Симкин Лев Семёнович

Великий обман. Чужестранцы в стране большевиков

Лев Симкин

Великий обман. Чужестранцы в стране большевиков

© Симкин Л.С., текст, 2022

© Благотворительный фонд «Фонд поддержки христианской культуры, науки и образования», текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

И поумнеете, и отдохнете

(считайте эти строки предисловием)

Книгу Льва Симкина я прочел (известно, что авторы предисловий не всегда столь честно поступают), и вам советую. Она интересна как минимум по двум причинам. Во-первых, своей историчностью: автор обстоятельно, но не скучно рассказывает, как принимали в СССР иностранцев – писателей (лично для меня это самые интересные главы, прочтите хотя бы эпизод с Лионом Фейхтвангером), спецов, да просто зарубежных гостей, и как вешали им лапшу на уши, создавая позитивный облик советского государства и советского человека. И часто это получалось, работали-то профессионалы – деятели культуры, журналисты и люди, скажем по-современному, из силовых структур. Прием иностранных гостей был специфической частью советской политической культуры, идеологии.

Во-вторых, в каком-то смысле традиция показать себя перед иностранцем не таким, какой ты есть на самом деле, а намного лучше, сохранилась и поныне. В ней звучат мотивы того, что теперь принято именовать «исторической правдой», которая существует параллельно правде настоящей, той, что в книге. Читая о тех временах, лучше понимаешь времена нынешние.

Книга не просто интересна. Она еще и поучительна, и полезна, поскольку автор, возможно, сам того не замечая, поясняет, как лучше разбираться во вранье, преодолевать его. В нашей стране морочат голову не только иностранцам, но и соотечественникам.

Книга мозаична в лучшем смысле этого слова. Столько фактов, столько характеристик и оценок, что порой от них устаешь. Хочется передохнуть. И в этом в особая прелесть симкинских историй – книжка притягивает. Тянет и что-то новое узнать, и уже прочитанное не позабыть.

Прочтите все десять ее глав – честное слово, не пожалеете.

Алексей Малашенко,

историк, политолог и, кстати, такой же,

как и автор книги, Лев Симкин, профессор

Великий обман

Я расскажу тебе – про великий обман…

Я расскажу тебе – про великую ложь.

Марина Цветаева

«Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния». С этими словами в феврале 1947 года обратился к создателям фильма о грозном царе товарищ Сталин. После чего ему пришло на ум другое имя, и вождь добавил: «Петр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота».

Так уж повелось – из века в век существуют в России две повторяющиеся модели взаимоотношений с иностранцами (во всяком случае, с западными, появившимися у нас с конца XV века) – «ивановская» и «петровская». Своего рода матрицы. То страну приоткроют для иноземцев, то опять закроют, открытость сменяется изоляционизмом и наоборот, власть начинает оказывать им щедрое гостеприимство. Правда, гостеприимство это особого рода – их окружают множеством опекунов, но об этом – отдельный разговор. Иной раз нам кажется, что они смотрят на нас свысока и норовят обидеть. Сейчас как раз такой период, немного затянувшийся.

В одни периоды мы верим, что заграница нам поможет, в другие – что, напротив, навредит. Но ведь, положа руку на сердце, мы – безотносительно к переживаемому периоду – считаем враждебным мир, представителями которого они являются. Это – с одной стороны. А с другой – то и дело ищем его одобрения. И стараемся повлиять на его к нам отношение с тем, чтобы оно изменилось к лучшему.

Пожалуй, наиболее эффективным это влияние было в 20–30-х годах прошлого века. За неполных два десятилетия советской власти удалось невероятное – убедить многих людей на планете в том, что ею строится самое передовое, справедливое общество в истории, а внешний мир только и ждет удобного момента, чтобы на него наброситься. И каким-то чудом сформировать этот светлый образ в условиях закрытой для свободного въезда и выезда страны.

Советский Союз закрылся от иностранцев едва ли не сразу после своего образования. Ну не то чтобы совсем закрылся, но свободно въехать в Страну Советов было весьма затруднительно. А желающих было немало. К концу 20-х годов СССР вошел в моду (примерно как Китай век спустя) и легко мог бы стать местом массового паломничества иностранцев. Знаменитая «контора Кука» направляла на нашу бывшую родину «интуристов», если тех одолевала скука и если ими овладевала охота увидеть другой, альтернативный Западу мир. Многих и многих заинтересовал социалистический эксперимент, только-только зачинавшийся. Нечто подобное случилось на нашей памяти на рубеже 90-х, когда этот эксперимент окончательно провалился, но масштаб был уже не тот.

В 20-е годы в СССР была создана уникальная система приема иностранных гостей. На первом месте – те, от кого в первую очередь зависело формирование нужного образа Страны Советов за рубежом, западные интеллектуалы – писатели, ученые, политики, крупные журналисты. На втором – рабочие делегации, призванные после возвращения рассказать пролетариям всех стран «правду о Советском Союзе». На третьем – обычные «интуристы», целью привлечения которых была не столько валюта, сколько их идеологическая обработка.

Иностранцев, как я уже говорил, в СССР впускали немного, зато уделяли им много внимания. Немного – это сколько? Приведу несколько известных мне цифр.

В 1925–1927 гг. в СССР побывало около 50 тыс. иностранцев, в том числе 11 тыс. немцев, 4 тыс. финнов, 3,5 тыс. чехов и словаков, по 2 тыс. англичан и американцев, по 1,5 тыс. французов, австрийцев, шведов, по 1 тыс. итальянцев и датчан. В середине 30-х годов число иностранных гостей несколько увеличилось, а к концу десятилетия постепенно сошло на нет. В 1937–1938 годах СССР посетили 18 тысяч человек, а в 1939–1941 годах – лишь 3 тысячи, в основном из дружественной в ту пору Германии.

Это только гости, а были еще те, кто приезжал, так сказать, навеки поселиться, о чем, правда, впоследствии иным из них пришлось пожалеть. Удивительное дело – страна, из которой традиционно эмигрировали в другие части света, после октября 1917 года стала местом массовой иммиграции иностранцев. В Советский Союз стремились все, кто симпатизировал идее строительства социализма и пожелал лично в нем участвовать. С началом Великой депрессии к ним присоединились тысячи безработных плюс те, кто подвергся расовой и национальной дискриминации, кто мечтал получить в СССР образование, условия для научной деятельности. В 1931 году, по данным Амторга (акционерного общества, де-факто выполнявшего функции советского посольства в США вплоть до его открытия осенью 1933 года), было нанято на работу в СССР до 10 тыс. американцев, а количество обращавшихся иногда составляло до тысячи в день.

Кроме того, возвращались те, кто до революции эмигрировал в Америку, в основном евреи и финны, а также русские сектанты, бежавшие за океан в поисках религиозной свободы. Поверив в социалистическое будущее – грядущий рай на земле, – они распродавали нажитое за годы эмиграции имущество и вместе с семьями возвращались на родину.

По материалам всесоюзных переписей 1926 и 1937 годов, в стране проживало соответственно 390 тыс. и 190 тыс. иностранных граждан, правда, в их числе представители стран Запада были в меньшинстве. В 1930 году на XVI съезде ВКП(б) было принято решение о приглашении в СССР 40 тыс. иностранных рабочих и специалистов для участия в проектировании и реализации крупнейших строек первой пятилетки. В 1932–1933 гг. приехало около 20 тыс. человек, а вместе с семьями 35 тыс. В одной только Москве и области, на «Шарикоподшипнике» и «Динамо», часовом и «Электрозаводе» трудилось больше 2 тыс. иностранных рабочих.

И еще «свои», политэмигранты – к 1937 году их общее количество превышало 4 тысячи человек, на первом месте немцы, на втором американцы.

В гостях у сказки

Для многих все еще остается загадкой, каким образом удалось убедить стольких людей в справедливости и гуманности советского строя. И не абы кого – в их числе властители дум, к которым прислушивались Европа и Америка. Бернард Шоу и Герберт Уэллс, Ромен Роллан и Анри Барбюс – все они внесли свой вклад в прославление сталинского Советского Союза, ни один из них не приметил ни начала Большого террора, ни голода, ни атмосферы страха, ничего такого.

Тому были свои причины. «Да, был культ. Но была и личность!» Эта фраза, приписываемая обыкновенно Михаилу Шолохову, получила известность в середине прошлого века, после «разоблачения культа личности Сталина». Здесь же она приведена не для того, чтобы славить эту личность, а чтобы напомнить – в Советском Союзе было много и вправду хорошего, что не могло гостям не понравиться. Им надоел капитализм с его кризисами, а тут впервые в истории человечества как будто победила справедливость, бедным предоставляют жилье и возможность получить образование, бесплатно лечиться. Миру был предложен новый цивилизационный проект – без сословий, уравнявший в правах всех граждан, мужчин и женщин, реализован принцип «кто не работает, тот не ест». Мало того, далекий Советский Союз, искоренив безработицу, строил гиганты индустрии, осваивал Арктику. И все это на фоне происходившей на Западе Великой депрессии.

