мужа я следила за новейшими исследованиями этой страшной болезни. Каждый раз, читая об очередном прорыве в области лечения меланомы, я думала о Витольде: «Что, если бы он дожил до этого? Может, он был бы с нами сейчас?» Сердце разрывалось при мысли, что потрясающие новые методы лечения появились слишком поздно для него.

В наше время наиболее передовым орудием борьбы с раком считается иммунотерапия. Этот новейший способ лечения мобилизует защитные силы организма, наделяя иммунную систему способностью распознавать и уничтожать раковые клетки, которые в противном случае могли бы ускользнуть от нее. Исследовательские институты, научные журналы и даже газеты с телевидением называют иммунотерапию самым многообещающим методом лечения рака за последние десятилетия, а может, и за всю историю медицины.

Мой онколог доктор Ходи, который лечил меня в 2012 году, когда у меня на шее нашли меланому, – признанный эксперт в области иммунотерапии рака. И хотя результаты из лаборатории еще не пришли, доктор Ходи, основываясь на оценке доктора Данна, не сомневался, что моя опухоль – это метастаз меланомы. Восстановившись после операции, я должна была пройти курс лучевой терапии, а потом мы собирались обсудить дополнительные варианты лечения. Будет ли среди них иммунотерапия? Я очень на это надеялась, но знала, что шансы невелики. В 2015-м отчетов об успешном лечении опухолей мозга посредством иммунотерапии было еще мало, и новейшие препараты пока не применялись для борьбы с метастазами меланомы в мозге. Из всего этого следовало, что такие пациенты, как я, обречены.

Было отчего впасть в отчаяние. Но много лет назад я извлекла важный урок из неожиданного источника: им стал Лэнс Армстронг. В 2007 году мой отец умирал от колоректального рака, и я моталась между США и Польшей, ухаживая за ним. Во время длинных перелетов я много читала, и однажды ночью мне попались воспоминания Армстронга о том, как он справился с этой болезнью: «Возвращение к жизни: О спорте и победе над раком» (It's Not About the Bike: My Journey Back to Life)[17].

Моя собственная встреча с раком была еще впереди, но я все равно плакала, читая эту книгу. По натуре я была таким же борцом, как и он, и меня до глубины души поразило то, как Армстронг отнесся к болезни, особенно когда казалось, что надежды нет и ему суждено умереть молодым. Когда от него отказались врачи, а медицинской страховки и денег не было, Армстронг начал сам искать информацию о раке яичка с метастазами в легких и мозге. И ему удалось найти лучшую в США клинику и специалистов, которые смогли его вылечить.

По мнению Армстронга, спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Нельзя полагаться только на врачей, семью или кого-то еще. Вы сами должны возглавлять эту борьбу, несмотря на плохое самочувствие и усталость. Узнайте все, что можно, о своей болезни и диагнозе, найдите лучших докторов, изучите все назначения и лекарства, выясните, как они действуют, задавайте вопросы, проверяйте и перепроверяйте все, что говорят вам врачи, обращайтесь за вторым и третьим мнением. Все это – в ваших руках, потому что ответственность за ваше здоровье несете именно вы, как бы семья вас ни любила и как бы врачи ни боролись за вашу жизнь. Разумеется, вам нужна команда поддержки, но в конечном счете эту дистанцию должны преодолеть вы сами.

Сравнение болезни с гонкой – не просто метафора. По словам Армстронга, страдание – неотъемлемая часть профессионального спорта. До финиша доходит тот, кто умеет терпеть стресс и физическую боль. Тогда, восемь лет назад, я прекрасно поняла, что он имеет в виду, так как бегала на марафонские дистанции и занималась триатлоном. Теперь, столкнувшись с тяжелейшим испытанием, я знала, что соревнования, которые я так любила, были лучшей подготовкой к тому, чтобы побороться за свою жизнь и, возможно, победить.

Я готовилась к этому, самому главному, сражению. Я хорошо переносила боль и приучила себя не сдаваться, что бы ни случилось. Вновь глядя в лицо этой смертельной болезни, я решила встретить ее словами «я сделаю это, я смогу». Армстронг выжил благодаря блестящей работе врачей и своему непоколебимому упорству. Я надеялась, что все это спасет и меня. Ставки были очень высоки – на кону стояла моя жизнь.

Несмотря на то, что шансы были невелики, мы с семьей начали собирать всю доступную информацию о метастатической меланоме. К счастью, мы были отлично подготовлены: Витек – нейрофизиолог, Кася – врач, моя сестра Мария – медицинский физик и работает в области лучевой терапии, а Мирек – блестящий математик, способный логично и хладнокровно мыслить. Вместе мы изучили механизмы распространения меланомы и оптимальные варианты лечения. Мы прошерстили медицинские журналы в поисках новейших исследований и обошли множество докторов.

Конечно, мысль о собственной смерти пугала меня до ужаса, но я запретила себе унывать и плакать, свернувшись клубочком. На это ушло бы слишком много драгоценной энергии, которая была мне нужна, чтобы бороться за жизнь.

Я никогда не сдавалась. За шесть лет до этого, когда у меня был рак груди, одна приятельница позвонила накануне курса химиотерапии и рассказала, что мастэктомия – это очень болезненная операция, а химиотерапия приведет к такому истощению организма, что я не смогу передвигаться. Она пообещала прислать подарок, который мне пригодится. Через пару дней я получила мягкую пижаму в горошек и записку с наилучшими пожеланиями, напоминающую о том, что мне придется провести много времени в постели.

Я оценила и подарок, и добрые слова, но как же она ошибалась!

После удаления груди я пролежала в кровати два-три дня, а на четвертый встала и, желая поскорее вернуться к нормальной жизни, вышла пройтись. Я решила сосредоточиться на выздоровлении, не обращая внимания на боль и слабость. На пижаму я даже смотреть не могла, поэтому кому-то ее подарила.

Этот случай стал нашей внутренней семейной шуткой. Когда мне поставили новый диагноз, Мирек с детьми спросили, не нужно ли подарить мне пижаму в горошек. «Еще чего!» – ответила я.

Мне не хотелось себя жалеть, это чувство лишало меня самообладания и высасывало энергию как ничто другое.

Но я не представляла, что скоро все станет еще хуже.

В середине марта, через полтора месяца после операции, я несколько раз сделала МРТ. На снимках были заметны новые маленькие пятнышки – зоны патологического изменения тканей – в разных участках мозга. Они были похожи на опухоли, но, опираясь только на результаты МРТ, ничего нельзя было сказать наверняка.

Доктор Айзер, мой онколог-радиолог в Бригаме, считает, что стереотаксическая радиохирургия (SRS) – лучший вариант лечения опухолей. SRS направляет высокие дозы радиации на отдельные опухоли с целью уничтожить их. Есть и другой подход: облучение уже всего мозга, но менее выраженной дозой лучевой нагрузки. Но доктор Айзер склонялся именно к первому варианту, так как агрессивные раковые клетки меланомы чувствительны только к высоким дозам радиации. В любом случае я не хотела и думать о тактике выжженной земли. В конце концов, лучевая терапия отнюдь не безобидна, она воздействует как на раковые клетки, так и на здоровые, не делая различий. Меня ужасала мысль о том, что весь мой мозг окажется в лучах уничтожающей нейроны радиации.

Витек, я, Кася и Джейк катаемся на лыжах в окрестностях Бостона через месяц после того, как мне удалили опухоль в затылочной доле мозга

Для многих пациентов с меланомой на поздних стадиях и многочисленными опухолями мозга SRS не имеет смысла: очагов, на которые нужно будет направить излучение, слишком много. Это может привести к опасным повреждениям тканей, что, разумеется, меня очень тревожило. К счастью, у меня пока опухолей было мало, и этот метод мог сработать. Так что в конце концов мою голову зафиксировали в сделанной по моим меркам маске и направили точный пучок излучения на эти маленькие опухоли в надежде, что они исчезнут навсегда.

Но точечная радиохирургия – не панацея. Если опухоли продолжат образовываться – а со мной как раз это и происходило, то мозг со временем будет испещрен этими смертоносными повреждениями и врачи будут вынуждены отказаться от лучевой терапии, которая станет бесполезной. Наш мозг может выдержать лишь ограниченное количество доз облучения. А дальше опухоли внутри тесной черепной коробки продолжат расти, сдавливая мозг и вызывая отек. В конце концов я впаду в кому и, когда отек пережмет мозговой ствол в основании черепа, не смогу больше дышать и умру.

Нужно было искать радикальное решение, какое-то передовое средство, которое могло бы спасти мою жизнь. Без нового, более интенсивного лечения мне осталось лишь несколько месяцев. Наша семья продолжала следить за всеми исследованиями, результаты которых печатали в научных журналах. Мы ездили к разным специалистам по меланоме в Бостон – и к врачам, и к ученым, собирали и анализировали их рекомендации. Я втайне надеялась, что мой онколог, доктор Ходи из Института Даны – Фарбера посоветует какой-нибудь новейший курс иммунотерапии.

Однако, когда я в следующий раз пришла к нему на прием – впервые после операции, он довольно мрачно выслушал мои слова о новых опухолях. К сожалению, он отнюдь не был уверен, что мне подойдет иммунотерапия. По его словам, врачи пока не знали, насколько она эффективна в лечении меланомы с метастазами в мозге. К тому же выводу пришла и я в своих исследованиях. Когда я уже собиралась уходить, доктор Ходи упомянул, что есть возможность поучаствовать в клиническом исследовании в Бостоне. Но я сомневалась, не в последнюю очередь из-за того, что это очень далеко от дома.

Мы не знали, что делать дальше, а потому продолжили поиски и отправились на прием к доктору Киту Флаэрти в Массачусетскую больницу. Он носил галстук-бабочку и с большим участием и знанием дела полтора часа рассказывал нам о передовых методах лечения меланомы. Он был не только специалистом по многообещающей таргетной терапии, которая воздействует на молекулы роста раковых клеток, но и экспертом по лечению специфических мутаций меланомы. Несмотря на опыт доктора Флаэрти в таргетной терапии, он посоветовал все же начать с иммунотерапии и рассказал о клинических испытаниях под руководством очень авторитетного онколога Майкла Аткинса, которые вот-вот должны были начаться в Джорджтаунском центре комплексных исследований рака Ломбарди. Это был тот же самый доктор, которого мне посоветовала в январе онколог, лечившая меня ранее от рака груди.

«Доктор Аткинс – отличный специалист. Мы работали вместе. Попробуйте полечиться у него. К тому же вы живете неподалеку. И, повторюсь, он прекрасный врач», – сказал доктор Флаэрти.

Учитывая неблагоприятный прогноз, мы с семьей решили, что палить по меланоме нужно из всех орудий: попробовать и лучевую терапию, и иммунотерапию, и, возможно, таргетную терапию. «Так вы задействуете все возможные средства – что-то, глядишь, и сработает», – ободряюще улыбнулся доктор Флаэрти.

В конце марта, через два месяца после операции, пройдя несколько курсов лучевой терапии, я наконец-то уехала из Бостона и вернулась домой в Вирджинию. Разрез на затылке превратился в длинный, хорошо заметный шрам – волосы, обритые для операции, еще не отросли.

Меня ждал новый белый велосипед. Сиротливо косясь из темного угла гаража, он будто жаловался: «Зачем ты меня сюда притащила, если все равно собралась умирать?» Я погладила мягкие белые ручки и расплакалась – впервые после того, как началась вся эта история. «Я покатаюсь на тебе, обещаю», – шепнула я ему.

На следующий же день я сдержала слово. Сев на велосипед, я медленно поехала по тихим улочкам нашего квартала, стараясь двигаться осторожно, чтобы не упасть и не поранить недавно зашитую облученную голову.

Примерно через два месяца после операции на мозге я осторожно возобновила тренировки в Аннандейле, в Вирджинии

Врачи сказали, что после лучевой терапии нужно сделать перерыв на несколько недель, прежде чем приступать к другому лечению. Поэтому в конце марта мы – Мирек, я, Кася и Мария со своим мужем Рышардом – сбежали на Гавайи, чтобы отвлечься от мрачных мыслей о смерти и подзарядиться друг от друга энергией. Мы с Касей и Миреком проехали больше трехсот километров на велосипедах среди вулканических гор. Мое зрение было в полном порядке, мозг работал прекрасно, и отсутствие каких ты то ни было симптомов давало мне надежду, что все будет хорошо. Я была полна оптимизма. Начала бегать по несколько километров в день и тренировалась почти так же интенсивно, как раньше. Проплыла часть знаменитой дистанции Lavaman Waikoloa Triathlon в открытом океане – как раз вскоре здесь должны были состояться соревнования. Поддавшись порыву, я даже поучаствовала в забеге на пять километров по лавовым полям и пришла четвертой в своей возрастной группе.

Отдых на Гавайях дал нам всем необходимую передышку после двух месяцев суеты и беспокойства. Но совет доктора Флаэрти не выходил у меня из головы. Я пыталась представить, как будут проходить клинические испытания иммунотерапии в Джорджтауне и помогут ли они мне, если по возвращении домой мне удастся на них записаться. А если нет, что тогда? Смогу ли я и дальше бегать, плавать и кататься на велосипеде? Увижу ли еще когда-нибудь это прекрасное место? Что будет с моей семьей? Неужели это путешествие окажется нашей последней совместной поездкой?

На Гавайях по вечерам мы впятером валялись на лужайке перед бунгало и, держась за руки, часами смотрели на огромное, сверкающее от звезд небо. Я не хотела умирать. Я подняла ногу и дотянулась большим пальцем до звезды, потом еще до одной и еще, загадывая одно желание за другим. И вот уже пять пар ног танцевали в небе, наступая на звезды и перепрыгивая через бездну, из которой мы все вышли и в которую вернемся. В этот момент мы были близки как никогда.

В начале апреля, вернувшись с Гавайев, я позвонила доктору Аткинсу в Медицинскую школу Джорджтаунского университета, который находится примерно в тридцати километрах от нашего дома. Через пару дней мы с Миреком встретились с ним лично.

Доктор Аткинс ознакомил нас с протоколом клинического исследования CA209-218[18]. В этих испытаниях, которые должны были пройти на шестидесяти шести различных площадках, собирались принять участие несколько сотен человек из США и Канады. Он объяснил, что раз в три недели в мой организм будут одновременно внутривенно вводить два препарата с моноклональными антителами (их называют ингибиторами иммунных контрольных точек), которые должны усилить мой иммунитет. Они активируют заблокированные и «обманутые» раком Т-клетки, которые должны распознавать, атаковать и, как мы надеялись, уничтожать клетки меланомы. Для лечения прогрессирующей меланомы применяют ипилимумаб и ниволумаб, которые в 2011 и 2014 годах были одобрены Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA). Эти препараты произвели революцию в области лечения тех стадий рака, которые раньше считались терминальными. Одновременное использование двух этих лекарств считается более эффективным, чем применение их по одному, но может привести к серьезным побочным эффектам: сильной сыпи, проблемам с щитовидной железой и другим аутоиммунным реакциям. Сочетание этих препаратов уже опробовали на пациентах с метастазами меланомы в мозге, но пока таких случаев было немного и они показали неоднозначные результаты.

Что-то из рассказанного доктором Аткинсом мы уже знали, но о многом слышали впервые. По его словам, химиотерапия, которая многие годы считалась золотым стандартом лечения рака, не работает в случае с меланомой – одной из его наиболее агрессивных форм. К тому же она без разбора атакует все быстрорастущие клетки, включая здоровые, что вызывает множество побочных эффектов: от выпадения волос до инфекций, невропатии, тошноты, рвоты и утомляемости. Иммунотерапия же, напротив, направлена не на сами клетки, а на иммунную систему в целом и помогает ей распознать и атаковать опухолевые клетки. Побочные эффекты у нее тоже есть, но, возможно, иммунотерапия станет величайшим прорывом в лечении меланомы.

А потом наконец прозвучали заветные слова: доктор Аткинс пригласил меня присоединиться к клиническому исследованию. Потрясающая новость! Число участников таких исследований обычно ограничено. «Я буду подопытным кроликом – или, точнее, лабораторной крысой», – подумала я с улыбкой.

Всего несколько часов назад мы с Миреком считали, что уперлись в стену и нам остается только ждать. Теперь же вдруг в этой стене открылась дверь, и мы были готовы шагнуть вперед, не зная, что ждет нас по ту сторону. Мы поблагодарили доктора Аткинса и приготовились к встрече с неизвестностью.

«Это может помочь, – пообещал доктор Аткинс. – Не сомневайтесь, я видел, как эта терапия работает».

Он говорил очень уверенно, и мы положились на его убежденность.

Я должна была пройти четыре курса терапии раз в три недели начиная с 16 апреля – уже через две недели после нашей встречи. Но перед этим мне предстояло еще немного посуетиться: проверить зубы у стоматолога, сдать несколько анализов крови и, самое главное, еще раз сделать МРТ – убедиться, что после лучевой терапии в моем мозге не прибавилось опухолей. Если бы они вдруг появились, я не смогла бы участвовать в исследовании, по крайней мере в том, что начиналось сейчас.

Пациенты с активными опухолями, которые еще не подвергались лечению, не подходили для клинических испытаний. Доктор Аткинс не объяснил почему, но позже, почитав научную литературу, я выяснила, что такие опухоли под воздействием иммунотерапии могли воспалиться и привести к смертельно опасному отеку мозга. На этой стадии исследований ученые еще не имели достаточных данных о реакции активных, растущих опухолей на иммунотерапию, поэтому подвергать лечению таких пациентов было рискованно.

Домой мы возвращались воодушевленные и полные надежд. Проезжая мимо места, где строили супермаркет, я поняла, что ужасно хочу дожить до его открытия. Я мысленно заключила с собственным мозгом сделку, умоляя его держать оборону и не дать образоваться новым опухолям, чтобы я могла начать курс иммунотерапии, которая была моим главным, а может, и единственным шансом выжить.

«Держись, не впускай новые опухоли. Это наша последняя надежда», – уговаривала я его.

Неделю спустя, за несколько дней до начала исследования я неподвижно, как труп, лежала внутри аппарата МРТ в ожидании этого самого важного снимка. Я страшно волновалась за результат, который мог лишить меня единственного шанса выжить.

На следующий день медсестра доктора Аткинса позвонила мне на работу.

– Что показал снимок? Есть ли новые опухоли? Все в порядке? – спросила я.

– Да, все хорошо. До встречи 16 апреля, – ответила она чуть менее радостно, чем мне бы хотелось.

Я была на седьмом небе.

Накануне исследования мне сделали компьютерную томографию всего тела, которая показала три маленькие опухоли в одном из легких. Но нас это не насторожило. В случае с метастатической меланомой опухоли в других органах практически неизбежны, ведь клетки меланомы перемещаются по всему организму вместе с кровотоком. Эти опухоли в легких не так опасны, как опухоли в мозге, – их проще вылечить, иммунотерапия с ними, скорее всего, справится. Даже если в начале иммунотерапии вокруг этих маленьких опухолей в легких разовьется отек, это не повлечет за собой таких же гибельных последствий, как воспаленные опухоли в мозге, так что я все еще могла участвовать в клинических испытаниях. Мы с Миреком были очень рады этим новостям.

Но у меня из головы не выходили советы Лэнса Армстронга о втором мнении, и я решила показать свой последний МРТ-снимок еще одному врачу. У меня установился хороший контакт с доктором Айзером, радиоонкологом из Бостона, и я отправила ему письмо по электронной почте – рассказала о нашей поездки на Гавайи, о том, что собиралась поучаствовать в исследовании препаратов иммунотерапии, и спросила, не мог бы он взглянуть на мой снимок.

В ответном письме он похвалил меня за занятия спортом: «Хотел бы я, чтобы побольше моих пациентов были хотя бы на десятую часть такими же активными, как вы»; комбинированную иммунотерапию назвал «отличным планом» и сказал, что будет рад посмотреть мои снимки МРТ – и этот, и будущие. Я отправила ему диск с результатами последней МРТ курьерской службой.

Спустя пару дней, в среду, 15 апреля я приехала в больницу сдать кровь – последний анализ перед началом испытаний. Если с ним все в порядке, то я готова к введению препаратов, назначенному на следующий день.

В 6:22 утра я получила электронное письмо от доктора Айзера:

Доброе утро, доктор Липска. Не могли бы вы позвонить мне сегодня? Я бы хотел кое-что с вами обсудить.

С уважением, Айял

Такие письма, как правило, не предвещают ничего хорошего. Я взяла телефон и вышла на улицу. Вовсю цвели вишни, по небу бежали белые облака, солнце отбрасывало на лужайку длинные утренние тени. Я дрожала от холода и беспокойства.

– Доктор Липска, мне очень жаль, но я увидел несколько новых опухолей в вашем мозге. Они совсем маленькие, но их нужно облучить, прежде чем приступать к иммунотерапии, – сказал он.

Я не поверила своим ушам.

– Но я не могу! Не могу! – запротестовала я. – У меня завтра уже первая процедура! На лучевую терапию нет времени, меня просто исключат из испытаний. Доктор Аткинс сказал, что все в порядке, он ничего не увидел на снимке. Вы уверены?

– Очаги очень маленькие, их не так просто заметить, но они точно есть. Один – в лобной доле, и это может повлиять на ваш интеллект и когнитивные способности, как вы и сами прекрасно знаете, доктор Липска. Вам действительно нужно разобраться с ними до иммунотерапии.

– Но я не могу! Меня исключат из списка участников! – повторила я.

Следующие полчаса он пытался убедить меня в необходимости лучевой терапии. Доктор Айзер настаивал на том, что опухоль в префронтальной коре особенно опасна. Без облучения она почти наверняка продолжит расти, а в результате иммунотерапии может воспалиться и вызвать неконтролируемый отек мозга. И это в короткие сроки может серьезно нарушить работу сложнейших механизмов моего разума: способности думать, запоминать, выражать эмоции и понимать речь. Короче говоря, эта опухоль могла уничтожить во мне человека. А слишком сильный отек мог даже убить меня.

– Но, возможно, иммунотерапия уничтожит все эти опухоли, не так ли, доктор Айзер? – спросила я.

– Такое возможно, – ответил он и еще раз повторил, что ему очень жаль. Я поблагодарила его и повесила трубку.

Я смотрела на потухший экран телефона.

Черт. Кажется, мне крышка.

Смерть грозила мне в любом случае. Если я рассказала бы врачам в Джорджтауне о том, что доктор Айзер увидел на снимке, они отказались бы ставить мне капельницы, которые были единственным шансом спастись. А если никому ничего не говорить, то эти две новые опухоли под воздействием иммунотерапии могут убить меня.

Что же делать?

В отчете доктора Аткинса было написано, что новых опухолей у меня нет. И его медсестра сообщила мне, что на снимке все в порядке. Они допустили меня к испытаниям! Пропустили опухоли на снимке? Такое возможно, расшифровка МРТ – в большей степени искусство, чем точная наука. Доктор Айзер ведь сказал, что они очень маленькие.

А может, ошибался как раз доктор Айзер? Вдруг то, что он принял за опухоли, было рубцами от лучевой терапии или просто дефектом изображения?

Я не знала.

Можно было отложить лечение. Я могла пройти еще один курс лучевой терапии, как настаивал доктор Айзер, и через две недели после него сделать новый снимок, как требовал протокол исследования. Если на нем ничего не обнаружится, я смогла бы начать курс иммунотерапии при наличии свободных мест в программе испытаний. Но если новые опухоли продолжат возникать, то все пойдет по кругу: я снова и снова буду делать снимки, проходить лучевую терапию, делать еще один снимок, где опять будет новая опухоль, и так далее. Я не могла облучать свой мозг бесконечно, от него просто ничего не осталось бы. А тем временем я наверняка потеряла бы шанс поучаствовать в клинических испытаниях. Сроки были установлены довольно жестко, и, без сомнения, многие безнадежные больные мечтают занять мое место.

Это была моя единственная попытка.

Испытания должны были начаться завтра.

Что же делать?

Небо такое синее. Какой чудесный день.

Нет уж. Без вариантов. Я сделаю это. Это моя последняя надежда.

Я решила никому не говорить про новые опухоли, не рассказывать ни доктору Аткинсу, ни Миреку, ни Касе, ни Витеку, ни сестре о том, что сказал доктор Айзер. Это было только мое решение. Ничто не помешает мне участвовать в этих клинических испытаниях. Лучше рискнуть, чем умереть, так и не попытавшись что-то сделать.

Тем вечером я ничего не сказала Миреку. Когда позвонила Кася, я спокойно сказала, что с нетерпением жду завтрашнего дня, – и ни слова о возникшей передо мной дилемме и о моем выборе.

Я промолчала и на следующий день, когда приехала в больницу и зашла вместе с Миреком в большую палату с капельницами, разделенную шторками на индивидуальные кабинки. Зарегистрировавшись, я устроилась в своей кабинке. Вскоре вошел доктор Аткинс в окружении улыбающихся медсестер и поприветствовал меня.

– Вы готовы?

В тот момент еще можно было остановиться.

– Все ведь в порядке? – спросила я.

– Да.

– Вы будете делать мне МРТ во время терапии? Проверять, нет ли новых опухолей?

– Нет, в ближайшие три месяца этого не понадобится. Лечение должно сработать.

Он вышел, а я смотрела ему вслед и чувствовала себя как парашютист, готовый прыгнуть в темноту ночи. Я надеялась, что мой парашют раскроется. И прыгнула.

Я сидела в кресле с наклонной спинкой, и медсестра ввела мне в вену иглу, по которой лекарства начали поступать в кровь.

Откинувшись на кресле, я закрыла глаза.

Терапия может убить меня. Но без нее я точно умру. Доктор Аткинс был уверен, что это сработает. А иммунотерапии я доверяла даже больше, чем ему.

«Я выживу, – сказала я себе. – Выживу».

По дороге домой я открыла Миреку свою тайну. «Вчера доктор Айзер обнаружил три новые опухоли в моем мозге, но я ничего не сказала доктору Аткинсу. Я пройду эти клинические испытания во что бы то ни стало», – сказала я.

Мирек неуверенно улыбнулся, но кивнул, соглашаясь: «Понимаю». Я позвонила Касе и призналась ей во всем. К моему удивлению, она, как и Мирек, одобрила мое решение. «Храбрая мама», – сказала она по-польски.

Через пару дней мы вместе с Касей созвонились с доктором Айзером. Он еще раз повторил, что продолжать иммунотерапию с тремя растущими опухолями опасно. Когда я сказала, что мне три месяца не будут делать МРТ, он забеспокоился еще сильнее. Но мы с дочерью стояли на своем. Мы слушали его, но на самом деле не хотели принимать в расчет его опасения. Тогда я этого не знала, но потом выяснилось, что после нашего разговора доктор Айзер пошел в кабинет моей сестры в Бригаме и рассказал, как волнуется за меня. Она его выслушала, но поняла, что меня уже не переубедить. Об этом разговоре я узнала, только когда лечение осталось уже далеко позади.

Пятого мая, через три недели после первой капельницы, мы с Миреком встали пораньше и поехали в Джорджтаун на вторую. С трудом найдя место на тесной подземной парковке старого больничного комплекса, мы направились через лабиринт коридоров в Центр Ломбарди и наконец вышли к портрету папы римского, который персонал больницы использовал как ориентир («отделение внутривенных вливаний прямо за папой», «если вам на МРТ, то у папы поверните направо»).

Приемная, как обычно, была забита пациентами. Некоторые из них были лысыми после химиотерапии, кто-то сидел в инвалидном кресле, кто-то опирался на трость, но большинство выглядели здоровыми. Лаборанты взяли у меня кровь, и мы стали ждать результатов. Пару часов спустя нас пригласили к доктору, который должен был, оценив мои анализы, решить, готова ли я к капельнице. Мне казалось, я жду результатов лотереи. Я по-прежнему очень боялась, что мне откажут в лечении из-за плохих результатов анализа или по какой-то другой неожиданно открывшейся причине.

Но ничего подобного не произошло. Вопреки всему я ощущала в себе прилив бодрости и прошла второй курс иммунотерапии без особых проблем. Позади осталась уже половина двенадцатинедельного курса, и я чувствовала себя хорошо. После каждой капельницы я представляла, как мои Т-клетки активировались и поднимают иммунную систему на борьбу с клетками меланомы. Я изо всех сил желала, чтобы так и было, чтобы все раковые клетки погибли. Они просто обязаны были умереть.

Я была полна энергии и надежд. Почти каждый день я пробегала или проходила пешком несколько километров, ездила на работу и справлялась со всеми делами. Каждой косточкой своего тела, каждым нейроном мозга я чувствовала, что иду на поправку.

И вдруг все рухнуло.

Это было как гром среди ясного неба.

4

Под откос

Через некоторое время после второй капельницы на меня ополчилось собственное тело.

Уже после первого курса попавшие в кровь препараты повысили чувствительность моей иммунной системы и привели ее в состояние повышенной готовности. После второй она начала атаковать не только опухоли в мозге, но и здоровые ткани во всем теле. Аутоиммунная реакция вызвала покраснения на коже, нарушения в работе щитовидной железы, а также гипофиза – маленького образования в глубине мозга, которое регулирует производство гормонов другими железами, в том числе надпочечниками. Вскоре моя щитовидная железа прекратила работать, и мне пришлось прибегнуть к заместительной гормональной терапии. Я начала принимать преднизолон, чтобы избавиться от сыпи и заместить стероидные гормоны, которые больше не вырабатывались в надпочечниках. Отсутствие этих гормонов приводит к сильной усталости, мышечной слабости и потере веса.

Самым неприятным было состояние кожи. С головы до ног, особенно на спине и ягодицах, я покрылась красной зудящей сыпью. Я плохо спала и чесалась, чесалась. Намазав все тело успокаивающим кремом со стероидами, я ненадолго получала передышку, но вскоре зуд возобновлялся. Облегчение я испытывала только в душе, стоя под теплыми струями воды.

Был и еще один побочный эффект, который я уже не могла игнорировать.

«Нужно что-то делать с рукой, – пожаловалась я Миреку. – Смотри, как распухла. Ужасно неудобно».

Шесть лет назад вместе с левой грудью врачи удалили почти все лимфоузлы у меня под мышкой левой руки. Без них движение лимфы нарушилось, и она стала скапливаться в тканях, вызывая сильный отек – лимфедему. Опухшая рука все эти годы напоминала мне о том, что я не такой уж здоровый человек, но я постепенно привыкла не обращать внимания на этот дискомфорт. Теперь же из-за иммунотерапии отек усилился, и, хотя я понимала, что такой побочный эффект – мелочь по сравнению с тем, что лечение могло спасти мне жизнь, без помощи было уже не обойтись.

Я позвонила в отделение физиотерапии ближайшей больницы – «Инова Фэрфакс» – и попыталась записаться на прием. Свободных дат до середины июня не оказалось. Я очень удивилась и расстроилась, но попыталась убедить себя, что эти несколько недель пролетят так, что я и не замечу. Однако боль в руке не утихала.

