Наталия Чернышова-Мельник

Мариус Петипа. В плену у Терпсихоры

© Н. Чернышова-Мельник, 2022,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2021,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Глава I. Легенда и быль семьи Петипа

Началась эта история два века тому назад, а если точнее — 11 марта 1818 года. В этот день в девять часов утра в семье балетмейстера и первого танцовщика Большого оперного театра в Марселе Жана-Антуана Петипа[1] и его супруги, драматической актрисы Викторины Морель-Грассо, произошло радостное событие. Третий ребенок — сын Виктор Мариус Альфонс — появился на свет под… музыкальные аккорды и стук пуантов. Молодой отец как раз проводил репетицию балета «Рождение Венеры и Амура»!

Люди, умудренные жизненным опытом, знают: ничто не бывает в этом мире случайным. Судьбу маленького Мариуса явно предопределили Музы — покровительницы искусств и наук. Семейная легенда, которую передавали из уст в уста, гласила, что родоначальницей клана была знаменитая в XVIII веке актриса Большой парижской Оперы m-lle Petit-pas. Дочь слесаря, простолюдинка, каких множество в Париже, она начала карьеру в ярмарочных театрах, а потом, благодаря таланту и трудолюбию, вознеслась на вершину артистического Олимпа, снискала любовь зрителей. Почему же не пойти этим путем и Мариусу? И вот Музы решили, что одарить ребенка талантом должна Терпсихора — покровительница танцев.

Кто знает, так это было или нет, но с младенчества и до старости судьба Мариуса Петипа была неразрывно связана с хореографическим искусством — манящим, волшебным, требующим огромного труда и полной самоотдачи. Все это будет в жизни нашего героя. Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Гасконец! Галльский петушок! Почти мушкетер! Появление на свет в Марселе позволяло Мариусу Петипа считать себя представителем этого задиристого рода-племени. По мнению Н. М. Радина, его внука, «склонность приукрасить правду цветистой неправдой… некоторое позерство, подчас даже бретерство, какое-то рыцарство» было свойственно всем гасконцам. Однако не следует забывать, что Мариусу не было и трех месяцев от роду, когда его родители получили приглашение работать в Брюсселе. Семейство пустилось в долгий путь в дорожном экипаже, ставшем «передвигающейся квартирой», и этот вояж длился более двадцати дней. Конечно, подробности, которые мы читаем в мемуарах Петипа, он знал лишь со слов родителей.

Почему-то их не напугал долгий переезд в другую страну с тремя маленькими детьми. Объяснение простое: в столице Бельгии в то время проживало множество выходцев из Франции, поэтому особых проблем не предвиделось. К тому же театральное искусство в Брюсселе поддерживала королевская семья во главе с монархом — Виллемом (Вильгельмом) I[2]. Он стал королем Нидерландов в 1815 году, когда решением Венского конгресса Бельгия вошла в состав Голландии. Центром же театральной жизни города стал Королевский придворный оперный театр Де ла Монне — один из старейших в Западной Европе, возведенный около 1700 года венецианскими архитекторами Паоло и Пьетро Бецци.

Ко времени приезда семьи Петипа в бельгийскую столицу в театральной жизни города назрели серьезные перемены. Красивейшее здание Оперы требовало капитального ремонта, и местные власти решили его реконструировать и расширить. И к весне 1819 года вместо старого театра появился новый — монументальное сооружение в неоклассическом стиле по проекту французского архитектора Луи Дамесма.

Директором возрожденного храма искусства был назначен первый бас оперной труппы Бернар. Жан-Антуан Петипа получил место первого танцовщика и балетмейстера, сменив в этой должности известного танцора и хореографа Эжена Гюса[3]. Высокие покровители поставили перед ним амбициозную задачу: сочинять такие балеты и танцы в операх, которые могли бы привлечь в театр платежеспособную публику. Но по плечу ли была такая задача артисту тридцати с небольшим лет от роду? Вполне! Жан-Антуан имел немалый профессиональный опыт: он работал в труппе Филиппо Тальони[4], с успехом гастролировавшей по всей Европе, и еще в нескольких театрах. Он знал балетный репертуар назубок, имел хорошую репутацию. И твердый характер…

До открытия новой сцены театра оставалось совсем немного времени, и назначенный руководителем балетной труппы молодой артист целые дни проводил с танцовщиками, репетируя программу открытия сезона. Местные журналисты окрестили ее «инаугурацией», что придавало предстоящему событию дополнительную важность.

И вот 26 мая 1819 года в Брюсселе состоялось торжественное открытие Королевского театра. В программе был заявлен шутливый пролог, поставленный Бернаром, а следом за ним — опера «Караван из Каира» французского композитора А. Э. М. Гретри[5] с финальным дивертисментом, созданным Ж.-А. Петипа. Незадолго до поднятия занавеса в одной из богато убранных лож появилась нидерландская королевская чета с принцем Фридрихом в сопровождении архитектора Л. Дамесма. Публика приветствовала их аплодисментами и восторженными криками.

Радость зрителей вполне объяснима: великолепный, белый с золотом декор зала, украшенный изысканными арабесками, четыре яруса лож, эффектный свод галереи поражали воображение. Публика стремилась выразить свои верноподданнические чувства членам августейшей семьи. С не меньшим энтузиазмом театралы аплодировали и создателям спектакля после его окончания. В вышедшей на следующий день местной газете «Оракул» отмечалась удачная постановка оперы, которую заключали танцы Ж.-А. Петипа — «первого танцовщика и балетмейстера». Они приводили «публику в восторг, поднимая дух в заключение этого праздника инаугурации… Господин Петипа добавил новый дивертисмент, очарование которого усиливалось частыми переменами прекрасных декораций».

Начало нового сезона было ознаменовано следующей постановкой балетмейстера. 1 сентября 1819 года состоялась премьера одноактного балета «Кермесс» («Ярмарка»), созданного по мотивам традиционного фламандского карнавала. Бытовой комический балет явно был близок Ж.-А. Петипа, но, стремясь разнообразить репертуар, он не пренебрегал и другими жанрами. 17 июня 1821 года он возобновил созданный им еще в Марселе анакреонтический балет[6] «Рождение Венеры и Амура». Роль Венеры исполняла молоденькая парижанка Мари Лесер, а роль Амура досталась шестилетнему Люсьену Петипа.

Одно из представлений посетил живший в то время в Брюсселе известный художник Жан-Луи Давид[7], изгнанный из Франции после реставрации Бурбонов[8]. Балет вдохновил его на создание картины «Марс, обезоруженный Венерой». Моделями ему послужили юные танцовщики, исполнившие главные роли.

24 февраля 1822 года Ж.-А. Петипа представил вниманию публики балет «Месье Дешалюмо», созданный им на основе одноименной комической оперы[9]. В то время подобные переделки были в большой моде. Интересно, что на спектакле, по всей видимости, присутствовал обозреватель газеты «Русский инвалид». Об этом свидетельствует рецензия, в которой упоминается имя Петипа-отца: «Блистательный успех наградил в полной мере сей многотрудный его подвиг. Восхищенные зрители с одинаковым удовольствием рукоплескали при виде па провансальских, греческих, шотландских и, наконец, новоизобретенных па мумий. Сказывают, что сие последнее было nec plus ultra[10] плавности»[11].

Новый Королевский театр был одним из красивейших в Европе. Но зрителей манили сюда не только изысканная архитектура и декор, но и артисты труппы, а также известные гастролеры. Откликаясь на любовь брюссельской публики к театральному искусству, сюда приезжали с классическим и современным репертуаром знаменитая мадемуазель Марс[12], актриса Катрин Дюшенуа[13], солисты Королевской академии музыки и Комической оперы. В августе 1829 года в театре прошел концерт легенды мирового оперного искусства Марии Малибран[14]. Благодаря своему феноменальному голосу, в котором совмещались альт и сопрано, она брала три октавы, что позволяло певице исполнять партии для обоих регистров. В то время это было уникальным явлением. Мария с одинаковым успехом пела героинь и щебечущих душечек. К тому же эта певица, стремившаяся к полной самоотдаче и душевной выразительности, пела на пяти языках — испанском, итальянском, французском, немецком и английском. Завсегдатаи Королевского театра в Брюсселе по достоинству оценили выдающийся талант примадонны, и ее выступление прошло здесь с огромным успехом.

Не оставляли своим вниманием брюссельскую публику и гастролеры-танцовщики. Большинство — из парижской Гранд-Опера. Свое искусство в Королевском театре демонстрировали Констанс Гослен[15], Полина Монтесю[16], Арман Вестрис[17] и другие известные артисты балета. Огромное впечатление на зрителей произвел Шарль Мазюрье[18] из театра «Порт-Сен-Мартен». Он сочетал в своем танце ходули (в балете «Полишинель-вампир»), пантомиму и акробатические трюки.

Однако всех побеждал великий трагик — актер парижского театра «Комедии Франсез» Франсуа-Жозеф Тальма[19]. Он приезжал в Брюссель каждый год и настолько был любим театралами, что они ожидали его экипаж еще в пригороде. А потом, увенчав Тальма лавровым венком, в полном восторге вносили его в театр на руках!

Такой прием побуждал актера оставаться в Брюсселе подолгу. Обычно он принимал участие в 18–20 спектаклях Королевского театра. В его репертуаре были едва ли не все шедевры мировой драматургии, от античности до современности. И в каждой пьесе он настолько вживался в образ персонажа, что зрительный зал, затаив дыхание, следил за каждым его движением, репликой, паузой.

Местные поэты, восхищаясь талантом Тальма, слагали в его честь оды, газеты пестрели восторженными рецензиями. Когда же в 1826 году из Парижа пришла весть о кончине актера, брюссельцы восприняли ее как национальную трагедию. В память о кумире в театре был дан спектакль с участием балетной труппы под руководством Ж.-А. Петипа. А вскоре в театральном фойе появился бюст Франсуа-Жозефа, изваянный скульптором Ван Геелем.

В мемуарах М. Петипа упомянуто о краткой встрече с великим трагиком. Правда, автор, описывавший свою жизнь на склоне лет, допустил ошибку в датах[20]. Он относит встречу с Тальма к 1830 году, когда того уже не было в живых. Но эпизод этот, несомненно, имел место, только на несколько лет раньше. Ведь актер был близким другом семьи Петипа, довольно часто выступал на сцене вместе с трагической актрисой Викториной Морель-Грассо — женой главного балетмейстера театра. В ее обширном репертуаре были роли в трагедиях Шекспира и Расина: в «Гамлете», «Британике», «Андромахе», «Аталии»… Сцену она покинула в 1822 году, после рождения сына Жана-Клода Тоннера.

До этого жизнь семьи была достаточно обеспеченной. Но в 1824 году у супругов родилась дочь Амата-Викторина-Анна. Мать целиком посвятила себя мужу и детям, и средств стало не хватать. Именно в это время, по всей видимости, и произошла встреча Тальма с Люсьеном[21] и Мариусом Петипа и их сестрой.

…К подъезду гостиницы подъехал экипаж и остановился для перемены лошадей. Дверцы отворились, и на землю спустился какой-то господин. Увидев мальчиков и девочку, он подошел к ним и удивленно спросил:

— Как попали вы сюда, детки?

Это и был знаменитый трагик Тальма. Далее М. Петипа так описывает эту встречу в мемуарах: «Он знал нашу семью, был крестным отцом Люсьена и нежно поэтому всех расцеловал. Брат рассказывает ему во всех деталях о данном нами накануне представлении, не преминув сообщить и о полном отсутствии публики.

Хотели мы броситься известить отца о приезде господина Тальма, но он воспротивился этому, позвал метрдотеля и приказал ему принести фиги. Он остановил, очевидно, свой выбор на этом угощении потому, что плод этот имелся повсюду ввиду распространенности десерта, именуемого „quatre mendiants“[22] и состоящего из фиг, изюма, миндаля и орехов. Десерт дешевый, непортящийся и потому подававшийся во всех второстепенных гостиницах и за всеми табльдотами[23]. Приказав нам отвернуться, чтоб не видеть того, что он собирался сделать, Тальма всунул по три луидора в каждую фигу из трех, которыми угостил нас, сопровождая угощение поцелуями.

— Скажите отцу и матери, что через два месяца я побываю у них в Брюсселе.

Сказал, сел в дорожный экипаж свой и умчался».

Дети, конечно же, помахав ему на прощание, бросились к родителям, чтобы сообщить добрую весть. Отец, услышав сбивчивый рассказ, кинулся к окну и что есть мочи крикнул:

— Тальма! Тальма!

Но того уже и след простыл.

Тут дети, захлебываясь от восторга и перебивая друг друга, закричали:

— Папа! Мама! Загляните-ка в эти фиги! В каждой из них по три луидора!

Отец с матерью смущенно и радостно переглянулись. Этих денег хватит на хороший завтрак для всей семьи и оплату поездки в дилижансе до Брюсселя, куда они собирались вернуться после неудачной попытки сделать сбор за выступление в одном из близлежащих городов. И тут они все, не сговариваясь, крикнули:

— Да здравствует Тальма!

Жизнь семьи Петипа была переменчивой. Дети с ранних лет видели, что одного таланта и упорного труда для финансового благополучия мало. Но Мариуса и его старшего брата Люсьена радовал сам воздух театра, которым они дышали с первых дней своей жизни. И он оказался таким пьянящим, что определил жизненный путь мальчиков отныне и навеки. Впечатления раннего детства остались в памяти как светлый луч, освещающий эту длинную непростую дорогу. О том же, что она была выбрана верно, свидетельствуют мемуары прославленного балетмейстера.

Глава II. Первые сценические опыты и… революция

В детстве и отрочестве нас часто обуревает дух противоречия: сопротивление родительскому диктату, поиски своего «я». Видимо, внутренний спор не миновал и маленького Мариуса Петипа. Ему нравилось смотреть спектакли, сопереживать их героям, общаться с артистами, но в глубине души он считал, что «недостойно мужчины кривляться перед публикой во всевозможных грациозных позах». Признавался ли он в этом родителям, мы не знаем. Но точно известно, что отец мыслил иначе: он не видел другого пути для своих мальчиков, кроме как служение Танцу.

И его стремление обучать сыновей хореографическому искусству имело реальную основу. За несколько лет до прибытия семьи Петипа в Брюссель известный в европейском балетном мире танцовщик и хореограф Эжен Гюс организовал при Парковом театре Брюсселя Королевскую консерваторию танца. В ней он вместе с помощниками обучал искусству классического танца два десятка учеников, готовя смену для профессиональной сцены. После ежегодного экзамена становилось ясно, кто из них может быть принят в труппу.

Но в начале 1823 года Эжен Гюс умер, и заботы о воспитанниках Королевской консерватории танца легли на плечи Ж.-А. Петипа. Сам он к этому времени исполнял в театре лишь мимические роли, поэтому имел возможность всерьез заняться педагогической работой. К тому же старшему сыну Люсьену, имевшему несомненные способности к хореографии, пора было начать обучение.

Младший же, Мариус, получал пока «общее образование в брюссельском Большом коллеже, но параллельно с этим посещал и консерваторию Фетиса[24], где изучал сольфеджио и учился игре на скрипке вместе с тогдашним товарищем…, впоследствии знаменитым скрипачом Вьетаном»[25]. Судя по регистрационной карточке Мариуса Петипа, он действительно поступил в 1832 году в только что открытую Консерваторию по классу скрипки. В ней имеется следующая запись, сделанная в 1835 году: «Способностей не проявил. Оставляется по особым соображениям». Лишь в следующем году он исчез из списка учеников. Видимо, так долго мальчика держали в Консерватории благодаря заслугам его отца. Тот же, не уверенный в способностях сына к классическому танцу, решил продолжить его обучение музыке — вдруг будет из этого толк?

Сомнения отца легко объяснимы. В танцевальный класс, где занятия проводились четыре раза в неделю, Мариус попал в семь лет. Перед ним были лучшие ученики, принимавшие участие в спектаклях Королевского театра. Да и старший брат Люсьен вдохновенно и с легкостью осваивал у него на глазах танцевальные азы. Разве не должны были эти примеры воодушевить Мариуса? Увы! Он упорствовал в нежелании заниматься «недостойным» для мужчины делом. Лишь наставления обожаемой матери, убеждавшей его выполнять требования отца, смогли сломить сопротивление мальчика. Но разве эффективны занятия «из-под палки»? Как вспоминал позже М. Петипа, строгий отец переломал о его руки «не один смычок для ознакомления… с тайнами хореографии»[26].

О «жестокой муштровке» в детстве вспоминала и его младшая дочь, Вера Петипа: «Возражения не допускались. Дед говорил: „Когда вырастешь и будешь сам учителем, тогда говори, а пока учишься — слушай и молчи“».

Впрочем, мытарства Мариуса были связаны не только с его нежеланием учиться искусству классического танца. В отличие от Люсьена, словно созданного для танца самой природой, быстро освоившего премудрости экзерсиса[27], Петипа-младшего сковывали ноги. И колени, и стопы никак не хотели выстраиваться в линейку в первой позиции, носок не тянулся в батмане — тандю в плие колени «заворачивались»…[28]. Он и сам понимал: результат его усилий значительно уступает тому, чего достиг брат.

Однако у Мариуса, чьи успехи в технике танца оставляли желать лучшего, рано проявился артистизм. Десятилетним мальчиком он получил свою первую роль — сына вельможи в балете Пьера Гарделя[29] «Танцемания». Его дебют на сцене Королевского театра состоялся 18 ноября 1828 года. Мемуары свидетельствуют, что юный артист показался на публике, выйдя из волшебного фонаря в костюме савояра и с обезьяной на руках. По ходу пьесы праздновались именины вельможи, роль сына которого он и исполнял. Его воспоминания подтверждает сохранившаяся афиша: в ней впервые появляется, наряду с другими исполнителями, имя Мариуса.

Вообще, театральный сезон 1828/1829 годов оказался для сыновей главного балетмейстера театра поистине знаменательным. Люсьен, начав с роли Амура, с 1828 года стал получать «афишные» партии. 22 декабря 1828 года он танцевал Пастуха в балете «Алина, королева Голкондская», переделанном отцом из одноименной оперы П-А. Монсиньи[30].

И вот пробил звездный час! 8 августа 1829 года Люсьен и Мариус Петипа успешно выступили в главных ролях в балете Жана Доберваля[31] «Тщетная предосторожность». Люсьен танцевал возлюбленного героини — бедного крестьянского парня Колена. А Мариус, конечно, Никеза — сына богача Мишо. Начало театральной карьеры младших Петипа было положено.

Вскоре Люсьена пригласили танцевать в Королевском театре Гааги, где он проработал три месяца, а затем перешел в Большой театр Бордо. Там он стал партнером гастролерш Эльслер[32] и Нобле[33]. Слава молодого танцовщика дошла до Парижа, и со временем ему предложили дебют в Гранд-Опера. Сестры Фанни и Тереза Эльслер специально для него переделали свое pas de deux в pas de trois[34].

В возрасте пяти лет вышла на сцену Де ла Монне и младшая дочь Жана и Викторины Петипа — Амата-Викторина-Анна, родившаяся в Брюсселе 10 июля 1824 года. Впоследствии она стала оперной певицей, выступала на провинциальных сценах во Франции.

Первые успехи детей радовали родителей. Но ведь не зря еще Конфуций[35] предупреждал: «Не дай вам бог жить в эпоху перемен!» А перемены в балетном искусстве Европы в 1820-е годы назревали, и серьезные. Этот период вошел в историю как предромантический этап, переходная фаза развития балета, когда лучшие танцовщики достигли пика популярности и мастерства. Известный в то время итальянский хореограф Карло Блазис[36], один из лучших учеников Сальваторе Вигано[37], преподавал искусство танца так, чтобы его ученики продвинулись вперед по сравнению с предыдущим поколением. Результаты своих многолетних наблюдений он опубликовал в Италии, а затем в Англии, описав тонкости балетного ремесла. В 1820 году вышел в свет труд К. Блазиса «Элементарный трактат о теории и практике искусства танца». В другой его работе, «Кодекс Терпсихоры», изданной в 1830 году, автор описал танцевальную технику начала XIX века. Ученые-балетоведы считают, что именно он изобрел позу attitude[38], придуманную на основе работы флорентийского скульптора Джамболонья[39]. Его бог Меркурий[40] легко держит свое тело в равновесии на пальцах левой ноги. Именно в предромантическую эпоху артисты балета впервые стали танцевать на кончиках пальцев.

Так хорошо это или плохо — жить в эпоху перемен? В отличие от Конфуция, поэт Ф. И. Тютчев[41] как раз славил такое время, видя в нем возможность реализации для творца, шанс изменить ход исторических событий. Именно об этом он написал в стихотворении «Цицерон» (1829):

…Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Ж.-А. Петипа, чутко следивший за малейшими переменами в настроении зрителей, старался в поставленных им балетах сочетать разные театральные характеры. За двенадцать лет работы в Королевском театре — более двух десятков балетов! И в каждом он стремился заинтриговать зрителей, ввести новые элементы танца. Иногда мастер использовал сочинения других хореографов, но вносил в них значительные изменения.

К концу 1820-х годов репертуар Королевского театра в Брюсселе включал более тридцати балетов, в большинстве своем двух— и трехактных. И половину из них создал именно главный балетмейстер, с честью выдержавший вызов времени. Это произошло не только благодаря его профессионализму, но и постоянному расширению кругозора, позволявшего быть на шаг впереди коллег. А в целом — времени, в котором ему довелось жить и творить. Опыт и неиссякаемое вдохновение отца стали той благотворной почвой, на которой расцвел талант обоих его сыновей.

Посвящая себя творчеству, Ж.-А. Петипа не забывал и о поддержании благополучия семьи. А для этого требовалось не только ставить новые балеты и сохранять уже имеющийся репертуар, но и угождать августейшим особам. Как? Например, в 1825 году сочинить дивертисмент «Пятое июля» по случаю бракосочетания принца Фридриха Нидерландского[42] и принцессы Луизы Прусской[43]. В отличие от постановки кантаты, раскритикованной местным хроникером, работа балетмейстера, как подчеркнул он в отчете, «выражала и возбуждала большой энтузиазм».

…Жизнь семьи Петипа текла благополучно и мирно, и казалось, так будет всегда. Но в размеренные будни, наполненные творческим трудом, неожиданно вмешалась политика. В Бельгии началось брожение, сутью которого стало требование отделения ее от Нидерландов. Подпитывали его революционные настроения во Франции. Они нашли отражение в пятиактной опере Даниэля Обера[44] «Немая из Портичи»[45], сюжет которой основан на реальных событиях восстания Мазаньелло[46] против испанского владычества в Неаполе. Премьера оперы состоялась в Париже 29 февраля 1828 года.

А в июле 1830 года во Франции началась Вторая французская революция («Три славных дня»), приведшая к свержению Карла Х[47] и возведению на престол его «кузена» Луи-Филиппа, герцога Орлеанского[48]. Непосредственным толчком к революции стали четыре правительственных указа (ордонансы Полиньяка) от 25/26 июля, тут же подписанные королем. Согласно им, в стране распускалась палата представителей, ужесточалось избирательное право, ограничивалась свобода слова и восстанавливалась в полном объеме цензура.

Революция во Франции вызвала волнения на территории Объединенного королевства. Отправной точкой восстания послужила опера «Немая из Портичи», поставленная к юбилею Виллема I. Спектакль был анонсирован в Королевском театре Брюсселя на вечер 25 августа 1830 года. Он вызвал огромный интерес у горожан, и зал не смог вместить всех зрителей. Те, кому не удалось достать билеты, продолжали толпиться на площади перед зданием театра, словно ожидая сигнала к акции неповиновения властям.

В самом же театре действие то и дело прерывали бурные аплодисменты. В третьем акте тенор Лафайяд, исполнявший роль Мазаньелло, выкрикнул после молитвы: «К оружию! К оружию!» Зал ответил ободряющими криками и топотом, грозившими обрушить здание. Аплодисменты, казалось, никогда не стихнут, что придало уверенности певцу. Прямо в костюме Мазаньелло он бросился на площадь, где его встретила огромная взволнованная толпа, словно ожидавшая сигнала к восстанию. Вслед за актером ринулись зрители, сокрушая все на своем пути.

Ж.-А. Петипа и его сыновья участвовали в танцевальных номерах. События этого дня нашли отражение в мемуарах Мариуса Петипа: «Оперный заговорщик перенес планы изображаемого им героя в действительность и в жизни продолжал роль, не переменив даже костюма; сцена продолжала свое воздействие на толпу и дала толчок одному из крупнейших освободительных движений первой половины XIX века».

В результате этого восстания, сигналом к которому, возможно, и была избрана опера Д. Обера, революционные силы провозгласили независимость Бельгии. Но свобода, как оказалось, имела и оборотную сторону. Петипа-младший вспоминал: «Театры прекратили свою деятельность на целых пятнадцать месяцев. Тяжелое то было для отца моего время. Нелегко было прокормить семью, лишившись главного источника доходов; часто не хватало нам самого необходимого, так как отцу приходилось довольствоваться гонораром, получаемым в двух пансионах, где он обучал светским танцам»[49]. Мальчики помогали отцу как могли. Когда появилась возможность, они занялись перепиской нот у князя Трезиньи, «страстного любителя вальсов и кадрилей, которые он сам сочинял в неимоверном количестве». Но их заработки, включая гонорары отца, не давали возможность свести концы с концами.

И вот появился шанс заработать деньги! В крепости, находившейся недалеко от Антверпена, укрылись голландцы. Французы и бельгийцы стянули значительную часть воинских подразделений к этому городу и готовились к штурму. Ж.-А. Петипа решил рискнуть и взять на какое-то время местный театр в аренду, чтобы дать там несколько представлений. Новоявленная труппа состояла исключительно из членов его семьи. Отправились в путь, и уже на следующий день по всему городу были расклеены афиши следующего содержания: «Первое представление знаменитой труппы г-на Петипа, балетмейстера театра Де ла Монне в Брюсселе.

МЕЛЬНИКИ

Балет в трех действиях

Действующие лица:

Мельник………………………………………………………….г-н Петипа-отец.

Мельничиха……………………………………………………..г-жа Петипа-мать.

Лизетта, дочь их…………………………………………д-ца Викторина Петипа.

Колен………………………………………………………………Люсьен Петипа.

Жиль, ком. роль……………………………………………………Мариус Петипа.

Крестьяне и крестьянки».

Последних должны были изображать статисты, нанятые Ж.-А. Петипа в Антверпене после нескольких репетиций. Оставалась нерешенной одна проблема. В театре, как выяснилось, не было ламп! «Отец приказал вставить сальные свечи в крупные картофелины, которые, в свою очередь, непосредственно приклеивались к полу между кулисами», — вспоминает младший сын. Эти импровизированные подсвечники оказались хорошим подспорьем, но в конце представления с ними произошел казус. Во время финального галопа картофелины отклеились, покатились на сцену и оказались у ног выступавших. К счастью, это не вызвало недовольства публики. Напротив, несколько офицеров, сидевших в зале, начали хохотать и наградили артистов долго не смолкавшими аплодисментами.

Развеселились и Петипа-младшие. Они еще долго продолжали смеяться, даже вернувшись в гостиницу. Но совсем не до смеха было их родителям. Сбор за спектакль оказался мизерным — всего шестьдесят франков. Стоит ли продолжать? Нет, решили они и вернулись в Брюссель.

Подъезжая к площади Де ла Монне, они увидели красовавшееся в ее центре дерево Свободы. Глава семейства тут же вспомнил куплеты, сочиненные одним из хористов театра и кончавшиеся рефреном:

Платили прежде сотню франков, а тридцать лишь сейчас,

Зато Свободы дерево теперь есть и у нас!

Действительно, до революции хористы получали сто франков в месяц. Когда же театры вновь открылись после более чем годичного перерыва, дирекция предложила им ограничиться тридцатью франками, объяснив столь значительное понижение зарплаты «force majeure»[50]. Что оставалось делать бедным артистам? Практически все согласились на кабальные условия. Ведь свободы выбора у них не было[51].

Согласился на понижение зарплаты и Ж.-А. Петипа. Более того, следуя политической конъюнктуре, он создал патриотический балет из шести картин «23, 24, 25 и 26 сентября». Его премьера прошла в театре Де ла Монне 4 января 1831 года. Но несмотря на успех, эта работа оказалась последней в карьере балетмейстера. В июне ему пришлось уйти из театра, т. к. теперь в нем не было постоянной балетной труппы. Революция, как оказалось, вовсе не гарантировала стабильности и благополучия.

Глава III. Шипы на пути к успеху

Двенадцать лет работы в Бельгии укрепили авторитет Ж.-А. Петипа в мире балета, и следующие два года он, пребывая в постоянных разъездах, ставил спектакли в театрах Лиона, Марселя и Бордо. А в 1833 году ему поступило приглашение от директора театра Де ла Монне вернуться к прежней работе. Но обстоятельства изменились, и теперь пост балетмейстера Петипа-старшему пришлось делить с честолюбивым Бартоломином[52]. Два года спустя Жан Петипа, устав от «двоевластия», вернулся в Бордо, где его постановки, в особенности балет «Маленькие Данаиды», пользовались большим успехом у зрителей.

Тем временем Мариус, по его собственному признанию, «уже серьезно учился танцам и проходил теорию па». Достигнув шестнадцати лет, он получил свой первый ангажемент и занял место «первого танцовщика и балетмейстера в Нанте». Возможно ли такое доверие к юному артисту со стороны дирекции театра? Состав балетной труппы был невелик: кроме М. Петипа здесь имелись «второй танцовщик, комик, две первые танцовщицы, одна вторая, шестнадцать статистов и шестнадцать статисток». К тому же, имея такого наставника, как отец, Мариус к шестнадцати годам вполне мог достичь профессионального уровня, предъявляемого к претенденту на должность первого танцовщика. Но мог ли он в этом возрасте сочинять и ставить балеты?

Большие — вряд ли. А вот танцы для опер, балетные номера для дивертисментов — вполне. Ведь Мариус наблюдал за работой отца, формировал — вольно или невольно — постановочные навыки в процессе собственного исполнительского опыта. К тому же ему наверняка было известно о Жане Добервале, пробовавшем свои силы в создании балетов в неполные 17 лет, на заре театральной карьеры.

В мемуарах М. Петипа называет среди своих первых балетов «Права сеньора», «Маленькую цыганку» и «Свадьбу в Нанте». Кроме жалованья за сочиняемые им балеты, он получал за каждое представление «авторский гонорар в размере десяти франков». Сумма незначительная, но она льстила самолюбию начинающего балетмейстера, и он «решил посвятить себя этой специальности».

Видимо, работа Мариуса в Нанте складывалась вполне успешно, он чувствовал себя «на своем месте прекрасно», поэтому решил остаться в местном театре на второй сезон. Но во время одного из спектаклей с Петипа-младшим случилось несчастье: танцуя, он сломал голень и в течение шести недель вынужден был пролежать в постели. Вот тут-то он и столкнулся с теневой стороной взаимоотношений импресарио и артистов. В мемуарах он так описывает этот драматический эпизод: «По окончании месяца вручил я матери доверенность на получение жалованья, но хоть и сломал я себе ногу во время исполнения обязанностей на сцене, а все-таки директора в силу драконовских условий контракта отказались от всякой уплаты».

Что же оставалось делать молодому артисту, рассчитывавшему получить гонорар за второй месяц? Ногой он еще полноценно владеть не мог, а в спектаклях участвовать было нужно. Поразмыслив, Мариус придумал новое испанское па, суть которого сводилась к следующему: он «руками показывал танцовщице, как ей действовать ногами, а сам фигурировал в этом па, аккомпанируя на кастаньетах». Дирекция театра потерпела полное фиаско с юридической стороны и вынуждена была выдать артисту жалованье за второй месяц. Он одержал победу, но с привкусом горечи. Работать больше у этих господ не хотелось[53].

И тут вдруг Ж.-А. Петипа и его сыну Мариусу подоспело неожиданное предложение бывшей первой танцовщицы театра Де ла Монне Эжени Леконт отправиться на гастроли в Соединенные Штаты Америки. Как же родилась идея пуститься в столь дальний путь?

Супруг балерины, служивший когда-то в Королевском театре Брюсселя, после его закрытия организовал антрепризу. Их маленький коллектив, рискнувший покорить Америку, пришелся там ко двору. Гастроли растянулись на три года и оказались столь успешными, что у артистов возникла идея вернуться в Европу с целью пополнения труппы. Для дальнейшей работы требовались опытный балетмейстер и несколько танцовщиков. Выбор пал на Жана и Мариуса Петипа. Отец был приглашен в качестве балетмейстера, сын — первого танцовщика. В итоге члены обновленной труппы отплыли в Нью-Йорк 2 сентября 1839 года из Лондона на корабле «Британская Королева». Как вспоминал М. Петипа, «повезли нас на парусном судне, и переплывали мы океан ровно двадцать два дня».

При пересечении Атлантики, когда позволяла погода, артисты собирались на палубе и часами репетировали. Мариус пока еще быстро уставал и при каждом неосторожном движении чувствовал боль в ноге. Отец же, видя его страдания, старался внести в танцы изменения, соответствовавшие тогдашним возможностям сына. И все-таки, несмотря на недавнюю травму танцовщика, они оба планировали предстать перед американской публикой в лучшем виде.

Незадолго до этого закончилось весьма прибыльное полугодовое турне балетной труппы знаменитого Поля Тальони[54] и его супруги Амалии Гальстер по восточным американским штатам[55]. Петипа были не столь известны, как Тальони — целая балетная династия. Поэтому Леконт рассчитывал на репутацию своей жены, приобретенную за три года пребывания в Америке, а не на былые заслуги провинциального балетмейстера и его юного сына.

Администратор труппы подписал договор на гастроли в Национальном театре Нью-Йорка. Но незадолго до начала сезона случилось непредвиденное: здание сгорело. Пришлось срочно искать другое помещение. Наконец была достигнута договоренность о переносе спектаклей в один из бродвейских театров, неподалеку от сада Нибло.

Первым спектаклем, который Ж.-А. Петипа решил показать нью-йоркцам, оказалась парижская новинка — двухактный комедийный балет-пантомима «Тарантул» Жана Коралли[56] на музыку Казимира Жида[57] по либретто Эжена Скриба[58]. Он был создан специально для неподражаемой балерины Фанни Эльслер. Премьера прошла 24 июня 1839 года в Королевской академии музыки на сцене Театра Ле Пелетье[59]. Балет был задуман ради тарантеллы с кастаньетами, исполняемой героиней. Согласно рецензии критика Леона Эскюдье[60], все началось с того, что директор Оперы Дюпоншель потребовал от Скриба перечислить ему «все виды пауков, известные со времен Ноева ковчега»; когда же тот дошел до тарантула, от укуса которого излечивает пляска, он воскликнул: «Довольно! Немедленно найдите в окрестностях Неаполя сварливую маменьку, старого шарлатана, ревнивого влюбленного, юную девицу. Замесите туда тарантула, и мой балет готов». Вслед за этим «господин Скриб, чья сговорчивая фантазия не отступает даже от невозможного, принялся ткать либретто, предназначенное для мадемуазель Эльслер»[61].

Репетиции продолжались почти месяц, и вот наступил день премьеры — 29 октября. Роль Лоретты исполняла Эжени Леконт. Мариус Петипа, приглашенный на гастроли в качестве первого танцовщика, думается, рассчитывал на главную мужскую роль — Луиджи. Но она досталась брату примы труппы — господину Мартену. Возможно, так произошло из-за того, что травма, полученная М. Петипа, все еще давала о себе знать. Хотя, скорее всего, сыграли роль родственные связи.

Все же Петипа получил острохарактерную роль старого доктора Омеопатико, имевшего одновременно черты злодея и комического персонажа. Только вот неясно: который из Петипа? В афише было указано, что балет поставлен Ж.-А. Петипа, что же касается роли доктора, напротив стояла лишь фамилия. Наверное, Омеопатико был поручен Мариусу: он в большей степени славился исполнением характерных танцев, нежели классической техникой. Не исключено, однако, что роль досталась отцу: до конца 1840-х годов Жан Петипа выступал в мимических ролях.

Пресса восторженно отозвалась о постановке балета, повторенного дважды — 31 октября и 2 ноября. Журналисты хвалили танцовщиков, в особенности исполнителей главных ролей. О том же, как танцевал Петипа, они читателей не известили.

4 ноября гастролеры представили зрителям мелодраму «Жоко, или Бразильская обезьяна». Она была создана Тальони-отцом для своей дочери, а в 1826 году Ж.-А. Петипа поставил ее в Брюсселе. Для нью-йоркской публики балетмейстер хотел несколько видоизменить балет-старожил и для этого пригласил известного акробата и мима господина Клишнига. Он выступил в главной роли, а Мариус Петипа — в роли Педро. По-видимому, постановка, показанная шесть раз, привлекла внимание зрителей обезьяньими ужимками и прыжками необыкновенного эксцентрика.

Уже первое представление труппы дало полный сбор. Но, как позже вспоминал М. Петипа, им с отцом перепали лишь крохи «в виде очень незначительного аванса. Прошла неделя, сборы были хороши, но нам уплатили все-таки только половину причитавшегося жалованья, а после второй недели цинично, категорически объявили, что денег нет и нам платить не могут, но просят потерпеть».

12 ноября балетные спектакли прекратились, а спустя шесть дней театр пришлось закрыть. Отец и сын Петипа никак не ожидали, что дело обернется таким образом: «Грустно было знакомство наше с Северо-Американскими Штатами, куда импресарио, некий Леконт, привез нас, обещая золотые горы, и где мы вскоре убедились, что попали в руки интернационального афериста». Расстроенные, они собирались немедленно вернуться в Европу, но выход из положения был найден. Импресарио заключил новый ангажемент — с театром Бауери. Афиша гласила, что спектакли там начинаются 18 ноября балетом «Жоко, или Бразильская обезьяна». Имя Петипа было напечатано крупным шрифтом.

Спустя три дня в Бауери состоялось представление еще одного балета, поставленного Ж.-А. Петипа, — «Мрако Бомба, или Хвастливый сержант». Мариус исполнял в нем роль Нуньеса. А 23 ноября труппа сделала последнее героическое усилие, чтобы с блеском закончить сезон. В этот день состоялся бенефис Эжени Леконт, во время которого вниманию публики были представлены «Марко Бомба» и «Большой карнавал и бал-маскарад», сочиненный и поставленный Петипа-старшим.

По свидетельству Мариуса Петипа, они с отцом терпеливо ждали «третью, четвертую неделю, но тут уж наглость мошенника-импресарио перешла всякие границы». К тому же в Америке в это время разразилась эпидемия желтой лихорадки, и все это вместе заставило обоих Петипа поспешить с возвращением в Европу. Купили билеты на какое-то парусное судно, уходившее во Францию, а впоследствии узнали, что поступили правильно: оставшаяся в Нью-Йорке часть труппы так и не получила ни гроша[62].

Однако возвращение в Париж не сулило немедленного получения Мариусом ангажемента. К тому же требования, предъявляемые к артистам балета в столичных театрах, были выше, чем в провинции. Конечно, молодой танцовщик уже приобрел определенный профессиональный опыт, познал успех у зрителей, и все же он понимал, что еще многому предстоит учиться. Поэтому и отправился в класс к знаменитому Огюсту Вестрису[63], ставшему после окончания карьеры танцовщика педагогом.

Мариус давно понял: как бы усердно он ни занимался, виртуозом классического танца ему не стать. Плоская, «корявая», как говорят в балете, стопа и недостаточная гибкость мышц — его противники, не позволяющие легко взлетать во время прыжков и мягко приземляться, удерживать равновесие в позах. Но ведь он и мечтал об ином. Гораздо ближе его натуре образы темпераментных героев, которые артисты создают при помощи характерных танцев и выразительной пантомимы. А этому, как он неоднократно слышал, у Вестриса тоже можно научиться.

В балетном мире сложилось мнение, что он создал новый стиль танца. Ж.-Ж. Новерр[64] отмечал, то «танец вступил на новый путь, он был намечен Вестрисом-сыном[65]… Летая на собственных крыльях, прислушиваясь к одним лишь советам прихоти и воображения, он разрушил священную храмину, которую возлюбленные питомцы Терпсихоры воздвигли этой музе. Вестрис образовал новый вид архитектуры, где все ордера, все пропорции были смешаны и преувеличены. Он уничтожил три известных и отличных друг от друга стиля[66]; он слил их воедино и из этой амальгамы создал единый жанр». Иными словами, все достижения эпохи предромантизма Огюст Вестрис использовал для создания исполнительского стиля, наполненного художественной выразительностью и направленного им в русло нового направления в искусстве — романтизма.

Попасть в ученики к О. Вестрису было непросто, но Мариусу помог старший брат Люсьен, служивший в это время в Гранд-Опера. Уроки были платными, поэтому молодой танцовщик не мог позволить себе долгое обучение в классе у мастера. Но даже за те два месяца, что он совершенствовал свое мастерство под руководством Вестриса, Петипа выучил множество новых танцевальных комбинаций, помогающих созданию определенной пластической интонации, а если смотреть глубже — и художественного образа роли.

Занятия у замечательного педагога оказались не только полезными, но и престижными. Еще совсем недавно Мариус, глядя на старшего брата, лишь мечтал выступать на какой-нибудь парижской сцене. Теперь же и ему, «ученику Вестриса», представилась возможность показать себя с лучшей стороны: принять участие в бенефисе великой Рашели[67], артистический дар которой блестяще охарактеризовал А. И. Герцен[68]: «Она нехороша собой, невысока ростом, худа, истомлена; но куда ей рост, на что ей красота, с этими чертами резкими, выразительными, проникнутыми страстью? Игра ее удивительна; пока она на сцене, что бы ни делалось, вы не сможете оторваться от нее; это слабое, хрупкое существо подавляет вас; я не мог бы уважать человека, который не находился бы под ее влиянием во время представления. Как теперь, вижу эти гордо надутые губы, этот сжигающий быстрый взгляд, этот трепет страсти и негодования, который пробегает по ее телу! А голос — удивительный голос! — он умеет приголубить ребенка, шептать слова любви и душить врага; голос, который походит на воркование горлицы и на крик уязвленной львицы». К тому же молодому танцовщику доверили выступить с такой знаменитостью, как Карлотта Гризи[69].

Это был счастливый случай, открывший для него новые возможности. Спустя несколько дней Мариус получил приглашение работать первым танцовщиком в театре Бордо. На месте новичкам — а их было пять человек — объяснили, что ангажемент каждого дебютанта окончательно вступает в силу лишь после третьего выступления, да и то лишь в случае, если публика, что имеет постоянные абонементы, вынесет положительный вердикт.

И вот наступает решающий момент. Занавес опускается, и в одной из лож встает важный чиновник. В тишине, воцарившейся в зале, хорошо слышен его голос:

— Тенор Фор принят значительным большинством голосов.

Как бы ни шикали протестующие, они должны подчиниться большинству. Тенор принят на службу. То же повторилось и при объявлении имени Марии Лезер, первой субретки в комедиях. Она также признана поступившей в труппу.

И вот наступила очередь Петипа. Взволнованный, он думал, что в эти минуты решается не только обеспечение сезона, но и его дальнейшая судьба. И тут послышался строгий голос:

— Господин Мариус Петипа, первый танцовщик…

Со всех сторон послышались крики «Браво!», но раздалось и шиканье. Чиновник повысил голос, призывая присутствующих соблюдать тишину.

— Господин Петипа принят после трех дебютов по решению большинства залы, так как имел большой и вполне заслуженный успех в «Жизели», «Пери» и в «Тщетной предосторожности»[70].

Мариус вздохнул с облегчением: он принят в труппу прославленного театра. И отныне он здесь — первый танцовщик!

Ему было чем гордиться: театральное здание высотой 88 метров на площади Комедии, построенное по проекту архитектора Виктора Луи[71], было открыто 17 апреля 1780 года премьерой трагедии Жана-Батиста Расина[72] «Афалия». Большой театр Бордо (Гранд театр де Бордо) был задуман как храм искусств и света. Неоклассический фасад с портиком из 12 колоссальных колонн коринфского стиля… На антаблементе[73] — статуи девяти муз и трех богинь: Юноны, Венеры и Минервы. Здание считается одним из красивейших во Франции.

Петипа в те минуты с радостью думал, что будет служить в театре Бордо долго. Но антреприза испытывала финансовые затруднения, и пребывание в ней молодого артиста продлилось всего одиннадцать месяцев. Правда, даже за этот короткий срок он успел проявить себя не только как успешный танцовщик, но и как балетмейстер, поставивший четыре балета: «Бордоскую гризетку», «Сбор винограда», «Любовные интриги» и «Язык цветов». Они всегда делали сборы.

Эта работа помогла приобрести имя. Вернувшись в Париж, Мариус Петипа недолго оставался без дела. Шипы, долго коловшие его самолюбие, то и дело мешавшие достичь успеха, теперь куда-то исчезли. Вскоре ему поступило новое заманчивое предложение.

Глава IV. Испанские поцелуи и их последствия

Молодой танцовщик получил, по его признанию, приглашение работать в Королевском театре Мадрида (Teatro del Circo)[74], состоявшем «в ведении г-на Саламанка, министра двора». Но вряд ли высокопоставленный чиновник знал в то время о сценических успехах Мариуса Петипа. Логичнее предположить, что протекцию ему составили Люсьен и очаровательная Карлотта Гризи, переживавшие в начале 1840-х годов роман не только на сцене, но и в жизни. Карлотта совершенствовала мастерство в классе балетмейстера парижской Оперы Жана Барре, которому было предложено возглавить испанский балет. Он-то, по-видимому, и помог Мариусу получить ангажемент. Вместе с ними отправился покорять мадридскую сцену и знаменитый тенор Тамберлик[75], с которым, как вспоминал Петипа, «мы сейчас же стали закадычными друзьями». И дружба эта продлилась много лет.

Новый танцовщик по праву мог гордиться контрактом: ему были положены «двенадцать тысяч франков жалованья, бенефис и двухмесячный отпуск». К тому же ему предстояло стать партнером известной балерины Мари Ги-Стефан[76], выступавшей ранее в парижской Опере. Видимо, молодой Петипа произвел на нее хорошее впечатление: Мари пригласила его в турне по большим городам Андалузии[77]. Там они, как свидетельствуют мемуары нашего героя, «имели бешеный успех. Танцевал я и владел кастаньетами не хуже настоящего андалузца».

Артистам посчастливилось попасть на большой праздник в Сан-Лукаре[78]. Здесь в течение трех дней проходил бой быков. Поэтому в городе можно было увидеть знаменитых всадников, тореро[79], пикадоров[80] и бандерильеро[81], приехавших сюда вместе с богачами и аристократами полюбоваться излюбленным в этой стране зрелищем.

Вечером после корриды разгоряченные испанцы толпились на балконах домов и гостиниц, гуляли вместе с семьями, бурно обсуждая представление. На улицах под аккомпанемент гитаристов танцевали знаменитое фанданго[82]. Мог ли остаться в стороне от этого действа Мариус? На нем был испанский национальный костюм, в котором он выглядел как настоящий «majo»[83]. Окинув взглядом толпу, молодой человек увидел «прелестную испаночку» и тут же пригласил ее на танец. Вместе с еще тремя парами они закружились в вихре фанданго. Их друзья держали в руках зажженные факелы, чтобы осветить импровизированную сцену. За это зрители бросали им мелкие монеты. Все это выглядело довольно живописно[84].

Надо сказать, что музыкальным и танцевальным искусством Испании Мариус Петипа увлекся сразу же по приезде в Мадрид. Праздник в Сан-Лукаре — лишь маленький штрих, хотя и красноречивый. Артист восторгался местными мелодиями, полными страсти и неги, многообразными танцевальными ритмами. Впитывая впечатления, он делал для себя пометки, чтобы не забыть наиболее интересные мизансцены, детали и использовать их в своих дальнейших постановках.

И случай вскоре представился, да еще какой! По всей стране было объявлено о предстоящем бракосочетании королевы Изабеллы. К этому знаменательному событию в театре готовили парадный спектакль, к которому М. Петипа сочинил одноактный балет «Кармен и ее тореадор». Впоследствии, за три года своего пребывания в Испании, он поставил еще несколько балетов: «Жемчужину Севильи», «Приключения дочери Мадрида», «Цвет Гренады» и «Отъезд на бой быков». Там же молодым хореографом была создана полька, ставшая настоящим хитом и обошедшая, по его словам, «весь мир».

Самая ранняя из известных нам публикаций о деятельности Мариуса Петипа в Мадриде относится к 3 августа 1844 года. В этот день корреспондент газеты «Эльрабо» сообщил читателям об успешной премьере балета Альбера[85] «Гентская красавица» на музыку А. Адана[86] в постановке Жана Барре. Главную роль исполняла прима театра — Ги-Стефан, — а ее партнером был М. Петипа.

Спустя несколько месяцев главный балетмейстер покинул театр. Следствием этого стало значительное обновление состава артистов балета. Но, как сообщала 7 марта 1845 года «Эльрабо», увольнение не коснулось «незаменимых м-м Ги-Стефан и г. Петипа». При этом репортер сообщал читателям, что «отец последнего — тот самый балетмейстер, который прибыл из Парижа на смену г. Барре». Этому назначению Ж.-А. Петипа, вернувшегося в конце сезона из Брюсселя в Париж, вполне могли способствовать сыновья: Люсьен имел вес в Париже, а Мариус мог замолвить словечко за отца перед дирекцией театра в Мадриде.

Сам же Мариус Петипа, судя по сообщениям местной прессы, пользовался наибольшим успехом в тирольском танце и польке. Причем секрет успеха заключался в вызове, который танцовщик бросал общепринятым в испанском театре правилам. Он пишет в мемуарах: «В Испании, как и везде, впрочем, имеются свои обычаи и нравы, отступать от которых местный житель никоим образом себе не позволит, но давно уже известно, что нет слаще запретного плода». Будучи иностранцем, Мариус порой позволял себе отступления, вызывая нарекания со стороны властей. Причем делал он это сознательно, заранее зная результат: «такие выходки ставили меня на пьедестал героя и создавали сугубый успех у публики, награждавшей меня шумными овациями».

Первый пример такого «геройства» связан с… поцелуями. В Испании издавна существует культ любви и поклонения женщине. Но даже там есть «обычаи, резко противоречащие свободному, откровенному проявлению страсти, каким отличаются, например, все национальные танцы испанцев». Следствием этого стал строжайший запрет артистам-мужчинам целовать женщин на сцене. Даже если это требуется по ходу действия! И вот в одном из тирольских характерных па танцор по ходу действия просит у своей партнерши разрешения ее поцеловать, но получает отказ. Он делает новую, более настойчивую попытку, но результат тот же. Третья попытка влюбленного, роль которого исполнял М. Петипа, смягчает даму (Мари Ги-Стефан), и она соглашается. Артист, войдя в образ, воспользовался полученным разрешением так натурально, что даже «поклонники школы г. Станиславского могли быть вполне удовлетворены». Но не успел он закончить выступление, как тут же перед ним выросла фигура начальника мадридской полиции, который, покинув свою ложу, поспешил на сцену, чтобы напомнить танцовщику о строжайшем запрете целовать даму на сцене!

И тут произошло невероятное. Оказалось, что мнение публики идет вразрез с требованием полицейского начальства. Пока Петипа «смиренно выслушивал реприманд[87] его превосходительства, в зрительном зале просто стон стоял. Публика кричала: „Бис! Бис!“. Что было делать в такой ситуации артисту? Он обратился к директору театра г-ну Саламанке: повторять или нет крамольный поцелуй?

— Валяйте, — ответил тот, словно и не было рядом рассерженного шефа столичной полиции.

Артисты встали в позу, чтобы повторить па. Им показалось, что потолок зрительного зала рухнет от рукоплесканий, накрыв всех находящихся в нем своей тяжестью. Так продолжалась минуту, две, а потом вдруг, словно по команде, наступила полная тишина. Зрители напряженно ждали сцены поцелуя. И вот первая, а затем и вторая просьбы героя отринуты. После третьей — пауза. Затем героиня улыбнулась и кивнула в знак согласия. Артист же, воодушевленный наэлектризованной атмосферой зала, поцеловал ее не один раз, а два. Публика тут же разразилась несмолкаемыми аплодисментами — „явно в пику сидящему в ложе полицейскому комиссару“.

Надо было видеть в эти минуты его лицо! Разгневанный столь явным демонстративным неповиновением, страж порядка вновь поспешил на сцену и сердито бросил артисту:

— Господин Петипа, извольте переодеться. Вы арестованы.

Дело принимало серьезный оборот. Возможно, артисту-иностранцу пришлось бы познакомиться с условиями содержания в мадридской тюрьме, но, к счастью для него, на помощь пришел директор театра — господин Саламанка. Используя свой авторитет, он взял танцовщика под свою защиту, и вскоре инцидент был исчерпан»[88].

После этого «геройского» поступка имя Мариуса Петипа стало пользоваться в Мадриде необыкновенной популярностью. Стоило ему появиться на афише — и сбор был обеспечен. Многие жительницы Мадрида приходили в театр, чтобы посмотреть на своего любимца, как на некую достопримечательность. А он без устали танцевал, стараясь дарить радость своим почитателям. Видимо, поэтому именно здесь, в Мадриде, ему, как танцовщику, была дана объективная оценка. 18 июня 1845 года газета «Семинарио» писала: «В героическом жанре[89] г. Петипа не более чем посредственность, но в характерном жанре он превосходен; этого достаточно, чтобы закрепить за ним репутацию самого выдающегося представителя мужского состава труппы. Сценическая игра его естественна и правдива».

Партнерша Петипа Мари Ги-Стефан, известная в Европе танцовщица, вполне соответствовала ему по своим природным качествам. Она была хороша в сапатеадо, мадрилене, качуче и других танцах, но не имела достаточной классической подготовки. С. Н. Худеков[90], характеризуя ее в своем четырехтомном труде «История танца всех времен и народов», писал: «Ги-Стефан была бойкой исполнительницей испанских танцев. Корректности, требуемой от прима-балерины, у нее и в зародыше не было! Это была красивая и с темпераментом солистка, пригодная для вставных в балет характерных танцев… и только».

И все же мадридские балетоманы очень любили эту пару. Поэтому они были опечалены, узнав из сообщения газеты «Эльрабо» от 6 марта 1846 года, что их любимцы ангажированы театром в Севилье на половину зимнего сезона. Прощальным подарком артистов своим почитателям стала премьера балета Ж.-А. Петипа «Фарфарелла, или Дочь преисподней».

После возвращения М. Ги-Стефан и М. Петипа в Мадрид этот балет шел на сцене театра многократно. Работа постановщика и артистов была высоко оценена критикой и публикой. 11 сентября 1846 года газета «Эльрабо» писала: «Кордебалет и сценическое оформление создают для м-м Ги-Стефан и г. Петипа благоприятный фон и сулят успех хореографическим представлениям, исполняемым этим театром в зимнем сезоне». А 4 октября Петипа-отец возобновил балет «Влюбленный бес»[91], впервые поставленный 23 сентября 1840 года в Гранд-Опера балетмейстером Жозефом Мазилье[92]. Газета «Семинарио пинтореско эспаньоль» сообщала, что «публика бешено аплодировала» Ги-Стефан и Петипа.

Положение отца и сына Петипа упрочилось в Королевском театре Мадрида настолько, что Мариус стал в труппе премьером. Возможно, они остались бы в Испании на долгие годы, если бы не второй случай «геройства» молодого танцовщика, ставший для него роковым. В мемуарах речь идет о том, что храбрость на этот раз ему пришлось «проявлять не в смелых поцелуях, а перед дулом пистолета противника, искренне желавшего если не убить меня, то, во всяком случае, серьезно искалечить».

История эта началась, конечно же, в театре. Одна знатная испанская дама имела абонемент в ложу и часто посещала спектакли со своей юной красивой дочерью. Той очень понравился молодой талантливый танцовщик, и между ними вскоре завязался роман «по всем правилам испанских любовных интриг». После окончания спектакля Мариус, разгримировавшись и переодевшись, отправлялся к балкону своей возлюбленной. Если на нем не был вывешен белый платок, означавший опасность, молодой человек «с ловкостью испанского идальго взбирался на балкон, а оттуда попадал в объятия очаровательной Джульетты». Но — вот незадача! — мать девушки далеко не всегда мирно почивала ночью. У нее тоже был воздыхатель, к тому же соотечественник Мариуса! Не кто иной, как первый секретарь французского посольства в Мадриде маркиз де Шабриане! Узнав о ночных похождениях популярного артиста, он заподозрил в нем соперника. Решив отомстить, он темной ночью подкараулил Мариуса вместе со слугой и при свете факела накинулся на юношу прежде, чем тот успел вскарабкаться на балкон! Петипа, обернувшись, узнал нападавшего и успел увернуться. Крепко сжав в руке стилет, он стал выговаривать маркизу, что для настоящего француза недостойно нападать сзади, противника всегда нужно встречать лицом к лицу.

На справедливый упрек тот ответил:

— Хорошо. Я буду ждать вас утром со своими секундантами.

И назвал место встречи.

Дуэлянты расстались во втором часу ночи. Мариус задумался: кого же просить стать секундантом? Первым делом он бросился к товарищу по сцене. Однако тот хотя и вежливо, но категорически отказался. Тогда Петипа вспомнил о недавнем своем знакомце — ремесленнике из Бордо, поселившемся в Мадриде. Тот приехал в Испанию без гроша в кармане и, увидев на афише фамилию знакомого артиста, явился прямиком к нему. И с порога заявил, что он «мастер бильярдных шаров, желает заняться этим делом в Мадриде, но не имеет ни гроша на обзаведение». В это время у танцовщика было несколько сот свободных франков, и он, недолго думая, протянул их соотечественнику. Дело у того пошло, и он «приобрел в нем вполне преданного, на все для меня готового человека». Несмотря на поздний час, тот явился к другу по первому же зову.

Петипа рассказал ему о предстоящей дуэли и попросил стать секундантом. Получив согласие собеседника, дал ему подробные инструкции, как себя вести. А на рассвете, с трудом найдя экипаж, они отправились к условленному месту. Подъехав, услышали звук выстрела. Как объяснил им секундант противника, герцог д’Альба, это маркиз де Шабриане «пробовал свои пистолеты».

И тут вдруг подал голос секундант Петипа:

— Позвольте и нам исполнить то же.

Когда же Мариус выстрелил, он проявил находчивость, спокойно сказав:

— Я с удовольствием вижу, что вы по-прежнему бьете без промаха.

Видимо, эти слова напугали противника, лишили его хладнокровия. Появились шансы на благополучный исход поединка. Доказательством стали слова герцога д’Альбы:

— Прежде чем начать дуэль, я уполномочен предложить вам десять тысяч франков, если вы согласитесь немедленно покинуть Мадрид.

Гордость потомка воинственных галлов не позволила Петипа пойти на эту сделку. Он заносчиво заявил, что примет эти деньги лишь в том случае, если за каждый франк даст противнику по пощечине. Тот же от этих слов пришел в бешенство и закричал:

— Так на места! Я проучу вас как следует!

— Посмотрим, кто кого проучит, — последовал ответ.

Противники тут же заняли свои позиции. Первый выстрел, по дуэльным правилам, следовало сделать маркизу де Шабриане. Он прицелился, но пистолет дал осечку. Петипа предложил ему начать все сначала. Тот выстрелил снова, но промахнулся. Пуля же Мариуса разбила графу нижнюю челюсть.

Вслед за этим последовало объяснение. Молодой человек уверил своего противника, что не знает ту «знатную испанку», к которой воспылал страстью маркиз де Шабриане. Он посещал другую особу, имя которой назвать, конечно, не может. На том дуэлянты и расстались.

Но, несмотря на все предосторожности, сохранить в тайне историю этого поединка им не удалось. Новость стремительно облетела весь город, и задолго до начала очередного представления в театре в кассе уже не было ни одного билета. Зрители жаждали увидеть «героя» и еще до начала спектакля устроили ему небывалую овацию. Так продолжалось довольно долго: появление имени Мариуса Петипа на афише обеспечивало театру полный сбор.

Но в посольстве Франции, как вскоре выяснилось, историю с поединком на пистолетах артисту не простили. Танцовщика вызвали в полицию для допроса. Ему вменялось в вину участие в дуэли, каковые в Испании были запрещены. К счастью, нашелся расположенный к артисту агент, давший ему добрый совет на все вопросы отвечать одинаково: «нет». М. Петипа благоразумно последовал ему, и это избавило его от судебного разбирательства[93]. Однако карьере его в Испании, несмотря на успех у зрителей, пришел конец. Пришлось возвращаться во Францию.

Такова версия испанской одиссеи Мариуса Петипа, описанная им в «Мемуарах». Опираясь на текст, изданный в 1906 году, можно прийти к выводу, что скандальная история произошла в конце 1846 — начале 1847 года. На самом же деле события разворачивались по иному сценарию. Как пишет С. А. Конаев, «дуэль произошла почти сразу после приезда Петипа в Мадрид, не позднее середины сентября 1844 года, когда сведения о ней попали в немецкую прессу. Одно из самых ранних… сообщений встречаем в газете Augsburger Tagblatt от 23 сентября 1844 г.»[94]. Исследователь объясняет этот инцидент увлечением Мариуса юной Кармен Мендозой-и-Кастро, дочерью маркиза Вильягарсия, приведшим к неладам с законом. С. Конаев цитирует мюнхенскую газету Der Bayerische Eilbote от 4 октября 1844 года, где конфликт изложен в подробностях: «Двадцатилетняя дочь маркизы [В.] брала уроки танцев у господина Петипа; и тот воспользовался возможностью завести роман. Когда об этом узнала маркиза, она отказала Петипа от дома и даже хотела дать ему значительную сумму, чтобы он покинул Мадрид. Петипа, однако, становился все более навязчивым, так что граф Габриак угрожал побить его палкой. В ответ на это танцмейстер предложил пистолеты. Оба дуэлянта должны были отойти на двадцать шагов, а затем стреляться. Первым стрелял граф; но его пистолет дал осечку. Танцор предложил ему второй выстрел, и, пока граф заряжал пистолет, Петипа неторопливо прицелился, выстрелил и раздробил подбородок противника. Пуля проникла в шею, но ее вытащил искусный хирург. Спустя несколько дней танцор появился в балете»[95].

В январе 1847 года Петипа бежал из Мадрида со своей возлюбленной — той самой девушкой, из-за которой осенью 1844 года ему было отказано от дома и после этого он дрался на дуэли. О серьезности сердечной привязанности Мариуса свидетельствует письмо испанского посла во Франции маркиза Беналуа французскому министру внутренних дел Ш.-М.-Т. Дюшателю, обнаруженное С. А. Конаевым в Национальном архиве Испании:

«Париж 27 [января 1847 г.]

Господин министр,

Мадемуазель Кармен Мендоза-и-Кастро, дочь маркиза Вильягарсия, покинула Мадрид 10 сего месяца без согласия родителей, чтобы следовать во Францию с сеньором Петипа, танцором. Пользуясь любезностью Вашего Превосходительства, прошу не отказать в отдаче всех необходимых распоряжений о тщательном розыске девицы Мендоза-и-Кастро и помещении ее в надлежащее место до тех пор, как родители смогут забрать ее.

Мне передают, что сеньор Петипа путешествует под вымышленным именем и что он 14 сего месяца должен был выехать из Байонны в Париж, где его видели 23 числа на платформе железной дороги из Руана»[96].

Из французской столицы Мариус и Кармен «перебрались в Гавр, откуда уплыли в Англию, где, по отчетам полиции, находились до конца февраля. По возвращении во Францию пара скрывалась в „сельской местности“ возле Руана, где была обнаружена полицией, арестовавшей Кармен, согласно депеше от 13 марта 1847 г.»[97].

Из приведенных выше документов следует, что положение М. Петипа после его побега из Испании с возлюбленной было нелегким. Возникли осложнения с законом уже во Франции. Именно поэтому, по всей видимости, он и изменил дату своего рождения в паспорте. Так было легче остаться безнаказанным. Дальнейшие события доказали его правоту.

Глава V. Первые шаги в России

В конце 1846 года Петипа вернулся в Париж в подавленном настроении. После успеха в Мадриде он опять остался не у дел и вынужден был искать себе место. Мариус мечтал танцевать в Гранд-Опера, но там уже блистал Люсьен. Сам же он в исполнительском мастерстве значительно уступал старшему брату-премьеру. К тому же после «мадридской эпопеи» лучше какое-то время побыть в тени. Что же оставалось — провинция? Возможно, на какое-то время это неплохой выход из создавшегося положения, но многие театры оказались закрыты или испытывали значительные финансовые затруднения.

Со старшим братом они не раз обсуждали, как лучше всего поступить Мариусу. И вот однажды разговор зашел о попытке устроить карьеру в России. До Парижа доходили слухи о том, что в этой далекой огромной стране балет пользуется покровительством самого императора Николая I, щедро оплачивающего театральные постановки и гонорары зарубежных гастролеров. Пожалуй, самым ярким примером был успех на петербургской сцене Марии Тальони, чьи выступления в 1837–1842 годах принесли ей огромные доходы и ценные подарки. Так, как ей, в России платили не всем танцовщикам. Но многие артисты из Франции, вернувшись на родину, рассказывали о весьма достойном и стабильном вознаграждении за свое искусство. Почему бы не попытать счастья и Мариусу?

Люсьен вспомнил о своем старом знакомом — Антуане Титюсе[98], служившем в это время главным балетмейстером Императорских театров в Санкт-Петербурге. Они встретились в 1842 году, когда Титюс приехал в Париж в творческую командировку, и Л. Петипа многое рассказал ему о недавней премьере «Жизели»[99]. В следующем году балетмейстер поставил ее в России и сообщил коллеге об успешной премьере. Это послужило поводом обратиться к нему за помощью. Впрочем, на успех братья Петипа не очень-то надеялись.

Тем временем в Париже давали концерт сестры Фанни и Тереза Эльслер. Они пригласили Люсьена принять в нем участие, а тот, в свою очередь, порекомендовал им младшего брата. Вместе они придумали pas de quatre[100], в котором варьировались выступления сестер Эльслер и братьев Петипа, — они разбивались на пары и меняли партнеров. Выступление оказалось успешным, а вслед за ним пришло письмо от А. Титюса. Старый балетмейстер предлагал М. Петипа ангажемент в Санкт-Петербурге. Он должен был заменить там «весьма даровитого танцовщика» господина Эмиля Гредлю[101], возвращавшегося в Париж. Мариус с волнением читал это письмо: «Г-н Петипа, Его превосходительство г-н Гедеонов, директор Императорских театров, предлагает Вам ангажемент в качестве первого танцовщика с жалованьем десять тысяч франков и полбенефиса в год».

Петипа пишет в мемуарах: «Я немедленно ответил: „Согласен“»[102].

Время успешной работы А. Титюса в столице Российской империи давно прошло, его преследовали творческие неудачи. «Балет влачил довольно жалкое существование, — писал в „Хронике Петербургских театров“ в 1943 году театральный летописец А. И. Вольф. — Нового ничего не поставили…». Спустя два года, в 1845 году, в той же «Хронике…» этот автор сообщал читателям: «В балете продолжали фигурировать на первом плане второстепенные сюжеты… Балетные представления давались только по воскресеньям и посещались только присяжными балетоманами и обожателями юных сильфид…». Театральное начальство подумывало о том, чтобы расстаться с А. Титюсом. Поэтому директор Императорских театров А. М. Гедеонов[103] вряд ли бы стал прислушиваться к его мнению, особенно в таком важном вопросе, как приглашение в качестве первого танцовщика совершенно неизвестного в России артиста. Помог случай. Первая танцовщица Императорских театров Елена Андреянова[104], которой многие годы покровительствовал директор, осталась без своего постоянного партнера. Поэтому А. М. Гедеонов и поручил А. Титюсу послать приглашение М. Петипа и организовать с помощью парижского артистического агентства его отъезд в Россию.

Можно было бы подвергнуть сомнению правдивость столь счастливо сложившихся для Мариуса обстоятельств, но она подтверждена документально — статьей А. А. Плещеева[105], посвященной шестидесятилетию хореографической деятельности М. Петипа в Санкт-Петербурге: «Брат Мариуса Ивановича — Люсьен — был балетмейстером парижской Оперы. Он-то и рекомендовал его на петербургскую сцену через бывшего тогда в Петербурге хореографа Титюса. Последний предложил услуги Петипа директору театра Гедеонову, и судьба молодого артиста была решена»[106].

Первым делом он отправился в посольство Российской империи для оформления необходимых документов. Собрав же деньги на билет и текущие расходы, посетил знаменитого портного танцовщиков Гранд-Опера Наннона, у которого заказал модный костюм, чтобы выглядеть при встрече с будущим начальством респектабельно. Пройдясь по модным магазинам и приобретя аксессуары, решил, что теперь легко покорит русскую столицу. Однако он не учел, что климат в далекой России намного более суров, чем во Франции. Зато об этом подумала мать, напутствовав своего любимца следующим образом: «Дорогой сынок… хорошенько закутайся, чтобы у тебя нос не отмерз, ведь в России так холодно, что там на улицах жгут костры». На следующий день в Гавре, уже на борту парохода, взявшего курс на Санкт-Петербург, Мариус обнаружил в чемодане «целых три кашне, которые матушка положила туда из страха, как бы я не отморозил себе нос».

Волновался ли молодой танцовщик, глядя на исчезающие вдали берега родной Франции? Мемуары об этом умалчивают. Они полны юмористических зарисовок, уверенности в грядущем успехе. Но написаны они не молодым невысоким кареглазым мужчиной с вьющимися волосами, тридцати лет от роду, а умудренным жизнью и многолетним театральным опытом балетмейстером. Скорее всего, за маской благовоспитанности скрывалась растерянность артиста, неоднократно терявшего работу и заработок. Ведь на руках у него были лишь ангажемент и разрешение на въезд в Санкт-Петербург.

Стремясь убедить возможных читателей в том, что путешествие было «очень веселым», Петипа упоминает о своем знакомстве со «знаменитой артисткой, г-жой Вольнис[107]», так же, как и он, приглашенной в Россию. Как оказалось, «вместе с ней ехала ее тетушка, весьма толстая женщина, которую она взяла с собой в качестве костюмерши»[108]. Разница в положении двух актеров заключалась в том, что недавняя премьерша парижского театра «Жимназ драматик», в отличие от своего нового знакомого, имела контракт сроком на четыре года во французскую труппу Михайловского театра с обязательством «играть первые роли в водевилях и комедиях… с жалованьем в 35 000 франков»[109].

Наконец 29 мая 1847 года путешественники прибыли в Кронштадт, где должны были «предъявить свои паспорта, а затем пересесть на другое судно», доставившее их в таможню, находившуюся в то время на Гагаринской набережной[110]. День выдался жаркий, и Петипа, сняв головной убор, положил его рядом с собой на скамейку. Для таможенной проверки он открыл чемоданы — свой и, по просьбе госпожи Вольнис, ее. Начальник же таможни пояснил:

— Когда артисты приезжают к нам в Россию по приглашению впервые, мы вещи их не осматриваем.

В ответ на проявленную любезность Петипа поклонился своему собеседнику и протянул руку за картузом. Но его, увы, и след простыл. Пришлось ему обвязать голову платком. Видимо, эта неприятность показалась Мариусу мелочью. Путешественники спустились на пристань с намерением отправиться в рекомендованную капитаном гостиницу Клея, что на Михайловской улице[111].

Первым делом нужно было нанять извозчика. Их поблизости оказалось трое — все с экипажами под названием «гитара», в каждый из которых впряжена лошадь. Один из самых дешевых видов передвижения вызывал недоверие: в такой повозке едва могли поместиться двое путешественников. Если же намеревался ехать кто-то один, то для устойчивости лучше всего было сесть верхом на лошадь.

Один из извозчиков, видя растерянность приезжих, пришел им на помощь. Как пишет в мемуарах М. Петипа, «он сначала сел на свою „гитару“ верхом, а затем сбоку, на манер амазонки, наглядно показывая нам, как следует пользоваться этим экипажем, по поводу которого один англичанин как-то сказал, что дает десять тысяч франков тому, кто придумает что-либо еще более неудобное». Путешественники усадили госпожу Вольнис на одну «гитару», на другую же сел верхом Мариус, «обхватив руками необъятную талию тетушки г-жи Вольнис, чтобы та не упала». Вот так они и совершили свой триумфальный въезд в блистательный Санкт-Петербург[112].

Публика, гулявшая по Невскому проспекту, при виде столь живописной картины покатывалась со смеху. Французы на это не обижались — они смеялись в ответ до тех пор, пока не добрались до гостиницы.

На следующий день утром Мариус Петипа облачился во фрачную пару, повязал белый галстук и отправился представиться директору императорских театров господину Гедеонову. Тот немедленно принял артиста и был с ним очень любезен. Но контракт, заключенный тут же, 24 мая 1847 года, выдавал настороженность нанимателя по отношению к артисту. Он был заключен всего лишь на год, вместо обычных трех лет, «с условием возобновить оный контракт еще на 2 года буде пожелает того дирекция». Артист же обязывался в течение установленного срока «исполнять должность в качестве первого танцора и мимика». При этом он вынужден был согласиться с тем, что сумма жалованья указана в контракте условная: «ежегодно от осьми до десяти тысяч франков смотря по успеху моих дебютов, о которых может заключать одна лишь дирекция, с выдачей оного по равным частям по прошествии каждых двух месяцев и сверх того — полубенефис». Единственная сумма оговаривалась четко — восемьсот франков. Речь шла о путевых издержках, которые дирекция обязалась артисту возместить.

Сам же он думал о скорейшем дебюте. Поэтому и задал Гедеонову вопрос о предполагаемой дате своего первого выступления. Тот же огорошил ответом:

— Allez vous promenez[113].

Мариус напомнил директору, что тот сам его пригласил. Почему же, мол, не дает работать? Тот ответил, что «гулять» придется четыре месяца, и связано это с отпусками в театральном мире.

Но Петипа нужно было все это время на что-то жить, и он прямо сказал об этом Гедеонову. Тот воспринял это как должное и пообещал, что каждый месяц артисту будут выплачивать жалованье. Видимо, желая придать вес своим словам, спросил:

— Хотите аванс?

— Хочу, Ваше превосходительство.

— Двести рублей Вам хватит?

Мариус обрадовался такой щедрости и горячо поблагодарил директора. Тот же протянул ему записку в контору, в которой написал распоряжение о выдаче Мариусу Петипа аванса 250 рублей серебром[114].

Молодой артист рассыпался в благодарностях и вышел из театральной дирекции в приподнятом настроении, сказав себе: «Вот счастье-то! Это рай земной, да и только!» Ведь ему предстояло четыре месяца ничего не делать и при этом получать жалованье! Это было совершенно не похоже на то, что произошло с ним когда-то в Нанте, где Мариус во время выступления сломал ногу, а дирекция тамошнего театра удержала деньги за то время, что он вынужден был провести в постели. В мемуарах Петипа пишет, что «возблагодарил провидение, приведшее меня на гостеприимную русскую землю».

Мариус тут же поделился доброй вестью с матерью и отправил ей сто рублей, которые в то время, в пересчете на франки, были немалой суммой[115]. Оставалось наметить план действий на предстоящие четыре месяца. Ведь не мог же столь деятельный человек, как М. Петипа, ничего не делать в течение столь долгого срока.

Первым делом он отправился в расположенную рядом с гостиницей церковь святой великомученицы Екатерины — один из старейших католических храмов России, — чтобы возблагодарить Господа за столь щедрый полученный им дар. Этот храм, освященный 7 октября 1783 года в честь святой Екатерины Александрийской, покровительницы Екатерины II, к моменту появления Мариуса Петипа в Санкт-Петербурге имел уже множество прихожан, среди которых были и выдающиеся личности.

Часами молодой француз осматривал прекрасный город, впитывая его особую ауру, никого не оставляющую равнодушным. Он бывал в Императорском Эрмитаже, ездил на Острова и, конечно, посещал театры. Казалось, должен был мешать языковой барьер, ведь Петипа совершенно не знал русского. Но с удивлением для себя обнаружил, что в Санкт-Петербурге множество иностранцев. Они говорили на разных языках, в основном по-французски.

Это можно объяснить менталитетом образованных русских людей того времени. Отечественный историк, краевед и статистик Иван Ильич Пушкарев в труде «Описание Санкт-Петербурга и уездных городов С.-Петербургской губернии», вышедшем в свет в 1839–1842 годах и основанном на архивных документах и личных наблюдениях, так объяснял этот феномен: «К слабой стороне характера русских можно отнести пристрастие к иностранным языкам, особенно к французскому». Что же касается Петипа, для него это оказалось к лучшему. Он практически не страдал от незнания языка страны, в которую приехал работать.

Ему здесь нравилось буквально все. Особенно — величественное здание Санкт-Петербургского Большого театра, на сцене которого ему вскоре предстояло выступать[116]. В 1836 году театр был перестроен по проекту архитектора А. К. Кавоса[117]. Теперь зрительный зал насчитывал «пять ярусов лож и два бенуара…»[118]. Это было не просто «превосходнейшее здание в столице», в котором могли поместиться более двух тысяч зрителей[119]. В этом театре была одна из лучших сцен в Европе. И, что высоко оценил молодой француз, она оказалась идеально приспособлена для балетных спектаклей. Этот вывод подтверждает в воспоминаниях балерина Императорских театров Е. О. Вазем. «Благодаря глубине сцены, состоявшей из семи кулис, и вместительному шестиярусному зрительному залу поставленные в Большом театре спектакли выглядели эффектно, ибо театр представлял широкие возможности для использования перспективы»[120].

Но, любуясь прекрасными архитектурными ансамблями, восторгаясь коллекциями живописи и скульптуры, знакомясь с бытом и нравами имперской столицы, Мариус Петипа не забывал и о ежедневных упражнениях, необходимых для каждого артиста балета. К счастью, Театральное училище, где он мог тренироваться, находилось недалеко от гостиницы. Стоило лишь перейти Невский проспект, пройти немного до сквера, за которым возвышалось здание Александринского театра, возведенного в 1832 году по проекту Карла Росси[121], обогнуть его фасад — и взору представала Театральная улица[122], одна сторона которой зеркально повторяла другую. Здесь и находилось императорское Театральное училище, в залах которого он репетировал.

Летом здесь было пустынно. Зачастую в зеркале во всю стену отражалась лишь его стройная фигура. Взявшись рукой за «палку» (прикрепленный к стене круглый шест), он начинал экзерсисы — обязательный для поддержания формы танцовщика комплекс упражнений. Мариус с удовольствием разогревал мышцы и связки, варьируя позиции корпуса, положения рук и ног. После занятия, умывшись и немного отдохнув, он переодевался в новый, недавно заказанный в Париже костюм и отправлялся на прогулку по столичным улицам.

К этому времени у него разыгрывался аппетит, и танцовщик обязательно заходил в одну из рестораций, открытых его соотечественниками и выходцами из других европейских стран, которых было немало в Санкт-Петербурге. В любом из этих заведений можно было и пообедать за умеренную плату, и отведать нежнейшие десерты, ароматы которых доносились с улицы. Лучшим среди местных жителей заведением считалось кафе «Доминик»[123], открытое на Невском проспекте за несколько лет до приезда сюда М. Петипа. Здесь можно было отведать бульон, бифштекс, разнообразные закуски, а также сладости и напитки. Это кафе пользовалось популярностью благодаря удачному расположению, хорошей кухне и умеренным ценам (средний счет составлял около 40 копеек). К тому же в зале для посетителей можно было в спокойной обстановке просмотреть свежие парижские газеты, узнать новости, в том числе театральные. Частенько заходил М. Петипа и в кондитерскую Вольфа и Беранже на углу Невского проспекта и Мойки. Это был своеобразный клуб, который посещали многие писатели. Поэтому посетители, сидя за столиками, могли узнавать здесь о последних литературных новинках, что называется, «из первых рук».

Пребывание Петипа в Санкт-Петербурге омрачали лишь напоминания парижских портных и торговцев о его долгах. Он отвечал им вежливыми письмами с просьбой не сердиться, подождать с возвращением необходимых сумм, но их напоминания становились все более резкими, перемежаясь с угрозами обратиться за их взысканием к директору императорских театров господину А. М. Гедеонову. Впрочем, эти угрозы Мариус не воспринимал всерьез. Он был очарован прекрасным городом, старался узнать его как можно ближе, заводил знакомства с людьми искусства.

Всерьез же его заботили перспективы собственной карьеры. Он вновь и вновь мысленно возвращался к разговору с Гедеоновым, к его расспросам о выступлениях Мариуса в разных театрах. Молодой танцовщик, стараясь произвести на директора наилучшее впечатление, рассказал ему о своих успехах на сценах Бордо и Мадрида, о выступлении в Париже со знаменитыми сестрами Эльслер и Карлоттой Гризи. Упомянул он и о собственных постановках.

Когда же Гедеонов спросил, знаком ли ему балет «Пахита», Петипа с воодушевлением кивнул в ответ. Как же, о грядущей 1 марта 1846 года премьере в Гранд-Опера он слышал еще в Мадриде! А вернувшись в Париж, не раз ходил на спектакль, любовался танцами, особенно выделяя среди них качучу[124]. Здесь прослеживались мотивы известной новеллы Мигеля де Сервантеса[125] «Цыганочка» — о похищении цыганами маленькой девочки, с годами превратившейся в прекрасную девушку, о ее странствиях с табором и, наконец, о счастливом возвращении в родную богатую семью и воссоединении с любимым. Мариус смотрел «Пахиту» в парижской Опере не раз, даже кое-что зарисовывал, делал письменные пояснения. Многое из увиденного он запоминал, так как нечто подобное видел в других балетах. Чем же объяснить вопрос Гедеонова?..

Тот, улыбнувшись новичку, объявил, что планирует его дебют на императорской сцене именно в этом балете как партнера Елены Андреяновой. Петипа тут же выразил свой восторг по этому поводу, рассыпавшись в благодарностях. Не преминул он предложить директору и свои услуги балетмейстера, объяснив это знанием специфики испанского колорита, — ведь действие балета происходит в Испании, недалеко от Сарагосы. Гедеонов же ответил на это неопределенным «посмотрим».

Удача явно улыбалась молодому французу: его первые шаги в России оказались не только приятными, но и успешными. И все-таки он еще не чувствовал себя здесь своим, поэтому тянулся к общению с соотечественниками. Одна из неожиданных встреч на Невском проспекте чрезвычайно обрадовала Мариуса — с Анри Вьетаном, его бывшим однокашником по консерватории в Брюсселе. В мемуарах он упоминает об Анри как о «знаменитом впоследствии скрипаче».

Оказалось, что Вьетан работает в России с 1846 года, причем очень успешно. Кроме того, в качестве скрипача он стал солистом «Его Императорского Величества» и имел еще скрипичный класс в Театральном училище. Теперь друзьям детства предстояло встречаться по службе, что было приятно обоим. Правда, сотрудничество их оказалось недолгим: проработав в России семь лет, сочинив ряд пьес и Четвертый концерт, Вьетан вернулся в Париж, продолжив именно там активную концертную деятельность. Петипа же остался на берегах Невы…

Дни Мариуса проходили в трудах, неустанных занятиях для поддержания формы. Иногда он позволял себе развлечения. Любил, при хорошей погоде, отправиться на Острова, где так радовали взор летние дворцы, дачи, неброская северная природа. Порой, совершая пешую прогулку, он подходил к Каменноостровскому театру, где часто давал концерты дирижер Константин Лядов[126]. Слушая музыку, он невольно сочинял танцевальные композиции, с трудом сдерживая себя, чтобы тут же не исполнить их среди собравшейся публики.

Постепенно лето, перешагнув зенит, стало клониться к исходу. Эти дни обозреватель «Северной пчелы» называл едва ли не лучшими по сравнению с началом и серединой лета: «Теплые, без зноя, без грязи и ветра… По Неве, по каналам столицы, по разным дорогам, ведущим в Петербург из его мнимо сельских окрестностей, кое-где тянулись баржи и возы, нагруженные мебелью да разным домашним скарбом, — однообразная ежеосенняя картина возвращения в город с дач, где наслаждались природой, играя в преферанс и опоражнивая бутылки в летних кафе-ресторанах»[127].

Несмотря на кажущееся благополучие, Мариус понимал, что плата за гостиницу обходится довольно дорого. Поэтому, как и многие артисты, он снял квартиру — на Фонтанке, недалеко от Театрального училища. Так было и дешевле, и удобнее.

Недели за три до открытия сезона Петипа пригласили на беседу в кабинет директора императорских театров. Господин А. М. Гедеонов объявил артисту при встрече, что он должен начать репетиции балета «Пахита». Причем не только как исполнитель главной мужской роли Люсьена д’Эрвильи, но и, совместно со штатным балетмейстером месье Фредериком[128], — как постановщик спектакля.

Обернувшись к сидевшей на диване модно одетой даме, Александр Михайлович представил их друг другу. Оказалось, что это — первая танцовщица петербургского балета Елена Андреянова. Мариус, обрадованный только что услышанной новостью и знакомством с будущей партнершей, которой предстояло исполнить роль Пахиты, восторженно ей улыбнулся. Но она лишь холодно кивнула ему и, сказав несколько дежурных фраз, попрощалась и вышла из кабинета директора. Радость в душе артиста сменилась чувством растерянности. Он понял, что с этой дамой нужно быть начеку. И в то же время гордился тем, что ему выпала возможность показать себя талантливым танцовщиком и одновременно — балетмейстером. К слову, А. Титюса в это время в Санкт-Петербурге уже не было.

Глава VI. Занавес поднимается

Мариус Петипа понимал, что выбор А. М. Гедеоновым балета «Пахита» обусловлен не желанием показать сильные стороны нового танцовщика, а заботой о своей протеже — Елене Андреяновой. Безусловно талантливая, она заслуженно пользовалась славой первой танцовщицы Санкт-Петербурга и Москвы. В 1838–1842 годах, когда на сцене столичного Большого театра[129] царила несравненная Мария Тальони[130], именно на нее и другую талантливую выпускницу Театрального училища, Татьяну Смирнову[131], возлагались надежды отечественного балета. С одной стороны, выступления великой итальянской балерины были чрезвычайно полезны для Андреяновой. Как свидетельствует Р. М. Зотов[132], «увидя Тальони, она почувствовала все красоты искусства, до которого могла достигнуть… С этой минуты начал талант г-жи Андреяновой развиваться быстро и сильно»[133]. Но с другой стороны, молодой амбициозной танцовщице хотелось «царить» самой.

