Максим Кабир

Порча

Серия «HorrorZone»

Серийное оформление: Юлия Межова

© Максим Кабир, текст, 2022

© Алексей Провоторов, обложка, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Костров (1)

Двадцатого августа на стене в западной части подвала появился Нечестивый Лик. Двое мужчин прошли по длинному, озаренному гирляндой лампочек, коридору, свернули, позвенев ключами, отворили железную дверь, выкрашенную в желтый канареечный цвет. Наблюдая за манипуляциями тщедушного мужичка в спецовке, Костров размышлял о том, какой дурак выбирал краску. Ею же были превращены в желтые идиотские гармошки батареи центрального отопления.

Мужичок – Игнатьич – споро сбежал в попахивающий плесенью мрак, щелкнул выключателями. Эффекта пришлось подождать. Словно исподволь, зажглась заточенная в решетку лампа. Обрызгала светом цементный пол. За девять лет на должности Костров ни разу не бывал в подвале и, судя по всему, мало что потерял. Душный унылый бункер…

Он спустился по лестнице, фыркая. Великан Тиль выступил из темноты. Макушкой Тиль практически упирался в потолок. Пошел за Костровым следом.

Под вверенной Кострову территорией обнаружилось убегающее на десятки метров пространство, словно фундамент из спрессованной тьмы, которую не способна была разогнать одинокая лампа. Трубы в потрепанной изоляции, морок, вдруг напомнивший сорокапятилетнему Кострову, что в детстве он плакал, если мама гасила ночник. Источником глупых иррациональных страхов был гардероб, и так кстати сбоку от мужчин оказался невесть откуда взявшийся шкаф. Приземистый, с резной дверцей, в чешуйках отслоившейся синей краски.

Костров покосился на рухлядь. Тиль глухо чертыхнулся, поймав темечком паучьи тенета.

Сутулая спина Игнатьича маячила впереди.

Основная часть подвала находилась по правую руку: коленчатые трубы поделили ее на туннели. Слева валялся хлам, сносимый сюда годами: отслужившие свой век парты с нацарапанными именами давно повзрослевших школьников, размокшие картонные коробки, хромой стул.

Прижав к туловищу локти, чтобы не запачкать пиджак, Костров шел оловянным солдатиком за Игнатьичем.

– Да чтоб тебя! – Тиль протаранил очередную паутину.

– Тута вот, – булькнул Игнатьич. Прокуренные легкие сипели.

Он подвинулся, позволяя начальнику рассмотреть.

А смотреть было на что.

Давший течь кран в женском туалете целую ночь цедил мимо раковины воду. Затопило западное крыло, с первого этажа просочилось в оба подвала: в верхний, переделанный под вотчину Тиля, и во второй, самый нижний. Завхоз сетовала на вздувшуюся побелку. А здесь-то и вздуваться было нечему: голый бетон, известь в щелях.

И лицо на стене. От потолка до пола.

– Нечестивый Лик, – торжественно прокомментировал Игнатьич.

Не глядя на разнорабочего, загипнотизированный взором лица, Костров спросил:

– Какой Лик?

– Нечестивый. То бишь гнилостный.

Костров поскоблил ногтями гладко выбритый подбородок. Поймал себя на том, что задирает верхнюю губу. Высоко задирает, демонстрируя резцы и десны. Он сомкнул было, а потом облизал губы. Произнес хмурясь:

– И где ты слов таких нахватался?

– Дык Тамара сказала. Как увидала его. Нечестивый, грит. Скверна, грит.

– А что ж Тамаре Павловне на посту не сидится? Чего это она по подвалам шастает?

– Я виноват, – потупился Игнатьич, – сам ее привел чудо-юдо показать.

Веко Кострова дернулось. За глазными яблоками запекло. Жар нарастал. Померещилось, что если он не зажмурится, глаза вспыхнут ясным пламенем и сгорят.

– Никакое это не чудо-юдо, – мрачно изрек Тиль. – Потеки на стене, херь собачья.

Жар отступил, будто словами Тиль прикрутил газ на печи. В помещении даже стало как-то светлее, а рисунок потерял симметрию и четкость.

– Вот-вот, – живо согласился Костров и зашагал обратно к лестнице. – Люди дело говорят, херь. Ты б, мил-человек, занялся чем-то, ручку вон в учительской подкрутил, вместо того чтоб меня от дел отрывать.

Экскурсия завершилась. Мужчины ушли из подземелья и прихлопнули тьму желтой дверью.

Нечестивый Лик остался в подвале.

Паша (1)

– Может, сходишь, отрегулируешь? – сказала медсестра, прерывая поцелуй.

Они лежали в огромной ванне, предназначенной для купания пациентов, хорошенькая девушка и ее коллега. Вода бурлила, становясь невыносимо горячей.

– Но там же холодно, – закапризничал санитар.

– А здесь тоже может похолодать.

Намек понят. Санитар нехотя выбрался из воды – к кранам и термометрам за стеклянной перегородкой ночной больницы.

Медсестра утиралась полотенцем и не видела, как за ее спиной некто подкрался к мужчине, накинул на шею удавку. Санитар поник.

Медсестра вставляла в волосы заколки, она не подозревала, что убийца в маске, неутомимый, могучий, приближается… кладет ладонь на плечо.

– Ну хватит, Бад. Мне пора возвращаться. Позавтракаешь со мной утром?

Она игриво прикусила указательный палец того, кого принимала за Бада. Оглянулась…

Паша Самотин клацнул по пробелу, и персонажи застыли на экране компьютера. Симпатичная медсестра окоченела в лапище Майкла Майерса.

– Мам? – Самотин прислушался, но единственным звуком было мерное жужжание процессора.

Однако же кто-то окликал его…

Паша встал из-за стола. Полуденное солнце заливало светом бесчисленные корешки книг, фигурки супергероев, столпившиеся на полках, постеры с рок-группами. Последние августовские деньки даровали жару, и племянница бабы Тамары выходила во двор позагорать, подставляла лучам плоский живот, серебрилась пирсингом в пупке. Хотелось бы Паше заговорить, познакомиться с ней – все же соседи, общий штакетник… но девушка выглядела слишком круто и неприступно, а Паша был наглым плейбоем разве что в фантазиях.

– Мам? – повторил он, высовываясь в прихожую.

В доме царила тишина.

Мама, полчаса назад возившаяся у плиты, куда-то испарилась.

«Глюки», – резюмировал Паша, поворачиваясь. Взгляд мазнул по окну. Снаружи на него смотрело чудище с красно-черной мордой и короткими рогами.

Паша выругался.

Чудище хохотнуло, стаскивая маску Дарта Мола, являя плоское несуразное лицо, обрамленное жесткими вихрами. По-своему чудищное, зато родное.

– Руд! Приехал!

Паша ринулся к окну, распахнул створки. Руд – Нестор Руденко – ловко взобрался на подоконник и через мгновение жал Паше руку. За две недели друг загорел и похудел, веснушки изгваздали щеки, нос, приплюснутый после знакомства с кулаком Рязана.

– Накупался? Как море?

– Соленое, жидкое, – Руд говорил с фирменной ленцой, по которой Паша успел соскучиться. Вальяжные манеры, непробиваемое спокойствие, были броней мальчишки, защищающей его субтильное тельце и редкое имя от насмешек ровесников, от тычков. Броня, впрочем, срабатывала не всегда.

– Завел курортный роман?

– Менял баб как перчатки.

– Заливай. – Они дружили с пятого класса – пять лет – и все друг о друге знали. Руд, в отличие от Паши, даже не целовался с девушкой. Да и Пашины поцелуи нельзя было назвать полноценными – так, чмок за гаражами с теперь потолстевшей и подурневшей Ингой… два года назад…

– За санаторием был пляж… – Руд понизил голос. – Нудистский. Я маман говорю: мороженое куплю. А сам – туда по-бырому. Ох, какие там цыпочки, Самотин!

– Что, и без трусов?

– Без ничего! Выбритые, в масле…

– Кто в масле? – Дверь скрипнула, в комнату заглянула Пашина мама.

– Рижские шпроты, – глазом не моргнул Руд. – Драсьте, Лариса Сергеевна.

– Привет, Нестор. С возвращением. Математику подтянул?

– От зубов отскакивает.

– На следующей неделе проверю.

Мальчики синхронно скривились, вывалили языки.

– Вас накормить?

– Не, спасибо.

– Спасибо, мам.

Лариса Сергеевна затворила за собой.

– Ну вот зачем она напомнила? – поник Паша.

Лето пролетело, как и полагается лету – метеором, пулей. До конца каникул оставалось шесть дней. Здравствуй, школа, засиженные мухами парты, бесконечные уроки.

– Ого! – это Руд заприметил обновку, рыжую куклу, сидящую на диване под постером Green Day. У куклы было злобное, иссеченное швами личико и пластиковый нож в кармашке джинсового комбинезона. – Чаки!

– Лимитированная серия, – гордо сказал Паша.

Руд тискал куклу-убийцу, та пищала: «Я славный парень! Славный парень с тесаком!»

– Офигеть! На русском говорит! Где взял?

– Батя заходил.

– О… – Руд кивнул понимающе. – Общался с ним?

– Ну так… парой слов перебросились.

– А с негритяночкой как?

Негритяночка – это племянница бабы Тамары, приезжающая откуда-то из Пскова. Чернокожей она не была, прозвище мальчики дали ей из-за загара. Хотя теперь Руд был загорелее.

– В процессе, – преувеличил Паша.

– Ну ясно. Порнушку смотришь? – Руд ринулся к столу, шлепнул по клавиатуре. Майерс растормозился и ткнул медсестру в кипящую ванну.

– Сиквел «Хеллоуина».

– Сиквелы – отстой. – Руд с Чаки в обнимку плюхнулся на диван.

– А «Крестный отец»? Вторая часть лучше.

– Не видел.

– «Лепрекон»…

– Это – да. Уорвик Дэвис… А я по дороге к тебе встретил нашего лепрекона.

– Курлыка?

– А кого же!

Погоняло Курлык намертво приклеилось к тишайшему Ване Курловичу. Ваню Паша всегда жалел и звал при случае в гости или на футбол. Мамка Вани закладывала за воротник, однажды Паша видел ее, в нижнем белье разгуливающую по улицам. Курлык жил у деда, который работал в школе слесарем и электриком в одном лице. Дед, Игнатьич, тоже пил.

Курловичу пришлось несладко. Горшинские гопники мутузили его чаще прочих.

– Курлык сказал, школу затопило. Вроде канашку прорвало.

– Кто-нибудь утонул?

– Ага. Костров. В дерьме.

Они смеялись, а ветер проникал в форточку, принося запахи полыни, гудрона, умирающего лета.

– Ты не поверишь, – сказал Руд, – но я хочу в школу.

– Перегрелся?

– Не, серьезно. Всех мудаков отправили в ПТУ. Ни Рязана больше, ни Желудя. На класс – пятнадцать калек, из них девять – девчонки. Вон даже Ахметова, старая «бэ», на пенсию ушла.

– А кто вместо нее литературу будет вести?

– Новенькая какая-то. Короче, братан, заживем, как у бога за этим самым, – Руд прервался на полуслове, встрепенулся. – Ба! Дырявая башка! Я ж тебе сувенир принес!

– Невесту для Чаки?

– Почти. – Руд вынул из кармана курительную трубку. Вручил другу.

– С побережий Крыма. Чистый орех.

– На фига? Я же не курю.

– Баран! Ты – писатель. Все писатели курят трубку.

– Аллен Карр не курит.

– Я знаю только Джимми Карра. Кстати, как поживает Пардус?

Пардусом звали овчарку Паши, умершую в прошлом году – настоящая трагедия для и без того уменьшившейся семьи Самотиных. Но Руд имел в виду, конечно, героя Пашиного рассказа, которому автор подарил имя любимца.

Руд был единственным, кто прочел рукопись, – искренне хвалил и затребовал писать продолжение.

– Ты ж не любишь сиквелы.

– А это не сиквел, – возразил друг, – это сериал. Второй эпизод.

– Уболтал. – Паша извлек из ящика тонкую стопку листов с распечатанным текстом.

– А секс там будет?

– Прочитай – узнаешь.

– Вот бы, – сказал Руд, надавливая на живот Чаки, заставляя его говорить, – вот бы новая училка была секс-бомбой.

Марина (1)

Марина Крамер приходила сюда в третий раз, но никак не могла расшифровать, какие чувства рождает в ней эта школа. Смятение? Иррациональную ностальгию? Или вовсе не было никаких чувств, по крайней мере тех, что она себе насочиняла. Ничего, кроме понятного и обычного волнения вчерашней студентки, готовой приступить к обязанностям педагога.

Марина разочаровалась, увидев здание на холме впервые. Бурная фантазия рисовала подлатанный, стонущий на ветру особняк позапрошлого столетия, конюшни, переформатированные в спортзал, учительскую во флигеле.

Но школа оказалась самой обычной советской постройкой, довольно большой для города на семнадцать тысяч жителей. Двухэтажная, напоминающая вилку. Два зубца – крылья. Ухоженный газон внутреннего дворика. Рядышком стадион, турники…

Костров, директор, импозантный мужчина с проседью в окладистой бороде и аккуратной прическе, долго жал руку, говорил, как им повезло, что Марину направили именно в Горшин.

«Сработаемся», – говорил он.

И все же обидно, что без флигеля и конюшен…

Вестибюль средней общеобразовательной школы номер один тонул в вечных сумерках. Фотографии медалистов, российский флаг, герань в кадках. Вахтерша, Тамара Павловна, листала глянцевый журнал на посту. За ее спиной уходила вверх широкая лестница. По ступенькам спускалась стройная женщина средних лет. В строгой блузе и юбке-карандаше, с косой, заплетенной сложным бубликом.

– Крамер? Русслит?

– Прибыла в ваше распоряжение! – Марина по-военному отдала честь и заулыбалась.

– Вольно. – Женщина приблизилась, водрузила на нос очки. – Я, как и вы, рядовая. Ольга Викторовна Кузнецова, учу обормотов истории отечественной и зарубежной.

– Очень приятно.

«На ее уроках дети сидят тише воды», – оценила Марина.

Ольга Викторовна коснулась пальцем подбородка новенькой. Покивала.

– А вы – красотка. Бедные наши мальчики.

– Я… – Марина стушевалась.

– Да не краснейте. У нас тут все учителя – красотки. Так что вы нам подходите.

– И мужчины? – сострила Марина.

– Мужчин у нас, дорогая моя, раз-два и обчелся. Костров, слесарь… а, и еще ИЗО. Но, между нами, девочками, там надо разбираться.

Марина засмеялась. Кузнецова ей понравилась. Если повезет – станет ее первой подругой здесь. Старшей подругой и наставницей…

– Костров вам школу показывал?

– Не успел.

– Так я и думала. Вечно в хлопотах. Идемте, проведу экскурсию.

Кузнецова взяла Марину под локоть.

– Школа, как видите, большая. Даже чересчур. Сегодня все в Москву уезжают, набор мизерный. Комбинат загибается, трудоустроиться сложно. В девяностые у меня было три девятых класса. Три! А сейчас – один!

– Вы так давно здесь работаете.

– Страшно сказать – двадцать восемь лет. Как вы, после института, необстрелянной девчонкой пришла. Ничего, обстреляли. И мама моя, царствие небесное, здесь до шестидесяти семи здоровье гробила. У нас это наследственное.

Марина зацепилась мысленно за маму Ольги Викторовны. Попыталась подсчитать, но математика давалась со скрежетом. Гуманитарий, она и таблицу умножения вымела из памяти, освобождая пространство для поэзии Серебряного века.

– Спортзал. – Кузнецова отворила дверь в огромное помещение: добрых шесть метров до потолка, окна во всю стену. – Маты весной закупили, мячи. Спонсор у нас – Тухватуллин, директор мебельной фабрики. Костров на него чуть ли не молится. Вы в сентябре познакомитесь с его сынком, седьмой класс. И если у вас с ним не будет трудностей, я съем килограмм мела.

Марина вспомнила практику, проблемного подростка, с которым, пройдя через трения и скандалы, они стали добрыми приятелями – до сих пор при случае переписываются в социальных сетях.

– Библиотека, – сказала Кузнецова у запертой стеклянной двери. – По совместительству краеведческий музей. Ну это вы отдельно исследуете, когда выйдет Люба Кострова, библиотекарь. Там, вы знаете, директорская. Актовый зал, над ним – столовая, действительно неплохая. Только не заказывайте гороховый суп – дрянь.

Они перешли в восточное крыло. Слева тянулись кабинеты. Информатика, химия, физика.

– Вашу предшественницу, Ахметову, дети недолюбливали. Признаться, подавала она материал скучно, суконно. Уж до чего мне нравится Лермонтов, а на ее открытом уроке – уснула.

– Я постараюсь вас не усыпить, – живо отозвалась Марина. Хотелось верить, что она умеет захватить аудиторию, внушить собственную зачарованность классиками, преподать с неожиданной стороны…

– Педагоги у нас – штучный товар, все в одном экземпляре. Коллектив крохотный. Двадцать пять человек – считая уборщицу и поварих.

– А если кто заболеет?

– Болеть не нужно.

Они уперлись в тупик – в мужской туалет – и пошли обратно, через вестибюль с сонной вахтершей – в западное крыло, зеркальное отражение восточного.

– Не хочу вас пугать, – сказала Ольга Викторовна, – но школа держится на соплях. Слухи, что нас расформируют, циркулируют с нулевых. Часть кабинетов пустует. Постоянный недобор. В восьмом году на юге возвели микрорайон, Стекляшку.

Марина кивнула, вспомнив кружок высоток за автовокзалом.

– При микрорайоне построили школу. Компьютеры – не чета нашим ящикам. Пластик. Все с иголочки. Малышей отдали им. И родители, конечно, предпочитают сдавать детей в новую школу. Там углубленный английский, индивидуальный подход. Это мы – закостенелые. Когда педагог болеет, ученики бегут заниматься в Стекляшку. Костров договорился о смежных уроках. Он вообще молодец.

Женский туалет в конце крыла был закрыт на ремонт.

– Позавчера кран прохудился. Крыло плавало – воды по щиколотку. Затопило кабинет труда и подсобку внизу.

Снаружи щебетали птицы. Окна в рассохшихся рамах… отклеившийся плинтус.

«Да уж, – подумала Марина, – не первый сорт».

Мысль все же вышла ласковой – так умиляются старому псу.

На лестнице Кузнецова спросила:

– Вы из Владимира, верно?

– Из Владимирской области. Город Судогда. Во Владимире я закончила университет.

– Значит, вам не привыкать к захолустью.

– Мне есть чем себя занять. К тому же, мои предки отсюда.

– Правда? – Ольга Викторовна вскинула тонкую бровь.

– Прабабушка жила в Горшине в начале века. Потом уехала в Санкт-Петербург.

Ольга Викторовна окинула спутницу уважительным взглядом.

– Сегодняшняя молодежь корнями не интересуется совсем.

– Бабуля была помешана на составлении семейного древа.

– Стало быть, вы специально выбрали именно нас?

– Не совсем. Но я увидела название поселка среди вариантов и тут же согласилась.

«Вот сейчас, – шепнул внутренний голос, – пока не перевели разговор».

Марина прочистила горло.

– Ольга Викторовна, а школа старая?

– Как посмотреть.

Они шли по пустому коридору между окнами и запертыми дверями. Попискивал паркет.

– Горшинской школе весной исполнилось сто лет. Но от прежнего здания сохранились лишь фундамент и теплица. В свою очередь, то кирпичное здание было еще старее – до революции оно принадлежало Стопфольдам, местной аристократии. Как вы знаете, Советы с аристократией не нянчились.

Перед взором Марины проявилась фотография, бережно хранящаяся в семейном архиве: особняк на холме, выпуклые угловые ризалиты, черепичная крыша, треугольный фронтон, купола круглых башенок. У крыльца – усатый молодой франт опирается на трость, свободной рукой касается полей шляпы…

– Ваша мама застала прежнюю школу?

– Скажу больше: она ее сносила. Помогала строителям с комсомольским отрядом. И первый свой урок провела в новеньком здании.

– В шестьдесят…

– Шестьдесят втором. Мама собирала материалы по истории Горшина. Я передала их в библиотеку. Если интересно, обратитесь к Любе.

Они дошли до середины западного крыла, и Ольга Викторовна объявила:

– Приготовьтесь. Ваше королевство.

Королевство пережило нашествие варваров. Ободранные стены, шкаф, словно выблевавший на пол папки. Классная доска прислонена к ржавым батареям. Марина заподозрила грешным делом, что помещение нарочно привели в такое состояние, чтобы испытать новенькую.

– Знаю, авгиевы конюшни. Но завуч заграбастала себе бывший кабинет Ахметовой, а вам ссудили давно заброшенный. Зато мы с вами соседи, будем пить кофе на большой перемене.

– Я не страшусь грязи, – заверила Марина, прикидывая, что у нее в запасе неделя на уборку. Можно управиться при желании.

– Костров командирует вам парочку старшеклассников, – Ольга Викторовна чихнула, разогнала рукой пыль, – обживайтесь, дорогая.

Костров (2)

После стольких лет брака Костров не разучился удивляться: за какие заслуги ему достался такой клад? Сокровище номер раз шинковало на кухне овощи. Сокровище номер два, уменьшенная копия первого, то ли уроки зубрило, то ли притворялось, посматривая каналы малолетних блогеров.

Директор школы подкрался к жене, окольцевал талию, ткнулся губами в душистые волосы. Люба была по-девичьи тоненькой, щемяще-хрупкой. Костров часто вспоминал, как сходил с ума от переживаний, когда она рожала дочь. Шесть часов ада. И курносый ангелочек в финале.

– Как пахнет хорошо…

– Врун. Нечему пахнуть, я только воду поставила.

– Ты – пахнешь.

Люба потерлась о его грудь.

– Меня есть нельзя, подожди плов.

– Жалко, что ли. Маленький кусочек.

Костров защелкал челюстью. Люба сунула ему в зубы морковную соломку. Он прожевал.

– Что нового? – спросила она, направляясь к печи.

– Новая учительница литературы. Крамер Марина… отчество сложное.

– Хорошенькая? – Люба подозрительно прищурилась.

– Я не педофил.

– А она несовершеннолетняя?

– Двадцать четыре года. Малявка.

– Мне было двадцать три, когда я пришла в школу. И чем все закончилось?

– Виновен. Был чересчур горяч.

Он хлопнул жену по упругой заднице, драпированной джинсами.

– Библиотекари – мой фетиш со школьной скамьи.

– Кобелина.

– Кто такой кобелина? – спросила Настя, вбегая на кухню, обхватывая отца так же, как минуту назад он обхватывал Любу.

Родители перемигнулись, прикусили улыбки.

– Кобелина – это итальянская фамилия, – сказал Костров, – Рикардо Кобелина, оперный певец.

– Опера – фу, – поморщилась Настя. Достала из холодильника упаковку яблочного сока.

Костров ловко выхватил сок у дочери и поменял на такой же тетрапак, взятый со стола.

– Гланды береги. Первое сентября на носу.

– Фу, теплый!

– Прекращай фукать, фуколка.

– Я не фуколка.

– А кто же?

– Куколка!

– А по-моему, ты – курочка, которую надо съесть.

Он поймал дочь, поднял к потолку и притворился, что кусает ей живот.

– Не курочка! Не курочка! – верещала Настя.

– Мать, открывай духовку, пока я ее держу!

– У нашего папы каннибальские замашки, – прокомментировала Люба.

Настя вырвалась, заливисто смеясь, побежала в комнату.

Костров пригубил ледяной сок из пакета.

– Стаканы для чего, дикарь?

– Так вкуснее.

Люба поставила на плиту казанок, налила масло.

– И где ты разместил эту нимфетку?

– Нимфетку? – засмеялся Костров. Он обожал чувство юмора жены. Юмором и изумрудами глаз покорила его Любочка Окунькова тринадцать лет назад. Как время летит… – Настя сегодня узнает много новых слов. А разместил я Марину Батьковну по соседству с Кузнецовой.

Люба охнула.

– В том свинарнике?

– Да прямо – свинарник!

– Прямо свинарник. И гадючник.

– А пускай молодые кадры привыкают к трудностям.

– Тогда уж посадил бы ее в подвал.

Ухмылка застыла на губах Кострова. Он вспомнил полумрак за желтой дверью, цементный пол, прихотливый рисунок… Вспомнил, как запекло в голове, пока он изучал стену. Как колыхнулось внутри что-то смутное, вязкое…

– А ты… – он поскоблил ногтем картон упаковки, – спускалась в школьный подвал?

Люба сбрасывала в масло колечки лука.

– Не спускалась. А что там?

«Лицо», – подумал Костров отстраненно.

– Ничего. Паутина и мыши.

– Мыши? Держи их подальше от моих книг.

Костров открыл было рот, но Настя крикнула из комнаты:

– Мам, пап! Вы обманщики. Я погуглила. Кобелина – это бабник, ловелас, ходок.

Костров согнулся пополам от хохота. Сжал тетрапак так, что сок брызнул из откупоренного горлышка и залил холодильник.

– Аккуратнее, – вытирая слезы смеха, сказала Люба.

Костров, довольно похрюкивая, потянулся за тряпкой.

Смех стал мотком колючей проволоки в гортани. Верхняя губа директора оттопырилась, оголяя десны – не будь Люба увлечена сейчас луком, она бы сказала, что прежде не замечала за супругом таких гримас.

Бурые струйки стекали по холодильнику, образовывая знакомый узор.

Лицо.

Нечестивый Лик.

Пардус

Рассвет ознаменовался барабанным боем. Гулкие удары разбудили жителей поселка. Они вскакивали с травяных циновок, перешептываясь, вслушиваясь, понимая то, чего не понимал чужестранец. Звук подхватывался, уносясь за пределы домишек, скучившихся у скал; просачивался в джунгли. Испуганные птицы спархивали с ветвей, голосили обезьяны. Огромные барабаны повторяли гласные и согласные, извещая о смерти вождя.

Молодой человек, явно не из этих краев, облачился в набедренную повязку и сандалии из бычьей кожи, повязал пояс, на котором висел короткий меч. Взор светло-карих, почти желтых глаз изучал входную дверь. Снаружи раздались шаги и приглушенные голоса. Пальцы пришлеца коснулись рукояти, искусно вырезанной из слоновой кости.

Дверь распахнулась, и на пороге возникло полдюжины воинов. Ассегаи, нацеленные на гостя, не предвещали ничего хорошего, как и хмурые лица. Чужак убрал руку с оружия и кротко улыбнулся.

– Выйдите! – потребовал один из брухаров. Молодой человек повиновался.

Солнце всходило над поселком кучерявых и коренастых людей. Ухмылялись маски, насаженные на колья забора. Ветерок трепал ленты, которыми был оплетен ритуальный столб, возвышавшийся в центре площади. Туда стекались жители. Чужак, высокий, гораздо выше любого здесь, видел поверх голов тело, лежащее у дома собраний. Грузный старик уставился в небо остекленевшими глазами. Чужак обернулся, и воины заворчали, кто-то толкнул в спину.

«Нужно было обойти стороной проклятую деревню», – мрачно подумал чужак.

Из дома собраний тем временем вышли двое, коротышка в пестрых одеждах и удивительной красоты женщина. Взор чужака скользнул по пышной груди, едва прикрытой легкой тканью, по эбонитовым бедрам и изящным щиколоткам. Чужак явился из глубины Черного континента, он вторую неделю пересекал страну Зубчатых гор, но не встречал столь красивых брухарок.

– Приветствую вас, – сказала женщина, властным жестом успокаивая толпу. Она говорила на большом языке, понятном пришлецу. – Сегодня ночью случилось ужасное. Ваш вождь и мой муж погиб. Враг заколол его, подло подкравшись сзади.

– Кто? Кто? – загомонила толпа.

– Ответ дадут кости.

Красавица отступила на шаг.

Коротышка – колдун – вынул из подсумка горсть отполированных костей. Забубнил неразборчиво. Брухары умолкли, ловя каждое движение. Колдун приплясывал, обходил по кругу убитого вождя, возносил молитвы богам. Чужак поерзал, ему наскучило представление. В родном городе – и еще больше за время странствий – он насмотрелся на всяческих заклинателей змей, повелителей дождя, факиров, глотающих огонь, и прочих шарлатанов. Не то чтобы он не верил в магию, напротив, но настоящие колдуны попадались редко в этих иссушенных солнцем краях.

Прерывая раздумья гостя, коротышка высыпал косточки на песок и преклонил перед ними колени, сосредоточился, точно читал письмена. Хитрое лицо просветлело, осененный коротышка вскочил. Чужак понял все прежде, чем слова сорвались с уст, взбудоражив толпу:

– Кости сказали мне, что вчера на закате в наш поселок забрел чужестранец.

– Так и есть! – воскликнул кто-то. Головы завертелись, взгляды уцепились за статную фигуру гостя. Ни единый мускул не дрогнул на его обветренном лице. Он смотрел открыто и приветливо, а люди, включая старуху, впустившую его в дом, и старика, угостившего лепешками, попятились.

– Кости сказали, что он убил вождя подлым ударом своего меча.

Воин со шрамом на щеке хлопнул древком ассегая по ребрам чужака, руки дернули за пояс, сорвали ножны, обезоружили. Подозреваемый не сопротивлялся.

Копьеносцы напирали с боков, а толпа расступилась, пропуская жену покойного вождя. Она приблизилась, грациозная и опасная. В чем в чем, а в опасностях чужак, отметивший двадцать третий день рождения, разбирался. Полные губы вдовы изогнула гримаса презрения. Темные и жестокие глаза ощупали плоский живот и грудные мышцы мужчины, покатые плечи, шрамы, зафиксировались на обвивающем шею шнурке.

– Как твое имя? – спросила она.

Чужак кашлянул и сказал миролюбиво:

– Пардус. А твое?

Толпа зароптала. Женщина улыбнулась холодно, глаза ее сверкнули.

– Элима. Жена Прунна, убиенного тобой.

– Это ложь, Элима.

– Кости не врут, – воскликнул колдун, притоптывающий рядом, и ткнул в Пардуса пальцем, – не врут, мерзавец!

– Откуда ты? – мягко спросила Элима.

– С юга. Из страны мбоке, из города, именуемого Тельхин.

Элима изучала прямые и жесткие волосы чужака, тонкие черты лица, присущие скорее белому человеку, чем жителю Юга. Висящий на шнурке камень, рубин размером с голубиное яйцо, отразился в зрачках женщины.

– Ты не похож на мбоке, – задумчиво сказала Элима.

– А ты не похожа на скорбящую вдову, – парировал Пардус.

Колдун замахнулся:

– Да как ты!..

– Постой, – усмирила его Элима. – Как зовут твоего отца, мбоке Пардус?

– Я не помню его имени, – небрежно проговорил чужак.

Брухары охнули. А Элима, скрестив руки под впечатляющей грудью, заключила:

– Мбоке Пардус, забывший имя отца. Ты пришел в наш поселок, ел нашу пищу и пил наше вино. В благодарность за оказанное гостеприимство ты убил нашего вождя. Тебе нет прощения. Уведите его, а мы подумаем, как наказать злодея.

Последняя фраза адресовалась страже. Ассегай кольнул в ребра. Брухары повели Пардуса через поселок, к бамбуковой клети, стоявшей на окраине. Чумазые детишки наблюдали за процессией, теснясь к хижинам. Завидев пятна свернувшейся крови на прутьях, Пардус хмыкнул. Не такими милыми оказались жители Зубчатых гор, как он представлял.

Клеть была просторной. Пардус уселся поудобнее и стал ждать. Ждать пришлось долго. Солнце палило, жгло макушку. Стража не реагировала на просьбы утолить жажду. Далеко за полдень его навестила Элима. Принесла воду. Он жадно опустошил кувшин, вытер рот и долго смотрел на вдову сквозь прутья.

– А ты та еще змея, не так ли?

– Побереги язык, – предупредила Элима и покосилась в сторону. Стража отдыхала поодаль, их никто не слышал, и женщина словно сбросила маску.

– Ты говоришь с будущим вождем племени.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Пардус. – Странно, что ты заколола старика лишь теперь. Неужели в поселке так редко появляются чужестранцы, которых можно обвинить в собственных преступлениях?

– Не твоего ума дело, безродный пес.

Элима прищурилась. Она не сводила глаз с рубина; Пардус – с ее бюста.

– Скажи лучше, откуда у бродяги этот камень? Украл, зарезав еще одного невиновного человека?

Пардус накрыл ладонью рубин.

– Наследство. Все, что осталось от матери.

– Надеюсь, ты не будешь против, если я заберу его.

– О, боюсь, что буду.

– Трупу ни к чему побрякушки. И богенге они безразличны.

– Богенге?

Мышцы Пардуса напряглись.

– Тебе они знакомы? – усмехнулась Элима.

– Люди-леопарды, – сказал Пардус.

Он вспомнил все, что слышал о богенге, байки, пересказываемые шепотом у костра, щекочущие нервы. Племя, не строящее домов, не охотящееся на зверей, не удящее рыбу, не возделывающее поля. Тайный клан, жестокие убийцы и каннибалы, поклоняющиеся чудовищному богу Зиверу. Говорили, что при посвящении в богенге ученик обязан убить своих родителей и съесть их плоть. Говорили, что у них нет теней, и лучше столкнуться на лесной тропе с настоящим леопардом, чем с богенге.

– Верно, умник, – подтвердила Элима. – Мой народ добр и не желает проливать кровь даже после того, что ты сделал. Мы отдадим тебя богенге. И пусть боги смочат твои губы в пустыне за мирами.

– Рад был встрече, красавица, – сказал Пардус в спину удаляющейся вдове.

Не впервые Пардуса из Тельхина обвиняли в том, чего он не совершал. Разморенный жарой, он задремал и увидел кошмар: растерзанное тело на мраморных плитах дворца, тело своей матери. И себя, стенающего над убитой, и отчима, вбегающего в покои со взводом лучников.

Его скормили бы шакалам, но сводная сестра усыпила конвоиров бульоном из сон-травы, помогла покинуть Тельхин. У высоких стен столицы они занялись любовью и попрощались навсегда. Пардус, принц мбоке, ушел на север, чтобы найти истинного убийцу королевы. Чтобы найти своего отца.

Смеркалось, когда пленника разбудила стража. Сорвала с шеи камень – он почувствовал, как внутри шевельнулся зверь, но ничего не предпринял. Рано.

Барабаны скорбели о смерти вождя, а колдун брухаров отправился к скалам и дул в витой рог, пока из сгущающихся сумерек ему не ответили.

Стража сопровождала Пардуса к узкому ущелью, в котором не разминулись бы два человека. Словно бог-кузнец Ярхо проверял остроту лезвия и рубанул по скале клинком, рассек ее надвое.

Ассегаи заставили шагнуть в проем.

– А вы – приятные парни, – сказал Пардус и пошел по ущелью. Иногда приходилось перелезать через валуны, иногда – продираться ползком. Стены то соединялись, то размыкались. Меж скал мерцала полная луна, освещала дорогу. Хороший знак. Мать говорила, что предки Пардуса спустились с луны. Что там у них хоромы, изготовленные из сияющего лунного гранита.

Впереди чернела чащоба.

Он вынырнул из ущелья. Переплетенные ветви преграждали путь. Лес шумел угрожающе, а за стволами юркали тени.

Никто в здравом уме не стал бы оказывать сопротивление людям-леопардам. Лучше погибнуть от их рук, чем прогневать Зивера, покровителя богенге. Неприкасаемые, сыны Зивера блуждали по саваннам, изредка забредая в города. Забирали детей. Матери плакали, заламывая руки, и ничего не могли поделать.

Безоружный человек вглядывался в темноту и видел, как отслаиваются от нее три фигуры, как плывут, словно призраки.

«Они не призраки! – отрезал Пардус. – У них есть зубы, значит, есть и плоть!»

Богенге, храня молчание, крались с трех сторон. Он уже различал пятнистые от татуировок тела, накидки из шкур леопардов. В темноте проступали уродливые деревянные маски, круглые глазища, выпяченные пасти. На кулаки убийц были насажены кастеты, так что между пальцев торчали кривые ножи, имитирующие когти хищной кошки.

Пардус прижался к скале. Загнанный в угол, он сбросил с себя набедренную повязку и наготой встречал каннибалов. Пардус улыбался. А в груди распрямлялся зверь. Как рука входит в перчатку, так зверь, вырастая, заполнял Пардуса, присваивал его конечности, его разум, подчинял мышцы.

Богенге застыли, переглянулись.

Что-то было не так с их жертвой. Привыкшие с легкостью забирать причитающееся, они таращились сквозь прорези в масках на свой обед, а обед менялся.

Пардус упал на четвереньки, его голова скукоживалась, разъединившиеся пластины черепа терлись друг о друга, уменьшался мозг. Растопыренные пальцы втягивались, кости выворачивались наизнанку. Внизу хребта пульсировало, выпирало сквозь обрастающую шерстью кожу. От позвоночника отпочковался хвост. Все это чудесное превращение заняло секунды. Миг, и на месте человека – готовый к прыжку зверь.

Желтые кошачьи глаза блеснули, и язык облизал клыки.

Пардус хотел жрать.

Один из богенге рухнул на колени. Запричитал. Пардус прыгнул, лапа сорвала маску. Лицо под ней было выкрашено кровью. Пардус добавил еще красного, вспоров глотку каннибалу, порвав трахею. Труп повалился в листву.

Прыжок. Когти впились в спину улепетывающему богенге. Располосовали до желтого жира. Клыки погрузились в загривок. Сколько лун принц не перевоплощался? Десять? Двенадцать? Он был голоден. Он утолял жажду.

Прыжок. Стальной кастет пырнул в бок, но зверь уклонился, походя скальпировав врага. Клыки вскрыли податливое брюхо, в пасть хлынуло горячее. Богенге кричал и дергался на моховой подушке, потом обмяк, и джунгли почтительно стихли.

Луна озарила кровавую сцену. Три трупа и пирующего леопарда. Самый опасный хищник джунглей, Пардус, сын лунного людоеда, трапезничал. Кровь была необходима, чтобы вернуть человечье обличье.

Звезда Гиены взошла на небосводе, а окровавленный и сытый молодой Пардус выпрямился, хрустя суставами. Между зубов застряли волокна кожи, желудок был набит мясом. Миновала вечность с тех пор, как он перестал ужасаться последствиям обращения. Стесняться своей сути.

Мать и сводная сестра были единственными, кто знали его тайну и не отшатнулись в ужасе. А теперь одна мертва, а другая потеряна навсегда.

– Извините, что съел вас, – сказал Пардус поверженным богенге и вошел обратно в ущелье.

Камень был не просто подарком матери. В нем заключалась сила, оберегающая от нежелательного превращения. Камень подавлял зверя и загонял в темные уголки души.

Дежурившие под сенью эувфорбии стражи воздели ассегаи, но, заметив шкуру леопарда, свисающую с плеч, и клыкастую маску, кинулись бежать.

Пардус зашагал по поселку. К дому с островерхой крышей, выделяющемуся среди хижин.

Стражники скорчились в пыли, ужас перед богенге парализовал их. Колдун закрыл голову руками и хныкал бессильно. Не одарив его вниманием, Пардус вошел в дом вождя.

Обнаженная Элима возлегала на львиных шкурах. Взор Пардуса алчно ощупал чуть раздвинутые ноги и треугольник курчавых волос, шоколадные соски и рубин в ложбинке.

– Просыпайся, вдова.

Элима распахнула глаза, изумленно вскрикнула. Качнулись грушевидной формы груди. Коротким тычком Пардус заставил ее вновь лечь. Уселся рядом, откровенно любуясь наготой.

– Ты, ты…

Она заикалась.

– Я пришел за своим рубином.

Пардус стащил шнурок с теплой шеи и стиснул камень в кулаке.

– Ты убил их? Убил людей-леопардов?

– Увы, это так. И я убью каждого, кто окажется на моем пути. А теперь позволь мне…

Свободная рука опустилась между бедер Элимы.

Чуть позже она спросила, поглаживая его по животу, дивясь размерам того, что сводная сестра называла рогом бога-проказника:

– Хочешь остаться? Править вместе со мной?

– И быть однажды убитым ударом в спину? – Он засмеялся, вставая. За окнами брезжил рассвет.

– Прощай, мбоке Пардус, забывший имя отца.

– Прощай, змея.

Он покинул поселок и устремился на север, в обход скал. Рубин сверкал, указывая дорогу. Внутри спал зверь, насытившийся леопард.

А на лесной поляне что-то черное и огромное склонилось к трупам богенге, обнюхало их, и взвыло, и бросилось сквозь чащу за убийцей своих сыновей.

Бог Зивер шел по пятам Пардуса.

Паша (2)

Паша забрался на диван и изучал книжные полки. Трансформеры, штурмовики и пластиковый Грут охраняли библиотеку. Нужный том маскировала грамота: школа вручила ее за участие в олимпиаде по химии. Самотин тогда занял почетное третье место. Выходит, естественнонаучные дисциплины принесли ему больше, чем литература.

Паша сдул пыль с книги. На обложке скалил зубы Веселый Роджер, скрещивались абордажные сабли. «Золотой век пиратства». Про пиратов он давно мечтал написать…

Сочинять истории он начал в третьем классе. Устные новеллы, фантастические боевики, в которых храбрые агенты межгалактической полиции сжигали бластерами злобных сатурнианских роботов. Он рассказывал их папе. Папа хвалил, но сейчас Паша понимал, что битвы с армией диктатора Горгона проходили мимо папиных ушей.

В седьмом классе, под впечатлением от «Ведьмака», он напечатал на компьютере первый рассказ. Персонажи перекочевали из космоса в мир меча и магии.

Он мечтал прославиться как автор фэнтези. Как Сапковский. Взрослые быстро развеяли иллюзии.

– Это не приносит денег, – сказал папа. – Фантастов – пруд пруди. Чтобы опубликоваться, нужен блат.

Мама советовала заниматься учебой, а «свои сказки» писать на каникулах.

Ахметова, учительница литературы, усмехнулась, прознав про амбиции Самотина.

– Ты парень неглупый, но, при всем уважении к твоей маме, не вундеркинд. Давай тебе исполнится восемнадцать, и тогда уж решишь, кем хочешь стать.

Пробы пера, конечно, были детской ерундой. Но этим летом Самотин сочинил пару историй… ему казалось, годных. В Сапковские он, поумневший, больше не метил, но и бросать творчество не желал.

Спальню огласила мелодия из «Звездных войн».

Паша подхватил телефон.

– Чего тебе?

– Бог Зивер шел по пятам Пардуса? Шел по пятам Пардуса?

Руд гневно кричал в ухо.

– И что?

– Где финал, Самотин?

– Это и есть финал.

– Это преступление против читателя! Против меня лично! Я-то ждал, что Пардус найдет настоящего отца, отомстит за мать, а ты, мало того что не развил сюжет, так еще оборвал на самом интересном!

– Не понравилось? – Паша учился воспринимать критику без обид.

– Да естественно, понравилось! Желтый жир! Кровь! Голая Элима! А на фига ты приделал ей волосатый лобок? Пусть будет эпиляция. Так круче.

– Сомневаюсь, что в те времена женщины делали эпиляцию.

– А на что похож этот Зивер?

– Понятия не имею.

– Может, на носорога с десятью рогами?

– Может, – улыбнулся Паша.

– Я нарисую комикс про Пардуса.

– Ты же не умеешь рисовать.

– Ну, найму художника.

– За какие шиши?

– Самотин! Хорош ныть! Ты – гений! Через тройку годков я буду продавать на аукционе твои каракули. И напишу книгу «Как я с известным писателем срал за супермаркетом». А что такое, – Руд зашелестел бумагой, – «э-ув-форбия»?

– Какое-то растение. Я взял слово из книжки про Африку.

– Кайф. Переедешь в Москву… я буду наведываться в гости.

– Руд, – охладил Паша пыл друга, – сколько в Горшине было знаменитых жильцов?

– Хэ-зэ. Восемь?

– Ноль.

– Реально?

– Загугли.

– Гуглю… – На другом конце города застучали клавиши. – Так-так-так. Ноль, говоришь? А писатель Алексей Толстой? Между прочим, автор «Золотого ключика».

– Гонишь.

– Лови пруфы. В сороковом году А. Н. Толстой проездом побывал в Горшине.

– Ну да, считай земляк.

– И Ленин Владимир Ильич!

– Родился в Горшине?

– Горячо! Зимой двадцать первого охотился в окрестных лесах. До села добрался на санной подводе.

– Это все великие горшинцы?

– Пока все.

Паша, с мобильным у виска, подошел к окну. Приподнял занавеску. За штакетником мелькнула тень.

– Мне надо бежать.

– Пиши продолжение! Были случаи, чтобы триквел оказался лучше оригинала?

– «Пятница, 13-е».

– Если что, я буду твоим агентом. Бывай.

– Бывай. – Паша чиркнул по дисплею и опрометью бросился в коридор. На заднем дворе он сбавил шаг. Пригнулся, юркнул в тень ореха. Сел и прижался лицом к забору.

Сквозь штакетины он видел территорию вахтерши. Видел негритяночку, развешивающую мокрые простыни.

Племянница бабы Тамары была в белой футболке и шлепанцах. Привстала на цыпочки, чтобы достать до перекладины, – мышцы напряглись. Бедра крепкие, смуглые.

Все лето Паша бесстыдно фантазировал на тему соседки. Запершись в ванной, представлял, как знакомится с ней, и она говорит томно: «Умираю от скуки в этой дыре. Не хочешь заняться чем-нибудь типа секса?»

В реальности негритяночка лишь сдержанно кивала в ответ на его приветствия. Мама сказала, ее отчислили из института за прогулы. Значит, ей как минимум восемнадцать. Шансы равны нулю.

Девушка наклонилась к корзине. Подол задрался, на миг оголив серебристые плавки, круглые ягодицы и кусочек незагорелой плоти.

Паша мысленно застонал.

Был бы он Пардусом, принцем из Тельхина! С развитой мускулатурой, покатыми плечами, в шрамах по всему телу. Такому, самоуверенному, немногословному, негритяночка не отказала бы. Потом, утомленная после ночи любви, еще бы и предложила:

– Оставайся и правь со мной.

А Паша расхохотался бы и ушел в рассвет, сражаться с чудовищами и старыми богами.

Но он не был Пардусом, а Горшин не был страной Зубчатых гор.

Развесив белье, негритяночка пошлепала в дом.

Паша вернулся к своим пиратам, думая о необитаемых островах и темнокожих красотках.

Марина (2)

Горшин не разочаровал Марину лишь потому, что она заранее не очаровывалась. Хмельные гусары орали благим матом у шашлычной. Подворотни пованивали мочой. Окно общежития выходило на стройку, где за фанерной оградой бухтел экскаватор и вяло копошился подъемный кран с горделивой надписью на стреле «Ивановец».

«Могло быть хуже», – сказала себе Марина.

По крайней мере, здесь было зелено, и до грибного леса – рукой подать. Как давно она собирала с дедушкой маслята и лисички? Очень давно.

Гордое звание «город» провинция носила лет эдак пятнадцать. Ярлык «сонный городишко» клеился к Горшину легко, как вырвиглаз-вывески клеились к автовокзалу. Они вопили приезжим: «Трикотаж»! «Люстры!» «Золото!» – и как бы предупреждали, что делать тут нечего, лучше катите себе дальше в Москву.

Семнадцать тысяч населения – больше, чем в Судогде!

Серая коробка общежития примостилась в середке, около вокзала, заправки и мастерских. Федеральная трасса делила Горшин пополам. На севере – микрорайон Стекляшка, на юге – хрущевки и частный сектор, окрестные села, сосновый бор.

Во вторник Марина решила изучить город. Надела шорты и футболку, смоляные волосы завязала резинкой. Вечер был теплый, совсем июльский, но паутина, парящая в воздухе, предсказывала скорую осень.

Переселяться помог дед. Арендовал у товарища грузовик, притаранил из Судогды внучкины книги, одежду, косметику.

– Для учительницы внешность – превыше всего! – говорил.

Бабушка встревала:

– Маринка и без грима хороша!

– Хороша-хороша, но про помаду нельзя забывать.

Возле рынка причитала попрошайка, лаяли дворняги, ссорясь за беляш. Марина делала мысленные пометки: супермаркет «Центральный» (а в нем «Бургер-Кинг!»), салон красоты «Гламур», «Сотофон», магазин «Рыболов» – чем черт не шутит. Она-то, конечно, тоже выросла в дыре, но пять лет студенческой жизни развратили, избаловали…

Тянуло то к маме, то к владимирским друзьям в клуб, то вообще в объятия к…

«К тому, чьего имени нельзя произносить», – погасила она порыв.

Асфальтную жилу трассы окаймлял уродливый бетонный забор, пьяно кренящийся секциями, измаранный граффити. К Стекляшке вел пешеходный мост.

Вместо обшарпанных хрущевок тут тонули в яблонях симпатичные высотки кофейного цвета. Нарядные дворы, детские площадки, пиццерия и даже кинотеатр. А вон, за елками и березовой рощицей, школа № 2. Поменьше старшей коллеги, но и повеселее.

Марина полагала, что для полноценной реализации талантов не обязательно оседать в мегаполисе. А друзья чуть ли не поминки устроили, узнав про Горшин.

«Про Горшин… как „прогоркло“», – отметила она.

Марина нахваталась разного от родни: у бабушки позаимствовала упертый характер, боевой нрав, у мамы – прилежность в учебе, усидчивость. Но не стала, как мама, книжницей-отшельницей. Отличные оценки совмещала с бесшабашными (и безбашенными) вечеринками. Благо дед одолжил важное умение хорошо отдохнуть, поработав. От отца, давно эмигрировавшего, она унаследовала только фамилию, отчество и цвет волос.

И так чересчур много.

Горшин заканчивался нефункционирующей военной академией и функционирующей воинской частью – здесь, сказала Кузнецова, располагалась гвардейская бригада специального назначения.

Уютной Стекляшке учительница поставила пятерку.

По тенистой аллейке вернулась к мосту, перешла дорогу. Южная половина города состояла из серых и белых пятиэтажных зданий, бледно-голубых – трехэтажных. Центральный проспект – Советский – подпирали гривастые клены. Первые этажи домов традиционно отводились под магазины: мебельный, цветочный, обувной, продуктовый. Росгосстрах и Сбербанк, «Дикси» в модерновой шкатулке.

Возле аптеки рухнула черемуха, выдрав из почвы осьминога корневища. Ствол оседлали подростки. При виде Марины они захихикали, засвистели.

– Эй, заблудилась?

«А вдруг – мои ученики?»

Не одарив их вниманием, Марина с достоинством продефилировала мимо.

От мемориала героям войны тропинка петляла на холм, к школе. Марина взяла левее, смело штурмуя терра инкогнита.

Днем она присутствовала на своем дебютном педсовете. Обсуждался учебный план, аттестация. В учительской – пятнадцать педагогов. На дюжину женщин – двое мужчин. Приятно, что есть и молодые барышни (информатика, биология тире экология, музыка). Коллектив вроде дружный, приветливый. Марина незаметно чиркала в телефон: «Лар. Сер. Самотина – математика. Ант. Пав. Прокопьев – ИЗО. Алек. Мих. Аполлонова – англ. яз.».

Позабавила пожилая учительница физики (ее имя Марина не запомнила). Старушка весила добрый центнер, на совет пришла с Библией под мышкой, и в основном клевала носом, пробуждаясь иногда от громких шутливых комментариев Прокопьева или Кузнецовой.

Завуч, кругленькая и сдобная женщина по фамилии Каракуц, познакомила коллектив с новенькой. Марине долго аплодировали, растрогав, велели быть гордостью школы.

Элегантный Костров поручил Крамер шефство над седьмым классом, осиротевшим после ухода Ахметовой.

– Что ж вы, ироды, – сказал худощавый, бородка клинышком, Прокопьев, вылитый художник, – человек к вам пришел, а вы его сразу – в пасть Тухватуллину?

Тухватуллина уже упоминала Ольга Викторовна. Притча во языцех. Любопытно…

– Зубы сломает ваш Тухватуллин, – подбодрила Кузнецова, а Костров сказал в кулуарах:

– В седьмом моя дочка учится. Так что я вам самое дорогое доверил.

Над частным сектором курсировали облака. Грязно-рыжий трубопровод обгадили голуби. За штакетником звенели цепями псы, орали телевизоры, и, как ни старалась, Марина не смогла представить Горшин времен своей прабабки. С бричками, подводами, винокурней…

Не преподнеся сюрпризов, город закончился промышленными зданиями. Синяя громада – рыбокомбинат. Рядом мебельная фабрика и закрывшийся велосипедный завод.

Речку, расхваленную Кузнецовой, Марина прозевала. Ничего, найдет в следующий раз.

Городки вроде Горшина имели преимущество. Здесь проще начинать с нуля. Не только работать. Строить отношения тоже. Останься она во Владимире, уже трижды простила бы того, чье имя нельзя называть. Он вчера написал ей на электронку письмо – в соцсетях он был забанен навечно. Скучаю, помню, сожалею…

– Все пройдет, как с белых яблонь дым, – процитировала Марина.

По дороге в общагу заскочила на рынок и купила свежего леща. К вину, отметить классное руководство.

Тамара (1)

В ночь на двадцать восьмое августа у шестидесятилетней Тамары Яшиной из груди пошло молоко. Спросонку она испугалась, что кровь. Мало ли, рак. Ее мать умерла от рака.

Она стянула сорочку и обнаружила белесую влагу, струящуюся по ребрам. На цыпочках, чтобы не разбудить племянницу, выскочила в ванную, над раковиной помассировала грудь. Привычная дряблость сменилась забытой полнотой, приятной тяжестью. Ареолы покрыли капли молозива. Сердце норовило выпрыгнуть через горло. Тамара надавила сильнее, и жирное, как сливки, молочко потекло вниз, образуя на животе четкий рисунок.

Лицо со впадиной пупка вместо рта.

Она, конечно, ошиблась, обозвав Лицо «нечестивым». Начиталась макулатуры, наслушалась попов. Вот и ляпнула, что взбрело в пустую башку, а Игнатьич рассвистелся. Да и страшным оно казалось поначалу. Если от Господа, то почему под землей, почему из канализационной воды, а не из родниковой?

Потому, старая ты кошелка, что пути Господни неисповедимы. Из сора, из плевел явится святость, как чистейшее молоко из старушечьего вымени.

Белое, радостное, приливало, будоража эмоции, давно высеянные из памяти.

Снова спустившись к Лицу – она не знала зачем – Тамара увидела совсем иное.

Мудрость. Доброту. Всепрощение.

Хотелось свернуться клубочком, и спать на холодном полу, и смаковать яркие сны.

Но нужна ли какая-то там вахтерша Богу? Не противно ли ему ее присутствие?

Оказалось, не противно.

Копия Лица двигалась по ее морщинистому животу – потоки молока имитировали движение. Лицо нашло в зеркале ее горящие глаза и позвало.

Тамара наспех оделась. Племянница, допоздна игравшая в телефоне, крепко спала. Напихав под лифчик салфеток, Тамара бежала ночными улицами, и луна напоминала сочащийся молоком сосок.

Млечные соки омывали холм и школу. Трава из зеленой превратилась в белую, окна мерцали, как серебряные пластины.

Тамара вынула из кармана огромную связку ключей.

Грудь была теплой, словно пара угревшихся за пазухой кошек.

Учителя и школьники, когда замечали вахтершу, называли просто: баба Тамара. Реже – тетя Тамара. По имени-отчеству обращался только Костров, и ее душа таяла. Даже когда отчитывал. Племянница Лиля говорила: «Теть-Том», почти «Тетом», одним выдохом.

Но был на свете человек, который давно-давно звал ее Звездочкой. Так нежно, что можно умереть от счастья.

В Горшине никто бы не догадался: невзрачная баба Тамара когда-то сводила мужчин с ума. По крайней мере одного, самого красивого. Она тоже была красивой: худенькой, дерзкой. Звездочка с острыми лучами.

Она жила в деревне под Самарой. Гришу ее родители на дух не переносили. Выпивоха, бабник, картежник. Что они смыслили! В Гришиных объятиях Тамара плавилась восковым столбиком. В его глазах была королевой. Солома жалила голую спину – она не чувствовала ничего, кроме мужских рук, губ, мужского естества.

Грише доверяла беззаветно. Сразу согласилась поехать с ним в город, пойти к магазину ночью. Плевое дельце – она смотрит, чтоб дружинники не нагрянули, Гриша вскрывает кассу. Пока деньги отлеживались под ее матрасом, как Гриша учил, экспроприировали самогонщицу.

Гриша привез аметистовые бусы. Давал ей вино изо рта в рот. Она мечтала о детях.

Караулила во дворе дачи – даже не знала чьей. Достаточно Гришиных слов: «Зажиточные, в Пицунде сейчас отдыхают».

Звездочка улыбалась, накручивала на палец локон. В доме вскрикнули коротко – женский голос. Потом заплакал ребенок. Потом все утихло, и Гриша вышел на крыльцо, пьяно пошатываясь, утирая пот. С зажатого в кулаке сапожного шила капала кровь.

– Худо, – промолвил он, – ой, худо, Звездочка.

В газетах написали, он зарезал двоих. Хозяйку и трехлетнего мальчонку. Его арестовали по горячим следам. Про сообщницу не прознали. Гришу поставили к стенке.

Тамаре снился расстрел. Снились захлебывающиеся кровью жертвы.

Она покинула село и проделала долгий путь, чтобы забыть случившееся.

За страшный грех Бог наложил печати на ее чрево, и племянница – точнее, внучатая племянница – была единственной отрадой пожилой женщины.

А сегодня Бог сказал ей: «Прощена».

Пустил молоко.

Лунное сияние проникало в окна, лакировало школьный паркет. Кишка предбанника… засов… двенадцать ступенек и выключатель.

В подвале пахло, как в церкви.

Бог смотрел со стены.

Как же она могла, как? Огульно… на святое…

– Я пришла, Отче.

Тамара читала где-то: образ Девы Марии проявился на скале в Мексике. Паломники молились чуду.

Но фреска под школой не желала огласки… пока.

Лицо улыбалось Тамаре, и в нем угадывались черты Гриши. Хотя оно не было Гришиным.

Просто Бог – это любовь.

Тамара стащила кофту и лифчик. Грудь увеличилась на два размера – до той полноты, которую баюкал Гриша в ласковых ладонях. Отечная, блестящая, в переплетении голубых вен. Тамара ощупала себя и обнаружила комки под кожей. Подушечками пальцев протряхнула уплотнения.

Грудь болела. Фонтанировала молоком.

– Покорми меня, Звездочка, – прошелестел голос где-то за переносицей.

Меж нарисованных губ Лица зияла впадина, дефект, дырочка в бетоне. Была ли она вчера? Не важно.

Омываемая любовью высшего существа, Тамара подошла вплотную к стене и аккуратно всунула сосок в отверстие. Глаза ее при этом смотрели в глаза Бога.

Душа воспарила. Лицо принялось сосать.

Марина (3)

Расправившись со шторами, Марина долго глотала минералку из бутыли. Теплый ветер дул в распахнутые окна, шевелил тюль. Колени подгибались от усталости, но настроение было превосходным. Подвиг Геракла зачтен. Конюшни расчищены.

Кабинет – ее личный кабинет! – благоухал полиролем и освежителем. Запах ремонта практически выветрился. Завхоз приволокла три банки голубой краски. Остальное Марина купила за свои кровные. Сама орудовала валиком и кистью, сама покрывала лаком мебель. Идущие мимо школы дети могли видеть взгромоздившуюся на подоконник девушку, в процессе работы подпевающую Робби Уильямсу.

За седьмым классом числилось двадцать шесть стульев, тринадцать парт, учительский стол, доска и допотопный, частично отреставрированный по урокам из ютуба, шкаф. Макулатуру, набивавшую ящики, помогли выносить пригнанные Костровым одиннадцатиклассники. Книги по марксизму-ленинизму, собрание сочинений Иосифа Сталина в тринадцати томах, пятнистые слипшиеся методички (ничего не выбрасывать! – хлопотала завхоз).

Из бывшего кабинета Ахметовой переселились классики. Шолохов, Толстой, Маяковский. Их портреты заняли место над дверью.

Мелом Марина написала на доске: «Крамер – ты лучшая!» Пририсовала сердечко. Снаружи раздались шаги – Марина быстро вытерла тряпкой самовосхваление.

В кабинет вошла блондинка лет тридцати пяти. Раньше они не встречались.

– Тук-тук-тук. Здесь снимают передачу «Квартирный вопрос»?

– Уже сняли. Бюджетный выпуск.

Марина отряхнула ладони и пожала протянутую руку.

Блондинка присвистнула, оглядываясь:

– Да ты – волшебница.

– Только учусь, – польщенно ответила Марина.

– Я, как узнала, куда тебя квартировали, Кострова чуть не прибила.

– Он тут ни при чем.

– Уж поверь мне, он везде при чем. Я тринадцать лет с ним живу.

– О, так вы…

– Прошу, не надо «выкать». Кострова. Просто Люба.

– Марина.

У директора был отменный вкус на женщин. Библиотекарь обладала восхитительными зелеными глазами и гладкой кожей – Марина, оббегавшая десяток дерматологов, позавидовала.

– Как тебе у нас?

– Хорошо. Тихо, спокойно.

– Это поправимо. Детей меньше, чем в городских школах, сто семьдесят штук, но зато таких штук, что мало не будет. – Люба потрогала ткань штор. – Красивые. За свой счет брала?

– Да они дешевые.

– Малых потряси, пусть возмещают. Не затоскуешь в Горшине-то?

– Я из Судогды.

Библиотекарь изумилась:

– Это где?

– Владимирская область.

– Ясно. Привыкшая, значит, к тмутараканям. Кто у тебя на родине остался?

– Мама, дедушка с бабушкой.

– Жениха нет?

– Не-а.

Марина отмахнулась от образа того, чье имя нельзя называть.

– Плохо. У нас дефицит женихов. Или пьяницы, или лентяи. Был один, но я его… – Люба показала безымянный палец с кольцом.

«Неужели, – подумала Марина, – предупреждает, мол, мое, не трогай?»

Так она и не претендовала.

– Я теперь классный руководитель у вашей дочери.

– У чьей дочери? – шутливо насупилась Люба.

– У твоей то есть.

– Так-то. Да, у Насти. Она про тебя расспрашивает папу. Ты ей понравишься. Ты – модная.

– Модная, – прыснула Марина, облаченная – ремонт же! – в рваные джинсы и вылинявшую рубаху.

– Марина… как отчество?

– Фаликовна.

– Ой-е. – Люба прикрыла глаза пятерней.

– Что такое?

– Кто ж с экзотическими отчествами в педагоги идет?

– Намучаюсь? – улыбнулась Люба.

– Этим зубастикам только дай за что-нибудь уцепиться. Первое, что услышишь: «Как-как? Шариковна?» Так и прилипнет. Не реши, что каркаю…

Марине, свыкшейся с крестом отчества, было не обидно, а смешно.

– Ну я еще и Крамер. Может, они фамилию предпочтут исковеркать.

– А что, – прищурилась Люба, – может быть.

– Костровым легко рассуждать на такие темы. К Костровым не придерешься.

– А к Окуньковым?

– Это кто?

– Это я. Девичья фамилия. С ней я в библиотеку пришла и до сих пор хожу Окунем. Раньше думала, вот выпустится класс, новенькие про Окуня не узнают. Ага. Мне кажется, им в школе сразу говорят: «Эй, парень! Кострова-то – Окунь».

Марина смеялась, слушая слезливую тираду.

– А у других клички есть?

– Записывай. Костров – Борода. Кузнецова – понятно – Кузя. Каракуц – Каракурт. Англичанка, Александра Михайловна Аполлонова – уж до чего красиво и звучно, в честь покровителя искусств. А ее Половником дразнят.

– И ничего нельзя поделать?

– Пиши жалобы в районо.

Они болтали полчаса, оглашая смехом пустой этаж. Покосившись на часы, Люба встрепенулась:

– Я совсем забыла, зачем к тебе пришла. Идем!

– Куда?

– Как куда? Получать учебники и пособия.

Костров (3)

Спросонья никак не удавалось сообразить, что поменялось в комнате. Костров моргал и перетаптывался на месте. Мочевой пузырь, поднявший из постели посреди ночи, продолжал сигналить.

Директор помассировал веки.

Глаза привыкали к полумраку. Торчащий за окном фонарь нанес на предметы золотистое напыление.

Что-то не так.

Костров пошарил рукой по щекам, окончательно просыпаясь.

Осознание шибануло в солнечное сплетение – словно многотонный шар на стреле самоходного крана ударил по демонтируемому зданию. Вечером они с Настей видели такую штуковину в выпуске «Ну, погоди!».

Мебель увеличилась в размерах. Спинка стула теперь доходила до его макушки, а столешница упиралась в подбородок. Постель, только что покинутая, взмыла на уровень двухэтажной кровати. Кровать с двумя ярусами была у Насти – Люба возмущалась, зачем она дочери, но Настя любила спать то внизу, то вверху, под настроение, а Костров продолжал мечтать о втором ребенке.

В боку закололо.

Глаз фонаря таращился через стекло.

Костров попятился – что-то двинулось над головой. Гладильная доска. Он прошел под ней, как под аркой. В мгновение мебель вымахала еще сильнее. Край простыни, свисающий с кровати, напоминал белое знамя. Чтобы вскарабкаться на стул, потребовалась бы дополнительная табуретка. Столешница парила, подпираемая толстенными колоннами ножек.

Абсурд происходящего не поддавался анализу. Липкий пот выступил на спине.

Выросла не только мебель. Комната, на чью тесноту постоянно жаловались Костровы, приобрела масштабы бального зала в каком-нибудь дворце. Потолок едва угадывался. В вышине мерцала искусственным хрусталем люстра. Окна с рамами расширились и удлинились – сам Тиль вышел бы через форточку, не пригибаясь… если бы сумел забраться на Джомолунгму подоконника.