Я решила развеяться, съездив на пару дней к дочери в Нью-Хейвен. Мы не виделись уже месяц, я очень соскучилась и хотела провести с ними как можно больше времени, пока у меня это время еще было. Третья процедура планировалась 26 мая. У меня была свободная неделя, и на следующий же день я села на поезд, идущий на север.

27 мая с самого утра было жарко и влажно, уже чувствовалось, что скоро на нас обрушится безжалостное, аномально удушливое лето. Левая рука распухла и болела, зуд по всему телу сводил с ума. Но этот телесный дискомфорт не шел ни в какое сравнение с радостным предвкушением встречи с дочкой, зятем и внуками. Мне ни на секунду не пришло в голову отказаться от поездки.

В полдень Мирек высадил меня на вокзале Юнион-Стейшн в Вашингтоне, и я села на скоростной поезд компании «Амтрак» до Нью-Хейвена. Вскарабкавшись на подножку с маленьким чемоданом в руках, я перешла в тихий вагон, где запрещено звонить по телефону и громко разговаривать. Найдя место в пустом ряду у окна, я устроилась поудобнее, достала из сумки книгу и приготовилась наслаждаться тишиной и покоем.

Стуча колесами, поезд медленно проехал Мэриленд и Нью-Джерси и вдруг со скрежетом остановился. Мы были бог знает где, вокруг тянулись голые поля и обширные зеленые пастбища с редкими одиночными деревьями. Из окна не было видно ни станции, ни каких-либо зданий вообще.

Через несколько секунд погас свет и выключился кондиционер. Во всем поезде вырубилось электричество.

Мы ждали в полной тишине. Пару минут назад я была этому только рада, но теперь она раздражала своей бессмысленностью.

Я прислонила распухшую руку к окну. Но оно было высоко, и стало только хуже. А подлокотник был слишком низко и тоже не облегчил мое состояние. Рука болела, ладонь отекла. Я посмотрела на толстые ноющие пальцы – они были так раздуты, что казалось, вот-вот взорвутся.

Почему я не позвонила физиотерапевту раньше?

Я попыталась сосредоточиться на книге, набраться терпения и расслабиться. Бесполезно. Боль и неудобство становились все нестерпимей, остановка затянулась. Шли минуты, а мы не трогались с места. Не было никаких объявлений – казалось, никто в поезде не знал, что происходит. Прошло не меньше получаса, прежде чем динамики захрипели и в них раздался голос: «Проблемы на путях. Упало дерево. Мы ждем команду рабочих, которые его уберут. Тогда можно будет ехать дальше».

Время шло, но ничего не происходило. В вагоне было жарко, мне захотелось пить. Вся кожа горела. Я заметила, что к дергающей боли в руке добавилась легкая головная боль, назойливо пульсирующая внутри черепа.

Мы поехали дальше только через два часа. Но тащились, кажется, еще медленнее, чем раньше, и это было почти так же мучительно, как стоять на месте.

Я выскочила из тихого вагона в тамбур и позвонила Касе: «Немыслимо! Этот поезд ни на что не годится! – прошипела я по-польски. – Как можно заставлять людей ждать, ничего им не говоря, без еды и воды? Жуткая безответственность!»

Кася терпеливо меня выслушала и сказала, что очень меня ждет. Но даже голос любимой дочери меня не успокоил.

Вместо обычных пяти часов мы ехали до Нью-Хейвена целых семь. Выйдя из вагона, я начала возмущаться на всю станцию: «Даже пять часов – это слишком долго, инфраструктура у нас в стране просто в плачевном состоянии. В Европе домчались бы в два счета». Было жарко, я устала, и голова никак не проходила.

На вокзале я поймала такси и через пятнадцать минут была у дома Каси и Джейка.

Стоило мне зайти внутрь, Луциан и Себастьян повисли на мне, так что я еле удержалась на ногах. «Бабця! Бабця!» – кричали они хором. «Дорогие мои! Как же я вас люблю, как я соскучилась по вам!» – я целовала их перемазанные кетчупом рожицы, обнимала и не хотела отпускать.

Кася выскочила из кухни: «Мама! Как я рада, что ты приехала!»

Она поцеловала меня, и я прижалась к ней изо всех сил. Мне хотелось почувствовать тепло ее тела, хотелось, чтобы она поняла, как сильно я скучала и как счастлива быть с ней. Из красивой маленькой девочки она превратилась в яркую и умную взрослую женщину, которая выкладывалась на все сто и дома, и на своей ответственной работе. Мне, как всегда, хотелось сказать ей, как я ей горжусь, как я рада видеть ее такой красивой и успешной.

Но я сказала нечто совсем другое.

– «Амтрак» – дерьмо! – вдруг вырвалось у меня.

Кася слегка опешила.

– Ты не представляешь, как долго мы тащились, – резко заявила я. – В жизни больше не сяду на поезд этой компании!

– Мам, проходи и присядь. Отдохни немного и…

– Это жуткая безответственность! Как можно так долго держать людей в поезде? Кошмар!

Она смотрела на меня умоляюще, призывая сменить тему, но я и не думала останавливаться. Мне было плохо и хотелось, чтобы меня пожалели.

– Этому нет никаких оправданий! – продолжала я. – Очень жаль, что в такой богатой и технологически развитой стране поезда находятся в столь плачевном состоянии. В Европе они ездят намного быстрее. Нет, ты только представь, сколько времени я проторчала в этом поезде!

Себастьян и Луциан хотели поиграть и тянули меня за руку. Но мне хотелось, чтобы мальчики тоже поняли, что мне пришлось пережить и насколько ужасной была поездка.

– «Амтрак» – дерьмо! – повторяла я снова и снова. Луциану и Себастьяну стало скучно, и они убежали играть к себе в комнату, откуда доносились дикие вопли и смех.

– Так, мам, забудь про поезд, – перебила меня Кася. – Ты с нами. Что тебе принести? Может, хочешь прилечь?

«Что значит "забудь"? – подумала я. – Да меня же оскорбили до глубины души».

– Поезд был просто ужасный, и…

– Давай поговорим о чем-нибудь еще, – мягко предложила она.

– Мне что, нельзя высказать свое мнение? – огрызнулась я.

Кася сделала вид, что не обратила внимания на эту вспышку гнева. Она заглянула к мальчикам и начала готовить ужин. Но меня заклинило. Меня бесила Кася, бесили мальчики и вообще все. Внезапно я поняла, что ужасно устала. И голова болела не переставая.

Я провела в Нью-Хейвене два дня, как и планировала. Но ни мне, ни моей семье так и не удалось толком отдохнуть.

Я никак не могла успокоиться и продолжала говорить о поезде. Я жаловалась на железнодорожную компанию Касе, Джейку и даже их друзьям, которые забежали поздороваться и пожелать мне скорейшего выздоровления. Они вежливо слушали, но на лицах читались их мысли: «Зачем вы нам это рассказываете? Это что, так важно?»

Конечно, это было важно. Чрезвычайно важно. Если они этого не понимали, то с ними точно что-то не так.

«"Амтрак" – дерьмо!» – эта мысль крутилась в моей голове, как игрушечный паровозик, ездящий по кругу. «"Амтрак" – дерьмо!» – снова и снова громко повторяла я любому, кто был готов слушать.

Но меня приводила в ярость не только железнодорожная компания. Меня раздражало, если мы садились обедать на пять минут позже, чем собирались. Я с трудом выносила, когда мальчишки начинали шуметь. Что бы ни делали мои родные, меня это бесило – и я не уставала им об этом сообщать.

На следующий день после моего приезда в меня врезался Себастьян, мчащийся куда-то с громким хохотом, и я вышла из себя. «Тихо! Прекрати! Хватит!» – сорвалась я. У него на глаза навернулись слезы. «Ты злая!» – выкрикнул он.

– Ой, да ладно! Какие мы обидчивые, слова сказать нельзя! Куда это годится!

Он разревелся и убежал. Кася выглянула из кухни.

– Правда, мам, чего ты злишься? Прямо на себя не похожа.

Я не могла поверить своим ушам.

Она что, с ним заодно? Я злюсь? Да что же это такое!

Я отвернулась. Мне больше не хотелось с ними разговаривать. Я ушла в гостевую комнату и закрыла дверь.

«Почему Кася спорит со мной? – думала я, лежа в темной спальне в обнимку с распухшей рукой. – Как она может так со мной обращаться?»

Не только я была обескуражена происходящим. Много позже я узнала, что в тот весенний день, пока я в одиночестве лежала наверху, Джейк и Кася на кухне говорили обо мне – тихо, чтобы я не услышала. Их поразило, что я так отчитала Себастьяна, в котором всегда души не чаяла. Я всегда была прямолинейной, но при этом относилась к близким с теплотой и безграничной любовью. Теперь же они видели, как я отстранилась ото всех и была постоянно на взводе, а мою одержимость поездами вообще объяснить было невозможно. Они не понимали, что происходит.

Кася думала, что причина в моем беспокойстве за результаты экспериментального лечения и страхе умереть. Она предположила, что у меня депрессия. Джейк в этом сомневался – ведь я и раньше сталкивалась со смертью, но никогда не замыкалась в себе, делилась с семьей и чувствами, и страхами. Но в одном они были единодушны – со мной что-то не так.

Мое странное поведение бросалось в глаза, но сама я не замечала в нем ничего необычного. Я не видела их растерянности, не понимала, что обижаю их. Закрывшись в гостевой комнате на втором этаже, я оказалась в своем маленьком мирке, который вращался вокруг мыслей о том, как плохо со мной обращаются и как отвратительно работает железнодорожный транспорт в Америке.

Да что с ними со всеми? Кася какая-то неприветливая, а мальчишки так много шумят – совсем избаловались! «Амтрак» – дерьмо!

Снова разболелась голова. Черт бы побрал эту жару.

Головная боль досаждала мне не так сильно, как зуд и другие побочные эффекты иммунотерапии, но я все же позвонила медсестре в Джорджтаун – просто на всякий случай. Я объяснила, что боль слабая и периодическая, и мы решили, что это не опасно, хотя медсестра попросила меня последить за собственным состоянием. Если бы это была внезапная острая боль, она насторожила бы меня, Касю или врачей. «И не с таким справлялись», – подумала я и не обратила внимания на этот сигнал тревоги.

Ни я, ни мои близкие не поняли, что глубоко в моей голове разразилась война не на жизнь, а на смерть. Отмершие клетки облученных опухолей образовали участки некротизированной – то есть мертвой – ткани. Иммунотерапия воздействовала и на эти старые опухоли, и на новые, которые обнаружил доктор Айзер накануне клинических испытаний. Активированные иммунотерапией Т-клетки нанесли смертельный удар, и теперь все опухоли, обнаруженные с января по апрель, были похожи на шесть маленьких трупов, застрявших у меня в голове. Нужно было, чтобы они распались на мелкие частицы и покинули мозг вместе с кровью и лимфой. Все ткани мозга воспалились и отекли от метастазов и двойного воздействия радиации и иммунотерапии. Более того, иммунотерапия прорвала барьер между кровеносной системой и центральной нервной системой, который обычно защищает мозг от проникновения токсинов и других веществ. В результате жидкость из мелких сосудов и капилляров попадала в мозг и возник отек, который врачи называют вазогенным.

Все это причиняло моему мозгу такой же вред, как мое поведение – моей семье. Я знала, что, возможно, мне придется дорого заплатить за этот шанс выжить, но понятия не имела, насколько высокой может оказаться эта цена. В моей лобной доле, которая так беспокоила доктора Айзера, поскольку отвечала за важнейшие когнитивные функции, разгорелось ожесточенное сражение.

Моя жизнь была под угрозой. Череп состоит из твердых костей и не может растянуться, тем самым облегчив давление на мозг. А значит, когда мозг отекает, выход только один – большое затылочное отверстие сзади у основания черепа, через которое мозговой ствол соединяется со спинным мозгом. Мозговой ствол – самый примитивный отдел мозга, но он контролирует первичные функции: дыхание, сердцебиение и кровяное давление. Если из-за отека он будет зажат или поврежден, это приведет к сердечно-легочной недостаточности и смерти.

Если бы я отдавала себе отчет в том, что моя лобная доля оказалась под ударом и это начало отражаться на моем характере, возможно, я бы вспомнила случай Финеаса Гейджа, железнодорожного рабочего, который в середине XIX века пережил страшнейшую травму головы. Личная трагедия этого человека ощутимо подстегнула развитие науки о мозге. Длинным железным ломом Гейдж уплотнял взрывчатку, заложенную внутрь горной породы для прокладки путей. Вдруг прогремел взрыв[19], и металлический прут, как копье, пробил его голову. Пройдя через левую щеку, левую часть мозга и почти целиком уничтожив лобную долю, он вышел из черепа сверху и отлетел еще метров на двадцать пять в сторону. Невероятно, но этот мужчина, которому тогда было двадцать пять, выжил и прожил еще одиннадцать лет – с огромной дыркой в голове и с сильно изменившимся характером. До трагедии он был приятным парнем, теперь же без конца сквернословил, не мог справиться с простейшими делами и не думал ни о ком, кроме себя. Его поведение стало настолько отвратительным, что он был уволен, после чего переезжал с места на место и в конце концов умер во время приступа судорог – неизвестно, были ли они связаны с этой ужасной травмой.

Произошедшее с Гейджем дало нам ключ к пониманию связи разума с лобной долей мозга, хотя эта связь оказалась не совсем такой, как предполагали ученые того времени. Они выдвинули теорию, что те части мозга, которые пострадали в результате травмы, контролировали поведение и личность человека. Однако сегодня мы знаем, что все еще сложнее. Эмоции, которые составляют основу нашей личности, образуются не в каком-то одном отделе мозга, как считалось раньше, а циркулируют повсюду, используя сложную нейросеть, механизмы которой нам все еще не до конца понятны.

Впрочем, совершенно очевидно, что лобная доля неразрывно связана с тем, как проявляется наша личность. У людей с поврежденной лобной долей – будь это результат травмы головы, как у Гейджа, рака, как у меня, или нейродегенеративного заболевания (например, болезни Альцгеймера) – часто коренным образом меняется характер. Иногда эти причудливые изменения связаны с расторможенностью и почти полным безразличием к последствиям собственных действий. В более ярких случаях может проявиться склонность к сквернословию и сексуально неприемлемому поведению.

Большинство проблем с психикой – от болезни Альцгеймера и шизофрении до биполярного расстройства и депрессии – изменяют эмоции больного, а значит, и его личность. Но всякий раз, когда чье-то поведение резко меняется, особенно если это происходит внезапно, причиной может быть проблема с лобной долей – например, опухоль или травма.

И мои головные боли, и изменения моего характера говорили о развившихся у меня серьезных проблемах. Из-за отека моя префронтальная кора стала похожа на подошедшее тесто в плотно закрытой кастрюле и перестала подсказывать, что надо остановиться и подумать, прежде чем браться за что-то. В каком-то смысле эта важнейшая область моего мозга откатилась на более раннюю стадию развития, и я стала мыслить как маленький ребенок, который еще не научился держать себя в руках и справляться с деликатными жизненными ситуациями.

Я понятия не имела, что со мной происходит что-то подобное. Если я и замечала что-то неладное, то списывала это на стресс от жары, напряженной поездки, шума и излишней активности внуков. Мне хотелось сбежать из этого хаоса и как можно скорее вернуться домой, к устоявшемуся режиму. Мне хотелось тишины и спокойствия. Я скучала по Миреку и не могла дождаться дня, когда мы снова будем вместе.

Я уехала из Нью-Хейвена 29 мая, на следующий день после того, как накричала на Себастьяна. Ошеломленные моим поведением дочь и внуки проводили меня до вокзала. Я поцеловала их на прощание, понимая, что буду скучать. Но меня тянуло домой.

Обратный путь прошел без происшествий, и Мирек встретил меня на Юнион-Стейшн. Я издали увидела его зеленый «Фольксваген Пассат» с креплением для велосипедов на крыше.

Увидев, как я вышла из поезда, он просиял.

– Как же рад тебя видеть, – Мирек наклонился, чтоб поцеловать меня. – Я так скучал!

Но я отстранилась.

– Я очень устала, – отрезала я. – И хочу домой.

Он бросил на меня озадаченный взгляд, в котором читалась обида.

– Что-то случилось? Я думал, ты прекрасно провела время.

– Зачем столько вопросов сразу? Я устала!

Он промолчал, но я еще не договорила.

– Вечно задаешь кучу вопросов, – прошипела я. – Это вообще нормально?

У него заблестели глаза. Это что, слезы? Ну и ладно.

Мирек не произнес больше ни слова. До дома мы ехали молча.

5

Яд

В начале июня я снова влилась в режим, который уже стал привычным: бесконечный поток врачей, медицинских осмотров – и при этом продолжала работать полный день. Меня стали ужасно раздражать любые, даже самые пустяковые недочеты в работе сотрудников. Раньше я старалась не обращать внимания на эти мелочи, но теперь не могла пройти мимо, не сделав замечания.

«Конечно, меня все бесит, – думала я про себя. – Я устала болеть. Устала от сыпи и опухшей руки. Я от всего устала». Головная боль то проходила, то снова возвращалась.

Когда наконец настал день приема у физиотерапевта, я не хотела идти. Рука по-прежнему доставляла неудобства, но я с отвращением думала об еще одной больнице, об очередном курсе лечения. Все эти визиты к врачам ни на секунду не давали мне забыть о болезни. И теперь, когда я так старалась не терять надежду, необходимость встречи с физиотерапевтом особенно раздражала. Меланома должна была отступить под напором чудодейственной новейшей терапии, которую я проходила. Я знала это наверняка.

Но я всегда держу слово, поэтому не стала ничего отменять и отправилась на прием. Это было недалеко, от моего дома прямо к больнице вела проселочная дорога, а оттуда я планировала сразу отправиться на работу.

За последние тридцать лет я бывала в этой больнице много раз и знала ее наизусть – мне, Миреку и Витеку делали там несколько не очень серьезных операций. Но в тот день, заехав на парковку, мне показалось, что я ошиблась адресом.

Все выглядело совершенно незнакомо. Парковка была организована совсем не так, как я помнила.

Здесь что, все переделали?

Я въехала в большой многоуровневый гараж. На первом этаже встать было негде, и я поехала дальше. Я целую вечность поднималась все выше и выше, круг за кругом, но по-прежнему не видела ни одного свободного места.

Я взобралась на самый верх, и меня ослепило солнце. «Ну и жара. Когда вернусь, в машину будет сесть невозможно», – подумала я, паркуясь.

По ступенькам я вернулась вниз. Но, добравшись до первого уровня, не обнаружила входа в больницу.

Его тоже куда-то перенесли?

С минуту поблуждав по парковке, я наконец-то нашла главный вход. Однако, зайдя в него, оказалась в запутанном лабиринте из коридоров, которые расходились во все стороны и были утыканы дверями, ведущими неизвестно куда.

Я снова потерялась. Неужели они перестроили все здание?

Внутри поднималось раздражение. «Зачем я вообще пришла? Ерунда какая-то, – ворчала я про себя. – И где регистратура? Неужели нельзя сделать так, чтобы пациентам было проще ориентироваться?»

Я спрашивала дорогу у разных людей, но, как бы они ни старались помочь, все равно не могла отыскать отделение физиотерапии.

Почему со мной так обращаются?! Как им только не стыдно, я же больна!

Чудом я наткнулась на регистратуру физиотерапевтического отделения. Внутри все кипело от негодования.

Отметившись, я села в приемной. Но облегчение от того, что я нашла нужный кабинет, быстро испарилось. На диване напротив кашлял маленький мальчик. Он хныкал и просил папу отвести его домой.

Меня это начало раздражать. Какого черта они пустили сюда больного ребенка? Мне же так плохо. Почему я должна это терпеть?

Чем сильнее он плакал, тем больше я злилась.

Это же физиотерапия для взрослых. Больных детей нужно отправлять в другую больницу. Их нужно изолировать! Он же может меня заразить!

Я ненавидела этого мальчишку. Ненавидела его отца. Ненавидела это место.

Эта пытка продолжалась еще какое-то время, и вот наконец вошла женщина в больничном халате и назвала мое имя. «Меня зовут Тереза, – улыбаясь, представилась она. – Рада с вами познакомиться».

Какая у нее натянутая улыбка. Совершенно неискренняя. Что ей от меня нужно? Лучше держать ухо востро.

Она прошла со мной в кабинет, предложила сесть и принялась осматривать мою руку.

– Лимфедема очень запущенная, – сказала она. – Вам надо было прийти раньше. Возможно, избавиться от отека уже не удастся. Я объясню, что нужно делать, чтобы не стало еще хуже, но вы должны будете четко выполнять все мои предписания. Иначе в руке возникнет очаг инфекции, а это может быть опасно для вашего здоровья.

Когда она уже перестанет бубнить? Какое же это все-таки унылое, скучное, ужасное место.

Я погрузилась в мысли об ужине. Интересно, Мирек купил лосося? Наверняка забыл. Вечно он забывает о том, что я прошу сделать. И как вообще он мог…

Ее голос ворвался в мои мысли: «Давайте я покажу, как перевязывать руку. Вам придется это делать еще месяц или два. Это очень важно, понимаете?»

Который час? Мне нужно домой. Особенно если Мирек забыл сходить в магазин. Нужно успеть приготовить ужин.

Физиотерапевт пристально посмотрела на меня и настойчиво повторила: «Без этого никак не обойтись».

Я сделала вид, что слушаю.

– Потом вместо перевязки вы будете использовать вот такой компрессионный рукав. – Она держала в руках длинный шланг телесного цвета, который можно было натянуть на всю длину руки, от запястья до подмышки. – А на ночь надевать другой, который будет сдавливать руку и не давать лимфе скапливаться.

Я посмотрела на рукав. Какая нелепая, уродливая штука.

– Вы что, шутите? – усмехнулась я. – Вы правда думаете, что я буду натягивать на себя эту ерунду? Она похожа на средневековое орудие пыток.

Она промолчала.

Кем она себя возомнила? Сидит тут с таким самодовольным видом.

– Я профессионал своего дела, и на мне лежит огромная ответственность, – продолжала я. – Вы представляете, как я буду выглядеть с перевязанной рукой и этими нелепыми рукавами? Может, они сгодятся для домохозяек, но я-то работаю в серьезном учреждении. Руковожу крупным отделом. Придумайте что-то получше.

Она молча продолжала на меня смотреть.

Не на ту напала.

– Почему нельзя просто сделать массаж и все? – выдвинула я предложение.

– Массаж сработает только вместе с этими компрессионными рукавами. У вас довольно серьезный случай. Вашей руке требуется срочное длительное лечение.

Мне не нравилось, как она на меня смотрит. Нахалка. Я поняла это сразу же, как увидела ее фальшивую улыбку.

– Я не собираюсь ничего носить на руке. Об этом и речи быть не может.

– Вам нужно будет прийти несколько раз, – настаивала она. – И прекратите со мной спорить.

– Несколько раз? – рассмеялась я. – У меня нет времени на это дерьмо!

Я встала, одарила ее убийственным взглядом, развернувшись, выскочила за дверь и промчалась через приемную в коридор. «Бред какой-то!» – громко воскликнула я на ходу.

Столько времени потеряла! Ну все, больше я сюда ни ногой. Кошмар! Вообще не соображают, что творят.

Я отыскала лестницу на парковке и начала подниматься наверх, навстречу солнцу. Сев в машину, я помчалась вниз по спиральному съезду. Наконец-то я могла поехать на работу. Мне хотелось забыть об этом абсурде и нормально провести день.

К этому времени на шоссе уже не было пробок – час пик прошел.

Конечно, на дорогах нет машин, все ведь уже на работе! И я тоже была бы там, если бы не проторчала больше часа в этой идиотской больнице.

Маршрут был простой: прямо по Кольцевой дороге, окружающей Вашингтон, до огромного кампуса Национального института психического здоровья в Бетесде. Это самое большое биомедицинское учреждение в мире – в десятках зданий, разбросанных по бывшей частной территории в несколько сотен акров, работает почти 21 тысяча федеральных служащих.

Несмотря на то, что бессмысленный прием у физиотерапевта меня страшно вымотал, я с головой погрузилась в работу и целый день решала задачи, связанные с Банком мозга. Как только я приехала, меня забросали вопросами. Один из лаборантов зашел уточнить, подходит ли нам мозг, который ему предлагают. Не успел он выйти, подошла другая сотрудница с похожим запросом. После этого я ответила на десяток писем от исследователей со всей страны, которые хотели бы получить наши образцы. Затем просмотрела самые свежие данные по нашему хранилищу.

Каждый раз, выходя в лабораторию, чтобы проверить, чем заняты сотрудники, я проходила мимо вазочки с шоколадками, которая стояла на столе у секретаря. У нее всегда там были насыпаны какие-нибудь конфеты, но я никогда их не трогала. Я не люблю нездоровую еду, особенно сладости. Но накануне эти шоколадки выглядели так привлекательно, что я поедала их целый день – просто не могла остановиться. И вот опять то же самое: каждый раз, проходя мимо, я брала из вазочки конфету и отправляла в рот. Никогда еще сладости так на меня не действовали!

Через пару дней после приема у физиотерапевта я была на кухне и резала овощи и мясо для жаркого к ужину. Пытаясь расслабиться, я потягивала вино и вдруг услышала стук в дверь. Мирек работал в кабинете наверху, так что открывать пришлось мне.

На ступеньках стоял, широко улыбаясь, мужчина лет тридцати.

– Здравствуйте, миссис Липска, – радостно поздоровался он.

Как странно. Он ведет себя так, будто мы знакомы. Но я никогда его раньше не видела. Что ему нужно? Что-то здесь нечисто. Я чувствую угрозу.

Не дожидаясь приглашения, он шагнул вперед, как будто собирался зайти в дом. Я преградила ему дорогу.

– Я Джон. Из службы по борьбе с вредителями, – он протянул руку, но я ее не пожала.

– Кто? – спросила я.

– Джон. Мы предоставляем вам услуги по борьбе с вредителями, помните?

Похоже, он что-то задумал.

– Мы уже двадцать лет проверяем, нет ли в вашем доме термитов, – продолжил он уже медленнее.

У него изменился голос – значит, понял, что я его раскусила.

– Мы договаривались о том, что я приду. Можно ли мне осмотреть дом? – спросил он.

– Осмотреть дом? Да неужели! – я постаралась, чтобы он заметил сарказм. – Зачем вы здесь на самом деле?

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Что вы собираетесь делать, хотелось бы мне знать? – спросила я еще раз.

Он начал что-то говорить о термитах. Это напомнило мне о чем-то важном.

– Муравьи! – заорала я. – Они повсюду!

Я метнулась на кухню.

– Идите сюда! Смотрите, вот! И вон там!

Я ткнула в подоконник, по которому в сторону задней двери и террасы ползли два крошечных муравья.

– Муравьи! Видите? А еще вам нужно посмотреть на пятно в подвале. Возможно, это плесень, – захлебывалась я словами. – Идите туда, скорей!

Он помчался вниз по ступенькам. Я вздохнула с облегчением, но через пару минут он вернулся и начал о чем-то говорить. Я уловила только одно слово: «химикаты».

Он собрался распылять какие-то химикаты.

– Химикаты! – подпрыгнула я, как от удара. – Какие еще «химикаты»?

Кажется, он испугался.

Я так и знала! Вот он и попался!

– Наши химикаты эффективно борются с муравьями и грибком, – запинаясь, неуверенно сказал он.

Ага! Все, игра окончена!

– От термитов у нас есть еще один аэрозоль. Не беспокойтесь, они все безопасны для здоровья, – добавил он.

– Безопасны? Химикаты? – орала я. – Химикаты – это яд! Вы что, не в курсе? Как можно говорить, что это безопасно?

– Безопасность клиентов у нас всегда на…

– Тогда расскажите мне, что в этих химикатах? Какой у них состав?

Он беспомощно смотрел на меня.

Я загнала его в угол!

– Вы понятия не имеете, не так ли? Безопасные? Как же! Я сама – химик. Меня не обманешь. У меня маленькие внуки! Вы что, хотите их отравить? Или всех нас? Это ваш план? Все химикаты токсичны. Я запрещаю вам использовать какие бы то ни было химикаты в этом доме.

Кто-то подошел ко мне сзади, и я поняла, что Мирек спустился вниз.

– Добрый день! Как поживаете? – спросил он у молодого человека.

Почему Мирек с ним так любезен? Этот незнакомец пытается нас отравить!

Мирек повернулся ко мне.

– Не волнуйся, сегодня он ничего делать не будет, – успокоил он меня. – Только осмотрит дом. Давайте я подпишу бумаги.

Мирек подошел к документам, которые молодой человек положил на кухонный стол.

– Ни за что! – я преградила ему путь к столу и, обернувшись к молодому человеку, проорала: – Вы уволены!

Он застыл, не веря своим ушам. Прежде чем Мирек успел отреагировать, я добавила:

– Вы больше не будете работать у нас. Кроме того, я позвоню вашему руководству и расскажу, что вы абсолютно некомпетентны. Как можно не знать состав аэрозоля, которым вы пользуетесь?!

Немыслимо! Что за идиот!

Я развернулась и выскочила из кухни, оставив незнакомца с Миреком.

Подобные отклонения от нормального поведения часто сигнализируют о том, что с мозгом творится что-то неладное. Мои чрезмерно эмоциональные реакции – ярость, подозрительность, нетерпимость – были признаками катастрофических нарушений в лобной доле. Но я не обратила никакого внимания на эти симптомы. Как эксперт по психическим заболеваниям, я, как никто другой, должна была заметить странности в своем поведении. Но я их не видела. Тогда я этого еще не знала, но шесть опухолей и отек вокруг них привели к нарушению работы префронтальной коры, которая отвечает за анализ собственных действий. То есть, чтобы я могла понять, что с префронтальной корой что-то не так, нужно было, чтобы она работала, – такой вот парадокс.

Такая неспособность распознать собственный недуг часто наблюдается у людей с расстройствами психики. Это состояние, которое называется «анозогнозия», возникает при многих неврологических и психиатрических нарушениях. Мы пока очень мало знаем о том, какие именно области мозга отвечают за способность осознавать собственное психическое здоровье. Но некоторые ученые предполагают, что она может быть связана с повреждениями центральной борозды[20], которая разделяет правое и левое полушария, а также с нарушениями в работе правого полушария[21].

У людей, страдающих шизофренией или биполярным расстройством, неспособность осознать свое состояние – это не отрицание и не защитный механизм, как может показаться, а, скорее, проявление самой болезни. Около 50 % больных шизофренией и 40 % пациентов с биполярным расстройством не понимают, что больны, не осознают свое состояние и не соглашаются с диагнозом[22]. Страдая от галлюцинаций и бреда, они не считают их симптомами психического заболевания. Даже в тех крайних случаях, когда пациенты слышат голоса и верят в свое божественное происхождение, они воспринимают это как реальность. Так как люди с шизофренией и биполярным расстройством, которые страдают от анозогнозии, не верят, что больны, они часто сопротивляются психиатрическому лечению[23]. Отказываются пить назначенные препараты или принимать участие в сеансах поведенческой терапии[24]. И на данный момент лекарства, которое вернуло бы людям возможность осознавать свое состояние, не существует.