Случай представился лишь в 1842 году, когда вернувшийся из командировки в Париж Антуан Титюс воспроизвел балет «Жизель» на сцене петербургского Большого театра с Еленой Андреяновой в главной роли. Так она стала первой русской «Жизелью». По свидетельству Р. Зотова, справилась с этой ролью превосходно: «Давно мы не видели ничего лучше… этот балет, по созданию своему и вымыслу, выше сочинений г-на Тальони. Исполнение балета было прекрасное. Первенство принадлежит г-же Андреяновой. Эта прелестная танцовщица вполне утешает за отсутствием Тальони, а особливо в тех ролях, которые требуют силы, огня и игры. В первом акте она отлично выполнила сцену сумасшествия, а во втором первая ее минута после превращения в виллису была восхитительна»[134]. И, что очень важно, М. Тальони в этой роли не выступала.

Но иностранные танцовщики, наделенные талантом, продолжали покорять подмостки русской столицы. Оставаться в их тени Елена Андреянова не хотела. Возможно, поэтому в 1843 и 1844 годах, с сентября по декабрь, она предпочитала выступать в Москве. Театральная же дирекция всячески старалась сделать ее путешествие и пребывание в Первопрестольной максимально комфортными. По указу императора Николая I в ее паспорте появилась запись, согласно которой должностным лицам «показательницу сего, служащую при Императорских Санкт-Петербургских театрах первую танцовщицу Елену Андреянову… поставляется в обязанность… не токмо свободно и без задержки везде пропускать, но и всякое благоволение и вспоможение оказывать…»[135].

Успеха в Санкт-Петербурге и Москве Андреяновой, видимо, было мало. Тем более что недавно в Париже и Брюсселе с успехом прошли гастроли ее однокашницы и соперницы Татьяны Смирновой. Это не давало покоя Андреяновой, и она решила покорить Европу. Испросив в 1845 году бессрочный отпуск, отправилась за казенный счет выступать на сценах Германии, Франции, Британии и Италии. Надо отдать Андреяновой должное: ей везде сопутствовал успех, свидетельствовавший о заслуженном признании ее публикой и критикой одной из лучших европейских танцовщиц. Недаром крупный парижский критик Жюль Жанен[136] писал о том, что «ей аплодировали, как парижанке»[137].

И вот она снова дома. После отпуска готовилась вернуться на сцену и, без сомнения, вновь получить признание петербургской публики. Но Андреянова не знала, что за время ее практически двухгодичного отсутствия на императорской сцене многие зрители охладели к балету. Почему же так произошло? Однозначно ответить на этот вопрос сложно. По всей видимости, после гастролей многочисленных зарубежных кудесников танца наступило временное пресыщение. Объяснение этому явлению находим у критика Р. Зотова, в его рецензии на премьеру балета «Талисман», поставленного в январе 1847 года А. Титюсом на музыку Сезара Франка[138]: «Сперва публика до того присмотрелась к Тальони, что уже при представлениях с нею театр становился полупуст, а когда она уехала, все пружины, двигавшие дотоле этою страстью к балетам, вдруг ослабли и опустились… Есть прелестные танцовщицы, искусные танцоры, удивительный кордебалет, есть ежедневно распускающийся рассадник самых редких дарований — нет только в публике охоты смотреть на них. Единственным средством к возбуждению этой охоты было бы, может быть, сочинение новых занимательных балетов; но для этого нужен новый Дидло[139], новый Прометей, новый гениальный хореограф, а теперь такого, кажется, нет во всей Европе…»[140].

Андреянова переживала: все складывалось не лучшим образом. А тут еще заболел ее постоянный партнер Эмиль Гредлю, да так, что ему пришлось уволиться со службы. Танцовщице же хотелось, чтобы ее возвращение на императорскую сцену было не просто заметным — триумфальным. Поэтому она и обратила внимание на последнюю парижскую премьеру — балет «Пахита»[141]. Ей казалось, что стоит перенести это произведение на петербургскую сцену — и интерес публики вернется и к танцовщице, и к балету в целом.

Обдумав все, она уговорила А. М. Гедеонова вернуть Фредерика, уволенного за полгода до этого. И тот приехал в Россию во всеоружии, привезя с собой либретто и режиссерские наброски. Что же касается Мариуса Петипа, он, сам того не ведая, оказался в нужном месте в нужное время.

В постановке «Пахиты» (или «Пакиты», как называли спектакль в афишах, следуя французскому произношению) главенствовал, естественно, Фредерик, изначально определив Петипа на роль некоего подмастерья. Впрочем, особым талантом принятый вновь на службу хореограф никогда не отличался. В молодости был неплохим танцовщиком, но не более того. Сейчас же, возомнив себя подлинным мастером, на самом деле работал без вдохновения и зачастую отдавал артистам не понятные им распоряжения, им непонятные.

Несколько надменно держалась с партнером и Андреянова, сразу же установив дистанцию в общении. Видимо, скрытая обида и различие во взглядах на исполнительское искусство и побудили Петипа дать ей в мемуарах хлесткую оценку: «Она была уже не первой молодости и порядком публике надоела, хотя артисткой была даровитой и принадлежала к той же школе, что и г-жа Тальони». На самом деле Андреянова была на год моложе Мариуса и к тому же, пока он скитался по городам и весям, успела сделать блестящую карьеру как в России, так и в Европе. Тем не менее их свела судьба, и теперь вместе с другими артистами они должны были подготовить ни много ни мало — «большой спектакль».

Либретто П. Фуше и Ж. Мазилье написано по мотивам «Цыганочки» М. Сервантеса. Поскольку романтизму была близка тема цыганской свободы, бродяжничества по свету, этот сюжет уже не раз обыгрывался в театре. Но если у Филиппо Тальони в балете «Гитана» действие происходило в Шотландии, то история Пахиты, приближенная к современности, разворачивалась в Испании, в эпоху Наполеоновских войн. Рецензенты, оценивавшие постановку балета в Гранд-Опера, были в большинстве своем невысокого о нем мнения из-за устарелости ампирной[142] моды. Но для русского балета, явно отстававшего в то время от французского, эти «мелочи», как и сам хореографический стиль Мазилье, не имели решающего значения.

Напротив, русским артистам очень нравились испанские и цыганские танцы, особенно их восхищал танец в плащах — pas de manteaux, — который исполняли шестнадцать пар танцовщиц. Вот здесь-то и пригодился опыт Мариуса Петипа — его знание испанского фольклора, колорита, танцевальных движений. Демонстрируя их коллегам, режиссируя мизансцены, он настолько входил в роль, что заражал своим энтузиазмом и работоспособностью буквально всех. Казалось, он готов работать без отдыха с утра до вечера. И артисты с удовольствием разучивали под руководством французского танцовщика танец с веерами — pas d’eventails, сюиту бальных танцев времен Империи — гавот, контрданс, вальс…

Согласно воспоминаниям известного танцовщика Николая Легата, «молодой, красивый, веселый, одаренный, до конца дней своих закоренелый bon viveur[143], он сразу же завоевал популярность среди артистов. Душа компании, он всегда умел поддержать настроение, рассказывая различные истории, анекдоты и даже жонглируя, что особенно любил демонстрировать за столом»[144]. Фредерик же, какой-то вялый и погасший, все больше оставался в тени.

Гедеонов, присматриваясь к новичку, день ото дня проникался к нему уважением и доверием. Однажды, оценив его явные успехи в работе, директор спросил Петипа, не может ли он посоветовать еще какой-нибудь интересный, зрелищный французский балет. Тот, казалось, только и ждал этого вопроса. Он тут же вспомнил успешную отцовскую постановку «Фарфареллы», созданную по мотивам «Влюбленной дьяволицы» того же Мазилье. Порекомендовав этот балет директору императорских театров, Мариус не преминул рассказать ему и об успехах Жана-Антуана Петипа — балетмейстера лучших театров Брюсселя, Бордо и Мадрида. Эти слова имели подтекст: ему очень хотелось получить роль в ярком, зрелищном спектакле и обеспечить родителя хорошо оплачиваемой работой в Санкт-Петербурге. Не забыл он, конечно, и о протеже Гедеонова — Елене Андреяновой. Как он уверил Александра Михайловича, ей очень подходит роль героини — соблазнительной девы ада, отправившейся вместе с героем в путешествие по экзотическим странам.

Директор, не имея больше никаких идей, касающихся постановки балетов, отнесся с должным вниманием к предложению нового танцовщика. Петипа-отцу было отправлено приглашение работать на русской столичной сцене в должности балетмейстера, а также высказана просьба привезти ноты, эскизы костюмов, декораций и т. п.

Репетиции тем временем шли по плану. А в августе в постановочной части началась подготовка к новому сезону. Приводили в порядок костюмы, обувь, шляпы, парики, перчатки… Если же что-то пришло в негодность, выделялись деньги, и немалые, для пошива новых моделей. Костюмеры, как обычно, к премьере не успевали — зачастую им приходилось работать сверхурочно…

Несмотря на цейтнот, в котором находился театральный люд, за две недели до открытия сезона были напечатаны афиши: «В непродолжительном времени балетными придворными артистами представлен будет в первый раз: ПАХИТА. Большой балет в 3-х действиях и 3-х картинах соч. гг. Мазилье и Фуше, поставленный на здешнюю сцену гг. Фредериком и Петипа; музыка соч. г. Дельдевеза и инструментована вся для оркестра г. К. Лядовым; новый галоп его же соч.; новые декорации 1 и 2 действия г. Журделя; 3 действия — г. Вагнера, новые костюмы г. Матье. В оном балете ангажированный к здешним театрам танцор г. Петипа для первого дебюта будет играть роль Луцияна [впоследствии героя стали называть Люсьеном]. Роль Пахиты будет играть г-жа Андреянова в первый раз по возвращении ея из-за границы».

Балетоманы с нетерпением ожидали премьеры. Недавняя постановка «Пахиты» в Гранд-Опера, весть о которой дошла до Санкт-Петербурга, разожгла к ней интерес, к тому же многим хотелось увидеть давно не появлявшуюся на столичной сцене Елену Андреянову. А тут еще заявлен новый партнер танцовщицы — никому не известный в России Мариус Петипа. Поэтому вечером 26 сентября 1847 года театр был полон. Зал замер в ожидании. Интригу усилило появление в царской ложе императора Николая I. Спустя минуту-другую в наступающей темноте стал медленно подниматься занавес…

Оказалось, что вниманию зрителей представлен спектакль «нового направления», в котором зрелищность важнее содержательности. С первых минут действа радовала глаз цветущая весна в горах Сарагосы. Лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь туман, освещали долину, в дальнем конце которой высился замок французского генерала графа д’ Эрвильи.

Недалеко от него расположилась палатка цыган. По узкой тропинке спускались в долину ее обитатели, и следом за ними — предводитель табора Иниго (Фредерик) со своим юным слугой. Оглядываясь по сторонам, он пытался найти взглядом лучшую танцовщицу — Пахиту (Андреянова), — в которую был без памяти влюблен. Но девушки нигде не было, и он отправился на ее поиски. Когда же наконец цыган нашел ее, то осыпал упреками. Но красавица не реагировала — она полностью была погружена в свои воспоминания. Видя это, Иниго приказал всем, кроме Пахиты, удалиться. Оставшись с ней наедине, он пытался признаться ей в любви, но та отвергла ухаживания, дав понять, что не испытывает к предводителю табора никаких чувств.

Спустя некоторое время цыгане вернулись, а вместе с ними пришел губернатор провинции Сарагоса со своим другом — французским генералом графом д’ Эрвильи — и его сыном Люсьеном, роль которого исполнял Мариус Петипа. Губернатор попросил цыган станцевать в честь благородных гостей из Франции.

Цыганский барон приказал Пахите исполнить танец. Но она ответила отказом. Иниго в гневе замахнулся на нее, однако Люсьен остановил главу табора, и тот вынужден был отступить. Молодой граф обратил внимание на необыкновенную красоту и благородство девушки и влюбился в нее с первого взгляда. Она же, в благодарность за защиту, начала танцевать для Люсьена и знатных гостей. К ней присоединились другие цыгане.

Праздник на сцене открылся pas de trois в исполнении Т. Смирновой, А. Яковлевой и Х. Иогансона. Классическим, до сих пор сохранившимся в репертуаре Мариинского театра благодаря филигранной отделке каждого па. Фантазия хореографа, вызвавшая к жизни разнообразие декоративных поддержек, красоту сольных и общих танцев, вызвала восхищение всех зрителей. Критик Р. Зотов так оценил постановку балета и выступления артистов: «Давно мы не видели такого прелестного и так хорошо исполненного танца… Мы заметили в первый раз скачки, глиссады на одной ножке, в то время как другая поднята. Это чрезвычайно трудно, и притом надобно удивительно много искусства и грациозности, чтобы он не показался смешным или, по крайней мере, странным»[145].

Но это было только начало. Подлинный восторг у зрителей (как еще недавно и у танцовщиков) вызвал pas de manteaux, в котором шестнадцать пар, облаченных в костюмы матадоров, словно играли развевающимися плащами. Причем в мужских партиях выступали танцовщицы-травести! Этот зажигательный танец пришлось не раз исполнять на «бис» — настолько он полюбился балетоманам. «Если бы весь балет состоял только из этого па…, — отмечал критик „Северной пчелы“, — и тогда публика, вероятно, наполняла бы всякий раз театр… И как удивительно он исполнен! Что за прелестное собрание головок? Будто выскочили из картин Греза[146]»[147].

После праздника Пахита осталась одна. Она достала медальон, который хранила с детства. В нем — портрет человека, черты которого она никак не могла вспомнить. Раздумья постепенно утомили девушку, и она погрузилась в сон. В нем она увидела себя на балу во дворце среди придворных, но главное — рядом с ней оказался прекрасный Люсьен. В это время какой-то цыганенок украл у нее медальон.

Она открыла глаза, и рядом тут же появился Люсьен. Он хотел признаться Пахите в любви. Но влюбленные не заметили, что за ними наблюдал Иниго. Когда Люсьен ушел, цыганский барон приказал слуге отправиться домой для приготовления ужина. Сам же Иниго затеял убийство Люсьена. Пахита, почуяв опасность, тайком стала наблюдать за цыганским бароном и его прислужником. Она устремилась вслед за цыганенком, чтобы предотвратить убийство возлюбленного.

Тем временем слуга Иниго, готовя ужин в доме, старался выполнить поручение хозяина. Услышав шум за дверью, он открыл ее и, увидев страшную маску, упал в обморок, уронив украденный медальон. А за маской спряталась Пахита. Она подобрала медальон и скрылась.

Следом за ней пришли Люсьен и Иниго. Пока юный граф осматривал жилище, коварный цыганский барон тайком добавил яд в бокал с вином, предназначенный для гостя. Пахита все это видела, и, когда Иниго предложил Люсьену выпить вино, девушка постаралась обратить их внимание на себя, сделав вид, что только вошла. Граф, увидев возлюбленную, обрадовался, а Иниго попытался ее выпроводить. Тогда Пахита начала танцевать, лишь бы остаться в комнате. Используя удобный момент, чтобы отвлечь Иниго, она рассказала Люсьену о коварном плане цыганского барона. Кульминацией драматического действия балета стала сцена, где она, спасая возлюбленного, подменила стакан с отравленным вином.

Иниго, не подозревая об этом, поднял тост за графа, и оба выпили вино. Цыган, в полной уверенности, что его план удался, пустился в пляс вместе с Пахитой. Но ноги Иниго начали заплетаться, веки слипаться, его то и дело бросало в жар. Шатаясь и теряя силы, он с трудом добрался до стула и лишился чувств. Влюбленные же тем временем благополучно покинули жилище.

В разгар светского раута в замке графа д’Эрвильи в зал вбежали Люсьен и Пахита и рассказали собравшимся об опасности, которой им удалось избежать. Молодой граф в присутствии всех поблагодарил Пахиту за спасение. А генерал увидел на шее у девушки медальон со знакомым образом и понял, что перед ним — изображение его погибшего брата. А это значит, что Пахита — его пропавшая дочь. Люсьен тут же попросил руки девушки, ведь теперь, когда выяснилось, кто она, влюбленные могли соединить свои сердца.

Бал продолжился в честь помолвки Пахиты и Люсьена. В костюмах цветов на сцену вышли тридцать две воспитанницы Театрального училища. Они исполнили pas de fleurs[148]. По мнению критика Р. Зотова, ради него «надобно бы было ходить всякий день в театр — опять высокая поэзия! Опять прелестные, удивительные группы и картины! Опять изумительные блеск и роскошь!.. Но венком всего балета, всего вечера и всего танцевального искусства был потом pas de folie[149]. Что тут делала г-жа Андреянова… недостает слов!.. Едва взгляд успевал ловить самые трудные па и позы. Никогда еще г-жа Андреянова не была так изумительно хороша! Это была сама Терпсихора! Публика пришла в такой восторг, что многие начали даже кричать bis и фора!..»[150].

Восторженная рецензия известного театрального критика всколыхнула интерес к балету среди столичных балетоманов. Р. Зотов настаивал, что «постановка и успех „Пахиты“ будут новою эрою для существования нашего балета, а то о нем совсем было забыли. Теперь он восстал с новым блеском, с новой славою и, верно, надолго сохранит их»[151].

Похвала раздавалась по адресу самого произведения, сценографии и артистов — в первую очередь Е. Андреяновой. И успех постановки оказался закономерным. Хотя, что касается Петипа, роль его как хореографа была пока невелика. Воссоздавая вместе с Фредериком замысел Мазилье, он вносил в область танцевальных решений лишь небольшие изменения. Прежде всего это относилось к сольным и массовым испанским танцам. Р. Зотов вспомнил о нем только в конце статьи, да и то лишь как о танцовщике: «Что сказать теперь о дебютанте? Он танцевал в pas de folie и el haleo, следственно в двух характерных танцах. Легкость и сила в нем удивительные, но мы подождем будущих его дебютов в танцах благородного и серьезного рода и тогда отдадим о нем подробный отчет; теперь же видели, что это прекрасное приобретение для нашей труппы, потому что при большом даровании все роли хороши»[152].

Последнее замечание критика, судя по всему, вполне разделял император Николай I. Одобрение он выразил по-царски, передав для молодого артиста ценный подарок. В мемуарах М. Петипа есть такие строки: «Через неделю после этого моего дебюта мне было передано кольцо с „маркизой“, украшенное рубином и восемнадцатью бриллиантами. Этот первый пожалованный мне подарок я и доселе бережно храню как драгоценнейшее воспоминание»[153].

А за два дня до этого у Мариуса Петипа состоялась трогательная встреча с отцом, приехавшим в Санкт-Петербург к новому месту службы. Контракт на три года был подписан с ним еще в Париже, а 22 октября А. М. Гедеонов распорядился принять его к исполнению, выдав артисту «условленные по 8-му параграфу вояжные деньги»[154]. С этого дня Ж.-А. Петипа стал обучать воспитанников старшего танцевального класса в Театральном училище. Его же сын, Петипа-младший, приступил в это время к репетициям двух возобновляемых в театре балетов — «Пери» и «Жизель». Жизнь артистов — молодого и старого — стала налаживаться.

Глава VII. Явление «Сатаниллы»

Успешный дебют Мариуса Петипа на столичной сцене придал ему уверенности в собственных силах. Он помнил, как заинтересовался А. М. Гедеонов его рассказом о постановке «Фарфареллы», созданной Петипа-старшим по мотивам балета Мазилье «Влюбленная дьяволица». Молодому человеку очень хотелось тоже выступить в роли создателя спектакля, но пока к нему присматривались, изучали его возможности. И он, понимая это, рад был положению танцовщика. Да, он не так хорош в классическом танце, как старший брат Люсьен, но в мимических ролях и характерных танцах ему, пожалуй, нет равных на петербургской сцене. Об этом свидетельствуют и аплодисменты зрителей, и восхищенные взгляды коллег. И все это не случайно: в его исполнительской манере видны рыцарственная галантность, скульптурная пластика поз и пафос классической школы Вестриса, сохраняющий изящество движений даже в драматических сценах, когда, казалось бы, главное для танцовщика — передать кипение страстей. Именно поэтому Петипа-младшего часто отмечали критики, хотя рецензенты, как правило, больше писали в то время о танцовщицах.

В театре шла подготовка к возобновлению балета «Пери»[155]. Теофиль Готье[156], автор либретто, развивал тему стремления романтического героя к идеалу: «Земля, олицетворенная Ахметом, простирает руки к небу, которое нежно взирает на него лазоревыми очами Пери»[157].

Этот балет танцовщик вполне мог видеть в Париже в 1843 году, где главные роли исполняли его брат Люсьен и Карлотта Гризи. Для нее Т. Готье и написал восточную сказку о Пери, взяв за основу поэтический цикл Виктора Гюго[158] «Ориенталии» (1828). Да и сам Мариус исполнял когда-то в Бордо роль Ахмет-паши в этом балете. Поэтому он был готов предложить партнерам по сцене решение ряда мизансцен — выразительное и удобное для исполнения.

«Пери» была поставлена и на сцене Большого театра Санкт-Петербурга — Фредериком в 1844 году. Главные роли тогда исполняли Андреянова (Пери) и Иогансон[159] (Ахмет-паша). Но, судя по откликам прессы, этот балет не слишком впечатлил зрителей. Даже Р. Зотов, в большинстве случаев поддерживавший дирекцию императорских театров и созданные по ее указанию постановки, высказался об этом спектакле довольно сдержанно: «Вот и „Пери“! Что о ней сказать? Разумеется, прекрасно. Тут есть все. Прелестные танцы, группы. Поэзия, фантастический мир: чего же еще для балета? Занимательности? Драматического интереса? — На что? „Потанцевали, разошлись, как будто делом занялись“». И все же критик высоко оценил выступление примы: «…Андреянова была превосходна, очаровательна. Мы были в восторге от нее! Каждое ее движение было прелестно! Она увлекала, изумляла…»[160].

Но Андреянова вскоре уехала на гастроли за границу, и балет какое-то время на петербургской сцене не ставили. Однако в 1846 году его возобновили с Анастасией Яковлевой[161] в главной роли, мотивируя это тем, что, дескать, декорации и костюмы не успели себя окупить. Эта попытка оказалась неудачной: после нескольких спектаклей театральное начальство вынуждено было снять этот балет с репертуара из-за прохладного отношения к нему зрителей. И вот теперь дирекция решила вдохнуть в него новую жизнь. К одной из своих любимых ролей возвращалась Андреянова. А роль Ахмет-паши поручили Мариусу Петипа.

Она подходила ему как нельзя лучше. Казалось, сама природа наделила танцовщика данными для страстного героя-любовника или для романтика, ищущего утешения в грезах и волшебных сновидениях. Неудивительно, что в романтическом pas de deux[162] с Пери в первом действии его Ахмет-паша волнующе и поэтично выражал стремление к недостижимой мечте. Но, видимо, не все зависело от артистов. Балет «Пери» не занял почетного места в репертуаре театра.

Спустя почти месяц после возобновления балета на сцене Большого театра М. Петипа дебютировал в «Жизели». Удивительные порой бывают в жизни параллели! За пять лет до описываемых событий Люсьен Петипа показывал в Париже А. Титюсу этот балет. А теперь его младший брат Мариус, делавший в качестве исполнителя первые шаги на петербургской сцене, танцевал вместе с первой русской Жизелью Еленой Андреяновой.

Афиша гласила: «23 ноября дана будет в 1-й раз по возобновлении: „Жизель, или Вилисы“, фантастический балет в двух действиях, соч. гг. Коралли и Теофила Готье; поставленный на здешнюю сцену балетмейстером г. Титусом; музыка соч. А. Адана, декорации и машины Роллера, новые костюмы Матье». Выделялось набранное крупными буквами жирным шрифтом сообщение: «Роль Жизели будет играть г-жа Андреянова». Имена остальных исполнителей были набраны более мелким шрифтом: «В первый раз будут играть роли: графа Альберта — г. Петипа, герцога — г. Спиридонов, Ганса — г. Фредерик, Мирты, повелительницы виллис, — г-жа Никитина». Ниже сообщалось: «Г. Вьетан, первый скрипач двора Его Императорского Величества, будет играть соло на альте». Таким образом, судьба свела в одном спектакле на берегах Невы бывших однокашников брюссельской консерватории!

Разбуженный в Санкт-Петербурге интерес к балету набирал силу. С особым нетерпением ждали возвращения «Жизели» — ведь за минувшее после гастролей Марии Тальони время ничего лучшего на отечественной, да и европейской сцене, не появилось. Балетоманы ждали чуда: в танце, музыке, сценографии…

Но оно… не произошло. Пресса откликнулась на возобновленный спектакль кратко, без особых эмоций. Газета «Северная пчела», правда, сообщала, что балет прошел «прекрасно», а Андреянова была удостоена нескончаемых аплодисментов и вызовов. Об Альберте в исполнении М. Петипа рецензент даже не упомянул, что можно объяснить обычной для того времени традицией не замечать танцовщиков-мужчин, выделяя только женщин. Словно в подтверждение этого корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» писал несколько лет спустя: «В балетах настоящего времени хореографическая часть основана на танцовщицах, мужчины принимают в танцах сравнительно незначительное участие»[163].

Скорее всего, Мариус был осведомлен об этой «традиции». Но замалчивание его имени, несомненно, его задевало, ведь с ролью он справился очень хорошо. Правда, замечал, что партнерша, Елена Андреянова, его недолюбливает. Во внешне почтительном отношении Петипа к себе она чувствовала скрытую иронию. Поэтому и высказывала при случае разочарование в том, что у него не слишком отточены классические па. Но когда она видела его в пантомиме, испанских танцах, не могла не оценить актерское мастерство танцовщика и волей-неволей прощала имевшиеся у него погрешности. Вот так они и танцевали вместе — в «Пахите», «Пери» и «Жизели».

Несмотря на ежедневную занятость, Мариус сумел все же принять участие в бенефисе французской актрисы Л. Майер на сцене Михайловского театра. Несомненно, он хотел лишний раз продемонстрировать свое искусство перед сильными мира сего, к тому же поддержать соотечественницу. В те годы представителей высшего общества, да и людей попроще, охватила страсть к цветам. Им приписывали тайные значения, и в моду вошел «язык цветов», зачастую помогавший влюбленным. Не отставали и служители театра: в этот вечер в первом отделении давали популярный водевиль «Букет живых цветов». Среди действующих лиц радовали глаз Сирень и Жимолость, Камелия, Нарцисс, Незабудка, Васильки, Маргаритки, Мак… Позже тема цветов найдет отражение в балете М. Петипа «Голубая георгина».

Но для него зимние месяцы 1847–1848 годов были заполнены не только выступлениями на сцене. В феврале 1848 года, спустя непродолжительное время после своей премьеры в «Пахите», он, совместно с отцом, поставил балет Жозефа Мазилье «Сатанилла, или Любовь и ад»[164], в основу либретто которого положен фантастический роман французского писателя Жака Казота[165] «Влюбленный дьявол» (1772).

«Сатанилла» восходила к традициям романтического балета. Образ героини олицетворял демоническое существо, посланное на землю адом с целью соблазнить графа Фабио. Но случилось невероятное: Сатанилла влюбилась в него и ценой своей жизни спасла графа. Напряженная драматическая интрига способствовала стремительному развитию действия, а организовывал и решал его танец. Дочь ада, приняв облик пажа, следовала за Фабио, отправившегося спасать свою невесту Лилию от корсаров. Девушку хотел купить на восточном базаре визирь Осман. Но, раздираемая муками ревности, Сатанилла все же пришла на помощь Фабио и, следовательно, его невесте. В облике баядерки она стала отвлекать внимание визиря танцами.

Отец и сын Петипа, приступая к постановке балета, сразу же определили круг обязанностей каждого: старший работал с кордебалетом и корифеями, младший же ставил танцы и мимические сцены солистов. Мариус, как ни старался найти творческий контакт с исполнительницей главной роли Е. Андреяновой, чувствовал ее холодность и отчужденность. И все же он способствовал тому, что танцовщица смогла в итоге передать психологическую драму своей героини. Недаром даже спустя полтора десятилетия после петербургской премьеры один из критиков, сетуя на бессодержательность новейших балетов, писал, что «Сатанилла» — это «единственный балет из всех, идущих в настоящее время на нашей сцене, в котором мысль и драма не принесены в жертву исключительно танцам»[166].

…Слухи о постановке нового балета быстро распространились среди столичных балетоманов. Они ждали нового праздника искусства, и спустя три месяца появилась премьерная афиша: «Во вторник 10 февраля на Большом театре… В первый раз в пользу г-жи Андреяновой Сатанилла, или Любовь и ад (Le diable amoureux). Большой пантомимный балет в 3 д. и 7 карт. гг. Мазилия и Сен-Жоржа, поставленный на здешнюю сцену гг. Петипа 1 и 2». Внимание публики обращалось на то, что «все танцы сочинены ими вновь». Скорее всего, постановщики использовали танцы шедшей в Мадриде «Фарфареллы», опиравшейся на балет Мазилье «Влюбленная дьяволица».

Когда же наступил день премьеры, театр, как и следовало ожидать, был полон. В зале присутствовали августейшие особы и придворные. Спектакль открыла увертюра М. Глинки[167] к опере «Жизнь за царя»[168]. После нескольких арий, исполненных итальянскими певцами, начался новый балет, столь многими ожидаемый.

И ожидания эти были вполне оправданны. Премьера прошла с большим подъемом и вызвала энтузиазм среди публики и критиков. Ф. Кони[169] в журнале «Репертуар и Пантеон» назвал «Сатаниллу» одним из «прелестных вымыслов фантазии, которые со времен Дидло и старика Тальони почти вовсе не появлялись на европейских сценах»[170]. Высоко оценил критик и искусство исполнителей, прежде всего Е. Андреяновой в роли героини: «Ее природная живость, быстрота и ловкость движений, подвижное, выразительное лицо и в особенности увлечение, с которым она вообще исполняет все свои роли (и которое здесь обнаруживается во всей своей силе), — придали этому характеру жизнь и колорит, увлекательный и вместе с тем поражающий»[171].

О Мариусе Петипа, выступившем в роли Фабио, критик писал как об артисте, в котором есть «неоценимое достоинство: он старается передавать балетные характеры просто и естественно, без особенно сильной жестикуляции и форм, искони сохранившихся по театральным преданиям… Лицо Петипа выразительно, и он мимикой дополняет то, что отвергает в пластике»[172]. Высоко оценил рецензент и исполнение Петипа-отцом роли Ортензиуса: «В нем виден ловкий и опытный артист, комик благородный, не позволяющий себе ничего лишнего на потеху невежеству, но умеющий быть забавным без фарса, одной тонкой иронией и простодушием»[173]. Видимо, не зря подчеркивал Мариус Петипа в мемуарах, что его «отец исполнял в нем [в спектакле] роль наставника и имел большой успех».

Хвалебных отзывов критики удостоилась и сценография спектакля. Особенно рецензенты выделяли декорации, созданные «магом и чародеем» декорационного искусства А. Роллером[174]. Последователь немецкого романтизма с его приверженностью к экзотике Востока, этот театральный художник и механик, приехав в Россию, как нельзя лучше угодил русским имперским вкусам. Главным его достоинством было непревзойденное умение придумывать и воплощать на сцене настоящие чудеса. Одно из главных — световые эффекты. Для воссоздания набирающего силу рассвета, всегда поражавшего зрителей, он, например, использовал реостат[175].

В «Сатанилле», как подчеркивал Ф. Кони, художник придумал освещение сцены свечами, которые «тухнут и зажигаются по мановению волшебства… Но самая чудная и поразительная картина — это декорация ада. Здесь Роллер соединил оба свои таланта, как машинист и декоратор, и, кажется, превзошел самого себя… Это дивная, живая, движущаяся картина подземного царства, которая невольно поражает душу и овладевает воображением. Это фантастические птицы и змеи, вьющиеся по воздуху, это реки кипучей лавы… именно таковы, как их может только создать фантазия поэта и передать кисть такого художника, каков г-н Роллер. Честь и слава ему!»[176]

Посвятил хвалебные строки Ф. Кони и Константину Лядову, оркестровавшему, как утверждал критик, балет и сочинившему для него примерно треть музыки: «…номера его, по свежести и оригинальности, едва ли не лучшие во всем балете. Г-н Лядов — одно из замечательнейших русских музыкальных дарований…»[177]. Существует, правда, точка зрения, что эта заслуга принадлежит его старшему брату, А. Н. Лядову[178], в 1847 году назначенному дирижером оркестра Санкт-Петербургского балета. Драматический актер императорской труппы A. A. Нильский[179] писал в книге воспоминаний, что авторство принадлежало именно Константину Николаевичу Лядову, а дело обстояло таким образом: «Директор театров A. М. Гедеонов в 1848 году торопился постановкою нового балета „Сатанилла“, в котором главную роль исполняла Андреянова, его фаворитка. Балет был уже совсем готов: сделана обстановка, декорации, срепетованы танцы и сцены; недоставало только оркестровых нот, заказанных в Париже. Задержка их была слишком продолжительна: дирекция чуть ли не каждый день посылала в Париж запросы, а оттуда отвечали отсрочками. Гедеонову вся эта переписка так надоела, что он призвал к себе К. Н. Лядова и попросил его немедленно оркестровать весь балет по одной партитуре для первой скрипки, пообещав его за это хорошо наградить. Лядов взялся за этот огромнейший труд и, к изумлению Александра Михайловича, в несколько дней одолел его блестящим образом. Он сделал такую оркестровку, что до сих пор она считается лучшею в музыкально-балетном репертуаре…»[180].

И все же вершиной «Сатаниллы», явившейся зрителям в то время, когда интерес к балету в Санкт-Петербурге угасал, стали, наряду с сильными драматическими сценами, танцы. Порой в постановке встречались и дивертисментные номера, недостаточно связанные с сюжетной основой, но они были так хороши, что вызывали восторг у зрителей. По признанию Р. Зотова, особый всплеск эмоций «произвела мазурка в четырнадцать пар, где мужчинами были также самые миловидные из наших корифеек… прелестнейший танец, который то же, что pas de manteaux в „Пахите“». Он рассказывал о том, как одобрительно принята была «живая, огненная тарантелла, в которой видишь все жгучие страсти юга», о том, как «невольницы танцуют прелестное pas de châle» и т. д.[181]

Первые опыты М. Петипа-хореографа на петербургской сцене — «Пахита» и «Сатанилла» — оказались успешными, хотя не следует забывать, что он ставил эти балеты не целиком, а только некоторые танцы. И все же в лучших сценах он сумел достичь и содержательности, и психологической глубины хореографического действия. Одновременно с этим молодой постановщик нашел средство для создания «великолепного спектакля», иными словами, зрелища, в ходе которого пестро, темпераментно и изысканно сменяли друг друга сольные номера и массовые ансамбли. Свои находки, как россыпь драгоценных камней, он берег и тщательно сохранял, невзирая на некоторые противоречия. Собственно, в их столкновении и борьбе и будет протекать почти вся дальнейшая жизнь М. Петипа-хореографа. Пока же он — молодой танцор, ревностно исполняющий свои обязанности в театре. Но если позволяют обстоятельства, обязательно старается заявить о себе как о хореографе.

Так закончился первый сезон Мариуса Петипа в России. Им с отцом полагался заслуженный отпуск, и логично было бы провести его на Родине, во Франции. Но еще в феврале там разразилась буржуазно-демократическая революция. Ее задачами было установление гражданских прав и свобод. В результате народных волнений 24 февраля 1848 года от престола отрекся некогда либеральный король Луи-Филипп I, и в стране была провозглашена Вторая республика. В дальнейшем ходе революции, после подавления социал-революционного восстания в июне 1848 года, президентом государства был избран племянник Наполеона Бонапарта Луи-Наполеон Бонапарт.

События во Франции стали искрой, разжегшей пламя либеральных восстаний во многих государствах Западной Европы. Слухи оттуда доходили тревожные, особенно из Парижа. Русская власть была взволнована происходящим и, как это часто бывает, переусердствовала, запретив своим подданным и тем, кто жил и работал на территории Российской империи, переписку, даже с родственниками. Учитывая все эти обстоятельства, отец и сын Петипа остались на лето в России.

Многие петербуржцы, в особенности состоятельные, предпочитали проводить лето за городом, на дачах. Среди них было немало заядлых театралов, зазывавших французских артистов в гости. И те часто принимали приглашения, гостили у поклонников, развлекая их рассказами и выступлениями. В один из таких беззаботных летних дней Мариус, незадолго до этого перешагнувший тридцатилетний рубеж, познакомился с очаровательной модисткой Терезой. Вспыхнул роман, имевший в дальнейшем приятные последствия.

Глава VIII. Успех и неприятности московских гастролей

А. Г. Гедеонова и его помощников волновало состояние дел в московских императорских театрах: они явно не оправдывали затрачиваемых на постановки средств. Это касалось и балетной труппы, где не хватало первых исполнителей. Поэтому время от времени начальство отправляло на гастроли в Первопрестольную своеобразный «десант», состоящий из лучших столичных артистов, заслуживших признание публики и критики. Осенью 1848 года в его состав вошли Е. Андреянова и оба Петипа — отец и сын. Они должны были представить вниманию театралов «Пахиту» и «Сатаниллу», а открыть выступления «Жизелью».

Вскоре после их приезда в Москву выяснилось, что дирекция императорских театров пригласила выступать в Санкт-Петербурге прославленную танцовщицу Фанни Эльслер. Узнав об этом, Мариус загорелся идеей встретиться с ней, надеясь, что госпожа Эльслер не забыла об их совместном выступлении в Париже. Правда, тогда он был лишь начинающим артистом, зато сейчас — первый танцовщик на столичной сцене! Это давало ему надежду на партнерство с выдающейся балериной. Стремление выступить с ней еще больше усилилось после публикации «Санкт-Петербургских ведомостей», в которой сообщалось о появлении знаменитости, ставшем важным событием для столичных балетоманов: «Ее встретили, как и подобает встречать европейскую знаменитость. Она явилась к нам, озаренная славой, огромная молва уже успела протрубить об ней чуть не во всех частях света. Она собирала рукоплескания, цветы, стихи, серенады, золото… Теперь она приехала на холодный север пожинать подснежные лавры»[182].

В конце 1848 года в Санкт-Петербург приехал также прославленный французский танцовщик и балетмейстер Жюль-Жозеф Перро[183]. Как и Мариус Петипа, в юности он был учеником легендарного Огюста Вестриса, а впоследствии разработал собственный танцевальный стиль, великолепно подходящий для его отнюдь не идеальной фигуры. Громкий дебют молодого артиста, состоявшийся в 1830 году на сцене Гранд-Опера, был встречен публикой «на бис». Но со временем у Перро испортились отношения с его партнершей, танцовщицей Марией Тальони, и спустя несколько лет он был вынужден покинуть театр. Правда, карьера его от этого не пострадала: Перро успешно выступал на важнейших балетных сценах Западной Европы: в Лондоне, Милане, Вене и Неаполе. С 1836 года он начал ставить балеты, и самой значительной его работой была признана «Жизель». Успехи его как хореографа оказались столь значительны, что в 1845 году он смог получить согласие на участие в поставленном им па де катре сразу четырех известнейших европейских танцовщиц: Марии Тальони (несмотря на случившуюся ранее ссору), Карлотты Гризи, Люсиль Гран[184] и Фанни Черрито[185].

Слава артиста шла впереди него, и Перро с радостью приняли в Санкт-Петербурге. Что, узнав об этом, испытывал в душе молодой Петипа? В мемуарах он об этом не пишет, но, надо полагать, мечты о работе в качестве балетмейстера ему пришлось отложить «на потом». Театральное начальство его творческие устремления не волновали. Мариусу вместе с отцом и другими артистами было отдано распоряжение несколько месяцев работать в Москве.

Репетиции начались в середине октября, сразу же по приезде в Первопрестольную. Обычно перед значимыми спектаклями (в данном случае — перед гастролями столичных артистов) газета «Московские ведомости» публиковала информацию о предстоящем театральном событии и исполнителях главных ролей. Так произошло и на этот раз. Корреспондент, подписавшийся псевдонимом «А.», высказал ряд похвал русскому балету, умению артистов, особенно женщин, перенимать лучшее у западных гастролеров, особенно у М. Тальони. Автор подчеркивал, что Е. Андреянова «есть как бы отблеск славы Тальони на нашей сцене; эта энергическая и прекрасная танцовщица вполне обязана означенной знаменитой артистке своим образованием… Во всех балетах, где участвовала несравненная Тальони, являлась впоследствии на ее месте г-жа Андреянова, и нигде она не уронила своего пластического достоинства: г-жа Андреянова создала, можно сказать, „Пахиту“ и „Сатаниллу“»[186]. О Петипа автор упоминал лишь как о партнере балерины.

Оба они впервые выступили перед московской публикой 23 октября в «Жизели». Через несколько дней была дана «Пери». Все эти дни Мариус думал о гастролях в Санкт-Петербурге Фанни Эльслер. Сетовал: некстати случились его гастроли, ох некстати! Репетиционные и сценические хлопоты отвлекали, конечно, от грустных мыслей, но о неиспользованных возможностях то и дело напоминало издание новой польки «Эльслер» капельмейстера В. М. Кажинского[187], продававшееся в нотном магазине с отлично «литографированным портретом этой знаменитой танцовщицы».

23 ноября состоялось первое представление «Пахиты». Накануне в газете «Московские ведомости» появилось сообщение о том, что оно дается «в пользу первой танцовщицы Императорских Санкт-Петербургских театров, г-жи Андреяновой…». А незадолго до этого, 18 ноября, автор, подписавшийся как «Посетитель большого Петербургского театра», информировал читателей о назначенном на 23 ноября бенефисе артистки. В заметке был обещан парад танцев, среди которых лидировала, по мнению автора, сальтарелла. Это был один из лучших танцев балерины, специально вставленный в московскую версию «Пахиты». Упоминался партнер Андреяновой — Фредерик Монтасю[188], а также то, что постановкой балета занимался Петипа-сын, «отец же его, г-н Петипа, один из лучших хореографов нашего времени… монтирует здесь другой превосходный балет, „Сатаниллу“»[189].

Успех «Пахиты» и исполнительницы главной роли — Андреяновой — был феноменальным. Как и предсказывал корреспондент «Московских ведомостей», сальтареллу артисты бисировали, а после окончания спектакля столичную балерину забросали цветами. Все вроде бы шло отлично, но нашлись зрители, которых не радовал восторг «всей Москвы». Любимица здешней публики Екатерина Санковская[190] давно и серьезно болела, и ее в каком-то смысле заменяла молодая артистка балета Ирка Матиас[191], приехавшая из Венгрии. А ее партнером был Ф. Монтасю. Накануне показа «Пахиты» они исполняли качучу и болеро «De Cadix» в «Гитане», но… не имели такого же успеха. И это очень не понравилось поклонникам Матиас. Как показали дальнейшие события, кое-кто из них затаил злобу.

А дальше — больше. Успех петербургских артистов становился все заметнее. «Пахиту» давали через каждые два дня. И вот в начале декабря театральное начальство решило предоставить возможность Андреяновой отдохнуть, запланировав «Жизель» с Матиас и Монтасю. Ирка Матиас, донельзя раздраженная успехами Андреяновой, которую она считала соперницей, решила пойти на хитрость и сказаться больной. Дело обычное, ей бы поверили, но партнер проговорился, и начальство тут же заменило «Жизель» на «Пахиту». Недовольство артистки и ее поклонников нарастало как снежный ком. И в итоге привело к грандиозному скандалу, навсегда оставшемуся в театральных анналах.

А произошло вот что. В первом акте «Пахиты» Андреянова и Монтасю блестяще исполнили сальтареллу, и зрители потребовали ее повторения. Но после окончания танца, когда на артистов обрушился шквал аплодисментов, кто-то бросил с верхнего яруса на сцену, как пишет в своих мемуарах М. Петипа, «черную кошку (дохлую), к хвосту которой привязана была карточка с такой надписью: „Первой танцовщице спектакля“». Балерина «упала в обморок, и кавалер унес ее за кулисы. Однако публика возмущена была оскорблением, нанесенным артистке, и вступилась за нее: несколько минут спустя ее уже вызывали, всякий раз встречая бурными аплодисментами»[192]. Об этом вспоминает Мариус в своей книге.

Но скандал так просто замять не удалось. Обер-полицмейстер, находившийся в театре, приказал запереть все выходы из здания и сам отправился на балкон, считая, что останки несчастного животного были брошены именно оттуда.

Несмотря на сильное потрясение, балерина, как истинный профессионал, все же довела свою роль до конца. Публика устроила ей настоящую овацию — и за искусство, и за стойкость духа. Приветствовали Андреянову и артисты, находившиеся на сцене. Их аплодисменты слились с аплодисментами публики… Кошка же, как вещественное доказательство инцидента, была отправлена в Тверскую часть, о чем доложили военному генерал-губернатору. Словом, полиция предприняла все необходимые меры к поиску виновных.

О происшествии тут же доложили министру императорского двора и уделов князю П. М. Волконскому[193]. Он, в свою очередь, потребовал наказания провинившихся и объяснений от А. М. Гедеонова. М. Петипа, свидетель случившегося, посчитал своим долгом отчитаться директору императорских театров. Он написал, что сначала все шло хорошо и «никто не ожидал ничего дурного. На сцену была брошена черная кошка, которая задела голову г. Монтасю». Артист подчеркнул, что «происшествие это потрясло все сердца, не только в зале, но и на сцене. Затем зал взорвался, мужчины встали. Женщины в порыве энтузиазма вызывали m-lle Андреянову. Невозможно описать этот высокий порыв публики… Публика слилась в единое целое с артистами, которые хлопали так же, как зрители…».

Театр, как заметил один из московских театральных чиновников, находился в эти дни «на осадном положении». Но гастроли столичных артистов продолжались. Следующее представление «Пахиты» должно было состояться в бенефис М. Петипа. И он, понимая, что никто лучше Андреяновой не исполнит роль героини, отправился к ней просить ее участвовать в этом спектакле. Из мемуаров известно, что между ними состоялся такой диалог:

«— С удовольствием, дорогой мэтр, — отвечает она мне, — роль я сыграю, а вот pas de deux давайте пропустим, я немного утомлена.

— Помилуйте, г-жа Андреянова, не могу же я не танцевать в собственный бенефис.

— А вы танцуйте это pas de deux с кем-нибудь другим, дорогой г-н Петипа!

— И вы мне это позволяете?

— Разумеется, — отвечает она мне»[194].

Петипа пишет о «прелестной молодой танцовщице Ирке Матиас, которую публика обожала». Вот он и отправился к ней и попросил выступить в его бенефисе, станцевав pas de deux, на что она без колебаний согласилась. «Наступает вечер бенефиса, театр полон, все почитатели таланта г-жи Ирки Матиас в сборе.

Оркестр играет шестнадцать тактов, предшествующих нашему выходу. Из литерных, да и других лож на сцену сыплется настоящий поток цветов. Их так много, что оркестр вынужден умолкнуть; капельмейстер ждет, чтобы их убрали со сцены, потом взмахивает палочкой: снова оркестр играет шестнадцать тактов и опять вынужден остановиться, ибо сцена вновь вся засыпана цветами». Наконец артистам удается станцевать адажио, после чего на них вновь проливается цветочный дождь. Им подносят венки, без конца вызывают.

После спектакля Мариус Петипа, радостный и взволнованный, зашел попрощаться с Еленой Андреяновой, как это делал из вежливости после каждого представления. И увидел, что она в очень плохом расположении духа, даже не удостоила своего коллегу ответом. Танцовщик, конечно же, понял причину такого ее поведения и резюмировал: «Вот к чему привел наш неуместный успех»[195].

Тем временем «осадное положение» продолжалось, приобретая все новые формы, причем вовсе не из-за обид Е. Андреяновой. Полиция вела расследование инцидента в театре, и в отчетах появлялись все новые версии. По одной из них, тень падала на завистников примы. Многие из них высказывали недовольство тем, что она находится на особом положении и ее гонорары значительно выше, чем у остальных танцовщиков, даже ведущих. Согласно другой версии, инициаторами и исполнителями скандала с дохлой кошкой называли поклонников Ирки Матиас, которые не могли смириться с лидерством Е. Андреяновой. В итоге пришли к выводу, что акция была осуществлена балетоманом П. А. Булгаковым, близким к двум журналистам — братьям Неваховичам, поддерживавшим танцовщицу Татьяну Смирнову. Ее мужем был Михаил Львович Невахович, нарисовавший карикатуру на Андреянову с кошкой в руках[196].

Но выпадов против Е. Андреяновой и, соответственно, против ее покровителя А. М. Гедеонова более не последовало — он сумел пресечь их на корню. Умный, хитрый и опытный царедворец, Александр Михайлович водил давнюю дружбу с начальником штаба Корпуса жандармов и управляющим III отделением Л. В. Дубельтом[197]. У них была одна и та же слабость — танцовщицы. Используя это обстоятельство, директор императорских театров превратил свой рапорт от 16 декабря 1848 года министру императорского двора князю П. М. Волконскому в настоящий манифест, свидетельствующий о его неустанных заботах об укреплении и расцвете театрального дела в Российской империи.

Скандал, имевший целью дискредитировать Елену Андреянову, в итоге возымел противоположный результат. Инцидент подогрел интерес московских балетоманов к гастролям петербургских артистов. Одну лишь «Пахиту» за сорок дней показали двенадцать раз. Второе ее представление, 26 ноября, о котором М. Петипа упоминал в мемуарах, стало его бенефисом. Именно тогда на спектакли пришли и те, кто по каким-то причинам не попал на премьеру, и те балетоманы, кто не пропустил ни одного спектакля.

Но роль Мариуса на гастролях не ограничивалась выступлениями на сцене. Несмотря на большую занятость, он успел поставить несколько танцев для оперы и водевиля. Афиша оперы Ф. Флотова[198] «Страделла», данной 7 января 1849 года в пользу артиста императорских театров Л. И. Леонова[199], сообщала, что «танцы сочинил г. Петипа, первый танцовщик». В первом действии для пары солистов, корифеев и кордебалета он поставил сальтареллу, во втором вместе с Андреяновой и корифеями он танцевал созданную им польку. А в одноактный водевиль, последовавший за оперой, Петипа вставил мазурку. Все танцы он сочинил на сборную музыку.

А 8 января в газете «Московские ведомости» был опубликован анонс предстоящей премьеры «Сатаниллы»[200]. 9 января балет показали в первый раз, в пользу Е. Андреяновой. Сменился состав артистов, а также художников-декораторов. Сценографию московской постановки, как указывалось в афише, создали художники Серков и Шеньян, художник по костюмам Вуато и машинист Пино. Не забыли и петербургских оформителей, указав «художника Вагнера», «машины Пино и Роллера, костюмы Можара и Матье». Во время московских гастролей «Сатанилла», как и «Пахита», стала одним из самых репертуарных и успешных балетных спектаклей.

К Великому посту гастроли петербуржцев в Москве закончились. Е. Андреянова, а также отец и сын Петипа были довольны успехом и полученным гонораром. Неприятный инцидент остался в прошлом, о нем постарались забыть. Они вернулись в Санкт-Петербург с чувством выполненного долга и надеждой на теплый прием уже у столичных зрителей.

Тем временем здесь полным ходом шли репетиции балета «Эсмеральда»[201] с Фанни Эльслер в главной роли. В мемуарах М. Петипа пишет: «Когда был поставлен первый акт, прибыл ангажированный балетмейстер г-н Жюль Перро и закончил постановку этого своего превосходного балета, который я затем несколько раз возобновлял, бережно сохраняя его в том виде, в каком он был задуман автором…». К сожалению, премьеру, состоявшуюся на сцене Большого театра 21 декабря 1848 года, гастролеры увидеть не смогли. Но все же встреча с прославленной балериной — в жизни и на сцене — состоялась. И Эсмеральду в ее исполнении Мариус Петипа видел не раз. Это дало ему возможность объективно оценить созданный ею образ: «Г-жа Фанни Эльслер в этой роли была великолепна, все другие Эсмеральды, которых мне когда-либо приходилось видеть, казались бесцветными по сравнению с ней»[202]. Близкое знакомство и долгое сотрудничество было уготовано Петипа и с Ж.-Ж. Перро.

Глава IX. Время тревог и надежд

В конце февраля, когда начинался Великий пост, все спектакли прекращались до второй половины апреля. Заядлые театралы, исповедовавшие в большинстве своем православие, в это время могли посещать симфонические концерты, слушать игру виртуозов и пение известных оперных артистов. Для иностранных подданных, не соблюдавших Великий пост, правила были не столь строги: они могли наслаждаться выступлениями артистов, специально для них организованными.

Но для православных развлечений тоже было вполне достаточно. Все бóльшую популярность приобретали представления, организуемые театральным художником Андреем Роллером. Одна из афиш сообщала: «На Большом театре г-н Роллер честь имеет дать большой вокальный и инструментальный концерт… с живыми картинами с участием артистов всех трупп Императорских театров и воспитанников Театрального училища». Что за «живые картины»? Они копировали полотна знаменитых европейских художников, например работу К. Штейбена[203] «Наполеон при Ватерлоо». Многофигурную композицию огромного размера представляли артисты французской и балетной трупп. Их фигуры были расставлены точно так же, как на картине, а созерцание этого зрелища сопровождалось музыкой. Но главный эффект достигался при помощи разницы в освещении, озарявшем как отдельные фигуры и группы, так и общий фон.

В разных частях города звучала народная музыка, зачастую в исполнении цыганского хора и солистов, радовавших слушателей русскими и цыганскими песнями и романсами. Часто во время Великого поста исполняли музыкальные произведения религиозно— патриотической направленности, прежде всего гимн «Боже, царя храни».

В последнюю неделю февраля и в марте огромные толпы зрителей собирали цирковые представления. Чудеса иллюзионистов, бесстрашие акробатов, канатоходцев и наездников, опасные и захватывавшие дух номера — все это вызывало восторг. И, наконец, балаганы. Одна из афиш того времени извещала: «На Адмиралтейской площади в большом балагане под № 5 братьев Легат между Невским пр. и Гороховой ул. в течение Святой недели представлено будет: „Любовные проказы Арлекина, или Семейство Пьеро в Нештете“. Большая волшебная пантомима с великолепным спектаклем и с танцами, с семью новыми декорациями, десятью превращениями, полетами и новыми машинами, аранжированная и поставленная на сцену г. Легатом». Практически все роли в этой комедии дель арте[204] исполняли члены одной семьи. Так, еще в середине XIX века в Санкт-Петербурге обосновалась театральная династия Легатов, спустя несколько десятилетий заявившая о себе и в балете. В целом же, во всех этих представлениях подрабатывали не только русские, но и зарубежные артисты — как служившие на императорской сцене, так и гастролеры.

Возвращаясь в столицу из Москвы, Е. Андреянова и оба Петипа были уверены, что контракты с Ф. Эльслер и Ж.-Ж. Перро заключены дирекцией императорских театров лишь до конца карнавала. Они не знали, что 12 февраля А. М. Гедеонов получил через министра двора и уделов следующее повеление императора Николая I: «1. Сверх отпущенных для танцовщицы Фанни Эльслер пяти тысяч рублей серебром отпустить из Кабинета [Его Императорского Величества] в Дирекцию театров за данные ею здесь представления еще пять тысяч серебром. 2. Предложить ей, если согласна, остаться здесь на представления после Пасхи до 15 мая или 1 июня и с 1 сентября или 1 октября до будущего Великого поста, жалованья десять тысяч рублей серебром, без поспектакльных денег, два полубенефиса или один полный, и отпуск с 15 мая или 1 июня по 1 сентября или 1 октября. 3. В случае ее на сие согласие балетмейстеру Перро предложить по две тысячи франков в месяц за участие в балетах; за постановку балетов: большого — по шесть тысяч франков, а малого — по две тысячи франков, и 4. В течение будущего ангажемента Фанни Эльслер новых балетов поставить только два…»[205].

Скорее всего, именно широкий жест русского императора побудил знаменитостей изменить свои планы, и они согласились на время остаться в России. Эта новость стала известна Андреяновой и Петипа только после их возвращения в Санкт-Петербург.

Для примы столичной сцены она оказалась очень неприятной, ведь долгие гастроли Ф. Эльслер могли отодвинуть ее на место второй танцовщицы. Она же привыкла быть первой. Мариус рассуждал иначе: с одной стороны, он надеялся на совместные выступления с известной балериной, которые могли повысить его авторитет как танцовщика. С другой стороны, Петипа опасался интриг со стороны Ж.-Ж. Перро. И причины волноваться у него были.

За несколько лет до описываемых событий Жюль-Жозеф Перро познакомился в Неаполе с очаровательной девушкой — Карлоттой Гризи. Начав обучать ее хореографии, он полюбил будущую знаменитую балерину, а затем и женился на ней. В 1841 году состоялась премьера «Жизели» в Гранд-Опера. Главные роли исполняли Карлотта Гризи и Люсьен Петипа. Мариус, находившийся тогда в Париже, стал невольным свидетелем зарождения и развития романа своего старшего брата с прелестной Карлоттой и на сцене, и в жизни. Перро, конечно же, узнал об измене жены, после чего они расстались. Знал он и то, чей родственник Мариус Петипа. Поэтому наш герой держался с прославленным хореографом предельно вежливо, но на некотором расстоянии.

Начало сезона для М. Петипа было ознаменовано выступлением в «Тщетной предосторожности». Роль ему досталась небольшая: в первом действии он танцевал pas de deux с Татьяной Смирновой, будучи для балерины не более чем «точкой опоры». Их дуэт изображал безымянных крестьян, услаждавших зрителей классическими вариациями и лирическим adagio. Был ли это знак со стороны Перро, распределявшего теперь роли? Возможно, и так, но скорее балетмейстер выбрал на роль главного героя — Колена — Х. Иогансона ввиду того, что именно он в труппе был представителем чистого классического танца.

Без сомнения, Мариус напомнил Эльслер об их совместном выступлении в Париже, когда в pas de quatre она танцевала с Люсьеном, а он — с ее сестрой Терезой. Но его слова не возымели действия. Судить об этом можно по тому, что заметных ролей пока не прибавилось. Свое положение первого танцовщика он смог подтвердить лишь совместным выступлением с Ф. Эльслер 16 октября в одноактном балете Перро «Мечта художника», в котором они танцевали финальный дуэт, где Мариус вновь лишь поддерживал балерину.

Петипа сделал еще одну попытку отстоять свое первенство среди танцовщиков-мужчин, заявив о желании вновь выступить с Эльслер — в роли Альберта в «Жизели», в спектаклях, анонсированных 30 октября и 1 ноября. Он знал, что в предыдущем сезоне партнером танцовщицы был Х. Иогансон, прекрасно исполнявший ряд ведущих партий в театре. Но Мариус хотел побороться за право выступить с европейской знаменитостью. Да, легкий и благородный, чуть суховатый танец Иогансона, как считали многие театралы, безупречен. Но зато у Петипа — яркий артистизм, тонкое понимание игры партнерши и мгновенный отклик на каждое ее движение! И все-таки в негласном поединке победил Иогансон. Роль Альберта отдали ему.

Сама же Фанни Эльслер, невольно став «яблоком раздора» для ведущих танцовщиков театра, начала в октябре театральный сезон 1849/1850 годов. Блистала в «Тщетной предосторожности», «Мечте художника» и «Эсмеральде». Замысел последнего из этих балетов родился у Ж.-Ж. Перро в 1844 году. Именно тогда он обратился к знаменитому в Западной Европе роману В. Гюго «Собор Парижской Богоматери». Взявшись за написание сценария, он в качестве главной выбрал лирическую тему. Финал балета, вопреки воле автора романа, но согласно требованию балетного канона, стал счастливым: Эсмеральду, засвидетельствовав ее невиновность, спасал от верной гибели Феб. Таким образом, в созданном Перро сценарии герой превратился из обыкновенного обольстителя в человека чести, спасшего цыганку во имя любви и справедливости.

Особое внимание хореограф уделил образу Эсмеральды, создавая его для любимой Карлотты Гризи. И вот теперь, спустя несколько лет, балет, впервые поставленный в Лондоне на сцене Театра Ее Величества[206], нужно было перенести в Санкт-Петербург. Причем с другими исполнителями.

Еще до создания «Эсмеральды» Ж.-Ж. Перро познакомился с композитором Цезарем Пуни[207], проявившим интерес к балетному жанру и понимание его особенностей. Первой их совместной работой стала «Ундина»[208]. Пуни сумел украсить балет разнообразными мелодиями, что сделало исполнение и восприятие танца приятным и запоминающимся. Далее последовали совместные удачи — балеты «Эолина, или Дриада», «Катарина, дочь разбойника» и, наконец, подлинный шедевр — «Эсмеральда». Собираясь возобновить в Санкт-Петербурге некоторые постановки, а также создать новые, Ж.-Ж. Перро попросил столичное театральное начальство ангажировать Ц. Пуни. Вскоре в Контору императорских театров поступило предписание А. М. Гедеонова, находившегося в это время в Лондоне: «…По приезде его [Ц. Пуни] в Петербург поставить его немедленно в сношение с балетмейстером Перро, поручив им заняться приготовлениями по балетной труппе к следующему сезону»[209].

В то время, когда М. Петипа гастролировал в Москве, одно из лучших созданий Перро и Пуни уже покорило сердца петербургских балетоманов. Они рукоплескали исполнителям главных ролей — Эльслер (Эсмеральда) и Фредерику (Феб). Но с каждым новым представлением спектакля становилось все более очевидно, что Фредерик немолод, и центральную мужскую роль лучше передать другому танцовщику. Но кому? И тут, к счастью, страстное желание Мариуса Петипа танцевать с Фанни Эльслер в главной роли наконец исполнилось. Именно он стал отныне Фебом в Большом театре Санкт-Петербурга!

Разница в содержании романа В. Гюго и балета, поставленного Ж.-Ж. Перро, Мариуса Петипа если и удивила, то не слишком. Ему было известно, что «Собор Парижской Богоматери» пока не переведен на русский язык[210], поэтому сокращения и изменения, внесенные хореографом, заметят немногие. И в то же время, работая над ролью Феба, он оценил талант Перро-хореографа и его умение придать драматизм действию. Это вызвало у молодого танцовщика еще большее уважение к профессионализму постановщика. Высокую оценку ему также дали зрители и критики. Ф. Кони в статье «Балет в Петербурге» писал: «Если г-н Перро как хореограф, то есть творец балетов, не может сравниться с Дидло, то как балетмейстер он ему равен и даже в некотором отношении выше его. Перро внес в танцы совершенно новый элемент: он придал им то, что пленяет не один только глаз, но увлекает и душу зрителя, именно: смысл и действие. У него каждый танец есть в то же время и мимическое выражение действия драмы и потому занимателен от начала до конца. Кордебалет в его хореографических созданиях играет точно такую же роль, какую играли хоры в древних трагедиях, а в настоящее время играют в операх. Он придает движению драмы более силы и прелести и в полной картине представляет зрителю разрешение важной катастрофы…»[211].

Ролью Феба молодой Петипа буквально заболел. Ему нравилось лепить образ героя, да еще танцевать в паре с такой знаменитостью, как Фанни Эльслер! Он радовался своей удаче, гордился, когда рукоплескали зрители, и очень надеялся на новые роли, желательно главные. Но Ж.-Ж. Перро, отношения с которым оставались натянутыми, ничего больше ему не предлагал. Начало 1850 года ознаменовалось в Большом театре премьерой «Тарантула» — пантомимного балета, в котором Мариус участвовал во время американских гастролей. Тогда его отец блестяще справился с ролью старого Омеопатико, а сам он представлял сержанта. У танцовщика болела нога — давала о себе знать травма, полученная в Нанте. Но с ролью он справился, да и весь балет знал хорошо. Он и сейчас хотел и мог бы выступить, но роли для него не нашлось.

Мариус впервые за долгое время почувствовал, что испытывает неуверенность в будущем. В Санкт-Петербурге у него с самого начала все складывалось хорошо, он успешно заявил о себе как танцор, к тому же ему удалось поставить несколько удачных танцев в балетах. А тут вдруг — почти что творческий простой, невозможность участвовать в новых премьерах. Волнения Петипа лишь усилились, когда при распределении ролей для балета «Питомица фей», поставленного Перро в 1849 году в Гранд-Опера, а сейчас переделенного им для Большого театра русской столицы, для него опять ничего не нашлось.

Шаткость положения молодого танцовщика в значительной степени усугублялась успехами на петербургской сцене Ж.-Ж. Перро — хореографа с европейским именем. А. М. Гедеонов, таким образом, мог быть спокоен за успехи будущих постановок, по крайней мере в ближайшее время. А что Петипа-младший? Да, он удачно исполнил роль Феба в «Эсмеральде», были у него и другие успехи, но… Видимо, директор императорских театров считал, что этого недостаточно для вознаграждения в две с половиной тысячи рублей серебром в год иностранному артисту. В январе 1850 года он доложил министру императорского двора князю П. М. Волконскому о том, что в мае месяце контракт с г-ном М. Петипа заканчивается, и предложил заключить с ним следующий лишь на год. Волконский, видимо, удивился краткости будущего контракта и попросил дать по этому поводу объяснения. В рапорте А. М. Гедеонов написал: «…имею честь донести, что Петипа по таланту и способности его для театра полезен и необходим, — почему и испрашиваю разрешение на возобновление с ним контракта на один год на прежнем положении»[212]. И в таком положении М. Петипа пребывал до 1853 года. Словом, причины для волнений были, и серьезные. Все это не улучшало его настроение.

Да и у отца теперь дела обстояли не лучшим образом. Его ценили как педагога, но после неудачной «Швейцарской молочницы» театральное начальство стало смотреть на него косо. А ведь начиналось с постановкой все вроде бы хорошо. Фанни Эльслер вспомнила, что пользовалась в этом балете большим успехом, когда гастролировала в Бельгии. Вот она и предложила Петипа-отцу реанимировать его брюссельскую редакцию. Но в этот раз, как ни старался старый хореограф, причем для бенефиса собственного сына, что-то не сложилось.

Впрочем, у Мариуса Петипа бывали и удачи, хотя скорее они носили элемент случайности. В 1850 году заканчивался ангажемент Фанни Эльслер, и она выбрала для прощального бенефиса балет «Катарина». Его ставил Ж.-Ж. Перро, и танцовщик, привыкший к неудачам, решил, что опять останется не у дел. Но, как говорят в России, не было бы счастья, да несчастье помогло. Балетмейстер Перро вывихнул ногу и вынужден был обратиться за помощью именно к Петипа, попросив его, согласно мемуарам, «порепетировать вместо него „большое па с ружьем“, которое он в свое время сочинил для „Катарины“». И вот в один из дней репетиция этого па уже подходила к концу, когда вдруг артистам объявили, что «в театр прибыл Император Николай I и желает присутствовать на репетиции». Взойдя на сцену, Николай Павлович обратился к Мариусу с вопросом:

— Что Вы репетируете, Петипа?

— Большое па с ружьем, которое будет показано в «Катарине», Ваше Величество.

На это император сказал:

— Продолжайте, Петипа.

Артисты начали репетировать, но государь прервал их.

— Вы неправильно держите ружье, — сказал он танцовщицам, — сейчас я покажу вам, как с ним надо обращаться.

Сейчас же Фанни Эльслер и все остальные артисты, бывшие в это время на сцене, выстроились перед ним, чтобы лучше усвоить «урок». Император показал им, как делать «на караул» и стойку по команде «вольно». После этого все танцовщицы сделали ему глубокий реверанс. Тогда Николай Павлович сказал Фанни Эльслер:

— А теперь подойдите ко мне поближе и делайте все то, что буду делать я.

К счастью, ей удалось в точности повторить все ружейные приемы. Император остался доволен понятливостью балерины и спросил, когда состоится представление.

— Через неделю, Ваше Величество.

— Хорошо. Я приеду на премьеру и буду вам аплодировать.

Петипа вспоминает в мемуарах: слух о том, что «Государь самолично изволил показать Фанни Эльслер ружейные приемы, быстро распространился, и на первом представлении это па имело шумный успех; его несколько раз бисировали»[213].

Но этот успех был кратковременным и не давал подлинного удовлетворения. Мариус пытался хоть как-то компенсировать отсутствие интересных ролей участием в спектаклях Александринского театра, в которых были танцы. Неизменной популярностью в те годы пользовались водевили, и в них зачастую ставились дивертисменты. В них Петипа становился партнером молоденьких танцовщиц — воспитанниц и недавних выпускниц Театрального училища. Среди них выделялись талантом и упорством Анна Прихунова, Марфа Муравьева и очаровательная темноглазая Мария Суровщикова, чей темперамент при исполнении танцев давал надежду на счастливую артистическую карьеру в будущем.

В преддверии же нового театрального сезона Мариус радовался встрече со своим мадридским приятелем Энрико Тамберлинком, приехавшим выступать в Санкт-Петербурге. Впоследствии автор известной театральной хроники А. И. Вольф так писал об этом: «Он дебютировал в „Ломбардцах“, потом пел второстепенные, не подходящие ему партии в „Дон Паскуале“, „Линде“, „Деве озера“ и проч. В полном блеске он себя наконец показал в „Карле Смелом“, в особенности в знаменитом трио третьего акта»[214]. Друзьям было о чем поговорить, что вспомнить. Одни приключения в Мадриде чего стоили! А теперь у обоих жизнь пошла по новому кругу. Санкт-Петербург открывал широкие возможности, хотя и не сразу. К Тамберлинку настоящий успех пришел здесь лишь во втором сезоне, когда он спел Отелло в одноименной опере Дж. Россини[215]. Как свидетельствовал А. И. Вольф, «в свой бенефис Тамберлинк познакомил нас со своим до diez’om, доставившим ему потом европейскую репутацию. Эту редкую ноту он приберег к знаменитому дуэту Отелло и Яго — и эффект вышел поразительный. В следующие разы все ожидали этого момента с напряженным вниманием и мало обращали внимания на самый дуэт, одно из лучших созданий Россини»[216]. Роль Яго исполнял Акиле Де Бассини[217], и свой дуэт артисты часто исполняли на «бис».

В начале нового сезона (1850/1851 годов) Мариус, по-прежнему не имея заметных ролей в Большом театре, не раз выходил на сцену Александринского театра, танцуя мазурку с только что окончившей Театральную школу Зинаидой Ришар[218]. Этот польский народный танец пользовался большой популярностью в Санкт-Петербурге. Только в России он превратился в бальный. В каком-то смысле в этом был «виноват» император Николай I. В начале 1850-х годов он захотел сделать сюрприз любимой супруге — императрице Александре Федоровне — и приказал привезти в столицу из Царства Польского[219] пять пар лучших варшавских исполнителей «голубой мазурки», получившей такое название по цвету костюмов. И тогда поляки показали, что народный танец, который нужно танцевать «с огнем, топотом, бросанием шапок», может быть и изысканным, панским. Постепенно этот танец вошел в репертуар и артистов русского балета, в том числе и М. Петипа. Танцовщик Тимофей Стуколкин[220] так вспоминал об этом: «Наше исполнение этого замечательно красивого и эффектного танца настолько нравилось публике и электризовало ее, что еще до нашего выхода на сцену, когда из-за кулис слышался звон и побрякивание „скобок“ (шпор), то уже тогда раздавались аплодисменты, гром которых усиливался и доходил до fortissimo, когда пара за парой вылетала на авансцену»[221].

Новые танцы такому творческому человеку, как Мариус, доставляли радость. Но ему хотелось насыщенной творческой жизни, работы над ведущими партиями в балетах. Однако для него в Санкт-Петербурге после первых успехов наступило время тревог и надежд, и переломить эту ситуацию он пока не мог. Утешение же находил в личной жизни — в любви модистки Терезы. И в 1850 году она подарила возлюбленному сына[222] — его первенца. Семья не сложилась, но ребенку молодой отец был искренне рад. Он дал ему имя, сочетавшее самые дорогие для него имена: Мариус-Люсьен-Жан. Этому мальчику была уготована судьба знаменитого русского драматического актера.

Глава X. В поисках новых знаменитостей

Видимо, душевная рана Перро, нанесенная изменой любимой жены, так и не зарубцевалась. Неизвестно, простил ли он ветреную Карлотту, но, несомненно, тосковал по ней. Поэтому после окончания ангажемента Фанни Эльслер балетмейстер активно содействовал дирекции императорских театров в приглашении в Санкт-Петербург на балетный сезон 1851/1852 годов другой «этуали» — К. Гризи.

В России она была известна как одна из лучших европейских танцовщиц, до недавнего времени выступавшая вместе со своим бывшим педагогом и мужем. Но что-то смутило театральное начальство: Карлотте предложили оплату 7500 рублей серебром — на четверть меньше, чем у Ф. Эльслер. Возможно, причина крылась в том, что карьера балерины близилась к завершению. Но она оказалась дамой не только талантливой, но и деловой. Проще говоря, хваткой. Сумела убедить администрацию назначить ей за бенефисы столь высокие цены, что в театре они стали притчей во языцех. Недаром впоследствии многие столичные бенефицианты выдвигали требования поставить им «цены Гризи»[223].

Дебют заезжей знаменитости состоялся 8 октября 1851 года в «Жизели». Ее партнером в партии Альбера стал Христиан Иогансон. Жюль-Жозеф Перро, как и сама Гризи, не сомневался в успехе у петербургской публики. И для этого были серьезные предпосылки: ведь прима вошла в историю мирового балета как одна из лучших романтических балерин, о чем свидетельствуют многочисленные портреты и гравюры, восторженные отзывы рецензентов в периодической печати.

Тем не менее признания столичных балетоманов Карлотта в «Жизели» не снискала: спектакль прошел при полупустом зале, не вызвав потрясения у публики. Оказанный Гризи весьма сдержанный прием, граничащий с равнодушием, можно объяснить тем, что зрители пресытились блистательными выступлениями Марии Тальони и Фанни Эльслер. А их соперница, хоть и талантливая, не отличалась неповторимостью, присущей ее предшественницам. И это, несмотря на все старания наставника и покровителя, балерине скрыть от требовательного взора балетоманов не удалось.

Вряд ли это обстоятельство сильно расстроило Мариуса Петипа. Все-таки Карлотта была знаменитостью и, что очень важно, человеком для него в некотором роде своим — возлюбленной и партнершей брата Люсьена. Они прекрасно понимали друг друга, к тому же однажды Гризи уже оказала ему помощь в устройстве карьеры. Почему бы вновь не воспользоваться ее расположением?

То ли и на этот раз Карлотта помогла Мариусу, то ли это было решением Ж.-Ж. Перро, но они 31 октября вновь выступили вместе в «Эсмеральде». Петипа исполнял роль Феба. А спустя две недели в пользу Карлотты Гризи в Большом театре представили балет «Своенравная жена», где, согласно афише, первым среди действующих лиц стояло имя Мариуса Петипа, исполнявшего роль графа Полинского.

Как и многие балеты, шедшие на петербургской сцене, этот имел европейскую предысторию. Созданный композитором А. Аданом[224] по либретто А. де Левена[225], он впервые был поставлен балетмейстером Ж. Мазилье в Гранд-Опера, в Париже. Премьера состоялась 11 августа 1845 года. Трехактный пантомимный спектакль строился на фантастическом сюжете.

Либретто, начиная с XVIII века, неоднократно переделывалось, и сейчас уже трудно определить, кто придумал первоначальную фабулу. Специалисты относят сюжет к разряду «плавающих» — тех, что переходят из века в век из одного произведения в другое, меняясь лишь в деталях и получая новые авторские характеристики.

Действие балета происходит в Польше, в имении графов Полинских. Жена хозяина — графиня Берта Полинская — имеет столь несносный характер, так резка с окружающими, что получила прозвище «Четырежды дьявол». Ее раздражают буквально все, и всеми она недовольна. Однажды графиня так толкнула старого слепого музыканта, что тот упал. На помощь несчастному бросилась сердобольная жена бедного корзинщика. А тот оказался волшебником, и за свою доброту женщина получила от него награду, став графиней. Берта же, оказавшись в облике бедной корзинщицы, вынуждена была занять ее незавидное место.

И вот началось волшебство. Настоящая графиня, несмотря на печальные для нее реалии, по привычке ведет себя с людьми беспардонно. Но теперь ее никто не боится. Новоявленная же графиня купается в роскоши, удивляя слуг добротой и подарками. Лишь одно «но» портит идиллию: верная жена любит только своего вечно пьяного корзинщика и не желает целоваться с каким-то там графом. Та же ситуация и у бывшей графини. Ее единственная мечта — оказаться в объятиях законного супруга. К нему она и бежит, а растерявшийся корзинщик вдруг обнаруживает, что к нему питает нежные чувства сама графиня. За поцелуй она требует лишь одно: покончить с выпивкой, на что тот радостно соглашается. И тут все встает на свои места. Настоящая корзинщица возвращается к своему любимому мужу, теперь всегда трезвому, а сварливая графиня — к своему. К тому же она получает урок нравственности и доброты, который усваивает на всю жизнь.

Во время премьеры в Гранд-Опера партию корзинщицы исполняла Карлотта Гризи. Она была так хороша в этой роли, что критика отметила танцовщицу не только как трагическую актрису (ее мировой успех начался с исполнения партии Жизели), но и как комическую, пантомимную, которой присущ поэтический лиризм.

И вот, после успешных постановок балета на сценах Лондона, Москвы и Нью-Йорка — успех в Большом Каменном театре Санкт-Петербурга. Премьера состоялась 14 ноября 1851 года, постановщиком стал Ж.-Ж. Перро. Используя первоначальную хореографию, он добавил собственные сцены, музыку к которым сочинил композитор Цезарь Пуни. В итоге балет из трехактного перерос в четырехактный.

Корзинщицей вновь была Карлотта Гризи — первая исполнительница этой партии. А в роли графа Полинского поистине блистал М. Петипа. В первом акте он был мягок со своей взбалмошной супругой, но тверд в принятии решений. Скандал по поводу намеченной охоты на графа не подействовал — он был мил и приветлив с гостями, стараясь сгладить неловкое впечатление от семейной ссоры. Благородство героя отражали походка артиста, его мимика, жесты, особенно в дивертисментном pas de deux polka.

Третий по счету спектакль — «Своенравная жена», — прошедший 19 ноября, был дан «в пользу танцовщика Петипа». И сам Мариус, и балет в целом имели успех, поэтому в конце года его показали еще несколько раз. Состоялись представления и в январе 1852 года, когда в театре заканчивалась подготовка нового для столицы балета «Наяда и рыбак».

Созданный в Лондоне Ж.-Ж. Перро на музыку Ц. Пуни балет про Ундину, полюбившую рыбака, авторы посвятили принцессе Луизе Гессен-Кассельской[226], покровительнице искусств в столице Британии. Премьера под названием «Ундина, или Наяда» прошла 22 июня 1843 года в Королевском театре (Her Majesty’s). Сюжет был не нов: духи водной стихии уже давно занимали воображение хореографов, творивших в эпоху романтизма. Литературным источником либретто стала повесть «Ундина» (1811) Фридриха де ла Мотт Фуке[227]. Основной темой — соперничество волшебной и земной героинь.

В лондонской постановке невесту Ундину, лишенную привычной для нее водной стихии, оставляли силы, и наяды, спасая ее, подменяли подругу во время свадебного шествия «земной» Джаниной. Петербургская редакция балета была пересмотрена Перро. Новое название — «Наяда и рыбак». Теперь кокетливая героиня (Карлотта Гризи), желая подчинить себе судьбу, плела интригу, стремясь увлечь рыбака Маттео (Ж.-Ж. Перро) в воду, соблазняя его танцами. Выигрышным эпизодом с танцовщицей-травести хореограф угодил вкусам столичных балетоманов. Кроме того, в финале он обозначил конфликт: спор с судьбой, выбор участи.

Премьера состоялась 30 января, в бенефис хореографа. Мариус Петипа вместе с Христианом Иогансоном выступали в ролях рыбаков, исполняя в первом акте танец с веслом. К ним присоединялись юные рыбачки (Мария Соколова и Анастасия Амосова), а затем — девушка с корзиной из кораллов, наполненной цветами. В ней Маттео узнавал Наяду… Женственно-лукавая героиня обещала награду тому, чье сердце бьется сильнее. Но взор свой обращала именно на Маттео.

Мнения критиков в оценке танца с веслом разделились. В. Зотов отмечал его как пример осмысленного танца, имевшего «цель, содержание, мимику»[228]. Совершенно иного мнения придерживался писатель Ф. М. Достоевский. Этот танец он назвал «примером нелепой условности», иронически описывая, как танцовщик, «между разными поворотами и изложением своих чувств посредством ног, приспособляется на самой средине сцены, один конец… весла упирает в пол, а другой себе в плечо… Затем танцовщица, главная из танцующих дам, примадонна, при помощи другого танцовщика, тоже между разными грациозными проворотами и изворотами, становится одною ногой на вышеупомянутую… зарубку весла, а другую протягивает так, как протянута рука на Фальконетовом монументе[229]. Затем она медленно обводит ногою круг. Дюжий танцовщик крепко держит весло, но старается показать, что это ничего, так только, даже, что это для него составляет большую приятность…»[230].

Во второй по счету спектакль хореограф вставил дивертисмент «в пользу Гризи». Он состоял из испанской манолы[231] и «Тирольки из Бренты», которые Карлотта танцевала с Мариусом Петипа. Он сам обучил партнершу этим зажигательным танцам, близким по духу к народным и, что очень было важно для Гризи, несложных технически. Прима подрастеряла к этому времени виртуозность. Петипа очаровывал зрителей своим темпераментом, характерными движениями корпуса, рук и ног, игрой, а Карлотта пленяла обаянием и наработанным годами мастерством. Для Мариуса это па было своеобразной визитной карточкой: на заре своей исполнительской карьеры он танцевал его в Мадриде с Мари Ги-Стефан. Затем у него были другие партнерши, и каждую из них он научился обольщать виртуозностью, отточенностью движений. Таким же образом танцор воздействовал и на публику, словно гипнотизируя ее своим танцем.

«Наяда и рыбак» в постановке Перро стала в Санкт-Петербурге своего рода вехой: именно в ходе ее подготовки сформировался тип многоактного балетного спектакля второй половины XIX века. Впоследствии этот тип, с удовольствием воспринятый Мариусом Петипа, он довел до совершенства.

Однако пока будущее было скрыто от молодого танцовщика, и он просто радовался каждой новой роли, стремясь исполнить ее в совершенстве. Одно из увлечений того времени — польская мазурка, поставленная Ж.-Ж. Перро в хореографическом водевиле «Балетмейстер в хлопотах». 12 февраля 1851 года в Большом театре дали спектакль «в пользу прибывших в здешнюю столицу из Варшавы танцовщиц и танцоров». Среди десяти польских артистов оказался и Феликс Кшесинский[232], основавший знаменитую впоследствии балетную династию. В тот вечер он блистал в дивертисменте, состоявшем из мазурки, pas de trois и испанского танца, а также в польском балете-дивертисменте «Крестьянская свадьба».

Петипа восхищался мастерством и удалью Кшесинского и его товарищей. К этому времени Мариус уже был знаком с различными вариантами мазурок, но все они носили салонный характер. А тут вдруг он увидел подлинно национальный характер, проявившийся в огненных танцах горделивых панов и грациозных паненок. Удаль, сила, ловкость, красота — все это, конечно, не могло оставить равнодушным молодого танцовщика, и он старался перенять у польских артистов каждое движение, сохранив их в своей творческой копилке.

Мариус искренне радовался, что Ф. Кшесинского ангажировали в столичную труппу. Теперь он всегда будет иметь перед глазами блистательный пример того, как правильно и вдохновенно исполнять стремительно вошедшую в моду мазурку. А затем накопленный опыт можно будет использовать в собственных постановках и исполнении польских танцев.

Но благие намерения Мариуса Петипа могли остаться лишь намерениями, если бы не активные поиски дирекции императорских театров, направленные на поиски новых европейских знаменитостей в области балета. Они были очень нужны петербургской сцене! Опытные чиновники видели то, что до поры до времени не осознавал танцовщик, увлеченный исполнением новых ролей. А ситуация складывалась пренеприятнейшая. Несмотря на присутствие в столице Ж.-Ж. Перро и Карлотты Гризи, интерес зрителей к балету в последнее время заметно упал. Оставалось одно: искать артистов и хореографов, которые смогли бы вновь увлечь публику искусством Терпсихоры.

В июле 1851 года эти поиски увенчались успехом: дирекция заключила контракт с известным танцовщиком Гранд-Опера Жозефом Мазилье, служившим в парижской Гранд-Опера. Почему выбор театрального начальства пал именно на него? Слава Мазилье как хореографа заявила о себе в России задолго до его прибытия сюда. Его балеты «Пахита», «Сатанилла» и «Своенравная жена» были поставлены здесь другими балетмейстерами и с благосклонностью приняты русской публикой. Оставалась самая малость — призвать на невские берега их создателя. Что и было в итоге сделано.

Как и Мариус Петипа, Жозеф Мазилье — уроженец Марселя. И на этом сходство двух французов не заканчивалось: старший, Мазилье, как и его младший соотечественник, был хорош собой, не очень-то силен в классическом репертуаре, зато блистал в характерных танцах. Ему посчастливилось стать партнером легендарной Марии Тальони на премьере «Сильфиды». Будучи премьером театра, он выступал вместе с ней и в других балетах ее отца: «Натали, или Швейцарская молочница», «Дева Дуная», «Восстание в серале». Танцевал он и с Фанни Эльслер в балетах Жана Коралли «Хромой бес», «Кошка, превращенная в женщину», а также в собственных постановках — «Цыганке» и «Влюбленной дьяволице».

Триумф Ж. Мазилье как премьера продолжался до прихода в театр в 1839 году восходящей на балетном небосклоне звезды — Люсьена Петипа. Обстоятельства сложились так, что именно ему теперь доставались роли молодых героев и, следовательно, признание публики. Мазилье же отныне приходилось довольствоваться мимическими ролями и возложить на себя обязанности педагога и постановщика.

Но профессиональная жизнь артиста балета столь быстротечна! Прошло несколько лет, и в 1847 году обоим составил конкуренцию амбициозный молодой танцовщик и музыкант Артур Сен-Леон[233], дебютировавший в качестве хореографа балетом «Мраморная красавица». Но постановки Ж. Мазилье продолжали пользоваться успехом у публики. Хорошо была принята и новинка хореографа — балет «Вер-Вер», созданный им на сюжет поэмы Ж. Грессе[234]. Этот успех и послужил толчком к его приглашению на петербургскую сцену.