Английский писатель Артур Кёстлер, проведший 1933 год в Советском Союзе, на своем примере показал, как, попав в «закрытую систему», западный интеллектуал постепенно утрачивал способность к самостоятельному мышлению. Он «не мог не заметить азиатской отсталости жизни, апатичной толпы на улицах, в трамваях и на вокзалах; невероятных жилищных условий, из-за которых все промышленные города казались одной огромной трущобой (две-три пары в одной комнате, разделенной висящими простынями), голодных кооперативных пайков или того, что цена килограмма масла на рынке равнялась среднемесячной зарплате рабочего». Осознавая, что «трудящимся в капиталистических странах жилось лучше, чем в Союзе», он оправдывал это тем, что «в СССР уровень постоянно рос, а там – постоянно снижался…»

Советское государство больше, чем любое другое государство в истории, уделяло внимание пропаганде. Ее успеху способствовал дореволюционный пропагандистский опыт большевиков. К тому же в условиях экономического кризиса 1929–1933 годов пропаганда опиралась на реальные факты резкого ухудшения положения народонаселения стран Запада.

«Среди этих бушующих волн экономических потрясений и военно-политических катастроф, – восклицал товарищ Сталин на XVII съезде ВКП(б) (январь 1934 года), – СССР стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира. Если там, в капиталистических странах, все еще бушует экономический кризис, то в СССР продолжается подъем как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства». Постепенно ситуация в странах Запада стабилизировалась, но тезис о постоянном ухудшении положения трудящихся и нарастании классовой борьбы надолго остался в центре внимания мощнейшей советской пропаганды. Автора этих строк, как и его родившихся после Второй мировой ровесников, полвека спустя все еще учили тому, что общий кризис капитализма продолжает углубляться.

Николай Бердяев в своей «Философской автобиографии» призывал «увидеть не только ложь, но и правду коммунизма». Ложь коммунизма, по его мнению, «есть ложь всякого тоталитаризма», отрицающего свободу, «но социально в коммунизме может быть правда, несомненная правда против лжи капитализма, лжи социальных привилегий».

Сталинский социализм – сродни вере, своего рода эрзац-религия. «Земля Ханаанская сместилась на северо-восток», – писала в 1932 году из СССР в письмах к оставшемуся в Англии другу Памела Трэверс. И одновременно – эрзац-наука. Среди «друзей СССР» было много ученых, для которых, по всей видимости, имело значение, что советская идеология позиционировалась в качестве научной доктрины. В свою очередь, люди искусства стремились попасть в Москву – оплот мирового авангарда и новой эстетики.

Сталинский социализм – сродни любви. Странники из-за границы верили в то, что едут в первую справедливую страну на свете, стремились в СССР как в землю обетованную, очарованные мечтой. Как полагал философ Карл Кантор, социализм был самой гуманной, самой демократичной, самой свободолюбивой идеей, которая только может быть. Странники стремились в страну большевиков словно в пещеру Лейхтвейса, ожидая увидеть невозможное, найти то место, где царит справедливость и всеобщее счастье, и находили этому подтверждение, охваченные иллюзией мгновенного прозрения. Они были заранее очарованы тем, чего не знали, то было очарование не злом, как иногда говорят, а неизведанным, они были странниками, очарованными социализмом.

Джентльменский набор советских пропагандистов, рассчитанный на заграницу, включал не только рассказ о преимуществах советского строя перед капиталистическим, но и преувеличенное представление о роли СССР как одного из мировых «центров притяжения», влияющего на всю систему международных отношений. «Англия и Америка выступали в качестве такого центра для буржуазных правительств, – говорил товарищ Сталин на XIV съезде партии (1925), – а СССР – для рабочих Запада». Иностранцам предлагалось ощутить чувство сопричастности к родине социализма, отсюда их эмоциональная самоидентификация с Советским Союзом.

Правда, были и те, кто предупреждал, что сталинский режим не имеет ничего общего с социализмом, каким его видели западные интеллектуалы, а скорее подобен гитлеровскому режиму. «…Ничто, по моему мнению, так не способствовало извращению идеи социализма, как убеждение в том, что Россия – социалистическая страна», – писал Джордж Оруэлл в предисловии к одному из изданий «Скотного двора». Но его мало кто слушал.

…Несмотря на уговоры друзей, начитавшихся об «ужасах большевизма», приехал в Москву Джон Вест из штата Огайо, герой фильма Льва Кулешова «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» (1924). В Москве у него украли портфель беспризорники, а потом наивный американец стал объектом вымогательства шайки мошенников. Переодевшись по образу «страшного большевика» из американского журнала, найденного в украденном беспризорниками портфеле, они инсценируют арест мистера Веста и последующий побег, чтобы получить за него выкуп. Но все заканчивается хорошо – злоумышленников арестовывает московская милиция, доблестный представитель которой в финале показывает Весту обновленную большевиками Москву.

Кадр из кинофильма «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» (1924 год)

Фильм настолько хорош, что его можно смотреть и сегодня. И даже поверить в то, что там видишь. Вот только одна деталь, возможно, смутит искушенного зрителя – в той Москве стоит Храм Христа Спасителя, впоследствии снесенный теми же большевиками. А со зрителем неискушенным вполне может произойти то, о чем когда-то предупреждал поэт Павел Коган.

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

«Большевики показали миру, какой великой силой является мудро и энергично проводимая пропаганда», – писал в свой МИД польский посланник в СССР Станислав Патек (1927). Западные пропагандисты уступали советским по всем фронтам. Это они создали коммунистическую сказку, привлекательный для всего мира образ одной шестой части суши как райского места с обилием лесов, полей и рек, где так вольно дышит человек. Многие мечтали побывать в гостях у сказки и самим увидеть, как

…там и тут

Птицы райские поют.

И висят, качаясь сами,

Ветки с райскими плодами,

И порхают мотыльки,

Многоцветны и легки…

Чужеземцы, в удивленье

От такого представленья,

Рты разинувши сидят

И во все глаза глядят…[1]

Ленин, как вспоминал его близкий соратник Карл Радек, называл иностранцев, агитирующих за Советы, «полезными идиотами». В наши дни обзывать их этими словами, думаю, не вполне справедливо. Во-первых, они знали куда меньше, чем мы сейчас, и потому могли вполне искренне испытывать очарование страной большевиков. И, во-вторых, в практическом смысле они не были такими уж идиотами. Статус «друзей Советского Союза» (публичной защиты и восхваления СССР) нес с собой для западных интеллектуалов конкретную выгоду. Скажем, писатели могли рассчитывать на приглашения в СССР, где, помимо прямых расходов на поездки (чем не гранты из будущего?), им помогали материально. И, главное, платили в валюте за переведенные на русский язык и изданные у нас книги. СССР не присоединился к международным конвенциям об авторском праве, и никому другому и, конечно же, русским писателям-эмигрантам никаких отчислений не полагалось. А сочувствующих иностранных журналистов подкармливали советские посольства, Наркомат иностранных дел располагал для этого специальными фондами. В 1935 году бюджет, предназначавшийся для французской прессы, составлял свыше 110 тыс. франков в месяц.

«Хорош выбор – между удавкой и веревкой!» (Марина Цветаева)

Любовь к Советскому Союзу обусловливалась еще одним немаловажным обстоятельством. Тут сказывались не только личные социалистические симпатии европейских «левых», но и боязнь грядущего наступления нацизма. «В мире, безумно балансирующем между фашизмом и коммунизмом как двумя формами тирании, – рассуждала в 1932 году путешествовавшая по СССР Памела Трэверс, – писатели, оказавшись перед выбором, вынужденно предпочитают последний».

Почему так? Думаю, дело в специфических особенностях национал-социалистического зла, понятных уже тогда, до учиненных им чудовищных злодеяний. Нацисты не скрывали или почти не скрывали античеловеческой составляющей их учения. Все, что следовало знать о нацизме, можно было почерпнуть из его «библии», «Майн Кампф» – там есть и «высшая», и «низшие» расы, и «еврейская угроза». Если они и стремились к добру, то лишь для своего народа, да и то выборочно. Коммунисты же изначально исповедовали светлую идею, истоки которой недалеки от тех, что можно обнаружить в религиозных текстах. В Советском Союзе в те годы с идеологией была полнейшая непредсказуемость. Сегодня надлежало бороться с левым уклоном, завтра с правым, а послезавтра – с доселе неведомым лево-правым. В отличие от расовой идеи, идею классовую мало кто принимал всерьез, Сталину в каком-то смысле было все равно, кого сажать.

Про нацистскую Германию в Европе больше знали, чем про Советский Союз – и о концлагерях, и о кострах из книг, для писателей особенно неприятных. А о том, что происходило в Советской России, на Западе ходили лишь сплетни, да время от времени появлялись какие-то перебежчики, ну да кто их слушал.

И, тем не менее, за границей об СССР знали гораздо больше, чем советские люди – о Западе. Несмотря на то что «этот пункт был связан рельсами со всем миром – с Афинами и Апеннинским полуостровом, а также с берегом Тихого океана, – никто туда не ездил: не было надобности». Андрей Платонов, которого я только что процитировал, понятно, иронизировал, за границу советского человека попросту не выпускали.