Я, подобно больному шизофренией, не думала, что проблема во мне. Я была полностью уверена в своем психическом здоровье. Мне казалось, что это просто стресс или усталость, что меня выводят из себя бестолковое устройство больницы, беспричинное нытье ребенка в приемной, странный напористый мужчина, возникший на пороге моего дома. Я не могла связать эти моменты и прийти к тому, что проблема – не снаружи, а внутри моей головы. Ни у меня, ни у моих близких не было оснований полагать, что острая реакция на такие мелочи как-то связана с опухолями или лечением, которое я проходила, – в этот период мне не делали МРТ и никто не знал, что происходит с моим мозгом.

С каждым днем я все хуже ориентировалась в окружающей действительности, и мозг начал заполнять разрывы между тем, что было у меня в голове, и тем, что происходило на самом деле, конспирологическими теориями. Я с подозрением стала относиться к близким и коллегам и вечно была недовольна тем, что они не могут справиться даже с самыми простыми вещами. Я была уверена, что все, особенно члены семьи, что-то против меня замышляют.

Кася меня разлюбила. Думаю, что и Мирек тоже. Почему они говорят обо мне? Они что-то скрывают, я уверена. Но что? В чем же дело?

Подозрительность, иногда доходящая до паранойи, может быть симптомом множества психических заболеваний, включая болезнь Альцгеймера. Страдающие от нее люди могут обвинять своих партнеров в неверности, а сиделок – в воровстве, попытках навредить или даже убить. Нейрофизиологи не знают, какие именно сети нейронов или области мозга связаны с паранойей, но в некоторых случаях это состояние можно соотнести с проблемами в височной доле.

Неразбериха в моем мозге могла стать причиной чересчур бурных поведенческих реакций, но мои эмоции не были полностью иррациональными. У моей подозрительности была веская причина – ведь встревоженные близкие действительно обсуждали мое странное поведение. Их беспокоило, что с каждым днем все ярче и ярче проявлялись мои самые неприятные черты – потребность в организации и желание, чтобы все делалось по-моему. Я становилась худшей версией себя: эгоисткой, равнодушной к чувствам других. Куда-то пропала способность к эмпатии, которая всегда была так сильна. Раньше, когда Кася по телефону рассказывала о работе или проблемах с детьми, я внимательно ее слушала, теперь же грубо обрывала на полуслове. Мои эмоциональные связи с близкими, особенно с любящим мужем, обрывались одна за одной.

Почему одни активно сопереживают окружающим, а другие – законченные эгоисты? Этот вопрос, как и множество других, связанных с человеческим поведением, пока не имеет точного ответа. За эмпатию и другие сложные чувства отвечает не какой-то определенный участок мозга, а обширная сеть нейронных связей между его различными отделами. Скорее всего, дело в затейливом сочетании генетических факторов и условий среды. Важно все – как устроен мозг, как организованы его внутренние связи, как и в какой культуре был воспитан его обладатель. Личность каждого человека – результат сложного взаимодействия бесчисленных факторов, влияющих на работу мозга.

Тем не менее многие ученые полагают, что некоторые области мозга связаны с эмпатией сильнее других. К ним относится префронтальная кора, височная доля и островковая доля – маленький участок коры в глубине между лобной и височной долями. Это могло бы объяснить, почему потеря способности сопереживать другим – один из основных симптомов фронтотемпоральной, или лобно-височной, деменции (FTD)[25], вызванной прогрессирующим нейродегенеративным заболеванием со смертельным исходом.

Деменция – очень широкое понятие, оно включает в себя различные психические отклонения, такие как потеря памяти, нарушение когнитивных функций и проблемы в общении, которые наблюдаются у больного более года и серьезно мешают его повседневной жизни. Наиболее частая причина деменции – болезнь Альцгеймера, которую диагностируют у 60–80 % пациентов[26]. Для нее характерны расстройство памяти, нарушение речи и исполнительных функций. Деменцию вызывают и некоторые другие нейродегенеративные заболевания, а также инсульты, травмы мозга и инфекции, например сифилис и ВИЧ. По оценке Всемирной организации здравоохранения, около 47 миллионов человек во всем мире страдают той или иной формой деменции и каждый год диагностируют 10 миллионов новых случаев[27].

Поскольку мои симптомы появились совсем недавно и не были постоянными, их еще нельзя было расценить как признаки деменции. Но некоторые изменения личности, которые начали происходить со мной во время поездки в Нью-Хейвен, напоминали симптомы фронтотемпоральной деменции, поражающей лобную и височную доли. Больные с FTD, как правило, моложе пациентов с болезнью Альцгеймера: 60 % случаев диагностируется у людей среднего возраста, от 45 до 64 лет[28]. Из-за поражения лобной доли пациенты часто становятся расторможенными и теряют способность критически мыслить. Как ни печально, FTD иногда называют болезнью, вызывающей кризис среднего возраста. Одни пациенты демонстрируют неадекватное сексуальное поведение, другие устраивают набеги на магазины и скупают все подряд, тратя деньги без счета, третьи самозабвенно набрасываются на вредную еду. Они ведут себя так, как будто их «Я» со всеми импульсами и желаниями вырвалось из-под контроля «Сверх-Я». Обычно больные FTD перестают сопереживать окружающим[29] и не замечают, что делают что-то не так. Один из основных симптомов FTD (как и шизофрении, изучению которой я посвятила много лет, а также многих других расстройств) – неспособность пациентов осознать, что они больны.

Я не страдаю ни FTD, ни шизофренией, но из-за отека мозга вела себя как психически больной человек: если я присутствовала в каком-то месте физически, это еще не означало, что и разумом я тоже там. Окружающие перестали меня узнавать и не могли понять, почему я веду себя так странно. Я же не замечала их беспокойства.

Мир вокруг казался мне все более и более странным, и моя растерянность часто трансформировалось в злость.

Все вокруг занимаются какой-то ерундой, меня это раздражает! Нет, даже не раздражает, а приводит в бешенство!

Что творится на работе? Почему сотрудники не могут сделать все как положено, что с ними случилось? Вечно я должна исправлять чьи-то ошибки! И Мирек не лучше. Все делает не так. И сколько ему ни тверди, как правильно, все равно продолжает все портить. Просто невероятно.

Я осыпала его придирками.

– Почему ты положил салфетку сюда, а не туда? Это же глупо! – говорила я, готовя ужин. Или: – Ну что ты расселся? Неужели не видишь, что мне нужна помощь?

Каждый раз, когда я на него набрасывалась, он мягко просил меня успокоиться. Я этого терпеть не могла – он казался мне глупым и слабым. В итоге я только еще больше злилась.

Почему Мирек стал каким-то нытиком? Что с ним?

Он беспокоился о моем здоровье, постоянно спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь, уговаривал заняться тем, что мне нравится, – побегать или прокатиться на велосипеде. Это выводило меня из себя. Все чаще и чаще я избегала встречаться с ним взглядом. Мне было все равно, заденет это его или нет, что он подумает или почувствует. Мне было плевать, что происходит у него на работе или где-то еще. Я должна была сосредоточиться на более серьезных вещах.

Что мне съесть на завтрак? Все ли приборы на столе? Мирек опять куда-то засунул вилки так, что не найдешь! Почему он так со мной обращается? Где соль? Что же я собиралась приготовить на ужин? Не могу вспомнить. Надо же, впервые в жизни что-то забыла. Это реально меня беспокоит. А где Мирек?

Близкие, напуганные моим эгоизмом и вспышками гнева, ходили на цыпочках. И, когда я не слышала, делились друг с другом опасениями. Много позже я узнала, как Мирек звонил из своего кабинета наверху Касе и рассказывал ей, что ему со мной очень сложно, что его жизнь превратилась в каждодневную борьбу. Она слышала, что он с трудом сдерживает слезы.

Моя семья понимала, что я больше не та, кого они знали раньше. Я превратилась в злобную, придирчивую, эгоистичную версию самой себя. Черты моего характера не изменились, но оказались непомерно преувеличены, как на карикатуре.

Однако мое поведение было не настолько странным, чтобы близкие подняли тревогу и забеспокоились о моем здоровье. Я всегда говорила то, что думаю, – чаще, чем кто-либо в семье, все к этому привыкли. Все согласились, что мои опасения по поводу состава пестицидов не лишены смысла. Химикаты ведь и правда могут быть опасны для здоровья, так что я сорвалась на парня из службы борьбы с вредителями не совсем на ровном месте.

Так что мое неадекватное поведение продолжало беспрепятственно набирать обороты. А я, со своей стороны, не понимала, что что-то не так. Мозг работал неправильно, и я концентрировалась исключительно на собственных потребностях и не обращала внимания на признаки серьезных нарушений.

Меня беспокоило только одно – четвертый этап терапии. Я должна была закончить лечение во что бы то ни стало, даже если мне пришлось бы самой вести машину до больницы. Или пройти эти тридцать километров пешком, подползти к капельнице и самостоятельно ввести иглу в вену. Я была на все это готова. Чего бы мне это ни стоило.

6

В потемках

Я проводила на работе так же много времени, как и до постановки диагноза. И вела себя так, будто ничего не случилось: рецензировала научные публикации, управляла большим коллективом, разрабатывала детальные планы по развитию Банка мозга. Мы продолжали собирать образцы мозга умерших и активней налаживать сотрудничество с коллегами по всей стране, чтобы иметь возможность быстрее реагировать на запросы – их количество росло, так как наш Банк мозга становился все более известным. Я убедила начальство в том, что все уже в порядке, и рассылала бодрые письма с темой «Я себя отлично чувствую!».

И я действительно чувствовала себя прекрасно! С оптимизмом смотрела в будущее и надеялась победить рак. С началом иммунотерапии сил у меня поубавилось, но все же их вполне хватало на полный рабочий день, а при необходимости мне удавалось мобилизовать энергию на новый проект или совещание. Я была уверена, что прекрасно со всем справляюсь, несмотря на опухоли в мозге.

Но, конечно, это было не так.

То, чем я занималась, все чаще вызывало затруднения, мне было все трудней сосредоточиться на текущей задаче. Особенно сложно стало читать. Я начала перекладывать часть работы на сотрудников и посылала им письма, целиком написанные капслоком, что, как известно, в электронной переписке равноценно крику. Никогда раньше я себе такого не позволяла. Однажды вместо того, чтобы, как всегда, вычитать статью для серьезного академического журнала, я сразу переслала ее научному сотруднику с туповатой пометкой «СДеЛАйСРо4НО». А организаторам профессиональной конференции я однажды отправила такое письмо с просьбой забронировать мне отель:

Спасибо. Есть суперособое обстоятельство – я бьюсь со смертельной болезнью. Как федеральный служащий, я должна дождаться одобрения командировки и могу потратить только госустановленную суму

Про отель. Пару недель назад я уже спрашивала о размещении, но бес толку. Пожалуйста помогите! Спасибо. Барбарар

Я не видела в этом письме никаких ошибок, и никто мне ничего о нем не сказал.

Я не замечала и того, как становлюсь все более и более расторможенной и безразличной к тому, что думают окружающие. Где-то в июне я, например, перестала опускать жалюзи в ванной, когда принимала душ. Меня перестало волновать, что кто-то может меня увидеть. К чему эти лишние действия? И с какой стати я должна закрывать прекрасный вид на парк?

Примерно в это время я и вышла на пробежку без искусственной груди и со стекающей по телу краской для волос. Мой экстравагантный внешний вид поразил Мирека, я же не видела в нем ничего из ряда вон выходящего.

Я не осознавала, что со мной происходит. Отсутствие самокритики и механизмов торможения свойственно людям с нарушениями в лобной доле мозга, вызванными деменцией, инсультом, травмой, отеком и рядом других причин. Лобные доли позволяют нам предвидеть результат своих действий и избегать поступков, которые могут повлечь за собой нежелательные последствия. Ежедневно каждый из нас принимает тысячи подобных решений, в большинстве случаев даже не отдавая себе в этом отчета. Когда кто-то вдруг, как это случилось со мной, начинает игнорировать установленные обществом нормы, это серьезный признак нарушений в работе лобной доли.

Мозг с отключившейся лобной долей похож на лошадь, сорвавшуюся в галоп, стоило наезднику отпустить вожжи. Все чаще и чаще я просто делала то, что хотела и когда хотела. Я не замечала, что все шло вкривь и вкось, а если и замечала, то закрывала на это глаза.

В один из жарких и влажных дней в середине июня я отправилась на работу пораньше, чтобы не ехать в плотном потоке машин – водить становилось все сложнее. К вечеру я совершенно вымоталась. Я целый день работала без передышки, чтобы наверстать те часы, которые проводила под капельницей в отделении иммунотерапии и на приемах у врачей.

Я выглянула в окно и увидела, что над крышами института собираются тяжелые темные тучи. Скоро польет. Меня раздражала эта погода, и я чувствовала, что безумно устала.

Пора уходить. Сейчас же.

Я пулей вылетела из кабинета и помчалась на парковку. Моя машина всегда стояла на одном и том же месте, так как я приезжала рано, часто раньше всех, и его еще не успевали занять. Эта парковка была довольно далеко от здания, где я работала, – я любила немного пройтись в начале и конце рабочего дня, поэтому выбрала именно ее, а не одну из ближайших парковок.

Многие годы я довольно редко бывала внутри этой уродливой многоэтажной бетонной конструкции. Раньше, когда позволяла погода, я ездила на работу на велосипеде – около тридцати километров в одну сторону по живописной, обсаженной деревьями дорожке вдоль реки Потомак. Но теперь, после операции и иммунотерапии, сил и выносливости у меня поубавилось, и я стала ездить на работу на машине, хоть терпеть этого не могла. Мне казалось, будто я потеряла какую-то часть себя. Так что я была рада этой короткой прогулке, во время которой могла расслабиться и проветрить голову после работы.

Через десять минут я была на парковке. Но не увидела серебристую «Тойоту RAV4» на своем привычном месте.

Странно. Не помню, чтобы я оставляла машину где-то еще. Я же приехала рано, как обычно.

Я поднялась на один пролет вверх и спустилась обратно с другой стороны. Парковка была забита, но моей «Тойоты» нигде не было. Я обошла все этажи, пробираясь туда-сюда через ряды машин и осматривая каждую. Сначала я не понимала, что происходит, потом начала по-настоящему волноваться.

Кто-то угнал мою машину!

Или… я даже не знала, что еще могло произойти. Может, я припарковалась где-то еще и не могла вспомнить где?

Я вытащила из сумки ключ от машины, нажала на сигнализацию и услышала гудок – он прозвучал где-то вдали. Я пошла на звук, время от времени нажимая кнопку, чтобы машина просигналила снова.

Что происходит? Ерунда какая-то.

Я вернулась назад и снова нажала на кнопку на ключах. И снова услышала сигнал. Но как только я начинала идти на звук, то переставала его слышать. Снова и снова я нажимала на кнопку, слышала гудок, но не могла определить, где моя машина.

Я растерялась и не знала, куда идти. Я не понимала, что творится. Не понимала, что не так с этой Вселенной. Она постоянно устраивала мне непонятные и жестокие розыгрыши.

Я увидела, что в мою сторону шла какая-то женщина, и, поколебавшись, решила подойти к ней. Было очень стыдно признаться, что я не могу найти собственную машину! Но у меня не было выбора. Я устала бродить в потемках. Я хотела домой.

«Можете помочь мне найти машину? – попросила я. – Я не знаю, где припарковалась».

Она удивилась, но согласилась помочь. Взяв ключи, она нажала на кнопку сигнализации, и мы услышали гудок. «Должно быть, это где-то уровнем выше, – сказала она. – Посмотрите вот сюда, в зазор между этажами».

Я посмотрела туда, куда она показывала, и увидела свою серебристую «Тойоту». Она стояла на съезде между первым и вторым уровнем. Я понятия не имела, как она там оказалась. Я выхватила у женщины ключи и побежала вверх к своей машине. Она подмигнула мне фарами, как будто говоря: «Попалась!»

Я выдохнула с облегчением, но так и не могла понять, в чем дело.

Почему машина стоит здесь? Я не помню, чтобы я здесь останавливалась. Кто-то ее переставил? Зачем?

Еще в большем замешательстве я оказалась, сев в машину. Я ездила на ней вот уже три года, но, попытавшись пристегнуться, не смогла найти ремень безопасности. Протянув руку, как обычно, я не обнаружила никакого ремня – вместо этого моя рука высунулась в открытую дверцу и ухватила пустоту.

Я попробовала еще раз. То же самое. Я не могла ничего нащупать. Ухватиться было не за что. Ремень пропал.

Почему все так сложно? За что ни возьмусь – сплошные проблемы.

Мир вокруг казался странным, ненормальным, а особенно предательски вели себя машины. Я больше не понимала даже самых простых вещей, связанных с ними. Я оглянулась по сторонам, но так и не нашла ремень безопасности. Зато увидела распахнутую дверцу машины.

Я понимала, что ее нужно закрыть. Но никак не могла сообразить, как это связано с пропавшим ремнем. Какое-то время я просто сидела, а потом раздраженно захлопнула дверцу.

Громкий звук, как по волшебству, вернул меня в реальность. Я провела рукой по закрытой двери и тут же наткнулась на ремень. Он был там, где и должен был быть, – свисал со своего крепления внутри машины. Я потянула его на себя и, перекинув через грудь, щелкнула замком.

Наконец-то! Получилось! Можно ехать.

Я завела мотор и попыталась сдать назад, но застряла. Машину что-то держало. Я не могла двинуться с места. Сильнее надавив на педаль газа, я услышала отвратительный скрежет металла обо что-то твердое. Я нажала на тормоз и посмотрела влево. Каким-то образом край моей машины заехал под маленький грузовик, припаркованный рядом. Колесо или еще какая-то часть застряли под ним, и я не понимала, как так вышло.

Я попыталась проехать вперед, но скрежет стал еще громче. Я пробовала развернуться – то же самое. В отчаянии я изо всех сил надавила на педаль газа, стараясь не обращать внимания на жуткие удары, скрип и грохот, и наконец-то вырвалась из этой западни. Отъезжая, я заметила, что через левый бок моей машины протянулась вмятина. Но я не стала проверять, что с грузовиком. Мне было все равно. Я просто уехала.

Я направилась к выезду. Он был виден издалека, и я двинулась в ту сторону. Проезд был узкий и слегка изогнутый, но раньше мне это никогда не мешало. Я ездила тут сотни раз. Но в тот день он казался намного уже, совсем не таким, как обычно. Я ехала медленно, стараясь протиснуться через сжавшийся выезд. Но ничего не получалось.

Что они сделали с дорожками? Вечно что-то меняют в этом дурацком кампусе! Зачем перестроили выезд?

Послышался скрежет и звук удара о высокий бордюр.

Из будки выскочил смотритель парковки.

– Что вы творите? – заорал он.

– А как вы думаете? – пробормотала я, все больше раздражаясь. – Пытаюсь выбраться из этого идиотского гаража и поехать домой!

Он подошел ближе и стал руководить моими движениями, чтобы я могла выехать, – одно из колес застряло на высоком бордюре. Наконец мне удалось освободить его. Я покатила прочь, кипя от злости.

Мне было не по себе – казалось, против меня ополчилось мироздание. Не успела я доехать до дома, как, будто в подтверждение этого, небеса разверзлись и начался ливень.

В это время года в северной Вирджинии дожди, как в тропиках, начинаются внезапно и идут стеной. Видимость в такую погоду почти нулевая – мир прячется за серой, туманной, бесформенной водяной завесой. До заката оставалось еще несколько часов, но я не различала даже капот своей машины. Казалось, что все – дома, отбойники на шоссе и другие машины – смыло дождем. Я ехала вслепую.

Где-то впереди был дом – укромный уголок в лесу с видом на уютную улочку. Моя тихая гавань. Нужно было добраться туда как можно скорее. Тогда бы все наладилось. Но до дома было километров тридцать. Я свернула на оживленную четырехполосную дорогу. Машины стремительно пролетали мимо.

Куда они несутся на такой опасной скорости?

Пробравшись к нужному съезду, я выехала на Кольцевую дорогу, петляющую по пригородам Мэриленда и Вирджинии. Казалось, теперь должно стать проще. Я ездила здесь бессчетное количество раз. Но в тот день шоссе выглядело совсем иначе.

Почему я не могу сообразить, где я? Неужели из-за дождя?

Мне был нужен западный съезд на шоссе Литл-Ривер. Но я его не видела.

Я что, уже съехала на шоссе? Почему я этого не помню? Я заблудилась? Непонятно.

Я не знала, где я, но понимала, что еду уже не по трассе. Продолжая двигаться вперед, я вдруг вместо знакомых улиц и домов увидела огромный торговый комплекс. Серые здания, бескрайние парковки, въезды в темные гаражи.

Что я здесь делаю? Откуда здесь взялся этот мрачный торговый центр, который я ни разу в жизни не видела?

Я будто перенеслась в другое время или в параллельный мир. Все это было очень странно, но не сильно беспокоило и не пугало меня. Я чувствовала себя героем фильма, который во время грозы загадочным образом оказался там, куда никогда не планировал попасть. Все было не тем, чем казалось. И все было не так, как должно было быть.

Я хотела домой, но не знала, что делать. Притормозив на обочине, я свернула на большую парковку и стала вертеть в руках мобильный. На нем точно было приложение, которое помогло бы мне добраться до дома, но я не могла вспомнить какое. Я уставилась на иконки на экране, но все они казались мне незнакомыми. Я нажимала то на одну, то на другую, но все без толку. В конце концов я увидела значок навигатора Waze, ткнула на него и, следуя указаниям, поехала дальше.

В какой-то момент я проехала мимо большой строительной площадки – здание, которое на ней возводилось, занимало целый квартал. Оно сверкало новизной и казалось почти законченным. Огромная вывеска гласила, что скоро здесь откроется супермаркет Giant.

Giant! Как здорово! Вот бы в нашем районе тоже построили новый Giant!

Так, стоп. Это же и есть наш район! Я добралась до знакомых мест! Этот Giant строят у нас!

Но моя радость быстро испарилась. Да, скоро здесь появится наш новый продуктовый магазин. Но станет ли он моим? Доживу ли я до его открытия?

И вдруг я, сама не зная как, оказалась на подъездной дорожке к дому.

Моему мозгу становилось все сложнее работать нормально. Все чаще мне приходилось прилагать усилия для выполнения упорядоченных последовательных действий. Я больше не справлялась с теми простыми задачами, которые раньше не вызывали затруднений, не могла разложить их по полочкам в своей голове. Каждый шаг сам по себе был знаком и понятен, но последовательность действий в целом казалась чем-то таким же сложным, как эксперименты в лаборатории. Я знала, что без ремня безопасности ездить нельзя, и даже смутно представляла, где он находится. Но я не могла произвести элементарные действия, чтобы пристегнуться, хотя всего пару дней назад делала это автоматически.

Какая часть моего мозга перестала функционировать? Похоже, что нарушились связи между префронтальной корой и гиппокампом. Это неприятно напоминало о том, как я, изучая шизофрению, искусственно разрывала те же связи в мозгах крыс. Возможно, неработающие области можно было определить, если бы я прошла серию нейропсихологических тестов по мере того, как мое состояние ухудшалось. Но никто не проверял меня так, как я своих крыс когда-то, – с помощью контролируемых экспериментов, тщательно проработанных для того, чтобы проследить конкретные нарушения поведения. Но сходство с теми изувеченными грызунами и правда было: я не могла выбраться из лабиринта улиц своего уютного района и найти место, где было безопасно и где меня ожидало вкусное вознаграждение.

Мои затруднения были в чем-то похожи на те, что испытывают люди с диспраксией – синдромом, появляющимся при нарушении моторики и координации движений, а также потерей двигательной памяти. Диспраксия может быть вызвана нарушениями в развитии. Например, актер Дэниел Рэдклифф открыто рассказывает о своей борьбе с этим недугом. Также она встречается у пациентов с болезнью Альцгеймера, и ее симптомы со временем могут усугубляться. Сначала у больных возникают проблемы со сложными моторными навыками, позже они часто не могут выполнять и простые действия – например, почистить зубы. В конечном итоге некоторые теряют даже способность глотать.

С такими же сложностями сталкиваются те, у кого повреждена кора теменной доли мозга. Теменная доля также связана с умением читать и считать. Поэтому диспраксии часто сопутствуют дислексия и дискалькулия (проблемы с арифметикой, которые немного позже возникли и у меня). Если бы мы вовремя обратили на это внимание, то смогли бы предположить, что нарушения в моем мозге зашли довольно далеко.

Помимо диспраксии я страдала от потери зрительно-пространственной памяти. Именно поэтому мне было так сложно вспомнить, где я, и сориентироваться в пространстве. Схожие проблемы испытывают люди с топографической дезориентацией (DTD)[30], которые с раннего возраста, а иногда и с рождения путаются в знакомой обстановке. Так же, как я не могла найти дорогу к дому, где прожила уже тридцать лет, они не узнают хорошо известные им места, сколько бы раз ни ходили одним и тем же маршрутом. В моем случае такое состояние было временным и продлилось недолго, люди с подобным расстройством вынуждены мириться с этим всю жизнь.

В осуществление ориентации в пространстве вовлечены несколько областей мозга и богатая сеть нейронных связей между этими областями. Но ключевую роль играют префронтальная кора и гиппокамп. При врожденной топографической дезориентации, вероятно, нарушается связь именно между этими двумя областями – к такому мнению склоняются нейрофизиологи по результатам МРТ пациентов с этим редким расстройством.

Возможно, со мной происходило именно это. Похоже, моя префронтальная кора перестала нормально функционировать и, вероятно, начала терять связь с остальными частями мозга, включая не самый заметный, но такой важный гиппокамп. Возможно, из-за отсутствия сообщения между двумя этими отделами я и не могла понять, где нахожусь, даже когда ехала по району, который знала уже много лет.

Изменения в поведении не наводили близких на мысль о том, что мой мозг серьезно пострадал. В том числе и потому, что я не делилась с ними всем, с чем сталкивалась. Я даже не рассказала, как поцарапала машину. Перепады настроения легко объяснялись стрессом, вызванным страшным диагнозом, тяжелым лечением, переживаниями за семью и работу.

Но, несмотря ни на что, мой мозг продолжал неплохо справляться. Это было невероятно, особенно в свете того, что на самом деле в нем происходило и о чем моим близким, врачам и мне самой вскоре предстояло узнать.

7

В аду

Я умираю от головной боли.

Тупая и пульсирующая, она вскоре охватила не только голову, но и всю меня целиком. Часы в спальне показывали, что впереди еще полночи. Я лежала в кровати и не могла уснуть.

Я чувствовала, что где-то внутри тела зарождается буря. И вот внезапно ударила молния: желудок скрутило, накатила тошнота. Я вскочила с кровати, метнулась в ванную и склонилась над унитазом в приступе жесточайшей рвоты. Голова взорвалась страшной болью – казалось, череп вот-вот расколется на две половинки, но постепенно она отступила. Мне стало лучше, но я ощущала такую слабость, что не могла встать. Стояла на коленях перед унитазом и смотрела на странные кусочки пластика, плавающие в воде.

Я была в ужасе. Неужели меня только что вырвало таким количеством пластика?

Зачем они добавили в пиццу пластик? Это же яд. Они травят нас!

Накануне вечером, 16 июня, мы отмечали мою последнюю капельницу – я добежала до финишной черты, которую поклялась пересечь. Я ликовала, но вместе с тем чувствовала жуткую усталость, будто только что сдала выпускные экзамены лучше всех в классе или пробежала марафон. С иммунотерапией было покончено! Я смогла пережить эти три месяца, выдержав все побочные эффекты лечения – зудящую сыпь, проблемы с желудочно-кишечным трактом и щитовидной железой. В последний раз я провела в больнице больше шести часов – дольше, чем раньше. Пришлось ждать результатов анализа крови, потом врача и самих препаратов. Наконец прозрачные пластиковые пакеты доставили из аптеки, и лекарство потекло в мои вены – медленно, капля за каплей. После всего этого мы с Миреком были так вымотаны, что и думать не хотели о том, чтобы самим готовить ужин. Поэтому на обратном пути сделали то, что делаем очень редко, – остановились и купили пиццу навынос в местном ресторане.

Мы не очень любим ходить в рестораны или заказывать готовую еду – предпочитаем то, что готовлю я сама. А готовить я обожаю. Когда мы приехали в Америку, я ухватилась за возможности, которые предлагало немыслимое прежде разнообразие продуктов, и старалась готовить как можно чаще. Все эти годы я готовила для нас вне зависимости от того, каким был день, даже когда проходила химиотерапию или восстанавливалась после мастэктомии и операции на мозге. После каждого марафона или соревнования по триатлону я возвращалась уставшей, но сияющей от радости и занималась ужином. Обычно я готовлю что-то простое и полезное: пасту с жареными овощами и пармезаном, запеченную рыбу с картошкой и салатом из рукколы, острую курицу с чили, зеленым горошком, помидорами и луком. Мы с Миреком любим посидеть в просторной столовой с видом на лес, выпить по бокалу вина – или, что чаще, бутылочку на двоих. Мы рассказываем друг другу, как прошел день, отдыхаем после велосипедной прогулки, обсуждаем то, что рассказали Кася с Витеком или Мария. Ужинаем мы как минимум часа два – и это время принадлежит только нам, мы можем расслабиться и побыть вдвоем. А после ужина пьем крепкий горячий чай.

Глядя на кусочки пластика, плавающие в унитазе, я пожалела, что накануне мы отказались от своей традиции.

В ресторане в пиццу напихали пластик! Обрывки пластиковых пакетов! Чтобы пицца казалась больше и можно было содрать побольше денег! Я должна была догадаться! Сыр был такой белый и сморщенный, он выглядел подозрительно, еда вообще не может быть такой. И на вкус это было не похоже на настоящую хрустящую пиццу. Тесто внизу было какое-то мокрое. А сверху – прилипающий к зубам несъедобный пластик!

Меня разрывало от злости. Нас отравили!

– Мирек! Вставай! – влетела я в спальню. – Пицца! Она отравлена! Ее сделали из пластика!

Он сел в кровати и попытался успокоить меня.

– Это не яд, – мягко возразил он. – Пицца была не такая уж вкусная, но в ней не было пластика или еще чего-то такого.

– Нет, послушай, – я стояла на своем. – Меня только что вырвало ею. Пицца была пластиковая! Я видела, как он плавает в унитазе. Сыр был из пластика и тесто тоже!

– Но меня же не тошнит, – успокаивал меня Мирек. – Ты не думаешь, что это реакция на вчерашнюю капельницу?

– Ты что, мне не веришь? – завелась я еще больше. – Я видела его. Пластик. Они травят нас!

Он ласково похлопал меня по спине и предложил принести стакан воды.