Карьеру здесь Ж. Мазилье начал с восстановления авторских прав на балет «Своенравная жена», поставленный ранее в Санкт-Петербурге Ж.-Ж. Перро. Публике сообщалось, что артист исполнит роль корзинщика, в которой он блистал в Париже. Казалось бы, справедливость восстановлена, но… 25 октября гастролер показал публике «Фламандскую красавицу». Неловкость ситуации заключалась в том, что, выдав балет за собственное сочинение, Ж. Мазилье… нарушил авторское право истинного автора — танцовщика и балетмейстера Альбера. Премьера его постановки под названием «Гентская красавица» состоялась в 1842 году. Теперь же в произведение были внесены лишь небольшие изменения: Ц. Пуни создал несколько музыкальных номеров, а Ж. Мазилье — новых танцев. Правда, в афише это обстоятельство было «отредактировано». В ней сообщалось, что «все танцы сочинены им вновь». Для пущей убедительности в авторской постановке Мазилье подчеркивалось также, что декорации созданы для нее А. Роллером и Г. Вагнером[235], а «новые костюмы: мужские Кальвера, женские Можара».

Главные роли достались К. Гризи, Е. Андреяновой и Ж. Мазилье. Мариус Петипа изначально вынужден был довольствоваться пантомимной ролью графа. Но ему все-таки удалось добиться и танцев: экзотического китайского, курьезного pas á trois jambes (танца трех ног), исполняемого двумя танцовщиками, одетыми якобы в один костюм, и военизированной польки (Polka militaire), завершавшей дивертисмент второго акта. Обычно эту модную зажигательную польку, исполняемую Петипа в паре с Андреяновой в разных балетах, артистам приходилось исполнять на «бис». Хороши они были в этих танцах и во «Фламандской красавице». Но в целом что-то пошло не так: балет не произвел большого впечатления на публику.

Укрепление своих позиций на петербургской сцене Ж. Мазилье видел отныне лишь в постановке «Пахиты», которую, как ему стало известно, здесь очень любили. Казалось, сама судьба подсказывала ему предпринять этот шаг: он, постановщик и первый исполнитель роли Иниго, вновь встретился с первой исполнительницей роли Пахиты — прекрасной Карлоттой Гризи. Не хватало лишь Люсьена Петипа, игравшего на сцене Гранд-Опера героя-любовника Люсьена д’Эрвильи. Впрочем, ничего страшного! Его вполне сможет заменить младший брат — Мариус Петипа!

И вот «соч. балетмейстера Мазилье» показали 25 ноября, в его бенефис. Второе же представление, 27 ноября, было отдано Мариусу Петипа. Во многом благодаря именно его таланту «Пахита» надолго вернулась в репертуар Большого театра.

Радовал М. Петипа балетоманов в этом сезоне и в других спектаклях. Афиша при входе в Михайловский театр объявляла, что 1 декабря 1851 года К. Гризи и М. Петипа выступят в бенефисе актера французской труппы Луи Лемениля, впервые исполнив танец «Manchegas». Вслед за этим номером, шедшим после двух водевилей, артисты вновь очаровали зрителей своим искусством — в полюбившемся всем «La tirolienne de Brenta».

Выступал молодой танцовщик и на «закрытых представлениях», организуемых в аристократических особняках, в Красносельском театре во время летних маневров гвардии, в роскошном Эрмитажном театре… Одно из них состоялось 11 июля 1851 года в Петергофе в честь великой княгини Ольги Николаевны. Интересно, что после спектакля его участники и зрители не разошлись, а, напротив, приняли участие в обсуждении увиденного за накрытым столом. Император Николай I и императрица Александра Федоровна даже поднялись на сцену, чтобы прослушать объяснения декоратора театра, профессора перспективной живописи А. Роллера о секретах только что увиденных ими спецэффектов.

…Трудно сказать, кому из хореографов в тот период принадлежала пальма первенства: балеты, поставленные Перро и Мазилье, чередовались с завидным постоянством. И все же последний решил использовать не только «старый багаж», но и обогатить его новым — балетом «Вер-Вер». Либретто недавней премьеры в Гранд-Опера представляло поэму Ж. Грессе в обработке драматурга А. де Левена, положенное на музыку композиторами Э. Дельдевезом[236] и Ж. Тольбеком[237]. Для петербургской премьеры несколько номеров были созданы Ц. Пуни.

Главные роли исполняли К. Гризи, Ж.-Ж. Перро и Ж. Мазилье. Мариусу Петипа в этот раз довелось участвовать лишь во вставных номерах. Во втором акте он солировал вместе с Л. Радиной[238] и З. Ришар в окружении 12 танцовщиц-гамадриад[239] в pas de hamadriades, а в третьем — вместе с Е. Андреяновой и корифеями в испанском танце с красным плащом. Об огромном успехе у зрителей именно этого номера сообщала газета «Северная пчела»: «В конце балета есть один удивительный танец тореадора. Это целая поэма южных страстей. Это па с красным покрывалом восхитительно, а г-жа Андреянова (с г. Петипа) исполнила его с таким совершенством, что публика в восторге три раза начинала единодушно рукоплескать, желая видеть повторение этого танца. Для него одного будут ездить в новый балет»[240].

Однако похвала не помогла: балет «Вер-Вер» на петербургской сцене успеха не имел и вскоре был снят с репертуара. Но танец тореадора как раз был принят публикой с восторгом и стал кочевать из спектакля в спектакль. В афише перечислялись имена артистов, исполнявших pas du toreador: Андреянова, Петипа, Суровщикова и другие. Так впервые фамилия премьера и начинающей танцовщицы оказались рядом. Случайное соседство или знак судьбы? Вскоре время все расставит по своим местам…

Тем временем в Большом театре произошли перемены. Ж. Мазилье, подавленный творческими неудачами, попросил дирекцию императорских театров об отставке. Таким образом, весной 1852 года в столице остался один хореограф — Ж.-Ж. Перро. Мариусу Петипа это обстоятельство сыграло на руку: ведь рядом с Перро находилась Карлотта Гризи, а она-то как раз всячески помогала танцовщику. Следствием этого стало введение его в ряд балетов, прежде всего в возобновленной постановке «Сатаниллы». Кроме того, Петипа выступал вместе с Гризи на сцене Михайловского театра и на многих светских вечерах. Его карьера явно развивалась по восходящей.

В ноябре сезона 1852/1853 годов балетоманов ожидала новая премьера — «Война женщин, или Амазонки IX столетия». Ж. Ж. Перро сам написал либретто, взяв за основу исторические хроники Богемии о женщинах-воительницах. Музыку к спектаклю в четырех действиях и шести картинах написал его верный соратник — Ц. Пуни. Кроме увлекательного сюжета поразило воображение зрителей и великолепное оформление спектакля. Как обычно, «сценическими чудесами» заведовал А. Роллер, создавший грандиозные декорации, изображавшие крепость в окрестностях Праги с видом на гору и в ней — зал в готическом стиле. Ему помогали театральные художники Г. Вагнер и П. Исаков, рисовавшие эскизы ландшафтов и разрабатывавшие декорационные конструкции. Костюмы действующих лиц были исполнены по эскизам Кальвера и Можара, скульптурные изображения — Гаврилова.

В афише, выпущенной к премьере спектакля 11 ноября 1852 года, имя Мариуса Петипа значилось первым среди действующих лиц. Он выступал в роли злодея — рыцаря Мецисласа, захватившего герцогство Богемия. Законный наследник покойного герцога Резамысл (Х. Иогансон), вынужденный скрываться под чужим именем, собирался жениться на любимой — простой служанке Влаиде (К. Гризи). Понравилась она и Мецисласу, и он похитил красавицу с помощью своего шута Келло (Ж. Перро). В роли Власты, бывшей возлюбленной Мецисласа, слывшей волшебницей, выступала Е. Андреянова. Именно она подняла женщин на сопротивление захватчику.

Вполне можно предположить, что роль Мецисласа Мариус Петипа исполнил с присущим ему шармом. Однако в рецензиях находим лишь впечатления о постановке в целом, красоте и изысканности декораций и искусстве танцовщиц. Обозреватель «Северной пчелы» Р. Зотов, в частности, так откликнулся на премьеру: «…Роллер, Перро, Пуни, Карлотта Гризи, Андреянова, наша балетная труппа, оркестр — все это составило такую волшебную совокупность, что ею можно только восхищаться. Конечно, пальма первенства этого вечера принадлежит очаровательной Гризи… Она порхала, а не танцевала, и с какой притом грацией и искусством! Г-жи Ришар, Прихунова, все танцовщицы прекраснейшего кордебалета также беспрестанно были осыпаемы рукоплесканиями. Г. Перро несколько раз был вызван в продолжение балета и по окончании. Решительно это лучший его балет по удивительным танцам и группам. Музыка Пуни прелестна от начала до конца: певучесть мотивов в ней удивительна, а оркестровка превосходна…»[241].

Мариус Петипа, готовя свою роль, несомненно, присматривался и к работе знаменитого хореографа, стараясь взять на вооружение его способность придать всем группам артистов живописность, даже если на сцене одновременно находится множество танцующих. Это умение — художественно организовать статистов, кордебалет, солистов — он неоднократно будет впоследствии использовать в собственных постановках. Причем всегда — с неизменным успехом.

Глава XI. Стрелы Амура находят цель

Карьера выдающейся русской балерины Елены Андреяновой подходила к концу. 12 февраля 1853 года она выступила в премьерном спектакле «Газельда, или Цыганы», поставленном Ж.-Ж. Перро, в роли «начальницы труппы цыган» Нарды, где одним из ее партнеров был М. Петипа, блеснувший в пантомимной роли Рацбурга. А спустя десять дней, 22 февраля, в Большом театре прошел прощальный бенефис многолетней любимицы столичной публики.

Составляя программу вечера, Андреянова включила в нее трагикомический балет Шарля Дидло «Венгерская хижина, или Знаменитые изгнанники», впервые поставленный в 1813 году в Лондоне, а в 1817-м — в Санкт-Петербурге и ставший одной из легенд русского театра. В возобновленной версии спектакля М. Петипа танцевал в четвертом действии венгерскую польку вместе с бенефицианткой (графиня Рагоцкая). В этот же вечер балетоманы могли насладиться анакреонтическим балетом Шарля Ле Пика[242] «Психея и Амур» и сценами из «Севильского цирюльника»[243] в исполнении артистов Итальянской оперы.

Но, несмотря на блестящий состав артистов и великолепную сценографию, театральный зал, как и на премьере «Газельды», был отнюдь не полон. Такое охлаждение к любимому некогда балету вызвало недоумение критика Р. Зотова, с горечью информировавшего читателей «Северной пчелы»: «…театр был почти вполовину пуст! Что сделалось с нашей публикою! Где те счастливые времена, когда „Киа-Кинг“, „Кесарь в Египте“ наполняли всякий день залу… когда день представления балета был торжественною эпохою, к которой публика за месяц уже готовилась! Куда все это девалось! Ужели наш реальный и спекулятивный век убил всякую поэзию?»[244]

Об «убийстве всякой поэзии» в душах зрителей размышляла и сама Е. Андреянова. Понимая, что ее звездный час в столице остался в прошлом, она сделала попытку выступить в Москве, затем отправилась на гастроли в Одессу, Харьков, Киев, Полтаву, Воронеж. Балерине сопутствовал успех у зрителей, но что-то не сложилось «в верхах», и в сентябре 1854 года последовало ее увольнение. Андреяновой было всего тридцать восемь лет. Казалось бы, живи да радуйся, пусть и в отставке! Но судьба решила иначе: смертельная болезнь 14 октября 1857 года в Париже поставила финальную точку в ее яркой, полной взлетов жизни.

Еще раньше, до смерти Андреяновой, Санкт-Петербург покинула Карлотта Гризи. Таким образом, Петипа остался без поддержки двух выдающихся балерин, которые не раз помогали ему в карьере, способствовали получению стоящих ролей. Правда, контракт с ним дирекция императорских театров в 1853 году продлила, причем на три года. Значит, он сможет сохранить устойчивое положение — пока. Но в душе Мариус понимал, что к тридцати пяти годам он как танцовщик достиг своей вершины. Далее — лишь болезненный спуск или… перемена профессии. Он с волнением думал о том, что хочет стать балетмейстером, создавать собственные постановки.

Опыт и силы для этого у него, несомненно, есть. За годы работы в европейской провинции и в столичном русском театре он познакомился едва ли не со всем хореографическим репертуаром своего времени, детально изучив постановочную практику и отца, и Ж.-Ж. Перро, и Ж. Мазилье. Не полагаясь на собственную память, делал подробные зарисовки танцев, увиденных еще в Париже, в Гранд-Опера. И так — много лет. У него накоплен огромный архив, а главное — есть четкое понимание, как его правильно использовать. Вот только… дадут ли ему творить самостоятельно?

Мариус попытался (в который уже раз!) проанализировать обстоятельства, приведшие к успеху Жюля Перро. Несомненно, Жюль — талантливый хореограф, владеющий всеми секретами ремесла, умеющий не только найти увлекательный сюжет, но и сочинить соответствующие танцы, выстроить мизансцены так, чтобы в итоге получить законченный спектакль. Но есть что-то еще, что-то очень важное для создания шедевров. Несомненно, это балерины — истинные Музы, воплощающие на сцене идеи Мастера. Именно они завораживают зрителя, раскрывая перед ними всю красоту спектакля. Конечно, важна сценография — умение художника так оформить постановку, чтобы она вызвала всеобщее восхищение. Но все-таки главное — легкие воздушные танцовщицы, чей танец покоряет сердца. Причем их партнеры-мужчины всегда остаются в тени, как бы хорошо они ни исполняли свои роли.

Петипа пришел в итоге к однозначному выводу: только в союзе с талантливой и вдохновленной его идеями танцовщицей он сможет добиться успеха как балетмейстер. Его правоту доказывали примеры из жизни: сотрудничество отца и дочери Тальони, супругов Ж.-Ж. Перро и К. Гризи, да и его собственный дуэт в Мадриде с Ги-Стефан, а в Санкт-Петербурге — с Еленой Андреяновой. Но с кем же заключить творческий союз теперь?

Из общей массы молодых танцовщиц он выделил недавнюю выпускницу Театральной школы очаровательную Марию Суровщикову[245]. Большая разница в возрасте — около двадцати лет — Петипа, по всей видимости, не смущала. Главное — девушка подавала надежды стать хорошей балериной и актрисой, была хороша собой. А последнее крайне важно. В те времена обаяние, грациозность и хорошенькое личико значили для успеха у публики порой больше, чем безупречное умение танцевать. У юной Марии все эти козыри были. Недаром писатель Александр Дружинин[246] окрестил ее «бельфамистым херувимчиком», подчеркнув, что Суровщикова «есть тип любимой петербургской танцовщицы»[247]. Имелось в виду сочетание женственных форм с наивным выражением почти детского личика.

Путь незаконнорожденной дочери модистки одной из модных столичных лавок А. А. Белавиной был тернист. Сначала мать отдала девочку, родившуюся 15/27 февраля 1836 года, в воспитательный дом. Там она получила отчество и фамилию крестного отца, став Марией Сергеевной Суровщиковой. Но в декабре 1837 года мать, по всей видимости, раскаявшись в содеянном, забрала дочь домой[248]. Вряд ли она могла даже мечтать о сценической карьере для Маши, но в дело вмешался случай. Однажды А. А. Белавина познакомилась с бывшим танцовщиком, учителем танцев в подготовительной группе Театрального училища М. Р. Беккером и впоследствии вышла за него замуж[249]. Он-то и устроил падчерицу в подготовительный класс, где она проявила себя наилучшим образом. Это не осталось без внимания педагогов, и в итоге девочку приняли в Театральное училище. У юной танцовщицы появились новые возможности, которыми она не преминула воспользоваться: танцевала не только на сцене школьного театра, но и принимала участие в некоторых балетах на императорской сцене, где предполагались танцы детей, а также выступала на придворных празднествах.

Когда Марии исполнилось шестнадцать лет (а именно с этого возраста начиналась служба артистов императорских театров), ее зачислили пансионеркой. Тогда-то, в 1852 году, Мариус Петипа и приметил юную дебютантку. Впрочем, обратил на нее внимание не только он, но и многоопытный Ж.-Ж. Перро, давший возможность начинающей танцовщице развить свой артистический талант. Летом она часто выступала в дивертисментах, особенно отличившись в испанских танцах. Несомненно, их секретам, главным из которых было сапатеадо — испанские дроби, — девушку обучил М. Петипа.

Прошло немного времени, и эти уроки дали отличные результаты. Готовясь к своему бенефису, назначенному на 22 декабря 1853 года, Петипа решил представить на суд зрителей танцевальные сцены из опер «Гвельфы и гибеллины», «Итальянка в Алжире», а также вторую и третью картины из «Сатаниллы». В третьей картине балетоманов ждал сюрприз: М. Петипа с Ж.-Ж. Перро, М. Суровщиковой и А. Прихуновой[250], «очень милой танцовщицей, обладающей, сверх того, мимическим дарованием»[251], впервые исполнили испанский танец галлегада (gallegada), созданный на музыку Ц. Пуни. Два замечательных танцовщика в паре с двумя прелестными юными танцовщицами вызвали такой восторг публики, что аплодисментам, казалось, не будет конца.

Итак, Суровщикову, не без помощи Петипа, заметили. И вскоре удача вновь улыбнулась ей. После того как Карлотта Гризи покинула Россию и Большой театр остался без первой танцовщицы, дирекция заключила договор с молодой австрийской балериной Габриэль Иеллой — не только виртуозной танцовщицей, но и замечательной артисткой, вполне заслуженно снискавшей славу в Лондоне и Париже. Для ее дебюта, назначенного на 31 декабря 1853 года, была возобновлена «Газельда». Выбор оказался верным. Об этом свидетельствовал корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей», утверждавший, что «роль Газельды совершенно в средствах г-жи Иеллы, в которых преобладают сила, живость и ловкость движений. В 1-м действии она с большим успехом протанцевала Космополитанское па (мавританское, тирольское, испанское и английское), последнее па особенно понравилось публике, которая заставила его повторить»[252].

Роль Нарды, вместо покинувшей театр Е. Андреяновой, досталась Варваре Волковой[253]. Она вжилась в роль своей героини, но вот что касается танцев… После долгого перерыва в карьере Варвара явно была не на должном уровне. И вот тут-то очень кстати пришлась Мария Суровщикова. Да, роль целиком ей не досталась, но в танцах она могла показать себя, причем с лучшей стороны. Ж. Перро с пониманием отнесся к положению дел и дал возможность М. Петипа поддержать юную воспитанницу. Ведь он сам когда-то оказался в подобной ситуации, встретив Карлотту Гризи, и, полюбив ее, сделал балериной с мировым именем.

…Наступил новый 1854 год. Время у М. Петипа было расписано буквально по минутам: он выходил на сцену почти каждый день, а если вдруг оказывался не занятым в театре, спешил с отцом на спектакли великой Рашели, гастролировавшей в эти дни в Санкт-Петербурге. Посетить хотя бы некоторые он считал своим долгом: ведь актриса приехала из родной Франции, представляла драматический театр, которому долгие годы служила мать Мариуса. Когда-то, в пору своего ученичества у Вестриса, он, по собственному признанию в мемуарах, «удостоился счастья, о каком и мечтать не смел, — участвовал в бенефисе великой артистки Рашели, где танцевал с такой крупной звездой, как гремевшая тогда Карлотта Гризи»[254]. Сейчас же ему нужно было поучиться у легендарной Рашели драматическому искусству, ведь танцовщик готовился к исполнению роли Фауста.

Этот мистический персонаж издавна будоражил воображение многих деятелей театра. К середине XIX века в разных странах было поставлено несколько драм и балетов, центральной фигурой в которых был доктор Фауст. Возобновить балет, впервые показанный 12 февраля 1848 года в миланском «Ла Скала», мечтал и Ж.-Ж. Перро. Причем его мечты вполне могли стать реальностью: в Большом театре имелись условия для воплощения в жизнь самых дерзновенных планов балетмейстера.

И он, конечно, воспользовался этим, предложив собственное решение «Фауста». Главным у Жюля Перро стали не нравственные дилеммы, мучившие доктора Фауста, а душевные страдания Гретхен. Балетмейстер создал лирико-драматический спектакль, в котором главной героиней стала Маргарита. Именно танец в его постановке помогал лучше понять бессмертные литературные образы, однако при этом философские глубины поэмы И. Гете[255] неизбежно отошли на второй план. Мефистофель у Жюля Перро больше был занят внешней атрибутикой, чем интеллектуальным поединком с Фаустом. Балетмейстер декларировал победу чувств над разумом, воспеваемую романтиками.

Главную роль — доктора Фауста — постановщик отдал М. Петипа, рассчитывая, что этот артист, обладающий прекрасной пластикой и мимикой, сумеет, как никто другой, раскрыть глубину образа и весь трагизм судьбы Фауста. Для себя он оставил роль вершителя судеб — Мефистофеля. Роль Маргариты предназначалась ангажированной австрийской балерине Габриэль Иелле. Не забыл Ж. Перро и о начинающей танцовщице Марии Суровщиковой, чей танец день ото дня становился увереннее и краше. Для нее специально сочинили роль Марты — подруги Маргариты.

И все-таки в постановке Ж. Перро был некий изъян. Несмотря на название балета — «Фауст», на сцене царил Мефистофель — Ж. Перро. А главному герою в исполнении М. Петипа оставалось выражать эмоции лишь в пантомиме. Поэтому роль, обедневшая без выразительного танца, была лишена «плоти и крови», стала мимансовой.

Почему же так поступил балетмейстер? Конечно, он понимал: Фауст-философ не может танцевать вариации с прыжками и пируэтами. Это в ХIХ веке смотрелось бы странно. Поэтому Перро и выдвинул на первый план любовный сюжет, что вполне отвечало традициям романтизма в балете. Доминирующей стала тема искушения наивной и чистой Маргариты любовью Фауста и соблазнами Мефистофеля. Катарсис по Ж. Перро — вознесение казненной героини-страдалицы на небеса вместе с… раскаявшимся героем. Именно благодаря этому образ Фауста получился глубоким, наполненным поиском истины, борьбой чувства и долга.

«Высвечивали» образы героев и чудеса сценографии: фантастические и бытовые декорации, механические приспособления для вознесения и полетов действующих лиц, что приводило в восторг зрителей. Основная заслуга в создании «летучих» декораций, а также кладбища, волшебного замка и богато украшенного зала принадлежала Андрею Роллеру. Остальные картины оформляли театральные художники Исаков, Серков, Вагнер, Шангин и Бастид. Их блестящая работа была отмечена многими критиками. Но прежде всего высоко оценивали игру артистов. А. Плещеев вспоминал: «Иелла — молодая, стройная девица с энергичным, но некрасивым лицом и большими глазами… Хорошая актриса, одаренная богатыми мимическими способностями. Особенно рельефно это выразилось в „Фаусте“ — Гретхен произвела глубокое впечатление. Петипа играл роль Фауста с редким увлечением, как истинный артист. Перро-Мефистофель явился в полном блеске и выказал свою идеальную мимику. Юная красавица Суровщикова способствовала успеху балета в роли Марты. Женственность, грациозность и красота русской танцовщицы среди трех иностранных артистов обратили всеобщее внимание. Балетоманы не сводили с нее своих биноклей»[256].

Несомненный совместный успех на сцене способствовал сближению М. Петипа и М. Суровщиковой и в жизни. Насколько глубоки оказались их чувства и были ли они взаимны, судить сложно. Но в любом случае стрелы Амура нашли цель: тридцатишестилетний артист и восемнадцатилетняя танцовщица решили пожениться. В мемуарах М. Петипа так отметил это важное событие: «В 1854 году я сочетался браком с девицей Марией Суровщиковой, грациознейшей особой, которую сравнить можно было с самой Венерой»[257].

Счастливый муж не упоминает о тех трудностях, через которые пришлось пройти молодым. А препоны для заключения семейного союза были. По существовавшему в Российской империи закону вступление в законный брак императорских служащих не было делом исключительно личным. Вердикт выносили на государственном и синодальном уровне. В данном случае ситуация осложнялась тем, что жених был иностранцем и католиком, а невеста православного вероисповедания — воспитанницей Театрального училища, учившаяся в нем за казенный счет. Поэтому в решении этого вопроса принимали участие не только дирекция императорских театров и министерство двора, но и сам император Николай I. Кроме этого, для заключения союза требовалось разрешение Святейшего Синода. О том, как шаг за шагом были получены все необходимые бумаги, свидетельствуют архивные документы.

Прошение о дозволении М. Петипа вступить в брак с М. Суровщиковой артист подал сразу после того, как девушка была принята в труппу в апреле 1854 года, после окончания Театрального училища. Директор императорских театров А. М. Гедеонов, получив его, сразу же подал рапорт министру императорского двора и уделов графу В. Ф. Адлербергу[258], в котором сообщал: «Состоящий при Санкт-Петербургских театрах танцовщиком французский подданный Мариус Петипа испрашивает о дозволении ему вступить в брак с бывшей воспитанницей Театрального училища и ныне танцовщицей Марией Суровщиковой…

Представляя о прошении танцовщика Петипа на благоусмотрение Вашего Сиятельства, испрашиваю по оному разрешения, дозволено ли будет ему вступить в брак с танцовщицей Суровщиковой и следует ли ему непременно принять при этом случае присягу, или же… он от таковой может быть освобожден, если сам того не пожелает с соблюдением всех прочих условий, то есть о крещении детей в вере Православного исповедания, оставлении Суровщиковой на выслугу при театре установленного десятилетнего срока.

Директор Императорских театров

Гедеонов»[259].

Вскоре на рапорт поступил ответ: «По всеподданнейшему Докладу моему рапорта Вашего Высокопревосходительства от 21-го сего мая Государь Император предварительно Высочайше соизволяет на вступление танцовщицы Марии Суровщиковой в брак с состоящим при Санкт-Петербургских театрах французским подданным Мариусом Петипа, дозволяя ему не присягать на подданство России, но вместе с тем Его Величество повелел, чтобы как г-жа Суровщикова, так и он обязаны были подпиской в том, что она будет продолжать службу при Императорских театрах определенный десятилетний срок, и чтобы при том, если она имеет родителей, спрошено было на брак ее и их согласие. Окончательно же дать этому делу установленный ход через г. Обер-прокурора Св. Синода…

Адлерберг»[260].

3 июня А. М. Гедеонов получил также извещение из канцелярии Обер-прокурора Св. Синода: «Милостивый Государь Александр Михайлович. В дополнение к отношению Вашего Высокопревосходительства от 2-го сего июня, № 566 о дозволении французскому подданному Мариусу Петипа вступить в брак с девицей Марией Суровщиковой считаю долгом покорнейше просить Вас, Милостивый Государь, об испрашивании от г. Петипа и сообщении мне сведений о том: 1) обязывается ли он при вступлении в означенный брак дать требуемую… подписку относительно крещения и воспитания детей от сего брака в Православном исповедании и 2) как показывает он по имеющимся у него документам холостым или вдовым, а если вдовым, то после которого брака»[261].

Вскоре все требования были исполнены, и 16 августа 1854 года союз Мариуса и Марии был скреплен в присутствии родных и друзей в небольшой Троицкой церкви, расположенной в здании Театрального училища и дирекции императорских театров. В свидетельстве о браке сказано: «По указу Его Императорского Величества, Самодержца Всероссийского, из Санкт-Петербургской Духовной Консистории последовавшему от 28 июля 1854 года за № 3607, состоящий при Императорских Санкт-Петербургских театрах танцовщик, французский подданный Мариус Петипа, Римско-Католического вероисповедания, вступил в первый законный брак с оных же театров танцовщицею, девицею Мариею Суровщиковою, Православного вероисповедания; каковых брак по троекратному церковному оглашению, сделанному в церкви Св. Троицы, что при училище и Дирекции Императорских Санкт-Петербургских театров, в римско-католической, и по учинению надлежащего обыска совершен…

Священник Михаил Боголюбов

Псаломщик Терентий Евстафьев

Августа 16 дня 1854 г.»[262]

В свидетельстве о заключении брака стоят подписи Жана Петипа и матери невесты Агриппины Афанасьевны, по мужу Беккер. Указан адрес молодоженов, но сегодня он читается с трудом. Скорее всего, это был дом № 71 по Фонтанке, у Чернышева моста.

…После торжества, как водится, наступили будни. Но Мариусу Петипа еще долгое время казалось, что праздник продолжается, — так радостно и приятно было выступать на сцене с молодой красивой женой. Из всех партнерш он теперь отдавал предпочтение именно ей.

Глава XII. Радости и печали четы Петипа

С каждым днем Мариус Петипа все больше утверждался в мысли, что его юная жена — талантливая танцовщица, способная покорить зрителей не только своей красотой и грацией, но и умением великолепно исполнять самые сложные па. Об этом свидетельствовал успех Марии в исполненном ею вместе с мужем в конце сентября дивертисменте «La permission de deux heures. Polka militaire» («Увольнительная на два часа. Военная полька»), в котором рассказывалось о свидании солдата с его девушкой.

А на 23 ноября дирекция назначила бенефис Мариуса Петипа. Формируя репертуар вечера, танцовщик включил в него первое действие «Фауста», первую и вторую картины «Эсмеральды», а также возобновленный им одноактный комический балет «Маркобомба», претерпевший множество постановок в Западной Европе и Америке и ставший в итоге чем-то вроде произведения народного творчества. В афише, подготовленной к представлению, указывались, как обычно, исполнители ролей. Среди них оказалась и юная супруга бенефицианта: «роль Эсмеральды будет играть в первый раз г-жа Петипа». Завершал же вечер зажигательный танец «La tirolienne de Brenta», ставший в исполнении Мариуса и Марии вершиной всего представления.

Неожиданно репутация молодой танцовщицы укрепилась еще больше. Причем не благодаря стараниям мужа, а из-за гастролей испанских артистов. В декабре в Санкт-Петербург приехали звезда Королевского театра в Мадриде Пепа Вергас и ее муж Антонио Гусман. Их выступления проходили в сопровождении русских танцовщиц. Так, испанцы, например, представили на суд зрителей «El paso de Capo» и «Fantasie Espagnol», а петербуржцы — «El boleros». И такого рода совместных выступлений было немало.

И что удивительно: в состязании с испанскими артистами победу, судя по откликам в прессе, одержали наши соотечественники! Корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» так прокомментировал одно из них: «Г-жа Пепа Вергас — женщина полная, не лишенная грации и пластичности, но иногда поражающая непривычных зрителей излишней бойкостью и нецеремонностью своих движений…». На стороне же г-жи Петипа, по его мнению, оказались «замечательнейшая грация и большое изящество в позах, а главное, молодость, свежесть и красота». В этот вечер она исполнила два испанских танца: первый, la manchegas, вместе со своим мужем, «танцором очень ловким и искусным, которого нельзя не поставить гораздо выше товарища г-жи Пепы Вергас, г. Антонио Гусмана», а второй, la zapateado, одна. Критик подчеркивал, что выступление артистов вызвало неподдельное одобрение публики, «которая любит видеть на сцене сочетание живости с изяществом…»[263].

Мариус Петипа действительно мог гордиться своей женой. Вчерашняя выпускница Театральной школы уверенно делала карьеру на императорской сцене, покоряя зрителей, критиков и — что уж лукавить — завоевывая авторитет у начальства. Конечно, подготовка к каждому выступлению не обходилась без поддержки мужа, помогавшего советами и наставлениями. Но и сама Мария работала на износ. Вот и сейчас Ж.-Ж. Перро, начав постановку балета «Армида» на музыку Ц. Пуни, поручил ей роль нимфы, превращающейся по ходу действия в итальянку Клоринду. Репетиции шли полным ходом, как вдруг…

18 февраля / 2 марта 1855 года в столице скончался император Николай I[264]. В стране был на несколько месяцев объявлен траур, выражавшийся не только в форме одежды, но и в ограничении увеселительных мероприятий. Соответственно, жизнь на императорской сцене словно замерла. Но для семьи Петипа это оказалось не единственной потерей, судьба готовила новый тяжелый удар. 28 июля 1855 года в возрасте шестидесяти восьми лет умер Жан-Антуан Петипа. Похоронили его в лютеранской части Волкова кладбища.

В наследство от отца, бывшего для младшего сына всю его жизнь гуру, Мариус получил должность учителя старших воспитанников в Театральном училище. Начальнику репертуарной части статскому советнику П. С. Федорову было отдано следующее распоряжение: «На место умершего Учителя балетных танцев в Театральном училище… Жана Петипа Его Высокопревосходительство Г. Директор предписал Конторе определить состоящего в ведомстве Театральной Дирекции сына танцовщика, Мариуса Петипа, с производством ему независимо от получаемого… по контракту жалованья ежемесячно по 80 рублей серебром, начав выдачу оных с 1-го числа сего сентября»[265]. Так Петипа-младший стал не только фактически, но и формально педагогом многих начинающих артистов.

На излете лета закончился траур по умершему императору, и в Большом театре возобновилась подготовка к постановке балета Ж.-Ж. Перро «Армида», в основу которого положен средневековый сюжет о борьбе за истинную веру. Главную тему — противостояния чувства и нравственного долга — должен был воплотить Мариус Петипа, назначенный на роль рыцаря Ринальдо. Ему предстояло стать партнером выдающейся балерины эпохи романтизма Фанни Черрито, ангажированной дирекцией императорских театров после ее триумфальных выступлений в Лондоне и Париже. Она репетировала главную женскую партию — Армиды.

Премьера балета прошла 18 ноября 1855 года. Он длился четыре с половиной часа, и смотреть такой «чрезвычайно продолжительный» спектакль некоторым зрителям и критикам показалось утомительным. Кроме того, не всем понравилось то, что в «Армиде» танцует прежде всего кордебалет, поэтому солистки в какой-то степени сливаются с ним. Корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» отмечал: «Только в первом действии госпожа Петипа, в третьем госпожа Ришар и в последнем Фанни Черрито выходят несколько вперед. Вследствие этого в балете больше групп, нежели танцев…»[266].

И все-таки у балета «Армида» оказались не только критики, но и поклонники. Причем немало. Во многом его успеху, конечно, способствовали чудеса машинерии, слух о которых молниеносно разнесся по Санкт-Петербургу. Перро же, уловив настроения балетоманов и критики, спектакль несколько сократил. И это явно пошло ему на пользу. Следствием «редактуры» стало то, что зрители валом повалили в театр на «Армиду». За сезон она выдержала около тридцати представлений.

Но репертуар, конечно, держался не на одном балете. В первый день нового 1856 года в Большом театре давали сборный спектакль: второй акт «Жизели», «Тщетная предосторожность» и «Маркобомба». А спустя несколько дней, 10 января, состоялся бенефис Х. Иогансона. Вечер открыл балет «Маркитантка», затем наступил черед первого действия «Пери» и дивертисментного «Бала» из оперы Д. Ф. Обера «Густав». Специально для своей Марии Мариус Петипа поставил номер «Le petit matelot» («Маленький матрос»), в котором она выступила великолепно. А завершил дивертисмент большой галоп, в котором супруги Петипа приняли участие вместе с другими солистами, в окружении кордебалета.

С каждым месяцем положение Марии Суровщиковой-Петипа среди солистов балета Большого театра укреплялось. Любящий муж, интересные роли, восторги поклонников и признание начальства… Казалось бы, чего еще можно желать? Но жизнь порой преподносит сюрпризы, от которых трудно отказаться. В данном случае речь шла об окончании Крымской войны[267] и заключении Парижского мирного договора[268]. Это обстоятельство открывало перед четой Петипа совершенно новые перспективы, о которых раньше не приходилось и мечтать. Ведь теперь они могли надеяться на поездку в Париж! Недолго думая, супруги подали прошение об отпуске на имя А. М. Гедеонова. Тот передал его министру императорского двора и уделов графу В. Ф. Адлербергу. 4 мая был получен ответ, в котором говорилось: «По всеподданнейшему докладу моему рапорта Вашего Высокопревосходительства от 30 минувшего апреля Государь Император изъявил Высочайшее соизволение на увольнение танцовщика Петипа с женою, танцовщицею Мариею Петипа, в отпуск в Париж на шесть недель с сохранением получаемого ими содержания. Сообщив сию Высочайшую волю Гг. Министру Внутренних дел, Товарищу министра Иностранных дел и Управляющему III отделением соответственной Его Величества Канцелярии, имею честь Вас об оной уведомить. Министр Императорского Двора Гр. Адлерберг»[269].

Конечно, супругам хотелось отдохнуть от ежедневных забот, развеяться. Но более важным для Мариуса было желание встретиться после долгой разлуки с родными — матерью, братьями и сестрами. И познакомить их с красавицей-женой, которую — он в этом не сомневался — они полюбят. Но это — дела семейные, личные. Будучи человеком практичным и дальновидным, Петипа-младший постарался во время поездки определить профессиональный уровень парижских артистов балета, разузнать вкусы местной публики и понять, можно ли организовать в дальнейшем собственные гастроли и что для этого необходимо сделать. Искусствовед М. Ильичева уточняет: «Он запасся рекомендательными письмами русской знати, близкой к театру, и теперь с гордостью представлял Парижу неотразимую Марию Петипа». Несомненно, в этом Мариусу помогал Люсьен. «Балетный премьер, балетмейстер первой французской сцены и придворный танцмейстер, он мог представить брата с супругой в парижских артистических кругах и высшем обществе. Посещение театра, полезные визиты, ознакомительные прогулки — шесть недель отпуска пролетели как миг»[270].

Мариус и Мария задержались еще на несколько дней в Париже, чтобы сделать «все благодарственные визиты», а потом «на шестой неделе поста вернулись в Санкт-Петербург».

И сразу же окунулись в работу. Причем Мариусу, помимо его обычных обязанностей артиста императорских театров, пришлось принять активное участие в подготовке к коронации нового императора — Александра II. Поскольку коронации всех русских самодержцев традиционно проходили в Москве, артистам, в том числе танцорам, пришлось на некоторое время перебраться в Первопрестольную. Участниками парадного спектакля были назначены «занимавшие роли» Черрито, Перро, Петипа и Фредерик; а также «танцевавшие» Ришар, Прихунова, Амосовы 1-я и 2-я, Соколова 1-я, Снеткова, Радина 3-я и Мария Петипа. Несколько позже в список были добавлены Лев Иванов, исполнивший pas de deux с Ришар, и капельмейстер балетного оркестра Александр Лядов, «который сверх торжественного спектакля дирижировал оркестром при маскараде и балах…»[271].

Потрудиться им всем пришлось немало: новый государь «высочайше повелеть изволил в день торжественного спектакля исполнить оперу „Севильский цирюльник“ и балет или нарочно составленный для того дивертисмент», а также показать участникам празднества балеты «Мраморная красавица», «Маркитантка», «Газельда» и «Жизель». Остальные спектакли приказано было «дать обыкновенным порядком»[272]. Правда, старания артистов не пропали даром: за участие в коронационных спектаклях император «высочайше повелеть изволил: выдать из Кабинета Его Величества подарки по прежним примерам…»[273].

Сезон 1856 года открылся 7 октября балетом «Гизельда», в котором Мария Петипа исполняла характерные танцы. Да, главных ролей на столичной сцене у молодой балерины пока не было, по техничности она уступала Надежде Богдановой[274], Марфе Муравьевой[275] и Анне Прихуновой. К тому же не владела она и элевацией[276]. Но у Марии были достоинства, с первых же ее выступлений на сцене покорившие зрителей и сделавшие ее любимицей балетоманов: артистичность, какая-то почти детская трогательность, женственность, грациозность и темперамент. И, что очень важно, у нее оказалась прекрасная опора в лице любящего мужа, который неустанно выбирал подходящие для нее партии, строя таким образом ее артистическую карьеру.

В новом 1857 году таких возможностей появилось даже больше, чем раньше, — благодаря целой серии бенефисов. Январский — Надежды Богдановой — покорил зрителей вторым актом «Жизели», но особенно — комическим балетом «Дебютантка», поставленным Ж.-Ж. Перро в честь тезоименитства императрицы Марии Александровны[277]. В нем Мария Петипа успешно выступила вместе с мужем: она исполнила роль знаменитой танцовщицы Гимар, а он — ее поклонника-маркиза. Восторг зрителей вызвала и «темпераментная la forlana, соч. г. Петипа», которую он исполнил вместе с женой.

Этот танец супруги Петипа танцевали и во время бенефиса всеобщей любимицы, г-жи Милы, в Михайловском театре. Рецензент «Музыкального и театрального вестника» так писал об их совместном выступлении: «La forlana, исполненная г. и г-жой Петипа, была повторена по требованию публики; это живой, страстный, изящный танец, сопровождаемый притом самыми чувствительными и сладкими взглядами танцующей и самым очаровательным топаньем ее ножек»[278].

В самом конце января прошел бенефис Жюля Перро, а 7 февраля — Фанни Черрито. И в каждый из этих вечеров супруги Петипа вносили искру своего таланта. Вскоре рецензенты столичных изданий стали относить Марию Петипа к числу лучших танцовщиц столичной сцены. Это подтолкнуло дирекцию императорских театров дать в 1857 году бенефис молодой талантливой танцовщице. Он состоялся 22 апреля в Александринском театре. Открыла вечер комедия-водевиль «Первая любовь» с комиком Маковецким, а затем настал черед «Маркитантки» с супругами Петипа. О впечатлении от увиденного сообщал читателям «Музыкального и театрального вестника» критик М. Раппопорт: «Мы неоднократно восхищались прекрасным талантом милой нашей танцовщицы г-жи Петипа. В своем бенефисе… она явилась в первый раз в известном балете „Маркитантка“, в котором были так хороши г-жи Черрито и Прихунова. Это не помешало и бенефициантке исполнить свою роль прекрасно и с истинным успехом. Мы этого и ожидали от г-жи Петипа»[279]. Так постепенно, с помощью советов, наставлений и практических уроков театрального мастерства Мариус Петипа продвигал жену к ведущим ролям.

Сам же он приближался к десятилетнему рубежу службы в императорских театрах, перейдя который иностранные подданные имели право на пенсион. Эта дата настала в мае 1857 года, и, согласно служебному уставу, господин М. Петипа подал прошение в Контору императорских театров, в котором говорилось: «24 числа сего мая исполняется срок 10-летней службы моей при Театрах, за каковую покорнейше прошу Контору Императорских театров исходатайствовать мне от щедрот монарших следующий по положению пенсион»[280]. Поставив под прошением размашистую подпись, артист передал его клерку. Вскоре высочайшим повелением ему была назначена годовая пенсия в размере 571 рубля 71 копейки[281].

С этих пор Мариусу Петипа можно было вздохнуть спокойно: пика карьеры он достиг, добившись успеха и получив за беспорочную службу заслуженное вознаграждение. По крайней мере, он имел моральное право сделать такой вывод. А что же дальше? Теперь нужно сосредоточиться на карьере жены, обеспечить ей новый творческий взлет, вырвать Марию из круга то и дело появляющихся соперниц.

Глава XIII. Две Марии и… конец эпохи

Волновался он о карьере жены не зря. Его Мария, конечно, талантливая балерина, но есть на столичной сцене танцовщицы, до которых ей пока далеко. Взять хотя бы Марфу Муравьеву — пожалуй, основную соперницу Марии на сцене.

Родилась она в семье вольноотпущенного крепостного, поэтому ни о какой протекции здесь и речи быть не могло. Поступила в Санкт-Петербургское театральное училище шести лет, и ее исключительные танцевальные способности проявились очень рано. Еще ученицей она исполняла на сцене ответственные танцевальные детские партии: в 1848 году, десятилетней девочкой, — роль амура в балете Ж.-Ж. Перро «Мечта художника» на музыку Ц. Пуни и Орсини, а чуть позже — в балете А. Сен-Леона «Мраморная красавица». Постепенно репертуар юной артистки усложнялся, и спустя всего несколько лет она прочно заняла место ведущей танцовщицы петербургской балетной труппы. Здесь-то Муравьева и стала счастливой соперницей Марии Петипа. В связи с этим столичная публика даже разделилась на два враждующих лагеря: одни симпатизировали Муравьевой, другие — супруге Мариуса Петипа.

Сам он все это понимал и, конечно, переживал. А ведь кроме Муравьевой конкуренцию Марии составляли и Надежда Богданова, и Анна Прихунова, и Любовь Радина, и сестры Амосовы. Были и другие талантливые танцовщицы. Недаром после бенефиса Х. Иогансона в «Музыкальном и танцевальном вестнике» появилась заметка с намеком на соперничество ведущих столичных балерин: «…неужели нельзя, любя и почитая талант одного артиста, отдавать в то же время должную справедливость другому? Партии зарождают чувство зависти между артистами и имеют самое вредное влияние на исполнителей»[282].

Обострило соперничество с Марией Петипа и появление в балете «Газельда», открывшем сезон 1857/1858 годов, воспитанницы московского Театрального училища девятнадцатилетней Прасковьи Лебедевой[283]. Она была так хороша в роли Влаиды, что сразу же завоевала признание зрителей. Поддержал ее и критик Р. Зотов, отметив, что «г-жа Лебедева… имела большой успех. По легкости и грации она принадлежит к школе Карлотты Гризи. Желаем от души, чтоб наша милая соотечественница сравнялась с нею»[284]. С самого начала карьеры юная танцовщица так много выступала, что в 1858 году дирекция императорских театров вынуждена была отправить ее вместе со столь же востребованной Марфой Муравьевой за границу для поправки расшатанного здоровья.

Впрочем, долго переживать Мариусу Петипа по поводу театральных соперниц любимой жены не пришлось. Вскоре выяснилось, что Мария ждет ребенка, и карьерные амбиции сами собой на некоторое время отошли на второй план. Супруг, несомненно, очень обрадовался, ведь он любил детей. У него уже подрастал сын Мариус, которому исполнилось семь лет. И хотя его мать, модистка Тереза, к этому времени была уже замужем, да и сам Мариус женат, он периодически навещал сына, поддерживал с ним родственные отношения.

Ожидание пополнения в семье несколько снизило творческую активность Петипа. В летние месяцы 1857 года он сочинил лишь небольшую, в одном действии, хореографическую сцену «Роза, фиалка и бабочка» на музыку музыканта-любителя принца П. Г. Ольденбургского. Постановка создавалась для придворного спектакля в Царском Селе, а в таком случае афиша не печаталась. Зато сохранилась афиша об одноименном балете, поставленном Ж.-Ж. Перро и данном 8 октября 1857 года в Большом театре Санкт-Петербурга. Такое совпадение, с одной стороны, заставляет усомниться в авторстве Мариуса Петипа, но в списке балетов, составленном им самим, значится и «Роза, фиалка и бабочка»[285].

В любом случае, Мария Петипа участвовать ни в одной из этих постановок не могла: 17/29 октября 1857 года в семье танцовщиков родилась дочь Мария[286], ставшая впоследствии прославленной русской балериной. Огромная радость для молодых родителей! Отец даже ограничил репертуар собственного бенефиса, назначенного на 29 октября, полузабытой зрителями «Гитаной», дуэтом из «Сильфиды» и несколькими дивертисментами: ему было пока не до новых свершений. Успех спектакля радовал, но никак не мог сравниться с пьянящим чувством ликования от встречи с двумя дорогими его сердцу Мариями — женой и дочерью.

Впрочем, дома Мария-старшая оставалась недолго. Впервые после родов она вышла на сцену уже 21 января 1858 года, приняв вместе с мужем участие в бенефисе танцовщицы Надежды Богдановой. Он имел грандиозный успех благодаря La forlana в исполнении Марии и Мариуса. По окончании Пасхальной недели Мария Петипа блеснула в роли баядерки в опере Ф. Обера «Влюбленная баядерка». Критик А. И. Вольф, рецензируя спектакль, назвал при этом танцовщицу «наиграциознейшей»[287].

Для главы семьи наступило поистине счастливое время. Он не уставал любоваться и дома, и в театре красавицей женой, оказавшейся к тому же талантливой балериной, чутко реагирующей на все его советы и замечания, и, конечно же, крохотной дочкой. Служебная карьера тоже складывалась прекрасно. Положение в театре за последние годы заметно укрепилось. Как справедливо отмечает искусствовед М. Ильичева, «видные роли, умение создавать значительные характеры, успешная педагогическая деятельность и первые опыты сочинения танцев придавали ему вес среди коллег и руководителей Императорских театров. За десятилетие службы он хорошо изучил механизм действия театра и успел обзавестись влиятельными знакомствами…»[288]. Эти знакомства, в частности письмо принца Петра Ольденбургского, помогли Марии Петипа выступить на сцене Королевского театра в Берлине, заслужив признание местных зрителей и самого главы государства. Это был один, но далеко не единственный шаг на пути Мариуса Петипа в деле продвижения карьеры его спутницы жизни.

Один из важных этапов в этом направлении — организация бенефиса Марии Петипа 4 мая 1858 года. Не обошлось без Жюля Перро, которому Мариус на протяжении многих лет охотно ассистировал, беря на себя часть обязанностей выдающегося балетмейстера. И тот, видя это, тоже постарался помочь своему талантливому и преданному искусству сотруднику. На этот раз было решено, что Мария впервые выступит в главных ролях, в статусе примы-балерины.

Как настроить публику на благосклонное отношение к танцовщице? Мариус решил начать с комического балета «Роберт и Бертрам, или Два вора»[289], созданного на известный сюжет о Роберте-дьяволе. В Санкт-Петербурге он был поставлен Ф. И. Кшесинским незадолго до намеченного бенефиса, 29 марта 1858 года, и был новинкой. Но дело не только в этом. Интригующим оказался сюжет, взятый из средневековой европейской легенды о знатном юноше Роберте, рожденном матерью от злого духа — сатаны, — в земной жизни известного как Бертрам. Дьявол поначалу притворялся старшим другом своего отпрыска и подталкивал его к убийствам, разбою и бандитизму. Но Роберт решил стать благочестивым христианином.

Эта легенда послужила основой для многих произведений искусства: к ней обращались художники, музыканты, литераторы. В 1831 году композитор Дж. Мейербер[290] написал оперу «Роберт-дьявол», имевшую огромный успех у зрителей и поставленную чуть ли не во всех музыкальных театрах Европы. Интерес к старинной легенде возрос.

И вот — балет. В нем комедия граничила с фарсом. Недаром, как вспоминал Т. Стуколкин, балет «Роберт и Бертрам, или Два вора» всегда имел успех: «Часто публика разражалась гомерическим хохотом, и случалось, что смех не прерывался в течение нескольких минут… Бедным преследовавшим нас „жандармам“ приходилось иногда очень плохо, так как мы, „воры“, не только потешались над ними на сцене, но, даже спасаясь от них, перелезали в оркестр, куда те не решались следовать за нами…»[291].

Бенефис Марии Петипа был продолжен фрагментами из «Фауста» и «Газельды». И в каждом из своих выступлений она имела заслуженный успех.

Однако он был омрачен сообщением из Парижа: Мариус узнал об ухудшении здоровья матери. На следующий день после бенефиса жены он обратился к директору императорских театров с просьбой об отпуске. Вскоре пришел ответ от министра двора и уделов, в котором сообщалось, что государь дает Петипа отпуск сроком на двадцать восемь дней[292]. Артист тут же выехал в Париж для встречи с родными.

Свидание с матерью оказалось для него последним. Викторина Морель-Грассо умерла 7 октября 1860 года в возрасте шестидесяти шести лет[293].

Вернувшись в Санкт-Петербург, Мариус Петипа начал готовить роль Конрада в балете «Корсар» на музыку А. Адана. Этот балет Ж. Мазилье был поставлен в Гранд-Опера в начале 1856 года. Теперь же Ж.-Ж. Перро работал над собственной редакцией, весьма отличной от одноименной поэмы Дж. Байрона[294]. Роднило оба произведения только то, что в них главный герой-романтик вступал в борьбу с несправедливостью и злом. У лорда Байрона зло воплощали завоеватели Греции, в либретто «Корсара» — приближенные паши, охранявшие красавицу Медору.

Опытный танцовщик и балетмейстер, Жюль Перро служил на императорской сцене почти десять лет. Признанный в мире балета авторитет, он руководил едва ли не лучшей в мире труппой. И все эти годы вдохновенно трудился, создавая все новые постановки, как этого требовали условия его контракта и собственные творческие устремления. Любимая работа подпитывала и его восторженное отношение к Санкт-Петербургу, где, наконец, после развода с Карлоттой Гризи он обрел личное счастье с воспитанницей Театрального училища Капитолиной Самовской. В этом браке родились две дочери — Мария и Александрина, — и Перро считал, что пустил корни в столице Российской империи.

Угнетало мэтра лишь ухудшившееся здоровье. Вот и сейчас, готовя роль Сеид-паши, он с волнением думал о том, не подведет ли его травмированная нога. В то же время очень надеялся, что русские сценографы во главе с А. Роллером создадут нечто удивительное, превзойдя сценическими эффектами парижского «Корсара». И его надежды оправдались! Премьера, состоявшаяся в Большом театре 12 января 1858 года, имела столь выдающийся успех, что до конца сезона спектакль показали более двадцати раз.

Приключения корсаров никого из зрителей не оставили равнодушными. Согласно сюжету, похищенную одним из них, Конрадом, невольницу Медору с помощью обмана и предательства возвращает к себе ее владелец Исаак Ланкедем и затем продает паше Сеиду. Но влюбленный в девушку корсар с друзьями проникает во дворец паши на берегу Босфора, освобождает пленницу и бежит с нею на корабле, который терпит крушение. Пираты молят Бога о спасении. «Но провидение справедливо и хочет… наказать преступников, — сообщает корреспондент „Санкт-Петербургских ведомостей“. — Молния ударяет в корабль, и он погружается в волны. Море утихло. При свете луны видны плавающие остатки корабля и на одном из них два живых существа. Это Конрад и Медора, чудесно спасшиеся… Их чистая любовь смягчила гнев небес». Достигая прибрежной скалы, они, «упав на колени, приносят благодарение за свое спасение»[295].

Характер отважного корсара Конрада, человека чести и долга, был близок Мариусу Петипа. И хотя артист перешагнул сорокалетний рубеж, эту роль, по мнению критика, он «исполнил с большой энергией»[296]. За что во время каждого спектакля получал восторженное признание публики.

Успех постановки «Корсара» несколько замедлил приближение конца эпохи Ж.-Ж. Перро на петербургской сцене. Но смена эстетики, стиля и подхода к балетам была неизбежна.

Балетмейстер готовил постановку балета «Эолина, или Дриада» на музыку Ц. Пуни, премьера которого состоялась в Лондоне еще в 1845 году с Люсиль Гран в главной роли. Теперь же она предназначалась для знаменитой итальянской балерины Амалии Феррарис[297], приехавшей на гастроли в Санкт-Петербург. Сюжет основывался на сказках немецкого писателя Музеуса[298]. В них живой мир гармонично сосуществовал с фантастическим. В балете это прослеживалось на судьбе Эолины — дочери дриады и благородного рыцаря, не подозревавшей, что сама она живет двойной жизнью: днем — воспитанницы графа Ратибора, ночью — дриады.

А. Плещеев так отозвался о премьере: «Дебют Феррарис, да еще в новом и вместе с тем последнем балете Перро „Эолина, или Дриада“, собрал в театр 6 ноября 1858 года массу публики. Балет шел при следующем распределении ролей: Эолина, или Дриада, — Феррарис; Рюбзаль — Перро; граф Эдгар — Иогансон; герцог Ратибор — Гольц; Трильби — Лядова 2-я; Берта — М. С. Петипа (Суровщикова-Петипа); Франц — Стуколкин 1-й; Герман — Пишо; слуга — Морозов 1-й…

Дебютантку нашли вполне достойной ее славы. Техническая сторона танцев была доведена ею до совершенства, и самые труднейшие вариации казались для нее игрушками. Движения ее необыкновенно смелы, лицо выразительное, симпатичное, арабески и позы прекрасны, и хотя отличались сладострастным характером, но были прикрыты покровом скромности… длинными туниками, которые Феррарис обожала. Танцы ее поражали поистине редкою прелестью стиля, правильностью и разнообразием…»[299].

Мариус Петипа в постановке участия не принимал, но зато его супруга блистала в роли молодой крестьянки Берты — невесты рудокопа Франца. Прямо в руднике, который А. Роллер оформил как сверкающую и переливающуюся горными породами пещеру, шахтеры исполнили характерный танец — danse de mineures. Успешно участвовала Мария Петипа и в pas d’action, ставшем кульминацией второго акта.

Хотя и дебют Амалии Феррарис на петербургской сцене, и выступление большинства участников спектакля вызвали благожелательные отзывы критиков, все же отношение к новой балетной технике — танцам на пуантах, которые продемонстрировала итальянка, — оказалось неоднозначным. Она явно не пришлась по душе критику А. Вольфу, чье недовольство этой техникой прослеживается в «Хронике петербургских театров»: «…Этот жанр пришелся очень по вкусу нашим балетоманам… С этой поры и началось вторжение акробатства в изящную область хореографии»[300]. Но главное разочарование критика вызвало то, что новый балет хореографа, «очень длинный и роскошно монтированный», оказался «одним из слабейших произведений Перро»[301].

Это был приговор, и знаменитый балетмейстер явно о нем знал. Вскоре после премьеры «Эолины», где он выступил в роли злобного горного духа, короля гномов Рюбзаля, у Жюля Перро разболелась травмированная нога. Да так сильно, что он не мог не только выступать на сцене, но даже проводить репетиции. И когда в декабре 1858 года для Амалии Феррарис возобновили балет «Фауст», в котором она исполнила роль Маргариты в партнерстве с Мариусом Петипа в главной роли, выступать вместе с ними Перро уже не мог. Роль Мефистофеля вместо него исполнил танцовщик и режиссер балетной труппы театра А. Н. Богданов[302]. Так подошла к концу эпоха Ж.-Ж. Перро на петербургской сцене.

Его контракт закончился еще раньше — 1 марта 1858 года. Директор императорских театров продлевать его не стал: стороны не смогли прийти к обоюдному согласию. Но полностью разорвать отношения с человеком, который почти десять лет служил в России и ежегодно ставил успешные балеты, а также с блеском выступал в разных ролях на сцене, А. М. Гедеонов тоже не рискнул. Он нашел компромисс: оставить хореографа «при театрах без контракта на 1 год». Воспользовавшись этой милостью начальства, Перро отправился во Францию, чтобы поправить здоровье, пообещав поставить новый балет к 8 сентября. В действительности же он вернулся в Санкт-Петербург только 14 ноября[303].

Таким образом, балет «Эолина, или Дриада» стал последней его большой работой на петербургской сцене. И хотя он прожил в России еще два года, получая при этом жалованье, новых постановок больше не было. Видимо, кризис душевных и физических сил мастер переживал настолько глубоко, что с тех пор даже не проводил репетиций.

Следует отметить, что служба Ж.-Ж. Перро в России — это 10 лет плодотворной творческой деятельности большого Мастера, подъем балетного искусства. Для Мариуса Петипа эта эпоха стала источником творческого роста, школой профессионального мастерства. Он многократно делал зарисовки различных мизансцен и танцевальных композиций, придуманных Перро. Брал на вооружение его находки. А затем, творчески перерабатывая их, использовал в собственных постановках.

Важной оказалась поддержка Ж.-Ж. Перро и для развития карьеры Марии Петипа, а также для их совместных выступлений. Именно с его благословения молодая танцовщица получала все более заметные роли, благодаря которым развивался ее талант, что находило признание у зрителей и критиков.

Обо всем этом Мариус и Мария, несомненно, размышляли, когда 1 декабря 1860 года дирекция императорских театров официально уволила Ж. Перро, а 23 февраля 1861 года он получил разрешение «на отъезд за границу»[304].

Итак, они стали свидетелями окончания эпохи. Но жизнь развивается циклично, и окончание чего-то знаменует начало нового, неведомого. Что же дальше?..

Глава XIV. Время больших перемен

Все чаще, видя на репетициях, что у Жюля Перро «нет вдохновения» и он молча, как-то безвольно сидит в окружении танцовщиц, Петипа начал задумываться о том, что ему нужно воспользоваться сложившейся ситуацией и попытаться создать собственный балет. Почему бы и нет? Да, театральные чиновники не делают ему подобного предложения, но ведь можно и самому проявить инициативу. Мариус — опытный танцовщик, прекрасно зарекомендовавший себя на столичной сцене, не раз уже ставил отдельные номера, хорошо принятые публикой. А теперь нужно сочинить хореографическое произведение большой формы.

Первую подобную попытку он сделал еще в 1857 году, создав одноактный пустячок «Роза, фиалка и бабочка». А в 1858 году, составляя программу собственного бенефиса, сочинил балет в двух действиях на музыку Ц. Пуни «Брак во времена регентства». Конечно, не бог весть что, но некоторые танцы оказались действительно хороши. К тому же успеху способствовали декорации А. Роллера и то, что премьера прошла на основной сцене петербургского Большого театра.

И, разумеется, Петипа не забывал про жену! Дал ей блеснуть в роли Матильды. Партия не главная, но все же заметная. Ведущую же роль — избранницы принца Оскара, Натали — пришлось по тактическим соображениям отдать балерине Анне Прихуновой. Причина такого решения по-житейски понятна: с ней, как утверждает балетный критик Ю. Яковлева, «жил князь Гагарин, предводитель дворянства и близкий друг министра двора Адлерберга, непосредственного шефа Дирекции Императорских театров»[305] (А. И. Прихунова, выйдя в 1861 году замуж за князя Л. Н. Гагарина, оставила сцену. — Н. Ч.-М.).

Премьера балета состоялась 18 декабря 1858 года. Первое крупное сочинение Петипа-хореографа представляло собой комедию из жизни великосветских барышень, утверждавшую значимость чистой, искренней любви, в отличие от холодного расчета и тщеславия. И хотя критик «Музыкального и театрального вестника» В. Петров признавал, что «новый балет беден содержанием, его можно даже назвать дивертисментом, нежели балетом», он не увидел в этом вины М. Петипа, так как тот поставил его в сжатые сроки — в течение недели. Напротив, рецензент высказал мысль, что молодого хореографа необходимо «хвалить и очень хвалить… за прелестные танцы, которыми он украсил свой балет». Рецензент подчеркивал, что до сих пор М. Петипа был известен как танцовщик, иногда довольно удачно ставивший характерные танцы. Но никто, мол, не подозревал в нем дарования балетмейстера: теперь же «его балет доказал, что это дарование есть в нем, и даже в замечательной степени. Как первый балетмейстерский опыт „Брак во времена регентства“ — вещь очень удачная». Отмечалось также умение господина Петипа «соединить в одном балете четырех отличных танцовщиц» — Прихунову, Муравьеву, Амосову 2-ю и Петипа. «Он сумел сочинить для каждой из четырех танцовщиц па, соответствующее характеру ее дарования и выставившее на вид выгодные его стороны». Заключая рецензию о первом опыте М. Петипа-балетмейстера, автор утверждал, что «все танцы этого балетика очень милы, составлены умно и показывают уменье г. Петипа пользоваться находящимися в его руках средствами. Рукоплескания не умолкали, все танцовщицы были вызваны по нескольку раз, балетик имел полный успех»[306].

Отметил начинающего хореографа и корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей». Подчеркнув, что не столько содержание, сколько «танцы заслуживают особенного внимания», он высказал мнение, что сочиненные М. Петипа прелестные па «для… Муравьевой, Прихуновой, Петипа и Амосовой 2-й… особенно примечательны тем, что идут к характеру каждой из этих танцовщиц и выставляют на вид отличительные свойства их танцев. Это доказывает в молодом хореографе большой толк, знание дела и умение пользоваться находящимися в его руках средствами»[307].

Как видим, первая крупная работа Петипа-хореографа имела важные «отголоски»: впервые он был оценен в новом качестве в периодической печати. Рецензенты отметили его умение разглядеть индивидуальность танцовщиц и раскрыть ее в танце. Эти комментарии были очень важны: они формировали общественное мнение в среде любителей балета и создавали артисту имидж, выделяя его среди коллег.

Стремление Мариуса Петипа утвердиться в новом качестве на столичной императорской сцене вполне понятно и логично. Ведь эпоха Жюля Перро подошла к концу, и Мариус понимал, что свято место пусто не бывает. Кто-то должен стать новым главным балетмейстером. Так почему же не он — Петипа?

Однако судьба не спешила одарить его всеми щедротами сразу. За три месяца до премьеры «Брака во времена регентства», в сентябре 1858 года, к театральному агенту в Париже Шарлю Формелю, занимавшемуся в те годы поиском артистов для гастролей и заключения долговременных контрактов в Российской империи, обратился известный французский танцовщик и балетмейстер Артур Сен-Леон. Он уже снискал европейскую славу и теперь мечтал служить на императорской сцене в Санкт-Петербурге. Мечтать-то мечтал, но особо на такой стремительный взлет карьеры не надеялся. Поэтому в письме к «милостивому государю» Ш. Формелю он просил о возможности вместе с танцовщицей Луизой Флери выступить в театрах России и Валахии[308]: «…Мне известно, что Россия в Москве, Варшаве, Одессе и Валахия в Бухаресте и, кажется, Яссах имеют превосходно оборудованные театры. Я знаю, о Петербурге нечего думать, поскольку там под справедливым титулом абсолютного мастера царит Перро, а в других театрах не идут на большие расходы. Между тем у меня есть подходящие эффектные постановки, которые не потребуют излишних затрат. И я почти уверен, что окажется удовлетворительным соединение сценической скрипки с танцем в том виде, в каком я ввел его в „Скрипку дьявола“, „Танцующего бесенка“ и другие постановки, всегда производившие сенсацию своею новизной и оригинальностью. У меня есть оркестровые партии и собственные костюмы… Если Вы устроите нам в Москве, Одессе и Варшаве по дюжине представлений плюс бенефис, я буду вполне доволен…»[309].

Нам не известно, знал ли в момент написания этого письма А. Сен-Леон о смене руководства в дирекции императорских театров. А она произошла 30 мая 1858 года: вместо А. М. Гедеонова императорскую сцену теперь возглавил А. И. Сабуров[310], служивший до этого в армии и в министерстве финансов. Был он к тому же гофмейстером двора великого князя Константина Николаевича. С его точки зрения, Мариус Петипа был одним из артистов, не более того. Получить назначение на должность балетмейстера у танцовщика, как оказалось, пока шансов не было: ведь он давно не считался гастролером, и не мог, по мнению театрального начальства, вызвать у балетоманов такой интерес, как это бывало с европейскими знаменитостями.

Сам же Петипа, оценивая деятельность А. И. Сабурова в качестве руководителя императорских театров, пишет в мемуарах, что тот «к делу относился не слишком серьезно»[311]. Его мнение о новом директоре совпадает с оценкой художника московских императорских театров К. Вальца. Тот вспоминал, что «все дела вместо своего начальника, занятого более важными личными вопросами», решал секретарь Сабурова. Самого же директора жизнь театра, художественный уровень постановок, по всей видимости, интересовали мало[312].

Для А. Сен-Леона главным оказалось другое: новый директор с самого начала не поладил с Ж. Перро. Что тут послужило причиной — дерзость балетмейстера или напыщенность и чванство высокопоставленного чиновника? За разъяснением обратимся к воспоминаниям Петипа. Он пишет, что однажды Ж. Перро явился к новому директору, чтобы «потолковать о возобновлении своего контракта. Войдя к г-ну Сабурову и поклонившись, он сказал:

— Честь имею явиться к Вам, господин импресарио, чтобы…

— Господин Перро! — прервал его тот. — Вам следует знать, что я никакой не импресарио; я — сановная особа.

— Ваше Превосходительство, — отвечает г-н Перро, — всякий директор театра называется также и импресарио…

— Нет, господин Перро, еще раз повторяю Вам: я не импресарио, я крупный сановник империи.

И с этими словами г-н Сабуров поворачивается и выходит из комнаты, оставляя Перро одного.

— И крупный дурак в придачу, — сказал себе тот и через несколько дней уехал во Францию»[313].

Вот тут-то и кроется разгадка удачи А. Сен-Леона: заветная должность главного балетмейстера императорской сцены опустела, а Мариуса Петипа как серьезного претендента на нее А. И. Сабуров не рассматривал. Возможно, в чем-то он был и прав: ведь в зачете у начинающего хореографа была пока только одна большая постановка. Иное дело — Артур Сен-Леон. Да, его карьера танцовщика подходила к логическому завершению: ведь он, приближаясь к сорокалетнему рубежу, не мог уже состязаться в стремительности пируэтов, высоте прыжков с молодыми талантливыми артистами, которых немало в столичном театре. Зато у него оказался впечатляющий балетмейстерский багаж, начало которому положено постановкой в 1843 году в Риме «Маркитантки». Затем последовали премьеры в парижской Гранд-Опера — «Мраморная красавица» (1847), «Маркитантка» (1848), «Скрипка дьявола» (1849), «Стелла, или Контрабандисты» (1850), «Пакеретта» (1851). И, наконец, хореограф поставил два балета в лиссабонском театре «Сан-Карлуш»: «Сальтарелло» (1854) и «Метеора, или Долина звезд» (1856).

Словом, А. Сен-Леон оказался в нужном месте в нужное время или, если говорить точнее, вовремя заявил о себе. И его стремление ознакомить русскую публику со своими произведениями, завоевавшим европейских балетоманов, обернулось для французского артиста одиннадцатилетней службой в императорских театрах.

Свой первый контракт с дирекцией сроком с 1 сентября 1859 года по 27 мая 1860 года А. Сен-Леон заключил 2 июля 1859 года. Он был подписан супругой хореографа Луизой Флери, уполномоченной представлять его интересы[314], и директором императорских театров гофмейстером А. И. Сабуровым. Согласно условиям, А. Сен-Леон обязывался «посвящать все свои дарования и способности ко благу и пользе дирекции, и играть данные ему роли в дни и часы по назначению Дирекции, как при Высочайшем Дворе, так и на городских Театрах, даже на двух театрах в день, буде сие окажется нужным…» Помимо этого, в качестве балетмейстера он должен был «поставлять в Санкт-Петербург или Москву все старые и новые балеты, как своего сочинения, так и других, дивертисменты, аранжировать…»[315].

Кстати, Луиза Флери оказалась той самой балериной, что за несколько лет до этого уже пыталась выступать в Санкт-Петербурге, но, не оправдав ожиданий зрителей и критиков, вынуждена была после окончания сезона 1853/1854 годов покинуть Россию. Впоследствии она вышла замуж за Сен-Леона, работала с ним в Португалии, став первой танцовщицей театра «Сан-Карлуш». Вернувшись же в столицу Российской империи, она, по сообщению корреспондента газеты «Северная пчела», поступила «в число корифеек»[316].

Встречи же с А. Сен-Леоном в Санкт-Петербурге ждали многие: и завзятые балетоманы, и те, кто посещал театр «два или три раза в год», чтобы «взглянуть на новый балет, роскошно поставленный, или на приезжую знаменитость, на хореографическое светило»[317]. Журналисты столичных периодических изданий не только сообщали читателям о скором приезде европейской знаменитости, но и публиковали подробные статьи о ее жизненном и творческом пути. В них непременно рассказывалось о недавнем изобретении Сен-Леона — органной сурдине, дающей новые возможности для игры на скрипке. Критик «Театрального и музыкального вестника» М. Раппопорт так интриговал читателей: «Между любителями хореографического искусства много толков о г-же Розати и г-не Ст. Леоне. Кто ждет с нетерпением появления любимицы парижской публики, кто поговаривает о волшебной скрипке Ст. Леона. Нет сомнения, что оба явления весьма интересны: Ст. Леон знаменит как танцор, хореограф и виртуоз, и соединение стольких талантов, конечно, составляет редкое явление в артистическом мире, познакомиться с таким артистом весьма интересно»[318].

Сам же Сен-Леон, благодаря нежданной удаче, превзошедшей его ожидания, воспрянул духом. Видимо, ему казалось, что теперь он будет ставить один за другим на императорской сцене балеты собственного сочинения. Но реальность оказалась несколько прозаичнее. Начало его творческой деятельности в русской столице совпало с приездом известной итальянской балерины Каролины Розати[319], покорившей многие европейские сцены. Рецензенты отмечали ее пластичность и выразительную пантомимную игру, благодаря которым танцовщицу порой сравнивали с самой Фанни Эльслер. И теперь театральным начальством перед ним была поставлена задача: сочинить для нее несколько новых балетов.

Танцовщица попросила для своего дебюта поставить балет Ж. Мазилье «Жовита, или Мексиканские разбойники» на музыку Т. Лабарра[320], в котором она дебютировала в 1853 году на сцене Гранд-Опера. Новому балетмейстеру пришлось подчиниться. Сложность ситуации состояла в том, что Розати знала только свою партию. Поэтому Сен-Леону не оставалось ничего иного, как сочинить ряд сцен и танцев. Новые музыкальные фрагменты дописал Ц. Пуни.

В создаваемом заново балете переплелись мотивы ряда разбойничьих сюжетов. В итоге вниманию зрителей предстала шайка мексиканских бандитов, действовавшая в XVII веке, во времена завоевания Америки испанскими конкистадорами. Их атаман Зюбиллаго (Петипа) похищал дона Альтамарана (Иогансон) — жениха красавицы Жовиты. Героиня, мечтая спасти любимого, взрывала логово злодеев. Спектакль заканчивался grand ballabile mexicain на музыку Ц. Пуни, знаменовавшим собой торжество добра над злом. Здесь блистала К. Розати в окружении 80 танцовщиц.

Трудно сказать, действительно ли этот балет стал неудачей Сен-Леона, но некоторые критики сошлись во мнении, что он значительно уступал работам Ж.-Ж. Перро. Рецензент «Северной пчелы», сравнивая его с постановками «даровитого г-на Перро», в балетах которого «среди очаровательных групп и танцев встречаются и высокие мимические сцены», балет «Жовита, или Мексиканские разбойники» назвал откровенно слабым: «…он не дал талантливой танцовщице возможности выказать все свое дарование», кордебалет же, по мнению обозревателя, «представлял какие-то шеренги, которые поминутно приходили в сотрясение от мелких па, но никогда не распадались на те дивные движущиеся группы, которыми избаловал нас славный предместник г-на Сен-Леона»[321]. Характерно, что об исполнителях главных ролей — М. Петипа и Х. Иогансоне — в рецензиях ничего не говорилось.

Конечно, появление соперника, причем более опытного в профессиональном смысле, Мариуса Петипа, мягко говоря, не обрадовало. Но умение сдерживать эмоции, выработанное годами, позволило ему остаться в глазах начальства и коллег незаменимым сотрудником. Доказательство? В начале сезона 1859/1860 гг. он был командирован в Москву для постановки в Большом театре «Брака во времена регентства». Премьера в белокаменной состоялась 18 декабря 1859 года.

С большой долей вероятности можно предположить, что Петипа умел держать удар. В столице появился опытный балетмейстер, признанный в Европе? Что ж, Мариус не смирится с крушением своих надежд, он будет создавать новые балеты, и, как знать, возможно, Фортуна со временем улыбнется и ему.

Вскоре он сочинил танцы для оперы Ф. Флотова[322] «Марта», которую исполняли артисты итальянской труппы. Как и первый самостоятельный балет Петипа, эта его работа была положительно оценена критикой. Обозреватель «Музыкального и театрального вестника» М. Раппопорт сообщал читателям: «…хотя мы не большие охотники до танцев во время оперы, в особенности когда музыка к ним не написана самим композитором… но не можем опять не отдать должную дань таланту г. Петипа как хореографу; аранжированные им танцы отличаются так же оригинальностью, свежестью и новизною, как танцы в его балетике „Брак во времена регентства“. Он мастер составлять группы: все тут пластично, характерно»[323].

Невозможность занять пока пост главного балетмейстера императорской сцены — да, это разочарование. Но есть еще и любимая жена, и ее карьера! В возобновленном в феврале 1859 года для Амалии Феррарис первом акте балета Ж. Перро на музыку Ц. Пуни «Наяда и рыбак» появился новый танец «Неаполитанская кокетка», созданный Петипа на музыку того же композитора. И его, конечно, исполнила Мария вместе с танцовщицами А. Прихуновой и А. Кеммерер[324].

А спустя два месяца, 23 апреля 1859 года, состоялся бенефис Марии Петипа. В программу были включены балеты «Брак во времена регентства», второе действие «Корсара» и, как сообщала афиша, «…в пользу танцовщицы г-жи Петипа в 1-й раз „Парижский рынок“[325], комический балет в 1 д. г. Петипа, новая музыка соч. г. Пуни, костюмы г. Кальвера (мужские) и г. Столярова (женские)…». Мария в новом сочинении супруга исполняла роль штопальщицы Лизетты. Также в афише было сказано, что «Танцевать будут Pas de cerises г-жа и г. Петипа» и «Valse parisienne — г-жа и г. Петипа…».

Новый балет Мариуса Петипа стал своеобразным антиподом его первому большому хореографическому опыту. В отличие от «Брака во времена регентства», пронизанного светской атмосферой, «Парижский рынок» (как следует из названия) посвящен жизни бедняков. Сюжет этого балета основан на истории любви штопальщицы Лизетты и продавца фруктов Симона (Петипа), которые не могли отпраздновать бракосочетание из-за своей бедности. Чистота и искренность их чувств противопоставлены лживости и корыстолюбию других — знатных — героев. Но легкий жанр, выбранный балетмейстером, не подразумевал обличения нравов буржуа, здесь царил лишь смех, вызванный их действиями.

«Несомненные хореографические способности г. Петипа» заметил, рецензируя «Парижский рынок», обозреватель газеты «Санкт-Петербургские ведомости»: «Все сочиненные им танцы очень милы и оригинальны; особенно понравился нам Valse parisienne, который г. Петипа танцевал с бенефицианткой. Г-жа Петипа была в этот вечер неутомима и, по обыкновению своему, очень мила во всем, в особенности в характерных танцах, которые трудно танцевать лучше ее»[326]. Критик же «Музыкального и театрального вестника», сетуя на то, что сюжет балета «трудно было уместить… в одно действие», утверждал, что он «служит новым доказательством хореографических способностей г. Петипа; он показал в нем, между прочим, свое умение двигать довольно значительными кордебалетными массами. Что касается танцев, то все они отличаются оригинальностью изобретения. Г-жа Петипа, танцевавшая в этот вечер без устали, была увлекательно хороша»[327].

Ее талант особенно ярко проявлялся в характерных танцах. В очередной раз Мария Петипа доказала это во время бенефиса Феликса Кшесинского, состоявшегося в мае 1859 года. Кроме комического балета «Роберт и Бертрам» вниманию публики были представлены «Парижский рынок» и дивертисмент «Лезгинские танцы» польского балетмейстера Р. Турчиновича[328], имевший огромный успех в Варшаве и теперь перенесенный на императорскую сцену. Обозреватель «Музыкального и театрального вестника» так оценил выступление балерины в этом дивертисменте: «Лезгинкой явилась Мария Петипа: увлекательнее и грациознее едва ли можно себе что-нибудь представить». Оценивая же постановку «Парижского рынка», критик отметил, что балет «подтверждает хореографические способности г. Петипа», но главным образом его восхитило выступление г-жи Петипа: «В хореографическом искусстве на первое место мы ставим грацию, а трудно представить себе танцовщицу грациознее г-жи Петипа»[329].

Тем не менее танцевать Марии становилось все труднее: она ждала ребенка. 19 сентября 1859 года у супругов Петипа родился сын, названный в честь деда Жаном.

Время больших перемен, конец эпохи Ж.-Ж. Перро на русской сцене и появление на ней А. Сен-Леона, а также семейные хлопоты, обусловленные увеличением семейства, — все это заставило Мариуса Петипа активизировать творческую деятельность, с одной стороны, а с другой — использовать покровительство власть имущих, на которое он имел право рассчитывать.

Уже многие годы Петипа был не только артистом балета в театре, но и организатором придворных спектаклей, разнообразных представлений. Традиционные спектакли воспитанников Театрального училища во время Великого поста включали в себя не только драматические пьесы, но и одноактный балет или дивертисмент. Постановки для учащихся сочинял М. Петипа, проводил он и репетиции с ними. Эти спектакли зачастую посещали члены императорской фамилии, в том числе сам император.

Частым гостем бывал и принц Петр Ольденбургский, сочинитель баллад и музыкант-любитель. Конечно, ему хотелось видеть свои произведения на сцене. И кто, как не М. Петипа, мог помочь ему в этом наилучшим образом? Балерина Е. О. Вазем вспоминала, что их совместные постановки осуществлялись во дворце великой княгини Елены Павловны[330] и в театре училища: «Ставили их балетмейстер М. И. Петипа и сам автор. Мне пришлось участвовать в одной… вместе с балериной М. С. Петипа»[331]. Это знакомство, переросшее в творческое сотрудничество, открывало для М. Петипа новые возможности. И вскоре оно сослужило ему добрую службу.

Глава XV. Коллеги или соперники?

Мариус и Мария Петипа неустанно трудились, ежедневно отстаивая свое право на лидерство в труппе Большого театра. И хотя им удалось добиться на этом поприще значительных успехов, завоевать прочное положение в труппе, глава семьи мечтал о большем. Он понимал, что его супруга сможет стать европейской знаменитостью только в том случае, если получит признание на сцене Гранд-Опера, в Париже. Эти мысли возникали у него после каждого известия об успехах, достигнутых там русскими балеринами.

Известие о возвращении после лечения за границей Марфы Муравьевой заставило его на какое-то время повременить с европейскими гастролями. Ведь его недавняя ученица — серьезная соперница любимой жены на сцене. Как и Мария, она вышла из низов общества. Но это не помешало ей, учившейся в Театральном училище за казенный счет, поступить после его окончания в 1857 году на императорскую сцену «с жалованьем по 1140 рублей сереб[ром] в год»[332]. Оно было намного выше, чем у других начинающих танцовщиц, и свидетельствовало об очень высокой оценке театральным начальством способностей Муравьевой. Недаром за год до ее выпуска из училища корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей» писал: «Госпожа Муравьева довела техническую, или, лучше сказать, механическую, часть танцев до такой степени совершенства, что только одна г-жа Ришар превосходит ее в этом отношении; но что, по нашему мнению, еще важнее и что дается весьма немногим, — г-жа Муравьева необыкновенно грациозна…»[333].

Кто из двух талантливых балерин — Мария Петипа или Марфа Муравьева — танцевал лучше, сегодня судить сложно. В 1860-е годы не было еще кинематографа, видеозаписей, и мы можем составить представление об их исполнительском мастерстве только по публикациям в периодической печати. Уверенно утверждать можно лишь одно: в это время обе они стали ведущими танцовщицами Большого театра. М. Муравьева в большинстве случаев исполняла главные роли в постановках А. Сен-Леона, а М. Петипа — в балетах своего супруга, все настойчивее и успешнее заявлявшего о себе в статусе балетмейстера.

Возможно, дебют А. Сен-Леона на императорской сцене с балетом Ж. Мазилье «Жовита, или Мексиканские разбойники», оказавшийся, по мнению критики, не очень удачным, способствовал тому, что некоторое время появление в Санкт-Петербурге знаменитого балетмейстера не очень-то влияло на сложившийся в театре репертуар. Он включал пока и «Парижский рынок» М. Петипа, и «Катарину, дочь разбойника» Ж.-Ж. Перро. Таким образом, до всевластия нового балетмейстера было еще далеко.

Наконец, 8 октября 1859 года состоялась вторая премьера А. Сен-Леона — балет в двух действиях «Сальтарелло, или Страсть к танцам», созданный на музыку самого хореографа. Судя по отзывам критиков, эта его постановка, как и первая, оказалась неудачной, не дав, как отмечал корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей», «ясного и четкого понятия о дарованиях автора», хотя он сделал интересную попытку соединения хореографического спектакля и скрипичного концерта. Подобно «Браку во времена Регентства» М. Петипа, в «Сальтарелло» изображались развлечения молодежи из высшего общества. Оба балета включали комические сцены урока танцев. Искусствовед М. Ильичева подчеркивает, что «и Петипа, и Сен-Леон искали любого предлога, чтобы вставить танец, а лучше — дивертисмент. Пожалуй, это свидетельствовало о направлении театральной моды. Но наступало новое время, и оба посвятили свое творчество развитию танцевальных форм и созданию больших хореографических ансамблей»[334].

Возможно, критику в свой адрес и довольно прохладный прием зрителей А. Сен-Леон и воспринял болезненно, но вида старался не подавать. Не понравились его первые две постановки? Что ж, 5 ноября 1859 года он представил вниманию публики еще одну работу — «неаполитанскую сцену» «Грациелла, или Любовная ссора» на музыку Ц. Пуни. Сюжет этой небольшой вещицы прост: молодой рыбачке, заснувшей на берегу Неаполитанского залива, привиделось во сне, что за ней ухаживает щеголь-офицер. Проснувшись же, она обнаружила вместо него бедного рыбака, что, конечно, вызвало разочарование. Влюбленные повздорили, но Дженариелло (Сен-Леон) добился примирения, поймав Грациеллу (Розати) в рыбацкую сеть!

Несмотря на оригинальность сцены с сетью, постановка Сен-Леона вновь вызвала упреки критики. Но, невзирая на это, балетмейстер продолжал работать над «неаполитанской сценой», развив ее в 1860 году в двухактный балет. А спустя еще три года, в 1863-м, во время гастролей М. Муравьевой в Париже, он показал французской публике новый вариант этого балета под названием «Дьяволина».

Внешне взаимоотношения двух балетмейстеров — М. Петипа и А. Сен-Леона — складывались неплохо. Но Мариус испытывал ревность, видя, что у соперника возможностей намного больше, чем у него самого. Поэтому и удесятерил усилия, стремясь при этом не только показать себя с наилучшей стороны, но и расширить репертуар Марии.

Она по-прежнему танцевала и в «Парижском рынке», и в «Катарине», и в «Браке во времена Регентства». Также Мариус возобновил к своему бенефису, прошедшему 29 ноября 1859 года, «Газельду», подчеркнув этим, что остается последователем Ж.-Ж. Перро. Главную роль в этом балете Мариус, конечно же, отдал жене. Так он способствовал росту ее популярности.