«Можно сказать, что то немногое, что знают в России о загранице, – писал немецкий философ Вальтер Беньямин, – находится в том же положении, что червонец: в России это очень большая денежная ценность, а за границей его даже не включают в курсы валют».[2]Это отмечали едва ли не все иностранные визитеры. Тот же Артур Кёстлер удивлялся «искаженному до абсурда понятию о жизни в капиталистическом обществе…». «Поначалу я вздрагивал, – пишет он, – когда после лекции слышал вопросы вроде таких: “Когда вы оставили буржуазную прессу, отобрали ли у вас продовольственные карточки и выбросили ли вас тут же из комнаты?”, “Сколько в среднем умирает от голода французских семей: а) в сельской местности и б) в городах?”…» В пособии по игре в шахматы утверждалось, что «за границей, в капиталистических странах рабочий класс и крестьянство …не имеют доступа в шахматные кружки».

«…Гордость советского гражданина подогревается ценою искажения истины, – это уже Ромен Роллан отмечал в своем тайном “Московском дневнике”. – Систематически замалчивается или искажается информация, идущая из-за границы. …Миллионы честных советских тружеников твердо верят, что все лучшее, что у них есть, создано ими самими, а весь остальной мир лишен этих благ».

Ну, пожалуй, достаточно. Пора переходить к рассказам самих иностранцев об их пребывании в Стране большевиков, к их свидетельствам об увиденном. Понятно, их взгляд на советскую жизнь мог быть достаточно легковесен, и все же, в отличие от наших сограждан, им было с чем ее сравнивать. И, главное, читая их рассказы, можно не только увидеть Советскую Россию глазами чужестранцев, но и попытаться понять, каким образом происходило их обольщение.

Нет, речь не о пропагандистских книжонках типа той, что вышла с вступительной статьей Карла Радека к 15-й годовщине «Великого Октября». Под заголовком «Глазами иностранцев» собрали очерки ста зарубежных авторов, признававших, что «Октябрьская революция явилась тем великим историческим этапом, который кладет начало новой человеческой эре», а «СССР – единственная страна, где есть жизнь, где рождается новый человек, где куется новое будущее». Речь о других книгах, основанных на личном знакомстве с советской действительностью. Часть из них написаны тогда же, часть – позже. Среди них есть книги апологетические, есть – критические, ведь с конца 30-х годов, начиная с Московских процессов[3], на Западе началось просто-таки коллективное прозрение. К тому же часто те, кто в большей степени соприкасался с реальной жизнью, иностранные корреспонденты да работавшие в СССР иноспециалисты, после отъезда превращались из энтузиастов социализма в его обличителей.

Ну что ж, на этом предуведомление к книге можно считать законченным, осталось только привести список тех, чьими глазами увидит читатель Страну большевиков.

Действующие лица

Почетные гости

Анри Барбюс (1873–1935) – французский писатель, член Французской коммунистической партии. Посетил СССР в 1927, 1932, 1934 и 1935 годах. Автор биографии Сталина, ему принадлежал слоган «Сталин – это Ленин сегодня».

Сидней Джеймс Вебб (1859–1947) – английский экономист и политический деятель. Беатриса Вебб (1858–1943) – социолог, экономист. В 1932 году супруги посетили СССР, после чего опубликовали книгу «Советский коммунизм – новая цивилизация?»

Хьюлетт Джонсон (1874–1966) – британский религиозный деятель, проповедовал коммунизм с амвона Кентерберийского собора. В 1937 году посетил Советскую Россию, свои впечатления о «величайшем социальном эксперименте» изложил в книге «Советская держава. Социалистическая шестая часть мира».

Теодор Драйзер (1871–1945) – американский писатель. В 1927 году приглашен в СССР для участия в праздновании десятой годовщины Октябрьской революции. После поездки опубликовал книгу «Драйзер смотрит на Россию».

Андре Поль Гийом Жид (1869–1951) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе. Посетил Советский Союз летом 1936 года.

Эмиль Людвиг (1881–1948) – немецкий писатель, автор биографий Гете, Бисмарка. Брал интервью у Сталина в декабре 1931 года.

Ромен Роллан (1866–1944) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, приезжал в Москву в июне 1935 года.

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель, автор известных научно-фантастических романов. Дважды приезжал в Москву, в сентябре 1920 года встречался с Лениным, в июле 1934 года был принят Сталиным.

Лион Фейхтвангер (1884–1958), один из наиболее читаемых в мире немецких писателей, автор исторических романов. По приглашению Советского правительства в 1937 году два месяца провел в СССР, был принят Сталиным.

Джордж Бернард Шоу (1856–1950) – ирландский драматург, лауреат Нобелевской премии в области литературы, самый цитируемый писатель мира. Посетил СССР в июле 1931 года.

Литераторы

Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий писатель и философ, посетил Москву в декабре-январе 1926–1927 годов.

Бертольт Брехт (1898–1956) – немецкий драматург, поэт, театральный деятель. Посетил Москву весной-летом 1935 года.

Иржи Вайль (1900–1959) – чешский писатель, в 1933–1935 годах работал в Москве журналистом, после убийства Кирова отправлен в ссылку в Казахстан.

Ян Валтин (Рихард Кребс) (1905–1951) – немецкий писатель, агент Коминтерна. Автор книги «Из мрака ночи».

Джордж Сильвестр Вирек (1884–1962) – немецко-американский поэт, журналист. Посетил Советский Союз в июле 1929 года. Автор книги «Пленники утопии. Советская Россия глазами американца».

Дьюла Ийеш (1902–1983) – венгерский поэт, в 1934 году приезжал в СССР, посетил проходивший в Москве антифашистский Международный конгресс писателей в защиту культуры, автор книги «Россия. 1934».

Панаит Истрати (1884–1935) – французский писатель, в 1927 году посетил СССР. Автор книги «К другому пламени. После шестнадцати месяцев в СССР. Исповедь для побежденных» (1929).

Мирослав Крлежа (1893–1981) – хорватский писатель. Посетил СССР в 1926 году. Автор книги «Поездка в Россию».

Артур Кёстлер (1905–1983) – британский писатель и журналист, в середине 30-х гг. год прожил в Советском Союзе. Автор романа «Слепящая тьма».

Куусинен Айно (1886–1970), финская писательница, сотрудница Коминтерна, агент военной разведки. Автор книги «Господь низвергает своих ангелов».

Курцио Малапарте (1898–1957) – итальянский писатель, посетил СССР в 1929 году. Автор романа «Бал в Кремле».

Поль Моран (1888–1976) – французский писатель, в 1924 году посетил СССР, автор повести «Я жгу Москву» (1925).

Витезслав Незвал (1900–1958) – чешский поэт, живописец и композитор, в 1934 году был делегатом I съезда советских писателей, автор книги «Невидимая Москва» (1935).

Джон Дос Пассос (1896–1970) – американский писатель. В 1928 году провел несколько месяцев в СССР.

Гвидо Пуччо (1894–1980) – итальянский журналист, в 1928 году посетил СССР.

Уильям Сароян (1908–1981) – американский писатель армянского происхождения, посетил СССР в 1935 году.

Луи-Фердинанд Селин (1894–1961), французский писатель, посетил Советский Союз в 1936 году.

Виктор Серж (1890–1947) – французский и русский писатель, в Париже примкнул к анархистской банде, грабившей банки, в 1913 году осужден, в 1919-м обменян на французского офицера, задержанного петроградской ЧК. В СССР работал в Коминтерне, в 1933 году за участие в оппозиции выслан из Москвы, в 1936 году Сталин разрешил ему покинуть СССР.

Памела Линдон Трэверс (1899–1996) – австралийская писательница, автор книг о Мэри Поппинс. В 1932 году совершила путешествие в Советскую Россию, после чего выпустила сборник эссе «Московская экскурсия» (1934).

Сигрид Унсет (1882–1949) – норвежская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе. В апреле 1940 года эмигрировала из оккупированной Норвегии в США (через территорию СССР).

Бруно Ясенский (1901–1938) – французский, польский и советский писатель, с 1929 по 1937 годы жил в СССР, автор романа «Я жгу Париж».

Журналисты

Коррадо Альваро (1895–1956) – итальянский писатель, журналист, провел лето 1934 года в Советском Союзе и написал серию репортажей для газеты «La Stampa», из которых позднее составилась книга «Творцы потопа. Поездка в Россию».

Уолтер Дюранти (1884–1957) – американский журналист британского происхождения, руководитель московского бюро The New York Times (1922–1936). Лауреат Пулитцеровской премии 1932 года за написанную в 1931 году серию очерков о первой сталинской пятилетке.

Юджин Лайонс, урожд. Евгений Натанович Привин (1898–1985) – американский писатель, журналист. В 1928–1934 годах работал корреспондентом United Press International в Москве. Автор книги «Командировка в утопию» (1937).

Томас Малкольм Маггеридж (1903–1990) – английский журналист. В 1932 году приехал в Москву, без разрешения властей совершал поездки на Украину и Кавказ и рассказал об увиденном там массовом голоде в своих статьях, пересылаемых дипломатической почтой, избегая цензуры.

Луис Фишер (1896–1970) – американский журналист, с 1922 по 1934 годы московский корреспондент еженедельника The Nation.

Дипломаты

Джозеф Эдвард Дэвис (1876–1958), посол США в СССР (1936–1938), автор книги «Миссия в Москву» (1942).

Жозеф Дуйе (1878–1954) – бельгийский дипломат. Жил в России и СССР с 1891 по 1926 год, автор книги «Москва без вуали».

Карлис Озолс (1882–1941) – посланник Латвии в СССР в 1923–1929 гг. Автор книги «Мемуары посланника».