Босые пятки тонули в ворсе ковра.

«Где я?»

Ответом был скрип огромных пружин. Там, в поднебесье, великанша устраивалась поудобнее на своем великанском ложе.

Люба…

Пяти- или шестиметровая…

Вот сейчас из-за края кровати выползет луна ее головы и гигантский рот спросит, почему муж не спит.

Но пружины утихомирились.

А комната подросла.

Или… или это он уменьшился… как в старой американской комедии…

Оглянувшись, Костров увидел, что пространство под кроватью – щель между полом и бордовой драпировкой днища – увеличилось до размеров подземного гаража. Серые холмы спрессованной пыли вырисовывались в темноте. Тускло поблескивала чайная ложка – килограммы латуни – вероятно, Настя когда-то уронила ее под кровать.

При мысли о дочери дыхание перехватило.

Мозг предоставил сюрреалистическую картинку: Настя поднимает отца в воздух и целует в живот гигантскими губами.

Стены ходили ходуном.

Округлое, коричневое, величиной с автомобиль, наехало сбоку.

Таракан!

Присмотревшись, Костров понял, что это тапка, и она не представляет угрозы.

В отличие от шебуршащего на кухне кота. Хруст. Матрос ел сухой корм, перемалывал зубами катышки со вкусом кролика.

Костров закружился юлой, и комната закружилась: кресла, стулья, шкаф…

Мир резко зафиксировался.

Шкаф отвесной скалой вздымался в небо. Обелиск. Небоскреб.

Плита двери медленно отодвигалась. Барханы пыли шевелились, разлезаясь на клочья. Великанша засопела под километром одеяла.

Шкаф распахнулся. Сшить такую одежду могли разве что бездельники, стремящиеся попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Вешалки позвякивали: сталь громыхала.

В гардеробе очертилось Лицо.

Нечестивый Лик выплыл навстречу, и задравший голову Костров закричал. Горячий поток хлынул по ляжкам.

Лик отворил пасть.

– Уммм… – Костров смял наволочку в кулаке. Приоткрыл веки. Слюна стекала из уголка рта на подушку. Он утер губы, сел, щурясь от яркого солнца.

Комната вернулась к изначальным размерам. Компактная, тесная, родная.

На кухне Люба переговаривалась с дочерью. Ему позволили поспать подольше. Насладиться кошмаром, необычайно ярким и плотным.

«Хорошо хоть не уписался», – подумал Костров, ощупывая пах.

Расслабляясь постепенно, потянулся, захрустев позвоночником. Тапочки были как раз впору. Шкаф предложил выглаженную рубашку.

Перед тем как присоединиться к семье, Костров взял вешалку, встал на четвереньки и поводил ею под кроватью.

Крючок вытащил наружу комочки пыли и чайную ложку.

Курлык

Ваню Курловича дразнили Курлыком. Он настолько привык, что не только откликался на прозвище, но и к самому себе – мысленно – обращался именно так.

«Жопа, Курлык. Спасайся, Курлык».

Он перешел в девятый класс, но выглядел на пару лет младше. Невысокий, субтильный, с неразвитой мускулатурой. Ниже любой девчонки-ровесницы. Рост вкупе с легким косоглазием делали его объектом насмешек. Словно он таскал на спине деревянную табличку: «Пни меня», и ровесники исполняли просьбу.

Математичка, Лариса Сергеевна, как-то сказала завучу: «Бедный мальчик такой слабый и рохлый из-за мамаши, дряни эдакой. Бухала во время беременности, прикинь?»

Лариса Сергеевна не знала, что он прячется под партой и все слышит.

Взрослые жалели Курлыка, но он им не доверял. Помнил тетю Риту, парикмахершу. Она тоже вздыхала сердобольно, угощала печеньем. А когда из куртки дочери пропали деньги, кричала громче остальных: «Это точно дело рук Курловича! Весь в мать, алкоголичку! Его надо на учет ставить в детскую комнату!»

Что за детская комната, Курлык не понял. За свою жизнь он крал лишь дважды: сникерс в «Дикси» – очень хотелось кушать – и крутую пожарную машину у Нестора Руденко. Правда, машину он вернул: совесть грызла.

Если бы Курлык отметил на карте места, где его задирали или били, Горшин целиком исчез бы под крестиками.

У церкви на Пасху – расквасили бровь, бросили в лужу куличи.

На Колхозной – выбили зуб.

У кинотеатра – снова зуб, сняли штаны.

На Почтовой – отобрали мелочь, зажигалку «Зиппо».

Опасаясь за дедушкины нервы, он говорил, что упал.

– Ага, упал! – Дед проспиртованной ватой тер его грязные щеки. – Прямо в зеленку.

– Мы играли…

Дедушка грозил кулаком куда-то в окно. Клялся отыскать хулиганов. Но дедушку самого задирали дети. «Пьяница, пьяница, за бутылкой тянется!» Подбросили собачье дерьмо в саквояж. Сфотографировали спящим в подсобке и фотку повесили на доске почета.

Курлык любил деда. Тот, хоть и пил, не становился агрессивным, как мама. Наоборот, от водки делался ласковым, готовил вкусности, болтал с внуком о пустяках. Трезвый же был угрюмым и ворчливым.

Но лучше уж с угрюмым дедом жить, чем с мамой, которая или дрыхнет, или кричит и бьет бутылки.

Так он считал до вчерашнего вечера…

Курлык шмыгнул носом. Таясь в кустах, он наблюдал за двумя мальчиками, сидящими на лавке возле стелы. Тень каменной таблички защищала их от полуденного солнца. Табличка сообщала, что здесь в тысяча восемьсот двенадцатом проходил, отступая после Бородинского сражения, арьергард русской армии во главе с генералом Милорадовичем.

Табличка умалчивала о том, что здесь же, чуть позже, Ваня Курлович улепетывал от Рязана.

Бровь, куличи, «Зиппо» – подарок отца из Москвы – это все Рязан.

Курлык не считал себя умным парнем, но смекал: Рязан при своем весе и росте мог найти противника посолиднее. «Бить Курлыка – как девочку бить», – думал Курлык.

Рязан теперь учился в соседнем городе, но обитал-то по-прежнему через улицу.

Жизнь учила не обольщаться.

Обрадовался Ваня, что в школе не встретит Рязана – тут же встретил на остановке. Отделался легкой оплеухой. Может, Рязан взрослел…

Мальчики на скамейке затеяли жаркий спор.

Высокий, светловолосый – Паша Самотин, сын Ларисы Сергеевны. Вихрастый и смуглый – Нестор Руденко. Руд ездил на море летом, а Курлык море видел разве что в кино.

Мальчики были его друзьями. Не важно, осознавали ли они это, хотели ли.

Они ни разу не унизили Курлыка. Не били. И, главное, они не жалели его в открытую, как какого-то калеку. Подтрунивали, но так, что обидно не было, ведь они и друг над другом подтрунивали.

Позапрошлой зимой Паша пригласил Курлыка в гости – с ночевкой, – и это была замечательная ночь! Они играли в стрелялки, листали комиксы, пили колу, бесились. Паша с Рудом – старше его на год! – отнеслись к нему как к равному.

В определенный момент Курлык ускользнул на кухню – принять лекарства. От газировки и шоколадок скрутило живот. Желудок был проблемой Курлыка. Одной из десятков проблем.

Он отвинтил крышку пластмассовой баночки, рассчитал дозу, высыпал белые кристаллы в стакан. Залил теплой водой, перемешал и выпил залпом раствор. Горечь не пугала. Горечь – вкус четырнадцати лет его существования.

– Это героин? – спросили из коридора.

Курлык вздрогнул.

Парни подглядывали. Возможно, опасались, что он сворует что-нибудь.

– Какой героин? – хмыкнул Руд. – Героин не пьют, его по вене пускают.

– Ну кокаин, – сказал Паша.

– Кокаин нюхают.

– Не, я кино смотрел. Мафиози кокс в десны втирали.

Курлык прервал дискуссию, откашлявшись.

– Это не наркотики, пацаны. Это соль специальная.

– Для чего?

– Я… ну… – Курлык покраснел.

– Чего яйца мнешь? – подбодрил Руд.

– От запоров.

Он ждал взрыв безудержного хохота. Чего он не ждал, так это слов Паши:

– Дашь попробовать?

И пацаны пробовали раствор, плюясь и ругаясь.

Даже сейчас, после случившегося вечером, Курлык улыбнулся.

Им можно рассказать. Не маме, не учителям, а им.

– Привет, мужики.

– О, Добби! – Руд свел к переносице зрачки. Паша пихнул его локтем.

– Кончай. Здорово, мужик.

Хлопки ладоней действовали как успокоительное.

– Ты чего зеленый такой? Соль закончилась?

– Да нет. – Он нащупал в кармане баночку. Уходя из дому ночью, взял спальник и средство от запоров.

– Вот пусть он скажет! – щелкнул пальцами Паша. – Он – эксперт по части телочек. Ева Грин или Кейт Бекинсейл? Кому бы ты вдул?

– Я… я их не знаю.

– Вот блин.

– Мужик, – посерьезнел Паша, – реально, ты в порядке?

– Нет, – покачал головой Курлык. В горле защипало.

– Эй. – Руд подвинулся, освобождая место для третьего. – Рассказывай.

Курлык посмотрел на друзей.

И рассказал.

– Давай-давай, поднажми!

Курлык засопел. Если дед оборачивался в узком коридоре, он кое-как выпрямлялся и стирал с физиономии мученическую мину. Но без надзора раскорячивался и высовывал наружу язык. Мешки весили тонну.

– Что здесь, деда?

– Книги из кабинета новенькой училки. Я Нинке грю: выбросить их к чертям. Кто их читать станет? Крысы? А она: нет, казенное имущество! Сволоки вниз!

Нинка – это завхоз школьный.

Под тяжестью ноши Курлыка занесло на повороте.

– А тут крысы есть? – спросил он с деланым безразличием.

– Был залетный пацюк. Я вживую не видел, токмо помет. Говно – по-нашенски. Зимой травил…

Дед отворил желтую дверь и спустился по лестнице. Через полминуты зажегся свет.

Курлыку не шибко нравился подвал трудовика, где как-то на уроке Рязан и Желудь сунули его пальцы в слесарные тиски. Но подвал под подвалом не понравился совсем. Особенно трубы, прикидывающиеся рептилиями. И что-то распыленное в темноте. Запах… церкви?

«Как бункер в компьютерном шутере», – подумал мальчик.

– Кидай их вон, на кучу.

Курлык сгрузил мешки у облезлого шкафа.

Дед стоял, руки в карманы. Подняв голову, Курлык увидел, что дед смотрит на него. Пристально смотрит – и лицо у деда желтое, будто та железная дверь, а глаза – холодные, будто цементный пол.

– Чего? – осторожно спросил Курлык.

– Вань. – Дед странно сморщился, оттопырил губы, гримасничая. – Вань, ты слышал про пионеров-героев?

– Слышал.

Во мраке заухало.

– Деда, может, пойдем?

Старик проигнорировал здравое предложение.

– Дверь прикрой, – сказал он. – Покажу кой-чего.

Взбираясь по ступенькам, Курлык представлял волосатых пауков и жирных слизней. Тяжелая створка заскрежетала петлями. Грохнула о дверной короб. Курлык оглянулся. Дед исчез.

– Ты где?

– Тута, – раздалось из недр подвала. Посетила шальная мысль: это не дедушка говорит.

«Ну да. Пауки это тебя заманивают в ловушку, дурачок».

Курлык пошел на голос. Дед стоял у стены, спиной к мальчику. Курлык прикинул, что вверху, над ними, туалеты для девочек на первом и втором этажах западного крыла.

– Пионеры – герои, – сказал дед, – совершили подвиг. Умерли, значится, за Родину. Ты бы за Родину умер, Вань?

– Н-наверное…

– Этого не надо бояться. Это не простая смерть, где подох и сгнил. Это сразу ты оживаешь. Как Христос. А что оно больно сперва – так из той боли и получается победа.

Дед отошел в сторону. В опущенной руке он держал аккумуляторный гвоздезабиватель. Выпив, дед позволял внуку брать желтую штуковину – Курлык воображал, что уничтожает полчища некроморфов.

– Ты поймешь, – ласково сказал дед.

На стене расплескалось Лицо. Рисунок из темных прожилок, из пятен влаги.

Курлык съежился. Взор черных глаз прожигал насквозь. Хотелось перестать дышать – мальчик надул щеки. Нечто подобное он ощущал на флюорографии: боязнь облучиться, скукожиться под воздействием рентгеновских лучей, заболеть раком.

Мозолистая ладонь легла на плечо. Дед очутился позади. Массировал тонкие косточки внука.

– Родину нужно спасать, Вань. Как в сорок первом. Родина погибнет без нас.

Кожа Курлыка засвербела под короткими волосами – сильнее, чем тогда, когда он подхватил педикулез и заразил весь класс.

Что-то коснулось шеи. Прошло по скуле до уха.

Нейлер с полной обоймой гвоздей.

Страх шевельнулся где-то на задворках сознания. Его нейтрализовала мысль, гораздо более ясная: «Стать героем. Хоть раз – стать героем».

– Ты понимаешь, – прошептал дед.

Клювик гвоздезабивателя поддел мочку. Ткнулся в ушную раковину, в забитый серой канал.

Палец деда дрожал на клавише. Стальной боек вколотит стержень в мозг. И они победят.

Об этом нахлынувшем чувстве Курлык не расскажет друзьям. Как и о том, что из дыры в бетоне, из отверстия на месте рта, текла жидкость… будто слюна.

Разрывая оковы, дед толкнул Курлыка – не вперед, а вбок, к мешкам и партам.

– Не подходишь! – застонал старик разочарованно. Зашатался, выронил нейлер. – Ты не нравишься ему!

Курлык уж мчался к лестнице.

– Курлович! – гаркнула в вестибюле уборщица. – Я пол мыла!

– П-простите…

– Ох, блин. – Руд взъерошил челку. – Съехал-таки Игнатьич с катушек. Добухался.

– Руд, – упрекнул Паша.

– А как это назвать еще? Внуку пистолет приставить к уху.

– Вань, и что ты дальше сделал?

– Ничего. В сарае заночевал. Утром домой зашел – дед макароны сварил по-флотски. Как будто ничего не было.

– Ни фига себе, ничего не было, – возмутился Руд.

– Он бы выстрелил? Как думаешь?

– Не знаю…

– А чего ты к взрослым не пошел? К Кострову?

– Чтобы деда в психушку забрали? – Курлык печально улыбнулся. – Я с матерью жить не собираюсь. И в детдоме тоже.

– Но если он опасный…

– Лучше уж так.

– Мужик, – произнес Руд, – я не врубился, что там за рисунок на стене?

– Рисунок. – Курлык пожал плечами, надеясь, что парни не прочтут в его глазах истинные эмоции. – Рыло.

…Дед нахохлился за кухонным столом. Изучал свои ногти, дрожащие пальцы. Пахло сивухой. Бутылка успела опустеть наполовину.

– Привет. – Курлык прислонился к дверному косяку.

– Здравствуй, Иван. Ты это… не бойся меня.

– Я не боюсь.

– Я, Иван, как лучше хотел.

По лицу старика пробежала рябь. Губа оттопырилась, оголяя коронки.

– Деда, ты помнишь Рязана?

– Кого?

– Мишу Рязанова с Армейской?

– А… – Дед покрутил рюмку. – Ну, помню.

Курлык облизался и спросил:

– Может, он понравится подвалу?

Марина (4)

Школьное крыльцо украсили воздушными шарами. Ветер теребил флаги. Из колонок звучал вальс. Вальсы и гимн запускал тычком кнопки скучающий подросток. Две сотни детей образовали квадрат. Мальчишки в наглаженных костюмах, нарядные девчонки. Неожиданностью для Марины стало присутствие на линейке мэра. Упитанный глава Горшина сыпал банальностями. Дети изнывали от скуки. Ковырялись в носах – родители хлопали их по рукам.

Костров выступил с короткой речью. Завуч Каракуц раздала грамоты. Станцевал народный ансамбль. Маша и Медведь продемонстрировали развлекательно-педагогическую сценку. Миленькая первоклашка позвенела колокольчиком. Под бурные аплодисменты ученики прошагали в здание.

Школа наполнилась гомоном, жизнью.

К Марине подходили родители, вручали цветы. Хризантемы, герберы, альстромерии. Цветы не умещались в охапке. Кабинет превратился в оранжерею. Ей никогда не дарили так много букетов. Родители представлялись, но имена и фамилии тут же вылетали из головы. Ничего, будет время запомнить, наладить контакты.

За линейкой последовала встреча с подопечными.

Шестнадцать человек смотрели на новую учительницу. Уже взрослые. Еще дети.

Жилетки с отливом. Банты. Рюши. Большие пытливые глаза.

Марина – бежевое платье до колен, неброский макияж – встала на фоне доски. Мысленно попросила уверенности у Шолохова с Маяковским.

Как начать? Здравствуйте, ребята, я – ваша учительница? Они догадались…

Глаза пожирали. Спокойствие, только спокойствие!

– Давайте знакомиться? Меня зовут Марина Фаликовна Крамер.

– Марина Шариковна?

Бинго!

– Фаликовна. Знаю, смешное отчество.

– Вашего папу звали Фалик?

Мозг работал на повышенных оборотах. Цейтнот или нет? Расслабься, они же малыши.

– Да, – с улыбкой сказала Марина. – Это старинное имя немецкого происхождения.

– Вы – немка?

– Нет, я – русская.

Дети слушали голос, интонацию. Прощупывали.

– Я буду вашим классным руководителем, и мне очень хочется, чтобы мы подружились.

– А не слишком ли вы молоды?

Вопрос задал развалившийся на стуле парень, темноволосый, коренастый.

Класс требовал правильного ответа.

– Чувствую себя молодой, но в паспорт заглядываю все реже.

Девочки засмеялись.

– Небось сразу после института? – снова брюнет. Говорит с ленцой, смотрит нагло и все ниже подбородка.

– С пылу с жару.

– Никого из профессиональных педагогов не было?

«Испытывает, жук эдакий».

– А давайте я заодно и с вами знакомиться буду? Как твоя фамилия?

Съехав по спинке стула еще ниже, брюнет сказал:

– Пушкин.

– Ух ты, прямо как у Александра Сергеевича.

– Да он шутит, – сказала девочка с первой парты, – Тухватуллин он, Айдар.

«Не сомневалась».

– Варежку закрой, – шикнул девочке брюнет.

– Тухватуллин Айдар. – Марина пошла по проходу. Дети поворачивали головы. – Я мечтала поскорее тебя увидеть.

– Меня? – насупился паренек. – С чего бы?

– Я слышала только хорошее о твоих родителях, что они интеллигентные и благородные. Интересно увидеть, какого сына они воспитали.

Тухватуллин подобрался нехотя, выпрямился.

Ага, подействовало!

Марина мимоходом провела рукой по его плечу.

– Айдара я уже знаю и многих из вас тоже, пусть пока не по именам. Учителя говорили, что вы не только хорошо учитесь, но и хорошо веселитесь.

Девочка в первом ряду поняла руку.

– Да?

– А вы замужем?

– Давайте вы будете представляться перед вопросами, чтобы я запоминала, хорошо?

– Настя Кострова.

– Очень приятно, Настенька. Я не замужем.

– А жених у вас есть?

– Увы, нету. Я привереда.

В воздух взмыл лес рук.

– Прошу.

– Яна Конькова. У вас есть домашние животные?

– Пока нет, я только обустраиваюсь. У моих родителей живет кот, египетский мау, Осирис. Знаете такую породу?

– Ага, лысая.

– Не лысая, – поправила Настя, – с короткой шерстью, да?

– Точно. Короткошерстная, пятнистая. У тебя, Яна, есть животные?

– Морская свинка.

Марина спросила совета, кого ей завести, свинку или хомячка. Дети консультировали, спорили. Она акклиматизировалась.

– А какую вы музыку слушаете?

– Ой, я меломан. От джаза и рока до Элджея.

– А Чемерис рэп читает!

– Круто!

– Я вас нашел в ВК! – Мальчик при бабочке помахал смартфоном. – Добавите в друзья?

– Еще бы!

Класс шумел, бомбардируя вопросами.

– Вы с нами не справитесь.

Марина повернулась к Тухватуллину.

– Почему ты так думаешь, Айдар?

– Я знаю. Сломаетесь. Свихнетесь, как Ахметова.

– Интересно… – Марина слушала с мягкой улыбкой.

– Айдар, – начала Настя.

– Помолчи, – колючие глаза уцепились за Марину, – вам что сказали? Что Ахметова на пенсию ушла?

– Да. – Улыбка дрогнула.

– Ахметова, – отчеканил Тухватуллин, – покончила с собой. Перерезала горло прямо за вашим столом.

Повисла пауза. В тишине громко тикали часы. За окном пролетел воздушный шарик. На галерке сдавленно засмеялись. В колких глазах Тухватуллина заплясали чертики.

– А ты – замечательный актер, – похвалила Марина. – Можешь поступить в театральный. Или писать ужастики, как Стивен Кинг.

– Чтобы писать, – вставила Яна Конькова, – надо хоть одну книжку прочесть.

– И именно поэтому я здесь, – сказала Марина.

Паша (3)

– Горшинскому Толкиену – гип-гип-ура!

Руд бросил на траву рюкзак и уселся сверху.

– Питер Джексон не звонил по поводу экранизации?

– Звонил. Я трубку не взял.

– Титан!

Они расположились возле стадиона, за футбольными воротами. Здесь заканчивалась территория школы и начинались заросли бурьяна, ползучего пырея и хвоща. Склон, сбегая вниз, упирался в разрисованные гаражи. Зелень потускнела, выгорела на жаре.

Мяч взлетал в сентябрьское небо. Футболисты собранны и серьезны, словно участвуют в важнейшем чемпионате. Если мяч покидал пределы поля, капитаны команд свистели малышне, и та пасовала мячик обратно.

Небо было чистым, голубым, лишь над школой висело одинокое облако в форме опрокинутого лица. Великанского лица с глазами-впадинами.

Сегодня Пашиной маме исполнялось сорок четыре. Почему-то в день маминого рождения Паша особенно сильно ненавидел отца. За то, что мама одна – пускай с подружками, с коллегами, – но все равно одна.

О разводе Паше объявили на гадком-гадком семейном совете два с половиной года назад. Сценка из фильма, насквозь фальшивого. Родители сидят напротив, отрепетированно улыбаются, лгут, что для сына не изменится ничего. «Мы так же уважаем друг друга и так же сильно любим тебя».

– А я вас – нет! – вспылил тогда двенадцатилетний Паша и выскочил из дома. В летней кухне ударил кулаком по стеклу – разбил окно. Мама закричала, увидев кровь…

Пятнадцатилетний Паша стиснул кулак. Между костяшек змеился белый шрам – след от впившегося осколка.

В больнице ему казалось, что эта кровь заново склеит их семью. Что родители испугаются и сплотятся.

Чего, естественно, не случилось.

Папа, инженер-технолог, уволился с комбината, переехал в соседний город к любовнице, которая через год стала его официальной женой. Мама плакала по ночам.

Изменилось все.

Папа приезжал раз в месяц – дарил дорогие подарки. На первых порах Паша ломал купленных им трансформеров, бросал в костер пиратские корабли. Повзрослев, перестал. Вон и мама давно прекратила плакать. Паша опять общался с отцом, перекрикивался через разделившую их пропасть.

Но не простил. Не сумел простить.

И в день рождения матери старые шрамы свербели.

«Как зовут твоего отца, мбоке Пардус?»

«„Я не помню его имени“, – небрежно проговорил чужак».

– Чего нюни распустил? – Руд толкнул локтем.

– Да ничего. Задумался.

– Ты – писатель, тебе можно.

По опоясывающей стадион дорожке просеменила девушка в розовом спортивном костюме.

– Шесть из десяти, – оценил Руд.

– Фига ты харчами перебираешь.

– Как тебе, кстати, новенькая?

– Крамер? – Паша вспомнил темноволосую учительницу литературы. Ее располагающую открытую улыбку. – Красивая, – сказал он. – Красивые щиколотки.

– Щиколотки? – ухмыльнулся Руд. – Вот чем вы, интеллигенция, отличаетесь от нас, пролетариев. Мы бы сказали: красивый зад. Красивые ноги. А вы, – он вытянул губы трубочкой, – «щиколотки»!

– Нормальное слово – щиколотки. И материал подает интересно, а не как Ахметова.

– И ваш вердикт?

– Десять из десяти.

– Десять? – ахнул Руд. – Не перегибай палку. Максимум семь.

– Твой уровень, – сказал Паша, – Бобриха.

Семидесятилетняя Бобриха – Мария Львовна Боброва – вела в школе физику.

Руд расхохотался.

– Не, ну Бобриха – вне конкуренции.

На поле засвистели, вратарь поймал мяч. Паша жонглировал камушком. Руд жевал травинку.

– Я Курлыка видел, – сказал Руд.

– Как он?

– Скала скалой. Хвост пистолетом.

– Ага, – улыбнулся Паша, – пальцы – веером.

– А ты знаешь, откуда это пошло: пальцы веером? – Руд выставил вилкой указательный палец и мизинец. – Откуда пошла распальцовка у бандитов?

– От металлистов? – предположил Паша.

– Мимо. Это еще с Союза тема. Бандиты участвовали в поножовщине. Чаще всего пером в живот бьют, так? А человек раненый за лезвие хватается. И режет сухожилие. Калечит руку. Средний и безымянный пальцы прижимаются к ладони.

Паша посмотрел на свой кулак, на зигзагообразный шрам.

– Так что распальцовка – вынужденная – была признаком храбрости и боевитости. А потом – так, понтом.

– Прикольно. – Паша почесал запястье.

– Можешь использовать в рассказе.

– Я ж не пишу про братков.

– Точно.

– Так и что там Курлык? Не чудит больше Игнатьич?

– Угомонился.

– Бедный Курлык.

– Ты лучше вот что мне скажи, Павел. Что за морду видел Курлычок в подвале?

Паша пожал плечами:

– Кто-то нарисовал на стене монстра.

– Наверное, очень страшного. Курлыка трясло, когда он вспоминал.

– Чтоб Курлыка напугать, много ума не надо.

– Так-то да. Но неужели тебе не интересно? Ты же писатель. Чем тебе не сюжет: в подвале… нет, в пещере Пардус находит наскальную живопись – лицо чудовища, которому поклонялись вымершие племена.

«А он прав», – писательский механизм заработал шестеренками, высек искру. Руд осклабился, заметив блеск в глазах товарища.

– Но подвал запирают, – сказал Паша.

– Так и есть. – Руд вытащил из кармана два ключа, помахал ими. – От главного входа. И от подвала.

– Где ты…

– Курлыка попросил. Пообещал дать в аренду «Икс-бокс». Он у Игнатьича ключи свистнул и сделал дубликаты. Так что в пятницу, как стемнеет, спустимся в пещеру и отыщем монстра.

Костров (4)

Костров ощущал себя белкой в колесе рутинной канцелярской работы. Платежки, отчеты, реестры… Вопросы питания и зарплаты, отчетность, поступления по хозяйственной части. Утром принять бракеражную комиссию. Днем сгонять в банк – у школы не было своего бухгалтера. В промежутках утвердить меню, отшлепать печати на принесенных секретаршей документах. Вечером встреча с предпринимателем. Лебезить, чуть ли не клянчить.

Школа держалась на спонсорах. Тухватуллин помогал материально, снабжал краской и пиломатериалами, купил маты и татами в спортзал. Члены попечительного совета подарили комплект теннисных столов. Но ведь с каждым предварительно надо было договориться, подлизать.

Костров устало откинулся на спинку кресла.

Окна в директорской были распахнуты. В воздухе парили пылинки. Позолоченный герб блестел над ореховым столом.

Как там у классика? «Завидую тебе, орел двуглавый, ты можешь сам с собой поговорить…»

Перед директором лежал ворох распечаток. Электронная почта ломилась от писем. Из ГУОН, от фирм – поставщиков услуг, от издательств.

Он прихлебнул кофе, поморщился: остыл, пока разбирался с разгневанной мамашей. Дитятко толкнули в туалете.

Полистал бумаги.

«Предлагаем апробировать учебную литературу…»

В мусорную корзину!

«Утилизируем батарейки…»

В мусор!

«Согласно распоряжению, в школе должны быть элементы разрушения…»

Костров помассировал глазные яблоки, вчитался:

«…должны быть: элементы разрушенной кирпичной стены, траншея, ров…»

Он скользнул взглядом по папкам в шкафу, по сейфу и почетным грамотам районного управления образования.

Вся школа была сплошным элементом разрушения. С директором во главе. Крыша протекала. Стыки плит потемнели над кабинетом биологии. Родительский комитет скинулся на еврорубероид, который оказался самоклеящимся, а значит, надо выравнивать поверхность битумом.

И разве только это?

Первый класс набирали буквально по крохам, обхаживали родителей, сулили счастье. Набрали в итоге тринадцать малышей – в два раза меньше, чем во второй школе.

Комиссия желала видеть рвы и траншеи, но у Кострова элементарно не было военрука. Не отказался бы он и от системного инженера и дворника.

А физика! Физику вела Мария Львовна Боброва, она же Бобриха, высшая квалифицированная категория, ветеран труда. Но Бобрихе шестьдесят девять – над ней дети потешаются, дисциплина нулевая. Всюду таскает Библию, не ровен час впадет в маразм и вместо закона Архимеда станет преподавать семиклассникам Закон Божий.

Завуч критикует новенькую, Крамер, мол, не соблюдает дистанцию, хочет в классе сойти за свою. А на Крамер надобно молиться, что горбатится за копейки.

В директорскую без стука вошла завхоз, энергичная, боевая тетка.

– Свет моих очей, – сказал Костров, – я вас уже боюсь.

– Правильно делаете.

– Что еще?

– Крыша.

– Да знаю я…

– Не знаете. Крыша в оранжерее прохудилась.

Костров закатил глаза к потолку.

– Что я сделал? Убивал людей в прошлой жизни?

– Игнатьич залепил куском линолеума. Но дожди пойдут – все на пальмы. Не нужно будет поливать.

– Хорошо. – Костров чиркнул в ежедневнике. – Я проконтролирую.

Капитальный ремонт заложили в бюджет на двадцатый год, но профинансируют ли?

– Завтра, – сказала завхоз, – встреча депутатов с населением. В актовый зал требуются дополнительные стулья.

– Организуйте.

Не успела завхоз уйти, появился очередной гость – Мачтакова, сухопарая, остриженная ежиком женщина в спортивном костюме, с болтающимся на шее свистком.

– Вита Георгиевна? Если по поводу денег – денег нет. Но вы держитесь.

Физрук прикрыла дверь, заглушая голоса из приемной:

– Я не про деньги.

Костров сцепил пальцы замком, вопросительно изогнул бровь.

– Вы давно с Тилем разговаривали? – спросила Мачтакова.

– С Сан Санычем? – Костров порылся в памяти, разгребая отчеты и бланки. В последние дни он видел трудовика мельком, на педсовете. – Давненько. А что?

– Да чудной он какой-то. Я сегодня проходила мимо его кабинета. Слышу, дети его зовут и хихикают. Заглядываю, он сидит за столом, как будто спит с открытыми глазами. Дети ему кричат, а он не реагирует.

– М-да. – Костров подкрутил ус.

– В понедельник Тиль зашел в спортзал. И тоже будто спал на ходу. Девочки в баскетбол играют, а он стоит посредине площадки. В него врезаются, оббегают его, а он стоит. Я ему: Сань, ты чего-то хотел? Он повернулся и ушел.

– Вит Георгиевна, – Костров встал, поправляя галстук, – вы – умница, что ко мне обратились. Пускай это между нами останется.

– Само собой. Я все понимаю.

– Вот и славно. Кстати. По поводу плавания я договорился со второй школой. Будут дети ходить в их бассейн.

– Здорово. Спасибо вам.

– Подготовьте необходимые справки.

«Тиль-Тиль-Тиль, – шагая по западному крылу, Костров звенел фамилией трудовика, словно колокольчиком. – Не хватало нам тебя потерять».

Саша Тиль – кремень. Скала. В доме должен быть мужик – таким мужиком, авторитетом для подростков, в школе был Сан Саныч. И директор мог всегда на него положиться.

Только несколько человек знали, что в две тысячи тринадцатом у Тиля случился нервный приступ. Тридцативосьмилетний учитель овдовел. Жена, умница и красавица, умерла от перитонита. На похоронах присутствовал весь коллектив, и Тиль, казалось, держался молодцом. Но спустя неделю вахтерша обнаружила его в туалете – двухметровый мужчина забился под раковину и скулил, царапая лицо ногтями. Благо детей в школе почти не было.

Тамара побежала за Костровым. Кое-как великана депортировали в директорскую, поили валерьянкой. Костров отправил учителя на больничный, но ежедневно заскакивал после работы. Тиль не пил водку, не плакал, а просто лежал на кровати, теребя шарф жены, принюхиваясь к ткани.

Они с Костровым разговаривали о разном. О судьбе. О смерти. О Боге.

Через пять или шесть дней трудовик сказал, что шарф больше не пахнет. Встал с кровати и превратился в прежнего Тиля. Сильного и выносливого.

Или не превратился?

Костров сошел по ступенькам в подвал. Больничного цвета стены, гирлянда лампочек. Кабинет трудов, дальше – подсобка, электрощитовая комната, тир. За углом – желтая дверь.

Странное чувство пробудилось в Кострове. Тревога? Пожалуй, да. Он подумал о помещении под ногами. Темнота, трубы и паутина. И Нечестивый Лик на бетоне.

Лик, перекочевавший в его сны.

Воспоминания о ночном кошмаре окислили слюну во рту.

«Чушь, – подумал Костров, – те потеки на стене давно высохли. Случайно соединившиеся линии – херь собачья – испарились».

В кабинете Тиля пахло стружкой и маслом. Пыль оседала на верстаки, на тиски. Тиль, широкоплечий, курчавый, в синем фартуке и клетчатой рубашке, стоял у стенда с инструментами: ножовками, топориками и молотками.

– Привет, Сань.

Тиль не ответил. Костров кивнул на перебинтованную левую кисть:

– А что с рукой?

– Стамеской поранился.

– Ого. В больнице был?

– Там царапина.

Костров заглянул в глаза учителя. Но увидел не пустоту, испугавшую его шесть лет назад. Не тоску и душевную боль. А… воодушевление?

– Саня, у тебя все хорошо?

– Великолепно. – Тиль наконец оторвался от созерцания инструментов и посмотрел на Кострова. Он улыбался. Костров облегченно выдохнул. – Ты даже не представляешь, – сказал Тиль, – что нас ждет.

– Поделишься?

– Не сейчас. – Толстый палец запечатал губы. – Тсс.

– Это сюрприз? Что-то личное?

– Скоро.

Глаза Тиля сверкали.

– Может, на рыбалку? – предложил Костров. – В субботу отпрошусь у Любы.

– Я занят, друг. Дел по горло.

– Тогда в другой раз?

Тиль молчал, улыбаясь.

«Словно мальчишка, распаковывающий подарок», – подумал заинтригованный Костров.

Марина (5)

– То есть как не спрашивать Ерцова? – Марина удивленно заморгала.

– А вот так, – сказала завуч спокойно. Круглая, с сахарной улыбкой и хитрым блеском за стеклами очков. – Не спрашивайте. Не вызывайте к доске.

Они разговаривали в вестибюле. Большая перемена – стайки детей сновали по этажу.

– Драсьте, Татьяна Сергевна! Драсьте, Марина Фаликовна!

– Здравствуйте, здравствуйте. – Каракуц отвела Марину в уголок.

– Вы зачем Ерцову двойку влепили?

– Он не выучил урок.

– А тема какая?

– Древнерусская литература. Художественные особенности «Слова о полку Игореве».

– И что, обязательно двойку ставить?

– На тройку он не тянул. Смеялся, срывал урок.

– Позвоните родителям. Сделайте так, чтобы тянул. Вы поймите, – Каракуц разгладила складку на блузе Марины, – вы двойку ставите не Ерцову, а Аполлоновой.

– Александра Михайловна-то тут при чем?

– При том! При том, что она – его классный руководитель. А вы ей успеваемость занижаете своими двойками.

– Но не могу же я Ерцову пятерки ставить!

– Зато можете игнорировать. Не замечать. Нет, по части дисциплины – ругайте, конечно. А неуд зачем? Неуд Ерцова – это неуд школе. И вам, вам, педагогу. Как четвертные выводить будем?

Марина замялась, и Каракуц, явно наслаждаясь превосходством над неопытной коллегой, проворковала:

– Вот вы зондируете класс. И сразу же видно, где дурак, а где нет. По глазам, да? Ломброзо читали? Про антропологический тип преступников. А тут антропологический тип дураков.

– Сильно вы – про детей.

Каракуц дернула крошечным ртом.

– Я двадцать лет в школе работаю. Имею право…

– От теорий Ломброзо, – сказала Марина, – один шаг до измерения черепов линейкой. До фашизма.

– Ой, – ощетинилась завуч, – не разбрасывайтесь патетикой. Ломброзо не Ломброзо, а кто к уроку готов, можно вычислить. Ерцов через год пойдет в ПТУ на гроботеса – нужны ему ваши исторические памятники?

– А это не ко мне вопрос, – осмелела Марина, – это к Министерству образования. Не я составляла программу.

– Отлично. – Каракуц сняла очки и потерла нос. – Надумали Аполлоновой отчетность испортить – дело ваше. Но как старший коллега говорю: у учителя троек в портфеле много, а двойки – на крайний случай. Их закрывать потом. Займитесь успеваемостью седьмого. И думайте, прежде чем делать.

«Жаба, – шипела Марина, маршируя по коридору. Передразнивала завуча: – Думайте, прежде чем делать! Ломброзо читали? Жаба!»

В столовой, большой и светлой, звенели вилки, благоухало ванилью. Школьники обедали за длинными столами. Строгого вида учительница младших классов жестикулировала, будто дирижировала оркестром. Оркестр – мал мала меньше – тосковал над кашей.

Марина приметила своих новых подруг у окна: Кузнецову и Кострову. Помахала, встала в очередь. За прилавком суетились поварихи, дородные сестры Зайцевы. Шестиклассники обсуждали солнцезащитные «Рэй-Бэны» однокашника – брендовые они или китайская реплика.

Марина заказала гречку, винегрет и компот, пошла с подносом к окну.

– Ты чего такая смурная? – спросила Люба.

Марина поведала о стычке, шепотом, чтобы не услышали дети, спародировала интонации завуча.

– Вот грымза, – возмутилась Люба.

– Ты только мужу ничего не говори. Решит, что я жалуюсь.

– Это все пережитки прошлого, – сказала Ольга Викторовна, помешивая суп. – Наследие советской системы. Двойки есть, но ставить их не рекомендуется. Ерцов не подготовился – виноват учитель. А на то, что Ерцов один параграф прочесть не в состоянии, я про контурные карты молчу, – всем плевать. Я у него спрашиваю: кто крестил Русь? Ну как, девочки, этого можно не знать в девятом классе? Говорит: Иван Грозный. На кого, спрашиваю, ты равняешься? На Сталина, говорит. Потому что Сталин создал СССР, и при нем Гагарин в космос полетел.

Марина невесело усмехнулась.

– Каракуц недаром называют Каракуртом, – сказала Люба, – вот правда – паук. Весной нашу Жанну до слез довела.

Жанна – молоденькая учительница информатики – пила с Мариной кофе.

– Прицепилась к ее юбке. В таком виде на уроки не ходят! А юбка – самая скромная. Каракуц говорит: «Вы не в борделе».

– С ней лучше не ссориться, – сказала Ольга Викторовна, – побереги психику.

– Если бы только это. – Марина нашла глазами свой класс, жующий булки у мозаичных колонн в центре столовой. Вынула из сумочки тетрадный листок. – Полюбуйтесь.

– Так-так. – Ольга Викторовна промокнула салфеткой губы. – Анкета. Тухватуллин Айдар Давидович. Две тысячи шестого года рождения. Домашний адрес, мобильный телефон.

– Там, ниже.

– Ага. Есть ли хронические заболевания? – Кузнецова покачала головой. – СПИД и бубонная чума?

– Так и написал, – кивнула Марина.

– Твои увлечения – стрелять по голубям? Что тебя волнует в жизни – телки и оружие?

– И как мне быть? – устало спросила Марина. – Оставить после уроков? Он на меня смотрит и ржет. Ему начхать, что я говорю.

– Разбаловали его, – сказала Люба. – Никакого воспитания, только подарки. У отца времени на сына не было, он приставками откупался. А потом ушел из семьи.

Марина приоткрыла рот от удивления.

– У Тухватуллина родители развелись?

– Да. Но они не афишируют.

– Тогда понятно, где собака зарыта.

– Он раньше таким не был, – согласилась Ольга Викторовна. – Да, ленился, баловался, но не хамил. Злости вот этой не было. После развода – как подменили ребенка.

– Спасибо, что сообщили. – Марина спрятала анкету, ругая себя мысленно: классный руководитель обязан знать такие вещи о своих учениках!

Взгляд скользнул поверх опустевших столов – уткнулся в неподвижные фигуры за колоннами. Вахтерша Тамара и щуплый слесарь-электрик Игнатьич. Дети, покидая столовую, огибали их, застывших в проходе.

Что-то заставило Марину задержать взор. У Тамары и Игнатьича были вялые одутловатые лица, лишенные выражения, будто они запамятовали, куда и зачем шли. Две пары странно расширившихся глаз одновременно уставились на Марину.

– Чего это они?

– Кто? – не поняла Люба.

– Они. – Марина покосилась через плечо, но за колоннами никого не было.

Паша (4)

– А вдруг тут есть сигнализация?

– Ага, – просопел Руд, – и лазерная решетка, как в «Обители зла».

Они топтались на крыльце, освещенном уличными фонарями. Адреналин бушевал в крови. Паша видел двор и ели, лестницу, по которой он сходил и поднимался в течение многих лет. Пятиэтажки внизу холма. Казалось, жильцы прильнули к окнам и уже вызывали полицию: «Двое грабителей вламываются в школу, поспешите». Застрекочут вертолеты, с фиолетового неба посыплется спецназ: «Мордами в землю! Вы арестованы!»

– Готово! – объявил Руд.

«Взлом с проникновением, – подумал Паша, переступая порог. – Или с ключом – это не взлом?»

Часы показывали девять тридцать. В одиннадцать он должен был вернуться домой.

Света фонарей хватало, чтобы различать дежурный пост, библиотеку, кабинет директора.

Паша запирал дверь.

Полумрак населил вестибюль тенями, придал таинственность знакомым предметам.

– Итак, – сказал Руд, поравнявшись с товарищем, – пора сознаться.

– В чем?

– Второй ключ – не от подвала. Ты не пошел бы со мной, если бы знал.

– А от чего он?

– От кабинета информатики.

– Что ты мелешь? – прошипел Паша.

– Тебе нужны деньги. Мне нужны деньги. Компьютеров в кабинете много – мы возьмем два. Никто не заметит.

– Прекращай!

– Ладно, – захихикал Руд, – но ты поверил.

– Ни фига.

– Поверил-поверил.

Руд двинулся в западное крыло.

Паша то и дело озирался – на окна, на оставшийся позади вестибюль, черный-пречерный. В дамском туалете цокал кран. Капли разбивались о раковину.

– Тихо, – шикнул Руд, пригибаясь.

Паша сжался пружиной.

– Слышишь?

Кап-кап-кап. Бой сердца отдавался в ушах.

– Нет.

– Бобриха идет за нами, чтобы трахнуть.

– Ну ты и придурок.

Теперь в голову лезли мысли о престарелой учительнице физики, подстерегающей за углом, облаченной в кружевное боди.

Но в подвале – в верхнем подвале – конечно, не было никаких старух. Руд зажег свет. Мальчики, немного расслабившись, пошли мимо кабинета трудов и тира. Свернули в короткий коридор, заканчивающийся желтыми дверями.

Сладкая дрожь разлилась по телу. Рассказать бы кому…

«Вот и расскажешь, – подумал Паша, – вернее, опишешь в следующей истории».

Замок подался, хрястнул. Дверь оглушительно заскрипела. За ней кишел мрак.

– А фонарь ты брал?

– Стой здесь. – Руд шагнул вперед: мрак поглотил его, не оставив и косточки.

Паша поежился. Неужто Руд смелее его? Он мысленно полистал их совместные приключения: стычки с гопниками, атаку на яблоки тети Нади, побег от стаи бродячих псов. Выходило, что так. Руд – младше его на три месяца – был не только заводилой, но и по части удальства опережал.

Внизу, поморгав, вспыхнула лампа.

Мрак схлынул, оголив лестницу и хитро улыбающегося Руда у подножья.

– Вэлкам.

Подвал был огромен. Трубы уходили вправо на десятки метров. Электричества не хватало, чтобы оценить даже десятую долю помещения. От мысли, что оно тянется до самого мужского туалета в восточном крыле, внезапно замутило. Паша представил себя, идущего на спор в поисках противоположного тупика, представил густеющую тьму, в которой он увязает, застревает, как в сузившемся туннеле, и дергается там, бессмысленно вопя.

Рядом с лестницей громоздился хлам: парты, хилый шкаф, перемотанные бечевкой книги. Руд снял со шкафа что-то желтое. Игрушечный пистолет?

– Опа! – Руд прицелился в Пашу.

– Это же…

– Гвоздомет. Как в четвертом Fallaut, только без компрессора.

Руд направил ствол в рухлядь и надавил на клавишу. Нейлер харкнул гвоздем. Стальное жало по шляпку вошло в облупившиеся дверцы шкафа.

– Крутяк, – ухмыльнулся Руд.

– Положи на место, – буркнул Паша. Он подумал о полоумном Игнатьиче, тычущем гвоздометом в Курлыка. – Чем здесь пахнет?

– Сыростью?

– Нет. – Паша принюхался. – Халвой? Какими-то восточными сладостями?

– Ну да. Курлык тут знатной халвы наделал.

Мальчики двинулись влево.

– Где-то тут, – сказал Руд.

Западная стена выползла из темноты. Шершавая, размеченная темными линиями. Паша моргнул. Хаотичные улиточные следы сложились в рисунок – его уже нельзя было развидеть.

Лицо от пола до потолка.

Паша окоченел, словно был куклой, и кукловод обрезал ниточки. Или как в том навязчивом кошмаре, где он ломал позвоночник и умолял маму не трогать его, не перемещать до приезда врачей.

Лицо источало угрозу. Ледяную жуть, будто из бескрайней тундры выл убивающий ветер – и хотя ни единый волосок не шевельнулся на голове Паши, он ощущал каждой порой дуновение.

Он думал о мертвецах. Не зомби из фильмов, а об обыкновенных покойниках, с заострившимися чертами, в гриме, в цветах и лентах. Как они лежат в гробах. И как, проснувшись ночью, ты обнаруживаешь их лежащими в твоей постели, и ты зажат между ними.

Он думал о дохлятине, гниющей на полуденном солнце. О крови, текущей из-под юбки одноклассницы Лауры. О дядечке в магазине, который обернулся, и маленький Пашка увидел синюшную опухоль на его щеке.

Мама рассказывала, как ей делали кесарево сечение, и она чувствовала руки хирурга внутри.

Сейчас Паша чувствовал то же самое, но не в животе, а в черепной коробке.

Слушая Курлыка, он воображал намалеванные клыки.

Но ничего подобного не было. Никаких дешевых трюков.

Со стены на него взирало лицо мужчины. Прямой нос, раздувшиеся ноздри, выпученные глаза, росчерки бровей и скул, четкие носогубные складки. Рот не нарисован, а точно выкопан в бетоне.

И все же Лицо страшило пуще любого чудища. Непристойное, гнусное, живое.

Таким мог быть Зивер, бог людей-леопардов. Но Паша ни за что не описал бы, не объяснил бы, чем его напугал рисунок.

Руд заговорил, и морок рассеялся. По крайней мере, Паша сумел отвести от стены взор.

– Он как будто… пульсирует.

– Дышит, – сипло сказал Паша.

– Мне немного…

– Противно?

– Ага. – Руд взъерошил кудри. – Я вспомнил… на море ночью пошел в туалет. А он был заполнен насекомыми. Какие-то огромные мотыльки, сколопендры… фу…

Паша не стал спрашивать, при чем здесь насекомые. Они оба думали о мерзком, изучая рисунок.

За спиной хрустнуло. Мальчики переглянулись. Замок! Кто-то ковырялся ключом в замке!

– Шухер! – прошептал Руд и бросился к трубам.

Протяжно заскрипели металлические петли.

Паша очутился возле хлама. Отворил дверцы, юркнул в шкаф, разрывая паутину, старясь не зацикливаться на образах волосатых пауков. Днище прогнулось под его весом. Он дернул на себя дверцы, и в этот момент кто-то спустился в подвал.

– Игнатьич? – женский голос. Знакомый. – Игнатьич, это ты?

«Баба Тамара!» – Паша облизал пересохшие губы.

В шкафу имелись щели, но Паша боялся шевельнуться.

– Старый пьяница… – пожурила вахтерша. – Пусто. Заходи.

Тень промелькнула мимо Пашиного убежища. За ней – вторая.

Сердце колотилось так, что он удивлялся, почему баба Тамара не слышит?

– Он тебя ждал, – сказала Тамара. – Он мне приснился, после того раза. Говорит: приведи ее снова.

Паша снял с ресниц паутину. Не чихнуть бы! – пыль щекотала слизистую. Свербели подмышки. Обливаясь потом, он прильнул к щели в боковой стенке.

В десяти метрах от шкафа стояли две окуренные мглой фигурки. Пониже – баба Тамара. Повыше…

«Это же негритяночка!» – догадался Паша.

Соседка зачем-то пригласила в подвал племянницу. Судя по разговору, не в первый раз.

– Смотри, девочка, смотри. И пускай Бог на тебя смотрит. Покажи ему…

По коже что-то поползло. Тарантул! Крыса!

Стиснув зубы, Паша покосился на руку. Свет, просачивающийся в дырявый сундук, позволил разглядеть рыжего таракана. Паша сбил его ногтем. Потер нос. Вернулся к щели.

Он решил, что бредит. Или спит, или надышался распыленных в подземелье химикатов.

Негритяночка раздевалась.

Здесь, в холодном склепе, в присутствии бабы Тамары – и даже при ее помощи – стаскивала платье, расстегивала бюстгальтер. Она стояла лицом к стене, и Паша видел спину, клинышек стрингов и ягодицы.

Член, не согласовываясь с мозгом, затвердел.

– Да, да, пускай смотрит, – частила вахтерша.

Что там творится? Кого она назвала Богом? Зивера? Морду на стене?

Обнаженная девушка развела в стороны руки, словно для объятий.

Паша вспомнил, как на уроке информатики полез под стол за упавшей мышкой и увидел белые трусики Жанны Александровны. И как в автобусе видел в декольте наклонившейся женщины морщинистый сосок.

«Ты можешь выйти из шкафа, – сказал в голове дружелюбный голос, – и спросить, чем они занимаются. И даже присоединиться»…

Паша коснулся виска.

Свет погас.

«Руд!»

В кромешной темноте Паша выскочил из шкафа. Побежал, без малейшей уверенности, что бежит к выходу. Что не заблудится в лабиринте труб. Не потеряет Руда с ключами. И не останется тут навечно.

Из мрака зашипели призывно.

– Кто здесь? – спросила вахтерша.

Паша упал на корточки, ощупал пол. Ступеньку. Сверху Руд скоблил ключом металл, пытаясь попасть в замочную скважину.

– Кто вы? – голос прозвучал совсем близко.

Паша взбирался по лестнице, молясь всем богам.

Дверь распахнулась. В последний момент чьи-то пальцы граблями прошлись по икре Паши. Он вылетел из подвала и грохнул дверьми. Помчался за Рудом. Западное крыло… вестибюль. Руд бился с главной дверью. Паша вглядывался в коридор, зубы стучали.

Секунды, растянувшиеся в часы, и вот они скатываются по склону… смеясь? Да, смеясь, после всего пережитого.

В подворотне они повалились на траву. Истеричный смех перешел в надсадный кашель. Отплевавшись и отфыркавшись, Паша спросил:

– Ты это видел?

– Голую негритяночку? А то! Я сидел сразу за лестницей. Мог давно выключить свет, но такое зрелище…

– Мужик. – Паша прикрыл ладонью рот. В привычном мире взрослые не шастали голыми по подвалам. – Они извращенцы! Баба Тамара и ее племянница – диггеры-нудисты, или я не знаю…

– Слушай, – сказал Руд, – я как-то напал на сайт. Скрытая камера установлена в ванной общежития, и можно наблюдать онлайн за купающимися студентками. Даже для меня это чересчур подло. Но я смотрел… краем глаза. И там – ночью – была одна сцена. Девушка притащила в ванную таз, а в тазу – отрезанная свиная башка.

– Что?

– Мамой клянусь. Она понатыкала свечей, разделась и ходила вокруг таза. Камера не писала звук, но я думаю, она произносила заговоры. Это было самая больная хрень, которую я видел. Ну, до того, как увидел образину на стене.

Паша сглотнул, прогоняя мысли о Лице.

– Сдается мне, Тамарка проводила какой-то ритуал. Типа знахарского. Народная медицина, суеверия, такое вот.

– По-моему, здраво, – сказал Паша, обмозговав.

– Жалко, блин, мы не сфотографировали рисунок. Не хочешь вернуться и сделать парочку фоток?

– Нет, – твердо, без тени улыбки ответил Паша.

Марина (6)

Осень – робкая в начале – смелела к октябрю, по мере того как смелела и акклиматизировалась Марина на новой работе. Осень вымела ошметки летней поры, отгрохала капитальный ремонт. Дожди размывали проселочные тропки. Шумели в соседнем лесу. Взбухли могильные холмики на отдаленном от города кладбище. Под порывами ветра неумолимо лысели рощицы. Дети в двух горшинских школах смотрели с тоской за окна, где клубилась серая дымка.

А у Марины Фаликовны на душе было светло и солнечно. Грядущие выходные она отмечала красным вином, и ни слякоть, ни гудящий снаружи экскаватор не стали помехой для хорошего настроения. Сегодня в девятом классе был замечательный разбор «Евгения Онегина»: живой, с неравнодушными мальчишками и девчонками. Кажется, крылатая фраза «Он уважать себя заставил» – то есть умер – войдет на время в обиход учеников. Марина рассказывала о своем путешествии в Пушкинские Горы, о дуэли Александра Сергеевича – словно пересказывала драматический фильм.

Не по годам развитая Неля Лебедкина сравнила слова Ленского в финале второй главы с сюжетом элегии Жуковского. Спорили, сколько лет Онегину. Девочки защищали Татьяну. Даже из лопоухого Ерцова удалось выдоить пару комментариев.

Ради таких уроков стоило надевать педагогический хомут. Терпеть бумажную волокиту, срывать голос. И без репетиторства и факультативов вести по двадцать часов в неделю устный предмет – серьезная нагрузка на связки. Не говоря про русский язык и классное руководство. Кузнецова рекомендовала пить теплое молоко и есть инжир.

Марина отхлебнула вина.

Комната, усилиями обитательницы доведенная до ума, избавилась от казенного привкуса. Стала уютной, родной. Книги, безделушки, привезенные из Судогды сувениры.

В пушистой пижаме, приобретенной по случаю первой зарплаты, Марина расположилась на диване. Окружила себя документами, включила музыку. Красное сухое и Боуи идеально подходили к пятничному вечеру, а завтра с утра она рванет домой – лопать мамины пирожки – и прощай до понедельника, Горшин.

Подарки накупила: и маме, и деду, и бабушке.

– Так-с. – Она вынула из стопки распечатку с изображением горшинской церкви.

Бумагами снабдила Люба Кострова.

При библиотеке работал скромный музей. Фотографии запечатлели улочки позапрошлого века. Рынок, телеги, артель обувщиков. Марина сказала, что интересуется прошлым города.

– Все же здесь мои корни.

Люба подготовила материал.

«Храм Рождества Пресвятой Богородицы освятили в 1880-м. В 1937-м закрыли и разграбили. Несколько десятилетий здание служило складом. В восьмидесятых опустело из-за аварийной обстановки. В 1992-м, после долгого перерыва, под его сводами собралась община. Начались богослужения, а с 1996-го – реставрационные работы».

«Туда ходила на воскресные службы моя прапрабабка», – восхитилась Марина.

Прочитала про становление советской власти в городе – скукотища. Выудила отсканированную статью.

«О поселении на месте нынешнего города известно с XVI столетия. Деревня, согласно писцовой книге, принадлежала московскому монастырю, не сохранившемуся до наших дней. За монастырем числилась до XVIII в., когда все церковные земли были секуляризованы, а крестьяне переведены в разряд «экономических». В середине XIX в. в Горшине числилось шестьдесят дворов, почти пятьсот человек. Помимо крестьянского труда, процветали мелкие ремесла: здесь отливали пуговицы. В семидесятых заработало Горшинское смешанное земское училище. Обучение длилось два года, впоследствии – четыре. Школа стала начальной».

Марина перелистнула страницу.

«В 1905-м открылась пятиклассная школа, просуществовавшая девять лет. Село стало центром волости, здесь находилось волостное правление, дом урядника и почтовая станция. С 1919-го горшинцы учились в новой школе – на территории бывшей усадьбы Стопфольдов. В 1962-м помещичий особняк разобрали до фундамента, чтобы построить знакомое всем горожанам здание. Таким образом, школа № 1 в 2019 году отметит свое столетие».

«В 2004 году Постановлением губернатора области от… №… рабочий поселок Горшин преобразован в город районного подчинения».

Взгляд Марины переметнулся к копии исторического документа: «Распоряжение по Ведомству Православного Исповедания Российской империи. Царствование Государя Императора Петра I. 1722 год».

«И почему я на истфак не поступила?» – увлеченная Марина плеснула еще вина в бокал.

Петровский документ будоражил фантазию. Речь шла о лихих душегубцах, угнездившихся в окрестных дебрях. О прогнивших мостах и зело трудных заросших тропах. Чтобы искоренить великий разбой, из столицы был послан Преображенский полк во главе с бомбардир-лейтенантом. Драгуны и горшинский сотник уничтожили банду, а лес вырубили на сто саженей, дабы по оной дороге проезжим всякого чина людям было безопасно и государственному интересу утраты не было.

Автором следующей статьи значилась некто Кузнецова А. М. – Марина решила, что это мама Ольги Викторовны.

Она узнала здание на снимке – то же, что на фото из семейного архива, но запечатленное с другого ракурса. Угловые ризалиты и треугольный фронтон, флигель, деревянные хозяйственные строения. Парадный фасад декорирован в псевдорусском стиле, на окнах – наличники с терракотовыми завершениями.

Особняк Стопфольдов.

Текст гласил:

«Генрих Петрович Стопфольд (1801–1877) сделал блестящую и молниеносную карьеру, дослужившись от титулярного советника до коллежского асессора (от „вашего благородия до вашего высокоблагородия“), и получил право на потомственное дворянство».

Марина улыбнулась. Чины о рангах пахли Чеховым, Акуниным.

«С 1844 года Стопфольд владел всеми дворами Горшина. Тогда же приступил к возведению усадьбы. После крестьянской реформы, отменившей крепостное право, сохранил половину земли, получив щедрую компенсацию за вторую половину. Купил торфяной заводик. Имел двоих детей – дочь Августу и сына от второго брака, Георгия, родившегося в 1867-м».

«Ого! – подивилась Марина. – В шестьдесят шесть детей строгал!»

«После смерти Генриха Петровича, усадьбу и завод унаследовали дети. Августа проявляла к хозяйству больший интерес, чем младший Стопфольд, много путешествовавший и пытавшийся утвердиться на ниве искусства. Так, Августа выделила средства на шоссирование Смоленского тракта. Георгий Генрихович писал картины, организовал в Москве две выставки портретов, раскритикованные и не имевшие успеха у зрителя. Неудачи и смерть супруги от холеры подкосили Стопфольда, он впал в депрессию и умер в 1908-м».

«В сорок один!» – прикинула Марина.

«К тому моменту усадьба опустела. Августа годом ранее переехала в Петербург, забрав с собой единственную дочь Георгия Генриховича».

«Свою племянницу, – закончила Марина за автора статьи. – Шестилетнюю Наталью».

Дальнейшая судьба Стопфольдов была ей известна.

Августа умерла в революционном Петрограде.

Наталья Георгиевна скончалась в блокаду.

Ее дочь вышла замуж и сменила фамилию. Переселилась во Владимирскую область. Родила Маринину маму.

А теперь Марина учила детей на фундаменте родового поместья. Не сказка ли?

В статье говорилось, Георгий Стопфольд писал портреты. Значит, он мог написать и портрет дочери. Найти бы…

Марина отмокала в горячей воде. Побрила запущенную за месяц зону бикини. Выбравшись из ванны, распаренная, встала у зеркала. Стресс положительно сказался на фигуре. Животик пропал, красиво очертились ребра. Небольшая грудь выглядела аппетитно. Увеличилась, предрекая месячные. Марина ущипнула себя за сосок, провела пальцами по плоской ложбинке между налитыми полушариями.

– Дворянка, – прошептала она отражению, – Стопфольд, дворянка. Выкуси, тот, чье имя нельзя называть.

И, весьма довольная, дворянка Марина отправилась в постель.

Тамара (2)

Бог подарил ей свою слюну и свое семя.

Слюну Тамара добавила в чай, чтобы племянница выпила и не кобенилась. От Божьей слюны Лиля стала кроткой и покорной, глаза ее потускнели, а на губах появилась незнакомая улыбка. С улыбкой она шла за Тамарой в подвал оба раза, делала, что велят.

Семенем Тамара наполнила гинекологическую спринцовку.

Жидкость вытекала из трещины в бетоне.

Так – прочла Тамара – мироточили иконы и католические статуи.

Она боялась, что Лиля не поймет. Конечно, любимая племянница, кровиночка. Но и сорвиголова, вскормленная компьютерами да кровавыми сериалами. Лиля думала, тетя не знает про травку. Курила в туалете. Круглый месяц провалялась на шезлонге, уставившись в телефон. Она и в Бога-то не верила, говорила: поповские басни, не забивай мне, теть-Тома, мозг. А глядишь-ты, спустилась к святому лику, и разум включился. Наносное, мирское, отринула, самое важное из души достала.

Но как же можно не достать, когда Бог – вот, рядышком – смотрит на тебя и к тебе, грешной, обращается ласковым голосом? Поевший молочка, сытый Господь.

В комнате Сан Саныч стучал молотком. Мастерил для Лили ложе. Игнатьич на кухне чистил ногти перочинным ножиком. Гости – знающие, посвященные – явились по особому случаю.

В сентябре Тамара разобралась с грозящим Лилиным отъездом. Племянницу ждали в Пскове. Лиля долго разжевывала для родни. Потом передала тете телефон.

– Какая еще работа? – изумлялась Лилина мама. – Том, вы чего?

– Хорошая работа. В магазине. Ты сама сказала, нужно ей научиться самостоятельности.

– Но почему в Горшине? И со мной не посоветовавшись?

– Подвернулось. Я сама не знала. Лиля говорит: работу нашла, нравится. Все равно ей у тебя без толку валандаться. А тут – при толке, и деньги неплохие.

– Ну не знаю… Она тебе не мешает?

– Мне, наоборот, в радость, что не одна. Пусть поработает месяц-другой, надоест – домой вернется.

Лилина мама колебалась, но постепенно ее удалось убедить: девочка должна остаться с тетей.

– Если никто не против, – вздохнула родственница.

…Лиля сидела в красном уголке, вымытая, простоволосая, без похабного макияжа.

– Трусы снимай, – приказала Тамара.

Игнатьич оторвался от маникюрных дел.

Не смущаясь – в раю срама не будет – Лиля стащила шорты и трусы. В белой сорочке зашагала за тетей.

Посреди комнаты возвышалось ложе. Массивное, деревянное. Сан Саныч стоял у плотно зашторенного окна: громоздкая тень. Лиля безропотно залезла на ложе. Игнатьич подсобил, фиксируя девичьи лодыжки ремнями. Закрепил путы на предплечьях. Ноги племянницы были разведены в стороны, как на гинекологическом осмотре.

Тамара перекрестилась и взяла спринцовку.

Костров (5)

Дочь уснула. Свернулась калачиком, подперла кулаком щеку. Наушники выпали на подушку, из динамиков тихо играла музыка.

Костров выключил плеер, накрыл дочь стеганым одеялом. Она вздохнула во сне.

Неимоверно взрослая – двенадцать лет! – во сне она казалась ребенком. Переполняемый нежностью, Костров склонился и осторожно поцеловал Настю в висок. Дочь заворочалась, улыбнулась, не разлепляя век.

– Спокойной ночи, фуколка.

Он погасил в детской свет. Вспомнил, как впервые – в роддоме – поднял дочь на руки. Такую легкую, теплую и мелкую, но в комочке плоти, нетвердых косточек и квакающего плача заключалась величайшая радость, перелопатившая прежнюю жизнь.

– Спит? – Жена оторвалась от экрана.

– Как сурок.

И снова Костров залюбовался. Женой, устроившейся в кровати с ноутбуком. Монитор озарял сиянием ее лицо. Волосы по-домашнему собраны в пучок, очки отражают бегущий текст. В очках, – шутил Костров, – Люба ассоциировалась с героинями эротических фильмов вроде «Пикантных уроков» или «Учительницу на замену».

«Я чертовски везучий сукин сын», – заключил Костров.

Он присел рядом, погладил Любу по шелковистому бедру.

– Что читаешь?

– Пытаюсь кое-что нарыть. Про наш город. Марина на днях попросила собрать материалы по истории Горшина. У нее же родня отсюда. Ну и я решила освежить в памяти. Ты знал, что последний помещик рисовал картины?