Но в постановках Сен-Леона балерина не участвовала. Был ли это вызов со стороны нового хореографа или просто их сотрудничество не складывалось? Вывод напрашивался невеселый: отсутствие Марии в балетах знаменитого хореографа означало для нее потерю части публики, причем, как правило, влиятельной и богатой. Ведь «на Сен-Леона» пока шли… Правда, переработав балет «Пакеретта» на музыку Ф. Бенуа[335], впервые показанный им еще в 1851 году на сцене Гранд-Опера, балетмейстер подготовил его новую версию для Большого театра в Санкт-Петербурге и предложил участвовать в ней Марии Петипа. В первом действии балерина изображала Весну, а во втором приняла участие в сюите французских танцев. Восторженно отозвался о ее выступлении на премьере, состоявшейся 20 января 1860 года, рецензент «Музыкального и театрального вестника»: «Грациозная г-жа Петипа, настоящая весна, явилась в следующей картине маркитанткой и в оживленном па с барабаном увлекла публику: под ее грациозными ручками неуклюжий барабан превратился в грациозный инструмент»[336].

Постановка «Пакеретты» стала удачным завершением первого сезона А. Сен-Леона в Санкт-Петербурге. Во всяком случае, здесь ее приняли намного теплее, чем когда-то в Париже. Во многом успеху способствовали две новые картины, развернутые постановщиком на музыку Ц. Пуни. Главной темой одной из них, «Праздника хлебопашцев», стала смена времен года, где живописные сцены сменяли оригинальные танцы. В другой, «Видении», зрители наблюдали роскошный сад, наполненный танцующими на сцене и «плывущими» по воздуху «живыми цветами».

Этой постановкой, по мнению М. Раппопорта, балетмейстер «упрочил вполне выгодное мнение публики о г. Сен-Леоне в качестве хореографа». Спектакль делал ему честь, ибо Сен-Леон сумел «очень удачно… соединить разнородные элементы: действительность с миром фантастическим, комическое с серьезным, прозу с поэзией»[337]. Вскоре после премьеры хореограф был направлен в Москву для постановки балета «Сальтарелло».

Культ цветов возник в России еще в 1840-е годы, став своеобразной визитной карточкой романтизма. Цветами украшали дамские наряды, шляпки, прически. Благоухающие букеты стали обязательной принадлежностью общественных зданий, особняков аристократов и богачей. Без них не обходился ни один летний праздник, появились даже игры на «цветочную» тему. Тогда же возник обычай дарить букеты артистам.

Столь романтичная тема нашла отражение и на театральной сцене. Еще в 1848 году в Михайловском театре была поставлена фантастическая пьеса Кормона[338] «Любовь Розы, или Майский жук и бабочка», действие которой разворачивалось в королевстве цветов, бабочек и овощей. Это был спектакль с пением, танцами и, как указывалось в афише, «военными маневрами цветов». Не обошли вниманием эту моду и издатели. В 1849 году особой популярностью у публики пользовалась книга «Язык цветов, или Описание эмблематических значений символов и мифологического происхождения цветов и растений с прибавлением стихотворений, написанных на цветы русскими поэтами. С картинами». Она была издана в Санкт-Петербурге и посвящена, как указано на обложке, «прекрасному полу». Не зря ведь мир прекрасных растений, цветов, радующих глаз и душу, ассоциировался с чарующим миром женщин, заставляющим трепетать многие мужские сердца. Эта тема удачно нашла отображение в балетах Сен-Леона, особенно в сцене сна в «Пакеретте».

Своеобразным ответом на творческие новации хореографа стал новый фантастический балет в двух действиях М. Петипа «Голубая георгина», созданный им на собственное либретто и музыку Ц. Пуни. В отличие от «Пакеретты», где «танцующие цветы» были лишь сном, своеобразным миражом, здесь был представлен поэтический мир, в котором герой — садовник по имени Готье — существовал наяву. Он представал поэтом, отринувшим пошлость обыденности и погрузившимся в мир прекрасного. Его символом стала Голубая георгина. По сути, этот увядающий цветок олицетворял уходящий в прошлое романтизм, столь дорогой сердцу хореографа. Даже поддавшись новому веянию, столь ярко выраженному в постановке Сен-Леона, М. Петипа все же остался верен идеям Ж.-Ж. Перро, несмотря на их кажущуюся старомодность.

Либретто балета оказалось для его создателя в каком-то смысле автобиографичным. В чувстве главного героя, садовника Готье (Мариус Петипа), влюбленного в Голубую георгину (Мария Петипа), была некая доля расчета. Ведь он хотел во время праздника стать победителем конкурса и получить приз за свой прекрасный цветок. Сценическая история перекликалась с историей любви самого Петипа: он, обучая юную танцовщицу премудростям профессии, стремился не только помочь стать жене прекрасной балериной, но и добиться в союзе с ней положения признанного всеми балетмейстера.

Новая его постановка создавалась к бенефису Марии, состоявшемуся 12 апреля 1860 года. Рядом критиков «Голубая георгина» была отнесена к произведениям, родственным по духу творчеству Ф. Тальони. Недаром обозреватель «Северной пчелы» отмечал, что данный балет «очень грациозен и не лишен поэтической идеи, имеющей некоторое сходство с идеею „Сильфиды“. Там действует дочь воздуха, здесь прекрасный цветок олицетворен в виде женщины, и обе они, и Сильфида, и Георгина, гибнут жертвою своей любви». Критик также отметил талант и воображение молодого хореографа, направленные главным образом на создание изящных танцев для героини: «Для нее балетмейстер придумал новые па, аттитюды и позы, которые так и просятся под карандаш художника. Г-жа Петипа сделала в последнее время большие успехи и с честью может занимать первые роли на любой сцене»[339].

Думается, именно таких слов поддержки и ждал автор балета. Он действительно старался создать новые движения и позы, чтобы образ Георгины стал ярким, запоминающимся. В итоге эта постановка выявила недюжинные способности начинающего балетмейстера. Недаром по прошествии пяти лет, при возобновлении балета, рецензент газеты «Голос» отметил, что «„Голубая георгина“ — одно из удачнейших хореографических произведений г. Петипа»[340].

Радовался ли успеху коллеги А. Сен-Леон? Или он считал М. Петипа соперником? Ответов на эти вопросы у нас нет. Ясно лишь одно: при формальном присутствии в дирекции императорских театров Ж.-Ж. Перро здесь было три балетмейстера, фактически же — два. Европейская знаменитость А. Сен-Леон и известный в столице танцовщик, но начинающий балетмейстер М. Петипа. Силы (вернее, восприятие их творчества зрителями и критиками) были неравны, однако между этими творческими людьми началась своеобразная дуэль.

Конечно, они не стрелялись, как это было принято в императорской армии в случае ссоры между офицерами. Соперничество выражалось тонко, интеллигентно. К бенефису К. Розати, намеченному на 24 января 1861 года, А. Сен-Леон подготовил новый «характерный балет» в трех действиях, шести картинах. Это была «Севильская жемчужина» на музыку С. Пинто, Ц. Пуни и неизвестного автора (возможно, самого хореографа).

Строго говоря, спектакль не был совсем уж новинкой: за несколько лет до нынешней премьеры А. Сен-Леон показывал его в Лиссабоне и в Вене. Но в Санкт-Петербурге он был переработан, расширен, приобрел впечатляющий размах.

Тематически «Севильская жемчужина» перекликалась с другой постановкой балетмейстера — «Сальтарелло». В обоих случаях важное место в жизни героев занимал танец. Он был для них не просто ремеслом, но смыслом существования. Поэтому-то романтическая тема любви к искусству подталкивала к торжеству танца. Если в «Сальтарелло», как отмечает искусствовед А. Свешникова, «такой фанатичной преданностью Терпсихоре был одержим придворный танцовщик и балетмейстер, то в „Севильской жемчужине“, действие которой разворачивалось во фламандском городе Харлеме[341], всепоглощающая страсть к танцу пылала в душе цыганки Марикиты. Прозванная Севильской Жемчужиной, она жертвовала своей любовью к губернатору Ван Лоо[342] ради любви к вольной жизни и своему искусству»[343].

Смысловым стержнем «Севильской жемчужины», как и других спектаклей А. Сен-Леона, была балерина. В данном случае — Каролина Розати. И постановщик сделал все для того, чтобы показать ее сильные стороны, затушевывая при этом слабые. По мнению корреспондента журнала «Иллюстрация», Розати «почти не отдалялась от земли…, не делала ни антраша, ни скачков от полу, уступая в этом… многим второклассным танцовщицам», но с ней трудно было соперничать «в пластичности, грациозности поз, живописности каждого движения, быстроте, смелости, роскоши пируэтов»[344].

Принял участие в этом спектакле и Мариус Петипа. Постановщик поручил ему одну из главных партий — «начальника цыганского табора» Фандангеро, брата Севильской Жемчужины. Что же значил этот жест: приглашение к плодотворному сотрудничеству или соперничество на балетмейстерском поприще?

Во всяком случае, премьера балета имела успех, и Мариус Петипа по праву разделил его с постановщиком и другими исполнителями. Рецензент «Северной пчелы», сетуя, что сюжет балета весьма несложен, к его главным достоинствам отнес «разнообразные танцы». Отметил он и «декорации, костюмы, принадлежности — все запечатлено с роскошью, вкусом, изяществом. В конце спектакля спускается блистательный фейерверк…»[345].

Вскоре после «Севильской жемчужины» А. Сен-Леон представил еще одно свое произведение, созданное им ранее в Португалии. Премьера «Метеора, или Долины звезд» — балета в трех действиях и четырех картинах — состоялась 23 февраля 1861 года, в бенефис Надежды Богдановой. Это был первый спектакль хореографа, в котором главную роль исполняла русская балерина. Ей хорошо удавались партии романтического плана, такие как Сильфида, Жизель, Эсмеральда, и Сен-Леон хорошо это знал: еще в 1851 году танцовщица дебютировала на сцене парижской Гранд-опера, исполнив роль Кати в его балете «Маркитантка».

Таким образом, выбор им исполнительницы главной роли в новом спектакле оказался вполне закономерным, ведь в «Метеоре» А. Сен-Леон следовал романтической традиции. Главной темой балета стал конфликт двух миров — фантастического и реального, причем действующие лица легко переносились из одного мира в другой. В этом не было бы ничего плохого, если бы не привело к гибели героя.

Мариус Петипа не принимал в этом балете участия как артист. Но он мог наблюдать неудачное воспроизводство конструкции романтического балета, где за счет сохраненной формы пострадало содержание. Ведь в «Метеоре» фантастический мир стал прибежищем не для возвышенной любви, как это было в «Сильфиде» и «Жизели», а для красивых, но холодных и бездушных звезд.

На это обратили внимание многие зрители и критики, поэтому премьера была встречена ими неоднозначно. По мнению корреспондента журнала «Зритель», это был «великолепный балет, прекрасно поставленный, …с премилыми группами и грациозными танцами»[346]. Корреспондент «Русского инвалида» уверял читателей, что «Метеора» произвела на зрителей даже большее впечатление, чем «Севильская жемчужина»: «больше было шуму, аплодисментов и вызовов…»[347]. Другого мнения придерживался обозреватель журнала «Иллюстрация». Утверждая, что в балете первостепенное значение имеет сюжет, он писал: «Даровитый балетмейстер потратил на это хореографическое произведение гораздо меньше воображения, чем на „Севильскую жемчужину“. То есть, пожалуй, в нем и больше воображения или фантазии, но довольно дикой, не постигаемой здравым смыслом…»[348].

И все же, несмотря на явные недостатки данной постановки А. Сен-Леона, Мариус Петипа ориентировался на его творческие принципы. Об этом свидетельствует упоминание в его мемуарах о «Теолинде» — другом спектакле балетмейстера, во многом перекликавшемся с «Метеорой»: «Тень баядерки должна появляться в скале или в дереве, как в „Теолинде“». Об обращении М. Петипа к наследию А. Сен-Леона вспоминает и Е. Вазем. По ее мнению, его «Баллабиль Видения» из «Пакеретты» подсказали Петипа сцены «Снов», которые он «потом на все лады использовал для своих балетов»; а первое действие «Фиаметты», происходившее «в фантастическом пространстве над землей,… по-видимому, послужило затем Петипа мотивом для его пролога» к спектаклю «Талисман»[349].

Тем временем в феврале 1861 года закончилась официальная служба в дирекции императорских театров Жюля Перро. На место главного балетмейстера, согласно воле высокого начальства, рассматривалась лишь одна кандидатура — постановщик с европейским именем Артур Сен-Леон. Мариусу Петипа оставалось ждать своего часа.

Он, конечно, был расстроен, но постарался выйти из сложившейся ситуации с достоинством. Мариус давно мечтал о гастролях в Европе и сейчас решил претворить задуманное в жизнь. Он передал в дирекцию письмо от имени жены. В нем говорилось: «…любя мое искусство и желая совершенствоваться, я хочу поехать за границу на 4 месяца…». Далее автор напоминал, что танцовщицы М. Муравьева и Лебедева ездили уже за границу «за счет Государя Императора»[350]. А. И. Сабуров послал этот рапорт министру императорского двора и уделов графу В. Ф. Адлербергу: «Танцовщица Мария Петипа, желая усовершенствоваться в хореографическом искусстве, обратилась ко мне с просьбой об исходотайствовании ей, вместе с мужем Мариусом Петипа, отпуска за границу на четыре месяца с сохранением жалованья, причем просит также об исходотайствовании ей денежного пособия, как удостоены были танцовщицы Муравьева и Лебедева… Принимая во внимание, что г-жа Петипа по таланту своему не уступает первоклассным танцовщицам и, составляя украшение петербургской сцены, вместе с тем приносит славу нашему Театральному училищу, я имею честь покорнейше ходатайствовать: не изволите ли, Ваше Сиятельство, признать возможным… подвергнуть просьбу г-жи Петипа на Монаршее Его Императорского Величества воззрение. 23 февраля 1861 года»[351].

Спустя пять дней был получен ответ: отпуск супругам Петипа на четыре месяца с сохранением содержания разрешен, а о пособии «высочайшего соизволения не последовало»[352].

Глава XVI. Покорение европейского Олимпа

У супругов Петипа, взволнованных возможностью выехать на гастроли в Европу, начались радостные и хлопотные сборы в дальнюю дорогу. Прежде всего им нужно было подготовить модную и добротную экипировку для встреч с высокопоставленными персонами, от благорасположения которых во многом зависел их будущий успех, а также обновить гардероб для выступлений на сцене. Глава семьи не поскупился на лучших портных. Не забыл он, конечно, и о рекомендательных письмах, полученных от влиятельных поклонников Марии и его самого.

Первым пунктом их назначения стала Рига. Здесь Мариус и Мария дали восемь представлений, и, как отмечается в мемуарах, «успех был большой, театр полон, сборы превосходные»[353]. Успешное начало гастролей радовало, и артисты в приподнятом настроении отправились далее — в Берлин. Но здесь их приняли сначала не так радушно, что объяснялось «особыми» обстоятельствами. Для всей балетной Европы это был секрет Полишинеля: в Берлинской опере, труппой которой с 1856 года руководил Поль Тальони, брат знаменитой Марии Тальони, первой танцовщицей была его дочь Мария Тальони-младшая. М. Петипа отмечает в мемуарах, что «тамошний балетмейстер… и на пушечный выстрел не подпускал молодых танцовщиц»[354]. Несмотря на это обстоятельство, Берлинский оперный театр имел признание в Европе у любителей музыкального искусства. Многие считали, что в балетной труппе были хорошие солистки и превосходный кордебалет. Впрочем… а судьи кто? Русский критик Александр Ушаков, сопровождавший чету Петипа в турне по Европе, придерживался иного мнения. В одной из своих рецензий он отмечал: «Берлинский кордебалет… танцует так, как наши гвардейцы маршируют на парадах… дух Бисмарка и здесь нашел себе место»[355].

Понимая, что родственные связи — явление неискоренимое, М. Петипа решил пустить в ход заготовленные им ранее рекомендательные письма. Прежде всего послание принца П. Ольденбургского, предназначенное для короля Вильгельма. Передать его оказалось легче всего через министра двора. К нему они с Марией и направились. Министр принял петербургских артистов очень любезно, и Мариус стал просить разрешение на несколько представлений Марии.

— Ах, г-н Петипа, — ответил он. — Мы бы и рады, но балетмейстер г-н Тальони никому, кроме своей дочери, танцевать не дает.

Артист на это ничего не ответил, лишь вынул из кармана письмо и протянул его министру. Тот пробежал глазами текст и сказал:

— Ну, это дело другое. Вот теперь ваша жена сможет танцевать.

Чиновник тут же осведомился, где остановилась чета Петипа, и на следующий день к ним в гостиницу «явился директор Королевского театра, г-н фон Гюльзен, получивший распоряжение сообщить», что Марии Петипа «разрешается дать шесть представлений балета „Парижский рынок“».

В мемуарах Мариус Петипа утверждает, что с каждым представлением публика приходила все в больший восторг, а в конце последнего артистам кричали:

— Не уезжайте! Побудьте у нас еще!

Почтил своим вниманием гастролеров и король Вильгельм. Поднявшись на сцену, он поздравил их с большим успехом. И спросил:

— Хотите дать еще шесть представлений?

Господин Петипа почтительно поклонился и ответил:

— Почту за честь, Ваше Величество.

— Хорошо, я распоряжусь и буду иметь удовольствие видеть вас снова.

После последнего представления публика, как пишет М. Петипа, «все более восхищенная талантом жены, осыпала ее цветами, а король Вильгельм прислал ей чудесный браслет с бриллиантами, а мне за постановку „Парижского рынка“ пожаловал роскошную табакерку с бриллиантами». На полях мемуаров, с пометкой «не переводить», автор написал: «Malgré que je ne prise pas, j’ai accepté avec bonheur cette bonne prise»[356],[357].

Три дня спустя, после посещения Королевского дворца, артисты были уже в Париже. Облачившись в парадное платье, они отправились на прием к герцогу де Морни[358], женатому, как выяснилось, на соотечественнице Марии Петипа, княжне Софье Трубецкой[359].

Когда герцогиня де Морни вошла в комнату, супруг представил ей гостей и сказал:

— Вот, милый друг, ваша соотечественница, которая пришла просить покровительства. Она желала бы танцевать у нас в Опере.

Герцогиня спросила у Марии, что та хотела бы показать зрителям.

— Небольшой одноактный балет под названием «Парижский рынок», герцогиня, — последовал ответ. — Я несколько раз танцевала в нем в Берлине.

— Хорошо. Название мне нравится, и я сделаю все, что от меня зависит, чтобы император Наполеон III увидел вас на сцене нашей Оперы.

Герцогиня свое слово сдержала. Вскоре Мария Петипа получила записку директора Гранд-Опера г-на Руайе, в которой сообщалось, что «через десять дней состоится ее дебют в опере и ей дозволяется дать шесть представлений балета „Парижский рынок“». Правда, условия выдвигались непростые: Мариус Петипа должен был, по утверждению британского балетоведа Айвора Геста, за столь короткий срок поставить балет с новыми исполнителями, подобрать для представления декорации и костюмы для артистов. На постановку выделили 6000 франков. Конечно, создать все с нуля было невозможно. Декорации и костюмы частично заимствовали из других спектаклей театра, работать с труппой Мариусу помогал его старший брат. В благодарность за это Петипа-младший поделился с ним авторством «Парижского рынка», который надолго остался в репертуаре Гранд-Опера[360].

Дебют Марии Петипа почтили своим присутствием император Наполеон III, императрица Евгения и чета де Морни. Ее выступление очаровало высокопоставленных гостей, и они «вместе с публикой выражали свой восторг бесконечными аплодисментами»[361]. Имя постановщика, Мариуса Петипа, осталось в тени. Правда, в рецензиях во французской прессе отмечалось, что хореография подчеркивала индивидуальность танцовщицы. О восторгах парижских критиков подробно писал А. П. Ушаков: «Французы были от нее в восхищении, и парижские журналисты, не исключая известного по строгому и беспристрастному взгляду Жувена, беспощадного хроникера „Фигаро“, воспели нашу артистку. Вот что, между прочим, писал Жувен, не имеющий обыкновения церемониться не только с восходящими светилами, но и с первоклассными знаменитостями: „…г-жа Мария Петипа отличается в танцах итальянским стилем Феррарис, Фуоко, Карлотты… Вместо того, чтобы прыгать вроде Эммы Ливри, русская танцорка предпочитает рисовать арабески, отличающиеся новизной и тонким вкусом, поднимаясь на два дюйма от оперных подмостков, которых ее маленькие ножки-крылья касаются почти не отдыхая…“»[362].

При виде такого феноменального успеха директор Гранд-Опера спросил русскую танцовщицу, чья звезда стремительно взошла на главной балетной сцене Европы, какое вознаграждение она хотела бы получить за шесть представлений. Мария, осмелев, попросила дать ей бенефис.

— Это весьма трудно, сударыня, — ответил директор. — Бенефисы даются у нас только знаменитым старым артистам, покидающим сцену.

Но Мария не отступала. Она настойчиво попросила сделать для нее исключение.

— Исполните мою просьбу, господин директор, — умоляюще воскликнула танцовщица, — это имело бы огромное значение для всей моей карьеры и так помогло бы мне в будущем, ведь вы же знаете, что имя артиста создается только в Париже.

Вопрос был улажен министром изящных искусств Франции графом Колонна-Валевским[363], о чем спустя два дня и сообщил Марии г-н Руайе. Бенефис решено было составить из нескольких концертных номеров, среди которых оказалась эффектная «Космополитана» из «Газельды» Ж.-Ж. Перро. Судя по мемуарам М. Петипа, он отправился к старшему коллеге, с которым они были «в самых дружественных отношениях», чтобы получить его разрешение на использование этого па во время бенефиса жены. Тот ответил отказом, объяснив его неучтивым отношением к нему «директора здешней оперы». Мариус возразил: об услуге просит не директор, а он сам. Но Перро остался непреклонен. Обидевшись, Мариус сказал ему на прощание:

Так вот, дружище, несмотря на твое запрещение, жена моя все же будет танцевать твое па. До свидания.

В мемуарах Петипа так объясняет свою позицию: «Мне достаточно было бы изменить название этого па и дать другую последовательность фигурам, чтобы оно потеряло какое-либо сходство с тем, каким оно было у Перро. Но я человек порядочный и не имею обыкновения обкрадывать других балетмейстеров… а потому велел на афише написать: „Танец сочинения г-на Перро, исполняет г-жа Петипа“»[364].

Осадок от неприятного разговора с Ж. Перро, конечно, у Мариуса остался. Но его сгладил старый друг Энрико Тамберлинк, решивший принять участие в бенефисе Марии. Он получил известность как певец, выступая в Мадриде, Барселоне, Лондоне («Ковент-Гарден»), Буэнос-Айресе, Париже (Итальянская опера), в городах Португалии и США, а также в России. В концерте также дали согласие участвовать Полина Виардо, Зинаида Ришар и Луи Мерант[365]. Приехал в Париж и знаменитый исполнитель мазурки Феликс Кшесинский.

Вскоре афиша с упоминанием имен участников бенефиса Марии Петипа была напечатана и представлена вниманию балетоманов:

Императорский театр оперы.

В бенефис и для последнего представления г-жи Марии Петипа при участии г-на Тамберлинка, а также артистов оперы представлено будет:

3 действие и дуэт из второго акта

«ОТЕЛЛО».

Опера, музыка Россини.

Г-жа Виардо, г-н Тамберлинк.

Трио из оперы

«ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ».

Жуи и И. Би, музыка г-на Россини

В исполнении г. г. Тамберлинка, Белаваля, Казо.

«ПАРИЖСКИЙ РЫНОК».

Балет-пантомима в одном действии, соч. г-на Мариуса Петипа,

музыка г-на Пуни.

Г-жа Мария Петипа исполнит роль Глориетты.

«КОСМОПОЛИТАНА».

Новое па, соч. г-на Жюля Перро, исполнит г-жа Мария Петипа.

4-е действие оперы «ГУГЕНОТЫ», слова Э. Скриба, музыка г-на Мейербера.

Роли Валентины и Рауля впервые исполнят

Г-жа Мария Сакс и г-н Мишо.

«ТРУСЫ, ИЛИ ПРИБЛИЖЕНИЕ ВЕСНЫ».

Комедия-водевиль в одном акте г.г. Дюмануара и Клервилля, исполнят

Г-н Жоффруа, Дьедонне, Викторьен Ульрик,

Г-жа Шери-Лесюер.

Дивертисмент:

Новое «Pas de deux» сочинения г-на Мариуса Петипа исполнят г-жа Мария Петипа и г-н Шапюи.

Новое па исполнят г-жа Зина[366] и г-н Мерант.

«Ниневиянки», танец из оперы «Семирамида», музыка Россини, г-жи Паран, Барат, Лами, Лего, Пуане, Богран и кордебалет.

Мазурка, г-жа Мария Петипа и г-н Феликс Кшесинский.

О содержании этой афиши стало известно Ж. Перро. И за два дня до бенефиса его поверенный явился к директору Гранд-Опера. Был выдвинут ультиматум: «если па г-на Перро не будет снято с афиши, на представление будет наложено запрещение». Директор театра вынужден был ответить отказом:

— Поздно, у нас нет уже времени менять афишу.

— В таком случае мы обратимся в суд.

— Прекрасно, — ответил г-н Руайе. — Я уведомлю своего поверенного.

Бенефис Марии Петипа прошел с огромным успехом. Судить об этом можно по отклику редактора нескольких парижских газет г-на Флорентино, который приводится в мемуарах Мариуса Петипа: «Существовала некогда поговорка: глуп, как танцовщик. Ну что ж! Господин Петипа только что опроверг ее: он сумел сделать своей жене громкую рекламу во всех газетах, не истратив ни единого су на репортеров». Далее автор пишет: «Бенефис дал сбора восемнадцать тысяч франков. Были шумные овации, масса цветов, преподнесено было много венков (а это в больших парижских театрах нечасто случается)».

Но и на эту бочку меда нашлась ложка дегтя. Ею стало постановление суда: «Г-н Петипа присуждается к пяти франкам штрафа за помещение на афише па без разрешения его сочинителя г-на Перро. Однако ввиду того, что об исполнении сего па уже объявлено и речь идет всего об одном представлении, разрешается исполнить его в бенефис артистки»[367].

Описывая этот инцидент в «Мемуарах», Мариус Петипа явно лукавит. Британский историк и писатель, специалист в области истории балета Айвор Гест (1920–2018) утверждает, что судебное разбирательство тянулось около года: Петипа был вынужден уплатить Перро как потерпевшему штраф в 300 франков, а вовсе не в 5[368]. Кроме того, «в результате судебного процесса „Перро против Петипа“ возник прецедент, на который французские юристы опирались десятилетиями. В судебных прениях были сформулированы критерии, по которым именно хореограф — не исполнитель, не либреттист и не композитор, как пытался настаивать адвокат Петипа Густав Луи Ше д’Эст-Анж, — объявлялся автором, а хореография — принадлежащим ему по праву произведением»[369].

…И все же, несмотря на досадную неприятность, вызванную обидой Ж.-Ж. Перро, супруги Петипа праздновали безоговорочную победу — покорение европейского театрального Олимпа. Основой же этого, при всех прочих успехах Марии, стало ее выступление в балете «Парижский рынок», созданном ее мужем. Именно с него началась ее слава как одной из лучших европейских балерин своего времени.

После бенефиса последовали многочисленные визиты к высокопоставленным лицам, встречи с деятелями культуры и искусства, с родственниками Мариуса и друзьями. Супруги Петипа везде были желанными гостями, и круг их знакомств расширялся с каждым днем. М. Петипа, во многом способствовавший успеху жены, понимал, что его нужно развивать. А для этого необходимо создавать новые балеты, в которых вновь будет блистать Мария. Поэтому знаменательной стала в эти дни встреча с известным либреттистом Жюлем-Анри Сен-Жоржем[370].

Обоих увлекла египетская тема. И это вовсе не было случайностью. В те годы строился Суэцкий канал, открывавший путь к центру и югу Африки, а также в Азию. Раскопки археологов, их находки способствовали раскрытию многих тайн древности. Об этом писали газеты всего мира. Поэтому Египет, привлекавший внимание ученых, был интересен и для людей искусства.

Одним из первых поднял в своем творчестве эту тему Теофиль Готье, написав поэтическую новеллу «Роман мумии». Ее-то и взяли за основу Сен-Жорж и М. Петипа, решив создать либретто балета «Дочь фараона». Они встречались практически каждый день, и, когда работа была закончена, супруги Петипа вернулись в Санкт-Петербург.

Глава XVII. В погоне за мечтой

Поставить балет… Как много это значило для Мариуса Петипа! Прежде всего — шанс показать себя с наилучшей стороны и занять в будущем место балетмейстера, о чем он давно мечтал. Началось же все с… анекдотической ситуации.

Директор императорских театров А. И. Сабуров пообещал знаменитой гастролерше Каролине Розати создать для ее прощального бенефиса новый балет. Это даже было прописано в ее контракте. Но у них произошла какая-то размолвка, и, когда пришло время претворить обещанное в жизнь, чиновник передумал, сославшись на отсутствие средств и недостаток времени.

За два месяца до предполагаемой даты премьеры К. Розати обратилась за помощью к М. Петипа, попросив его для моральной поддержки вместе сходить к Сабурову и обсудить создавшуюся ситуацию. Директор принял их… в халате. Начал объяснять причины невозможности постановки. И тут полы его одеяния распахнулись, оголив колени! Как несерьезно! Но неловкость охладила накал страстей. После минутного замешательства Сабуров повернулся к танцовщику и спросил его:

— Господин Петипа, беретесь вы поставить этот балет за полтора месяца?

По признанию артиста, он заколебался: «Большой балет за такой короткий срок — ведь это огромная ответственность!» Розати же, увидев неуверенность коллеги, незаметно придвинулась к нему и слегка подтолкнула локтем. Это не ускользнуло от внимания Сабурова, и он спросил балерину:

— С чего это вы, сударыня, так близко придвинулись к г-ну Петипа?

За нее ответил Мариус:

— Ваше превосходительство, чтобы дать ответ такому умному человеку, как вы, одной моей головы мало.

Директор усмехнулся:

— Вы большой дипломат. Однако извольте отвечать: справитесь ли за такой срок?

— Справлюсь.

— Смотрите же, — назидательно сказал Сабуров.

После этого он вызвал секретаря и приказал ему: «Пишите режиссеру Марселю, пусть всех предупредит: с завтрашнего дня г-н Петипа приступает к репетициям своего балета „Дочь фараона“; пусть договорится с машинистом, декоратором и костюмерами»[371].

Мечта Мариуса Петипа стать балетмейстером начала сбываться. Но кроме радости, охватившей его по этому поводу, он думал, глядя на Каролину Розати, что вряд ли она добьется успеха, исполняя главную роль в будущей постановке. Да, 35-летняя балерина славилась пластичностью, артистизмом, но ее исполнительская техника оставляла желать лучшего. Откликаясь на исполнение ею роли Пакеретты в одноименном балете, обозреватель «Музыкального и театрального вестника» писал: «Г-жа Розати явилась самой увлекательной Пакереттой — все движения ее исполнены были грации и поэтичности, а сцена прощания с женихом — драматизма… она всей душой предана пластической части искусства и, конечно, не может удовлетворить тех, у которых механизм стоит на первом плане; но кто ищет в искусстве грацию, поэтичность, тот не может не согласиться, что г-жа Розати — артистка в полном значении этого слова»[372].

Петипа, внимательно следивший за откликами на балетные спектакли в прессе, не мог не обратить внимания на то, что оценка исполнительского мастерства этой примы зачастую совпадала с отзывами на выступления его жены. Помнил он и о том, что контракт К. Розати подходил к концу. Отсюда следовал вполне логичный вывод: когда знаменитая балерина покинет Санкт-Петербург, главная роль в будущем балете, несомненно, достанется его Марии. И для этого даже особых усилий прилагать не придется: после успешных зарубежных гастролей, особенно в Париже, ее положение в дирекции императорских театров значительно укрепилось. Это сказалось и на повышении заработка: с 9 сентября 1861 года она стала получать по 25 рублей за каждое выступление, а также получила «полубенефис в день, предписанный танцовщице Прихуновой», незадолго до этого завершившей карьеру после того, как она вышла замуж за князя Л. Н. Гагарина[373].

Следует отметить, что М. Петипа в своих расчетах не ошибся. Вскоре после первого представления «Дочери фараона» «истек срок контракта г-жи Розати, и она уехала в Париж, навсегда распрощавшись с артистической карьерой». Роль Аспиччии перешла к Марии Петипа, «с восторгом принимаемой публикой»[374].

Повышение официального статуса жены дало основание М. Петипа полагать, что отныне она может претендовать на положение первой танцовщицы в театре. Но для этого необходимо расширить ее репертуар, и Мариус предпринял попытку реанимировать «Эолину» в постановке Ж. Перро, в которой в 1858 году блистала Амалия Феррарис. В том памятном зрителям спектакле Мария исполняла роль крестьянки Берты. Теперь же ей предстояло в ранге прима-балерины создать образ героини балета — фантастического существа.

Мариус подготовил несколько упрощенную редакцию балета, понимая, что технически Мария уступает великолепной итальянке. И его опасения оказались не напрасны. Труднейшее для исполнения pas de deux далось ей с большим трудом. На это обратил внимание обозреватель «Северной пчелы», хотя в целом он положительно отозвался об исполнении ею роли Эолины: «12 октября в бенефис г. Фредерика, а также в воскресенье, 15 октября, на Большом театре шел вновь возобновленный балет… „Эолина, или Дриада“. Несмотря на то что мы видели в этом же балете Феррарис и Прихунову, не без особенного удовольствия мы смотрели и на г-жу Петипа, которая была действительно очень хороша в главной роли Дриады, хотя, видимо, утомилась в конце 4-го действия, что особенно было заметно в ее pas de deux, когда она, делая на носках два оборота, падает в объятия Иогансона (графа Эдгара)…»[375]. Оценили, несмотря на ряд недостатков, исполнение роли Эолины Марией Петипа и зрители. Этот балет пользовался определенным успехом.

Благосклонно было принято и исполнение Марией Петипа главной роли в одноактном балете «Терпсихора», поставленном ее мужем на музыку Ц. Пуни для придворного спектакля, состоявшегося 15 ноября 1861 года в Царскосельском дворце. В роли музы лирической поэзии Эвтерпы выступила молодая оперная певица Жозефина Михайловская[376], а музой танцев, Терпсихорой, стала Мария Петипа. После того как Эвтерпа пропела: «…И Терпсихора живо, с улыбкой на лице, летит, парит игриво через цветы к сестре…», на сцену буквально выпорхнула танцовщица с венками в руке и стала разбрасывать их вокруг. При этом, танцуя, она должна была попадать ногой в середину каждого из венков, что означало, по замыслу хореографа, «порхание над цветами»[377]. Эту роль Мария исполнила так грациозно, непринужденно, что театральные критики окрестили ее Северной Терпсихорой, и это имя надолго закрепилось за ней. Без сомнения, столь успешное выступление перед власть имущими стало для молодой балерины очередной ступенькой вверх по карьерной лестнице.

А 26 ноября состоялся ее бенефис. В этот день Мария Петипа впервые вышла на сцену в роли Маргариты в «Фаусте», поставленном ранее Ж. Перро. Не всем балетоманам нравилось, что столь сложная партия была поручена именно этой танцовщице. Возможно, здесь сказывалась ревность почитателей других балерин. Обозреватель «Северной пчелы», например, высказал свое мнение таким образом: «Отдавая полную справедливость таланту г-жи Петипа, мы тем не менее заметим, что форсировать не следует и вообще нехорошо чересчур утомлять юный, еще развивающийся талант, которому нужно дать время окрепнуть и установиться»[378].

Но, несмотря на сомнения скептиков, бенефис прошел успешно. В паре с мужем, выступавшим в роли Мефистофеля, Мария создала чарующий образ Маргариты, что способствовало неоднократному повторению спектакля. А. Плещеев писал, что г-жа Петипа «танцевала… отчетливо и изящно»[379]. А поэт Дмитрий Минаев[380], описав в поэме «Ад» сцену из балета «Фауст», посвятил следующие строки Марии Петипа:

«…Картонный Ад, ад Роллера в балете,

Где бес наряженный выделывает па,

Где чертенят, приехавших в карете,

По сцене бегает неловкая толпа,

И вверх летит по блоку, по веревке,

Звезда танцовщиц русских Петипа,

В короткой юбочке, в классической шнуровке…»[381].

Все «кирпичики», заложенные в фундамент успеха Марии Петипа, дали отличный результат: при заключении с нею контракта 15 февраля 1862 года дирекция императорских театров увеличила поспектакльные танцовщицы до 35 рублей. К тому же теперь ей полагался четырехмесячный отпуск с сохранением жалованья[382]. Неплохо обстояли дела и у Мариуса Петипа: при очередном возобновлении с артистом контракта 24 марта 1862 года в него также был включен пункт о четырехмесячном отпуске с сохранением жалованья[383].

…Знания о Древнем Египте, о его искусстве Мариус Петипа почерпнул в бытность свою в Берлине, где посетил «Египетский музей и видел гробницы фараонов и настенную живопись, где все фигуры изображены в профиль, потому что тогдашние художники не умели еще изображать людей иначе». Но постановщик понимал, что артистов не следует заставлять танцевать, повернувшись к публике в профиль: ведь «во времена фараонов, да и раньше, люди ходили совершенно так же, как ходим мы»[384]. Готовясь к созданию своего первого большого балета, 44-летний артист искал где только мог изображения древнего искусства. Просматривал периодику, делал вырезки из различных журналов по захватившей его теме.

В погоне за мечтой стать балетмейстером Мариус Петипа, сотрудничая с Сен-Жоржем, опирался, конечно, на литературный источник. Но история, рассказанная Т. Готье, свелась, в общем-то, к пересказу библейской легенды об Иосифе Прекрасном и жене Потифара. Поэтому начинающий постановщик позаимствовал из сюжета новеллы лишь место действия, Египет, и главных героев, изменив их имена: Тагосер стала Аспиччией, а британский путешественник лорд Ивендель — лордом Вильсоном.

Выстраивая структуру трехактного балета, хореограф стремился равномерно распределить большие пантомимные сцены с развернутыми классическими и характерными дивертисментами. Предваряли же их эпизоды, поясняющие действие.

Представляя будущие хореографические образы, Петипа детально объяснял Цезарю Пуни, какая музыка необходима для каждой сцены. Но взаимопонимания, как это бывало раньше, не встретил. В итоге постановщику не понравилось то, что написал композитор, и это привело к размолвке. Существует легенда, что Пуни, услышав критику в свой адрес, в сердцах уничтожил клавир балета. Но вскоре они помирились, и композитору пришлось поторопиться. Судя по воспоминаниям современников, ему это было не впервой. Он и сейчас работал очень быстро. «Всю музыку „Дочери фараона“, вместе с инструментовкой, Пуни закончил в течение двух недель, а картину рыбачьей хижины написал в одну ночь»[385]. Но в итоге такая спешка сказалась на качестве: музыка оказалась лишь сопровождением действия. Как отмечала историк балета В. М. Красовская, «композитору и не предлагалось проникнуть в психологию героев, передать их переживания — его задачи ограничивались аккомпанементом, в котором главным достоинством почиталась танцевальность»[386].

Иначе обстояло дело со сценографией. Это стало ясно уже во время премьеры, состоявшейся 8 января 1862 года. Балет открывался Прологом. Вниманию зрителей предстал оазис в египетской пустыне. Декорации Генриха Вагнера изображали ночное небо, усеянное звездами. «Направо — группа пальмовых деревьев. Налево — фонтан в зелени. В глубине сцены — пирамида, в которой прорублена дверь, выходящая в пустыню. На горизонте — горы и видна дорога, по которой в долину спускается караван»[387]. Появляются усталые путники. Это лорд Вильсон (Петипа) и его слуга Джон Буль (Стуколкин). Они присоединяются к трапезе гостеприимных купцов, а в это время баядерки развлекают их танцами. Но вдруг начинается песчаная буря. Андрей Роллер создал запоминающуюся картину разбушевавшейся стихии: «Вихрь уносит шатер, раскинутый над путешественниками. Пальмовые деревья ломаются и падают, на горизонте волнуется песчаное море»[388]. Работа декоратора вызвала восхищение обозревателя газеты «Санкт-Петербургские ведомости», писавшего: «Особенно хороша степь во время самума, в прологе, когда небо покрывается точно заревом, деревья качаются, готовясь, кажется, сорваться с корня»[389].

Следующая картина переносила зрителей внутрь пирамиды. Либретто подробно описывает временное пристанище путников, созданное А. Роллером: «Слева располагается статуя Фараона, сидящего на гранитном троне. В глубине каменные сфинксы воинов. Около стен тянется длинная вереница мумий. Посредине сцены — ниша главной мумии, вокруг которой все прочие мумии составляют как будто ее свиту. Эта ниша вызолочена, расписана красками и вообще отличается особенным великолепием»[390].

Немного освоившись, купцы и их спутники располагались на отдых и раскуривали чубуки с опиумом. Вильсон при этом погружался в сон. И тут же начиналась фантастическая часть балета — мумия оживала, оборачиваясь прелестной Аспиччией (Розати). Едва красавица замечала спящего юношу, как все исчезало в тумане. На занавесе вспыхивала надпись: «Сон из минувшего».

Декорация новой картины изображала «лощину в лесу, окруженную густыми деревьями и освещенную яркими лучами солнца»[391]. Раздавались звуки труб и рогов, и на сцене появлялись Фараон и его дочь в сопровождении охотниц. Начинался «воинственный танец», имевший сложную структуру. После ансамбля, исполненного артистками кордебалета, в котором они образовывали «очень красивые группы», на первом плане «явилась сама бенефициантка»[392]. Утомившись же после охоты и танцев, они прилегли отдохнуть.

Но вдруг на дереве появилась обезьяна, нарушив покой принцессы и ее подруг. Когда же Аспиччия прицелилась в нее из лука, та, вспрыгнув на дерево и сделав несколько прыжков, исчезла. Этот эпизод, начиная с премьерного спектакля, всегда пользовался большим успехом у зрителей. Одна из театральных легенд гласит, что маленький мальчик по имени Жора Баланчивадзе[393], побывав на спектакле, пришел в такой восторг от этого персонажа, что заявил родителям: «Хочу быть такой же обезьяной!» Что им оставалось делать? Они отдали ребенка в балет, и впоследствии он стал одним из ведущих хореографов XX века.

…Тем временем вдали появлялись два египтянина — лорд Вильсон (Таор) и Джон Буль (Пасифонт). Путники замечали пчелу, назойливо летавшую над Аспиччией, и бросались девушке на помощь. Здесь и происходила знаменательная встреча Таора и Аспиччии. Молодые люди не спускали друг с друга глаз. Но тут в действие вмешивался лев, растревоженный охотниками. Стараясь предотвратить опасность, смелый юноша смертельно ранил царя зверей из лука. Дочь Фараона лишалась чувств от страха, но Таор успевал подхватить принцессу на руки. Ее суровый отец, увидев дочь в обществе безвестного юноши, приходил в бешенство и хотел его наказать. Но очнувшаяся Аспиччия рассказывала отцу о том, что произошло, и он, сменив гнев на милость, приглашал юношу в свой дворец. Декорации А. Роллера, судя по описанию либретто, изображали великолепную залу, выходящую в сад: «По сторонам портики. В глубине сцены — большая эстрада, на которой служители накрывают роскошный стол. Вокруг всей залы кариатиды, поддерживающие светильники. Широкая лестница, покрытая богатым ковром, ведет к эстраде, на которой поставлен трон Фараона»[394].

Объяснение в любви разыгрывали средствами пантомимы. Танцевальное же действие начиналось торжественным маршем, который займет впоследствии важное место в балетах М. Петипа. Главная задача этого марша — показать участников балета, их костюмы и с их помощью картину места действия, в данном случае — Древний Египет. В зал входил Фараон, а также король Нубии (Феликс Кшесинский), просивший у него руки Аспиччии. Согласие Фараона на брак дочери приводило в отчаяние Таора, но девушка обещала ему не принадлежать другому.

Начинался праздник по случаю спасения принцессы grand pas d’action, занимавший важное место в драматургии балета. Известный артист и балетмейстер Ф. В. Лопухов[395], вспоминая об этом номере, писал: «Адажио, поставленное для четырех женщин и одного мужчины, должно было быть необычным. Оно строилось не так, как обычные большие адажио с разнообразными поддержками, а развивалось в своеобразных фигурациях — от одной позировочной группы к другой… Завязка, основанная на групповых позах, переходила в танцевальное движение; затем шла разработка — вариации и завершающая кода»[396]. Причем каждое из движений, предложенных балетмейстером, требовало от всех исполнителей мастерского владения техникой танца.

Завершал первое действие кордебалетный танец кариатид, ставший блестящим примером «монументального» стиля М. Петипа и одновременно — своеобразной танцевальной характеристикой Древнего Египта. Он стал одним из самых удачных эпизодов балета, а также драматической развязкой: во время исполнения «Танца кариатид» влюбленные с помощью верных слуг бежали из дворца. Фараон, узнав об этом, посылал за ними погоню. Следом бросался и король Нубии.

События второго действия переносились в рыбацкую хижину на берегу Нила, где по стенам были развешаны рыболовные снасти. Здесь собирались рыбаки и рыбачки. Испробовав хозяйского угощения и свежевыжатого виноградного сока, они пускались в пляс. Танец египетских рыбаков прерывал приход Таора, Аспиччии и Пасифонта, просивших пристанища. Хозяева их гостеприимно принимали, и, утолив голод, беглецы «вмешивались в толпу поселян и танцевали с ними живой характерный танец»[397].

С наступлением ночи Таор вместе с рыбаками отправился на рыбную ловлю. Аспиччия осталась одна, но вдруг в хижину рыбака ворвался незнакомец. Когда он сбросил плащ, закрывавший лицо, оказалось, что это — король Нубии. Спасаясь от навязанного ей жениха, принцесса подбегала к окну и бросалась в пучину Нила. Тот же приказывал придворным арестовать внезапно вернувшихся Таора и его слугу.

Аспиччия, плавно опускаясь на дно, попадала прямо в подводное царство. Величественный Нил (Фредерик), восседавший на троне из яшмы посреди грота с золотым трезубцем в руке, подхватывал девушку и приказывал подводным божествам — наядам, ундинам и нереидам устроить праздник в честь дочери повелителя Египта. Поприветствовать Аспиччию стекались реки со всей Земли, и каждая из них исполняла характерный танец своей страны. Вариации некоторых рек очень понравились публике, что отметил рецензент «Санкт-Петербургских ведомостей»: «Много аплодировали фантастическо-характерным па, исполненным Невою (г-жа Мадаева), Конго (г-жа Кошева) и другими реками-женщинами»[398]. Обозреватель газеты «Русский мир» также обратил внимание на па семи рек, отметив, правда, что «они замечательны больше по мысли, чем по композиции»[399].

Вслед за сольными вариациями рек последовали танцы наяд и ундин (grand ballabile) в исполнении двенадцати танцовщиц в окружении кордебалета. Номер же балерины, «Танец видений», имел лирико-драматический характер: Аспиччия тосковала по возлюбленному, который представал перед ней на вершине утеса. Но путь к Таору героине преграждали реки, не дававшие влюбленным соединиться.

Аспиччия молила божество Нила вернуть ее на землю. И, наконец, со дна реки ее поднял столб воды. В либретто так описано окончание второго действия: «Из грота выплывает огромная перламутровая раковина, украшенная цветами и листьями лотоса. Аспиччия при помощи наяд грациозно садится на это ложе из цветов. Вертящийся столб воды поднимает раковину под своды грота»[400].

Последнее действие балета переносило зрителей во дворец фараона, где готовилась казнь оклеветанного Таора. Но в решающий момент здесь появлялась Аспиччия, во время большой мимической сцены рассказавшая отцу об их с Таором приключениях и обвинившая короля Нубии в том, что он принудил ее «броситься в реку»[401]. После этого наступала благополучная развязка: король Нубии был изгнан, а Таор прощен и объявлен женихом принцессы.

Финальный танец балета Pas de crotales (танец с кроталами — маленькими железными тарелочками на локтях и пальцах рук исполнителей) символизировал праздник, в котором принимали участие ведущие исполнители балета — Каролина Розати, Мариус Петипа, Любовь Радина, — семь пар солистов и большой кордебалет. Завершалась же постановка Мариуса Петипа апофеозом. Сцену окутывали облака, и когда они рассеивались, взору зрителей представала пирамида, в которой спали путники, или, как иронизировал критик «Русского мира», «египетский Олимп»[402].

Премьера балета «Дочь фараона», состоявшаяся 8 января 1862 года, прошла с огромным успехом. Главное же, пожалуй, состояло в том, что теперь никто не сомневался: Мариус Петипа, известный ранее лишь сочинением маленьких балетов, блестяще справился и с большой постановкой. Однако некоторые рецензенты отмечали влияние на новую работу хореографа его талантливого предшественника Ж. Перро. Именно оно, по мнению критика М. Раппопорта, позволило начинающему балетмейстеру добиться удачи: «…со времен Перро мы не запомним такого громадного успеха; и действительно, произведение гг. Сен-Жоржа и Петипа отличается тем великолепием, той грандиозностью, к которой приучил нас знаменитый хореограф»[403]. Но, несмотря на художественную преемственность, М. Петипа создал собственный балет, ставший, как писал критик «Русского мира», «последним словом балетного искусства. Великолепие постановки превосходит всякое описание»[404]. С ним соглашался корреспондент «Санкт-Петербургских ведомостей»: «…постановка нового балета роскошна в высшей степени»[405]. Получалось, что М. Петипа становился сценическим наследником Жюля Перро: приятный факт для начинающего балетмейстера, обратившегося к новой для него форме постановки — grand spectacle.

Высокую оценку критиков заслужила также работа художников, машинистов сцены, осветителей и создателей других сценических чудес. Корреспондент «Сына Отечества», например, писал: «…Все декорации прекрасны: особенно хороша степь [пустыня] во время самума в прологе, когда небо покрывается точно заревом, деревья качаются, готовясь, кажется, сорваться с корня; хорош лес, где происходит охота; дворец фараона, напоминающий колоссальные постройки Египта, наконец, подводное царство, с громадными, хранящимися в нем богатствами. Костюмы очень хороши. Верны ли они… — это вопрос археологам, но зритель скажет — они блестящи…»[406].

С участием первой исполнительницы роли Аспиччии и Мумии, Каролины Розати, и Мариуса Петипа — лорда Вильсона и египтянина Таора[407] — балет прошел одиннадцать раз: с премьеры 8 января 1862 года до 18 февраля, когда завершался сезон перед Великим постом. Постановка была одобрена лично императором Александром II.

Успех первого крупного балета М. Петипа способствовал тому, что директор императорских театров обратился 14 марта 1862 года с рапортом к министру двора и уделов: «Танцовщик-солист Мариус Петипа сверх своих обязанностей по сцене и Театральному училищу неоднократно сочинял очень хорошие отдельные па и в последнее время поставленный им балет „Дочь фараона“, имевший большой успех; а так как артист сей по контракту не обязан постановкой балетов, то считаю за долг представить о вышеупомянутом на усмотрение Вашего Сиятельства, покорнейше прося разрешения Вашего на выдачу г. Петипа в вознаграждение за упомянутые труды 800 рублей единовременно. Гофмейстер Сабуров»[408]. В ответ он получил не только разрешение о вознаграждении М. Петипа, но и задание переговорить с ним о возможных дальнейших постановках.

23 марта 1862 года А. И. Сабуров докладывал министру: «С разрешения Вашего Сиятельства вступил я в переговоры с танцовщиком Мариусом Петипа относительно постановки балетов, что против ожидания имело выгодный исход. Петипа обязуется до истечения настоящего контракта 24 мая 1863 года в качестве балетмейстера Санкт-Петербургских театров ставить и сочинять балеты по поручению Дирекции…»[409]. Это подтверждает письмо самого М. Петипа, отправленное им в Контору императорских театров: «Поскольку контракт со мной заключен до 24 мая 1863, обязуюсь до истечения оного, сверх иных положенных на меня обязанностей, нести также обязанности балетмейстера Санкт-Петербургского театра и ставить все те танцы и балеты, которые Дирекции угодно будет мне поручить, проявляя при этом все то искреннее старание, которое ей достаточно известно. М. Петипа»[410].

И хотя сумма, предложенная за это балетмейстеру, «1540 рублей серебром в год»[411], была невелика, она обрадовала Петипа. Главное — ему в ближайшей перспективе было обеспечено право на собственные постановки. Отныне он — второй после Сен-Леона балетмейстер «с обязанностью ставить и сочинять балеты по поручению Дирекции»[412]. Так начала сбываться давнишняя мечта Мариуса Петипа официально занять должность балетмейстера.

Улыбалась фортуна и Марии Петипа. В распоряжении от 26 марта 1862 года «на основании Высочайшего повеления» в добавление к полученному содержанию следовало из кабинета его величества «отпускать в Дирекцию равными частями на увеличение жалованья М. С. Петипа (5000 рублей)…»[413]. Так первая крупная постановка Мариуса Петипа — «Дочь фараона» — принесла новую победу его семье.

Глава XVIII. Интрига набирает обороты

Находясь на гребне успеха, Мариус Петипа с легкостью организовал вторые зарубежные гастроли жены. Этому способствовал тот факт, что дирекция Гранд-Опера ангажировала знаменитую русскую балерину на два месяца с гонораром 8 тысяч франков. В мае 1862 года супруги выехали в Париж, взяв с собой маленькую дочь Машу. Девочке не исполнилось еще и пяти лет, но родителям очень хотелось познакомить ее с родственниками и показать столицу Франции — родины отца.

Парижские балетоманы и театральные критики хорошо помнили прошлогодний успех Марии Петипа на главной балетной сцене Европы. Поэтому ее и встретили как желанную гостью. 4 июня она вновь появилась перед публикой в «Парижском рынке», вошедшем к этому времени в репертуар театра. В связи с этим в мастерских Гранд-Опера для спектакля были изготовлены новые декорации и костюмы. Роль Глориетты исполняла молодая танцовщица Мари Вернон, возможно, и покорявшая парижан молодостью и грацией, но не талантом. Недаром критик А. П. Ушаков, увидев ее выступление, резюмировал, что она «старается копировать нашу очаровательную г-жу Петипа, но, несмотря на то что копия недурна, ей, разумеется, далеко до оригинала»[414].

Спустя несколько дней, 20 июня, Мария Петипа исполнила ведущую партию — жены корзинщика Берты в возобновленном балете Ж. Мазилье «Своенравная жена», для которого в Париже также были созданы новые декорации и костюмы. Искусство русской танцовщицы вновь покорило французов; в ее танцах, по признанию одного из парижских репортеров, «смешались славянский каприз и французское остроумие, детская непосредственность и женская грация. И ее руки были столь же искусны, как и ноги, что было редким качеством для Оперы»[415]. Прошлогоднее исполнение Марией Петипа мазурки, которую она танцевала с Феликсом Кшесинским, настолько покорило парижан, что теперь ее Берту так и звали — Мазуркой. Поэтому партнер танцовщицы был ангажирован в Гранд-Опера специально для исполнения этого танца, за что получал по 1800 франков в месяц. Известный критик Поль де Сен-Виктор[416] так описал мазурку в исполнении двух артистов: «Слегка ударяя пяткой о пятку, кавалер провоцирует партнершу на танец, который поначалу кажется варварским, почти диким. Он ходит вызывающе, подкручивая свои усы. Тихо, подобно амазонке, побежденной силой оружия, она подходит к нему и с любовью кладет голову на его плечо. Затем они неожиданно начинают неистовый, бешеный танец, который вызывает ассоциацию с тайным бегством влюбленных через степи»[417].

И вот во время второго парижского триумфа супругов Петипа из Конторы императорских театров на имя Мариуса приходит телеграмма, в которой поставлен вопрос: правда ли, что Мария Сергеевна беременна, и собирается ли она выступать в следующем сезоне? Видимо, кто-то из недоброжелателей или завистников балерины пустил такой слух, чтобы при составлении репертуара передать партии, исполняемые ею, другим танцовщицам. На обеспокоенный запрос дирекции Мариус дал ответ: «Слух ложный, моя жена не беременна и будет служить в будущем сезоне»[418].

Последний раз Мария Петипа выступила в «Своенравной жене» на сцене Гранд-Опера 30 июля 1862 года. Но перед самым отъездом домой, в Санкт-Петербург, 9 августа она приняла участие в бенефисе для Пенсионного Фонда этого театра, станцевав новое па Люсьена Петипа «La Juive» («Еврейка»).

Выступления русской балерины очень понравились великой Марии Тальони, и она прислала ей в подарок свой портрет с автографом: «Грациозной и очаровательной мадам Марии Петипа». Не менее памятным итогом ее гастролей в Париже стало издание летом 1862 года известным театральным критиком и редактором Фьерентино Пьер-Анжело небольшой книги о замечательной танцовщице, в которой автор писал: «…она ослепляла великолепием и почти пугала своими метаморфозами… Ее малейшие движения, ее в высшей степени мимолетные жесты, кажущиеся спонтанными, рассчитаны на то, чтобы вызвать нужные в данный момент эффекты, и ни один из них не оставляет удача»[419].

Тем временем, возвращаясь в Россию, чета Петипа обсуждала предстоящий дебют Марии в балете «Дочь фараона» на сцене Большого театра, а также подготовку к новому театральному сезону. Дома же, в Санкт-Петербурге, их ждал сюрприз: отныне дирекция императорских театров не собиралась ангажировать заграничных «этуалей», вместо этого — давать зеленую улицу своим лучшим танцовщицам. Такое решение было принято императором Александром II после подведения итогов предыдущего сезона. Обнаружилось падение интереса публики к Каролине Розати и Надежде Богдановой. Теперь звучали два имени — Мария Петипа и Марфа Муравьева. Поэтому обеим и сделали дополнительную годовую прибавку к жалованью. Они стали первыми русскими балеринами, вытеснившими с отечественной сцены иностранных гастролерш.

Их соперничество, по мнению С. В. Боглачева и И. А. Боглачевой, «началось давно — вместе они были приняты в училище, вместе выступали в школьных спектаклях, а затем в балетах Жюля Перро, Артура Сен-Леона и Мариуса Петипа. И если Мария очаровывала публику грацией, то Марфа поражала виртуозностью»[420]. Невольно возникал вопрос: кто же из них окажется любимицей публики?

Решением дирекции репертуар предыдущего сезона был поделен между двумя балеринами: роли Н. Богдановой перешли к М. Муравьевой, а роли К. Розати — к М. Петипа. Изначально казалось, что чаша весов качнулась в сторону Марии: поклонником ее таланта был граф А. М. Борх[421], назначенный в начале сезона 1862/1863 годов новым директором императорских театров. Но Муравьева была действительно сильной соперницей, и она, начав сезон, покорила зрителей своим выступлением в балете А. Сен-Леона «Метеора». Мария, чтобы завоевать пальму первенства, должна была выступить не хуже, а лучше Марфы. На это надеялся и любящий муж.

Но это были благие пожелания. В действительности Марии Петипа в тот период пришлось нелегко: 4 сентября она исполнила главную партию в «Маркитантке», 6, 11 и 16 сентября танцевала Маргариту в «Фаусте», а 23-го — герцогиню в «Сальтарелло». В перерывах же между выступлениями разучивала под руководством мужа роль Аспиччии. Мариус, знавший как никто другой исполнительские возможности жены, переделал для нее некоторые танцы, придумал новую вариацию с саблей.

Дебют Марии Петипа в «Дочери фараона» состоялся 4 октября 1862 года и стал настоящим триумфом балерины. Недаром в одном из откликов на ее выступление в роли Аспиччии было сказано: «Мариус большой хитрец: он ставил балет для Розати, а думал о своей жене и соображался с особенностями ее дарования»[422]. А ведь еще совсем недавно недоброжелатели балерины высказывали сомнения, что она сможет исполнить столь сложную роль не хуже Розати. Но после премьеры, во время которой Мария произвела фурор, скептики умолкли. Критик М. Раппопорт, неоднократно вступавший с ними в спор, отстаивал свою правоту: «…Г-жа Петипа окончательно восторжествовала, доказав, что она в полном смысле хореографическая примадонна; трудную роль дочери фараона она пересоздала, и если б непременно пришлось делать сравнения с ее предшественницей, то г-жа Розати проиграла бы…»[423]. Корреспондент же «Санкт-Петербургских ведомостей» отмечал, что «…русская балерина в „Дочери фараона“ имела громадный успех; об этом можно судить уже по тому, что балет выдержал 27 представлений кряду при полных сборах»[424]. Особенно покорил зрителей танец с саблей, который Мариус Петипа поставил специально для жены. Даже спустя многие годы один из поклонников балерины вспоминал: «Кто хоть раз видел исполненный Марией Петипа танец с саблей, тот его никогда не забудет»[425].

Не будем оспаривать мнение Cтарого <алетомана, однако заметим, что далеко не все отдавали первенство Марии Петипа. Ее подруга-соперница Марфа Муравьева покорила многих любителей балета своей легкостью и поэтической выразительностью танца. В 1862 году для нее была возобновлена «Жизель», и 8 ноября балерина впервые вышла на сцену в этой роли. Она поразила зрителей и критиков совершенством техники танца, глубиной переживания роли, пластичностью и искренностью. Недаром корреспондент «Отечественных записок» высоко оценил исполнение Муравьевой партии Жизели: «Бестелесному фантастическому вымыслу артистка сумела дать плоть, оставя при нем ту прозрачность, ту туманную легкость, которая составляет свойство всякого фантастического образа. Это умение пользоваться самой жизнью для создания художественных типов доказывает, что у г-жи Муравьевой талант замечательный и сильный. Из ее представлений вы всегда вынесете поэтическое впечатление, а шутка ли это в наши непоэтические времена?»[426]

Соперничество двух талантливых балерин приобретало все бóльшую остроту. Трудно сказать, отдавали ли они себе в этом отчет или просто творили, забыв обо всем, кроме искусства. Но за их спинами находились два честолюбивых балетмейстера, отстаивавших собственное первенство на сцене Большого театра. Мариус Петипа делал все, чтобы его Мария одержала первенство в конкурентной борьбе. И весомым вкладом в это стал успех созданного им балета «Дочь фараона».

Однако А. Сен-Леон тоже не терял времени даром. 6 декабря 1862 года он сделал ответный ход, поставив для бенефиса М. Муравьевой балет «Сирота Теолинда, или Дух долины» на музыку Цезаря Пуни. Балетный перифраз оперы-балета «Дух долины» на музыку Э. Готье стал, по мнению ряда критиков, лучшим произведением самого Сен-Леона. В его сюжете переплелись мотивы народных легенд и готического романа. Сочетание реальности и явлений фантастических дало возможность постановщику объединить классические и характерные танцы в сюиты и дивертисменты. Нововведением стали валахский и литовский танцы, впервые появившиеся на балетной петербургской сцене.

Поклонники Марфы Муравьевой были так очарованы исполнением ею партии Теолинды, что после окончания спектакля выпросили у бенефициантки, как утверждает А. Плещеев, одну из туфелек, в которых она в тот вечер выступала, и затем пили из нее шампанское за здоровье своего кумира[427]. Недаром А. Вольф отмечал в «Хронике петербургских театров»: «Успех нового балета был значительный, и он исполнялся 17 раз кряду — Муравьева получила, наконец, возможность выказать свое искусство в полном блеске и завоевала окончательно любовь публики»[428].

Так какая же из двух балерин оказалась лучше? Делать выводы мы можем, лишь опираясь на воспоминания очевидцев. Мария Петипа выступала последовательницей старой «французской» балетной школы. Кружась в танце, она была поистине обольстительна. Недаром один из критиков писал: «Обворожить, увлечь и очаровывать — это дело нашей г-жи Петипа»[429]. Марфе Муравьевой была ближе новая «итальянская» балетная школа, основой которой стало преодоление трудностей. При этом обе примы составили славу русского балета, впервые в его истории потеснив знаменитых иностранных танцовщиц. И это, несомненно, делает им честь.

Кстати, лидерство наших соотечественниц подтверждает случай с гастролершей Екатериной Фридберг, приехавшей в конце 1862 года из Парижа. Столичные газеты писали о том, что сложно решиться танцевать после Муравьевой и Петипа. Вняв явным намекам о возможном провале, балерина публично отказалась от намеченного ею раньше состязания «с нашими хореографическими светилами» и вскоре покинула Санкт-Петербург[430].

Сегодня, когда от описываемых событий нас отделяет более полутора веков, театральные интриги, зависть и соперничество кажутся неким анахронизмом. Но в то время страстные балетоманы, абонировав первые ряды партера, дорогие ложи и разделившись на «петипистов» и «муравьистов», ревностно обсуждали успехи своих кумиров, споря до хрипоты, кто из них лучше. Дело доходило до откровенной вражды, бурных выяснений отношений, порой прямо у артистического подъезда Большого театра.

Однажды, несмотря на проливной дождь, толпа поклонников Марии Петипа ждала, когда она выйдет из театра и сядет в карету, чтобы полюбоваться вблизи на свою любимицу. Учитывая непогоду, студенты, подражая рыцарскому поступку герцога Лестера, бросившего в лужу свой плащ на пути английской королевы Елизаветы, стали бросать под ноги балерины, идущей к карете, свои шинели[431]. Следует отметить, что в рядах «петипистов» были только мужчины, а среди «муравьистов» оказались в том числе и дамы. Именно они — представительницы столичного высшего света — преподнесли в бенефис Марфы Муравьевой своей любимице бриллиантовый браслет с надписью: «Дань скромности»[432].

Столь неистовое внимание публики и критики, которая поддерживала накал страстей на страницах газет и журналов, было порой утомительным. Но это — оборотная сторона славы, и для поддержания завоеванных высот нужно упорно трудиться каждый день. И Мария трудилась, невзирая на усталость, зачастую на пределе своих возможностей. К счастью, ее всегда и во всем поддерживал муж.

Успех «Сироты Теолинды» А. Сен-Леона подтолкнул его к сочинению новой редакции известного балета «Корсар», созданного по одноименной поэме лорда Байрона. Внеся правки в хореографию Жюля Перро, Мариус Петипа фактически переписал партию Медоры для своей жены и вставил во вторую картину комический танец «Маленький корсар» в жанре травести. Он оказался технически несложным и держался прежде всего на мимике. В конце танца, замерев в эффектной позе, маленький корсар задорно выкрикивал в рупор боевой клич пиратов: «На абордаж!»[433]

Мария блестяще выступила в новой редакции «Корсара» в свой бенефис, прошедший 23 января 1863 года. У «петипистов» исполнение ею роли Медоры и комического танца вызвало столь бурный восторг, что они забросали своего кумира цветами и поднесли танцовщице золотую диадему с бриллиантовой звездой, жемчужные серьги и ожерелье, купленные по подписке[434].

Сезон 1862/1863 годов выдался поистине безумным. Мария Петипа выступила в 50 спектаклях, Марфа Муравьева — в 54. Начиная с февраля 1863 года соперничество двух балерин должно было поутихнуть: на это время планировались гастроли Марии в Берлине. Супруги Петипа заранее обратились к директору императорских театров графу А. М. Борху «с просьбой об исходатайствовании им отпуска за границу сроком с 11 февраля по 1 сентября»[435]. 15 февраля с Марией был заключен новый контракт, уже на три года, согласно которому ее ежегодный гонорар составлял около 10 тысяч рублей (с учетом поспектакльной платы и доплаты из Кабинета) и четырехмесячный летний отпуск[436]. Вскоре супруги Петипа уехали за границу.

Приглашение выступать в Берлине свидетельствовало о популярности Марии Петипа как одной из талантливейших русских балерин. Но она мечтала о Париже, о третьем сезоне в Гранд-Опера, и надеялась получить от нового директора театра Эмиля Перрена по шесть тысяч франков за каждый месяц выступлений. Возможно, это и стало бы реальностью: положение в балетной труппе театра оставляло желать много лучшего. Ни одна из служивших там балерин не могла привлечь в театр искушенную публику.

Министр изящных искусств Франции граф А. Колонна-Валевский даже был вынужден наводить справки, кого из русских танцовщиц пригласить для украшения главной европейской сцены. Вскоре он узнал о выдающейся балерине Марфе Муравьевой и 19 февраля 1863 года отправил официальное письмо в дирекцию императорских театров: «Администрация государственного театра Оперы предлагает ангажировать м-ль Муравьеву в течение шести свободных месяцев. Закрытие сезона в Петербурге делает это возможным, и переговоры между молодой артисткой и дирекцией театра близятся к положительному результату. Я придаю большое значение этому ангажементу и имею честь просить Ваше превосходительство дать м-ль Муравьевой разрешение, в котором она нуждается, чтобы выступить в Париже»[437].

Узнав об этом, супруги Петипа попытались помешать заключению договора. Мариус даже обратился за поддержкой к графу А. М. Борху, мотивируя это тем, что, мол, Муравьева, прельстившись работой в Гранд-Опера, может не вернуться в Санкт-Петербург. Директор императорских театров поддержал Петипа и попытался отговорить балерину от поездки в Париж. Но интриги оказались напрасными, и в марте 1863 года, с личного разрешения императора Александра II, Марфа Муравьева выехала в сопровождении Артура Сен-Леона в Париж и подписала там полугодовой контракт, по 2632 франка в месяц[438].

Мария и Мариус Петипа находились в это время в Париже, так как балерина готовилась выступить в главной роли в новом балете-опере Сен-Жоржа на сцене парижской Опера Комик. Но в итоге условия контракта, предложенные театром, ее не устроили, и Мария его не подписала[439]. И все же чета Петипа задержалась в Париже, чтобы увидеть дебют М. Муравьевой в балете «Жизель», анонсированный 26 апреля.

Оба они прекрасно знали сильные стороны соперницы Марии. Но не предполагали, что успех Муравьевой станет столь ошеломляющим. Пожалуй, лучше многих о нем написал театральный обозреватель Густав Бертран: «Старая хореография Франции, где же ты? Где те времена, когда ты безраздельно царила в Европе?.. Ныне из России на нас совершается нашествие балерин — Богданова, Зина Ришар, мадам Петипа и, наконец, м-ль Муравьева. Сегодня балетная слава явно упорхнула в Россию»[440]. Некоторые французские критики окрестили последнюю из названных балерин Северной Вилисой. Узнав о ее соперничестве в России с Марией Петипа, они заявили, что в Париже его выиграла Марфа Муравьева. Директор Гранд-Опера предложил ей подписать полугодовые контракты на два будущих сезона, по шесть тысяч франков за каждый месяц выступления[441].

Что оставалось делать расстроенным Петипа? Из создавшейся ситуации нужно было выходить достойно, и они отправились покорять публику Берлина. Там до начала мая Мария с успехом танцевала в «Своенравной жене» на сцене Королевского оперного театра. Однажды во время спектакля случилось непредвиденное: лопнула лента на туфельке. Надо отдать должное Марии: она не растерялась, взяла туфельку в руку и продолжила танец, поощряемая восторженными криками и аплодисментами зрителей. На следующий день целая армия поклонников завалила артистку письмами, упрашивая ее сфотографироваться босой, со ставшей знаменитой туфелькой в руке. Сделанный в фотомастерской снимок стал необычайно популярным.

Берлинские балетоманы не хотели отпускать Марию Петипа, многие из них просили ее остаться. Выразил удовольствие ее искусством и король Вильгельм I, пригласив балерину выступать в следующем году[442]. Это, конечно, был успех, и немалый. Но на душе остался осадок, ведь чете Петипа хотелось покорить прежде всего Париж.

Вернувшись в Санкт-Петербург, они почувствовали, что здесь заняли лидирующие позиции. По крайней мере, глава семьи. Успех его балета «Дочь фараона» оказался столь значительным, что на его фоне постановки А. Сен-Леона казались уже не столь впечатляющими, как раньше. К тому же преданные Мариусу Петипа М. Раппопорт и А. Ушаков начали обдумывать сценарий для его будущего балета. Это радовало и вселяло надежду на грядущий успех.

Глава XIX. Приглашение к путешествию и… русский «мужичок»

Мариус Петипа, чутко улавливая любые изменения во вкусах зрителей и критиков, несомненно, отдавал себе отчет в том, что эра изящных хореографических зарисовок на романтические и сентиментальные сюжеты подходила к концу. С середины XIX века, когда началась эра индустриализации, жизнь стала стремительно меняться. Появление первых железных дорог, автомобильного транспорта, огромных дирижаблей, взмывающих в небеса, — все это изменило темп привычного существования миллионов людей.

Путешествия, бывшие ранее обычным явлением лишь для авантюристов и искателей приключений, отныне вызывали интерес у многих людей. Начал развиваться туризм, вызванный интересом к далеким странам с их экзотикой, появились первые туристические справочники — «бедекеры», выпускаемые немецким издателем Карлом Бедекером[443]. Причем публика проявляла интерес не только к европейским странам: многих манил и загадочный Восток. Новые веяния активно проникали и в культурную жизнь общества, в том числе в искусство балета.

Зрителям 1860-х годов нужны были масштабные хореографические полотна, желательно ориентальной направленности, завораживающие сценические эффекты, яркие декорации и костюмы, созвучные воспроизводимой эпохе и месту действия. Это доказал безоговорочный успех «Дочери фараона», и теперь балетмейстер хотел почерпнуть новый волшебный сюжет в африканских или азиатских сказках. Этого, как считал М. Петипа, требовал дух времени.

Погрузившись в мир легенд и сказаний Ливана, благоволивший к семье Петипа критик М. Раппопорт и Мариус совместными усилиями написали либретто по их мотивам. Основной его темой стало противостояние друзов[444] и христиан-маронитов[445], на фоне которого развивалась драматическая любовная история. Имена героев и этнографические термины свидетельствовали о сотрудничестве авторов с учеными-арабистами. По словам А. Плещеева, многие их них «стали завзятыми балетоманами»[446]. Особенно выделялся академик Н. И. Кокшаров — профессор минералогии Горного института. Он был большим почитателем таланта Марии Петипа. В итоге экзотический восточный сюжет нового балета получился не менее фантастическим, чем в «Дочери фараона». Авторы словно приглашали будущих зрителей отправиться в далекое путешествие и погрузиться в древнюю самобытную культуру Ливана.

В новом сезоне 1863/1864 годов на балетном небосклоне Санкт-Петербурга вновь заблистали две звезды — Марфа Муравьева и Мария Петипа. Первая открыла его обновленной партией Жизели, а вторая начала выступление с балета «Корсар». Театральный мир полнился слухами. Еще весной 1863 года многим завсегдатаям Большого театра стало известно, что Мариус Петипа по заданию дирекции императорских театров ставит новый балет. И главная роль в нем, как водится, отдана его жене. Но когда состоится премьера, никто толком не знал: она откладывалась по разным причинам: то Мария Петипа ушибла ногу, то она простудилась[447].

Наконец 12 декабря, в бенефис Марии Петипа, состоялась премьера второго полномасштабного балета Мариуса Петипа «Ливанская красавица, или Горный дух» в трех действиях и семи картинах, с прологом и апофеозом. Дирекция сделала то, что невозможно было представить ни в одном европейском театре: на постановку была потрачена невообразимая по тем временам сумма — около 40 тысяч рублей, что соответствовало месячному кассовому сбору театров. И тогда же появилось анонимное стихотворение, которое молва приписала известному автору театральных эпиграмм, актеру Петру Каратыгину[448]:

Сорок тысяч! Сорок тысяч

Стоил новый наш балет!

Балетмейстера бы высечь,

Чтобы помнил сорок лет!

Чтоб не тратил денег даром,

Не рядил в штаны девиц!

Зачем шпаги минералам

И фонарики для птиц?

Чтоб чертей на сцену нашу

Он поменьше выводил

И в конце такую кашу

Никогда бы не варил.

Сорок тысяч! Сорок тысяч!

Надо высечь! Надо высечь!!![449]

Впрочем, автор стихотворения ошибался. Балетмейстер, конечно, не был повинен в расходовании столь огромной суммы. Ведь смету составлял не он. Но стоило ли обращать внимание на такие пустяки?

А вот что было действительно обидным: премьера прошла без особого успеха! Большинство критиков отзывались о балете в негативном ключе. Обобщая «разнообразную фантастическую смесь» последних постановок Большого театра, обозреватель «Санкт-Петербургских новостей» писал: «Содержание большей части балетов, сочиняемых в последнее время, не имеет, как говорят французы, ни головы, ни хвоста, — да зритель и не гонится за содержанием, лишь бы только балет смотрелся без скуки». Упоминая «Сильфиду» и «Жизель», «исполненных действительной поэзии и потому представляющих интерес по самому содержанию своему», он сетовал, что «таких балетов теперь уже не пишут, потому что публика требует прежде всего роскошной постановки, вследствие чего балет обращается нередко просто в дивертисмент, между отдельными сценами которого нет никакой логической связи». И в завершение своих размышлений автор резюмировал: «„Ливанская красавица“ по странности содержания — произведение образцовое в своем роде…»[450].

Однако отмечались и удачи, среди которых — танец ливанских горцев и вариация Charmeuse (Чародейка), исполняемая красавицей Мираной (Мария Петипа) в костюме одалиски, с легкой вуалью в руке. Балерина выступала в этом восточном танце со страстной грацией под соло лучшего скрипача Европы того времени, «польского Паганини» Генрика Венявского[451], и была обворожительна. В конце спектакля ей пришлось не раз исполнить его на «бис».

Несмотря на явные недочеты самого балета, в котором характерные танцы преобладали над классическими, Мария Петипа стала героиней вечера. Поклонники подарили ей большой венок из лилий и белых камелий, и вызовам не было конца. Как свидетельствовал один из критиков, некоторые зрители, стоя у оркестровой ямы, рукоплескали ей «до самого погашения ламп в зале»[452].

…Ответом Марфы Муравьевой на очередной успех Марии Петипа стало выступление в январе 1864 года в возобновленной «Пакеретте». А 13 февраля, в свой бенефис, танцовщица успешно дебютировала в новом балете А. Сен-Леона «Фиаметта». Восемь раз подряд этот спектакль собирал полный зал Большого театра. Последнее же представление прошло утром 1 марта, накануне отъезда М. Муравьевой в Париж. Обозреватель «Северной пчелы» писал по этому поводу: «Наша неподражаемая артистка своим прощальным спектаклем окончательно упрочила себе название русской Терпсихоры. Восторг публики доходил до крайних пределов самого теплого и единодушного выражения. Даже дамы, увлекаясь обаянием удивительного таланта г-жи Муравьевой, поднимались с мест и махали ей из своих лож платками. Ей поднесены были подарки и множество букетов и венков»[453].

Талант Марфы Муравьевой расцвел, как дивный цветок. Летом 1864 года заканчивался ее обязательный (десятилетний) срок выслуги в театре, и она, находясь на пике славы, вполне могла оставить сцену. Но ее приглашали в Париж, и отказаться от этого балерина не захотела. Граф А. М. Борх, стремясь удержать приму, предложил заранее заключить с ней контракт на ее же условиях. В итоге оказалось, что в середине XIX века это был самый дорогой контракт у русской танцовщицы. Корреспондент «Русской сцены» поспешил порадовать «почитателей таланта г-жи Муравьевой известием, что она, выслужив обязательные года свои, ангажирована к нам на три сезона за 12 тысяч рублей серебром в год»[454].

Без сомнения, супруги Петипа ревностно отнеслись к этому известию. Ситуацию усугубило и недомогание Марии, начавшееся еще в конце прошлого сезона[455]. И все же они отправились в Париж, где актриса стала лечиться у лучших парижских медиков. Тогда же известный либреттист Сен-Жорж, друг Мариуса Петипа, написал и посвятил Марии программу исторического балета о замечательной танцовщице Мари Камарго[456], выступавшей в Гранд-Опера во времена Людовика XV[457]. Планировалось, что балет будет готов к ее следующим парижским гастролям. Но даже столь приятная новость не улучшила, видимо, состояние Марии. Она отказалась от выгодного контракта на три полных сезона, который ей предложил импресарио итальянской Оперы. Отклонены были по причине «тяжкой болезни»[458] и приглашения из Берлина, Вены и Мадрида.

Видимо, ее самочувствие настолько ухудшилось, что в сентябре 1864 года Мария вынуждена была отказаться даже от выступлений в столь любимом ею балете «Дочь фараона», и ее заменила молодая танцовщица Александра Кеммерер, уже не раз замещавшая приму. В конце же сентября из Парижа вернулась соперница Марии — Марфа Муравьева.

Впервые после долгого отсутствия в Большом театре Мария вышла на его сцену 11 октября — в своей любимой роли Аспиччии. Уже в начале балета, после сцены охоты, танцовщице был поднесен роскошный букет с пунцовой лентой, вышитой китайскими розами, и надписью, сделанной серебряного цвета нитями. После pas de deux в рыбацкой хижине она получила букет нильских лилий (лотосов), а по окончании знаменитого танца с саблей — лавровый венок, украшенный золотом, с бриллиантовым полумесяцем[459].

На следующий день после выступления жены Мариус Петипа уехал в Москву, чтобы поставить там «Дочь фараона». Премьера состоялась 17 ноября в бенефис Прасковьи Лебедевой, исполнившей роль Аспиччии, и 19 ноября — в бенефис самого балетмейстера (на петербургской сцене его роли в это время исполнял Лев Иванов). Любимица московских балетоманов П. Лебедева, по признанию критика «Русской сцены», «отличилась и как мимическая актриса, и как танцовщица». Говоря же в целом о балете, он подчеркнул, что тот «имел значительный успех. Бенефициантку вызывали без конца, а также и балетмейстеру г. Петипа публика выразила свою благодарность оглушительными аплодисментами. Спектакль в бенефис г-жи Лебедевой окончился только в первом часу ночи. Такой же успех имел балет и в бенефис г. Петипа… На следующий день… артисты балетной труппы отблагодарили талантливого хореографа, устроив в честь его обед»[460].

Мария же тем временем продолжила выступления в Санкт-Петербурге. 29 октября, во время бенефиса Льва Иванова, на сцене Большого театра она блистательно исполнила роль Гретхен в балете «Фауст». А 1 ноября приняла участие в придворном спектакле в Большом Царскосельском дворце. Среди номеров, предложенных вниманию высокопоставленной публики, была сцена «Урок танцев» из балета «Своенравная жена», исполненная Марией Петипа и А. Сен-Леоном, а также pas de cerises из балета «Парижский рынок» с участием балерины. Через несколько дней, 7 ноября, Мария Петипа вновь приняла участие в состоявшемся здесь же придворном спектакле. Как сообщал обозреватель «Русской сцены», «на этот раз г-жа Петипа исполнила балладу „Музыка и танцы“ под аккомпанемент арии, пропетой госпожой Бернарди». Музыку для этого номера сочинил принц П. Ольденбургский, а поставил его Мариус Петипа. Исполнение Марии понравилось зрителям, и ей «поднесли букет, обмотанный брюссельскими кружевами ценою в 650 рублей. 12 ноября ей подарили золотой венок, украшенный драгоценными камнями, на оборотной стороне которого выгравированы имена подписчиков, золотой танцевальный башмачок с бриллиантовой пряжкой, сделанный по мерке г-жи Петипа, и миниатюрные дамские часики, помещающиеся в брошке из горного хрусталя»[461].

Тем временем своеобразная «дуэль» двух замечательных русских балерин продолжалась. После отмены в 1861 году крепостного права в разных видах искусства стала очень популярной национальная тема. А. Сен-Леон откликнулся на нее, создав по мотивам сказки Петра Ершова[462] балет «Конек-Горбунок». Его премьера состоялась 3 декабря 1864 года в бенефис Марфы Муравьевой. И хотя далеко не все критики сумели оценить по достоинству сам балет, они единодушно отмечали триумф бенефициантки, особенно исполнение ею «Камаринской» под игру на скрипке виртуоза Г. Венявского. С. Н. Худеков писал в «Петербургской газете»: «…Венявский начал свое соло. Едва касаясь подмостков, знаменитая Муравьева неслась по сцене… Затем она быстро поднялась на пуанты, на мгновение застыла, замерла, чтобы перейти сначала в тихий темп Камаринской и все crescendo, учащая темп, закончила пляску широким размахом руки и низким, русским в пояс поклоном. В зале стон стоял и после повторения. Танец этот Муравьева была вынуждена повторить несколько раз, с возрастающим успехом»[463].

Поклонники Марии Петипа с нетерпением ожидали: чем же ответит их любимица? Оказалось, что Мариус Петипа учел замечания критиков относительно своей «Ливанской красавицы» и значительно переделал балет. Его новая версия была показана 20 декабря в бенефис Феликса Кшесинского. Главную женскую роль исполнила М. Петипа. Откликаясь на ее выступление, А. П. Ушаков писал, что балерина в этот вечер оказалась «особенно в ударе. Все ей удавалось как нельзя лучше, даже чрезвычайно трудное в техническом отношении pas de deux, взятое из балета „Корсар“, когда она после двойного пируэта на кончиках пальцев падает в объятия Иогансона, исполнено было замечательно хорошо, без ущерба грации, пластики и выразительности. Что же касается Charmeuse, то трудно передать всю поэзию, всю прелесть, как самого па, так и его исполнительницы. Не увлечься Марией Петипа было просто нельзя»[464].

И зрители, конечно, увлеклись. 24 января в Большом театре состоялось пятнадцатое представление «Ливанской красавицы», в котором выступили оба супруга Петипа. Для Мариуса, как танцовщика, исполнение в этот день роли горного духа Ливана стало последним. Ее он передал своему сценическому преемнику — Льву Иванову. Теперь хореограф сосредоточился преимущественно на создании ролей для своей Марии.

Для ее бенефиса, состоявшегося 31 января 1865 года, он возродил фрагмент из оперы Дж. Мейербера «Роберт-Дьявол», поставленный в 1831 году Ф. Тальони на сцене Гранд-Опера для знаменитой Марии Тальони и считавшийся первым опусом балетного романтизма. Мария Петипа прекрасно сыграла восставшую из мертвых аббатису Елену, а ее партнером стал давний друг Мариуса — тенор Энрико Тамберлинк, исполнивший арию Роберта. В программу вечера вошли также знаменитый танец с саблей и попурри с лучшими па из репертуара Марии Петипа — старых балетов «Парижский рынок», «Катарина», «Корсар» и «Брак во времена Регентства».

Но главный сюрприз ждал зрителей впереди. Новый концертный номер Мариуса Петипа «Мужичок» в амплуа травести[465] стал его откликом на национальную тему и ответом на «Камаринскую» А. Сен-Леона в исполнении Марфы Муравьевой. Эта вариация танца Невы из дивертисмента рек мира в балете «Дочь фараона» доказала, что балетмейстер детально изучил оттенки народной пляски.