Иноспециалисты

Хоней Франк Бруно (1895–1979) – американский механик, работавший на Сталинградском тракторном заводе и помогавший рабочим освоить американскую технику. Автор книги «Я уехал из Америки».

Зара Виткин (1900–1940) – американский инженер, работал в СССР в 1932–1934 гг. Автор книги «Американский инженер в сталинской России».

Рудольф Волтерс (1903–1983) – немецкий архитектор, разработчик шпееровского плана перестройки Берлина, в 1932–1933 гг. работал в Советском Союзе. Автор книги «Специалист в Сибири».

Джон Литтлпейдж (1894–1948) – американский горный инженер, работал в СССР в 1928–1937 гг. Автор книги «В поисках советского золота».

Роберт Робинсон (1906–1994) – американский инженер-механик, в возрасте 23 лет покинувший США. Жил в СССР с 1930 до 1974 года. Автор книги «Черный о красных: 44 года в Советском Союзе».

Томас Сговио (1916–1997) – американский художник, бывший коммунист, жил в СССР в 1935–1960 гг. Автор книги «Дорогая Америка».

Джон Скотт (1912–1976) – американский рабочий, участник строительства Магнитки, провел в Советском Союзе с 1932 по 1941 год. Автор книги «За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали».

И примкнувший к ним бизнесмен – американский мультимиллионер Арманд Хаммер (1898–1990), создатель одной из крупнейших нефтяных компаний США Occidental Petroleum, жил в СССР в 1922–1930 гг.

Это лишь те иностранцы, кто оставил свои свидетельства, а были еще те, кто ничего не оставил, не успел или не захотел, но они упоминаются в мемуарах других, так что их глазами мы тоже кое-что увидим. Ну что ж, начнем!

Глава первая

Пыль в глаза

Сталин любил и умел пускать иностранцам пыль в глаза.

Валентин Бережков

Кому, как не сталинскому переводчику, было этого не знать! Правда, особого опыта общения с иностранцами у Сталина поначалу не было. Как утверждал в одном из интервью Троцкий, «Сталин не знает ни иностранных языков, ни иностранной жизни». Ну не то чтобы совсем не знал языков, на этот счет были и другие свидетельства. Но, в отличие от большинства большевистских вождей, Сталин не жил в эмиграции, до революции ездил за границу в основном на партийные съезды, а после – практически никуда не выезжал.

Легче всего ему было общаться с зарубежными единомышленниками. Восемьдесят делегатов из одиннадцати стран, приехавших на празднование десятой годовщины Октябрьской революции, разговаривали со Сталиным 5 ноября 1927 года на протяжении шести часов. На их вопросы он отвечал, как говорили в ту пору, с большевистской прямотой.

– Почему в СССР нет свободы печати?

– Для какого класса – буржуазии или пролетариата? – мгновенно парировал Сталин. – Если речь идет о свободе печати для буржуазии, то ее нет у нас и не будет.

– Верно ли, что нынешние вожди предали рабочих в руки контрреволюции?

– Правда, – отвечал Сталин с доброй улыбкой, – как и то, что большевики решили возвратить капиталистам фабрики и заводы, а также перейти «к питанию человеческим мясом», национализировать всех женщин и «ввести в практику насилование своих же собственных сестер».

Общий смех – гласит стенограмма.

Шутить на таком уровне с западными интеллектуалами вряд ли было возможным. Тем более с наиболее именитыми из них, а других Сталин не пускал в свой кремлевский кабинет. Вот список «допущенных» – Бернард Шоу и Эмиль Людвиг (1931), Герберт Уэллс (1934), Анри Барбюс (1932 и 1934), Ромен Роллан (1935) и Лион Фейхтвангер (1937). Тут сплошь знаменитости, нобелевские лауреаты или в крайнем случае те, кто не мог ими стать, будучи автором всего лишь «жанровой литературы». Как выяснилось из рассекреченных архивов Нобелевского комитета, Герберт Уэллс номинировался несколько раз, но был отвергнут как «слишком популярный».

Встречи с ними позволили Сталину гораздо лучше подготовиться к череде встреч с главами западных государств во время Второй мировой войны. Как справедливо заметил историк Леонид Максименков, «добытые …навыки общения со свободными людьми, а не с крепостными подчиненными Сталин будет мастерски применять в беседах с иностранными политическими деятелями». Речь о будущих встречах с Черчиллем и Рузвельтом в Москве, Тегеране и Ялте, с Трумэном и Эттли в Потсдаме.

Визит с дамой (июль, 1931)

В июле 1931 года в Москву прибыл знаменитый драматург, нобелевский лауреат Бернард Шоу. Встречали его на границе как важного гостя (по его словам, как «самого Карла Маркса»). Приехал Шоу не один. «Лорд и леди Астор, …землевладельцы огромного масштаба», – так он представил своих спутников, выступая в Колонном зале, где праздновалось его 75-летие. И добавил, подмигнув публике: «Не ругайте их за это. Это – не их вина. Это вина британского пролетариата, пролетариата всего мира, только он может освободить их от этого положения».

Так, подтрунивая над своими попутчиками, Шоу знакомил представителей советского пролетариата с образцами английского юмора. Неизвестно, насколько его остроты были понятны аудитории, возможно, что ею слова Шоу были восприняты всерьез. Собственно, своего рода шуткой было уже то, что с собой в поездку он пригласил аристократов.

Впрочем, в любом случае десятидневный визит Шоу в СССР в 1931 году был великой победой советской пропаганды. Еще бы, всемирно известного писателя уговорили отпраздновать его семьдесят пятый день рождения в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, по соседству с которым, в Октябрьском зале, спустя пять лет пройдут показательные Московские процессы над видными большевиками, объявленными троцкистами и «правыми» оппозиционерами. Выступления солистов Большого театра и русского народного хора перемежались здравицами в честь «друга советского народа». Луначарский сравнивал Шоу с Джонатаном Свифтом и Салтыковым-Щедриным. Шоу, в свою очередь, славил советскую власть. «Англичане должны стыдиться», – говорил он, – поскольку не совершили столь великой революции, да и «все народы Запада должны испытывать это чувство стыда».

Бернард Шоу

29 июля 1931 года, спустя три дня после юбилея, гостей принял Сталин. «По пути в кабинет мы прошли три или четыре комнаты, – пишет Шоу, вспоминая этот день. – В каждой из них за письменным столом сидел чиновник». После чего иронически добавляет: «Как мы догадывались, в ящике письменного стола он держал наготове пистолет».

О вооруженной до зубов охране Сталина на Западе много писали. 13 января 1933 года Драйзер обратился с подобным предложением к председателю Амторга Богданову: «Мне бы хотелось получить написанное Сталиным выступление на любую тему, в 500, 600 или 700 слов. Например, на тему о том, что живет он крайне просто, а не в роскоши, и что его не охраняют с пулеметами, как ходят слухи».

Гости шли по второму этажу Первого корпуса Кремля (до революции он назывался Сенатским), построенного в 70-е – 80-е годы XVIII века архитектором Матвеем Казаковым. Рабочему кабинету Сталина предшествовала просторная приемная (в ней сидели начальник личной охраны вождя В. Н. Власик и его помощник А. Н. Поскребышев) и так называемый предбанник, где дежурили офицеры охраны, которые предлагали посетителям сдать оружие, если таковое имелось.

Окна сталинского кабинета выходили на Арсенал.

В 1933 году по указанию Сталина в здании сделали перепланировку, изменили интерьеры: стены обили дубовыми панелями со вставками из карельской березы, двери установили дубовые. Ковровая дорожка вела к большому письменному столу, заваленному книгами, и столу для заседаний, покрытому зеленым сукном. На столе – телефон и ручка, чернильница, графин с водой, стакан с чаем, пепельница. В углу – печь, которую топили дровами.

Стенограмма двухчасовой встречи ни тогда, ни после не была обнародована – видно, Бернард Шоу наговорил чего-то такого, что Сталина никак не устраивало. А может, и не он, а леди Астор – первая женщина, ставшая депутатом Палаты общин, известная своим острословием. «Если бы я была вашей женой, Уинстон, – сказала она однажды Черчиллю, – то подсыпала бы вам яд в кофе. – А если бы я был вашим мужем, – ответил тот, – то выпил бы его».

Сам Шоу в своих воспоминаниях пишет, что беседа началась с яростной атаки леди Астор, которая сказала, что большевики не умеют обращаться с детьми. Сталин на мгновение опешил, а потом произнес «с презрительным жестом»: «В Англии вы бьете детей».

Вот, оказывается, откуда у нас пошла эта манера – отвечать на обвинение обвинением – «а у вас негров бьют».

О встрече со Сталиным есть еще одно свидетельство, согласно которому леди Астор фактически назвала вождя убийцей, задав ему такой вопрос, который переводчик сперва даже не решился перевести. «Когда вы прекратите убивать своих подданных?» – спросила она. На что Сталин ответил довольно-таки уклончиво: «В нашей стране идет борьба с нарушителями конституции. Мир наступит, когда нарушения прекратятся».

Спустя три года Сталин принимал Герберта Уэллса. Согласно опубликованной стенограмме их беседы, вождь заметил (сознательно, зная об их давнем соперничестве с Шоу): «Не для того, чтобы вам польстить, а совершенно искренне должен сказать вам, что разговор с вами мне доставил большее удовольствие, чем разговор с Бернардом Шоу». Уэллс не замедлил с ответом: «Наверное, леди Астор никому не давала слова сказать».