– Что-то слышал. – Он прижался губами к колену жены. Ее кожа пахла кокосовым маслом. Люба взъерошила волосы мужа, посеребренные сединой, но густые, как и в тридцать.

– Марина меня озадачила, спросив про картины. Я никогда не задумывалась, куда они делись.

– Ну. Больше ста лет минуло. В Горшине пять раз менялась власть. А Стопфольд, судя по всему, не был Рембрандтом.

– Критики разгромили его в пух и прах.

– Талант не купить за деньги.

– В XIX веке жил богач, кажется в Москве. Любил петь оперные арии. Только вот ему медведь оттоптал уши. Он арендовал театры и платил людям, чтоб они аплодировали. Набивал залы голытьбой, пел, а потом купался в овациях и был счастлив.

– У богатых свои причуды.

– Грустно, что от художника не осталось ни одной картины. Пускай он и хреновенький художник. Было бы отличное пополнение для музея. Мама Кузнецовой принимала участие в сносе старого здания, так даже тогда – в шестидесятые – они доставали из подвала вещи Стопфольда. Понятно, что хлам, но хоть холстинка могла заваляться.

– Может, и завалялась в какой частной коллекции. – Костров помассировал икры жены.

– Гугл безмолвствует.

– А то бы я выделил миллион-другой из школьного бюджета.

– Я нашла любопытное упоминание в дневнике земского врача. Опубликован в двадцать седьмом в Париже. Автор посещал Горшин, гостил у Стопфольдов и… вот, послушай, – она скользнула пальцами по тачпаду: – «Г. С. презентовал новую картину. „Монах-отшельник“. Ужас ужасный. Вместо монаха – некое чудище, прожигающее буркалами публику. Дамы покинули гостиную – смотреть на полотно гадко и неловко. А Г. С. ждет похвал, оценки. Одно скажу: наконец ему удалось вызвать портретом бурную реакцию, но такой ли реакции жаждет творец? Сейчас думаю, что снова видел того мерзейшего монаха – годы спустя – в глазах революционных матросов, гогочущих, обыскивающих нас с супругой».

– То, что надо, – сказал Костров, – идеальная картина для нашего музея. А у Марины Фаликовны, я смотрю, много свободного времени. Загрузить, что ли, работой?

– Не тронь Марину. – Жена отложила ноутбук, потянулась. Под футболкой очертилась грудь. – И держи от нее подальше Каракуц. Совсем девочку извела.

– Вы сдружились.

– Да, она хорошая.

– Согласен. Класс ее любит, это главное.

Пальцы Кострова подцепили резинку сиреневых трусиков.

– И чего мы хотим? – нахмурилась Люба.

– Любовь Антоновна… я книжку потерял.

– Какую книжку?

– «Пятьдесят оттенков серого». Брал читать и потерял.

– Это же библиотечное имущество, Костров!

– Что же делать, Любовь Антоновна?

Люба раздумывала.

– Очки не снимай, – попросил Костров, ластясь.

– Так. За книгу я спрашиваю строго.

– Вы уж спросите… по всей строгости… – Костров перекатился на спину. Люба оседлала его, прильнула, шаловливо лизнула мочку. Поползла вниз.

– Это еще что? – охнула Люба, приспуская пижамные штаны мужа. – В школу с таким нельзя.

– Любочка… солнышко… – Костров нетерпеливо стиснул ее плечо.

Люба заработала бедрами. Глаза блестели за овальными стеклами очков.

– Да, – зрачки Любы закатились, – да, сильней…

– Тише, – Костров испугался, что они разбудят Настю.

Руки жены впились в его бока – грубее, чем обычно. Влажные шлепки участились. Казалось, не Люба скачет на нем – а ее толкают сзади.

За пеленой возбуждения проклюнулась мысль: что-то не так. И дело не в излишней грубости.

Изменились ощущения.

Глаза Кострова расширились.

Люба не замечала, царапая его торс.

Кто-то третий находился в постели.

Костров захлопал ртом.

Люба запрокинула голову – из-за ее растрепавшихся волос выплыло оскаленное похотливое лицо.

Нечестивый Лик.

Костров закричал.

Паша (5)

За окном накрапывал октябрьский дождь. Укутало сизой дымкой турникеты и стадион. Ветер мел по тротуару листву. Футбольное поле превратилось в болото.

Тем приятнее было смотреть на Марину Фаликовну. Темноволосую, утонченную. Такую летнюю на фоне осенней мороси. Паша записал в блокнот: «Героиня: брюнетка, волевая, июльская. Сравнения: как мед, как нагретый солнцем мрамор».

Марина Фаликовна, присев на край стола, декламировала:

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим.[1]

Паша покосился на последнюю парту. Руд сложил пальцы сердечком и послал воздушный поцелуй. Паша продемонстрировал ему исподтишка средний палец.

Прошла неделя с тех пор, как они вломились в подвал. Эмоции успели притупиться. Всему происшедшему нашлось рациональное объяснение. Разве только чувства, вызванные рисунком, не поддавались логическому анализу. Смятение и страх, отвращение и тяга… Зажмуриваясь, Паша видел потеки на бетоне, складывающиеся в портрет. Слышал вкрадчивый шепот.

Он согласился с Рудом. Картинка – художество кого-то из учеников. Он знал: в подвале Руд испытал ту же иррациональную тревогу, то же омерзение, словно трогаешь дохлятину.

Они договорились молчать о своих приключениях. Соврали Курлыку, что отсрочили поход.

Негритяночка больше не появлялась во дворе. Возможно, уехала обратно в Псков. Паша был рад, что не познакомился с ней. Не нужны ему подруги, расхаживающие в чем мать родила по подвалам.

Баба Тамара, как обычно, дежурила на посту. Божий одуванчик, ни за что не скажешь, чем занимается в нерабочее время.

«Вот так со всеми взрослыми», – давно смекнул Паша.

– Александр Сергеевич, – говорила учительница, – был чуток к веяниям западной культуры. Как и Лермонтов, он вдохновлялся творчеством главного английского поэта – лорда Джорджа Байрона. Влияние байронизма особенно заметно в ранних произведениях Пушкина… Влад, тебе скучно?

Долговязый Влад Проводов отклеился от уха соседки.

– Скучновато, – сказал он развязно.

По классу прошел шепоток.

– То есть, – не изменилась в лице Марина Фаликовна, – Байрон писал поэзию и прозу, боксировал, объездил весь мир, влюблялся в красивейших дам своей эпохи, отправился воевать в Грецию и умер в тридцать шесть, а тебе скучно о нем слушать?

– Жили они интересно, – сказал зазнайка Проводов. – Но стишки их… мертвые стишки.

– Объясни нам, – попросила Марина Фаликовна.

Внимание аудитории подбодрило Проводова.

– Вы вот читали: брег… зыби… кто так сегодня говорит? Кому интересно, что Пушкин был на море и ему понравилось? Почему не писать про жизнь?

– А про море – это не про жизнь? – с благожелательной улыбкой спросила учительница.

– Вы поняли, о чем я. Поэзия – это кремовые розочки на торте.

Несколько парней загудели в знак солидарности.

Паша, в принципе, был далек от рифм, но хотелось поддержать Крамер. Она же молодая, все с чего-то начинают. Зачем урок срывать?

– Я боюсь, ребята, у вас превратное представление о поэзии.

– Какое сформировали, – возразил Проводов. – Мы что зубрили? «Белую березку за моим окном». Вызубрили, вышли из школы, а под березкой пьяный мужик валяется. Простите, в блевоте. Нас к этому поэзия не готовит. Она беззубая. Не про действительность.

– А ты побольше Есенина почитай, – сказала староста Бесик.

– Я читал. И что? Ну про кабак, ну про водку. Говоря вашим языком, эка невидаль.

– Значит, ни море, ни кабак, тебя не впечатляют, – подытожила Марина Фаликовна. Она прогулялась к окну, к холодной мороси. – Влад, а ты какую музыку слушаешь?

– Допустим, рэп.

– И чем тебе нравится рэп?

– Протестом. Текстами.

– Текстами? – зацепилась учительница. – А тексты – это не стихи? Оксимирон, Типси Тип – разве не современные поэты?

Эрудиция Крамер сработала; одноклассники закивали, переглядываясь.

– Это другое, – не сдавался Проводов.

– Но они выросли из Есенина, из Маяковского и Пушкина. Дай бог, из Байрона тоже. Но в чем-то ты абсолютно прав, Влад. Тебе не интересно про березку – и это вина наша, учителей. А поэзия – не просто про жизнь. Она и есть жизнь во всех проявлениях. О любой проблеме – от глобальной до самой личной – есть сильные строки.

Проводов промолчал, но с галерки выкрикнул троечник Лысин:

– Про разборки в черном квартале есть стихи? У Снуп Догга песня есть.

Паша перевел взгляд на Марину Фаликовну. Задумавшуюся и оттого ставшую еще симпатичнее.

«Чего я ее по имени-отчеству? Просто Марина…»

– Не совсем про квартал, – сказала учительница. – Был такой советский поэт, Юрий Домбровский. Мы его не проходим, а жаль. Многое узнали бы о людях. Домбровского четырежды арестовывали по ложным обвинениям. В тридцатых и сороковых. Отбывал срок в ГУЛАГе, в колымских лагерях. Есть у него такие стихи. – Она внимательно осмотрела класс, словно проверяла, можно ли доверять ученикам. Прочла на память:

Меня убить хотели эти суки,

Но я принес с рабочего двора

Два новых навостренных топора

По всем законам лагерной науки.

Мальчики, захмыкавшие на слове «суки», притихли.

Пришел, врубил и сел на дровосек.

Сижу, гляжу на них веселым волком.

«Ну что, прошу! Хоть прямо, хоть проселком».

«Домбровский, – говорят, – ты ж умный человек»…

Паше понравилось про веселого волка. И то, что автор вставил в строки свою фамилию, и то, что герой был высоким, безмолвным и худым, и смело сидел на лагерной завалинке, пока к нему подбиралась толпа зэков с финками. Когда Домбровский сошелся в бое с главным, Чеграшом, у слушателей вытянулись лица. Ни Проводов, ни Лысин не остались безразличными.

Марина читала о том, как Домбровский, размахивая двумя топорами, клал на лопатки орду, и у Паши мурашки побежали по коже. Он не догадывался, что так разрешено в поэзии. Не березка, а топоры и кровь.

В конце стихотворения герой выходил из лагеря, возвращался в мир тонких женщин и трактирных гениев, но не находил здесь себя. Строки «И думаю, как мне не повезло» анализировали вместе: «Ведь выжил! – не понимали ученики. – Значит, повезло!»

А Паша понял. Смерть от финки уголовника Чеграша была лучше прозябания, лучше молчаливого зла и грошового добра.

– У Домбровского есть роман, – сказала Марина, – «Обезьяна приходит за своим черепом» называется. Он о стране, в которой к власти пришли фашисты. Фашистская идеология проникает всюду, в том числе в науку. Ученых-антропологов вынуждают сотрудничать с системой, чтобы они писали лживые труды о неполноценных расах. Это не домашнее задание – но, если кто захочет, прочтите. Я в вашем возрасте читала, и многое для себя почерпнула.

– …Добровский? – пробормотала библиотекарь Кострова. – Ага, Юрий Осипович. «Обезьяна приходит за своим черепом». – Она посмотрела на Пашу. – Вы же не советский период проходите.

– Нет. Мне для себя.

– Похвально. Секундочку.

Кострова исчезла за стеллажами, а Паша подошел к музейному стенду. Весной, в качестве гида, он устраивал экскурсию для малышни: «Это ложка, изготовленная ремесленниками XIX века. Это – веретено, на него женщины навивали пряжу. В такой обуви ходили наши предки. А так выглядело старое здание нашей школы – особняк помещика Стопфольда».

Он посмотрел на застекленную фотографию в рамке. Дом и флигель с мезонином.

Стекло отразило Пашино лицо. И лицо того, кто стоял за его спиной. Страшную, явившуюся из подвала морду.

Паша резко обернулся, ожидая столкнуться с Зивером нос к носу. Но увидел лишь серебристые пылинки в воздухе.

Марина (7)

Ничто не предвещало беды.

Отгремел первый Маринин профессиональный праздник. Рабочий стол тонул в цветах. Костров и Каракуц поздравляли после уроков. Сплавив начальство, педагоги врубили музыку. Линтинская, учительница младших классов, откупорила шампанское. Плечистая Мачтакова, физра, накапала по стаканам коньяк. Танцевали: единственным мужчиной был Антон Павлович Прокопьев. Женоподобный учитель рисования по очереди вальсировал с коллегами, галантно целовал руки и театрально стрелял глазами.

Маринина мама поговаривала: «Много не смейся, а то смех весь истратишь, печалиться начнешь». Дедушка ее позицию критиковал: «Глупости, смех притягивает веселье».

Но девятого октября права оказалась мама.

На перемене прибежала биологичка Швец. «ЧП, твои оболтусы сперли голову!»

Не сразу дошло, о чем речь. Скелет – поддельный, конечно, – дежурил в кабинете биологии, охранял пыльные чучела белки и зайца-беляка (увы, не поддельные).

– Череп сперли! – возмущалась Швец. Отвела Марину полюбоваться обезглавленным беднягой.

На той неделе учащиеся вообще буянили. Лариса Сергеевна Самотина глотала в учительской валерьянку, жаловалась:

– Ну не нравится тебе Путин – я-то тут при чем? Я – математик! У нас тема – основное свойство первообразной. А он мне – про Болотную площадь! Урок сорвал…

Потом первоклашка закатил истерику, в девятом пропала дисциплинарная тетрадь.

Череп нашелся быстро – Марина провела воспитательную работу. По-человечески поговорила со своим классом.

– Я полагала, у меня седьмой класс, а не детсад. Вопрос «зачем?» мучает сильнее, чем вопрос «кто?». Малышей пугать? Ну давайте я вам сейчас прочитаю лекцию на тему «Неудачная шалость или злонамеренный поступок». «К чему приводит озорство». Простите, иллюстрационных плакатов нет…

Педагог Сухомлинский говорил, что в основе нравственной убежденности лежат чувства. А Марина чувствовала себя лицемерным дерьмом. Сама же в шестом классе пририсовала школьному скелету брови фломастером.

Череп вернули, и зря она грешила на Тухватуллина. Оказалось, в коллективе завелись будущие Спилберги: два отличника планировали снять короткометражку, вот и арендовали без спросу реквизит.

– Да вы прямо гордитесь ими, – бросила презрительно Каракуц.

– Не горжусь. Поступок глупый, ребяческий. Но хорошо, что они увлекаются: фильмами, музыкой.

– Они бандиты, Марина Фаликовна. Потенциальные преступники. А вы их выгораживаете.

«Бандиты, – бормотала про себя Марина, шагая под фонарями, имитировала интонации завуча. – Бандитское строение черепа»…

«Дура вы, – подумала она, слушая тираду Каракуц. – Они – мои дети. Даже Тухватуллин – мой ребенок. А вы про них… дура…»

Подруги приказали не вешать нос. Компанией из трех «К» – Крамер, Кострова, Кузнецова – отправились в Стекляшку, объелись пиццы. Уже возле общежития Марина обнаружила, что забыла на работе сумочку с ключами от квартиры.

«А вдруг тетя Тамара домой ушла? Под лавкой ночевать?»

Ругая завуча – словно та виновата в ее рассеянности, – Марина отряхнула зонтик, толкнула входную дверь. Открыто. Спасена.

В вестибюле не было ни души, и в боковых крыльях, и в темном закутке у актового зала. Раскат грома застал на ступеньках. Зарокотало, будто бы не в небе, а в недрах холма. Ливень хлестал по зданию.

Без детей школа выглядела жутковато.

В голову лезли странные мысли: о фальшивом скелете, стучащем фальшивыми зубами. О чучеле зайца, выпучившем черный стеклянный глаз. О ночных учениках в запертых комнатах.

Отдавали эхом шаги. Молнии вспыхивали снаружи, заполняя оконные рамы белым светом. Словно Марина шла не мимо окон, а мимо полотен, изображающих Страшный суд.

А ведь здесь, на этом уровне, некогда располагался второй этаж фамильного особняка. Галерея…

Она отперла свой кабинет. Сумка висела на спинке стула.

«Растеряха», – пожурила она себя.

Канонада грома звучала над Горшином.

Взгляд задержался на партах. Марина мысленно убрала их, превратила класс в дамскую опочивальню. Шелка на стенах, изящный туалетный столик с бутылочками парфюмов. Кровать с балдахином.

И прапрадед зовет из гостиной, звенит колокольчиком:

– Марина, ma chérie, пора ужинать, стол сервирован.

– Ах, одну минуточку…

Она улыбнулась. Голубая, мать ее, кровь.

Покинула кабинет, закрыв на ключ портреты классиков.

У перил, в двадцати метрах от нее, стоял мальчик. Крепящиеся к фасаду фонари освещали крыло, но возле лестницы окон не было. Крошечный силуэт сливался с темнотой. Первоклашка? Что он забыл в пустой школе?

– Малыш…

Она зашагала по коридору.

Молния озарила этаж, высветила землистое лицо мальчика.

Он улыбался. Марина инстинктивно отшатнулась.

Рот мальчика – если это был мальчик, а не сморщенный лилипут, – изогнулся подковой. Губы растянули щеки и поднялись до уголков черных косых глаз. Из щели под вздернутым носом торчали зубы…

Существо бросилось вниз. Ноги зашлепали по ступенькам.

«Трусишка! – подумала Марина, выдыхая, – это же маска!»

Она дошла до перил. В воздухе витал запах шоколада.

«Ну и почему ребенок в маске играет в школе вечером?»

Ужасная личина маячила перед глазами. Осень салютовала залпом из всех орудий.

Марина спустилась в вестибюль. На дежурном посту сидела вахтерша.

– Здравствуйте, тетя Тамара. Тут пробегал мальчишка.

– Вы ошибаетесь, – ответила пожилая женщина. – Я никого не видела.

– Вы только что вернулись?

– Я никуда не уходила.

«Ага, – хмыкнула Марина, – просто спрятались под стол, когда я поднималась наверх».

– Но мальчик минуту назад скатился по лестнице.

– Во что он был одет?

Марина затруднялась сказать. Помнила лишь улыбку до ушей.

– Эм… в страшную маску.

– Простите, не могу помочь.

Марина подошла к двери. В южном крыле было темно и пусто. В западном, в тупике, у туалетов, возвышалась тень. Сан Саныч тоже не спешил домой.

«Они разберутся», – сказала себе Марина.

Секунд десять смотрела на неподвижного Сан Саныча, а затем выскочила под дождь.

Тиль

У автовокзала паслись заляпанные грязью ЛАЗы. Пригородные автобусы курсировали по соседним деревням. «Мерседесы» катили в Москву. Было лишь два внутренних маршрута: круговой, для ленивых, от Стекляшки до рыбокомбината, и номер восемь, до кладбища, расположенного за чертой Горшина.

Тиль часто ездил на восьмерке, проведать могилку, посидеть у надгробия. Но сегодня он высадился раньше, возле леса, угрюмого, шумящего на ветру. Стемнело несколько часов назад. Грузовики, рыча, проносились мимо. Мокрый асфальт отражал свет фар. Казалось, сквозь лужи виден мир-перевертыш, где спешат кверху брюхом машины.

Тиль повертелся разочарованно. Обочина была пуста. Да и кого он рассчитывал найти в такую погоду?

Ветер, и пакостный дождь, и трескучий сосняк, и…

Тщедушная фигурка, карабкающаяся из низины. Девчонка, на ходу застегивающая ширинку.

Тиль перебежал дорогу. Знал, что может напугать своими габаритами, потому сбавил шаг, прикинулся дачником, возвращающимся домой пешком. Исподлобья изучал девчонку.

Молоденькая, в узких джинсах и дождевике. Замерзла, притоптывает каблучками. Из-под капюшона выбились огненно-рыжие волосы.

Оказалась не из пугливых, заговорила сама:

– Добрый вечер. Заблудились?

Тиль возвышался над рыженькой почти на полметра.

– Гуляю, – пробасил он.

– И я гуляю. Можно с вами? До остановки, а то тут лазят всякие.

– А я – не всякий?

– Нет! Вы – учитель. У моего брата труды вели.

– Так и есть. Идем.

Они перебежали дорогу. Тиль махнул встречному автобусу. В салоне – дремлющая бабка с накрытым тряпкой ведром. От ведра пахнет рекой. Автобус тронулся. Рыжая фривольно устроилась в третьем ряду. Тиль не сел рядом – выбрал место впереди.

– Передайте. – Между сидений сунулась миниатюрная рука с купюрой.

– Я за тебя заплатил.

– Ой, спасибо.

Девица зашуршала дождевиком. Помолчала, снова склонилась к Тилю:

– А вам ничего не надо?

«Надо, – подумал Тиль. – Чтобы мертвые восстали из могил и воссоединились с любимыми, как обещал Бог».

Именно обещал. Не словами, но Тиль почувствовал в подвале. Бог появился на стене, чтобы изменить порядок вещей. И он, Сан Саныч Тиль, должен помочь Богу.

– В каком смысле? – спросил он попутчицу.

Тиль смутно понимал, что поменялся и сам. Что не живет, как раньше, а мчит, подобно комете, и не умеет ни свернуть, ни сбавить скорость. А когда он начинал задумываться – например, про племянницу Тамары и про то, что они с ней сделали – мозг словно отключался. Боль накатывала. Вместо мыслей приходил образ женщины, снова и снова умирающей на больничной койке. Странно, что ни коллеги, ни ученики не замечали. Порой хотелось ножовкой распилить голову и выпустить наружу терзающий огонь.

Ледяные пальцы девчонки коснулись загривка. Он скривился.

– Вдруг вам нужно расслабиться.

Само собой, на трассе она не грибы собирала, и все равно учитель был шокирован. Подавив негодование, он ответил:

– Можно и расслабиться.

Они вышли на вокзале.

– К вам? – спросила рыжая.

– В школе сейчас никого нет.

– В школе у меня еще не было. – Она улыбнулась. Худая, с плохой кожей, с гнойником на губе, но глаза – голубые, красивые. – Идите вперед, чтоб нас вместе не видели. А то раструбят.

Сообразительная.

Запахнув пальто, Тиль шагал по проспекту.

Он изумлялся, как так произошло, что Господь выбрал именно его – из шести миллиардов землян, из семнадцати тысяч горшинцев – какого-то несчастного трудовика, чтобы разгрести мусор, скопившийся за два тысячелетия.

Впрочем, и апостолы, кажется, были из народа, не благородными мужами.

Бог знал: Тиль не подведет.

У холма он сделал звонок.

– Подходите? – спросила Тамара. – Подходите, подходите, свободно.

Зорким оком Тиль засек силуэт около кустов: Игнатьич.

Дождь омывал школьный фасад.

В субботу внучатая племянница Тамары родила первенца. Живот вырос быстро, за неделю. Как тут не уверовать в чудо? Тамара приняла роды. Черное, пахучее хлынуло из Лили. Существо, ангелок, мурлыкало на руках вахтерши. Улыбалось – мозг закипал от его улыбки. Так много зубов…

Тиль вошел в вестибюль. Через минуту подоспела рыжая.

– Давненько я здесь не была. Бобриха работает до сих пор? А Кузнецова?

Тиль односложно бурчал. Спустились по лестнице, миновали кабинет трудов. Тамара не заперла желтую дверь. Внизу горела лампа.

– Булками пахнет, – сказала рыжая.

– Кровати нет, – буркнул Тиль.

– Я на коленях сделаю, – не огорчилась девчонка, – сексом не занимаюсь, это для будущего мужа, – она коснулась своего паха, – в рот – и все. Пятихатка – нормально?

– Нормально. – Тиль снял пальто. Под ним была его старая спецовка. – Иди налево. Я подойду.

Он доставал из шкафа киянку, когда услышал изумленный всхлип.

«Увидела, – подумал, улыбнувшись. – Проняло».

Волосы Тиль убрал под душевую шапочку. Надел резиновые перчатки. Пошел к рыжему пятну, яркому на фоне серого бетона.

Девчонка мелко вздрагивала, словно сквозь тело пропускали ток. Электричеством был взгляд Бога.

– Что же это, – застонала она, протягивая к рисунку руки. Она плакала. – Черви и колтуны. Колтуны и черви.

Тиль ударил. Плоский боек раскроил затылок. Создалось ощущение, что он вколотил девчонку в пол, как гвоздь. Повторный удар вмял скальп в осколки костей и мозговое вещество. Девчонка упала. Тиль опустился рядом и орудовал молотком, пока чавканье не сменилось глухим стуком о цемент.

«Не беда, – подумал он, стирая со щек багровую росу, – ты тоже переродишься».

Подхватив легкое тело, Тиль усадил девчонку спиной к стене.

Рыжие завитки влипли в кашу, которым стал ее череп. Височная кость торчала закрылком. Правая глазница походила на арку, в ней лежало залитое юшкой глазное яблоко.

Разглядывая труп, Тиль не испытал ровным счетом ничего. Ни раскаяния, ни жалости, ни скорби. Но когда кровь и серые сгустки, презрев физические законы, поползли по бетону вверх, к трещине, когда тело завибрировало, отдавая себя в пищу стене, Тиль облегченно улыбнулся.

Паша (6)

Руд застыл в дверях, вопросительно глядя на приятеля.

«Да иди ты уже», – взмолился Паша. Одноклассники надевали куртки, покидали класс.

– До свидания, Марина Фаликовна.

– До завтра, ребята, – сказала Марина, склонившаяся над журналом.

Паша зажестикулировал: «Иди без меня!», и показал глазами на учительницу.

– О! – оскалился Руд и похотливо высунул язык. Потом приложил к сердцу ладонь: «Любовь, понимаю!» – и наконец сдымил.

Паша остался наедине с учительницей. От волнения взмокла спина.

«Сейчас или никогда!»

Собравшись с силами, комкая распечатанные страницы, он поковылял к учительскому столу.

– Марина Фаликовна…

– А? – Она оторвалась от журнала. Такая миленькая, с пухлыми губами и живыми искрящимися глазищами. Ей бы в кино сниматься, в экранизации классиков позапрошлого века. Софья Фамусова или Татьяна Ларина, которая «расцвела прелестно». – Ты что-то хотел, Паш?

– Да. – Он покосился на дверь. Не помешал бы никто, и так неловко.

– Поговорить? Садись.

Она закрыла журнал, одарила своей особенной улыбкой. Не показушной, дежурной, а искренней, подкупающей собеседника.

Как она видит Пашу?

А, Самотин! Сын Ларисы Сергеевны! Неглупый мальчик, но молчаливый, безынициативный.

Почему-то все вокруг – даже Руд – считали, что быть учительским сынком – сплошное удовольствие. Но чем старше он становился, тем больше минусов находил в своем статусе.

Да, Рязан, Желудь и их компания третировали его реже, чем прочих. Ни разу не били, не отнимали карманные деньги. Максимум – тихие колкости в его адрес. Но ведь не из уважения школьное хулиганье игнорировало Пашу. Из-за мамы. Кому надо связываться с училкой?

Влада Проводова они тоже не обижали: он давал им списывать. Выходит, Проводов добился спокойной жизни самостоятельно, а Паша – за счет чужого авторитета.

В аттестате у него были сплошные четверки. «Отлично» – по литературе, русскому языку, истории и химии, хотя после олимпиады химию он подзабросил. Но заслужил ли он четверки? Знал математику и английский лучше твердого троечника Руда? Или Аполлонова, Боброва, Швец ляпали ему оценки из уважения к маме? Реже спрашивали, меньше требовали?

А если так, то где он сам – настоящий Паша Самотин? Не уничтожили бы его без мамочки гопники, не загнали бы под плинтус, как Курлыка? Сколько честных четверок заработал бы?

Нет уж, это Руду повезло, что его родители пашут на комбинате и не имеют отношения к учебному процессу…

– Марина Фаликовна, – он репетировал речь, но стушевался под лучами улыбки. – У меня есть друг…

– Из нашей школы?

– Нет. Вообще не из Горшина. Друг по социальным сетям. Он пишет рассказы. Прислал мне парочку, чтобы я оценил. – Показалось, что от вранья и смущения голова раздувается воздушным шариком, краснея в процессе. – Но я не специалист. Нет профессионального взгляда.

– Ты хочешь, чтобы я прочла и высказала свое мнение? – Марина Фаликовна протянула руку к распечаткам.

– Просто вы разбираетесь в литературе. Не потому, что вы – учитель. Ахметова вон – потарахтела, и все. Не научила, а натаскала.

– Не будь к ней строг, – сказала Марина. – Зачастую педагоги поставлены в такое положение, вынуждены давать материал скороговоркой. С нашим количеством часов…

«Интересно, чем пахнут ее волосы?» – Паша скользнул глазами по вьющимся локонам.

– В каком жанре пишет твой друг?

– Пробует разные… – Он поерзал на стуле. – Предупреждаю, это не серьезная литература.

– А что такое «серьезная литература»? – иронично спросила Марина.

– Ну… – Он повернул свою громадную разбухшую голову к портретам Маяковского, Шолохова, Толстого.

– Ага, – сказала Марина, – почему-то под «серьезной литературой» обычно подразумевают заумную и занудную. Но я не вижу ничего заумного и занудного ни в «Тихом Доне», ни в «Войне и мире». А Маяковский вообще – бунтарь и хулиган. Что такое «несерьезная литература»?

– «Гарри Поттер», – попытался Паша пошутить.

– Правда? Но по «Гарри Поттеру» пишут монографии. Ищут евангелистские мотивы, влияние прозы Диккенса на Роулинг…

– Тогда ужастики.

– Стивен Кинг – ведущий современный писатель. Эдгар По и Амброз Бирс – классики. «Джекил и Хайд» – низкопробный ужастик, по мнению самого автора, – предвосхитил идеи Фрейда.

– Я люблю Стивенсона, – поспешил Паша блеснуть эрудицией. – Этот рассказ как раз о пиратах.

Он прикусил язык. Раскололся? Догадалась?

«Еще бы подписал рассказ своим именем, дурак».

– Про пиратов – это здорово. Я обязательно прочту.

– Но, пожалуйста, не надо просто хвалить. Ему хочется услышать объективную критику.

– Обещаю не хвалить.

– Спасибо.

В коридоре Паша привалился к стене.

«Пять минут позора, чтобы Марина, диагонально пробежавшись по тексту, выдала пару ободрительных реплик».

Ну а если рассказ – самый свежий, для которого он понадергал мудреных словечек из пиратской энциклопедии, – действительно не так плох? Допустим, на четверку с минусом, но на свою, а не мамину четверку…

– Целовались? – Руд спрыгнул с подоконника.

– Угу, – проворчал Паша. – Аж губы печет.

Мозес (1)

Капитан Мозес Данн стоял, широко разведя ноги в ботинках из шкуры буйвола, уцепившись за леер мозолистыми руками. Ветер окроплял мокротой, выл насмешливо.

«Где твоя удача, Мозес?»

Палуба ходила ходуном. Волны таранили борт «Скитальца». Взбунтовавшиеся бочки катились, норовя сбросить в ревущий водоворот. Ванты трещали. Но опыт подсказывал капитану, что опасность миновала. Он смотрел, сжав прокуренные зубы, как пучина забирает второе судно, прекрасный клипер «Гром», как исчезают в вихре паруса.

Данн шутливо называл «Гром» «флагманским галеоном». Позаимствованный у голландцев, он два года служил береговым братьям верой и правдой.

Шторм выломал бушприт, рухнула фок-мачта. Трупы кружились в бурлящем море. Буруны вспенивались и поглощали бедолаг. Сколько членов его команды успело перебраться на «Скиталец»? Матросы помогали побратимам, вытаскивали из неуклюжих шлюпок. Мертвец хватался окоченевшими руками за фальшкиль.

«Скиталец» выручила остойчивость и маневренность. Пускай потрепанный, шлюп вышел из передряги целым. Пощадив шхуну, стихия сожрала десятки лучших флибустьеров и тысячи фунтов стерлингов.

Смачно плюнув, Данн зашагал мимо суетящихся матросов. Штурман Джеймс Келли буквально рыдал, поминая навигационные приборы, находившиеся на главном корабле.

В трюме царил хаос. Пахло дегтем и протухшей водой. Со сводов часто дождило. Боцман Абрахам Тернер орал до хрипа, поторапливая подчиненных. Команда суетилась вокруг насосов. На фоне стен, обработанных свинцовыми белилами, матросы казались призраками, заточенными в тонущую тюрьму. Крысы пищали на ящиках. Водная поверхность подернулась белой ряской муки, в холодном бульоне болтались дохлые куры.

– Нам не повезло, – объявил Данн. – Смерть побрезговала нами.

– Шельма, – с облегчением проворчал боцман.

Утром дул юго-западный ветер. Море было покладистым, ласковым, словно не унесло три дня назад тридцать жизней. Ни дать ни взять зеленая равнина, над которой лениво планировали альбатросы.

Данн жевал черствую галету на шканцах. Под его командованием теперь осталось двадцать восемь флибустьеров, и их нужно было кормить. Отчитались плотники и бачковые: «Скитальцу» требовался ремонт. Пока изможденные матросы еще скребли ложками миски, доедали пудинг из муки, сахара и сала. Но скоро закончатся и эти крохи.

Удача, сопровождавшая Мозеса Данна, кажется, отстала в пути. Сперва испанское ядро угодило в крюйт-камеру, потопив корвет «Грозный», потом губернатор Барбадоса послал за «Громом» и «Скитальцем» пару каракк – насилу ушли от артиллерийского обстрела. Шторм довершил то, что не успели губернаторские пушки. Полсотни моряков за месяц и два корабля…

Сорокасемилетний капитан родился в Уэльсе и всю жизнь провел на кораблях, а если суммировать опыт предков, Данны два века бороздили моря. Его прадед грабил гамбургские галеры с гезами вице-адмирала Ланселота де Бредероде. Погиб в Фрисландии во время страшного наводнения тысяча шестьсот семидесятого. Дед же в седьмом колене, по чудной семейной легенде, был вепрем, выбравшимся из чащи и изнасиловавшим крестьянку. От зверя она понесла, основав славный пиратский род.

– Земля по курсу, – доложил помощник Уолтерс.

– Позови сюда Келли, – велел Данн.

Вода в лагуне была изумрудной и прозрачной. Отмели напоминали луга. То тут, то там выныривали черепахи. Стайки пестрых рыбок сновали среди вьющихся людвигий и водорослей. Шторм потрепал пляж, устелил берег илом. Лодка ткнулась носом в песок. Капитан и пятеро его людей высадились на остров.

Данн был облачен в абордажную кирасу, подбитые конским волосом штаны и рубаху из пакли. На бедре раскачивались ножны. Индийская сабля была позаимствована у командора эскадры Великого Могола.

Солнечные блики резвились на гладкой поверхности стального нагрудника, который капитан носил не столько из необходимости, сколько для боевого вида. Рядом спотыкался и поминал через слово святую Варвару Томас Ди Кон, канонир и опытный мореход, тринадцать раз плававший между трех мысов. Оторвавшийся шкот распорол его щеку, но доктор Броуди заштопал рану льняной нитью. На шее Ди Кона висели жемчужные бусы, золотой зуб блестел во рту. Засунутый за пояс тесак был призван рубить канаты и сухожилия.

– Помню, – говорил Ди Кон, озираясь, – он это, точно.

Пляж зарос свечным деревом и веерниками. У кромки леса стояла пирамида из черного от золы камня – буканьерская коптильня.

Подступы к лагуне преграждали песчаные мели. Штурман вел замеры глубины, чтобы провести «Скитальца». Данн же решил немедленно разведать обстановку. История канонира заинтересовала его.

Келли слышал об острове Семи Холмов, а Ди Кон бывал тут в бытность честного матроса. Расположенный к северу от мыса Тибурон, холмистый клочок земли не представлял интереса для морских добытчиков, но испанцы предпринимали попытку обжить его. Неудачную – подчеркнул канонир. Колонисты спешно покинули остров. Судачили о дьяволе и ведьмовстве – обычные байки. Но кое-кто здесь-таки обитал.

Следуя за канониром, Данн и моряки вскарабкались по зеленому склону. И увидели трех рыбаков на северной оконечности суши.

– Это ее слуги, – сказал Ди Кон. – Смирные ребята, как мне помнится.

– А где сама хозяйка? – спросил Данн.

Ди Кон махнул рукой на крыши домишек за зарослями.

– Что же, давайте навестим ее.

Поселок давно поглотила природа. Кровли провалились. Возле сгнившего столба паслась одичавшая корова. Запустение не коснулось лишь одной постройки: мраморной виллы на возвышении. Туда флибустьеры и зашагали.

У ворот караулил высокий негр. В черных бриджах, белых чулках и башмаках с медными пряжками. Будто дворецкий при аристократической семье.

– Приветствую, господа, – сказал негр на хорошем английском, – мадам Жозефина готова принять вас.

За частоколом расположился ухоженный двор: колодец, коптильня, крааль. В загоне свиньи лопали китайский корень. По периметру бродили слуги, но в отличие от встретившего у ворот негра, они были одеты кое-как и производили нелучшее впечатление. В грубой холстине, осунувшиеся, с пепельно-серой кожей, негры отводили глаза и спешно ретировались.

«Любопытно», – хмыкнул Данн.

По дубовой лестнице спускалась женщина в кремовом платье. Белая, как и говорил канонир. Черты лица были тонкими, изящными, черные волосы свободно падали на обнаженные плечи. Умные карие глаза изучали визитеров.

Байярд Коллинз по прозвищу Кайман звонко причмокнул, а Данн поклонился:

– Здравствуйте, мадам. Простите за вторжение. Меня зовут Мозес Данн, я капитан шлюпа, что бросил якорь у вашего острова. Мы попали в шторм. Три десятка отборных моряков погибло. На борту заканчивается вода и пища, судно нужно смолить и кренговать.

– Добро пожаловать на остров, капитан, – голос женщины был шелковистым, завораживающим, как и взгляд. – Мое имя Жозефина, и я всегда рада гостям. Поднимайтесь со своими людьми, Сусана как раз испекла хлеб.

Матросы зашушукались, довольные, только канонир попятился к краалю. Данн нахмурился:

– Что с тобой, друг?

– Ничего, капитан, – ответил побледневший Ди Кон. – Я сыт. Подымлю снаружи.

Начищенный до блеска паркет, величественный камин и обитая бархатом мебель – совсем не то, что ждешь обнаружить на неучтенном картографами острове. В гостиной две служанки сервировали стол из красного дерева. Данн понадеялся, что его пираты помнят законы приличия. Взглянул на портрет в золоченой раме. Кисть художника запечатлела грациозную негритянку, наряженную, как какая-нибудь африканская принцесса. Подобные одеяния капитан встречал на Гаити.

– Кто она? – спросил Данн.

– Моя няня. Рейна Табако. Она воспитывала меня после смерти матери.

– Вы, наверное, очень ценили ее.

– Не представляете себе как.

Флибустьеры уселись за стол, Данн разместился подле Жозефины. Служанки принесли ароматную свинину, хлеб из маниоки, кексы и пальмовое вино. Кайман пихнул соседа локтем, кивнул на молодую служанку, скабрезно хихикнул. Девушка потупилась. Под ее глазами набухли мешки. Данн подумал, что служанка больна.

Жозефина отвлекла расспросами. Данн соврал, что они перевозили в Джексонвилл гаванское какао.

Зашел, извинившись, дворецкий сеньоры.

– Корабль пристал к берегу.

– Спасибо, Жан. Отправь вниз кого-нибудь. Пускай покажут команде, где набрать воду.

– Вы очень добры, – сказал Данн, откусывая перченое мясо.

– Пустяки. Здесь редко бывают гости.

– Вам не одиноко?

– Привыкла. Родителей скосила холера, меня воспитывала Рейна и опекун, тоже уже покойный. Когда соотечественники покидали остров, я решила не уплывать. Папа владел сахарными плантациями на Барбадосе, его наследства хватает, чтобы содержать дом.

– И кроме вас никого нет на острове?

– Я и тринадцать слуг. У меня есть книги, Сусана скрашивает вечера игрой на гитаре.

Данн не мог взять в толк: с такой внешностью Жозефина покоряла бы европейских франтов. Ради чего она стала добровольной затворницей?

– Нам потребуется неделя, чтобы привести в порядок судно, – сказал он, покончив с едой и выпив пинту вина.

– Не торопитесь, – ответила Жозефина и обнажила в улыбке жемчужные зубы.

– Ты многое потерял, – отрыгнувшись, сказал канониру бывший каторжник Лакомб.

– Желудок ни к черту, – буркнул Ди Кон.

По дороге к лагуне он попросил сделать крюк. Повертелся, прикидывая, засеменил к пальмам, чьи стволы усеивали шипы в фут длиной. Под пальмами находились три могилы.

– Ну, здравствуйте, братцы.

– Кто похоронен здесь? – спросил Данн.

– Корабельный доктор и два моих товарища, два моряка. Они умерли, когда мы швартовались на острове в прошлый раз.

Ди Кон похлопал по насыпи, словно друга похлопал по плечу. Сказал, не глядя на капитана:

– Я видел хозяйку тогда. Она ничуть не изменилась.

– Климат и фрукты, – сказал Данн. – Кстати, Томас, как давно это было?

– Дайте вспомнить… десять? Нет, двенадцать лет назад.

Костров (6)

Как ни старался Костров убедить себя, что события сентября и октября были результатом исключительно переутомления, внутренний голос шептал: «Не все так просто».

Мозг человека – сформировавшегося, рассудительного, человека XXI столетия – отвергал средневековые байки. В нашей природе искать рациональное зерно, интерпретировать, критиковать. Увидел НЛО – обратись к окулисту. Увидел призрака – возьми отпуск, хватит изводить себя работой.

В романах о таинственном герои, столкнувшиеся с мистикой, до последнего отнекиваются, придумывают логические объяснения.

А что у Кострова за набор? Паническая атака во время интима с женой? Дурные сны? Текущий по холодильнику сок, показавшийся сдуру страшной мордой? Тени в дожде? Юркие тени – он наблюдал из окна, как они перемещаются, подобно перекати-полю, танцуют…

Глупости же. Что, как не стресс?

Живи он в Америке, обратился бы к психологу. Лежал бы на кушетке, исповедуясь перед усатым терапевтом.

– Значит, – говорит психолог, – вы занимались сексом и решили, что в постели находится кто-то третий? Некий мужчина, сношающий вашу супругу?

Слово «сношаться» было таким же ужасным, как слово «супруга».

– Я видел его лицо.

Умозрительный психолог стучит ручкой по столу.

– Ваша супруга довольно привлекательная женщина, не так ли?

– Она – красавица.

– Вы старше ее?

– На семь лет. А какое отношение это…

Психолог перебивает.

– Вы ревнивый?

– Нет.

– Ой ли?

– Хорошо, да, я ревнивый.

– И это – ваша горошина под периной. Перефразируя, чайная ложка под супружеским ложем. Вы злитесь, когда супруга общается с мужчинами?

– В ее окружении не так много мужчин. – Он чуть не добавляет «слава богу».

– А в Интернете? В Интернете полно самцов. Моложе, стройнее, богаче вас.

– Наверное…

– Вы мониторите ее аккаунты?

– Что? Шпионю ли я за женой?

– Шпионите? – хитро прищуривается психолог.

– Да, я читал ее переписку.

– Что-то нашли?

– Нет, конечно.

– Но вам почудилось…

– Я ошибся.

– Вам почудилось, что она подчищает отдельные диалоги. Вы зациклились на этом. И придумали третьего в кровати.

Костров раздраженно пригладил бороду. Тысячекратно прав вымышленный психолог. И Люба права. Вспоминая, как он закричал тогда, разбудив дочь и испугав жену, он сгорал от стыда. Свел инцидент к неловкой шутке. Люба купила травяной сбор: подлатать психику.

Но глубоко внутри Костров знал, что дело не в нервах.

Началось все в августе.

Он увидел Нечестивый Лик и вынес из подвала какую-то его часть. Порча – пахнущее нафталином слово, оно было уместнее научных толкований. Предки верили в сглаз, поклад, в ритуалы, способные навредить, сломать жизнь. Колдуньи насылали болезни, подбрасывая на крыльцо венки из перьев и пучки волос, поливая водой, которой омывали мертвеца.

В подвале Костров чувствовал, как его разум препарируют, нашпиговывая чужеродными образами. Личинки, дохлая лошадь, скулящая собака без задних лап. Чехарда мерзких, внушенных извне мыслей. Отдельные касались его лично.

Люба в объятиях мужчин. Дочь, умирающая в больнице.

Насте было три года. Подхватила простуду – сущая мелочь! Ночью задыхалась. Закончилось детское средство от насморка. Костров дал взрослое… каплю… ничего же не случится…

В карете скорой он сгрыз ногти до мяса. На коленях молился у реанимации. Доктор сказал, что Настю чудом спасли.

Среди червивых образов, атаковавших в подвале, был маленький гробик. Имя дочери на могильном кресте.

Как это интерпретировать?

А странности Тиля – не связаны ли они с Ликом?

Смертельная фреска, не смотрите, иначе сойдете с ума, как директор школы…

Вдоль обочины шевелился красный гербарий. Голые деревья перебирали ветками.

Костров обогнул южное крыло.

За спортзалом приютилась оранжерея, обшитая сайдингом продолговатая коробка со стеклянной крышей. Гордость биологички Швец.

«У второй школы, – взгрустнулось Кострову, – гордость – бассейн и современные компьютеры, а у нас – протекающий сарай».

Он вошел в полумрак, включил свет. Оранжерея была гибридом из старой, дворянской постройки и постройки советской, буквально положенной сверху. Теплицу Стопфольда разобрали, оставив стены в полметра высотой, и на них нахлобучили новую шапку. Нижний ряд из крепких рыжих блоков сосуществовал с непрезентабельным силикатным соседом.

Швец экспроприировала у юннатов комнатные растения, закупала семена, горшки, кашпо, выращивала рассаду. Ухаживали всем миром, заодно озеленили фойе и коридоры.

В оранжерее обитали пальмы, фикусы, тюльпаны, азалии. Из однолетних еще календулы, настурции, душистый табак. Не ботанический сад, но для периферии сгодится.

Костров ослабил шарф и задрал голову. Хмурое небо перечеркивали стальные балки кровли. Ячейка у конькового прогона была закрыта куском фанеры. Игнатьич подколхозил, но крыша снова текла. Дождик подпаивал финиковую пальму.

Хоть жертвуй собственной премией…

Костров не спешил возвращаться в школу. Прогулялся по увитой плющом аллейке. Из администрации прислали письмо: срочно состряпать списки малоимущих семей. Акция, дескать, подарки вручат. Знаем мы ваши подарки, жлобы.

Классные руководители выстроились в очередь к директорской. Кого считать малоимущим? Тут треть учащихся вписывается без проблем. А списки оглашать? А одноклассники не будут издеваться над «нищими»?

– Подождут, – сказал Костров пальме, – может человек передохнуть, а?

В ответ за зоной с кактусами вздыбилась тень.

Кто это там? Игнатьич? Завхоз? Или пацаны забрались в джунгли покурить?

– Я вас вижу, выходите по одному.

Негромко зарокотало.

Из-за кадок выбрался лев.

Колени Кострова затряслись. Ноги будто вмуровало в пол.

Зверь передвигался на мощных лапах. Сильный, мускулистый, с гладкой лоснящейся шкурой и янтарными глазами. Света достаточно, чтобы рассмотреть каждый ус. Тень грозно ползла по стене.

Костров видел львов в московском зоопарке – они обедали, терзали клыками мясо, заглатывали, не жуя. Видел в кино, в документальных передачах. Черт, он отлично знал, как выглядят львы.

Зверь зевнул, отворяя пасть. Облизался и вальяжно пошел по проходу. Массивная морда, отороченная густой гривой. Когти, цокающие о плитку…

Зоопарк… сбежал из зоопарка…

Мозг выдал набор вычитанных где-то фактов: «Сытый лев не охотится». «Рык льва разносится на десять километров». «Опасные людоеды»…

Костров опомнился и сделал шаг назад.

Увенчанный кисточкой хвост хлестнул по растениям, смел вазу, расколовшуюся на черепки. Звук отрезвил.

Костров метнулся к выходу. Он слышал ускорившееся цоканье, дыхание приближающегося хищника.

Расстояние сокращалось.

Лев поймает его в прыжке и разорвет, как бумагу.

Плечом Костров вышиб дверь, споткнулся о порог и полетел в лужу. Сгруппировался, перекатился на спину.

В Горшине не было львов. Ни единого чертова льва.

За растопыренными пальцами – пустой проход пустой оранжереи. Расколотая ваза на полу, кучка земли.

Безумие. Порча.

Мозес (2)

Матросы конопатили судно, смеясь и чертыхаясь на чем свет стоит. Ловко лазали по вантам. Боцман Абрахам Тернер был великолепным охотником, Данн слышал, как лает за капустными пальмами его мушкет.

Судовой врач Питер Броуди рекомендовал поменьше контактировать с островитянами.

– Не нравится мне цвет их кожи, – посетовал Броуди. – Не подхватить бы заразу.

– Вечно ты ноешь, док, – крикнул боцман, лихо спрыгивая с пригорка. За ним матросы несли добычу: дикую свинью, вдоволь голубей и куропаток.

По такому случаю кок покинул жаркий зловонный камбуз и колдовал над костром. Смешал горох и кукурузную крупу, заправил от души жиром.

Матросы, которым надоело спать на смердящей серой палубе, мастерили хижины из пальмовых листьев. Волокли со «Скитальца» узлы и морские сундуки.

Сидя на пне, Данн отлично видел лагерь и поселок. Он размышлял о хозяйке. Сколько лет Жозефине? Тридцать? Тридцать два? Получается, так.

Юнга – неграмотный девятнадцатилетний детина – переворачивал песочные часы и звоном колокола отмерял время. Тернер просвистел общий сбор. Уставшие моряки стекались к костру. Кок разливал похлебку, делил мясо.

– За нашего славного капитана! – провозгласил боцман. Команда отсалютовала кружками.

– На вашем месте, – тихо сказал помощник Уолтерс, – я бы опасался мятежа.

Данн изобразил удивление. Но слова Уолтерса не стали для него новостью. Он замечал разочарование на лицах флибустьеров. Ловил краем уха недовольный ропот.

– Буду прямолинеен, – помощник отхлебнул из бутылочной тыквы, – ваш авторитет падает. Они не простили вам гибель «Грозного». И смерть людей на «Громе» списывают на ваш счет.

Данн хрустнул костяшками. Коснулся эфеса сабли.

– И скольким из них я могу доверять?

– Только себе, капитан.

Рассвет принес дурные вести. Матрос по фамилии Брогг ночью отдал Богу душу.

– Разве он болел?

– Стукнулся виском. Жаловался на мигрень. Полагаю, кровоизлияние. – Доктор Броуди безразлично высморкался в платок. – Когда прикажете похоронить?

– Завтра, – сказал Данн. – Есть могилы трех европейцев рядом с лагуной. Пускай Брогга погребут возле них.

Он велел плотнику сколотить гроб. Брогг был новичком на «Скитальце», его кончина не особо опечалила матросов. Привыкшие к смерти, они занялись дневными заботами: ремонтом форштевня, латанием парусов. Пока одни очищали шлюп от моллюсков, другие охотились. На прибрежных рифах было полно водяных яблок, а стало быть и черепах.

Данн навестил Уолтерса; помощник получил указания наблюдать за оружейным складом. Кроме того, Уолтерс обустроил схрон в зарослях, припрятал пару пистолетов, мушкет и четыре гранаты.

– Все спокойно, капитан.

– Будем надеяться.

Огромный метис отдыхал, прислонившись к релингам, жевал лимон. Улыбнулся капитану. Данн подумал, что этот глазом не моргнув вонзит ему под ребра рапиру.

В полдень Данн отправился прогуляться. Вьюнок устилал плиты заброшенного поселения. Флибустьер вспоминал былые времена, дни своей славы. Атаку на французский корабль, сорок тысяч реалов серебром и ювелирными украшениями. Как носила его на руках команда, как они пили в порту.

Капитан улыбнулся.

Справа от него сидел на корточках негр. С голым торсом, в широких штанах. Он растирал на железной терке корни маниоки. Глаза таращились в пустоту. Второй слуга просеивал маниоку через железное сито. Его сгорбленную спину рассекал рубец, на шее под кучерявыми волосами алел странный знак: пятна, размером с половину эскудо. Перевернутый треугольник.

– Капитан!

Данн сбавил шаг.

Со стороны виллы шла Жозефина. За ней брели молчаливые служанки.

– Здравствуйте, мадам.

– Осматриваете остров? Составить компанию?

– Почту за честь.

Жозефина подхватила Данна под локоть.

– Жан сообщил, у вас кто-то умер.

– Увы. Молодой матрос скончался во сне. Доктор говорит, он травмировался при шторме. Если вы не против, мы похороним его здесь.

– Безусловно. Пускай ему мягко лежится в нашей земле.

– Мадам. Почему испанцы уплыли?

– Они боялись, – просто сказала Жозефина.

– Но чего?

– Их пастор вбил себе в голову, что остров проклят. Он запретил обряды погребения. Твердил, что дьявол ворует мертвых из могил и заставляет ходить.

– Ваши родители были еще живы?

– Они умерли в тот год. Мой дядя, мой опекун, был рабом алкоголя. И Рейне пришлось не легко. Священник обвинил ее в колдовстве.

– Серьезное обвинение, – сказал Данн.

– Гнусный толстяк, – ноздри Жозефины презрительно затрепетали, – он объявил нам войну. Но мы выстояли. А они ушли.

– Вся колония?

– Все, кто сумел.

На южном берегу острова штурман Келли нашел битум. Напоминающая серую амбру накипь покрывала рифы. Идеальная замена дегтю и корабельной смоле. Матросы смешивали ее с акульим жиром и замазывали прорехи. Парусный мастер укреплял такелаж. «Скиталец» поправлялся.

За лагерем лежал в ящике бедолага Брогг. Прочие пили тягучий джин и ужинали черепашьим мясом, нахваливали кока. Сумерки сгущались над островом.

– Ты не ошибаешься? Десятеро?

Данн застыл и прислушался. Голоса раздавались из камбуза. Боцман Келли расспрашивал Байярда «Каймана» Коллинза.

– Тринадцать слуг, она сказала. Две девчонки, кухарка… получается, десять мужчин.

– Хорошо. Иди на берег и прихвати-ка дрова из поленницы.

Данн спрятался за парусиной, наблюдал, как уходит, воровато озираясь, Тернер. Зачем ему слуги Жозефины?

Капитан мысленно перебрал членов команды. Прикинул, кто поддержит его. Уолтерс, Келли, доктор Броуди, плотники, бачковые, рулевой Смит – они прошли огонь и воду вместе, Том Ди Кон, конечно, и дюжина матросов в придачу.

Мозес Данн умрет капитаном и точно умрет не здесь и не сейчас.

Большинство флибустьеров спали в лагере. На «Скитальце», помимо Данна, ночевало четверо: Уолтерс и Келли в своих каютах, Броуди в гамаке близ бака, канонир – прямо на тиковых досках палубы, укутанный шерстяным одеялом.

Шлюп поскрипывал. По галереям в задней части надстройки бродили призрачные тени. Твиндек кишел насекомыми, но не было крыс в трюме.

Данн проснулся от кошмара. За переборками гудел хор голосов. Капитан набросил рубаху и выскочил из каюты. Пираты толпились на палубе. Солнце только взошло. Данн растолкал подчиненных, протиснулся к фок-мачте.

– Я ничего не слышал, – пробормотал Ди Кон, – клянусь.

Доктор Броуди уткнулся щекой в палубу. Ноги запутались в гамаке. Он был мертв.

– Что с загривком? – спросил юнга сдавленно.

Данн выпутал ступню Броуди. Тело шлепнулось на доски. Под редкими волосами доктора три точки образовывали перевернутый треугольник. Капитан коснулся меток. На подушечке пальца отпечаталась капля крови.

– Это какая-то тропическая болячка, – сказал рулевой Смит.

– Чушь, – возразил Кайман. Он сидел на лафете и ковырялся ножом в зубах, – доктора убили гоблины. Гоблины приходят на корабль, если от капитана отворачивается Бог.

Данну хотелось ударить наглеца, но между ним и Кайманом стояли другие матросы. Их мрачные физиономии остудили пыл.

– Отнесите доктора к Броггу. Разберемся позже. Томас, я жду тебя на берегу в полдень.

– Да, капитан.

Они шли по петляющей тропе. Солнечные лучи просеивались сквозь кроны деревьев.

– Странное совпадение, да? Два судовых врача будут погребены на этом острове.

– Совпадение ли, сэр?

Данн всмотрелся в обветренное лицо канонира.

– Что стряслось здесь двенадцать лет назад?

– Люди умирали. Каждое утро мы находили труп.

– Я вскрыл гроб Брогга. На его шее те же раны, что и у доктора. И у негров-слуг.

– Ими были помечены и мои товарищи, – сказал Ди Кон. – Алехандро, наш кок, говорил, что их убил чупакабра. Так мексиканцы называют вампиров.

– Вампиры. – Данн раздраженно почесался. Суеверия моряков, гоблины и русалки, нервировали его.

– С нами плавал мичман, умный парень. На Кубе он знавал старика-испанца, который жил здесь, в поселении, прежде. Старик говорил, что мертвецы восставали из могил и пили кровь. Что их насылала на колонистов черная ведьма.

– Рейна Табако? – Данн вспомнил портрет в гостиной Жозефины.

– Да.

– Она была жива, когда вы швартовались на острове?

– Я не встречал ее. Но испанец сказал нашему мичману, что она бессмертна. Она меняет оболочку, как платья, – канонир осекся. – К нам идут.

По склону поднимались двое: Байярд Коллинз и пират с короткими бачками и толстым животом, Лакомб. Оба были вооружены пистолетами.

– Мистер Коллинз?

– Привет, сэр капитан. Простите, сэр, но я вынужден вас арестовать.

– Ты в своем уме? – Пальцы Данна сомкнулись на рукояти сабли, Ди Кон потянулся к тесаку.

– Не надо, сэр. – Кайман взвел курок. – Иначе я прострелю вашу башку. Приказ нового капитана.

– Нового… кого? – От ярости сводило зубы.

– Капитана Тернера, сэр старый капитан. Нам приказано доставить вас в колонию или убить, коли вы пожелаете.

Их разоружили и конвоировали к деревне, к стоящему особняком замшелому дому, одному из немногих, сохранивших дверь и засов на двери. Непоколебимая стража их втолкнула в дом. Пол усыпали обломки мебели; сквозь щели меж плит пробивалась трава. Коллинз целился в голову, а Лакомб деловито вязал бечевку на запястьях и щиколотках. Затем веревки пропустили через потолочные балки, обездвижив пленников и лишив их возможности освободить друг друга. Закончив, матросы удалились.

– Проклятые псы, – процедил Данн.

Ди Кон подергал путы.

– Похоже, мы влипли.

– Похоже на то, – пробормотал Данн и стиснул кулаки.

Миновало часов пять, судя по теням. Наконец за дверями послышались шаги. На пороге возник Уолтерс. Его кисти тоже были связаны.

– Вперед! – скомандовал Кайман. Помощник повиновался. За ним, гуськом, вошли еще двое пленных: пожилой плотник по имени Альфред Фэнси и матрос Ричард Снел, тот самый громадный метис, которого Данн грешным делом зачислял в мятежники. Лакомб взял новоприбывших на мушку, а здоровяк-юнга усадил их на пол, перемотал ноги веревкой и приковал к балкам. Дверь снова захлопнулась.

– Извините, – сказал Уолтерс, отводя взор. – У нас не было шансов.

– Почему вас только трое? – спросил Данн.

– О сэр, – сказал плотник Фэнси, – остальные встали на сторону боцмана.

– Все? – Данн не верил своим ушам. – Нет, это ложь.

– Это правда, – подтвердил Снел, чавкнув жевательным табаком.

– Где рулевой Смит? Где штурман Келли?

– Они готовят «Скитальца» к отплытию. Келли предал вас и Смит. Когда Тернер назначил себя капитаном, лишь мы втроем выступили против него.

– Спасибо, – прошептал Данн. Он был тронут.

Помощник рассказал о пиратском совете. О том, как легко боцман захватил власть. И о первом его приказе на посту капитана.

– Он послал Каймана Коллинза и семерых матросов на виллу. Они собираются ограбить Жозефину и слинять. Нас, я полагаю, бросят здесь.

Едва Уолтерс договорил, вдали затрещали выстрелы. Данн вообразил, как пираты вламываются в гостиную сеньоры.

Стрельба стихла. Спустя время в дом, ставший темницей, вошел иуда Тернер.

– Будь ты проклят, свинья! – крикнул Данн.

– Достаточно, Мозес. Ни к чему это! – Боцман воздел примирительно руки. – Ничего уже не попишешь. Ты погубил полсотни флибустьеров, я – всего лишь пытаюсь спасти выживших, помочь им вернуть удачу. Не держи зла. Шлюп на воде. Мы дождемся ребят и уплывем. У развилки вы найдете свои вещи. В лагуне стоит лодка. Это знак моей к тебе симпатии, Мозес.

Тернер вынул нож и по очереди перерезал веревки, привязывающие пленников к балкам.

– А теперь прощайте. И…

Боцман осекся. Кто-то пробежал мимо окон, в дверном проеме мелькнула испуганная, залитая кровью физиономия кока.

– Господи, – повторял он, пуча глаза, – господи боже…

Боцман сгреб кока в охапку, вышел из дома и прикрыл дверь.

Пленники переглянулись, изумленные.

– Он ходил с Кайманом на виллу, – шепнул Уолтерс.

– Тише! – шикнул Данн.

Из-за дверей звучал дрожащий голос кока:

– На нас напали! Эти негры – они не люди! Они – дьяволы из преисподней, клянусь! Я выстрелил в сердце черному бесу, а он продолжал переть на меня!

– Что ты мелешь, идиот? – ярился Тернер. – Где Коллинз? Где еще пятеро?

– Мертвы! – Кок был на грани истерики. – Их растерзали когтями ведьмины слуги! Разодрали им глотки! Но мы успели убить троих демонов, о да, мы целили в головы, и они умирали!

– К черту, – помешкав, сказал Тернер, – хватит жертв. Уходим, и пусть Бог уничтожит молниями этот чертов остров!

Голоса смолкли.

– Вы слышали? – спросил Снел. – Он сказал, что семерых убили на вилле. Кто пошел с Кайманом?

Уолтерс назвал имена. Отборные моряки. Жестокие пираты. Как исхудалые слуги могли их одолеть?

Тревога закралась в сердце свергнутого капитана.

Солнце спускалось к горизонту, когда они, избавившись от пут, вывалились из темницы. «Скиталец» пропал. Но обещанные мешки лежали на заросшей тропинке.

– Это ваше. – Уолтерс вручил Данну саблю. Ди Кон сунул за пояс тесак. В мешках нашлись личные вещи изгнанников, бутылка бренди, спички, табак, такелажный молоток Фэнси, пара ножей, рапира Уолтерса и компас.

– Выпутаемся как-нибудь, – сказал Снел.

Ди Кон сосредоточенно смотрел вглубь острова:

– Что это за чертовщина?

С холмов полз туман. Такого Данну не доводилось видеть. Облако, крадущееся на брюхе. Оно поглощало руины, дымные щупальца просачивались в щели и окна. Туман залил низину, где стояли завороженные пираты.

В густых клубах растворились силуэты товарищей.

– Томас! Уолтерс! – Данн закружился на месте.

– Я ничего не вижу, – глухо сказал помощник.

– Плеск волн! – крикнул издали канонир. – Идите на плеск!

Данн двинулся вслепую. Туман разошелся перед ним. На пятачке лежал матрос Снел. Подбородок запрокинут, а глотка разорвана. Метиса оседлала костлявая старуха в ночной сорочке: Данн признал Сусану, кухарку Жозефины. На фоне белого тумана, белой сорочки и серой кожи кухарки кровь была особенно яркой. Старуха не замечала Данна. Она прильнула к матросу и пила кровь.

Данном овладело желание избавить мир от этой богомерзкой твари. Он выхватил саблю.

– Слезь с него, дрянь!

Старуха зашипела. Ее окровавленное лицо рассекла вертикальная щель: от уха до уха разверзлась пасть, набитая зубами. Бельма полыхнули, как лампадки.

Данн рубанул наотмашь: индийская сталь снесла голову. Старуха мешком повалилась на Снела. Туман окутал тела.

– Капитан!

Данн побежал на звук и через минуту столкнулся с Ди Коном.

– Там пляж!

Они прокатились по склону, ладони закопались в песок. Вскочили тут же. Туман, как умный хищник, рыскал по холму. На побережье спускались тонкие нити.

Запыхавшийся плотник Фэнси волок к воде лодку.

– Где Уолтерс?

– Я тут, сэр. – Помощник тащил замшевую сумку и пистолеты, за плечом болтался испанский мушкет. Оружие из их схрона. Гранаты…

– Снел мертв, – отчитался Данн. – Чудовище… вампир разорвал ему горло.

– Мы видели их. Они прячутся в тумане.

– Слуги Жозефины?

– Слуги или ее личные дьяволы.

Из пальмовых зарослей раздался вой.

– Поторапливайтесь! – Данн взял у Уолтерса пистолеты. Помощник водил острием рапиры, готовый отразить атаку. Во мгле появились четыре силуэта. Они сходили на пляж, угловатые и остолбеневшие, вроде марионеток из кукольного театра, который Данн посещал в Уэльсе. Широкие линии ртов напоминали пасти глубоководных рыб.

Капитан нажал на спусковой крючок. Пуля попала в грудь одного из слуг, но не вывела из боя. Зарычав, вампир прыгнул. Данн выронил разряженный пистолет и пальнул из второго: свинец прошил лоб чудовища. Глаза погасли. Труп зарылся в песок.