В музыке, подобранной из русских песенных мелодий, чередовались медленный и быстрый темп. Танцовщица, одетая в красную шелковую рубаху навыпуск и бархатные шаровары, сафьяновые сапожки с красными отворотами, в ямщицкой шапочке, надетой набекрень и украшенной павлиньим перышком, загадочно улыбаясь, вышла на сцену. Русский танец в ее исполнении начался широкими жестами в распевном мотиве известной песни «Соловьем залетным юность пролетела…»[466] и постепенно перешел в стремительный пляс в темпе трепака на мотив народной песни «Акулина-Душенька». Зрительный зал буквально взорвался от аплодисментов, настойчиво требуя повторить номер. Публицист «Санкт-Петербургских ведомостей» А. П. Буренин писал: «…во время этого танца тысяча патриотических сердец билась столь громко, что, клянусь, заглушала оркестр»[467]. Но, пожалуй, лучше всех описал этот танец Н. А. Некрасов в стихотворении «Балет» (1865–1866), созданном как разговор поэта с Музой:

«…Все — до ластовиц белых в рубахе —

Было верно: на шляпе цветы,

Удаль русская в каждом размахе…

Не артистка — волшебница ты!

Ничего не видали вовеки

Мы сходней: настоящий мужик!

Даже немцы, евреи и греки,

Русофильствуя, подняли крик.

Все слилось в оглушительном „браво“,

Дань народному чувству платя…»[468]

Танец «Мужичок» в исполнении Марии Петипа пользовался огромным успехом у зрителей до конца сценической карьеры балерины.

Начало 1865 года принесло неожиданные волнения: у Марфы Муравьевой, работавшей практически без отдыха, произошло сильное нервное расстройство. Иногда дирекция императорских театров даже была вынуждена отменять спектакли с ее участием. 8 февраля случился кризис: балерина с трудом закончила свою партию в балете «Конек-Горбунок», пережив за кулисами приступ истерики. Это выступление стало для нее последним. Ей с трудом удалось расторгнуть ангажемент с Гранд-Опера, а в апреле Марфа вышла замуж за отставного офицера Н. К. Зейфарта и уехала лечиться на юг России[469].

Казалось бы, Мария Петипа, оставшись на императорской сцене единственной примой, могла быть довольна. Но теперь репертуар бывшей соперницы почти целиком лег на ее плечи. 5 февраля она вновь выступала в «Дочери фараона», 7-го — в сборном спектакле: в него вошли первое и второе действия «Ливанской красавицы», а также понравившееся зрителям попурри и танец «Мужичок». Но ее силы тоже оказались на пределе. Больше в этом сезоне она не выступала.

Отдых на французском курорте Трувиль помог восстановить силы. Также Мария получила приглашение выступать во время летнего сезона 1865 года в Королевском оперном театре Берлина. Там ей сопутствовал успех, и, как свидетельствует корреспондент «Сына Отечества», «немцы принимали ее с восторгом, воспевая ей в газетах дифирамбы в прозе и в стихах»[470]. В конце июля супруги Петипа вернулись в Санкт-Петербург. Здесь их ждали новые свершения и… испытания.

Глава XX. На пути к разрыву

Вначале нового сезона 1865/1866 годов окончательно стало ясно, что карьера Марфы Муравьевой закончена. И хотя Мария Петипа вновь была полна сил и стремления выступать, в дирекции императорских театров отчетливо понимали, что одна она не может, как писал корреспондент «Голоса», «выносить на своих плечах, или, лучше сказать, на кончиках пальцев (pointes), всей тяжести балетного сезона»[471]. В Санкт-Петербург срочно отправили талантливую балерину Прасковью Лебедеву. Балетный репертуар двух столиц был практически идентичен, поэтому особых хлопот не предвиделось.

Лебедеву здесь помнили по ее дебюту в 1857 году в «Эсмеральде», где она, по мнению критика М. Раппопорта, проявила «много неподдельного драматизма и чувства»[472]. Но с тех пор прошло несколько лет, и в петербургском балете появились новые веяния. Репертуар лишился прежней содержательности. А это значило, что недавняя любимица московской публики не могла проявить себя в полной мере на берегах Невы. Недаром корреспондент театрального еженедельника «Антракт» отмечал: «Современные балеты не дают возможности вполне выказываться мимическому таланту г-жи Лебедевой, который рельефно проявляется даже в небольших сценках драматических, невольно увлекая самого равнодушного зрителя»[473]. Он же писал несколько месяцев спустя: «…Г-жа Лебедева имела бы, вероятно, больше успеха, если бы явилась в балетах, в которых требуется игра, как, например, в Сатанилле, в Эсмеральде. Жаль только, что в настоящее время мало таких балетов, что балет теперь стал не драмою, выраженною мимикой, а большим дивертисментом, что балерине не нужно теперь быть актрисою, довольно быть только танцовщицею»[474].

Что же касается Марии Петипа, то она с 21 сентября выступала в балетах «Дочь фараона» и «Фауст». В это время муж готовил для нее две новые постановки. Одна из них — большой балет под рабочим названием «Альпийская царица». Однако непредвиденные обстоятельства нарушили первоначальный план. После ухода со сцены М. Муравьевой интерес к балету стал падать, и дирекции императорских театров пришлось основное внимание уделять опере. В начале 1866 года полным ходом шла подготовка к грандиозной премьере в Итальянской труппе — «Африканке» Джакомо Мейерберга. И оказалось, что средств на одновременную постановку оперы и балета не хватает. Поэтому, как сообщал корреспондент «Сына Отечества», «…для бенефиса своей жены г-н Петипа должен был ограничиться постановкой на скорую руку и без особенных затей»[475]. Так появилась «Флорида» — балет в 3 действиях и 5 картинах.

Начать пришлось со второй постановки Мариуса Петипа. 4 ноября 1865 года был бенефис Николая Гольца[476], в возрасте шестидесяти пяти лет еще лихо танцевавшего мазурку, им же поставленную, в опере М. И. Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»). Мария исполнила партию Альмы в одноактном балете мужа «Путешествующая танцовщица», созданном им на музыку Ц. Пуни. Сюжет был заимствован из балета Поля Тальони «Прима-балерина, или Ловушка» на музыку того же композитора, премьера которого состоялась в 1849 году в Лондоне. Петипа, скорее всего, видел этот старый балет в Берлине. К петербургской же премьере было выпущено либретто, вызвавшее недоумение у некоторых критиков. Его высказал даже вполне лояльный к балетмейстеру М. Раппопорт: «…Дивертисмент сам по себе весьма хорош, и группы, танцы аранжированы г. Петипа со знанием и вкусом… Но для этого не нужно сочинять либретто… Программа вся переполнена фразами, отличающимися какою-то странною и ни к чему не ведущею восторженностью тона»[477].

Выступление же примы, прошедшее великолепно, рецензент «Голоса» описал в другом тоне: «Содержание этой хореографической безделки весьма незатейливо… Действие происходит в Испании на большой дороге, где разбойники останавливают карету танцовщицы Альмы (г-жа Петипа), чтобы ее ограбить, но она исполняет несколько танцев так увлекательно, что свирепые рыцари отдают ей драгоценности и отпускают… Г-жа Петипа, с обыкновенной своей грацией и кокетливостью, протанцевала два живописных па и была осыпана рукоплесканиями»[478].

В этот сезон Мария танцевала во множестве спектаклей, созданных для нее мужем. Она вновь покоряла зрителей в «Парижском рынке», «Голубой георгине», «Фаусте», «Путешествующей танцовщице»… Лишь в ноябре балерина выступила в двенадцати спектаклях. Все это свидетельствовало, что она нужна театру. Поэтому перед заключением нового контракта М. С. Петипа обратилась к директору императорских театров графу А. М. Борху с просьбой о назначении ей содержания. Такого же, что получала из Кабинета его величества Марфа Муравьева, — двенадцати тысяч рублей: «Уверенная в беспристрастии Вашего Сиятельства, я льщу себя надеждою, что Вы примете во внимание занимаемое мною положение в артистическом мире и найдете справедливым уважить мою просьбу о сравнении прав моих с г-жой Муравьевой»[479].

Однако министерство императорского двора ответило на ее просьбу отказом. В распоряжении, поступившем в репертуарную часть, говорилось о возобновлении контракта лишь на «прежних условиях»[480]. Что оставалось делать знаменитой и любимой публикой балерине? Пришлось согласиться, хотя в душе она затаила обиду.

А Мариус Петипа, сочувствуя жене, уговаривал ее сосредоточиться на долгожданной премьере его нового трехактного балета «Флорида». И вот 20 января 1866 года, в бенефис самой Марии, она состоялась. Создавая этот балет, названный рядом рецензентов «балетиком», а то и «танцевальной пьесой в 3 актах»[481], где все сводилось к дивертисменту[482], Мариус Петипа преследовал цель показать зрителям жену в наиболее выгодном свете, «во всевозможных видах»[483], то есть продемонстрировать все грани ее танцевального таланта. А для этого как раз лучше всего и подходил дивертисмент. Правда, растянуть его следовало на целых три акта. Поэтому и пришлось впопыхах сочинить совершенно неправдоподобную фабулу. Соответственно, поступки героев оказались лишены психологической мотивации. Это возмутило даже привыкших к нелепостям балетных спектаклей критиков. Корреспондент «Русского инвалида» писал: «В балетах, по большей части, хотя вымысел самый нелепый, но все же вымысел, а здесь почти нет никакого содержания»[484].

Его отсутствие в каком-то смысле компенсировалось зрелищностью, созданной художниками А. Роллером, Г. Вагнером, С. Гвалио и самим балетмейстером. Спектакль даже имел некоторый успех, так как его создатель включил в новый балет все, что могло понравиться публике. Но в репертуаре театра он не задержался. При участии Марии Петипа «Флориду» показали всего три раза.

В целом критика вынесла спектаклю строгий приговор. Обозреватель «Русского инвалида», сравнивая его с «Дочерью фараона» и «Коньком-Горбунком», названными «роскошными произведениями нашего хореографического искусства», окрестил «Флориду» изящной безделкой, в которой, «кроме танцев, для глаз… нет ничего»[485].

Балерина Екатерина Вазем вспоминала об этом балете как о «явно не удавшемся нашему балетмейстеру»[486]. Но отрицательный опыт тоже может быть полезен. «Флорида» действительно не стала этапом в творчестве М. Петипа, но она в некотором смысле упрочила славу его жены и дала Мариусу возможность совершенствовать мастерство и изобретать новые па, которые в будущем не раз ему пригодились.

Последний масленичный спектакль перед Великим постом состоялся 6 февраля 1866 года. На сцену вышли четыре лучшие столичные балерины того времени — Мария Петипа, Прасковья Лебедева, Матильда Мадаева и Александра Кеммерер. Мария исполнила партию «Путешествующей танцовщицы». Благодарные поклонники поднесли ей цветы и ценный подарок — бриллиантовую брошь, но… овациями и восторженными криками отдали предпочтение Прасковье Лебедевой, блеснувшей во втором действии «Фиаметты». Предпочтение, отданное другой балерине, было столь явным, что прима впервые ощутила: в ее сценической карьере наступил перелом. Усердие же Мариуса Петипа, его преданность искусству балета были оценены не только зрителями, но и театральным начальством. 24 марта 1866 года «за отлично-усердную службу» ему была пожалована золотая медаль на Станиславской ленте.

Наступало время отпуска, и супруги Петипа собирались в Вену: еще в 1865 году Мария получила приглашение на гастроли из Венского императорского театра. Но поездку пришлось отложить на несколько недель: в Санкт-Петербург приехала по приглашению дирекции императорских театров знаменитая итальянская балерина Клодина Кукки[487], и театральное начальство попросило балетмейстера возобновить для нее балеты «Катарина» и «Эсмеральда».

В новом сезоне 1866/1867 годов в Большом театре по-прежнему оставались две примы: Мария Петипа и Прасковья Лебедева. Но Мария выступала только в «Дочери фараона» и «Флориде». Возможно, это было вызвано накопившейся усталостью, а может быть, назревавшим исподволь семейным разладом. На эту мысль наводит странное, на первый взгляд, обстоятельство: в середине октября Мариус возобновил свой старый балет «Сатанилла», но не для жены, как это бывало прежде, а для… Прасковьи Лебедевой. Мария же выступила 11 ноября 1866 года на сцене Эрмитажного театра в балете А. Сен-Леона «Валахская невеста, или Золотая коса», данном по случаю бракосочетания великого князя Александра Александровича и датской принцессы Марии Софии Фредерики Дагмары — в будущем императора Александра III и императрицы Марии Федоровны.

Буквально через пару дней между супругами Петипа произошла серьезная ссора. Поговаривали, что ее причиной стала ревность. Возможно, в этом были повинны слишком назойливые поклонники, а может, и сама Мария давала мужу повод, кокетничая с ними. Как бы то ни было, она после скандала переехала на квартиру к матери, жившей на Петроградской стороне.

Не успела она еще там обжиться, как последовало продолжение свадебных торжеств августейших особ. 18 ноября великая княгиня Елена Павловна дала прием в Михайловском дворце. По этому случаю Мариус Петипа подготовил одноактный балет «Титания» на музыку Ц. Пуни. Мария исполнила партию мифической Титании, а Мариус — Оберона[488]. Эта постановка стала последней, созданной Мариусом Петипа для своей жены Марии. В целом же он подарил ей 2 больших балета и 5 «балетиков», а также 5 хореографических сцен и отдельных номеров[489].

Далее неприятности посыпались как из рога изобилия. 27 декабря во время спектакля «Сатанилла» с Прасковьей Лебедевой произошло несчастье: искра от лопнувшей ракеты попала ей в глаз. И это стало причиной ухода со сцены талантливой балерины, которую зрители ценили не только за танцы, но и за передачу «подлинных чувств». А буквально на следующий день, 28 декабря, Мария Петипа, исполняя роль Аспиччии в «Дочери фараона», поскользнулась и упала, сильно ударившись головой о сцену. При падении она повредила также ногу.

Сборы в столичном Большом театре резко упали. Дирекции пришлось вновь срочно ангажировать иностранную балетную «звезду» — на этот раз знаменитую Адель Гранцову[490]. Ее, кстати, рекомендовал М. Петипа в письме от 29 ноября 1867 года его старый знакомый и известный либреттист Сен-Жорж: «Дорогой Петипа! Письмо это будет Вам вручено госпожой Гранцовой, перед талантом которой я положительно преклоняюсь. Г-жа Гранцова имела в Париже чудесный успех в моем балете „Корсар“. Это не только превосходная танцовщица, но и отличная мимистка… Вы никогда не найдете лучшей исполнительницы… Пожелания всего лучшего от преданного Вам Сен-Жоржа»[491]. Так закончились «русские сезоны» 1860-х годов в Сант-Петербурге, когда ставка делалась только на отечественных балерин.

Однако Мария Петипа не сдавалась. В январе 1867 года она вновь вышла на сцену в больших балетах — «Дочери фараона» и «Фаусте», — а также в одноактных: «Валахской невесте» и «Путешествующей танцовщице». Но, как бы она ни храбрилась, травма, полученная в декабре, все чаще давала о себе знать. Балерине пришлось сообщить о своей болезни в театральную Контору. Однако когда специально вызванный врач пришел на квартиру супругов Петипа, находившуюся по адресу: наб. реки Фонтанки, дом № 101, кв. 6, для освидетельствования состояния здоровья больной, Марии Сергеевны дома не оказалось. Об этом он сообщил в донесении на имя директора императорских театров[492].

Тем временем близился бенефис балерины, назначенный на 9 февраля. Готовясь к нему, она впервые не включила ни одной постановки мужа в программу вечера. Не пригласила также и самого Мариуса принять в нем участие! Вместо этого Мария исполнила два первых акта балета Жюля Перро «Своенравная жена» и два действия из балета А. Сен-Леона «Фиаметта». Поклонники, словно не замечая столь странной ситуации, подарили танцовщице множество цветов, две нитки жемчуга и бриллиантовый браслет. Но все это не смогло примирить супругов: Мария больше никогда не танцевала с Мариусом Петипа.

Разлад в семье Петипа стал очевиден для окружающих, причем повод к пересудам дала сама Мария Сергеевна. Вскоре после своего бенефиса, 18 февраля 1867 года, она подала письменную жалобу в Окружной суд «на жестокое обращение с ней мужа», и следователь 2-го участка этого суда возбудил уголовное дело. Однако до суда дело не дошло, так как 8 апреля супруги объявили следователю, что пришли к «мировому соглашению», и Мария Сергеевна попросила его «прекратить дальнейшее производство следствия». Через три дня артистка получила отдельный вид на жительство, что означало разъезд супругов[493]. Мариус Петипа поставил перед Конторой императорских театров вопрос о выдаче жене отдельного паспорта. Детей они разделили: с матерью остался жить восьмилетний сын Жан, а с отцом — десятилетняя дочь Мария[494].

Что же стало причиной разрыва красивого, талантливого творческого и семейного союза? Можно предположить, что одним из важных факторов, удерживавших Мариуса и Марию в тандеме более десяти лет, было их удачное профессиональное сотрудничество, год от года приносившее им обоим все новые лавры. Но в какой-то момент Мария как балерина достигла пика своих возможностей, и это стало тормозом для Мариуса как балетмейстера. Его потенциал отнюдь не был исчерпан. Это, несомненно, его волновало и раздражало, заставляло искать новые пути для своей реализации. К тому же он был наслышан о разных неприятных слухах в свой адрес, апогеем которых стала сатира «О балетмейстере, сочиняющем балеты только для своей жены».

В мемуарах Мариус Петипа кратко, не вдаваясь в детали, описывает причины разрыва. Одну Марию Сергеевну он в семейной драме не обвиняет. Виноватыми считает и себя, и ее: «Я много способствовал успеху первой жены моей, я сделал все, что мог, чтобы помочь ей занять выдающееся положение на балетной сцене, но в домашней жизни недолго могли мы с ней ужиться в мире и согласии. Несходство характеров, а может быть, и ложное самолюбие обоих скоро сделали совместную жизнь невозможной»[495].

Мария Сергеевна, по-видимому, смотрела на сложившуюся ситуацию иначе. С каждым годом ее окружало все большее число поклонников, даривших дорогие подарки и порой позволявших себе довольно экстравагантные выходки. Это способствовало тому, что она пришла к сомнительному выводу: успеха у публики, критики и театрального начальства она добилась самостоятельно. Как мог реагировать на это ее муж и соратник? Нетрудно предположить, что в душе его копилась обида, а выходки поклонников жены возбуждали ревность.

Как говорится, вода камень точит. И наступил момент, когда супруги Петипа не смогли больше существовать вместе. Но беда не приходит одна. Практически у каждого талантливого человека, сумевшего благодаря неустанному труду подняться по социальной лестнице, рано или поздно находятся недруги, завистники. Так произошло и с балетмейстером. Когда в мае 1867 года он уехал с дочерью в Париж, танцовщик Алексей Богданов, грезивший о должности балетмейстера, совместно с инспектором репертуарной части М. С. Федоровым попытался осуществить задуманное.

Способствовать просто увольнению М. Петипа они, конечно, не могли — его авторитет в мире петербургского балета к этому времени ни у кого не вызывал сомнений. Но решили «спровадить» его в Москву. Правда, попытались предварительно с ним об этом договориться. О затеянной интриге свидетельствуют документы. 19 мая директор императорских театров граф А. М. Борх сообщал министру двора и уделов графу В. Ф. Адлербергу о полученной им докладной записке «исправляющего должность Управляющего Московскими театрами» г-на Пельта. Тот, в свою очередь, извещал, что «со времени увольнения г. Блазиса в 1864 г. при Московской балетной труппе не находится постоянного балетмейстера… Так как этим условиям, между прочим и по преклонности лет, не может удовлетворять танцовщик Московских театров и преподаватель танцевального искусства в тамошнем театральном училище Фредерик, то я имею в виду перевести в Москву здешнего балетмейстера Петипа…».

Граф А. М. Борх подчеркивал также, что в случае перевода М. Петипа в Москву дирекция смогла бы несколько сэкономить. Но — вот незадача! — балетмейстер оказался неуступчив «в предъявляемых условиях, как потому, что переезд в Москву на жительство повлечет для него за собой очень большие, по его словам, издержки, так и потому, что ему, как он уверяет, делают выгодные предложения за границей…»[496].

В итоге все усилия интриганов оказались напрасными. К тому же 28 августа 1867 года Александр Михайлович Борх, не перенеся нервного потрясения, связанного с разорением из-за покрытия долгов своих сыновей, скончался. Его место занял Степан Александрович Гедеонов, сын одного из бывших директоров императорских театров — А. М. Гедеонова. 25 августа 1867 года, перед началом нового сезона, граф В. Ф. Адлерберг написал новому руководителю императорских театров: «…нахожу… невозможным утвердить предложение бывшего Директора о переводе на вышеизложенных основаниях Балетмейстера Петипа к Московским Театрам…»[497].

Таким образом, супруги Петипа, фактически уже бывшие, остались в одном городе и на одной сцене. Только поселились они теперь в разных квартирах. Официально развод оформлять не стали. Причин было несколько: прежде всего, разрешение на брак они получили когда-то от самого императора, и расторжение его могло вызвать дополнительные неприятности. Кроме того, существовало правило: супруг, ставший причиной развода, не имел права вступать в новый брак. Видимо, Мариус и Мария решили, что каждый из них сможет еще устроить свою судьбу.

Глава XXI. Разными дорогами

Начало нового театрального сезона 1867/1868 годов ознаменовалось появлением новой иностранной танцовщицы на столичной сцене, на этот раз — примы-балерины Гранд-Опера итальянки Гульельмины Сальвиони[498]. Дебютировала она в балете А. Сен-Леона «Золотая рыбка», поставленном им в 1866 году на музыку Людвига Минкуса[499]. Но постановка зрителям не понравилась, и гастролершу приняли прохладно. Зато ей удалось добиться большого успеха в возобновленном Мариусом Петипа «Фаусте», где она исполнила роль Маргариты. Обозреватель издания «Голос» писал, что Г. Сальвиони «выказала свой талант как в мимическом, так и в хореографическом отношениях с несравненно выгоднейшей стороны, чем в исполненной ею на первом дебюте „Золотой рыбке“»[500]. Несомненно, постановщик провел с балериной немало репетиций, помогая раскрыть суть образа. Сам же он выступил в заглавной мужской роли.

Для ангажированной еще ранее Адели Гранцовой Петипа возродил «Корсара», в котором выступил в роли Конрада. И именно эта партия стала завершающей в его карьере танцовщика. В последний раз он вышел на сцену в этом качестве в свой бенефис, состоявшийся 8 мая 1868 года. Изображая гордого и пылкого пирата, рискующего жизнью ради любимой, он исподволь давал понять зрителям, что уступает сцену жене, предоставляя ей возможность выступать в старых балетах, но без его участия. Сам же Мариус отныне посвятил себя работе балетмейстера, создавая новые постановки для ангажированных дирекцией императорских театров зарубежных гастролерш и талантливых отечественных танцовщиц нового поколения — Екатерины Вазем, Александры Вергиной и Евгении Соколовой, врожденной грацией и обаянием напоминавшей юную Марию Суровщикову (Петипа).

Возобновление «Корсара» стало для М. Петипа в некотором смысле знаковым. Дело в том, что некоторые постановки А. Сен-Леона, служившего в Санкт-Петербурге уже девятый сезон, зачастую подвергались критике. Удачная же работа М. Петипа дала возможность сторонникам содержательного балета сравнить творчество двух балетмейстеров, и предпочтение они отдали Мариусу. Описывая преимущества его хореографического таланта по сравнению с Сен-Леоном — мастером танцевальных вариаций, — критик А. Ушаков отмечал, что «размещать с должной гармонией и симметрией кордебалет, двигать массами несравненно труднее для хореографа, чем придумывать бесконечные соло танцовщикам». Большое впечатление произвел на рецензента и танец корсаров с их подругами, поставленный М. Петипа. Как отмечалось в очередном выпуске «Петербургской хроники», это было «очень игривое па, в котором отличилась Лядова, лихо фехтующая на саблях; танец пиратов, с большим огнем протанцованный Кошевой и Кшесинским, и две вариации (во 2 и 3 картинах), мастерски исполненные лучшей солисткой нашей балетной труппы М. П. Соколовой…»[501].

Уколы в адрес Сен-Леона, то и дело появлявшиеся на страницах периодических изданий, не мешали двум балетмейстерам-соотечественникам мирно сосуществовать. Они сами, да и люди, близкие к театру, понимали: для театральных чиновников, вершителей судеб при монаршем дворе, фигура А. Сен-Леона имела явное преимущество. Ведь он — не только первый балетмейстер императорских театров, но и балетмейстер Гранд-Опера, то есть европейская знаменитость. Однако многие гадали, как долго продлится это status quo. Ведь Мариус Петипа сумел за несколько лет проявить себя как действительно крупный хореограф. И он вовсе не собирался останавливаться на достигнутом, доказывая своим творчеством, что его потенциал не исчерпан.

Летом 1868 года, во время отпуска, он отправился в Париж, где в содружестве с Сен-Жоржем начал работу над новым большим балетом — «Царь Кандавл». Создавался он для приглашенной дирекцией императорских театров австрийской балерины Генриетты Дор[502], которая вскоре составила серьезную конкуренцию Адели Гранцовой. Дело доходило до того, что зрители разделились на два противоборствующих лагеря, как это было с почитателями таланта Марфы Муравьевой и Марии Петипа. Обеим талантливым балеринам, чувствовавшим «жгучую атмосферу», царившую в зрительном зале, приходилось нелегко. Но соревновательный дух способствовал развитию искусства танца и подстегивал балетмейстеров к новым постановкам.

Сюжетом для грандиозного балета в четырех действиях и шести картинах с апофеозом Мариус Петипа выбрал исторический эпизод из жизни полулегендарного царя Лидии Кандавла. История, рассказанная греческим историком Геродотом, сводилась к следующему: последний царь из династии Гераклидов, царь Кандавл, был до того покорен красотой своей жены, что однажды показал ее в обнаженном виде своему фавориту Гигесу, бывшему когда-то пастухом. Царица Низия, оскорбленная поступком мужа, заставила Гигеса убить Кандавла, после чего вышла за него замуж (в 716 году до н. э.). После убийства Кандавла народ обратился за указанием к Пифии, кого выбрать следующим царем. Пифия указала на Гигеса, который и процарствовал благополучно на лидийском престоле 38 лет.

Эта фабула нашла отражение в ряде произведений искусства. Заинтересовала она и Теофиля Готье, написавшего впоследствии повесть, очень близкую по содержанию к рассказу Геродота. На основе этой повести Анри де Сен-Жоржем и Мариусом Петипа и было создано либретто, впрочем, значительно отличавшееся от первоначальной истории. Корреспондент «Петербургского листка» объяснял это тем, что авторы либретто не нашли возможным следовать рассказу древнегреческого историка, «по которому жена Кандавла должна бы появиться на сцене обнаженною»[503]. Но они явно перестарались, включив в действие балета многочисленные события с оттенком мелодраматизма. Все это, по мнению балерины Екатерины Вазем, возымело обратный эффект, навевая «на публику одну тоску»[504]. Музыку к новому балету, ставшему его последним сочинением, написал Цезарь Пуни.

Премьера балета «Царь Кандавл» состоялась 29/17 октября 1868 года на сцене петербургского Большого театра. В главных ролях выступили Генриетта Дор (Низия) и Феликс Кшесинский (Кандавл). Партию Гигеса исполнил Лев Иванов, которого за добродушие все знавшие его называли не иначе как «Левушка Иванов». В роли Пифии появилась Анна Кузнецова.

В этой постановке М. Петипа стремился развить массовый танец, подчинив его, по мнению корреспондента «Русских ведомостей», «влиянию блестящей феерии». Хореограф стремился создать разнообразное и эффектное зрелище, в котором действовало множество персонажей, исполнявших огромное количество танцев. «Массы заполняют сцену, массы действуют, массы танцуют, массы дают разные грандиозные, красивые и фигурные построения… танцовщики и танцовщицы дефилируют целыми взводами»[505]. При этом постановщик старался придать каждому танцу свой характер. В итоге каждый из них являл собою «небольшую хореографическую поэму»[506].

Согласно замыслу Мариуса Петипа, танцевальные дивертисменты умело чередовались с мимическими эпизодами. Это не было новшеством: подобный прием он уже использовал в «Дочери фараона». Впоследствии он стал характерной особенностью всех балетов М. Петипа.

Критики единодушно восхищались талантом Генриетты Дор, награждая ее восторженными эпитетами. Корреспондент «Нового времени» отмечал, что эта танцовщица «превзошла самые смелые ожидания любителей и знатоков балета»[507], а обозреватель «Петербургской газеты» высказывал мнение, что «баснословные трудности», которые она преодолевала без видимых усилий, отодвинули «на задний план всех доныне посещавших Петербург иностранных танцовщиц»[508]. Балерину сравнивали даже с певицей г-жой Фиоретти, которая «во времена оны выделывала своим голосом то, что делает г-жа Дор ногами»[509]. Однако балетоманы восхищались не только ее техническим мастерством, но и даром мимической актрисы. По мнению рецензента газеты «Голос», мимика Генриетты Дор «не уступала живому слову»[510].

Несмотря на то что сам Мариус Петипа относил балет «Царь Кандавл» к «грехам молодости»[511], многие критики восхищались постановкой в целом, отмечая талант балетмейстера. Большое внимание в рецензиях уделялось также описанию роскошных костюмов и декораций, которые, как писал обозреватель «Петербургской газеты», составляли «верх совершенства и изящества»[512]. Пять декораторов, среди которых, согласно афише, значились А. Роллер и Г. Вагнер, художники по костюмам, головным уборам и аксессуарам, мастера по машинам, по электрическому и химическому освещению действительно поработали на славу. При создании рисунков костюмов они обращались к коллекциям Лувра и императорского Эрмитажа. В итоге костюмы и декорации оказались не только точны, но и «в высочайшей степени роскошны и богаты»[513].

Несмотря на то что балет «Царь Кандавл» казался некоторым зрителям и критикам слишком длинным и его, как отмечал обозреватель «Петербургской газеты», «можно было бы укоротить»[514], он стал в творчестве Мариуса Петипа этапным. Почти через два года после премьеры, когда в сентябре 1870 года из Парижа пришла весть о смерти Артура Сен-Леона, он, возглавив петербургский балет, стал на долгие годы его единственным и непререкаемым авторитетом.

А судьба Марии Петипа после расставания с мужем складывалась незавидно. В сезоне 1867/1868 годов она перестала приезжать в театр, передав в Контору императорских театров справки врачей, которые, как выяснилось, ссылались лишь на жалобы самой артистки[515]. Это дало повод новому директору Степану Александровичу Гедеонову (в прошлом поклоннику Марфы Муравьевой) подойти к делу с формальной точки зрения. Следуя условиям контракта, спустя три месяца после начала болезни М. Петипа он отдал распоряжение больше не платить ей жалованье. Финансовая ситуация изменилась лишь в начале 1868 года, когда Мария Сергеевна вновь стала посещать репетиции. 1 февраля газета «Голос» сообщала: «…грациознейшая г-жа Петипа, оправившись после продолжительной болезни, появится на Святой неделе снова на сцене Большого театра»[516]. Но пик славы балерины уже миновал.

В начале сезона 1868/1869 годов директор императорских театров С. А. Гедеонов писал министру двора и уделов графу В. Ф. Адлербергу: «…хотя г-жа Петипа участвует теперь в балетах, но заметно ослабла, почему сборы в балетах, в которых она участвует, бывают весьма посредственными; она танцевала в продолжение всего 1867 года 12 раз, а в нынешнем году с января по 15 сентября 3 раза, и если дирекция ввиду такого неудовлетворительного служения не будет настаивать на предоставленном ей по контракту праве, то это может служить примером для других артистов просить о снисхождении как в сем, так и в других условиях контракта»[517].

Столичный балет переживал трудные времена. Генриетта Дор и Адель Гранцова — новые любимицы публики и критиков — не могли удержать на своих хрупких плечах весь репертуар. К тому же в Санкт-Петербург приехала «божественная» Аделина Патти[518], обладавшая феноменальным колоратурным сопрано. Ее голос чистого звонкого тембра и блестящая виртуозная техника буквально завораживали слушателей. Публика валом повалила в оперу, инициировав оперный бум.

А у Марии Петипа в феврале 1869 года истекал срок контракта. Дирекция предложила ей заключить новый договор на три года с прежним жалованьем, но поспектакльная плата, согласно документу, опускалась до 25 рублей, а содержание из Кабинета его величества должно было составить 2000 рублей вместо прежних 5000 рублей[519]. Эти ухудшившиеся условия и заставили балерину принять решение об окончании карьеры.

11 февраля 1869 года в Большом театре состоялся ее прощальный бенефис. Для него она выбрала свой любимый балет «Дочь фараона», выступив в партии Аспиччии в 70-й раз. Театр был практически полон, но газеты как-то вяло отозвались на выступление недавней любимицы столичных балетоманов, отметив лишь, что состоялся ее бенефис.

Спустя три дня Мария Сергеевна подала в Контору дирекции прошение об увольнении: «По случаю болезни, не имея возможности продолжать службу, обращаюсь с покорнейшей просьбой об увольнении меня из ведомства Императорских Театров. Вместе с тем долгом считаю просить принять во внимание, что болезнь ноги моей произошла от усиленных занятий искусством и здоровье мое расстроилось на службе, начатой мной с 15-летнего возраста, и потому не признает ли Начальство возможным исходатайствовать от щедрот Монарших полную пенсию за 18-летнюю службу»[520]. Просьба артистки была удовлетворена в тот же день, и «Государь Император Всемилостивейше повелеть изволил: бывшей танцовщице Санкт-Петербургских театров Марии Суровщиковой, по замужеству Петипа, во внимание к ее таланту и… отлично-усердной службе производить из Кабинета Его Величества по 1143 рубля в год…»[521].

Годы, отданные танцевальному искусству, не прошли для Марии Сергеевны даром: у нее развилась серьезная болезнь ног. Врачи советовали ей лечиться минеральными водами, и с 1870 года бывшая прима петербургской сцены почти каждое лето ездила на Кавказские Минеральные Воды. А спустя несколько лет вместе с сыном Жаном обосновалась в Пятигорске. «12 мая 1876 г. у нее родился сын, и через две недели в пятигорском Спасском соборе священник Василий Эрастов крестил младенца и нарек его, по просьбе матери, Юлием. В церковной книге его отцом был записан балетмейстер Мариус Петипа»[522].

Мария Сергеевна посвятила себя заботам о сыновьях, но тоска по театру все чаще давала себя знать. И вот в конце 1880 года, когда директором императорских театров был барон Карл Кистер[523], она решилась вернуться на сцену, но уже не как балерина, а драматическая актриса. 27 января 1881 года она дебютировала в Александринском театре, сыграв две роли: драматическую — дочери мельника в отрывке из «Русалки» А. С. Пушкина и комическую — старой актрисы в комедии К. А. Тарновского «Я обедаю у маменьки». В театре присутствовали дети М. С. Петипа, ее друзья и бывшие поклонники. Но выступление явно не задалось. Через два дня столичная газета «Голос» опубликовала рецензию, в которой говорилось: «Дебют М. С. Петипа обнаружил полнейшую ее неспособность к драматической сцене: отсутствие голосовых средств и игры физиономии, ни малейшего понятия о жестикуляции, вульгарная походка, совсем неумелое чтение стихов и неподходящая к сильным драматическим ролям внешность…»[524].

Расстроенная Мария Сергеевна уехала в Пятигорск. Казалось бы, ей следовало смириться и жить на покое с детьми. Но окружавшие люди убеждали ее в том, что неудачи, даже провалы случались порой и у знаменитых актрис. Ей, мол, нужно попробовать заявить о себе еще раз, только не в столице, где Марию Петипа помнили как талантливую балерину, а в провинции. Выбор пал на театр в Новочеркасске, куда актриса приехала 21 ноября 1881 года и стала репетировать тот же отрывок из «Русалки», в котором вышла на сцену в Санкт-Петербурге.

Дебют Марии Сергеевны в местном театре состоялся 23 января 1882 года. Она выступила под фамилией Суровщикова. Роль дочери мельника была ей близка — отражала переживания самой актрисы. В произнесенных тихим голосом словах: «…Не верю я, не может быть. Я так его любила…» слышалось неподдельное страдание исполнительницы. Но местная публика, привыкшая к совершенно другому исполнению, бурному выражению чувств, не приняла подобной трактовки роли, выразив свое отношение к артистке дружным шиканьем.

Мнения рецензентов разделились, но Мария Сергеевна не стала, видимо, вчитываться в газетные строки и сравнивать, чего в них было больше — похвалы или хулы. Она восприняла свой повторный выход на драматическую сцену как полный провал. Потеряв семью и театр, она больше не видела смысла в жизни. 24 марта 1882 года 46-летняя актриса скончалась — по официальной версии, от «ярой оспы». Но слишком уж ее смерть была похожа на самоубийство. Докапываться до истины было некому, и уже на следующий день она была похоронена на городском кладбище Новочеркасска, где священник местной Троицкой церкви Федор Попов отслужил скромную панихиду[525].

Известие о преждевременной кончине выдающейся русской балерины стремительно достигло столицы. Уже 26 марта 1882 года корреспондент «Петербургской газеты» сообщал читателям, что «на этих днях скончалась бывшая звезда нашей сцены Мария Сергеевна Петипа. Ее карьера долгое время была усыпана цветами и весьма крупными окладами жалованья, которые она получала за свой блестящий талант. Как артистка — это была одна из трех граций, сошедших с Олимпа для укрепления хореографического искусства в России и для приведения в восторг жителей земли, отдававших дань ее искусству, выходящему из ряда обыкновенного…»[526].

Смерть Марии Сергеевны поставила точку в официальном браке супругов Петипа, долгие годы живших раздельно. У Мариуса Ивановича, как теперь звали балетмейстера сослуживцы, начиналась новая жизнь.

Глава ХXII. От миниатюр к драматическому балету

Став наконец главным хореографом императорских театров, Мариус Петипа никогда не прекращал творческих поисков. Его архив свидетельствует о том, что изо дня в день он накапливал материал для будущих постановок. И неважно, будет это большой балет или всего лишь хореографическая миниатюра, — он разрабатывал планы танцев и групп. Порой, не имея под рукой папки с большими, удобными для записей листами, он набрасывал возникшие только что идеи карандашом на каких-то случайных обрывках бумаги. Схематично начерченные фигурки располагались в разных позах, поодиночке и группами. Тут же давались пояснения, как должны меняться движения танцующих. Перечислял хореограф и необходимые артистам аксессуары: корзины с цветами, веера, шарфы, шесты с лентами и многое другое.

С подобного рода заготовками Петипа появлялся на репетициях. Танцовщик и балетмейстер Б. Г. Романов[527], изучавший не только сценическую практику Петипа, но и его архивы, вспоминал: «Самая существенная работа балетмейстера протекала вне репетиционного зала. Репетиция же, этот второй этап творчества, была приближена им к механическому разучиванию балетных партий. Перед труппой Петипа ничего не сочинял — он только показывал сочиненное. Вся постановка была у него в голове до мельчайших деталей, и их оставалось только проверить и, может быть, изменить в некоторых случаях»[528].

Задумываясь о создании эффектного зрелища со множеством персонажей, роскошными декорациями, сменяющими друг друга, а также с большим числом самых разнообразных танцев, Мариус Иванович нередко сочинял композиции про запас. Огромный материал постоянно пополнялся, способствуя появлению все новых комбинаций. И, что очень важно, он проверялся практикой. «Сочетая простые и сложные движения, — подчеркивает В. М. Красовская, — постоянно изобретая, Петипа учился передавать настроения, характеры, чувства. Он достигал в этой области мастерства, кое в чем непревзойденного и до сих пор. Никогда не нарушая железных схем академического балетного танца, он стремился влить в него поэтическое содержание, наполнить подлинной образностью»[529].

Но пока все опыты балетмейстера свидетельствовали о том, что танец, являя собою зримый образ, лидировал в дуэте с музыкой. И именно он воздействовал на воображение зрителей. Бедой, а не виной хореографа было то, что он не встретил пока композитора, сотрудничество с которым помогло бы создавать поэтические образы при равноправном участии танца и музыки. И неведомо ему было, что такие встречи грядут в недалеком будущем…

Одна из них произошла в 1868 году, когда Петипа дополнил парижскую постановку «Корсара» (1867) большим танцевальным номером «Оживленный сад» на музыку Лео Делиба[530]. Это была его первая встреча с настоящей музыкой. И танец, созданный фантазией хореографа, словно рождался из звучавшей мелодии вальса, развиваясь и подчеркивая ее малейшие оттенки. Па балансе[531] танцовщиц стали своеобразной основой для музыки, фигурный танец сливался с ней в единое целое.

Еще одной хореографической миниатюрой, имевшей непростую сценическую судьбу, но занявшей важное место в наследии М. Петипа, стал одноактный балет «Сон в летнюю ночь», созданный на музыку Ф. Мендельсона к одноименной комедии У. Шекспира[532]. Премьера состоялась 14 июля 1876 года во время парадного спектакля в Петергофе. А на сцене Мариинского театра[533] он впервые был исполнен 25 сентября. Особого успеха тогда этот балет М. Петипа не имел, он прошел всего несколько раз. Что ж, так нередко случается: новое, даже очень талантливое произведение искусства не всегда бывает понято зрителями и критикой. Однако по прошествии почти пятнадцати лет, осенью 1889 года, когда балетмейстер восстановил «Сон в летнюю ночь», балет, по мнению литератора А. Н. Похвиснева[534], имел «успех давно небывалый… Убеждение, что только крупные, грандиозные хореографические произведения увлекают любителей балета, далеко не оправдывается действительностью…»[535].

Правда, Петипа допустил вольность, разбавив музыку Феликса Мендельсона несколькими вставными номерами, сочиненными Людвигом Минкусом. Это нарушило единство художественного стиля, на что, впрочем, не очень-то обратили внимание критики. Один из них, обозреватель газеты «Голос», писал об этом создании балетмейстера с нескрываемым восхищением: «Это не балет, а скорее грациозная картинка, художественный „отрывок“ без начала и конца, фантастический сон из жизни фей, играющих с бабочками и жучками в светлую, теплую летнюю ночь. Характерная особенность этой грациозной безделки состоит в полнейшем отсутствии приспособлений, употребляемых во всех балетах для постановки групп и живых картин… Счастливая мысль балетмейстера упразднить классические „аксессуары“ вполне достигла своей цели: живые группы фей, бабочек и мотыльков, резвящихся в луговых просторах, совершенно естественны и художественны. Прелестная декорация, мягкий лунный свет, освещающий спящих красавиц, и все это, сопровождающееся мендельсоновским „andante“, производит… впечатление какого-то волшебного сна»[536].

Впоследствии Мариус Петипа неоднократно использовал в своем творчестве форму одноактных балетов. Некоторые из них, особенно «Привал кавалерии» (1896) и «Времена года» (1900) стали заметными явлениями на русской балетной сцене. Можно предположить, что именно они впоследствии способствовали созданию ряда шедевров балетно-оперной антрепризы «Русский балет Дягилева»/Ballets russes. Все эти хореографические постановки длились не более часа и не утомляли зрителей.

Что же касается творчества самого Петипа, то он, неоднократно используя малую форму балетного спектакля, ею не ограничивался. В 1869 году он начал работу над новым большим драматическим балетом «Дон Кихот», состоявшим из четырех действий и восьми картин. Впоследствии ему суждена была долгая сценическая жизнь.

Так уж сложилось, что в 1860-е годы Петипа много работал не только в Санкт-Петербурге, но и в Москве, зачастую перенося сюда свои постановки. Мысль о создании балета по мотивам романа Мигеля Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» уже более века волновала умы многих хореографов. В результате на сегодняшний день известно 13 постановок, посвященных Рыцарю Печального Образа. В Москве до Петипа существовал балет Фелицаты Гюллень-Сор[537] «Дон Кихот Ламанчский, или Свадьба Гамаша» (1835). В нем были использованы несколько глав второй части романа: свадьба богача Камачо, за которого пытаются выдать деревенскую красавицу Китерию. А она любит, причем взаимно, пастуха Басилио. Лишь благодаря смекалке и ловкости парня, а также заступничеству Дон Кихота, влюбленным удается воссоединиться.

М. Петипа, построив действие своего балета вокруг тех же персонажей, создал вполне самостоятельный спектакль, причем комедийный. В нем выделены две основные линии, ограниченные рамками новеллы: странствия Дон Кихота (В. Ваннер) и его верного оруженосца Санчо Пансы (В. Гельцер) — и похождения Китри (А. Собещанская[538]) и Базиля (С. Соколов). Случай постоянно сталкивал юных влюбленных с Дон Кихотом, и его злоключения были вплетены в их любовную интригу.

Образ Дон Кихота стал одним из важнейших реалистических достижений постановки. Обозреватель «Всеобщей газеты» описывал московскую премьеру, состоявшуюся 14 декабря 1869 года, в бенефис А. Собещанской. Он обращал внимание на игру Ваннера в первой картине, требовавшую от танцора немалого актерского мастерства: «Отворяется дверь, и входит будущий рыцарь (г. Ваннер): в одной руке он держит книгу, с которой не спускает глаз, другая вооружена длинным мечом; на лице его отражаются впечатления от каждой вновь прочитанной мысли — восторг, ужас, бешенство, радость попеременно сменяются одно другим, он то трепещет и отступает, то вдруг взмахивает мечом, бросается вперед и поражает воображаемого врага. Жуанна и Караско подходят к нему, но он их не узнает; незримые видения слишком овладели им и увлекли в мир отвлеченный. После долгого старания племянницы и верного управляющего Дон Кихот отводит глаза от книги, оглядывает комнату и возвращается на землю; грустный взгляд его ясно говорит, что тяжел ему этот возврат из очарованного и столь дорогого ему мира, где хоть много опасностей, но зато и столько случаев для оказания рыцарской доблести. Но минуту, не более, он принадлежит земле, — едва он остается один, как снова углубляется в чтение, лицо опять принимает выражения разнородных впечатлений, и в эту минуту г. Петипа показывает зрителю то, что представляется расстроенному уму Дон Кихота. Первая картина названа „Фантастические явления“ — эти-то фантастические явления вдруг и предстают воочию перед зрителем…»[539]. Критик восхищен исполнителем главной роли, в игре которого внешний рисунок гармонично сочетается с психологическими подробностями.

Молодые герои — Китри и Базиль — появлялись во второй картине спектакля во время праздника, проходившего на площади в Барселоне. Затем девушка, бежавшая из родительского дома из-за нежелания выходить замуж за нелюбимого ею Гамаша, как и Дон Кихот, встречали у мельниц странствующих комедиантов. Те давали кукольный спектакль и принуждали Китри принять в нем участие. Бедный рыцарь, приняв владельца труппы за короля, а марионеток за людей, бросался на защиту героини с мечом наперевес.

В это время на небе появлялась луна, которую Дон Кихот принимал за грустящую Дульцинею. Он пытался спасти ее от мельниц-великанов, но крыло одной из них подхватывало рыцаря и швыряло его о землю. Свидетели обступали несчастного, а Китри, воспользовавшись моментом, убегала.

Героиня попадала на сельский праздник, где ее находили разгневанный отец и ненавистный жених. Тем временем Санчо увозил рыцаря, распластанного на коне Росинанте. Заночевать им пришлось в лесу. Рыцарь бредил, ему казалось, что он сражается с забавными кактусами и всевозможными чудовищами. И, наконец, он видел свою Дульцинею (П. Карпакова).

Судьба вновь сводила героев на свадьбе Китри и Гамаша. Базиль же, стремясь ее расстроить, инсценировал самоубийство. Обман, в котором герою помог Дон Кихот, способствовал обручению влюбленных. Сам же благородный рыцарь отправлялся в путь вместе с верным Санчо для совершения дальнейших подвигов.

Музыку для нового спектакля написал Л. Минкус. С тех пор как Петипа возглавил петербургский балет, начиная именно с «Дон Кихота», композитор стал его постоянным сотрудником. Постановка, созданная по испанским мотивам, как нельзя лучше способствовала сотворчеству. Ведь Мариус еще с юности отлично знал испанские танцы: он выступал в Испании как танцовщик в театре, а также плясал на народных праздниках, подмечая все тонкости национального исполнительского искусства, и владел кастаньетами, по его собственному признанию, не хуже любого андалузца. Поэтому можно предположить, что некоторые музыкальные мотивы будущего балета были подсказаны Минкусу самим хореографом.

Да и весь балет Петипа ставил на хорошо известном ему испанском материале. Классическим танцам в московской версии спектакля он отвел немного места. По сути, они исполнялись Дульцинеей только в картине «Сон Дон Кихота». Акцент хореограф сделал на характерные танцы: хоту, лолу, морену и другие, в которых блистали ведущие танцовщицы московской труппы Ольга Николаева, Надежда Рябова и Настасья Карпакова-2-я. Массовые сцены тоже имели национальную окраску. Обозреватель «Всеобщей газеты» отмечал, что «все танцы „Дон Кихота“ отличаются характером страны, где происходит действие, нега, кипучая жизнь и страсть в обилии отражаются в них; слышатся порою кастаньеты, спутник испанского танца…»[540]. К слову, все они были связаны с действием, являясь его логическим следствием. «В центре общей финальной пляски, — как отмечает В. М. Красовская, — находились Китри и Базиль: спектакль приходил к концу в момент счастливой развязки новеллы, и эта развязка не отделялась антрактом от заключительного дивертисмента, как свойственно было многим балетам»[541].

Важной оказалась в спектакле роль Санчо Пансы, которую исполнял Леон Эспиноза[542]. Именно этому персонажу пресса стала уделять особое внимание еще за несколько месяцев до премьеры. Обозреватель «Современной летописи», например, писал, что главная роль в балете «Дон Кихот» «будет принадлежать известному комическому актеру Эспинозе»[543]. В этом утверждении была значительная доля правды. «Роль Санчо Панса, — как отмечает искусствовед Е. Я. Суриц, — четко прочерчивалась от картины к картине. Он участвовал в прологе, снаряжая Дон Кихота в поход, на барселонской площади он быстро становился центром внимания толпы. Здесь разыгрывалась полутанцевальная — полупантомимная сцена, сохранившаяся до наших дней: шуточная игра в жмурки девушек и Санчо Панса. Девушки завязывали ему глаза и, пританцовывая вокруг, дразнили, дергали, хлопали в ладоши над его ухом, а в конце кружили, пока он не катился по полу. Тут его подхватывали мужчины и начинали подбрасывать на простыне. В последней картине (свадьба) был эпизод с поварятами… поварята гонятся за Санчо Панса, похитившим окорок»[544].

Многочисленные постановочные эффекты, применявшиеся в спектакле, стали первой работой известного впоследствии машиниста Карла Вальца[545]. Они, как и танцы, были тесно связаны с действием. Это прежде всего призраки и видения в прологе и многочисленные чудовища в сновидениях главного героя. Особое внимание зрителей привлекал гигантский паук, спускавшийся по паутине и вступавший в борьбу с Дон Кихотом. Но главным постановочным трюком была все же луна в сцене у мельниц. Для ее изображения был сконструирован специальный аппарат. С его помощью луна плакала, и Дон Кихот, принявший ее за Дульцинею, бросался ей на помощь. Видя это, луна улыбалась, и Рыцарь Печального Образа падал перед нею на колени, обещая все лавры, добытые им, повергнуть к ее ногам. Но луна лишь смеялась в ответ и скрывалась за облаками.

Московскую премьеру балета «Дон Кихот» ждали и зрители, и критики. Как писал обозреватель газеты «Новое время», «он дан был в воскресенье: это наполнило верхи; он дан был в первый раз: это наполнило партер; на нем присутствовало бухарское посольство: это наполнило ложи…»[546]. Однако, несмотря на огромную подготовительную работу хореографа, композитора и всех участников спектакля, особого интереса у публики спектакль не вызвал. Не выдержав и тридцати представлений, он сошел со сцены в следующем сезоне.

У дирекции императорских театров не было, по-видимому, особых надежд на успех петербургской постановки «Дон Кихота», хотя ее все-таки решили осуществить. Об этом свидетельствует примечательный факт: аппарат изобретателя Куна, с помощью которого изображалась плачущая и смеющаяся луна, стоил 350 рублей. Но его покупать не стали, а взяли напрокат по 10 рублей за спектакль. Однако сэкономить театральным чиновникам не удалось: тридцать пятое представление состоялось в 1876 году. Жизнь спектакля в столице продолжалась и в дальнейшем, а в 1887 году он вернулся на московскую сцену, но уже во второй редакции.

А она значительно отличалась от первоначальной, что вполне закономерно. Мариус Петипа отлично понимал разницу в запросах зрителей Первопрестольной и Санкт-Петербурга. Транслировались эти запросы критиками. Москвичи зачастую упрекали хореографа за то, что пользовалось успехом у петербуржцев, и наоборот. Поэтому, готовя балет «Дон Кихот» для петербургской сцены, премьера которого состоялась 9 ноября 1871 года в Большом театре, хореограф существенно переделал его либретто.

Прежде всего изменился фон действия. Судьба влюбленных вызывала сочувствие у Рыцаря Печального Образа уже не сама по себе, а потому что Китри он воспринимал как Дульцинею. Две женские роли слились на петербургской сцене в одну; ее исполняла А. Вергина[547]. Трансформировался образ Гамаша: теперь его именовали не дворянином, а богатым землевладельцем, а бродячие актеры превратились в цыган. Отмечая изменения, произошедшие в столичной постановке, В. М. Красовская подчеркивает, что в ней (в девятой картине) появились и новые персонажи: «герцог и герцогиня, и с этого момента вступала в свои права эклектическая путаница „великолепных“ балетов». На празднике, устроенном герцогом в честь Дон Кихота, «выступала армия амуров-воспитанниц, в предыдущем акте населявших сон Дон Кихота. Здесь же исполнялся дивертисментный „нубийский“ танец, неизвестно откуда взявшийся. Китри-Вергина исполняла в окружении солисток и кордебалета большое па, но не с Базилем (Л. И. Иванов), а с безымянным персонажем, партию которого получил классический танцовщик П. А. Гердт[548]»[549].

Эпилог петербургской версии был назван вовсе не комически — «Смерть Дон Кихота». Один из критиков отмечал, что балет получился не шуточный, как предполагали многие зрители, «а серьезно-драматический; глядя на страдания Дон Кихота, в вас невольно рождается сожаление к нему; так, по крайней мере, играл его г. Стуколкин 1-й, доказавший в этот вечер, что он замечательно талантливый драматический мимист и артист»[550].

Петербургский «Дон Кихот» отличался от московского и масштабом. Л. Минкус дописал пятое действие, состоявшее из трех картин. Это не значило, что у композитора не было четкой концепции музыкального образа спектакля. Он создавал танцевальные номера, скрепленные драматургически единой музыкальной тканью. Критик газеты «Голос» сообщал читателям, что «музыка недурна, хотя и не отличается новизною мотивов»[551].

Изменился в значительной степени и характер танцев. Если в московской постановке преобладали характерные, то в столичной — классические. После вальса, исполненного тремя парами артистов, шли мексиканский танец и испанская шика. Но между ними вниманию зрителей было представлено классическое pas de deux.

Новеллу о Китри и Базиле постановщик значительно сузил и в сюжетной, и в танцевальной части, уместив ее всего в двух действиях. В конце спектакля Китри превращалась, согласно его замыслу, в Дульцинею и танцевала только классические па. Центром же петербургской постановки стал «Сон Дон Кихота», в котором главенствовали артистки женского кордебалета и воспитанницы Театрального училища, изображавшие амуров.

Столичные балетоманы в целом приняли новый балет М. Петипа негативно, а отношение к нему критики оказалось неровным. Кто-то из журналистов испытывал чувство растерянности перед эклектичностью постановки, некоторые откровенно ее осуждали. Рецензент «Вечерней газеты», выказывая толику сочувствия, отмечал, что балет «был встречен публикою холодно, как будто она ожидала найти в нем нечто гораздо лучшее и с каждым актом все более и более разочаровывалась в своих ожиданиях»[552]. Отчасти он объяснял такую холодность столичных балетоманов их пресыщенностью. Но в печати появились и откровенно издевательские оценки. Так, писатель А. А. Соколов, скрывшись за псевдонимом «Театральный нигилист», утверждал: «Грозная сатира Сервантеса здесь обращена во что-то идиотическое, приправленное прекрасно сочиненными танцами и с большим вкусом поставленными группами»[553]. Спустя несколько дней тот же автор разразился пространным стихотворением в честь премьеры балета, заканчивавшимся такими строками:

С своею дивной пантомимой,

О, Мариус! Будь брав и здрав,

Любимый наш. Неутомимый,

Хвалимый всеми хореограф!!![554]

Как ни обидно было Мариусу Ивановичу Петипа читать в прессе явные насмешки над его постановкой, он отдавал себе отчет, что, испортив в Санкт-Петербурге собственное детище, сам же дал к этому повод. Но вот что интересно! Несмотря на недоброжелательство и критику за бессодержательность и эклектику балета, доносившиеся, как ему казалось, со всех сторон, спектаклю «Дон Кихот» была уготована долгая жизнь, и впоследствии специалисты назвали его одним из лучших произведений русского балетного театра. Парадокс? Думается, нет. Причины долголетия балета заключены в демократичности выбранной постановщиком темы, танцевальных образах, проникнутых радостью бытия, искрящейся стихией танца.

Для самого хореографа история его двух «Дон Кихотов» — московского и петербургского — стала уроком, запомнившимся надолго. Он понял, что не следует отвергать спектакли с содержательной драматургией. И сделал из своей ошибки правильные выводы. Что же касается спектакля о Рыцаре Печального Образа, он, подвергшись за прошедшие годы многочисленным правкам, до сих пор жив и радует зрителей.

Глава XXIII. Альпийские сновидения и новая реальность

Заняв в 1869 году должность первого балетмейстера императорских театров, Мариус Иванович Петипа стал постепенно отходить от романтического стиля Тальони и Перро и от эклектики Сен-Леона. Новые обязанности, стремление к творческому развитию и самореализации побуждали его к созданию собственного стиля. Хореографа привлекали как острые драматические характеры, проявляющиеся в борьбе страстей, так и комедийные. Неутомимый и взыскательный, он обращал свой взор к различным литературным источникам. Новелла французского романтика Шарля Надье «Трильби» послужила основой для создания одноименного балета в двух действиях и трех картинах на музыку Ю. Гербера[555]. По мнению критика А. Плещеева, он стал «весьма веселым, оживленным созданием даровитого балетмейстера»[556].

Петипа был не первым хореографом, обратившимся к данному сюжету. Новелла Ш. Надье еще в 1832 году стала основой для «Сильфиды» Ф. Тальони. Главная тема, отраженная в нем, — несовместимость двух миров: реального и фантастического. Но с момента сценического воплощения этого балета прошло около сорока лет, и на смену одной художественной эпохе пришла другая. Поэтому представляется вполне естественным, что Мариус Петипа понял замысел Шарля Надье по-другому. В его балете двоемирие сменилось морализаторством: фантастический герой Трильби, призванный оберегать дом крестьянской девушки Бетти, вместо этого всерьез увлекся ею и изменил своей возлюбленной Колибри. Когда же открылась правда, неверный дух лишился бессмертной сущности и погиб. Бетти же, не повинная в этом, вышла замуж за любимого — Вильгельма. Критик газеты «Биржевые ведомости» вывел нехитрую мораль: «изменять в любви опасно»[557].

Возможно, по-своему он и был прав в оценке спектакля, но в целом назидательный тон не стал в нем доминирующим: калейдоскоп пантомимных сцен, овеянных мягким юмором, красота классических танцев и многоцветье характерных плясок — все это свидетельствовало скорее о радости жизни, искренней любви, а не о морализаторстве. Согласно афише, в «Трильби» значилось более 25 хореографических номеров.

Действие балета происходит в Швейцарии, в канун свадьбы молодой крестьянки Бетти (А. Гранцова). «При поднятии занавеса, — вспоминает Н. Солянников[558], — вбегают подруги Бетти со свадебными букетами, они веселятся и танцуют. Прыгая через веревочку, появляется Тоби, брат невесты. Прием с веревочкой помогает показать характер Тоби: он несколько придурковат и неловок». Увидев подруг сестры, молодой человек смущается, а девушки смеются над ним, отнимают веревочку, и одна из них показывает, как надо прыгать. Затем они спрашивают, какой подарок Тоби принес сестре. Парень отвечает ужимкой, убегает и вскоре возвращается с небольшой клеткой в руках, которую вешает на окно. Такова завязка сюжета.

Тоби показывает, как поймал птицу, и вскоре сажает ее в клетку. Тут вбегает радостная Бетти, и подруги поздравляют ее. Девушка слышит щебетание и поворачивается к окну. В это время входят две крестьянки, принесшие шкатулку с подарками жениха. «Бетти пляшет от радости и незаметно приближается к камину. Из него внезапно появляется гений домашнего очага Трильби. Бетти в испуге отскакивает. Подруги окружают ее, не понимая, в чем дело. Бетти показывает на камин, но дух уже исчез. Подруги смеются, но Трильби снова появляется, на этот раз на шкафу… Дрожа от страха, дурачок Тоби идет к шкафу: он быстро закрывает ящики в надежде поймать веселого гения. Тем временем Трильби снова на шкафу, посылает Бетти воздушный поцелуй и ударяет Тоби по голове, тот падает в ужасе. Испуганная Бетти тоже падает без чувств, подруги укладывают ее на диван, стараются привести в сознание. Позади дивана появляется Трильби, целует Бетти в лоб и исчезает…»[559].

Погрузив девушку в волшебный сон, Трильби превращал ее в птичку и переносил в волшебный сад эльфов. Основными особенностями исполняемого этими чудными существами вальса были шаловливость и изящество: это был «игривый, полный жизни, грации и увлекательности»[560] танец, исполненный 16 артистками кордебалета и воспитанницами Театрального училища. Особенно выделялись три солистки — Мария Соколова, Александра Прихунова и Матильда Мадаева, — выступавшие в классических вариациях, поставленных М. Петипа в расчете на их индивидуальность.

По свидетельству Сергея Худекова, Мария Соколова, отличающаяся замечательной мягкостью движений, «свободно и отчетливо, без усилий заносила… несколько раз кряду так называемое „королевское антраша“…, но дальше этого излюбленного темпа она не пошла; поэтому балетмейстеры ограничились сочинением для нее вариаций, неизменно походивших друг на друга»[561]. По всей видимости, М. Петипа включил «излюбленный танцовщицей темп» и в вариацию безымянного эльфа в «Трильби». Отметил критик и «грациозную» вариацию Александры Прихуновой, чье исполнение могло «служить образцом строгого классического стиля»[562]. И, наконец, по воспоминаниям Худекова, в «пластической вариации» выделялась «даровитая», «изящнейшая солистка»[563] Матильда Мадаева, которой особенно удавались в классических соло темпы адажио. Танцовщица изображала «водные стихии. При исполнении классических вариаций она походила на медленно двигающуюся волну в тихий морской прибой»[564].

Завершала же череду этих классических вариаций Адель Гранцова. Ее героиня Бетти, превращенная по прихоти Трильби в птичку-чародейку, появлялась из кустов роз и танцевала одно из трудных па — «Метаморфозу». Быстрая вариация, в которой балерина «действительно уподоблялась какой-то волшебной птичке»[565], очаровывала зрителей. Екатерина Вазем в «Записках балерины», отдавая должное незаурядной элевации А. Гранцовой, писала о ее «изумительных прыжках», о том, что эта европейская знаменитость взлетала в «Трильби», «как настоящая представительница царства пернатых»[566].

Очаровательное па Александры Кеммерер, исполненное ею под звуки арфы, казалось небольшим отступлением перед «Большим фантастическим танцем», в котором принимали участие все артисты, находившиеся на сцене. Так заканчивался первый акт балета. Но альпийское сновидение Бетти продолжалось и дальше. Шаловливый дух Трильби, не оставив попыток очаровать девушку, дарил ей розу. Но Бетти нужно было спрятать от царицы эльфов, и он помещал ее в клетку.

Огромная, во всю сцену, декорация изображала золотую клетку, в которой оказалась девушка. Неожиданно дверцы распахивались, и из клетки выпархивали птички, которых изображали артистки кордебалета и воспитанницы Театрального училища. Так начинался дивертисмент «Очарованная клетка». Трильби приказывал пернатым развлекать своими танцами Бетти. И те начинали номер «Забавы фантастических птичек», о котором обозреватель «Петербургской газеты» отозвался с нескрываемым восхищением: «кордебалет исполняет свое дело с замечательным совершенством»[567].

Очаровал зрителей и комический «Танец какаду», в котором постановщик умело обыграл разницу в росте исполнителей: миниатюрной Марии Брошель, невысокого, но крепко сложенного Александра Пишо[568] и долговязого худощавого Николая Троицкого[569]. Артисты талантливо имитировали повадки попугаев. А похожими на неуклюжих птиц их делали костюмы, состоявшие из радужного оперения, и маски в виде птичьих голов.

Вызвал восторг зрителей и шуточный танец «Свадьба канареек», исполненный воспитанницами Театрального училища, костюмированными яйцами. И хотя юные танцовщицы с серьезным видом демонстрировали зрителям трудные для них движения на пальцах, критик «Петербургского листка» не преминул заметить, что «маленькие канарейки с бутылками и стаканами в руках, едва держащиеся на ногах, возбуждали общий смех»[570]. О «Свадьбе канареек» сообщали читателям все критики, писавшие о балете «Трильби», находя этот танец оригинальным, «чрезвычайно забавным и милым»[571]. Даже Екатерина Вазем, зачастую весьма строгая в оценках, с теплотой вспоминала об этом номере, во время которого «зрителям показывались даже подгулявшие птички»[572]. Пичужки увлекли и Бетти-Гранцову. Она приняла участие в их играх, станцевав под звуки скрипки танец «Чародейка».

Фантастическую часть балета завершала картина, в которой появлялась царственная птица с прозрачным хвостом неимоверных размеров — павлин. Он распускал перья в виде роскошного веера, и на фоне этого прекрасного зрелища артисты исполняли галоп.

Наконец Бетти удавалось преодолеть наваждение, насланное на нее Трильби (сам же он, неверный возлюбленный Колибри, по велению повелительницы эльфов погибал. Впрочем, в самом конце балета царица, сжалившись, воскрешала шаловливого духа.). Девушка выходила замуж за своего любимого Вильгельма, и начинался «Свадебный дивертисмент», составленный хореографом из классических и характерных танцев.

Его особенность состояла в национальном колорите: Мариус Петипа представил зрителям, по определению обозревателя «Биржевых ведомостей», широкую панораму «прекрасных и верно воспроизведенных танцев швейцарских кантонов»[573]. Кстати, в то время на балетной сцене их практически не было, что свидетельствует о стремлении хореографа расширить диапазон характерных танцев, разнообразить их национальную окраску. И это у него в значительной степени получилось. Танцы на своем пластическом языке рассказывали о прекрасной горной стране и ее жителях, что вызвало большой интерес у зрителей и критиков. Особых похвал удостоились два кордебалетных номера — «Большой танец с самострелами» и «Стрелки Унтервальдена», повествующие о событиях, имевших место в кантоне Унтервальден в XIII веке. Восставшие жители выступили против королевского войска, за что были отлучены от католической церкви. Эти батальные сцены, над которыми, как отметил корреспондент «Петербургской газеты», постановщик «немало потрудился», публика приняла с «увлечением»[574].

Завершали балет «Свадебные танцы», в которых участвовали балерина (Адель Гранцова), премьер (Лев Иванов), солисты (Мария Соколова, Александра Прихунова, Анна Симская, Павел Гердт) и артисты кордебалета. Вслед за вальсом в исполнении артистов кордебалета, державших в руках корзины с цветами, последовали адажио с участием балерины, первых солистов и четырех пар корифеев, четыре вариации и общая кода в темпе галопа. Все это вызвало «неописуемый восторг публики»[575], по свидетельству корреспондента «Петербургского листка». Особо же он отметил танец балерины, который отличали «воздушность и замечательная мягкость,… легкость… и природная грация»[576]. И вот занавес опустился. Зрители «вызывали несчетное число раз»[577] не только бенефициантку, но и постановщика с восторгом принятого ими балета — Мариуса Петипа. И хотя сценическая жизнь «Трильби» оказалась недолгой, он оставил заметный след в истории русского театра. О некогда популярном спектакле и сегодня напоминает бравурная женская вариация, исполняемая балериной в «Пахите».

1869 год стал поистине знаковым для Мариуса Ивановича Петипа. Расставшись с первой женой, Марией Сергеевной Суровщиковой-Петипа, он сошелся с московской танцовщицей кордебалета Любовью Савицкой[578], дочерью своего приятеля, выдающегося трагика Леонида Леонидова[579]. Вступить в законный брак они смогли только в 1882 году, после смерти Марии Петипа, уже имея четырех общих детей. Крутой поворот случился тогда же и в карьере: закончив исполнительскую деятельность, Петипа стал, после многих лет ожиданий, главным и единственным балетмейстером петербургского Большого театра. Теперь перед ним открывались невиданные ранее возможности творческой работы, без оглядки на авторитеты.

С этого времени и до начала XX века Мариус Иванович не знал на столичной балетной сцене соперников. Недаром этот период вошел в историю русского балета как эпоха Петипа. «В театре, — вспоминал А. В. Ширяев[580], — Петипа был в буквальном смысле диктатором… Постановка новых балетов, репертуар, служба артистов, распределение партий между первыми силами (я не говорю уже о меньшей братии) — все эти вопросы разрешались единолично первым балетмейстером. Никаких других руководителей по художественной части, кроме Петипа, мы не знали»[581].

Это — взгляд коллеги, многие годы работавшего бок о бок с выдающимся хореографом. И у нас нет оснований подвергать его утверждение сомнению. Но невольно возникает вопрос: а как чувствовал себя сам Петипа, заняв столь желанную должность и получив бразды правления столичным императорским балетом?

Безусловно, он выстрадал эту должность и был ее достоин. Талантливый от природы, профессионал высшей пробы, Петипа многому научился у своих предшественников, творчески переработал их опыт. В итоге создал собственный почерк, прежде всего в области балетной драматургии. В это понятие хореограф включал как сценарий, так и его воплощение на сцене. Как свидетельствует В. М. Красовская, у него «все подчинялось правилам чередования пантомимных мизансцен и танцев, чувство было регламентировано формой, драма служила подножием полезному и эффектному зрелищу»[582]. Хореографическая же структура постановок состояла у Петипа из пантомимных и танцевальных сцен, имевших, согласно его воле, четкое разграничение.

Сам танец балетмейстер разделял на классический и характерный, отдавая приоритет первому. Именно он становился стержнем спектакля, выражая чувства и помыслы героев. Характерный же танец, придавая действию бытовые, исторические и национальные краски, зачастую был дивертисментным. Его могли исполнять как солисты, так и кордебалет.

Ко времени вступления М. И. Петипа в должность главного балетмейстера классический сольный танец, особенно у женщин, достиг небывалого ранее совершенства формы. Особенно преобразилась прыжковая техника, т. е. способность высоко подниматься в воздух (элевация) и задерживаться в прыжке, как бы паря над сценой (баллон). Техника таких прыжков требовала постоянных упражнений, развивающих гибкость стопы, что достигалось ежедневными занятиями в классе и на репетициях.

Совершенствовался и танец на пальцах, что привело к изменению формы балетной обуви. Некогда популярный «воздушный» танец уступал благодаря итальянским балеринам место технике «стального носка», дававшего танцовщице устойчивую опору, возможность продемонстрировать чудеса равновесия. Но в русской хореографии эпохи Петипа, невзирая на определенное влияние на нее итальянской школы, сохранялись тем не менее и важные качества школы «воздушной». Это объясняется тем, что русским танцовщицам была больше близка манера плавного и мягкого полета, чем резкий прыжок. Смягчению итальянской пальцевой техники способствовала и приверженность самого хореографа к академической манере танца. А. Ширяев в книге «Петербургский балет» отмечал, что «общее руководство преподаванием танцев на мужской половине Театрального училища находилось в руках М. И. Петипа, с которым остальные педагоги всегда согласовывали свою работу» и что «преподавание происходило в строгих канонах французской классической школы. Учащимся прививались мягкость, плавность, грациозность движений, холодный, скульптурно-законченный стиль исполнения»[583]. Все это относилось не только к мужским танцам, но и к исполнительскому искусству танцовщиц.

Большое место в балетах М. Петипа, кроме сольных и ансамблевых классических композиций, занимали и классические танцы кордебалета. Повинуясь воле и фантазии хореографа, на сцене зачастую царили такие фантастические существа, как виллисы, наяды, дриады — прерогатива женского кордебалета. А реалистических персонажей — крестьян, невольников, придворных и знатных персон — изображали как танцовщицы, так и танцовщики.

Характерные танцы, народные, но стилизованные под классику, обретали в постановке Мариуса Ивановича большую плавность. Говоря о Петипа как о приверженце балетной классики, А. Ширяев отмечал, что он «шел к характерному танцу от нее же, а не от народных плясок… как бы внешне блестящи и эффектны ни были характерные танцы Петипа, их правильнее было бы считать классическими вариациями на ту или иную национальную тему, чем национальными танцами хотя бы в чисто сценическом смысле»[584]. Значительное место в балетах Петипа занимали и детские танцы — как классические, так и характерные. Они, несомненно, вносили яркие краски и очарование в прихотливые, изысканные картины балетного действия. Главным же достижением его творчества были танцы, которые, по определению В. М. Красовской, «подобно музыке, концентрированно выражали мысль и чувство, поднимая их до высот поэтического обобщения»[585].

Мариус Иванович, завоевав авторитет в балетном мире, неустанно подтверждал его трудом. Он ставил балеты в Санкт-Петербурге и Москве, танцы для русской и итальянской оперных трупп в столице, а также для придворных спектаклей, пытаясь добиться симфонизации танцевальной темы. В итоге — блестящий результат, обессмертивший его имя в истории русского балета. Вполне справедливым поэтому кажется высказывание обозревателя «Петербургской газеты», сделанное еще в начале эпохи Петипа: «Наш даровитый балетмейстер г-н Петипа не перестает удивлять нашу публику своими хореографическими произведениями. Поставленные им на нашу сцену балеты: Дочь фараона, Царь Кандавл, Дон Кихот, Трильби, Камарго, Бабочка и многие другие, такие произведения, которые немыслимы на театрах других европейских городов; невозможность постановки подобных балетов объясняется самой простой причиной: даровитых балетмейстеров в Европе, кроме г-на Петипа, в настоящее время нет, а потому любители хореографического искусства с нетерпением ждут нового произведения г-на Петипа…»[586].

Главные же достижения великого хореографа ждали пока своего часа.

Глава XXIV. Магический кристалл зажигается

Взыскательные любители балета с нетерпением ждали новых работ талантливого хореографа. Но не следует забывать, что М. Петипа, находясь на службе в дирекции императорских театров, не всегда был свободен в творчестве. Зачастую ему приходилось следовать моде и угождать вкусам ее законодателей — представителей того самого «бриллиантового ряда», которые порой не только диктовали темы будущих спектаклей, но и навязывали чиновникам и постановщику собственные сценарии, музыку, активно вмешивались в сценографию. Все это приводило к тому, что приходилось использовать банальные сюжеты, второсортную музыку, что влияло не лучшим образом на спектакль в целом.

Историк балета Л. Д. Блок[587], исследуя в книге «Классический танец: история и современность» ситуацию, сложившуюся в отечественном балете в 1850-е — 1870-е годы, утверждает, что в это время между идеалами ведущей художественной мысли и реальностью «балетного дня» образовалась настоящая пропасть: «Связь балета с искусством все слабеет, теряется и, наконец, отмирает. Балет остается жить в нездоровой атмосфере узкого кружка балетоманов и ставшей уже в эти времена равнодушной к подлинному искусству светской и иной подражающей публике». Обращаясь к личности Мариуса Петипа, автор признает, что он «пользуется славой, но театрально-обывательской». Впрочем, резюме, сделанное Л. Д. Блок, оставляет надежду на лучшее: «Поймет Петипа следующая эпоха, сумевшая посмотреть на балет более серьезно»[588].

Не подвергая сомнению выводы, сделанные автором исследования, которое считается специалистами фундаментальным в области отечественного балетоведения, отметим, что заслуги М. Петипа-хореографа даже в начальный период его творчества признавали не только русские критики и взыскательные любители балета, но и известные деятели зарубежной хореографии. Причем порой при значительных расхождениях во взглядах на эстетику балетного спектакля.

Один из ярких примеров тому — отношение к творчеству Мариуса Петипа известного датского балетмейстера Августа Бурнонвиля[589], приехавшего в 1874 году в Россию. Семидесятилетний мэтр был убежденным поборником романтического балета. Петипа же постепенно отходил от этого стиля и, находясь в процессе поисков, не мог пока противопоставить ему что-то действительно значительное. Стиль русского романтизма в балете, стиль будущих своих лучших творений — «Баядерки», «Спящей красавицы», «Раймонды» — сам хореограф «сквозь магический кристалл еще не ясно различал». Бурнонвиль же оценивал увиденное им на петербургской балетной сцене с позиций собственных достижений, овеянных заслуженной славой, но уходящих в прошлое.

20 апреля/2 мая 1874 года он открыто высказал свое мнение о современном ему состоянии балета в письме критику С. Н. Худекову, горячо осуждая «бесстыдство стиля, заимствованного у гротесковых итальянцев и нашедшего покровительство на упадочной сцене парижской Оперы». Называя его «капризом моды», старый мастер с огорчением обнаруживал этот стиль и в петербургских спектаклях. «Мне приходилось слышать, — подчеркивал он, — как бешено аплодировали гимнастическим экстравагантностям, не имеющим отношения ни к настоящему танцу, ни к искусству пластики и не оправданным ни ролью, ни действием балета». Далее, не называя прямо балет «Бабочка» в постановке М. Петипа, премьера которого состоялась 6 января 1874 года, Бурнонвиль практически ссылался именно на него в письме С. Н. Худекову: «Представьте себе принцессу, дочь всесильного владыки Индостана, найденную и возвращенную ко двору своего растроганного отца. Она танцует перед многочисленным сборищем народа и воинов и упоенно бросается не только в объятия своего возлюбленного, но и в объятия случайного танцовщика, который всячески крутит ее, кончая тем, что направляет ноги ее высочества в зенит».

В этом высказывании мэтра видно его расхождение с тогдашними взглядами парижских деятелей балета на задачи искусства Терпсихоры. Но, бросая камень в огород М. Петипа за его приверженность моде, Бурнонвиль не отказывает петербургскому хореографу в несомненном таланте и большом мастерстве. В письме Худекову он признает, что спектакли поставлены «с роскошью, не знающей равной ни в одном из театров Европы». И добавляет с обезоруживающей искренностью: «Я любуюсь, помимо великолепия декораций и богатства аксессуаров, вдохновением и изобретательностью фантазии, которые царят в действенных сценах и танцевальных композициях. Словом, я рад признать здесь подлинный творческий дар»[590].

Вскоре после возвращения на родину Бурнонвиль написал мемуары, содержащие перечень увиденных им в Санкт-Петербурге спектаклей. «Я видел „Бабочку“, „Дочь фараона“, „Дон Кихота“, „Эсмеральду“ и „Царя Кандавла“… — сообщал автор. — Я воздавал должное богатой фантазии в постановке, роскошным декорациям и превращениям, признавал значительные преимущества возможности использования персонала, состоящего из 200 с лишним молодых, красивых и способных артистов, не был слеп или равнодушен к огромной даровитости, особенно у отдельных артисток…»[591]. И все это — несмотря на то, что новые танцевальные формы и выразительные средства, предложенные Мариусом Петипа, вызывали у А. Бурнонвиля внутреннее сопротивление. Но он, как истинный профессионал, признавал творческий дар коллеги и восхищался им.

Именно этот дар небес, отмеченный великим датским хореографом, помогал Мариусу Петипа сказать свое слово в искусстве. Даже в спектаклях, создаваемых им в соответствии со вкусом представителей «бриллиантового ряда», постановщик стремился приумножить художественную выразительность форм хореографии. Он старался не только сохранить спектакли, вошедшие в золотой фонд мирового балета благодаря ярко выраженной драматической основе, но и создавать новые — с четко обозначенным конфликтом, сильными характерами героев. Начало поискам на этом пути положили «Царь Кандавл» и «Дон Кихот». Стремление к высокому драматизму оказалось столь сильным, что балетмейстер ставил перед собой и артистами все новые художественные задачи. И «магический кристалл» постепенно начал зажигаться, являя шедевры один за другим.

Вершиной Петипа в области танцевальной драмы стала «Баядерка», в основе которой — романтичная восточная легенда о несчастной любви баядерки и храброго воина (премьера прошла на петербургской сцене 23 января 1877 года). Однако этот балет имел предысторию, начало которой положил парижский спектакль «Сакунтала», созданный Люсьеном Петипа на музыку Э. Рейера[592], и впервые представленный вниманию публики 15 июля 1858 года в Гранд-Опера. Либретто, написанное Т. Готье, основывалось на одноименной драме древнеиндийского поэта Калидасы[593]. Впрочем, подступы к теме можно увидеть и раньше: в балладе И. Гете «Бог и баядера» (1797). Она стала поэтической обработкой индийской легенды, героиня которой — баядера (в другой транскрипции — баядерка): певица, танцовщица и к тому же публичная женщина. «Странствующему по земле божеству в облике человека, испытывающему людей, чтобы узнать их истинную ценность, встретилась баядера, сила любви которой оказалась столь искренней и глубокой, что смыла с нее печать постыдного ремесла. Бог вознаградил ее тем, что взял к себе, в свои чертоги»[594].

Если сравнить сюжетную линию драмы Калидасы и парижской постановки балета «Сакунтала», то невольно напрашивается вывод, что в сценарии Т. Готье использованы некоторые мотивы баллады И. Гете. Погибшая Сакунтала воскресает по воле богов, как только к царю Душманту возвращается память. (Царь лишился ее по воле злого отшельника Дурвазаса.) В сценарии балета содержится несколько эпизодов, использованных впоследствии М. Петипа в «Баядерке». К ним относится, например, сцена объяснения соперниц — Сакунталы и царицы Гамзатти, жены влюбленного в баядерку царя Душманты, а также приказ Гамзатти уничтожить Сакунталу.

Но есть между парижским спектаклем, считающимся непосредственным предшественником «Баядерки», и русской версией принципиальная разница. Прежде всего в финале двух постановок: в «Сакунтале» он благополучный, а в «Баядерке» — драматичный. В постановке Люсьена Петипа, как и в литературном первоисточнике, любовь и счастье торжествуют. В «Баядерке» же все по-другому: сначала гибнет Никия, а потом и все остальные персонажи, присутствующие на свадьбе Солора и Гамзатти. Что касается Солора, то гнев богов, настигший его, представляется обоснованным: он нарушил клятву в вечной любви, данную им Никии. Тем самым восстанавливается попранная справедливость. Именно поэтому в спектакле, поставленном Мариусом Петипа, нет безысходности: искренняя любовь Никии и связанное с нею духовное начало не исчезают бесследно, а получают новую жизнь в прекрасном и возвышенном мире «теней», свободном от мирской суеты. Так мир «теней» становится в «Баядерке» мерилом нравственных ценностей.

Согласно утверждению историка театра Ю. И. Слонимского, «М. Петипа видел постановку брата во время наездов в Париж, имел возможность познакомиться со сценарием Готье, с изобразительными материалами, использованными Люсьеном. Знал парижский спектакль и С. Н. Худеков: после смерти либреттиста А. Сен-Жоржа… он стал советчиком балетмейстера в разработке сценария, а в „Баядерке“ даже считал себя фактически соавтором Петипа»[595].

Это утверждение верно лишь отчасти. С. Н. Худеков, один из «просвещенных балетоманов» Санкт-Петербурга, издатель «Петербургской газеты», в которой достаточно много внимания уделялось балетным новостям, действительно сочинил отдельные второстепенные сцены для некоторых балетов М. Петипа. О том, что его соавторство было не таким уж важным, свидетельствует полемика балетмейстера и критика, развернувшаяся на страницах «Петербургской газеты» в 1900 году, когда, после шестнадцатилетнего перерыва, «Баядерка» была возобновлена в театре.

В письме в редакцию М. Петипа сообщал: «Для восстановления истины заявляю, что сюжет балета „Баядерка“ принадлежит всецело мне. При составлении программы я читал таковую г. Худекову, и последний дал мне совет относительно одной сцены 4-го акта 7-й картины»[596]. В редакционном комментарии говорилось, что С. Н. Худеков оставляет без ответа письмо М. Петипа «только из уважения к 89-летнему возрасту почтенного балетмейстера». Однако уважение это не было столь уж явным, поскольку тут же указывалось: «…г-н Худеков готов признать, что не только „Баядерка“, но и „Юрий Милославский“ написаны г. Петипа». Бестактно сравнив балетмейстера с гоголевским Хлестаковым, редактор газеты поместил в следующем номере пасквиль «Whist’a» (Ф. Ф. Трозинера), в котором грубо высмеивался старый мастер. Прав при этом был постановщик. В то время, когда балет «Баядерка» появился в репертуаре театра, во многих изданиях, в том числе и в самой «Петербургской газете», именно М. Петипа значился единственным автором сценария[597].

Все это так, но есть одна деталь, которая все-таки заставляет усомниться в безоговорочном авторстве М. Петипа-сценариста. Первые две картины «Баядерки» были очень похожи на развитие действия в «Сакунтале». Причем не только завязкой сюжета и именами ряда действующих лиц, но и сценографией, и даже характером некоторых танцев. На одной из старинных гравюр, опубликованных в книге А. Геста, изображена сцена из первого акта «Сакунталы»[598], имеющего много общего с первой картиной «Баядерки». Богатая растительность джунглей расступается, открывая взору зрителей храм с занавешенным входом. В глубине сцены виден священный источник. Окруженная танцовщицами, запечатлена в движении исполнительница главной роли: склоняясь в третьем арабеске[599], она молитвенно подняла руку к небу. Это движение и в наши дни является основой танца героини в первой картине «Баядерки».

Как и герои «Сакунталы», Никия и воин Солор в постановке М. Петипа встречались в лесу у храма. Но дальнейшее действие, по воле хореографа, усложнялось и значительно отличалось от того, что было представлено в «Сакунтале».