– Ложись и постарайся заснуть. Тебе сразу станет лучше, – уговаривал он.

Я заявила, что мы никогда больше не пойдем в этот ресторан. Мирек согласился. Он заснул, а я продолжала лежать рядом, снедаемая злобой и подозрениями.

Почему Мирек не замечает, что происходит? Почему он защищает эту пиццерию?

Утром я позвонила Касе и рассказала, что в ближайшей пиццерии нас пытались отравить пластиком.

– Мам, – осторожно сказала она, – думаю, тебе нужно позвонить доктору Аткинсу или кому-то из его медсестер. Пожалуйста, свяжись с ними.

Я услышала тревогу в ее голосе.

– Дело не во мне! А в пиццерии!

Почему Кася мне не верит?

– Мам, позвони им, пожалуйста, – настаивала она.

– Нет, не стоит, я в порядке. Просто пицца была отвратительная, все дело в ней. Неважно, забудь. Все это уже в прошлом.

В среду и в четверг я сама ездила в офис, и рабочие дни в Банке мозга прошли без происшествий. В четверг после работы я пошла в бассейн, а потом за продуктами. Вернувшись домой с покупками, сказала Миреку, что чувствую себя отлично. Но после ужина, когда села за компьютер и попыталась продолжить записывать свои воспоминания, Мирек обратил внимание, что мне тяжело печатать, причем я сама не замечаю, с каким трудом мне это дается, не вижу чудовищных опечаток. Он ничего не сказал, но поднялся наверх и позвонил Касе. Они обсудили случай с пиццей и жуткую головную боль, которая была у меня накануне. Мое поведение очень их беспокоило.

На следующее утро, в пятницу, мне позвонила Кася.

– Я думаю, что тебе все-таки нужно связаться с доктором Аткинсом, – сказала она. – Я пришлю тебе черновик письма, а ты сможешь переслать его медсестрам.

Через пару минут я получила письмо, которое Кася написала за меня:

Дочь считает, что нужно обсудить с вами некоторые моменты, хотя я чувствую себя хорошо. Ее беспокоит, что мне стало труднее водить машину, я забываю некоторые вещи и могу пропустить поворот. Наверное, сказываются стресс и подавленное настроение, но, возможно, причина в другом. Учитывая длительные головные боли, особенно ту, которая была у меня вчера, она полагает, что поврежденные области моего мозга могли распухнуть или воспалиться. Не могли бы вы передать это доктору Аткинсу и узнать, что он думает? Большое спасибо.

Я была в ярости. Меня предала собственная дочь.

Кася – отличный врач, и я знала, как сильно она за меня беспокоится. Но она явно впала в истерику и перестала мыслить разумно. И уж точно перешла все допустимые границы! Можно подумать, проблема во мне!

С головой у меня все было в порядке, а жизненного опыта – побольше, чем у нее. Все близкие с уважением относились к моей интуиции и способности оценить состояние здоровья – как своего, так и всех остальных. Может, Кася и опытный врач, но если она плохо себя чувствовала, то всегда звонила мне. Когда болели ее дети, она тоже звонила мне. И не только за тем, чтобы я ее выслушала и успокоила. Она всегда просила совета: «Мам, как думаешь, это серьезно? Нужно обратиться к педиатру? А если температура подскочит? А если…» Я отвечала, что бы сделала на ее месте, и обычно она следовала моим советам. Я оставалась для нее мудрой матерью, которой можно верить. Почему же она стала так со мной обращаться?

Я написала ей ответ:

«Я не буду отправлять это. Может, я позвоню доктору, но, пожалуйста, не указывай мне, что делать. Твоя мама сама разберется со своей жизнью и поступит так, как посчитает нужным. Я знаю, ты переживаешь. Это очень трогательно, но, пожалуйста, дай мне все решить самой. У меня все в порядке!!!»

Пару секунд спустя от Каси пришло сообщение:

«Мама!!!!! Хорошо!!!! Я уважаю твое решение и сделаю все, как ты хочешь».

Я так и не поговорила с врачом. Немного позже Кася мне перезвонила и снова предложила связаться с ним от моего имени. По какой-то причине я перестала сопротивляться. Час спустя мне позвонила медсестра доктора Аткинса. Она сказала, что получила письмо от Каси, и попросила как можно скорее приехать в больницу. Она договорилась, что через час мне сделают МРТ.

– Поехали сделаем МРТ, – сказал Мирек. Он не давил на меня, но что-то в его голосе вызывало подозрения.

Почему Кася плетет против меня какие-то интриги? И Мирек с ней заодно! Они все сговорились!

Я была раздражена, но согласилась поехать. Взяв ключи от машины, я пошла к выходу.

– Ты стала не очень хорошо ориентироваться. Давай ты отдохнешь, а я сяду за руль? – предложил Мирек.

– Я всегда вожу сама! – возразила я и села на водительское место. Он неохотно сдался.

Но как только мы выехали на шоссе, он начал кричать:

– Осторожней! Смотри по сторонам!

Что ему от меня нужно?

– Ты заехала на соседнюю полосу! Вернись обратно! Нет, нет, ты снова выехала за разделительную. Назад, назад!

– Все в порядке, – упрямилась я. – Тебе с твоего места плохо видно. Что ты все время ко мне придираешься? Не можешь просто помолчать?

Но машины, ехавшие за нами, начали сигналить, и я вдруг заметила, что мы вот-вот врежемся в грузовик слева. В последнюю секунду я резко вывернула руль. Мирек закрыл лицо руками.

– Прекрати, ничего страшного не случилось. Тоже мне проблема. Успокойся.

Дальнейший путь прошел без приключений, и вскоре мы уже были в отделении МРТ Джорджтаунской больницы. Медсестра ввела мне в вену иглу, через которую будет поступать контрастное вещество. Я легла на узкий стол, и лаборант задвинул меня внутрь мощного магнита, похожего на тесную трубу. Мою голову надежно зафиксировали, тело обернули белыми простынями – я была похожа на мумию.

Я лежала неподвижно и слушала стук невидимых вибрирующих катушек – это включалось и выключалось магнитное поле. Внутри этой трубы ничего не было видно, и я осталась наедине с путаными мыслями, которые мелькали в воспаленном мозгу. «Тук-тук-тук, тук-тук» – то и дело меняя ритм и скорость, повторял аппарат МРТ. Это меня успокаивало. Мне нравилось быть одной. В этом тесном уютном коконе я чувствовала себя в безопасности. Сюда не проникал бесконечный поток раздражителей из внешнего мира.

Час спустя все закончилось. Я оделась и вышла к Миреку, который ждал в коридоре.

– Готово, – сказала я ему. – Поехали домой.

Но не успели мы дойти до парковки, как у Мирека зазвонил телефон:

– Что? Зачем? Ясно. Хорошо, мы сейчас будем.

Он повернулся ко мне:

– Нам срочно нужно в отделение неотложной помощи.

– Зачем? Что стряслось?

– Медсестра сказала, что у тебя сильнейший отек мозга.

По пути я почувствовала, что вернулась головная боль, сильная и назойливая.

В отделении неотложной помощи меня сразу отвели в кабинет и измерили давление. Оно оказалось очень высоким. Меня проводили в палату и уложили на кушетку за занавеской. Отовсюду доносились жуткие звуки боли и просьбы о помощи. Снаружи кто-то бегал, кричал, плакал. Все было так же, как и пять месяцев назад, когда в моем мозге обнаружили кровоточащую опухоль.

Но я совсем не волновалась. На самом деле я не совсем понимала, что мы здесь делаем. У Мирека было взволнованное лицо и грустные глаза, но я не могла понять, что его расстроило. Я пыталась подбодрить его, пробовала шутить. Но выражение его лица не менялось. Он просто смотрел на меня, держа за руку.

Через некоторое время зашел мой онколог доктор Аткинс в сопровождении двух медсестер. Они смотрели на меня с какой-то глубокой горечью. Я подумала, что произошла какая-то ошибка – не могли же они так беспокоиться обо мне. С чего бы?

– Снимок показал новые опухоли в мозге, – сказал доктор Аткинс. – Иммунотерапия не сработала. Мне очень жаль.

Я переводила взгляд с одного лица на другое. Мирек был мрачнее тучи. Доктор Аткинс казался разочарованным, как будто подвел меня.

Бедняга. Он не понимает, что со мной все в порядке!

– Также на снимке виден отек и серьезное воспаление мозговых тканей, – продолжил доктор. – Я назначил высокие дозы стероидов, чтобы уменьшить отечность как можно скорее. Вам придется лечь в больницу.

Бедный доктор Аткинс, как мне его жаль. Нужно его успокоить.

– Нет-нет, пожалуйста, подождите! – возразила я. – Не нужно стероидов! Я читала, что они понизят иммунный ответ и помешают лечению. Иммунотерапия сработала, я точно знаю. В этом нет сомнений. Жаль, что в моем мозге началось воспаление, но вы же в курсе, что такое бывает. При иммунотерапии это обычное дело: сначала ухудшение, а потом прорыв. Пожалуйста, не волнуйтесь. Со мной все будет хорошо.

Я посмотрела на доктора Аткинса, потом на Мирека – в его глазах стояли слезы. Обе медсестры, казалось, тоже вот-вот заплачут.

Все всполошились не по делу! Нужно объяснить им, что происходит. Может, тогда они успокоятся.

– В начале лечения опухоли часто увеличиваются, – сказала я. – Я читала об этом в нескольких научных публикациях всего пару недель назад, честное слово. Опухоли на снимке МРТ могут казаться больше, чем на самом деле, потому что мои Т-клетки сражаются с клетками меланомы и уничтожают их. То, что вы видите, говорит о битве, происходящей в мозге. Моему телу нужно время, чтобы очистить поле боя. Нам просто нужно подождать, поверьте.

Но доктор Аткинс покачал головой. Все собравшиеся смотрели куда-то сквозь меня, глаза у них блестели, а лица были обеспокоенными и мрачными. Они разговаривали друг с другом, совсем не слушая меня, и, склонившись над кроватью, обеспокоенно заглядывали мне в лицо.

Мне было их очень жалко, я хотела доказать им, что все в порядке.

Мирек сказал, что Кася выехала из Нью-Хейвена. Через пару часов она присоединилась к нам в палате, куда меня перевели. Ее приезд меня ошеломил.

– Кася, детка, не нужно было приезжать! Со мной все в порядке, поверь, – уверяла я ее.

Она расплакалась. Чтобы приехать ко мне, она отменила поездку в Италию, которую они с Джейком и мальчиками планировали целый год. Я была счастлива, что мы вместе, но меня ошарашило это ее внезапное решение и бурное проявление чувств.

– Ты слишком разволновалась из-за ерунды, – повторяла я. – У меня все хорошо. Я в порядке!

Было уже довольно поздно, и Кася прилегла рядом со мной, расстроенная и уставшая, – как тогда, в январе. Мне было приятно, что она рядом, но я так и не могла понять, зачем она сорвалась из дома. Я не знала, как еще убедить ее, Мирека и доктора Аткинса, что нет никаких причин для такого беспокойства.

Через пару часов Мирек и Кася отправились домой, пообещав вернуться утром.

– Конечно! – бодро согласилась я. – Со мной все будет в порядке. Мне ничего не нужно. Не волнуйтесь и не спешите, лучше покатайтесь с утра на велосипедах.

У меня с собой не было ни зубной щетки, ни запасной одежды, но я чувствовала себя хорошо и была на подъеме. Головная боль прошла. Через несколько часов я даже отправила им селфи, на котором лежу в больничной рубашке и улыбаюсь.

Но мне не удалось спокойно провести ночь. В больницах всегда так: шум и суматоха, яркий свет и писк аппаратов. На рассвете меня разбудила медсестра, которая проверила мои показатели и поменяла лекарства в капельнице. Я разозлилась из-за того, что меня разбудили, и поняла, что очень хочу есть – просто умираю от голода.

– Когда будет завтрак? – спросила я.

– Скоро, – ответила она.

– Но я хочу есть!

Селфи, которое я отправила мужу и дочери из Джорджтаунской больницы

Я голодна. Мне надо поесть! Я могла думать только о еде.

В семь утра завтрака все еще не было. Я не дождалась его ни в восемь, ни в девять и начала закипать от злости. Когда снова зашла медсестра, я набросилась на нее:

– Почему мне до сих пор не подали завтрак? Какая отвратительная больница. Страховая платит сотни долларов за каждый день моего пребывания здесь. Кошмар! Сам завтрак, наверное, стоит долларов сто, а его даже вовремя принести не могут!

Я жаловалась каждому, кто заходил в палату. В десять утра завтрака все еще не было. И Каси с Миреком тоже. Когда они наконец позвонили, я высказала свое возмущение тем, что они до сих пор не пришли и не принесли мне что-нибудь поесть. Положив трубку, я встала и, волоча за собой капельницу, дошла до поста медсестер, где потребовала еду. Мне попытались объяснить, что я здесь первый день, а на то, чтобы заказать завтрак для новых пациентов, всегда требуется чуть больше времени. Я бросилась дальше по коридору, остановила какого-то доктора и заставила его выслушать меня:

– Меня оставили без завтрака! Как не стыдно! Полная безответственность! За что только платит моя страховая!

Никому не удалось скрыться от моего гнева: ни медсестрам, ни другим пациентам. О ситуации с завтраком должен был знать каждый, и я приложила к этому все усилия.

В половине одиннадцатого мой завтрак наконец принесли. Одновременно приехали Кася с Миреком и привезли то, что я больше всего люблю есть по утрам, – овсянку с фруктами и орехами. Сперва я проглотила больничную еду, а потом угощение от близких. Но настроение не улучшилось. Я снова и снова жаловалась Касе и Миреку на запоздавший завтрак. Все медсестры и врачи, заходившие в палату, вместо приветствия слышали историю этой несправедливости. Они задавали вопросы о головной боли и других медицинских проблемах. Но я хотела говорить только о том, что меня не накормили вовремя. К тому же я не наелась и хотела добавки.

Я видела, что дочь нервничает. Она попросила меня прекратить.

– Мам, ты что, не понимаешь, что очень серьезно больна? – в ее глазах стояли слезы. – В твоем мозге нашли новые опухоли. Почему ты зацикливаешься на таких мелочах, как завтрак, как еда, когда в опасности твоя жизнь?

Я не могла поверить своим ушам:

– Завтрак – это мелочь? Нет, это важно! Для меня это очень важно!

Кася вышла из палаты. Я слышала, как за дверью она разговаривает с доктором, который пришел меня осмотреть. Она вернулась в слезах. Такой всплеск эмоций меня озадачил.

– Почему тебе так хочется говорить об опухолях и тому подобных вещах? – спросила я. – В чем смысл? Чего ты от меня хочешь? Ты слишком бурно на все реагируешь.

– Мама, ты серьезно больна. Ты этого не понимаешь?

– Ну что ты паникуешь. Успокойся! И что вы все на меня ополчились?!

– Я не узнаю тебя. Ты больше не та мама, которая всю жизнь была рядом со мной, – всхлипывала она.

Я молча уставилась в пространство.

Меня больше никто не любит. Они даже не на моей стороне в этой кошмарной ситуации с завтраком. Поверить не могу! Завтрак в половине одиннадцатого! За что мы платим?

Когда мне приносили поесть, я сметала с подносов все подчистую и просила родных привезти из дома еще чего-нибудь. Особенно я налегала на больничные крекеры – хрустела ими без перерыва и не могла остановиться. Все казалось таким вкусным.

На следующий день, в воскресенье, 21 июня, меня выписали из больницы. Я должна была и дальше принимать большие дозы стероидов, а через несколько дней у меня был назначен прием у доктора Аткинса – он собирался рассказать о моем состоянии и обсудить возможные варианты действий. До тех пор нам оставалось только ждать. Никто в семье уже не заговаривал о дальнейшем лечении. Призрак смерти снова поселился в доме.

Когда мы приехали домой, я все еще была голодна и решила заняться ужином. Но я не могла сориентироваться на собственной кухне: не находила ни кастрюль, ни сковородок – ничего. Мирек хотел сам приготовит ужин, но я велела оставить меня в покое. Кася тоже пыталась помочь, но я обрушилась на нее с такой критикой, что она ушла. В итоге мы ужинали втроем почти в полной тишине.

В последующие несколько дней мне становилось все труднее и труднее готовить. Я не понимала, как рассчитать ингредиенты в тех блюдах, которые обычно делала для нас с Миреком, чтобы количества еды хватило и на Касю тоже. Я путалась в пропорциях даже в самых простых рецептах. Не знала, сколько нужно воды и соли, чтобы приготовить пасту. Я совершенно разучилась планировать и не могла сообразить, с чего следует начать, чтобы поспеть к обеду, какие продукты куда и в какой момент добавлять. Я даже не могла испечь хлеб, хотя по традиции уже много лет делала это раз в неделю, используя закваску из Польши. Теперь же, несмотря на все старания, мне не удавалось вспомнить, как это делается.

Каждый из этих моментов меня расстраивал, но я не могла сопоставить эти факты и понять, что они означают. Я будто не помнила, что всего пару недель назад у меня все отлично получалось. Не видела связи между серьезными проблемами с мозгом и тем, что разучилась готовить любимые блюда.

Несмотря на все мучения, которые я испытывала на кухне, моя одержимость едой никуда не делась. С середины июня по начало июля я набрала четыре с половиной килограмма, но меня это не беспокоило. После январской операции на мозге я очень похудела – во мне было чуть больше 50 килограммов. Меньше во взрослом возрасте я не весила никогда. Однако вскоре я поправлюсь до 63 килограммов. Будь я здорова, мне, с моим ростом 167 сантиметров, это показалось бы чересчур. Но тогда мне было плевать. Люди часто набирают вес из-за стероидов, но в моем случае дело было не только в этом. Я постоянно что-то жевала, даже если есть не хотелось. Просто все выглядело таким вкусным, что устоять было невозможно. Да и зачем?

Кася опасалась, что такое количество сахара может мне навредить, и мягко предлагала попытаться обуздать этот зверский аппетит. Она эндокринолог, поэтому ее очень беспокоило, что стероиды, которые я принимала, в сочетании с большим количеством углеводов могут привести к гипергликемии.

– Мам, ты что, хочешь съесть все это мороженое?

– Отстань, – огрызалась я. – Нечего мне указывать, что можно есть, а что нет. Сама разберусь.

Тогда никто из нас этого не понимал, но моя прожорливость была классическим признаком проблем с лобной долей. При этом стероиды еще сильнее подстегивали неуемный аппетит. Люди с лобно-височной деменцией обычно очень быстро полнеют, потому что у них нарушен механизм, тормозящий желание есть. Когда префронтальная кора работает как положено, мы можем взвесить все за и против, чтобы решить, идти ли на поводу у своих желаний. Но, когда эта функция подавлена, мы просто делаем все что вздумается, не заботясь о последствиях.

Я люблю сладости, поэтому буду их есть. И точка.

В среду, 24 июня мы с Миреком и Касей поехали к доктору Аткинсу решать, что делать дальше. Мне было очень интересно, что же он скажет. Энергия от стероидов била через край, я чувствовала себя значительно лучше и знала, что иду на поправку, даже несмотря на новые опухоли.

Я с улыбкой подошла к регистратуре, чтобы отметиться. Мирек с Касей, наоборот, были в плохом настроении. Они сидели в приемной мрачнее тучи, пока нас не позвала ассистентка доктора Аткинса.

– Здравствуйте! – радостно поздоровалась я. – Очень рада снова вас видеть!

Она грустно улыбнулась и проводила нас в кабинет.

Вошел доктор Аткинс с очень серьезным лицом и попросил нас сесть. Три медсестры – Келли, Бриджит и Дороти – стояли рядом и были чем-то сильно расстроены.

– Добрый день! – бодро сказала я, стараясь поднять всем настроение. – Ну, что у нас плохого?

– Как вы уже знаете, – ответил доктор, – у вас в мозге появились новые опухоли и…

– Значит, нам придется с ними разобраться, – перебила я. – У меня и раньше появлялись опухоли. В конце концов они усохнут и пропадут, поверьте.

Медсестра по имени Бриджит, которая стояла ближе к двери, не сдержалась и заплакала. Она отвернулась, утирая слезы.

– Да правда! Все нормально! – убеждала я их. – Я же говорю…

– Судя по всему, в вашем мозге по меньшей мере восемнадцать опухолей, – сказал доктор Аткинс.

Кася ахнула.

– Как вам известно, их было три, когда вы начали клинические испытания, – продолжал он. – С момента последней МРТ появилось как минимум еще пятнадцать.

– Восемнадцать? – срывающимся голосом переспросила Кася.

Мирек, сидевший рядом со мной, напрягся, но промолчал.

– Думаю, это не совсем так, – возразила я. – То, что вы там увидели, скорее всего, воспаление или…

Доктор Аткинс остановил меня и предложил посмотреть на снимки у него в кабинете. Кася вышла за ним, но я не двинулась с места, и Мирек остался со мной. Когда они вернулись, в глазах Каси стояли слезы.

На снимках моего мозга четко виднелась россыпь черных точек, каждая размером с изюминку, – всего около восемнадцати, по словам доктора Аткинса. Самые крупные опухоли находились в лобной и теменной долях, но были и другие – в височной, в затылочной доле, в базальных ганглиях, расположенных в глубине мозга, которые помогают нам координировать движения. Позже Кася рассказала, что на снимках мой мозг был похож на ломоть хлеба с изюмом.

Самая большая опухоль, размером с миндалину, по словам доктора, находилась в лобной доле.

– Неудивительно, что ты сама на себя не похожа, – тихо сказала Кася.

– Брось, не так уж я изменилась!

Снимок моего мозга, сделанный 19 июня, на котором доктор Аткинс обнаружил новые опухоли (круглые образования) и обширный отек (белые области). Самая заметная опухоль – в верхней части снимка в префронтальной коре

Доктор Аткинс кивнул Касе и продолжил:

– Также на снимках видны несколько смазанных белых областей, которые указывают на сильнейший отек мозга.

– Мам, я люблю тебя, – проговорила Кася по-польски.

– Но от стероидов отек спадет! Мне уже намного лучше! – широко улыбаясь, сказала я.

Я обвела взглядом Мирека, молча смотревшего на меня, и медсестер, у которых опять глаза были на мокром месте.

Почему они так пессимистично настроены? Они все принимают слишком близко к сердцу. Можно подумать, настал конец света.

– Мне очень жаль, что иммунотерапия не помогла, – повторил доктор Аткинс. – Я надеялся, что она сработает.

Больше никто не сказал ни слова. В комнате повисла тяжелая тишина. Но я не сдавалась:

– Ну хорошо, а дальше что? Что будем делать?

– Мы проведем лучевую терапию, – ответил доктор. – Наш радиоонколог Шон Коллинз свяжется с вами в ближайшее время.

Но мы все понимали, что облучение – это не лекарство.

– А потом? – спросила я. – Что, если это не сработает?

Доктор Аткинс молчал.

– Пожалуйста, скажите мне, – попросила я. – Что будет потом?

Я чувствовала себя ученым, который спрашивает о подопытном образце в банке, как будто речь шла не о моей возможной смерти, а о чем-то совершенно постороннем.

– Вместе с отеком усилится давление на мозг, и вы, вероятно, впадет в кому, – ответил доктор.

Кома? Кома меня не пугает. Это звучит успокаивающе, как сон.

– А потом? – не отставала я.

– Потом… в конце концов вы умрете, – тихо сказал он.

– Ладно. Что мне делать сейчас? Как к этому подготовиться? – спросила я будничным тоном, как будто речь шла о ремонте навеса на заднем дворе.

Казалось, он не знал, что сказать, и, помолчав, наконец ответил:

– Пришло время приготовиться к худшему. Приведите свои дела в порядок.

Все, кто был в кабинете, с трудом сдерживали слезы.

Но мне плакать совсем не хотелось.

– Хорошо, – кивнула я. – Мне нравится действовать по плану. Значит, займусь делами.

Вдруг я поняла, что мне ничего не нужно делать, – я разобралась со всем еще несколько месяцев назад, когда у меня только обнаружили рак мозга. Осознание того, что я уже ко всему готова, наполнило меня спокойствием. Я была довольна собой.

А все остальные были убиты горем.

Как они все расстроены. Но я же в порядке. Они обязательно это поймут.

О смерти мы больше не говорили. Домой мы с Касей и Миреком ехали молча.

Я сидела на пассажирском месте и прокручивала в голове все, что читала об иммунотерапии в научной литературе. Я была уверена, что отек и новые опухоли – это временное явление и что все закончится выздоровлением. Я помнила, что в одном исследовании упоминалось несколько случаев, когда опухоли увеличились в размере, а затем сморщились и исчезли. Я не потеряла способности помнить прочитанное, и это придавало мне сил.

Я много лет изучала шизофрению и знала, что нарушения в работе мозга ведут к неспособности пациента оценивать ситуацию и осознавать, что он психически болен. Но в тот момент весь мой громадный профессиональный опыт был абсолютно бесполезен – я не видела, что рассудок и сама жизнь от меня ускользали.

Несколько дней спустя, в воскресенье, 28 июня, мы с Касей заехали в магазин для дома Home Depot.

Синий. Оранжевый. Розовый. Красный. Белый.

Под навесом в садовом отделе стояли ряды бальзаминов всех возможных оттенков.

– Мам, мы тут уже пятнадцать минут, – сказала Кася. – Выбери хоть какой-нибудь.

Но я никак не могла решить. Сколько цветов нам нужно? Каких? Мне нравились коралловые, но я не видела перед собой ничего подходящего. Может, вот это коралловый? Или нет. Я не уверена. Да и выглядят эти цветы несвежими, какими-то увядшими. Ну ладно, может, тогда взять не коралловые? Может, лучше красные?

Кася раздраженно вздохнула.

Мне не удавалось принять решение. Полчаса я пристально разглядывала бальзамины и наконец сдалась – взяла сиреневые. Или красные. Я так и не разобралась до конца. Мы сели в машину и Кася отвезла нас к ближайшему торговому центру, чтобы купить суши навынос – мы собирались отметить день рождения Мирека.

Через сорок пять минут после того, как мы уехали из Home Depot, я в одиночестве сидела за стойкой ресторана азиатской кухни. Вокруг суетились люди, громко переговариваясь на языках, которых я не понимала. В обед в этом недорогом заведении было очень оживленно. Здесь было много приезжих со всех концов света, особенно корейских иммигрантов последней волны, которые жили здесь, в северной части Вирджинии. Почему-то весь этот шум и гам казался мне забавным.

Он отвлекал меня от того затруднительного положения, в котором я оказалась. Никакие попытки собраться с мыслями не помогали. Снаружи было жарко, внутри – еще и душно. В воздухе витали экзотические ароматы – пахло кимчи и лапшой, маринованным мясом пулькоги, которое жарили на гриле прямо за столиками, имбирем, чесноком и соевым соусом. Как далека от всего этого была наша пресная польская кухня – пироги, капуста и мясо, которое тушат несколько часов кряду с луком и лесными грибами, пока они не превратятся в густую коричневатую кашицу. Мы почти не готовили все это дома – только по праздникам, когда хотелось отдать дань польским традициям и вспомнить вкус родины.

Для праздничного ужина Мирек попросил купить свое любимое блюдо – суши. Я чуть не забыла, что завтра, 29 июня, у него день рождения. Раз в неделю я звонила своей 87-летней маме в Польшу, и как раз этим утром во время разговора она спросила:

– А когда у Мирека день рождения, завтра?

Я не смогла вспомнить. Я знала, что в это время года мы отмечаем два дня рождения – Мирека и моего зятя Рышарда. Но чей был завтра? Я не знала.

– Думаю, да, – ответила я неуверенно.

Чтобы узнать наверняка, мне пришлось спросить у Каси:

– У кого завтра день рождения – у Мирека или у Рышарда? Никак не могу вспомнить.

– У Мирека. У Рышарда он был несколько дней назад.

Меня должно было удивить, что я не помнила, когда родился мужчина, который уже тридцать лет был моим мужем и которого я любила всем сердцем. Многие годы дата его рождения была паролем у меня на мобильном. Но я тогда почти ничему не удивлялась. Я многое не могла вспомнить. Особенно часто из головы вылетали числа и даты.

Завтра мне нужно было ехать на лучевую терапию, поэтому мы с Касей решили поздравить Мирека на день раньше. И вот я сидела в ресторане, уставившись в пространство перед собой. Официанткам наверняка было любопытно, чем я занята. Приветливо улыбаясь, они спрашивали, чем могут помочь, не нужно ли принести чего-нибудь еще. Я благодарила их и качала головой. Высокий красивый суши-шеф через стойку от меня готовил роллы: резал что-то яркое для начинки, скатывал голыми руками липкий рис, обернутый водорослями, поливал роллы аппетитными соусами. Ныряя рукой то в один, то в другой контейнер, он поглядывал на меня с легкой улыбкой.

Прошло уже двадцать минут с тех пор, как мне выдали заказ – большой коричневый пакет, в котором был сет роллов с угрем, лососем и белой рыбой, украшенных авокадо, васаби, водорослями, кунжутом и чем-то еще. А я все еще сидела за стойкой, уставившись в счет, и пыталась рассчитать чаевые.

Я была в тупике. Перед моими глазами был столбик цифр, нацарапанных на маленьком клочке бумаге, но я не могла понять, что они значат. Я помнила, что на чай оставляют двадцать процентов, но не понимала, что такое проценты. Сами по себе эти два слова – «двадцать процентов» – мне ни о чем не говорили. Что значит «двадцать процентов»? Как их посчитать?

Я вглядывалась в счет. Сколько стоили наши роллы? Кажется, семьдесят долларов. Итак, если это – стоимость заказа, как посчитать чаевые?

Я снова и снова прокручивала в голове эти вопросы, но ответа так и не было. Тогда я решила сменить тактику и начала перебирать случайные числа, пытаясь определить нужное по звучанию.

– Тридцать долларов? – прошептала я. – Или двадцать долларов? Нет, не то.

Я посматривала на дверь ресторана, за которой полчаса назад пропала Кася. Я вспомнила, что она хотела подогнать машину, чтобы не тащить пакет с покупкой слишком далеко.

Почему ее до сих пор нет?

Я чувствовала себя беспомощной. Открыв кошелек, я нашла десятидолларовую банкноту.

Хорошо, пусть будет десять долларов.

Я остановилась на этой случайной сумме и, положив банкноту на стойку, поспешила уйти, опасаясь, как бы меня не остановили и не начали расспрашивать. Я чувствовала себя мошенницей.

Все это время Кася сидела в машине перед входом в ресторан.

– Что случилось, мам? Почему ты так долго? – спросила она.

Я не знала, что сказать.

– Да ничего, – я попыталась выглядеть невозмутимо. – Как думаешь, десять долларов на чай – это нормально?

– Ты оставила чаевые? Это же был заказ на вынос, – удивилась она.

– Почему бы и нет? Правда, мне было сложно рассчитать нужную сумму.

Кася бросила на меня озадаченный взгляд.

– Сколько ты заплатила за суши? – спросила она.