Рядом сражались не на жизнь, а на смерть люди Данна. Старый плотник изловчился, поднырнул под лапой врага и ударом тяжелого молотка расколотил череп вампира, как тыкву.

Смеркалось. Туман стек на пляж и крался к воде.

Уолтерс, первоклассный фехтовальщик, нанес противнику не меньше дюжины ранений, но негр продолжал напирать.

Данн подлетел к дерущимся, сабля застряла в затылке слуги. Рапира Уолтерса пронзила глазницу. Кровь обрызгала пирамиду коптильни.

Ди Кон, победно заорав, раскрошил голову последнего вампира тесаком.

– Никто не ранен? – спросил Данн.

– Пара легких царапин, сэр. – Уолтерс заулыбался. – Зато мы…

Он не договорил. Что-то – будто сам туман! – вцепилось сзади и дернуло помощника в темноту.

– Уолтерс!

Данн кинулся к тому месту, где только что стоял помощник. Уолтерса и след простыл. Туман отступал, прихватив жертву. Уползал на холм. Рапира покачивалась, воткнутая в песок.

– Я иду за ним, – не раздумывая, сказал Данн. Он закинул на плечо мушкет и перезаряжал пистолеты.

– Куда? – угрюмо спросил Фэнси.

– В логово Рейны, – сказал Ди Кон.

Луна озаряла руины поселка. Трое мужчин шагали в тени пальм.

– Как Господь позволил существовать такому? – пробурчал набожный Фэнси.

– Господь тут ни при чем, – молвил канонир. – Бог не прижился на острове. Здесь иные боги.

– Вон они, – Данн указал на окутанную туманом виллу. Ворота были распахнуты, но охранялись.

– Еще трое, – прошептал Ди Кон.

– Троих убила команда Каймана. Мы – пятерых. Осталось пятеро, не считая Жозефины.

Канонир вытащил из сумки начиненные порохом и железом гранаты. Чиркнул спичкой и подпалил фитиль.

Граната полетела в темноту. Слуги оскалились. Не дожидаясь результатов, пираты выскочили из кустов. Громыхнул взрыв. Пороховой дым заволок поляну. Второй сосуд срикошетил от забора, разорвался у ног служанки. Третья граната изрешетила морду черного вампира стальным крошевом.

Сабля и тесак завершили начатое.

Но за левым плечом Фэнси материализовалась серая тень. Из пасти молодой негритянки текла слюна.

Плотник узнал о происходящем по округлившимся глазам товарищей. Повернуться и принять бой не успел. Растопыренные пальцы, как грабли, вонзились в его грудь. Рубашка треснула. Рука поползла вверх, чертя кровоточащие борозды. Когти вспороли шею и подбородок Фэнси. Кровь била фонтаном.

Все это заняло секунды.

Служанка облизала красные губы. В них, в губы, в клыки, в раскрытый алчный рот, Данн и выстрелил, кляня себя за нерасторопность. Пять трупов остывали у ворот.

Данн прочел над плотником короткую молитву, единственную, которую помнил. Всмотрелся в темные окна виллы.

– Давайте зажжем огонь.

Сломанная дверь повисла на петлях. Последняя граната бухнула, разметав софу.

– Уолтерс! Уолтерс, это мы!

Они пересекли каминный зал. Между гостиной и кухней был тесный проход, каменная лестница устремлялась во мрак. Ди Кон принес подсвечник, осветил лестницу. Плотник целился из мушкета в роящиеся тени.

– Уолтерс!

– Я здесь, капитан!

– Хвала небесам!

Подвал виллы был тесным и смердел, как гнойная шишка. С влажных стен спускались цепи. Ими были скованы двое: Уолтерс и скелет в лохмотьях.

– Сейчас! – Ди Кон передал Данну мушкет и несколькими ударами тесака разрубил ржавую цепь.

– Он был священником, – проговорил Уолтерс, кивая на скелет, – пастором в колонии. Жозефина рассказала мне. Или, точнее, Рейна. Я полагаю, настоящую Жозефину она убила, чтобы примерить ее плоть. Она живет, кочуя из тела в тело. Слуги – полукровки – защищают и кормят. Рейна пьет их кровь, когда на острове нет гостей.

– Придется ей сесть на диету, – рыкнул Данн, – мы позаботились о черных прихвостнях.

– Она планирует превратить нас в новых слуг.

– Вы читаете мои мысли, господа.

Флибустьеры застыли. Жозефина – нет, Рейна! – стояла в гостиной, театрально поглаживая оборки платья. Рядом с ней вытянулся по стойке смирно дворецкий.

– Вы и ваши мертвые будут служить мне на совесть. Жан!

Дворецкий шагнул к пиратам. Вдруг опал: груда одежды спланировала на паркет. Под ней что-то шевелилось, росло… из рукава выбрался краб величиной с ладонь.

– Чертова магия! – вскричал Данн.

А крабы ринулись из одежд целым потоком. Хитиновые лапы шуршали по полу, клешни щелкали.

Боль обожгла щиколотку Данна: клешня впилась в кожу, прокусив ботинок. Свинец заставил краба перевернуться в воздухе трижды. Дымящийся панцирь стукнулся об пол.

– Берегись! – Данн опрокинул стул, выстрелил. Серый краб обратился в клочья. Но его собратья копошились у ног, пытались ухватиться за штанину. Уолтерс давил крабов подошвами. Данн снял с плеча мушкет и поискал взглядом Рейну, но ведьма скрылась.

– С дороги! – Ди Кон подбежал к столу, рванул скатерть. Она спланировала на крабов. Канонир чиркнул спичкой. Материя занялась. Под горящей скатертью умирали дьявольские отродья. Корчились, складываясь в человеческую фигуру; Ди Кон схватил стул как топор и размозжил череп дворецкого. Искры заплясали над скатертью.

Уолтерс, не теряя времени, кружился по гостиной. Тыкал свечой в гардины, подпалил холст. На портрете появились язвы – дыры с тлеющими краями.

Огонь распространялся по дому, лизал оранжевым языком дубовые панели. Обугливались балки.

Пираты отступали в коридор.

– Ох, черт!

Рейна карабкалась по потолку, как краб. Шея выгнулась под жутким углом. Слюна капала в огонь и шипела.

Ведьма скинула одежды заодно с человеческим обликом. Она скорее напоминала крота или иного подземного жителя, с которого заживо содрали шкуру. Волосы липли к бугристым мышцам, лицо вытянулось в хобот, заканчивающийся тремя тонкими иглами.

Данн выстрелил. Отдача едва не повалила его на пылающий диван. Граненый ствол плюнул в чудовище. Оно заверещало и рухнуло вниз. Когти, похожие на абордажные крючья, царапали паркет.

Данн нащупал запасной патрон, разорвал зубами. Заправил порох в полку, зарядил. Рейна ползла вперед, пачкая пол слизью, а пираты пятились. Данн взвел курок.

Сноп огня брызнул в вампирскую морду.

Тварь распласталась у ног мужчин. Чуть подрагивали лапы, и дергалось опаленное веко над вытекающим глазом.

Мозес Данн, предками которого были вепри, вынул из ножен саблю и точным ударом снес Рейне голову. Из обрубка брызнула зеленая жижа; голова покатилась в огонь.

Вилла Жозефины пылала, окрашивая багрянцем руины и бухту. Данн, Уолтерс и канонир Томас Ди Кон стояли среди руин, наблюдая, как дымит крыша и пламя вырывается из окон.

У Данна заболели глаза, он перевел взор на свои ладони. Загрубевшие, мозолистые, руки капитана умели вязать узлы, накладывать бензели, сплеснем сращивать концы тросов, заделывать мусинги и кнопы, убивать людей и демонов.

По мизинцу полз рыжий муравей.

– Что дальше? – спросил Ди Кон.

На этот вопрос у Данна не было ответа.

Марина (8)

«Вот те на, – улыбалась Марина, шагая по прихваченному инеем асфальту. – В моем классе учится писатель! Если не забросит, уедет в Москву, поступит в Горьковский институт, прославит школу. Каракуц подавится своим Ломброзо».

День был морозным, но солнечным, в тон настроению. Успехи детей воспринимались как свои собственные.

«Прав дед, я прирожденный педагог».

Два месяца пролетели как два дня. На открытых уроках Кузнецова рассказала об изгнанных из Кремля интервентах, Марина – о патриотической лирике.

Подростки изводили коллег.

Кузнецова восклицала в учительской:

– Столяров мне говорит: вы сегодня рассказываете про демократию, а моим родителям рассказывали про коммунизм. Вся ваша история – пропаганда политических идей. А ничего, что я в девяносто первом в школу пришла? Или он полагает, мне восемьдесят?

Марина сочувствующе бурчала. Но на ее, Марины Фаликовны, уроках, мальчики вели себя отменно, а тот же Столяров выкарабкался из литературных троечников в хорошисты.

И оцарапывалась она только о завуча. Каракуц отчитывала за дежурства, не скупилась на шпильки.

«Наглядное оформление кабинета у Крамер оставляет желать лучшего…»

Заноза!

Мелкая, но пакостная. Да к черту ее.

Не успела Марина опомниться, наступили осенние каникулы. Снова опустели классы. Она съездила домой, повидалась с подругами, нагуляла жирок на маминых вкусностях. Дед снабдил парой дельных советов.

Горшин встретил солнышком, крикливыми рыночными торговками, собачьим лаем.

В воскресенье Марина решила посетить выставку, разрекламированную Любой Костровой. Прикоснуться к прекрасному.

У парфюмерии в торговом центре щебетали одиннадцатиклассницы. Полногрудые и задастые, переспелые, напомаженные – выглядят едва ли не старше Марины. Какой Серебряный век, когда в голове сплошные мальчики?

Ученицы поздоровались с Мариной.

«Опять я развешиваю ярлыки»…

Фанерный Джек Воробей возле магазина игрушек освежил в памяти разговор о пиратах.

Самотин, сын математички Ларисы Сергеевны, высокий, славный мальчик, разве что робкий: дедушка говорил о таких «перевоспитанный» – в смысле «воспитанный с излишком». Иногда и Марине следовало на время забыть про вежливость, научиться давать отпор хамам.

Паша Самотин, конечно, сам написал тот рассказ. Трюк с другом не прокатил.

Марина отозвала его после уроков.

– Я прочла «Островитянку».

– И как? – Серые глаза загорелись.

– Ты знаешь, мне понравилось. Проглотила на одном дыхании. Но, если автору интересно, есть несколько мелочей, претензий.

– Интересно! – Паша вынул блокнот.

– Эпоха, в которую происходят события, не определяется. Допустим, это конец XVIII века.

– И я так подумал.

– Эклектичность часто спасает автора. В тексте плавают различные виды кораблей, и я гуглила, читая.

– Гуглили? – Паша был польщен.

– И автору советую гуглить, – она сверилась со своими заметками, – каракк – парусное судно, распространенное в эпоху географических открытий. Но уже в XVI веке его вытеснил галеон.

Паша скрупулезно записывал.

– Шлюп – парусный корабль Британского королевского флота. Но у тебя шлюп – это шхуна. А шлюп и шхуна – разные вещи.

– Блин.

– Меня смутило сравнение морских брызг с мокротой. Как-то – фу, и натянуто.

– Уберем, – не расстроился Паша.

– Я сомневаюсь, что цепь можно разрубить тесаком, даже ржавую.

– Ага, сам колебался. – Он не заметил, как признал косвенно авторство рассказа.

– Я – профан в приключенческой литературе, но советовала бы послать новеллу на какой-нибудь сетевой конкурс. Их сегодня предостаточно.

Паша ушел, окрыленный. А всего-то надо говорить с учениками как со взрослыми. Не сюсюкать, не отмахиваться.

Эскалатор подвез на второй этаж. Торговый центр был безлюдным, магазины закрылись по случаю изгнания интервентов. Этаж населяли модники-манекены, стук Марининых каблуков гулко звучал в тишине. Ни персонала, ни музыки, ни радостного трепа о скидках. Марина оглянулась: девчонки тоже покинули ТЦ.

В атриуме на пересечении галерей располагались закусочные. Высоко вверху, под куполом, хлопал крыльями голубь. Птицы частенько залетали в пассаж, и посетители закусочных крошили им булки. Но, похоже, в этот полдень хлебные крошки голубю не достанутся. Пол галереи сиял стерильной чистотой, полуденное солнышко дробилось зайчиками в алюминиевых спинках стульев. Перевернутые стулья были водружены на столы. И хотя «Бургер-Кинг» работал, за буфетной стойкой Марина никого не обнаружила.

Она задержалась у полуголых манекенов в витрине. Расставшись с тем, чье имя нельзя произносить, она вышвырнула в мусорное ведро половину трусиков и бюстгальтеров: все, что он дарил, все, что с ним ассоциировалось. Вспылила, сглупила…

Шикарный комплект белья, черного, кружевного, заставил тяжко вздохнуть. Цены кусались.

«Ничего, подкоплю».

Голубь парил под световым фонарем между балочных конструкций. Точно удивлялся, куда это все подевались.

В доготовочном цеху «Бургер-Кинга» шипело масло. Пахло картошкой фри.

Марина пересекла фуд-корт, прошмыгнула за бархатную гардину с пришпиленной растяжкой «Музей восковых фигур». Паренек на кассе выдал билетик.

– Добро пожаловать.

Как Марина и подозревала, гастролирующий музей был бедноватым и провинциальным. Скульптуры – совсем не уровень Тюссо. Некоторые не идентифицировались без прочтения текста на табличке. Желтые лица, копеечная ткань…

Набор знаменитостей стандартный: Петр I, Майкл Джексон, Монро. Ни зрителей, ни экскурсовода. В отдельном зале – уродцы из Книги рекордов Гиннесса. Женщина-ваза, девушка со свиным пятачком, человек-краб.

«И зачем я сюда приперлась? Дешевки, и воняет плесенью».

Из глубины музея доносились приглушенные раскаты грома и сардонический хохот. Марина пошла на звук, толкнула двери с пришпиленной распечаткой «Дети до 16 в сопровождении взрослых». Она представила, как вводит семиклассников в коридор, озаренный красноватыми лампочками и стробоскопическими вспышками из боковых проемов.

Страшно не было. Было жаль потраченных денег. Марина заглянула в закуток, который оказался больничной палатой. Поддельное окно мигало, имитируя полыхание молний, и озаряло зашторенную койку. За марлей вырисовывался силуэт.

Марина поставила ногу на порожек. Сработали датчики. Марля отъехала, являя ее взору врача. Пренеприятный восковой тип замахивался бритвой. Халат и хирургическую маску усеивали красные точки. Безумные глаза – целых три штуки! – таращились на Марину, словно ненавидели за то, что она сделана из плоти и крови, а не из смеси липидов.

«В наших больницах и так бардак, а нарваться после наркоза на марсианского костоправа – совсем печально».

Динамики надрывались записанным хохотом. Пищала коробка, выдавая себя за медицинский аппарат. Хирург, судя по всему, замыслил ряд членовредительских пластических операций. Насильно вставить кому-то третью грудь или закачать силикон в мозг…

А ведь кто-то из учеников (не Нестор ли Руденко?) восторгался экспозицией. Ну и вкусы у поколения Z.

В следующей комнатушке ацтеки расчленяли женщину. Слава Кетцалькоатлю – единственному индейскому богу, чье имя Марина выговаривала, – организаторы не сопроводили сценку аудиозаписью. Фотообои изображали ступенчатую пирамиду. Краснокожие орудовали томагавками, как заправские мясники, разбирали на восковые части труп. Хулиганистые посетители повыдергивали перья из их головных уборов.

– Ладно… – буркнула Марина. – Экскурсия завершена.

Она зашагала обратно по коридору, но, глянув влево, поняла, что перепутала направление. Вместо больничной палаты увидела лабораторию, напичканную колбами. Орангутан с обритым черепом оседлал ученого и душил его. При этом пыльное чучело посматривало стекляшками глаз на Марину.

– Простите, ошиблась дверьми.

Ошибиться в полумраке было немудрено. Марина сменила маршрут. Минуя ацтеков, мысленно отшутилась песенкой Федора Чистякова о настоящем индейце и тем самым отвлеклась от возникшего в животе холодка. Разве ацтеков было четверо, а не пятеро?

«Ага, пятый ожил, чтобы снять с тебя скальп. Ему подсобят подопытный орангутан и инопланетный Айболит».

В палате врач заходился театральным смехом. Табличка, не замеченная раньше, поясняла, кто именно зверствует в комнатушках. Марина ничуть не огорчилась тому, что обделила вниманием «гипнотизера-душителя и призрачного ковбоя с лассо».

Она выбралась в зал знаменитостей и утерла лоб. В задрапированном углу пылились четыре фигуры. Первый – Цой, второй – без очков не поймешь, третий – Распутин, четвертый вообще карлик.

Марина сфотографировалась с лидером группы «Кино». Соседом оказался Аль Пачино, любимый мамин актер. Селфи! Чиз!

Вот Распутин в красном подпоясанном кафтане, патлы падают на плечи, распятие сверкает камушками.

Марина повернулась к карлику, но последняя фигура испарилась.

А была ли она там?

Марина полистала фотоальбом. Была. Лилипутская фигурка позади Аль Пачино.

Недоумение сменилось тревогой, обуявшей ее еще в отделе убийц. Занавес шевельнулся. Кто-то пробежал между драпировкой и стеной. Орангутан с выбритой черепушкой? Или ацтек с томагавком?

«Ясно же, розыгрыш».

Марина зашагала к выходу, опасаясь, что из кунсткамеры выскочит какой-нибудь переодетый шутник.

– Возвращайтесь, – сказал кассир.

«Фигушки. Как говорит Кузнецова: кто бывал на педсоветах, ужастиков не боится».

За двадцать минут в торговом центре людей не прибавилось. Никого на лавочках крытой террасы, у бесхозного автомата с попкорном, возле лотков с бижутерией. Детская комната за плексигласовым стеклом не оглашалась смехом, игровые лабиринты и надувной замок тщетно ждали малышей. И двухметровый тираннозавр Рекс потупил зубастую морду, заскучал.

Марина направилась к туалетам.

Вдыхая аромат клубничного мыла и моющих средств, нырнула в кабинку. Щелкнула замком, спустила до колен джинсы.

Как так: педагог, презирающий детей? А Каракуц – презирает. Оценки важнее знаний, показушное благополучие превыше всего. Отстрелялся, выгнал взашей выпускника, главное до пенсии просидеть в тепле.

Восковые болванчики-индейцы – и то человечнее.

«А может, это мне, вчерашней студентке, пискле, легко судить?»

В туалет вошли посетители. Марина улыбнулась, представив ожившую статую, безумного старца Распутина. Что такого? Утомился в музее, косточки размял.

Шаркающие шаги остановились у ее кабинки.

«И чего?»

Улыбка увяла.

«Дальше иди!»

Дверная ручка дернулась вниз. Марина сжала кулак, комкая гигиеническую салфетку.

– Занято!

Незримая хамка – женский же туалет! – не унималась. Дергала ручку, толкалась. Марина услышала прерывистое хриплое дыхание.

Фантазия изобразила Распутина, скребущего дверь кривыми когтями; орангутана, елозящего по ластику восковой мордой, черным языком.

– Какого черта?!

Марина подтянула джинсы.

«А если, – подумалось, – она – он, оно – залезет в кабинку сверху, упадет на меня, накроет собой?»

– Я вызову охрану!

Подействовало. Дверца перестала трястись. Ноги зашаркали к следующей кабинке. Марина щелкнула замком. Не стала мыть руки.

«Глухонемая, наверное, – объяснила себе попытку взлома. – Или сумасшедшая».

Почему-то не оставляла навязчивая мысль о карлике. И о том странном ребенке, которого она видела в школе как-то вечером. Ребенке с улыбкой до ушей.

На столешнице в атриуме, раскинув крылья и выпятив грудку, лежал дохлый голубь. Сквозняк сдул облачко перьев к ногам Марины.

«Долетался, бедолага».

С испорченным настроением она съехала на первый этаж. Каблуки застучали по свежевымытому керамограниту. Сенсорный датчик сообщил о присутствии человека электроприводу, створки автоматической двери расползлись, выпуская в ноябрьский день.

…Дома почему-то пахло плесенью и воском.

Рязан

В этом году Рязану чертовски везло. Он распрощался с дебильными учителями, поступил в шарагу, встретил нормальную девчонку. Реже бывал дома, реже слушал визг матери. Не новая жизнь пока, но взлетная полоса для новой жизни. Разогнаться и, промчав армейскую службу, приземлиться в Москве.

Горшин обойдется без него, а он – без опостылевшего Горшина.

Мучили финансовые вопросы, нищенская стипендия не давала разгуляться, побаловать малую. А маман совсем перекрыла кислород. Но и тут Рязан надеялся на лучшее.

И надежды сбылись. Помощь пришла нежданно-негаданно, на улице, возле водокачки.

Забулдыга Игнатьич окликнул, завел беседу. То да се, не желаешь поправить финансы?

– А ты, что ли, спонсор? – скривился Рязан. Щуплый мужичок в фуфайке вызывал брезгливую усмешку.

– Костров, – понизил голос Игнатьич и воровато оглянулся.

– Директор?

Проснулся интерес.

– Между нами?

– Нем как могила.

Игнатьич задымил папиросой, Рязан прикурил «Мальборо».

– Из столицы, – сказал Игнатьич, – прислали компьютеры. Конкурс мы выиграли или что. А Костров решил: зачем нам они? Есть же старые. Чего добру пропадать? Короче, про компьютеры никто не знает. Они в подвале. Велено вывезти ночью к Кострову на дачу. Машину подгонят, я – за грузчика. Но, боюсь, не справлюсь сам, спина. Подсобишь – одна коробка тебе.

– А что там? – Рязан моментально вспотел. Застучали в голове счеты, зазвенели монетки. – Хлам какой-то списанный из девяностых? ЭВМ?

– Говорят, новейшие. Целое состояние. Пер бы Костров себе на дачу дерьмо? Он бы его деткам отдал, нехай учатся.

– Я в деле, – с ленцой сказал Рязан. – Чисто мышцы размять.

– Знал, что тебе можно доверять. В полночь к школе приходи. Но – никому! Вопрос щепетильный.

«За такие вопросы, – думал Рязан, поднимаясь на холм, – люди едут лес валить. Хорошенькое дельце – директор, Борода, весь из себя порядочный, тырит у государства, у малышни, компы, и в ус не дует».

Рязан понимал самокритично, что не уродился мозговитым парнем. Но напрягал извилины, панически соображал, что и как, кроме компьютера, бонусом извлечь из сегодняшнего гешефта.

Знания – сила, так вроде?

А знание о грязных тайнах директора – сила особая. На ней и до Москвы долететь – как два пальца об асфальт.

Игнатьич впустил в школу.

– Где машина?

– За углом.

– Слышь, я тут прикинул. Маловато – один комп. Пусть денег добавит.

– Я Кострову позвоню, спрошу. Он не жадный.

Рязан ухмыльнулся.

Завтра повезет малой цветы и какую-нибудь безделушку. Бабы это любят.

У кабинета трудов – единственного предмета, кроме физкультуры, который ему давался, – ужасно зачесались глаза. Рязан потер веки, поморгал. Левая ладонь зудела. Зуди-зуди.

Игнатьич открыл желтую дверь, и они спустились в подвал. Здесь пахло мочой, зверинцем, животными.

– Свиней разводите?

Игнатьич не ответил. Посеменил к шкафу.

– А коробки где? – Рязан осмотрел озадаченно голый пол.

– Туда иди, – махнул налево Игнатьич, – я Кострову звякну.

– Учти, дед, – сказал Рязан, ступая по цементу, – за то, что я уже свое время потратил, будете мне возмещать.

В темноте за трубами шуршало и царапалось.

Рязан увидел Лицо.

А еще – глубоко внутри – он увидел реки гноя, череп быка с тремя глазницами и тремя рогами, дерево, на ветвях которого росли младенцы. Челюсть отвисла.

Сзади что-то толкнуло, некий твердый предмет преодолел преграду, отозвавшись теплотой и сосущим неприятным ощущением в правом плече. Рязан обернулся – показалось, что он отдирает от Лица на стене свои приклеившиеся глаза, будто корку от заживающей раны.

Позади стоял Игнатьич.

«Чем он меня… пихнул?»

Рязан потянулся за спину левой рукой. Пальцы коснулись рукояти. Нож торчал из – под лопатки.

Рязан кашлянул, на языке появился медный привкус, а зубы стали розовыми.

– Ах ты, мудак!

Он ударил левым кулаком – прямо в скулу. Старик отлетел к партам. Рязан намеревался добить ботинками, но боль пронзила от грудины до кончиков пальцев.

«Позже… разберемся».

Шаркая ногами, прогнув спину, Рязан пошел к лестнице.

«Это он меня за внука… имбецила… пером… за то, что „Зиппо“ у него отобрал…»

В коридоре Рязан упал на четвереньки. Пробитое легкое сипело. Промокла куртка, изо рта текло. Он пополз, а в кабинете трудов отворилась дверь, рослая фигура загородила свет.

Рязан напряг зрение.

– Сан Саныч!

Трудовик наклонился. Шершавые ладони накрыли бритую голову Рязана.

– Сан Саныч, меня… ножом…

– Скоро все пройдет, – пообещали ему.

Большие – действительно большие! – пальцы уперлись в трепещущие веки Рязана. Сан Саныч нажал, и мир взорвался красными фейерверками. Пальцы выдавили глаза, но не остановились.

Паша (7)

Уроки Антона Павловича Прокопьева были любимыми у большинства школьников. Ни таблиц, ни формул, знай себе рисуй яблоки и груши, а после девятого класса просто слушай про стародавних художников. На ИЗО и МХК Прокопьев разрешал готовиться к точным и сложным урокам коллег. Главное, не шумите.

Ухоженный, с артистической бородкой, в шейном платке, Прокопьев вызывал добродушную усмешку. Если и сплетничали про его предполагаемую ориентацию, то тихо и не зло. Даже самые отъявленные хулиганы вроде Рязана или Желудя не хамили Антону Павловичу и не подначивали в открытую.

– Прикоснемся к прекрасному. – Прокопьев щелкнул мышкой. На демонстрационном мониторе появился голый мужик. Девочки захихикали, осклабились многозначительно парни.

– Не маловат ли?

– Такие детали обсудите во внеурочное время. Нас интересует картина в целом. Кто назовет мне имя данного красавца?

– Адам!

– Другие версии?

– Это Давид, – сказала Инга. Паша целовался с ней в восьмом классе, но влюбленность давно угасла, сердце остыло.

– В точку! А кто автор скульптуры?

– Микеланджело.

– Спасибо, Инга. Микеланджело Буонарроти – величайший мастер эпохи Возрождения. А Давид…

– Додик, – вставил Руд с задней парты.

– Господи, как смешно, Руденко. Давид – библейский персонаж, второй царь израильского народа, но наибольшую известность, как говорится «хайп», ему принесла битва с Голиафом. Филистимлянин Голиаф был ростом с нашего Кострова, а Давид, допустим, моего роста.

– Вы бы Кострова не побороли, – прокомментировал Руд.

– Я бы не пытался, – сказал Прокопьев и поводил мышкой. Картинка сменилась. – Базилика Сан-Пьетро-ин-Винколи, также спроектированная Микеланджело.

Руд спросил про художника Сплинтера.

– Не было такого художника. Ни Сплинтера, ни Шреддера.

На мониторе возник Иисус.

По коже Паши пробежал холодок. Иллюстрация напомнила ему кое-что…

Подвал. Морда Зивера на стене. Нет, между Зивером и Христом не было ничего общего. Кроме линий… словно это не рисунок, а рентгеновский снимок.

– Простите, – склонился над ноутбуком Прокопьев, – не тот файл.

– А как нарисована эта икона? – спросил Паша.

– Это не икона, – сказал Прокопьев. – Это Туринская плащаница. Ученые спорят много лет по поводу техники. Христиане верят, что в это льняное полотно заворачивали распятого Иисуса. Лицо и тело якобы отпечаталось на ткани.

– Разве, – сказал Проводов, – нынешние технологии не позволяют найти ответ?

– Любой ответ может быть оспорен. Радиоуглеродный анализ…

Паша уставился в тетрадь.

Зивер отпечатался на стене, как Иисус на погребальной накидке. Бетон был его саваном.

Паша расчертил страницу синей пастой.

Сегодня ему снилось, что он вновь спустился в подвал. С потолка сочилась кровь. Лампу выкрасили в багровый цвет, все кругом стало багровым. Во сне Паша знал, что Зивера кормили.

Божество смотрело торжественно и злобно. Омытое кровью, но все еще голодное.

– Я расту в бетоне, – сказало оно трещиной рта. – Скоро я созрею и приду к тебе.

Стена начала разваливаться. Куски падали к ногам Паши. Длинная когтистая лапа вылетела из дыры на месте лица – Паша проснулся в поту за секунду до того, как когти располосовали его горло.

Ручка чиркнула по бумаге, рисуя рот. Раздувшиеся ноздри двумя жирными пятнами. Носогубные складки…

Совершенно не то!

Паша перелистнул на чистую страницу. Закусил губу. Где-то далеко, за толщей бетона, вещал Прокопьев. Эпоха Возрождения…

Возродись…

Ручка скользила, покрывая клеточки толстыми линиями. Ноздри, носогубные складки, нос.

Не то!

Паша вырвал страницу – на скобах остались клочки бумаги.

Рука бешено двигалась, ребро ладони посинело от чернил. Наконечник ручки вспарывал бумагу.

– Начало Высокого Возрождения датируется тысяча пятисотым годом… Из Флоренции эпицентр культуры перемещается в Рим…

«Заткнись, – подумал Паша. – Заткнись на пять минут, вонючий женоподобный пидор».

Он зажал ручку в кулаке и выводил глаза. Слюна капнула в центр чернильного зрачка.

Пашу осенило. Он зубами скрутил колпачок, извлек стержень, отломал пишущий наконечник. Подул в трубочку: чернила закапали на страницы. Паша закрыл тетрадь и сразу открыл.

Страницы напоминали тест Роршаха. Из клякс сложилось лицо. Рот, ноздри, носогубные складки.

– Самотин?

Красное капнуло, растеклось по картинке.

– Самотин, боже, у тебя кровь из носа идет!

Красная струйка покатилась по лбу Зивера, разделилась на два ручейка и заполнила глаза.

Марина (9)

Спецтехника расчистила Советский проспект, возвела вдоль тротуаров сугробы. В центре дворники разбросали песок, но уже за мемориалом и церковью Марина поскальзывалась на каждом шагу. С монохромных серых небес сыпались снежинки.

Переодевшись в белое, Горшин похорошел. Замаскировались выбоины, разбитая дорога, ведущая к экопарковке.

Запорошило снегом постамент и танк.

Мечталось о новогодних праздниках, мамином оливье.

Марина шагала по улочкам частного сектора. Тявкали цепные псы, нарушая торжественную звонкую тишину.

За два с копейками месяца Марина усвоила, что работа учителя не исчерпывается образованием и воспитанием детей. Отчеты и показатели были важнее реальных знаний. Каракуц чуть ли не за руки хватала, заставляя ставить липовые пятерки искусственно выращенным медалистам. В ответ на несмелые протесты фыркала: «Прочтут они вашего Булгакова когда-нибудь – почувствуют необходимость и прочтут. А сейчас нам нужны отличники, а не специалисты по Булгакову».

И почему в институте не изучают «бюрократологию»?

Марина сверилась с запиской. Седьмой переулок, дом два. Могла бы догадаться.

За высокой оградой возвышался домина из розового камня. Во дворе полнотелая женщина кормила собаку. Заметила Марину, помахала.

– Вы к нам?

«Не по собственному желанию», – подумала Марина устало.

– Айдар дома?

– Где же ему еще быть? – Мать Тухватуллина подбоченилась. – Ну как он? Не изводит вас?

Марине было грех жаловаться: по сравнению с другими учителями, с ней Тухватуллин вел себя ангельски.

«Это тебе огромный плюс как педагогу», – говорила Кузнецова.

– Мы нашли общий язык, – сказала Марина, проходя за родительницей в роскошную гостиную.

– Айдар! – крикнула женщина. – К тебе классный руководитель пришла, – она указала на дубовую лестницу, – поднимайтесь.

В субботу Тухватуллин отобрал у мелюзги санки и скатился с холма, стоя на них как на скейте. Результат: закрытый перелом малоберцовой кости.

– Привет. – Марина вошла в комнату Айдара. Логово ученика рисовалось бардачным, но на деле было уютным и опрятным. Хозяин сидел за компьютером. К стене прислонились костыли. – Я тебе витаминов принесла.

Марина вручила пакет с фруктами.

– Зачем, – пробурчал Айдар, хмурый, смущенно убравший под стол загипсованную ногу. – Бананы? Мне отец мангустины привез. Ели мангустины?

– Нет.

– А лонган?

– Не представляю, что это. Но твой папа – молодец.

– Зря вы тратились. Зарплата-то у вас – ерунда.

Сказанная тринадцатилетним барчуком правда неприятно резанула.

– Мне хватает, – натянуто улыбнулась Марина.

– Сколько вы получаете?

– Прилично. – Она постаралась перевести тему: – Как нога?

– Доктор сказал, у меня кости хрупкие. Не хватает кальция. А вы мне сегодня снились.

– Серьезно?

Колючие глаза мальчика сверлили переносицу. Кем он станет, когда вырастет? Начальником? Чиновником? Наверняка…

– Мне снилось, что вы умерли, и мы всем классом пришли вас проводить.

«Дрянной же ты ребенок, – подумала Марина, – жестокий, разбалованный».

Хотелось поскорее оказаться на свежем воздухе.

– Умирать я не собираюсь, – сказала она с вымученной улыбкой. – Рановато. А тебе советую не говорить взрослым такие вещи.

– Это же просто сон. И вы были миленькой. В гробу.

– Ладно, Айдар, я, пожалуй…

– Не уходите, – внезапно попросил Тухватуллин. – Хотите, мультики посмотрим? Видели «Мистера Пиклза»? Там так круто матерятся. – Он беззвучно, одними губами, привел пример крутого мата.

Что же ответить-то? Чему учили в университете?

Она решила пропустить ругань мимо ушей – пусть смотрит что хочет. Пусть его воспитывают мама с папой.

– Я не люблю мультики, – уже без улыбки сказала она, – и не люблю, когда матерятся.

– Папа постоянно матерится.

«Не удивлена».

– Кричит на подчиненных по телефону. На маму.

– Твои родители ссорятся?

– Они ненавидят друг друга. Если бы не я, они бы не женились. Мама залетела.

«О боже», – мысленно застонала Марина. Она оказалась не готова к таким беседам. Намеревалась вручить долбаные бананы и сбежать.

– «Залетела», Айдар, это очень грубо. Особенно по отношению к своей маме. И к тому, что она забеременела тобой.

– Большое дело, – хмыкнул Тухватуллин. – Швец нам рассказывала про презервативы. Купил бы их папа, не пришлось бы страдать.

«Он себя ненавидит, – осознала Марина, – винит за развод родителей».

– Контрацепция – это здорово, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Но дети – смысл жизни, – банальность вязла на зубах. Отступать было поздно: – Ты – смысл жизни мамы и папы.

– Я – дерьмо, – спокойно произнес Айдар. – Я – ошибка.

– Кто тебе такое сказал? – изумилась Марина.

– Никто. Сам додумался. Вы так не считаете?

– Конечно нет.

– Я думал, вы – другая.

– Какая?

– Честная. Вас разве не предупреждали заранее, что в седьмом классе учится такой Тухватуллин, и он – чудовище?

Марина открыла рот. Что говорить? Солгать? Сама же минуту назад про себя «дрянным» обозвала.

– Айдар…

– Вот! Предупреждали. Меня учителя на дух не переносят, за спиной шепчутся, а в глаза сказать не могут. Терпят. Потому что папа в спортзал маты купил.

– Неужели, – завелась Марина, – ты правда считаешь, что мне есть дело до матов?

– Вам – нет. Но Каракуц вас науськала: «Тухватуллина не тронь».

Умный пацан. Умный и одинокий, оттого злой.

– Мне нравится, что ты – личность. Это для меня главное, а не Каракуц.

– Джеффри Дамер тоже личность. И Тэд Банди.

– Кто?

– Серийные убийцы. Американские.

– Ну и примерчики.

– Марина Фаликовна, вы сами решили меня проведать? Или Костров заставил, а вы охали: «За что мне это»?

– Сама, конечно.

Ложь! Ложь! Ложь! От лжи было противно на душе.

– Понятно. – Тухватуллин словно мысли ее прочел. Темные, взрослые не по годам глаза погрустнели. – Идите, Марина Фаликовна. Не мучайте себя. За бананы спасибо.

«А ведь он тысячу раз прав, – думала Марина, балансируя на льду, – и про меня, и про Каракуц. Что лебезим перед папашей-спонсором, откупаясь оценками. И что навесили ярлыки, не разобравшись, не спросив, отчего он так щетинист. Бананы лицемерные притащила – как „подавись“!»

Подошва скользнула, Марина нелепо замахала руками, приложилась задницей об лед.

– Так мне и надо, – процедила она сквозь слезы.

Костров (7)

На четырнадцатом году брака у Кострова появились секреты от жены, не сказать что маленькие. Страшные, клыкастые секреты, способные разорвать в клочья. Глодать кости и высасывать мозг.

Он принял правду. Стихийный агностик, насмехавшийся над экстрасенсами из телепередач, над бабушкиными суевериями, он понял абсолютно четко: на вверенной ему территории завелось чистое зло. Банальный прорыв трубы разбудил что-то темное, доселе дремавшее под землей. Вымышленный психолог лгал, и Костров нуждался в экзорцистах, а не в мозгоправах.

Простой взгляд на Нечестивый Лик отравил его. Впустил в привычный мир чудовищ.

В оранжерее он видел льва. Из плоти и крови – разбитый горшок тому доказательство. Но в то же время лев был частью пробудившейся темноты. Как и ночные кошмары, и галлюцинации, преследующие Кострова.

Смирившись, директор избавился хотя бы от одной проблемы. Он не сумасшедший. Не факт, что доктора подтвердят это, вздумай он рассказывать о львах в оранжерее.

Но он никому не рассказал.

Жена, волновавшаяся за его здоровье после «постельного» инцидента, успокоилась. Он выглядел бодрым, удивительным образом он и чувствовал себя значительно лучше. Словно лев расставил все на свои места. Целуя Любу, гуляя с дочерью, занимаясь должностными делами, он параллельно вел собственное расследование.

Сворачивал вкладку с сайтом министерства и читал статьи о порче, проклятиях, фантомах. Кенийский охотник, убивший льва, был найден растерзанным в запертом доме. Жителя Дрездена преследовал демон: инфернальное лицо мерещилось всюду, складываясь из мозаики в театре, из ветвей деревьев, из узоров инея на стекле.

Особенно Кострова интересовали две темы: аномалии в прошлом Горшина и рисунки, сводящие зрителя с ума.

Город не был богат мистическими историями.

В две тысячи втором охотники нашли в лесу причудливый каменный диск – по мнению уфологов, деталь летающей тарелки. В девяносто седьмом пилот военного истребителя, совершавшего учебный полет, наблюдал над Горшином скопление неопознанных объектов.

На этом – все.

Поразмыслив, Костров вычеркнул инопланетную версию.

Зато запрос про рисунки, обладающие сверхъестественным влиянием на человека, Гугл удовлетворил с лихвой. Целая галерея зловещих полотен.

Самая известная картина американского художника Стоунхема называлась «Руки сопротивляются ему». Тревожный сюрреализм с мальчиком, куклой и детскими ладошками. Первый владелец картины, актер, игравший в «Крестном отце», скоропостижно скончался, как и искусствовед, первым оценивший ее. Полотно очутилось на свалке, где его подобрала семья, вскоре заметившая, что персонажи «Рук» перемещаются. Установленная камера с датчиком движения включалась несколько раз за ночь. Балуют ли малыш и его кукла в новом доме у чикагского коллекционера – история умалчивала.

Другим проклятым полотном был «Плачущий мальчик» испанца Браголина. По легенде, натурщику, сыну художника, никак не удавалось заплакать, и горе-папаша искусства ради зажигал перед его лицом спички – мальчик боялся огня. Слухи, что Браголин сгорел заживо, опровергает Википедия (он умер в тысяча девятьсот восемьдесят первом от рака пищевода). «Плачущая» картина, говорят, опасна: дома, где висели репродукции Браголина, сгорали дотла.

«Водяные лилии» Моне, «Венера» Веласкеса, даже «Мона Лиза»: картин с дурной репутацией – пруд пруди.

Но то картины на холсте… нарисованные людьми…

«А почему, – задумался Костров, – подвальный Лик не мог быть нарисован? В особняке жил художник, Стопфольд».

Чувствуя, что напал на след, Костров забарабанил по клавиатуре. Скачал мемуары посещавшего Горшин врача.

«…Г. С. презентовал новую картину. „Монах-отшельник“. Ужас ужасный. Вместо монаха – некое чудище, прожигающее буркалами публику. Дамы покинули гостиную – смотреть на полотно гадко и неловко…»

Похоже на описание Лика? Да, и прожигающий взгляд, и неловкость, вызываемая им.

Допустим, Стопфольд нарисовал в подвале портрет, который исчез со временем, но после потопа проявился, как симпатические чернила…

Теория рушилась, не успев оформиться. Бетон в подвале родом из СССР…

Погруженный в раздумья, директор вышел в коридор. Знали бы коллеги, чем он занят. Но коллеги не спускались в подвал. А кто спускался?

Тиль и Игнатьич. Повлиял ли на них жуткий портрет?

Тиль определенно изменился. Избегал Кострова, улыбался себе под нос, бродил неприкаянный по школе. Игнатьич где-то умудрился заиметь фингал, Костров потребовал, чтобы он носил солнцезащитные очки, не позорился при детях. Но в остальном слесарь был прежним, нормальным.

«Кто же ты?» – спросил Костров притаившуюся внизу тьму.

Идущий мимо Прокопьев предложил пообедать. Директор отказался – не до того. Заглянул в библиотеку.

– Не помешаю?

– Что ты. Ищу рецепты на вечер. Приготовлю нам папарделли.

– Гороховый суп?

– Нет, дурачок. Яичную пасту.

Он притворил за собой дверь. Люба поманила жестом.

– Выдалась минутка.

– Целуй меня, пока никто не видит.

Вспомнилось, как тринадцать лет назад они зажимались по углам, прячась от Каракуц.

Он обнял жену, чмокнул в губы.

– Как там мэрия?

– Воюю. – Костров сел напротив Любы.

Если в школе действительно есть нечто потустороннее, оно угрожает не только ему, но и его семье. Настеньке…

– Люб, а ты не в курсе, когда сносили старое здание, подвал разобрали по кирпичам?

– Вовсе нет. Его забетонировали. Пол залили цементом.

– Получается, под бетоном – стены особняка?

– Получается, так. А что?

– Да ничего… – Он перевел задумчивый взгляд вправо: что-то крупное стукнулось в окно. – Пытаюсь понять…

Предмет величиной с указательный палец ударился о стекло и прилип.

Костров встал, подошел к окну.

– Чем займемся на выходных? – спросила Люба. – Не хочешь погулять по лесу втроем?

– Отличная идея.

Костров поскоблил ногтем стекло. Снаружи трепыхалось желто-черное насекомое. По обледеневшему подоконнику прыгало второе.

Бам! – третье врезалось в стекло, и Костров вздрогнул.

– Что ты увидел?

– Ничего.

Он склонился к подоконнику.

Четвертое насекомое прыгнуло на карниз. Пятое, шестое, седьмое. Черные и желтые тельца вылетали из снежной завесы и стучали о двойное стекло так, что Люба должна была услышать. Но она не слышала.

Саранча атаковала окно.

Дверь грохнула за спиной окаменевшего Кострова, в библиотеку ворвалась секретарша. Люба приподнялась, удивленная:

– Что стряслось, Ир?

– В столовой! – выкрикнула секретарша, пуча глаза.

– Говори толком.

Костров посмотрел отупело на побелевшую Иру, снова на окно. За стеклом не было насекомых. Их не могло там быть посреди ноября.

– В столовой…

– Драка? Что?

Секретарша уперла в бедра кулачки и сказала:

– Баба Тамара убила в столовой кучу народа.

Тамара (3)

В кармане лежала баночка из-под детского питания. Тамара любила иногда побаловать себя яблочным пюре. Но сейчас в баночке плескалась жидкость, вытекшая из трещины в бетоне. Божья слюна.

Прозвенел звонок, дети покинули коридоры. В столовой одиноко пил чай учитель рисования.

От счастья кружилась голова. Улыбаясь, Тамара вошла в пищеблок.

– Привет, девочки.

– Здравствуйте, тетя Тамара.

На кухне пахло корицей. Повариха Оля Зайцева чистила картошку. Ее сестра Катя нарезала лук. В сотейнике кипели голубцы, в печи румянились булочки.

– Что сегодня на первое?

– Суп с курицей.

– Вкуснотища.

Тамара ощупала баночку сквозь карман. Близость Бога придавала сил.

Забот у Тамары теперь было множество. Кормить Господа – самая сложная, ел он плотно. С молочка перешел на кровушку. Сначала Сан Саныч привел в подвал проститутку, потом Игнатьич заманил бывшего ученика Рязана. С Рязаном случилась оплошность – едва не убег. Но Бог хранил, удалось предотвратить.

Благо Господь не оставлял объедков. Стена, как губка, впитывала кровь, мясо, волосы. Перетирала кости. Труп уходил в бетон за ночь, утром Тамара находила лишь изодранную окровавленную одежду. Уносила в лес и сжигала.

Ей было жаль и девку, и балбеса Рязана, как бывает жаль человека, которому даешь тяжелую, но выполнимую работу. Бог обещал воскресить их, как только покинет стену. А это – чувствовала Тамара – произойдет в скором времени.

И тогда весь мир преобразится, как преобразилась она сама, и Сан Саныч, и пьяница Игнатьич.

Недавно внучатая племянница родила деток. Троих, по очереди. Семя приживалось сразу, живот рос на глазах. Детки были сладкоежками: беременная Лиля питалась одной халвой. Неделю вынашивала каждого, рожала легко. Черная жижа брызгала из чрева, малыш выползал, помогая себе лапками. Улыбался, в свете ночника блестели зубы. Тройняшки были ангелами, посланными защищать Бога от недоброжелателей, от тех, кто с дьяволом заодно. Когда школа закрывалась, они носились по этажам, хихикали и скреблись. Дополнительные хлопоты: до прихода учителей убрать дерьмо, катышки крысиного помета, валяющиеся тут и там.

«Негодники», – ласково охала Тамара.

Лиля хорошо держалась. Девятнадцать лет была слепым несмышленым котенком, а испив слюны, прозрела. Увидела, как устроено все и кто это создал.

А другие слепцы? Они же тоже детишки Тамары – каждый школьник.

Тамара сняла крышку с крупногабаритной, помеченной цифрами, кастрюли. Вдохнула аромат. Стоя к поварам спиной, в кармане откупорила баночку, осторожно вынула.

Это было ее собственное решение. Проявить инициативу, услужить волшебному Лицу. Чтобы не только она, не только Игнатьич, но и малыши, и учителя впустили в свою душу свет.

Тамара улыбнулась и вылила в бульон слюну.

– Что вы делаете? – спросила Оля Зайцева.

– Ничего. – Она спрятала в карман пустую банку. Повернулась. Повариха преградила путь. Сдула выбившуюся из-под шапочки прядь, уткнула кулаки в бока.

– Что вы туда вылили?

– Я только понюхала, – оправдывалась Тамара. Сердце заколотилось учащенно, забегали глазки.

– Кать, она какую-то дрянь в суп плеснула.

– Девочки, вы чего…

– Дай сюда банку! – потребовала повариха.

– Это водичка была. Густоту разбавить.

– Дай! Сюда! Банку!

Зайцевы наступали, хмурясь.

– Хорошо, хорошо! – Тамара подошла к столу. Во рту пересохло. Что же она наделала? Зачем не послушала Господа, поторопилась, побежала впереди паровоза? А если они не поймут? Из-за ее глупой нетерпеливости откажутся принимать Бога? Если узнают о Боге, а Он не будет готов?

«Господи, прости меня! – взмолилась Тамара. – Я как лучше хотела!»

Она схватила за ручки тележку для противней и толкнула в сестер.

– Ах ты ж…

Тамара ринулась к выходу. Катька Зайцева вцепилась в плечо.

«Ради тебя, Господи, живу, и умру ради тебя!»

Взгляд уперся в висящие над столом ножи. Она пихнула Катьку локтем, так что у той клацнула челюсть. Сорвала с крючка тесак. Лезвие рассекло воздух… и подставленную ладонь Катьки. Брызнула кровь. Эх, ею бы Боженьку напоить…

Катя верещала, прижав кисть к груди.

Оля ошарашенно моргала.

На мгновение Тамара очутилась в подвале. Лицо вздувалось и шевелилось на стене. Нарисованные зрачки вращались в глазницах.

– Убей их, – проскрежетала трещина рта.

Тамара крепче стиснула рукоять.

– Убью вас!

«Убей».

– Убью!

Она наступала, чертя острым лезвием зигзаги.

Оля ринулась к печи. Тамара атаковала, чиркнув тесаком. Наточенная кромка распорола белый халат и плечо. Тамара зарычала, тыкая ножом в дернувшуюся было Катьку – та отпрыгнула.

«Режь! Режь! Режь!»

Тамара накрутила волосы Оли на кулак, впечатала повариху в посудомоечную машину. Занесла лезвие.

Она не слышала, как учитель рисования Прокопьев влетел на кухню, мигом оценил ситуацию и схватил первое попавшееся под руку – разделочную доску.

Тесак пошел вниз, метя в горло кричащей Зайцевой.

Разделочная доска рубанула по затылку, останавливая лезвие на полпути. Нож выпал, звякнув о плитку. Тамара повернулась к Прокопьеву профилем, вытаращенным глазом. Учитель ударил; доска плашмя врезалась в висок, накрывая Тамару багровой мглой беспамятства.

Ушаков

Участковый уполномоченный отдела внутренних дел младший лейтенант Ушаков покормил кроликов и подоил корову, подискутировал с женой и показал теще дулю, после чего отправился на «развод» в актовый зал ОВД. По дороге узнал, что свихнувшаяся Тамара Яшина, устроившая в школьной столовой резню, жила не одна, а с внучатой племянницей из Пскова, и племянницу эту никто не видел с октября.

Родители девушки – Лили – разрывали телефон звонками.

– Сучье вымя, – бормотал Ушаков, вылезая из «нивы».

Слухи о поножовщине молниеносно разлетелись по Горшину. Небывалая история: человек, работавший с детьми, оказался психопатом. Ранил двух поварих и неизвестно, чем бы занялся дальше. Хвала небесам, расторопный учитель обезвредил сумасшедшую. Прибывший наряд арестовал вахтершу.

И ведь не спишешь на влияние компьютерных игр и американских фильмов.

Ушаков вошел в заваленный снегом двор. Сгущались сумерки, жилье Тамары выглядело пустым. В соседнем доме горел свет, мальчишка наблюдал из окна за участковым. На звонок никто не среагировал. Лейтенант плюнул в сугроб, побренчал ключами. С третьего ключика отпер дверь.

– Полиция! Есть кто живой?

Дом хранил тишину. Ушаков поскрипел половицами.

Коридор, туалет, кухня. Смотреть не на что, типичная обитель пенсионерки. Ушаков выудил из упаковки мятную пластинку, разжевал.

«Ладно в Штатах, – думал он, – подростки устраивают в школах стрельбу, так у них же мозг с детства промыт кровавыми сценами. А чем не угодили смирной седой вахтерше поварихи? Вчерашний салат подали? Черствую булку?»

Ушаков включил кран и холодной водой ополоснул лицо. Харкнул в мойку, снова вышел в коридор. Половицы надсадно пищали. В унисон застонали дверные петли.

– Эй! – крикнул Ушаков. – Полиция, выходи.

Крррр…

Дверь в конце коридора приоткрылась, оголяя черную утробу комнаты. Ушаков достал телефон и зажег фонарик.

– Не шути со мной! – предупредил он.

Кругляш дверной ручки стукнул о стену. В проеме клубилась тьма. Челюсти Ушакова двигались напряженно, жуя резинку.

– Хорошо, я сам зайду.

С папкой под мышкой и фонариком в правой руке он подошел к дверям.

– Лиля?

Пахло скисшим молоком и мочой.

«Сучье вымя», – занервничал лейтенант.

Большое, громоздкое вырисовывалось в темноте. Послышалось, кто-то хихикнул на кухне, но, вероятно, это старые половицы шутили с нервной системой участкового. Папка выскользнула на пол, он не обратил внимания. Левой рукой ощупывал стену возле дверной коробки.

Луч фонаря высветил ногу. Босую стопу с облезшим лаком на ногтях.

«Плохо», – констатировал Ушаков.

Пальцы нашли клавишу выключателя.

Клац.

Посреди комнаты стоял грубо сколоченный великанский трон. Не то деревянная кушетка, созданная полоумным плотником, не то гинекологическое кресло из Средневековья. Вместо спинки возвышался, отбрасывая зловещую тень, крест с тремя перекладинами, как на кладбище. Под крестом сидела отощавшая чумазая девушка. Руки закреплены ремнями на подлокотниках, ноги согнуты в коленях, раздвинуты и привязаны к доскам-подставкам.

Взгляд лейтенанта заметался по комнате, по зловонным лужам на полу, по ночному горшку и тарелке с засохшей горкой пюре.

– Что же это такое? – спросил Ушаков.

Девушка на троне разлепила искусанные губы, обвела участкового мутными, будто нарисованными на веках глазами и широко улыбнулась.

Эта улыбка будет преследовать Ушакова до самой смерти.

Паша (8)

«Пардус понимал, что ему не справиться с Зивером, древним богом людей-леопардов».

Паша перечитал абзац и ткнул пальцем в кнопку «Backspace», безжалостно стерев все до буквы, очистив документ. Раздраженно отпихнул мышку. Встал из-за стола и подошел к окну. Соседский дом окутала темнота. Бабу Тамару скрутили санитары. Племянница лежала в районной больнице, и ходили слухи, сознание ее было помутнено не меньше, чем у старухи.

Месяц Лиля – так звали племянницу – пробыла в плену. Соседи ходили мимо тюрьмы, не подозревая о насилии, творящемся под боком. Вот тебе и XXI век. Вот тебе и тихая провинция.

История всколыхнула Горшин. Обросла сенсационными подробностями. Социальные сети докрутили ее до того, что вахтерша зарезала в школе пятерых детей, а племянницу… насиловала подручными предметами. Паша не выдержал, набросал под постом гневный комментарий: «Как вы можете выдумывать подобное?»

Он думал о негритяночке, такой милой и сексуальной, загорающей на шезлонге, пока у тетушки шарики заходили за ролики и крыша съезжала.

Мог ли Паша защитить ее? Например, рассказав маме о том, что видел в подвале?

Тамара заставляла Лилю раздеваться перед мордой Зивера. Узнай об этом Костров, вахтершу уволили бы. Целы были бы поварихи, Лиля, возможно, тоже. Это ли не признак безумия: ночные ритуалы в средней школе.

Еще кое-что не давало Паше покоя.

Рисунок на стене обладал мистической силой. Властью над людьми. Он влиял на мозг – на Пашин мозг в первую очередь, транслируя дурные сны, и наяву… галлюцинации, миражи…

Паше снилась пустыня, которая была Лицом: барханы собирались в надбровные дуги, песочные глаза вращались, рот – гигантская воронка – утаскивал в себя луну и звезды, само небо срывалось, будто занавеска, и винтом утекало в пасть Зивера.

На уроках Паше казалось, что кто-то наблюдает за ним. Он впадал в прострацию, зависал, теряя нить беседы. Руд озабоченно спрашивал, все ли в порядке. «Задумался», – виновато говорил Паша. «Задумался? Скорее уснул с открытыми глазами».

Школа заполнилась тенями. В столовой, за спинами перебинтованных сестер-поварих, двигались нечеткие силуэты. В кабинете Швец скелет повторялся черным марионеточным абрисом на стене: череп в два раза больше, чем должен бы быть. На уроке Прокопьева, которого теперь боготворили и почитали за героя, репродукции картин шевелились и шептались, пока Паша не щипал себя за руку до красноты.

Зивер шел за Пашей по пятам.

Он подчинил себе бабу Тамару. Заставил издеваться над племянницей. Или хуже того – негритяночка добровольно приняла свою участь. Паша видел из окна, как полицейские и медики сажали шатающуюся, едва перемещающую ноги затворницу в карету скорой. Он не был уверен на все сто, но померещилось, что Лиля улыбалась.

Заразное безумие? Лицо – это зараза, симптомы бубонной чумы на теле школы и города?

А если оно заставит Пашу запереть в комнате маму, связать ее и причинять страдания?

«Нет, это уже слишком. Руд ходил со мной в подвал и ни капли не изменился. Я путаю реальность и фильмы ужасов, реальность и музей восковых фигур с халтурными инопланетными маньяками».

Паше удавалось себя убедить, отрезвить доводами. Но через полчаса он читал статью о Рональде Дефео.

Тринадцатого ноября семьдесят четвертого Рональд Джозеф Дефео-младший застрелил из винтовки Marlin 336C мать, отца, двоих братьев и двух сестер. Несмотря на рассказы убийцы о призрачных голосах, звучавших в голове на протяжении двадцати восьми дней, суд признал его вменяемым и приговорил к ста пятидесяти годам тюрьмы. Следствие не смогло объяснить, почему дети спали, пока Дефео казнил родителей: шум должен был всполошить их. Существуют версии, что убийца действовал не один и что Дефео вовсе не причастен к смерти братьев и сестер. Окропленный кровью дом по адресу Оушен-авеню, сто двенадцать, город Амитивилль, штат Нью-Йорк, купила вскоре семья Лац. Спустя двадцать восемь дней новоселы сбежали из дома в панике – они говорили, что особняк являет собой рассадник сверхъестественных явлений и логово демонических сущностей. Об Амитивилльском инциденте написаны книги, снят десяток художественных фильмов. Был Дефео психом, жестоким расчетливым убийцей, или им руководили мистические силы, поселившиеся в доме?

Паша поймал себя на том, что сгрыз до крови ноготь.

Он откинулся в кресле, разглядывая книжные полки. В дверь позвонили, мама впустила кого-то.

Полиция все интересовалась, не слышали ли Самотины, ближайшие соседи, подозрительных криков, шума, ссоры, не приходил кто к Тамаре за последние недели.

Нет, ничего такого. И Тамара во дворе и в школе не выказывала признаков помешательства. Казалась веселой, воодушевленной…

– Сын, к тебе гости.

В комнату, сутулясь точно как Игнатьич, вошел Курлык.

– А, привет.

– Чай, лимонад? – спросила мама. – Нет так нет.

Мама прикрыла дверь.

– Падай, – кивнул Паша на стул.

Курлык сел, покусывая губу. Косящие глаза уставились в пол.

– Какими судьбами?

– Па-аш. – Курлык зыркнул воровато по сторонам. – Па-аш, вы же с Рудом были в подвале?

Нехорошее предчувствие отозвалось ноющей болью в животе. Паша сглотнул горьковатую слюну. Только сейчас он соединил вместе Тамару и Игнатьича, угрожавшего внуку гвоздометом. Как он умудрился забыть?

Зивер облучил Игнатьича, Тамару, Лилю, Пашу. Каждого, кто оказывался в поле зрения. И откуда Паше знать, что Руд не вскакивает ночью, отмахиваясь от кошмаров?

– Были, – сказал Паша.

– Давно?

– Сразу после того, как ты сделал дубликаты ключей.

– Вы соврали. – Маленькое обезьянье личико обиженно сморщилось.

– Прости, мужик. Мы… испугались.

– Рисунка? Скажи, он страшный?

– Очень, – полушепотом ответил Паша.

– Он… портит людей.

Курлык вцепился в собственные колени, терзал ткань вельветовых штанов. Паша затаил дыхание. Курлык, жалкий, слабый, затюканный, не способный сходить в туалет без соляного раствора, озвучивал отвергаемые Пашей мысли.

– Когда он смотрит… он как бы гвозди забивает в мозг.

Курлык дотронулся до виска.

– Так не бывает, – уперто сказал Паша.

Мальчик покачал головой.

– Он заставил бабушку Тамару напасть на поваров. Заставил меня убить Рязана.

– Что? – У Паши отвисла челюсть. Задохлик Курлык убил Рязана? Абсурдность этой идеи нивелировала все предыдущие слова визитера. Он же бредит! – Мужик, – Паша осторожно улыбнулся, – Рязан живой и здоровый.

Курлык прищурился. Пальцы комкали вельвет.

– Он пропал. В начале ноября. Его мать считает, он сбежал.

– Помнишь… он сбегал и раньше. В шестом классе…

– Он мертв, – настаивал Курлык. – В подвале дед сказал, что я не подхожу, не нравлюсь рисунку – и поэтому я выжил. А через день я предложил деду попробовать с Рязаном.

Паша решил, что Курлык сейчас расплачется, но мальчик – отчаявшийся, загнанный – поборол слезы.

– Это моя вина, что он исчез. Я ненавидел Рязана.

– Мужик, Рязана все ненавидят.

Курлык встал, и Паша заметил, что его ноги трясутся.

– Интересно, – произнес Курлык – от блеска его глаз сделалось не по себе. – Почему я не понравился подвалу, а Рязан понравился? Потому, что он толще? Или злее?

– Рязан найдется. Вот увидишь.

Курлык помолчал секунд пять, чтобы потом сказать устало:

– Пока.

В дверях Паша остановил гостя:

– Ваня, ты боишься Игнатьича? Думаешь, он… ну…

– Убьет меня? – спросил Курлык. – Нет. Не меня. Но ты… ты держись от деда подальше.

«Бред, – думал Паша, агрессивно скобля резцы зубной щеткой. – Дурдомы забиты психами, и их свело с ума не Лицо из подвала. Не мистические агрессоры заставляют людей убивать и мучить других. Мы сами по себе – ходячие амитивилльские дома».

Он прополоскал рот, умылся. Мама уже спала, вымотанная на работе. Тени материализовались в углах. На улице монотонно выл ветер. Паша задернул шторы, отрезая свой мир от здания за штакетником. Не выключая свет, растянулся на кровати. Его преследовал образ негритяночки, загорающей во дворе, подставляющей солнцу ладное тело. Паша спрятался в кустах и подглядывает. Вдруг негритяночка поворачивается к нему, смотрит в упор. По щекам струятся алые слезы.

– Ты не спас меня, Пардус.

Паша зло засучил ногами, будто отбрыкивался от мрачных образов. Пнул сидящую в изголовье куклу Чаки, отцовский подарок. Чаки завалился на бок.

После Лацев в особняке на Оушен-авеню жили другие семьи, и никто не сталкивался ни с какими призраками. Потому что есть люди, которые любят и умеют врать, и мечтают привлечь к себе внимание, не важно каким способом.

Чаки наблюдал за Пашей стеклянным глазом и скалил зубы.

– Что? – буркнул Паша недовольно.

Кукла ответила записанным механическим голосом:

– Спустись в подвал. Давай поиграем. В подвале, в темноте, внизу, в подвале.

Костров (8)

Кострову казалось, что его четвертуют. Стянут со сцены и разорвут на части. Обвиняющие глаза испепеляли. Рты раззевались гневно. Женщины вскакивали, потрясая кулаками.

И как ему прикажете защищаться? Ведь каждая мать, каждый отец в актовом зале были тысячу раз правы: он не уследил, он допустил случившееся. В школе, в двадцати метрах от детей, сумасшедшая старуха изрезала поварих! Невиданно! Маньячка соприкасалась с малышами. Ежедневно торчала в вестибюле, вынашивая свои кровожадные планы!

– Это точно школа? – вопрошал красный от ярости мужчина. – Я думал, вы должны проверять сотрудников. Кого вы еще примете на работу, террористку из ИГИЛа? Чикатило?

– Ага, – подхватил отец Влада Проводова из десятого класса, – Чикатило был педагогом.

– Ваша дочь учится в школе, – выкрикнула председатель родительского комитета, пышная дама с вытатуированными бровями, – вам начхать на чужих детей – подумали бы о своем ребенке!

– Пожалуйста, успокойтесь! – вяло оборонялся Костров.

Крыть было нечем. Он отвечал за сотрудников. За происходящее в школьных стенах. Два года назад одиннадцатиклассница приревновала своего приятеля к девочке из девятого, накинулась на нее в столовой и расцарапала лицо. Даже тогда ему влетело от родителей. Что уж говорить про историю, которая привлекла внимание областной прессы?

В Горшин приехала съемочная группа. Брали интервью у соседей чертовой Тамары Павловны, у Каракуц. Снимали дом вахтерши и пищеблок. Костров строго-настрого запретил Прокопьеву и сестрам Зайцевым давать комментарии.

Но теперь в актовом зале Оля Зайцева размахивала перебинтованной рукой, а родители поднимали ее на щит, как главную улику:

– Повезло, что она вообще живая!

– Да, да, – голосила повариха, – скажите спасибо Антону Павловичу! Кабы не он, Тамарка бы по классам пошла с тесаком.

Костров поймал соболезнующий взгляд Любы.

«Крепись!» – говорила она телепатически.

Трусливая идея преподнести инцидент как бытовую ссору, недопустимую в школе, но не выходящую за грань нормального, разбилась вдребезги, когда полиция обнаружила внучатую племянницу Тамары. Вахтерша заходила ежедневно на пост, улыбалась учителям и учащимся, а дома ждала скованная, измученная, истощенная девушка. За месяц в плену психопатки рассудок Лили помутился. По мнению родительского комитета – отдельных представителей, – директор был едва ли не соучастником преступления.