На роль главной героини, Никии, М. Петипа назначил Екатерину Вазем. В мемуарах он называет ее «артисткой поистине замечательной», что не мешало возникновению между ними стычек. Об одной из них она вспоминает как о «целом инциденте». В третьей картине героиня исполняет танец с корзиной цветов в сравнительно медленном темпе. «Для этого номера, — объясняет Вазем, — мне сшили восточный костюм с шальварами и браслетами на ногах. Петипа составил этот танец из так называемых кабриолей[600]. Я ему заметила, что такие танцы здесь не ко двору, так как они совершенно не согласуются с музыкой и с костюмом. Какие, в самом деле, кабриоли можно делать в широких штанах? Балетмейстер по обыкновению заспорил. Он считал, что я перечу ему из упрямства».

Спор затянулся, но в итоге постановщик и балерина договорились, что танец Никии «будет состоять из плавных движений, пластических поз и будет носить характер драматической сцены, как бы хореографического монолога, обращенного баядеркой к ее возлюбленному Солору».

Так в эффектном зрелище, украшенном множеством экзотических танцев, появилась доминанта — трагическая линия судьбы баядерки. Видимо, это было веяние времени: создавать характеры женщин нежных, гордых и смелых, отстаивающих свое достоинство. Причем не только в балете, но и на драматической сцене. В 1870-е годы в Малом театре взошла звезда юной Марии Ермоловой[601], ставшей одной из выдающихся русских актрис. Она играла Катерину в «Грозе» А. Н. Островского[602], Луизу в «Коварстве и любви» Ф. Шиллера[603], Эмилию Галотти в одноименной драме Г. Лессинга[604]. 7 марта 1876 года, всего за несколько месяцев до премьеры «Баядерки» М. Петипа, она в свой бенефис исполнила роль Лауренсии в «Овечьем источнике» Лопе де Вега[605], что стало крупным общественным событием.

Творческие идеи, реализованные на драматической сцене, способствовали расцвету и русского программного симфонизма. Ярким примером стало создание в 1876 году П. И. Чайковским[606] симфонической поэмы «Франческа да Римини», в которой с трагической силой раскрылась страдающая, мятежная женская душа. Симфонизм, передающий в совершенных формах жизнь человеческого духа, захватил и М. Петипа, чья жизнь с ранних лет была тесно связана с музыкой. Несомненно, новые веяния нашли отражение в его «Баядерке». Этот балет стал выдающимся примером слияния драматического и лирического начал в спектакле.

Драматической кульминацией действия стал танец Никии со змеей. К нему М. Петипа подходил постепенно, как бы исподволь. Будучи выдающимся режиссером пантомимного действия, он включил в первый акт незабываемую пантомиму-речитатив двух соперниц — Никии и Гамзатти, — а второй открыл праздничным дивертисментом. В торжественном шествии его участников выделялись паланкин царя Дугманты и носилки царевны Гамзатти, а за ними следовал огромный бутафорский слон с восседающим на нем Солором. Начинались танцы — медленные и огненные, в которых приняли участие артисты кордебалета и солисты. Центральным же моментом дивертисмента явилось pas de deux, исполненное Гамзатти (М. Н. Горшенкова) и первым классическим танцовщиком труппы Большого театра П. А. Гердтом. За ним следовал веселый ману (танец с кувшином), во время которого девушка с кувшином на голове дразнила двух крошечных девочек, просивших у нее воды. Сложная конструкция из самых разных танцев завершалась общей кодой, в которой, по мнению В. М. Красовской, «как в огромном калейдоскопе, сливались и рассыпались краски дивертисментной сюиты. Такой финал был безошибочно рассчитан на аплодисменты, после которых возникала столь же расчетливо предвиденная пауза»[607].

Неожиданно в нее врывалась музыкальная тема баядерки. Благодаря безошибочно найденному в действии месту простенький жалобный мотив сродни цыганскому, созданный Л. Минкусом, внезапно обретал трагическое звучание. Прерванная праздничным дивертисментом драматическая коллизия вновь выдвигалась на первый план. На сцене появлялась Никия и направлялась к сидевшим на авансцене Дугманте, Гамзатти и Солору. Пройдя половину пути, она останавливалась и, в упор глядя на изменника, сбрасывала покрывало.

Танец баядерки начинался с медленных, плавных движений. Она раскачивалась, словно гибкое дерево, все время глядя на Солора. Постепенно Никия сникала, чтобы в новом порыве страсти повторить всю танцевальную фразу, но теперь уже обращаясь к притихшей праздничной толпе. В какой-то момент Солор отвернулся к Гамзатти, и героиня решила убежать. Но в этот миг ей передали корзину с цветами, будто бы подарок от бывшего возлюбленного. Тональность танца баядерки становилась более мажорной, темп нарастал. Сжимая корзину в руках, она стремительно вращалась в арабеске, пока не останавливалась, умиротворенная действом. Прижимала цветы к груди и тут же отбрасывала их, ужаленная змеей.

Брамин протягивал Никии противоядие, но она отвергала его и оставалась одна в центре сцены, окруженная расступившейся толпой. Прижав руку к сердцу, баядерка выпрямлялась — и падала навзничь. Но даже смерть не могла зачеркнуть победу героини над подлостью, коварством и трусостью предавшего ее возлюбленного.

Следующий акт «Баядерки» стал одним из наивысших достижений М. Петипа-постановщика. Томящемуся от раскаяния Солору являлась среди других теней и тень Никии. Действие словно прекращалось, уступая место чувствам и лирическим обобщениям. Танец сливался с музыкой в единое целое, передавая эмоциональное состояние героев.

Его отображали и декорации, составлявшие контраст с предыдущим актом. В отличие от первоначальных — ярких, с буйной растительностью и пышной архитектурой, — они были намеренно однообразными. На фоне тусклого неба громоздились скалы, создавая мрачную, гнетущую атмосферу. Высоко над сценой, словно возникнув из воздуха, появлялись одна за другой тридцать две танцовщицы-тени, одетые в традиционные белые пачки, с прозрачными белыми шарфами, спускающимися с головы и прикрепленными к запястьям. В многократно повторяющемся арабеске длилось мерное шествие теней, постепенно заполнявших сцену. У зрителей создавалось впечатление, что это облака, клубящиеся у горных вершин.

Звучала просветленно-печальная тема, контрастирующая с трагическим финалом предыдущего акта. И на фоне умиротворяющего напева начинался танец солисток, состоящий из трех вариаций. Перемежаясь с ними, виртуозный танец балерины казался тревожной и страстной, печальной и нежной зримой музыкой. Тень Никии, лишенная даже самой малой «реальности», олицетворяла переживания Солора, вызванные укорами совести и тоской об утраченной любви. Лицо танцовщицы оставалось бесстрастным, малейшие оттенки чувств передавало тело. Этот танец, чередующий прямые, четкие линии с округлыми вращениями и стремительным полетом, венчал и утверждал весь замысел хореографа. Именно тень Никии вставала между Солором и его невестой, внося трагические ноты в роскошное свадебное празднество.

Балет «Баядерка» стал одной из вершин творчества М. Петипа во многом благодаря единству драмы и проникновенной танцевальной лирики. Он оказался непревзойденным как для самого балетмейстера, так и для его последователей. Произошло это благодаря таланту постановщика. Е. Вазем вспоминала о том неизгладимом впечатлении, какое балет произвел на зрителей, подчеркивая, что они «много аплодировали картине „царство теней“, вообще очень удавшейся Петипа. Здесь все группы и танцы были насыщены поэзией. Рисунки групп балетмейстер заимствовал с иллюстраций Г. Доре к раю из „Божественной комедии“ Данте. Шумный успех выпал на долю вариации с вуалью под соло скрипки Ауэра[608]. Состав главных исполнителей был во всех отношениях удачный: Л. Иванов — Солор, Гольц — Великий брамин, Иогансон — Раджа, Горшенкова — его дочь, Гердт — в классике, Радина, Кшесинский и Пишо в индусской пляске весьма содействовали успеху „Баядерки“, для которого немало постарались и художники Вагнер, Андреев, Шишков, Бочаров, а в особенности Роллер, отличившийся и как машинист мастерским устройством разрушения дворца в конце балета»[609].

Знаменателен тот факт, что в год постановки «Баядерки» исполнилось тридцать лет службы М. И. Петипа в дирекции императорских театров, а если смотреть шире — его подвижнического служения русскому балету. И хотя он по-прежнему плохо знал русский язык, общался лишь с театральными деятелями, балетоманами и представителями прессы, этот удивительный француз, ставший отцом русского классического балета, был подлинным художником, делавшим значительные находки, вписавшие его имя в историю хореографического искусства навечно.

Одна из этих находок — синтез драмы и музыки в практике балета. Именно в этом направлении и развивалась отныне вся его творческая деятельность.

Глава XXV. Поиски новых путей

Живя много лет в России, Мариус Иванович Петипа не испытывал особого интереса к общественно-политической жизни своей второй Родины, предпочитая существовать в замкнутом мире театра. Однако целиком и полностью жить в башне из слоновой кости тоже не удавалось. На запросы времени приходилось реагировать и хореографу — разумеется, своим искусством. Так, Русско-турецкая война 1877–1878 годов, приведшая к освобождению южных славян, способствовала тому, что славянская тематика стала приобретать все более важное значение в жизни русского общества.

Еще в 1870 году Петипа собирался поставить славянский балет «Млада» на музыку А. Н. Серова[610]. В ноябре композитор заключил контракт с дирекцией императорских театров, и по поручению балетмейстера ему отправили записку следующего содержания: «Так как господин Петипа приступает к репетициям балета, совершенно необходимо, чтобы композитор присутствовал на них для купюр, реприз и переделок, так же как для изменения вариаций, которые могут не подойти первой танцовщице. Господин Серов должен присутствовать на первых репетициях, чтобы хорошо объяснить характер своей музыки. Если господин Петипа заметит, что для улучшения работы совершенно необходимы купюры, господин Серов не должен ему препятствовать. Господин Петипа покорно просит господина Серова сочинять музыку мелодическую, так как это наиболее важное условие для постановки танцев»[611].

Но смерть Серова в начале 1871 года перечеркнула эти планы. Лишь через несколько лет М. И. Петипа создал балет в четырех действиях «Роксана, краса Черногории» на музыку Л. Минкуса. Премьера состоялась 29 января 1878 года в Большом театре. Славянская тема была воспринята зрителями на ура! Восторг подогрел и выбор исполнительницы главной роли — Евгении Соколовой, в чей бенефис спектакль был впервые представлен публике. Екатерина Вазем отзывалась о ней как о «хорошей, мягкой, очень грациозной и пластичной танцовщице»[612]. Поэтому неудивительно, что Е. Соколова стала одной из любимых танцовщиц Петипа, — для нее он поставил несколько балетов.

Сюжет новой постановки, разработанный С. Н. Худековым и М. И. Петипа, основывался на черногорских преданиях о вилах. Кто они? Энциклопедия «Мифы народов мира» так определяет их в южнославянской мифологии: это «женские духи, очаровательные девушки с распущенными волосами и крыльями, одеты в волшебные платья: кто отнимал у них платье, тому они и подчинялись. Вилы могли летать, как птицы, обитали в горах. Они владели колодцами и озерами и обладали способностью „запирать“ воды. Культ вил и их связь с колодцами известны по болгарским источникам с XIII века. Если отнять у вил крылья, они теряют способность летать и становятся простыми женщинами. Ноги у них козьи, лошадиные или ослиные. Вилы закрывают их длинной белой одеждой. К людям, особенно к мужчинам, вилы относятся дружелюбно, помогают обиженным и сиротам. Если разгневать вилу, она может жестоко наказать, даже убить одним своим взглядом. Вилы умеют лечить, могут предсказывать смерть, но и сами они не бессмертны»[613].

Действие балета, как это следует из названия, происходит в одной из балканских стран — Черногории. Главная героиня — сирота Роксана, не ведающая о своей двойной сущности: днем она — обычная девушка, а ночью превращается в вилу. Объясняется это тем, что ее мать была злой колдуньей. Она прокляла свою дочь, и та не может обнять смертного и войти в церковь. В Роксану влюблены два парня: христианин Янко (П. Гердт) и мусульманин Радивой (Ф. Кшесинский). Правда, она никому не отвечает взаимностью. Оскорбленный холодностью девушки, Радивой старается отомстить: обвиняет ее в засухе и неурожае. Янко же стремится освободить любимую от злых чар ее матери.

Ночью, на шабаше вил, Рокасану объявляют их царицей. Оба соперника, присутствуя при этом, вступают в схватку. Победа достается христианину, сумевшему столкнуть Радивоя в пропасть. Но радость Янко преждевременна: вилы начинают его преследовать с явно недобрыми намерениями. Спасают парня лишь первые лучи солнца. Роксана, бывшая ночью вилой, не узнает его. Обернувшись же обычной девушкой, она умоляет поклонника помочь ей. Вместе они отправляются к могиле матери Роксаны, где Янко убивает бабочку-вампира, в которой пребывал злой дух колдуньи. Девушка, таким образом, освобождается от злых чар и входит в церковь, где возносит благодарственную молитву. Спектакль заканчивается свадьбой Роксаны и Янко.

Как видно из либретто, в новом балете соседствовали два мира: реальный и фантастический. Это давало возможность балетмейстеру поставить как характерные танцы, отражавшие мир черногорцев, так и классические, в которых царили вилы. Насколько М. Петипа справился со стоявшей перед ним задачей, можно судить по отклику обозревателя «Петербургской газеты»: «…когда нам приходится любоваться новым хореографическим произведением на сцене Большого театра, нам одновременно приходится и удивляться неистощимому запасу фантазии г. Петипа, мастерству его в группировке, новизне танцев и умению его придать своеобразность характера, всегда соответственный данной местности, где происходит действие балета. Благодаря этим свойствам таланта любимого публикой балетмейстера все его балеты смотрятся без утомления и с полным удовольствием»[614].

Музыку к балету «Роксана, краса Черногории» написал Л. Минкус, чье сотрудничество с М. Петипа началось в 1869 году с «Дон Кихота» и продолжалось долгие годы. Из 16 созданных совместно балетов «славянский» стал пятым в списке. В упоминаемом обозрении «Петербургской газеты» новая работа композитора была оценена весьма высоко: «Музыка г. Минкуса в общем производит самое приятное впечатление. В балете встречаются совершенно новые мелодии, дышащие свежестью и показывающие, что талант г. Минкуса не только не иссяк, но и находится в полном блеске своего развития»[615].

Над оформлением спектакля работали несколько художников: Михаил Бочаров — мастер пейзажной живописи (1-я и 4-я картины), Генрих Вагнер (3-я картина), чьи декорации были написаны «мастерскою кистью»[616], и Матвей Шишков, в ведении которого находилось создание интерьеров (2-я картина).

Первое появление героини, Роксаны, было пантомимным и выражало ее фантастическую сущность. Девушка в образе вилы возвращалась после ночного шабаша в сопровождении красной бабочки — тени ее умершей матери-колдуньи, наславшей заклятье на дочь. Свидетелем ее превращения с наступления утра в девушку стал Радивой, пожелавший обратить увиденное себе во благо. Тем временем к дому Роксаны приходят поселяне, ее подруга Зоя (Мария Петипа, дочь балетмейстера), а также Янко с букетом цветов. Их взаимоотношениям посвящен «Орлиный танец» — первая танцевальная характеристика героев. Вслед за ним — «Черногорские игры», «Горо», «Песня любви», «Танцы вил», «Горные звуки», «Равиола», «Черногорский танец», «Коло» и многие другие. Практически все номера, поставленные М. Петипа, очень понравились рецензентам. Обозреватель «Петербургского листка» отмечал, что «танцы характерные почти все прекрасны»[617], а критик «Петербургской газеты» подчеркивал, что исполнение их сопровождалось бурными овациями: «характерные танцы черногорцев: коло, горо, равиола и другие вызвали громы рукоплесканий»[618].

Восторгалась новым балетом и публика. Как отмечал рецензент «Новостей», «…бенефициантку принимали радушно и горячо — цветов, букетов и корзин поднесли ей целый сад. Вызывая виновницу торжества, публика не забыла и своего любимца, высокодаровитого балетмейстера, г. Петипа, который выходил несколько раз с г-жой Соколовой; самые дружные и горячие аплодисменты были наградой достойному поэту-художнику»[619].

Среди молодых дарований, обучавшихся у Мариуса Ивановича Петипа, развивался и яркий талант его дочери Марии. Она дебютировала на сцене Большого театра за три года до премьеры балета «Роксана, краса Черногории», в бенефис знаменитого танцовщика П. А. Гердта. О том, что ее дебют был успешным, сообщал корреспондент «Петербургской газеты»: «Артистке этой едва минуло семнадцать лет… Ввиду молодости начинающей артистки, у которой техника искусства не может еще находиться в полной степени развития, наш талантливый балетмейстер обратил преимущественное внимание на постановку корпуса и движения рук своей красавицы-дочери. Цель его была вполне достигнута. Мария Петипа в исполненных ею танцах в балете Голубая георгина производит на любителей изящного вполне обаятельное и чарующее впечатление; движения ее плавны, грациозны; исполняемые ею группы пластичны настолько, что они невольно обвораживают зрителя, перенося его в идеальный мир поэзии, долженствующий составлять один из главных элементов хореографического искусства. Оставаясь на этой почве, г-жа Мария Петипа, благодаря своеобразному оттенку своего таланта будет бесспорно занимать видное место в балете…»[620].

А вот взгляд Веры[621], дочери Мариуса Ивановича от второго брака, на дебют ее старшей сестры Марии: «Она обучалась танцам у отца и дебютировала в балете „Голубая георгина“. Моя мать рассказывала, что как только Мария появилась на сцене, ее красота вызвала общий взрыв восхищения в зрительном зале. Танцы Марии, впрочем, вызывали критические замечания со стороны строгих хранителей законов балетной классики. Она вносила в хореографический рисунок индивидуальные движения, которые не укладывались в установленный комплекс. Когда моя мать вернулась со спектакля домой, она ждала отца, как строгого судью: отец вошел, она еще ничего не успела спросить, как услыхала от него: „Mais elle est si belle“[622].

Исключительное сценическое обаяние, как и ее наружность и дарование, обеспечивали Марии постоянный успех, завоевывали самых равнодушных и хладнокровных зрителей…»[623].

В балете своего отца «Роксана, краса Черногории» Мария Петипа, уже имея исполнительский опыт, вновь блеснула талантом, исполнив важную роль подруги героини. С тех пор она успешно выступала во многих постановках Петипа, на три десятилетия заняв на петербургской сцене положение ведущей характерной танцовщицы.

За неполных два года, в течение которых были созданы два больших «славянских» балета — «Роксана, краса Черногории» и «Млада», — мастер поставил и фантастическое представление в трех действиях, пяти картинах — «Дочь снегов», — и комический фарс в одном действии «Фризак-цирюльник, или Двойная свадьба».

Появился на петербургской сцене и «северный» балет, созданный по норвежской легенде, премьера которого состоялась 7 января 1879 года. По мнению А. Волынского[624], он представлял собой «плоский рассказ, в отдельные моменты которого вставлены танцы»[625]. Осмеивал балет не только этот критик. Обозреватель газеты «Голос» не отставал от него: «Сюжет фантастического балета прозрачен, как лед, который играет в нем большую роль»[626].

О чем же он? Действие происходило в порту небольшого норвежского города, воссозданного на сцене художником М. Шишковым. Зубчатые стены старой башни, казалось, подходили к самой кромке моря. В гавани стояло множество кораблей, один из которых готовили к снятию с якоря. А поблизости, на торговой площади, шумела ярмарка. Живописную толпу составляли одетые в красочные костюмы (художник А. И. Шарлемань) торговцы, фокусники, бродячие артисты, горожане. Яркими пятнами выделялись наряды цыган, в какой-то миг пустившихся в пляс в зажигательном «Танце цыган севера». Затем последовали жанровые сцены: матросы прощались со своими женами и подругами, кто-то отправлялся кутить, кто-то передавал деньги жене. Старый боцман рассказывал молодому матросу, как «трудно расставаться с семьей… может быть, навсегда»[627]. Но тут появлялся один из его сыновей, одетый юнгой. Он поступал во флот, чтобы всюду следовать за отцом. Эту роль исполняла юная Мария Петипа, движения которой, по мнению критика «Русского мира», «удовлетворяли самым строгим требованиям с пластической точки зрения»[628]. Успешно исполнила она и «Танец с кубком», которому в первом акте, по уверению ряда рецензентов, «принадлежала пальма первенства»[629].

После «Норвежского танца», исполненного женихом (Л. Иванов) и невестой (А. Кеммерер), следовал второй цыганский танец, названный в афише «Парным». В нем солировали Л. Радина и Ф. Кшесинский. Играли сцену гадания. На эскизе костюма солистки, созданном А. Шарлеманем, была изображена цыганка, со страхом смотрящая на разложенные карты. Они сулили гибель кораблю. Грядущее бедствие подтверждала и минорная тональность музыки. Но постепенно ее сменял мажор, вихрем вздымавший танцовщиков. По мнению обозревателя «Петербургской газеты», в этом танце Ф. Кшесинский «продемонстрировал цыганскую удаль»[630], а Л. Радина «выказала столько живости, огня, страсти и неподражаемой пластической грации»[631], что их пляска была «повторена среди грома рукоплескания»[632].

После прощания капитана (П. Гердт) с невестой судно, провожаемое громадной толпой, отчаливало от берега. Во втором акте оно оказывалось в ледяной пустыне среди громадных торосов. По замыслу художника Г. Вагнера, вся сцена была выдержана в бело-голубых тонах, которые резко контрастировали с пестротой и яркостью красок первого акта. Внезапно на одной из ледяных гор возникала грозная фигура Гения холода (Н. Гольц), «короля Лира петербургской балетной сцены»[633], с массивным трезубцем в руках и ниспадающим с плеч длинным плащом, призвавшего свое воинство — духов льда.

Изображавшие их воспитанники Театрального училища по воле А. Шарлеманя были одеты в короткие голубые и розовые туники, сандалии с высокой перевязью и серебряные шлемы. Блестящие налокотники придавали сходство с костюмами античных воинов, а в руках «ледяные духи» держали топорики и мечи. По замыслу постановщика, металлические составляющие костюмов должны были усилить общий эффект, сверкая в лучах прожекторов. Но электричество провели в Большом театре лишь за три месяца до премьеры балета[634], и световая служба с поставленной задачей справилась плохо: лучи прожекторов порой были направлены вовсе не туда, куда было задумано, что вызвало нарекание критики: «от электричества оставалось желать многого»[635].

После грациозного исполнения танца «ледяных духов» на сцене появлялись капитан и матросы: они взбирались на скалы, пытаясь рассмотреть в снежной пустыне хоть что-то живое, но встречали лишь фантастические создания. На вершине скалы капитану представало видение Дочери снегов (Е. Вазем), эффектно слетавшей на сцену. Моряк, очарованный ее красотой, застывал на месте. Танец снежинок, адажио героев, вариации солисток и завершающая кода — все это, по замыслу балетмейстера, способствовало тому, что капитан находил в себе силы сбросить наваждение и, сев в лодку, возвращался на корабль.

И все же он не мог забыть Дочь снегов, переходил из реального мира в мир грез. Чувствуя, что обречен, он решал пожертвовать жизнью во имя спасения экипажа. Прощался с товарищами и, окончательно уходя в мир наваждений, клялся Дочери снегов в вечной любви. Даже возникшее на мгновение видение его невесты не могло вернуть беднягу в реальность.

Новый балет Мариуса Петипа стал эффектным зрелищем. Пантомима, воплощая психологическую характеристику действующих лиц, чередовалась с разнообразными танцами, которым принадлежала ведущая роль. «Дочь снегов» стала одним из спектаклей, в котором, по мнению В. М. Красовской, балетмейстер «искал пути лирических обобщений, добивался своего рода симфонизации танцевальной темы»[636]. Утверждение известного историка балета подтверждало мысль современника балетмейстера, К. Скальковского, о зарождении нового типа хореографического спектакля, ставшего «симфонией, разыгранной ногами»[637].

14 февраля 1879 года в дирекцию императорских театров поступила просьба о назначении «по примеру прошлого года бенефиса в пользу кордебалетных танцовщиков и танцовщиц здешней балетной труппы»[638]. Ответ на прошение оказался положительным. Балетмейстеру необходимо было в кратчайшие сроки создать такой спектакль, который повысил бы интерес широкой публики к балетному театру (в это время представления часто проходили при полупустом зале). Менее чем через месяц в Контору поступил список исполнителей нового комического балета. Как свидетельствует А. Плещеев, «деятельный балетмейстер [уже] сочинил комический фарс»[639], премьера которого состоялась 11 марта 1879 года.

Что же это за балет-фарс, созданный Мариусом Петипа в не характерном для него жанре? В его больших работах неоднократно встречаются комические сценки, эпизоды народного веселья, включающие «два типа праздников…: бытовые, жанровые и праздники романтические — балетные „сны“»[640]. Таким образом, «фарсовые» возможности балетмейстера воплощались в отдельных сценах, но не в постановках в целом. И вот — «Фризак-цирюльник, или Двойная свадьба»…

Сюжет этого комического фарса в одном действии перекликался с «Дон Кихотом», однако действие происходило во Франции, недалеко от Парижа. В главную героиню, Викторину, влюблены двое — молодой моряк Лавирон, напоминающий Базиля, и пожилой цирюльник Фризак, чем-то похожий на Гамаша. Отец девушки, трактирщик Дюшон, мечтал отдать дочь замуж за состоятельного жениха — в данном случае за Фризака. Избавлению от этого назойливого ухажера и были посвящены забавные интриги Викторины и Лавирона.

Сборную музыку балета аранжировал Л. Минкус, а декорации вполне могли быть позаимствованы из других постановок: имя художника, оформлявшего спектакль, на афише не указано. Бóльшая часть костюмов артистов была взята из подбора. Словом, дирекция императорских театров на этот спектакль особо не потратилась.

На премьере главные роли исполняли молодые солисты: Варвара Никитина и Платон Карсавин. Неудачника Фризака играл один из лучших мимических артистов столичной сцены Николай Троицкий.

Спектакль, открывающийся пантомимным эпизодом, заканчивался дивертисментом, в котором большинство номеров было отдано кордебалету, в чей бенефис и прошла премьера «Фризака». Завершал его веселый галоп, «исполненный танцовщиками и танцовщицами, — по мнению обозревателя „Петербургской газеты“, — со страстной энергией и удивительным совершенством». Именно он имел «наибольший успех»[641].

Этот балет-фарс понравился как публике, так и критикам. Танцы «публика принимала с живейшим восторгом и заставляла повторять, и в конце единодушно вызывали автора в шумных и продолжительных рукоплесканиях»[642]. Особенно была отмечена Варвара Никитина, «прекрасная солистка, образец легкости и изящества, добросовестно занимающаяся своим искусством»[643].

Этот балет М. Петипа был удостоен и «Высочайшего внимания». На премьере присутствовал великий князь Алексей Александрович — сын императора Александра II. Вслед за ним представление посетили еще несколько членов императорской фамилии.

История создания второго «славянского» балета Мариуса Ивановича Петипа — «Млады» — оказалась весьма запутанной. Началась она в 1869 году. В то время автор сценария и директор императорских театров С. А. Гедеонов хотел поставить одноименную оперу-балет, пригласив для работы над нею нескольких известных русских композиторов. Их тандем не сложился, и в итоге контракт заключили с Александром Серовым, а постановку поручили Мариусу Петипа. Начались репетиции, но композитор умер, и сценарий пришлось положить под сукно.

Но Петипа, всегда приступавший к работе с четким планом будущего спектакля, включавшим, как правило, танцевальные наброски, не растерялся. Наработанный материал он с успехом использовал в «Баядерке», сценарий которой был похож на сюжетную линию «Млады».

Прошло несколько лет, закончилась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, и сценарий С. А. Гедеонова вновь оказался актуальным. М. Петипа, успешно поставившему «Роксану, красу Черногории», вновь поручили работу над «Младой». В итоге он сочинил фантастический балет в четырех действиях, девяти картинах. Музыку к нему написал Л. Минкус.

Сложно сказать, почему даже у очень талантливых людей случаются порой творческие неудачи. И это был как раз такой случай: успех «Баядерки» с его прекрасной картиной «теней», позаимствованной как раз из первой «Млады», затмил новый балет М. Петипа. Возможно, в его провале был повинен, как отмечали многие критики, сценарий с весьма запутанным сюжетом, составлявшим мешанину из настоящего и прошлого, которая выглядела бессмысленно. Балетмейстер пытался спасти спектакль, то и дело внося поправки в его танцевальную часть. Но — увы! — это не помогло, и спектакль продержался в репертуаре всего лишь сезон. Спустя два года была сделана попытка его реанимировать, но она вновь оказалась неудачной.

Казалось бы, о постановке «Млады» следовало забыть. Но нет. В 1892 году прошла премьера ее очередной постановки — на этот раз оперы-балета Н. А. Римского-Корсакова[644]. М. Петипа в ней участия не принимал. Он тяжело переживал личное горе — смерть дочери Евгении. По утверждению ее сестры Веры, отец находил девочку «очень способной… Пережитые им страдания вызвали у него нервное заболевание. После потери дочери, которую он очень любил и на которую возлагал большие надежды, он прекратил занятия со своими детьми, уничтожил домашнюю сцену, как скорбное напоминание…»[645]. Над балетной частью «Млады» Н. А. Римского-Корсакова работали Л. И. Иванов[646] и Э. Ц. Чекетти[647]. Но это не помогло: критики в очередной раз негативно отозвались о спектакле.

Здесь бы и поставить точку в истории с несчастливой «Младой». Но Петипа решил иначе, и вновь обратился к сценарию С. А. Гедеонова в 1896 году, ничуть его не изменив, несмотря на явную эклектику и громоздкие пропорции.

В чем же причина такой привязанности опытного балетмейстера к опусу уже ушедшего в мир иной экс-директора императорских театров? Представляется, что с его помощью Мариус Иванович пытался решить проблему многоактного «большого» спектакля. Само время бросило театральным деятелям новый вызов: удовлетворить потребность в грандиозной зрелищности. И Петипа упорно искал те динамические законы, которые, по утверждению балетоведа Ю. Ю. Яковлевой, «позволили бы „большому спектаклю“ преодолеть дистанцию в 3,5–4 часа без ущерба для публики. В романтической оппозиции земного и фантастического хореограф нашел наиболее удобную схему для будущей танцевальной конструкции. Схему, способную выдержать бремя многоактной громады». Именно она давала возможность использовать разные выразительные средства. «Земной мир изображался характерным танцем… Фантастический — чисто классическим танцем или же — коль речь заходила о нечистой силе… гротеском. Эти массивы сталкивались, контрастно сопоставлялись, переливались друг в друга. Так воздвигалось здание спектакля»[648], позволявшее увлекать зрителей, удерживать их внимание.

Успех пришел к «Младе» в 1896 году, спустя почти двадцать лет усилий. Творческие поиски балетмейстера привели его к созданию спектакля нового типа — одноактного. Впоследствии идея будет подхвачена и успешно реализована С. П. Дягилевым[649] в рамках его балетно-оперной антрепризы «Русский балет Дягилева».

…Пока же, в 1880 году, Мариус Иванович Петипа работал преимущественно над «большими» спектаклями. В мемуарах он вспоминал, что одно из представлений посетил император Александр II. Во время антракта он рассказал кому-то из приближенных, что еще в детстве видел прелестный балет «Дева Дуная» с участием знаменитой Марии Тальони. Директор императорских театров барон К. К. Кистер, находившийся в соседней ложе, услышал это, тут же поспешил на сцену и, позвав Петипа, пересказал ему слова его величества. И добавил:

— Я хочу сделать государю приятный сюрприз и поставить «Деву Дуная».

Мариус Иванович поддержал его:

— Превосходная мысль, ваше превосходительство.

— Знаете вы этот балет, г-н Петипа?

— Видеть не видел, ваше превосходительство, но много о нем слышал.

— Так я попрошу Вас завтра же с утра быть у меня в конторе, мы все это обсудим.

На следующий день балетмейстер пришел к директору и рассказал ему, как видит предстоящую постановку, подчеркнув, что для ее осуществления понадобятся новые костюмы и декорации.

Но известный своей прижимистостью барон К. К. Кистер решил обойтись без больших трат, настаивая на том, что можно использовать и старые, освежив их. Петипа попробовал возразить, взывая к благоразумию директора. Ведь только роскошь постановки может произвести благоприятное впечатление на императора. Но барон был непреклонен:

— Нет, нужно быть экономным.

Петипа счел своим долгом предупредить его напоследок:

— Смотрите, ваше превосходительство, как бы государь не прогневался.

Но тот лишь махнул рукой, давая понять об окончании беседы:

— Прошу Вас, г-н Петипа, завтра же прислать мне список декораций и указать все, что потребуется для этого балета.

Премьера «Девы Дуная» — балета в двух действиях, четырех картинах, созданного на музыку А. Адана, — прошла 24 февраля 1880 года в столичном Большом театре в бенефис Е. Вазем. Как вспоминает М. И. Петипа, во время антракта на сцену явился император и сказал балетмейстеру следующее:

— Г-н Петипа, танцы вы поставили прелестно, но, право же, ни в одном, самом захолустном театре не увидишь таких ужасных декораций и костюмов.

Мариус Иванович, выслушав это, молча поклонился, а государь вернулся в свою ложу[650].

Позволим себе усомниться в том, что недовольство императора, как, впрочем, публики и критики, было вызвано лишь недостатком новых костюмов и декораций. Романтический балет, поставленный Филиппо Тальони в 1836 году в Гранд-Опера, имел большой успех. Но, как отметил обозреватель «Санкт-Петербургских ведомостей», откликнувшийся на премьеру 1880 года, «много воды, должно быть, утекло с тех пор… к значительному разочарованию публики ей поднесли нечто очень мизерное и отзывающееся значительной стариной и затхлостью»[651].

Как бы то ни было, несмотря на некоторые неудачи, судьба улыбалась Мариусу Ивановичу Петипа. Барон К. К. Кистер вскоре был уволен, и место директора императорских театров на восемнадцать лет занял И. А. Всеволожский[652]. Для балетмейстера начинался «золотой век», во время которого при поддержке чиновника, проведшего ряд важных художественных и организационных реформ, он создал свои лучшие постановки.

Глава XXVI. Покорение вершины

Многие годы мерилом творческого успеха артиста балета было признание его в Западной Европе, прежде всего в Париже. Это хорошо понимал Мариус Петипа, поэтому буквально с первых лет службы на императорской сцене он стремился поддерживать — через брата Люсьена — постоянную связь с Гранд-опера. Этот способ сделать имя он использовал и для «строительства» карьеры своей первой жены — талантливой балерины Марии Суровщиковой-Петипа. И был в этом, несомненно, прав: именно Париж считался непререкаемой хореографической столицей, где воспитывались и получали великолепную огранку наиболее яркие таланты.

Но времена изменились, и в 1880-е годы балетный театр Западной Европы надолго пришел в упадок, выродившись в поверхностную феерию-обозрение, где непосредственно хореографическому искусству отводилась довольно скромная роль. Главным же оплотом и хранителем высокого академизма стал балетный театр России. Одна из причин этого — опора лучших образцов отечественной хореографии на опыт симфонической музыки. «Принципы симфонизма, — отмечает В. М. Красовская, — вырабатывались как в прямом содружестве хореографов и композиторов…, так и непосредственно внутри самой хореографии. Непрекращавшаяся работа мастеров балета над постановкой танцев в оперных спектаклях крепила связь музыки и хореографии»[653]. Лично для Петипа итогом его многолетних поисков стала готовность к творческому союзу с великими современниками — композиторами П. И. Чайковским и А. К. Глазуновым[654].

В отличие от многих западных коллег, отказавшихся от достижений романтического балета и на первое место поставивших развлекательность, лучшие деятели русского балетного театра стремились к отражению внутреннего мира человека, драмы страстей и судеб героев. Это и стало фундаментом новаторства русского балета в его «золотой век», на который пришлась творческая зрелость М. И. Петипа. Именно в это время была создана «Спящая красавица», затмившая все западные феерии и ставшая вершиной мировой хореографии XIX века.

Было бы неверно утверждать, что в России совершенно равнодушно отнеслись к модному жанру балета-феерии и балетного обозрения. Кроме обычного интереса к нововведению его распространению способствовал и Указ Александра III от 24 марта 1882 года, отменивший монопольные права императорских театров[655]. Впервые за многие годы балетные спектакли стало возможным ставить не только на придворной сцене, но и на общедоступной. И уже к середине 1880-х годов как в Санкт-Петербурге, так и в Москве открылось множество частных летних садов, в которых выступали не только эстрадные и драматические артисты, но и танцовщики — в балетах-феериях.

Особенно преуспел в этом жанре итальянец Л. Манцотти[656], начавший обучаться искусству танца, перешагнув уже двадцатилетний рубеж, и не связанный никакими традициями. Его новшества в значительной степени предвосхищали появление мюзик-холла. «Вершиной» же его творчества стал балет «Эксцельсиор» на музыку Р. Маренко[657], поставленный в 1881 году в Милане. В нем рассказывалось о борьбе цивилизации с духом тьмы. Балет пришелся ко двору во многих театрах Западной Европы, а летом 1887 года началось его триумфальное шествие по увеселительным садам Санкт-Петербурга. Однако его кассовый успех, как и некоторых других балетов-феерий, не означал творческого успеха, по крайней мере в России. В то время немало критиков выражало опасение по поводу подобного нововведения. Общую озабоченность выразил обозреватель «Сына Отечества», с сожалением констатировавший, что «классические танцы начинают перерождаться в акробатство, а классические балеты — в феерии»[658].

М. И. Петипа, хорошо знавший современную ему феерию летних увеселительных садов, решительно выступал против подобных феерий-обозрений, пренебрегавших смыслом действия и делавших ставку лишь на внешние эффекты. Причем он неоднократно выступал по этому поводу публично, ругал их. Например, в канун пятидесятилетия своей сценической деятельности в интервью корреспонденту «Петербургской газеты» Мариус Иванович, осуждая итальянскую школу за то, что она «губит балет», объяснил свою позицию следующим образом: «Она развращает публику, отвлекая ее от серьезных балетов и приучая к феериям, которые вводят на балетную сцену такие господа, как, например, Манцотти, написавший феерию — да-да, не балет, а феерию — „Эксцельсиор“». С сожалением констатируя тот факт, что за границей, даже в Париже, нет больше ни выдающихся танцовщиков, ни настоящих школ, что там «искусство заменяется танцами грубого, неприличного характера или акробатическими упражнениями», Петипа утверждал: «Я считаю петербургский балет первым в мире именно потому, что в нем сохранилось то серьезное искусство, которое утрачено за границей»[659].

Однако у жанра феерии в России находились и поклонники. Некоторые из них искренне желали спасения искусства балета, обосновывая свою позицию тем, что, мол, феерия в сущности больше, чем балетный спектакль, так как в ней соседствуют пение, танец, драматический диалог и различные зрелищные эффекты. Шаткость этой позиции — феерия должна заменить балет — обусловлена тем, что ее сторонники, в том числе и выдающийся русский драматург А. Н. Островский, назначенный в 1885 году заведующим репертуарной частью московских театров и начальником Театрального училища, отказывали балету в жанровой самостоятельности.

Петипа же выступал с других позиций: он ратовал за развитие музыкального спектакля. И в этом видится его большая историческая заслуга. Доказать свою правоту ему удалось не сразу: находясь на службе в дирекции императорских театров, он вынужден был по указанию начальства ставить хореографические эпизоды в феерии, где как раз соединялись танцы, пение и декламация. Речь идет о единственном в своем роде спектакле балетмейстера — балете-феерии «Волшебные пилюли» в трех действиях, тринадцати картинах, поставленном на музыку Л. Минкуса. Премьера его прошла 9 февраля 1886 года, только не в Большом театре, как это было раньше, а в построенном архитектором А. К. Кавосом тут же, на Театральной площади, только напротив, Мариинском театре, названном в честь императрицы Марии Александровны.

В основу этой постановки была положена старая одноименная французская пьеса, незадолго до этого успешно возобновленная в парижском театре Шатле. Не была она новинкой и для русской сцены — шла когда-то в Александринском театре, а теперь подверглась значительной переделке. Балет в ней представлял лишь отдельные картины, в которых приняли участие все танцовщики Мариинского театра.

Наибольший успех имела картина «Царства кружев». В ней танцовщицы-солистки и группы кордебалета исполняли вариации различных сортов кружев, каждая из которых выражала тот или иной национальный характер. В ажурном рисунке классического танца сменяли друг друга венецианские, брюссельские, английские, испанские, русские кружева… Соединяя элементы классического и национально-характерного танца, Мариус Иванович Петипа решал проблему дивертисментной сюиты, создающей художественное единство. И все же, несмотря на успех балетных картин, постановщик не мог испытывать удовлетворение от сознания того, что хореографии отводилась лишь второстепенная роль. Он, напротив, стремился развивать ее формы и возможности на основе качественной музыкальной драматургии.

Устремления балетмейстера, скорее всего, так и остались бы нереализованными, если бы не неожиданная поддержка нового директора императорских театров — И. А. Всеволожского. Поклонник французского двора XVII–XVIII веков, он не благоволил русской драме и опере, уже проявившим свою национальную самобытность. Иное дело — балет, полагал он. Именно в рамках балета-феерии он мечтал восстановить пышные придворные зрелища старой Франции.

Воплощать свою идею Иван Александрович решил с постановки «Спящей красавицы», в основе сюжета которой лежала сказка Шарля Перро[660] «Красавица спящего леса» (1697). По мнению литератора и театрального деятеля П. П. Гнедича, Всеволожский считал себя «маркизом эпохи Louis XIV»[661]. Ему было известно либретто Э. Скриба по мотивам этой сказки Перро. Балет «Красавица спящего леса», созданный на музыку Л. Герольда[662] хореографом Ж. Омером[663], был показан во Франции и Британии как легкая комедия.

Всеволожский и Петипа, ставший незаменимым сотрудником нового директора императорских театров, решили отказаться от комедийных ситуаций Э. Скриба и приблизить собственный спектакль к первоисточнику — сказке Ш. Перро. Главным его принципом стала медленно разворачивающаяся панорама. По мысли авторов, каждый из четырех актов должен был иметь предлог для вереницы шествий, волшебных превращений и живописных танцев.

Словом, во главу угла изначально ставилась зрелищность, что вполне могло привести к отрицанию художественных приемов, уже выработанных балетмейстером. А это — драма творческой личности, отрицание собственного «я» в искусстве. Но, к счастью, все произошло иначе.

И. А. Всеволожскому пришла на ум гениальная мысль: предложить написать музыку к новому балету П. И. Чайковскому, что он и выразил в письме композитору от 13 мая 1888 года: «…Отчего не взяться Вам за сочинение музыки? В последнем действии непременно нужна кадриль всех сказок Перро — тут должен быть и Кот в сапогах, и Мальчик с пальчик, и Золушка, и Синяя Борода и др.»[664].

Чайковского привлекла идея обобщенного сказочного действия, давшего ему благодатный материал для создания хореографической симфонии-поэмы. И он согласился сотрудничать, понимая, что именно балетный театр, в котором царил М. И. Петипа, предоставит ему свободу симфонических обобщений для музыки, а также и для танца. Обрадовался этому и хореограф, выразив свое отношение к совместной работе с «дорогим и глубокоуважаемым маэстро» в письме к нему от 6 мая 1889 года: «…Рад и горжусь, что оканчиваю свой долгий жизненный путь, сотрудничая с таким мастером»[665]. План-сценарий, представленный Петипа, содержал многогранность образов и событий, свободных от повседневных коллизий, границы и кульминации тем, иногда обозначавшие и характер танца. И это помогло Чайковскому определить направление поисков, уже в увертюре балета противопоставить две его главные темы — добра (в лейтмотиве феи Сирени) и зла (в музыкальной характеристике феи Карабосс).

О совместной работе Мариуса Ивановича с гениальным композитором вспоминала его дочь Вера Петипа: «Вначале отец разрабатывал сюжет и создавал в целом композицию танцев, после чего приступал к собеседованию с композитором. Петр Ильич приезжал к нам обычно по вечерам и проигрывал свое произведение по частям, а отец слушал и планировал в гармонии с музыкой свои танцевальные фантазии. Приезды Чайковского всегда приносили нам много радости, особенно когда вдохновенные звуки его музыки раздавались в нашем доме. Свидания Петра Ильича с отцом происходили в гостиной за круглым столом, а затем у рояля. Семья усаживалась рядом в столовой: мать требовала внимания к музыке и к своим пояснениям, произносимым шепотом».

Особенно детей захватывали сказки последнего акта «Спящей красавицы». Они внимательно вслушивались в музыку и слова матери, рисовавшие волшебные картины в их воображении. «В дальнейшем работа отца над постановкой балета, — продолжала Вера Петипа, — проходила на репетициях под аккомпанемент рояля и скрипки. Сначала — с первыми и вторыми персонажами, потом — с кордебалетом, и, наконец, проверялись ученики и ученицы Театрального училища, участвующие в балете. Партии балерины, солистов и миманса прорабатывались отдельно по вечерам. Отец четко характеризовал роли, вычерчивал рисунок танцев, отрабатывал каждое движение и видоизменял свою фантазию сообразно с данными исполнителя.

Отец боготворил искусство, ставил его в центр жизни. Вся она должна была быть одним служением искусству. Все остальное отодвигалось на второе место — этому призыву мы внимали с ранних лет»[666].

Что же касалось совместной работы с П. И. Чайковским, М. И. Петипа прекрасно понимал всю ее серьезность и буквально с первых дней стал единомышленником новатора-симфониста. Конечно, обоим было непросто. По мнению А. В. Ширяева, «музыка Чайковского создала для балетмейстера Петипа немало затруднений… Правда, Чайковский, так же как впоследствии и Глазунов, всегда охотно шел навстречу Петипа в необходимых переделках, но сам балетмейстер не решался просить у них того, что он мог требовать от Пуни и Минкуса. Поэтому, при всех достоинствах музыки, Петипа был связан ею, и работать над „Спящей“ ему было трудно. В этом он признавался и мне»[667].

Н. Г. Легат, принимавший участие в работе над балетом, оценивал ситуацию по-другому. Он вспоминал, что «Петипа нелегко применялся к новшествам знаменитого русского композитора и постоянно требовал изменения темпов, купюр и добавлений — всем этим требованиям Чайковский охотно подчинялся»[668].

Как ни странно, оба высказывания верны. Петипа, глубоко уважая Чайковского, считал, что в их общей работе важна каждая деталь. Конечно, он тактично стремился не допустить разногласий с композитором, но всего, что считал нужным, от него добивался. Отчасти ему помогала в этом хорошая музыкальная подготовка, полученная еще в детстве. При составлении плана-сценария балета Мариус Иванович мыслил не только хореографическими, но и музыкальными образами, пытаясь составить из них единую картину.

Несмотря на то что рекомендации хореографа были краткими, в них содержались исчерпывающие подробности. Склонный к лирическим обобщениям, сочетающим образы природы и человеческих чувств, Петипа уже заранее осознавал характеры героев балета в некоей художественной последовательности. Эту особенность отца так объясняла Вера Петипа: «Выражая чувства радости, гнева, любви, задумчивой лирики или горя и страдания, он призывал наблюдать природу в ее многогранных проявлениях и переливах — от грозной мрачности до буйной жизнерадостности, в легком дыхании ветерка, в трепетании листьев и цветов, в шепоте трав и растений»[669].

Но даже гениальный П. И. Чайковский не всегда мог выполнить требования хореографа. Иногда приходилось прибегать к исправлениям. Об этом, например, свидетельствует письмо М. И. Петипа композитору от 17 октября 1889 года: «Дорогой маэстро. Признаюсь, я был жесток! Но лучшее — враг плохого, и, если мне посчастливится добиться успеха, надеюсь, что, оценив все Вашим опытным глазом, Вы меня простите. Танец получился длинноватым, и, если Вы разрешите, я произведу в нем небольшую купюру…»[670].

Скорее всего, здесь речь идет о купюре в танце Золушки и принца Фортюне. Находясь в Санкт-Петербурге, П. И. Чайковский посещал репетиции «Спящей красавицы». Управляющий делами дирекции императорских театров В. П. Погожев вспоминал: «Преимущественной темой наших разговоров было обсуждение тех или иных деталей дополнений, сокращений и мелких перемен в постановке „Спящей красавицы“»[671]. В итоге М. И. Петипа сделал большие купюры в музыке балета, сократив ее до тридцати пяти минут[672].

И все-таки музыка, созданная П. И. Чайковским, стала для М. И. Петипа настоящим откровением. В ней нашли творческое выражение те поиски, которые хореограф вел многие годы. Музыка словно сливалась с замыслом, позволяя найти новые, выразительные и яркие возможности в классическом танце, усложняя и делая более совершенным его рисунок. Это верно отметил Б. В. Асафьев[673], написав, что «русский балет как искусство, под воздействием гения Петипа, ко времени создания „Спящей красавицы“ уже требовал симфонизации музыки, предназначаемой для выражения хореографических замыслов»[674]. Став одним из самых выдающихся явлений в истории мировой хореографии XIX века, балет «Спящая красавица» в значительной степени подвел своеобразный итог всему развитию искусства балета этого периода.

Но к этому итогу хореограф шел постепенно, преодолевая большие и малые трудности, то и дело встречавшиеся в ходе репетиций. Танцовщица Любовь Егорова[675], характеризуя Мариуса Ивановича Петипа как человека «милого и деликатного», отмечала, что по-русски «он знал несколько слов и выражений, но употреблял их нескладно». Из-за этого порой случались недоразумения, впрочем, легко разрешавшиеся. «Так, например, в Большом вальсе „Спящей красавицы“ мужчины уходили со сцены с гирляндами, за ними шли мы, а за нами следовали дети с корзинами. Очевидно, Петипа не понравилось, что мужчины не пропустили вперед дам, и он закричал: „Мужчин, гирлянд des fleurs[676] накладут, дам подберут!“». Несмотря на то что Мариус Иванович, по утверждению балерины, «не любил повторять больше двух-трех раз то, что показывал,… был молчалив, мало с кем говорил… все его очень любили. Тем не менее дисциплина была железная. Когда он входил в репетиционный зал, все вставали, не исключая балерин»[677].

Танцовщик Н. Солянников, вспоминая обстановку, царившую в театре в ходе создания спектакля, писал: «1890-е годы XIX века были во многом решающими для истории петербургского балета. Впервые зазвучала в Мариинском театре музыка Чайковского… „Спящая красавица“ начала это замечательное десятилетие… Петипа репетировал „Спящую красавицу“ горячо. Труппа работала, не жалея сил. Спектакль был готов к сроку, но задержали декорации. Наконец, 3 января 1890 года состоялась премьера»[678].

В спектакле были заняты лучшие исполнители того времени: К. Брианца (Аврора), П. Гердт (принц Дезире), Ф. Кшесинский (Флорестан XIV), Т. Стуколкин (Каталабют), М. Петипа (фея Сирени, Золушка), Э. Чекетти (фея Карабосс, Голубая птица), В. Никитина (принцесса Флорина), И. Кшесинский (принц Фортюне) и другие. Дирижировал Р. Е. Дриго, капельмейстер оркестра балетной труппы.

Уже в прологе балета зрители были покорены красотой и изяществом адажио фей. Образ распускающегося цветка, слегка покачивающегося на стройном стебле, представал в вариации феи Кандид. Полевым злаком, устремленным навстречу ветру и солнцу, представал танец феи Флер де Фарин. Руки феи Крошек словно плели замысловатый узор, стряхивая капли росы. А фея Канареек стремительно неслась через сцену, словно радостно щебетала звонкую песенку. Вариация феи Виолант напоминала короткую весеннюю грозу, руки прорезáли воздух, как сверкавшие молнии. Заключал же адажио добрых фей плавный и величавый танец феи Сирени. Руки танцовщицы напоминали распускающийся сиреневый куст, увенчивавший дары ее подруг.

Центральный музыкально-хореографический эпизод пролога представлял торжественное шествие дам, вельмож, пажей, заполнявших дворцовый зал. Пока мажордом Каталабют просматривал список приглашенных фей, звучал торжественный марш, ставший предельно помпезным к моменту выхода короля Флорестана XIV и королевы. Затем шел выход феи Карабосс, представлявшей образ зла. И тут же в музыке отразилось ледяное дыхание зимы и смерти. Сварливость старухи, переданная в музыке, танце и пантомимной сцене, придавала ей особую жанровую характерность. Свита феи Карабосс, состоявшая из жалких уродцев, монотонно кружилась вместе с ней в танце, словно затаптывая адажио добрых фей. Заканчивалась же первая часть симфонии-балета рядом пантомимных мизансцен: все добрые феи успокаивали короля и королеву, а властитель приказывал придворным уничтожить в королевстве все иглы и веретена.

В первом акте спектакля крестьянский вальс вязальщиц превращался, благодаря музыке Чайковского, в танцевальную миниатюру, блестяще поставленную хореографом. Он использовал свой излюбленный прием, состоявший в сочетаниях поднимающихся и опускающихся фигур кордебалета. Гирлянды же и корзиночки цветов в руках танцовщиц создавали образ цветущего весеннего сада.

После выхода пажей и фрейлин с замковой лестницы сбегала на сцену принцесса Аврора, и тут же начинала танцевать с четырьмя принцами. Главенствовала в этом адажио, дополненном танцами пажей и фрейлин, тема любви. Только любовь здесь иная, нежели в прологе. Прошла пора детства, его сменила юность героини. Она исполнена силы, жаждущей своего проявления.

И тут тема Авроры встречалась с противоборствующей силой феи Карабосс. Светлый рисунок танца девушки выражал радость от новой игрушки — веретена. Но вот совершалось зло, и Аврора падала, погрузившись в волшебный сон. Звучала нежная волшебная музыка. Медленно поднимались стены зелени, образуя живую изгородь вокруг замка. Среди них плавно двигалась фея Сирени. Танец замирал вместе с погрузившимся в волшебный сон королевством.

Второй акт «Спящей красавицы» открывался живописной сценой охоты принца Дезире, словно сошедшей с картин старинных французских художников. Но вот перед принцем возникала фея Сирени и показывала ему спящую Аврору. На первое место вновь выходила тема любви, и танец героев становился высшим проявлением их мыслей и чувств. Прозрачность, невесомость их выражения была достигнута именно благодаря соприкосновению академизма М. И. Петипа с музыкой П. И. Чайковского.

Но вот прерывалось видение, исчезала Аврора. На сцене оставались лишь Дезире и фея Сирени. Появлялась ладья, навстречу которой медленно «плыли» декорации леса, создавая иллюзию ее движения. Взору стоявших в ней принца Дезире и феи Сирени представали очертания спящего заколдованного замка. Дезире взбегал по ступеням. Звучала музыка: хореограф уступал место композитору.

В третьем акте, как и задумывал И. А. Всеволожский, разворачивалось пышное зрелище с выходами персонажей, облаченных в богато украшенные костюмы. Чайковский, приняв традицию дивертисментных номеров, все же подчинил ее собственной концепции симфонического развития балетного действия. Кульминационным стало адажио Авроры и Дезире, в котором тема любви обретала законченность и полноту. Ее торжество выражалось в дивертисменте, каждое звено которого развивало главную тему балета в хореографической миниатюре.

«Танцевальное воплощение сюиты последнего акта „Спящей красавицы“ можно назвать, — по справедливому утверждению В. М. Красовской, — и апофеозом всего творчества Петипа. Музыкальность, богатство фантазии, многообразный опыт хореографа выразились тут блистательно и полно. Каждая миниатюра сюиты представляет собой танцевальный шедевр, нерасторжимо связанный с вдохновившей его музыкой»[679].

Но усилия постановщика, композитора, артистов и сценографов оказались оценены по достоинству не сразу. Напротив, много критических стрел было направлено в адрес П. И. Чайковского. Правда, ко времени премьеры балета он был уже хорошо известным, признанным композитором, поэтому безапелляционно объявить его музыку плохой было как-то неловко. Обозреватель «Новостей и Биржевой газеты», скрывшийся под инициалом N., постарался быть нейтральным: «О музыке балета, принадлежащей вдохновению П. И. Чайковского, мы умалчиваем, предоставляя ее компетентному разбору музыкального критика». Автор благожелательно отозвался о богатстве постановки в целом, но подверг критике новый балет за бедность «в смысле художественной сути, мимических задач и известного драматизма положений, которые и дают балету право стоять в ряду прочих изящных искусств»[680].

Отзыв критика «Петербургской газеты», касающийся оценки творения композитора, был более откровенным. Высоко оценив оркестровку, автор статьи, тем не менее утверждал, что музыка Чайковского для балета «все-таки далеко не подходяща», «в зрительной зале ее называли то симфонией, то меланхолией», и, разумеется, «балетоманов музыка не удовлетворила»[681]. Этого редактору издания показалось мало, и спустя несколько дней там же была опубликована специальная статья, посвященная музыке «Спящей красавицы». Автор укорял композитора в «стремлении к оригинальничанью», а также в том, что Чайковский «злоупотребляет своим мастерством и уменьем владеть силами оркестра». Правда, критик делал оговорку: «Быть может, балетная музыка переживает в настоящее время новый фазис своего развития». Тем не менее он сожалел, что музыка известного композитора «приурочивается к таким банальным, мало поэтичным, бессюжетным произведениям, как „Спящая красавица“ — этот музей бутафорских вещей… и только»[682].

Понимание того, что «премьера „Спящей красавицы“ — это торжество искусства, соединившего в себе музыку, танцы и живопись», выразил лишь обозреватель «Сына Отечества». Он также отметил, что «с первого антракта публика начала вызывать автора, балетмейстера и некоторых исполнителей»[683].

Как видим, путь «Спящей красавицы» и ее создателей к признанию оказался тернистым. Впрочем, так нередко случается с произведениями искусства, опережающими свое время. В итоге самыми беспристрастными судьями спектакля оказались зрители. Месяц за месяцем в дни, когда в Мариинском театре давали этот балет, в зале был аншлаг. И противостоять этому не мог никто из критиков, даже авторитетный В. В. Стасов[684], писавший в 1893 году музыковеду Н. Ф. Финдейзену[685]: «Хорошо этому пошлому французишке Всеволожскому только и думать, что о французских оперетках, „севрских куколках“ и музыке к ним Чайковского»[686]. По-видимому, под «севрскими куколками» Стасов подразумевал пастораль из «Пиковой дамы» и в целом — «Спящую красавицу».

Постепенно тон газетных рецензий на спектакль менялся в лучшую сторону. Уже в октябре 1890 года балетный критик Н. М. Безобразов[687] писал в «Санкт-Петербургских ведомостях», что этот «роскошный балет, выдержавший в прошлогоднем сезоне четырнадцать рядовых представлений при полных сборах, и теперь представляет большой интерес для публики. Доказательство тому — совершенно полная зала Мариинского театра на вчерашнем представлении. Для среды, когда балеты неохотно посещаются публикой, это большая редкость. Костюмы, декорации, вся богатая mise en scene[688]Спящей красавицы сохранились в совершенной свежести; это обстоятельство, в связи с музыкой Чайковского… обеспечивает Спящей красавице солидный успех еще на долгое время. Танцовщицы, выросшие на банальной музыке заурядных балетных композиторов, сроднились с характером музыки Чайковского, и теперь Спящая красавица идет во всех отношениях на славу… Теперь Спящая красавица будет, вероятно, главным репертуарным балетом…»[689].

Прошел год, но популярность спектакля ничуть не уменьшилась. Тот же Н. М. Безобразов восхищался ею теперь уже в «Петербургской газете»: «Посчастливилось театральной дирекции со „Спящей красавицей“: третий сезон дают этот балет, и постоянно полные сборы»[690]. Спустя месяц ему вторил корреспондент журнала «Артист»: «Балет прошел с блестящим успехом и при полном зале»[691].

Подобные отклики на спектакль стали нормой и повторялись в печати год от года. Как писал исследователь сценической истории балетов П. И. Чайковского Н. И. Носилов, «протесты замолкли, и „Спящая красавица“ стала одним из излюбленных балетов, если не самым любимым, петербургского репертуара»[692].

Помимо этого, балет П. И. Чайковского и М. И. Петипа открыл путь русской хореографии на мировую сцену. Итальянский балетмейстер Джорджио Саракко поставил его в начале 1896 года на сцене миланского театра Ла Скала с Карлоттой Брианцей в главной роли. За помощью и советом он обратился к Мариусу Ивановичу Петипа, специально приехав для этого в Россию. «Петербургская газета» сообщала читателям 10 сентября 1895 года: «Балетмейстер La Scala г. Саракко вчера прибыл в Петербург и повидался с нашим балетмейстером г. М. Петипа. Г-н Саракко воспользуется здесь указаниями нашего балетмейстера»[693].

17 января 1899 года премьера «Спящей красавицы» прошла в Москве с Л. А. Рославлевой[694] в роли Авроры. Постановщик спектакля, А. А. Горский[695], отказался что-либо менять в хореографии М. И. Петипа, отдавая ему тем самым дань уважения и восхищения.

Жизнь все расставила по своим местам: пережив несправедливые нападки на совместное с П. И. Чайковским творение, М. И. Петипа радовался признанию публики и критики, восхищению коллег. В «Спящей красавице» он достиг в своем творчестве вершины, хотя и в дальнейшем его ждало еще немало побед. Так уж случилось, что именно в этом балете Маэстро сумел полностью выразить свою эстетическую программу, от которой в дальнейшем не отступал. Выбранный им путь пролегал к симфонизации танца.

Глава XXVII. В преддверии заката

1890-е годы отмечены в истории русского балета как эпоха необычайного расцвета. И в значительной степени это заслуга Мариуса Ивановича Петипа, давно уже ставшего настоящим повелителем, в некотором смысле даже диктатором балета в России. А ведь он к этому времени уже перешагнул семидесятилетний рубеж, и, казалось бы, творческие силы в таком возрасте должны иссякать. Но они, напротив, как вспоминал С. Лифарь[696], «все прибывают и прибывают, и он открывает в себе новые живые источники, новые танцевальные сокровища, не останавливается на раз достигнутом, а продолжает искать новое и находить. Лучшие балеты Петипа создавал, когда приближался к семидесяти-восьмидесяти и даже девяноста годам своей долгой жизни»[697]. К этому высказыванию можно относиться по-разному: с одной стороны, впереди у хореографа было еще немало побед, но с другой — творческая вершина осталась позади.

24 июля 1892 года «Петербургская газета» сообщила читателям, что М. И. Петипа с начала сезона приступает к постановке нового двухактного балета «Щелкунчик», музыку к которому написал П. И. Чайковский. Но этому помешали непредвиденные обстоятельства: знаменитый хореограф заболел, и постановщиком спектакля был назначен второй балетмейстер Мариинского театра Л. И. Иванов.

И вот здесь начались трудности. Изначально возможности этого постановщика были предельно ограничены, он должен был, сочиняя танцы, следовать «советам и указаниям балетмейстера М. И. Петипа»[698]. Но в том-то и дело, что советы и указания Маэстро, как и весь его подробный сценарий, написанный по известной сказке Э. Гофмана[699] в обработке А. Дюма[700], никак не сочетались с музыкой Чайковского к этому балету. Так уж сложилось, что и для самого композитора эта работа оказалась чрезвычайно трудной.

Что касается сценариев Всеволожского и Петипа к балетам «Спящая красавица» и «Щелкунчик», то в основе обоих лежала одна и та же идея — борьба добра и зла. Разница состояла в том, что в «Спящей красавице» тема излагалась в последовательном нарастании, а в «Щелкунчике» она не получала ни развития, ни завершения. Почему в итоге хореография «Щелкунчика» (поставленного не М. И. Петипа, а Л. И. Ивановым) не получила должной оценки? В этом постарался разобраться балетмейстер Ф. В. Лопухов, обратившийся к балетмейстерской экспликации[701] Мариуса Ивановича. Согласно признанию Лопухова, он «всегда хотел понять мастера Петипа… Сохранившиеся записи по „Щелкунчику“ приоткрывают его душу… Что за причина заставила Петипа отказаться от постановки превосходной музыки Чайковского, к которой, кстати, тоже нельзя подходить со старыми музыкальными мерками? Попытаюсь дать этому свое объяснение…

В заметках мастера есть слова, мимо значения которых невозможно пройти. Отец героини Штальбаум назван в сказке Гофмана советником. А Петипа именует его председателем. Это слово, как известно, вошло в обиход в революционной Франции. Разве не странно, что Петипа использует его при разработке сказки о Щелкунчике? Но вот я переворачиваю страницу и нахожу фразу: „приют гармонии“, которая перекликается с праздником „Высшего существа“ Робеспьера, с робеспьеровскими мечтаниями о гармонии общества и природы, о добродетели и чувствительных, чистых сердцах! Несомненно, Петипа тяготеет к глубокому толкованию этой фразы. Потому что дальше, уже вне всякой связи с сюжетом „Щелкунчика“, со сказкою, он намечает постановку дерзкой карманьолы, пляски народного восстания!..

Обращаюсь к еще одной разработке, где многое уже окончательно вызрело, и тут нахожу те же мотивы…

В набросках к „Щелкунчику“ видна последовательность развития идеи, связанной с карманьолой. Линия карманьолы рельефно усилена: общая концепция балета представляется мне отголоском событий французской революции… Может быть, „Щелкунчик“ всколыхнул в старом мастере воспоминания далекого детства? Отец, конечно, рассказывал о революции, свидетелем которой он был. Отблеск ее Петипа почувствовал в Бельгии двенадцатилетним мальчиком. Не будем забывать, что сам он родом из города, давшего миру Марсельезу. Во всяком случае, в первоначальных планах 2-й акт „Щелкунчика“ представлялся… карманьолой…

Конечно, Петипа понимал, что его фантазии в условиях Мариинского театра абсолютно неосуществимы. Карманьола есть карманьола — танец народного восстания, — и доступ ей на императорскую сцену был закрыт…

Известно, что, проведя всю работу с композитором и дорожа сотрудничеством с ним, Петипа тем не менее отказался от постановки „Щелкунчика“. Современники объясняли это смертью его любимой дочери и тяжелой болезнью, поразившей самого балетмейстера. Было ли это решающим моментом? Сомневаюсь. В последующие годы газеты сообщали, что Петипа намерен обратиться к „Щелкунчику“. И все же он к нему не притронулся, хотя этого желали и дирекция, и родные Чайковского, недовольные постановкой Л. Иванова. Отказавшись от того, что его взволновало, Петипа утратил всякий интерес к спектаклю: он стал для него чужим.

Я снимаю с балетмейстера императорских театров парадный фрак с орденами, и тогда виден художник в его подлинном обличье, в сути сокровенных мыслей»[702].

Нам остается лишь признать, что выводы Ф. В. Лопухова вполне могли быть верными.

Исследовал Ф. В. Лопухов и историю создания «Лебединого озера», которая казалась ему не до конца ясной. «Известно, что „Лебединое озеро“ Петипа сочинил не один, — пишет он, — вторую картину — Озеро лебедей — ставил Л. Иванов, а затем… Петипа закрепил за Ивановым и последний акт. Известно также, что вопрос о постановке одного действия „Лебединого озера“ дирекция императорских театров обсуждала с Чайковским в 1886 году. А премьера состоялась в 1895. Почему так растянулась работа над спектаклем? Петипа не нашел верного ключа? Или у дирекции в лице Всеволожского к тому времени появились другие планы?» Ответить на эти вопросы Лопухов с уверенностью не мог, поэтому с особым вниманием обратился к сохранившимся наброскам Петипа по «Лебединому озеру». Именно в них он видел ключ к разгадке.

Он разделил имеющиеся материалы на две части, включив в первую все, что «относится к раннему замыслу. Видно, как поначалу традиционна мысль Петипа, не отвечающая характеру музыки Чайковского. Петипа хотел и не смог поставить „Лебединое озеро“… Вторая часть материалов позднейшего происхождения: после создания Л. Ивановым образов лебедей Петипа, видимо, оставляет за собой постановку сравнительно традиционных сцен бала (2-й акт) и первой игровой картины. Но в них он — на высоте хореографических откровений Л. Иванова. „Лебединое озеро“, созданное двумя разными балетмейстерами, оказалось единым, монолитным. В этом я вижу великую заслугу Петипа.

Теперь взглянем на историю создания „Лебединого озера“ с психологической точки зрения. Петипа начал сам сочинять балет и отдал свою разработку другому. Причем предоставил Иванову полную свободу действий, не требуя осуществления своих мыслей. Это благородно. Здесь нет самовлюбленности. Поступить так мог только большой художник, для которого искусство и творческая истина дороже всего на свете. За это — наша огромная благодарность Петипа»[703].

Вскоре после смерти П. И. Чайковского, последовавшей 25 октября 1893 года, по распоряжению дирекции императорских театров балет «Лебединое озеро» был намечен к постановке в Мариинском театре, сбор с которого предполагалось передать на создание памятника композитору.

М. И. Петипа в это время еще болел, и заменявший его Л. Иванов сумел поставить за два отпущенных ему месяца только один акт. Именно его и показали 17 февраля 1894 года в торжественном концерте, посвященном памяти П. И. Чайковского, который прошел на сцене Мариинского театра. Работа второго хореографа оказалась успешной. Поэтому И. А. Всеволожский решил поставить балет целиком, изменив при этом скорбную сценарную развязку. В новом варианте, предложенном М. И. Чайковским[704], главные герои — Одетта и Зигфрид — не погибали в озере, а, соединенные силой волшебства, плыли в ладье в неведомое сказочное царство. Премьера, таким образом, была передвинута на 1895 год.

Исходя из первоначального варианта сценария, Л. Иванов при подготовке к концерту начал работу со второго действия. Когда же зашла речь о постановке всего балета, он потерял на нее право, так как в следующем сезоне М. И. Петипа поправился и сразу же включился в работу над спектаклем. Однако работа Л. Иванова не пропала даром: акт, показанный им на концерте, вошел в спектакль, созданный по обновленному сценарному плану, и стал второй картиной первого действия петербургской постановки.

Полностью балет «Лебединое озеро» зрители увидели 15 января 1895 года. Вклад М. И. Петипа состоял в создании первой и третьей картин. Вторую он оставил без изменения. Более того, Мариус Иванович дал Л. Иванову возможность создать заключительную, четвертую картину балета, возвращавшую зрителей на озеро лебедей. Тем самым подчеркнул достоинства хореографии коллеги.

Картины, поставленные в этом балете М. И. Петипа, стали одними из лучших образцов в его творчестве. Но авторство двух совершенно разных по стилю хореографов сделало спектакль несколько эклектичным. По крайней мере, по сравнению со «Спящей красавицей». Новаторские разработки Льва Иванова опережали балетную практику XIX века. Несравненный академизм М. И. Петипа выглядел на их фоне суховато-консервативным.

Неудивительно поэтому, что значительная часть рецензий на премьеру 1895 года была посвящена не музыке и хореографии, а балерине Пьерине Леньяни[705], в чей бенефис и состоялся премьерный показ спектакля. Музыкальный критик В. К. Фролов вообще утверждал, что «главный недостаток названного балета — это его музыка»: «местами» она «совершенно мешает балету и совсем не соответствует танцам, поставленным Петипа и Ивановым»[706]. Как это нередко случается в искусстве, балет «Лебединое озеро» в значительной степени опередил свое время, поэтому не мог быть по-настоящему оценен современниками и принести славу своим создателям. Только время смогло исправить ошибку в восприятии одного из величайших произведений русского балета XIX века.

В предисловии к своим мемуарам М. И. Петипа пишет, что он «имел честь служить четырем императорам: Николаю I, Александру II, Александру III и Николаю II»[707]. И он неоднократно принимал участие в подготовке спектаклей, приуроченных к коронационным торжествам. Поставил Мариус Иванович и одноактный балет «Жемчужина», вошедший в программу коронационных торжеств 1896 года.

Согласно древнему обычаю, коронационные торжества проходили в Москве и длились несколько дней. Государи венчались на царство в Успенском соборе Кремля, затем в Грановитой палате проходила торжественная трапеза. Завершал же празднество торжественный спектакль в Большом театре, в подготовке которого принимали участие лучшие деятели отечественной сцены.

Для театральной программы коронационных торжеств, связанных с воцарением Николая II, чиновники выбрали оперу М. И. Глинки «Жизнь за царя», идеально подходившую к историческому моменту. Видимо, не желая утомлять августейших зрителей и их высоких гостей, решили дать не всю оперу, а только первый акт и финальный апофеоз. Закончить же представление должен был, по мысли организаторов, балет.

Скорее всего, М. И. Петипа подготовил постановку еще за два года до коронации, при жизни императора Александра III. Но по неизвестной нам причине она так и не была представлена на сцене. Это можно определить благодаря рапорту режиссера балетной труппы В. Лангаммера[708], поданному на имя костюмеров И. Каффи и Е. Офицеровой. Он включает список персонажей и исполнителей, перечень головных уборов и бутафории, и датирован он 1894 годом[709]. Казалось бы, давно подготовленный известным хореографом спектакль станет настоящей жемчужиной коронационных торжеств! И повлияет на благосклонное отношение к Петипа нового императора. Но тут случились непредвиденные обстоятельства скандального свойства. Связаны они с балериной Матильдой Кшесинской[710].

Подробно о сложившейся ситуации рассказал в мемуарах Владимир Теляковский[711]. Он вспоминал, что имя столь яркой и талантливой примы-балерины, как М. Ф. Кшесинская, неоднократно упоминалось театральными чиновниками при обсуждении коронационного спектакля. Директор императорских театров И. Всеволожский понимал, что по статусу и мастерству она, несомненно, должна выступать во время торжеств. Но это — лишь одна сторона медали. Другая же свидетельствовала о том, что любовная связь цесаревича Николая (а теперь императора Николая II) с этой балериной широко известна, даже за пределами России. Поэтому театральные чиновники, по словам В. Теляковского, и пребывали «в раздумье и тревоге»[712].

Вопрос оказался столь серьезным, что И. Всеволожский вынужденно обратился за его разрешением к министру двора и уделов графу И. Воронцову-Дашкову, который посчитал участие М. Кшесинской в коронационных торжествах невозможным. Каково же было изумление высокопоставленных чиновников, когда они получили предписание с самого верха включить выступление М. Кшесинской в программу коронационных торжеств! О всеобщем шоке, последовавшем за этим распоряжением, пишет В. Теляковский: «Взоры всех обращены на Министра Двора. Все задаются вопросом: как он, ближайший советник царя, не уберег монарха от столь неловкого решения»[713]?

А «ларчик» открывался просто: прима-балерина не могла стерпеть, что ее обошли вниманием, и пустила в ход свои связи в самых высоких сферах. Помог Матильде один из ее самых преданных поклонников — великий князь Сергей Михайлович[714], покровительствовавший театру. Несмотря на то что спектакль к этому времени был готов и роли в нем распределены, композитору Р. Дриго пришлось срочно дописывать музыку, а Мариусу Ивановичу Петипа ставить для М. Кшесинской и Н. Легата отдельное pas de deux. Так в программе спектакля появилась Желтая жемчужина.

Парадное представление прошло вечером 17 мая 1896 года. Корреспондент газеты «Сын Отчества» так описывал впечатления от спектакля: «Торжественное представление прошло с тем же блеском, что и другие празднества. Та же эффектная картина, достойная кисти художника, что в Успенском соборе и в Грановитой палате, но с некоторой разницей в настроении присутствующих. В Успенском соборе настроение было торжественно-благоговейное, в Грановитой палате — торжественно-парадное, скованное тонкостями придворного этикета. Здесь, в театре, чувствовалось уже свободное»[715].

После первого акта оперы М. И. Глинки и ее финала, а также антракта, во время которого гостей угощали шампанским, наступила очередь балета. Он начался короткой и торжественной прелюдией, выдержанной в быстром темпе. Поднявшийся занавес открыл картину подводного грота. «Дно было усыпано раковинами, — пишет балетовед О. В. Балинская, — повсюду виднелись причудливо изогнувшиеся кораллы, подводные камни обвивали экзотические растения. Декорации были написаны по эскизам Михаила Бочарова Петром Ламбиным, одним из „могикан-декораторов“ академической школы. Бутафорию изготовил скульптор Павел Каменский. Волшебство этой картины усиливало искусное освещение, которым владел Карл Вальц — великий мастер световых эффектов»[716]. 24 танцовщицы, облаченные в желтые и розовые пачки, с изящными шапочками в форме раковин, изображали, расположившись на сцене в грациозных позах, жемчужин. Среди них выделялись две розовые, две черные и шесть белых. Каждая пара имела небольшой сольный выход, сопровождаемый легкой танцевальной музыкой. В конце к ним присоединялся в бравурном танце кордебалет.

Внезапно на вершине лестницы, расположенной в глубине грота, появлялась фигура Гения Земли, роль которого исполнял солист его величества Павел Гердт. Он спускался в грот и представал на сцене во всем великолепии. Недаром критик Валериан Светлов назвал его «воплощением красоты в сценическом образе»[717]. Испуганные жемчужины при виде его прятались, на сцене оставалась лишь одна — Белая жемчужина, мирно спящая в одной из раковин. Когда Гений Земли, восхищенный ее красотой, приближался, Белая жемчужина просыпалась и, вняв его мольбам остаться с ним, начинала танцевать. Пьерина Леньяни, исполнявшая эту роль, олицетворяла собою, по мнению обозревателя «Московского листка», «прелестнейшую в мире жемчужину, превзошла самое себя; она удивительно танцевала»[718].

Остальные жемчужины, успокоившись, выходили из раковин и окружали танцующую пару. Но по законам драматургии безоблачное состояние героев должен был сменить конфликт. И он последовал при появлении Царя кораллов — хранителя морских сокровищ (Николай Аистов). Явившись в окружении своей армии, он хотел наказать смельчака, посмевшего посетить морское дно. Но Гений Земли умел себя защитить. Он ударил жезлом по скале, и из нее тут же явилась его армия: 18 танцовщиков-мужчин изображали бронзу и железо. Началась битва между металлами и кораллами. Маршеобразные движения артистов, их динамичные перестроения создавали яркое, незабываемое зрелище.

Когда металлы одержали победу, Царь кораллов и его подданные склонили перед ними колени. Гений Земли объявлял при помощи пантомимы, что пришел на дно океана лишь для того, чтобы найти прекраснейшую жемчужину и украсить ею корону. В ответ на это Царь кораллов предлагал осмотреть все сокровища, которыми он обладал. И тут начиналась череда танцев, открывала которую Желтая жемчужина (М. Кшесинская), исполнившая в паре с Н. Легатом pas de deux и блеснувшая в вариации Pizzicato. Затем шли вариации розовых и черных жемчужин. Общее мнение рецензентов, оценивавших выступление танцовщиков, выразил обозреватель «Новостей дня»: «Пальму первенства следует бесспорно отдать г-жам Леньяни, Кшесинской 2, гг. Гердту и Легату 1»[719].

Все сокровища моря чествовали победителей. На глазах потрясенной публики взвивались струи фонтанов, а Гений Земли и Белая жемчужина садились в колесницу, запряженную дельфинами. Венчал же спектакль апофеоз под названием «Торжество Амфитриты». В этой сцене представала морская даль, озаренная восходящим солнцем. А над зрительным залом раздавались торжественные звуки оркестра и хора:

По земле родного края,

Словно зорька золотая,

Радость, сердцу дорогая,

Загорелась величаво.

Эта радость — упованье,

В ней народа ликованье,

Ею верит в процветанье

Наша русская держава.

Таким заключительным аккордом завершился коронационный спектакль в честь императора Николая II, балет для которого поставил «отец русского классического балета» Мариус Иванович Петипа.

В творчестве М. И. Петипа наибольшее развитие получили принципы русского балетного спектакля второй половины XIX века, хотя многие его балеты аккумулировали в себе законы и приемы, характерные для более ранней эпохи — века XVIII. Некоторые из них, являясь основой балетного искусства, возведены в ранг вечных. Другие же к концу XIX века устарели и лишь тормозили дальнейшее развитие искусства. Наряду с крупнейшими достижениями проявлялись первые признаки творческой растерянности, предвещавшие не столь отдаленное окончание целой системы эстетических взглядов и правил.

Так, в ряде работ хореографа, поставленных им после «Спящей красавицы», проступают признаки окончания большого творческого этапа. Это проявляется в схожести сюжетов, постановочных эффектов, характеров героев. Такого рода повторяемость относится к одноактным балетам «Ненюфар» (1890, музыка Н. Кроткова), «Привал кавалерии» (1896, музыка И. Армсгеймера), «Жемчужина» (1896, музыка Р. Дриго), «Фетида и Пелей» (1897, музыка Л. Минкуса и Л. Делиба) и к трехактным — «Калькабрино» (1891, музыка Л. Минкуса) и «Синей бороде» (1896, музыка П. Шенка). Однако и в этих постановках встречались находки: самой заметной из них стал опыт слияния элементов классического и характерного танца. В балете «Калькабрино» М. И. Петипа создал танцевальную сцену, в которой, смешивая фантастику и быт, соединил два рода академического танца. «По композиции оригинально grand pas d’ensemble в третьем действии, — отмечал П. А. Плещеев, — оно полуклассическое, полухарактерное. Сочетание в балете весьма редкое»[720].

Проблема слияния классического и характерного танцев, интересовавшая М. И. Петипа и побуждавшая его к новым открытиям, наиболее талантливо и успешно была решена им в балете «Раймонда» (1898), ставшем лебединой песней старого хореографа.

Интересна история его создания. Либретто будущего балета «из рыцарских времен» написала журналистка и писательница, петербургский корреспондент французской газеты «Figaro» Л. А. Пашкова[721]. Благодаря своим великосветским связям и княжескому происхождению она была в столице дамой известной, поэтому и сумела передать свое творение директору императорских театров И. А. Всеволожскому.

Правда, опусу автора не хватало глубины и оригинальных сюжетных поворотов. Но Иван Александрович, заботившийся об обновлении балетного репертуара, принял решение о постановке спектакля.

К доработке сценария Всеволожский привлек Мариуса Ивановича. Совместными усилиями они довели литературную основу до полноценного балетного либретто, прописав сценическое действие, придали литературным сценам хореографическую основу, а поступкам персонажей — пластическое решение. О внесенных изменениях Петипа проинформировал композитора А. К. Глазунова в письме от 19 июня 1896 года:

«Глубокоуважаемый господин Глазунов,

Посылаю Вам два сценария, один — Лидии Пашковой, другой — г-на Всеволожского. Предупреждаю Вас, что я сделаю изменения в развитии сюжета, а посему нужно будет встретиться в Петербурге, чтобы договориться с г-ном директором.

Прошу Вас отослать мне программу г-на директора.

Преданный Вам. М.»[722]

Новшеством стал образ героини — Раймонды: впервые в классическом рыцарском сюжете главным действующим лицом стала женщина.

В итоге либретто Л. А. Пашковой, созданное по мотивам средневековой провансальской легенды, стало отвечать требованиям сценарной драматургии большого балетного спектакля конца XIX века. Традиционный любовный треугольник — графиня Раймонда де Дорис и влюбленные в нее венгерский рыцарь Жан де Бриен[723] и сарацинский рыцарь Абдеррахман — благополучно разрешался благодаря вмешательству фантастического персонажа — Белой дамы, покровительницы рода де Дорис.

В первом действии рыцарь Жан де Бриен прибывает в замок, чтобы перед отправлением в крестовый поход под предводительством венгерского короля Андрея II проститься со своей невестой Раймондой. А ночью девушка видит призрак Белой дамы — ожившей статуи покровительницы дома Дорис. Белая дама влечет Раймонду в романтические мечты, где та видит своего возлюбленного — рыцаря де Бриена. Но внезапно вместо него появляется незнакомый сарацинский рыцарь.

Второе действие начинается с праздника в замке Дорис, где отмечаются именины Раймонды. Среди множества гостей девушка узнает страшного рыцаря из своего ночного кошмара. Это Абдеррахман. Он жаждет любви прекрасной Раймонды, но та, верная своему возлюбленному, отвергает сарацина. Тогда хитрый Абдеррахман решает похитить красавицу. Но его коварному плану не суждено сбыться — из крестового похода возвращаются благородные рыцари во главе с королем Андреем II, и среди них — Жан де Бриен, который в поединке побеждает Абдеррахмана.

И, наконец, в третьем действии король Андрей II венчает Раймонду с Жаном де Бриеном. В честь властителя Венгрии свадебное торжество завершается большим венгерским танцем.

Весной 1896 года И. А. Всеволожский заказал музыку к новому балету молодому композитору Александру Глазунову. Об этом сообщала читателям «Петербургская газета»: «…известному композитору А. К. Глазунову Дирекцией Императорских театров поручено написать музыку для балета, программу которого составляет г. Петипа. Балет носит название „Белая дама“»[724]. Справиться с этой задачей Глазунову предстояло в сжатые сроки — премьера балета намечалась на сезон 1897/1898 годов. Но это не остановило музыканта, напротив, воодушевило. К тому же танцевальная музыка не была для него чем-то новым: вслед за М. И. Глинкой и П. И. Чайковским он успешно занимался симфонической разработкой танцевальной вальсовой формы во второй части Четвертой симфонии (1893), а также в двух концертных вальсах (1893–1894), получивших широкую известность.

План-сценарий, подготовленный М. И. Петипа, предполагал традиционное расположение хореографической схемы. В самом начале действа, после выхода героини, кордебалет кружился в вальсе. Далее подруги Раймонды исполняли исторический танец — романеску. И, наконец, балерина демонстрировала мастерство в двух вариациях: оживленном pizzicato и элегически-печальном танце с шарфом. Дуэт Раймонды и де Бриена сопровождали танцы волшебных дев и амуров с обязательной вариацией балерины. Центральным во втором действии становилось pas d’action героини, двух ее подруг, Абдеррахмана и двух трубадуров, включавшее четыре вариации. Затем экзотической свитой Абдеррахмана исполнялись характерные танцы. Начало третьего акта предполагалось начать детским венгерским танцем, за которым следовали венгерский палоташ[725] и мазурка. Они предшествовали развернутому классическому венгерскому па с участием двух главных героев в окружении восьми пар солисток и солистов. Апофеоз балета должен был изображать рыцарский турнир.