Я засомневалась.

– Семьдесят долларов, – ответила я, испытав облегчение, что смогла вспомнить сумму.

– И ты не смогла посчитать, сколько будет двадцать процентов от семидесяти долларов?

– Нет. – Внезапно я осознала свою неадекватность.

По пути домой Кася начала задавать мне примеры:

– Сколько будет сто двадцать разделить на три?

Я задумалась.

– Не знаю.

– А двенадцать разделить на три?

– Без понятия.

– Сколько будет пять плюс десять?

– Пятнадцать! – радостно выпалила я.

– Восемнадцать минус пять?

Мы отмечаем день рождения Мирека и едим его любимые суши. Я только что узнала, что не знаю, как рассчитать чаевые, и вообще не могу выполнить простейшие арифметические действия

– Не знаю. Двенадцать?

Всю дорогу до дома я пыталась решать элементарные задачки. Оказалось, что я могу складывать простые числа. Но даже очень легкие примеры на вычитание, умножение и деление были за гранью моих возможностей. Эти математические действия как будто не помещались в голове.

Вернувшись домой, мы с Касей больше не затрагивали эту тему и, ничего не сказав Миреку, сели есть праздничные суши. Много позже дочь рассказала, что ей было очень больно наблюдать за тем, как я менялась, как на глазах слабел мой разум. Я всегда была сильной, многого добившейся личностью, обладала острым умом, именно я учила ее считать и мыслить логически, быть честной и радоваться жизни. И теперь Касе очень не хотелось меняться со мной ролями. Она не хотела, как врач, погружаться в мои симптомы, подмечать новые странности и ставить диагнозы. Ей нужна была ее любящая, веселая, разумная мама. А не эта запутавшаяся, злобная, погруженная в себя самозванка.

Как позже объяснил мне доктор Айзер, проблемы с математическими способностями – дискалькулия или акалькулия – скорее всего, были вызваны повреждениями и воспалением в теменной доле – области, которая находится сразу за лобной долей в верхней части мозга. Лобная и теменная доли вместе образуют около двух третей неокортекса – новой коры головного мозга, развитой только у людей, – который состоит из четырех долей. У пациентов с ранними стадиями деменции, которые страдают от дискалькулии, также находят повреждения и дефекты в лобной и теменной долях.

Ученым удалось связать определенные математические действия, такие как умножение и вычитание, с конкретными областями теменной доли. Поэтому у людей с повреждениями в каком-то конкретном сегменте могут быть проблемы только с одним из математических действий. Я могла складывать простые числа. Но с делением, вычитанием и умножением уже не справлялась. Возможно, отек в мозге повлиял на работу одних областей теменной доли, не затронув другие.

Повреждения в теменной доле, про которые рассказал доктор Аткинс во время нашего последнего визита, возможно, стали причиной и других проблем. Теменная доля играет большую роль в функционировании топографической памяти, в способности запоминать очертания и план местности, где мы уже были, или держать в голове карту. Она также необходима для координации движений и выполнения нетипичных задач, требующих особых умений. А еще благодаря ей мы можем осознать, что больны. Я потеряла почти все эти навыки.

Невероятно, но мои писательские способности, если их можно так назвать, совершенно не пострадали. Даже наоборот, несмотря на проблемы с краткосрочной памятью. Сохранилась и даже стала более ясной речь. Возможно, прилив творческой энергии объяснялся стероидами. Каждое утро я просыпалась в четыре-пять часов утра и устраивалась в кровати с ноутбуком на коленях. Голова кружилась от обилия мыслей и чувств, которые хотелось выразить. Воспоминания и эмоции подчас были настолько сильными и причудливыми, что мне просто необходимо было облечь их в слова – как для того, чтобы снять с себя их груз, так и для того, чтобы поделиться с миром этими яркими воспоминаниями, прежде чем они поблекнут. Перенося их на виртуальную бумагу, я будто компенсировала проблемы окружающей реальности.

Я писала о своем детстве в Польше, о том, как моя любимая бабушка на летних каникулах возила нас в глухие горные деревеньки в Бескидах. Меня переполняла радость, передо мной проплывали, казалось, давно забытые картины: коровий навоз, сладкий запах сена, я собираю грибы в лесу, перехожу вброд ледяные ручьи, ищу чернику с бабушкой и младшей сестренкой. С тех пор прошло больше пятидесяти лет, но мне очень хотелось сохранить эти живые моменты чистого счастья. Я вспоминала то время, когда мы с сестрой жили в совершенно другом мире, печатая страницу за страницей. И все это так ясно стояло у меня перед глазами, как будто случилось только вчера.

Когда в июле приехала Мария, я поделилась с ней своими записями. Ее поразило и обрадовало то, что я смогла вспомнить наше раннее детство в таких подробностях. Но по непонятной мне причине само это путешествие в прошлое ее расстроило. Позже я поняла, что она, как и другие члены семьи, думала о том, что скоро я умру и, кроме воспоминаний, от меня больше ничего не останется.

Весь июль меня навещали близкие: сначала приехали сестра с мужем, потом Кася, сын с Шайенн и снова Кася. Я была очень рада их компании, рада тому, что мне уделяют столько внимания. Однако при этом они были обеспокоены и подавлены. Я чувствовала, что происходит что-то ужасное и именно поэтому все крутятся вокруг меня, но не могла понять, что именно их так сильно тревожит. После того, как я начала принимать большие дозы стероидов, головная боль прошла. Я была в отличном настроении и не боялась новых метастазов, обнаруженных в моем мозге.

Опухоли. Новые опухоли. Так, ладно. Что мне сегодня приготовить на обед?

Я была почти счастлива. Полному счастью мешало лишь смутное ощущение, что семья знает что-то, чего не знаю я, какой-то страшный секрет, недоступный моему пониманию.

8

Лисички

Через неделю после выписки из больницы Джорджтаунского университета я вернулась туда же, в амбулаторное отделение, чтобы пройти курс лучевой терапии. Врачи собирались облучить около пятнадцати опухолей. Некоторые из них возникли недавно, поэтому не подвергались воздействию радиации до того, как я приняла участие в клиническом исследовании. Только две самые маленькие опухоли, чей размер не позволял как следует «прицелиться», решили пока не трогать.

Впервые мне предстояло лечение с помощью киберножа – на аппарате CyberKnife. В отличие от стереотаксической радиохирургии, с которой я столкнулась в марте после операции в больнице Бригама, эта роботизированная хирургическая система работает почти без участия человека. Как и тогда, в марте, меня привязали к каталке, а голову зафиксировали маской из пластиковой сетки, сделанной специально по моим меркам. Аппарат CyberKnife напичкан сложнейшим программным обеспечением, во время операции он, не переставая, делает компьютерную томографию мозга, которая определяет положение даже самых маленьких опухолей и реагирует на мельчайшие движения головы. Мощный рентген-аппарат, установленной на роботизированной «руке», с разных углов посылает в опухоли лучи высоких доз радиации. Несмотря на название, эта процедура абсолютно безболезненна и не требует надрезов. Но главное преимущество киберножа заключается в том, что облучению подвергаются только опухоли, а здоровые ткани остаются незатронутыми. Как и в стереотаксической хирургии, для успеха этой операции крайне важна слаженная работа и точные расчеты целой команды физиков (таких как моя сестра Мария Черминска, которая работает медицинским физиком в Бостоне), радиоонкологов (как доктор Коллинз из Джорджтаунской больницы и доктор Айзер из больницы Бригама) и дозиметристов, которые определяют дозы радиации и оптимальные траектории лучей для того, чтобы не задеть здоровые ткани.

Пока кибернож уничтожал опухоли, я, стараясь не шевелиться, лежала в полутемной комнате и смотрела в потолок. Мои мыcли улетали далеко, в них я бродила среди лугов и лесов, ярко светило солнце, а по небу скользили воображаемые воздушные змеи. Я сочиняла стихи на польском о том, как раны в моем мозге покрываются зеленой травой и цветущими фиалками, а вся горечь последних дней медленно растворяется в лесу.

ОБЛУЧЕНИЕ МОЗГА

Моя израненная голова – вся в темных пятнах,

Как зимний газон, в следах от цветочных горшков,

которые занесли внутрь.

Из этой черной земли, как из клумбы, прорастают цветы.

Зеленая трава, одуванчики и фиалки разгоняют мрак.

Капли тихой печали падают на мой воспаленный мозг.

Эта живительная влага веселит душу и смягчает боль,

Ну и что, что голова теперь цветет и колосится.

Ей смешно,

Она хихикает и улыбается,

Хохочет и мечтает,

Потому что все еще жива.

Наконец процедура окончилась, и я могла отправляться домой. У меня все затекло, я очень устала, но испытывала облегчение – еще одна миссия в войне за мою жизнь завершилась. В ближайшее время оставалось только ждать и надеяться.

Весь следующий день я отдыхала. Вокруг были муж и дети – Витек с Шайенн тоже приехали, – и я была почти так же счастлива, как раньше, когда все было хорошо.

На второе утро после процедуры я проснулась очень рано, чувствуя себя здоровой и сильной, как будто кто-то взял и стер последние несколько недель, за которые нам столько пришлось пережить. Стоял прекрасный летний день, и я предложила немного потренироваться в лесу в нашем любимом парке Принца Уильяма. Эта огромная территория с километрами пешеходных дорожек была обустроена во время Великой депрессии безработными, нанятыми Управлением промышленно-строительных работ общественного назначения.

В то время Витек, Шайенн и Кася готовились к соревнованию по триатлону. После поставленного в январе диагноза мне пришлось забросить тренировки, хотя, несмотря ни на что, спортом я заниматься не прекратила. Почти каждый день, вне зависимости от состояния, я бегала, ходила пешком, плавала или ездила на велосипеде. В тот день, как и всегда, я была только рада любой физической активности. Ходила я теперь гораздо медленнее, но прогулка в лесу даже в таком темпе очень успокаивала. Вокруг были мои близкие, и я подумала, что это – прекрасная возможность ненадолго забыть о врачах и больничных палатах. Мне как воздух нужна была эта прогулка. Так хотелось снова почувствовать себя нормальной!

Через парк по холмам петляет круговая асфальтированная дорожка длиной около двенадцати километров. Готовясь к соревнованию по триатлону, я делала по ней четыре-пять кругов на велосипеде, а потом еще разок бегом. Но меня только что выписали из больницы с отеком мозга, к тому же всего два дня назад я прошла лучевую терапию, поэтому решила не напрягаться. Я собралась пройти всего один круг пешком.

– Ты уверена? – обеспокоенно спросил Мирек.

На протяжении всей совместной жизни мы постоянно заботились друг о друге, но с тех пор, как я заболела, Мирек просто помешался на моем здоровье.

– Я в порядке, – заверила я его, – в полном порядке.

Мирек погрузил их с Касей велосипеды в «Тойоту», и мы выехали. Витек и Шайенн ехали следом на своей машине. Когда мы добрались до маленькой парковки, которой обычно пользуемся, было уже жарко. Мы договорились, что после тренировки встретимся у машин и закатим пикник в парке. Пока мы всей толпой шли к дорожке, каждый вызвался присматривать за мной во время этой прогулки.

Витек, Шайенн и Кася сели на велосипеды и уехали. Мирек чмокнул меня в щеку, обнял и укатил следом за ними.

Я вышла на дорожку и пошла вперед, шагая широко и уверенно, задавая себе темп взмахами рук. Запахи леса, чириканье птиц, ветер, играющий в верхушках деревьев, – все это наполняло меня радостью. Я была свободна и с наслаждением вдыхала ароматный воздух.

Примерно через час я вышла к большой поляне, сплошь покрытой лисичками. Вся наша семья обожает эти мясистые золотистые грибы за их пряный запах и вкус. Они напоминают нам о Польше, где росли повсюду, а мы собирали их в лесу вокруг дачи или в пригородах Варшавы. Обычно мы готовим их с разными соусами или просто обжариваем в оливковом масле и едим с омлетом.

Целая поляна лисичек привела меня в восторг, и я захотела собрать как можно больше. Но у меня с собой не было никакой сумки, так что я продолжила шагать вперед. Вскоре навстречу выехал Мирек.

– Я недавно прошла мимо большой поляны с личиками, – сказала я. – Может, доедешь до машины, возьмешь пакет и соберешь немного? Сделаем с ними омлет на завтрак.

Мирек поехал к парковке, а я пошла дальше. Еще через полтора часа, пройдя весь круг быстрым шагом, я вернулась к машинам.

Два с половиной часа назад я была полна сил, сейчас же так вымоталась – и физически, и эмоционально, будто пробежала марафон. Мне нужно было срочно поесть и отдохнуть.

Но, к моему удивлению, Мирек еще не вернулся.

Позвоню ему.

Однако я не могла вспомнить его номер. И по какой-то необъяснимой причине не могла сообразить, как найти его в телефоне. Я покрутила в руках мобильный и вдруг вообще забыла, что собиралась сделать.

Что происходит? А, да, я хочу позвонить Миреку. Но где же его номер? Как его набрать?

Я возилась с телефоном, пытаясь понять, что к чему. Снова и снова мне приходилось напоминать себе, что вообще я пытаюсь сделать. Наконец я нашла номер Мирека в списке контактов и позвонила ему.

– Здесь так много лисичек! – радостно откликнулся он. – Я набрал целый пакет!

– Нам сейчас же нужно поесть! – сердито выпалила я.

– Отлично, давай! Жду тебя здесь.

– Нет! Ты приезжай сюда!

– Я не могу доехать на велосипеде – грибы раздавлю. Жду тебя на обочине.

Положив трубку, я поняла, что понятия не имею, как его найти.

Я знаю этот парк так же хорошо, как собственный задний двор. На протяжении многих лет я сотни раз гуляла здесь, бегала или каталась на велосипеде. Всего около часа назад я сама объясняла Миреку, где искать лисички. И вдруг моя голова перестала работать. Я представить не могла, где он находится. Сесть за руль и доехать до него казалось задачей фантастической и абсолютно невыполнимой.

Я стояла, зажав мобильный в руке, и кипела от злости.

Как, черт возьми, я его найду?

Я решила перезвонить. И опять не знала, как найти нужный номер.

Казалось, что все мысли спутались. Как ему позвонить? Я старалась сосредоточиться на этой простой задаче, пробовала снова и снова. После множества попыток я наконец нашла нужный номер, но к этому моменту уже страшно нервничала и все сильнее злилась.

– Мирек, вернись сюда сейчас же! – закричала я. – Я не знаю, где ты!

– Просто езжай вперед по дороге, – ответил он. – Мимо не проскочишь.

– Скажи, в какую сторону! – взмолилась я.

– Дорогая, здесь же одностороннее движение.

Это запутало меня еще больше. Что значит «одностороннее»? Бессмыслица какая-то. Я ездила по этой круговой дороге десятки раз, но теперь поиски на ней Мирека казались сложнейшим квестом, который я была неспособна выполнить.

– Я не знаю, где ты! – повторила я, срываясь на крик.

– Дорога идет по кругу. Просто поезжай вперед, – ответил он и повесил трубку.

Я была в бешенстве. Я снова начала искать его номер. Теперь на это ушло еще больше времени.

– Где ты? – я была на грани истерики.

– Я же сказал! Просто садись в машину и приезжай ко мне.

– Нет, нет, возвращайся сюда сам. Я устала!

– Выйдет гораздо быстрее, если ты подъедешь сюда, – он тоже начал сердиться.

Шайенн закончила пробежку, вышла к парковке и с недоумением прислушивалась к нашему с Миреком спору. Я объяснила ей, что именно меня расстроило, – то есть проскулила, что не знаю, где он, – и она предложила подъехать к Миреку на своей машине.

– Ну уж нет, – огрызнулась я, – пусть торчит там со своими дурацкими лисичками!

– Может, пройдемся? – мягко предложила Шайенн. – Пока ждем Витека.

Но мне гулять не хотелось. Я была в ярости и в конце концов решила сама поехать и найти мужа. Я села в машину и завела мотор. Но куда же ехать: налево или направо? Я никак не могла сообразить.

В итоге я двинулась наугад. Я была в замешательстве, и раздражение внутри все нарастало. Деревья, лужайки – все вокруг казалось знакомым и незнакомым одновременно. И как я ни пыталась выудить из глубин памяти, что значит «круговая дорога», все было тщетно.

Я ехала очень медленно, злость переросла в настоящее бешенство. Я зациклилась на поведении Мирека.

Я устала, я хочу есть, а он желает, чтобы я ездила и искала его? А если бы он заблудился в огромном лесу где-нибудь за границей?! Сам во всем виноват, во всем! Даже не объяснил толком, куда ехать!

Я увидела, что навстречу бегут Кася и Витек – они уже закончили велосипедную часть тренировки. Обычно я всегда рада видеть любимых детей, но в тот раз все шло наперекосяк. Я остановилась, и Кася села в машину. Витек побежал дальше, чтобы встретиться с Шайенн на парковке.

Увидев, что я хмурюсь, Кася спросила:

– Мам, почему ты злишься?

– У Мирека все так долго! Я хочу домой! Pieprzone kurki! Чертовы грибы!

– Мирек собирает грибы, – примирительно сказала она. – Мы почти на месте, мам, просто проедь еще немного вперед, – подсказывала она мне, но теперь я злилась и на нее тоже.

– Откуда ты знаешь, что нужно ехать прямо? Мне это надоело. Почему я виновата в том, что здесь этот дурацкий круг и парк? Почему опять я во всем виновата?!

Ее глаза наполнились слезами.

– Мы с тобой, мы рядом. Почему ты злишься?

– Потому что он опоздал! – почти заорала я.

И тут впереди я увидела Мирека. Его велосипед был прислонен к дереву, а сам он стоял на обочине с полным пакетом грибов и, улыбаясь, махал нам. Закрепив велосипед на крыше машины, он залез внутрь вместе со своей добычей. Сначала он не понял, в каком я состоянии.

– Вы только посмотрите на это! – радостно воскликнул он.

Я не собиралась ни на что смотреть. Мне хотелось вышвырнуть все эти лисички в окно.

– Мне нужно поесть! – рявкнула я. Мирек потрясенно на меня посмотрел.

Кася предложила повести машину, и я пересела на пассажирское сиденье, слишком уставшая, чтобы спорить. В гнетущей тишине мы добрались до места для пикника, где встретились с Витеком и Шайенн. Пока они раскладывали скатерть и доставали сэндвичи, фрукты и злаковые батончики, я продолжала кипеть от злости. Мы ели быстро и почти не разговаривали – моя необъяснимая ярость действовала всем на нервы. После еды мне стало немного легче, но я все еще чувствовала себя изможденной и злой на весь белый свет.

Когда мы вернулись домой, Витек пошел мыть лисички, а я поднялась наверх подремать.

Через час я проснулась и спустилась в кухню готовить ужин. С каждым днем готовить становилось все сложнее, но в тот день я вообще не могла понять, что делать. Не помнила даже самых простых вещей.

– Где кастрюли? Где ложки? – ворчала я. – Куда все подевалось?

Я ничего не могла найти! Они все переставили без моего ведома! Я в бешенстве открывала и закрывала ящики и хлопала дверцами.

Все не так, все переделано! За что они так со мной?!

В конце концов я нашла все необходимое, но простейший рецепт, по которому я готовила сотни раз, вдруг превратился в заковыристое математическое уравнение.

Я пыталась вспомнить, какие продукты мне нужны, и понять, где они хранятся. Но это было неимоверно трудно! Я заводилась все сильнее, чертыхалась и громыхала шкафами. Мирек заглянул на кухню и предложил помочь.

– Нет! – заорала я. – Я сама сделаю ужин! Я всегда готовлю ужин! Я не перестану этим заниматься лишь потому, что вы всё здесь переставили!

Мы с Касей уплетаем омлет с лисичками на следующий день после той злосчастной поездки

Мне удалось состряпать какое-то непонятное варево, которое они из приличия съели. Все были напряжены, ужинали молча, и остаток вечера я почти ни с кем не разговаривала. А если что и говорила, то это опять были сплошные претензии.

Я с трудом справлялась с простейшими задачами, но рвалась вперед, особенно в том, что касалось моего любимого спорта. Я ни в какую не хотела менять свои привычки и отказываться от тренировок. Ведь такое бы означало, что я не в порядке и признаю это. И напротив – изнурительные занятия спортом доказали бы, что я могу преодолеть любые препятствия и победить даже такого врага, как рак мозга.

Но эти представления о собственной мощи и силе были всего лишь иллюзией, порожденной большими дозами стероидов и моим прирожденным стремлением выжить во что бы то ни стало.

Я чувствовала себя лучше, но префронтальная кора моего мозга не работала как положено. Всего несколько дней назад она была сдавлена и прижата к внутренней стороне черепа из-за отека и воспаления. Если бы не высокие дозы стероидов, которые мне назначили в отделении неотложной помощи, в префронтальной коре могли бы произойти необратимые изменения и я бы навсегда потеряла способность критически оценивать происходящее и проявлять эмпатию, а также многие социальные навыки и черты, свойственные моей личности. Если бы мы вовремя не заметили отек, то мог бы пострадать мозговой ствол, и тогда я бы умерла от остановки сердца и дыхания.

Из-за того, что работа лобной доли была по-прежнему нарушена, мозг не мог адекватно реагировать на сложные, требующие усилий задачи. В то утро, до того, как мы поехали в парк, в знакомой домашней обстановке я вела себя нормально. И это заставило всех нас поверить, что со мной все в порядке – в особенности когда я уверяла, что вполне могу прогуляться по лесу в одиночку.

Но, пройдя 12 километров, я очень устала и проголодалась. После двух с половиной часов быстрой ходьбы мой истощенный, обессиленный мозг почти ни с чем не справлялся и перешел в режим выживания. Он отказывался работать, когда требовалось разобраться с чем-то хоть немного сложным: найти телефон Мирека, позвонить ему, осознать необходимость приехать за ним, восстановить в памяти, где он находится, понять, что дорога круговая, вспомнить направление одностороннего движения. Поврежденный мозг оказался перегружен информацией, и нейронные связи, которые проходят внутри фронтальной коры и соединяют ее с другими областями мозга, были забиты, как дороги в час пик. В конце концов у меня отключилась способность к сложному мышлению. Мозг завис (слишком много запросов!) и начал игнорировать все, кроме самых базовых потребностей. «Отдохни, отдохни, отдохни, – твердил он мне. – Отдохни и поешь! Твоя жизнь под угрозой!»

Скажите голодному дошкольнику или даже ребенку лет восьми, что ужин скоро будет готов, но сначала нужно решить какую-нибудь задачу. Он закатит истерику, будет плакать, кричать и обзываться. Развитие лобных долей у человека заканчивается только к 25–30 годам, до этого мы во многом находимся во власти инстинктов и базовых эмоций, связанных с выживанием. Ребенок еще не может контролировать свои побуждения, мыслить рационально и надолго задерживать внимание на конкретном объекте. Он не в состоянии понять сам принцип ожидания награды (еды), ведь его мозг говорит, что поесть нужно прямо сейчас.

Попробуйте провести такой же эксперимент со спортсменом, который только что пробежал марафон. Предложив ему решить даже самую простую математическую задачку, вы рискуете получить оплеуху. Энергетические запасы организма подошли к концу, и мозг направляет все, что осталось, в те области, которые отвечают за выживание. На первый план выходит лимбическая система, которая контролирует основные функции организма – например, работу сердца и легких, а также базовые эмоции, такие как страх. Лобная доля позволяет нам решать сложные задачи, отвечает за те когнитивные функции (например, за осознанный выбор), которые в конечном счете и делают из нас человека. Но для обессиленного марафонца такие сложные функции – непозволительная роскошь, на кону выживание, и эта область мозга временно отключается, как бы впадая в спячку, пока не восстановятся запасы энергии.

Я испытала все это на себе, когда бегала марафоны. На последних километрах я уже не могла рассчитать темп – мозг не справлялся с простейшей арифметикой. А ближе к концу дистанции я была похожа на зомби, все внимание которого приковано к финишной ленточке. Если кто-то отвлекал меня, я жутко злилась. Когда муж пытался подбодрить меня и выкрикнул, что финиш уже близко, я огрызнулась: «Чушь собачья! До него еще как до Луны!»

Или возьмем, например, мою пожилую маму. Она замечательная женщина и до сих пор полностью себя обслуживает, но не может делать больше одного дела одновременно, потому что ее фронтальная кора, которая с возрастом деградирует, легко перегружается. Когда вокруг происходит слишком много всего, она теряется, начинает паниковать и злиться.

Точно так же не могут действовать рационально при высокой когнитивной нагрузке больные шизофренией. Снимки мозга показали, что, когда пациентам с шизофренией предлагают выполнить непосильное задание – например, пройти сложный тест, их префронтальная кора не активируется в том же объеме, что у нейротипичных (здоровых) людей. Когда от таких больных слишком много требуют или в окружающей среде возникает слишком много раздражителей, их мозг, который и до этого не полностью справлялся со своими функциями, начинает сбоить еще сильнее. Пациенты могут вести себя агрессивно и неадекватно, как я во время наших злоключений в парке.

До того, как мы отправились в парк, я была в полном порядке. Но когда на мой мозг обрушилось слишком много задач, его самая развитая и «человечная» часть просто отключилась. Этот срыв ясно указывал на то, что борьба еще не закончилась. И чтобы остаться в живых, мне понадобится еще более интенсивное лечение.

9

Что случилось, мисс Симон?

Как-то раз в начале июля я шла с Витеком по тихой пустой улице, стараясь держаться к нему как можно ближе, будто боялась потеряться. Мы направлялись в ближайшую аптеку, чтобы забрать прописанные мне таблетки стероидов. В последнее время мне было так сложно понять, куда идти, что я крепко держала сына за руку.

Я разглядывала его худое лицо и сильное подтянутое тело. Витек добился всего, о чем я для него мечтала: он был ученым, изучающим мозг, спортсменом и очень добрым человеком. Всего пару недель назад, пока я лежала в отделении неотложной помощи, он преодолел свою первую дистанцию Ironman и готовился к следующей. Витек хотел пройти отбор на Kona Ironman на Гавайях – главное соревнование по триатлону. А еще он встретил Шайенн, любовь всей своей жизни, которая разделяла его увлечение спортивными состязаниями на выносливость. Я гордилась сыном и была рада, что он рядом.

Но в тот день я остро ощутила, что мы поменялись ролями. Теперь не я оберегала его, а он вел меня за ручку, как маленькую девочку. С ним было надежно и спокойно, но в то же время я чувствовала себя хрупкой и несамостоятельной.

Мы говорили обо всем подряд: о его работе, друзьях, погоде. Было сыро, мы шли по мокрому тротуару. Как обычно в июле, прошло несколько сильных гроз. Но я не помнила их. Я догадывалась о том, что была буря, только по разбросанным по всему району веткам и помятым крышам нескольких домов.

Мы прошли мимо машины, придавленной обломком ствола. Корпус был страшно искорежен, металл смят, окна разбиты, осколки стекол разлетелись по всему тротуару.

– Смотри, как машину помяло, – сказала я Витеку. – Кошмар. Полдерева сверху упало!

– Да, не повезло, – согласился он, и мы пошли дальше.

В аптеке я чувствовала себя неуверенно и старалась не упускать Витека из виду. Но нам пришлось подождать, пока принесут прописанные мне лекарства, и он ходил туда-сюда, разглядывая то, что стояло на полках.

Я начала волноваться. Там было слишком много людей, слишком много всего происходило одновременно. Я тоже принялась слоняться по аптеке, но ориентировалась с трудом – налетала на полки, сталкивалась с другими покупателями, как будто не могла удержать равновесие или оценить расстояние до объектов. Я не чувствовала габаритов собственного тела, не понимала, где оно начинается и заканчивается, не ощущала границ между собой и миром вокруг. Я как будто растворилась в окружающем пространстве.

Мне стало страшно. Где мой сын?

Витек сам подошел ко мне, держа в руке пакет с лекарствами, и мы медленно двинулись к дому. Я снова держала его за руку. Мы прошли мимо машины, придавленной обломком ствола. Корпус был страшно искорежен, металл смят, окна разбиты, осколки стекол разлетелись по всему тротуару. Должно быть, накануне был ураган.

– Смотри, как машину помяло, Витек! – сказала я. – Какой кошмар. На нее упало дерево!

Витек бросил на меня странный взгляд, удивленный и встревоженный одновременно. Мне это не понравилось.

Что-то не так. Что я натворила?

Я заглянула сыну в лицо и покрепче ухватила его за руку. Мне было страшно его отпускать.

Я утратила кратковременную память, как люди, страдающие болезнью Альцгеймера на ранней стадии или другими нарушениями работы мозга, в том числе из-за травм. Детство и другие события давно минувших дней я помнила прекрасно – поэтому и взялась писать о них. А вот то, что случилось пару минут назад, сразу вылетало из головы. Механизмы краткосрочной и долгосрочной памяти сильно различаются, поэтому люди с деменцией зачастую прекрасно помнят события своего детства, но понятия не имеют, что ели сегодня на завтрак. Воспоминания из далекого прошлого, связанные с сильными эмоциональными впечатлениями, надежно хранятся в глубинах мозга – они могут пригодиться для выживания. События, произошедшие только что, – это малозначительные факты, помещенные во временное хранилище, которые ждут, когда их обработают и каталогизируют. Если они важные, то мозг сохранит их. Если нет, то они, не задерживаясь в голове надолго, исчезнут.

Но я не отдавала себе отчета в проблемах с памятью. Мне казалось, что я ничего не упускаю.

– Мам, мы уже видели эту машину по пути в аптеку. Ты не помнишь? – осторожно спросил Витек.

В этом я уверена не была. Я уже ничего не знала наверняка.

На следующее утро мы с Миреком отправились прогуляться по тропинке, которая петляет через лес позади домов нашего района. Держась за руки, мы не спеша шли среди деревьев и обсуждали всякие будничные дела: что приготовить на ужин, какие продукты купить. Но в основном просто наслаждались тишиной.

В какой-то момент Мирек решил, что нам пора обратно. Меньше чем через полчаса мы вернулись к машине, которую оставили на тихой улочке. Он сел в нее, но я сказала, что не нагулялась и хочу еще пройтись. Я всегда жила в движении. На работе я часто срывалась с места и ходила по лабораториям, проверяя, как идут дела. И, конечно, пользовалась любой возможностью подольше побыть на свежем воздухе.

– Я пойду пешком, – сказала я. – Хочу еще немного подвигаться. Ты не против?

Мирек заколебался. Он был не уверен, что я смогу сама отыскать дорогу домой.

– Да ладно тебе! – возразила я. – До него всего-то километра полтора! Тут негде заблудиться! Я знаю тут каждую улицу не хуже тебя.

Я развернулась и быстрым шагом двинулась вперед. Через пару секунд Мирек проехал мимо на машине. Я помахала ему рукой, и он с улыбкой ответил мне тем же.