– Скажите, – потребовала председатель, грозно шевеля чернильными бровями, – вы разговаривали с Тамарой? Неужели вы не замечали, что она… того?

– Разговаривал. И не я один, конечно.

«Перекладываешь на чужие плечи? Ну-ну».

Он заглушил голос совести.

– Министерство образования не обязывает учителей регулярно бывать у психологов.

– А зря! – крикнул Проводов.

– Тише! – командный баритон принадлежал Тухватуллину-старшему. Увидев в окно «Тойоту Прадо», Костров почувствовал дурноту. – Тише, – повторил Тухватуллин, и шум утих. – Дайте ему сказать.

– Спасибо. – Костров помассировал лоб. – Друзья, я понимаю, что вы возмущены. Безопасность детей – целиком наша ответственность. И, как было отмечено, моя дочь Настя тоже учится в школе. Так что я обеспокоен не меньше вашего. В свое оправдание могу сказать одно: Тамара Павловна не выказывала никаких признаков помешательства. И многие из вас, соседей, могут это подтвердить.

– А не надо мариновать на работе пенсионеров!

Выкрик из зала не нашел поддержки. Зазвучали реплики о пенсионной реформе. Костров перевел дыхание, собираясь с мыслями.

Ночью ему приснился кошмар: комната, чей пол устилали восковые огарки. Воск, будто застывшая лава, бугрился под ногами. Мерцание свечей озаряло деревянный трон. Вместо спинки к нему был приколочен крест о трех перекладинах, деревянные подножки выдвигались вперед, как вилы погрузчика.

На троне восседала племянница Тамары. Костров никогда не встречал ее, но во сне знал, что это Лиля. Остекленевшие глаза отражали оранжевый свет, напряженная улыбка заставляла сухие губы трескаться. Грязная сорочка облегала большой и круглый живот. Голову венчала тиара из серебристой фольги.

Неясные лилипутские фигуры перемещались во мраке вне свечного круга. Карлики хихикали и кувыркались. Испуганный взор Кострова забегал по страшной комнате. Из воска торчала полированная рукоять. Костров вцепился в нее. Вырвал из-под восковых натеков бурый от запекшейся крови боек. Киянка.

Взвешивая оружие в руке, он повернулся к трону.

Лиля исчезла. На ложе, откинувшись к кресту, широко разведя ноги, сидела Настенька. Она улыбалась жутковатой приклеенной улыбкой, а маленькие ладошки тех, кто хоронился за распятием, сновали по ее шее и волосам, похотливо оглаживая…

Люба сказала утром, что во сне Костров скулил.

– Друзья, – повысил голос директор. – В столовой не было детей, а если бы были, их бы сопровождали педагоги.

– А отрава? – вклинилась председатель.

– Да, да, – затрезвонил зал, – Оля, скажите!

Родители расступились, пропуская Зайцеву к сцене. Минута славы. Щеки поварихи зарумянились.

– Тамарка подлила что-то в куриный бульон. Не заметь мы, дети съели бы его.

– Крысиный яд! – охнула женщина в меховой жилетке.

Костров воздел к потолку приготовленные бумаги. Суп и банку, принесенную вахтершей на кухню, полиция отправила в лабораторию. Как в несмешном анекдоте, у нас есть две новости. Хорошая и мерзкая. Хорошая новость: Тамара не собиралась травить детей. Мерзкая: жидкость в банке оказалась слюной, что подтверждало тотальное помешательство женщины.

– Суп не был отравлен. Лабораторный анализ это подтвердил.

– Разрешите! – Тухватуллин распихал мамочек, взял у директора бумаги, вчитался.

– Как бы то ни было, – сказала мама шестиклассника, – мой Леша в столовой питаться больше не будет. Если вообще останется в вашей школе.

– За что мы платим деньги?

– За что?

Зайцева опять рассказывала о драке, распаляя толпу. Тухватуллин перебил:

– Все верно, никакого яда. Старуха впала в маразм.

– Но мог быть и яд, – не отставала председатель, – раз в пищеблок вход свободен для любого психа.

– Нет, – поменяла сторону Зайцева, – вы не перебарщивайте. У нас не проходной двор.

– Помолчите, – гаркнул Тухватуллин. – И поблагодарите Бога, что это все произошло не на улице, где вам никто бы не помог, а в школе с бдительными учителями, вовремя обезопасившими детей. Ну уволил бы Костров старуху, она что, не жила бы рядом с нашими сыновьями и дочерями?

– Давид Тимурович прав, – поддакнул вдруг Проводов.

Посеянные сомнения давали ростки.

– В целом да, самоотверженно дрались с психопаткой…

– Детей защитили… но все же…

Но все же испятнанную репутацию было не отмыть, и троих учеников – из четвертого и пятого классов – родители перевели в новую школу. Порча действовала, и Кострова угнетало тревожное ощущение: это лишь начало. Будет хуже.

Тамара спускалась в подвал. Как он мог забыть?

В памяти всплыли обрывки разговора:

«Нечестивый Лик… гнилостный… Тамара сказала. Как увидала его…»

«…А что ж она по подвалам шастает?»

«…Привел чудо-юдо показать…»

Тамара была внизу и сошла с ума. Может, видела львов в оранжерее или саранчу, летающую в пурге. Кто следующий? Игнатьич? Тиль? Сам Костров?

Он представил, как собирает в банку слюну – угостить детвору. Как нападает с ножом на несчастных сестер Зайцевых, а Прокопьев снова нейтрализует маньяка.

Удивительно: он улыбнулся, шагая по западному крылу.

В мастерской, заставленной столярными инструментами, Тиль обедал.

– Приятного аппетита, Сан Саныч.

Разглядывая двухметрового здоровяка, Костров расслабился. В голове не укладывалось, что добрейший Тиль способен навредить кому-то.

«Кому-то, кроме себя», – уточнил Костров, вспомнив долгий период тилевской депрессии.

– Угощайся. – Трудовик подтолкнул к директору пластиковый контейнер с пастой. Совсем не холостяцкое блюдо.

– Папарделли? – узнал Костров. – Колись, ты что, завел себе подружку?

– Купил сборник рецептов.

– Я предпочитаю еду попроще. Только Любе моей не говори.

Тиль ковырнул одноразовой вилкой макароны.

– Сан Саныч, – кашлянул Костров, – дело есть.

– Я слушаю.

– Как давно мы дружим? Лет пятнадцать?

– Около того.

– Последнее время… последние года два… мы реже общаемся, но…

– На то были веские причины, – сказал Тиль.

– Да, само собой. Но раньше… ты помнишь наши разговоры?

– Помню.

– У нас не было друг от друга тайн. Я доверял тебе то, что даже Любе не доверял.

Тиль смотрел испытующе. Тяжелый, сканирующий взор.

– Скажи, – решился Костров, – происходит что-то странное?

– В каком смысле?

«Ты прекрасно понял в каком», – подумал Костров.

– Что-то, что не поддается логическому объяснению.

Казалось, трудовик не будет отвечать. В тишине громко тикали часы. Наконец Тиль встал из-за стола.

– Пойдем.

От мысли, что Тиль ведет его в подвал, по позвоночнику пробежал холод. Но трудовик остановился у кабинета сразу за мастерской. Открыл ключом дверь. Многозначительно хмыкнул, пропуская директора в вытянутое пыльное помещение, разграниченное огневым рубежом. Школьный тир пах почему-то восточными сладостями: лукумом и пахлавой. В полумраке угадывались модули мишенных установок и тросы, перемещающие бумажки с мишенями. Стрелковые рамы были снабжены лампами и опорными площадками. В шкафу, под замком, хранились пневматические мелкокалиберные винтовки.

Костров повернулся к Тилю. Великан кивнул вглубь комнаты. Слабо улыбнувшись – мышцы внезапно онемели – директор пошел туда, куда указывал Тиль. За рамы, к жестяным силуэтам кроликов и свиней, к облупленной стене в метках от пулек.

Тир облюбовали муравьи.

Костров ухватился за трос, словно боялся, что ноги перестанут держать. Не привычные букашки, вылезающие летом из земли – по шпаклевке сновали крупные рыжие особи, каждая величиной с первую фалангу мизинца. Упругие налитые брюшки напоминали виноградины, поросшие светлой щетинкой. Длинные лапки цеплялись за трещины, усики шевелились. Целая колония муравьев непрестанно ползала по стене, по кругу, по часовой стрелке.

– Это достаточно странно?

Костров содрогнулся. Тиль подошел вплотную и говорил, склонившись к его затылку; дыхание обдувало кожу.

– Это странно, да?

Насекомые образовывали лицо, которое морщинилось и двигалось, скаля рот, растекаясь и вновь собираясь непостижимым рисунком.

Нечестивый Лик, удачно скопированный живыми красными телами.

Глаза из сотен муравьев сверлили мужчин.

– Что это? – прошептал Костров.

– Это Знак, – ответил вдохновенно Тиль, – мы избраны. Оно рождается в недрах школы. Оно скоро родится.

Марина (10)

Произошедшее в столовой обсуждали все: и дети, и педагоги. История, как капустный кочан, укутывалась листьями сенсационных небылиц. Самую странную сплетню озвучила англичанка Аполлонова.

– Моя кума работает в амбулатории, – сказала она, – врачи говорят, племянница Тамары незадолго до освобождения родила.

Учительская ахнула и зашепталась.

– Ее матка расширена, наружный зев открыт, идет молоко…

– Ерунда, – возмутилась Лариса Сергеевна Самотина, – они жили от нас через забор, я встречала несчастную девочку в сентябре. Никакого живота не было.

– Хорошие соседи, – окрысилась вдруг Аполлонова, – под боком девушку пытали, так вы не слышали.

– Не слышала! – Самотина хлопнула тетрадками по столу.

– А про беременность вы, с вашей внимательностью, прямо уверены!

– Конечно, уверена! Лиля летом во дворе загорала в купальнике. Я что, не поняла бы, носит она ребенка или нет?

– Да уж, Александра Михайловна, – поддержала Самотину Кузнецова, – глупости ваша кума говорит, а вы глупости повторяете. Не плодили бы слухов, а то до школьников, упаси бог, дойдет.

Аполлонова кудахтала гневно, настаивала на своем.

– Нет, ну вы вдумайтесь! – в коридоре сказала Марине Самотина. – За неполный месяц, значит, у девочки вырос живот, и сразу родила, так получается?

– Действительно глупости, – сказала Марина.

На следующий день она увидела Самотину подавленную, сбитую с толка.

– Что случилось, Лариса Сергеевна?

– Ох, Марина. Одно с другим не сходится. Полиция утром приезжала. Спрашивала, не могла ли Лиля быть беременной.

– А почему им у самой Лили не узнать?

– Она не разговаривает. Не реагирует на расспросы. Я говорю следователю: в августе живот у нее был плоским, это точно. Я еще любовалась через забор, думала, что и я такой стройной была когда-то. Нет, к ноябрю она, конечно, и могла ходить на четвертом месяце, но чтобы родить? Чушь!

– И что полиция?

– Двор Тамары перекапывают. Трупик ребеночка ищут. Ну чушь же, чушь!

Никакого ребеночка полиция во дворе не нашла, и Самотина успокоилась. Сестрам Зайцевым сняли швы. За героем Прокопьевым активно увивались незамужние коллеги.

А Марина существовала между школой и общежитием, и ноябрь слился в один длинный хлопотный день.

Осень заканчивалась. Но у осени еще имелись в загашнике сюрпризы для молодой учительницы.

В пятницу после уроков она схлестнулась с отцом девятиклассника Ерцова. Жилистый мужик в лыжной шапке, в дубленке, вошел, пачкая песком и снегом свежевымытый паркет. От него за километр веяло луком и раздражением.

– Позвольте узнать, Марина…

– Фаликовна.

– Я давайте просто по имени, я вас старше лет на двадцать. Марина, за что вы невзлюбили моего Игоря?

– У меня к вашему Игорю нет никакой нелюбви. Я ко всем ученикам отношусь одинаково.

– По его дневнику так не скажешь.

– Простите, но Игорь к моим урокам не готовится совершенно. Шумит, огрызается. Сегодня пришлось их с Татаровой рассаживать – так они внеурочными делами увлеклись.

– Ну, допустим, у них с Татаровой любовь.

Марина искренне удивилась:

– А я тут при чем? Если Татарова не против, если ее родители – за, пятнадцать лет, самое время, мало, что ли, беременных школьниц по стране?

В памяти прошмыгнули истории про племянницу вахтерши.

– Это, в конце концов, забота их классного руководителя, – продолжала Марина, стараясь не дышать луковым запахом визитера, – но на своих уроках я требую порядка.

Ерцов не унимался:

– Если Игорь такой плохой…

– Я не говорила!

– …почему на других предметах он ведет себя тихо?

– Кто сказал «тихо»? Пойдите по учителям! Спросите Ольгу Викторовну, что он творил на истории.

– Ольга Викторовна мать Игоря вызвала, рассказала.

– Ну вот!

– И вы бы вызвали. Двойку ставить зачем? Аттестат запороть хотите?

– Впереди шесть месяцев, чтобы исправить все двойки.

Ерцов уселся на край парты и хрустнул кулаками. С его ботинок текло.

– Марина, послушай меня. Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь. Моему сыну литература даром не сдалась. Стишки ваши, – он кивнул на портрет Маяковского. – Какой в них смысл? Он – ребенок, ему гулять надо, свежим воздухом дышать. А не гнить над этими вашими классиками.

От наглости Ерцова Марина онемела. Слова застряли в глотке.

– Я эту хрестоматию полистал – пригодится оно кому-то в жизни? Тебе многое твой Пушкин дал? Деньги, может любовь?

Он повысил голос, казалось, вся школа слышит. Наслаждался смятением зеленой девчонки. Дверь открылась: «спасение!» – тукнулась надежда и сразу умерла. В кабинет заглянула Каракуц.

«Вдвоем, – подумала Марина, – они меня раздавят. Запла́чу, не выдержу».

– Это что такое? – нахмурилась завуч.

– Да вот, Татьяна Сергеевна, на философские темы общаемся.

– Встать с парты! – скомандовала Каракуц. – Вы что себе позволяете?

– Я… – Ерцов стушевался.

– Вас ноги вытирать не учили?

– Извините, тут подошвы…

– Вы что же, учителям «тыкаете»?

– Мы с Мариной…

– С Мариной Фаликовной, – почти не разжимая губ, прошелестела Каракуц. Марина, остолбенев от неожиданности, наблюдала.

– Да, с Мариной Фаликовной. – Ерцов, словно кролик перед удавом, замер перед завучем.

– Доложила вам Марина Фаликовна про поведение Игоря?

– Доложила.

– Действуйте. Времени в обрез. Не поменяется – на второй год пойдет. А по поводу домашнего задания: я на каждый урок литературы буду приходить и проверять. Чтоб у него от зубов отскакивало. Ясно?

– Да, конечно. Мы с матерью уже работаем.

– До свидания. – Каракуц подвинулась, показывая папаше выход.

– До свидания, Татьяна Сергеевна. До свидания, Марина… Фаликовна.

Ерцов ушел. Каракуц осмотрела, кривясь, лужицы.

– Двоечник. Девять лет стулья протирал. Плешь проел. Таблицу умножения так и не выучил. А нынче с сынком его носимся, с писаной торбой.

– Спасибо, Татьяна Сергеевна. – Марина чувствовала, как трансформируется за минуту ее отношение к завучу. Кто бы предположил, что Каракуц примет ее сторону, защитит от хама?

– Окна откройте, освежите кабинет. – Завуч повернулась к Марине тяжелым задом. – Макаренко бил их, собак. Неучей. Так и писал в «Поэме»: избил и не жалею. Человечище.

Люба Кострова пошатывалась от смеха, слушая Марину.

– Вот это да! Каракурт встала на сторону добра.

– Мне бы так. Резко, по делу. Не сюсюкаться.

– Это нужно – к хамам привыкнуть. Радости мало.

В понедельник Люба отмечала день рождения. Марина пришла пораньше, помочь сооружать бутерброды. В кабинете Люба сервировала стол, ее дочурка очищала от кожуры бананы.

– Поздравляю, милая. – Марина обняла подругу. – Пока никого нет, хочу вручить подарки. Очень скромные.

Она выставила на стол домашнее вино – от дедушки, домашний, бабушкин, мед и завернутую в бумагу фотографию.

– Это для музея.

Люба развернула упаковку и присвистнула.

Черно-белое фото в рамке запечатлело двухэтажное здание с ризалитами и стоящего у крыльца, опирающегося на трость господина.

– Это же поместье Стопфольдов! – воскликнула Люба. – И… неужели сам Георгий Генрихович?

– Собственной персоной, – сказала Марина. Настя приподнялась на цыпочки посмотреть снимок.

– Кто этот, мам?

– Хозяин особняка, находившегося на месте нашей школы.

– Похож на Марину Фаликовну.

– И правда, – рассмеялась Люба. – Откуда у тебя эта фотография?

– Из семейного архива.

– В каком смысле?

– В таком, – сказала Марина, поглаживая Настю по волосам, – что Стопфольд – мой прапрадед.

– Быть не может, – охнула Люба.

– Три поколения моих предков жило на этом холме. В восемьсот седьмом Августа Стопфольд переехала в Петербург, забрав с собой единственную дочь брата, племянницу Наталью. Мою прабабушку. Наталья Георгиевна умерла в сорок третьем. Ее дочь сменила фамилию.

– Ты – Стопфольд?

– Каюсь.

– И ты молчала? Скрывала от своих подруг?

– Стеснялась слегка. И боялась, что мне не поверят, сочтут выдумщицей. Человек с фамилией «Крамер» – потомок коллежского асессора. Звучит смешно.

– Марина Фаликовна, – спросила Настя, – вы – дворянка?

– Ага, немного. Только, девочки, это между нами. А то начнут обсуждать. Я уже привыкла к прозвищу «Шариковна», не хочу иных.

– Ваше высокоблагородие, – поклонилась Люба, – как скажете.

Любу надолго не хватило. В последний день осени к Марине забежала негодующая Кузнецова.

– Ну спасибо, подруга! Мне, учителю истории, не призналась!

– Ольга Викторовна, что мне, при знакомстве уточнять: «родовая дворянка»?

– Естественно! Чтобы помнили. Чтобы если Каракуц решит снова выпендриваться, ротик ее пролетарский захлопнуть.

– Какая тут аристократия, – усмехнулась Марина, – бабушка всю жизнь проработала в продуктовом. Дед – водитель.

– А профиль-то! Профиль, кожа, глазища. Нет, происхождение не скрыть.

Марина отшучивалась, краснея. Кузнецова вытащила из сумки тетрадь в светло-коричневой кожаной обложке.

– Это тебе.

– Что это? – Марина открыла тетрадку. Пожелтевшие страницы испещрили тесные строчки. Написано чернилами, кое-где поплывшими, летящим разборчивым почерком. Палец Марины скользнул по бублику буквы «о», по «ятям» и отмененным «i».

– Дневник Георгия Стопфольда, – торжественно сказала Кузнецова.

– Откуда? – изумленно спросила Марина.

– Мама нашла его в подвале, когда старое здание сносили. Среди книг. Неплохо сохранился, а?

– Превосходно. – Марину заворожили чернильные витки, кляксы на полях.

– Дарю.

– А почему он не в музее? – Марина оторвалась от дневника.

– Мама не желала его обнародовать. Спрятала на антресоли. Говорила: мы многим обязаны Георгию Стопфольду. Он приютил нас в своих стенах. А дневник… видишь, первая половина страниц вырвана. То, что осталось, – последний год жизни. Прочитав его, мама решила, что это – фантастическая повесть, написанная от лица Стопфольда. Но это – хроника безумия человека, не справившегося с потерей жены.

– Я знала, – произнесла Марина, – что Стопфольд перед смертью впал в депрессию.

– Он сошел с ума, – сказала Ольга Викторовна. – Он считал, что замуровал в подвале демона.

Паша (9)

Плавать его научил отец. Достаточно поздно – Паше было лет десять. Самотины отправились на турбазу. Отец рассекал кролем речную гладь, а Пашка бултыхался у берега. Он вроде и на воде лежал, и дергался сумасшедшей жабкой, но в результате преодолевал пару метров, а ноги уже волочились по дну. Папа ругался, вместо того чтобы объяснять. И вокруг всегда было много народа, при котором стыдно показаться неумехой. Лучше делать вид, что плаваешь, шлепая по песочку, где мелко.

Но в тот раз Самотины на пляже были одни. Паша наблюдал за отцом с пирса.

– Прыгай! – крикнул папа. – Я подхвачу.

Он поверил и прыгнул.

Папа позже говорил, что именно так и его самого научили. Он не собирался ловить Пашу, рассчитывал, что сын, спасая шкуру, поплывет. Но Паша устремился ко дну. Испугавшись, папа рванул на помощь. Паша брыкался и расквасил ему нос, оба наглотались воды и неделю отрыгивали запахом тины. Лежали на берегу – папа крепко обнял Пашу, его трясло. Плакал и смеялся.

«Как я тебя люблю», – подумал Паша, отплевываясь.

А через месяц, несмело, под зорким маминым контролем, поплыл.

Паша уцепился за алюминиевые перила, вынырнул. Поднялся по ступенькам на прорезиненную кромку бассейна.

– Обсохни, – сказал молодой тренер, проходивший мимо.

Паша вытряхнул воду из уха. Сел на скамью и осмотрелся в поисках знакомых физиономий. Одноклассники разминались на противоположной стороне бассейна. Физрук Мачтакова, сопровождавшая их, что-то втолковывала распоясавшемся Лысину. Паша очутился среди местных ребят. Почувствовал себя не в своей тарелке. Косые взгляды, смешки. Здесь плевать хотели на авторитет мамы, ведь мама работала в школе номер один, а бассейн, просторный и светлый, находился под крышей новой школы. Туземцы относились к пришлым пловцам снисходительно, надменно. В Стекляшке считалось, что ученики с холма – сплошь деревенщина и гопота.

Тоже мне, академия благородных девиц.

– Эй, – окликнули сбоку. Трое подростков в плавках, с рельефными торсами, не то что тощий Пашка. Говорил заносчивый брюнет; в брови серебрился шарик пирсинга.

– Правда ваша вахтерша съехала с катушек?

– Правда.

– Порезала людей?

– Да.

– И в суп нахаркала?

– Вроде бы…

– А ты его ел?

Компания прыснула смехом.

Не реагируй.

– Явно ел, и понравилось, добавки просил.

Паша потупился. Насмешники разогнались, бомбочками попа́дали в бассейн, обдав все окрест брызгами.

Придурки…

Паша утер влагу с лица. В нескольких метрах от него делала зарядку симпатичная шатенка.

«И почему, – взгрустнулось Паше, – красивые девочки всегда учатся в других классах и школах, а в твоей – страшилы?»

Шатенка наклонялась, выставляя на обозрение тугие, обтянутые голубым купальником ягодицы. Поворачивалась вправо-влево, мускулы красиво вырисовывались на голой спине. Капли стекали с мокрых волос по лопаткам. Под тканью очертились соски. Паша скрестил ноги, как бы никто не заметил его недетский интерес к шатенке.

– Прелестное создание, – сказал Руд, вскарабкиваясь на край бассейна. Патлы торчали рожками на его овальном куполе. Девушка презрительно скривилась:

– Чего?

– Говорю, вам не стать «last girl» в слэшере. У вас другое амплуа.

Про киношных «last girl» – сиречь девственниц – шатенка не поняла. Одарила Руда холодным взглядом и отошла подальше.

– Теперь баттерфляй! – крикнул тренер.

Руд попрыгал к скамьям.

– Я не ее поля ягода, – беспечно рассуждал он. – Сам прикинь, кто я и кто она. Я – сухопутный рыцарь. Она – победительница соревнования «Золотая рыбка», сельской спартакиады и веселых стартов. У нее с яслей соски – колышками.

Руд сел возле Паши. На душе полегчало.

– Согласовываем движения! – руководил тренер. – Координируем! Скользим! В темпе!

– Отстрелялся, – сказал Руд. – Хоть одна четверка в аттестате будет.

– Мама тебе четверку поставит, – сказал Паша.

– О, блат я ценю.

Шатенка, опустившись на корточки, болтала с плавающим у бортика брюнетом. Почему они, девочки, вечно выбирают малограмотных быков?

– Говорят, племянницу Тамарки родители увезли в Псков. Она так и не оклемалась.

– Мы видели ее в подвале, – произнес Паша, – она вела себя странно задолго до того, как стала пленницей.

– Ну, если шастать по подвалам без трусов – странно, то да. Определенно.

Паша посмотрел на друга.

– Мужик, тебе снятся кошмары?

Задумчивая улыбка Руда оплыла, как нагревшийся воск. Он обернулся, обдав моросью плечо.

– Почему ты спросил?

Смятение в глазах ответило за Руда.

– Тебе снится Лицо со стены?

– Да… снилось пару раз…

– Мне тоже.

– Ты хочешь сказать… – Руд выдохнул и ухмыльнулся возбужденно. – Блин, это же та сцена из «Кошмаров на улице Вязов». Где Хизер с приятелями выясняют, что им снился одинаковый сон.

– А наяву? – спросил Паша.

– Ты о чем?

– У тебя не бывает… видений?

– Боже, Самотин… ты видишь кошмары наяву?

– Не знаю, – Паша опустил голову, – ничего конкретного. Так – чудится в тенях.

– Классика жанра!

– Забудь на секунду об ужастиках.

– Забыл. О каких ужастиках?

Дуракавалянием Руд защищался от мира. Возможно, и от подвальной образины.

– После того вечера со мной происходит что-то неладное, – разоткровенничался Паша. – Тени – полбеды. Я будто вхожу в прострацию. Выключаюсь посреди урока. Постоянное ощущение, что в школе за мной наблюдают.

Руд присвистнул.

– Помнишь моего Чаки? Он разговаривает, десяток записанных фраз. Но в пятницу, клянусь, весь его словарный запас поменялся. Он стал говорить о подвале. Зазывать меня вниз.

– Волосы дыбом. – Руд показал покрывшуюся пупырышками руку. Он верил Паше! В пятнадцать поверить проще, чем в сорок четыре. Но маме Паша и не пытался впарить эту ахинею.

– Точно никто не поковырялся в малыше Чаки без твоего ведома?

– Мама – чайник, а кроме нее в доме никого нет.

– Получается… полтергейст? Призраки?

– Я называю его Зивер.

– Как в рассказе? Божество людей-леопардов?

– Ты почувствовал, рассматривая Лицо?

– Да, – Руд побледнел. – Оно обладает энергетикой. Как будто… – Он запнулся, не найдя примеров. Паша подсобил:

– Как будто твоя башка – кастрюля, с которой сняли крышку и наполнили ее доверху гадкими образами.

– Настоящий писатель, – поморщился болезненно Руд. – Оно заставляло думать о мерзких вещах. Думать и видеть их. Тучи насекомых… Жирных тараканов в детской колыбели.

– Я видел гниющую тушу кита и опухоли.

– Что же это такое, мужик? Проклятое граффити? Древняя фреска?

– Бетону от силы лет шестьдесят. Я не знаю, Руд. Но Курлыку, я думаю, снятся те же сны, и он совсем плох. Он считает, что Лицо причастно к исчезновению Рязана.

– Разве Рязан не сбежал из дома в очередной раз?

– Или его окоченевшее тело лежит под трубами?

– Тогда не такой уж он плохой, этот Зивер. – Руд ощупал приплюснутый нос.

– Мне кажется, он взломал нас, как хакер. Натравил бабу Тамару на поварих, а Игнатьича заставил угрожать внуку гвоздометом. Свел с ума негритяночку.

– Ублюдок, мать твою, говно собачье, – прогнусавил Руд голосом синхронного переводчика Гаврилова. – Мы – в заднице, а?

Паша не успел ответить. Шлепая босыми пятками по кафелю, к ним направлялась троица из второй школы. Впереди шел брюнет с пирсингом, и его гримаса не предвещала ничего хорошего.

– Ты что моей девушке сказал?

– Ничего, – заулыбался Руд, глядя на парня снизу вверх, – так, комплимент.

– Сильно говорливый, а?

– Есть такой грешок.

– Извиняйся.

– За что?

Брюнет схватил Руда за ухо, и тот ойкнул.

– Извиняйся, дебил.

– Слушай, отпусти, – привстал с лавки Паша.

Брюнет не посмотрел в его сторону. Он прокручивал ухо Руда, как ручку старого радиоприемника.

– Извини, извини, – зачастил Руд, – твоя подружка совсем не прелестная.

– Остроумный, да?

Руд замычал. Дружки брюнета спинами закрыли происходящее от физруков.

– Не тронь его, – процедил Паша. Брюнет, не оборачиваясь, толкнул Пашу в грудь. Тот стукнулся о стену и словно срикошетил: всем телом пихнул брюнета.

– Сука, я тебе…

Паша ударил головой. Коротким кивком сбил противника с ног. Брюнет растянулся на плитках, ошарашенно моргая. Из рассеченной брови струилась кровь. Дружки топтались на месте. Позади засвистела Мачтакова.

Паша, шокированный не меньше брюнета, прикоснулся к своему лбу. Сердце чеканило ровный и размеренный ритм. Пульс не ускорился. Словно Паша Самотин дрался ежедневно; будничный случай. Пардус валит одной левой врагов и овладевает их женщинами.

Брюнет потрогал бровь. На его пальцах осталась кровь и серебряная запятая пирсинга.

– Сука, ну на фига? – почти всхлипнул он.

Стопфольд

5 августа. Высадился в Тифлисской губернии. Погода прекрасна, а запахи – неописуемое блаженство. Словно входит в тебя этот чистейший горный воздух и перетряхивает все внутри. Древний город поразил и влюбил в себя с первого взгляда. Удивительная архитектура, вспоминается жаркий и вкрадчивый Каир. Глухой высоченный цоколь, омываемый рекой, над ним – разнокалиберные арочные окна, четыре-пять этажей, целая крепость. И точно этого мало, плоские крыши увенчаны мансардами. Здания соединяют мосты, присмотришься – а в этих крытых мостах-арках оконца, и там тоже обитают люди, голосистые, гордые, веселые. Нюхаю – не могу насладиться – аромат Куры, и кислого молока, и сушащегося в переулках белья, и свежего хлеба. Права, права Августа, нужна мне была эта поездка. Разомкнуть стены, забыться. В Горшине – горше.

6 августа. Арендую дом в квартале Клдисубани. Дом деревянный, но с одной кирпичной парадной стеной, с рогатой от дымоходов кровлей. Внешние лестницы, резные, крытые, ведут к террасе. Пью чай и любуюсь городом. Крыши, как летящие по ветру письма. Горы кругом, песочно-зеленые. Под горой Нарикала грузинская красавица – реконструированная церковь Земо Бетлеми и, похожая на пулю, суннитская мечеть. Овцы блеют внизу. Думаю, я распрощаюсь с бессонницей.

8 августа. Два дня путешествую по губернии. Надоело ли? Нет, нет и нет. Места изумительные, листаешь их, будто книгу, от новых глав к самым старым, написанным предками. Вот моложавые русские здания в Сололаках, театр, библиотеки, дворец главнокомандующего, вот крепости и серные бани Картлийского царства, вековые сады предместий, пятнистые фасады в сколах, помнящие нашествие персов, а за этим всем – горы, коим снятся Тамара и Тамерлан, святая Нино и халифы. Вечером гулял под напевы зурны, под стук молоточков из мастерских и праздный хохот из духанов – трактиров. Скучаю по Наташеньке, доченьке моей, а в остальном почти счастлив.

13 августа. Вернулся в Тифлис. Ездил с проводником по армянским монастырям, по мечетям, в Тифлисе посещал воронцовский театр, которым восхищался Дюма. Но самое сильное впечатление производят нерукотворные шедевры. Голубоватые и фиолетовые камни, скалы, изборожденные дождем и ветром, украшенные гирляндами виноградников, сиреневые ущелья. По горным тропам кочуют гурийские, имеретинские и рачинские муши, тысячелетние старцы опираются на кизиловые палки. Дети волокут котомки и бурдюки. Ропщет река, спорят каштаны, бук, липы и граб. Как далек от меня Горшин! Сидя на каменистом берегу, думал о моей Иде. Ида, Идочка, вставь мне в глазницы свои бирюзовые глаза, чтобы я видел за тебя эти сокровища, чтобы ты в смерти подлой наслаждалась красотой ущелий, красотой продолговатых листьев, сплавляемых по течению. Или тебе с небес видно все? Отзовись, Ида, дай обнять тебя, нежность, дай увидеть тебя в чертах Наташеньки. Зачем же ты ушла так рано? Тоскую…

13 августа, позже. В церкви Анчисхати смотрел на лица. Лица этих людей сошли с фресок, с ненарисованных икон! Как мне их написать? Как перенести на полотно их взгляды, их улыбки? Почему я так слаб, а мой талант так куц? И есть ли он, талант? Августа словно родилась, зная о себе все, кто она, кем будет, для чего живет. С Идой я тоже знал, зачем живу. А сейчас?

14 августа. Был на рынке. Это другой мир, существующий по другим правилам. Поразительны и пестрота тканей, и сложные узоры ковров, и узоры стариковских морщин. Крики, сутолока! Арбе не разминуться с караваном верблюдов. Вон цирюльник прямо на валуне бреет голову клиенту. Вон лепешки, развешанные по веревкам, словно белые паруса. Шьют, лепят, чинят, пилят бородачи. Здесь состоялся любопытный разговор и любопытная же сделка. Щуплый мингрел прибаутками зазывал к товару. На земле – бело-красные бутоны мирабилита, модного минерала, добываемого с недавних пор неподалеку от Тифлиса. Решил Августе сувенир купить, смотрю, ваза в тряпицу замотана. Ваза медная, старая, в белом налете, но меня заинтересовала тряпица. Развернул… Верно я угадал, посудину замотали в холст, и я окаменел, увидев изображенное. Таких лиц не встречал у лучших иконописцев! Портрет излучал энергию, волю, силу! Нарисованный мужчина мог быть царем, и фантазия моя тотчас сотворила дворец, и трон, и изображенного человека в порфире, а перед ним коленопреклоненные подданные. «Кто писал это?» – спросил я, негодуя, что в столь вдохновенное полотно завернули хлам. «Никто, – сказал мингрел, – оно само появилось». Само! А он ведь прав – великое появляется само, а художник – лишь проводник, кисть, инструмент! Мингрел все нахваливал вазу, сказал, что работает на высохшем озере и нашел ее под толщей песчаной глины и мирабилита. Что я могу сделать много картинок, если положу вазу на ткань… или я неверно истолковал его плохой русский. В любом случае я заплатил за вазу и получил вместе с ней драгоценный холст.

14 августа, позже. Рассматриваю ткань в крайнем возбуждении. Да, портрет великолепен. Он живет своей жизнью, наблюдает, повелевает комнатой – если долго смотреть, затихает уличный шум, перекличка детей и мычанье волов. Необычные мысли наполняют голову. Как он написан? Как мне повторить, скопировать эти глаза? Краска – сажа? – пропитывает холстину насквозь. Будто портрет не рисовали, будто подержали над огнем, и лицо расцвело, проявилось, возникло! «Само появилось», – сказал мингрел. И можно поверить, представить, что это саван святого, на котором отпечатался лик… Первозданные горы диктуют библейские мысли.

15 августа. Так увлекся холстом, что лишь сегодня вспомнил о вазе. Горловина закупорена сургучом. Металл теплый на ощупь. Что же там? Золото? Жемчуг? Богатства, веками таившиеся в мирабилите, на дне пересохшего озера? Где нож? Проверим…

Проверил. Вот тебе и богатства. В вазе были кости – я испугался, что человеческие. Но кости слишком тонкие и слишком длинные. Желтые, в наростах минералов. Как сахар на палочках, кошмар. Кости, конечно, выбросил в ров позади двора, вазу промыл и упаковал.

16 августа. Гулял на Воронцовской площади. Почувствовал вдруг нестерпимое колоссальное желание увидеть холст, сановный лик. Бежал домой, спотыкаясь, умирал от мысли, что его украдут. Не узнаю себя.

18 августа. Прощаюсь с Грузией. Горы в белой дымке, долины, взрыхленные реками, желтые и охристые пласты. На плато – словно рассыпчатом издали – отара домишек. Журчит вдоль тропы ручей, валуны оживают, оказываясь овцами, чье желтоватое руно сливается с желтым каменным фоном. Иззубренные скалы и персты монастырей. Над треугольным фронтоном храма вырезанное крестом окно. Как жаль, что я не пейзажист… а кто я? Ида, помнишь, я пытался писать твой потрет, а ты смеялась? Носила Наташу в большом своем животе. Мы много смеялись в тот год.

18 августа, позже. Отъезд омрачен: на Асатиани убили человека. Я прогуливался к церкви и видел труп. Молодой парень зарезан в пьяной драке. Кровь натекла нимбом вокруг курчавой головы. В этой красной луже вдруг увидел лицо с холста. Я стал одержим портретом. Тут – горе, смерть, а я – про искусство. Грешен.

25 августа. С домашними хлопотами было не до дневника. Будто вчера еще вздымались вокруг горы и бурлила Кура, и вот я в Горшине. Наташа не слезает с колен. Взрослеет, хорошеет. Шесть лет! Так мало! А сколько всего вместилось в эти шесть лет – любви, горя. Иногда свет особенным образом падает на ее профиль, и я узнаю Иду, и хочется кричать. Наташа смотрит умными мамиными глазами, прижимает к губам куклу. «Пап, ты видел слонов?» Смеюсь. Каждому домочадцу привез подарки, никого не обделил. Августе – сервиз, Наташеньке – кукол и сладости. Шаль с серебряной нитью для захворавшей Зинаиды. Титу – чубук и вина, Шурке и Палашке – конфет и пряностей. А себе? Себе кисти новые и лицо на холсте.

26 августа. Странно, странно, странно. Странно.

26 августа, позже. Обдумал хорошенько – нет ответов. О чем я? О вазе, по приезде брошенной за шкаф. Распаковал – а на бумаге, в которую вазу заворачивал, пятно в форме лица. Долго, со стеклом, исследовал вазу, искал выпуклости, способные отпечататься, но медь гладкая. Перечитал запись от 15-го. Писано: кости выбросил в ров позади двора. И сам помню, как выбрасывал. А ваза полна костей, желтых, в кристаллах. Что со мной? Горе издырявило память? Тайна за семью печатями. Бумагу порвал, кости выкинул, вазу запер в чулане.

27 августа. Рисую. Пока безрезультатно. Закрепил холст с лицом – моего натурщика. Повторяю маслом, все не то. Не тот взор, не те черты. Со злости грохнул кулаком так, что раскокал чашку. Августа прибежала. Насилу успел спрятать холст. Притворяюсь вдохновленным, взвинчен. Скоро осень…

1 сентября. Вот она пришла, золотая, рдяная. Иды осенью не стало. Это – ее погребальные наряды. Уходя, шептала на ухо: «Утешь, Георг, скажи, что жить будешь, ради дочери». Утешил, поклялся ей. Но живу ли я? Когда дочь обнимаю – живу. Больно, как освежеванный заживо зверь, но живу. Ида, Ида, снись мне, во сне радости много.

2 сентября. Наташа забывает лицо матери. Зинаида показывает ей фотографии. Говорит о небесном царстве. Вспомнил легенду о рыцаре, который сорок лет добирался к любимой, а любимая умерла, и он отправился штурмовать Божьи чертоги, дабы вызволить ее. Завтра – охота. Нет сил дышать краской.

3 сентября. Возвратились. Я разучился отдыхать. Доктор К. подметил нездоровую бледность, велел есть красные ягоды и свеклу. Шел за гончими по лесу, увидел дерево с облетевшей кроной, рыжее от грибка, покалеченное молнией, как моя душа – любовью, а потом бедой. Дупло показалось мне ртом, плесневые разводы – глазами и носом. Мой монах (я назвал человека на холстине – монахом) и здесь настиг меня. Он отпечатывался на ткани, и на разуме моем отпечатался. Аппетит пропал, дома со злости обругал бедную Зинаиду ни за что. А она четыре года с Наташенькой как с родным дитем нянчится. Стыдно, стыдно.

6 сентября. Снилось такое: Наташа тонет в зыбучем песке, а я стою на коньке флигеля и ничем не помогаю. Весь Горшин в песке, желтая масса прет, словно тесто, вот-вот поглотит наш холм. Люди кричат, лошади ржут. Песок смыкается, всасывает флигель, лижет ноги, а я стою.

7 сентября. Извел поприще холстины и осьмуху краски и сдался. Не повторить мне портрет, только не мне, обделенному и искрой таланта. Смирился, опустил руки. Покидал мастерскую, как вдруг… мысль – фейерверком. Тит – даром что неученый, дворовой, находил на болотах коряги, напоминающие зверей, кое-где ветки ломал, подтачивал, и получайте статуэтку! Так и я использовал готовый портрет – пририсовал монашеские волосы, шею, воротник, прошел кистью по линиям, умаслил. Бороду рисовать не стал – боялся испортить. Приладил раму, оценил результат. Чужой, купленный у мингрела холст стал моим собственным. Обман ли? По всему выходит, обман. Соромно ли мне? Нет, даже счастливо.

8 сентября. Снился необыкновенный сон. Разрушающийся дворец, как у халифа. Повсеместный упадок. Фонтаны, забитые мусором, умирающие павлины, увядший сад. Фрески осыпаются потускневшими клочьями. Я смотрю в бойницы и вижу ад: полчища до горизонта, в полнейшей угрюмой тишине под набухшими тучами сотни тысяч воинов режут и колют друг друга. Океан из людей, который бороздят серые корабли – слоны, оседланные лучниками. Ноги топчут врага, хоботы поднимают солдат в воздух. Смерть в пустыне, припорошенная пылью смерть! И я наблюдаю с горделивой обреченностью, без страха, но и без надежды. Потом, как это бывает во сне, картина меняется – я оказываюсь там, где кипела битва. Не понять, кто победил, скорее, мертвы все. Трупы под ногами, подранные кольчуги, смятые черепа. Дохлый, ощетинившийся стрелами слон. А над полем боя, надо мной, громадный, до звезд, возвышается человек… дух… демон. У него тело мужчины, но голова многих зверей сразу: львиная, орлиная, волчья. Личины меняются, пока он не выбирает лицо с моего холста. Он глядит на меня – червя! – огненными глазами и спрашивает, чего я хочу. И каждый труп в пустыне, даже мертвый слон – повторяет его вопрос шелестящим шепотом. Я знаю, кто он: джинн, ифрит из арабских сказок, из Корана, из «Тысячи и одной ночи». Он может все: дать мне власть над гниющими трупами, восстановить мой дворец, отлить в золоте монумент моему величию. Я прошу, чтобы он позволил мне еще хоть раз поцеловать Иду. Просыпаюсь в слезах.

8 сентября, позже. Пригласил дочь, сестру и Зинаиду в мастерскую. Не того эффекта я ждал! Ладно, Наташа расплакалась и выбежала вон – она крошка еще, а мой монах умеет впечатлить. Но слова Августы огорчили. Она спросила хмуро, кто позировал мне: пациент больницы для умалишенных? И почему герой картины смотрит с такой ненавистью? Я вспылил, Августа вышла тоже. Зинаида же, застыв у холста, трогала монаха дрожащими пальцами, как святыню. Я, удивленный, наблюдал за таким необычайным поведением, нисколько не присущим дебелой, гнушающейся искусства, женщине. С третьего оклика удалось привлечь внимание Зинаиды. Ее зрачки плавали в слезах, она схватила меня за руку и сказала горячо: «Вы нарисовали Бога!» Угодил няньке, а родной сестре не угодил.

10 сентября. Вечером у нас будут гости. Тит зарезал поросенка, Шура и Парашка колдуют на кухне. Наташенька – маленькая принцесса в голубом платье. Августа весь день ворчит.

11 сентября. Руки трясутся, роняю перо. Ночью… нет, не сейчас. Мне надо подумать и выпить коньяка.

11 сентября, позже. Осушил бутылку. Постараюсь быть внятным. Ночью приходила Ида. Я проснулся – да, я настаиваю, я уверен, что проснулся, – от скрипа петель. Дверь в моей спальне была открыта, я видел лестницу и чувствовал, сидя на кровати, как что-то поднимается, движется ко мне. Из мрака выкристаллизовалась фигура. Она шла по ступенькам, и я узнал походку, а когда она вплыла в комнату, и дверь позади закрылась сама по себе, я узнал платье, в котором похоронили Иду, и лицо, занавешенное волосами. Лунный свет окутывал эту призрачную фигуру. Галлюцинация была не только зрительной, но и обонятельной: я вдыхал запах прелой листвы, жирной взбурленной грязи, размякшей под дождем колеи… Куда вела та колея? Ко мне, в постель, чтобы я убедился, что плечи гостьи холодны, а локоны мокры. Она присела молча на край кровати. «Ида?» – спросил я дрогнувшим голосом. Она ответила печальным вздохом – запах осени стал нестерпимым. Я разделил пальцами занавес свалявшихся волос. Клянусь, если бы там была гниль и оскаленный череп, я бы целовал гниль и череп! Но за ширмой скрывалось родное любимое лицо, разве что похудевшее и как бы выбеленное. Щеки ввалились, глаза тонули в черных дырах… а губы… губы искали меня. Они поймали мой палец и начали посасывать – я завыл беззвучно от переполняющей тяги. Ида, моя Ида вышла из могилы, воскресла, воплотилась… Я прикоснулся губами к ледяным губам, нашел шершавый язык, я кричал глубоко внутри от горя – кричал, цепляясь за нее, опасаясь, что видение растает… и мы были вместе до зари, вдвоем… Сейчас, глядя на свои ладони, я помню ослизлые бугорки грудей. Кусая губы, вспоминаю солоноватый вкус пота. Я истощен, как бывает истощен мужчина, любивший супругу ночь напролет…

Она испарилась, сгорела в серых рассветных лучах. Посмотрела на прощанье бездонными глазами, уже не бирюзовыми, а черными… На постели остались комья земли и белые извивающиеся личинки. Кем была она? Живым мертвецом? Призраком? Грезой? Все равно, все равно.

12 сентября. Ида приходила вновь.

13 сентября. Не ложился спать, ждал, зажег свечи. Ее тело разрушается, но не моя любовь. В разгар наших ласк кричала Наташа, а я не смог прервать объятия. Утром оказалось, ей снился дурной сон. Августа смотрит косо, будто о чем-то догадывается, но как ограниченному человеческому мозгу догадаться о таком? На спине царапины – доказательства, что я не брежу.

14 сентября. Понял, целуя Иду: эта ночь – последняя. Пытался расспрашивать, что там, откуда она приходит. Ида загрустила. Она сказала, что мне не позволено знать. Сказала, что я совершил ошибку и мне придется платить за ее кратковременное возвращение. Я говорил, что отдам все до последнего гроша.

15 сентября. Бодрствовал. Ида не пришла.

16 сентября. Иды нет.

20 сентября. Перечитываю записи. Будто это было во сне. Чувствую, что заболеваю. Ида, подари мне еще одну ночь, один поцелуй, один взгляд.

1 октября. Августа боялась, я умру. Дежурила у постели. Ежедневно наведывался доктор К. – ничего не помню. Жар спал. Сегодня даже вышел из дому, смотрел, как облетает с деревьев листва. Пока был прикован к кровати, кошмары, точно табуны лошадей, проходили через меня, топтали копытами. Запомнился самый яркий и страшный: я снова был на месте ратной битвы, где трупы шептались, разлагаясь под неумолимым солнцем, где мухи ползали по оголившимся ребрам слонов. И великан с разными лицами, с красными глазами, сказал, что я должен платить. Он – джинн, ифрит – сказал, что платой будет мое потомство и мой город. Во сне казалось это справедливым.

3 октября. Здоров ли я? Не скажу. Днем в парке видел собак, терзающих добычу. Приблизился. Это были не собаки, а шакалы. Пятнистые и тощие, они дрались за окоченевшего дрозда. Тельцами дроздов была устелена опушка. Шакалы, услышав меня, замерли, повернули голодные морды и встали на задние лапы. Я убегал, оглядываясь, а они стояли среди дубов, отбрасывая длинные тени. Я болен? Или в Горшине завелись шакалы? Или я привез из поездки что-то недоброе, паутиной опутавшее поместье? Картина… она пылится в мастерской. После той неудавшейся выставки… я писал… или нет? Нет, не писал, забыл. Почти месяц назад пригласил в дом друзей. Демонстрировал монаха. Лица – будто они шли на встречу с прекрасным, но проезжающий кэб обрызгал грязью. Хвалят… лгут… смотрят как на безумца. У Зинаиды пошла носом кровь. Августа сказала, что переселится во флигель, если я повешу на стену «эту мерзость». Плюнул, накрыл мешковиной злосчастный портрет. Признаться, самому он уже кажется дурным. Голодным, как привидевшиеся шакалы.

7 октября. Наташенька плачет во сне. Говорит, ей угрожает великан. Ругаю Зинаиду, вовремя не проснувшуюся. Зинаида последнее время сама не своя, как сомнамбула. Думаю, не блуждает ли один и тот же великан по сновидениям жителей этого печального имения?

12 октября. Застал Зинаиду ползающей в листве позади овина. Надавал пощечин, насилу отрезвил. Принюхался: пила? Смотрит стеклянными глазами. В листве что-то дохлое, смрадное. Велел ступать домой и не приближаться пока к Наташеньке.

20 октября. На апостола Фому похоронили бедную Зинаиду. За чертой кладбища, без отпевания. Тоскливая то была процессия под моросящим дождем: я, Тит, кухарки, причитающие сельские бабы. Вороны. Августа увезла Наташеньку в город. Зинаида укоротила свой век, страшный грех взяла на душу. Кухонным ножом перерезала горло в мастерской: кровь забрызгала монаха. Мешковину она убрала, словно желала, умирая, видеть мой холст… мой ли? Не потянул ли за собой визит на тифлисский рынок череду страшных и неимоверных происшествий? Сны дочери, видения наяву… тень Иды, вплывающей в покои?

27 октября. Лицо везде. В разлитой воде, в черных ветвях, в складках сестринского платья. Августа требует показаться врачу. Сомневаюсь, что врач поможет. Уничтожить полотно! Сжечь! Избавить дом от его присутствия! Царь он, монах или сказочный джинн – сжечь!

27 октября, позже. В первый раз за долгое время смеялся, хорошо и искренне. Портрета, писанного мной поверх чужого, больше нет. Его съела Гуля! Именно так, слопала наша корова! Я вынес холст к сараям, хотел предать огню. Зазевался, а Гуля высунулась сквозь планки ограды и сжевала мой шедевр, аки блин на Масленицу! Уж хохотал я! Тит, озадаченный, выбежал из конюшни. А как ему объяснить? Руками махал и смеялся.

28 октября. Тени покинули дом. Покинули мысли. Долго гуляли с Наташенькой и сестрой, ели орехи и леденцы, мечтали. Наташенька увидела в облаках бегемота, Августина – клячу, а я – карету.

3 ноября. Я не безумен, дела обстоят гораздо прискорбнее. Это дьявольская печать, лежащая на моем челе, заражающая все окрест. С вечера зарядил ливень. Темень взрывалась громовыми пушками, будто сам Сатана посетил Горшин, и ему салютовали черти. Всполохи молний заново наполнили гостиную беспокойными тенями, а душу – тоской. Тит постучал в дом: «Гуля рожает!» Думал наорать, почто, мол, держим тебя? Рассмотрел перекошенное лицо Тита. Волосы встали дыбом. Посеменил за ним по грязи. Хлев оглашался мычанием. Страшно кричала наша Гуля. Вспышки небесного электричества отражались в расширившемся глазу. Она покачивалась на нетвердых ногах, брюхо ходило ходуном. «Отелится же! – крикнул я. – Тяни!» Но Тит только тряс головой. Гуля месила солому копытами. Полыхнуло, из-под хвоста хлынула черная жижа. А в жиже, в сизом околоплодном пузыре, извивался ребенок. Моя рука движется по бумаге, выводя слова, но разум мой пребывает в хлеву. Я вижу маленькую цепкую ручку о пяти пальцах, разрывающую пузырь, вижу человека… ребенка… нет! Карлика! Дети не умеют улыбаться так и так люто смотреть! У вылезшего из коровьего чрева существа была серая кожа и улыбка во все лицо, до раскосых глаз. И зубы! Сколько зубов! Захихикав во тьме и вони, оно юркой ящеркой ринулось прочь и пропало за ливнем. Гуля, породившая нечисть, завалилась на бок. Жизнь покидала ее. Тит крестился, талдыча: «Бес! Мы прокляты! Это бес!» Я потряс его за зипун, строго-настрого приказав молчать о случившемся. Он пообещал… Утром Гулю сожгли. Мне чудилось рыло монаха в дыму. Морда ужасного джинна! А теперь в сумерках и стрекоте дождя мне чудится хихиканье, топот босых ножек по чердаку. Оно в доме! Оно ждет, пока мы уснем!

4 ноября. Без происшествий. Хожу, слушаю. Почти не сплю.

8 ноября. Много дней не брался за кисть, но Наташенька попросила нарисовать элефанта на ее щеке. Мы разрисовывали друг друга в потеху, когда Ида была здорова. Я поцеловал ее в щеку – в теплый душистый холстик – и начал с завитушки… а закончил, покрыв черной краской все личико Наташи: нос, губы, лоб… словно другое лицо легло поверх, и я узнал его. Наташенька расплакалась, глянув в зеркало. Я утешал, сулил пряники, умывал, чтобы не заметила Августа. Но полностью вывести темные пятнышки не смог. Наташа скоблит щеки и плачет. Ее мучают кошмары, кто-то – кто и зачем? – рассказал ей, как умерла ее нянечка. Несчастное дитя! Несчастная моя сиротка!

11 ноября. Тит проговорился, но, слава Всевышнему, его подняли на смех. Он прав совершенно: мы прокляты. Ночами коровий отпрыск скребется за дверью, глумится, носится в стенах. Я уничтожил холст, выбросил кости, но… погодите!

11 ноября, позже. Я забыл про вазу – про лампу джинна. Напрочь забыл! Направляясь к чулану, слышал шорох внутри, звук, словно пьют горячий чай. В доме никого не было, сестра с Наташей уехали на ярмарку. Я вооружился кочергой. По́том обливаясь, отворил дверцы навстречу чаепитию и керосиновой лампой ткнул в сумрак. Не улыбающийся карлик, не шакалы, жрущие падаль, – в чулане сидела кухарка Шура. Нечеловеческое выражение лица повергло в ужас. Меж толстых ног Шура держала вазу. В руках сжимала на манер дудочки длинную и тонкую кость. Грызла ее, как дети – конфету. Сгрызала соляные наросты. Дюжина костей, вылизанных дочиста, лежала веером перед Шурой. Я выгнал ее, скулящую, взашей. Задним числом понимаю: лишь я один виновен в том, что разум девицы помрачился, но тогда я просто кричал с лестничного пролета: «Уволена! Уволена!» Теням в углах: «Уволены!» «Уволен!» – шороху в подполе.

12 ноября. Кости раздробил в труху на жернове. Вазу утопил в реке. По дороге к Горшину наблюдал, как стая грачей образует в небе лицо.

16 ноября. В мое отсутствие приходил К. Пил коньяк в гостиной, беседовал с сестрой. Августа вышла на минуту, вернувшись, не застала гостя. Тит сказал, он сбежал, сломя голову. Видел, стало быть. Видел, что́ в поместье живет.

30 ноября. Поможет ли? С утра приезжал отец Александр, раньше он учил детей в церковно-приходской школе, был рукоположен во иерея и прислан в храм Рождества Пресвятой Богородицы настоятелем. О. Александр молился и окуривал ладаном комнаты – я настоял, чтобы коровник и конюшню тоже. Сказал: чувствует, в доме было зло, но больше нет. В мастерской и в чулане свечи постоянно гасли.

P. S. Господи, дописать не успел, а оно уже хихикает в коридоре и скрипит половицами.

20 декабря. Попрощался с семьей. Был в Москве, посадил их на поезд. Наташенька не плакала. Обхватила шею сестры и смотрела на меня взрослыми мамиными глазами. «Папка, мы увидимся еще?» «Конечно, – сказала Августа, – и совсем скоро». Я не стал лгать. Поцеловал нежно в родинку над бровью – точно такую же, какая украшала лоб Иды. Поезд тронулся, и я испытал облегчение, будто тяжкий груз свалился с плеч. Чего стоило мне уговорить, убедить сестру, что дома – со мной, с родным отцом! – Наташе не безопасно. Другие давно усвоили: Палашка уволилась неделей раньше, никто к нам в гости больше не приходил, и отец Александр сторонился нас на воскресной службе. Августа повторяла, что не бросит меня. «А дом, – восклицала, – а завод?»

Но пятого дня Августа, страдающая бессонницей, заглянула в детскую, поняла и приняла истину. Наташенька спала в кроватке. У изголовья стояла медная – из грузинского озера – ваза. Через бортики кроватки были перекинуты кости. Пара костей лежала крестом над головой невинной малышки. Но и эту чудовищную картину Августа могла приписать мне, моему извращенному уму и подлейшим попыткам выжить сестру из поместья. Чего не мог я сотворить, так это лицо, болтающееся в воздухе над кроваткой, сотканное из лунного света лицо монаха!

Итак, решили, Августа поживет в Петербурге. Сборы заняли вечность. Я опасался, что приютившиеся на холме силы не позволят моим близким бежать. Заклинит дверь, сломается паровоз… К счастью, страхи не оправдались. Я гулял по Москве, смотрел, как сражаются с бочкой морса половые, ссорятся за клиента извозчики, гарцует на лошадке городовой… и вынашивал план.

В Горшине меня ждал Тит, занятый тенями холодный дом и первая ночь без дочери.

22 декабря. Шел до ветру и в темноте споткнулся о вазу. Кто-то принес ее к моей спальне. Кости зашуршали и защелкали в медной утробе. На этот раз даже не пытался избавиться: ногами затолкал в чулан. Ночью вернулась Шура. Ползала голая по крыше конюшни и выла. Утром нашел на свежем снегу цепочку следов. Карлик все еще в доме.

31 декабря/1 января. Пишу эти строки за столиком в гостиной, слушая, как ненастье хороводит за окнами, снежные плакальщицы стенают и протискиваются в дымоход, и вижу – в данную минуту вижу – коровьего отпрыска, демонического служку. Он не прячется, сидит на лестнице, расплюснув свою харю о балясины, и смотрит на меня, улыбаясь. Поглаживает медный сосуд, тарахтит костями. Его улыбка мерцает в полумраке продрогшего, пустого, выстуженного, бедного моего дома. Как удивительно, на первых страницах дневника ты еще жива, Ида. Комнаты светлы и пригожи, солнце согревает нас. Я вырвал эти страницы – страницы счастья, страницы увядания, смерти и печали, чтобы под обложкой оставалась только новая жизнь, начавшаяся с той проклятой поездки в Тифлис. Другой у меня нет и не будет. Чу! Часы бьют. Наступил девяносто восьмой год.

5 января. Думал поджечь дом и пустить в мозг пулю, но я обещал тебе, Ида, и даже на этом пепелище, на руинах, в аду сдержу обещание.

P. S. Кулаки зудят. Действую.

9 января. Не иначе молитвы прорвались сквозь свинцовые тучи к Господу Богу. Мы убили карлика. Ночью зазвенели колокольцы, Тит, переместившийся в гостиную, был начеку. Один из капканов сработал, гнусная тварь извивалась в стальных челюстях и мяукала по-кошачьи жалобно. Тит приставил к голове беса берданку и покончил с богопротивным существованием. Тело обратилось в груду дождевых червей, нами растоптанную. Празднуем коньяком.

10 января. Гибель коровьего отпрыска разгневала джинна. Его лицо вылезло из лепнины потолка да так и торчит там, пуча глазищи. Дьявол никуда не спешит, он умеет ждать обещанного. Мою душу, душу моей дочурки. «Она вернется, – нашептывают сквозняки, – рано или поздно она будет моей». Столетиями он спал на дне высохшего озера и…

Постойте-ка. А что если…

…разобрали кирпичи, и я опустил вазу в нишу. Затем мы замуровали стену. Выйдя из подвала, увидели, что буря прекратилась. Добрый знак. Неужели все завершилось? Неужели я пробудился от кошмара?

10 февраля. Теперь можно написать: зло побеждено. Дом очищен от скверны. Это не воскресит Зинаиду, но мертвые должны лежать в могилах и склепах, а живые – притворяться, что рядом с ними не рыскает алчная тьма. Я не зря замуровал кости в подвале, превратил дом в темницу – я должен наблюдать, быть стражем до последнего удара сердца, я должен знать, что оно не вернется. Там, внизу, плененное человеческой волей и Божьим промыслом немыслимое существо, и горе мне, если когда-нибудь я усомнюсь в том, что это было на самом деле.

Марина (11)

Марина глотала горьковатую, пахнущую валерьянкой воду. Зубы стучали о щербатую кромку чашки. За окнами стемнело, но фонари так и не зажглись. Не гудел экскаватор, стройка вымерла, лишь тихонько дребезжали на ветру листы рифленого железа и трепыхались растяжки, ограждающие ров. Снаружи усиливалась пурга, по соседству с Горшином скрипел лес, но в домах было тепло и светло, и через стену от Марины бормотал телевизор. Она смотрела на светло-коричневую тетрадь, будто опасалась, что та отрастит клыки или паучьи лапки.

Перед глазами стояли желтые страницы, кое-где заляпанные вином, бегущий почерк Георгия Стопфольда.

Что я только что прочла?

Фантастическая повесть, – решила мама Кузнецовой. Но это больше походило на мрачный готический хоррор, разве что у Эдгара Аллана По коровы не рожали детей. А в остальном? Пришедшее в упадок поместье, жена-покойница, навещающая супруга, старые кости…

Может, Стопфольд, не реализовавшись в живописи, решил попробовать себя в литературе?

Марина села за кухонный стол. Приглушенные голоса телеведущих, бурчание холодильника, щелканье приходящих на телефон сообщений успокаивали нервы. Она перечитала записи стодвадцатилетней давности.

Прапрадед сошел с ума. Поместье стало его тюрьмой. Не справившись с утратой, он выдумал сказку про злобного джинна и заточил себя, как джинна в лампе, – в обезлюдевшем особняке.

«Вот от кого у меня такая бурная фантазия», – подумала Марина.

Точкой отсчета была Грузия. Расставание ли с дочерью или одиночество виной, но Стопфольд наделил купленную за бесценок вазу мистическими способностями. Зациклился на подвернувшейся картине: сам он не мог нарисовать такую же. Осенью (годовщина со дня смерти жены) депрессия обострилась. Его мучили дурные сны и галлюцинации, в которых он занимался сексом с мертвой Идой. Отсутствие художественного дара проецировалось на окружающие предметы, наделяя их лицами. Страх за жизнь дочери породил таинственного великана, желающего причинить вред семье. Бессонница, упадок сил, фигура незваного гостя – жуткого карлика. Судьба Стопфольдов могла сложиться совсем иначе – и не факт, что в лучшую сторону, – не отправь прапрадед сестру и дочь в Петербург.

Здоровье, и физическое, и душевное, разрушалось, как разрушался без заботливых рук дом. Стопфольд думал о самоубийстве, но здесь навязчивые идеи, наоборот, помогли; он сконцентрировался на борьбе с проклятием. И поборол джинна – безумие – почти… став вечным конвоиром своих замурованных фобий. В подвале, глубоко внутри.

Марина провела пальцем по зазубренному огрызку бумаги: предпоследняя страница была вырвана, и ей никогда не узнать, что такого придумал агонизирующий мозг прапрадеда перед фразой «…разобрали кирпичи».

Ее подивила хитрость безумца, как вплетал он в свои фантазии и домыслы реальные факты, например отъезд сестры, которая, конечно, переживала за племянницу. Как включал в игру домочадцев: придумал странное поведение слуг, сообщничество конюха Тита, свидетелей в лице Августы и сельского доктора. А нянечка Наташи? Она действительно перерезала горло в мастерской? Где правда в этих строках, а где болезненный вымысел?

Ответ был прост. Правда: любовь Стопфольда к жене, к дочери. С какой нежностью описывал он прабабушку Марины! Как тосковал по Иде! И этот поэтический взгляд на Тбилиси… нет, несчастный Георгий Генрихович обладал талантом.

Мама Кузнецовой была абсолютно права. Карликам и живым мертвецам место на выставке восковых страшилищ, а не в школьном музее. Но кусочки, посвященные Грузии, Марина могла перепечатать и зачитать на уроке…

Она вспомнила, что где-то завалялось дедушкино вино. Отыскала бутылку в тумбочке, наполнила чашку.

Герои дневника толпились перед глазами, как на совместном фото, в ряд. Георгий… Августа… Наташа…

Прабабушка – девочка Наташенька – умерла в пятьдесят два года. Ее поздняя дочь (родила в сорок пять!) жива до сих пор. Практически здорова, только поясница мучает. Стопфольд избавился-таки от проклятия.

Хроника безумия, по выражению Ольги Викторовны, пестрела чудовищными образами, но кое-что взволновало Марину сильнее беснующихся на чердаке карликов.

С третьим глотком вина праправнучка Стопфольда допустила – на миг, не дольше! – противоположную трактовку дневника.

А вдруг написанное – правда?

Марина, номинальная православная христианка, трижды в год, на праздники, посещающая церковь, существование высших сил не отрицала. Ни Бога, ни его антагониста. Новый Завет, по мнению Марины, являлся шедевром мировой литературы, а «Отче наш» – гениальным верлибром.

Большинство историй о столкновении с неизведанным были глупостью, шоу про экстрасенсов, но встречались же по-настоящему необъяснимые вещи, к которым не следует приближаться.

Верила ли она в существование плохих, несущих смерть, предметов? Как гробница Тутанхамона или алмаз из Митсоновского музея?