Традиционность заданной Петипа схемы не помешала Глазунову, как и до него Чайковскому, создать впечатляющее красотой произведение для хореографического театра и при этом расширить возможности симфонизации танцевального действия. Способствовала удачному дебюту в качестве балетного композитора и помощь Петипа как соавтора. Хореограф же, в свою очередь, вспоминая о встречах с двумя замечательными музыкантами, имел полное право сказать, что «талантливые композиторы эти находили во мне достойного сотрудника и далекого от зависти искреннего поклонника»[726]. Признавал это и Глазунов. Подтверждением служат слова композитора, приводимые Б. В. Асафьевым в статье «Из моих бесед с Глазуновым» (1946): «…я кое-чему научился у Дриго и Петипа и им благодарен»[727].

Как же проходил процесс создания балета? Известный впоследствии танцовщик Сергей Григорьев[728] писал: «Отлично помню, как Петипа сочинял „Раймонду“ и „Арлекинаду“. Я был в то время в последних классах Театрального училища и вместе с другими воспитанниками участвовал в этих балетах. Петипа сочинял танцы, тихонько насвистывая мелодию; сначала дирижер Дриго проигрывал ее на рояле вместе с двумя скрипками. Петипа ставил большие ансамбли для кордебалета и отдельные танцы солистам. Конечно, в этот период он был на высоте своего опыта, знания и таланта, и никто в Мариинской труппе сравниться с ним не мог»[729].

Подтверждением этого мнения служит обзор итогов балетного сезона, опубликованный в «Петербургской газете» 3 марта 1897 года: «…В сезон 1896–1897 годов состоялись два бенефиса: Пьерины Леньяни и М. И. Петипа. Первый из них обыкновенный, а второй — юбилейный по случаю полувековой артистической службы нашего славного балетмейстера. Этот юбилей был отпразднован с редкой торжественностью.

М. И. Петипа чествовали многочисленные депутации, приветствовали телеграммами заграничные балерины и хореографические корпорации. Публика со своей стороны воздала должную дань уважения этому великому артисту-художнику, неистощимая фантазия которого не имеет себе подобной, а энергия и трудолюбие возбуждают удивление. Несмотря на то что М. И. Петипа идет уже восьмой десяток лет, талант его остается свежим, и только благодаря этому наш балет удерживается на принадлежащей ему высоте…»[730].

Этой высоты достигло и содружество композитора и хореографа, совместно создавших «Раймонду». Оно установило своего рода эстетическую норму, открывшую новые возможности перед хореографией. Они заключались прежде всего в симфонизации танцевального действия. Главенствовавший в новом балете принцип сюитности давал возможность то чередовать формы классического и характерного танца, то взаимно проникать и растворяться друг в друге.

Как в «Спящей красавице», созданной М. И. Петипа в союзе с П. И. Чайковским, так и в «Раймонде», возникшей благодаря общим усилиям постановщика и А. К. Глазунова, хореография получила обобщающую силу музыкальной образности, передав при этом многозначность и многогранность мотивам действий героев. Одна из главных тем — борьба двух рыцарей за Раймонду — ассоциировалась с поединком возвышенного и низменного в извечном стремлении человека к красоте.

Премьера «Раймонды» прошла на сцене Мариинского театра 7 января 1898 года под управлением Дриго. Это был бенефис Пьерины Леньяни (упомянутый обозревателем «Петербургской газеты») — итальянской гастролерши, уже пятый год служившей в петербургской труппе. Ее танец оказался близок русской исполнительской школе, соединяя отточенную технику с музыкальностью и женственностью. Среди танцовщиц, занятых в спектакле, выделялась и Мария Мариусовна Петипа, успешно исполнившая испанский панадерос во втором акте и мазурку с И. Ф. Кшесинским в третьем акте.

Наилучшим образом проявили также себя танцовщики-мужчины. Для П. А. Гердта, постоянного участника балетов М. И. Петипа, роль Абдеррахмана стала одной из вершин в его исполнительской карьере. Обратила на себя внимание на премьере и группа молодых танцовщиков, в которой особо выделялся благородным исполнением роли де Бриена С. Г. Легат. В последнем акте он, Н. Г. Легат, А. А. Горский и Г. Г. Кякшт так изумительно исполнили вариацию четырех танцовщиков, что зрители потребовали от артистов ее повторения! Случай чрезвычайно редкий в истории мужского танца второй половины XIX века.

Премьера имела большой успех, благотворно повлиявший на общественное мнение. Теперь уже вряд ли кто-то сомневался в праве талантливых композиторов писать балетную музыку. Сами артисты поднесли А. К. Глазунову в знак благодарности адрес и венок. Признание М. И. Петипа они выразили, подарив ему золотой венок с надписью: «Великому мастеру-художнику».

Благожелательно откликнулась на спектакль и пресса. Н. М. Безобразов в рецензии о премьере «Раймонды» отмечал художественную ценность нового балета Петипа на музыку Глазунова: «Одно сочетание этих имен уже гарантировало заранее интерес и успех нового балета»[731].

Изменилось отношение к балетной музыке и в композиторской среде. Вместо упреков, звучавших ранее в адрес тех, кто писал для хореографических постановок, теперь к таким опытам стали относиться с интересом и уважением. Вскоре после премьеры «Раймонды» С. И. Танеев[732] записал в дневнике: «Вечер у меня — играли: балет Глазунова (очень хорош!!)…»[733].

И этот голос среди музыкантов оказался отнюдь не единичным. Премьера «Раймонды» привлекла многих композиторов в Мариинский театр. А один из деятелей «Могучей кучки»[734], Ц. А. Кюи, словно оправдываясь за запоздалый интерес к балету, опубликовал в «Новостях и Биржевой газете» статью «„Раймонда“, балет. Музыка г. Глазунова». В ней он утверждал, что «балетную музыку писали не только легкомысленные композиторы танцев, специалисты дела, как, например, у нас Пуньи и Минкус, писали ее охотно и серьезные композиторы, как Чайковский, Рубинштейн, Делиб, Лало, Сен-Санс. Даже у Бетховена есть балет „Прометей“. В этом нет ничего удивительного, потому что балетная музыка представляет много заманчивого. Это почти столь же определенно программная и столь же разнообразная музыка, как и оперная, но не стесняющая композитора текстом, дающая ему большой простор… Не мудрено поэтому, что… и такой крупный, серьезный музыкант, как г. Глазунов, соблазнился написать балет. И, тут же скажу, сделал прекрасно, потому что создал великолепное произведение»[735].

Однако это великолепное произведение, в которое вложили талант и душу композитор и хореограф, для М. И. Петипа стало последним подлинным успехом, подведением итогов его многолетней деятельности во славу русского балета. Хореограф был неразрывно связан с определенной исторической эпохой, выражал ее эстетические вкусы. Благодаря приходу Чайковского и Глазунова в балетный театр она дала замечательный результат. Но эстетика спектакля с бедной драматической интригой, «с развернутым парадом исполнителей, — как пишет В. М. Красовская, — с формальной канонизацией приемов, доведенных до собственного отрицания в откровенном виртуозничестве»[736] доживала свой век. В «Спящей красавице» и «Раймонде» ее поддержала талантливо разработанная Петипа эстетика танца, достигшего необычайной высоты и силы симфонической образности именно благодаря музыке двух великих русских композиторов.

Однако Петипа не сумел совладать с наступавшей эпохой, неумолимо выдвигавшей новые требования. Для него ценность балетной эстетики XIX века была незыблемой, поэтому маститый хореограф и противился новациям.

И в этом противоборстве он вскоре оказался побежденным.

Глава XXVIII. Зеркало треснуло

Видимо, так было угодно Провидению: наступавшая новая эпоха и уход с поста директора императорских театров И. А. Всеволожского, возглавившего в июле 1899 года императорский Эрмитаж, привели к закату фантастической карьеры М. И. Петипа. Впрочем, финал ее наступил не сразу: новый директор, князь С. М. Волконский[737], отнесся к прославленному балетмейстеру внимательно и с уважением. Даже дал ему возможность продолжить сотрудничество со своим предшественником. И хотя за три года руководства Волконского императорскими театрами Мариус Иванович не имел возможности поставить ни одного действительно большого спектакля, более того, работал отныне лишь на сцене придворного Эрмитажного театра, он создал не так уж и мало: одноактные балеты «Испытание Дамиса» (1900) и «Времена года» (1900), оба — на музыку А. Глазунова, двухактные — «Арлекинаду» (1900, музыка Р. Дриго) и «Ученики Дюпре» (1900, вариант балета «Приказ короля»; музыка А. Визентини, Л. Делиба и др.) и пантомиму в одном действии «Сердце маркизы» (1902, музыка Э. Гиро).

Замысел первых двух балетов принадлежал И. А. Всеволожскому, и М. И. Петипа разработал их именно в его вкусе. «Испытание Дамиса» стало галантным спектаклем в стиле А. Ватто[738] на популярный комедийный сюжет XVIII века, основу которого составила сюита жанровых сцен на лоне природы: танцы, маскарад и апофеоз в честь помолвки главных героев — маркиза Дамиса (П. Гердт) и герцогини Изабеллы (П. Леньяни). А. Глазунов сочинил к нему веселую, полную изящества музыку по мотивам произведений французских композиторов XVIII века. Соответствовало плану балета и его оформление, сделанное декоратором П. Б. Ламбиным по картине художника той же эпохи Никола Ланкре[739].

Вполне объяснима заинтересованность Мариуса Ивановича в постановке этого небольшого балета, ведь образ родной Франции — страны детства и юности — навсегда запечатлелся в его сердце. Поэтому справедливым нам представляется утверждение В. Гаевского о том, что «в последние годы французские сюжеты стали преобладать [в творчестве М. И. Петипа. — Н. Ч.-М.], и не только потому, что этому способствовал Всеволожский, убежденный галломан»[740].

Танцы в этом небольшом балете напоминали концертные номера, объединенные сюжетом. В них не было привычной полетности: с одной стороны, здесь чувствовался дух старинных французских танцев с их «пешеходной» манерой, туфлями на каблучках, длинными платьями и плащами; с другой стороны, Петипа избрал ту стилистику танца, что органично сочеталась с французскими мелодиями XVIII века. Такое решение хореографа приняли далеко не все. Общее мнение ряда критиков выразил обозреватель газеты «Новое время», написав, что «танцев тут очень немного, все характерные и доступные даже для обучавшихся в семинарии»[741]. У публики спектакль также имел относительный успех, но в репертуаре тем не менее задержался на пару десятилетий.

Танцевальная же сюита «Времена года» вызвала у зрителей гораздо больший интерес. Одной из причин этого стало исполнение партии царицы лета, Колоса, блистательной М. Ф. Кшесинской. Однако хореография М. И. Петипа, несмотря на отдельные достижения, такие как исполняемый артистами кордебалета вальс колосьев, васильков и маков, безупречные вариации Инея, Града, Льда и Снега, не смогла подняться до уровня «Спящей красавицы» и «Раймонды».

Двухактная «Арлекинада» М. И. Петипа на мелодичную музыку Р. Дриго была принята публикой с восторгом. Еще бы! Ее забавляли веселые проделки Коломбины, Пьеретты и Арлекина, защитницей которых выступала добрая фея. Двенадцать танцевальных номеров — сольных и массовых, классических и национальных — как нельзя лучше демонстрировали яркие дарования М. Ф. Кшесинской (Коломбина) и О. И. Преображенской[742] (Пьеретта). Высокую оценку спектаклю Эрмитажного театра дал влиятельный балетный критик Н. М. Безобразов, чье мнение об артистах учитывала дирекция императорских театров: «Все танцы сочинены М. И. Петипа с тем вкусом и искусством, секрет которых принадлежит ему одному»[743]. И все же новое слово в этом балете хореографом сказано не было. Создавая этот спектакль, он взял из своего арсенала лишь милые, трогающие душу «секреты» былых достижений.

Князь С. М. Волконский, вспоминая о театральных вечерах в императорском Эрмитаже, с ностальгической грустью писал о «дивной зале амфитеатра», где к началу представления гостями заняты все скамьи, полукругом устремившиеся вверх. «Внизу, в середине, на ровном полу ряда четыре кресла для царской семьи и статс-дам. Директор театра стоит наверху, около дверей, с пачкою афиш в руке»[744]. Но 7 июня 1901 года эта идиллия закончилась для него отставкой.

Недовольство новым директором зрело в театральной среде исподволь. Изначально настроенный на реформы, Волконский понимал, что без привлечения молодых сил положительные перемены невозможны. Должность помощника он предложил редактору-издателю стремительно завоевывающего популярность среди художественной интеллигенции журнала «Мир искусства» Сергею Дягилеву. Александр Бенуа[745] вспоминал по этому поводу: «Дягилев был приглашен занять пост чиновника особых поручений при самом директоре, что, разумеется, при энергии и талантах Сережи отнюдь не означало какой-либо синекуры, а позволило бы ему принять активное участие во всей деятельности Императорских театров»[746]. 1 октября 1899 года молодой чиновник был назначен редактором «Ежегодника Императорских театров»[747], что отныне составляло главную его обязанность как государственного служащего.

В сезон 1900–1901 годов князь Волконский поручил С. Дягилеву постановку балета Л. Делиба «Сильвия». Тот привлек к работе художников группы «Мир искусства», что вызвало у обойденных вниманием протест против подобного «неслыханного нововведения»[748].

С. М. Волконскому пришлось пойти на попятную. Дягилев же, обидевшись на столь несправедливое к нему отношение, отказался от редактирования «Ежегодника» и был в связи с этим уволен. Однако и князь С. М. Волконский оставался после этого на своем посту недолго — всего несколько месяцев. У него произошел конфликт с примой-балериной М. Ф. Кшесинской из-за ее отказа надеть фижмы, полагавшиеся к костюму для выхода в балете «Камарго». При попытке директора наложить на нее штраф всесильная Матильда Феликсовна пожаловалась своим покровителям из императорской семьи. В результате Волконский вынужден был отменить штраф и отказался от своего поста, несмотря на то что в придворной среде пытались замять инцидент.

Его место занял Владимир Аркадьевич Теляковский. О том, как он получил столь ответственный пост, в театральных кругах рассказывали очень похожую на правду историю. Когда-то командиром конногвардейского полка, в котором проходил службу Теляковский, был тот самый барон В. Б. Фредерикс, который впоследствии стал министром императорского двора. Вступив в должность, Владимир Борисович выяснил, что в его ведомстве есть ряд вакантных должностей, в том числе директора императорских театров. И тут он вспомнил о хорошо воспитанном офицере, который, помимо отличного несения службы, умел недурно играть на рояле. В памяти барона Фредерикса, как утверждали острословы, всплыла знаменитая конная квадрига, увенчавшая фронтон Александринского театра. При этом у него невольно возникла мысль: почему бы столь одаренному молодому человеку не возглавить пять императорских театров, известных во всем мире? В итоге он пришел к выводу, что лучшей кандидатуры, чем Теляковский, ему на столь высокий театральный пост не найти.

Казалось бы, анекдотичность сложившейся ситуации неминуемо вела к печальному финалу. Но, к удивлению всех тех, кто служил в театре, Владимир Аркадьевич Теляковский оказался человеком вполне просвещенным, более того — передовым[749]. И именно он встречал 22 февраля 1902 года высокопоставленных гостей, пришедших в Эрмитажный театр на представление, программа которого включала три одноактных спектакля. Под третьим номером в изящно отпечатанной программке значилась пантомима М. И. Петипа «Сердце маркизы», музыку к которой написал Э. Гиро[750].

Куртуазная пьеска с сентиментальной развязкой, в которой были широко использованы фарс и буффонада, имела большой успех. Все участники этой постановки, а также предшествовавшей ей комедии-водевиля «Две трусихи» (авторы — Марк-Мишель и Э. Лабиш), Федор Шаляпин[751] с Владимиром Давыдовым[752], исполнившие драматические сцены А. С. Пушкина на музыку Н. А. Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», были щедро награждены как владельцем Зимнего дворца, так и его гостем, эмиром бухарским[753].

Пантомима «Сердце маркизы» примечательна, помимо танцев, поставленных прославленным хореографом, своим оформлением, ставшим театральным дебютом «мирискусника» Льва Бакста[754]. Его работа над эскизами к «Сердцу маркизы» стала прологом к триумфу в «Русских сезонах» С. П. Дягилева. А для 84-летнего Мариуса Ивановича Петипа этот небольшой спектакль стал последней удачей на его долгом и славном профессиональном пути. Таким образом, театр Петипа, снискавший заслуженную славу в мире балета, приближался к своему логическому концу. Это стало личной трагедией великого хореографа, пережившего свою славу.

Несмотря на то что многие люди, так или иначе связанные с театром, высоко оценивали деятельность В. А. Теляковского на посту директора императорских театров, заслуги патриарха русского балета он оценить не смог или не посчитал нужным. Их взаимоотношения не заладились с самого начала.

Одним из первых действий нового директора стало приглашение на должность второго балетмейстера итальянца Ахилла Коппини[755], контракт с которым начал действовать в августе 1902 года. Правда, он изначально претендовал на роль первого балетмейстера, но чиновники охладили его пыл, объяснив, что это место постоянно занимает г. Петипа[756].

Молодой хореограф, унаследовавший профессию от отца, работал в 1880-х годах солистом театра Ла Скала[757]. В это же время он посетил Россию, поставив, следуя моде, несколько танцев в столичном Зоологическом саду. Теперь же, в очередной раз приехав в Россию, он решил создать несколько новомодных балетов. Говоря в интервью репортеру «Петербургской газеты» о своем намерении показать петербургским зрителям «Эксцельсиор», он подчеркнул, что сделает это с особым удовольствием, «ибо в нем абсолютно ничего нет декадентского, а, следовательно, маститому М. И. Петипа он не причинит огорчения»[758].

Узнав об этом, Мариус Иванович лишь пожал плечами: он хорошо понимал, что попытка осуществить это на сцене Мариинского театра обречена на провал. Не оправдал надежд дирекции и поставленный итальянцем в декабре 1902 года «Источник» Делиба и Сен-Леона, переименованный по ходу дела в «Ручей». Ни один из более чем тридцати номеров этого балета, в которых приняла участие вся труппа, не был оригинальным. Рецензент «Петербургской газеты», характеризуя персонажи спектакля, писал с иронией: «г. Бекефи, одетый Ермаком Тимофеевичем, г. Легат в черкеске сильно напоминал одного нефтепромышленника в молодости, т. е. до того момента, как он спускал нефтяные ценности, затем хан, евнух из „Корсара“, черкесы в Монголии, колдунья с глиняными истуканами, бабочки, жуки и серебряные обручи в апофеозе… нелепости на каждом шагу, нелепости, которые даже и в балетных программах не должны быть допускаемы»[759]. После «Ручья» контракт с А. Коппини был расторгнут. Но у Мариуса Ивановича на душе остался горький осадок. Новый директор дал ему понять, что не считает старого хореографа незаменимым.

Петипа чувствовал, что его служба в театре подходит к концу. Поэтому легко объяснима неуверенность в его высказываниях в последнем новогоднем интервью, данном прославленным хореографом корреспонденту «Петербургской газеты»: «Мое постоянное желание — чтобы петербургский балет не падал, а возвышался, совершенствовался с каждым годом. Ведь петербургский балет — единственный на земном шаре». С тоской добавил то, что тяжким грузом лежало на душе: «Жаль видеть, что за последнее время началось падение его». И с горечью закончил: «Впрочем, я не имею права критиковать… может быть, все хорошо, а только мне кажется иным…»[760].

Мариус Иванович зря мучил себя сомнениями: балет действительно находился в затянувшейся полосе поисков. Эстетические каноны балетного театра XIX века изжили себя, а ростки нового еще не сформировались. Это отчетливо видно на примере последнего балета Петипа «Волшебное зеркало», ставшего для хореографа поистине роковым.

Замысел этой постановки возник еще при князе С. М. Волконском. Как пишет в мемуарах Петипа, именно он «предложил мне сочинить балет „Волшебное зеркало“ по сказке Пушкина, а писать к нему музыку предложил г-ну Корещенко. Ко мне явился г-н Глазунов и представил г-на Корещенко, которому я сказал: „Не сомневаюсь в вашем таланте, сударь, тем более что вас рекомендует г-н Глазунов“. Только начал я репетировать „Волшебное зеркало“, как узнаю, что князь, к сожалению, подал в отставку… С этого времени наступает роковая для искусства эпоха, начавшаяся с приходом г-на Теляковского, который заменил князя Волконского»[761].

Возвращаясь к сюжету балета, отметим, что он повторял сказку А. С. Пушкина «О мертвой царевне и о семи богатырях». Но создатели либретто, М. И. Петипа и И. А. Всеволожский, заменили почему-то богатырей на гномов из сказки братьев Гримм[762]. И это, кстати, в дальнейшем не понравилось многим критикам. Но либретто, как и постановку в целом, можно было бы доработать, исправить, если бы не напряженные отношения между новым директором императорских театров и хореографом. Однако причины их вражды, все усиливавшейся, нам неизвестны. Сохранившиеся же воспоминания обоих беспристрастно фиксируют все детали работы над балетом.

В. А. Теляковский утверждал, что «Петипа несколько раз от постановки „Волшебного зеркала“ отказывался, но потом… ставить согласился, все время, однако, враждуя с автором музыки и еще больше с художником Головиным. Против них он устно и печатно говорил и особенно возбуждал балетоманов, а эти, видя непреклонное стремление проводить в балете новое… решили балет „Волшебное зеркало“ со скандалом провалить, подчеркнув при этом, что даже гений Петипа не мог побороть уродливости декоративной живописи Головина и новой симфонической музыки Корещенко»[763].

Здесь Владимир Аркадьевич явно лукавит. Судя по записи в его же дневнике от 19 ноября 1901 года, передающей содержание их беседы с хореографом, не Петипа, а именно он противился этой постановке: «…Я выразил мнение, что недурно бы было ее („Спящую красавицу“. — Н. Ч.-М.) возобновить на будущий год, ибо я мало рассчитываю на балет Корещенко. Тогда Петипа стал жаловаться, что ему не дают ставить в его бенефис нового балета: он выбрал „Саламбо“ — ушел Всеволожский, и „Salambo“ отменили; назначили „Волшебное зеркало“ — ушел Волконский, я хочу отменить. На это я ему ответил, что я не желаю менять, но лишь заявляю, что „Волшебное зеркало“ мне не особенно нравится»[764].

Обвиняя в «возбуждении балетоманов» Мариусом Ивановичем Петипа, директор подчеркивает, что об их стремлении провалить балет было известно задолго до премьеры. Неясным, по его мнению, лишь оставался вопрос, какую форму примет их протест. Отметим, что это свидетельство Теляковского тоже не вполне объективно. За месяц с лишним до премьеры «Петербургская газета» сообщала читателям: «Очень хвалят костюмы к балету, сделанные по эскизу г. Головина. Кроме того, что они отличаются роскошью, в них много вкуса и красоты»[765].

Тем временем М. И. Петипа проводил с артистами репетиции, но работать ему было нелегко: зачастую организационная сторона подготовки спектакля оставляла желать лучшего. То хореографу не предоставляли в нужное время, несмотря на предварительные договоренности, сцену, то с оркестрантами возникала заминка, к тому же задерживалась подготовка декораций и костюмов. Все это вызывало у него раздражение, Мариуса Ивановича постоянно одолевали мысли о сложных отношениях с новым директором; кроме этого, ему казалось, что против него и «этого балета что-то затевается»[766]. В «заговоре», кроме В. А. Теляковского, он обвинял также М. Кшесинскую и А. Головина, вспоминая какие-то прошлые мелкие обиды, нанесенные ему ими.

И все же Петипа неустанно работал, вкладывая душу в новую постановку, премьера которой планировалась в его бенефис. 2 января 1903 года в его дневнике появилась запись: «…репетирую 1 и 2-й акты „Волшебного зеркала“ без декораций. Вечером переписывал афишу моего бенефиса. Устал»[767]. Но чем ближе премьера, тем у хореографа возникало все больше помех. В конце января заболели, как нарочно, исполнительницы ведущих партий — Матильда Кшесинская, Ольга Преображенская и Анна Павлова[768]. 27 января хореограф записал в дневнике: «Заставляю репетировать дублеров вместо больных последний акт „Волшебного зеркала“. Вернулся домой в 4½. В 5 часов заболел. Был два раза доктор»[769]. Удивляться этому не приходится: М. И. Петипа почти 85 лет.

Наконец, 8 февраля утром, прошла генеральная репетиция балета «Волшебное зеркало». И даже в тот день, по мнению Маэстро, «все никуда не годится — все плоско, декорации — просто ужас. Вот несчастье для балета!»[770] Теляковский же, наоборот, доволен. Ему балет понравился. После спектакля он, как пишет Петипа, «пришел похлопать мне со всей труппой. Жал мне руки и говорил: „Замечательный у вас балет“, и наговорил много любезностей». И завершает эту запись фраза, несколько странная для такого, казалось бы, удачного дня: «Я очень устал»[771].

Если же знать все обстоятельства, то признание старого хореографа вовсе не кажется странным. О случившемся на генеральной репетиции вспоминала балерина Л. Егорова: «Помню я… один эпизод, уже под самый конец карьеры Мариуса Ивановича. Репетировали последний балет Петипа „Волшебное зеркало“. В нем фигурировало особого рода зеркало, где находилась ртуть. Вынесли зеркало и поставили его на пол. Петипа сидел напротив дирижера. Вызвали Седову и Егорову. Мы вышли на сцену. В эту минуту раздался треск. Все остановились. Зеркало треснуло, и из него серебряными струйками полилась ртуть. Это произвело на Петипа страшное впечатление»[772].

Обозреватель «Нового времени», присутствовавший на злополучной генеральной репетиции, не преминул подробно рассказать о недавнем происшествии: «Королева взглянула в зеркало, оно возьми да лопни, и по сцене потекла змеевидными ручейками ртуть, обнаружив всю незатейливость театрального волшебства. Танцовщицы танцевали по ртути, разбивая и растирая ее ножками. Наверное, этого никогда ни на одной сцене не бывало»[773].

Произошло это уже после того, как В. А. Теляковский покинул театр. Об инциденте он узнал вечером от позвонившего ему А. Головина. Тот, волнуясь, сообщил директору, что «лопнуло стекло зеркала, в котором должна была переливаться ртуть». Согласно же сюжету, это зеркало имело большое значение. Незадача состояла в том, что быстро изготовить дубликат было невозможно. Поэтому Владимир Аркадьевич вспоминал, что «случай этот всеми был признан за недоброе предзнаменование; под таким впечатлением заканчивался день, канун первого представления „Волшебного зеркала“». Правда, на следующий день директору сообщили, что «стекло кое-как утвердили и надеются, что перекатывание ртути произойдет на спектакле благополучно, но выдержит это только один раз, а потому до спектакля пробовать не решаются»[774].

И вот наступил день премьеры — 9 февраля 1903 года. Все билеты в Мариинский театр были распроданы, и к восьми часам вечера зрительный зал заполнила нарядная публика. Зрителей очень интересовал новый спектакль — ведь разговоры о нем велись уже почти два года, ходили слухи о готовящемся необыкновенном зрелище. А тут еще бенефис знаменитого М. И. Петипа! Словом, ждали чуда. В том числе и члены императорской фамилии: в царской ложе сидели государь, обе императрицы, великие князья.

…Медленно поднялся занавес, и вниманию публики предстала картина «Сад перед дворцом». Так задумал художник, но не все это поняли и оценили. На следующий день корреспондент «Петербургской газеты» сообщал читателям: «Вместо сада… какая-то аляповатая мазня… О том, что декорация изображала сад, можно было догадаться по перекинутым через сцену гирляндам, но трудно было изобразить их грубее, чем это сделал Головин». Раскритиковал он и изображение дворца: «Своим угрюмым серым фасадом он больше походил на тюрьму, да к тому же совершенно расплывался на фоне окружающего грязного пейзажа»[775]. На фоне растений появлялись Король (Павел Гердт) и Королева (Мария Петипа), придворные дамы и кавалеры в самых разнообразных костюмах. Старый король всячески старался угодить своей молодой и красивой жене.

Хореографическая часть балета открывалась мелодичным «Вальсом цветов», который исполнили двенадцать пар кордебалета. Гирляндами цветов и корзинами он напоминал знаменитый вальс из первого акта «Спящей красавицы» и был встречен долго не смолкавшими аплодисментами. Об этом прелестном номере упоминали многие рецензенты, подчеркивая, что он «обращает на себя внимание»[776].

После окончания вальса на сцену вышли артисты, изображавшие продавцов кружев, хрусталя, фарфора, драгоценных камней. Они представляли свой товар в виде дивертисмента, наиболее интересным в котором были «танцы кружев» — разнообразные вариации с национальным колоритом: венецианским, английским, брюссельским. Завершал же сюиту русский танец.

По окончании дивертисмента Король покупал для Королевы волшебное зеркало, и она, обрадовавшись подарку, приглашала придворных танцевать. Но, задав волшебному зеркалу вопрос: «Я ль на свете всех милее?», она увидела в нем изображение падчерицы — прекрасной Принцессы (М. Кшесинская), — которая тут же явилась на сцену в сопровождении жениха (С. Легат). В финале акта, после танца влюбленных, Королева, осознав, что отныне звание прекраснейшей принадлежит не ей, лишалась чувств.

В антракте, при поднятом занавесе, состоялось чествование М. И. Петипа. На сцену вышли вся балетная труппа, гости из Москвы и Варшавы. Режиссер Н. С. Аистов[777] произнес приветственное слово от Мариинского театра, были также зачитаны многочисленные адреса и телеграммы. Затем бенефициант получил ценные подарки.

Второе действие начиналось сценой в парке, где Королева задумала убить Принцессу, поручив это няне. Но та, заведя воспитанницу в дремучий лес, не могла решиться на злодейство и лишь оставила девушку там в одиночестве. Петипа же, верный традициям фантастического балета, ввел в действие дриад, закружившихся вокруг нее в танце.

Согласно либретто, следующая картина представляла на поляне, среди скалистых гор, жилище гномов. Но декорации с хижинами не понравились зрителям. Рецензент «Петербургской газеты» сожалел, что «многие принимали скалы за деревья, а кто-то — за облака. Художник в погоне за фантастичностью не хотел изобразить природу такой, какая она есть»[778].

На сцене появлялись маленькие жители подземного царства — гномы. Этот эпизод описала в своих «Ранних воспоминаниях» Бронислава Нижинская[779], принявшая участие в премьере: «Группа мальчиков, одетых гномами-старичками, выходила на сцену, посередине которой стояла наковальня. Предводителем гномов был Леонид Гончаров, ему наклеили самую длинную бороду. Мальчики танцевали и били молотами». Автор также утверждает, что «исполнителям громко аплодировали»[780]. Кстати, в роли одного из гномов выступал юный воспитанник Театрального училища Вацлав Нижинский[781].

Журналисты же были иного мнения о появлении в спектакле гномов. Обозреватель «Нового времени» С. Н. Сыромятников, выступавший в печати под псевдонимом Сигма, отмечал через два дня после премьеры балета, что «европеизация» русской сказки не привела ни к чему хорошему: он назвал сюжет спектакля «нелепым чудом» и советовал авторам либретто внимательнее прочитать произведение великого русского поэта: «Пушкин дал народной сказке грациозную прелесть, поднял ее на ступень художественного произведения. Задача заключалась в том, чтобы эту художественную русскую сказку сделать рамкой»[782].

На сцене появлялась испуганная Принцесса, и гномы всячески старались ей помочь. Когда же они уходили на работу, то просили девушку быть осторожной. И не напрасно: как только они удалялись, к хижине приближалась переодетая крестьянкой Королева, узнавшая благодаря волшебному зеркалу, где находилась ее соперница. Она протягивала Принцессе отравленное яблоко и тут же убегала, потеряв платок, как только замечала возвращавшихся гномов. Те же застывали в горестных позах вокруг мертвой Принцессы.

Декорация сцены в лесу, открывавшая третий акт, была признана критиками наиболее удачной. Обозреватель «Московских ведомостей» писал, что здесь «являлся светлый весенний вид. Эта декорация… чудесно написана; удивительно хорошо схвачена весенняя свежесть леса, с его бледно-изумрудной зеленью, как бы пропитанной каплями росы»[783]. И вот появлялся Принц, разыскивающий Принцессу. Тщетные попытки утомили его, он решил отдохнуть под деревом и тут же засыпал. Начинались танцы обитателей небесных сфер: солнечных лучей и звездного дождя. Среди них появлялась в образе Метеора Принцесса, которую Принц безуспешно пытался обнять. Но как только руки их соприкасались, видение исчезало, и Принц пробуждался.

Следующий эпизод вызывал недоумение: Принц залезал на дерево, чтобы, согласно либретто, найти дорогу к замку. Этот трюк, явно антибалетный, вызвал вполне понятное раздражение Александра Бенуа: «Что означает… влезание его [принца. — Н. Ч.-М.] на дерево, с которого он видит вдали, не скалы, среди которых висит гроб принцессы, а… замок ее родителей!»[784] И юноша устремлялся к замку.

Четвертый акт начинался с похоронной процессии, во время которой гномы несли в грот Принцессу в стеклянном гробу. Как только они покидали грот, там начинался «Танец цветов иммортелей» (бессмертников) в исполнении воспитанниц Театрального училища. Б. Нижинская вспоминала, что они были «одеты в туники, словно нимфы, [чем] Петипа был очень недоволен»[785]. Затем в гроте появлялся повелитель гномов, приведший туда Короля, Королеву, Принца, няню… Принц в отчаянии разбивал хрустальный гроб, и это пробуждало Принцессу. Гном, выступая в качестве обвинителя, предъявлял вещественные доказательства преступления — оброненный Королевой платок и отравленное яблоко. После признания няни следовал «страшный гнев Короля… Быстрое умопомешательство Королевы, которая в припадке сумасшествия сама рассказывала то, что она повелела сделать, и затем падала мертвой»[786].

Заключал балет свадебный дивертисмент, проходивший в дворцовой зале. Ее оформление критики оценили по-разному. В. Светлов считал, что «декорации подобны расплывшейся яичнице»[787]. А. Бенуа, напротив, восторгался: «Белый с золотом и просветом на лунный пейзаж зал последнего действия имеет в себе прелесть сочетания лучших народных вышивок и солидную, вкусную простоту старинных аксамитов»[788].

На фоне роскошного зала артисты представляли разнохарактерные танцы: польский, немецкий, швейцарский, тирольский. Кульминацией же стал массовый краковяк на музыку М. Глинки в исполнении 16 ар. Вслед за серией характерных танцев шло традиционное pas de deux влюбленных. Общее впечатление критиков о соло балерины передает обозреватель «Петербургской газеты»: «В танцах г-жи Кшесинской масса всяких технических трудностей. Балерина исполнила их превосходно. Тройные туры, пуанты и т. п. у г-жи Кшесинской безукоризненно хороши»[789].

За pas de deux следовали саксонский танец, классическое pas de trois и тирольский танец в исполнении премьеров — М. Кшесинской и С. Легата. Завершала же грандиозный балет М. И. Петипа общая массовая кода, в которой участвовали все танцовщики, занятые в четвертом акте. Критики по достоинству оценили финал. Общее мнение выразил корреспондент журнала «Театр и искусство»: «Красиво поставлена… coda»[790]. И он же писал о разочаровании зрителей Мариинского театра от увиденного в целом: «Среди публики то и дело раздавались возгласы: „Вот безобразие!“… „Вот тоска!..“»[791]. Когда же художник и композитор вышли после окончания спектакля, как это было принято, на поклоны, их встретили дружными свистками и шиканьем. Особо уничижительной критике была подвергнута музыка Арсения Корещенко. Обозреватель «Нового времени» композитора буквально высмеял: «Музыка Корещенко напоминает воробья, который захотел петь и летать, как жаворонок»[792]. Рецензент же «Петербургского листка» вынес ему настоящий приговор: «„Волшебным зеркалом“ он похоронил себя как музыканта»[793].

Общее неудовольствие спектаклем обернулось и против исполнителей: их не удостоили привычных дружных аплодисментов. Правда, надо отдать должное поклонникам таланта выдающегося хореографа: ему выражали сочувствие за вынужденное участие в «художественной оргии»: «Глядя на этого старца, седая голова которого увенчана тысячами лавров, до физической боли становится тяжело за чудного художника, всю жизнь культивировавшего чистое искусство»[794]. Сам же Мариус Иванович, вернувшись домой, с горечью написал в дневнике: «Вечером мой бенефис. Театр полон. Государь. Государыня и все императорское семейство. Меня очень чествовали. Музыка, декорации и костюмы омерзительны, ужасны. Балет потерпел фиаско…»[795].

Не столь категоричен оказался корреспондент «Петербургской газеты». Направив критические стрелы против художника и композитора, он все-таки попытался поддержать хореографа, объяснив неудачу балета неблагоприятными условиями для него: «Волшебное зеркало, большой фантастический балет в 4-х действиях, поставлен г-ном Петипа при самых неблагоприятных условиях. Только могучий талант и художественное творчество балетмейстера могли сделать из Волшебного зеркала нечто интересное. Да, действительно, фантазия Петипа неистощима! Всегда он найдет что-нибудь новое, и это новое всегда изящно и прекрасно!!!

Неблагоприятные для балетмейстера условия заключаются, во-первых, в неважной музыке, лишенной всякого колорита и характера. О мелодии и помышлять нечего. В музыке г-на Корещенко нет и намеков на мелодии. Публика по достоинству оценила музыку молодого композитора. Когда после конца спектакля г-н Корещенко вышел с исполнителями балета, то он был встречен дружным шиканьем»[796].

Спектакль сняли с репертуара после второго представления[797]. А 17 февраля петербургская Контора императорских театров по приказанию директора В. А. Теляковского уведомила солиста его величества балетмейстера М. И. Петипа, что после окончания 1 сентября 1903 года заключенного с ним контракта он остается «на дальнейшей службе без контракта, с производством… пожизненно получаемого ныне содержания, т. е. по девяти тысяч рублей в год»[798]. 18 февраля Мариус Иванович сделал по этому поводу запись в дневнике: «Вчера получил официальную бумагу, что Государь оставляет за мной мой оклад в 9000 рублей в год до моей смерти. Это изумительно. Теперь пусть господь бог дарует мне еще несколько лет жизни…»[799] На следующий день, согласно дневниковой записи, прославленный балетмейстер получил аудиенцию у Николая II, чтобы «поблагодарить его за мой пожизненный ангажемент… Государь сказал по моему адресу много любезных вещей…»[800].

В мае того же 1903 года у И. А. Всеволожского возникла идея предложить М. И. Петипа поставить балет Р. Дриго «Роман бутона розы». 8 мая Мариус Иванович сделал запись: «В 1 час дня г-н Дриго приходил переговорить по поводу балетика Всеволожского»[801]. Предполагалось, что постановка будет создана для рождественского спектакля в императорском Эрмитаже. Однако осуществить ее не удалось.

Эпилог

Отставка стала тяжелым испытанием для М. И. Петипа. Об этом рассказывает его дочь Вера, свидетельница конфликта Мариуса Ивановича с директором императорских театров: «От большого нервного потрясения отец в результате слег, пораженный односторонним параличом. Он проболел семь лет и был уже не в состоянии вернуться к работе, только изредка приезжал, но артисты часто приходили к нему за советом…»[802].

Конечно, он чувствовал себя плохо. Сказывались болезни и возраст. 27 января 1904 года Мариус Иванович, по всей видимости, не смог совладать с отчаянием и написал в дневнике: «Прощай, жизнь. Начинается для меня трудное время. Работать я больше уже не буду. С шестнадцатилетнего возраста до сегодняшнего дня это составляет семьдесят лет трудов»[803]. Однако, судя по дальнейшим дневниковым записям, старый хореограф не порывал с любимым делом, постоянно следил за событиями, происходившими в театре и в Театральном училище. Большое внимание Петипа уделял и общественной жизни. В годы Русско-японской войны и Первой русской революции он живо интересовался происходящим в стране и мире, постоянно читал французские газеты. Новости, опубликованные в русских газетах, ему читала и переводила жена, Любовь Леонидовна.

И все же в его душе теплилась надежда (хотя ей и не суждено было сбыться) на возвращение к любимой работе. 29 января Петипа поверяет дневнику свою мечту: «Поставить хотя бы в будущем году мой балетик „Роман бутона розы“»[804]. Пока же он, находясь дома, пишет мемуары. Как это порой бывает у людей преклонного возраста, он зачастую хорошо помнит и точно передает события давних лет, а вот то, что происходило недавно, — путает. Так, например, Петипа утверждает, что «Чайковский был в восторге» от постановки «Лебединого озера» в Санкт-Петербурге и говорил, что, мол, «никогда ни с кем, кроме Петипа, балетов писать не будет»[805]. На самом деле постановка балета состоялась в 1895 году, спустя два года после смерти композитора. Искреннее же сочувствие вызывает в воспоминаниях старого хореографа его горькая обида на В. А. Теляковского, по сути дела, грубо изгнавшего его из театра, которому Мариус Иванович верой и правдой служил более полувека.

Заканчивает же мемуарист свои воспоминания, несмотря на разочарования, постигшие его в последние годы службы, на оптимистической ноте: «Да хранит бог вторую мою родину, которую я люблю всем своим сердцем»[806].

В последние свои годы Мариус Иванович Петипа, в связи с ухудшившимся состоянием здоровья, подолгу жил в Крыму вместе с женой и дочерью Верой, которой врачи также советовали жить на юге из-за развившегося у нее туберкулеза легких. Умер великий хореограф, всю жизнь проживший в сладком плену у Терпсихоры, 1/14 июля 1910 года в Гурзуфе. Согласно его последней воле, он был похоронен в России, на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры Санкт-Петербурга.

Творческое наследие Маэстро составили более семи десятков балетов и множество танцев, поставленных им для опер. Любовь к театру Мариус Иванович привил и своим десятерым детям. Почти все они, так или иначе, посвятили жизнь служению театральному искусству — балетному и драматическому. Самая же яркая артистическая карьера выпала на долю его дочери от первого брака, Марии. По стопам деда пошли и некоторые из внуков Петипа.

Искусство великого хореографа продолжало жить и в творчестве его многочисленных учеников. После его смерти они многие годы покоряли сцены Парижа и других европейских столиц. Как писал А. Н. Толстой[807], «незадолго до Первой мировой войны в Европе и Америке прогремела слава русского балета. Такого изысканного и совершенного искусства западный мир еще не видел»[808].

Правда, впоследствии многие из его балетов подверглись значительной переработке другими хореографами, и далеко не всегда удачной. Тем не менее ряд постановок М. И. Петипа, составивших славу русского балета, на десятилетия пережили своего создателя. Магия искусства этого француза, счастливо раскрывшего свой талант в России, до сих пор покоряет все новые поколения зрителей.

11 марта 2018 года, в день 200-летнего юбилея крупнейшего новатора балета своего времени, на фасаде Академии русского балета имени Агриппины Вагановой была открыта мемориальная доска с бронзовым барельефом выдающегося хореографа. Надпись на мраморной плите гласит: «В этом здании с 1847 по 1905 год служил во славу русского балета Мариус Иванович Петипа». Увековечил память М. И. Петипа и Банк России. К славному юбилею замечательного хореографа в серии «Выдающиеся личности России» была выпущена памятная серебряная монета номиналом 2 рубля.

Имя М. И. Петипа стало легендой в истории мировой хореографии, которой уготована — хочется в это верить — очень долгая жизнь.

Список использованной литературы

Книги

Асафьев Б. В. Избранные труды: В V т. Т. II. М.: АН СССР, 1954.

Балетмейстер Мариус Петипа: статьи, исследования, размышления. Владимир: Фолиант, 2006.

Бенуа А. Н. Мои воспоминания [Текст]: В 5 кн. / А. Н. Бенуа; АН СССР; Изд. подгот. Н. И. Александрова и др.; Предисл. Д. С. Лихачева. М.: Наука, 1980. Серия «Литературные памятники». Т. 2, кн. 4, 5.

Бенуа А. Мои воспоминания: В пяти книгах. Книги первая, вторая, третья. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1990.

Блок Л. Д. Классический танец: история и современность. М.: Искусство, 1987.

Боглачева И. А. Мария Суровщикова // Невский альманах: Историко-краеведческий сборник. СПб., 2006. Вып. 7.

Бурнонвиль А. Моя театральная жизнь / Сб.: Классики хореографии / Предисл. К. Н. Державина; Отв. ред. Е. И. Чесноков; Ленингр. гос. хореографич. техникум. Л.; М.: Искусство, 1937.

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. Л.; М.: Искусство, 1937.

Вальц К. Ф. 65 лет в театре / Материалы обработаны Ю. А. Бахрушиным / Предисловие И. И. Соллертинского. Л.: Academia, 1928.

Волконский С. Мои воспоминания: В 2-х т. Т. 2. М.: Искусство, 1992.

Волынский А. Книга ликований. Азбука классического танца. Л.: Издание хореографического техникума, 1925.

Вольф А. И. Хроника Петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 года: В 3 ч. Ч. 1. Годовые обозрения русской и французской драматической сцены, оперы и балета / [Cост. А. И. Вольф]. СПб.: тип. Р. Голике, 1877.

Вольф А. И. Хроника Петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 года: В 3 ч. Ч. 2. Статистика драматической, оперной и балетной части / [Сост. А. И. Вольф]. СПб.: тип. Р. Голике, 1877.

Гаевский В. М. Дивертисмент: Судьбы классического балета. М.: Искусство, 1981.

Гаевский В. М. Дом Петипа. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2000.

Гете И.-В. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1975.

Гнедич П. П. Книга жизни. Л.: Прибой, 1929.

Греч Н. И. Театрал: Карманная книжка для любителей театра. СПБ.: Тип. Н. Греча, 1853.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти т. Т. 19.: Статьи и заметки. 1861: Публицистика и письма. Тома 18–30. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1979.

Дружинин А. В. Повести. Дневник / Серия «Литературные памятники» / Изд. подгот. Б. Ф. Егоров, В. А. Жданов. М.: Наука, 1986.

Ильичева М. Неизвестный Петипа: Истоки творчества. СПб.: Композитор, 2015.

Карсавина Т. П. Театральная улица. Л.: Искусство, 1971.

Красовская В. М. Русский балетный театр второй половины XIX века / В. М. Красовская; Ленингр. ин-т театра, музыки и кинематографии. Л.; М., 1963.

Красовская В. М. Русский балетный театр второй половины XIX века. СПб.; М.; Краснодар: Планета музыки. 2008.

Левинсон А. Мастера балета. Очерки истории и теории танца. СПб.: Изд. Н. В. Соловьева, 1914.

Лопухов Ф. В. Хореографические откровенности. М.: Искусство, 1972.

Малютин Я. О. Актеры моего поколения. Л.; М.: Искусство, 1959.

Мариус Петипа. Материалы. Воспоминания. Статьи. Л.: Искусство, 1971.

Мариус Петипа. «Мемуары» и документы / Вступ. ст., коммент. — С. А. Конаев. М.: Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, 2018.

Минаев Д. Д. Стихотворения и поэмы. Л.: Советский писатель, 1960.

Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2-х т. Т. 1 / ред. С. А. Токарев. М.: Российская энциклопедия, 1994.

Музыкальное наследие Чайковского: Из истории его произведений. М.: АН СССР, 1958.

Нижинская Б. Ф. Ранние воспоминания: В 2-х ч. Ч 1. М.: АРТ, 1999.

Нильский А. А. Закулисная хроника. 1856–1894. 2-е изд. СПб.: Издание Товарищества «Общественная Польза», 1900.

Носилов Н. И. Балеты П. И. Чайковского на сцене Театра оперы и балета им. С. М. Кирова (б. Мариинский). Л.: Изд-во театра, 1941.

Петров О. Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века. М.: Искусство, 1982.

Плещеев А. Наш балет (1673–1899). Балет в России до начала XIX столетия и балет в С.-Петербурге до 1899 года. СПб.: Издание Ф. А. Переяславцева и А. А. Плещеева, 1899.

Погожев В. Проект законоположений об Императорских театрах. Составлен по поручению Министра Императорского Двора. Т. 3. СПб., 1900.

Пушкарев И. Описание Санкт-Петербурга и уездных городов Санкт-Петербургской губернии. СПб.: Тип. Санкт-Петербургского губернского правления, 1839–1842: В IV ч. Ч. III. 1841.

Светлов В. Терпсихора. Статьи. Очерки. Заметки. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1906.

Свешникова А. Петербургские сезоны Артура Сен-Леона. СПб.: Балтийские сезоны, 2008.

Скальковский К. Танцы, балет: Их история и место в ряду изящных искусств. 2-е изд. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1886.

Слонимский Ю. И. Драматургия балетного театра XIX века: Очерки, либретто, сценарии / Ю. И. Слонимский; [Предисл. П. Гусева, с. 6–22]. М.: Искусство, 1977.

Слонимский Ю. П. И. Чайковский и балетный театр его времени. М.: Государственное музыкальное издательство (МУЗГИЗ), 1956.

Танеев С. И. Материалы и документы: В 2-х т. Т. 1. Переписка и воспоминания. М.: АН СССР, 1952.

Теляковский В. А. Воспоминания. Л.; М.: Искусство, 1965.

Толстой А. Н. Полн. собр. соч. в XV т. Т. XIV. М.: Гослитиздат, 1950.

Худеков С. Н. История танцев: В 4 ч. Ч. IV. Пг.: Тип. «Петербургской газеты», 1918.

Чайковский. Воспоминания и письма / Под ред. Игоря Глебова. Л.: Гос. академическая филармония, 1924.

Ширяев А. Петербургский балет: Из воспоминаний артиста Мариинского театра / А. В. Ширяев; Под ред. Ю. О. Слонимского; Всерос. театр. о-во, Ленингр. отд-ние. Ленинград: ВТО, 1941.

Яковлева Ю. Создатели и зрители: русские балеты эпохи шедевров. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Guest I. The Ballet of the Second Empire. 1847–1858. London: A. and C. Black, 1955.

Guest I. The ballet of The Second Empire (1858–1870) / With a pref. by Serge Lifar. In 2 vol. V. 2. L.: ADAM & CHARLES BLACK, 1953.

Guest I. The Romantic Ballet in Paris. London: Isaac Pitman and Sons, 1966. P. 251. Comment 20.

Legat N. The Story of the Russian School. London: British Continental press. Ltd, 1932.

Газеты и журналы, театральные программы, либретто

Amicus (П. А. Монтеверде). Театральная летопись // Санкт-Петербургские ведомости. 1880, 26 февраля. № 57.

А. П [охвиснев]. Театральное эхо // Петербургская газета. 1889, 27 октября. № 295.

А. П-ч [А. П. Ушаков]. Балетные труппы за границей // Русская сцена. 1864. № 9.

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1864. № 11.

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1865. № 1.

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1865. № 3.

А. П-ч. Заметка // Русская сцена. 1865, 24 октября.

А. П-ч. Мария Сергеевна Петипа // Иллюстрированная газета. 1865. № 1.

Артист. 1891, ноябрь. № 17.

А. Сценическое извещение // Московские ведомости. 1848, 21 октября. № 127.

А-ий. «Волшебное зеркало» балет Петипа, музыка Корощенко // Новое время. 1903, 10 февраля.

Балет «Спящая красавица» // Сын Отечества. 1890, 4 января. № 3.

Б[езобразов]. Театральное эхо // Петербургская газета. 1891, 31 октября. № 299.

Б[езобразов]. Новый балет «Раймонда» // Петербургская газета. 1898, 8 января. № 7.

Бенефис г-жи Дор // Петербургская газета. 1868, 19 октября. № 148.

Бенефис Марии Петипа // Северная пчела. 1860, 19 апреля. № 87.

Бенуа А. Н. Воспоминания о кн. С. М. Волконском (некролог) // Последние Новости. 1937, 28 октября. № 6076.

Б. Итоги сезона. Балетная сцена // Петербургская газета. 1897, 3 марта. № 60.

Борис Романов. Заметки танцовщика (Работы М. И. Петипа вне репетиционного зала) // Бирюч петроградских государственных театров. 1918, 16–22 декабря. № 7.

Бочаров Ив. Ливанская красавица // Якорь. 1863, 14 декабря. № 41.

В Большом театре // Московские ведомости. 1849, 8 января. № 4.

В. З. [В. Зотов]. Балет в Петербурге. Сезон 1853/54 года // Пантеон. 1854. Т. 14. Кн. 3.

Р. З[отов]. Большой театр. Бенефис г-жи Андреяновой: «Сатанилла, или Любовь и ад» // Северная пчела. 1848, 19 февраля. № 40. С. 158–159.

В. Бенефис г-жи Петипа // Санкт-Петербургские ведомости. 1863, 15 декабря. № 279.

Вл. Р-нко. Московская жизнь // Современная летопись. 1869, 14 сентября. № 32.

«Волшебное зеркало»: [Либретто]. СПб., 1903.

Воспоминания артиста Императорских театров Т. А. Стуколкина // Артист. 1895. № 46.

В. П. У М. И. Петипа // Петербургская газета. 1898, 23 апреля. № 109.

В. [Фролов]. Мариинский театр // Петербургский листок. 1895, 17 января. № 16.

Выборгский пустынник [В. П. Буренин]. Общественные и литературные заметки // Санкт-Петербургские ведомости. 1866, 23 января. № 23.

Гн-нъ. Первый дебют Фанни Эльслер // Санкт-Петербургские ведомости. 1848, 7 октября. № 224. С. 898.

Голос. 1865, 29 сентября. № 262.

Голос. 1868, 19 октября.

Голос. 1876, 27 сентября. № 267.

Голос. 1879, 9 января.

Голос. 1881, 29 января. № 29.

Д. Л. [Дмитрий Лешков.] «Дочь фараона»: программа. Государственный академический театр оперы и балета. Пг, 1922.

«Дочь фараона»: Большой балет в трех действиях и 9 картинах с прологом и эпилогом: [Либретто]. СПб., 1862.

Зотов Р. Е. И. Андреянова // Театральный альбом. Тетрадь третья (без пагинации). СПб., 1842.

Зотов Р. // Северная пчела. 1842, 29 декабря. № 291. С. 1–2.

Зотов Р. // Северная пчела. 1847, 27 января, № 21. С. 2.

Зотов Р. Театральная хроника // Северная пчела. 1847, 6 октября. № 225. С. 897–898.

Z. Театр и музыка // Новое время. 1900, 14 апреля.

Z. Театральная и музыкальная хроника // Русский мир. 1862, 27 января.

Иллюстрация. 1861. № 157.

Иллюстрация. 1861. № 159.

Ковалик О. Северная Терпсихора // Общая газета. 1992, 14–20 января.

Коган М. Театры // Сын Отечества. 1890, 1 января. № 1.

Конаев С. А. Сеньор Петипа путешествует под вымышленным именем… // Экран и сцена, 2014, № 22. С. 8–9.

Кони Ф. Балет в Петербурге // Пантеон и репертуар русского театра. 1850. Т. 2. Кн. 3.

Коронационные торжества. Балет // Новости дня. 1896, 17 мая.

К. С[кальковс]кий. Новый балет // Новое время. 1879, 9 января.

Кюи Ц. «Раймонда», балет. Музыка г. Глазунова // Новости и Биржевая газета. 1898, 9 января. № 9.

Л. Театральное эхо // Петербургская газета. 1890, 16 января. № 15.

Мир искусства. 1904. № 1. С. 2.

Мир искусства. 1904. № 1. С. 4.

Москва в дни коронации // Сын Отечества. 1896, 20 мая.

Московские ведомости. 1903, 15 февраля.

Московский листок. 1896, 18 мая.

Московский фельетон // Новое время. 1869, 20 декабря. № 254.

М. Р. «Дочь фараона» // Сын Отечества. 1862, 20 января. № 18.

М. Р. [М. Раппопорт]. Разные известия // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 28 апреля. № 16. С. 261.

М. Р. Театральная летопись. Балет Сен-Леона «Пакеретта» // Музыкальный и театральный вестник. 1860, 30 января. № 5.

М. Р. Театральная летопись (Ливанская красавица) // Сын Отечества. 1863, 14 декабря.

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1863, 28 февраля; 25 апреля.

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1864, 14 октября.

М. Р. Из артистического мира // Сын отечества. 1865, 31 мая.

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1865, 6 ноября. № 266.

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1866, 22 января.

Муравьева в сцене из «Мраморной красавицы» // Санкт-Петербургские ведомости. 1856, 29 апреля. № 94.

Н. Б. (Н. М. Безобразов) Балет // Санкт-Петербургские ведомости. 1890, 5 октября. № 273.

Н. Б[езобразов]. Бенефис М. Ф. Кшесинской // Петербургская газета. 1900, 14 февраля. № 44.

N. [Д. Д. Коровяков] Новый балет // Новости и Биржевая газета. 1890, 5 января. № 4.

Некрасов Н. А. Балет // Современник. 1866. № 2.

Нетеатрал. Театральная хроника // Всеобщая газета. 1869, 16 декабря. № 109.

Не я. Жизнь в Москве: Метеора и г-жа Муравьева // Зритель. 1862, 16 февраля. № 9.

N. N. Бенефис М. И. Петипа // Петербургская газета. 1903, 10 февраля.

N. N. Театральное эхо. Бенефис М. И. Петипа (новый балет Волшебное зеркало) // Петербургская газета. 1903, 10 февраля. № 40.

Новый балет г-на Перро «Армида» // Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 13 ноября. № 250.

Н. О-ский. Театральный курьер // Петербургский листок. 1903, 11 февраля.

Отметки // Голос. 1865, 6 ноября. № 307.

Отметки // Голос. 1865, 13 ноября. № 314.

Отметки // Голос. 1866, 22 января.

Петербургская газета. 1868, 19 октября.

Петербургская газета. 1871, 21 января.

Петербургская газета. 1876, 3 августа. № 150.

Петербургская газета. 1879, 9 января.

Петербургская газета. 1895, 10 сентября. № 248.

Петербургская газета. 1896, 13 октября.

Петербургская газета. 1902, 31 декабря.

Петербургская газета. 1903, 1 января. № 1.

Петербургская газета. 1903, 10 февраля.

Петербургская летопись. «Корсар», новый балет. Г-да Перро и Роллер // Санкт-Петербургские ведомости. 1858, 12 января. № 9.

Петербургская летопись // Санкт-Петербургские ведомости. 1859, 13 мая. № 94.

Петербургская летопись. Балет // Биржевые ведомости. 1871, 19 января.

Петербургская сцена. Балет // Русская сцена. 1864. № 3.

Петербургская хроника // Голос. 1867, 4 ноября. № 305.

Петербургская хроника // Голос. 1868, 27 января. № 27.

Петербургская хроника // Голос. 1868, 1 февраля. № 32.

Петербургский листок. 1868, 19 октября.

Петербургский листок. 1871, 14 ноября.

Петербургский листок. 1903, 11 февраля.

Петербуржец. Дон Кихот  // Голос. 1871, 14 ноября. № 315.

Петипа М. «Дочь снегов»: либретто балета. СПб., 1879.

Петипа М. И. Письмо в редакцию // Петербургская газета. 1900, 7 декабря. № 337.

П-н. Петербургские театры // Антракт. 1865, 24 октября. № 141.

П-н. Петербургские театры // Антракт. 1866, 27 февраля. № 6.

Петров В. Антракты. Беседы о театре // Музыкальный и театральный вестник. 1858, 28 декабря. № 51.

Пл[ещеев]. Балет // Петербургская газета. 1891, 15 февраля. № 45.

Посетитель большого петербургского театра. Бенефис г-жи Андреяновой // Московские ведомости. 1848, 18 ноября. № 139. С. 1295.

Разные заметки и известия // Русская сцена. 1864. № 7.

Раппопорт М. Большой театр. Бенефис г. Иогансона // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 8 декабря. № 48.

Раппопорт М. Г-жа Лебедева в «Эсмеральде» // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 15 сентября. № 36.

Раппопорт М. Музыкальный и театральный вестник. 1859, 10 мая. № 18.

Раппопорт М. Новый балет г. Сен-Леона // Музыкальный и театральный вестник. 1860, 30 января. № 5.

Раппопорт М. Постановка оперы «Марта» Флотова с танцами г-на Петипа на Итальянской сцене // Музыкальный и театральный вестник. 1859, 18 января. № 3.

Раппопорт М. Театральная летопись: г. Ст. Леон и его открытие // Театральный и музыкальный вестник. 1859, 6 сентября. № 35.

Раппопорт М. Театральная летопись // Музыкальный и театральный вестник. 1859, 3 мая. № 17.

Раппопорт М. Театральный и музыкальный вестник. 1860. № 5.

Р. З. [Р. Зотов] Театральная хроника // Северная пчела. 1857, 10 сентября. № 196.

Р. З. Театральная хроника // Северная пчела. 1852, 24 ноября. № 263.

Русские ведомости. 1878, 6 января. № 5.

Русские ведомости. 1891, 8 декабря.

Русский инвалид. 1822, № 73, 22 марта.

Русский инвалид. 1861. № 47.

Русский инвалид. 1866, 25 января.

Русский мир. 1862, 27 января.

Русский мир. 1879, 9 января.

Санкт-Петербургские ведомости. 1854, 15 января. № 11.

Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 13 ноября. № 250. С. 1–2.

Санкт-Петербургские ведомости. 1859, 3 мая. № 94.

Санкт-Петербургские ведомости. 1862, 21 января.

Санкт-Петербургские ведомости. 1876, 12 октября. № 282.

Северная пчела. 1847, № 201.

Северная пчела. 1852, 22 января. № 18.

Северная пчела. 1859, 8 октября. № 217.

Северная пчела. 1861, 28 января. № 23.

Северная пчела. 1861, 28 августа. № 190.

Северная пчела. 1861, 23 сентября. № 211.

Северная пчела. 1861, 21 октября. № 235.

Северная пчела. 1864, 15 февраля.

Сен-Жюльен Ш. Михайловский театр: На бенефисе г-жи Мила // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 3 февраля. № 5.

Сигма. О русском плясалище // Новое время. 1903. 11 февраля.

Слонимский Ю. Письмо друга русского балета // Нева. 1962, № 11.

С. Н-ов. Петербургский балет // Петербургская газета. 1868, 23 апреля. № 53.

Современное слово. 1863, 14 января.

Спящая красавица (Новый балет) // Петербургская газета. 1890, 4 января. № 3.

Стар. Балетоман. Театральное эхо // Петербургская газета. 1903, 20 января.

Старый балетоман. Балет // Петербургская газета. 1902, 9 декабря. № 338.

Старый знакомый. Петербургский листок // Вечерняя газета. 1871, 16 ноября. № 311.

Театрал. У нового балетмейстера // Петербургская газета. 1902, 23 августа. № 230.

Театр и искусство. 1903. № 8.

Театр и музыка // Петербургская газета. 1871, 21 января.

Театр и музыка // Санкт-Петербургские ведомости. 1885, 12 ноября.

Театральная хроника // Отечественные записки. 1864. № 152.

Театральная хроника // Петербургская газета. 1882, 26 марта.

Театральные афиши и Антракт. 1864, 25 февраля. С. 4.

Театральные заметки // Русский инвалид. 1866, 25 января.

Театральные новости (Балет) // Новости. 1871, 11 ноября. № 194.

Театральный курьер. «Трильби», балет, соч. г. Петипа // Петербургский листок. 1871, 19 января.

Театральный нигилист. Театральный курьер // Петербургский листок. 1871, 11 ноября. № 223.

Театральный нигилист. Театральный курьер // Петербургский листок. 1878, 31 января.

Театральное эхо // Петербургская газета. 1874, 24 января. № 184.

Театральное эхо // Петербургская газета. 1875, 14 января. № 8.

Театральное эхо // Петербургская газета. 1878, 31 января.

Театральное эхо // Петербургская газета. 1879, 13 марта.

Театральное эхо // Петербургская газета. 1892, 28 сентября. № 267.

Теляковский В. А. Тайны кулис. О подвигах Матильды Кшесинской // Театр. 1923, 25 декабря.

«Трильби» (Балет) // Всемирная иллюстрация. 1871, 8 мая. № 123.

Фельетон // Новое время. 1868, 25 октября. № 209.

Х-ов С. Н. Петербургский балет во время постановки «Конька-Горбунка» // Петербургская газета. 1896, 21 января.

Хроника // Голос. 1879, 9 января. № 9.

Escudier L. // Journal de Paris, 1839, 25 juin.

W. Театральная хроника // Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 22 января. № 17.

Архивные материалы

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 8624. Л. 17.

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 11175. Л. 1.

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 11289. Л. 94.

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 12687. Л. 1.

РГИА. Ф. 497. оп. 2. Д. 14947. Л. 1–3, 4, 5.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 12590. Л. 2.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 13172. Л. 63 об., 86.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 16581. Л. 2, 2 об.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 17019. Л. 3 об., 4 об., 140.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 24408. Л. 1.

РГИА. Ф. 497. Ед. хр. 11926. Л. 49.

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 14653. Л. 15, 60, 83, 92, 96.

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 14655. Л. 19, 24, 28, 30, 54, 58.

РГИА. Ф. 497 Оп. 5. Ед. хр. 16588. Л. 1, 52.

РГИА. Ф. 497. Оп 5. Д. 2467. Л. 22, 25, 57, 85 об., 88, 97, 100, 101, 106–108, 134, 135, 146, 151, 198–199, 429.

РГИА. Ф. 497. Оп. 8. Ед. хр. 443. Л. 12.

РГИА. Ф. 472. Оп. 9 (52 / 886). Ед. хр. (31) 96. Л. 19–20, 141, 143, 147.

РГИА. Ф. 497. Оп. 97 / 2121. Ед. хр. 14653. Л. 2, 44, 71–77, 106.

РГИА. Ф. 497. Оп. 97. Ед. хр. 24231. № 7. Л. 4.

РГИА. Ф. 497. Оп. 714. Ед. хр. 124.

РГИА. Ф. 497. Оп. 2121. Д. 22364. Л. 6 (подлинник по-французски).

Иллюстрации

Мариус Петипа. Гравюра Л. А. Серякова по рисунку П. Бореля. 1872 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Жан-Антуан Петипа — отец балетмейстера. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус, Люсьен и Викторина Петипа с матерью Викториной Морель-Грассо. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

М. С. Суровщикова-Петипа — Жоржета. «Парижский рынок». Французская гравюра. 1861 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус Петипа — Фауст. «Фауст». СПб., Большой театр. 1862 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус Петипа — Вильсон. «Дочь фараона». СПб., Большой театр. 1862 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

М. С. Суровщикова-Петипа — Маргарита. «Фауст». СПб., Большой театр. 1862 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус Петипа — Таор. «Дочь фараона». СПб., Большой театр. 1862 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус Петипа (сидит в центре) среди петербургских танцовщиков. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мария Мариусовна Петипа

Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Сцена из балета «Дон Кихот». СПб., Большой театр. 1871 г. Гравюра по рисунку

И. Агапи. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Альбом Бергамаско

Мария Мариусовна Петипа — Георгина. «Голубая георгина». СПб., Большой театр. 1875 г.

Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Сцена гнева богов. «Баядерка». СПб., Большой театр. 1877 г. Гравюра Э. Даммюллера по рисунку К. Брожа. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Сцена из балета «Раймонда». СПб., Мариинский театр. 1898 г. Гравюра. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Мариус Иванович Петипа. Санкт-Петербург. 14.02.1898 г. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Примечания

1

Петипа, Жан-Антуан (1787–1855) — известный французский балетный танцор и хореограф; отец двух выдающихся французских балетных танцоров и балетмейстеров: Люсьена Петипа и Мариуса Петипа.

2

Виллем (Вильгельм) I (1772–1843) — первый король Нидерландов с 16 марта 1815 по 7 октября 1840 г., герцог Люксембургский с 16 марта по 9 июня 1815 г., первый великий герцог Люксембургский с 9 июня 1815 по 7 октября 1840 г.; принц Оранский-Нассауский (под именем Вильгельм VI), герцог Лимбургский.

3

Степлетон, Пьер-Луис (1758–1823) — франко-бельгийский танцор и хореограф. С 1759 г. известен в балетном мире под псевдонимом Эжен Гюс, взятым в честь отчима — известного французского танцовщика Жана-Батиста Гюса (1736–1805), имевшего, в свою очередь, псевдоним Гюс-Мало.

4

Тальони, Филиппо (1777–1871) — танцовщик и педагог, один из крупнейших хореографов эпохи романтизма. Представитель знаменитой итальянской балетной династии, старший брат Сальваторе Тальони, отец балерины Марии Тальони и танцовщика и хореографа Поля Тальони.

5

Гретри, Андре-Эрнест-Модест (1741–1813) — французский композитор валлонского происхождения, внесший большой вклад в стиль французской комической оперы XVIII века, жанр увертюры и в такие технические приемы, как музыкальный «местный колорит». Его комические оперы и речитативные комедии, созданные для парижской сцены, пользовались большим успехом в последней трети XVIII века. Многие произведения ставились за рубежом, и некоторые из них были возрождены в начале XIX века в Париже.

6

Анакреонтический балет — направление в балетном искусстве, черпавшее сюжеты из любовной лирики древнегреческого поэта Анакреонта. В своих произведениях он воспевал земные, чувственные радости жизни на фоне тягот старости и приближающейся смерти.

7

Давид, Жан-Луи (1748–1825, Брюссель) — французский живописец и педагог, крупный представитель французского неоклассицизма в живописи.

8

Бурбоны — европейская династия, младшая ветвь королевского дома Капетингов, происходящая от Робера (1256–1317, граф Клермон, по жене сир де Бурбон), младшего сына Людовика IX Святого. Вступили на французский престол с пресечением другой ветви Капетингов, династии Валуа, в 1589 г. (в лице Генриха IV Наваррского).

9

Опера-буфф Пьера Гаво, либретто А.-Ф. Крозе де Лессе, впервые показана в Париже, в театре Опера-комик, 17 февраля 1806 г..

10

Самый лучший (фр.).

11

«Русский инвалид». 1822, № 73, 22 марта. С. 291.

12

Мадемуазель Марс (настоящее имя Анн-Франсуаз-Ипполита Буте-Сальвета, 1779–1847) — французская актриса, игравшая на сцене Комеди Франсез 33 года. За свою карьеру исполнила около сотни ролей в пьесах Мольера, Мариво, Мишеля-Жана Седена и Бомарше.

13

Дюшенуа, Катарина Жозефина (урожденная Рафин; 1777–1835) — французская трагическая актриса, многолетняя соперница Мадемуазель Жорж.

14

Малибран, Мария (Мария Фелиция Гарсиа Ситчес, 1808–1836) — выдающаяся испанская певица (колоратурное меццо-сопрано), старшая сестра Полины Виардо.

15

Гослен, Констанс (1793–?) — солистка парижской Оперы, сестра Женевьевы Гослен, одной из первых балерин, кто стал танцевать на пуантах.

16

Монтесю, Полина (урожд. Поль, 1805–1877) — французская танцовщица, солистка балетной труппы Гранд-опера в 1820–1836 гг.

17

Вестрис, Арман (1786/1788/1795–1825) — известный французский танцовщик и хореограф, сын Огюста Вестриса.

18

Мазюрье, Шарль (?—1828) — известный французский танцовщик и акробат.

19

Тальма, Франсуа-Жозеф (1763–1826) — французский актер, реформатор театрального искусства. Его творчество явилось переходным во французском театре — от классицизма к романтизму.

20

О причине этого будет сказано в дальнейшем.

21

Петипа, Люсьен (1815–1898) — выдающийся французский балетный артист, балетмейстер и педагог.

22

Букв. четыре нищих (фр.).

23

Табльдот (фр. table d’hôte — хозяйский стол) — тип меню с единой комплексной ценой в пансионах, курортных гостиницах, ресторанах и иных предприятиях общественного питания, в которое включено все: от закуски до десерта (в различных вариациях).

24

Имеется в виду Королевская консерватория музыки. Директором ее был Франсуа Жозеф Фетис (правильней Фети; 1784–1871) — бельгийский музыковед, музыкальный критик и педагог, дирижер, композитор. Научная деятельность Фетиса способствовала широкому распространению музыкально-теоретической концепции тональности в Западной Европе и в России.

25

Вьетан, Анри (1820–1881) — бельгийский скрипач и композитор, один из основателей национальной скрипичной школы.

26

До конца XIX века занятия в танцевальном классе проходили под аккомпанемент скрипки.

27

Экзерсис (фр. exercice — «упражнение», от лат. exercitium) — комплекс всевозможных тренировочных упражнений, составляющих основу урока классического танца, способствующий развитию силы мышц, эластичности связок, воспитанию выворотности, устойчивости и правильной координации движений у учащихся либо артистов балета.

28

Батман (фр. battement — взмах, удар от гл. battre — махать, взмахивать, ударять, отбивать такт) — движение классического танца, представляющее из себя какое-либо отведение, приведение или сгибание одной, работающей ноги стоя на всей стопе или на полупальцах (пальцах) другой, опорной — вытянутой или согнутой в колене, а также с одновременным выполнением приседания, подъема на полупальцы (пальцы) либо опускания на всю стопу.

29

Гардель, Пьер-Габриель (1758–1840) — французский танцор и балетмейстер.

30

Монсиньи, Пьер-Александр (1729–1817) — французский оперный композитор, один из основоположников французской комической оперы.

31

Доберваль, Жан (1742–1806) — французский танцовщик и балетмейстер, создатель комедийного балета. Начал пробовать свои силы как хореограф в неполные 17 лет, на самой заре своей балетной карьеры.

32

Эльслер, Фанни (1810–1884) — австрийская танцовщица, младшая сестра Терезы Эльслер. Одна из известнейших балерин XIX века, соперничавшая на сцене с Марией Тальони; прима-балерина Парижской оперы в 1834–1840 гг.; Эльслер, Тереза (1808–1878) — австрийская танцовщица, старшая сестра балерины Фанни Эльслер, морганатическая супруга принца Адальберта Прусского (в браке получила титул баронессы фон Барним).

33

Нобле, Лиз (наст. имя Мари-Элизабет Нобле, 1801–1852) — французская балетная танцовщица.

34

Рas de deux (фр.) — дословно «шаг обоих» — одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды; pas de trois (фр.) — дословно «танец троих» — музыкально-танцевальная форма, повторяющая построение па-де-де, но для трех танцовщиков; также русский парный бальный танец, состоящий из элементов менуэта, мазурки и вальса.

35

Конфуций (ок. 551 до н. э. — 479 до н. э.) — древний мыслитель и философ Китая. Его учение оказало глубокое влияние на жизнь Китая и Восточной Азии, став основой философской системы, известной как конфуцианство.

36

Блазис, Карло, де (1797–1878) — итальянский танцовщик, хореограф, теоретик и практик танца.

37

Вигано, Сальваторе (1769–1821) — выдающийся итальянский балетный артист и балетмейстер, а также композитор.

38

Attitude (фр.) — букв. поза, позиция, манера — одна из основных поз классического танца, с положением согнутой ноги сзади, стойка на левой, правую в сторону — назад, голень влево.

39

Джамболонья, Джованни да Болонья (1529–1608) — флорентийский скульптор-маньерист и представитель раннего барокко.

40

Меркурий — в древнеримской мифологии бог-покровитель торговли, прибыли и обогащения, сын бога неба Юпитера. К его атрибутам относятся жезл кадуцей, крылатые шлем и сандалии, а также часто денежный мешочек.

41

Тютчев, Федор Иванович (1803–1873) — русский лирик, поэт-мыслитель, дипломат, консервативный публицист, член-корреспондент Петербургской Академии наук с 1857 г., тайный советник.

42

Фридрих Нидерландский, принц (1797–1881) — голландский военный и государственный деятель, последний фельдмаршал Нидерландов (1840).

43

Луиза Августа Вильгельмина Амалия Прусская (1808–1870) — принцесса Прусская, дочь короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и его супруги Луизы Мекленбург-Стрелицкой, супруга принца Нидерландов Фридриха, мать королевы Швеции и Норвегии Луизы и сестра русской императрицы Александры Федоровны.

44

Обер, Даниэль-Франсуа-Эспри (1782–1871) — французский композитор, мастер французской комической оперы, основоположник жанра французской «большой» оперы; автор бывшего французского гимна La Parisienne.

45

Первоначальное название — «Мазаньелло, или Немая из Портичи». В России опера сначала была поставлена под названием «Фенелла», затем с 1850-х г. шла под названием «Палермские бандиты».

46

Мазаньелло, аббревиатура от Томазо Аньелло (1623–1647) — рыбак, предводитель народного восстания в Неаполе в 1647 г.

47

Карл X (1757–1836) — король Франции (1824–1830), до 1824 г. — граф д’Артуа. Последний реально царствовавший представитель старшей линии Бурбонов на французском престоле. Один из самых консервативных монархов Франции.

48

Луи-Филипп I (1725–1785) — 4-й герцог Орлеанский, французский аристократ и военный, первый принц крови, отец Филиппа Эгалите и дед короля Луи-Филиппа. Имел прозвище «Толстый» (le Gros).

49

Мариус Петипа. Материалы. Воспоминания. Статьи. Л.: Искусство, 1971. С. 26.

50

Чрезвычайное обстоятельство (фр.).

51

Мариус Петипа. Материалы… С. 25–28.

52

Бартоломин — танцовщик и балетмейстер театра Де ла Монне в 1824–1855 гг.

53

Мариус Петипа. Материалы… С. 28–29.

54

Тальони, Паоло (Пауль, Поль) (1808–1884) — итальянский артист балета, танцовщик, хореограф и балетмейстер.

55

Гальстер, Амалия — немецкая танцовщица.

56

Коралли, Жан (1779–1854) — французский танцовщик, балетмейстер и либреттист итальянского происхождения.

57

Жид, Казимир (1804–1868) — французский композитор.

58

Скриб, Эжен (1791–1861) — французский драматург, специализировавшийся на комедиях и водевилях.

59

Парижская опера с момента своего основания в 1790 г. успела сменить несколько наименований (ее называли «Театр Оперы», «Театр Искусств», «Императорская Академия Музыки» и «Королевская Академия Музыки») и несколько зданий. Если расположить эти здания в порядке их строительства, то пятым по счету будет Оперный театр на улице Ле Пелетье.

60

Эскюдье, Леон (1816–1881) — французский музыкальный писатель и журналист.

61

Escudier, Léon // Journal de Paris, 1839, 25 juin.

62

Мариус Петипа. Материалы… С. 29.

63

Вестрис, Мари Жан Огюст (1760–1842) — французский танцовщик и хореограф.

64

Новерр, Жан-Жорж (1727–1810) — французский балетный танцор, хореограф и теоретик балета, создатель балетных реформ. Считается основоположником современного балета. День его рождения (29 апреля) по решению ЮНЕСКО с 1982 г. отмечается как Международный день танца.

65

О. Вестрис был внебрачным сыном Гаэтано Вестриса (1729–1808) — итальянского артиста балета, хореографа и педагога; первого танцовщика Королевской академии музыки в 1748–1781 гг., прозванного парижанами Богом танца.

66

Исполнительские стили — благородный, полухарактерный и комический.

67

Рашель, Элиза (1821–1858) — великая французская актриса.

68

Герцен, Александр Иванович (1812–1870) — русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX в., сторонник революционных преобразований.

69

Гризи, Карлотта (1819–1899) — прославленная итальянская балерина, первая исполнительница роли Жизели.

70

Мариус Петипа. Материалы… С. 30.

71

Луи, Виктор (1731–1800) — известный французский архитектор. Сын парижского каменщика, он в возрасте четырнадцати лет был принят в Королевскую академию архитектуры. По завершении учебы получил Римскую премию и с 1755 по 1759 г. стажировался в Риме. До получения заказа на строительство театра в Бордо Виктор Луи успел поработать над реставрацией Шартрского собора, перестроил особняк Ришелье в Париже и разработал несколько элегантных особняков в Пале-Рояль.

72

Расин, Жан-Батист (1639–1699) — французский драматург, один из трех выдающихся драматургов Франции XVII в., наряду с Корнелем и Мольером, автор трагедий «Андромаха», «Британик», «Ифигения», «Федра».

73

Антаблемент (фр. Entablement) — балочное перекрытие пролета или завершение стены, состоящее из архитрава, фриза и карниза.

74

Газеты называли его мадридским Театром-цирком.

75

Тамберлик, Энрико (1820–1889) — один из крупнейших итальянских певцов XIX столетия, тенор.

76

Ги Стефан, Мария (1818–1873) — балерина Гранд-Опера в 1840–1841 и 1853–1855 гг., гастролировала в Лондоне и Мадриде.

77

Андалузия (также Андалусия) — испанское автономное сообщество, состоящее из восьми провинций: Альмерии, Кадиса, Кордовы, Гранады, Уэльвы, Хаэна, Малаги и Севильи. Ее столицей является Севилья. Андалузия расположена на юго-западной оконечности Европы, на юге омывается Гибралтарским проливом и Средиземным морем, на западе — Атлантическим океаном и граничит с Португалией. Внутри Испании на севере Андалузия граничит с Эстремадурой и Кастилией-Ла Манчей, на востоке — с Мурсией.

78

Санлукар-де-Баррамеда — город и муниципалитет в Испании, входит в провинцию Кадис, в составе автономного сообщества Андалузия.

79

Тореро (тореадор или матадор) — участник корриды.

80

Пикадор — в корриде участник на лошади, вооруженный специальной пикой, которой наносит удары в загривок боевого быка, чтобы ослабить мускулы его шеи и убедиться в его реакции на боль. Это также понижает агрессивность атаки.

81

Бандерильеро — участник корриды, выступающий во второй терции зрелища. Его цель — воткнуть в тело быка пару небольших копий (бандерилий), заостренных наподобие гарпуна.

82

Фанданго — испанский народный танец (размеры 3/4, 6/8), исполняемый в паре под пение фанданго в сопровождении гитары и кастаньет.

83

Щеголь (исп.).

84

Мариус Петипа. Материалы… С. 31.

85

Альбер (настоящее имя Франсуа-Фердинан Декомб, 1789–1865) — французский балетный деятель, танцор и создатель танцев; выступал под псевдонимом Альбер.

86

Адан, Адольф-Шарль (1803–1856) — французский композитор эпохи романтизма, автор многочисленных опер, балетов, а также рождественской песни «O, Святая ночь». Сын композитора, пианиста и музыкального педагога Луи Адана. Член Института Франции с 1844 г..

87

Устар. — упрек, выговор.

88

Мариус Петипа. Материалы… С. 30–33.

89

Подразумевается — в классическом танце.

90

Худеков, Сергей Николаевич (1837–1928) — драматург, беллетрист и либреттист, историк балета, редактор-издатель «Петербургской газеты», создатель Ерлинского и Сочинского парков-дендрариев.

91

Этот балет известен под разными названиями. Сначала был поставлен во Франции как «Влюбленный бес» (фр. Le Diable amoureux), затем стал известен (в России) как «Сатанилла».

92

Мазилье, Жозеф (настоящее имя — Джулио Мазарини, 1797/1801–1868) — французский артист балета, хореограф.

93

Мариус Петипа. Материалы… С. 33–35.

94

Мариус Петипа. «Мемуары» и документы / Вступ. ст., коммент. — С. А. Конаев. М.: Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, 2018. С. 10–11.

95

Мариус Петипа. «Мемуары» и документы… С. 10–11.

96

Конаев С. А. Сеньор Петипа путешествует под вымышленным именем… // Экран и сцена. 2014. № 22. С. 8–9.

97

Мариус Петипа. «Мемуары» и документы / Вступ. ст., коммент. — С. А. Конаев. М.: Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, 2018. С. 13.

98

Доши, Антуан, более известный как Антуан Титюс или Тетюс (1780 — после 1850) — французский хореограф и балетмейстер. В период с 1838 по 1848 г. — главный балетмейстер Санкт-Петербургских Императорских театров и инспектор танцев в Театральном училище.

99

«Жизель, или Вилисы» — «фантастический балет» в двух актах композитора Адольфа Адана на либретто Анри де Сен-Жоржа, Теофиля Готье и Жана Коралли по легенде, пересказанной Генрихом Гейне. Хореография Жана Коралли с участием Жюля Перро, декорации Пьера Сисери, костюмы Поля Лормье. Премьера состоялась 28 июня 1841 г. в Париже, в театре Королевской академии музыки, на сцене Опера Ле Пелетье.

100

Па-де-катр (фр. pas de quatre) — музыкально-танцевальная форма в балете. Повторяет построение па-де-де с вариацией четырех танцовщиков.

101

Гредлю, Эмиль (годы жизни неизвестны) — французский танцовщик, в 1837–1847 гг. служил в Санкт-Петербурге.

102

Мариус Петипа. Материалы… С. 35.

103

Гедеонов, Александр Михайлович (1791–1867) — русский театральный деятель, на протяжении четверти века, с 1833 по 1858 г., возглавлял императорские театры обеих столиц. Обер-гофмейстер, действительный тайный советник (1846).

104

Андреянова, Елена Ивановна (1819–1857) — русская артистка балета, еще при жизни считавшаяся одной из самых выдающихся балерин романтического балета.

105

Плещеев, Александр Алексеевич (1858–1944) — русский писатель, драматург, журналист; театральный критик, историк балета, эмигрант.

106

Плещеев А. М. И. Петипа (1847–1907). К 60-летию его хореографической деятельности в Петербурге // Исторический вестник. 1907. Т. 108. № 5. С. 561–568.

107

Вольнис (Леонтина Фэй, 1810–1876) — актриса французской труппы Михайловского театра в 1847–1873 гг.

108

Мариус Петипа. Материалы… С. 35–36.

109

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 11289. Л. 94.

110

Современное название — набережная Кутузова.

111

Гостиница Клее — а называлась она «La Russie», то есть «Россия», — была одной из самых лучших в городе. Современное название — гранд-отель «Европа».

112

Впервые об этом инциденте рассказала «Петербургская газета» от 2 декабря 1896 г.

113

Непереводимая игра слов: букв. «Идите погуляйте», означает также и «убирайтесь!» (фр.).

114

РГИА. Ф. 497. Оп 5. Д. 2467. Л. 25.

115

Мариус Петипа. Материалы… С. 37.

116

Это здание до 1886 г. находилось на месте нынешней Консерватории, расположенной на Театральной площади.

117

Кавос, Альберт Катеринович (1800–1863) — русский архитектор итальянского происхождения, академик архитектуры (1846), известный главным образом как строитель театров.

118

Пушкарев И. Описание Санкт-Петербурга и уездных городов Санкт-Петербургской губернии. СПб.: Тип. Санкт-Петербургского губернского правления, 1839–1842: В IV ч. Ч. III. 1841. С. 121.

119

Там же.

120

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. Л.; М.: Искусство, 1937. С. 49.

121

Росси, Карл Иванович (урожденный Карло ди Джованни Росси, 1775–1849) — русский архитектор итальянского происхождения, автор многих зданий и архитектурных ансамблей в Санкт-Петербурге и его окрестностях.