…Приведу еще один пример, когда Шоу огорошил сопровождавших его лиц неожиданным парадоксом. «Вы, наверное, с ума сошли, что прославляете восстание теперь, когда революция – это правительство? – сказал он своим спутникам при посещении Музея революции. – Вы что, хотите, чтобы Советы были свергнуты? И разве благоразумно учить молодежь, что убийство Сталина будет актом бессмертного героизма? Выбросьте отсюда всю эту опасную чепуху и превратите это в музей закона и порядка».

«Русские не так глупы…»

Вернувшись в Лондон, Бернард Шоу не преминул сообщить послу СССР в Великобритании Ивану Майскому, что был принят в СССР как «королевская особа», а для публики прочел полуторачасовой доклад о поездке, где рассказал о том, что ему еще понравилось. «В России нет парламента или другой ерунды в этом роде. Русские не так глупы, как мы».

За десять лет до того Шоу ровно за то же самое расхваливал Ленина. «В данный момент есть один только интересный в самом деле государственный деятель Европы, – писал он в статье “Ужасы Советской России”. – Имя его – Ленин». А все потому, что «в России нет выборов. …Нет никакого смысла ждать, пока большинство народа, очень мало понимающее в политике и не интересующееся ею, не проголосует вопроса…».

«После лондонской лекции, – писал тогда же американский журналист Генри Уодсворт Лонгфелло Дан, – говорили, что после многих лет представления других дураками Шоу наконец и себя выставил дураком».

Может, и выставил, но дураком в практическом смысле он никак не был. Во всяком случае Сталин приказал перечислить Шоу в Англию гонорар за изданные в СССР сочинения – 10 тысяч фунтов стерлингов. И это при том, что СССР не присоединился к Бернской конвенции 1886 года об авторском праве и авторское вознаграждение зарубежным писателям не платили.

Первое интервью по возвращении из СССР Шоу дал еще в Берлине. Отвечая на вопрос, верны ли слухи по поводу голода в СССР, Шоу заметил: «Помилуйте, когда я приехал в Советский Союз, я съел самый сытный обед в моей жизни!» Фактически он повторил то, что говорил в Колонном зале, рассказывая, как всхлипывающие родственники собирали его в дорогу, нагружая корзинами еды, подушками и палатками, и что все это пришлось выбросить за ненадобностью.

В это самое время в стране массового голода и вправду не было – еще не было, – но два года спустя, в его разгар, в 1933 году, Шоу в открытом письме в газету The Manchester Guardian вновь утверждал, что никакого голода там нет и в помине. Он отрицал, что «Россия на хлебе и воде», и славил коллективизацию как «превращение шахматной доски с малюсенькими квадратиками захудалых хозяйств в огромную, сплошную площадь, дающую колоссальные результаты».

В том же интервью он заметил, что Сталин – «очень приятный человек, гигант», тогда как «все западные деятели – пигмеи». Мог ли Шоу не понять, что перед ним диктатор, или это у него такой английский юмор, когда иронические замечания высказываются с совершенно невозмутимым лицом? И то и другое возможно, ведь он давно уже разочаровался в парламентской демократии и потому видел в «коммунистическом эксперименте» спасение от «коллапса и распада» цивилизации. И не только в коммунистическом. «Проблемы решают» диктаторы, – говорил он, – путь к утопии лежит через диктатуру. В 1933 году Шоу назвал Гитлера «выдающимся и очень способным человеком». «Я сужу о Муссолини, Кемале, Пилсудском, Гитлере …по их способности обеспечить товары, а не по представлениям о свободе. Сталин обеспечил товары так, как еще десять лет назад было невозможно; и я снимаю перед ним шляпу».

Не только Шоу вернулся домой поклонником Сталина, но и сам стал сталинским любимцем. Спустя несколько лет, после заключения пакта с Германией, Сталин напишет передовую для «Известий» (9 октября 1939 года), в которой процитирует статью Шоу, где тот призывает английское правительство «заключить мир с Германией и со всем остальным миром». «Следует признать, – напишет Сталин, – что Бернард Шоу во многих отношениях прав». И особенно в том, что критиковать нужно не нацистскую Германию, а «“демократические” правительства Запада». Именно так, не надо критиковать Германию Гитлера…

Крамольные вопросы (декабрь, 1931)

«Сталин производит впечатление человека, который находится на своем месте». В октябрьском выпуске журнала Esquire за 1933 год был опубликован очерк Эмиля Людвига под названием «Человек по имени сталь». Он описывает Сталина с явной симпатией, что, возможно, отчасти объясняется своего рода стокгольмским синдромом. «…Несмотря на то что он обладал властью, которая позволила бы ему в любой момент бросить меня в тюрьму, – пишет он, – меня не оставляло желание ему помочь».

Эмиль Людвиг, оказавшийся 13 декабря 1931 года в сталинском кабинете, – автор популярных биографий Наполеона, Гёте и Бисмарка, – на рубеже 30-х годов пользовался европейской популярностью. Ему охотно давали интервью европейские лидеры. До Сталина он брал интервью у Ататюрка и Муссолини, который к разговору с ним настолько основательно подготовился, что даже прочел его книги. Зато Геббельс называл его книги «вульгарными еврейскими выдумками».

Эмиль Людвиг

«Эмиль Людвиг, опасавшийся встретить в Кремле надменного диктатора, на самом деле встретил человека, которому он, по собственным словам, готов был бы “доверить своих детей”, – так Троцкий писал о нем в очерке “Сталин”. – Не слишком ли поспешно? Лучше бы почтенному писателю этого не делать».

Впрочем, интерес представляют не столько его оценки, сколько то, что он задал вождю довольно-таки острые вопросы, такие, которые мог задать Сталину только иностранец, и тому пришлось на них отвечать.

«Людвиг. Мне кажется, что значительная часть населения Советского Союза испытывает чувство страха, боязни перед советской властью и что на этом чувстве страха в определенной мере покоится устойчивость советской власти.

Сталин. Вы ошибаетесь… Неужели вы думаете, что можно было бы в течение 14 лет удерживать власть и иметь поддержку миллионных масс благодаря методу запугивания, устрашения? Нет, это невозможно».

Только что я процитировал стенограмму их беседы, опубликованную в 13-м томе собрания сочинений Сталина.

Еще более крамольным было упоминание Людвигом, хотя и вскользь, прошлого самого Сталина. «В Европе вас изображают как кровавого царя или как грузинского бандита», – сказал Людвиг вождю. Вопрос был вызван упорными слухами о его причастности к знаменитой Тифлисской экспроприации. В июне 1907 года в Тифлисе два фаэтона с деньгами, двинувшиеся от здания почты к банку, подверглись нападению группы террористов во главе с Симоном Тер-Петросяном, известным как Камо. В перестрелке погибли трое казаков, среди раненых были 16 (!) случайных прохожих.

«Людвиг. В Вашей биографии имеются моменты, так сказать, “разбойных” выступлений. Интересовались ли Вы личностью Степана Разина? Каково Ваше отношение к нему, как “идейному разбойнику”?

Сталин. Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и др. …Но, конечно, какую-нибудь аналогию с большевиками тут нельзя проводить».

Таким образом, судя по стенограмме, Сталин проигнорировал вопрос о своем «разбойном» прошлом. Сам Людвиг в своей книге «Три диктатора» (о Муссолини, Сталине и Гитлере) описывает эту часть беседы чуть более подробно. Он объясняет, почему заговорил со Сталиным об этом – «поскольку вся эта история замалчивалась в официальной биографии Сталина, хотя и было достаточно определенно установлено, что он имел прямое отношение к ограблению».

Кем и когда установлено? Об участии в экспроприации Сталина на Западе стало известно от бывшей большевички Татьяны Вулих, покинувшей Советскую Россию в начале 20-х годов. Но точных сведений об этом, насколько я понимаю, не имеется. Некоторые современные исследователи полагают, что начиная с 1906 года он был «главным финансистом» тайного большевистского центра, созданного Лениным, и занимался, помимо грабежа банков, рэкетом и похищением людей.

Людвиг ожидал, что Сталин «многословно будет отрицать данный факт». Однако если верить ему, все вышло иначе: «Сталин начал тихо смеяться, несколько раз моргнул и встал, впервые за все наше трехчасовое интервью. Он прохаживался своей неторопливой походкой и взял написанную на русском языке свою биографию, но, конечно, в ней ничего не было по вопросу, который я поставил. “Здесь вы найдете всю необходимую информацию”, – сказал он». «Вопрос об ограблении банка был единственным, на который он не ответил, – написал Эмиль Людвиг. – …Его манера уклоняться от ответа по-новому высветила мне его характер. Он мог бы отрицать это; мог бы признать это; он мог бы изобразить все это дело как легенду. Но вместо этого он действовал как настоящий азиат…». Итак, Сталин не стал отрицать своего участия в ограблении банка.

Тогда Людвиг принялся расспрашивать об отношении вождя к другим историческим деятелям.

Из стенограммы: «Людвиг. Считаете ли Вы себя продолжателем дела Петра Великого?

Сталин. Ни в каком роде. Исторические параллели всегда рискованны. Данная параллель бессмысленна».