Да. Стыдливо и неосознанно – верила.

Георгий Стопфольд…

«Ты пытаешься его оправдать!»

Георгий Стопфольд купил в Тбилиси нехорошую вазу…

«Говори прямо, – фыркнул, защищаясь, скептик. – Купил лампу Аладдина. Корова отелилась карликом, а приснившийся мужик затребовал жизнь дочери взамен на ночь с мертвой женой».

Марина допила и снова налила в чашку вина.

Сны из дневника…

Сны о поле боя и разлагающихся слонах…

– Как такое может быть? – спросила она у дневника. – Как ты мог описывать мои сновидения?

По спине кочевали мурашки. Будто чужие пальцы копошились в черепной коробке.

Она отпрянула от тетради, читая этот абзац.

Прапрадед дословно восстановил кошмары, которые она постаралась забыть. Один и тот же образ, преследовавший юную Марину до шестнадцати лет. Он особенно ей запомнился, потому что в ночь, когда она впервые увидела великана, у нее начались месячные.

Разрушающийся замок халифа, замусоренные фонтаны и потрескавшиеся фрески, полудохлые павлины – раз.

Воинства, сражающиеся в пустыне, – два.

Поле, усыпанное трупами людей и животных, – три.

Четыре…

Она сжала дрожащие пальцы в кулак.

Великан с множеством лиц. Он обращается к Марине, и его голос звучит из перекошенных ртов убитых солдат.

– Ты – моя, – говорит великан.

Она никому не рассказывала про эти навязчиво повторяющиеся сны. Но каким-то образом они оказались в тетради из XIX столетия. Фамильные кошмары. Фамильное проклятие.

«Или передающееся по наследству расстройство психики?»

Она схватила тетрадь, нашла нужный абзац: «У вылезшего из коровьего чрева существа была серая кожа и улыбка во все лицо, до раскосых глаз».

Где она видела нечто подобное? В школе! В октябре. Марина забежала на работу за ключами. Он стоял у лестницы. Ребенок в маске или карлик с морщинистым землистым лицом, косыми глазками и подковой зубастой улыбки. Он спустился на первый этаж, но тетя Тамара сказала, что в вестибюле не было никаких детей.

Я думала о нем в музее восковых фигур…

О ком, ради бога? Кто он? Коровий мальчик? Бес?

По словам Кузнецовой, подвал особняка не демонтировали, а покрыли бетоном. Значит, ваза с костями до сих пор там.

И джинн хочет вернуть должок. Забрать потомство Стопфольда.

«Ты точно свихнулась».

Она проглотила вино. Щеки раскраснелись.

«Это все от одиночества, – сказала себе Марина. – Одиночество рождает веру в мистику и дьявольских лилипутов».

Дребезжание звонка застало у мойки. Марина посмотрела на часы. Семь двадцать. Кто нарушил покой старой проклятой девы? Люба? Если бы Люба. Охота поболтать с кем-нибудь.

Она отщелкнула засов.

В тамбуре никого не было. Лампа освещала длинный коридор и двери безымянных соседей.

Малолетки балуются? Или Распутин с марсианским доктором? Марина опустила взор. Ручеек из розовых лепестков струился от ее порога и исчезал за углом. Цветочная дорожка.

Насупившись, Марина сунула ноги в домашние тапочки и вышла в подъезд.

– Кто здесь?

Эхо продублировало вопрос. Холод пробрался под байковый халат, Марина поежилась. Сквозняк заставлял лепестки шевелиться. Что за нежданная романтика? Розыгрыш? Или проявление симпатии со стороны какого-нибудь втрескавшегося старшеклассника? Будущий писатель Паша Самотин дыру в ней глазами проел…

Подъезд не отвечал.

Марина двинулась вдоль квартир, утешаясь бытовыми звуками, залпами телевизионного смеха. В противоположном тамбуре царил мрак.

«Он сидит на лестнице, расплюснув харю о балясины. Поглаживает медный сосуд, тарахтит костями…»

Темнота затарахтела.

Беги в квартиру!

Марина обернулась. Отворенная дверь и полоса света позади. Резиновые коврики, возле газовой трубы – погрызенный мячик. Автограф на стене: «Олег – царь».

Марина передернула плечами. Любопытство было сильнее нахлынувшей тревоги, а тревогу, продиктованную бредовым дневником, нужно было срочно изгнать.

Она свернула за угол. Цветочный указатель упирался в лестничный пролет. На перилах, привязанные капроновыми нитками, висели шоколадные батончики, гирлянда из «Сникерсов» и «Марсов».

Догадка пихнулась внутри.

Заинтригованная Марина решительно пересекла площадку. Из тамбура слева веяло пещерной сыростью и запахом халвы. Внизу, между этажей, стоял, заслоняя лицо шикарным букетом, мужчина.

«Перепутал квартиру», – Марина обрадовалась и огорчилась одновременно.

Мужчина убрал букет, и Марина ахнула.

– Как ты меня нашел?

Горшин (1)

«Маленькой елочке холодно зимой…»

Аня – Анна Ивановна, двадцатишестилетняя учительница музыки – пробежала пальцами по белым клавишам. Пианино нуждалось в настройке.

– Зимо-о-ой, – протянула Аня.

По пустому актовому залу гуляли сквозняки. Остужали голени. Аня заиграла «Прошлое Рождество» группы Wham! Не разучилась… Захотелось праздников поскорее, нарядить елку, купить подарки родным. Натрескаться мандаринов. Она специально не ела мандарины всю осень, чтобы соскучиться к Новому году.

Пальцы трогали клавиши. Музыка из фильма «Реквием по мечте» полилась со сцены.

Свет погас.

– Эй, тут люди! – Аня завертелась. Над пианино горела тусклая лампочка, но основное освещение вырубилось. Портьеры, маскирующие дверь, слегка шевелились.

– Ребята…

В зале кто-то сидел. В пятом ряду, на спаренных креслах. Лучи уходящего за горизонт солнца, просеиваясь сквозь занавески, разбавляли полумрак, высвечивали контуры голов. Трое детей пришли послушать, как она играет.

– Вы почему не на уроках?

Дети молчали. Не двигались.

– Это вы выключили свет?

Показалось, что лица малышей скрывают маски. Улыбающиеся рожицы. Вдруг вспомнилась напуганная Сонечка из второго класса. Она хныкала, цепляясь за юбку Ани, твердила, что в туалете спрятался улыбающийся монстр.

– Это из какого-то мультфильма? – спросила учительница.

– Не из мультфильма! – затопала ножками Сонечка. – По-настоящему.

Аня бросилась в туалет, узнать, что за шалопай разыгрывает малышей, но никого не нашла в кабинках.

Сейчас она вспомнила слова про монстра. Дети в улыбающихся масках сидели смирно, смотрели на сцену. А Аня отчего-то одеревенела и онемела. Кисти так и замерли на клавишах. Заныла шея. Она напрягла зрение, различая в темноте рты и зубы. Сноп света упал на четвертый ряд. Дети… дети?.. держались руками за спинки стоящих впереди кресел, их пальчики заканчивались длинными, закручивающимися ногтями.

– Вы кто? – тихо спросила Аня.

Крышка пианино захлопнулась, треснув по пальцам (завтра они опухнут и приобретут голубоватый оттенок). Аня взвыла от боли. Соглядатаи радостно захрюкали во тьме.

– …Муська! Мусенька!

Римма обогнула здание, высматривая питомицу.

– Иди сюда, Мусенька, мама наварила бычков!

Ветер трепал волосы. По асфальтированной площадке стелилась пороша. Кругозор обрывался сразу за оранжереей. Дальше вздымалась белесая стена. Туман окуривал холм, стадион и хилые деревца на границе футбольного поля.

– Куда же ты запропастилась?

Римма десятый год мыла школьные коридоры и туалеты. После увольнения ополоумевшей Тамары получила новую должность и полную ставку вахтерши. Половину зарплаты отдавала внукам, всегда откладывала на рыбу и консервы для животин. Подкармливала уличных котов. Всех пацанов звала Васьками, а самочек – Муськами. При школе постоянно ошивались Васьки и Муськи. Нынешняя приблудилась осенью. Черненькая, короткошерстная. Мерзла, бедняжка, но в отличие от прошлых Мусек отказывалась заходить в здание.

– Кис-кис-кис.

Римма прошла под директорскими окнами. Заметила за стеклом Сан Саныча. Помахала – он не отреагировал. Всматривался в туман, словно ждал кого-то. Чудной он стал… вон Тамара тоже была чудная.

«Это от безделья», – подумала Римма, приближаясь к оранжерее. Двери были распахнуты, снежинки залетали внутрь. Казалось, оранжерея дымится. Туман скрадывал абрисы пальм. В зеленых зарослях кто-то ходил. Невысокий, целиком прячущийся за горшками.

Может, Игнатьич напился и ползает на четвереньках?

Подошва скользнула. Римма едва не выронила пакет с бычками. Глянула вниз. На снегу лежало что-то черное, в красных точках, по форме напоминающее окорок.

Римма зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Муська…

Под ногами валялась кошачья лапа, выдранная из тельца, не иначе как сворой собак. Заиндевевший кусок мяса поодаль. Клочья шерсти. Хвост.

– Горемыка, – простонала Римма.

Чуть позже, загружая останки в мешок, она подумала, что кошку будто голыми руками растерзали.

Сан Саныч, не мигая, смотрел из окон во мглу.

…Алена Бесик, староста десятого класса, стояла посреди комнаты и активно жестикулировала. Руки поднимались и опускались, дирижировали невидимым смычком, совершали плавные па. Подружки наблюдали за ней. Ночник давал приглушенный свет, и тень Алены плясала по стене и тоже жестикулировала; руки тени иногда заползали на потолок.

– Ты трахаешься, – сказала Нина.

– Ты ешь, – сказала Василиса.

Алена мотнула головой, замычала, плотно сжав губы. Правила «Крокодила» не позволяли отвечать вслух.

Василиса зевнула. Ей давно наскучила игра. К тому же раздражало, как Алена выгибает руки, в полутьме казалось, что ее локтевые суставы нарушают некие неписаные правила, некие обязанности, возложенные на человека обществом.

– Каннибал! – предложила Нина.

Алена замычала, замотала удлиненными запястьями: почти.

– Богомол! – выкрикнула Нина, подскакивая. – Самка богомола.

– В яблочко!

Алена сошла с условной сцены, Нина и тень Нины заняли пост. Алена села на освободившееся место:

– Не жульничай! – пригрозила Нине.

Та уставилась в планшет и беззвучно хихикала. Генератор случайных слов выбрал для нее новое задание. Идею брать слова из Интернета, а не загадывать друг другу, подсказала Алена: так, мол, веселее, раз уж участников немного.

Василиса снова зевнула. Из встречи во встречу они показывали одни и те же слова по кругу: «иммунную систему», «Мойдодыра», «антивирус». Обхохатывались, расшифровывая пословицу «мышь родила слона», но Василиса точно помнила, что пословица эта фигурировала в игре в прошлом месяце.

– Очки! – азартно восклицала Алена. – Солнцезащитные очки? Нет? Таращишься, да? Ты таращишься? Маленький? Ты маленький и глазастый? А, постой! Ты маленькая обезьянка? Милая такая, лупоглазая?

«Долгопят», – подумала Василиса.

Нина отрицательно замахала руками, от ее вздыбленной тени отпочковалась тень-придаток.

– Аниме! – сказала Василиса, чтобы просто прекратить этот цирк.

– Умница, – щелкнула пальцами довольная Нина. – Выходи на арену!

Василиса взяла планшет. Еще один раунд, и пора отправляться домой, а то мама заждалась.

Она ощущала давление позади себя. Тени при этом освещении вели себя причудливо, она вспомнила с негодованием, как Алена показывала алфавит, принимая все эти позы, превращаясь во все эти буквы, и как на букве «ы» Василиса зажмурилась, потому что это, ей-богу, какой-то детский сад.

«Выберите случайное слово», – просила иконка. Она заметила периферическим зрением, что подружки на диване молча дергаются и водят по воздуху руками.

На экране появилось слово «убегай!».

– Слишком простое, – буркнула Василиса.

– Молчи! – вскрикнула Алена, насупившись. – Там нельзя разговаривать.

«Ну ладно», – одобрила Василиса следующее рандомное слово.

Положила планшет на подоконник и пощелкала суставами, сделавшимися мягче и податливее.

Подруги смотрели сверкающими глазами и улыбались. Василиса вздохнула и показала слово «трансформация».

– …Вот ты где! – Мария Львовна Боброва, самая старая и заслуженная из педагогов Горшина, вошла в кабинет, цокая тросточкой. Бедро пульсировало тупой болью.

На столе лежала пухлая, растрепанная и зачитанная книга. Закладки отмечали любимые места: из Ездры, из Иова и Соломоновых притчей. Водя кривым от артроза пальцем по стихам, Мария Львовна не думала о хворобах.

«И помни Создателя своего с юности своей, покуда не настали худые дни и годы».

Худые, дряхлые – правильно писал Екклесиаст, он же Соломон.

Мария Львовна оперлась о трость, передохнула.

Каждый август она зарекалась уйти на пенсию, не мучить себя. Уже и правый глаз слепнет, и разум не тот, что раньше. Куда ей детей учить? «Этот год точно последний», – раз за разом говорила себе Мария Львовна, но наступал июнь, и она впадала в депрессию: дома, совсем одна, без коллег, без школьников. Знала, что, расставшись с работой, быстро захиреет, увянет, умрет…

С портретов наблюдали, соболезнуя, Аристотель, Галилей, Ампер. Мария Львовна не видела противоречий между точной наукой и верой в высшее существо. Материализм сгубил цивилизацию модерна, породившую Гитлера, безбожие превратило XX век в полигон для страшных экспериментов. Но душу не отыщешь под микроскопом и не отменишь атеистическими лозунгами. Ученые рассекретили многие тайны Вселенной, но разве современная космология перечит Книге Бытия? Разве жизнь – из атомов и молекул – не создана Богом? Разве не сказал Он над тьмой и бездной: «Да будет фотон, элементарная частица, квант электромагнитного излучения», – и стал фотон!

А что до богоборцев вроде Хокинга – язычник Хокинг целиком наказан за кощунства.

Мария Львовна закряхтела, пригибаясь. В пояснице стреляло. Она любовно подняла томик, прижала к необъятной груди. В Библии, как в пустотелом коробке, зашуршало. Озадаченная, женщина открыла книгу.

Кто-то поглумился над святым Писанием. Вырезал, выскреб сердцевину, ранил страницы. В образовавшемся углублении покоилась оторванная кошачья голова. Пасть скалила иглы зубов. По сухому носу ползала толстая муха.

Библия выпала из ослабевших рук. Кошмарный сюрприз покатился под парту. Позеленевшая, Мария Львовна схватилась за сердце. Стены толкались, выпячивались, танцевали углы. Словно отдельные предметы родного класса наскакивали на нее, увеличиваясь, а затем вновь уменьшаясь. Лава разливалась под ребрами с левой стороны.

Тоскливо заскрипела дверца шкафа. Внутри Мария Львовна хранила учебные пособия: прибор для демонстрации правила Ленца, комплект по электролизу, блоки питания, разборный электромагнит. Вольтметр грохнул об пол.

Мария Львовна покрылась липким потом.

Из шкафа высунулась серая крючковатая лапа. Обезьянья, но без шерсти. Пальчики потрогали дверцы, скребнули по дереву нестрижеными желтыми ногтями.

«Господи Иисусе Христе, огради меня святыми Твоими ангелами, помоги мне, недостойной, – учительница скомкала ворот кофты, сипло дыша, – недостойной рабе Марии…»

В шкафу захихикали.

Еще одна пара серых лапок вцепилась в край антресоли. Глобус полетел за вольтметром. Модель Солнечной системы завалилась набок. Морщинистая улыбающаяся рожица выплыла из сумрака. С крысиных зубов текла слюна.

Мария Львовна грузно повернулась и вышла в коридор, настолько быстро, насколько могла.

«Избавь меня от всякого колдовства, волшебства, чародейства».

Этаж был пуст. Но что-то двигалось справа, ловко перепрыгивая с подоконника на подоконник. Лысая обезьяна, карлик, урод.

«Отврати, удали злые нечестия»…

Мария Львовна ковыляла, цокая тростью. Наполовину ослепшим глазом она видела чертей, скачущих на фоне заоконной метели. Эхо дробило хрюкающие смешки.

«Яко Твое есть царство»…

Левый глаз предал ее вслед за правым. Пелена сокрыла дорогу. Трость выскальзывала из мокрых пальцев. Мария Львовна остановилась, схватившись за горло. Боль пронзала грудь.

«И Сила, и Слава»…

– Аминь! – прорычало сверху.

Мария Львовна упала плашмя на паркет. Сознание покинуло ее, а через десять часов покинула и жизнь.

…В подвале благоухало сладостями. Стена, проглотившая два трупа, теперь отдавала маслянистое миро. Терпко пахнущая жидкость сочилась из глаз и рта божества. Тиль смотрел, затаив дыхание, знал: должно что-то случиться, что-то очень важное.

Трещина в бетоне расширялась и сужалась, монотонное мычание вливалось в уши. Зарешеченная лампочка мигала трусливо. За трубами хихикали детки святой Лили.

Смотреть на Лицо было трудно: оно опаляло сетчатку. По щекам Тиля струились слезы.

«Что мне делать?» – спросил он беззвучно.

Лицо ответило, на мгновение замерев:

«Вытащи меня из стены».

Марина (12)

Тот, чье имя нельзя называть, глядел на Марину фирменным взглядом славного парня, пронзительными зелеными глазищами. За семь месяцев он похудел и отрастил копну буйных непослушных волос; она обожала скользить пальцами в этих пшеничных прядях, наслаждаясь какой-то избыточной детской мягкостью. Его просящая улыбка, ямочка на подбородке, брови домиком, как у Колина Фаррелла, каждая черточка некогда любимого лица говорили: «Мне можно доверять, я положительный герой, я твой герой». Тем больнее оказалась неказистая правда.

И спустя семь месяцев рана под сердцем, зажившая со временем, заново открылась и кровоточила. Бритвы, полосовавшие ее нутро в мае и июне, опять заполнили желудок.

Тот, чье имя нельзя называть, потерся щекой о бутоны, будто о ее кожу потерся легкой щетиной.

Пауза затягивалась.

«Зачем ты здесь? – безмолвно спросила она. – Я же научилась быть без тебя, выкинула костыли, у меня тут дети и старое семейное проклятие, зачем ты мучаешь меня своей идиотской ямочкой?»

– Как ты меня нашел?

– Это было сложно.

– Пытал моих подруг?

– Подкупил. Я писал тебе…

– Я удаляла письма.

– Понимаю.

– Серьезно?

«Да перестань ты душить меня этим взглядом!»

– Давай поговорим в квартире. Я отморозил почки. Ты одна?

«Слишком одна…»

Марина, поборовшись с собой, сдалась:

– Давай. У тебя пять минут.

Он прошел мимо, обдав запахом одеколона и роз. Она завозилась с шоколадками, примотанными к перилам. Хотелось откусывать нитки зубами.

– Я помогу.

Он вручил букет, распутал узлы. Сквозняк растаскивал лепестковую тропинку. В трубах гудел ветер, дребезжали стекла.

Вечный бан, предатель, тот, чье имя нельзя называть, вошел вслед за ней в квартиру. Расшнуровывал ботинки. Марина словно в тумане плыла.

Нацепив каменную маску – маска держалась на тяп-ляп, – она запихнула в шкафчик початую бутылку вина, чашку и дневник. Вытряхнула из вазы мумифицированного мотылька, нацедила воды. Колючие стебли не сразу попали в горловину. Он зашел на кухню, мягко ступая, как большой кот. Обжег улыбкой. Высыпал батончики на стол.

– Я сейчас, – сказала она. С веником и совком выскочила в подъезд. Прижалась к холодной стене, отдуваясь.

Приди он в августе, она бы разрыдалась. Но осень отвлекла, закалила, заставила повзрослеть.

Они познакомились в баре. Студентка Крамер отмечала с подружками удачное окончание сессии. Высокий прекрасно сложенный шатен не сводил глаз. Подсел, спросил, как ей блюда. Представился хозяином бара. Ему было двадцать семь – сегодня все двадцать девять. Интеллигентный, мягкий, как его волосы, тот, чье имя нельзя называть, сразу покорил Марину. Позже выяснилось, не ее одну из присутствующих за столиком девушек.

Он был идеальным – она часто говорила ему об этом. Идеальные манеры, идеальные родители, идеальные зубы, руки и член. Добрый, заботливый, щепетильный. На первом свидании они гуляли по Пушкинскому парку и целовались на Кафедральной площади. Он замечательно целовался. Потом ездили в заповедник, в Судогду (он покорил Маринину маму), потом она перевезла к нему вещи. Изумительные полтора года вдвоем…

И крах надежд.

Он был в баре, она скролила ютуб. Попался ролик про учительницу, уволенную за слитое в Сеть домашнее порно. Представила, каково это – опозориться на всю страну. Чтобы твои ученики видели тебя, голую и раскоряченную. Тот, чье имя нельзя называть, тоже увлекался операторской работой и пару раз снимал их секс, хотя она была против. Говорил: «Брось, будем стариками, посмотрим».

Обуреваемая паранойей, Марина полезла в его компьютер. Срочно найти компрометирующее видео и удалить, пока до него не добрался ушлый хакер.

Диск «D». Папка «Работа», папка «Бар», папка «013». Показать скрытые файлы.

«Как ты предсказуем», – хихикнула сыщик Марина, узнав хозяйство жениха на превью.

Она кликнула мышкой, и жизнь полетела в тартарары. Да, это было домашнее видео, но трахал ее возлюбленный незнакомую крашеную девицу с огромными колыхающимися сиськами. От гадливости кружилась голова.

«Его бывшая», – решила Марина, стукая по пробелу и вопрошая, почему он не удалил ролик?

Ну я тебе устрою, кобель!

Она обвела экран негодующим взором… в кадре застыла рука возлюбленного, тискающая чужую грудь рука… и часы на запястье, подаренные Мариной.

Принц оказался подлецом, к тому же тупым и самонадеянным. Хранил улики у нее под носом…

До его прихода она то блевала, то рыдала, скорчившись на полу.

Подруга ошарашила, сказав:

– Это тебе урок на будущее. Не надо рыться в их вещах. Меньше знаешь – крепче спишь. Все они одинаковые, а мы чем слепее, тем счастливее.

Она не сумела простить, как он ни умолял. Вышвыривала его цветы, игнорировала SMS.

– Мы не встречались тогда, – твердил он.

– Зимой? Мы не встречались зимой?

– Вспомни, мы поссорились! Ты не отвечала на звонки.

– То есть после каждой мелкой ссоры ты бегал по бабам?

– Я напился… я был зол…

Ценитель домашнего порно клялся, крестился и уменьшался на глазах до маленькой, но мучительной занозы.

А спустя семь месяцев нашел ее в Горшине. Чтобы расковырять шов.

«Не получится».

Она смела лепестки в мусорное ведро. Зашла в ванную, поправила прическу, почистила зубы, припудрилась. Надела под халатик бюстгальтер, сняла шерстяные носки. Перед зеркалом посчитала до двадцати.

Тот, чье имя нельзя называть, смирно ждал за столом.

– У тебя уютно.

– Как ты нашел меня? – повторила она вопрос.

– Соседи подсказали. Общежитие в Горшине одно.

– И гостиниц нет, – она достала телефон, – последний автобус отправляется через час.

– Успею выпить чай.

Она старалась думать о видео с крашеной девкой, а не о совместных, насыщенных радостью вечерах. Загремела посудой, включила конфорку. Он перебирал батончики на столе.

– Зачем приехал?

– Я давно собирался. Но навалились хлопоты. А здесь подвернулась бизнес-поездка в Москву. Мне очень надо было тебя увидеть.

– Увидел. Пей чай и иди. Пурга. – Она посмотрела на передвигающиеся за окнами снежные тучи.

– Ты еще красивее, чем я запомнил, – в голосе звучала тоска.

Тоскуй! Осознавай ежечасно, чего лишился.

– Ну и как у тебя дела? – спросила она безразлично.

– Уф… как сажа. Из бара не вылезаю. Уволил официантку… маму прооперировали.

– Колено? Как она?

– Получше. Часто спрашивает про тебя. И папа передавал привет.

Засвистел чайник. Наливая кипяток, Марина ошпарилась, но стиснула губы, не подала виду.

– Без тебя не ладится ничего, – сказал он. Чиркнул мизинцем по ее кисти, принимая чашку.

Марина притворилась, что не услышала.

– Как Владимир?

– Тысячу лет простоял, еще тысячу осилит. Расскажи, как ты. Как работается?

– С переменным успехом, но дети у меня отличные.

– Ты классный руководитель?

– Да, седьмой класс.

– Как оно – жить в городке, принадлежавшем твоим предкам?

Она что-то отвечала, невольно оттаивая. Раньше она делилась с ним всем. Она бы и в свои переживания по поводу стопфольдского дневника его посвятила… раньше. Не смутилась бы, спросила: «А вдруг это правда?» Ни у кого бы не спросила, а у него – да.

Стрелки отмеряли минуты. Он говорил о работе, друзьях, когда-то общих. Он был красивым, еще вчера – родным. Рвал, бередил, жег. Не так сильно, как летом, но жег ей сердце, поправляя челку, вставляя коронные словечки, оплетая вкрадчивым баритоном, интонациями.

Предатель…

Чай остыл под обсуждение кинематографа. Сколько сериалов и фильмов вышло с момента их расставания! Ей нравилось наслаждаться фильмами, лежа на его плече, поклевывая попкорн.

Какого черта? Болтаем, как старинные друзья… зареклась же!

Марина нервно похлопала по столешнице.

– Макс… – вот и прокололась. Нарушила закон, обратилась по имени. – Тебе пора.

Он потупился в чашку.

– Я не хочу уходить. Не прогоняй меня.

– Это глупо. И невозможно.

– Мне было слишком холодно вдали от тебя. Я сейчас словно у камина греюсь.

– По-твоему, я должна кинуться тебе на шею? За шоколадки и цветы?

– Не должна…

– Забыть, какую боль ты мне причинил?

– Не забывай, не прощай. – Он посмотрел так, что в солнечном сплетении запекло. Побитый щенок на ледяном ветру. – Просто разреши посидеть с тобой.

– Ты не уедешь.

– Я в подъезде переночую.

– Бред!

Она встала. Он скрипнул стулом, тень упала на кафель. Марина зажмурилась. Тот, чье имя нельзя называть… да брось, поздно метаться!.. Макс осторожно дотронулся до ее плеча.

Разве не об этом она просила? О собеседнике, о человеке, с которым отвлечется от школы и от вымышленных родовых проклятий.

– Перестань, – сказала она тихо.

– Марина…

– Уезжай.

– Мариночка…

Он повернул ее к себе. Заглянул в глаза. Она отвела взор и сосредоточилась на его скачущем кадыке. На хитром окутывающем запахе. А как пахла его кожа…

– Господи, до чего же мне не хватает тебя, девочка.

Марина задумчиво коснулась его свитера. Отстучала ноготком ритм, прикинула.

– Будешь вино?

– Дедушка делал? Спрашиваешь!

– Постелю тебе на полу. Но без всякого. Первым рейсом уезжай.

– Спасибо. – Он поцеловал ее запястье.

В гостиной прямо на полу пили вино – Марина опасно и стремительно хмелела. Смеялась, стащив маску, пародировала Каракуц и Тухватуллина. Алкоголь согревал, но больше согревала его улыбка и пальцы, ненавязчиво рисующие круги на ее предплечье.

«Не ты мне нужен, – проанализировала Марина, – а мимолетная память о тебе другом. Чтобы снова нырнуть в трудовые будни. Чтобы проверить, взрослая ли я».

Она не противилась, когда он склонился к ней, убрав за ушко волосы, выпустила язык навстречу его языку.

«Пожалею завтра».

Он повторял ее имя. Умело раздевал. Они соприкоснулись лбами, тяжело дыша. Тело вспоминало ласковые руки, льнуло в ладони.

– Смотри. – Он вынул телефон. На заставке Марина в белом платье наряжала шарами елочку. – Наш Новый год.

– Было хорошо, – согласилась она. Припала к его шее, покусывая. Телефон шлепнулся на ковер. Марина, не прерывая поцелуев, погладила пальцем дисплей.

– Иди в душ, – сказала, отстраняясь.

Он поднялся, с колотящимся сердцем, с оттопыренными брюками. Марина прогнула спинку, выставляя на обозрение упругую грудь. Палец незаметно тыкался в оброненный телефон.

– Не исчезни, – попросил он.

– Я здесь, – заверила Марина.

Пару часов назад, читая записи прапрадеда, она знать не знала, чем закончится вечер.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода. Марина подхватила мобильник. Разблокирован! Сдув с глаз упавший локон, нажала на значок социальной сети.

«Ты опять за свое? – разум заговорил голосом циничной сокурсницы. – Старые грабли? Роешься в чужом белье, чтобы портить жизнь себе и ему? Не можешь расслабляться?»

«Мне надо знать».

Не чувствуя ни капли стыда, она зашла в его переписку.

«Ты это искала?»

Это…

Она не стала вдаваться в перипетии его отношений с некой Олей и некой Кариной – хватило беглого взгляда. Брезгливо отбросила телефон. Экран погас. Марина надела халат и подошла к подоконнику. За окнами ревела вьюга.

Люди не меняются. Но в каком возрасте они костенеют? Где та точка? Может ли измениться Тухватуллин, или в тринадцать лет он обречен на душевную черствость?

«Я думаю об ученике, – осознала Марина, – не о Максе».

– Мне плевать. – Она улыбнулась внезапной легкости, искреннему и спасительному безразличию. Ему стоило приехать, чтобы в ней щелкнуло: «Все закончилось».

Марина долго всматривалась в ночь. Макс подошел, обнаженный, плавный. Взял за руки. Она оглядела внимательно и пристально его лицо в полутьме и не увидела ничего, что назвала бы родным.

– Что-то случилось? – спросил он, хмуря фаррелловские брови.

– Ничего, – ответила она со спокойной улыбкой. – Пошли трахаться.

Паша (10)

Хоронили Бобриху седьмого декабря.

«В такой день, – думал Паша, – могильщики особенно сильно ненавидят свою работу. Как лопатами разгрести мерзлый чернозем?»

«Или могилы копает экскаватор?»

Паша не знал.

С утра зачастил пушистый снежок, к полудню Горшин замело. Крупные хлопья оседали на шапках, ресницах, воротниках. Дворники проторили узкие тропинки среди сугробов, по ним во двор на улице Пионеров стекались люди. Оцепленный хрущевками квадрат стал временным склепом для заслуженной учительницы, и облачная перина накрыла его крышкой. Гроб водрузили на табуретки. Парой черных зонтов защищали от снегопада, но белые мушки были вездесущи.

Проводить Бобриху пришли соседи и выпускники разных лет. Молодые и те, кому под пятьдесят. На площадке перед подъездом теснились, тихо переговаривались. Седовласый священник читал молитву хорошо поставленным голосом, ему вторили две похожие на птиц тетки.

– Почти рэп, – прокомментировал Руд.

Русский замогильный рэп…

Школьники – в основном десятые и одиннадцатые классы – приподнимались на цыпочки, чтобы рассмотреть Бобриху, приобщиться к смерти. Трепетали траурные ленты. Свечи гасли в обледеневших ладошках. Борода священника посветлела от снежной перхоти. Никто не плакал.

Бобриха… Странно так о покойнице, фамильярно. Боброва потеряла сознание около кабинета физики. Врачам не удалось спасти, в больнице умерла.

На застекленном портрете Мария Львовна образца семидесятых, не растолстевшая еще, воодушевленная…

Учителя пританцовывали от холода за лавками. Изображали скорбь. При жизни Боброву считали чокнутой. Вон симпатичная жена Кострова, Аполлонова, Швец. Директор упросил Швец вести и биологию, и физику, пока не подыщут замену Марии Львовне.

Кто-то коснулся плеча, задумавшийся Паша съежился.

– Вот так, сынок, – сказала мама печально. – И меня когда-нибудь похоронишь.

Она потрепала его по шапке. Паша смутился и бочком, незаметно, ретировался в толпу. Он терпеть не мог прилюдное проявление чувств. А последние недели мама была какой-то навязчиво ласковой.

Опасения, что за драку в бассейне его ждет суровая кара, не оправдались. Администрация двух школ решила конфликт полюбовно, отделавшись малой кровью: Пашу отстранили от плаванья. Родители травмированного брюнета даже на собрание не явились. Физрук Мачтакова и тренер из второй школы подтвердили, что Самотин оборонялся. Пирсингованный брюнет, судя по всему, числился отъявленным хулиганом и не ходил в любимчиках у своих педагогов.

– Как ты его! – восхищался Руд. – На – лбом! Как в фильмах!

– Не знаю, что на меня нашло, – растерянно бормотал Паша. – Будто…

Будто некая сила заставила ударить брюнета, пролить кровь.

«Во славу Зивера», – мрачная шутка вызвала изжогу.

Он не дрался много лет, а, не считая толкотни в песочнице, не дрался вообще никогда.

Удивила реакция мамы. Вечером того дня она присела возле читающего книгу сына и медленно произнесла:

– Прости меня, малыш.

– За что? – Паша отложил томик Домбровского.

– Что так получилось с твоим папой.

– При чем здесь папа?

– При том. Ты из-за нас стал таким… колючим.

– Я не из-за вашего развода стукнул этого гопника.

– Мы пытались, – не слушала мама. – Ради тебя. Мы любим тебя, и папа очень любит. – Она всхлипнула.

– Ну, мам, прекрати.

– Я звонила твоему отцу. Он сказал, ты правильно сделал, что постоял за свою честь. Но, сынок… не становись такими, как они. Лая в ответ, ты лаешь с ними хором.

«А промолчав, – думал Паша, – записываюсь в добровольные жертвы».

Однажды статус учительского дитяти потеряет всякий вес. Что тогда?

Священник обращался к собравшимся с напутственной речью. Позади Паши шептались пожилые женщины:

– Хорошие похороны, мне бы такие.

– Не говори! Маша достойна. Столько лет в школе оттрубила, с говноедами!

Подмывало повернуться и… и что? Расквасить лбом женские губы?

Паша сердито стиснул стебли гвоздик, купленных для Бобровой.

– А сын-то ее в Польше, проводить мать родную не приехал. Ученики организовали, скинулись…

– Библию ее так и не нашли. Все обыскались, пропала.

– Дурной знак, Васильевна. Школу как сглазили. Тамарка сумасшедшая, Мария…

Паша думал, что старым людям свойственно умирать, и не обязательно в их смерти задействованы мистические силы. Но потом он вспоминал сны. Лицо, вырастающее из мрака, требующее крови.

– Подходите прощаться, – разрешил священник.

Паша оказался у гроба. Что делать? Целовать в венчик, как другие? Прикасаться к Бобровой было дико и неприятно. Одутловатое желтое лицо припорошил снежок. Рот ввалился. Старуха преподавала ему физику, и вот лежит под одеялом цветов, восковая кукла, пропитавшаяся трупным ядом.

Вдруг Паша заметил просвет между неплотно прикрытыми веками, под седой щеточкой ресниц. Боброва подсматривала. Точно искала, кого забрать с собой.

– Не зевай, – поторопила очередь.

Паша бросил пару гвоздик в гроб и быстро отошел.

– Не родственник? – спросил мужчина в черном.

– Нет.

– Венок понесешь. – Он повязал полотенце на Пашино плечо.

Народ перебазировался. Бывшие ученики подняли лодочку гроба, крышку, крест. Двинулись, оскальзываясь на льду, к припаркованным автобусам. Паша различил впереди маму и Марину Фаликовну в приталенном пальто.

Помимо кошмаров, ему снились и приятные сны. Например, о Марине. Что она принцесса в арабском дворце, убегает от Паши по анфиладам, а он догоняет и зазубренным ножом срезает с нее платье…

Однажды Паша кончил во сне и утром стыдливо застирывал плавки.

Одноклассники ушли, взрослые загружались в автобусы. Паша отыскал глазами профиль Марины за окошком ЛАЗа.

– Заходим, – распоряжался водитель.

Повинуясь порыву, Паша нырнул в салон. Мама помахала с переднего сиденья, он притворился, что не видит. Место подле Марины было свободным, и он пристроился рядом.

– Здравствуйте, Марина Фаликовна.

– Привет, Паш.

О чем говорить на похоронах? С девушкой, которая старше на десять лет, которая – твоя учительница? Паша, напряженно улыбаясь, уставился в окно. Осекся, убрал улыбку. Автобус поехал по кочкам.

– Ты пишешь? – спросила Марина.

Ей правда интересно? Или это элементарная вежливость?

– Немного.

Сущее преувеличение. За месяц он не выжал и половины страницы. В третьем рассказе о Пардусе принц Мбоке шел на север, а его преследовал ужасающий Зивер. Закрывая глаза, Паша видел облик бога людей-леопардов, носогубные складки, рот, как трещину в бетоне. На бумаге образ мерк, делался нестрашным, пустым. Автор мог прицепить Зиверу рога и клыки, копыта и щупальца, но это был бы обман. Паша знал, как должен выглядеть монстр. В конце концов, Паша видел его воочию.

– Дашь почитать?

– Конечно.

Паша скользнул взором по чувственным губам учительницы. Уловил запах духов.

Автобус выехал за черту Горшина. Вдоль трассы потянулся лес.

– Марина Фаликовна, а что мне такое прочесть об одержимости?

– «Изгоняющего дьявола»? – это была шутка.

– Я кино смотрел, – улыбнулся Паша. – Нет, чтобы без чертовщины. Безумие в русской литературе.

– Да, не время и не место про чертовщину говорить, – Марина задумалась на секунду, – Достоевский углублялся в этот вопрос. Его почитать, так рациональное – вообще болезнь, ведущая к непременному кровопролитию. «Бесы» Федора Михайловича в переводах на английский и французский так и называются – «Одержимость».

– А там именно про бесов? Чертей?

– Нет. – Марина коснулась приятельски Пашиного предплечья. – Ты почитай.

– Хорошо.

– Там персонаж, Верховенский, перед смертью рассуждает об одержимости. Еще «Портрет» Гоголя, «Штосс» Лермонтова, «Пиковая дама» затрагивают эту тему. Гоголевский Поприщин. Чеховский Коврин. Ой, «Красный смех» Андреева, конечно. Жуткая вещь. Исключительной силы.

– Наверное, про нормальных героев классики писали реже.

– Наверное, – с улыбкой согласилась Марина.

– Марина Фаликовна, а если человек совершает злой, жестокий поступок… Это всегда его собственный выбор?

– Всегда.

– Но бывают же случаи…

– Бывают, конечно. И давление общества, и тоталитарные режимы, и вечная наша жажда выжить любой ценой. Все можно оправдать при желании. Но у человека есть выбор. Те, кто при Гитлере изготавливал на заводах патроны… или шил форму СС, находили тысячи оправданий. Они говорили потом – себе говорили, – что не знали о концлагерях. Но они не хотели знать. Не хотели выбирать другой вариант и быть сожранными системой, потому стали ее частью. Так же и в стае, когда травят слабого, например, мы позволяем делать выбор за нас, идем по пути наименьшего сопротивления.

– Я прочел «Обезьяну» Домбровского, – сказал Паша. – Ганс мог уехать, как просил Ланэ. Избежать суда…

– И предать самого себя. Нивелировать мощь последних слов.

– Да, – кивнул Паша. – Он не предатель.

Небо над крестами и памятниками было черно от воронов. Мужчины заколотили гроб, опустили Боброву в яму. Паша побрел бесцельно по кладбищу, огибая оградки.

Ему нравилось говорить с Мариной, упиваться ее лицом, запахом, голосом. Обсуждать романы…

Что такое, черт подери, десять лет? Паше исполнится восемнадцать вскоре.

«Главное, – думал он, пиная снег, – мы одного роста, у нас общие увлечения»…

Его двоюродная тетя была старше мужа на восемь лет. Папа младше мамы на два года. Возраст – пустяк…

Вороны голосили хрипло. Заметало снегом могилы.

Впереди, у гранитных надгробий, стоял рослый и плечистый Костров. Смотрел, не отрываясь, на могильную плиту… и пошатывался, как пьяный. Руд сказал недавно, что Костров выглядит хреново. Спит на ходу.

«Может, ему нездоровится?»

Паша поглядел по сторонам, а вновь повернувшись к директору, увидел, что тот уходит, ссутулившись, не удостоив ученика вниманием.

Посигналил автобус, собирая пассажиров. В школьной столовой ждал поминальный обед.

Паша приблизился к ограде. Костров оставил калитку приоткрытой. За прутьями умещались две могилы. Снежные шапки венчали плиты.

«Тиль Людмила Сергеевна, 1978–2013».

«Тиль Александр Александрович, 1975–2015».

Паша помнил Сан Саныча Тиля, трудовика. Добродушный великан, друг Кострова, он не вынес утраты супруги и повесился четыре года назад.

Костров (9)

В темном тире гигантские красные муравьи ползали по облупленной штукатурке. Кострову казалось, он слышит, как шуршат их лапки. Школа опустела, новая вахтерша погасила свет. В кармане вибрировал телефон, звонила Люба. Костров не отвечал.

Он сидел в кабинете трудов, а у стенда задумчивый Тиль рассматривал инструменты.

– Ты вспомнил? – спросил Тиль, не оборачиваясь.

Костров сглотнул ком, и в желудке забурлило.

– Я… запутался.

– Немудрено. – Тиль потер ладони. – Странные вещи, дружище. Странные времена.

– Ты умер, – констатировал Костров.

– Само собой. Четыре года назад. Повесился на батарее центрального отопления. Точнее, удавился. Разве не ты обнаружил мой труп?

Костров моргнул и увидел: записка, приколотая к дверям: «Не пугайтесь, вызовите полицию». В комнате великан Тиль полулежит под батареей, лицо покраснело и надулось, язык вывалился изо рта. Тонкий ремешок – от кожаного плаща жены – впился в кадык.

– Я…

– Ты устал, дружище, – миролюбиво сказал Тиль, садясь за стол. Он не отбрасывал тени, но теней в мастерской было предостаточно.

– Почему, Сань? – спросил Костров, вглядываясь в зыбкую фигуру на фоне классной доски.

– Ты так часто задавал этот вопрос. Около моей могилы. Ты винил себя, что не заметил, не уследил, не спас. Не прочел мои страшные мысли.

– Мы были друзьями. Нас даже звали одинаково: Сан Санычами.

– Люба боялась за твое здоровье, да? Когда меня не стало.

– Она думала, я свихнусь.

– Ты говорил со мной во сне, тезка.

– Не только…

– Искал слова, которые бы отвадили меня от самоубийства.

– Я представлял тебя рядом. На собраниях, на уроках. Что ты живой, продолжаешь работать и помогать мне.

– Говорил, говорил и говорил. В директорской, если никого не было рядом. Уединившись в туалете.

– Особенно в тот год.

– И я воскрес, – Тиль коснулся пальцем виска, – вот здесь.

– Сначала ты был просто голосом разума. Дельные мысли я озвучивал от твоего лица.

– Но в августе…

– В августе прорвало краны.

– Вы с Игнатьичем спустились в подвал.

– Да, мы вдвоем.

– И ты взаправду забыл. Забыл, что меня давно нет.

– Постой…

Костров схватился за спасительный круг: свидетельство, что Тиль бредит, что никто не вешался – он, директор школы, не позволил бы сотрудникам вешаться!

В сентябре – абсолютно точно! – Мачтакова зашла к нему. Спросила, давно ли он беседовал с Тилем. Он сказал, что давно.

«А что стряслось?» – озаботился Костров.

«Да чудной Тиль какой-то, – сказала физрук. – Я сегодня проходила мимо его кабинета. Слышу, дети его зовут и хихикают. Заглядываю, он сидит за столом, как будто спит с открытыми глазами. Дети ему кричат, а он не реагирует…»

– В сентябре, – начал Костров.

– Да, знаю, – терпеливо вздохнул Тиль. – Мачтакова предупреждала тебя. Но это было в сентябре пятнадцатого года.

– Нет!

– Да. И тот разговор ты воспроизводил снова и снова. Потому что ты забегался, не отреагировал на ее слова, слишком поздно вспомнил о них, а я уже повесился. Вернее, удавился.

– Эти чертовы реестры, – прошептал Костров, – столько хлопот. Но, – он растерянно осмотрелся, – кто же ведет труды?

– Да ты и ведешь.

– Действительно. – Он уставился на ладонь, рассеченную шрамом от стамески. Один, в пустом кабинете, спросил сам у себя: – Дружище, мы кого-то убили?

– Да, но это не страшно.

Пальцам стало тепло, как тогда, когда они проникли за глазные яблоки Рязана.

– Мальчик… – Костров задрожал всем телом. – Я выдавил ему глаза.

– Так было нужно.

– Убил девочку молотком…

Он увидел отчетливо в глубине разрушающегося мозга рыжую девчонку, которую подобрал на трассе, привез в школу и скормил Нечестивому Лику. Он, примерный муж и любящий отец, а не Тиль, им придуманный!

– Выходит, я обычный псих? Маньяк?

– К счастью, нет, – утешил Тиль. – Бог из стены создал меня, чтобы тебе было проще.

– Я своими руками…

– Он. Он нашими руками.

– Зачем?

– Не все ли равно? Если ты не можешь сопротивляться – какая к черту разница?

Костров встал, расстегивая рубашку. Крупные капли пота стекали по коже. Он лично помогал Тамаре – сколотил трон для ее племянницы и смотрел, как одурманенная бедняжка рожает серых существ, что теперь носились по школе и хихикали во тьме.

– Ты видел льва?

– Да…

– Это сила его. Ты видел саранчу?

– Да, да! – закричал Костров, хватаясь за голову.

– Это армия его. Он придет, и Горшин станет его дворцом.

– Но Настенька…

– Он примет твоего ребенка, как родную дочь.

Тиль выпростал палец и протянул к круглым настенным часам. Поднялся и вытащил из-под стола кувалду.

– Пора.

За желтой дверью пахло словно в кондитерской. Костров затрясся, различив в полумраке чей-то силуэт, но Тиль сказал:

– Это всего лишь Игнатьич.

Старый пьяница блаженно улыбался.

В глубине подвала, где Костров собственноручно прикончил рыжую девчонку, скалился Нечестивый Лик. Он рвался на свободу, скрежетал бетонными губами. Голова Кострова будто превратилась в улей, в гнездо, полное разгневанных ос. Мыслями о дочери он пытался заткнуть дыры, но черный свет просачивался внутрь, испепеляя прошлое, создавая идеального раба для рождающегося бога.

Костров заплакал оттого, что не сумел найти в душе ни жалости, ни раскаяния, оттого, что хруст костей пробуждал лишь сытую ухмылку, от череды образов, мелькнувших в улье: вот его женушку, похотливую самку, насилуют на цементном полу перекачанные стероидами мужчины, заливают семенем, мнут и щиплют, а она хохочет. Вот его освежеванная дочь висит на ржавом крюке; мухи слетаются полакомиться соками, обильно выделяемыми изуродованной плотью.

Костров замычал гортанно.

Игнатьич встал на колени и прислонился лбом к намалеванному Лику. Так иудеи припадают к Стене Плача.

– Закончи вместо меня, – сказал Тиль, растворяясь в тусклом свете лампочки. Костров опустил глаза и понял, что сжимает в руках кувалду.

– Давайте, Сан Саныч, – поторопил коленопреклоненный старичок.

Костров оголил десны, верхней губой касаясь носа. Оскалился и занес молот.

Маленький мальчик, боящийся темноты, истошно закричал в его голове.

– Стой! Не надо!

– Пусть бог родится, – сказал Игнатьич.

Костров ударил, метя в седой затылок. Кувалда сплющила череп, разнесла его на куски и грохнула о стену. Осколки костей повисли в разодранном чехле скальпа. Мозговое вещество обрызгало змеящиеся по бетону трещины. Игнатьич, практически обезглавленный, завалился на бок. Серые твари выползли из-под труб насладиться зрелищем, оглаживали животы и мурлыкали.

А Костров бил, бил, бил, с каждый ударом становясь счастливее и свободнее.

Марина (13)

В воскресенье три «К» – Крамер, Кострова и Кузнецова – отправились пообедать в Стекляшку. Город замело, метель словно ластиком стерла блочные дома, детский садик и корпус новой школы. Из панорамных окон на втором этаже женщины видели только неустанно двигающиеся массы снега. У рынка ветер выкорчевал деревья, орех упал на Советской, раздавив детскую площадку. Синоптики каркали, что непогода продлится до конца недели.

Горшинцы прятались по квартирам, в кафе скучали официантки. Восковые фигуры во главе с Распутиным уехали «чесать» по провинции, но, кажется, забыли свои тени: за стеклянными стенами, где располагалась выставка, клубилась живая дышащая тьма, будто там рыскали ацтеки и оперировал марсианский врач.

– Какой кобель, – воскликнула Люба, накладывая в тарелку пышущую жаром пиццу. – Рассчитывал провести нашу Крамер!

– Знаю, – сказала Марина, – нельзя лазить по чужим телефонам, но…

– Еще как можно! – возразила Люба гневно.

– Ну не знаю, девочки, – заколебалась Ольга Викторовна.

– Вот ты, – спросила Марина Любу, – читала переписку мужа?

– Кострова? Он не зарегистрирован в социальных сетях, слава богу.

– А ему разрешила бы читать твою переписку? – спросила Ольга Викторовна.

– Ага, не хватало.

– Разгонит поклонников?

– Он с ума сходит от ревности, даже когда к нам подходят консультанты в магазинах. Но я-то не изменяю мужу. А этот…

– Ты, конечно, спровадила его, – заключила Кузнецова.

– Да. Но утром. – Марина виновато улыбнулась.

– Почему утром?

– А я… использовала его по прямому назначению.

– Ах ты, бестия! – рассмеялась Люба.

– Я стала прагматичной, – вздохнула Марина.

Тот, чье имя нельзя называть… да хорош, тоже мне выискался Волан-де-Морт! Макс его имя… Макс наутро пел соловьем и конструировал совместные планы, но Марина остудила пыл.

– Между нами все конечно.

– Но… я думал, ты простила меня…

– Простила. Я себя не прощу, если впредь вляпаюсь в такое дерьмо. Катись в Москву, во Владимир, куда угодно. А ко мне больше не приезжай.

– Я приеду. – Он хватал за руки, Марина отстранилась. – Через неделю я поеду в Москву, я обязательно приеду…

– Я тебя не впущу.

– Марин, но ночью…

– Это физика. Как с твоими подружками. Я примеряла твою шкуру: без любви, да и без особой страсти. Мне не понравилось.

– Никаких подружек больше нет.

– Макс, – она уперлась пятерней в его грудь, – ты меня слушаешь? Слушай внимательно: Я. Тебя. Не люблю. Прощай.

– Получается, – сказала, надкусывая тесто, Люба, – ты трахнула его и выбросила.

– Бедный, – покачала головой Ольга Викторовна.

– Бедный? – негодующе переспросила Люба. – Вы на чьей вообще стороне?

– На стороне Марины, конечно! Просто мне почему-то всегда жаль подонков. В кино и в книгах. Ничего не могу поделать с собой.

– Сама поражаюсь, – сказала Марина. – Откуда во мне столько цинизма? Я полтора года с ним провела. А читаю его сообщения девицам и ничего не чувствую. Будто он не человек, а кусок мяса. Или ну…

– Огурец, – сказала Люба, нашпиливая на вилку корнишон.

– Главное, – сказала Ольга Викторовна, – надеть на этот огурец презерватив.

– После его Оль и Карин? Не сомневайтесь.

– Ничего, – Люба взяла бокал с пивом, – найдем мы тебе нормального парня, Марин.

– Ага, – вторила Кузнецова, – в крайнем случае воспитаем. Предлагаю выпить за нашу дворянку.

– Спасибо, девочки. – Марине хотелось обнять коллег. Метель атаковала стеклопакеты, она словно отрезала кафе от остального мира.

– А я на вас ужасно обижаюсь, – вспомнила Люба, – отличные подруги! Одна три месяца молчала, что приходится Стопфольду праправнучкой, другая вообще годами скрывала его дневник.

– Ты поймешь почему, когда почтешь.

– Там действительно что-то страшное?

– Точно не для музея, – сказала Ольга Викторовна.

– Мой прапрадед сошел с ума. Он думал, что привез из Грузии джинна.

– Как в «Аладдине»?

– Только очень злого. Ваза с костями, которая влияла на обитателей поместья.

– Так, может, правда привез?

Марина удивленно посмотрела на подругу. Та не улыбалась.

– А что? – повела плечами Люба. – Учитывая судьбу Стопфольда. Вы знали, что кто-то из его слуг покончил с собой в доме?

– Да, – сказала Ольга Викторовна, – няня его дочери. Это есть в дневнике.

По просьбе Любы Кузнецова пересказала в деталях содержание коричневой тетради.

– Мне и без чтения стало страшно, – поморщилась библиотекарь. – Коровий мальчик? Шакалы в наших широтах? Ему определенно не откажешь в фантазии. А про портрет монаха я слышала.

– Серьезно?

– Есть мемуары врача, бывавшего в поместье. Похоже, Стопфольд нарисовал исключительную гадость. Гости были напуганы и смущены.

– Нарисовал или купил в Тбилиси, – сказала Марина, отхлебывая пиво. – Ольга Викторовна, ваша мама не говорила, при сносе особняка не находили ничего такого?

– Вазу с джинном? – спросила Кузнецова.

– А вдруг.

– Судя по дневнику, ее замуровали в стене подвала, а подвал они не трогали. Забетонировали кирпич.

– Забавно, – нахмурилась Люба, – недавно мой Саша расспрашивал про подвальные стены.

– Ему-то зачем?

– Не знаю. Это было в тот день, когда Тамара напала на поварих. Но… после того как он побывал в подвале, его словно подменили.

– В каком смысле? – Марина ощутила холодок.

– Он замкнулся… ведет себя странно. Шарахается, стонет во сне. Четыре года назад его друг покончил с собой…

– Тиль, – сказала Кузнецова, – наш трудовик. Не пережил смерть жены.

– Да, и я даже боялась грешным делом, что Костров последует его примеру. Он мучился, ел себя поедом. Думал, что мог спасти товарища. Трудные были времена. Со временем все устаканилось… а теперь я слышу, как он во сне обращается к покойному Тилю и умоляет не разрушать какую-то стену. Да, именно так.

– Проклятие Стопфольдов до сих пор действует? – спросила Кузнецова и, увидев лица подруг, поспешно уточнила: – Это шутка. Глупая.

– Моего Кострова не пронять проклятиями, – отмахнулась Люба, но Марина заметила тревогу в ее глазах. – Он слишком занят бумажками.

– Развивая тему, – тоном «я дурачусь, не воспринимайте всерьез» сказала Марина, – джинн заставил Тамару Павловну ранить поварих.

Ольга Викторовна подхватила:

– А ее плененная племянница родила зубастого карлика.

– Остановитесь на этом, – взмолилась Люба, – и так не усну ночью.

– Извините, – сказала подошедшая официантка, – из-за погодных условий торговый центр закрывается через полчаса.

– Допиваем, девочки, – велела Кузнецова.

Последующие дни Марина мысленно возвращалась к этому разговору. Она не сказала подругам о самом важном: о подростковых кошмарах, дублирующих главы из дневника. О великане (джинне?), трупах в песке. Она перечитывала дневник и ругала себя, рыская по интернет-бестиариям.

Ифриты были сверхъестественными существами из арабской и мусульманской мифологии. Проклятые Аллахом, они служили Иблису – исламскому Сатане. Демоны огня, крылатые гиганты, обитающие под землей…

«Знали бы мои дети, что меня волнует», – думала Марина раздраженно.

В пятницу она поднималась, как обычно, на холм, здороваясь с пробегающими школьниками. У крыльца худая женщина средних лет что-то рассказывала Марининым девочкам. Протягивала им цветастые брошюры, семиклассницы явно не желали этого разговора и косились на дверь. Марина приблизилась к женщине со спины. Девочки – Настя Кострова и Яна Конькова – обрадовались ее появлению.

– …И вечные муки в аду, – донеслось окончание фразы.

– Что за проповедь вы устроили? – строго поинтересовалась Марина.

Женщина – курносая, с мышиными глазками – одарила приторной улыбочкой. Изо рта у нее воняло гнилью.

– Предупреждаю ангелочков о происках дьявола.

На обложке брошюры грозный дракон извергал пламя.

– Накануне судного часа должен покаяться стар и млад. Ты покаялась?

– Девочки, идите в класс, – сказала Марина. Вызволенные из лап проповедницы, Настя и Яна посеменили по ступенькам.

– Ты приняла Господа или будешь гореть в Геенне Огненной?

– Тут школа, а не церковь. Тут получают знания.

– Екклесиаст говорит: «В могиле, куда ты пойдешь, нет ни знаний, ни мудрости».

– Слушай сюда, – отчеканила Марина, – к детям со своим мракобесием на километр не подходи.

– Да ты отравлена. – Сектантка показала резцы цвета жженого сахара. – Грешница, ведущая малышей на заклание!

– Я тебя на заклание поведу, – прошипела Марина. Ярость разгоралась – на школьном дворе какая-то гнилозубая тетка смела пугать ее учениц небылицами про ад!

– Каково оно, – спросила приторным голоском сектантка, – за пазухой у Антихриста?

Марина оттеснила женщину, направляясь к лестнице.

– Не уберешься с холма за минуту, я вызову полицию.

В вестибюле ее встретили аплодисментами. Оказывается, дети слышали их диалог.

– Засечете здесь эту болтунью, – сказала Марина, – сразу зовите учителей.

В кабинете семиклассники передавали по партам брошюрку. Марина безапелляционно изъяла пропагандистские материалы и сунула в сумочку.

– Марина Фаликовна…

– Да, Настя?

– А Бог есть?

– Этот вопрос каждый должен решить для себя сам. Кто-то верит в Бога, кто-то нет. Кто-то чтит Аллаха, кто-то – Иисуса, кто-то – Будду. Главное, чтобы мы не ссорились из-за этого. Уважали чужую веру и не навязывали свою. Мы все можем дружить и существовать в мире, вне зависимости от религиозных убеждений.

– Марина Фаликовна…

– Айдар?

– А что такое ад?

Она привыкла: любой вопрос Тухватуллина содержал подвох, ловушку.

– Ад – это место, куда якобы попадают после смерти люди, творившие зло. Или нарушавшие заповеди. Так считают христиане, мусульмане, иудеи… все религии упоминают ад.

– А мы попадем в ад? – спросила Настя Кострова.

– Что? – Марина улыбнулась. – Конечно нет. Ад – это такая страшилка. Серенький волчок для взрослых. Чтобы мы себя прилежно вели.

– Хотите, я расскажу про ад?

Она не сомневалась, что Тухватуллин продолжит.

– Любопытно, Айдар. Что же ты расскажешь?

Тухватуллин, подстегнутый вниманием одноклассников, подобрался.

– Я смотрел передачу про немецкие лагеря. В передаче сказали, что это был ад.

– В переносном смысле – да.

– После смерти люди попадают в гитлеровские концлагеря. Там везде свастики и солдаты в черной форме. Там людей убивают газом, но они снова просыпаются в бараках.

Расширенные глаза детей уставились на учительницу, требуя опровержения. Поражаясь жестокой фантазии Тухватуллина, Марина поинтересовалась:

– Кто же тебе дал такую точную информацию, Айдар?

– Новенькие ученики. Они сказали, что в ад попадают не те, кто себя плохо вел, а только евреи.

– Я не слышала ничего более гнусного, – вспыхнула Марина. – Ты понимаешь, насколько это мерзко и бесчеловечно?

– Потому, что вы – еврейка? – с ухмылкой спросил Айдар.

– Потому, что в камерах смерти уничтожали не только евреев, но и русских, украинцев, кстати, и татар.

– Про татар новенькие ученики ничего не говорили.

– Пожалуй, – Марина хлопнула по столу журналом, – мне стоит вызвать в школу твоего отца и обсудить проблему антисемитизма.

– Что такое антисемитизм? – поднял руку кто-то.

– Враждебное отношение к отдельным людям. И это – страшная вещь. Айдар… – Она стрельнула глазами в довольного Тухватуллина: «вывел из равновесия, оскорбил, сработало!»

– Что за новенькие ученики, расскажи-ка?

– Они живут в шкафу, – ответил Тухватуллин. – В кабинете мертвой Марии Львовны.

Девочки захихикали, Настя покрутила пальцем у виска.

– Можете проверить, – фыркнул Тухватуллин.

Марина, собираясь с мыслями, повернулась к доске. Уму непостижимо, откуда у тринадцатилетнего мальчика такие идеи? Нахватался в Интернете? Или хуже – услышал кухонные спичи папаши? Крошащимся мелом Марина написала: «Александр Трифонович Твардовский».

– Получается, – спросил рэпер Чемерис, – Айдар наврал про ад?

– Никакого ада нет, – сказала твердо Марина.

– Тогда что же это такое? – проговорил Тухватуллин.

Марина обернулась.

Дети исчезли. Вместо них за партами сидели павианы. Серые, поросшие густой шерстью приматы. Их лапы суетливо бегали по столешницам, хвосты изгибались вопросительными знаками. Коричневые глазки под надбровными дугами излучали тупую злобу. Вытянутые лысые морды заканчивались раздувающимися дырами ноздрей. Марина почувствовала вонь зверинца. Она переводила ошарашенный взгляд с обезьяны на обезьяну и боялась, что тоже описается, как павиан из первого ряда, поливающий пол едкой струей.

Ужас сковал разум льдом.

Марина вскрикнула и заслонилась пятерней от стаи, заменившей детей. За скрюченными пальцами павиан, сидящий на стуле Тухватуллина, оскалил желтые клыки и бросился вперед, перескакивая с парты на парту.

– Марина Фаликовна?

Марина прикрыла рот ладонью. Озадаченные лица детей двоились.

– Марина Фаликовна, вам плохо?

Дети перешептывались. Тухватуллин улыбался, будто знал то, чего не знали прочие.

«Я же видела! – Сердце неистово колотилось. – Зубы, хвосты, лужу обезьяньей мочи!»

– Голова закружилась. – Марина поборола немоту. Ослабила воротник платья. Села за стол, не сводя с учеников глаз. В кабинете чуть слышно пованивало – как в питомнике. – Запишите тему урока. Твардовский Александр… Александр… – она забыла отчество поэта.

Паша (11)

Это был большой старый дом на задворках Орлеана. Паша дважды проезжал мимо него по пустынной трассе: когда ехал в уничтоженный ураганом Катрина пригород спасать невесту и когда схлестнулся в заброшенном луна-парке с культистами. Дом не был частью маршрута, лишь фоном, черным остроконечным пятном в поле, прорезанном нитями-проводами, болтающимися на столбах. Дом манил, особенно сейчас, в крадущихся с Миссисипи сумерках.

«Бесполезная трата времени, – подумал Паша. – Я и через ограду-то не перепрыгну».

Но притормозил все-таки и выбрался из салона «паккарда». Ветер затрепал полы плаща, шляпа чудом удержалась на голове. Она никогда не спадала, намертво приклеенная к волосам частного детектива. Паша направился к низкому заборчику, отделяющему шоссе от заболоченных полей, прореженных кривыми деревцами.

Подпрыгнул и хмыкнул удивленно, очутившись на противоположной стороне.

В рваных тучах висела огромная луна, похожая на череп. Туман клубился над болотами, полз по кочкам, цепляясь за кусты.

Заинтригованный Паша отлепился от спинки кресла, повозил мышкой. W, A, D. Персонаж, ведомый игроком, брел к черному дому.

Музыки не было, но вой ветра и крик козодоев сливались в единый жутковатый госпел, и опытный геймер Паша ощутил, как бегают по предплечьям мурашки. Именно то, чего он жаждал, садясь за очередной ужастик.

Игра ему определенно нравилась. Шикарная графика, удушливая атмосфера, увлекательный экшн и в меру тяжелые квесты. Разве что раздражало ограниченное количество патронов: такой парень, как детектив Эладжерон Мэйчен, мог носить с собой больше боеприпасов.

Дом рос, будто бы сам придвигался к персонажу. Флигель с мезонином, осыпавшаяся черепица. Ставни тоскливо скрипят в унисон с болотными птицами, и покачивается кресло справа от входа. Деревянная постройка до странности напоминала здание старой горшинской школы, словно разработчики вдохновлялись фотографией из библиотеки.

Эладжерон Мэйчен, как верный зомби Паши, поднялся по кряхтящим ступенькам: WWWE. Дверь не отреагировала. Паша обогнул дом, пробелом попрыгал, заглядывая в окна, поискал запасной ход. Безрезультатно. Разочарованный, он притопал к порогу.

Значит, просто декорация, деталь нефункционального пейзажа по пути от миссии к миссии.

Он хотел уже возвращаться на трассу, но тут заметил тень, мелькнувшую в окне второго этажа. Точно, кто-то высунулся из-за истлевших занавесок и сразу же спрятался. Паша хмыкнул: хорошо!

Через десять минут тщетных блужданий по округе он поставил игру на паузу и свернул окошко. Мэйчену требовалась помощь знатоков, иначе он не одолеет уровень до утра.

Он размял шею, забил в поисковой строке «the quivering moon прохождение», перешел по ссылке. Сайт предлагал подробное описание всех уровней игры: «Гетто», «Речной корабль», «Конфедераты: злые и мертвые», «Луна-парк», «Во имя барона». Ни в одном подразделе не фигурировала мрачная хибара.

Паша попробовал варианты «the quivering moon дом», «the quivering moon плантация», «the quivering moon болота» и в итоге нарыл скриншот с тем самым зданием и пометкой: «Храм Дамбалы». Как попасть в храм, не сообщалось.