Июльский воздух дрожал от жары. Вокруг было тихо, что меня очень радовало. Птицы бодро чирикали, вдалеке гудели машины. Довольная, я бодро шла вперед, энергично размахивая руками, чтобы разогнать кровь в верхней части тела.

Сначала я шла довольно быстрым шагом, но вскоре устала и сбавила темп. Мое тело было бледной копией того, прежнего, оно обессилело под напором болезни и лечения. Из-за стероидов я потеряла большую часть мышечной массы. Я взглянула на свои бедра. Когда-то они были сильными и мускулистыми, я могла пробежать или проехать на велосипеде десятки километров по горным тропинкам, по снегу или песку – по любой местности в любую погоду. Теперь же я с трудом стояла на этих тощих палках.

Я упорно шагала дальше, убеждая себя, что одержу победу над болезнью, вернусь в форму и снова стану такой же спортивной, как раньше.

Я проходила перекресток за перекрестком, добросовестно изучая дорожные знаки. Я вела себя очень осторожно – мне не хотелось заблудиться. Но через пару сотен метров я перестала узнавать улицы. Я знала их названия – по крайней мере выглядели они знакомо, но не могла вспомнить, куда они ведут.

Я мысленно убеждала себя в том, что до дома всего лишь полтора километра и я легко до него доберусь. И продолжала идти.

Не могу же я заблудиться так близко к дому. Еще немножко – и я выйду на нужную улицу к знакомым домам. И тогда легко найду свой.

Я не паниковала и даже не волновалась. Я просто шла вперед. Притихшие дома вокруг выглядели одинаково, пустынные улицы были похожи одна на другую. Снаружи – ни души, должно быть, из-за жары соседи сидели по домам. Никто не стриг газон и не подравнивал зеленые изгороди. Спросить, куда идти, было не у кого.

Я двигалась дальше, но уже чувствовала себя уставшей. И мне нужно было в туалет. Очень хотелось в туалет.

Я помнила, что в окрестностях нет ни одного общественного туалета, лес остался позади. Только дома, дома, дома. Я оглянулась в поисках хоть каких-то кустиков, но не увидела ничего подходящего. Только ухоженные лужайки с ровно подстриженной травой и деревьями.

Я больше не могла терпеть.

Совсем.

И я обмочилась. Прямо в шорты. Я не остановилась и даже не сбавила шаг. Я писала на ходу. Это произошло само по себе, как будто мой разум был здесь ни при чем. Меня не волновало, что кто-то мог меня увидеть. Как маленький ребенок, я шла в мокрых штанах мимо домов, где жили мои соседи, и мне было все равно.

Примерно через час на перекрестке я остановила машину и спросила у водителя дорогу. Но я не могла толком объяснить, куда мне нужно. Я назвала ему точный адрес, но он не знал, в какой стороне моя улица. Пытаясь сообразить, где я живу, он задавал наводящие вопросы, спрашивал, есть ли в моем районе какой-то заметный ориентир. Но я не могла ответить ничего путного. Он предложил повозить меня по округе, но я отказалась. И дело было не в том, что я боялась садиться в машину к незнакомцу, а в том, что мне все еще хотелось ходить. Таков был изначальный план, и ничто не могло его изменить. Тогда он предложил проводить меня до одной из центральных улиц поблизости – в надежде, что это освежит мою память.

Неуверенно шагая, я двинулась следом за машиной, совершенно не смущаясь мокрых шорт. Она ехала очень медленно, и я шла позади мимо фасадов из красного кирпича, типичных для мелких городков севера Вирджинии. Когда мы оказались на широкой улице, кусочки пазла внезапно сложились. Я узнала свой район: маленький домик с желтой отделкой на углу, кирпичный особняк напротив. Я поняла, что мне нужно свернуть налево на оживленную улицу, метров через сто еще раз налево, и я увижу свой дом.

Мирек встретил меня и с облегчением выдохнул. Он не понимал, где я так долго бродила.

– Я немного потерялась. Эти улицы петляют то вправо, то влево – не уследишь.

– Ничего страшного, – ответил он и поцеловал меня. Он был очень рад, что я дома.

– Я не дотерпела до туалета и описалась, – призналась я.

Мирек опустил взгляд на мои ноги в мокрых шортах.

– Бедняжка, – с нежностью сказал он, – сходи в душ.

Это был первый случай недержания мочи в моей сознательной жизни. В следующие пару месяцев мне иногда было сложно контролировать позывы, которые возникали сразу, как только наполнялся мочевой пузырь. Если по дороге на работу я застревала в пробке, то, припарковав машину в кампусе, сразу же бежала в ближайшее здание искать туалет.

Могли ли подобные проблемы быть следствием неправильной работы мозга? Как оказалось, недержание может быть связано с дисфункцией средней поверхности лобной доли, где находится корковый центр мочеиспускания. Большинство пациентов с повреждениями в лобной доле после инсульта страдают недержанием[31]. А люди с опухолями в этой области мозга часто до самого последнего момента не чувствуют, что их мочевой пузырь наполнился, и в итоге не могут сдержаться. Недержание свойственно больным деменцией и вообще часто наблюдается у пожилых. Причины могут быть самыми разными, и большинство никак не связано с заболеваниями мозга: инфекция мочевыводящих путей, воспаление стенки мочевого пузыря, проблемы с простатой. Но если человек моего возраста вдруг начинает страдать недержанием мочи, то это может быть признаком нарушений работы мозга.

Неспособность контролировать мочеиспускание может быть симптомом и других психических заболеваний, помимо деменции. Мой бывший коллега из Национального института психического здоровья, невролог и исследователь шизофрении доктор Томас Хайд предположил, что дети, у которых впоследствии разовьется шизофрения, начинают проситься на горшок позже, чем те, у кого нет склонности к этому заболеванию. И действительно, согласно исследованиям, взрослые пациенты с шизофренией чаще страдали недержанием мочи в детстве, чем их здоровые братья и сестры[32]. Доктор Хайд полагает, что контролировать мочевой пузырь сложнее тем детям, у которых медленнее развивается префронтальная кора.

И снова ирония судьбы. У меня не было шизофрении – но мне пришлось пройти через многое из того, что происходит с пациентами при этом заболевании, изучению которого я посвятила жизнь.

Всю жизнь я была очень шустрой, независимой, самоуверенной и упрямой. Но болезнь довела эти качества до абсурда. Я постоянно суетилась, перескакивая с одного дела на другое, и не могла ни на чем сосредоточиться. Когда я пыталась читать, взгляд скользил по страницам все быстрее и быстрее, но смысл прочитанного терялся. Я металась между страницами, рассказами, предложениями и словами, но не понимала, что они значат. Каждый день я, как и прежде, звонила детям и сестре, но не смогла довести до конца ни одного разговора. Я прерывала их на полуслове и убегала по какому-то очень важному делу, хотя сама не знала какому. Меня одолевали тревога и подавленность, для которых, казалось, не было причин. И я не слушала, что мне говорят Кася, Мирек и Витек. Я все знала лучше всех. Я знала намного больше, чем они!

Однажды в The Washington Post я прочитала статью о старшекласснице из школы по соседству, которая думала, что ее приняли в несколько университетов из Лиги плюща, но потом выяснила, что там что-то напутали. Я сразу же рассказала эту историю Миреку, но он, выслушав, посмотрел на меня как-то странно.

– Все было совсем не так[33], – мягко возразил он.

– Я же только что прочитала! По-твоему, я не понимаю, что читаю?

– Ты перепутала, все было наоборот. Девушка заявила, что ее приняли в Стэнфорд и Гарвард, но потом оказалось, что она все выдумала.

– Да нет же, Мирек, это ты ошибаешься, – я начала сердиться. Но он только грустно улыбнулся.

С каждым днем я чувствовала себя все более растерянной. Мир вокруг меня как будто вращался все быстрее и быстрее, и я не могла за ним угнаться. Я не понимала, что происходит и что все это значит. Вселенная неслась вперед, а я безнадежно отставала.

В начале июля местная газета сообщила об открытии нового продуктового супермаркета Giant, которого я так ждала. Я и не думала, что доживу до этого события.

Этот Giant до странного много для меня значил. Он олицетворял беспощадно быстрое течение времени и эфемерность моего существования, напоминал, насколько хрупка моя жизнь, несмотря на физическую силу, спортивные достижения и упрямый оптимизм. За время болезни я стала злиться на это громоздкое бетонное здание.

Этот дурацкий магазин будет стоять здесь, когда меня не станет.

Раз уж я дожила до торжественного открытия супермаркета, мне было важно туда попасть. Мы с Миреком, а также Витек, Шайенн и Мария, которые гостили у нас, решили все вместе отправиться на праздник. Но когда мы припарковались и я открыла дверцу машины, мне стало не по себе. Толпы людей, громкая музыка – при входе играл живой джаз-банд, приветствуя покупателей, – все это производило отталкивающее впечатление. Но близкие не заметили моей реакции. Витек, Шайенн, Мария и Мирек были в восторге и остановились посмотреть. Мы все любили джаз.

Я начала закипать и ворчала себе под нос:

– Какого черта! Почему музыка так орет? Разговаривать невозможно!

Мои родные не замечали, насколько мне не нравилось происходящее. Я попыталась перекричать музыку:

– Какой кошмар! – заорала я. – Слишком громко!

Они были в шоке от такой реакции и пытались меня успокоить.

– Мам, ну всё же классно, – сказал Витек. – Эти ребята здорово играют.

Витек сам играет на кларнете и гитаре, а еще он в течение года управлял кофейной плантацией на Гавайях и научился там играть на флейте. Мне нравится его слушать – это помогает расслабиться и прогоняет грусть. Но тут джаз бил по ушам, как отбойный молоток, который, казалось, вот-вот проломит мою голову. Мне было физически больно.

Я бросилась вперед и помчалась через весь магазин в поисках администрации. Родные побежали следом. Витек и все остальные пытались меня удержать, но я потребовала позвать директора. Когда она наконец появилась, я заорала:

– Выключите музыку! Слишком громко! У меня болят уши! Выключите!

Она посмотрела сначала на меня, потом на мою семью, но не успела ничего ответить – я развернулась и ринулась к выходу.

Я пронеслась мимо музыкантов. Музыка по-прежнему вызывала физическую боль – каждая нота ножом вонзалась в тело.

Близкие догнали меня на парковке. Как только мы оказались в машине и я закрыла дверцу, мне стало легче. Внутри было намного тише. По дороге домой все молчали. Я быстро успокоилась и даже попыталась пошутить:

– Классную группу они позвали!

Никто не засмеялся.

Я была в постоянном напряжении – тело реагировало на любой раздражитель, и я всем своим существом погружалось в то, что происходило вокруг. Возможно, причина была в стрессе и повышенной тревожности. Но все это, в свою очередь, еще больше усугубляло тревожность и стресс. Хуже того, меня постоянно преследовало смутное чувство, что я не контролирую ни себя, ни мир вокруг. Эта потеря контроля меня ужасно нервировала.

Когда органы чувств оказывались перегружены, я реагировала неадекватно – так же, как люди с травмами головы, аутизмом и другими заболеваниями мозга. Здоровый мозг сортирует информацию, поступающую от органов чувств, и отделяет важное от того, что не стоит внимания. Когда этот фильтр ломается, мозг зависает, как компьютер, который пытается обработать слишком большое количество данных. Он больше не в состоянии определить, что можно игнорировать (например, шум далекой автотрассы или ощущение ветра на лице во время ходьбы), а что действительно важно (сигнал машины, которая может вас сбить). Эта ужасная мешанина из звуков, картинок и запахов может очень раздражать. У многих слишком высокая нагрузка на органы чувств вызывает реакцию, сходную с панической атакой, – как у меня в супермаркете.

Постоянно находясь в возбужденном состоянии, я не могла осознать, что со мной происходит. Ученые до сих пор не до конца понимают, какие именно механизмы управляют чувством тревоги, реакциями на стресс и вниманием. Известно, что они нарушены при некоторых психических отклонениях, например при синдроме дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ) и посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР). Нам также известно, что мозг может успешно управлять нашими действиями в различных ситуациях, связанных со всеми видами стресса, только тогда, когда правильно функционирует обширная нейронная сеть, соединяющая между собой разные области мозга.

Для моего поврежденного мозга даже такой невинный раздражитель, как приятная джазовая музыка, оказался слишком сильным. Я не смогла этого вынести.

Тем же вечером мы с Миреком смотрели кино на большом экране в подвале, который переделали под домашний кинотеатр. Мы уютно устроились на диване, который купили шесть лет назад, когда у меня был рак груди и я проходила курс химиотерапии. Мы лежали так близко, что я чувствовала, как бьется сердце Мирека, как воздух наполняет его легкие, как переплетаются наши тела. Мирек крепко меня обнимал и нежно гладил по руке. В его объятиях я чувствовала себя в безопасности, мне нравилось ощущать на себе его теплые любящие руки. Но в голове крутились какие-то сумбурные мысли, которые нельзя было назвать однозначно неприятными.

Черное и белое – смерть и жизнь – белое и черное – жизнь и смерть – черное – черное – черное.

Мы смотрели документальный фильм «Что случилось, мисс Симон?» – про певицу Нину Симон. Одна картинка сменяла другую… гремела музыка… ее глубокий сильный голос завораживал. Я не могла оторваться, не могла пошевелиться. Я ощущала его всем телом. Ее голос, ее потрясающая личность просочились внутрь меня через глаза, уши и кожу, от переполнявших эмоций все внутри сжалось в комок. Я была как под гипнозом. Меня трясло, моя бедная, измученная болезнью голова не могла вместить в себя все это.

– Слишком громко? – спросил Мирек. – Давай я сделаю потише.

– Нет, пожалуйста, не надо! Мне так нравится!

Черное и белое – белое и черное – черное, черное, черное.

Изображения на экране мелькали, как в черно-белом калейдоскопе, – четкие контуры, повторяющиеся отражения, быстрее, быстрее, быстрее. Мне было трудно следить за сюжетом, но я не могла отвести взгляд от экрана. Симон была великолепна – красивая, сильная и хрупкая одновременно, ее жизнь была страстной, мрачной, трагической. Я вцепилась в Мирека, ища поддержки, и думала о нависшей надо мной смерти.

Черное и белое, черное – черное – черное.

– Можешь нажать на паузу? – попросила я.

Вскочив, я побежала из подвала наверх в свой кабинет двумя этажами выше, выдвинула нижний ящик стола и начала лихорадочно копаться в стопке бумаг.

Вот оно! Нашла!

Мои предварительные распоряжения на случай недееспособности. Нужно было что-то добавить – немедленно, пока не поздно. Не реанимировать. Нужно было сейчас же вписать этот пункт.

Я нашла ручку и стала листать документы. Куда же это добавить? Я едва могла прочитать то, что там написано. «Вот тут, я вставлю это тут», – решила я, но не могла вспомнить, как пишется слово «реанимировать». Рука дрожала, буквы извивались и плясали перед глазами. Это не было похоже ни на английский, ни на польский, ни на какой-либо другой известный мне язык.

Я испугалась, что не смогу зафиксировать то, что мне отчаянно хотелось донести до своих близких: «Не делайте ничего с моим телом, отпустите и не мучьте его. Когда придет время, просто оставьте меня в покое. Не будьте жестокими. Не заставляйте меня жить тогда, когда мое тело уже умрет».

Нацарапав нечто похожее на завещание об отказе от реанимации (ЗОР), я выбежала из кабинета. Мне необходимо было снова оказаться в теплых объятиях Мирека. Все эти годы мы были отличной командой: вместе пережили мой развод и смерть первого мужа, вырастили детей в новой для нас стране, купили и отремонтировали дом, почти не имея на это денег, вместе боролись с моим раком груди. А теперь еще и с этой напастью, которая, возможно, могла стать последним и самым сложным эпизодом нашей жизни.

Я летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и чувствовала, что готова. Но к чему именно? Лежать в обнимку рядом с Миреком? Умереть? И то и другое? Я прогнала эти мрачные мысли прочь. Я сделала нужные распоряжения. Я совершила нечто важное, теперь можно и отдохнуть.

10

Свет во тьме

Я промучилась все лето 2015 года, и, кажется, весь мир вместе со мной. Жара не спадала, трава пожухла, цветы поникли и завяли.

В один из особенно знойных дней я распахнула дверь, и в лицо мне ударил горячий, подернутый дымкой воздух, как будто я открыла огромную печку, в которой могла сгореть. Но я не была готова умереть. Захлопнув дверь, я вернулась в свое прохладное уютное гнездышко с жужжащим день и ночь кондиционером. Врачи считали, что мне не следует садиться за руль, так что все дни напролет я проводила с ноутбуком на диване в гостиной – разбиралась с делами в Банке мозга или записывала свои воспоминания.

Стероиды сняли воспаление в мозге, но сильно ударили по телу. Мое обычно худое вытянутое лицо округлилось, как и у большинства принимающих стероиды, и стало похоже на луну. Тело тоже изменилось, причем так резко, что мне было страшно на себя смотреть. Всего за несколько недель от мышц и спортивной фигуры не осталось и следа. Тело отяжелело и перестало гнуться. Я смотрела на свои ноги, привыкшие бегать и крутить педали, и не узнавала их, настолько они стали слабыми и худыми. Дряблый живот выпячивался, как бы я его ни втягивала. Мышцы пловца, которыми я так гордилась, – трицепсы, бицепсы, мышцы спины и плечевого пояса – полностью пропали. Вместо них под кожей, как желе, подрагивал жир. В верхней части спины, чуть пониже шеи, тоже появился комок жира, и я стала похожа на горбуна. За несколько недель я так поправилась, что вместо размера S стала носить одежду размера M. От последнего курса лучевой терапии пострадали волосы – стали выпадать большими клоками. Я не могла смотреть на себя в зеркало: в нем отражалась лысая постаревшая карикатура на ту женщину, которой я была. Это все еще была я? Что еще должно измениться, чтобы я перестала себя узнавать?

Я продолжала тренироваться, но теперь вместо бега и езды на велосипеде гуляла в ближайшем лесу – утром и после обеда. Когда мы ходили в магазин, я крепко держалась за Мирека, потому что боялась потеряться или упасть. У меня подкашивались ноги, я с трудом держала равновесие. Все вокруг плыло, мир был то четким, то размытым. Я не понимала, в чем причина: в голове или в теле? Я не знала. Не могла отделить одно от другого.

Но я могла писать и работать день и ночь без перерыва. Стероиды, как и в январе после операции, придавали мне сил. Я была будто одержима, кипевшая внутри маниакальная энергия не давала спать по ночам. Мне нельзя было водить машину, и я перешла на удаленную работу. Я проводила онлайн-конференции с коллегами, писала отчеты, отвечала на письма, планировала эксперименты, заполняла административные документы, договаривалась с моргами об образцах мозга для наших исследований. Справляться с делами было непросто. Часто задачи или отдельные слова вылетали из головы. Мой мозг все еще был не в форме, он был усеян ужасными кратерами и затуманен воспалением. Я то выплывала в реальный мир, то снова куда-то проваливалась.

Но чем дальше, тем чаще я замечала у себя моменты просветления. Я не знала, что происходило с моим мозгом, но, по всей видимости, отек спадал и ко мне снова возвращался рассудок. Я начала понимать, что все это время была в каком-то странном, невиданном путешествии, которое занесло меня в страну безумия, а теперь возвращалась обратно.

Картинки из недавнего прошлого всплывали в голове из тумана небытия, как кадры из какой-то другой жизни. Я заново училась ощущать реальность и проживать каждый день. Я как будто выкарабкивалась из черной дыры навстречу солнцу и знакомилась с миром вокруг. И постепенно начинала понимать, насколько глубокой была эта дыра.

Я расспрашивала Мирека и детей о том, как вела себя в последние несколько недель, что говорила, что необычного они во мне заметили. Они говорили об этом неохотно и старались рассказывать как можно меньше. Они все-таки до сих пор травмированы моим неадекватным поведением и возможно надвигающейся моей смертью. К тому же они боялись, что вернется та, другая версия меня – чужая, сердитая, растерянная и вечно всем недовольная.

Но иногда, осторожно прощупывая почву, они спрашивали, что именно я помню из последних месяцев, представляю ли, через что прошла я сама – и они вместе со мной. Витек однажды заговорил со мной о том, как мы вместе ходили в аптеку:

– Помнишь, мам? Ты тогда не поняла, что уже видела то же самое упавшее дерево полчаса назад.

Сначала я ничего не могла вспомнить.

Я вообще была там? Когда это произошло? Это точно случилось со мной?

Я закрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Напрягла мозг, еще сильнее зажмурилась и начала слой за слоем откапывать этот забытый кусок моей жизни. Я ощутила влажность воздуха после бури, увидела, как мы идем по тротуару, усыпанному поломанными ветками и осколками.

Мне вдруг вспомнился девиз, висевший при входе в Джорджтаунскую больницу: «У всех есть трещины, но именно через них в нас проникает свет». Это сильно отозвалось у меня внутри, и я прошептала сама себе: «Сквозь трещины в моей голове внутрь снова проникает солнце».

Воспоминания двух последних месяцев начали постепенно возвращаться. Они, как испуганные крошечные существа, прятались по темным уголкам разума, а теперь стали осторожно высовываться из складок моего измученного мозга. Приложив усилия, я уже могла вспомнить факты, о которых говорили близкие: ствол дерева, тротуар, искореженную машину. В моей памяти всплывало все больше и больше событий.

Однако, как ни странно, при этом никак не удавалось оживить эмоции, которые я тогда испытывала. Вспомнить свои реакции и ощущения было гораздо труднее, чем восстановить факты. В те редкие случаи, когда кто-то из близких рассказывал мне об очередной произошедшей со мной странности, я внимательно слушала, но не могла связать само событие и те тревогу и смятение, которые им пришлось пережить. Ничего этого я не помнила. Казалось, моя эмоциональная память обитала в другом месте, до которого я пока не могла дотянуться. А может, мой мозг тогда вообще не фиксировал чувства.

Мирек как-то спросил:

– Помнишь тот жуткий ужин, в день, когда мы забрали тебя из больницы? У меня сердце разрывалось, когда я смотрел в твои пустые глаза, на твое застывшее лицо. Ты была такой холодной, злобной.

Я честно пыталась это вспомнить, уточняла детали: что я приготовила, где мы сидели, кто что говорил.

– Мы с Касей встали из-за стола, вышли на кухню и там плакали. Невозможно было смириться с тем, что ты – больше не ты. Мы думали, что потеряли тебя навсегда, – голос Мирека дрогнул от волнения. – Ты была как Кай из сказки Андерсена про Снежную королеву.

Глаза мужа наполнились слезами.

Я снова напрягла мозг, и в нем, как в фильме, виденном сто лет назад, замелькали отдельные кадры.

Да, ужин. Я помню. Я что-то готовила, и у меня не получалось. Что-то странное произошло тогда за ужином. Но что? Я была холодна и безразлична? Они плакали? Им было плохо? Я не помню. Может, это произошло с какой-то другой мной?

Но сказку про Кая я помнила. Она очень пугала меня в детстве. Герда и Кай жили счастливо, как в сказке, пока злой тролль, который мог превращать красоту в уродство, не разбил волшебное зеркало, и сотни миллионов осколков разлетелись по свету. Один такой осколок попал Каю в глаз, а другой – в сердце. Его сердце превратилось в кусок льда, а глаза видели только плохое. Кай стал жестоким и злым. Он бросил Герду и семью, которая в нем души не чаяла, и поселился в царстве вечной зимы, в ледяном дворце Снежной королевы.

«Должно быть, тот же мерзкий тролль воткнул осколок мне в мозг, и я стала равнодушна к тем, кого люблю. Он превратил меня в черствую, бездушную куклу с лицом той, старой Барбары», – думала я.

Теперь мое заледеневшее сердце медленно оттаивало, и я, цепляясь за воспоминания, больше похожие на сны, постепенно возвращалась к жизни.

Как же у этих воспоминаний получилось вернуться?

У мозга есть потрясающая способность восстанавливаться после самых разных травм и увечий, врачи и ученые не перестают этому удивляться. Пациенты даже с самыми серьезными повреждениями иногда практически полностью поправляются. Высококлассный медицинский уход и терапия могут в этом сильно помочь, но механизм выздоровления до сих пор до конца не ясен. Целью проекта BRAIN[34], запущенного президентом Обамой в 2013 году, было коренным образом изменить наше понимание мозга, в том числе и того, как он оправляется от травмы или болезни. Но, честно говоря, эта способность к самовосстановлению все еще остается чудом.

В отличие от других клеток организма, которые постоянно обновляются, нейроны, как правило, не регенерируют. Эксперименты на мышах показали, что некоторое количество новых нейронов может образоваться в гиппокампе – той области мозга, где хранятся воспоминания и которая в первую очередь страдает в случае болезни Альцгеймера. Но количество этих новых нейронов ограничено, и неясно, способны ли они, появившись, полноценно функционировать. Мы также не знаем, происходит ли то же самое в гиппокампе человека. Однако известно, что в тех отделах мозга, которые отвечают за мышление (например, в префронтальной коре), нейроны появляются в младенчестве (а может, еще до рождения) и остаются с нами на всю жизнь.

Возможно, именно то, что мы от начала до конца проживаем жизнь с одними и теми же нейронами, и позволяет нам считать себя «собой». Однако связи между клетками и разными областями мозга могут меняться. Какие-то из них становятся прочнее, какие-то слабеют или разрушаются. Если определенный участок мозга начинает работать хуже, между клетками могут возникнуть новые связи, и это поможет частично или почти полностью компенсировать утраченные функции. Но не меняет ли это нашу личность?

Меня всегда поражало, как незначительно мы меняемся на протяжении жизни, даже если пережили травму или перенесли серьезную болезнь. Я оставалась собой – по крайней мере кем-то очень похожим на себя – даже после того, как треть моего мозга сильно отекла. Я была собой и тогда, когда начала выздоравливать. Но опухоли, облучение, отек – все это могло сказаться на мозге и моей личности. Они могли оставить на ткани моего мозга рубцы, способные вызвать долгосрочные нарушения. После лучевой, химио– или иммунотерапии у пациентов нередко снижаются когнитивные функции, в том числе возникают проблемы с памятью.

Когда сейчас меня спрашивают, как у меня дела, имея в виду, работает ли мой мозг как прежде, я отвечаю, что все по-старому. Но так ли это? Я больше не могу сосредоточиться на чем-то одном надолго и быстрее устаю. Мне сложнее сконцентрироваться. Я не могу бегать, плавать или ездить на велосипеде так же быстро, как раньше, и хуже держу равновесие. Когда я спрашиваю у близких, изменилась ли, они не могут ответить ничего определенного. Но, несомненно, болезнь стала суровым испытанием для всех нас. Я вдруг резко постарела. И они вместе со мной стали гораздо старше.

Стероиды принесли облегчение, отек спал, лучевая терапия уничтожила видимые опухоли, но нас всех беспокоило, что клетки меланомы затаились где-то внутри. Новые образования могли появиться и бесконтрольно распространиться по всему телу в любой момент. И мой мозг снова зарос бы ими, как цветочная клумба сорняками. На меня вылили ведро лекарств: лучевая терапия наложилась на комбинированную иммунотерапию. Но мне нужна была целая ванна.

Итак, доктор Аткинс настроен добавить таргетную терапию – последний вариант, который был предложен в самом начале моего лечения. Несмотря на то, что я слышала и о других новейших разработках, которые находятся в настоящее время в процессе клинических испытаний, в настоящее время таргетная терапия – это единственный доступный для меня вариант. Он считает, что меня нужно немедленно лечить комбинацией траметиниба и дабрафениба, двух препаратов, недавно разработанных специально для случаев меланомы с мутацией гена BRAF, который из-за мутации лишь способствует росту меланомы. Траметиниб подавляет белки MEK1 и MEK2, а дабрафениб подавляет белок BRAF. Гены MEK1 и MEK2 работают вместе с геном BRAF, поэтому препараты, блокирующие белки MEK, также могут помочь в лечении меланом с изменениями гена BRAF. Все три белка задействованы в рамках одного и того же сигнального пути, который чрезмерно стимулируется в клетках меланомы и приводит к их неконтролируемому росту и размножению. Две мутации, называемые BRAF V600E и BRAF V600K, составляют более 95 % мутаций в гене BRAF, обнаруженных у пациентов с меланомой. Если в гене BRAF мутаций не обнаружили, то пациент является носителем BRAF дикого типа и эти препараты бесполезны, потому что блокируют сигнальный путь, который в данном случае не перегружен.

Моя опухоль была генетически протестирована в марте 2015 года, вскоре после того, как она была удалена из моей затылочной коры, и по результатам была обнаружена редкая мутация BRAF A598T, которая встречается менее чем в 5 % меланом. В геноме эта мутация расположена очень близко к наиболее распространенным мутациям, поэтому вполне возможно, что она влияет на дефектный белок BRAF, как и они. Но пока никто не знает этого наверняка. Если моя мутация действительно ведет себя как обычные мутации, тогда препараты-ингибиторы BRAF / MEK1 / MEK2 могут с таким же успехом блокировать активацию моих клеток меланомы и останавливать их пролиферацию. В любом случае таков план. Мы надеемся, что после применения комбинации обоих препаратов с моим раком будет покончено.

Эти лекарства, похоже, были моим последним шансом. Они состоят из маленьких молекул, способных просочиться через труднопроходимый гематоэнцефалический барьер между кровеносной системой и мозгом. В отличие от них, антитела, которые также принимаются пациентами во время иммунотерапии, – это крупные белки, которые быстро перевариваются, попав в желудок, как и все, что мы едим. Поэтому важно, чтобы препараты иммунотерапии поступали напрямую в кровь через капельницу. Препараты, используемые при иммунотерапии, не доходят до мозга, они активируют иммунные Т-клетки, которые, в свою очередь, смогут до него добраться. Траметиниб и дабрафениб же выпускают в виде самых обычных таблеток, и это, конечно, гораздо удобнее: мне не пришлось бы ездить в больницу на капельницы.

Но эти лекарства не одобрены Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) для такого случая с редкой мутацией, как мой. Поэтому нам нужно было убедить страховую компанию оплатить их. Предстояла настоящая борьба, потому что не было почти никаких научно подтвержденных доказательств того, что траметиниб и дабрафениб сработают. Такое лечение стоило сотни тысяч долларов – целое состояние. Доктор Аткинс предупредил, что страховая компания, скорее всего, отклонит его первый запрос. И через пару дней так и произошло. Мама Джейка и ее муж предложили заплатить всю стоимость лекарств. Мама Мирека из Польши хотела отдать нам все свои сбережения. Но доктор Аткинс сказал, что нужно подождать. Он надеялся, что сможет научно обосновать запрос и получить препараты бесплатно или по минимальной цене.

Доктор написал подробное письмо, в котором объяснил, почему моя редкая мутация BRAF попадает под протокол лечения этими препаратами. Мы подождали день, другой. И следующий. На четвертый или пятый день доктор Аткинс позвонил и сказал, что фармацевтическая компания согласилась предоставить мне лекарства «из соображений гуманности». Эту формулировку используют в тех случаях, когда новый незарегистрированный препарат применяют для лечения пациентов, у которых нет других вариантов. Другими словами, они решили: «Она все равно умрет, но, если есть хоть какая-то вероятность, что эти препараты помогут, почему бы не попробовать ухватиться за соломинку?» В итоге нам не нужно было платить за лечение.