122

Современное название — улица Зодчего Росси.

123

«Доминик» — первое кафе в Российской империи, работавшее с 1841 г. в Санкт-Петербурге по адресу: Невский проспект, дом 24. Его открыл выходец из Швейцарии Доминик Риц-а-Порта.

124

Качуча (исп. Cachucha, дословно — «маленькая лодка») — испанский сольный танец. Традиционно качучу могут танцевать как мужчины, так и женщины. Обычно танец сопровождается стуком кастаньет и притоптыванием каблуков (цапатеадо).

125

Сервантес, Мигель де Сааведра (1547–1616) — всемирно известный испанский писатель. Прежде всего известен как автор одного из величайших произведений мировой литературы — романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

126

Лядов, Константин Николаевич (1820–1871) — русский дирижер, композитор и пианист, отец А. К. Лядова.

127

Северная пчела. 1847, № 201.

128

Фредерик (настоящее имя Пьер Фредерик Малавернь, 1810–1872) — французский балетный артист, хореограф и педагог.

129

Большой театр (Каменный театр) — петербургский театр, существовавший в 1784–1886 гг. Первое постоянное в Санкт-Петербурге, крупнейшее в России и одно из крупнейших театральных зданий в Европе в XVIII — первой половине XIX в. Находился на Театральной площади. В 1886 г. здание Каменного театра было разобрано и перестроено в современное здание Санкт-Петербургской консерватории.

130

Тальони, Мария (1804–1884) — прославленная балерина XIX века, представительница итальянской балетной династии Тальони в третьем поколении, одна из центральных фигур балета эпохи романтизма.

131

Смирнова, Татьяна Петровна (в замужестве Невахович, 1821–1871) — артистка балета. Впервые на русской сцене исполнила партии: Мирта («Жизель» А. Адана, 1842), Лилия («Сатанилла, или Любовь и ад» Ф. Бенуа и Н. А. Ребера, 1848), Флер де Лис («Эсмеральда» Ц. Пуни, 1849) и другие. Первой из русских балерин в 1844 г. выступила в Парижской опере в партии Сильфиды.

132

Зотов, Рафаил Михайлович (1795–1871) — русский романист, драматург и театральный критик, писатель, переводчик, мемуарист.

133

Зотов Р. Е. И. Андреянова // Театральный альбом. Тетрадь третья (без пагинации). СПб., 1842.

134

Зотов Р. // Северная пчела. 1842, 29 декабря. № 291. С. 1–2.

135

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 8624. Л. 17.

136

Жанен, Жюль-Габриель (1804–1874) — французский писатель, критик и журналист, член Французской академии.

137

Guest, Ivor. The Romantic Ballet in Paris. London: Isaac Pitman and Sons, 1966. P. 251. Comment 20.

138

Франк, Сезар (1822–1890) — французский композитор и органист бельгийского происхождения.

139

Дидло, Шарль Луи (также известен как Шарль Луи Фредерик Дидло; 1767–1837) — шведский, французский, английский и русский артист балета и балетмейстер.

140

Зотов Р. // Северная пчела. 1847, 27 января, № 21. С. 2.

141

«Пахита» (или «Пакита») — балет на музыку композитора Эдуара Дельдевеза (1817–1897) с последующими музыкальными добавлениями композитора Людвига Минкуса. Авторы либретто Поль Фушер и Жозеф Мазилье.

142

Ампир (от фр. empire — империя) — стиль в архитектуре и искусстве трех первых десятилетий XIX в., завершающий эволюцию классицизма.

143

Прожигатель жизни (фр.).

144

Легат Н. Памяти великого мастера / Мариус Петипа. Материалы… С. 241.

145

Зотов Р. Театральная хроника // Северная пчела. 1847, 6 октября. № 225. С. 897–898.

146

Грез, Жан-Батист (1725–1805) — французский живописец-жанрист.

147

Театральная хроника // Северная пчела. 1847, 6 октября. № 225. С. 897–898.

148

Большой вальс цветов (фр.).

149

Вальс страсти (фр.).

150

Театральная хроника // Северная пчела. 1847, 6 октября. № 225. С. 897–898.

151

Там же.

152

Там же.

153

Мариус Петипа. Материалы… С. 37–38.

154

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 11175. Л. 1.

155

«Пери» — балет на музыку композитора Фридриха Бургмюллера, впервые поставлен в 1843 г. в парижской Опере. Автор либретто — Теофиль Готье.

156

Готье, Теофиль (1811–1872) — французский прозаик и поэт романтической школы, журналист, критик, путешественник.

157

Цит. по: Левинсон А. Мастера балета. Очерки истории и теории танца. СПб.: Изд. Н. В. Соловьева, 1914.

158

Гюго, Виктор (1802–1885) — французский писатель, поэт, прозаик и драматург, одна из главных фигур французского романтизма. Член Французской академии (1841).

159

Иогансон, Христиан Петрович (1817–1903) — артист санкт-петербургского балета, педагог, представитель французской школы, так называемой «belle danse».

160

Р. З. [Р. Зотов]. Большой театр. «Пери» // Северная пчела. 1844, 28 января. № 22. С. 1–2.

161

Яковлева, Анастасия Яковлевна — танцовщица Большого театра в Санкт-Петербурге с 1844 г.

162

Рas de deux — «шаг обоих» (фр.) — одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды.

163

Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 13 ноября. № 250. С. 1–2.

164

«Сатанилла» — балет композиторов Н.-А. Ребера и Ф. Бенуа, впервые появившийся в постановке балетмейстера Ж. Мазилье. Известен он под разными названиями. Сначала был поставлен во Франции как «Влюбленный бес» (фр. Le Diable amoureux). Премьера состоялась в Париже, в Гранд-Опера, 23 сентября 1840 г. В России название было изменено на «Сатанилла, или Любовь и ад».

165

Казот, Жак (1719–1792) — французский писатель.

166

Театральные афиши и Антракт. 1864, 25 февраля. С. 4.

167

Глинка, Михаил Иванович (1804–1857) — русский композитор. Сочинения Глинки оказали влияние на крупнейших русских композиторов — А. С. Даргомыжского, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова, А. П. Бородина, П. И. Чайковского и других.

168

«Жизнь за царя» («Иван Сусанин») — опера М. И. Глинки в 4 актах с эпилогом. В ней рассказывается о событиях 1613 г., связанных с походом польского войска на Москву.

169

Кони, Федор Алексеевич (1809–1879) — русский драматург, театральный критик, мемуарист, переводчик, историк театра.

170

Цит. по: Петров О. Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века. М.: Искусство, 1982. С. 234, 236.

171

Там же.

172

Там же.

173

Там же.

174

Роллер, Андреас (нем. Andreas Roller, в России — Андрей Адамович Роллер; 1805–1891) — немецкий и российский живописец перспективных видов и театральных декораций. Декорации Роллера в 1834–1866 гг. не уступали лучшим произведениям того же рода, которыми обставлялись представления на главных театральных сценах Европы; он выказывал в них неистощимую находчивость фантазии, вкус и мастерское знание перспективы. Уважая его искусство как декорационного живописца, императорская Академия художеств присудила ему в 1839 г. звание академика, а в 1856 г. — «профессора перспективной живописи».

175

Реостат — электрический аппарат, изобретенный Иоганном Христианом Поггендорфом, служащий для регулировки силы тока и напряжения в электрической цепи путем получения требуемой величины сопротивления. Как правило, состоит из проводящего элемента с устройством регулирования электрического сопротивления. Изменение сопротивления может осуществляться как плавно, так и ступенчато.

176

Цит. по: Петров О. Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века. М.: Искусство, 1982. С. 238–239.

177

Там же. С. 239.

178

Лядов, Александр Николаевич (1818–1871) — дирижер оркестра санкт-петербургского балета.

179

Нильский, Александр Александрович (настоящая фамилия Нилус; 1840–1899) — русский актер. Написал книгу воспоминаний «Закулисная хроника. 1856–1894». 2 изд.: СПб., 1897, СПб., 1900 (до того опубликованы в «Историческом Вестнике» в 1893–1894 гг. и в 1899 г.).

180

Нильский А. А. Закулисная хроника. 1856–1894. СПб.: Издание Товарищества «Общественная Польза», 1900.

181

Р. З[отов]. Большой театр. Бенефис г-жи Андреяновой: «Сатанилла, или Любовь и ад» // Северная пчела. 1848, 19 февраля. № 40. С. 158–159.

182

Гн-нъ. Первый дебют Фанни Эльслер // Санкт-Петербургские ведомости. 1848, 7 октября. № 224. С. 898.

183

Перро, Жюль-Жозеф (1810–1892) — французский танцовщик и балетмейстер, один из крупнейших представителей балета периода романтизма.

184

Гран, Люсиль (наст. имя Лусина Алексия Гран, 1819–1907) — датская танцовщица и балерина.

185

Черрито, Фанни (Франческа) (1817–1909) — итальянская балерина.

186

А. Сценическое извещение // Московские ведомости. 1848, 21 октября. № 127. С. 1161.

187

Кажинский, Виктор Матвеевич (польск. Wiktor Każyński; 1812–1867) — польский скрипач, дирижер и композитор.

188

Монтасю, Фредерик (1823–1889) — французский танцовщик. В 1846–1860 гг. работал в московском Большом театре.

189

Посетитель Большого петербургского театра. Бенефис г-жи Андреяновой // Московские ведомости. 1848, 18 ноября. № 139. С. 1295.

190

Санковская, Екатерина Александровна (1816–1878) — русская артистка балета.

191

Матиас, Ирка (1829–1858) — венгерская балерина. В 1847–1853 гг. танцевала в Москве.

192

Мариус Петипа. Материалы… С. 38.

193

1 Волконский, Петр Михайлович, светлейший князь (1776–1852) — русский военный и придворный деятель из рода Волконских, генерал-фельдмаршал (1850), министр императорского двора и уделов (1826–1852), владелец усадьбы Суханово.

194

Мариус Петипа. Материалы… С. 38.

195

Мариус Петипа. Материалы… С. 39.

196

Плещеев А. Наш балет (1673–1899). Балет в России до начала XIX столетия и балет в С.-Петербурге до 1899 г. СПб., 1899. С. 117.

197

Дубельт, Леонтий Васильевич (1792–1862) — глава тайной полиции при Николае I: начальник штаба Корпуса жандармов (1835–1856) и управляющий III отделением (1839–1856), генерал от кавалерии.

198

Флотов, Фридрих, барон (1812–1883) — немецкий композитор романтического направления.

199

Леонов, Лев Иванович (настоящие имя и фамилия Леон Шарпантье, 1813/1815 — около 1872) — русский оперный певец (тенор); первый исполнитель партии Собинина в опере «Жизнь за царя» (1836), первый исполнитель партии Финна в опере «Руслан и Людмила» (1842), первый исполнитель партии Феба в опере «Эсмеральда» А. Даргомыжского (1847). Выступал часто как Леон Леонов.

200

В Большом театре // Московские ведомости. 1849, 8 января. № 4.

201

«Эсмеральда» — балет в трех действиях, 5 картинах, написанный итальянским композитором Цезарем Пуни на либретто Жюля Перро. Музыка отдельных номеров написана Риккардо Дриго. Премьера состоялась 9 марта 1844 г., в лондонском Театре Ее Величества. В России впервые поставлена 21 декабря 1848 г. в Большом Каменном театре Санкт-Петербурга.

202

Мариус Петипа. Материалы… С. 39.

203

Штейбен, Карл Карлович (Шарль, барон де Steuben, 1788–1856) — французский живописец немецко-русского происхождения.

204

Комедия дель арте (итал. commedia dell’arte), или комедия масок — вид итальянского народного (площадного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации, на основе сценария, содержащего краткую сюжетную схему представления, с участием актеров, одетых в маски.

205

РГИА. Ф. 497. Ед. хр. 11926. Л. 49.

206

Театр Ее Величества (англ. Her Majesty’s Theatre) — один из театров Вест-Энда, расположенный на улице Хеймаркет в округе Вестминстер, Лондон.

207

Пуни, Цезарь, урожденный Чезаре Пуньи (1802–1870) — итальянский композитор, работавший в театрах Милана, Парижа, Лондона и Санкт-Петербурга. Автор музыки для 312 балетов, 10 опер, 40 месс, а также симфоний, кантат и других сочинений.

208

«Ундина» («Наяда и рыбак») — балет в трех актах, шести картинах, композитор Цезарь Пуни. Основной балетмейстер и автор либретто — Жюль Перро (несколько дивертисментов поставила Фанни Черрито). Первая постановка: 22 июня 1843 г., Лондон, Театр Ее Величества (под названием «Ундина, или Наяда»).

209

РГИА. Ф. 497. Оп. 1. Ед. хр. 12687. Л. 1.

210

Русский перевод романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» был издан Ф. М. Достоевским в 1862 г.

211

Кони Ф. Балет в Петербурге // Пантеон и репертуар русского театра. 1850. Т. 2. Кн. 3. С. 42.

212

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 57.

213

Мариус Петипа. Материалы… С. 40.

214

Вольф А. И. Хроника Петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 г.: В 3 ч. Ч. 1. Годовые обозрения русской и французской драматической сцены, оперы и балета / [Cост. А. И. Вольф]. СПб.: тип. Р. Голике, 1877. С. 148.

215

Россини, Джоаккино (1792–1868) — итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки.

216

Вольф А. И. Хроника петербургских театров. Ч. 1. С. 155.

217

Бассини, Акиле де (1819–1881) — оперный певец-баритон.

218

Ришар, Зинаида (Мерант, 1832–1890) — артистка балета и педагог. Дочь артистов балета Д. С. Лопухиной и Жозефа Ришара, приехавшего в Россию в 1823 г. по приглашению управляющего конторой московских императорских театров Ф. Ф. Кокошкина. Супруга балетмейстера Луи Меранта.

219

Царство Польское (польск. Królestwo Polskie, также Конгрессовая Польша или Конгрессовка, от польск. Królestwo Kongresowe, Kongresówka) — территория в Центральной Европе, находившаяся в составе Российской империи по решению Венского конгресса с 1815 по 1915 г.

220

Стуколкин, Тимофей Алексеевич (1829–1894) — русский танцовщик, артист комедии и водевиля, непревзойденный мастер пантомимы. Кроме артистической карьеры преподавал танцы в различных учебных заведениях Санкт-Петербурга.

221

Воспоминания артиста Императорских театров Т. А. Стуколкина // Артист. 1895. № 46. С. 118.

222

Петипа, Мариус Мариусович (1850–1919) — русский драматический актер.

223

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 12590. Л. 2.

224

Адан, Адольф-Шарль, также иногда Адам (1803–1856) — французский композитор эпохи романтизма, автор многочисленных опер, балетов, а также рождественской песни «O, Святая ночь». Сын композитора, пианиста и музыкального педагога Луи Адана. Член Института Франции с 1844 г.

225

Левен, Адольф де (1803–1874, по другим сведениям: 1800–1884), иначе называемый Гранваллет и граф Адольф Риббинг — французский драматург и театральный режиссер, близкий друг выдающегося романиста Александра Дюма-отца.

226

Гессен-Кассельская, Луиза Вильгельмина Фредерика Каролина Августа Юлия (1817–1898) — гессенская принцесса, в замужестве королева Дании (15 ноября 1863), супруга короля Дании Кристиана IX, бабушка императора России Николая II и короля Великобритании Георга V, а также некоторых других европейских монархов.

227

Ла Мотт Фуке, Фридрих де (1777–1843) — немецкий писатель эпохи романтизма, известный главным образом благодаря сказочной повести «Ундина» (1811).

228

В. З. [В. Зотов]. Балет в Петербурге. Сезон 1853/54 г. // Пантеон. 1854. Т. 14. Кн. 3. С. 47–52.

229

Имеется в виду памятник императору Петру I в Санкт-Петербурге, модель конной статуи для которого была выполнена скульптором Этьеном Фальконе в 1768–1770 гг. Его открытие состоялось 7/18 августа 1782 г.

230

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти т. Т. 19.: Статьи и заметки. 1861: Публицистика и письма. Тома 18–30. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1979. С. 159.

231

Манолла (манола) (исп. manola — «мадридская девушка») — испанский танец.

232

Кшесинский, Феликс Иванович (урожденный Адам-Валериуш Янович Кшесинский-Нечуй, 1823–1905) — польский танцовщик и педагог, солист Мариинского театра, особенно знаменитый своим исполнением мазурки. Отец танцовщиков Юлии, Иосифа и Матильды Кшесинских.

233

Сен-Леон, Артур (настоящее имя Шарль Виктор Артюр Мишель, 1821–1870) — известный французский балетный танцор и хореограф.

234

Грессе, Жан-Батист-Луи (1709–1777) — французский поэт и драматург. Знаменит прежде всего благодаря комической эпопее «Vert-Vert» (1734), в которой рассказана в изящных стихах история благочестивого попугая, воспитанного в женском монастыре; попугая посылают в гости к настоятельнице соседнего монастыря, но на корабле он подслушивает разговор солдатской компании и по прибытии к строгой монахине приветствует ее отборнейшими словами своего нового репертуара.

235

Вагнер, Генрих-Герман (Анатолий Яковлевич, 1810–1885) — театральный художник.

236

Дельдевез, Эдуар-Мари-Эрнест (1817–1897) — французский скрипач, композитор и дирижер.

237

Тольбек, Жан-Батист-Жозеф (1797–1869) — французский композитор; был капельмейстером в Париже. Его кадрили, вальсы и другие танцы пользовались большой популярностью.

238

Радина, Любовь Петровна (1838–1917) — артистка балета императорской труппы.

239

Гамадриады — в древнегреческой мифологии разновидность нимф деревьев.

240

Северная пчела. 1852, 22 января. № 18. С. 70.

241

Р. З. Театральная хроника // Северная пчела. 1852, 24 ноября. № 263. С. 1049.

242

Ле Пик, Шарль (1744–1806) — французский танцовщик и хореограф, ученик и последователь реформаторских идей Ж.-Ж. Новерра.

243

«Севильский цирюльник» — опера итальянского композитора Джоаккино Россини в двух действиях. Оперное либретто создано Чезаре Стербини на основе одноименной комедии французского драматурга Пьера Бомарше, написанной в 1773 г.

244

Р. З. Театральная хроника // Северная пчела. 1853, 24 февраля. № 44. С. 173.

245

Суровщикова-Петипа, Мария Сергеевна (1836–1882) — русская балерина. Более десяти лет, в 1854–1867 гг., была женой выдающегося балетмейстера Мариуса Петипа.

246

Дружинин, Александр Васильевич (1824–1864) — русский писатель, литературный критик, переводчик Байрона и Шекспира; инициатор создания Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым.

247

Дружинин А. В. Повести. Дневник / Серия «Литературные памятники» / Изд. подгот. Б. Ф. Егоров, В. А. Жданов. М.: Наука, 1986.

248

РГИА. Ф. 497. Оп. 97 / 2121. Д. 14653. Л. 2.

249

Боглачева И. А. Мария Суровщикова // Невский альманах: Историко-краеведческий сборник. СПб., 2006. Вып. 7. С. 460–492.

250

Прихунова, Анна Ивановна (1830–1887) — русская балерина, вышедшая замуж за предводителя московского дворянства князя Л. Н. Гагарина.

251

Греч Н. И. Театрал: Карманная книжка для любителей театра. СПб.: Тип. Н. Греча, 1853. С. 48.

252

Санкт-Петербургские ведомости. 1854, 15 января. № 11. С. 45.

253

Волкова, Варвара Петровна (1816–1898) — русская балерина петербургской императорской труппы.

254

Мариус Петипа. Материалы… С. 30.

255

Гете, Иоганн Вольфганг фон (1749–1832) — немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель, философ и естествоиспытатель.

256

Плещеев А. Наш балет… С. 149.

257

Мариус Петипа. Материалы… С. 41.

258

Адлерберг 1-й, Владимир Федорович, граф (1791–1884) — приближенный императора Николая I, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, в 1852–1870 гг. — министр императорского двора и уделов.

259

РГИА. Ф. 497. оп. 2. Д. 14947. Л. 1–3.

260

Там же.

261

Там же. Л. 4, 5.

262

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 85 об.

263

W. Театральная хроника // Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 22 января. № 17. С. 76–77.

264

Николай I Павлович (1796–1855) — император Всероссийский с 14/26 декабря 1825 г., царь Польский и великий князь Финляндский. Третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

265

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 88.

266

Новый балет г-на Перро «Армида» // Санкт-Петербургские ведомости. 1855, 13 ноября. № 250. С. 1325.

267

Крымская война 1853–1856 гг., или Восточная война, — война между Российской империей с одной стороны, и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства — с другой. Боевые действия разворачивались на Кавказe, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Черном, Азовском, Белом и Баренцевом морях, а также на Камчатке и Курилах. Наибольшего напряжения они достигли в Крыму, поэтому в России война получила название «Крымской».

268

Парижский мирный договор (Парижский трактат) — международный договор, подписанный 18/30 марта 1856 г. на Парижском конгрессе, открывшемся 13/25 февраля 1856 г. в столице Франции. В работе конгресса участвовали Россия с одной стороны, и союзники по Крымской войне: Османская империя, Франция, Британская империя, Австрия, Сардиния, а также Пруссия — с другой.

269

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 97.

270

Ильичева М. Неизвестный Петипа: истоки творчества. СПб.: Композитор, 2015. С. 266.

271

РГИА. Ф. 472. Оп. 9 (52 / 886). Ед. хр. (31) 96. Л. 143, 147.

272

Там же. Л. 19–20.

273

Там же. Л. 141.

274

Богданова, Надежда Константиновна (1836–1897) — артистка балета, дочь балерины Большого театра Татьяны Карпаковой (ок. 1812–1842).

275

Муравьева, Марфа Николаевна (1838–1879) — выдающаяся русская балерина.

276

Элевация (фр. elevation — возвышение, возвышенность) — термин в классическом танце, означающий высокий прыжок. По определению А. Я. Вагановой, элевация состоит из двух элементов: собственно элевации (высокий прыжок по воздуху) и баллона (способность танцовщика сохранять в воздухе позу и положение, принятые на земле, — танцовщик как бы замирает в воздухе).

277

Мария Александровна (Романова, 1824–1880) — принцесса Гессенского дома, российская императрица, супруга императора Александра II и мать императора Александра III.

278

Сен-Жюльен Ш. Михайловский театр: На бенефисе г-жи Мила // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 3 февраля. № 5. С. 71.

279

М. Р. [М. Раппопорт]. Разные известия // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 28 апреля. № 16. С. 261.

280

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 100.

281

Там же. Л. 101.

282

Раппопорт М. Большой театр. Бенефис г. Иогансона // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 8 декабря. № 48. С. 669.

283

Лебедева, Прасковья Прохоровна (1839–1917) — русская балерина, балетный педагог.

284

Р. З. [Р. Зотов] Театральная хроника // Северная пчела. 1857, 10 сентября. № 196. С. 929.

285

Мариус Петипа. Материалы… С. 378.

286

Петипа, Мария Мариусовна (1857–1930) — артистка балета и педагог, характерная солистка Мариинского театра. Представительница театральной династии Петипа: дочь прима-балерины Марии Суровщиковой-Петипа и танцовщика, балетмейстера, руководителя петербургского балета в 1869–1903 гг. Мариуса Петипа. Первая исполнительница партии феи Сирени в балете П. И. Чайковского «Спящая красавица» (1890).

287

Вольф А. И. Хроника Петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 г.: В 3 ч. Ч. 2. Статистика драматической, оперной и балетной части / [Сост. А. И. Вольф]. СПб.: тип. Р. Голике, 1877. С. 112.

288

Ильичева М. Неизвестный Петипа… С. 286.

289

«Роберт и Бертрам, или Два вора» (нем.: «Robert und Bertram») — комический балет, поставленный балетмейстером Ф. М. Оге; композиторы И. Ф. Шмидт, Ц. Пуни. Его премьера состоялась в Королевской опере в Берлине в 1841 г.

290

Мейербер, Джакомо (1791–1864) — немецкий и французский композитор. В 1831 г., с появлением его оперы «Роберт-дьявол» и опер его преемников, возник жанр «Большой французской оперы». Ее стиль был достигнут путем слияния немецкой оркестровой традиции, искусства bel canto и французской декламации, которые использовались в контексте нашумевшего мелодраматического либретто Эжена Скриба и дополнены существующими на тот момент театральными традициями Парижской оперы. Таким образом, установился стандарт, благодаря которому Париж сумел сохранить свой статус оперной столицы XIX века.

291

Воспоминания артиста Императорских театров Т. А. Стуколкина // Артист. 1895. № 46. С. 122.

292

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 106–108.

293

Рославлева Н. Семья Петипа в Европе / Мариус Петипа. Материалы… С. 338.

294

Байрон, Джон Гордон (лорд Байрон, 1788–1824) — английский поэт-романтик. Наряду с Перси Шелли и Джоном Китсом представляет младшее поколение британских романтиков. Его альтер-эго Чайльд-Гарольд стал прототипом бесчисленных байронических героев в литературе разных стран Европы.

295

Петербургская летопись. «Корсар», новый балет. Г-да Перро и Роллер // Санкт-Петербургские ведомости. 1858, 12 января. № 9. С. 44.

296

Там же.

297

Феррарис, Амалия (1828/1830–1904) — выдающаяся итальянская балерина, представительница романтической школы. Чистота и благородство академического стиля сочетались в ее искусстве с высокой технической виртуозностью и пантомимическим мастерством. Воздушность и одухотворенность танца снискали ей в оценке современников славу «второй Тальони».

298

Музеус, Иоганн (1735–1787) — немецкий писатель, литературный критик, филолог и педагог. Автор сборника литературных сказок «Народные сказки немцев».

299

Плещеев А. Наш балет… С. 182–183.

300

Вольф А. И. Хроника Петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 г.: В 3 ч. Ч. 2… С. 113.

301

Там же.

302

Богданов, Алексей Николаевич (1830–1907) — с 1848 г. танцовщик петербургского балета, в 1873–1882 гг. главный режиссер балета Мариинского театра, в 1883–1889 гг. балетмейстер Большого театра в Москве.

303

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 13172. Л. 63 об.

304

Там же. Л. 86.

305

Яковлева Ю. Создатели и зрители: русские балеты эпохи шедевров. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 55.

306

Петров Василько. Антракты. Беседы о театре // Музыкальный и театральный вестник. 1858, 28 декабря. № 51. С. 604–605.

307

Петербургская летопись // Санкт-Петербургские ведомости. 1859, 13 мая. № 4. С. 414.

308

Валахия — историческая область, расположенная на юге современной Румынии, между Карпатами и Дунаем; делится рекой Олт на Мунтению (Большую Валахию) и Олтению (Малую Валахию).

309

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 16581. Л. 2, 2 об.

310

Сабуров, Андрей Иванович (1797–1866) — русский государственный деятель, театрал. Обер-гофмейстер (1865). Директор императорских театров (1858–1862).

311

Мариус Петипа. Материалы… С. 48.

312

Вальц К. Ф. 65 лет в театре / Материалы обработаны Ю. А. Бахрушиным / Предисловие И. И. Соллертинского. Л.: Academia, 1928. С. 40–41.

313

Мариус Петипа. Материалы… С. 48–49.

314

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 17019. Л. 4 об. (В контракте, после указания «Париж, 2 июля 1859 г.», значится: «За Г. Мишеля, прозванного Ст. Леон, уполномоченная его письмами, подписываюсь Л. Флери»).

315

Там же. Л. 3 об., 4 об.

316

Северная пчела. 1861, 28 августа. № 190. С. 774.

317

С. Н-ов. Петербургский балет // Петербургская газета. 1868, 23 апреля. № 53. С. 3.

318

Раппопорт М. Театральная летопись: г. Ст. Леон и его открытие // Театральный и музыкальный вестник. 1859, 6 сентября. № 35. С. 527.

319

Розати, Каролина (1826–1905) — итальянская балерина, выступавшая в Милане, Лондоне, Париже и Санкт-Петербурге. Особенным успехом пользовалась в балетах «Эсмеральда», «Пахита», «Жизель» и «Корсар» (первая исполнительница партии Медоры, 1856). Лучшей ее ролью считается Амелия в балете «Фонти».

320

Лабарр, Теодор (1805–1870) — французский арфист и композитор. Автор более ста сочинений для арфы — фантазий, дуэтов, трио и т. д. Кроме того, написал девять опер и балетов, наибольшей известностью из которых пользовался балет «Восстание в серале», поставленный на сцене Парижской Оперы балетмейстером Филиппо Тальони (главную роль на премьере 4 декабря 1833 г. исполнила его дочь, знаменитая балерина Мария Тальони). В 1862 г. удостоен Ордена Почетного Легиона.

321

Северная пчела. 1859, 8 октября. № 217. С. 869.

322

Барон Фридрих Адольф Фердинанд фон Флотов (1812–1883) — немецкий композитор романтического направления, наиболее известный своей оперой «Марта» и входящей в нее арией Лионеля.

323

Раппопорт М. Постановка оперы «Марта» Флотова с танцами г-на Петипа на Итальянской сцене // Музыкальный и театральный вестник. 1859, 18 января. № 3. С. 21.

324

Кеммерер, Александра Николаевна (1842–1931) — артистка балета, солистка санкт-петербургских императорских театров.

325

Либретто этого балета М. Петипа основано на содержании французской пьесы «La comtesse de tonneau» («Графиня из бочки»). Ее автор указан не был.

326

Санкт-Петербургские ведомости. 1859, 3 мая. № 94. С. 414.

327

Раппопорт М. Театральная летопись // Музыкальный и театральный вестник. 1859, 3 мая. № 17. С. 164.

328

Турчинович, Роман (1813–1882) — польский артист, балетмейстер и педагог.

329

Раппопорт М. Музыкальный и театральный вестник. 1859, 10 мая. № 18. С. 178.

330

Михайловский дворец. В настоящее время принадлежит Государственному Русскому музею.

331

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. Л.; М.: Искусство, 1937. С. 42.

332

РГИА. Ф. 497 Оп. 5. Ед. хр. 16588. Л. 1.

333

Муравьева в сцене из «Мраморной красавицы» // Санкт-Петербургские ведомости. 1856, 29 апреля. № 94. С. 540.

334

Ильичева М. Неизвестный Петипа… С. 331.

335

Бенуа, Франсуа (1794–1878) — французский композитор, органист и музыкальный педагог.

336

Раппопорт М. Новый балет г. Сен-Леона // Музыкальный и театральный вестник. 1860, 30 января. № 5. С. 36.

337

Раппопорт М. Новый балет г. Сен-Леона // Музыкальный и театральный вестник. 1860, 30 января. № 5. С. 36. С. 36–37.

338

Кормон, Эжен (1811–1903) — французский драматург, автор большого количества пьес и водевилей, шедших на сценах французских театров; многие его пьесы были переведены на русский язык или переделаны на русский лад и неоднократно ставились в России.

339

Бенефис Марии Петипа // Северная пчела. 1860, 19 апреля. № 87. С. 346.

340

Отметки // Голос. 1865, 13 ноября. № 314. С. 2.

341

В либретто — Гарлем.

342

В либретто — Ван-Ло.

343

Свешникова А. Петербургские сезоны Артура Сен-Леона. СПб.: Балтийские сезоны, 2008. С. 106.

344

Иллюстрация. 1861. № 157. С. 111.

345

Северная пчела. 1861, 28 января. № 23. С. 91.

346

Не я. Жизнь в Москве: Метеора и г-жа Муравьева // Зритель. 1862, 16 февраля. № 9. С. 300.

347

Русский инвалид. 1861. № 47. С. 190.

348

Иллюстрация. 1861. № 159. С. 142.

349

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 59, 60.

350

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 14653. Л. 15.

351

Там же. Л. 16.

352

Там же. Л. 17.

353

Мариус Петипа. Материалы… С. 44.

354

Там же.

355

А. П-ч [А. П. Ушаков]. Балетные труппы за границей // Русская сцена. 1864. № 9. С. 10.

356

Мариус Петипа. Материалы… С. 45.

357

«Хоть табак я не нюхаю, но эту добрую понюшку (подарок) я принял с превеликим удовольствием» (фр.).

358

Морни, Шарль де (позднее герцог де Морни; 1811–1865) — французский политический деятель и финансист, единоутробный брат Наполеона III.

359

Трубецкая, Софья Сергеевна, княжна (в замужестве герцогиня де Морни; 1838–1898) — предполагаемая дочь Николая I; кавалерственная дама испанского Ордена Королевы Марии Луизы.

360

Guest J. The ballet of The Second Empire… P. 46–49.

361

Мариус Петипа. Материалы… С. 46.

362

А. П-ч. Мария Сергеевна Петипа // Иллюстрированная газета. 1865. № 1. С. 10–11.

363

Колонна-Валевский, Александр, граф (1810–1868) — французский политик и дипломат, внебрачный сын императора Наполеона I.

364

Мариус Петипа. Материалы… С. 47.

365

Мерант, Луи-Александр (1828–1887) — французский танцовщик, педагог и хореограф итальянского происхождения.

366

Под именем «г-жа Зина» в Париже с 1857 г. выступала петербургская танцовщица Зинаида Иосифовна Ришар.

367

Мариус Петипа. Материалы… С. 48.

368

Guest Ivor. The Ballet of the Second Empire. 1858–1870. London, 1953. P. 48–9.

369

Мариус Петипа. «Мемуары» и документы / Вступ. ст., коммент. — С. А. Конаев. М.: Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, 2018. С. 14–15.

370

Сен-Жорж, Жюль-Анри Вернуа де (1799/1801–1875) — известный французский драматург и прозаик, автор огромного количества оперных и балетных либретто.

371

Мариус Петипа. Материалы… С. 50–51.

372

М. Р. Театральная летопись. Балет Сен-Леона «Пакеретта» // Музыкальный и театральный вестник. 1860, 30 января. № 5. С. 36.

373

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 14655. Л. 19.

374

М. С. Суровщикова-Петипа впервые выступила в «Дочери фараона» 4 октября 1862 г. В этом же балете 11 февраля 1869 г. состоялся ее прощальный бенефис.

375

Северная пчела. 1861, 21 октября. № 235. С. 966.

376

Михайловская, Жозефина Августовна (урожд. Лейброк; по мужу Веселаго, 1842/1844–1895) — артистка оперы (сопрано) и драмы. В 1864–1871 гг. выступала в Санкт-Петербургском Мариинском театре. Обладала звучным, чистым голосом, имела обаятельную сценическую внешность, однако ее искусство не отличалось подлинной музыкальностью и артистическим талантом.

377

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 42–43.

378

Северная пчела. 1861, 23 сентября. № 211. С. 866.

379

Плещеев А. Наш балет… С. 173.

380

Минаев, Дмитрий Дмитриевич (1835–1889) — русский поэт-сатирик и переводчик, журналист, критик.

381

Минаев Д. Д. Стихотворения и поэмы. Л.: Советский писатель, 1960. С. 308.

382

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 14655. Л. 19, 24, 28, 30.

383

Там же. Д. 2467. Л. 134.

384

Мариус Петипа. Материалы… С. 51.

385

Д. Л. [Дмитрий Лешков]. «Дочь фараона»: программа. Государственный академический театр оперы и балета. Пг., 1922.

386

Красовская В. М. Русский балетный театр второй половины XIX века. Л.; М., 1963. С. 236.

387

«Дочь фараона»: большой балет в трех действиях и 9 картинах с прологом и эпилогом: [Либретто]. СПб., 1862. С. 3.

388

Там же. С. 5.

389

Санкт-Петербургские ведомости. 1862, 21 января.

390

Либретто. С. 6.

391

Там же. С. 10.

392

Санкт-Петербургские ведомости. 1862, 21 января.

393

Баланчин, Джордж (при рождении Георгий Мелитонович Баланчивадзе, 1904–1983) — хореограф грузинского происхождения, положивший начало американскому балету и современному неоклассическому балетному искусству в целом.

394

Либретто. С. 15.

395

Лопухов, Федор Васильевич (1886–1973) — русский и советский артист балета и балетмейстер, педагог, народный артист РСФСР (1956), заслуженный балетмейстер РСФСР (1927).

396

Лопухов Ф. В. Хореографические откровенности. М.: Искусство, 1972. С. 62–63.

397

Либретто. С. 20–21.

398

Санкт-Петербургские ведомости. 1862, 21 января.

399

Z. Театральная и музыкальная хроника // Русский мир. 1862, 27 января.

400

Либретто. С. 25.

401

Там же. С. 29.

402

Русский мир. 1862, 27 января.

403

М. Р. «Дочь фараона» // Сын Отечества. 1862, 20 января. № 18. С. 138–139.

404

Русский мир. 1862, 27 января.

405

Санкт-Петербургские ведомости. 1862, 21 января.

406

М. Р. «Дочь фараона» // Сын Отечества. 1862, 20 января. № 18. С. 138–139.

407

Там же.

408

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 135.

409

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 17019. Л. 140.

410

Мариус Петипа: Материалы… С. 115.

411

Там же.

412

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 22.

413

Там же. Оп. 5. Д. 14655.

414

А. П-ч. Балетные труппы за границей // Русская сцена. 1864. № 9. С. 3.

415

Цит. по: Guest I. The Ballet of The Second Empire. 1858–1870. L., 1955. V. P. 54–55.

416

Сен-Виктор, Поль де (1825–1881) — французский эссеист, театральный и литературный критик.

417

Цит. по: Ковалик О. Северная Терпсихора // Общая газета. 1992, 14–20 января. С. 16.

418

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 146.

419

Цит. по: Боглачев С. В., Боглачева И. А. Мария Сергеевна Суровщикова-Петипа / Балетмейстер Мариус Петипа: Статьи, исследования, размышления. Владимир: Фолиант, 2006. С. 302.

420

Там же. С. 303.

421

Борх, Александр Михайлович, граф (1804–1867) — русский театральный деятель, действительный тайный советник, дипломат, обер-церемониймейстер, вице-президент Совета детских приютов в Санкт-Петербурге.

422

Плещеев А. Наш балет… С. 194.

423

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1866, 22 января. С. 148.

424

Театр и музыка // Санкт-Петербургские ведомости. 1885, 12 ноября.

425

Стар. Балетоман. Театральное эхо // Петербургская газета. 1903, 20 января. С. 4.

426

Театральная хроника // Отечественные записки. 1864. № 152. С. 142–143.

427

Плещеев А. Наш балет… С. 195.

428

Вольф А. И. Хроника петербургских театров… Ч. 2. С. 118.

429

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1864. № 9.

430

Современное слово. 1863, 14 января. С. 40.

431

Карсавина Т. П. Театральная улица… С. 58.

432

Худеков С. Н. История танцев: В 4 ч. Ч. IV. Пг.: Тип. «Петербургской газеты», 1918. С. 80.

433

Карсавина Т. П. Театральная улица… С. 166.

434

Плещеев А. Наш балет… С. 195.

435

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2467. Л. 151.

436

Там же. Оп. 97 / 2121. Ед. хр. 14653. Л. 44.

437

Там же. Оп. 5. Д. 16588. Л. 52.

438

Худеков С. Н. История танцев: В 4 ч. Ч. IV… С. 78.

439

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1863, 28 февраля. С. 394; 5 апреля. С. 763.

440

Цит. по: Боглачев С. В., Боглачева И. А. Мария Сергеевна Суровщикова-Петипа / Балетмейстер Мариус Петипа: Статьи, исследования, размышления. Владимир: Фолиант, 2006. С. 309.

441

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 16588.

442

А. П-ч. Мария Петипа // Иллюстрированная газета. 1865, № 1. С. 11.

443

Бедекер, Карл (1801–1859) — немецкий издатель, основал в 1827 г. в Кобленце издательство путеводителей по разным городам и странам. Известным при жизни его сделали непревзойденная достоверность и издательское качество путеводителей, носящих его имя («бедекеров»), быстро ставшее нарицательным для изданий такого вида.

444

Друзы — арабы, исповедующие друзизм, религию, которая ранее являлась одним из ответвлений шиитской секты исмаилитов, однако в XI в. откололась от нее и прекратила конфессиональные контакты с исмаилитами еще в Средние века, претерпев в последующем значительные изменения.

445

Марониты — приверженцы древней католической христианской церкви, одной из шести Восточных католических церквей, имеющих статус патриархата. Проживают главным образом в Ливане и небольшими группами в Сирии, Египте, Северной и Южной Америке, на Кипре.

446

Плещеев А. Наш балет… С. 177.

447

Бочаров Ив. Ливанская красавица // Якорь. 1863, 14 декабря. № 41. С. 791–792.

448

Каратыгин, Петр Андреевич (1805–1879) — русский актер и драматург.

449

Нильский А. А. Закулисная хроника. 1856–1894. 2-е изд. СПб.: Издание Товарищества «Общественная Польза», 1900. С. 249.

450

В. Бенефис г-жи Петипа // Санкт-Петербургские ведомости. 1863, 15 декабря. № 279. С. 3.

451

Венявский, Генрик (в России Генрих Иосифович Венявский, 1835–1880) — польский скрипач и композитор.

452

М. Р. Театральная летопись (Ливанская красавица) // Сын Отечества. 1863, 14 декабря. С. 2355–2357.

453

Северная пчела. 1864, 15 февраля. С. 150.

454

Петербургская сцена. Балет // Русская сцена. 1864. № 3. С. 25.

455

Разные заметки и известия // Русская сцена. 1864. № 7. С. 70.

456

Камарго, Мари Анн, также мадемуазель Камарго (урожденная Мари-Анн Кюпи; 1710–1770) — артистка балета, первая танцовщица парижской Королевской академии музыки в 1726–1735 и 1742–1751 гг.

457

Людовик XV, официальное прозвище Возлюбленный (1710–1774) — король Франции c 1 сентября 1715 г., из династии Бурбонов. Его правление — одно из самых длительных в мировой истории, второе во французской истории по продолжительности после его прадеда, предыдущего короля Франции Людовика XIV. Оно характеризуется расцветом французской культуры, так называемой эпохой рококо, но постепенным экономическим упадком и нарастанием напряженности в стране.

458

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1865. № 3. С. 597.

459

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1864, 14 октября. С. 2.

460

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1864. № 11. С. 69–71.

461

Там же. С. 69.

462

Ершов, Петр Павлович (1815–1869) — русский поэт, прозаик, драматург, автор сказки в стихах «Конек-Горбунок», ставшей классикой русской литературы.

463

Х-ов С. Н. Петербургский балет во время постановки «Конька-Горбунка» // Петербургская газета. 1896, 21 января. С. 5.

464

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1865. № 1. С. 101–103.

465

Травести (от итал. travestire — переодевать) — театральное амплуа, требующее исполнения соответственно переодетым лицом роли другого пола; преимущественно актриса, исполняющая роли мальчиков, подростков, девочек, а также роли, требующие переодевания в мужской костюм.

466

Романс П. Варламова на стихи В. Кольцова.

467

Выборгский пустынник [В. П. Буренин]. Общественные и литературные заметки // Санкт-Петербургские ведомости. 1866, 23 января. № 23. С. 2.

468

Некрасов Н. А. Балет // Современник. 1866. № 2. С. 608–618.

469

А. П-ч. Балетная хроника // Русская сцена. 1865, № 1. С. 101–102; № 2. С. 226–227.

470

М. Р. Из артистического мира // Сын отечества. 1865, 31 мая. С. 1065.

471

Голос. 1865, 29 сентября. № 262. С. 3.

472

Раппопорт М. Г-жа Лебедева в «Эсмеральде» // Музыкальный и театральный вестник. 1857, 15 сентября. № 36. С. 483. д

473

П-н. Петербургские театры // Антракт. 1865, 24 октября. № 141. С. 4.

474

Там же. 1866, 27 февраля. № 6. С. 3–4.

475

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1866, 22 января. С. 148.

476

Гольц, Николай Осипович (1800–1880) — артист балета и педагог, солист петербургского Большого театра, начиная с 1822 г… Выступал в театре более семи десятилетий — сначала как классический танцовщик-премьер, затем как мимический актер. Исполнитель и постановщик характерных танцев, педагог бального танца, привезший в Россию польку из Парижа; выдающийся танцор и мимический актер XIX века.

477

М. Р. Театральная летопись // Сын Отечества. 1865, 6 ноября. № 266. С. 2116.

478

Отметки // Голос. 1865, 6 ноября. № 307. С. 3.

479

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 14655. Л. 54.

480

Там же. Л. 58.

481

А. П-ч. Заметка // Русская сцена. 1865, 24 октября. С. 3.

482

Отметки // Голос. 1866, 22 января. С. 3.

483

Плещеев А. Наш балет… С. 183.

484

Театральные заметки // Русский инвалид. 1866, 25 января. С. 4.

485

Русский инвалид. 1866, 25 января.

486

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 69.

487

Кукки, Клодина (1834, по др. данным 1838–1913) — итальянская артистка балета, в 1866 г. гастролировала в Санкт-Петербурге. Автор мемуаров «Двадцать лет на сцене» (1904).

488

Голос. 1865, 17 ноября. С. 3.

489

Мариус Петипа: Материалы… С. 378–379.

490

Гранцова, Адель (1845–1877) — артистка балета немецкого происхождения, в начале карьеры танцевавшая в Брауншвейге и Ганновере; в 1866–1868 гг. работала в Париже, в 1866–1870 гг. выступала в России.

491

Мариус Петипа. Материалы… С. 65.

492

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 14653. Л. 60.

493

РГИА. Ф. 497. Оп. 97 / 2121. Ед. хр. 14653. Л. 64.

494

Там же. Оп. 5. Д. 14653. Л. 65.

495

Мариус Петипа: Материалы… С. 53.

496

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 198–199.

497

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 201–202.

498

Сальвиони, Гульельмина (1842 — дата и место смерти неизвестны) — выдающаяся балерина итальянского происхождения; считается мировой звездой балета XIX столетия. Парижская Опера называет ее имя в ряду самых значимых танцовщиц.

499

Минкус, Людвиг (1826–1917) — австрийский композитор, скрипач и дирижер, долгие годы живший и работавший в России.

500

Петербургская хроника // Голос. 1867, 4 ноября. № 305. С. 2.

501

Петербургская хроника // Голос. 1868, 27 января. № 27. С. 2.

502

Дор, Генриетта (1844–1886) — австрийская балерина, в 1868–1870 гг. выступавшая в России.

503

Петербургский листок. 1868, 19 октября.

504

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 64.

505

Русские ведомости. 1891, 8 декабря.

506

Фельетон // Новое время. 1868, 25 октября. № 209. С. 1.

507

Там же.

508

Бенефис г-жи Дор // Петербургская газета. 1868, 19 октября. № 148.

509

Новое время. 1868, 25 октября.

510

Голос. 1868, 19 октября.

511

Вазем Е. О. Записки балерины. С. 69.

512

Бенефис г-жи Дор // Петербургская газета. 1868, 19 октября. № 148.

513

Петербургский листок. 1868, 19 октября.

514

Петербургская газета. 1868, 19 октября.

515

РГИА. Ф. 497. Оп. 97 / 2121. Ед. хр. 14653. Л. 71–77.

516

Петербургская хроника // Голос. 1868, 1 февраля. № 32. С. 2.

517

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 14653. Л. 83.

518

Патти, Аделина (1843–1919) — итальянская певица (колоратурное сопрано). Одна из наиболее значительных и популярных оперных певиц своего времени. В ее честь назван кратер Патти на Венере.

519

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 14653. Л. 83.

520

Там же. Л. 92.

521

Там же. Л. 96.

522

Цит. по: Боглачев С. В., Боглачева А. А. Мария Сергеевна Суровщикова-Петипа / Балетмейстер Мариус Петипа… С. 321.

523

Кистер, Карл Карлович, барон (1820–1881) — русский государственный и общественный деятель. Действительный тайный советник и статс-секретарь его императорского величества (1874). Директор императорских театров (1875–1881).

524

Голос. 1881, 29 января. № 29. С. 3.

525

РГИА. Ф. 497. Оп. 97 / 2121. Ед. хр. 14653. Л. 106.

526

Театральная хроника // Петербургская газета. 1882, 26 марта. С. 2.

527

Романов, Борис Георгиевич (1891–1957) — танцовщик и балетмейстер Мариинского театра в 1909–1920 гг. С 1921 г. балетмейстер ряда театров Западной Европы и Америки.

528

Борис Романов. Заметки танцовщика (Работы М. И. Петипа вне репетиционного зала) // Бирюч петроградских государственных театров. 1918, 16–22 декабря. № 7. С. 39.

529

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 308.

530

Делиб, Лео (1836–1891) — французский композитор, создатель балетов, опер, оперетт.

531

Па балансе (Pas balancé) — движение, состоящее из шага (в сторону, вперед или назад), с небольшим приседанием (плие) на опорной ноге, и последующего переступания на месте по 3-й позиции.

532

Шекспир, Уильям (1564–1616) — английский поэт и драматург, зачастую считается величайшим англоязычным писателем и одним из лучших драматургов мира. Часто именуется национальным поэтом Англии. Дошедшие до нас работы, включая некоторые, написанные совместно с другими авторами, состоят из 38 пьес, 154 сонетов, 4 поэм и 3 эпитафий. Пьесы Шекспира переведены на все основные языки и ставятся чаще, чем произведения других драматургов

533

Государственный академический Мариинский театр (в 1935–1992 гг. — Ленинградский ордена Ленина и ордена Октябрьской Революции академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова) — театр оперы и балета в Санкт-Петербурге, один из ведущих музыкальных театров России и мира. Труппа, основанная еще в XVIII в., до революции функционировала под руководством дирекции императорских театров. В 1784–1886 гг. для балетных и оперных спектаклей использовалось преимущественно здание Большого театра (в 1896 г. перестроено архитектором В. В. Николя для размещения Санкт-Петербургской консерватории), в 1859–1860 гг. там же, на Театральной площади, архитектором А. К. Кавосом было выстроено нынешнее здание театра, названное в честь императрицы Марии Александровны. Театральный комплекс включает в себя собственно основное здание на Театральной площади, концертный зал (с 2006 г.), вторую сцену на Крюковом канале (с 2013 г.) и филиалы во Владивостоке (с 2016 г.) и Владикавказе (с 2017 г.). С 1988 г. художественным руководителем и директором театра является дирижер Валерий Гергиев.

534

Похвиснев, Аркадий Николаевич (1816–1891) — журналист. Писал в основном преимущественно легкие комедии и водевили (14 пьес) с куплетами: «На узелки» (1878), «Билет на лотерею etc.» (1862), «Вдовушка» (1860), «На ловца и зверь бежит» (1861) и др. Рецензии Похвиснева о русских и французских пьесах печатались преимущественно в «Петербургской газете»; очень ценились его статьи о балете.

535

А. П [охвиснев]. Театральное эхо // Петербургская газета. 1889, 27 октября. № 295. С. 3.

536

Голос. 1876, 27 сентября. № 267. С. 2.

537

Гюллень-Сор, Фелицата (1805 — после 1850) — балерина, балетмейстер и педагог, представительница французской школы классического танца, сыгравшая большую роль в формировании Московской балетной школы.

538

Собещанская, Анна Иосифовна, в замужестве Гиллерт (1842–1918) — балерина, артистка московского императорского Большого театра, впоследствии балетный педагог.

539

Нетеатрал. Театральная хроника // Всеобщая газета. 1869, 16 декабря. № 109. С. 1–2.

540

Нетеатрал. Театральная хроника // Всеобщая газета. 1869, 16 декабря. № 109. С. 2.

541

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 323.

542

Эспиноза, Леон (1825–1903) — испанец по происхождению, один из выдающихся танцоров своего времени.

543

Вл. Р-нко. Московская жизнь // Современная летопись. 1869, 14 сентября. № 32. С. 13.

544

Суриц Е. Я. Московская редакция балета «Дон Кихот» (1869) / Балетмейстер Мариус Петипа… С. 51.

545

Вальц, Карл Федорович (1846–1929) — русский театральный декоратор, заслуженный артист Республики (1922). Сотрудничал с московскими театрами конца XIX — начала XX в., оформлял постановки «Русских сезонов» и Московской консерватории. Также участвовал в оборудовании сцен в театрах Тифлиса, Одессы, Варшавы.

546

Московский фельетон // Новое время. 1869, 20 декабря. № 254. С. 3.

547

Вергина, Александра Федоровна (1848–1898) — артистка балета, солистка Мариинского театра.

548

Гердт, Павел Андреевич (1844–1917) — танцовщик петербургского балета в 1864–1916 гг., с 1889 г. педагог. Отец Е. П. Гердт.

549

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 321.

550

Театральные новости (Балет) // Новости. 1871, 11 ноября. № 194. С. 2–3.

551

Петербуржец. Дон Кихот // Голос. 1871, 14 ноября. № 315. С. 1.

552

Старый знакомый. Петербургский листок // Вечерняя газета. 1871, 16 ноября. № 311. С. 1.

553

Театральный нигилист. Театральный курьер // Петербургский листок. 1871, 11 ноября. № 223. С. 2.

554

Петербургский листок. 1871, 14 ноября.

555

Гербер, Юлий Густавович (1831–1883) — русский скрипач, альтист, дирижер и композитор.

556

Плещеев А. Наш балет… С. 216.

557

Петербургская летопись. Балет // Биржевые ведомости. 1871, 19 января. С. 3.

558

Солянников, Николай Александрович (1873–1958) — танцовщик Мариинского театра — Театра им. Кирова в 1891–1950 гг. Засл. арт. РСФСР.

559

Солянников Н. Глава русского балета / Мариус Петипа. Материалы… С. 262–263.

560

Петербургская газета. 1871, 21 января. С. 2.

561

Худеков С. История танцев. IV. С. 62.

562

Там же. С. 99.

563

Там же. С. 97.

564

Там же. С. 96.

565

«Трильби» (Балет) // Всемирная иллюстрация. 1871, 8 мая. № 123. С. 299.

566

Вазем Е. О. Записки балерины. С. 83.

567

Театр и музыка // Петербургская газета. 1871, 21 января. С. 3.

568

Пишо, Александр Николаевич (1821–1881) — петербургский танцовщик и балетмейстер в 1841–1881 гг.

569

Троицкий, Николай Петрович (1838–1903) — танцовщик Мариинского театра в 1857–1884 гг.

570

Театральный курьер. «Трильби», балет, соч. г. Петипа // Петербургский листок. 1871, 19 января. С. 3.

571

«Трильби» (Балет) // Всемирная иллюстрация. 1871, 8 мая. № 123. С. 299.

572

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 156–157.

573

Петербургская летопись. Балет // Биржевые ведомости. 1871, 19 января. С. 3.

574

Театр и музыка // Петербургская газета. 1871, 21 января. С. 3.

575

Театральный курьер. «Трильби», балет, соч. г. Петипа // Петербургский листок.1871, 19 января. С. 2.

576

Там же.

577

Театр и музыка // Петербургская газета. 1871, 21 января. С. 3.

578

Савицкая, Любовь Леонидовна (1854–1919) — артистка балета Императорских театров, вторая жена М. И. Петипа.

579

Леонидов, Леонид Львович (настоящая фамилия Стакилевич; 1821–1889) — русский драматический артист.

580

Ширяев, Александр Викторович (1867–1941) — в 1885–1905 гг. танцовщик, помощник режиссера и балетмейстер Мариинского театра. В 1891–1909 и 1918–1941 гг. педагог Петербургского-Ленинградского хореографического училища. Автор учебника «Основы характерного танца» (совм. с А Лопуховым и А. Бочаровым).

581

Ширяев А. Петербургский балет: Из воспоминаний артиста Мариинского театра / Под ред. Ю. О. Слонимского; Всерос. театр. о-во, Ленингр. отд-ние. Л.: ВТО, 1941. С. 31.

582

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 287.

583

Ширяев А. Петербургский балет… С. 29.

584

Там же. С. 62–63.

585

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 294.

586

Театральное эхо // Петербургская газета. 1874, 24 января. № 184.

587

Блок, Любовь Дмитриевна (урожденная Менделеева; 1881–1939) — актриса, историк балета, мемуаристка, автор книг «И быль, и небылицы о Блоке и о себе» и «Классический танец: история и современность». Дочь химика Дмитрия Менделеева, супруга поэта Александра Блока.

588

Блок Л. Д. Классический танец: история и современность. М.: Искусство, 1987. С. 293–294.

589

Бурнонвиль, Август (1805–1879) — датский балетмейстер, хореограф, педагог, создатель собственной системы хореографического обучения, основатель уникального датского балетного стиля, получившего название «школы Бурнонвиля».

590

Цит. по: Слонимский Ю. Письмо друга русского балета // Нева. 1962, № 11. С. 222.

591

Бурнонвиль А. Моя театральная жизнь / Сб.: Классики хореографии / Предисл. К. Н. Державина; Отв. ред. Е. И. Чесноков; Ленингр. гос. хореографич. техникум. Л.; М.: Искусство, 1937. С. 325–326.

592

Рейер, Эрнест (1823–1909) — французский оперный композитор и музыкальный критик.

593

Калидаса (буквально «Слуга богини Кали»; приблизительно IV–V вв.) — драматург и поэт Древней Индии, писавший на санскрите. Созданные им произведения символизируют расцвет классической индийской культуры. Драма Калидасы «Шакунтала» стала одним из первых произведений восточной литературы, переведенных на европейские языки и познакомивших Европу с литературой Востока.

594

Гете И.-В. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1975. С. 293.

595

Слонимский Ю. И. Драматургия балетного театра XIX века: Очерки, либретто, сценарии [Предисл. П. Гусева, с. 6–22]. М.: Искусство, 1977. C. 285.

596

Петипа М. И. Письмо в редакцию // Петербургская газета. 1900, 7 декабря. № 337. С. 4. Речь идет о сцене разрушения храма, опускаемой в новейших постановках «Баядерки».

597

См.: Петербургская газета. 1876, 3 августа. № 150. С. 3; Санкт-Петербургские ведомости. 1876, 12 октября. № 282. С. 3; Русские ведомости. 1878, 6 января. № 5. С. 2.

598

Guest I. The Ballet of the Second Empire. 1847–1858. London: A. and C. Black, 1955. P. 123.

599

Arabesque — одна из основных поз современного классического танца, в которой нога артиста всегда должна быть вытянута. Формы arabesque разнообразны до бесконечности, но главных — четыре. 3-й arabesque обращен лицом к зрителю. Нога на croise назад на 90°. Корпус наклонен вперед, схвачен в спине. Вперед вытянута рука, соответствующая вытянутой назад ноге, другая отведена в сторону. Лицо обращено к этой руке, взгляд как бы следит за ее движением.

600

Кабриоль — сложная виртуозная фигура. Исполнитель одну поднятую ногу удерживает на определенной высоте, подбивая ее один или более раз другой ногой.

601

Ермолова, Мария Николаевна (1853–1928) — русская драматическая актриса Малого театра. Прославилась ролями свободолюбивых личностей, преданных своим идеалам и противостоящих окружающей пошлости. Заслуженная артистка императорских театров (1902). Первая Народная артистка Республики (1920). Герой Труда (1924). С 1935 г. ее имя носит Московский драматический театр.

602

Островский, Александр Николаевич (1823–1886) — русский драматург, творчество которого стало важнейшим этапом развития русского национального театра.

603

Шиллер, Фридрих (1759–1805) — немецкий поэт, философ, теоретик искусства и драматург, профессор истории и военный врач, представитель направлений «Буря и натиск» и романтизма (в более узком смысле, его германского течения) в литературе, автор «Оды к радости», измененная версия которой стала текстом гимна Европейского союза. Вошел в историю мировой литературы как пламенный гуманист.

604

Лессинг, Готхольд Эфраим (1729–1781) — немецкий поэт, драматург, теоретик искусства и литературный критик-просветитель. Основоположник немецкой классической литературы.

605

Вега, Лопе де (1562–1635) — испанский драматург, поэт и прозаик, выдающийся представитель Золотого века Испании. Автор около 2000 пьес, из которых 426 дошли до наших дней, и около 3000 сонетов.

606

Чайковский, Петр Ильич (1840–1893) — русский композитор, педагог, дирижер и музыкальный критик.

607

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 344.

608

Ауэр, Леопольд Семенович (1845–1930) — российский скрипач венгерского происхождения, педагог, дирижер и композитор.

609

Вазем Е. О. Воспоминания балерины / Мариус Петипа. Материалы… С. 231–232.

610

Серов, Александр Николаевич (1820–1871) — русский композитор и музыкальный критик; действительный статский советник; отец живописца Валентина Серова.

611

РГИА. Ф. 497. Оп. 2121. Д. 22364. Л. 6 (подлинник по-французски).

612

Вазем Е. О. Записки балерины… С. 92.

613

Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2-х т. Т. 1 / ред. С. А. Токарев. М.: Российская энциклопедия, 1994. С. 236.

614

Театральное эхо // Петербургская газета. 878, 31 января. С. 3.

615

Там же.

616

Там же.

617

Театральный нигилист. Театральный курьер // Петербургский листок. 1878, 31 января. С. 3.

618

Театральное эхо // Петербургская газета. 878, 31 января. С. 3.

619

Театр и музыка // Новости. 1878, 31 января. С. 2.

620

Театральное эхо // Петербургская газета. 1875, 14 января. № 8.

621

Петипа, Вера Мариусовна (1885–1961) — дочь М. И. Петипа, танцовщица Мариинского театра в 1903–1907 гг.

622

Но она так хороша (фр.).

623

Петипа В. Наша семья / Мариус Петипа. Материалы… С. 254.

624

Волынский, Аким Львович (литературный псевдоним, настоящие фамилия, имя, отчество — Хаим Лейбович Флексер; 1861/1863–1926) — литературный критик и искусствовед, балетовед.

625

Волынский А. Книга ликований. Азбука классического танца. Л.: Издание хореографического техникума, 1925. С. 206.

626

Хроника // Голос. 1879, 9 января. № 9. С. 3.

627

Петипа М. «Дочь снегов»: либретто балета. СПб., 1879.

628

Русский мир. 1879, 9 января.

629

С[кальковс]кий К. Новый балет // Новое время. 1879, 9 января. С. 3.

630

Петербургская газета. 1879, 9 января.

631

Голос. 1879, 9 января.

632

Там же.

633

С[кальковс]кий К. Новый балет // Новое время. 1879, 9 января. С. 3.

634

РГИА. Ф. 497. Оп. 97. Ед. хр. 24231. № 7. Л. 4.

635

Голос. 1879, 9 января.

636

Красовская В. М. Русский балетный театр второй половины XIX века. Л.; М.: Искусство, 1963. С. 232–233.

637

С[кальковс]кий К. Новый балет // Новое время. 1879, 9 января. С. 3.

638

РГИА. Ф. 497. Оп. 2. Ед. хр. 24408. Л. 1.

639

Плещеев А. Наш балет… С. 240.

640

Гаевский В. М. Дивертисмент: Судьбы классического балета. М.: Искусство, 1981. С. 64.

641

Театральное эхо // Петербургская газета. 1879, 13 марта. С. 3.

642

Там же.

643

Скальковский К. Танцы, балет: Их история и место в ряду изящных искусств. 2-е изд. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1886. С. 67.

644

Римский-Корсаков, Николай Андреевич (1844–1908) — русский композитор, педагог, дирижер, общественный деятель, музыкальный критик; участник «Могучей кучки». Среди его сочинений — 15 опер, 3 симфонии, симфонические произведения, инструментальные концерты, кантаты, камерно-инструментальная, вокальная и духовная музыка.

645

Петипа В. Наша семья / Мариус Петипа. Материалы… С. 255.

646

Иванов, Лев Иванович (1834–1901) — петербургский танцовщик в 1852–1893 гг., с 1882 г. главный режиссер, с 1885 г. второй балетмейстер Мариинского театра.

647

Чекетти, Энрико Цезаревич (1850–1928) — итальянский танцовщик, педагог, балетмейстер. В 1877–1882 и 1887–1902 гг. работал в Мариинском театре. В 1902–1905 гг. балетмейстер и педагог Варшавского Большого театра. В 1911–1921 гг. педагог в труппе С. П. Дягилева. В 1924–1928 гг. руководитель балетной школы при театре Ла Скала.

648

Яковлева Ю. Ю. «Млада» (1879, 1892, 1896): проблемы авторедакций / Балетмейстер Мариус Петипа… С. 136.

649

Дягилев, Сергей Павлович (1872–1929) — русский театральный и художественный деятель, один из основателей художественного объединения «Мир искусства» и одноименного журнала, организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева», антрепренер.

650

Мариус Петипа. Материалы… С. 52–53.

651

Amicus (П. А. Монтеверде). Театральная летопись // Санкт-Петербургские ведомости. 1880, 26 февраля. № 57.

652

Всеволожский, Иван Александрович (1835–1909) — русский театральный и музейный деятель, сценарист, художник; тайный советник, обер-гофмейстер. В 1881–1899 гг. — директор императорских театров. В 1899–1909 гг. — директор императорского Эрмитажа.

653

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 351–352.

654

Глазунов, Александр Константинович (1865–1936) — русский композитор, дирижер, музыкально-общественный деятель, профессор Петербургской консерватории (1899), в 1907–1928 гг. — ее директор. Народный артист Республики (1922).

655

Погожев В. Проект законоположений об Императорских театрах. Составлен по поручению Министра Императорского Двора. СПб., 1900. Т. 3. С. 56.

656

Манцотти, Луиджи (1835–1905) — итальянский артист балета, мим и балетмейстер. Отдельные его приемы оказали влияние на развитие мюзик-холла и некоторые балетные спектакли 1910–1920-х гг.

657

Маренко, Ромуальдо (1841–1907) — итальянский композитор, писавший музыку для балетов.

658

Коган М. Театры // Сын Отечества. 1890, 1 января. № 1. С. 3.

659

В. П. У М. И. Петипа // Петербургская газета. 1898, 23 апреля. № 109. С. 4.

660

Перро, Шарль (1628–1703) — французский поэт и критик эпохи классицизма, член Французской академии с 1671 г., ныне известный в основном как автор «Сказок матушки Гусыни».

661

Гнедич П. П. Книга жизни. Л.: Прибой, 1929. С. 140.

662

Герольд, Луи-Жозеф-Фердинан (1791–1833) — французский композитор, наиболее известный как автор музыки к балету «Тщетная предосторожность».

663

Омер, Жан-Пьер (1774–1833) — французский танцовщик и хореограф, директор балетной труппы Парижской Оперы (1820–1831).

664

Музыкальное наследие Чайковского: Из истории его произведений. М.: АН СССР, 1958. С. 164.

665

Мариус Петипа. Материалы… С. 118.

666

Мариус Петипа. Материалы… С. 249.

667

Ширяев А. Петербургский балет… С. 45–46.

668

Legat N. The Story of the Russian School. London: British Continental press. Ltd, 1932. P. 35.

669

Цит. по: Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 381.

670

Мариус Петипа. Материалы… С. 119.

671

Чайковский. Воспоминания и письма / Под ред. Игоря Глебова. Л.: Гос. академическая филармония, 1924. С. 50–51.

672

Мариус Петипа. Материалы… С. 367.

673

Асафьев, Борис Владимирович (литературный псевдоним — Игорь Глебов; 1884–1949) — русский советский композитор, музыковед, музыкальный критик, педагог, общественный деятель, публицист. Академик АН СССР (1943). Народный артист СССР (1946). Лауреат двух Сталинских премий. Один из основоположников советского музыковедения.

674

Асафьев Б. В. Избранные труды: В V т. Т. II. М.: АН СССР, 1954. С. 175–176.

675

Егорова, Любовь Николаевна (1880–1969) — балерина Мариинского театра в 1898–1917 гг., с 1923 г. педагог частной студии в Париже.

676

Цветов (фр.).

677

Егорова Л. На репетиции / Мариус Петипа. Материалы… С. 239.

678

Мариус Петипа. Материалы… С. 263.

679

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 390.

680

N. [Д. Д. Коровяков] Новый балет // Новости и Биржевая газета. 1890, 5 января. № 4. С. 3.

681

Спящая красавица (Новый балет) // Петербургская газета. 1890, 4 января. № 3. С. 3.

682

Л. Театральное эхо // Петербургская газета. 1890, 16 января. № 15. С. 3.

683

Балет «Спящая красавица» // Сын Отечества. 1890, 4 января. № 3. С. 3.

684

Стасов, Владимир Васильевич (1824–1906) — русский музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель.

685

Финдейзен, Николай Федорович (1868–1928) — русский музыковед-историк, источниковед, музыкальный критик, общественный деятель.

686

Цит. по: Слонимский Ю. П. И. Чайковский и балетный театр его времени. М.: Государственное музыкальное издательство (МУЗГИЗ), 1956. С. 168.

687

Безобразов, Николай Михайлович (1848–1912) — член совета министерства торговли и промышленности (1906–1910), балетный критик.

688

Постановка (фр.).

689

Н. Б. (Н. М. Безобразов.) Балет // Санкт-Петербургские ведомости. 1890, 5 октября. № 273. С. 3.

690

Б[езобразов]. Театральное эхо // Петербургская газета. 1891, 31 октября. № 299. С. 3.

691

Артист. 1891, ноябрь. № 17. С. 178.

692

Носилов Н. И. Балеты П. И. Чайковского на сцене Театра оперы и балета им. С. М. Кирова (б. Мариинский). Л.: Изд-во театра, 1941. С. 314.

693

Петербургская газета. 1895, 10 сентября. № 248. С. 4.

694

Рославлева, Любовь Андреевна (1874–1904) — балерина московского Большого театра с 1892 г.

695

Горский, Александр Алексеевич (1871–1924) — танцовщик Мариинского театра в 1889–1901 гг., с 1902 г. балетмейстер, руководитель балета московского Большого театра и педагог.

696

Лифарь, Серж (Сергей Михайлович Лифарь; 1904/1905–1986) — французский артист балета, балетмейстер, теоретик танца, коллекционер и библиофил украинского происхождения. Эмигрировав в 1923 г., до 1929 г. танцевал в «Русских сезонах» Дягилева, после его смерти — премьер Парижской оперы; в 1930–1945 и 1947–1958 гг. руководил балетной труппой театра. Крупный деятель хореографии Франции, Лифарь также читал лекции по истории и теории балета, был основателем Парижского университета хореографии и Университета танца.

697

Лифарь С. Всегда с нами / Мариус Петипа. Материалы… С. 313–314.

698

Театральное эхо // Петербургская газета. 1892, 28 сентября. № 267. С. 3.

699

Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) — немецкий писатель-романтик, композитор, художник и юрист. Из уважения к Амадею Моцарту в 1805 г. сменил имя «Вильгельм» на «Амадей» (Amadeus). Заметки о музыке публиковал под именем Иоганн Крайслер (нем. Johannes Kreisler).

700

Дюма, Александр-отец (1802–1870) — французский писатель, драматург и журналист. Один из самых читаемых французских авторов. Работал во многих жанрах: пьесы, романы, статьи и книги о путешествиях. Поскольку сын Дюма также носил имя Александр и также был писателем, для предотвращения путаницы при упоминании Дюма-старшего часто добавляют уточнение «отец».

701

Экспликация (лат. explicatio — объяснение, развертывание) — метод развертывания (раскрытия) сущности того или иного предмета (явления) через некоторое многообразие иных предметов и явлений.

702

Балетмейстерские экспликации. Комментарии Ф. В. Лопухова / Мариус Петипа. Материалы… С. 207–209.

703

Балетмейстерские экспликации. Комментарии Ф. В. Лопухова / Мариус Петипа. Материалы… С. 210.

704

Чайковский, Модест Ильич (1850–1916) — русский драматург, оперный либреттист, переводчик, театральный критик; младший брат Петра Ильича Чайковского.

705

Леньяни, Пьерина (1863–1923/1930) — итальянская балерина и балетный педагог; представительница итальянской балетной школы, обладавшая сильной пальцевой техникой и виртуозностью в танце в соединении с музыкальностью и особой певучестью пластики. Будучи солисткой петербургского Мариинского театра в 1893–1901 гг., внесла заметный вклад в русское балетное искусство.

706

В. [Фролов]. Мариинский театр // Петербургский листок. 1895, 17 января. № 16. С. 4.

707

Мариус Петипа. Материалы… С. 23.

708

Лангаммер, Владимир Иванович (1848–1910) — русский драматург, автор пьес и либретто.

709

РГИА. Ф. 497. Оп. 8. Ед. хр. 443. Л. 12.

710

Кшесинская, Матильда Феликсовна (1872–1971) — русская артистка балета и педагог польского происхождения, прима-балерина Мариинского театра, заслуженная артистка императорских театров. Дочь танцовщика Феликса Кшесинского.

711

Теляковский, Владимир Аркадьевич (1860–1924) — русский театральный деятель. Последний директор императорских театров (1901–1917). Мемуарист, автор неоднократно издававшихся воспоминаний «Дневники Директора Императорских театров. 1898–1901».

712

Теляковский В. А. Тайны кулис. О подвигах Матильды Кшесинской // Театр. 1923, 25 декабря. С. 8.

713

Там же.

714

Великий князь Сергей Михайлович (1869–1918) — пятый из шести сыновей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I; генерал-адъютант (1908), генерал от артиллерии (1914), полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем (1916–1917), член Совета государственной обороны (1905–1908).

715

Москва в дни коронации // Сын Отечества. 1896, 20 мая. С. 1.

716

Балинская О. В. Балет Петипа «Жемчужина» в программе коронационных торжеств 1896 г. / Балетмейстер Мариус Петипа… С. 221.

717

Светлов В. Терпсихора. Статьи. Очерки. Заметки. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1906. С. 230.

718

Московский листок. 1896, 18 мая.

719

Коронационные торжества. Балет // Новости дня. 1896, 17 мая. С. 2.

720

Пл[ещеев]. Балет // Петербургская газета. 1891, 15 февраля. № 45. С. 3.

721

Пашкова, Лидия Александровна (урожденная княжна Глинская; 1850 — после 1917) — русско-французская журналистка и романистка, путешественница.

722

Мариус Петипа. Материалы… С. 122.

723

У балетного героя был реальный прототип, Жан де Бриен, живший в XIII веке и принимавший участие в крестовых походах вместе с венгерским королем Андреем II.

724

Петербургская газета. 1896, 13 октября.

725

Палоташ — венгерский парный бальный танец, возникший на основе народной танцевальной музыки в начале XIX в. Обычно состоял из трех частей: лашшан (от lassan — медленно), цифра (от cifra — украшенный), фриш, или фришка (от friss, frisska — бодрый). Музыкальный размер 4/4 (первых двух частей) и 2/4 (третьей). На основе палоташа в середине XIX в. сложился чардаш. Черты палоташа претворены в «Венгерских рапсодиях» Ф. Листа, в балете «Раймонда» А. Глазунова (Grand pas hongrois).

726

Мариус Петипа. Материалы… С. 54.

727

Асафьев Б. В. Избранные труды: В V т. Т. II. М.: АН СССР, 1954. С. 209.

728

Григорьев, Сергей Леонидович (1883–1968) — танцовщик Мариинского театра в 1902–1912 гг., в 1909–1929 гг. главный режиссер труппы С. П. Дягилева.

729

Мариус Петипа. Материалы… С. 238.

730

Б. Итоги сезона. Балетная сцена // Петербургская газета. 1897, 3 марта. № 60.

731

Б[езобразов]. Новый балет «Раймонда» // Петербургская газета. 1898, 8 января. № 7. С. 4.

732

Танеев, Сергей Иванович (1856–1915) — русский композитор, пианист, педагог, ученый, музыкально-общественный деятель.

733

Танеев С. И. Материалы и документы: В 2-х т. Т. 1. Переписка и воспоминания. М.: АН СССР, 1952. С. 38.

734

«Могучая кучка» (а также Балакиревский кружок, Новая русская музыкальная школа или иногда — Русская пятерка) — творческое содружество русских композиторов, сложившееся в Санкт-Петербурге в конце 1850-х — начале 1860-х гг. В него вошли: М. А. Балакирев (1837–1910), М. П. Мусоргский (1839–1881), А. П. Бородин (1833–1887), Н. А. Римский-Корсаков (1844–1908) и Ц. А. Кюи (1835–1918). Идейным вдохновителем и основным немузыкальным консультантом кружка был художественный критик, литератор и архивист В. В. Стасов (1824–1906).

735

Кюи Ц. «Раймонда», балет. Музыка г. Глазунова // Новости и Биржевая газета. 1898, 9 января. № 9. С. 3.

736

Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 415.

737

Волконский, Сергей Михайлович, князь (1860–1937) — русский театральный деятель, режиссЕр, критик, мемуарист, литератор; камергер, статский советник.

738

Ватто, Жан Антуан (в литературе упоминается как Антуан Ватто; 1684–1721) — французский живописец первой трети XVIII в., чье творчество стало прологом общеевропейского стиля рококо.

739

Ланкре, Никола (1690–1743) — французский художник жанра рококо.

740

Гаевский В. М. Дом Петипа. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2000. С. 96.

741

Z. Театр и музыка // Новое время. 1900, 14 апреля. С. 4.

742

Преображенская, Ольга Иосифовна (1871–1962) — русская балерина и педагог, прима-балерина Мариинского театра в 1902–1920 гг.

743

Н. Б[езобразов]. Бенефис М. Ф. Кшесинской // Петербургская газета. 1900, 14 февраля. № 44. С. 3.

744

Волконский С. Мои воспоминания: В 2-х т. Т. 2. М.: Искусство, 1992. С. 152.

745

Бенуа, Александр Николаевич (1870–1960) — русский художник, историк искусства, художественный критик, один из основателей художественного объединения «Мир искусства».

746

Бенуа А. Н. Мои воспоминания [Текст]: В 5 кн. / АН СССР; Изд. подгот. Н. И. Александрова и др.; Предисл. Д. С. Лихачева. М.: Наука, 1980. (Литературные памятники). Т. 2, кн. 4,5. С. 260.

747

«Ежегодник императорских театров» — периодическое издание в Российской империи. Выпускалось в Санкт-Петербурге в 1892–1915 гг. дирекцией императорских театров.

748

Бенуа А. Н. Воспоминания о кн. С. М. Волконском (некролог) // Последние Новости. 1937, 28 октября. № 6076. С. 4.

749

См.: Малютин Я. О. Актеры моего поколения. Л.; М.: Искусство, 1959. С. 332.

750

Гиро, Эрнест (1837–1892) — французский композитор и педагог. Основные произведения — оперы, исполнявшиеся на сценах парижских театров; лучшая среди них — «Пикколино» (1876). Близкий друг Жоржа Бизе, после смерти которого переработал разговорные диалоги оперы «Кармен» в речитативы и составил вторую сюиту из музыки к пьесе «Арлезианка». Инструментовал оперу «Сказки Гофмана» Ж. Оффенбаха. Написал учебное пособие «Практический курс инструментовки» (1892), в дальнейшем неоднократно переиздававшееся.

751

Шаляпин, Федор Иванович (1873–1938) — русский оперный и камерный певец (высокий бас), в разное время солист Большого и Мариинского театров, а также театра Метрополитен Опера, первый народный артист Республики (1918–1927, звание возвращено в 1991), в 1918–1921 гг. — художественный руководитель Мариинского театра. Оказал большое влияние на мировое оперное искусство.

752

Давыдов, Владимир Николаевич (настоящие имя и фамилия — Иван Николаевич Горелов; 1849–1925) — русский и советский актер, театральный режиссер, педагог, Заслуженный артист Императорских театров, Народный артист Республики.

753

РГИА. Ф. 497. Оп. 714. Ед. хр. 124.

754

Бакст, Лев Самойлович (настоящее имя — Лейб-Хаим Израилевич Розенберг; 1866–1924) — художник, сценограф, иллюстратор и дизайнер, работавший преимущественно в Санкт-Петербурге и Париже. Мастер станковой живописи и театральной графики, участник объединения «Мир искусства» и театрально-художественных проектов С. П. Дягилева, один из законодателей европейской моды на экзотику и ориентализм в начале XX века.

755

Коппини, Ахилл (1865–?) — итальянский хореограф, в 1902–1903 гг. работал в Санкт-Петербурге.

756

См.: Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 419.

757

«Ла Скала» (итал. La Scala, сокращенно от Teatro alla Scala) — оперный театр в Милане, основанный в 1778 г.

758

Театрал. У нового балетмейстера // Петербургская газета. 1902, 23 августа. № 230. С. 3.

759

Старый балетоман. Балет // Петербургская газета. 1902, 9 декабря. № 338. С. 3.

760

Петербургская газета. 1903, 1 января. № 1. С. 4.

761

Мариус Петипа. Материалы… С. 56.

762

Братья Гримм (Якоб, 1785–1863 и Вильгельм, 1786–1859) — немецкие лингвисты и исследователи немецкой народной культуры. Собирали фольклор и опубликовали несколько сборников под названием «Сказки братьев Гримм», которые стали весьма популярными. Совместно с Карлом Лахманном и Георгом Фридрихом Бенеке считаются отцами-основателями германской филологии и германистики. В конце жизни они занялись созданием первого словаря немецкого языка.

763

Теляковский В. А. Воспоминания. Л.; М.: Искусство, 1965. С. 438–439.

764

Там же. С. 469.

765

Петербургская газета. 1902, 31 декабря.

766

Мариус Петипа. Материалы… С. 61.

767

Мариус Петипа. Материалы… С. 68.

768

Павлова, Анна Павловна (Матвеевна) (1881–1931) — русская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра в 1906–1913 гг., одна из величайших балерин XX века. После начала Первой мировой войны поселилась в Великобритании, постоянно гастролировала со своей труппой по всему миру, выступив более чем в 40 странах и во многих из них впервые представив искусство балета. Гастроли Анны Павловой способствовали утверждению мировой славы русского балета. Хореографическая миниатюра-монолог «Умирающий лебедь» в исполнении балерины стала одним из высоких эталонов русской балетной школы.

769

Мариус Петипа. Материалы… С. 70.

770

Там же. С. 71.

771

Там же.

772

Мариус Петипа. Материалы… С. 240.

773

А-ий. «Волшебное зеркало» балет Петипа, музыка Корощенко // Новое время. 1903, 10 февраля. С. 3.

774

Теляковский В. А. Воспоминания… С. 439–440.

775

N. N. Бенефис М. И. Петипа // Петербургская газета. 1903, 10 февраля. С. 3.

776

Н. О-ский. Театральный курьер // Петербургский листок. 1903, 11 февраля. С. 4.

777

Аистов, Николай Сергеевич (1853–1916) — с 1874 г. драматический актер, с 1882 г. солист и в 1889–1904 гг. главный режиссер балета Мариинского театра.

778

Петербургская газета. 1903, 10 февраля.

779

Нижинская, Бронислава Фоминична (1891–1972) — русская артистка балета польского происхождения, балетмейстер, хореограф и балетный педагог. Младшая сестра выдающегося танцовщика Вацлава Нижинского.

780

Нижинская Б. Ф. Ранние воспоминания: В 2-х ч. Ч 1. М.: АРТ 1999. С. 188.

781

Нижинский, Вацлав Фомич (1889–1950, Лондон) — русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников «Русского балета Дягилева». Брат танцовщицы Брониславы Нижинской. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель». С 1913 г. в эмиграции.

782

Сигма. О русском плясалище // Новое время. 1903. 11 февраля. С. 4.

783

Московские ведомости. 1903, 15 февраля. С. 5.

784

Мир искусства. 1904. № 1. С. 2.

785

Нижинская Б. Ф. Ранние воспоминания… С. 189.

786

«Волшебное зеркало»: [Либретто]. СПб., 1903. С. 23.

787

Светлов В. Терпсихора… С. 213.

788

Мир искусства. 1904. № 1. С. 4.

789

Петербургская газета. 1903, 10 февраля.

790

Театр и искусство. 1903. № 8.

791

Там же.

792

А-ий Т. «Волшебное зеркало» балет Петипа, музыка Корещенко // Новое время. 1903, 10 февраля. С. 4.

793

Петербургский листок. 1903, 11 февраля.

794

Петербургский листок. 1903, 11 февраля.

795

Мариус Петипа. Материалы… С. 71.

796

N. N. Театральное эхо. Бенефис М. И. Петипа (новый балет Волшебное зеркало) // Петербургская газета. 1903, 10 февраля. № 40.

797

См.: Красовская В. М. Русский балетный театр… С. 422.

798

РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Д. 2467. Л. 429.

799

Мариус Петипа. Материалы… С. 72.

800

Мариус Петипа. Материалы… С. 72.

801

Там же. С. 77.

802

Петипа В. Наша семья / Мариус Петипа. Материалы… С. 252–253.

803

Мариус Петипа. Материалы… С. 91.

804

Там же.

805

Мариус Петипа. Материалы… С. 56.

806

Там же. С. 67.

807

Толстой, Алексей Николаевич, граф (1883–1945) — русский и советский писатель и общественный деятель из рода Толстых. Автор социально-психологических, исторических и научно-фантастических романов, повестей и рассказов, публицистических произведений. Лауреат трех Сталинских премий первой степени (1941, 1943; 1946 — посмертно).

808

Толстой А. Н. Полн. собр. соч. в XV т. Т. XIV. М.: Гослитиздат, 1950. С. 310.

Content

Наталия Чернышова-Мельник
Мариус Петипа. В плену у Терпсихоры

Глава I. Легенда и быль семьи Петипа

Глава II. Первые сценические опыты и… революция

Глава III. Шипы на пути к успеху

Глава IV. Испанские поцелуи и их последствия

Глава V. Первые шаги в России

Глава VI. Занавес поднимается

Глава VII. Явление «Сатаниллы»

Глава VIII. Успех и неприятности московских гастролей

Глава IX. Время тревог и надежд

Глава X. В поисках новых знаменитостей

Глава XI. Стрелы Амура находят цель

Глава XII. Радости и печали четы Петипа

Глава XIII. Две Марии и… конец эпохи

Глава XIV. Время больших перемен

Глава XV. Коллеги или соперники?

Глава XVI. Покорение европейского Олимпа

Глава XVII. В погоне за мечтой

Глава XVIII. Интрига набирает обороты

Глава XIX. Приглашение к путешествию и… русский «мужичок»

Глава XX. На пути к разрыву

Глава XXI. Разными дорогами

Глава ХXII. От миниатюр к драматическому балету

Глава XXIII. Альпийские сновидения и новая реальность

Глава XXIV. Магический кристалл зажигается

Глава XXV. Поиски новых путей

Глава XXVI. Покорение вершины

Глава XXVII. В преддверии заката

Глава XXVIII. Зеркало треснуло

Эпилог

Список использованной литературы

Иллюстрации

Примечания