– Ладно, – пробормотал Паша, клацая на вкладку, разворачивая черный, оплетенный змеями тумана дом. Входные двери были распахнуты. Добро пожаловать.

Изрекая междометия, Паша подтолкнул детектива Мэйчена к темному прямоугольнику, мимо кресла-качалки. Нажатием клавиши заставил расчехлить длинноствольный револьвер. В динамиках шипело. Игрок приглушил звук и бросил взгляд на окно. Вероятно, его глаза устали от компьютера: почудилось, что у занавески зашевелились тени.

Дополнительная локация радовала с первых шагов. Не успел он зажечь фонарик, как дверь захлопнулась. Старый добрый трюк. Что-то проскочило в устье тесного виртуального коридора.

Мэйчен пошел, целя револьвером в тени и шорохи. По отслоившимся обоям сочилась влага. Настил проседал под ногами. За дырявыми полотнами межкомнатных дверей сновали крысы. Ни мебели, ни жильцов, лишь кое-где попадались груды тряпья и диковинные чучела. Потолки испещрили рисунки углем: уродливые крокодилы крались над шляпой детектива.

В коморке, окруженная мерцающими свечами, находилась обнаженная девушка. Она стояла на коленях, зябко ежась от сквозняка. Полная грудь вздымалась, кисти и щиколотки были связаны бечевкой, а голова плотно обмотана строительным скотчем. Словно у мумии. Скотч замаскировал лицо.

Как она дышит?

– Покажи личико, Гюльчатай…

Пленница, словно услышав его, задергалась, на коленях пошаркала к Мэйчену.

За ее спиной виднелся грубо сколоченный алтарь, на утыканном огарками помосте лежала дохлая коза, в чьей текстуре копошились жирные личинки.

Паша потер веки и покосился за монитор. Снова активизировал персонажа, ощупал путы девушки.

– Здесь без ножа не обойтись, – пробормотал он.

Дохлая коза таращилась остекленевшим глазом, провожала Мэйчена. Где-то стенали люди: не ясно, в подвале, на чердаке или за шкафом, за его, Пашиным шкафом…

В углу особняка скрючился темнокожий старик. Он скреб пол, ногти оставляли на ослизлых досках царапины. Дряблый торс был иссечен вудуистскими символами-веве.

– Встречай его! – проговорил негр по-русски, хотя доселе игра была исключительно на английском, без русификатора, с вкраплениями испанского языка. Из затылка старика торчал нож. Мэйчен взялся за рукоять. Старик забулькал:

– Дамбала! Дамбала!

Детектив вынул нож рывком, а Паша свернул вкладку и почесал висок. Из динамиков подвывал ветер

На ютубе он нашел видео прохождения «The quivering moon». Прокрутил его до двухчасовой отметки. Вот ржавые аттракционы и чертово колесо, вот шоссе, вот…

В игре, записанной неизвестным геймером, дом отсутствовал. Паша судорожно подергал за мышку, просмотрел еще два прохождения. В них тоже не было дома. Только болота за оградой, которую и перепрыгнуть-то нельзя.

Испарился и скриншот «Храм Дамбалы», вместо него выскакивала хижина бокора из четвертого уровня.

– Обновленная версия, – сказал вслух Паша, обращаясь к теням за шкафом.

Курсор доплыл до украшенной черепом вкладки.

Пока Паша зондировал ютуб, детектив вернулся в комнату с алтарем и вспорол девушке живот. Кровь текла по лезвию ритуального ножа, плащ был заляпан багровыми кляксами. Из чрева мертвой пленницы вываливались, как кишки, змеи.

Мэйчен медленно повернулся к экрану и уставился на игрока абсолютно черными глазами.

– Паша!

Он нажал на паузу, но мир The quivering moon не застыл, как полагается, Мэйчен продолжал водить стволом по обшарпанным стенам. Паша стащил наушники:

– Да?

– Отец приехал, – крикнула мама.

Паша выпутался из наушников, проскользнул к окну. Папа пожаловал со своей новой женушкой – хватило наглости. Домой ее не привел, но Паша видел, что она сидит в припаркованной машине.

«Сука».

Паша задернул шторы. Вернулся за компьютер.

– Я рад! – объявил он.

По коридорам особняка бродил, стиснув зубы. Такой славный вечер испоганить! Отец. Батя. Папочка. Мэйчен выстрелил в молоко от Пашиной злости. Ногой выбил дверь.

В настоящую дверь постучали.

– Никого нет, – тихо проговорил Паша, двигаясь по загадочному дому.

– Привет, герой. – Папа зашел в комнату.

– Привет. – Паша затряс мышкой.

– Играешь?

– Как ты угадал?

– А уроки выучил?

– Нет. – Паша прицелился в семенящего по потолку тарантула. Не хватало, чтобы при отце на экране появились голые девицы.

– Сейчас справа нападут, – сказал папа, вставая за спиной. Раньше они сражались вместе, по очереди, воровали тачки в GTA, искали Яблоко Эдема в Assassin’s Creed, воевали с террористами в Call of Duty.

Паша повел влево стволом. Справа налетел исписанный символами старик. Ударил палицей, пучком из берцовых костей.

– Дамбала!

Монитор окрасился багровым. Мэйчен пальнул в упор. Старик расхохотался и на четвереньках бросился прочь, скрывшись за углом.

– Как жизнь? – Папа осмотрел комнату. Может быть, искал подарок – куклу Чаки. Паша засунул говорливую куклу в шкаф, под джинсы. Не нравились ему изрекаемые Чаки фразочки.

– Хорошо, – пробурчал Паша. Мэйчен выбил очередную дверь. Ступеньки спускались в темноту.

– Приготовься, – сказал отец.

Паша испугался, что он положит руку ему на плечо, но папа просто стоял позади.

– Ты сочиняешь?

– От случая к случаю. А ты?

– Я? – не понял отец.

– Сочиняешь сказки для новой семьи? Или это только нам привилегии были?

– Зачем ты так, сын.

– Никого не забыл на улице?

– Ты знаешь, у нее сестра в Горшине живет. Мы от вас к сестре поедем.

– Езжайте, езжайте. – Мэйчен споткнулся во мраке. Луч фонарика ерзал по опрокинутым пустым гробам. Паша прикусил язык. – Не заставляй жену ждать.

На экране детектив Мэйчен выронил револьвер и завопил, перебивая отца. Позеленевшие факелы в нишах вспыхнули, озарив стену и лицо на стене. У Паши отвисла челюсть. Он узнал лицо – то же самое, что преследовало его в кошмарах. Морда Зивера совсем из другого, реального подвала.

Кирпичный тупик перед детективом распадался и крошился, трещины выливали литры черной слизи. Мэйчен упал на колени. Что-то огромное лезло из стены…

– Что это за гадость? – спросил отец.

Трель звонка, кажется, вывела из ступора их обоих.

Зиверу было мало снов – он настиг Пашу в survival-игре.

– К тебе Ваня, – крикнула мама, – сказать, что ты занят?

– Нет, я выйду.

Паша утопил пальцем клавишу «эскейп». Залитый слизью проклятый подвал сменился знакомым интерфейсом меню. Паша решил удалить The quivering moon и больше никогда не посещать Храм Дамбалы, о котором ничего не слышал Гугл.

– Пока, пап. – Паша сгреб со стула кофту.

– Может, поболтаем? Твой друг никуда не денется.

– Неохота.

– Сын…

Паша в дверях нахлобучивал шапку. Вопросительно поднял бровь.

– Я тебя люблю.

Не ответив, Паша обогнул замешкавшуюся в коридоре маму. Он ошибся, самонадеянно решив, что Зивер оставил его в покое. Что если сны и приступы с участием подвального лица не повторялись неделю, то все закончилось.

Курлык пасся у папиного «мерседеса». Паша зыркнул на женщину в салоне, махнул приятелю и целенаправленно зашагал по улице. Мимо сугробов и темного, заброшенного дома бабы Тамары, с недавних пор переехавшей на ПМЖ в психушку. Пойдет ли Пашка Самотин по ее стопам? Очутится ли в мягких, обшитых поролоном стенах изолятора, на каждой из которых будет чудиться ему морда Зивера?

– Как жизнь? – Паша запоздало понял, что в точности этот же вопрос задавал ему папаша, и поморщился. Встали под фонарем, выдыхая сгустки пара, как пустые спич-бабблы из комиксов. Со дня последней встречи Курлыку удалось невозможное: стать еще более тощеньким, дряблым и жалким. Он хлюпнул носом, облизал губы в коросте.

– Дед пропал.

– Серьезно? – Паша все думал об игре и с трудом вникал в слова приятеля.

– Взял отпуск. Сказал, что поедет в деревню. У нас домик есть в Борце.

– Ты у мамы живешь?

– Нет. У деда, один.

– А что же ты ешь?

– Хлеб, – потупился Курлык. – В погребе консервы есть, но я не хочу в погреб спускаться.

Где-то на соседней улице залаяли псы.

– Ну так и что? – потормошил Паша «затормозившего» Курлыка. – Почему «пропал»?

– Я не поверил ему. Ни в какой он не в деревне. Он в школьном подвале. Наверное, мертвый уже.

Курлык потянул ноздрями сопли.

Паша всмотрелся в его глаза, в расширенные зрачки.

– Не говори глупостей.

Курлык вдруг скривился и накрыл ладонями живот.

– Ты чего? – забеспокоился Паша.

– Мое лекарство закончилось. А в аптеках такого нет.

– Есть похожие…

– Похожие не помогают.

Приступ миновал. Кулык разогнулся, кряхтя. Произнес, озираясь на темноту за штакетниками:

– Ты сам знаешь. Все из-за подвала. Он переделал деду мозги. Использовал его и съел. Рязан исчез. И еще девушка, говорят, она проституткой была, – ее тоже ищут.

– Что же происходит-то, Вань? – Ветер хлестнул по щекам.

– Я боюсь, Паша. Я думаю, они вытащили что-то из стены.

– Они?

– К деду во вторник заходил Костров.

– А Костров-то тут при чем? – удивился Паша, но вспомнил вдруг бледного, шатающегося директора на кладбище, у могилы Тилей.

– Наверное, Костров увидел рисунок. И сломался…

«Сломался», – каркнуло эхо в голове.

– Я спрятался в сенях, – продолжал Курлык. – Костров сказал деду: пора. Сказал раздобыть кувалду.

– Что там? – спросил Паша. – Что находится в стене?

– Что-то очень злое, – ответил Курлык. – Оно было злым в бетоне, а на свободе… оно по-настоящему разозлится.

Паше все казалось, в обледеневших кустах кто-то сидит. Кто-то рыскает на дне оврага за кольцом рассеянного света. Он представил, как Курлык будет идти один по безлюдному городу – грызть сухарь и прислушиваться к скрипу половиц.

– Я уеду, наверное, – проговорил затравленный мальчик. – Если дед не вернется, уеду к отцу в Москву.

– А школа?

– Школа, – сказал Курлык, – это его гнездо.

Костров (10)

Моложавой пружинистой походкой Костров вошел в белое здание на Советской улице. Он вообще чувствовал себя юным в эти чудесные дни: юным, исполненным силы зверем. Словно часть его вырезали – прогорклую, испортившуюся часть, – как сердцевину торта, и запихнули внутрь фарш, розовые жилистые клубки.

Под мышкой он сжимал бумажный сверток, придерживал снизу ладонью аккуратно. В свертке шелестели и постукивали древние кости. Великолепной мелодией был этот шорох.

Костров взбежал по лестнице. В приемной, где столько раз он обивал пороги, унижался, раболепствовал, секретарша приподнялась:

– А Михаил Гаврилович занят.

Ей бы больше пошло «заняты», называть шефа в множественном числе. Проигнорировав секретаршу, Костров толкнул двустворчатую дверь и шагнул в кабинет. Створки закрылись, впустив.

За блестящим т-образным столом сидел крупный округлый мужчина в итальянском костюме, без галстука. Подкручивал завод на золотых часах. Работал кондиционер. Был шкаф сбоку – там хозяин хранил коллекционный коньяк и сигары, был ноутбук и стулья вдоль обшитых деревянными панелями стен.

Мужчина уставился на визитера. Лысый, с окатистым черепом, массивным подбородком бульдога. Восьмой год он выполнял обязанности мэра Горшина и не собирался уступать дорогу конкурентам.

– Сан Саныч?

Костров, не сбавляя шаг, схватил стул, проволок его ножками по навощенному паркету, поставил спинкой вперед и сел. Пухлая рука Михаила Гавриловича слабо плюхнулась на стол. Он будто запоздало узнал директора школы. Или того, кто явился к нему в обличье директора.

– Начнем, – сказал Костров, – чего ты хочешь?

– Я? – пискнул мэр. С неправдоподобной скоростью на его лысине набухали икринки пота, скатывались по мясистым щекам. Казалось, в зад Михаилу Гавриловичу воткнули шланг и теперь надували его воздухом, как воздушный шар. Лицо покраснело, набрякли толстые губы.

– Я, например, – сказал Костров лихо, – хочу твой город. Чего хочешь ты?

– Я хочу, чтобы моя теща умерла, – неживым голосом ответил мэр.

Костров заглянул в его мэрскую голову и увидел там пыль и моль, прах и грех, то, что так нравилось силе, оккупировавшей тело Кострова. Директор улыбнулся и залихватски щелкнул пальцами.

– Готово.

Он точно знал, что на другом конце Горшина пожилая женщина забулькала, споткнулась и замертво рухнула в богато обставленной спальне, распугав гладкошерстных котов.

– Спасибо, – губы мэра будто поддели незримыми крючками и дергали, вынуждая говорить.

– Моя очередь, – сказал Костров. – Позови сюда свою дочь.

Не отрывая от визитера затуманенных глаз, Михаил Гаврилович вынул смартфон и набрал номер.

– Зайди ко мне, – сказал он. – Это срочно.

Дверцы шкафа распахнулись резко, задребезжав стеклами, и изнутри выпрыгнул лев. Мэр не удостоил вниманием эффектно появившегося зверя. Сутулый, с рельефными мышцами под шкурой, лев приземлился на столешницу, сбросив фотографии, документы и ноутбук. Мэр смотрел на гостя сквозь дьявольски красивую кошку, и пот тек по его шее, пропитывая рубаху. Лев зацокал когтями, нервно рубанул хвостом, приблизил умную морду к мэру. Обдал горячим дыханием багровеющее лицо. В кабинете запахло диким зверем и пахлавой.

– Это воля моя, – сказало существо в теле Кострова.

Струя жгучей мочи забарабанила о стол, рикошетя и окропляя остолбеневшего мэра. Лев облизался, грациозно соскочил на пол и устроился в углу, вальяжный и жуткий. Опустил голову на передние лапы, смежил веки.

Мэр улыбался инородной улыбкой. Зубы его стучали.

Костров жестом фокусника, иллюзиониста, призвал к тишине – хотя никто здесь не намеревался шуметь. Он распаковал сверток. На бумаге отпечатался Нечестивый Лик.

«Вечность, – подумал Костров, – это удар львиного сердца на запорошенных песком руинах цивилизации».

Он держал в руках вазу. Сосуд с раздавшимся «брюхом» и узкой горловиной. Горизонтальные рытвины опоясывали тусклую нечищеную медь, по ним змеился сложный незапоминающийся орнамент: не то виноградные побеги, не то перья. Грубый шов с точками заклепок воротником обрамлял горлышко. Костров нащупал отполированную шишечку и вытащил из вазы длинную и тонкую кость.

Надменно улыбаясь, откинул назад голову, развел челюсти широко, и еще шире – пока не захрустели. Он воздел к потолку руку – кость свободно свисала меж пальцев. У мэра дернулась щека.

Медленно Костров стал опускать кость в свой открытый рот. Кадык ходил ходуном. Глотку расперло. Все глубже вводил он эту желтую палку в пищевод, словно заправский шпагоглотатель. Двадцать сантиметров, тридцать, пятьдесят… Слезинка скатилась с краешка выпученного глаза. Лев покосился янтарным оком и зевнул.

Кость провалилась в бездонную пасть. Утолщение эпифиза Костров протолкнул мизинцем, сглотнул и громко комично отрыгнул.

Он съел уже шесть костей, но ваза наполнялась вновь и вновь, и в том была мудрость пустынного ветра, оглаживающего трупы заботливой дланью.

Мужчины молчали. Лев дремал. Часы отсчитывали время.

Через двадцать минут Костров моргнул и причмокнул. Он почуял загодя запах самки.

В кабинет вошла, покачивая бедрами, платиновая блондинка. Холеная, но с глуповатым деревенским лицом, вся в отца, у которого работала пресс-секретарем, и ни наращенные ресницы, ни силиконовые губы не делали ее умнее на вид.

Дверь затворилась за новой участницей спектакля. Льва будто не существовало вовсе, или наличие льва в углу было чем-то обыденным для собравшихся.

– Пусть снимет трусы, – велел Костров, перебирая кости в горловине.

– Сними трусы, – повторил мэр.

Пресс-секретарь расстегнула пуговицы на соболиной шубе. Под платьем вырисовывались тяжелые груди. Она разулась, стянула колготы и кружевное белье. Замерла, ожидая. Мужчины смотрели друг другу в глаза.

– Пусть станет раком, – сказал Костров.

– Стань раком, дочь, – продублировал Михаил Гаврилович.

Блондинка безропотно подошла к столу, нагнулась, распластав по столешнице бюст. Костров подумал о Настеньке и ужаснулся, но раскаленный самум тотчас пронесся в голове, уничтожая непрошеные мысли. Костров поднялся, улыбаясь.

Он задрал платье пресс-секретаря. Блондинка мелко задрожала и выдохнула. Лев повел ушами.

– В полнолуние, – сказала тварь голосовыми связками Кострова, – твой город будет моим.

– Навсегда, – сказал мэр.

– Помоги мне, – приказала древняя тварь.

Мэр поспешно встал, толкнув стол пузом, и посеменил к Кострову.

– Мое, – прорычала тварь. Глаза Кострова полыхнули, как паровозные топки.

Кости шуршали, двигаясь в сосуде.

Марина (14)

Дом ученика находился на южной окраине Горшина – полная противоположность добротному особняку Тухватуллина. Неопрятная лачуга с облезшей известкой и залатанной шиферной крышей. Болтающийся козырек над крыльцом. Обледенелый бурьян за забором. Дед мальчика следил в школе за порядком, а жилье запустил.

Справа стелилось разливанное снежное поле. Слева топорщились балки и перекрытия, пожарище. Подумалось, что соседский дом самовозгорелся от тоски.

Марина неуютно поежилась в пальто.

Даже солнечный свет здесь был тусклее и унылее. Какой-то весельчак водрузил на перекрестке шест, крестовину, напялил дырявый тулуп и насадил сдувшийся футбольный мяч сверху. Получилось огородное пугало, инспектирующее пустырь. Ветер заставлял крест проворачиваться, пугало приплясывало, как человек на морозе, вот-вот повернется к Марине анфас, «лицом»… Но в последний момент оно застывало и крутилось против часовой стрелки, сохраняя анонимность.

Марина ненавидела пугала, чучела, с некоторых пор и восковые фигуры. Легко было вообразить, что тени в закопченных руинах – статуи из воска. Распутин, дурная копия Аль Пачино, трехглазый хирург.

Она могла греться под одеялом и переписываться с подругами, но Костров перехватил в коридоре:

– Марина Фаликовна, нужна ваша помощь. Ваня Курлович неделю в школе не появляется. Дедушка его в отпуске, уехал. Сходите, проверьте.

– Но это же Аполлоновой класс, – слабо возразила Марина.

– Знаю, знаю! – охал Костров. Права Люба, какой-то он странный стал, заторможенный, дикий. И пахло от него потом вперемешку с пряностями. – Александра Михайловна отпросилась, сын заболел. Обратиться не к кому больше. Сходите, полчаса дела…

«Полчаса дела», – пробурчала Марина, враждебно глядя на пугало.

Двор завалило снегом. Судя по сугробам, ни сегодня, ни вчера никто не входил и не выходил из дома. Но в боковом окне горел свет. Ваня Курлович – внук слесаря Игнатьича, робкий затюканный мальчик, болезненный, хилый.

Надо проверить, конечно.

Марина отворила калитку, но не торопилась идти. Слишком свеж был в памяти образ павианов, оккупировавших парты. Их клыки, их насмешливый оскал. Да он и в шестьдесят будет свежим, этот гадкий, воняющий мочой и шерстью образ. Галлюцинация? Скорее иллюзия, – решила Марина, кое-как закончив урок. Заточённая в недрах школы нечисть как бы шептала ей: за твоим прапрадедом водится должок. Я не забыла…

Чем больше вчитывалась она в записи Стопфольда, тем чаще ловила себя на мысли, что все это реально: джинны, мертвые жены…

Георгий Генрихович понял бы ее. Он видел шакалов в лесу. Она – обезьян, вытеснивших детей.

«Туфта», – взывал глуше и глуше голос разума.

Хотелось рассказать кому-нибудь, но кто воспримет всерьез этот бред? Люба? Ольга Викторовна? В лучшем случае посоветуют высыпаться, отдыхать…

Марине снился ад. Концлагерь, охраняемый павианами в черной униформе. Бараки, вши, трубы крематория. И где-то на обочине он, фигура коменданта, существа с множеством личин.

Утром она забивала в поисковик «Десять заповедей». Высеченные на скрижалях, принесенные Моисеем с горы Синай народу Израиля – частично и ее народу.

Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя других богов перед лицом Моим.

Нарушала ли Марина первую заповедь? Она не молилась языческим, египетским божкам, Ра и Анубисам, если речь об этом, но и Богу Моисея не молилась особо. Смеялась над богохульными шутками комиков, раздражая бабушку, декламировала Маяковского:

Верующий крестьянин или неверующий,

надо или не надо,

но всегда норовит выполнять обряды.

В церковь упираются или в красный угол,

крестятся, пялят глаза, —

а потом норовят облизать друг друга,

или лапу поповскую, или образа.[2]

С первой заповедью она промахнулась.

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои.

Вот уж действительно – ревнитель, суровый ветхозаветный деспот, который и сына единственного на заклание пошлет. Вина отцов до четвертого рода – это как быть виноватой за то, что прапрадед купил на рынке холстину.

Были у Марины кумиры? Дед, учителя, которым хотелось подражать, Робби Уильямс в шестом классе… Были, как у всех. И футболки с изображениями звезд, и постеры над кроватью. Неуд.

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.

Очень важная заповедь в мире Моисея, в мире рабства и несправедливости. Конечно, неуд.

Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя.

Отмени Бог рабство предыдущей заповедью, эта выглядела бы симпатичнее. Минус.

Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

А что по поводу отца, кинувшего тебя в детстве? Его тоже? Минус.

Не убивай.

Размочила счет. Чистой воды плюс. Не убивала никого крупнее тараканов в общежитии. Но, пожалуй, и Бог Синайской горы не счел бы это за грех.

Не прелюбодействуй.

Раньше Марина была уверена, что это означало «не изменяй возлюбленному». Гугл прояснил: за добрачные связи. За «всякий, кто смотрит на женщину с желанием, уже прелюбодействовал с нею». Минус.

Не кради.

Поразмыслив, поставила плюсик. Родители ничего не говорили про субботний день и кумиров, но по поводу воровства были однозначны.

Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

Она обрадовалась, подумав десять минут и поставив себе плюс.

Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего.

Вол с ослом сделали бы ее идеальной исполнительницей последней заповеди, но кроме них был упомянут дом, а она завидовала чужим домам, вон Тухватуллину завидовала.

Результат: три плюса и семь минусов. Душа Марины отправляется… отправляется… отправляется в ад!

Она невесело усмехнулась. Утешила себя хорошей компанией. Ткнула сапожком в сугроб.

– Здравствуйте!

Марина обернулась. У калитки стоял Паша Самотин.

– Привет, – растерялась Марина. – Ты что тут делаешь?

Подумалось сдуру, что втрескавшийся мальчик следит за ней.

«Хоть кто-то меня любит, пускай и совсем пацан».

Паша сказал, кивая на хибару:

– Мой друг тут живет.

– Ваня Курлович. Он дома?

– Не знаю. Я его неделю не видал. Вот, решил проведать.

– Молодец, – сказала Марина.

– А вы?

– По тому же поводу. В школу не ходит.

Она продавила каблуком наст.

– Погодите. – Паша забрался во двор, подал ей руку. Попрыгав через сугробы, они очутились на крыльце. Марина вдавила кнопку звонка.

– Я давно спросить хотел, – откашлялся Паша. – Вы почему такую профессию выбрали?

– Потому, что она благородная. Давать знания – это же здорово, разве нет?

– Да, но вы с вашей внешностью, – Паша зарделся, – могли бы в модели пойти. В актрисы.

– Павел, – улыбнулась Марина, – для актерства нужен талант, а для модельной карьеры – рост. Но комплимент засчитан. Кстати…

– Открыто, – прервал Паша.

Марина потянула за ручку, и дверь подалась, спихнув с крыльца пласт снега.

– Добрый день! – крикнула она в сумрак. – У вас дом нараспашку.

– Курлык! – позвал Паша.

– Он с дедушкой живет?

– Да. Но сейчас вроде один.

– Один? В тринадцать лет?

– Ему четырнадцать.

Паша перешагнул порог. Марина, помешкав, вошла за ним. Грязные оконные стекла едва пропускали свет. Половицы скрипели. Сени были заставлены разномастным барахлом: тазы, рулоны обоев, сворованная из школьной столовой кастрюля на десять литров, трехколесный велосипед. К стопкам доисторических газет и журналов эры Горбачева прислонился топор. Пыль припорошила белозубую улыбку молоденькой Тины Тернер на обложке «Ровесника».

«Господи, какой срач», – охнула Марина.

Из сеней они попали в коридор – кладовую для водочных и винных бутылок. Сбоку – кухня и тесная комнатушка с панцирной кроватью. Половики сгнили и превратились в труху. Экран духовки почернел от жира. Но пахло в доме на удивление приятно, словно утром тут пекли пироги. За третьим дверным проемом горел свет.

– Никого, – сказал Паша.

Марина огляделась, грустнея.

Не должны дети жить вот так! Без компьютера, нормальных игрушек. От убранства комнаты за версту несло стариковским духом. Печь, кровать, стол, напичканный макулатурой шкаф. Изрезанная клеенка. Телевизор накрыт крахмальной салфеткой. Окурки в банке из-под оливок. Вместо картины – конверт грампластинки пришпилен к стене. Высоцкий в кепке, с сигареткой.

– Где его мама? – спросила Марина.

– Курлыка? Они порознь живут. Мать пьет. Отец в Москве на стройках.

– Бедный мальчик…

Марине было тошно гостить здесь и пять минут. А ночевать? Питаться? Учить уроки? Но ведь так живут сотни тысяч людей на постсоветском пространстве, и дело не в бедности. Не надо ворочать суммами, чтобы вымести сор, вымыть окна, не смолить в доме, купить ребенку подержанный компьютер.

– Смотрите, – на столе, пригвожденная полушкой кирпича, лежала записка. Паша прочел вслух: – «Деда, я уехал к бате. Если вернешься, не переживай и не ругайся сильно. Я тебя люблю».

– Что ж он учителей не предупредил? – покачала головой Марина.

– Ему со взрослыми разговаривать – мука.

Паша обошел стол. В полу чернел прямоугольник – крышка погреба, наверное.

– Он боялся, – негромко сказал Паша.

– Чего же?

– Всего. Но особенно – школьного подвала.

Марина поймала взгляд ученика. Он словно владел информацией, которая грызла его, хотел поделиться ношей, но трусил.

– Паш? Ты что-то знаешь?

– Я…

Крышка отскочила. Из погреба высунулись руки: серые, перетянутые складками. Они окольцевали щиколотки Паши и дернули с такой силой, что парень рухнул, приложившись лбом об пол.

Марина вскрикнула. Это заняло мгновения: только что Паша стоял перед ней, и вот он уже скрылся в дыре, напоследок царапнув пальцами о половицы в тщетной попытке удержаться. Из подпола захихикало.

Потрясенная, Марина подбежала к люку. Мозг отказывался обрабатывать информацию, услужливо предлагаемую зрением. Непроглядная тьма набухала над отверстием, как тесто над формочкой для выпекания.

– Паша!

Мрак ответил заливистым смехом, который мог бы быть детским, если бы не нотки безумия и злобы. Волосы зашевелились от страха.

Молясь жестоковыйному Богу Моисея, Марина вытащила телефон, включила фонарик… луч канул в пустоту, озарив шаткую лесенку и мальчика, уткнувшегося лицом в земляной пол. Он не двигался, но вроде бы дышал…

Серый карлик пересек световой круг из правого закутка в левый. Как циркач под софитами. Лишь пару секунд от находился в поле зрения, но Марина рассмотрела запрокинутую морду, напоминающую рыхлую иссушенную почву, и серп улыбки от уха до уха.

Коровий мальчик из дневника Стопфольда был реальным. Он пришел за обещанным. Он хихикал внизу, в метре от беззащитного Пашки.

«Зови на помощь!» – внутренний голос растормошил.

Марина попятилась, выбежала в коридор, в сени. Подумалось, засов заклинит, но дверь открылась, и Марина вылетела из сумрака норы в зимний день.

Все было правдой. Ваза, извлеченная из озера, демон, сводящий с ума людей, павианы за партами. И Стопфольд, слоняющийся по пустому ветшающему поместью, вечный страж заточенного в подвале чудовища.

Глотая слезы, Марина мазнула взором по снежной глади, пожарищу и пугалу. Солнце садилось за синюю крышу рыбокомбината.

«Самотин умрет, пока я буду искать помощь. Коровий мальчик убьет его».

Нет! – противился разум. – Нет, нет, нет!

Марина провела пятерней по волосам. Крутанулась и вбежала обратно в дом. Дверь щелкнула за спиной. Пальцы сжались вокруг черенка лопаты.

– Паша, я сейчас!

Парнишка застонал из темноты.

Марина выронила вниз лопату, целясь в сторону, чтобы не пришибить Пашу. Кажется, он уже не лежал, а сидел, потирая лоб. Заскрежетала лесенка. Ступенька, вторая… Погреб был неглубоким – чуть выше макушки. Паше повезло. Выставив руку с телефоном, Марина просканировала подземелье. Обросшие паутиной стеллажи, мутные банки, мешки. Это лапа тянется из тьмы или тень от стропил?

– Идти можешь? – спросила Марина, нагибаясь за лопатой.

– Да. – Паша встал.

– Возьми телефон.

– Марина Фаликовна…

– Да возьми же ты гребаный телефон! – Она сунула ему мобильник. Паша оробел, услышав грубость, сорвавшуюся с уст учительницы. Ей было не до вежливости. – Свети туда.

– Марина Фаликовна, вы не понимаете. Мы кое-что нашли в подвале школы… оно…

Карлик выскочил табакерочным чертиком из-за мешков. Голый, с грушевидным туловищем и гибкими конечностями, словно гибрид жабы и лысой обезьяны. Он улыбался, хвастаясь крысиными зубками. Проигнорировав опешившую Марину, тварь атаковала Пашу. Луч фонаря шарахнул вверх.

Марина стукнулась о стропила темечком, сгруппировалась. Стопфольд убил улыбающегося монстра, значит, они смертны!

Паша дрыгался под люком, исполнял причудливый танец. Коровий мальчик присосался к его груди мерзким зобом, опухолью. Марина совладала с паникой. Шлепнула лопатой вполсилы, чтобы не ранить ученика. Карлик плюхнулся у лестницы, сразу подскочил. Глумливая улыбка скомкала серую шкуру и растянула к вискам черные леденящие душу глаза.

Марина припечатала тварь лопатой, на этот раз вложив в удар все силы. Руки завибрировали, запылали огнем мышцы. Но цель была достигнута. Коровий мальчик, живое доказательство безумных теорий, извивался на земле, по-кошачьи мяукая.

– Прибейте его! – закричал Паша.

Марина нависла над существом, не давая встать. У карлика отсутствовали половые признаки. Не было ни сосков, ни пупка. Но сколько зубов!

Выкрикнув – для храбрости, – Марина схватила древко обеими руками и обрушила лопату на тварь. Полотно вошло в дряблое горло. Желудок Марины совершил кульбит. Она почувствовала преграду – позвоночник карлика.

Шестая заповедь гласила: «не убий», но законодатель подразумевал людей… а пускай и животных – тварь не была ни тем ни другим. Даже кровь не брызгала из разрубленного горла!

Марина уперлась каблуком в стальной лоток лопаты, как на бабушкином огороде, и наступила резко. Полотно вонзилось в землю. Отсеченная голова поскакала к стене, продолжая улыбаться, врезалась в стеллаж и распалась. Луч фонаря в дрожащих Пашиных руках озарил труп коровьего мальчика… вернее место, где труп лежал. Серая плоть обратилась в рассыпчатую груду. Ни костей, ни черепа под стеллажом.

– Насекомые, – сказал Паша.

«Как и говорил прапрадед», – с одуряющей холодностью подумала Марина.

Подохнув, коровий мальчик стал кучей дохлых ос.

Паша (12)

То был самый обычный зимний день: горожане топали от рынка к мемориалу, в окнах парикмахерской кипела работа, женщины украшали снежинками двери Сбербанка, а мужики перекрикивались через проспект о рыбалке. В кондитерской, где Паша и Марина заказали по стаканчику шоколада, булькала кофемашина. И эта обыденность почему-то казалась не менее безумной, чем гном, распадающийся на мертвых ос. Трещина, исковеркавшая реальность, пощадила мир снаружи. Или нет?

Каких-то полчаса назад Паша ощущал мерзкие маленькие лапы на своей коже, видел зубастую улыбку лилипута, слышал его хрюкающий смех. Марина ощущала, видела, слышала то же самое, а теперь они смаковали горячий шоколад и по радио пела Тейлор Свифт.

Гудела голова. Еще бы, сегодня он впервые в жизни потерял сознание. Очнулся в яме рядом с гоблином. Под волосами набухала шишка. Наградой стала забота Марины. Она осмотрела ушиб, нежно убрав челку. Пальцы покалывали скальп электричеством.

Ведь не материнская это опека. Не такая большая разница между ними. Паша родился, когда Марина Фаликовна ходила в младшую школу.

– Больно?

– Совсем нет. – Сильнее боли был стыд, что не он оказался героем. Марина храбро спустилась в погреб, спасла, убила гоблина. А он? Хныкал, как девчонка…

Даже за напитки не смог заплатить, угощала Марина.

Паша досадливо поморщился.

– Вы очень смелая, – сказал он.

– Это от страха, – ответила Марина, задумчиво глядя на идущих по тротуару людей.

– Как это?

– Если бы все не случилось так быстро, я бы села на пол и скулила от ужаса. – Она вздрогнула – вспомнила ухмылку, или косые глазки, или кривые ногти карлика. – Расскажи мне. Что ты знаешь о подвале?

Паша собрался с мыслями.

– Вы понимаете, – произнес он тихо, – то, с чем мы столкнулись, не имеет рационального объяснения?

– Да, – кивнула Марина. Бледная и сосредоточенная. – Карлик из насекомых. Это тяжело интерпретировать с помощью науки.

– Все началось с Вани Курловича, – проговорил Паша. – В конце лета они с дедом спустились в подвал. Прорвало трубы, затопило мастерскую и кладовки. На стене подвала пятна влаги сложились в рисунок. – Он пересказывал историю Курлыка под веселый галдеж радиодиджеев. Как сюжет собственной новеллы пересказывал. Слова сыпались изо рта, было легко – ему попался благодарный, внимательный слушатель. На моменте с гвоздометом Марина охнула.

– В сентябре Курлык изготовил по просьбе Руда, Нестора Руденко, моего друга, дубликат ключей. Мы пошли посмотреть на это Лицо.

Марина придвинулась к нему, затаила дыхание.

– Это не просто пятна и не просто граффити. Оно… мерзкое. Оно – сама мерзость. Нельзя описать. Вы видели «Звонок»? Помните кассету, несущую смерть? Когда я смотрел на Лицо, в голове словно клип крутили. Нарезка из картинок… мертвецы, гнилое мясо… всякая дрянь, о которой я не собирался думать. Это же происходило с Рудом. Лицо влияло на наши мозги. Отравляло своим злом.

Позади зазвенели колокольчики, Паша оглянулся, но в кондитерскую никто не вошел.

Хлебнув шоколад, он поведал о том, как прятался в шкафу и как убегал от Тамары.

– Ты должен был рассказать кому-нибудь, – прошептала Марина. – Маме или Кострову.

– Возможно, да. А возможно, и нет. Я думаю сейчас, что Костров тоже спускался в подвал.

– Ты намекаешь… он повредился рассудком? Как Тамара?

– Тамара и ее племянница… они как бы поклонялись Лицу. А Игнатьич, когда угрожал Курлыку, как бы хотел принести его в жертву. Если Лицо подчиняет себе людей, создает из них секту, я правильно сделал, что не обратился к директору.

– Но тебя оно не завербовало, – заметила Марина. – И Руденко не молится ему.

– Может, наша психика крепче? И Игнатьич, и Тамара – старики. А Костров, мне мама рассказывала, после самоубийства трудовика Тиля так винил себя, что чуть не свихнулся. Но оно пытается прорваться. – Паша коснулся виска. – С того вечера все поменялось. Мне снится подвал, что стена рушится и что-то выходит изнутри. Руду снятся те же кошмары. Я вижу Лицо наяву.

– Господи… – Глаза Марины расширились. Боковым зрением Паша уловил человека на улице, сбавившего шаг у окна. Повернулся. Проспект был пуст. Он смочил пересохшие губы.

– В пролитых чернилах. В компьютерной игре.

– В ветвях, – сказала Марина, – в стае грачей.

– Что?

– Ничего. – Она выпрямилась. – Продолжай.

– Оно преследует меня. Постоянно кажется, что за мной наблюдают. Странные тени в углах. Вон там. – Он указал за холодильники с тортами. – Еще у меня есть говорящая кукла. Не девчачья, а Чаки, как в ужастике. Он говорит вещи, которых раньше не было в его базе. Про подвал. И это, лять, жутко.

– Паша! – автоматически укорила Марина за брань.

– Простите, – спохватился он.

Марина смотрела хмуро на жужжащие холодильники.

– В Горшине пропадают люди, – сказал Паша. – Мой бывший одноклассник пропал. Проститутка, – он загибал пальцы, – Игнатьич.

– Игнатьич в отпуске, – сказала Марина.

– Курлык так не считал. По-моему, кто-то приносит людей в жертву. Или под влиянием Лица они убивают сами себя. Как в той шахтерской дыре пару лет назад.

– Варшавцево.

– Ага. Я не знаю, кем был карлик, но тут есть кое-что странное.

– Странное? – Марина саркастично выгнула бровь.

– Не совпадающее с моей теорией, – уточнил Паша. – Я думал, в опасности лишь те, кто видел Лицо. Но вы не спускались в подвал.

Марина встала резко, буровя взглядом холодильные установки.

– Пойдем отсюда.

– Куда? – засобирался Паша.

– Ко мне, если ты не против.

Он был за.

Возле общежития экскаватор сонно черпал мерзлую почву и переругивались бродячие псы. Запах халвы – запах из погреба Курлыка – въелся в поры. Паша с интересом озирал комнату учительницы. Марина сняла пальто, оставшись в джинсах и белом свитере. Такая домашняя… Принесла из аптечки йод. Он возражал, но Марина настояла. Нарисовала ватной палочкой сетку на лбу – чтобы не было гематомы. Паша смотрел на ее губы, пока она лечила шишку, на ключицы в кармашке воротника.

– Умойся, – сказала Марина. – Дверь справа.

Он заперся в ванной. Почти благодарный творящемуся ужасу за теплые руки Марины. Он был не один в конце концов. Теперь их двое. Они сцеплены воедино. Никто не поймет их, никто не поверит. Нужно держаться друг друга.

Паша закатал рукава. Намыливаясь, изучал баночки и бутылочки на полке. Стандартный набор, как у его мамы. Кремы, шампуни, одноразовая бритва с волосками, застрявшими между лезвий.

Сердце учащенно забилось. Его допустили к самому интимному. Здесь Марина раздевалась, водила мочалкой по коже. Нежилась под душем.

Он вытерся полотенцем и заглянул в плетеную корзину. Поворошил белье. Извлек со дна черно-красный кружевной бюстгальтер. Ощущая себя извращенцем, потрогал чашечки. От мысли, что сейчас в ванную зайдет Марина, по телу пробежали мурашки.

«Поройся хорошенько, – шепнул похотливый голосок, козлоногий сатир, мастер пубертатных грез, – найди ее трусики, узнай, как она пахнет».

Под двойными штанами и плавками шевельнулось.

«Пусть эта Зена, королева воинов, совладает с твоим карликом».

Мысль была настолько злобной и чужой, надиктованной извне, что он шлепнул себя по лбу и ойкнул от боли. Устыдившись, вернул бюстгальтер в корзину и тщательно скрыл улики.

На кухне Марина пила воду. Протянула ему старую на вид тетрадь в светло-коричневой обложке.

– Что это? – Он полистал страницы.

– Ты знаешь, кто такой Георгий Стопфольд?

– Конечно. Помещик. На холме стоял его дом.

– Стопфольд – мой прапрадед.

Паша присвистнул.

– Я догадывался, что в вас есть что-то дворянское.

– Я вовсе не рада этому, – без тени бахвальства сказала Марина. – Прочти его записи. Я подожду.

Она ушла в ванную. Зашумела вода. Паша сел за стол и очертил ногтем выцветшие чернила.

«5 августа. Высадился в Тифлисской губернии. Погода прекрасна, а запахи – неописуемое блаженство».

Через полчаса, вспотевший, он оторвался от тетради. Перед глазами кружились прямоходящие шакалы, призрачные любовницы, служанки, вылизывающие кости. Скалился с холста монах.

А сон про зыбучий песок, пожирающий все? Разве ему не снился точно такой же?

– Ну как тебе? – спросила Марина, неслышно скользнув на кухню. Она переоделась в клетчатую рубаху и бриджи, завязала волосы хвостом.

– Джинн, – ошарашенно выговорил Паша. – При постройке нового здания они не демонтировали подвал. Ваза Стопфольда до сих пор в стене.

– Да, – сказала Марина, слишком спокойная, принявшая иррациональную истину. – Я убеждена, что это правда.

– Нам предоставили доказательства. Он описывает такое же существо. Только оно превратилось в червей, а не в ос.

Паша вскочил и забегал от плиты до стола.

– Полиция перекопала двор бабы Тамары. Они искали трупик ребенка, которого племянница, Лиля, предположительно родила в плену.

– Ты хочешь сказать…

– Что карлик – сын Лили. Звучит бредово, но при школе нет коров.

– Здесь все бредово, – задумчиво сказала Марина.

– История повторяется в точности, – возбужденно тараторил Паша. – Джинн свел с ума слуг Стопфольда. И он зомбировал Тамару и Игнатьича, а Лиля родила ему прислужника, как Гуля родила коровьего мальчика в восемьсот девяносто седьмом. Стопфольд видел монаха повсюду – и я вижу!

– Он отпечатался на бетоне, – сказала Марина.

– Как на Туринской плащанице. Нам Прокопьев рассказывал.

– И как на холсте. На всем, чего касается ваза.

– Те, кто его видел, – прокляты, а вы…

– А меня прапрадед пообещал джинну. Забирай себе этот сюжет, напишешь роман.

Марина помассировала плечи. Она казалась страшно утомленной. Еще бы. Сегодня их мир разлетелся в клочья. За нарисованным очагом кривлялись карлики и ифриты.

– Марина Фаликовна, Курлык сказал, Игнатьич и Костров хотят снести стену.

– Костров? Он уверен?

– Кто прежде всего спустился в подвал, чтобы оценить последствия затопления? Директор и Игнатьич.

– Прорыв труб, – сказала Марина, – это точка отсчета.

Пашу осенило:

– Не трубы! Ваш приезд в Горшин! Оно почуяло вас. – Паша глянул на тетрадку. – Не хватает куска текста. Если бы знать, как Стопфольд победил джинна.

– Он его не победил, – напомнила обреченно Марина.

…Ночью Паше приснилось, что школа ожила. Выкорчевала из земли фундамент и сползла с холма, уничтожая город. Лапы – крылья здания – сносили дома и раскурочивали автомобили. Каждое окно было кроваво-красным глазом чудовища, а парадный вход – его пастью.

Паша проснулся в темноте, с трудом отделяя кошмары от реальности. Нет, покуда школа еще гнездилась на положенном месте, но опухоль пускала метастазы, убивая город. В погребах хихикали коровьи мальчики. Слуги древнего демона намеревались вызволить повелителя из темницы… или вызволили уже. Джинн жаждал заполучить Марину, а он, Паша, был единственным, кто мог ее защитить.

Лежа под одеялом, он вспомнил, как затемно ушел от Марины, как снова и снова они обсуждали то, что не обсуждают с подростками учителя. Он скормил маме невинную ложь о падении на льду. Долго купался, терзаемый страхом, порой сменяющимся приступами отчаянной смелости.

Руд сказал бы, это бесценный опыт для писателя.

Паша сел на кровати, чувствуя, что больше не уснет. Открепил мобильник от зарядного устройства. Три часа. Именно в это время происходила различная чертовщина в фильме про Эмили Роуз.

Без Марины, в темноте, липкие щупальца опутывали сердце.

Зашуршало под компьютерным столом. Паша направил туда светящийся дисплей мобильника. По загривку, щекоча, скатилась капля пота. Занемела рука.

Шелохнувшиеся занавески бросили на пол тень, словно крысы забегали по ковру.

«В соседней комнате спит мама», – сказал себе Паша.

«И что? – парировал внутренний голос. – Оно выпустит ей кишки и займется тобой».

Паша повел телефон к книжным полкам. Луч высветил иссеченное шрамами, кое-как заштопанное виниловое лицо. У изножья кровати сидел Чаки. Шалун выбрался из шкафа, чтобы побыть со своим хозяином и понаблюдать, как тот умирает от страха в проклятом городе за два дня до полнолуния.

Люба

Люба Кострова потопала ногами в прихожей, сбивая с подошв снежок. На душе скреблись кошки, а единственный кот, которого она была бы рада видеть сейчас, куда-то запропастился. Она трижды за вечер выходила на улицу и звала Матроса. Безрезультатно. Домашнего любимца будто ветром унесло. Выла вьюга, ведущие в подвал щели завалило сугробами.

«Придет, голубчик, – сказала себе Люба. – Нагуляется и утром придет».

Не только кот беспокоил ее. Основной причиной тревоги был муж. В последний месяц Сашу словно подменили. Он сделался замкнутым, заторможенным. Пустой взгляд оживлял в памяти тяжкие дни после самоубийства Тиля.

«Утомился», – коротко отвечал он на все расспросы.

Твердил во сне о подвале. И пах иначе… новый парфюм наполнял спальню приторным ароматом сладостей и восточных специй. Неужели рачительный Костров сам себе купил одеколон? Не дождавшись, как обычно, подарка от жены на двадцать третье февраля.

А недавно Любе показалось, что она уловила другой тончайший аромат в супружеской постели. Запах посторонней женщины.

Он ей изменяет? Нонсенс! Кто угодно, но не Саша. Слишком порядочный, совестливый, ответственный.

Она накручивает себя. И пустые подозрения порождают нелепые абсурдные мысли про Сашин рост: будто муж стал значительно выше за осень.

«Ну и дура же я», – усмехнулась Люба.

Им всем нужно отдохнуть. Насте – от учебы, Саше – от бумажной волокиты. Достать из чулана искусственную елку, вместе украшать, готовиться к праздникам. Рвануть на выходные в Москву. Каникулы же скоро. ВДНХ, парк Горького, Красная площадь… Настя не была в Третьяковке. Да, в Москву, в Москву…

Люба разулась, стащила куртку. На кухне покрикивал телевизор. Родные разбрелись по комнатам.

– Вы бы еще забаррикадировались, – сказала Люба, открывая дверь детской. Хотя какая же это «детская» – обитательница уютной норки незаметно превратилась в юную леди. Мультяшных персонажей вытеснили со стен коллажи и фотографии каких-то японских или корейских актеров. Моментальные снимки подружек. Подоконник заставлен шкатулочками, над изголовьем светится неоновая надпись «GIRLS». Плюшевый длинноухий заяц и голубой инопланетянин Стич составляют Насте компанию.

– Привет, Настюха.

Дочь шикнула, жестом заманивая в комнату. Люба вошла и притворила за собой дверь.

– Насть? – Она заметила настороженное выражение дочкиного лица. – Что стряслось?

– Мам, – теперь Люба видела, что Настя не просто встревожена. Она напугана. Она буквально трясется от страха.

– Солнышко. – Люба схватила дочь за холодные руки. – Тебя кто-то обидел?

– Нет. – Девочка кусала губы. – Мама…

– Да говори же ты!

– Там в кровати не папа.

Мозг Любы натужно переваривал сказанное.

– В каком смысле?

– Он похож на папу, но это не папа.

– Боже, детка. – Люба обняла Настю и прижалась подбородком к ее макушке. – Я-то думала… – Она покачала головой. – Настя, ну что за ерунду ты говоришь?

– Мам, посмотри на него.

– Тринадцать лет смотрю.

Люба погладила дочку по плечу.

– Послушай. Папа ужасно устает на работе. Тебе может казаться, что он поменялся, но это не так. Он любит тебя, меня, а мы – любим его. Дай ему выспаться, и все будет хорошо.

– Ты нашла Азуми? – Настя называла Матроса по-своему, на японский манер.

– Нет. Гуляет, бестолочь.

– Он шипел, когда пришел… папа.

– Он у нас глупый, да?

– Мам… – Настя порывисто чмокнула Любу в щеку. – Папа – это папа?

– Без вариантов.

Они болтали минут пятнадцать. Настя успокаивалась, зевала.

«Все-таки, – подумала Люба, целуя сонную дочку, – она совсем ребенок».

Коготки незримой кошки полосовали нутро.

– Солнышко, – хмурясь, произнесла Люба, – папа тебя никак не обидел? У вас нет секретов от меня?

Сам вопрос будто осквернил их квартиру-крепость.

– Нет, мам, – сказала Настя, шевеля пальцами, следя за тенью на стене. – Я, наверное, навыдумывала.

– Хорошо. – Люба пошла к дверям. – Выключить свет?

– Я выключу. Чуть позже.

– Сладких снов, милая.

Ненавидя себя за то, что позволила гнусной мысли проникнуть в голову, Люба зашагала на кухню. По телевизору демонстрировали черно-белый фильм. Актер искал в какой-то шахте или пещере какую-то Бекки.

«Сейчас же, – подумала Люба, – поставлю ультиматум. Или мы едем в Москву, или никакого секса до оттепели».

Персонаж кинокартины нашел свою полумертвую Бекки и пытался привести в чувство.

– Это были не люди, – увещевал он, – а все те же двойники! Они выращивают тысячи стручков в теплицах! Нам надо бежать!

«Ясно, – хмыкнула Люба, – Настю напугал старый фантастический фильм».

Она щелкнула пультом, и квартира погрузилась в тишину.

Вспомнила, как, наслушавшись историй Крамер о дневнике Стопфольда, пугалась шорохов. Взрослая тетка! Что уж говорить про двенадцатилетнюю девочку…

В спальне ждал ее мужчина, только ее и ничей больше. Прекрасный отец, отличный руководитель, заботливый супруг. А дурной вкус в выборе парфюма – дело десятое.

Улыбаясь, Люба открыла межкомнатную дверь.

Саша полусидел на подушках. С голым торсом, с укутанными одеялом ногами. Завитки на груди поседели, оформился животик, но именно таким он был необходим ей.

Муж держал в руках мобильники – свой и Любы. Пальцы одновременно сновали по двум дисплеям. Заготовленные ласковые слова смело́ раздражением: какого черта он копается в ее телефоне?

– И что это ты…

Человек в постели выронил мобильники и поднял взгляд. Сначала правый глаз уставился на Любу, а секундами позже присоединился левый. Плотно сжатые губы раскололись леденящей ухмылкой.

– Кто ты? – прошептала Люба.

Человек приглашающим жестом скинул на пол одеяло. Он был обнажен, не считая юбки из змей, облепивших его бедра. Черные гадюки и рябые рогатые гремучники ползали в паху, гладкими холодными телами струились по мошонке. Рептилии возились в постели; тошнотворный узел из хвостов.

Страх, сверлами пронзивший живот, мгновенно испарился.

Муж сказал, что все в порядке, так и должно быть.

Так и было всегда, разве нет?

Наверное…

Муж похлопал ладонью по простыне.

Люба медленно разделась. Расстегнула лифчик, скинула трусики и забралась в постель, в змеиное гнездо. Она чувствовала, как гадюки заползают на нее, исследуя и щекоча.

– Спи, – велел муж.

Она безропотно уснула.

Марина (15)

Утром Паша огорошил ее СМС-кой: «Я знаю, что было на недостающей странице».

Марина стиснула телефон мокрыми пальцами. Только что она принимала душ, тщетно стараясь выполоскать из себя последствия ночи. Ее терзали кошмары про дохлых ос, про карлика, утаскивающего ее в погреб. А на рассвете ей снова приснилось поле боя. Пустыня, засеянная трупами воинов. Все было так реалистично и детально: от оперений стрел до мухи, ползущей по штандарту. Помимо воли изучая окровавленные доспехи, она решила, что мертвецы принадлежат к одной армии, что война, убившая столько людей, была гражданской. Яростная бойня до последнего солдата, до последней лошади, до последнего слона.

Вонь крови и испражнений, горячий трепещущий воздух, раскаленный песок… и над этим адом – размытая фигура колосса. Царь дурных снов, царь горя возвышался до неба, его алые глаза полыхали вверху.

Телефон булькнул, отгоняя страшные образы. Вселяя надежду.

«Жду вас у подъезда», – написал Паша.

– Хоть бы ты действительно знал, – прошептала Марина.

До первого урока оставался час. Было так странно рассказывать одиннадцатиклассникам про истоки русского акмеизма, при этом думая о джиннах и гномах. Она быстро оделась, схватила сумочку. Перед выходом замешкалась. Сложила пальцы в щепоть. Коснулась нерешительно лба, живота, плеч справа налево, осенила себя крестом. Мысленно обратилась не к Иисусу Христу, как в юности, когда ее обуревали приступы страха – из-за опаздывающей домой мамы, например. Нет, она обратилась к Богу Синайской горы, Богу Моисея, ревнивому и суровому, споро наказывающему за грехи отцов.

«Храни нас».

Паша пританцовывал возле лавочек, раскрасневшийся на морозе.

«Я взяла в напарники пятнадцатилетнего шкета», – вздохнула про себя Марина. На самом деле ей хотелось расцеловать мальчишку. Вчерашний вечер подарил друга по несчастью, и она была признательна судьбе.

– Пойдем погреемся в торговом центре, – предложила Марина, пожав Паше руку.

Они зашагали к рынку. Что коллеги подумают, заметив их вместе рано утром? Начхать.

– Рассказывай, – поторопила Марина.

Глаза Самотина горели, он ликовал.

– Я – тупица, Марина Фаликовна. Мог бы догадаться сразу, это же элементарно.

– Ты о чем?

– О том, как Стопфольд остановил джинна.

– Тише. – Она покосилась на прохожих. Супермаркет приветливо отворил двери.

Встали в уголке у зоомагазина.

– Вам снились кошмары? – спросил Паша.

– Всю ночь.

– Мне тоже. – Паша потеребил молнию на куртке. – Оно нас прощупывает. Ищет лазейки, чтобы подчинить или запугать.

– У него получается.

– Нужно спешить.

– Что ты понял?

Паша заулыбался:

– Я солил вареное яйцо. И меня осенило. Где продавец откопал вазу?

– В озере?

– Да, в пересохшем озере, в мирабилите. Мирабилит – это природный сульфат, обогащенный кристаллизованной водой. Вот что придумал ваш прапрадед. Если ваза веками лежала в озере, вероятно, мирабилит нейтрализовал ее мощь. Вероятно, кто-то когда-то похоронил ее там, зная о его свойствах.

– Хорошо, – кивнула Марина. – Мне нравится.

– Стопфольд не мог выбросить или уничтожить кости. Но он засыпал вазу мирабилитом и замуровал в стене.

– Верно! – воскликнула Марина. Прогуливающаяся парочка удивленно покосилась на нее. – Верно, Пашка! – Она обняла ученика. Паша зарделся, он едва ли не хрюкал от самодовольства. – В августе прорвало краны! Вода просочилась в стену и вымыла этот бирамилит.

– Мирабилит…

– Да, да.

Марина подумала, что прорыв трубы – не случайность. Закованная в подвале нечисть заставила воду литься. Близость Марины придала джинну сил.

– Это еще не все, – сказал Паша взволнованно. – Я почитал, в XIX веке залежи мирабилита были обнаружены в Грузии, в тридцати километрах от Тбилиси. Это и есть озеро, которое упоминает Стопфольд.

– У Стопфольда, что, были запасы мирабилита? В кладовой?

Паша засиял:

– Вы слышали про глауберову соль?

Марина ответила отрицательно.

– Ее открыл в XVII столетии немецкий химик Иоганн Глаубер. Глаубер назвал ее «sal mirabile» – «волшебная соль».

– Мирабилит?

– Так точно! Мирабилит – природный минерал глауберовой соли, очень популярной в позапрошлом веке. Химик Глаубер мучился от сыпного тифа. Из-за болезни он не мог есть. Его организм не принимал пищу. В одном городе… не важно где, местные жители посоветовали ему смочить булку хлеба в источнике, как бы лечебном. Ученый вспоминает, что тот источник мгновенно вернул ему аппетит. Он стал изучать состав воды и нашел ранее неизвестное науке вещество.

– Солью лечились, верно?

– И лечились, и лечатся. Помогает при запорах. Еще ее употребляют для похудения. Курлык постоянно лопал глауберову соль.

Брови Марины поползли на лоб.

– Потому-то его оставили в живых!

– Да, – яростно закивал Паша, – гадина почувствовала яд внутри Курлыка и отказалась от жертвы. Глауберова соль – это наша серебряная пуля против оборотня! Осиновый кол против вампира! Клевер против лепрекона!

Сердце восторженно колотилось. Забыв, где они находятся, Марина запрыгала на месте. Паша потряс в воздухе кулаками.

– Мы что, можем купить соль в аптеке?

– Не совсем.

Марина замерла.

– Она содержится в соде, но чистую глауберову соль здесь не продают. Курлыка снабжал отец. Мы могли бы поехать в Москву или заказать по Интернету, – он выдержал театральную паузу, – или я синтезирую глауберову сам.

– Как? – Удивление Марины польстило Паше.

– Мадам, перед вами – известный горшинский химик. В свободное от писанины время занимал третье место на районной олимпиаде.

– А где ты возьмешь материалы?

– В школе. Скажу химичке, что снимаю обучающий ролик для ютуба, она мне предоставит все, что надо.

– Постой, – улыбка сползла с Марининых губ, – а дальше что?

– Дальше? – Он махнул длинными ресницами.

– Кол втыкают вампиру в грудь. А соль? Ваза внутри бетонной стены.

– Не факт, что до сих пор там.

– Тем более.

– Мама говорит: решай проблемы по мере поступления.

– Мудро, – согласилась Марина и посмотрела на часы. – Айда учиться, химик-прозаик.

Здание на холме прикидывалось обычной средней школой обычного провинциального городка. Ведя уроки, Марина периодически посматривала на часы. По звонку дети высыпались из кабинетов, возвращались за парты по звонку, а Марина думала о пронизанных сквозняками комнатах поместья, где ее бедный прапрадед понял однажды, как пленить демона. И демон спал сто двадцать один год.

Последним уроком была литература в десятом классе. Самотин отпросился – натачивать колья или отливать пули из серебра.

Отпустив учеников, Марина заглянула в кабинет химии. Химичка, Нина Тихоновна, отлучилась. Паша корпел над весами и колбами. Сосредоточенный, он казался старше своих лет.

«Во что я втягиваю мальчика?» – вздохнула Марина.

– Заходите, – сказал Паша. – Пока никого нет.

– Прокатило вранье про ютуб? – Она прикрыла дверь.

– Учительскому сыну многое сходит с рук, – улыбнулся Паша. – Что у вас было по химии?

– Не спрашивай.

На магнитной мешалке побулькивала мензурка. Прозрачная жидкость пузырилась, Паша досыпал порциями белый порошок.

– Сода, – пояснил он. Макнул в мензурку индикаторную бумажку. Многозначительно покряхтел. – Кислая среда. – Паша добавил соду. Мутный раствор приобрел желтый оттенок. – Наша волшебная соль, – сказал Паша, – это десятиводный кристаллогидрат сульфата натрия. Его можно получить реакцией гидрокарбоната натрия с серной кислотой. Для нейтрализации гидрокарбоната натрия я использовал тридцатисемипроцентную кислоту.

– Круто, – оценила Марина, потеснившись, чтобы не мешать химику. Паша отфильтровал раствор и вылил в широкую посудину. – Теперь нужно вынести его на холод. Сульфат натрия кристаллизируется.

В кабинет вошла Нина Тихоновна. Учителя поздоровались.

– Видите, Марина, какой у вас хлопец растет! Мозговитый.

– Вижу. – Марина похлопала Пашу по плечу. – Ладно, пойду я. Для меня это все непостижимо.

– Вы во сколько дома будете? – шепнул Самотин.

– В четыре, – так же шепотом ответила она.

– Я буду к пяти.

«А если сбежать? – раздумывала Марина, вышагивая по гостиной. С сумерками вся уверенность испарилась. Тени заполонили квартиру и мысли. – Уволиться, уехать к маме? Я жила спокойно столько лет, разве что сны… сны…»

В телевизоре фальшиво рыдала героиня ток-шоу.

«Что у нас в наличии? Сумасшедшая училка и одухотворенный мальчишка? И какая-то сраная соль? Солью победить силу, которая свела с ума Тамару Павловну, Игнатьича, слуг Стопфольда? Силу, оживляющую мертвецов? Которая нас, как мух, как тараканов…»

Она не закончила мысль. Зябко поежилась и обхватила себя руками.

Защебетал звонок.

Пунктуальный Самотин прибыл, а с ним – патлатый и нескладный Нестор Руденко. Очередной свидетель инфернальных чудес.

– Драсьте, Марина Фаликовна.

– Привет.

Мальчики вошли в коридор. Лица – забавно-суровые. Залюбуешься.

– Разувайтесь, проходите на кухню. Чай, кофе?

– Чай, – хором сказали гости.

Возникшую неловкость Марина старалась побороть, звеня чашками. Ученики сели за стол. У Руденко из дырявого носка торчал мизинец. Славная команда охотников за привидениями.

– Это правда? – спросил Руденко. – Паша мне рассказал.

– Правда, – стыдливо кивнула Марина.

– Вы отрубили голову гремлину?

– Так получилось.

– Охереть!

Паша пихнул товарища локтем.

– Простите. Офигеть. И его башка превратилась в дохлых ос? Как в рассказе Паши негр превращался в крабов? Ребята, вы не разыгрываете меня?

– Ты же был в подвале, – напомнил Паша.

– Да, но…

– Мне самой не верится, – сказала Марина. – И я не хотела, чтобы вы в этом участвовали.

– Вы не волнуйтесь, Марина Фаликовна, – сказал Руденко. – Мы вас в обиду не дадим. Мы – парни простые. Джинн так джинн. Наваляем джинну. – Он вынул из кармана потрепанный листочек, отдал Марине.

Она пробежала глазами по списку: «Шиммер и Шайн», «Любовные грезы», «Легенда о злом великане», «Новые приключения Аладдина», «Аладдин и смертельная лампа», «Седьмой джинн», «Джинн в микрорайоне», «Зови меня Джинн», «Джинна вызывали?», «Гариб в стране джиннов», «Бернард и джинн».

– Что это? – спросила она.

– Я составил список фильмов, в которых мелькали джинны, – Руденко выпятил грудь, – так сказать, изучить врага. Хотя там много мусора и девчачьей чуши.

Марина воззрилась на бумажку:

– «Шахерезада»? «Волшебная история Жасмин»?

Грудь «сдулась».

– Есть еще мюзикл с Киркоровым, но я его не стал включать.

Три фильма из списка были Марине знакомы: советские «Волшебная лампа Аладдина» и «Старик Хоттабыч», и российская комедия с Толоконниковым. От названий повеяло домом, уютными вечерами у телевизора.

– «Багдадских во́ров», – сказал киноман, – аж восемь фильмов.

– Воро́в, – автоматически переставила Марина ударение. – Ты думаешь, нам это пригодится?

– Я бы подстраховался. Ниже, через пробел, ужастики.

– Тоже про… них?

– Да, смотрите. «Святилище красных песков», «Джинн» Тоба Хупера, «Джинны», «Давно умерший», «Лампа». В Турции сняли несколько картин: франшиза «Даббе», «Зараженный», «Кафир». Но самый жирный – «Исполнитель желаний». Особенно первые две части с Эндрю Дивоффом.

– И как джиннов побеждают в кино?

– Хитростью, – пожал плечами Руденко. – Но обычно все погибают.

– Руд, – кашлянул Паша.

– А что? Лучше вообще у них ничего не просить, – он пошаркал ногами, – при всем уважении к вашему прапрадедушке.

Марина сунула список в карман кофты. Столько фильмов она бы не осилила и за месяц. А была ли в запасе хотя бы неделя? Учитывая навязчивые сны… взоры из теней среди бела дня…

– Давайте перейдем к существенному. – Паша приволок на кухню рюкзак. Достал двухлитровую бутылку с мутноватой водой и пластиковый контейнер. – Это раствор соли. А это, собственно, сернокислый натрий.

– Так мало. – Марина взвесила на ладони контейнер. Она ожидала увидеть сыпучий порошок, но глауберова соль напоминала расколотые, потрескавшиеся пластины льда.

– Я попробую еще сделать, – сказал Паша. – Химичка зажилила кислоту.