Почему вопрос, вроде бы вполне лояльный, вызвал у Сталина отрицательную реакцию? Петр Великий, по его мнению, был недостаточно жесток с боярами. «Петруха недорубил», – проронил он однажды. Другое дело – Иван Грозный, его чуть позже, к концу 30-х годов стали считать не тираном и душегубом, как прежде, а «прогрессивным царем».

«Сравнение с Иваном Грозным не должно пугать, – пошутил по этому поводу несколько десятилетий спустя писатель Зиновий Паперный. – Как доказали в свое время наши историки, Иван Грозный был не грозным, а милым, добрым, отзывчивым человеком. Правда, он был вспыльчив, но отходчив – что видно из картины Репина “Иван Грозный убивает своего сына”».

И еще одно, важное: «Когда я спросил, сколько людей верит в будущее нового государства, он ответил “восемьдесят пять процентов” со спокойной уверенностью человека, привыкшего принимать решения, полагаясь на цифры».

Какое там – «полагаясь на цифры», если 85 процентов взяты с потолка? Цифра знакомая – уже в XXI веке постсоветская власть любит на нее ссылаться, именно такой процент населения, по ее уверениям, поддерживает начальство. Вопрос лишь в том, соответствует ли это действительности. Или же здесь просто аналогия с наиболее вероятным прогнозом погоды, сбывающимся в 85 % случаев – он состоит в том, что завтра будет погода такая же, как сегодня. Или же это проявление «принципа Парето» – 80/20, часто встречающегося в самых разных областях. Например, в разные времена во многих сообществах оказывалось, что 20 % людей обладают 80 % капитала. Но этот принцип – вовсе не закон природы с конкретными числовыми параметрами.

Фантаст в Кремле (июль, 1934)

23 июля 1934 года Сталин принял в Кремле Герберта Уэллса, автора «Машины времени», «Войны миров» и «Человека-невидимки». Того самого, кто в 1920 году нанес знаменитый визит Ленину, – а Ленин, как нас учили в школе, изложил ему план ГОЭЛРО.

«Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны», – эти слова настолько навязли в зубах каждого советского школьника, что рождали детские анекдоты типа: «Советская власть есть коммунизм минус электрификация всей страны».

Уэллс не поверил в реальность плана, и именно за это в своей книге «Россия во мгле», печатавшейся в Sunday Express и вышедшей отдельной книгой в 1921 году, назвал собеседника «кремлевским мечтателем». А как оценил гостя Ленин? Троцкий утверждал, что Ленин после окончания беседы сказал ему об Уэллсе, заливаясь смехом: «Ну и мещанин! Ну и филистер!»

Вообще-то к мечтателям мог быть отнесен и Уэллс, который по возвращении домой начал, к удовольствию Ленина, призывать британское Министерство иностранных дел к улучшению отношений с новой Россией. «Если мы, европейцы, им поможем, то в конце концов они установят более-менее цивилизованный строй, – писал он в “России во мгле”. – …Если не поможем, будет только хуже. …Если мы будем продолжать свою жесткую блокаду и тем самым лишим Россию возможности восстановить свою промышленность, этот идеал может уступить место кочевнику из Туркестана, вооруженному полудюжиной кинжалов».

«Россию во мгле» обругал Уинстон Черчилль (в той же Sunday Express). Помочь же России ликвидировать пресловутую «разруху», по его словам, можно одним только способом – освободить ее от большевиков. Насчет самого Уэллса Черчилль заметил, что за две недели, конечно, нетрудно стать «специалистом по русским делам». Похожим образом охарактеризовал Уэллса Иван Бунин – как «туриста, совершившего прогулку… в гости к одному из людоедских царьков».

В Советской России книгу Уэллса, понятно, одобрили. Александр Воронский, редактор журнала «Красная новь», в «Правде» сравнил писателя с Савлом, превращающимся в Павла. Правда, жизнь распорядилась таким образом, что судьбу апостола Павла, обезглавленного по приказу Нерона, разделил сам Воронский – в 1937 году его расстреляли.

Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг и Максим Горький

«Не может быть, чтобы вожди Совдепии не предложили знаменитому романисту за его благосклонное, приятное и рассеянное внимание какой-нибудь веской мзды, – писал Александр Куприн, – хотя бы и в весьма замаскированном виде».

…Ну разве что в замаскированном. Уэллс встретил в России свою любовь. Ему было 54, ей 28. Марию Игнатьевну Закревскую-Бенкендорф-Будберг (1892–1974) на Западе называли «красной Матой Хари», ходили слухи, что она пользовалась особой поддержкой самого Сталина. Дочь украинского помещика, возлюбленная дипломата-разведчика Брюса Локкарта, «железная женщина» (так назвала книгу о ней Нина Берберова), она была арестована сотрудниками ВЧК за участие в «заговоре Локкарта» и освобождена по ходатайству Горького, другого своего любовника, в обмен на обязательство сотрудничать.

Герберт Уэллс и Максим Горький, Петроград

Связь с Уэллсом, прервавшаяся в 1920 году, возобновилась в 1933 году в Лондоне, куда Мария уехала, расставшись с Горьким. Но, уже живя с Уэллсом, она ездила к Горькому в гости в Москву, говоря, будто едет проведать детей в Эстонию. В 1934 году, когда Уэллс вновь оказался в Москве, правда вскрылась, и он записал в дневнике: «Я был ранен так, как меня не ранило ни одно живое существо».

В 1920 году Горький критически относился к новому режиму и вскоре эмигрировал из России. Уэллсу в тот свой приезд пришлось отдать ему весь свой запас бритвенных лезвий. «Такие вещи, как воротнички, галстуки, шнурки для ботинок, простыни и одеяла, ложки и вилки, всяческую галантерею и обыкновенную посуду достать невозможно, – писал он в “России во мгле”. – …При простуде и головной боли принять нечего; нельзя и думать о том, чтобы купить обыкновенную грелку».

К 1934 году Горький сильно изменился. Вернувшемуся из эмиграции писателю предоставили особняк миллионера Рябушинского в центре Москвы и дачу на Рублевке, его имя присвоили Нижнему Новгороду, где он родился, а также МХАТу. Поднимаясь по мраморной лестнице в его особняке, Уэллс обернулся к старому другу и спросил: «Скажи, хорошо быть великим пролетарским писателем?» Покраснев, Горький ответил: «Мой народ дал мне этот дом».

«Он стал чем-то вроде неофициального члена правительства, и как только властям нужно придумать название для самолета, улицы, города или организации, они легко выходят из положения, давая им его имя, – записал Уэллс в дневнике. – По-видимому, он спокойно принимает то, что его забальзамируют и положат в мавзолей, когда ему настанет черед превратиться в спящее советское божество».

Пройдет два года, и Горького и вправду похоронят в Кремлевской стене, а «железную женщину» – именно ее, а не законную жену Горького Екатерину Пешкову, – советское правительство оформит как наследницу зарубежных изданий Горького, гонорары за которые та будет получать до конца своих дней. Вероятно, за то, что продолжала сотрудничать с советской разведкой. А возможно, и с британской. Известно, что советский шпион Гай Бёрджесс, один из членов «Кембриджской пятерки», регулярно посещал ее английскую квартиру. Любовную связь между ними предположить нельзя, он был гомосексуалом, и после его разоблачения это не могло не вызвать к ней подозрения со стороны британских спецслужб. И, тем не менее, ей за это ничего не было.

Но я забежал вперед. Вернемся в кабинет Сталина, где Уэллс оказался после того, как советский посол в Англии Иван Майский напомнил ему о приглашении Ленина вернуться в Советское государство после того, как план ГОЭЛРО будет выполнен.

«Я сознаюсь, что подходил к Сталину с некоторым подозрением и предубеждением, – напишет Уэллс в изданной через несколько месяцев после встречи в Кремле книге “Опыт автобиографии”. – …Я ожидал встретить безжалостного, жестокого доктринера и самодовольного грузина-горца, чей дух никогда полностью не вырывался из родных горных долин… Все смутные слухи, все подозрения для меня перестали существовать навсегда, после того как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного».

Видите ли, всего несколько минут понадобилось ему для того, чтобы разобраться в Сталине. Впрочем, впоследствии он даст вождю более трезвые оценки.

Кремль, 23 июля 1934 года

«Уэллс. Я иногда брожу по белу свету и как простой человек смотрю, что делается вокруг меня.

Сталин. Крупные деятели вроде вас не являются “простыми людьми”».

Судя по стенограмме, беседа немного напоминает разговор Чичикова с Маниловым. Правда, международный статус гостя и в самом деле был весьма высок. Его приглашали в Белый дом аж четыре американских президента, в Москву он прибыл вскоре после последней из этих встреч – с Франклином Делано Рузвельтом.

«Уэллс. В настоящее время во всем мире имеются только две личности, к мнению, к каждому слову которых прислушиваются миллионы: вы и Рузвельт. Другие могут проповедовать сколько угодно, их не станут ни печатать, ни слушать.

Сталин. Можно было бы сделать еще больше, если бы мы, большевики, были поумнее.

Уэллс. Нет, если бы вообще умнее были человеческие существа».