Через несколько дней мне прислали два контейнера. Один был размером с маленький холодильник, заполненный льдом, и в нем лежал тот самый дорогостоящий траметиниб – лекарство моей мечты. Дабрафениб был во втором контейнере, поменьше. Я была так счастлива, что даже сфотографировала коробки. Какой подарок! Прямо Рождество в июле!

Они столько стоят, что просто не могут не помочь.

Я сразу же проглотила первую дозу таблеток. И стала ждать.

Пару дней я не ощущала никаких изменений. Потом появилась сыпь. Кожный зуд – один из самых частых побочных эффектов, возникающих при лечении траметинибом и дабрафенибом. Он проявляется больше чем у половины пациентов. При приеме двух препаратов одновременно их токсичность повышается. Но один из побочных эффектов внезапно оказался невероятно приятным: у меня выросли длинные, густые, угольно-черные ресницы. Когда я моргала, их кончики щекотали щеки.

Из-за стероидов я страдала от бессонницы и по ночам спала не больше двух-трех часов, поэтому быстро уставала и начинала дремать. Пришлось добавить к моему и без того внушительному арсеналу лекарств седативные препараты и снотворное. Тем не менее я продолжала заниматься спортивной ходьбой – проходила по двенадцать-тринадцать километров ранним утром или на закате, когда было не очень жарко. Сыпь и сухость кожи не позволяли мне плавать, но время от времени с утра пораньше я садилась на велосипед и час-полтора крутила педали. В этой затянувшейся войне с раком я вела себя как солдат, который всегда готов к бою, и старалась себя не запускать.

К середине июля проблемы с сыпью достигли предела. Жуткие красные волдыри покрывали почти все тело; казалось, что кожа горит. Доктор Аткинс вдвое снизил дозу дабрафениба (скорее всего, сыпь вызывал именно он, а не траметиниб). А спустя еще несколько дней, меньше чем через две недели после начала приема лекарств, на которые я так надеялась, он вообще велел мне прервать лечение. Все мое тело сплошь покрывали ужасающие пятна. Эта сыпь, вышедшая из-под контроля, по его словам, могла быть опасна для жизни.

Но голова, похоже, была в порядке. Я могла читать, делать заметки и устраивать видеоконференции с коллегами.

Я постепенно возвращалась к жизни, но дома мы по-прежнему не обсуждали то, что происходило во время моего помрачения. Мы все боялись, что безумие может вернуться.

На 21 июля мне была назначена МРТ мозга. В последний раз я делала ее 19 июня, в тот злосчастный день, когда на снимке обнаружили новые опухоли и отек. Странно, но я совсем не волновалась. Я привыкла к плохим новостям и по-прежнему готовилась умереть – разобрала шкафы и ящики, разгребла все, что скопила за жизнь. Но глубоко внутри, несмотря ни на что, надеялась на чудо.

21 июля, через несколько часов после МРТ, мы с Миреком и Касей сидели в одном из кабинетов Центра комплексных исследований рака Ломбарди и ждали приговора доктора Аткинса. Ждать пришлось долго. День уже клонился к вечеру, мы все очень устали. Нервы были на пределе. Разговор не клеился, и мы просто смотрели в пустоту перед собой, грызли ногти и вздыхали.

Наконец вошел сияющий доктор Аткинс.

– Отличные новости! – объявил он. – Лечение работает!

Прежде чем мы смогли в полной мере осознать смысл сказанного, он продолжил:

– Все ваши опухоли значительно уменьшились или совсем исчезли, и я не увидел никаких новых повреждений. Комбинация траметиниба и дабрафениба оказалась успешной!

Вместо того чтобы обрадоваться, я начала спорить:

– Доктор Аткинс, а почему вы в этом так уверены? Почему вы связываете улучшения с приемом дабрафениба и траметиниба? Я же пила их совсем недолго. Разве они могли сработать так быстро? Может, подействовало сочетание таргетной терапии с облучением и иммунотерапией? И ведь мы теперь уже не узнаем наверняка! Мы никогда не поймем, какое из лекарств оказалось чудодейственным!

Доктор Аткинс улыбнулся, не приняв мое замечание всерьез.

– Я не знаю, что именно сработало. Для меня, как и для вас, это не важно, – сказал он. – Опухоли исчезают. Нам остается только порадоваться.

Снимки моего мозга 19 июня (слева) и 21 июля (справа). Отек (светлые области на снимке) заметно спал, и опухоли, включая самую крупную во фронтальной коре, исчезли

Я была рада. Но ученый во мне негодовал. Наверное, только коллеги могли понять, как я была разочарована – мне никогда не узнать, что именно сделало эксперимент по спасению моей собственной жизни успешным.

Доктор Аткинс предложил нам посмотреть новый снимок на своем компьютере. Кася разглядывала его в изумлении.

– Невероятно! – воскликнула она. – Почти все опухоли пропали!

Я даже не взглянула на снимки. Меня коробило от вида своего искалеченного мозга. Мы с Миреком сидели молча – у нас не было сил радоваться. Этот день стал началом решающего прорыва, в который мы пока боялись поверить.

На следующее утро, 22 июля, Мирек сделал в своем дневнике короткую запись: «Мы радовались как могли».

Эта строчка из его дневника выглядит как несущественное примечание. Но, говоря по правде, мы были в шоке. За несколько месяцев наши эмоции сильно поизносились. Все думали, что я умру, потом я получила помилование, потом снова грянули плохие новости, и вот теперь еще одна отсрочка приговора: опухоли пропали.

Никто из нас не помнит, что еще произошло в тот день.

Доктор Аткинс полагал, что к таким блестящим результатам привела комбинация дабрафениба и траметиниба, поэтому велел мне возобновить прием половинной дозы дабрафениба. Следующие дни и недели дались мне непросто, потому что появились новые побочные эффекты: кровоточащие язвы на руках, губах и лице. Когда посреди ночи я шла в туалет, то сама пугалась своего отражения в зеркале: кровь, сочившаяся из губ, засыхала вокруг рта и на шее. Я выглядела как вампир после бурной ночи. Подушка и простыни тоже были в пятнах крови. Кожа на ступнях высохла настолько, что мне было больно ходить, пятки тоже кровоточили.

Иногда по ночам почти до 40 градусов подскакивала температура. Меня бил такой сильный озноб, что среди жаркого лета я спала под двумя толстыми пледами и горой одеял, в шерстяной вязаной шапке. Меня так трясло, что я едва не падала с кровати.

Потом стало еще хуже. Как-то раз рано утром Мирек тренировался в подвале и вдруг услышал странный грохот. Он рванул наверх и обнаружил меня на полу в ванной без сознания. Я была вся в поту, пижама промокла насквозь, из головы текла кровь, а рядом валялся опрокинутый стул. Я потеряла сознание и, падая, разбила голову – то ли о кафель на стене, то ли о каменный пол. Вскоре я пришла в себя, но не смогла вспомнить, что именно стряслось. Мирек решил, что с этого момента мы будем держать все двери открытыми, чтобы он мог услышать, если мне опять станет плохо.

Доктор Аткинс предложил снова сделать паузу в приеме дабрафениба, а потом и траметиниба. Кожа стала выглядеть лучше, и я немного пришла в себя. В следующий раз я делала МРТ 1 сентября, и, хотя я не принимала лекарств уже две недели, снимки не показали новых опухолей. А те, что были, уменьшились или совсем пропали. Я делала МРТ каждые шесть недель. На протяжении нескольких следующих месяцев у меня появилась пара новых маленьких опухолей, которые были облучены киберножом. После процедуры они еще немного подросли, а потом стали уменьшаться. Доктор Аткинс снова прописал мне траметиниб. Дабрафениб я больше не принимала.

Всю осень 2015 года я страдала от сыпи и кровотечений на ладонях, руках и голове, под волосами. Но зато я, похоже, снова стала такой, как раньше. Я больше не терялась в собственном районе. Я помнила, как готовить любимые блюда. Я не срывалась на близких. Я каждый день звонила Касе и Марии и разговаривала с ними как любящая мать и сестра. К нам с Миреком на ужин заглядывали друзья, и мы весело проводили время. Мои внуки заезжали в гости, и я с удовольствием с ними играла.

Постепенно Мирек начал все больше рассказывать о том, как я вела себя в июне и июле. Ему тогда казалось, что я превратилась в другого человека, в собственную тень, и все боялись, что я уже не стану прежней.

Я пообещала, что больше никогда не буду так обращаться ни с ним, ни с остальными членами семьи. Но в глубине души я понимала, что мне, возможно, не удастся сдержать это обещание, если разум снова начнет меня подводить.

Иногда я отпускала глупые шутки, делая вид, что снова сошла с ума и не понимаю, где нахожусь. Мирек не смеялся. Я поняла, что поступаю жестоко, и прекратила. В конце концов, я не видела себя со стороны и в каком-то смысле пострадала гораздо меньше родных.

В январе 2016-го, спустя год после начала интенсивного лечения, бесконечных обследований и страха, что очередные снимки покажут новые опухоли, я сидела на диване в гостиной. Рука так опухла, что я едва могла до нее дотронуться. Дело было в лимфедеме, которая началась после рака груди и усилилась из-за иммунотерапии.

Почему я до сих пор не обратилась к врачу? Поверить не могу, что я так запустила руку!

Я поискала в интернете ближайшие клиники, в которых работали физиотерапевты, специализирующиеся на лимфедеме.

Надо же, одна из них совсем близко – больница «Инова Фэрфакс».

Взяв телефон, я позвонила туда, записалась на прием через несколько дней, 15 января, и стала терпеливо ждать.

Утром 15 января я включила навигатор Waze, добралась до больницы и заехала на парковку. На стоянке не было свободных мест, и мне пришлось подняться на самый верхний открытый этаж. Я вышла из машины и посмотрела по сторонам.

Все выглядит таким знакомым…

У меня было странное чувство, что я уже была здесь. Но не могла вспомнить, когда именно.

Я спустилась на первый этаж и стала, ориентируясь на указатели, искать вход в больницу. Это было не так-то просто: вверх-вниз, налево-направо. Эти коридоры, лифты, таблички…

Может, я уже была здесь?

С каждым шагом это странное тревожное чувство усиливалось. Когда я подошла к регистратуре в холле отделения физиотерапии, это место вынырнуло из тумана моей памяти, но я не помнила, при каких обстоятельствах была здесь раньше. Вскоре меня кто-то позвал. Я подняла голову и увидела женщину, стоявшую в дверях.

– О боже, это вы! – воскликнула она. – Я была уверена, что вы ни за что не вернетесь!

Она показалась мне смутно знакомой. Медленно, будто откуда-то из прошлой жизни, всплыло имя: Тереза. Пройдя в кабинет физиотерапии, я узнала и его, но воспоминания были какими-то смазанными и неясными.

Тереза спросила, как у меня дела и почему я решила снова к ней обратиться.

Я постаралась объяснить. Рассказала ей о своем диагнозе, лечении и опухолях в мозге. Призналась, что до этого момента была уверена, что пришла в эту больницу впервые, а теперь узнала ее лицо, вспомнила имя – и больше ничего.

Она улыбнулась.

– Мы все были уверены, что больше вас не увидим, – сказала она. – В прошлый раз вы вышли из себя и отмахнулись от всех рекомендаций. Я тогда сказала коллегам, что вас можно больше не ждать.

Я смутилась, но она поспешно добавила:

– Я очень рада, что вы вернулись.

И тут на меня обрушилась лавина воспоминаний. Я вспомнила, как грубо спорила с ней, отказалась выслушать рекомендации и в ярости выскочила из кабинета.

Я извинялась снова и снова. Мне было очень стыдно за свое поведение, но Тереза успокоила меня.

– Я все понимаю, – добродушно сказала она. – Мне и раньше встречались пациенты, которые отказывались от лечения, потому что им оно не нравилось. Предпочитали терпеть боль. Ну что, давайте приступим? – посмотрела она на мою руку.

Я записалась на двенадцать сеансов физиотерапии и следующие два месяца старательно следовала всем указаниям. Я научилась перевязывать руку и заказала специальный компрессионный рукав. Я делала все, что говорил физиотерапевт, и состояние руки улучшалось на глазах. Однажды Тереза с хитрой улыбкой сказала, что я ее «пациент с наилучшими результатами физиотерапии».

За время лечения Тереза и ее коллеги стали моими друзьями. Когда я завершила курс физиотерапии, мы обнялись и попрощались со слезами на глазах.

Из тумана начали проступать и другие события – как к нам заходил молодой парень из службы по борьбе с вредителями и как я в бешенстве выставила его за дверь, когда он не смог сказать, что входит в состав аэрозолей, которыми их компания пользовалась. Я вспомнила, как описалась, заблудившись по дороге домой.

И я больше смотреть не могла на лисички. Раньше я обожала эти грибы, они напоминали мне о Польше и о детстве, теперь же само их название было мне неприятно. Одно это слово моментально переносило меня в тот ужасный день в парке. Не только для меня, но и для всей семьи лисички стали триггером, вызывающим воспоминания о пережитом кошмаре. А когда я поняла, что причиной моего поведения были психические нарушения, лисички стали ассоциироваться у меня с потерей рассудка. Я стала бояться, что все это может повториться, и этот страх преследует меня неотступно.

Где-то через год после случая с лисичками, когда Мирек наконец смог об этом говорить, он признался, что в то утро они с Касей обсуждали, насколько безопасно отпускать меня одну на многокилометровую прогулку по парку. Но я так горячо убеждала их, что прекрасно себя чувствую, что они мне поверили, и не без оснований. В январе 2015 года мне удалили опухоль, вызвавшую проблемы со зрением. Через шесть недель я прошла курс лучевой терапии, чтобы уничтожить раковые клетки, которые остались на месте операции, и две другие опухоли. А уже на следующий день мы с Миреком улетели из Вашингтона на Гавайи – перелет занял двенадцать часов. Там за время отдыха мы проехали больше трехсот километров на велосипеде, а я еще и поучаствовала в забеге на пять километров.

Перед поездкой мы спросили у доктора Айзера, моего радиоонколога, безопасно ли это. «Абсолютно! Отдыхайте!» – ответил он и оказался прав. В этом дерзком путешествии со мной не произошло ничего плохого. Через пару недель после возвращения я с удовольствием каталась на лыжах в Новой Англии. Такой уж у меня характер. В 2010 году, проходя лечение от рака груди, я прямо посреди курса химиотерапии отправилась на горнолыжный курорт в Колорадо, где каталась на высоте более четырех тысяч метров: шлем на облысевшей голове, распухшая от лимфедемы рука с трудом удерживает лыжную палку.

С таким опытом за плечами мне и в голову не пришло взять паузу после лечения киберножом. И мои близкие поверили, когда я сказала, что хорошо себя чувствую. Нам всем казалось, что прогулка в парке – это всего лишь прогулка в парке.

Кася призналась – им всем ужасно хотелось верить, что все наладится и я не умру, поэтому даже она, врач, отмахивалась от любых сомнений. «Мы так хотели, чтобы все было как раньше, чтобы мы все снова жили нормальной жизнью», – сказала она.

Конечно, большинство семей не так помешаны на спорте, как наша, и решение в таких обстоятельствах отправиться на тренировку в парк многим могло бы показаться безумием. Но только не нам. Я настаивала на том, чтобы мы продолжали тренироваться. Спорт был неотъемлемой частью меня, к тому же обычно именно я планировала, чем мы займемся. Так что на самом деле я не превращалась в другого человека. Как раз напротив: всеми силами стремилась остаться собой, несмотря на рак и лучевую терапию.

Дети и Шайенн считают, что напрасно позволили мне сесть за руль и поехать в одиночку искать Мирека на поляне с лисичками, что вести машину должен был кто-то из них. Но я в тот момент была очень сердита, и они испугались, что дальнейшие споры только еще сильнее меня разозлят.

– Я подумал, что это ведь не шоссе, а пустая дорога в парке – что страшного здесь может произойти? – рассказал позже Витек.

По его словам, больше всего его пугала мысль о том, что эта сварливая женщина – теперь его новая мать. И, что еще хуже, именно с этой злобной личностью им придется провести все то недолгое время, что мне оставалось.

Как и многие другие семьи, столкнувшиеся с психическим расстройством, мои близкие старались приспособиться к новым обстоятельствам – и это было очень непросто. Когда рассудок начал меня покидать, муж и дети не сразу заметили, что моя личность изменилась, к тому же я утверждала, что все в порядке. Даже когда перемены стали очевидными, они продолжали их отрицать, потому что не могли свыкнуться с тем, что наша жизнь теперь будет совсем другой. Их мама и жена больше не могла вести себя как раньше, и это причиняло им боль. Нужно было признать, что все изменилось, что в нашей семье теперь все будет по-новому, что кто-то другой теперь должен за все отвечать. Я больше не была на это способна, но у них язык не поворачивался мне об этом сказать. Да и кто смог бы заменить меня? Сдалась ли бы я без боя? Или им пришлось бы меня заставлять?

Никто не хотел, чтобы в нашей счастливой жизни что-то менялось. Так что мы все закрыли глаза на происходящее и на то, как болезнь меняла наш мир. Нужно готовиться к триатлону! Собирать лисички! Мы все это безумно любили, вот и пошли в тот день в парк, будто не узнали только накануне, что я скоро могу умереть. Конечно, можно сказать, что тренировки снижают стресс, и это действительно так. Но в парк мы поехали не поэтому. Мы просто хотели вести себя как обычно и не желали признавать, что все изменилось.

Если кто-то из ваших близких или коллег вдруг упал и у него внезапно парализовало половину тела, вы, скорее всего, сообразите, что это инсульт, и сразу же позвоните в скорую. Эти симптомы легко распознать. Гораздо сложнее заметить изменения в поведении, которые могут быть серьезными сигналами тревоги. Особенно когда они появляются постепенно: человек начинает что-то забывать или понемногу слабеет. Мы пытаемся себя убедить: «Мама стареет, вот и забывает все» или «У нее больные суставы, поэтому она злится и раздражается». Сложно признать, что деформация личности, которая у меня выразилась в злости, раздражительности, расторможенности, отсутствии эмпатии, – это симптом серьезных нарушений в работе мозга и нужно срочно обратиться к врачу.

Когда в парке я начала злиться, мои близкие видели – что-то не так, но понимали, что с этим ничего не поделаешь. Я была уставшей и сердитой, все черты моего характера как будто выкрутили на максимум, но ничего из ряда вон выходящего не происходило. Родные пытались меня успокоить, но разве я их слушала? Тем вечером я готовила ужин, хотя было ясно, что я не справляюсь и с трудом ориентируюсь на собственной кухне. Но я всегда готовила нам еду и не собиралась никому уступать эту роль.

11

Выжившая

Я долгие годы изучала психические заболевания, но только теперь начала понимать, насколько страшно терять рассудок. И чем больше я думала о том, что происходило в те несколько месяцев помрачения, тем сильнее боялась снова сойти с ума. Наверное, «сойти с ума» – не совсем точное определение того, что мне пришлось пережить. В конце концов, это не официальный диагноз, а понятие, которым в неформальном общении описывают состояние психической нестабильности, невменяемости, агрессивного и неадекватного поведения. Я предпочитаю думать, что тогда не «сошла с ума», а испытала на себе симптомы, свойственные целому ряду психических расстройств. Другими словами, начала терять связь с реальностью и погружаться в невменяемость.

Но смогла вернуться назад.

Несмотря на то, что я занималась расстройствами психики более тридцати лет, именно личный опыт помог мне понять, как работает мозг и как страшно, когда тебя предает собственный разум. Я на своей шкуре почувствовала, как невыносимо жить в мире, где все потеряло смысл, где нет логики, потому что прошлое уже забыто, а будущее невозможно ни предугадать, ни спланировать. Теперь я слежу за тем, как работает моя голова, не проваливаюсь ли я снова в бездну. Постоянно решаю математические задачи, стараюсь запоминать даты, проверяю, не забыла ли какие-то мелочи. Я тренирую мозг, точно так же, как тело перед марафоном. Стараюсь быть более любопытной, ко всему проявлять интерес, задавать побольше вопросов, все анализировать и раскладывать по полочкам, чтобы нагнать все, что могла упустить. А еще из страха перед тем, что меня снова поглотит безумие.

Кроме того, мне хотелось поделиться своим опытом с другими, и я писала, писала, писала. Меня переполняло желание рассказать о том, что со мной произошло. Когда я делилась своим страхом, он отступал и, возможно, другим тоже становилось легче. Все это стало моей новой страстью.

13 марта 2016-го, чуть больше чем через год после того, как у меня диагностировали метастатическую меланому, в воскресном выпуске газеты The New York Times напечатали мое эссе «Нейрофизиолог на грани безумия»[35]. Оно вызвало оглушительную реакцию – я получила больше двухсот электронных писем со всех концов света. В них читатели благодарили меня за искренность, с которой я рассказывала о своем столкновении с психическим расстройством. Из всех статей, опубликованных в том номере The New York Times, моя получила больше всего откликов. Мне писали люди с психическими расстройствами и их близкие, врачи, работавшие в этой области, – все благодарили меня за то, что я затронула эту тему. Бывший директор Национального института психического здоровья доктор Томас Инсел написал мне: «Вы сделали кое-что очень важное для людей с серьезными расстройствами психики, у которых нет видимых повреждений. Вы не только напомнили нам всем, что психические заболевания – это болезни мозга, но и вселили в нас надежду. Исцеление возможно».

Чем же моя статья зацепила такое количество людей?

Нас всех завораживает то, как сложно устроен мозг и сколько тайн он в себе хранит. Все, о чем мы мечтаем, что думаем и чувствуем, все наши поступки – то есть все, что делает нас самими собой, – исходит из мозга. Мы и есть наш мозг. Когда из-за болезни или преклонного возраста разум начинает нас подводить, мы теряем самое дорогое, что только можно представить, – нашу личность. Нет ничего ужасней. Поэтому нам так отчаянно хочется понять, как работает разум, в чем причина душевных болезней. Все мы надеемся, что когда-нибудь любое расстройство можно будет излечить, а на все вопросы найдутся ответы.

В апреле 2016 года мне пришло по почте самое обычное письмо. Вскрыв конверт, я с изумлением обнаружила, что у меня появился новый титул, о котором я раньше и помыслить не могла, – «выжившая после рака». Это было приглашение от доктора Аткинса на обед, который Центр комплексных исследований рака Ломбарди ежегодно организовывал для пациентов, переживших меланому.

Выжившая. Я – выжившая? Они, наверное, ошиблись. Я же так и не вылечилась до конца. В лучшем случае у меня ремиссия. Да, спустя шестнадцать месяцев после того, как мне поставили диагноз, я все еще жива, и это действительно невероятно – все прогнозы давали мне от четырех до семи месяцев, не более. Но я по-прежнему страдала от сыпи, и никто не знал, сколько еще раковых клеток, готовых превратиться в опухоли, затаилось у меня внутри.

Тем не менее это лежавшее передо мной официальное письмо стало самой драгоценной и неожиданной наградой в моей жизни.

Что значит «выжившая»? Что нужно, чтобы тебя приняли в этот закрытый клуб?

В дни, оставшиеся до мероприятия, я часто задавала себе этот вопрос в попытках понять, что включает в себя эта новая для меня идентичность. Мне было безумно интересно, что именно означает это слово. По сути, «выживший» – это тот, кто был серьезно болен, но не умер. По крайней мере пока. Неплохо, особенно учитывая альтернативный вариант. Но чего-то все равно недостает. А может, «выживший» – тот, у кого больше не наблюдается никаких признаков болезни? Но это определение слишком размытое и неточное, оно слишком зависит от доступных на данный момент методов диагностики. Клетки меланомы могут «спать» годами и терпеливо ждать благоприятных условий, при которых они активизируются и нападут. Этот титул не слишком много значит, если его дают человеку только потому, что на момент отправки приглашения не было средств диагностики, способных обнаружить его раковые клетки.

Я погуглила, какое определение слову «выживший» дают словари, и обнаружила, что это тот, кто остался жив, несмотря на несчастья и болезни, сохранил активность и работоспособность. Это вдохновило меня гораздо больше, особенно вторая часть.

Можно ли считать меня активной и работоспособной? А остальных гостей? Как сильно их перепахала болезнь? Они остались активными и готовы работать как раньше?

Я зациклилась на этой мысли и принялась анализировать свою жизнь, все, что успела за нее сделать, – и хорошее, и плохое. Я думала о любимых людях, особенно о тех двоих, которых произвела на свет, – о Касе и Витеке. Могу ли я назвать себя успешной? Чего я добилась? Чем меряю свой успех? Карьерными достижениями, сотнями научных лекций и статей? Или мое самое главное достижение – это преданность близким, которые, в свою очередь, поддержали меня в эти непростые темные времена? Я думала о своих внуках Себастьяне и Луциане, очаровательных веселых малышах, которые всегда выбегают на крыльцо встречать свою любимую babcia, когда она приезжает в гости из Вашингтона.

Но не все было так безоблачно. Я до сих пор испытываю чувство вины и сожаления из-за того, что мой первый брак распался, что я не была рядом с первым мужем во время его безнадежной борьбы с меланомой. А кто я теперь? Я активна? Работоспособна?

День, на который назначили обед, был холодным, мрачным и дождливым. Я не была уверена, что хочу туда ехать и общаться с незнакомыми людьми, которые были – а может, и сейчас находятся – на грани жизни и смерти. Но я перешагнула через себя, и мы вместе с Миреком, Витеком и Шайенн отправились в путь.

В конференц-зале Джорджтаунской университетской больницы собралось более семидесяти человек: доктор Аткинс и другие врачи, медсестры – и около тридцати пациентов с меланомой, приехавших вместе с близкими и друзьями. Многих я уже встречала в онкоцентре, хотя, конечно, не догадывалась, что у них тот же диагноз, что у меня. Теперь все выглядели здоровыми и улыбались друг другу.

По моим наблюдениям, среди выживших были и те, кому под сорок, и те, кому за восемьдесят, но большинству – от шестидесяти до семидесяти лет. Почти все охотно рассказывали о себе, своих симптомах, диагнозах и лечении. Они с легкостью делились пережитым с теми, кто прошел через то же самое. Так солдаты, только что вернувшиеся с поля боя, рассказывают об увиденном товарищам – ведь только те и могут в полной мере их понять.

Одной из женщин пятнадцать лет назад поставили диагноз «меланома» на ранней стадии. К сожалению, за последние несколько лет метастазы появились почти во всем теле, включая позвоночник. Иммунотерапия спасла ей жизнь, но теперь ей сложно ходить. Она – так называемый дикий тип, в отличие от меня у нее нет мутации в связанном с меланомой гене BRAF, поэтому таргетная терапия, которую прошла я, ей не помогла бы. Пока она, улыбаясь, со мной разговаривала, муж держал ее за руку.

Высокий мужчина лет семидесяти, до пенсии работавший врачом, узнал о прогрессирующей меланоме около шести лет назад. Она не проявилась на коже – так бывает, хоть и очень редко, – а атаковала организм изнутри. С улыбкой он рассказал о том, как его спасла команда врачей Джорджтаунской больницы и теперь он прекрасно себя чувствует. Крепкий, пышущий здоровьем мужчина примерно того же возраста хвастался тем, что по будням мог выпить больше двадцати стаканов пива, а по выходным – все тридцать, и рассказывал про любимых лошадей и кур, которых держал на ферме где-то на юге. Он прошел несколько очень агрессивных курсов лечения, что-то помогло, что-то – нет, но недавняя иммунотерапия дала хорошие результаты, хотя у него обнаружили другой тип рака. Все эти бедствия его ничуть не смутили, и он с нетерпением ждал, когда снова сможет ездить верхом и выпивать. Пара на другом конце стола приехала из Флориды. Они оба вышли на пенсию, и через пару недель у жены обнаружили меланому. Врачи во Флориде сказали, что эффективного лечения не существует и она скоро умрет. Но женщина приняла участие в клинических исследованиях иммунотерапии в Джорджтауне, и это помогло. Теперь супруги раз в несколько месяцев приезжали в Центр Ломбарди сделать снимки и пройти обследование, а потом снова возвращались в солнечную Флориду и играли в гольф.

Мы посмотрели два коротких видео о других случаях успешного лечения. В них говорилось еще о двоих выживших. Женщина лет сорока рассказала, как обнаружила на бедре большую опухоль, которая оказалась меланомой, и врач сообщил, что она скоро умрет. Пока она делилась своей историей, рядом, заливаясь смехом, играли две ее маленькие дочери и приемный сын. Они все обнимали ее, а женщина смущенно улыбалась и слегка прихрамывала. Мужчина, которому было уже за восемьдесят, рассказал, как у него на лысине выросла большая устрашающего вида опухоль и как она полностью, как по волшебству, исчезла в результате иммунотерапии.

Среди гостей я заметила Бриджит, медсестру доктора Аткинса, с которой познакомилась год назад, когда записалась на участие в исследовании. Она отметила, что я очень хорошо выгляжу.

– Помните тот день в кабинете доктора Аткинса, когда вы все собрались, чтобы сообщить мне эту ужасную новость – что опухоли увеличились и начали давить на мозг изнутри? – спросила я ее. – Когда казалось, надежды уже нет и вы расплакались?

– Я никогда это не забуду, – ответила Бриджит. – Мне так жаль, что я не смогла сдержать слезы. Нужно было выйти из кабинета.

– Да нет же, нет. Это было так по-человечески. И странным образом придало мне сил – заставило понять, что другим есть до меня дело, что им жаль меня и что их очень огорчит моя смерть. Мы ведь социальные животные и должны заботиться друг о друге, плакать, когда другой страдает. Нет ничего плохого в том, чтобы показывать свои чувства. Мне бы хотелось, чтобы мы все чаще себе это позволяли.

Я немного поговорила с женой одного из выживших. У ее мужа, который восемь месяцев назад стал дедушкой близнецов, после иммунотерапии опухоли исчезли очень быстро. Она была очень рада, что у него появился шанс увидеть, как растут внуки, и в полной мере насладиться ролью дедушки.

– Он у меня такой оптимист, – сказала она. – Я видела, как тяжело он переносил побочные эффекты препаратов. Чуть не умер от них, но ни разу не пожаловался.

Доктор Аткинс сделал краткую презентацию иммунотерапии, которая помогла нам всем выжить. Он рассказал, что клинические испытания прошли чрезвычайно успешно и большая часть участников проживет еще какое-то время. По его словам, за время исследования умер только один пациент.

– Еще несколько лет назад мы бы не обедали здесь все вместе, – сказал доктор Аткинс, – потому что большинство из вас, скорее всего, были бы мертвы.