– Давайте угощаться, – потер руки Руденко.

– Будем это пить? – Марина поглядела на бутылку.

– А что? С Курлыком сработало. Обезопасим себя, а там что-нибудь придумаем.

Марина поставила на стол чашки, Паша налил раствор.

– Совершенно безопасно, – сказал он. – Но ужасно невкусно.

Первый же глоток вынудил организм протестовать. Раствор был отвратительно горьким. Марина стиснула зубы, сражаясь с тошнотой.

– Чел! – Руд раздувал щеки. – Это реальное дерьмо.

Нёбо и язык обволакивала пленка горечи. А она не выпила и трети чашки. Губы пекло.

«Зато похудею», – убеждала себя Марина.

Задребезжал звонок, она сплюнула в раковину, благодарная визитеру за отсрочку этого каторжного чаепития.

– Я сейчас.

Прикрыв кухонную дверь, вышла в коридор. Вкусовые рецепторы умоляли заесть раствор жвачкой. Марина щелкнула замком. Опустила взор.

За порогом, на коленях, стоял ее бывший. С охапкой цветов, бровями Колина Фаррелла, заискивающей улыбкой.

– Привет, ангелочек.

– Какого черта ты тут забыл?

– Я же говорил, что приеду.

«Скормить его джинну, что ли? Попросить лампу никогда больше не сталкиваться с ним?»

– Марина, я долго думал. Анализировал каждый свой поступок, и… – Его взгляд уперся в обувь сорок третьего размера – припаркованные у вешалки ботинки Паши. Берцы Руденко маскировала входная дверь.

– У тебя кто-то есть? – Он воздел брови почти вертикально.

– Коллега заскочил на чай. – Марина с трудом проглотила горькую слюну.

– И часто вы…

– Частенько.

– Но мы… – Он неповоротливо поднялся. – Я думал…

– Секс – это секс, – процитировала она его. – Физиология.

– Марин…

– Мне пора. – Она потянула дверную ручку.

– Куда же мне идти? – вопрошал Макс из сужающейся щели.

– К Оле, – безразлично сказала она. – Или к Карине. Или к черту на рога. Главное, не возвращайся.

Он слабо, как утопающий, шлепнул пятерней по дерматину. Марина заперла дверь. Вошла на кухню, взяла чашку и осушила залпом под озадаченные взоры учеников.

– Дерьма кусок, – сказала она.

Горшин (2)

В последний учебный день перед зимними каникулами выпал снег, и несколько одиноких стариков клялись, что видели в метели больших птиц с лысыми головами. Дальнобойщик, проезжавший утром сквозь Горшин, припарковавшись на заправке, обнаружит застрявшее в радиаторной решетке животное, и озадаченные свидетели подтвердят: грузовик задавил варана (но про себя решат, что шутник возит трупик ящерицы с собой – пугать наивных граждан).

Здание на холме не выключило фонари и мигало огоньками, как маяк. Оно приветствовало вьюгу или окрестные дома, дома внизу – оно возвышалось над городом, и неслучайно: проектировавший школу архитектор хотел, чтобы она была выше храма Рождества Пресвятой Богородицы, как знания выше суеверий.

В девять тридцать на уроке информатики произошла драка. Сцепились девятиклассницы. Из-за сущей ерунды: поста в социальной сети. Они были подружками не разлей вода и позже вряд ли объяснили бы внятно, как дискуссия о винирах переросла в некрасивую потасовку с выдиранием косм. Девочки набросились друг на друга точно фурии, точно кто-то поднес к шипящей газом конфорке спичку и полыхнуло пламя. Они валялись на полу, царапаясь и пинаясь. Шокирующий инцидент.

Одноклассники отклеились от мониторов, расчехлили телефоны. Окуляры камер прицелились в дерущихся. Тупые жестокие улыбки тронули губы.

Жанна Александровна, преподававшая информатику, будто не замечала творящегося бесстыдства. Она устала от детей и этого сложного полугодия. Сайт, приковавший внимание, соблазнил очередным товаром. Кожаная маска свиньи, то, о чем, как выяснилось только что, Жанна Александровна мечтала.

Учительница мысленно примерила маску и мысленно захрюкала. В расфокусе староста класса мутузила лучшую подругу, таскала по полу за косы. Жанна Александровна кликнула мышкой, добавляя маску в корзину к черному кляпу, двойному латексному фаллоимитатору и анальной пробке.

Она заслужила маленькую радость.

Пока Жанна Александровна представляла себя свинкой, в соседнем кабинете Ольга Викторовна Кузнецова вещала о военном коммунизме, по привычке сгибая и разгибая указку, прохаживаясь вдоль парт заскучавших учеников.

– И введена принудительная трудовая повинность. Декретами запрещался… Столяров, ты, надеюсь, к ЕГЭ готовишься в мобильнике своем?

– Да, – сказал наглый лопоухий Столяров. – Тесты на знание истории гуглю.

– Похвально. И весьма фантастично.

– Вы просто не верите в меня, Ольга Викторовна. А тут вопросы интересные. Пройдете тест?

– Столяров, – терпеливо сказала Кузнецова. – Вопросы здесь задаю я.

– Нет, ну серьезно, – не отставал Столяров. – Боитесь, что ли?

Дети похмыкали.

– Боюсь, что, если ты потратишь мое драгоценное время, про продразверстку вы впервые услышите на экзаменах. Итак…

– Вот, например, – будто оглох Столяров. – Какой титул носили русские правители до тысяча девятьсот семнадцатого года?

Ученики воодушевились: тестировать педагога веселее, чем слушать нудную лекцию.

Кузнецова воздела глаза к потолку.

– Императоры. Они были императорами.

Слишком поздно Кузнецова сообразила, что, подыграв Столярову, угодила в ловушку.

– Это даже я знал. А вот посложнее: в каком году Империя инков впервые подверглась серьезной угрозе?

Она заколебалась на миг. Повернулась лицом к доске.

– Даты, которые вам нужно запомнить сегодня, не касаются инков. И возвращаясь к нашей теме…

– Ладно, – сказал Столяров. – Это вы точно должны знать. Сколько колоний принадлежало Великобритании на пике развития Британской империи?

Кузнецова не знала. И не желала знать.

– Тест закончен, Столяров. Или к следующему уроку я заставлю тебя…

– Какое историческое событие произошло в тысяча семьсот седьмом году?

Ольга Викторовна двинулась по проходу. Указка пружинилась в пальцах. Ушастый ублюдок смел порочить ее авторитет. Ее! Методиста! Авторитет!

– Вы же историк. Долбаете нас за даты, а сами… двадцать третьего февраля фашистские войска прорвались к…

– Волге! – Кузнецова хлестнула указкой по оттопыренному уху Столярова. Он завопил от боли и неожиданности. Класс злорадно оскалился. Столяров охал, зажав ухо.

– Вы не имеете права! – На глазах выступили слезы обиды.

– Я – учитель, – отчеканила Кузнецова, удивляясь, почему за двадцать восемь лет она ни разу не била детей, ведь это так приятно. – А ты – никто.

Она крутнулась на каблуках. Встретилась глазами с завучем: Каракуц сунулась в приотворенную дверь.

– Это… – стушевалась Кузнецова.

Каракуц показала ей большой палец и засияла улыбкой.

– Продолжайте, Ольга Викторовна.

Завуч прикрыла дверь и, крайне довольная, зацокала шпильками по коридору. В кабинете биологии тридцатилетняя Швец говорила:

– Сольпуги… их еще называют ветряными скорпионами, и солнечными пауками… и брадобреями.

– Почему? – спросила любознательная Кристина Ливанова.

– Африканские племена считали, что ночами сольпуги забираются в дома и своими сильными хелицерами состригают волосы с голов спящих. Выстилают человеческими волосами гнезда.

– Но это же сказки, да?

Швец склонилась к трехлитровой банке, водруженной на стол. Волосатый паук поглаживал выпуклое стекло щупальцами-педипальпами. Головогрудь, оснащенная двумя парами глаз, елозила по дну.

– Хочешь проверить?

– Н-нет, – отпрянула Кристина.

Швец с материнской нежностью погладила банку по слабо закрученной крышке.

– Сольпуги – ночные хищники. Их челюсти способны прокусить человеческий ноготь. А твой палец, Кристина, они прогрызут насквозь.

– Ой-ой. – Девочка втянула голову в плечи.

– Они дробят кости, – возбуждаясь, прошептала Швец.

В банке оранжевая мохнатая какая-то инопланетная тварь застучала толстыми липкими конечностями по стеклу.

– Голодный, – умилилась учительница.

– Откуда он у вас? – спросила брезгливо Таня Супрун.

– У нас, – поправила Швец. – Мы будем заботиться о нем и кормить.

Паук вздыбился угрожающе, разомкнул черные крючья хелицеров, заставив девочек восторженно взвизгнуть.

– Я обнаружила его в учительской, – сказала Швец. – Он ползал у меня в волосах.

Прозвенел звонок: для педагогов, учащихся, для теней, населивших бесхозные кабинеты.

В столовой Катя Зайцева суетливо обслуживала посетителей. Сунула Аполлоновой тарелку небрежно наляпанной каши, воровато оглянулась и юркнула в пищеблок.

Сестра изучала лежащую на разделочной доске находку. Черного скорпиона с прилипшим к жалу колечком лука.

– Какая гадость, – сказала Оля Зайцева.

Скорпиона они выудили из кастрюли. По версии Кати, он упал с потолка в кипящий суп и сварился заживо. Прежде на кухне не водилось ничего крупнее мух.

– Глобальное потепление, – сказала Катя.

– Как это связано? – спросила сестра, вилкой тыкая в хитиновый панцирь.

– Наверное, это он разодрал кошку Риммы.

– Не выдумывай. Он же кроха совсем.

– Кострову скажем?

– Сдурела? – Оля смахнула членистоногое в полиэтиленовый мешок.

– А суп?

– Что суп? Выливать, что ли? Вьетнамцы скорпионов, как семечки, жрут, а тут букашка – тьфу.

– И то верно, – согласилась Катя.

Тем временем учительница младших классов Раиса Федоровна Линтинская рассыпала в углу кабинета горох. Дети притихли, наблюдая.

– А что вы делаете? – спросил, поерзав на стуле, восьмилетний Назар.

Раиса Федоровна отряхнула руки.

– Провинишься – узнаешь.

Она села за стол, худая, с всклокоченной прической, уныло-серая на фоне яркого коллажа. Ученики вырезали из цветной бумаги дерево и приклеили к стене позади ее рабочего стола. С ветвей свисали детские фотографии. Сегодня утром Раиса Федоровна осознала, что не очень-то любит детей.

Прямо откровение снизошло.

– Назар, – сказала Линтинская. – Ты знаешь, что такое кишки?

– Да, – мальчик встал и пощупал свой живот, – они вот здесь.

– Правильно. Кишки внутри нас сложены, как в шкатулочках, но, если их вынуть и расправить, они длинные. Насколько длинные? Как ты думаешь, Диана?

– Сто километров, – сказала Диана, ковыряя пухлую щеку колпачком фломастера.

– Четыре метра при жизни, – сказала Линтинская, – и до восьми – после смерти. Длина толстой кишки всегда равна длине тела.

Повернувшись вполоборота к доске, Линтинская заскрипела мелом.

– Возьмем ваш средний рост, сто тридцать сантиметров. И измеряем общую длину кишок всего вашего класса.

Ветер выл за окнами, выл, выл, выл.

…В гулком, дробящем голоса спортзале пятиклассники выстроились у стены. Физрук Мачтакова командовала, сцепив за спиной руки:

– Направо! За направляющим! В обход по залу! Обычным шагом с дистанцией – марш!

Дети покорно зашагали по настилу. Мачтакова ходила по расчерченному полю взад-вперед.

– Бегом!

Пятиклассники побежали, оглушительно топая.

– Ноги выше! – Физрук подала пример, задирая колени, скача на месте. – Раз-два, раз-два! Раз-два!

Помещение десятикратно усиливало стук подошв по настилу. Лампы выключились и вновь включились.

– Пятки назад. – Мачтакова запрыгала, подгибая ноги. – Иртеньев, не халтурь. Теперь – развернулись! Налево! Боком пошли-пошли. Правым боком пошли-пошли.

Дети огибали ее по кругу, поворачиваясь то спиной, то лицом. Бесконечная вереница, череда лиц-затылков. Ломило виски, будто Мачтакова перебрала со спиртным вчера, но она не употребляла алкоголь вот уже три года.

– Раз-два, раз-два.

Затылки мальчиков и девочек сливались в ползущую вдоль лесенок и скамеек гусеницу. Свет погас. Вспыхнул, ослепив. Детские лица размывались, размазывались, теряя контуры.

– Остановитесь, – сказала Мачтакова. – Вдох-выдох.

Ее не услышали. Дети топали ногами громче и громче, создавая невообразимый шум.

Тьма-вспышка. Улыбки до ушей.

Тьма-вспышка. Гусеница затылков.

Тьма.

Мачтакова сунула в рот свисток.

Вспышка.

На нее таращились желтые глаза с вертикальными зрачками. Вместо детей какие-то горбатые прямоходящие рептилии носились по кругу. Длинные лапы произвольно гнулись в локтях и коленях, чешуйчатая шкура мерцала, а пластины, топорщащиеся на хребтах, были подобны лезвиям. Тени взмывали до баскетбольных корзин; парад теней, пляска чудищ.

Свисток вывалился изо рта.

– Стойте! – взмолилась Мачтакова.

Свет погас. Со всех сторон загрохотало: рептилии неслись к ней по настилу, чтобы разорвать и поглотить.

Мачтакова завизжала. Лампы вспыхнули.

В спортзале не было ни детей, ни монстров.

Физрук опустилась на пол, давясь слезами.

…Антон Павлович Прокопьев, учитель рисования и мировой художественной культуры, уперся ладонями в стенку туалетной кабинки и раздвинул ноги настолько широко, насколько позволяли спущенные до щиколоток брюки. Анна Ивановна, учительница музыки, пристроилась рядом и облизывала его. Он полагал, что это неправильно, ведь он не испытывал к Анне Ивановне ни малейшей симпатии, к тому же школьный туалет – не место для подобных забав. В кабинке был сломан засов, и кто угодно – ребенок! – мог нагрянуть, застав педагогов за специфическими занятиями.

«Остановись! Это безумие!»

Анна Ивановна встала, фыркая, как загнанная лошадь. Подбородок в слюне, юбка задралась, волосы растрепались. А глаза горели таким фанатичным огнем, что Прокопьев забеспокоился и потянулся за штанами.

Прокопьев отвесил пощечину свободной рукой. Анна Ивановна отшатнулась. Дотронулась до покрасневшей скулы.

– Прости, – потрясенно шепнул Прокопьев. Двинулся к коллеге, чуть не упал, запутавшись в штанах и трусах.

– Что с нами? – спросила Анна Ивановна. Взор ее напомнил виденное в Сети фото: олень замер перед несущимся на него автомобилем.

– Я не знаю, – сказал Антон Павлович.

– Ты мне даже не нравишься. – Анна Ивановна растерянно улыбнулась.

– Ты мне тоже.

– Это… – Она порывисто оправила юбку. – Наверное, магнитные бури.

Сгорая от стыда, Антон Павлович застегивал штаны.

– Наверное, – глядя в пол, пробормотал он.

Стена снега двигалась к школе с запада. Костров застыл у окна. Метель зашторила стадион и беговые дорожки. Джип спонсора Тухватуллина, припаркованный во дворе, стремительно обрастал белой шапкой. Темное пятно юркнуло к автомобилю. Подросток… он оглянулся и, не заметив в окне наблюдателя, вынул что-то из кармана.

«Ножик», – догадался Костров.

Он смотрел не мигая. Сразу двое смотрели на мир из его черепа: мальчик, до смерти боящийся мрака, и древнее существо, из мрака сотканное. Мальчик околевал от страха. Он сел в уголке и обхватил себя руками.

Подросток на улице обогнул джип, тыкая ножом в шины.

Костров – его физическая оболочка, сосуд с костями – приблизил лицо к стеклу.

«Кто ты?» – спросил испуганный мальчик. Женщина, некогда бывшая его женой, вчера задавала существу этот вопрос.

«Я – Поедающий Небо», – сказала древняя тварь.

Подросток спрятал нож в рукав и посеменил к школе. Фонарь озарил его фигуру. Айдар Тухватуллин только что стреножил папашу.

Не отрываясь от окна, существо осмотрело школу изнутри, каждый класс, каждую жалкую марионетку этого кукольного театра, оценило всякую мизансцену и впитало злобу и страх людей.

Вдоволь сладкого страха, пьянящей злобы.

Существо ухмыльнулось.

Паша (13)

«Это ловушка», – подумал Паша в вестибюле. Сердце галопировало, пот струился по позвоночнику. Горечь соляного напитка во рту сменилась кислым привкусом страха.

Часы над дежурным постом пробили одиннадцать. В здании царила тишина, соответствующая времени суток, но чужое присутствие ощущалось физически: в запертой библиотеке, в спортзале, в столовой, где стулья водрузили на столешницы ножками вверх. Темнота задрапировала углы. Казалось, с портрета за гостями наблюдает не погибший в Чечне выпускник школы, а сам Зивер. Лицо Зивера… монаха… джинна… повторялось на стенде, в паутинчатых линиях потолка.

Они облажались, придя сюда. Как герои ужастика, затемно бредущие в плохой дом, прекрасно зная, чем закончится приключение.

– Ты уснул?

«Лучше бы уснул».

Паша двинулся за рюкзаком Руда. Вьюга угомонилась. Ночь была торжественной, белой, трескучей. Разомкнулись кулисы туч, и круглобокая луна степенно выкатилась на сцену. Она зыркала в окна, поливая серебром паркет, разрисовывая западное крыло петлистыми тенями.

План созрел накануне, после визита к Марине.

– Мы пойдем в подвал, – шагая по скрипучим половицам, Паша поверить не мог, что именно он и предложил эту дурость. А Руд, с шутками и прибаутками, легкомысленно согласился.

Перья инея на стеклах складывались в одинаковые морды. Паша старался не смотреть.

Сегодня он приготовил для мамы ужин. Пожарил картошку и курицу.

– Сынок, что на тебя нашло?

– Это в честь каникул. – Паша зорко следил, как мама ест.

– Горьковато, – сказала она, принюхиваясь к мясу.

– Специи. Так должно быть. По рецепту.

– Да? – Мама ела из уважения к его труду. Он надеялся, что защитил ее от распыленного в воздухе зла, от вылупленной луны над крышами. Надеялся, что Марина спокойно спит в своей постели, а утром он навестит ее и скажет: «Все кончено. Мы победили».

Как только возня в маминой комнате прекратилась и погас ночник, он выбрался во двор через окно. Прихватил соль, пластиковый шланг, удлинитель и воронку. У холма встретился с напарником.

Руд позаимствовал папину дрель. Просверлить бетон, найти тайник Стопфольда и залить раствором или засыпать кристаллами – чего уж проще?

Проще умереть во мраке.

Вариант, что вазу уже вынули из стены, они не рассматривали. Как и миллион иных вариантов.

Школа булькала водопроводом, журчала кранами, гудела сквозняками. В тире что-то отчетливо шуршало. Паша нашел розетку и подсоединил удлинитель. Свернули к желтым дверям, разматывая провод, как нить Ариадны из зачитанной книги «Мифы Древней Греции».

– Надо взорвать паровой котел, – сказал Паша.

– В школе нет паровых котлов. – Руд отпер замок. Подвал пах так же, как дом Курлыка. Выпечкой, тмином, конфетами. Щелчок, и лампа загорелась в решетчатом кармашке.

– Это из «Сияния», – сказал завороженно Паша. – Так Джек Торренс уничтожил «Оверлук».

– «Оверлук» не взрывали, – возразил Руд.

– У Кубрика – нет. А в книге и ремейке – очень даже взрывали.

Трубы справа обросли бородами тьмы. Шкаф, в котором прятался Паша в сентябре, распахнул створки, приглашая. Парты валялись на пути.

– Попробуй не написать об этом роман, – пробормотал Руд, смахивая паутину, – я ради твоего романа сюда поперся.

– Ты будешь главным героем, – сказал Паша, вглядываясь в темноту.

Руд расчехлил дрель, насадил впечатляющих размеров сверло. Его руки дрожали. Ему тоже было страшно – почему-то это осознание утешило Пашу. В сентябре они не ведали, что прячет чертов подвал. А сейчас отяжелевшие ноги противились, примерзали к полу. Скулы сводило, бурлили желудки. Вечером Паша трижды садился на унитаз, и причина не в глауберовой соли. Не только в ней.

– Дай хлебнуть. – Руд захрустел бутылкой, приложился к горлышку. – Начинаю привыкать, – добавил он, утерев рукавом губы.

Прошлой ночью оба спали как убитые. В кои-то веки без кошмаров. И Марина сказала днем, что чувствует перемены к лучшему. Соль работала, будто меловой круг из «Вия» защищала от происков джинна.

Желтый предмет привлек внимание Паши. Аккумуляторный гвоздезабиватель лежал среди хлама. Паша оплел пальцами рельефную рукоять.

– Готов?

– Нет, – сказал Паша.

– В бой.

Они зашагали мимо парт. Паша вообразил морду Зивера, голодную трещину рта. Что если там будут трупы? Распотрошенные тела Игнатьича, Рязана, исчезнувшей проститутки…

Шаг… еще шаг…

Сперва Паша решил, что это распахнутая пасть Зивера, черная и бездонная. Он, прищурившись, понял – с облегчением, с выдохом – их опередили. Лицо пропало.

Вместо него в стене зияла метровая дыра. Громоздились куски бетона и осколки кирпичей. Пробоина внутри имела цвет запекшейся крови, цвет кладки особняка.

Костров или другой прихвостень Зивера вытащил вазу.

Им остается вернуться домой несолоно хлебавши. Зато живыми.

– Можно, конечно, обыскать школу. – Руд поковырял сверлом бетонные края зева. Там, в гнезде, джинн отмотал стодвадцатилетний тюремный срок.

– Ничего мы не найдем, – понуро ответил Паша. В нем конфликтовали голос разума и неуемное желание совершить Поступок – с большой буквы «П» – доказать Марине, что он мужчина.

– Идем, – сказал Руд, – пока…

Лампочка погасла. Паша почувствовал нутром, что это случится, за секунду до кромешной тьмы. Так он предугадывал появление маньяка в триллерах.

Тьма захихикала. Оглушительно хрястнула дверь, закрываясь. Что-то пронеслось в полуметре от Паши, колобок, пахнущий корицей.

– Руд! – Паша тыкал вслепую стволом нейлера.

Товарищ отозвался сдавленным криком. Маленькие ножки затопотали совсем рядом. Карлик не сдох, осы склеились заново в землистую плоть. Или карликов было много, тысячи уродцев тут, внизу.

В левой руке Паша до сих пор сжимал провод удлинителя. Пуповина вела к выходу, и он поковылял, наматывая провод на кулак. Правой рукой, гвоздометом, размахивал, отгоняя врага.

По щекам текли слезы. Череп словно окольцевали свинцовым обручем. Маленький заблудившийся мальчик плутал во мраке, но мрак был безграничным и окончательным. Мрак сопел и царапал когтями бетон.

Ботинок врезался в преграду. Паша полетел на ступеньки. Нечто гораздо опаснее сумасшедшей бабы Тамары промелькнуло слева, обдав сквознячком. Паша подобрался, по-рачьи пополз к выходу. Ногами он пинал воздух, а рукой с намотанным проводом колотил в стену. Кулак ударил по выключателю. Лампочка загорелась.

Никого не было перед ним, ни монстров, ни друга.

– Руд! – завопил Паша.

На полу у того места, где начинался бессмысленный лабиринт из труб, валялась дрель. Сверло указывало во мрак. Здесь же поблескивали ключики. Будто Паше говорили: «Свободен». «Убирайся и забудь Нестора Руденко».

Паша сунул ключи в карман. Встал на колени, разглядывая узкий проход между трубами.

Что сделал бы капитан пиратов Мозес Данн? Ответ очевиден: с пистолетом и индийской саблей наголо он полез бы к черту на рога вызволять верного помощника Уолтерса. Шпиговать свинцом зомби, резать ведьм. А принц Пардус? Дрогнул бы хоть мускул на его лице? Нет, Пардус обратился бы в леопарда и растерзал любого, кто попадется на пути.

Обруч ослабевал.

Паша присоединил к розетке удлинителя штепсельную вилку. Придавил курок. Дрель зажужжала. Пораскинув мозгами, достал из кармана перчатку и завязал узлом, так, чтобы курок оставался зафиксированным, и сверло вращалось. Шум выведет его наружу.

Паша стрельнул гвоздем в темень, убеждаясь, что аккумулятор не разрядился и «патроны» в обойме.

Скинул куртку, втиснулся в туннель.

– Руд? Ты меня слышишь?

Грязная изоляция липла к плечам. Из носа потекли сопли. Кем он себя возомнил? Персонажем компьютерной бродилки?

Да, это всего лишь игра, а он – частный детектив Эладжерон Мэйчен. Клавиша W – идти вперед. Shift – красться. Tab – фонарь. Дисплей телефона освещал лишь дрожащую руку. Тьма смыкалась позади. Шуршала, ерничала, подначивала. Думать о крысах было приятнее, чем о зубах и когтях карликов.

Трубы изгибались, вынуждая свернуть. Как в парилке, одежда промокла насквозь.

Мэйчен водил гвоздометом и окликал друга.

Здесь, в аду. В Храме Дамбалы.

Тень скользнула за вытянутым телефоном, нырнула под трубу. От ужаса застучали зубы.

– Меня убить хотели эти суки, но я принес с та-та-та-та двора… два новых навостренных топора…

Он шел, шепотом цитируя стихотворение Юрия Домбровского.

Поворот. Хихиканье теней.

– Сижу… смотрю на них веселым волком…

В шелесте подвальных голосов, в хоре призраков раздался другой, человеческий звук. Слабый стон. Не так ли стонал сам Пашка в погребе Курлыка, когда Марина храбро боролась с гоблином?

– Руд!

– Мужик…

Товарищ скорчился у стены. Его лицо исчертили царапины. Разбитая губа сочилась кровью. Располосованный пуховик ронял комки начинки. Паша бросился к Руду.

– Мужик… они меня поймали… все, как ты говорил…

– Карлики? Сколько их?

– Двое. Они сильные… падлы… волокли меня, как мешок…

– Идти можешь?

Руд кивнул и сморщился. Над головами замяукало, что-то крупное перепрыгнуло с трубы на трубу.

– Мужик, они здесь.

– Бежим.

Паша подтолкнул Руда. Клюв гвоздезабивателя выискивал мишень. Клавиша «S» – назад, назад, назад.

Карлик выскочил из металлического ущелья, как кулак из проймы. Приземлился на четвереньки. Морда – дурная пародия на смайлик.

Паша защелкал кнопкой. Нейлер бесшумно стрелял, иглы цокали о бетон. Промазал! Карлик прыгнул, вцепился в свитер и повалил Пашу на трубы. Телефон шлепнулся вниз экраном, тьма затопила туннель. Пальцы твари, невероятно сильной для своих габаритов, вскарабкались по ключицам, по кадыку, кривой ноготь раздвинул губы, норовя проникнуть в рот. Вторая лапа чиркнула ногтями по веку. Третья рвала штанину. Карлик во мраке был не один.

Издалека голосил Руд.

– Сопротивляйся! – заорал Паша. – Правая клавиша мышки! Левая! Правая!

Он высвободил кисть из-под вибрирующих телес, морщинистых и горячих, как шкура бесшерстной кошки. Пихнул стволом и зажал гашетку. Карлик взвизгнул, отпуская.

– Мужик, держись! – Руд подобрал телефон и тыкал дисплеем во врага, будто это было святое распятие. Подстреленная тварь ворочалась на бетоне. Вторая отползала за трубы, шипя.

– Суки! – завопил Паша, брызгая слюной. – Меня! Убить! Хотели! Эти!..

Он направил гвоздомет на уползающего гнома. Серебристые жала впились в гнусную плоть, карлик затанцевал, затрясся. Гвозди входили по шляпки в лысую голову, бурой слизью выплеснулся глаз, а следом сам карлик лопнул, разлетевшись ссохшимися трупиками кузнечиков.

– Второго! Второго лови!

Подранок, орудуя локтями, пытался забраться под трубу. Руд высветил дисплеем цель. Паша увидел костистую спину и недоразвитый хвост, торчащий из копчика. Он топнул ботинком, круша косточки карликовых ног, а когда тварь, вереща и мяукая, перекинулась на спину, поднял нейлер и заколотил в смайлик десяток оцинкованных гвоздей. Последние гвозди били в пол. Вместо гоблина на полу лежала горка дохлых насекомых, каких-то красных клопов.

Руд потянул за шкирку: уходим. Они проковыляли по туннелю, ожидая, что в любой момент с верхотуры атакуют улыбчивые чудовища. Жужжащая дрель подсказывала дорогу. В узком проходе брезжил электрический свет.

Дрель замолчала.

Паша и Руд переглянулись.

«Рюкзак, – вспомнил Паша, – с раствором, с солью, остался у лестницы».

Он жестом отстранил задыхающегося Руда и поднял нейлер, готовый дырявить всякого, кто встанет на пути.

Но через полминуты готовность канула в пучину вновь обуявшего ужаса.

Пардус распался на бессильные буквы, символы, из которых состоял, как коровий отпрыск – из червей. Данн покинул корабль. Мэйчен потерялся в закоулках Храма Дамбалы.

Из туннеля выбрался испуганный пятнадцатилетний пацан, книжный мальчик, опекаемый мамочкой-училкой. Но мамочки в подвале не было.

Там был человек, чей взгляд разрывал покровы и подавлял волю. Не человек… сосуд…

Паша и Руд, как нашкодившие дети, стояли перед директором школы.

– Соляные мальчишки, – проворковал Костров. – Маленькие хитрые бестии.

Он склонился, как перочинный нож согнулся пополам.

Глаза были парой нарывов, полных гноя, вулканами с черной кипящей лавой внутри.

– Закрылись от папочки, да? – Костров дотронулся сверлом выключенной дрели до переносицы Паши. Мышцы отказывались повиноваться. Будто батарейки сели – Паша мог лишь бессильно моргать. Сверло прочертило линию вдоль носа. – Я вымою кровью из ваших организмов эту дрянь, – сказал Костров. Всегда такой опрятный, сегодня он забыл застегнуть ширинку и напялил шиворот-навыворот гольф. Из-под задубевшей бороды торчал белый ярлычок водолазки. Директор пах сладостями и блевотиной.

– Звонок прозвенел, – рявкнул он, обдав учеников смрадным дыханием. И добавил спокойно: – Идите в класс.

Марина (16)

Дети пришли в три часа ночи – время нечистых, время бесов, кикимор, домовых. Измученная бессонницей, Марина комкала простыни и мысленно перечитывала дневник прапрадеда. Дети бомбардировали стекла снежками. Так юную Марину зазывали во двор подружки.

«Это сон, – подумала она, переступая босыми пятками по ковру. – Я не заметила и уснула».

Как бы не так, – ответил ей сквозняк, остужающий тело под футболкой. От старых рам тянуло холодом.

Бам – задребезжали стеклопакеты.

Марина поглядела вниз.

Сначала она решила, что это карлики, приспешники джинна, явились мстить за убитого брата. Но зрение привыкало к полутьме. В лунном свете стояли мальчики и девочки – ее класс. И это неподвижное стояние на морозе было страшнее, чем облик каких-то монстров.

Дети ждали учительницу. Длинные тени стелились по снегу, деформируясь и ломаясь о сугробы.

Марина подскочила, услышав характерное бульканье в комнате. Кто-то прислал ей весточку. Кто-то прислал к ней детишек.

Она попятилась от подоконника. Снежок тут же тукнул о зазвеневшее стекло.

В телефоне десять непрочитанных СМС от разных абонентов.

Люба Кострова просила… требовала?

«Иди в школу».

Изумленная, Марина полистала меню. Каракуц, Кузнецова, Прокопьев, секретарша директора Ира и с ними пяток коллег, кинули одинаковые сообщения.

«Иди в школу».

Бам! – будто судовой колокол звякнул, приглашая на борт.

Спрятаться? Схорониться? И бросить учеников? Она размышляла минуту. Потом сдернула с кресла колготки.

По номеру сто двенадцать сняли и сразу повесили трубку. Так трижды. Из динамиков завыло протяжно, Марина отшвырнула мобильник. Она ведь знала: никто не придет на помощь. Знала еще тогда, в подростковых снах, на поле брани. В мире многоликого великана.

Ощущение нереальности происходящего притупило страх. Марина накинула капюшон. Вынула из кухонного ящика нож и лезвием продырявила карман, чтобы оружие, как в ножнах, сидело в подкладке пальто. На дне бутылки плескались остатки раствора. Она проглотила их, не поморщившись.

Кто писал ей сообщения? Джинн из эпохи, когда и колесо-то не изобрели? Или сила, поселившаяся в школе, подчинила себе всех, кроме Марины Крамер?.. Пока что кроме Марины…

Она сбежала по ступенькам и отворила подъездную дверь навстречу ветру.

Словно ее ударили под дых.

Дети на улице были одеты кое-как. Многие в том, в чем ложились спать: футболки, трусики. Лед поскрипывал под подошвами шлепанцев и домашних тапочек. Но школьники не обращали внимания на холод.

– Вы же окоченеете! – вскрикнула Марина.

Лица детей были безучастны и пусты. Глаза угасли. Они не слышали Марину, поглощенные мелодией, играющей в головах, дудочкой Гамельнского крысолова.

Яна Конькова, Айдар Тухватуллин, Лиля Синица – все они были вытащены из кроватей, теплых спален и порабощены демонической силой.

Марина сорвала пальто, укутала Настю Кострову. Отдала Яне шарф. Дети чуть покачивались и смотрели сквозь учительницу. Ледяные пальцы Насти окольцевали запястье. Девочка потянула Марину, поторапливая, странная процессия тронулась, хрустя снегом.

Через вымерший город, мимо стройки, Сбербанка и Россгосстраха, черных лип. Марина держала Настю за руку, дети маршировали цепочкой сзади, как цыплята за курицей-наседкой. Они не реагировали на расспросы, и Марина замолчала.

У мемориала снег таял, змеясь ручьями. Холм разделся до жухлой травы и суглинка. Словно в недрах работали гигантские батареи. Тут царило душное африканское лето. Воздух гудел комарами. Рыжевато-серые мухи роились над лестницей. Опускались на бледные лица детей. Ваза Стопфольда не просто отравляла своим присутствием Горшин; она на свой лад переиначивала климат.

«И с этой мощью ты собиралась бороться солью и жалким ножом?»

Школьные окна горели янтарным светом. Тончайшая прозелень растеклась по фасаду, как прожилки мушиных крылышек. Фиолетовый океан небес бороздила полная луна, повторяясь отражением в зрачках учеников. Хотелось прикрыть им глаза, прогнать оттуда серебристое наваждение.

Одна-единственная туча набухала над крышей.

Марина утерла пот, попыталась справиться с дрожью. Слух уловил приглушенные крики. Кто-то окликал ее по имени-отчеству. Марина остановилась, и Тухватуллин, запрограммированный скорее попасть в школу, налетел на нее.

За решетками в кабинете информатики мельтешили две фигурки.

– Паша? Нестор?

Самотин и Руденко колотили в стекло кулаками.

– Уходите! Уходите! – жестикулировали они.

Конечно, ей надо было уходить.

Парадная дверь распахнулась настежь.

– Это ловушка! – закричал Паша.

Марина зажмурилась на мгновение. Бог Моисея, ревнующий свой народ к золотым тельцам… Его гнев пригодился бы Горшину сейчас.

Настя подергала за рукав.

Соратники по несчастью голосили из темницы, не понимая, что все было предрешено заранее. И нельзя переписать судьбу.

– Иду, солнышко.

Марина оглянулась на город, распластанный у подножья холма. И вошла в здание, не отпуская Настиной руки.

В вестибюле клубился туман. Пахло жженым сахаром, халвой. За пеленой испарений зыбко изгибались стены. Вахтерша Римма оцепенела на дежурном посту.

Семиклассники, повинуясь чужой воле, побрели строем к лестнице. Лишь Настя не бросила учительницу. Она стала ее проводницей в этой новой школе. Мглистые коридоры шуршали и поскрипывали, продуваемые горячим ветром.

В дверном проеме справа Марина увидела Любу. Библиотекарь таращилась на монитор выключенного компьютера. Мухи ползали по ее волосам. Изумрудный плющ обвил книжные полки.

Джинн создавал пародию на учебный процесс. С окаменевшей вахтершей, с бессмысленным бормотанием, доносящимся из кабинетов, буханьем баскетбольного мяча в спортзале. Забавы ради он заставил школьников и одурманенных педагогов участвовать в этой скверной постановке.

Ноги Марины подогнулись.

За стеллажами прошествовал вальяжно лев. Самый обычный лев, как в передачах National Geographic, находился в библиотеке с Любой! От страха кружилась голова.

Не сопротивляйся, – зашептало где-то в лобных долях, – прими как должное. Это было начертано на твоих ладонях. Библиотечный лев, лето посреди зимы, школа, построенная на фундаменте старого проклятия.

Настя напомнила о себе, тряхнув вялую кисть учительницы.

В приемной сосредоточенная секретарша Ира калечила маникюр. Пилочка стесала ногти вкривь и вкось и добралась до мяса. Кровь капала на документы.

– Александр Александрович готов вас принять, – отстраненно сказала Ира.

Настя и Марина вошли в директорскую, дверь затворилась сама собой.

Костров стоял у окна, спиной к визитерам. В руке он держал дрель с длинным устрашающим сверлом. Провод исчезал за шкафом. Настя, отпустив запястье учительницы, покорно удалилась в угол и там застыла.

– Что происходит? – спросила Марина.

– А как ты считаешь?

– Вы извлекли вазу из подвала, да?

Костров повернулся. Но это был не Костров. Лицо директора сидело на древнем чудовище, как плохо пригнанная маска. Оно вздувалось парусом, чавкало, когда шкура отклеивалась от мяса. Веки словно зажарились и черной коркой обрамляли остекленевшие глаза. Правый глаз закатился, левый буравил гостью.

Марина отпрянула.

– Я не нравлюсь тебе? – спросила тварь. Палец Кострова нажал на кнопку, запуская сверло.

– Ты…

– Ужасен? – ухмыльнулась тварь, прицеливаясь дрелью.

– Неуместен, – выговорила Марина. Губы Кострова оттопырились, оголяя кровоточащие десны. По надетой наизнанку водолазке ползали мухи. Он походил не на божество с древнеассирийских барельефов, не на демона из сур Корана, а на идиота.

Дрель выключилась.

– Что… ты… сказала?

Слюна пузырилась в бороде.

– Тебе нет места в XXI веке, – голос Марины твердел с каждым словом. Страх отступал, сменяясь яростью. – Ты – долбаная сказка! Друг Аладдина!

– Я – Шайтан!

Вонь разложения обрушилась на Марину вместе с ревом.

– Я – лев, я – змея, я – свет, я – тьма!

Костров смел со стола папки и монитор компьютера. Сверло указало на Марину.

– Я хожу по небу и повелеваю в аду!

– Ты боишься соли, Хоттабыч.

Кулак врезался в стол, и столешница разломилась, вздыбившись краями.

– Ты увидишь, кто я. Ты будешь жить, пока не уразумеешь. Этот город – мой, и я утоплю его в крови.

– Какой дешевый пафос. – Марине нечего было терять. – В Википедии написано, джинны питаются навозом.

– Ложь, – зарычала тварь, прорубаясь сквозь массивный стол, как сквозь картон. На пол сыпалась щепа. Марина закрылась руками. – Утром, – понизил голос лже-Костров, – горожане проснутся и не обнаружат своих отпрысков. Они придут на холм, но дети будут мертвы.

– Нет, – прошептала Марина.

– Да, – ухмыльнулась тварь. Она снова наслаждалась человеческим страхом. – Их выпотрошенные трупы будут свалены в спортзале. Учителя облачатся в их кожу и станут танцевать.

Лицо Кострова вспучилось. Правый зрачок канул за сожженное веко.

– Родители накажут убийц, но им будет мало. Отцы обвинят матерей. В забытьи они будут душить и вешать женщин. А когда женщины погибнут, они примутся друг за друга.

– Зачем? – тихо спросила Марина. – Какой в этом смысл?

– Чтобы вы вспомнили! – пророкотала тварь. Сверло впилось в системный блок. – Вы загородились своими игрушками от истины! Перестали бояться!

– В чем истина? – Марина пятилась к Насте, которая не замечала ни ее, ни фальшивого отца.

– В том, что за пределами вашего жалкого разума клокочет мрак! В том, что вы – мясо для стервятников! И с той поры, когда вы умирали от страха в пещерах, ничего не поменялось!

– А что будет со мной? – Марина присела на корточки возле ученицы. Настя Кострова была укутана в ее пальто.

«Прости меня, маленькая», – подумала Марина.

– О, – промурлыкала тварь, – тебя я заберу в свой дворец. Ты проведешь вечность, постигая порядок вещей, наблюдая из дворцовых окон, как собратья твои уничтожают друг друга, беспощадно и беспричинно. Войны прошлого, настоящего и будущего будешь ты созерцать, и каждый солдат, умирая, увидит тебя в окне, и последней его мыслью станет: «Эта сука, эта падальщица наслаждается моим бесславным концом!»

Рука Марины юркнула в карман пальто.

Со стены падали грамоты. Двуглавый орел звякнул об пол.

– Боги вернутся, – сказала тварь. – Они уже возвращаются.

– Эй! – Марина прервала монолог. Обняв Настю, она приставила нож к ее шее.

Тварь воззрилась удивленно.

– И что? – спросила она.

– Я убью ее, – сказала Марина. – Избавлю от мук.

Настино личико оставалось бесстрастным, но Марина чувствовала, как колотится ее сердце, словно желая сбежать на волю.

– Отрежь ей голову, – проронила тварь.

Пот щипал глаза. Марина вдавила острие ножа в бьющуюся жилку под подбородком. Зарылась носом в мягкие волосы Насти.

– По-твоему, мне не плевать?

Марине казалось, она режет саму себя. Лезвие царапало Настино горло.

Костров затрясся. Искривились и побелели губы. Мухи одновременно вспорхнули, покинув его вздымающуюся грудь. Правый зрачок выплыл из-под века. Сосуды лопнули, окрасив розовым белки.

– Н-нет, – проскрежетал Костров. – Не тронь…

Будто сгибал стальную трубу, он согнул руку в локте. Жужжащей дрелью прикоснулся к уголку оскаленного рта. Сверло намотало мясистые лоскутья и раздробило зубы, щека лопнула и болталась, вывернувшись слизистой. Кровь хлестала из разодранной пасти.

– Отрежь, – зашипела тварь, разбрызгивая ярко-красный сок.

Костров ударил себя дрелью, на этот раз в нос, снизу-вверх. Сверло разрушило перегородку и размазало по лицу кусочки хрящей.

Костров рухнул на стул. Взвизгнули колесики.

– Не трогай ее, – сказал он.

– Это вы? – Марина осторожно убрала лезвие. – Джинн ушел?

– Не… надолго…

Из дыры в носу выплескивался багровый ручей. Костров с трудом двигал челюстью. Слова были слипшейся кашей.

– Где ваза? – Марина подскочила. Она думала о библиотечном льве.

Костров, чья любовь к дочери была сильнее демона из доисламской эпохи, просипел:

– На крыше.

– Как мне туда попасть?

– Лестница… восточное крыло… ключ… – Он замолк, и Марина испугалась, что он умер в кресле. Но изувеченный рот шевельнулся: – Сейф… десять… ноль шесть… и… и…

Марина уже крутила колесико старомодного, стоящего в углу сейфа.

Десять, ноль шесть.

– Что дальше?

Костров хрипел и мотал головой, пачкая кровью руины стола.

«Год рождения дочери, – осенило Марину. – Ноль семь!»

Дверцы открылись. В сейфе лежали одинокий ключик и синий рюкзак Пашки. Марина повозилась с молнией и возликовала. Контейнер, полный глауберовой соли. Бутылка с раствором.

«Самотин, я тебя люблю».

Она повернулась к Кострову.

– В школе я видела льва…

– Это не по-настоящему, – прохрипел директор. – Это все… фикция… мы – его оружие…

– Спасибо. – Марина выскользнула из кабинета. В приемной секретарь чиркала пилочкой по обнажившимся дистальным фалангам.

– Никуда не ходи, – сказала она отрешенно.

Туман в вестибюле сгустился, будто под досками настила чавкало болото, окуривая здание ядовитыми испарениями. Кто-то стучал в припадке по клавишам пианино. Грохотало и подвывало из спортзала. Марина побежала к ступенькам, стараясь не замечать шарахающихся во мгле существ. Призраков, спрессованных из тумана.

На лестничном пролете караулила завуч. Круглые линзы очков запотели.

– Честь школы, – промямлила она. – Измерять черепа. Красивые черепа. Медали. Ломброзо говорит…

Она словно начитала фразы на диктофон задом-наперед, и теперь прокручивала в обратную сторону, игнорируя эмоциональную окраску и ударения. Марина оттолкнула Каракуц, и та обиженно ойкнула.

У столовой ползали на карачках сестры Зайцевы. Ловили снующих по паркету скорпионов.

Марина заслонилась от паники рюкзаком, как щитом. Рванула направо. В кабинетах шли уроки. Шестой класс внимал бессвязному заикающемуся бормотанию Аполлоновой. Швец демонстрировала восьмиклассникам банку с каким-то омерзительным пауком. В следующем кабинете Кузнецова царапала мелом доску, рисуя хаотичные спирали. Ольга Викторовна была одета в легкомысленный пеньюар.

Дети поднимали руки, вставали, тут же садились обратно. Учителя, как на ускоренной пленке, рыскали вдоль парт.

Все это Марина заметила мельком, не сбавляя скорость.

Она одолела восточное крыло и приближалась к тупику. В тумане очертились лестница, люк. Абрис льва, охраняющего мужской туалет.

Зверь зарычал.

«Не по-настоящему! – подумала Марина. – Фикция, ложь, восковые големы!»

Львиные когти полосовали паркетины, выламывали доски. Зверь перебирал лапами, напружинивался. Облизывал огромные клыки.

– Ты меня не остановишь, – прошептала Марина.

Лев ударил мордой в пол. Глазища пылали, хвост извивался и грива вставала дыбом. Когти, будто гвоздодеры, выкорчевывали паркет. Возможно, джинн явился из глубин Черного континента и приволок с собой память о существах, там обитавших. Но – сказала себе Марина – люди смиряли древнее зло как минимум дважды. Тот, кто закопал вазу в мирабилите, и Георгий Стопфольд, настоящий хозяин этой земли.

И холм принадлежал Марине по наследству.

– Он – мой, – процедила Марина, направляя на льва нож. Жуткая тень вскинулась до потолка. Прожорливая пасть истекала слюной, в ней трепетал широкий язык. Хищник крался вперед, не сводя с учительницы глаз, повергая в трепет.

– Хороший мальчик! – Марина опустила нож и выставила левую руку, ладонью к зверю. – Тише, тише.

От львиного рыка кровь превратилась в ледяной кисель.

«Дети внутри этой чертовой школы, – подумала Марина, – ни в чем не повинные дети!»

Она сделала шаг навстречу гортанно рычащему льву.

– Ты же не обидишь меня?

Зверь словно сомневался. Морщинил морду, показывая клыки. Косил янтарный глаз, но не двигался, пока Марина обходила его, теснясь к подоконникам. Свет луны заполнял этаж, учителя в кабинетах порхали марионетками на ниточках лунных лучей.

Лев закричал, разъяренный своим бессилием, своей эфемерностью. В отличие от карлика, коровьего мальчика, он был просто фантомом, дурным сном наяву.

Марина зажала зубами нож и полезла по перекладинам к подвесному замку. Сунула ключ в скважину.

– С-стой!

Марина оглянулась, свисая с лестницы.

В тумане ковылял Костров. Показалось, он нацепил клоунский нос, но одержимый приближался, и она поняла: это алый пузырь выдулся из дыры над обвисшим кровоточащим ртом.

– Я сожру тебя! – завопила тварь. Тень металась по стенам, двоясь и троясь, словно веер.

Прикусив лезвие ножа, чтобы не взвыть, Марина повернула ключ и сдернула замок. Прободала головой люк, выползая на крышу.

Снаружи было так же душно, как в здании. Горячий ветер трепал волосы. Школу будто сунули в сердцевину урагана. Темные воздушные массы перемещались по кругу, отсекая холм от зимнего города и от дремлющего в неведении мира. Ночь хлопала крылами; птицы, в которых Марина опознала грифов, пикировали из мрака.

Тут была вотчина демонов, древних свирепых божков. Там – мир смартфонов, бархатных революций, политических интриг, комиксов, плохих ремейков, прожиточных минимумов, социальных сетей и всего, что люди считали реальностью.

В пяти метрах от люка Марина увидела вазу, высокий медный сосуд с узкой горловиной. Над сосудом, над крышей чернело грозовое облако, так низко, что можно было допрыгнуть. Марина разжала губы непроизвольно, нож стукнул рукоятью в кровлю. Стервятники садились на свесы, шуршали крыльями, щелкали клювами. Их шеи и лысые головы напоминали гадюк.

Но не птицы испугали Марину.

«Что-то не так с небом», – подумала она.

Мысль ударялась изнутри о черепную коробку, рикошетила, прожигала мозг.

«Что-то не так с небом».

В небесах распростерлось опрокинутое Лицо с промоинами безжалостных глаз. Лицо-облако, следящее за Мариной. Джинн, ифрит, великан из подростковых снов.

Приводя в чувство, позади лязгнул металл. Костров лез из люка, как оживший мертвец из могилы. Ногти царапали рубероид.

Грифы взмывали, паря между ошеломленной Мариной и Лицом вверху, предвкушая пиршество.

Взятая в кольцо врагом, Марина бросилась к вазе. Скинула с плеча рюкзак, вытащила бутылку. Зубами свинтила крышку.

Молния полыхнула, озарив стервятников и ползущего на четвереньках Кострова. Глаза его закатились, по бороде струилась кровь.

– Не смей! – прорычала тварь в теле директора.

Марина схватила вазу. Внутри перекатывались кости. Пальцы коснулись шероховатой поверхности, и все растворилось в огненном вихре: Костров, грифы, облако.

Она не ощущала ни рук, ни ног, ни своего веса. Теперь она летела, легче перышка, и картина, представшая перед ней, потрясала воображение. Земля внизу была незнакомой, задымленной и чуждой. Причудливые растения выстреливали в раскаленный воздух споры, по лишайнику и губчатым грибам шествовали монстры, скопище клещей и когтей. На глазах они гибли, проваливаясь в болота. Зеленые долины становились бурыми и багровыми. Клокочущие вулканы изрыгали лаву, котлованы бурлили кислотой, но затем пламя гасло, пышное буйство джунглей маскировало пепелище. Зловонная клоака, плесень и перегной, леса, произрастающие из тлена и гнили более старых лесов. Планета возвращала изначальную склизкость, восставала против твердости, крошила камни. Илистые водоемы пожрали деревья. Мягкая, бесформенная и аморфная, планета сбрасывала кожу, оголяя парящее булькающее нутро, точно вывернутое наизнанку. Исполинские чаши с гноем, супницы, нарывы; распухшая тестоподобная масса – зародыши, внемлющие симфонии распада. Это была родина заключенной в сосуде твари, кульминация студенистого хаоса. Первобытные океаны, кишащие протожизнью, мыслящими комками слизи в кромешной тьме.

Марина открыла глаза, завопила и вылила на кости соляной раствор.

Под ее коленями крыша плавала, будто плот по волнам. Костров распластался на спине, хватал порванными губами кислород и смотрел, как в сердцевине облака возникают зигзаги молний.

Марина подумала о прапрадеде, так любившем свою Иду, и о серьезных взрослых глазах их дочери, которую Стопфольд все же спас от непостижимого и злобного монстра.

Набрав жменю крошащихся кристаллов, Марина высыпала их в вазу. Глауберова соль заполняла пустоты между костями.

Стопфольд затих, и грифы не кричали.

Марина плакала, словно хотела вымыть из глаз картину пригрезившейся планеты.

Господь, обитающий на Синайской горе в ветхозаветные времена, не создавал ни тех лесов, ни тех океанов. Если он вообще что-то создавал, помимо консервативных самолюбивых законов для вымотавшихся в пустыне людей.

Марина поняла, всхлипывая, что крыша больше не двигается, а ветер приносит в разомкнувшийся мир зимнюю стужу.

Она подняла взгляд. Облако теряло пугающую схожесть с чем бы то ни было, таяло стремительно. Сквозь него Марина увидела звезды.

Горшин (3)

Не было ни репортеров, ни сенсационных журналистских расследований. Газетные заголовки не пестрели названиями вроде «Помешательство в Горшине» или «Массовый приступ сомнамбулизма». Полицейские не ломали головы над загадкой века.

Никто вообще не заметил случившегося.

К тому моменту, как Марина вызволила из заточения Самотина и Руденко, этажи обезлюдели. Испарились лев, плющ и прочие чудеса. Мухи улетели, зима возобновила свои права, быстро закидала снегом оттаявшую землю. Школьники и учителя заперли кабинеты, покинули здание, сошли молчаливой вереницей с холма и разбрелись по домам. Их лица были пусты и беззаботны. Они легли в постели и вырубились. Родители не узнали о ночных похождениях чад, мужья забормотали сонно и обняли своих жен. Утром дети и взрослые сняли грязную одежду, вымыли ноги, задумчивы и тихи.

– Заболеваю, – сказали, трогая лбы, некоторые из них.

Соблюдая неписаные законы мироздания, они притворились, что ничего не произошло, и близкие охотно поддержали их, будто тем самым уберегали от вещей гораздо страшнее простуды. Безумия, например.

И Айдар Тухватуллин проснулся в своей кровати, Александра Михайловна Аполлонова – в своей, и так далее, и так далее, и так далее.

Они чистили зубы, завтракали, громко смеялись над плоскими шутками теледикторов, и эти простейшие ритуалы помогали ограждаться от тьмы.

К тете Тамаре не вернулся рассудок. Ее внучатая племянница продолжала кричать во сне. Не воскресла Мария Львовна Боброва, а трое горожан, включая шестнадцатилетнего выпускника школы, так и числились пропавшими без вести. Люди поразились бы, обнаружив в стене, в кирпичах рыжие локоны, седые пряди, зубы и ногти, но подвал заперли и вычеркнули из памяти, как многое другое. К марту подружка Рязана нашла себе нормального парня, и даже его мать редко вспоминала о нем.

«Уехал», – говорила соседям.

«Конечно, уехал», – с радостью и облегчением соглашались они.

Так совместными усилиями горшинцы прогоняли темные мрачные мысли.

Мэр города за новогодним столом внимательно посмотрел на дочь, и что-то мимолетное мелькнуло в его глазах. Будто черный ворон пролетел за окном, на секунду заслонив крыльями свет. Он заулыбался принужденно и залпом осушил рюмку. Подобным же взглядом иногда будет смотреть на подопечных учительница младших классов Линтинская. Так иные жены, простив мужьям измену и научившись жить с этим, научившись забывать, хмурятся, когда в фильме показывают супружескую неверность.

Мама Нестора Руденко ничего не сказала про исцарапанные щеки сына.

Марина осознала, похолодев: даже Люба Кострова охотно отвергла бы всякие мысли о той ночи и прикинулась бы, что лицо ее супруга не превратилось в хеллоуинскую маску.

Но Костров оказался серьезной помехой для разыгрываемого городом спектакля. И это было единственное уголовное дело, заведенное полицией, которая приложила все усилия, чтобы нарисованный очаг снова прикрывал жуткую червоточину в их мироустройстве.

Самотин и Руденко стащили Кострова с крыши. Карета скорой отвезла его в больницу. На следующий день Любе позвонили сообщить, что неизвестные грабители напали на директора школы и изувечили.

– Мы обязательно найдем подонков, – сказал пожилой майор, на ходу сочинивший историю о нападении и сфабриковавший улики, чтобы вскоре арестовать парочку рецидивистов. Это была его обязанность: подставить городу плечо, не дать скатиться в клокочущую бездну.

Каждый защищался, как умел.

Вахтерша Римма и поварихи Зайцевы выскоблили школу до блеска. Родительский совет пришел, не сговариваясь, починить паркет. Исцарапанные когтями доски сожгли, старший Тухватуллин спонсировал ремонт. Выгружать доски помогал его сын Айдар.

– Ну что же это? – спросила Каракуц, изучая осиротевший кабинет Кострова. Разломанный стол, дрель на полу и лужи засохшей крови.

– Безобразие, – охнула завхоз.

– Срочно устраните, – велела Каракуц. – Это все-таки школа.

В приемной она кивнула на забинтованную руку секретарши:

– Чем вы так?

– Я… я собственно… – Секретарша задумалась.

– Натирали картошку, – подсказала завуч. – И – вжик – по пальцам.

– Вот! – улыбнулась девушка. – Точно!

Люба с дочерью переехала на время в Москву, чтобы быть ближе к Кострову. Навещала его в больнице. Угроза жизни миновала, лицевые хирурги пытались восстановить внешность. Чтобы оплатить ринопластику, Люба продала дачу.

Настя немного боялась папу и в палате смотрела куда угодно, только не на страшно плоский профиль. Чтобы не видеть швов, навсегда искалечивших брак, Люба припадала к груди мужа и говорила:

– Я очень тебя люблю.

Она его не любила больше. Она мечтала забрать Настю и сбежать от чужого, некрасивого человека. Бывший директор подолгу молчал и таращился вглубь себя, но ничего не находил внутри. Выжженная пустыня.

Однажды ему приснился подвал, девушка, повторявшая:

– Я знаю вас. Я знаю вас!

Муравьи выползали из рыжих волос и образовывали второе лицо, шевелящуюся маску с трещиной рта.

– Это не я, – шептал Костров во сне.

Любу мучили кошмары о гадюках. Она закричала, когда по телевизору показывали рвущих добычу львов. Тайно Люба записалась к психологу, импозантному душевному мужчине, тайно пила с ним кофе, тайно отдалась между визитами в больницу.

Она защищалась по-своему.

Три человека в городе помнили все: Нестор Руденко, Павел Самотин и Марина Крамер. Была еще мама Самотина, единственная из учителей, она не откликнулась на дьявольский зов и мирно проспала до утра. Сработали Пашины «специи».

Но почему физрук Вита Георгиевна Мачтакова вздрагивала беспричинно в спортзале и озиралась на тени в закутках? Почему она уволилась через три недели, не вняв уговорам Каракуц потерпеть до конца полугодия?

Свято место редко пустует. Из области, проявив удивительную расторопность, прислали нового физрука, а с ним – учителей физики, ОБЖ, трудов. Назначили нового директора – женщину. Ей все чудилось, что в приемной пахнет рахат-лукумом.

Вахтерша Римма кормила у оранжереи очередную Муську.

Учительница биологии Швец периодически доставала из шкафа пустую трехлитровую банку и, если никто не наблюдал, прижималась щекой к стеклу.

Антон Павлович, ИЗО, и Анна Ивановна, музыка, сконфузились, столкнувшись в столовой, сухо поздоровались и быстро расселись по разным углам.

Тьма отступала.

Прошмыгнула весна и совсем незаметно пришел июнь.

Марина (17)

– Что у тебя тут? – спросил дедушка, забрасывая сумку в кузов грузовика. – Гантели?

– Девичьи штучки, – сказала Марина.

Во дворе благоухало жимолостью. Экскаватор рыл глину, будто намеревался докопаться до земного ядра. Солнечным погожим утром Марина освободила временное жилье от книг и платьев.

– Еще две сумки, – сказала она. Взгляд зацепился за фигуру под кленом. – Деда, я сейчас.

– Иди, иди, – кивнул дедушка.

Марина пересекла двор.

– Привет.

– Привет. – Паша убрал со лба челку. За весну он повзрослел и возмужал. Мальчик, забежавший проводить ее, убил в подвале двух карликов. Демонов или чертей – кто знает? Он был смелым, этот Паша Самотин.

– Уезжаете?

– Да. – Марина двинулась вдоль палисадника. Завершающая прогулка по городу ее прапрадеда. – Каракуц отпустила на все четыре стороны.

– А ваш класс?

– Передан в надежные руки Ольги Викторовны.

Накануне она попрощалась с детьми, выслушала напутствия завуча. Всплакнула, обнимая Кузнецову. Чуть не разрыдалась, получив от Айдара Тухватуллина букет орхидей.

– Руд передавал вам привет. – Паша обижался на учительницу за побег. Шел потупившись.

– Как он?

– Планирует летом снять кино.

– Здорово… а ты? Пишешь?

– Пишу. Вот закончу цикл про Пардуса и отправлю на конкурс.

– Молодец. Ты мне все свежее присылай, ладно?

– Ладно.

Свернули за угол общежития.

– Курлык звонил. С отцом в Москве живет.

Марина вспомнила Игнатьича. Старика не нашли. Да и не искали вовсе. Вспомнила она и погреб, и осиного карлика, и ползущего по рубероиду окровавленного Кострова. А ярче остального – мягкий бесформенный мир, увиденный в горловине вазы.

Теплый ветер заиграл подолом юбки, кожа покрылась мурашками.

– Вы и дальше будете учителем? – спросил Паша.

– Да, на родине.

– Можно, – он глянул исподлобья, – я к вам как-нибудь приеду?

– Конечно, можно. И Руда бери с собой.

– Марина Фаликовна…

– Я больше не твоя учительница. Давай просто – Марина. И давай-ка на «ты».

– Марина, – он продегустировал ее имя в отрыве от отчества. – Ты так и не сказала, куда дела вазу.

Последний раз Паша видел чертов сосуд, когда они ждали скорую около школы. Кости плавали в растворе, как огурцы в рассоле.

Марина сказала, останавливаясь под сенью ивы:

– Она там, где ее не отыщут. Чем меньше людей знают, тем лучше. Как считаешь?

– Наверное, – согласился он.

Повисла пауза. Взгляд Паши непоседливо ерзал: с Марины на растрескавшийся асфальт, вновь на Марину. Лицо покраснело. Он шагнул вперед, Марине казалось, она слышит, как неистово стучит его сердце.

«Он хочет меня поцеловать», – догадалась она.

И, не давая ему совершить ошибку, взяла за плечи и быстро чмокнула в щеку.

– Спасибо тебе за все. Пиши.

– Да, – растерянно произнес он.

Марина побежала по аллее, легкая, длинноногая. Задержалась возле стройки, обернулась и крикнула окаменевшему Паше:

– Обязательно пиши мне, хорошо?

Он не ответил.

Дедушка уже устроился за рулем. Марина сняла с пассажирского кресла спортивную сумку и села рядом. Сумку поставила на колени, накрыла ладонями, чтобы ощущать сквозь ткань выпуклый свинцовый бок. Зимой она заказала по почте десять килограммов глауберовой соли. Накачавшись раствором, засыпала кости, обернула вазу фольгой и непромокаемыми пеленками. В Судогде дедушкин приятель залил сосуд свинцом. Тяжелое асимметричное яйцо до переезда хранилось в кладовке.

Марина планировала избавиться от семейной реликвии летом. Полететь, например, в Туркмению и закопать на берегу Каспийского моря. Или рвануть в Египет – пропустит таможня уродливый кусок свинца? Если да, выбросить в пустыне. Но туристов в египетских пустынях больше, чем жуков скарабеев. Лучше Алтай. Или Казахстан.

Грузовик тронулся, дедушка включил радио.

«Западная Сибирь, – решила Марина. – Остатки древнего моря в Кулундинской степи».

Она похоронит вазу где-нибудь на берегу горько-соленого озера Кучук. «Сотни миллионов тонн мирабилита», – говорил Гугл.

Грузовик выехал за пределы Горшина.

Марина представила, как машины сульфатного завода вынимают вазу из осадочных бассейнов.

«Нет, – подумала Марина, поглаживая сумку, – пусть пока она побудет у меня».

«Да. Пусть она побудет у меня».

Об авторе

Максим Кабир

Украинский русскоязычный писатель и поэт, один из самых плодовитых современных авторов хоррора. Лауреат премий «Рукопись года» и «Мастера ужасов», многократный финалист и дважды единоличный победитель престижного конкурса страшных рассказов «Чертова дюжина». Автор книг «Скелеты», «Призраки», «Пиковая дама», «Клювы» (издана в Чехии), «Голоса из подвала» (в соавторстве с Парфеновым М. С.), «Мухи».

Женат. Обожает татуировки и фильмы ужасов. Ведет передачу «КнижКино» об экранизациях литературной классики, много путешествует.

Примечания

1

А. С. Пушкин «К морю».

2

В. Маяковский «Кому и на кой ляд целовальный обряд».

Content

Максим Кабир
Порча

Костров (1)

Паша (1)

Марина (1)

Костров (2)

Пардус

Паша (2)

Марина (2)

Тамара (1)

Марина (3)

Костров (3)

Курлык

Марина (4)

Паша (3)

Костров (4)

Марина (5)

Паша (4)

Марина (6)

Тамара (2)

Костров (5)

Паша (5)

Марина (7)

Тиль

Паша (6)

Мозес (1)

Костров (6)

Мозес (2)

Марина (8)

Рязан

Паша (7)

Марина (9)

Костров (7)

Тамара (3)

Ушаков

Паша (8)

Костров (8)

Марина (10)

Паша (9)

Стопфольд

Марина (11)

Горшин (1)

Марина (12)

Паша (10)

Костров (9)

Марина (13)

Паша (11)

Костров (10)

Марина (14)

Паша (12)

Люба

Марина (15)

Горшин (2)

Паша (13)

Марина (16)

Горшин (3)

Марина (17)

Об авторе

Примечания