Затем Уэллс попытался было заговорить о «праве свободного выражения всех мнений, включая оппозиционные». Но Сталин сделал вид, что не понял, о чем речь, и заметил: «Это называется у нас, у большевиков, самокритикой». Уэллс не стал спорить.

Еще по предыдущему приезду он понимал, как болезненно относятся здесь к любому критическому замечанию. 7 октября 1920 года Горький повел Уэллса на заседание Петросовета, работу которого Уэллс позже назовет «исключительно непродуманной и бесплановой». «Членам совета сообщили, что я приехал из Англии, чтобы познакомиться с большевистским режимом; меня осыпали похвалами и затем призвали отнестись к этому режиму со всей справедливостью». И высказали свою обиду на Бертрана Рассела, который «воспользовался гостеприимством Советской республики, а по возвращении стал неблагожелательно отзываться о ней».

Сталин поначалу был доволен результатами беседы и даже включил ее стенограмму в свои «Вопросы ленинизма». Но позже Карл Радек направил ему кое-какие выдержки из «Опыта автобиографии» в русском переводе, заметив: «Нам не удалось прельстить девушку».

В своей книге Уэллс сравнивал Сталина с Лениным, причем не в пользу первого. «Мой собеседник избегал смотреть мне в лицо – он был начисто лишен того непомерного любопытства, которое понуждало его предшественника на протяжении всей беседы пристально смотреть на меня из-под ладони, прикрывавшей больной глаз. Нам со Сталиным пришлось говорить через переводчика; он …не может связать и пары слов ни на одном западном языке. …Хитроумной, лукавой цепкости, отличавшей Ленина, в нем не было и в помине. …Его способность к адаптации так же невелика. …Ни свободной импульсивностью, ни организованностью ученого этот ум не обладает».

Между прочим, нечто подобное о Сталине высказывал философ Николай Бердяев. Поэт-эмигрант Георгий Адамович в своих мемуарах рассказывает, как у Бердяева, во время встречи в его кламарском доме, «кто-то заметил, что любопытно было бы – будь это возможно! – пригласить на такое собрание Сталина, послушать, что он скажет. Бердяев расхохотался. – Сталина? Да Сталин прежде всего не понял бы, о чем речь. Я ведь встречался с ним, разговаривал. Он был практически умен, хитер как лиса, но и туп как баран. Это ведь бывает, я и других таких людей знал. Ленин, тот понял бы все с полуслова…»

По словам югославского политика Милована Джиласа, у Сталина не было развито эстетическое чувство. «Сталин во время показа фильма в Кремле, – вспоминал он, – комментировал его как необразованные люди, принимающие художественную реальность за подлинную».

Уэллс и сам потом говорил, что результат встречи со Сталиным был равен нулю. «Когда я заговорил с ним о планируемом мире, я изъяснялся на языке, которого он не понимал. Выслушивая мои предложения, он никак не мог взять в толк, о чем идет речь».

«Фабианские отклонения»

А о чем, в самом деле, шла речь? Уэллс безуспешно пытался донести до Сталина идею мирового правительства и грядущей конвергенции двух миров, капитализма и социализма. В своем трактате «Открытый заговор: план мировой революции» фантаст предупреждал: национализм и милитаризм могут привести мир к краху, и единственное спасение – всемирное государство.

Вообще-то наивно было обращаться с этим к создателю теории построения «социализма в отдельно взятой стране», но Уэллс хотел убедить Сталина в том, что «Новый курс» Рузвельта и сталинские пятилетние планы могут стать первыми шагами на пути к созданию планового хозяйства для всемирного государства. И, понятно, услышал от собеседника привычные слова о классовой борьбе и столкновении старого мира с новым.

Уэллс был членом «Фабианского общества». Как и Шоу – тот и вовсе именовал себя фабианцем-коммунистом. Это общество, основанное в Лондоне в 1884 году, получило свое название от имени древнеримского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного), чья стратегия в войне с превосходящей армией Ганнибала заключалась не в решительных битвах, а в истощении противника. Фабианцы верили в преобразование капитализма в социалистическое общество, но полагали, что оно должно происходить постепенно, в результате институциональных преобразований.

Наиболее известными членами Фабианского общества были супруги Сидней и Беатрис Вебб, одни из основателей Лондонской школы экономики. Любовь к советской власти проснулась в супругах после потери Сиднеем министерского поста в лейбористском правительстве, и уже ничто не мешало ему восславить советское государство, а его жене Беатрис – увидеть в СССР торжество равенства и справедливости. Им обоим было уже за семьдесят, когда посол Иван Майский весной 1932 года организовал их первый визит в СССР. Посетив Украину, они умудрились не заметить ни раскулачивания, ни голода. Их сопровождал в поездке журналист Малкольм Маггеридж, женатый на племяннице Беатрис, так тот честно написал об умиравших с голоду крестьянах и тайно переслал свои корреспонденции в свою газету дипломатической почтой.

Вернувшись из поездки, они приступили к написанию двухтомного труда «Советский коммунизм: новая цивилизация?» Вопросительный знак в заглавии носил риторический характер. В книге делался вывод, что Советский Союз является новой цивилизацией и реальной альтернативой Западу.

Иван Майский, с которым Веббы советовались по мере написания книги, отправил на имя вождя рекомендацию издать книгу у нас, поскольку она «являлась большой идеологической победой Советской страны».

В мае 1936 года русский перевод был вынесен на обсуждение Политбюро. Там не могла не понравиться апология СССР как «новой цивилизации» и оправдание советской коллективизации как исторически необходимого явления по аналогии с «огораживанием» в Англии в XVI–XIX веках. В то же время были в рукописи и «фабианские отклонения» – например упоминания о «преследованиях интеллигенции», в связи с чем Карл Радек предложил объявить в прессе о публикации книги и для виду выставить несколько экземпляров в витринах книжных магазинов. В конце концов книгу все же издали, но крошечным тиражом и распространяли по предварительно утвержденному списку.

Биограф вождя

Анри Барбюс, лауреат Гонкуровской премии, автор расхваленных Лениным антивоенных романов «Огонь» и «Ясность», был первым европейским писателем, встретившимся со Сталиным. Их беседа 16 сентября 1927 года длилась два с половиной часа. Судя по сохранившейся записи беседы, Барбюс начинает ее как пацифист, а заканчивает как правоверный коммунист – пришел с одним мнением, ушел с другим.

…Разговор заходит о смертной казни. Советский Союз, – советует он Сталину, – вообще мог бы отменить смертную казнь. Тот возражает, ссылаясь на мнение пролетариата – на кого же еще ему ссылаться, если не на рабочих и крестьян – «рабочие ругаются, что у нас мало расстреливают. …Конечно, смертная казнь неприятная вещь. Кому же приятно убивать людей? Но международная обстановка такова, капиталисты так сильны, у них так много денег, они так беспощадны в борьбе с нами, они так систематически посылают в СССР террористов, что без смертной казни нам не обойтись». «Это совершенно правильно, – на ходу меняет свое мнение Барбюс. – В теперешних условиях уничтожение смертной казни было бы самоубийством для Советской власти».

Ну и для вящей убедительности Сталин рассказывает страшилку – они у него имеются на каждый случай. «Вот недавно была арестована маленькая группа, состоящая из дворян-офицеров. У этой группы было задание отравить газами весь съезд Советов, на котором присутствовало 3–5 тыс. человек. Было дано задание отравить газами весь съезд. Как же бороться с этими людьми? Тюрьмой их не испугаешь…»

…Газами? Да еще целый съезд? Должно быть, это известная история. Но сколько я ни искал, никаких подтверждений так и не нашел – Сталин все это попросту выдумал.

Болезненной была реакция российских эмигрантов на визит Барбюса. Их негодование вызвала фотография Барбюса во французских газетах с российской короной в руках. Писатель Иван Шмелев, сын которого был расстрелян как участник белого движения, в газете «Возрождение» сравнил визитера с галкой, которая «на кресты марает».

«Писателей надо заинтересовать материально»

Пять лет спустя Барбюс вновь приехал в СССР, и вновь его принял вождь.

Кремль, 5 октября 1932 года. Из стенограммы: «Тов. Барбюс. Выражает т. Сталину большую признательность за то, что тов. Сталин, несмотря на свою чрезвычайную занятость, уделил ему время». Тот отвечает, «не так уже занят, чтобы не иметь возможности побеседовать с т. Барбюсом».

Завершив взаимные комплименты, Барбюс выражает свой «восторг всем виденным в СССР. Сейчас перед ним еще рельефнее выступила вся ложь, какую распространяет западная буржуазия о Советском Союзе и, в частности, о самом тов. Сталине». После чего просит денег на нужды Международного антивоенного конгресса в Амстердаме. Сталин обещает, и уже через неделю Политбюро принимает решение выдать Барбюсу 400 тысяч французских франков. Это была гигантская по тем временам сумма. Погуглив, я обнаружил у Сименона в повести, датированной тем же 1932 годом, упоминание высококачественного «настоящего английского пальто» ценой не меньше аж двухсот франков. А тут 400 тысяч!

Через Барбюса не раз передавались крупные денежные средства для поддержки развернутого в Амстердаме движения в защиту мира. Делалось это тайно, так, чтобы никто не догадался, откуда деньги. Но иногда тайное становилось явным.