Кому-то из присутствующих его слова могли показаться грубыми и жестокими, но это была сущая правда: если бы не исследования иммунотерапии, которыми он руководил, ни я, ни многие другие из нас не дожили бы до этого дня. До того, как появился этот вид лечения, у большинства пациентов с поздними стадиями меланомы почти не было шансов. Иммунотерапия – это настоящее чудо, и не только в случаях с меланомой, но и при других формах рака. Она помогает не всем, и ее результат в большинстве случаев не вечен. Но она работает. И мы – выжившие пациенты с поздними стадиями меланомы – живое тому подтверждение.

Когда доктор закончил, мы принялись задавать вопросы – в основном про наше будущее.

– Можно ли быть уверенными в том, что болезнь не вернется?

– Нет никаких гарантий. Вам нужно будет регулярно проходить обследования, – ответил он.

– Меланома часто передается по наследству; что можно сделать, чтобы защитить детей?

– На данный момент все, что мы можем, – это беречь детей от солнца и следить, чтобы они пользовались солнцезащитным кремом.

– Влияет ли позитивный настрой и сила воли на то, выживет больной или нет?

– Возможно, – ответил доктор. – Во всяком случае они точно не помешают. Пока мы не знаем, как именно воля к жизни влияет на прогноз.

– Как другие пациенты с меланомой, которым не повезло оказаться среди участников этих клинических испытаний, могут получить баснословно дорогие препараты для иммунотерапии?

– На это у нас пока нет ответа, – признался он. – Очевидно, это зависит от вашего типа страховки.

– Что можно сделать, чтобы пациентам было легче переносить токсичность препаратов и подчас опасные для жизни побочные эффекты?

– Для борьбы с побочными эффектами мы стараемся привлекать коллег из других областей, но иногда этих усилий недостаточно.

Фотограф снял нас всех вместе с доктором Аткинсом и его командой – как выпускников. Мы хорошо поработали. Мы остались активными и работоспособными – настоящими выжившими.

В конце мая 2016 года, после того, как на нескольких снимках подряд не обнаружилось ни одной новой опухоли, я перестала принимать траметиниб. Но вместе с огромным облегчением это принесло новые тревоги. Ужасная сыпь, от которой я так долго мучилась, прошла почти сразу, и я почувствовала себя намного лучше. Но я боялась того, что может произойти внутри моего черепа теперь, когда я не принимаю лекарств. Вдруг опухоли снова возникнут и нападут? Доктор Аткинс заверил, что клетки меланомы погибли во всем моем теле и перестали, как он выразился, «давать семена» – распространяться по организму вместе с кровью. Я бы очень хотела верить в то, что мы истребили рак на корню. Но без лекарств мне казалось, что я сплавляюсь по бурной реке, не надев спасательного жилета.

Новая опухоль появилась в конце июля 2016 года, через несколько месяцев после того, как я прекратила принимать лекарства. На этот раз – в мозжечке, который контролирует сознательные движения. Опухоль была очень маленькой и не вызвала никаких симптомов. Через пару недель с ней было покончено с помощью киберножа.

Все лето 2016 года я постепенно возвращалась к нормальной жизни. Я бегала, плавала и каталась на велосипеде, вместе с Миреком мы навестили других членов нашей семьи. Было так здорово наконец-то самой куда-то поехать и больше не чувствовать себя тяжелобольной матерью и сестрой, к которой все мчались при первой возможности, потому что каждая встреча могла стать последней.

В моей голове больше не было опухолей, но разразилась другая катастрофа – некроз тканей головного мозга. Этот отложенный эффект лучевой терапии смертельно опасен. Некроз образуется в том месте, где после облучения на месте опухоли и вокруг нее осталась отмершая ткань. В последнее время количество случаев лучевого некроза мозга возросло из-за более частого применения стереотаксической радиохирургии и киберножа в сочетании с иммунотерапией. Вместе они уничтожают опухоли, но при этом губительно воздействуют и на соседние здоровые ткани.

Симптомы некроза мозга могут проявиться даже через год после лучевой терапии. В моем случае прошло четырнадцать месяцев. Так что в некотором смысле все случилось вовремя, и в августе 2016 года мой мозг, а точнее префронтальная кора, где находилась самая крупная опухоль, снова начал барахлить.

Я собирала вещи, чтобы вместе с Марией поехать в заповедник Уайт-Маунтинс в Нью-Хэмпшире, когда заметила слепое пятно в верхней части поля зрения слева. Поначалу я не обратила на это особого внимания. Я подумала, что, возможно, это начальная стадия катаракты, и постаралась выбросить все из головы. Но всего за несколько дней мой левый глаз почти перестал видеть – как будто сверху на него опускали занавес. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Врач сказал, что мне срочно нужно сделать МРТ мозга и глазных яблок. Снимки подтвердили наши подозрения: проблема была не в самих глазах, а в зрительном нерве. Помимо опухоли в префронтальной коре излучение также разрушило находившийся рядом зрительный нерв. У меня диагностировали необратимую оптическую нейропатию; другими словами, я ослепла на левый глаз. Это не лечится, так что мне пришлось учиться жить с одним глазом.

Через два дня я полетела в Бостон к сестре. Мы собирались пойти в трехдневный поход. В последний момент я решила купить трекинговые палки в магазине REI на случай проблем с равновесием. Они оказались очень легкими, удобными и просто спасли меня на этом сложном маршруте. Мы поднимались на скалистую и крутую гору Вашингтон. Я ничего не видела левым глазом и поэтому не могла правильно оценить глубину и высоту. Сначала мне было непросто рассчитать угол наклона, и я часто падала. Подъем оказался трудным, а спуск – еще сложнее. Я спотыкалась на каждом шагу, но вскоре освоилась, и мы благополучно добрались до конца намеченного маршрута, проведя в горах три замечательных дня.

Когда я вернулась домой в Вирджинию, мне многому пришлось учиться заново. Бегать не спотыкаясь – много раз я возвращалась с пробежки с разбитыми коленками и ладонями. Кататься на велосипеде – на руль пришлось установить зеркало, чтобы не врезаться в то, что слева. Мир теперь был перекошен, и я заново училась печатать, читать и водить машину. Перестраиваясь на другую полосу, я так сильно вертела головой, что Мирек смеялся и называл меня совой. Я не могла правильно оценить высоту, но снова встала на лыжи и переключилась с черных трасс на красные. К счастью, плаванию потеря зрения не мешала. Врезаться в бассейне было не во что, и я просто плыла вдоль линии, нарисованной на дне.

Постепенно ко мне возвращалась память, особенно весной 2016 года, когда я начала писать эту книгу. Я по кусочкам собирала события тех двух месяцев, и все чаще удавалось восстановить тот или иной эпизод целиком.

Но когда я просила близких помочь мне заполнить пробелы, они обычно отказывались. Чаще всего они говорили, что ничего не помнят, и, думаю, это правда. Моей семье было больно снова окунаться в прошлое. Они не хотели воскрешать в памяти ту версию меня, которая была такой бесчувственной и нелюбезной. Страшно представить, что именно такой меня могли бы запомнить близкие.

Весной 2017 года Кася спросила Себастьяна, помнит ли он, как я однажды на него накричала. С тех пор прошло два года, Себастьяну было уже десять лет, и он превратился в высокого, худенького мальчика, очень способного бегуна. Он ответил своей маме, что не понимает, о чем она говорит. У него не сохранилось никаких воспоминаний о том случае.

По правде говоря, мне и самой было непросто воскрешать в памяти все эти события. Мне до сих пор стыдно за то, как я обошлась с Терезой на первом приеме по поводу физиотерапии, хоть я тогда и не отвечала за свои действия, да и она меня сразу же простила. Я вздрагивала, когда вспоминала, как обращалась с Себастьяном, Касей и Витеком. И особенно с Миреком. Где-то глубоко внутри эта рана до сих пор не зажила, и я боюсь, что снова без всякого предупреждения превращусь в монстра, с которым будет невозможно общаться. Эти опасения, что я опять не смогу отвечать за свои действия и буду вести себя непредсказуемо, так и не уходят. Они стали частью меня.

Открытие супермаркета, после которого мы смотрели тот фильм про Нину Симон, было очень давно, но меня и сегодня начинает трясти, стоит мне вспомнить те вспышки и звуки, громкую музыку, пронизывающий белый свет жизни и черные тени смерти. Именно во время просмотра этого трогательного кино мысль о смерти набросилась на меня, как изголодавшийся тигр. Несмотря на все пережитые испытания, до этого я никогда ее не боялась и верила в то, что смерть – это просто долгий-долгий сон, без кошмаров и радостей. Оглядываясь назад, я удивляюсь, насколько спокойно относилась к тому, что несколько раз могла умереть. Я не всегда в полной мере отдавала себе отчет в происходящем – думаю, это был своего рода защитный механизм. Но в редкие моменты осознания, что, возможно, меня скоро не станет, я думала о том, что прожила насыщенную жизнь, и эта мысль успокаивала и придавала сил. Сегодня, как и раньше, моя любовь к жизни и готовность умереть тесно переплетены.

Я все еще боюсь за свой рассудок. Мой мозг больше никогда не будет прежним: на нем оставили свои следы опухоли, он облучен радиацией и измучен лекарствами. Он весь покрыт шрамами – и в прямом, и в переносном смысле. Изменился мой мозг, изменилась и я, стала другой. Но, как ни странно, я чувствую себя собой. Возможно, моему мозгу удалось заново выстроить нарушенные связи или перенаправить импульсы по другим каналам, ценой неимоверных усилий восстановиться и вернуться к нормальной работе. А может, я просто приняла эту новую версию себя и не замечаю перемен. Родные думают, что истина лежит где-то посередине, но вряд ли мы когда-то сможем это выяснить.

Но по меньшей мере в одном я точно изменилась – я стала острее чувствовать жизнь. Я, как никогда раньше, замечаю самые обыкновенные вещи. Когда я смотрю, как на ветру колышутся ветви деревьев или как с цветущих у нас во дворе кустов облетают и падают на землю лепестки, то думаю: «Как прекрасен этот мир. Меня могло бы уже в нем не быть, но я жива. И безумно счастлива».

В ближайшем будущем и, скорее всего, на протяжении всей оставшейся жизни мне предстоят новые снимки и анализы. Я буду с тревогой ждать результатов; возможно, мы опять обнаружим что-то неожиданное и неприятное, и мне снова придется лечиться. Я столкнулась с очень жестоким и упрямым противником, которого практически невозможно побороть. Это похоже на соревнования Ironman, где для победы, помимо последних научных достижений, необходимы железная воля, несгибаемые тело и дух. В этом забеге нет финишной черты. Нет медалей или наград, оценок и болельщиков. Есть только удовлетворение и радость от еще одного дня, прожитого рядом с близкими.

Эпилог

Я решила пока не участвовать ни в каких соревнованиях, а вместо этого сконцентрироваться на выздоровлении, семье и работе. Но в декабре 2016 года мы всей семьей зарегистрировались на соревнование по триатлону Quassy Revolution3, которое проходит в Миддлбери, в штате Коннектикут, и больше известно как The Beast of the Northeast («Зверь с северо-востока»). Эта сложнейшая гонка проходит раз в год в июне. Участники преодолевают дистанцию 112 километров (то есть вполовину меньше, чем на Ironman), часть из которой нужно проехать на велосипеде по холмистой местности, часть пробежать, а оставшиеся полтора километра – преодолеть вплавь по ледяному озеру. Мы никогда раньше не замахивались ни на что подобное.

Поначалу я колебалась. Возможно, я обманывала себя и мне только казалось, что у меня достаточно сил для спортивных соревнований. А вдруг за эти несколько месяцев в мозге появятся новые опухоли? Вдруг опять начнется отек? Буду ли я к июню в подходящей физической форме? Буду ли вообще жива? Но своими опасениями я ни с кем делиться не стала. Вся семья была так рада тому, что мы – и особенно я – возвращаемся к соревнованиям, что через пару дней я успокоилась и приступила к тренировкам.

Я понимала, что не смогу сама пройти всю дистанцию, как планировала в январе 2015 года, перед тем, как у меня обнаружили опухоли. Мне не хватило бы ни сил, ни выносливости. И мы решили, что сделаем это вместе, как команда: Мирек возьмет на себя ту часть дистанции, которую надо преодолеть на велосипеде, Джейк пробежит, а я проплыву. Мои внуки Луциан и Себастьян с нетерпением ждали детского забега, а Кася собиралась самостоятельно пройти всю дистанцию.

Всю зиму 2016 года я посвятила тренировкам. Четыре раза в неделю я плавала в ближайшем бассейне, занималась на велотренажере и бегала – мне очень хотелось стать такой же энергичной и полной сил, какой я была до болезни. Но вернуться в форму было сложнее, чем я думала. Несмотря на то, что даже во время болезни я почти каждый день подолгу гуляла и часто бегала, мышцы ослабли. Я очень сильно изменилась физически: утратила гибкость, стала плохо держать равновесие и ничего не видела одним глазом. Из-за проблем со зрением я плохо ориентировалась в пространстве, причем не только в незнакомых местах, но даже на тропинке за домом, где земля была неровной, и я все время спотыкалась о ползучие виноградные побеги.

Несмотря на все сомнения, на протяжении следующих месяцев я продолжала тренироваться каждый день. Мне нравилось завязывать шнурки на кроссовках и выбегать в прохладное утро, когда солнце только-только выглядывает из-за верхушек деревьев и птицы надрываются от трелей. Пришла весна, и, когда я открывала дверь, меня сбивал с ног опьяняющий аромат сирени. Каждый день я увеличивала дистанцию и темп, возвращалась полной радости, несмотря на усталость и боль в мышцах, и наслаждалась горячим кофе с заслуженной наградой – миндальным круассаном.

В бассейне я, натянув очки, с удовольствием погружалась в воду и плыла. Руки рассекали шелковистую поверхность, легкие наполнялись воздухом, ритмичные мощные гребки несли меня вперед. С каждым днем мне было все легче и легче, движения становились более плавными, и я скользила по воде, почти не прикладывая усилий. Я плавала намного медленнее, чем раньше, но ощущение воды, ласкающей тело, и радость от достижения поставленной цели были такими же, как и прежде.

И вдруг откуда ни возьмись снова пришла беда.

В мае 2017 года, за две недели до соревнований, я сидела в своем кабинете в Национальном институте психического здоровья, и вдруг моя левая нога начала непроизвольно подергиваться. Я старалась удержать ее, но не могла. Это длилось всего секунд тридцать, но я страшно перепугалась. Я понимала, что со мной случился небольшой припадок, и немедленно записалась на МРТ. На снимке мы увидели маленькую, но вызывающую беспокойство впадину в правой части двигательной коры – области, которая контролирует движения левой руки и ноги. Она была облучена почти два года назад, а теперь превратилась в некротическую ткань, и ее мертвые клетки начали давить на здоровые. Поэтому нога и начала дергаться.

Некроз, частый побочный эффект лучевой терапии, – это всегда плохие новости. Это значило, что мой мозг не смог восстановиться. Я сразу же подумала, что придется отказаться от участия в соревнованиях и сосредоточиться на лечении.

Из-за некроза в мозге начались воспаление и отек, и доктор Аткинс снова назначил мне стероиды, а также предложил долгосрочный план по восстановлению поврежденных тканей. Раз в три недели мне внутривенно будут вводить препарат авастин, который первоначально разработали для лечения солидных (твердых) опухолей. Он блокирует поступление крови к опухолям, и они перестают расти. Новых опухолей у меня не было, но доктор Аткинс надеялся, что авастин «запечатает» кровоточащие сосуды в моем мозге, снимет отек и воспаление в поврежденных тканях. Никто не знал, сработает ли это. Доктор сказал, что авастин настолько редко использовали для лечения травм после лучевой терапии, что пока данных о его эффективности недостаточно. Но других вариантов не было, и нам оставалось лишь надеяться на лучшее.

Когда я упомянула грядущие соревнования, доктор Аткинс сказал, что не советует мне плыть через озеро. Он задал риторический вопрос:

– Что, если там, в воде, у вас случится приступ?

Я взвесила все за и против и через пару дней пришла к решению все-таки проплыть эти полтора километра. Я позвонила организаторам и попросила найти того, кто мог бы плыть рядом со мной для подстраховки. Один из волонтеров, отвечающих за логистику, Дэниел де Ойос, перезвонил мне и предложил проплыть дистанцию вместе:

– Для меня это большая честь, я читал вашу статью в The New York Times, – сказал он. – То, что вам пришлось пережить, просто невероятно!

Витек тоже вызвался помочь и предложил совершить вместе со мной тренировочный заплыв накануне соревнования, во время которого участники могут ознакомиться с дистанцией.

Старт был назначен на воскресенье, 4 июня. Это был день рождения Каси. Обещали плохую погоду. В субботу, 3 июня мы с Миреком выехали из Вирджинии на север, в Коннектикут. Сгущались серые тучи, моросил дождь. Становилось все холоднее и холоднее. Днем мы доехали до Уотербери и заселились в гостиницу Hampton Inn. Мы оба беспокоились, что завтра что-то пойдет не так: дорога, петляющая по холмам, будет слишком скользкой от дождя, холодная вода в озере спровоцирует припадок или дистанция окажется слишком длинной и сложной для нас. Но мы не собирались сдаваться и днем попробовали силы в тренировочном соревновании. Мы с Миреком доехали до парка развлечений Quassy неподалеку и встретились там с Касей. Муж с дочерью сели на велосипеды и быстро исчезли за холмами. Витек приехал из Питтсбурга, и в компании сына я нырнула в воду.

На мне был гидрокостюм с длинными рукавами. Но вода была не такой холодной, как я ожидала, скорее приятной и освежающей! На озере поднялась легкая рябь. Вокруг было невероятно живописно: зеленые леса тянулись до горизонта, а за ними вздымались горы. Как же здорово было плыть бок о бок с Витеком! Мы гребли размеренно и ровно и проплыли пару сотен метров. Когда мы снова встретились с Миреком и Касей, они рассказали, что ехать по веломаршруту было страшновато – мокрые после ливня дорожки петляли и резко ныряли то вниз, то вверх. Но теперь они хотя бы знали, что их ждет завтра.

Ночью мы с Миреком не могли заснуть от волнения. В 4:30 в номере над нами проснулись другие участники и потянулись в коридор, мы тоже встали и начали собираться. Вскоре после рассвета мы, легко позавтракав, подъехали к озеру и нашли хорошее место на уже забитой парковке.

Утро было холодное и тихое, вчерашний дождь закончился. Первые лучи солнца прорвались через тучи и позолотили озеро. Поверхность воды напоминала мед – гладкая и неподвижная, блестящая в утреннем свете. Мы взяли снаряжение и направились к стартовым позициям. Заплыв был первой частью соревнования, за ним шел велосипедный заезд, а потом забег. Мирек в последний раз подкачал колеса и остался ждать меня на том месте, где я должна буду передать ему эстафету после заплыва. Я еще раз оценила расстояние от маленького песчаного пляжа, на который выйду из воды, до места встречи, где он возьмет у меня таймер, отслеживающий продвижение команд, и мы поцелуемся на прощание. Я прошлась туда-сюда, чтобы получше запомнить участок пути в несколько сотен метров, который мне нужно будет пробежать от воды до Мирека.

Среди сотен участников, которые собрались на пляже, я заметила Дэниела де Ойоса. Дэниел был высоким, подтянутым, сильным и дружелюбным. Рядом с ним я чувствовала, что все смогу. А вот и Кася в черном гидрокостюме! Мы были похожи на стаю тюленей на этом маленьком пляже. Я немного отличалась от остальных, потому что у меня на голове была красная шапочка – такие выдают участникам, у которых во время заплыва могут возникнуть проблемы. Но я все равно очень гордилась тем, что я здесь. Мне предстояло стартовать в предпоследней группе участников. Кася должна была нырнуть в озеро на пять минут позже, вместе с последней группой.

Уже готовясь прыгнуть в воду, я услышала объявление по громкоговорителю: «На старт выходит Барбара Липска, несколько раз пережившая рак!»

В голове мелькнула мысль: «Наверняка эта шумиха – дело рук Джейка!»

Перед стартом соревнования по триатлону Quassy вместе с Дэниелом де Ойосом и Касей

За две недели до соревнования Джейк написал о нашей необычной команде статью для The Wall Street Journal и назвал ее «Триатлон: жестче только советская власть и полиомиелит»[36]. Это очень тронуло нас с Миреком и всю семью (уже после соревнования я узнала, что это объявление было идеей Дэниела).

Прыгая в воду, я слышала приветственные крики. А дальше были только брызги, взмахи рук и ног. Я старалась не терять из виду Дэниела, который плыл прямо передо мной, – к его мощному торсу был привязан спасательный буй. Я, не напрягаясь, следовала за ним и чувствовала себя в полной безопасности.

У большого оранжевого буя, который обозначал первый поворот, справа со мной поравнялась Кася, стартовавшая позже. Обгоняя меня, она крикнула:

– Мам, ты в порядке?

– Конечно! – ответила я, пытаясь перекричать плеск воды, и поплыла дальше.

Двигаясь за Дэниелом, я расслабилась и почувствовала прилив невероятного счастья от того, что наравне с другими участвовала в настоящем соревновании. На то, чтобы проплыть чуть больше полутора километров, у меня ушло пятьдесят минут. Встав на ноги на мелководье, мы с Дэниелом обнялись, а небольшая группа болельщиков на пляже разразилась аплодисментами и радостными криками.

Я со всех ног помчалась к Миреку. Забрав таймер, он поцеловал меня, а потом обнял и поблагодарил Дэниела.

«Жизнь – это командный спорт!» – сказал Мирек, светясь от счастья. Он сел на велосипед, обернулся и прокричал: «Любимая, помяни мое слово, мы одолеем этого зверя!»

Благодарности

Спасибо моей семье, которая заботилась обо мне и во всем меня поддерживала, особенно моему мужу Миреку Горски. Спасибо моим любимым детям Касе и Витеку Липским за вашу любовь и за то, что вы всегда были рядом. Спасибо моей сестре Марии Черминьской, которая с невероятным упорством искала оптимальные варианты лечения и тем самым помогла мне выжить. Спасибо Джейку Халперну и Шайенн Нобл, любящим спутникам моих детей, и моему зятю Рышарду Черминьскому за неослабевающую поддержку. Спасибо Джейку еще и за то, что поддержал меня и помог написать статью для The New York Times, без которой не было бы этой книги. Он же познакомил меня с моим соавтором – а теперь еще и дорогим другом – Элейн Макардл.

Спасибо Агате и Джейсону Кеттерик, а также Яну Черминьскому: вы сохраняли спокойствие и верили, что я выживу. Спасибо моим родственникам Тамар Халперн и Полу Зейдхуку за дружбу, в которой я так нуждалась, спасибо Стивену Халперну и Бетти Стантон за доброту и поддержку. И, наконец, спасибо моим обожаемым внукам Луциану и Себастьяну: ради вас я продолжала бороться даже в самые тяжелые дни.

Я бы хотела выразить благодарность врачам, которые занимались моим лечением: домашнему врачу Юджину Шморгуну, который заботился о нашей семье почти тридцать лет, доктору Майклу Аткинсу из Джорджтаунского центра комплексных исследований рака Ломбарди в Вашингтоне, всей его команде и в особенности Келли Гарднер. Я глубоко признательна команде Института раковых исследований Даны – Фарбера в Бостоне, и в первую очередь доктору Стивену Ходи, директору центра изучения меланомы и центра иммуноонкологии. Спасибо моему нейрохирургу Яну Данну и выдающемуся радиоонкологу Айялу Айзеру.

Спасибо моему чудесному физиотерапевту Терезе Белл.

Я безмерно благодарна моему другу Джорджу Джаскиву за замечания к черновикам. Спасибо также врачам, которые помогли мне с различными фрагментами книги, в том числе Брэдфорду Дикерсону, Эрике Свеглер, Джейсону Карлавишу, Эрику Фомбонну и Венделлу Палсу. Я бы хотела поблагодарить за помощь Сьюзан Дикинсон, исполнительного директора Ассоциации лобно-височной дегенерации (AFTD), и Уоррена Фрида из Фонда апраксии США.

Я также очень благодарна коллегам из отделения внутренних исследований Национального института психического здоровья (NIMH) за то, что они поверили в мое выздоровление. Спасибо также коллегам и друзьям из Банка мозга (HBCC). Особенно я благодарна научному директору NIMH Сьюзен Амаре, клиническому директору Мэриленд Пао и административному директору Гвендолин Шинко.

Мы с соавтором очень признательны Леоре Херрманн за то, что она в нас поверила. Отдельное спасибо Джеку Макгрейлу за неослабевающую любовь и поддержку.

Мы хотим поблагодарить литературных агентов Эсмонда Хармсворта и Нэн Торнтон из Aevitas Creative Management за их советы, поддержку и отличное чувство юмора.

Спасибо великолепному редактору Алексу Литтлфилду, который с самого начала поверил в эту книгу, а также Пилар Гарсии-Браун и всем сотрудникам издательства Houghton Mifflin Harcourt.

Сноски

1

Z. Steel et al., «The Global Prevalence of Common Mental Disorders: A Systematic Review and Meta-Analysis, 1980–2013,» International Journal of Epidemiology 43, no. 2 (April 2014): 476–93, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/24648481.

2

Национальный институт психического здоровья, https://www.nimh.nih.gov/health/statistics/prevalence/any-mentalillness-ami-among-us-adults.shtml.

3

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), http://www.euro.who.int/en/health-topics/noncommunicable-diseases/mental-health/dataand-statistics.

4

https://www.nami.org/Learn-More/Mental-Health-By-the-Numbers.

5

https://www.usnews.com/news/best-countries/articles/2016-04-12/who-makes-economic-argument-for-mentalhealth-treatment.

6

https://www.nimh.nih.gov/news/science-news/2008/mental-disorders-cost-society-billions-in-unearnedincome.shtml.

7

ВОЗ, http://www.who.int/mental_health/prevention/suicide/suicideprevent/en/.

8

https://www.nami.org/Learn-More/MentalHealth-Conditions/Related-Conditions/Suicide.

9

https://www.washingtonpost.com/news/to-yourhealth/wp/2016/05/19/guess-what-medical-condition-is-the-costliestits-not-heart-disease-cancer-or-diabetes/?utm_term=.bbe1149ca97c.

10

http://www.bic.mni.mcgill.ca/ServicesAtlases/ICBM152NLin2009; https://surfer.nmr.mgh.harvard.edu/fswiki/FreeSurferMethodsCitation.

11

https://www.nimh.nih.gov/health/statistics/prevalence/schizophrenia.shtml.

12

Gordon M. Shepherd, Creating Modern Neuroscience: The Revolutionary 1950s (New York: Oxford University Press, 2010).

13

Barbara K. Lipska, George E. Jaskiw, and Daniel R. Weinberger, «Postpubertal Emergence of Hyperresponsiveness to Stress and to Amphetamine After Neonatal Excitotoxic Hippocampal Damage: A Potential Animal Model of Schizophrenia,» Neuropsychopharmacology 9 (1993): 67–75, doi: 10.1038/npp.1993.44.

14

«Rat or Mouse Exhibiting Behaviors Associated with Human Schizophrenia,» U.S. patent no. 5,549,884, issued August 27, 1996, by the United States Patent and Trademark Office.

15

https://www.aimatmelanoma.org/stages-of-melanoma/brain-metastases/.

16

https://www.aimatmelanoma.org/about-melanoma/melanoma-stats-facts-and-figures/.

17

Армстронг Л., Дженкинс С. Возвращение к жизни: О спорте и победе над раком. – М.: Альпина нон-фикшн, 2009.

18

ClinicalTrials.gov identifier NCT02186249, https://clinicaltrials.gov/ct2/show/NCT02186249?term=CA209-218&rank=1.

19

«Phineas Gage: Neuroscience's Most Famous Patient,» Smithsonian.com, http://www.smithsonianmag.com/history/phineas-gage-neurosciences-most-famous-patient-11390067//.

20

Michele L. Ries et al., «Anosognosia in Mild Cognitive Impairment: Relationship to Activation of Cortical Midline Structures Involved in Self-Appraisal,» Journal of the International Neuropsychology Society 13, no. 3 (May 2007): 450 –61.

21

MentalIllnessPolicy, https://mentalillnesspolicy.org/medical/anosognosia-studies.html.

22

Там же.

23

Rachel Aviv, «God Knows Where I Am,» The New Yorker, May 30, 2011.

24

C. Arango and X. Amador, «Lessons Learned About Poor Insight,» Schizophrenia Bulletin 37, no. 1 (January 1, 2011): 27–28.

25

Nadene Dermody et al., «Uncovering the Neural Bases of Cognitive and Affective Empathy Deficits in Alzheimer's Disease and the Behavioral-Variant of Frontotemporal Dementia,» Journal of Alzheimer's Disease 53, no. 3 (2016): 801–16.

26

2015 Alzheimer's Disease Facts and Figures, Alzheimer's Association, https://www.alz.org/facts/downloads/facts_figures_2015.pdf.

27

ВОЗ, http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs362/en/.

28

Ассоциация фронтотемпоральной дегенерации, https://www.theaftd.org/understandingftd/ftd-overview.

29

Dermodyet al., «Uncovering the Neural Bases,» K. P. Rankin et al., «Self-Awareness and Personality Change in Dementia,» Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 76, no. 5 (2005): 632–39, http://jnnp.bmj.com/content/76/5/632.short.

30

G. Iaria et al., «Developmental Topographical Disorientation and Decreased Hippocampal Functional Connectivity,» Hippocampus 24, no. 11 (November 2014): 1364–74, doi: 10.1002/hipo.22317.

31

Ryuji Sakakibara et al., «Urinary Function in Elderly People with and Without Leukoaraiosis: Relation to Cognitive and Gait Function,» Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 67 (1999): 658–60.

32

T. M. Hyde et al., «Enuresis as a Premorbid Developmental Marker of Schizophrenia,» Brain 131 (September 2008): 2489– 98, doi: 10.1093/brain/awn167.

33

T. Rees Shapiro, «Harvard-Stanford Admission Hoax Becomes International Scandal,» The Washington Post, June 19, 2015.

34

https://www.braininitiative.nih.gov/.

35

Barbara K. Lipska, «The Neuroscientist Who Lost Her Mind,» The New York Times, March 12, 2016, https://www.nytimes.com/2016/03/13/opinion/sunday/the-neuroscientistwho-lost-her-mind.html.

36

Jake Halpern, «A Triathlon Is Easy Next to Soviets and Polio,» The Wall Street Journal, May 22, 2017, https://www.wsj.com/articles/a-triathlon-is-easy-next-to-soviets-and-polio-1495492959.

Content

Барбара Липска, Элейн Макардл
Потерявшая разум. Откровенная история нейроученого о болезни, надежде и возвращении

Пролог

1 Крысиная месть

2 Исчезающая рука

3 Внутри моего мозга

4 Под откос

5 Яд

6 В потемках

7 В аду

8 Лисички

9 Что случилось, мисс Симон?

10 Свет во тьме

11 Выжившая

Эпилог

Благодарности

Сноски