17 января 1935 года Илья Эренбург пожаловался Михаилу Кольцову, руководившему иностранным отделом Союза писателей, что Барбюс слишком вольно относится к полученным из СССР деньгам и что всем распоряжается его секретарь, благодаря которому «пошли толки, что деньги московские. Он хвастал: снимаем роскошную квартиру, достали много денег, будет журнал – до 5000 фр. в месяц сотрудникам и т. д. Мне он заявил: “Писателей надо прежде всего заинтересовать материально”».

Вилли Мюнценберг

Сам Илья Эренбург, долгие годы проживший в Париже, играл немалую роль в привлечении западных интеллектуалов на сторону Советского Союза. Не менее важная роль принадлежала Вилли Мюнценбергу, фактическому создателю системы современной пропаганды, с которым Барбюс был в теснейшем контакте. Еще перед революцией, в Цюрихе Мюнценберг входил в ближайшее окружение Ленина. Это он убедил Ленина, что поддержку большевизма следует искать на Западе в среде левой интеллигенции, а не в «массах рабочих и крестьян», у которых есть и другие заботы. Это он был инициатором создания разного рода комитетов борьбы за мир, антифашистских комитетов и антиколониальных конгрессов. Это он, как никто другой, умел облечь откровенную ложь в форму общественного мнения.

«Человек с головою ученого, с лицом рабочего,

в одежде простого солдата»

Так вот, именно через Мюнценберга, создавшего во Франции мощную сеть «полезных идиотов», Барбюс сообщил в Москву, что хочет написать биографию Сталина.

Идея написания популярной биографии Сталина возникла в отделе пропаганды (Культпропа) ЦК ВКП(б) в самом начале 30-х годов. Сначала предполагалось поручить это немецкому писателю Эмилю Людвигу, потом от этой идеи отказались, затем – Максиму Горькому, но тот так и не собрался. Были и другие кандидатуры.

В декабре 1932 года под грифом «совершенно секретно» в секретариат Сталина поступила такая бумага: «В связи с письмом Анри Барбюса, посланным Вам ранее, Культпроп ЦК вносит следующее предложение: Рекомендовать т. Мюнценбергу принять предложение Анри Барбюса о написании последним биографии т. Сталина. Предрешить, что предварительный просмотр работы А. Барбюса должен быть возложен на т. Товстуху». Иван Товстуха – помощник генсека, а затем заместитель директора Института Маркса – Энгельса – Ленина, считался крупнейшим авторитетом в деле борьбы с фальсификацией истории, а на самом деле был первым ее фальсификатором. Еще в 1922 году Товстуха написал для энциклопедии «Гранат» краткую биографию Сталина, позже изданную отдельной брошюрой.

Он и другие пропагандисты помогали Барбюсу в работе. Основная мысль книги – «Сталин – это Ленин сегодня». Как вспоминал академик по истории партии Исаак Минц, «хозяин» сам придумал этот лозунг, после чего его передали Барбюсу.

Правда, из книги видно, что Сталин не во всем старался походить на Ленина. Как со слов Сталина пишет Барбюс, с самого первого момента встречи с Лениным он был разочарован. «Принято, что “великий человек” обычно должен запаздывать на собрания, с тем чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением великого человека члены собрания предупреждают: “Тише! Он идет”. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции».

Сталин полагал необходимым торжественное явление вождя народу. И с недоверием относился к тому, что возможно и искреннее проявление чувств. «Кто организовал вставание?» – якобы сказал Сталин в 1946 году, узнав, что на одном из литературных вечеров в Москве собравшиеся стоя приветствовали аплодисментами полуопальную Анну Ахматову.

Барбюс в своей книге впервые упомянул «культ личности Сталина». Упомянул в хорошем смысле, а не в том, который стал известен после XX съезда партии, когда слова «культ личности» превратились в ругательство.

«В новой России, – писал Барбюс, – подлинный культ Сталина, но этот культ основан на доверии и берет свои истоки в низах».

Барбюс, дописывая книгу в январе 1935 года на юге Франции, завершил ее словами: «И кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе находится в руках того другого человека, который тоже бодрствует за всех и работает, – человека с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата». Рукопись сразу же была переведена на русский язык, ее прочитал Сталин и передал автору список необходимых переработок. В соответствии с замечаниями вождя, Барбюс в переработанной рукописи превратил Сталина в главного помощника Ленина, без советов которого тот в годы революции не мог ничего решить. Книга Барбюса «Сталин» увидела свет в феврале 1935 года в Париже, а летом была издана в Москве. Ее общий тираж составил 320 тыс. экземпляров.

Сам автор не дождался русского издания. Барбюс был тяжело болен и умер в августе 1935 года в Кремлевской больнице. Из Москвы его прах отправили в Париж. Политбюро выделило вдове писателя «в счет авторских 100 тыс. франков». С Урала в Париж была доставлена и установлена на могиле писателя на кладбище Пер-Лашез уникальная стела. Это третье по величине в мире изделие из уральского орлеца, больше – только овальная чаша из Эрмитажа и саркофаг на месте захоронения императрицы Марии Александровны, матери Николая II.

Тем не менее книгу Барбюса вскоре изъяли из советских библиотек – в ней оказалось немало упоминаний деятелей, объявленных в 1937 году «врагами народа».

«Совесть Европы» (июнь 1935 года)

Барбюс считался «другом СССР», и его авторитет был непререкаем в основном для коммунистов и других «левых». Сталину же мог пригодиться еще и писатель нейтральный, гуманист с устоявшейся репутацией среди широких кругов, такой как Ромен Роллан. Он был известен не только знаменитыми романами «Жан-Кристоф» и «Кола Брюньон», но и своей антивоенной позицией. Охваченный тревогой за судьбы культуры Европы, писатель призывал интеллектуалов встать «над схваткой», чтобы спасти будущее мира. «Над схваткой» – так называлась статья будущего нобелевского лауреата, опубликованная в начале Первой мировой войны в швейцарской газете «Журналь де Женев». Его называли «совестью Европы», «французским Толстым», словом, равного ему по авторитету просто не было.

Тридцатые черные годы —

Россия упрека ждала:

Что скажет ей «совесть народа»?

А совесть народа спала.

Эти строки поэта Александра Тимофеевского, написанные в другое время и по другому поводу, здесь, мне кажется, вполне уместны.

В начале 20-х годов в европейской прессе развернулась дискуссия Ромена Роллана и Анри Барбюса о цене революции. Таким образом, пусть и в завуалированной форме, обсуждалась ситуация в России, русская революция и ее вожди. Как Роллан полагал, «самое ужасное случается, когда под влиянием необходимости или в пылу боя руководители приносят в жертву политическим интересам величайшие моральные ценности: человечность, свободу и – высшее благо – истину». Он спорил с Барбюсом, не соглашаясь с тем, что революционное насилие лучше любого другого: «Неверно думать, будто цель оправдывает средства. Для истинного прогресса средства еще важнее, чем цель …Вот почему я считаю, что защищать моральные ценности необходимо, и в период революции – еще больше, чем в обыкновенное время».

Казалось бы, позиция несовместимая с тем, чтобы стать самым ярым защитником сталинизма. Возможно, тому способствовала его наивность? Свидетельство тому – отклик Роллана на присланное из Москвы анонимное письмо под заголовком «Писателям мира», опубликованное в газете «Последние новости» (Париж) и в других русских эмигрантских газетах (1927). В нем содержался упрек европейским властителям дум, посетившим СССР и восторгавшимся им. «Нам больно от мысли, – говорилось в нем, – что звон казенных бокалов с казенным шампанским, которым угощали в России иностранных писателей, заглушил лязг цепей, надетых на нашу литературу и весь русский народ!»

Свой ответ Роллан адресовал не анонимным авторам письма, а Константину Бальмонту и Ивану Бунину. Тут он пел в унисон с «Правдой», назвавшей письмо фальшивкой, сфабрикованной писателями-эмигрантами. «Я вас понимаю, – писал он им, – ваш мир разрушен, вы – в печальном изгнании. Но …почему вы ищете себе союзников среди ужасных реакционеров Запада, среди буржуазии и империалистов? …Меня в моей собственной стране тоже мучила цензура… Всякая власть дурно пахнет…»

Анри Барбюс

Его тоже, видите ли, мучила цензура… Смешно опровергать сравнение советской цензуры с французской. Что же касается слов о том, что всякая власть дурно пахнет – за ними стоит банальный посыл о политике как грязном деле, о подлости любого правительства. Однако в истории встречались и вполне приличные правительства, и, главное, если все плохи, тем самым любая власть выводится из системы моральных оценок и, значит, получает индульгенцию за прошлые и будущие грехи. Посыл этот слишком удобен, чтобы быть правдой.

Еще Роллан обратился к Горькому в Сорренто с вопросом: правда ли, что писателей в Советском Союзе угнетают? Нашел кого спрашивать! Горький уже не был тем правдолюбцем, который в революционные годы писал Ленину и его соратникам телеграммы об освобождении арестованных интеллигентов. В 1921 году он уехал за границу, чтобы никогда не возвращаться, но 6 лет спустя начал одобрять происходящее в СССР и засобирался обратно.

«В Советском Союзе писатели куда более счастливы, чем в буржуазных странах», – ответил Роллану Горький и в подтверждение назвал имена самых больших счастливцев. В числе названных – Борис Пильняк и Исаак Бабель. Первому из них оставалось до ареста 10 лет, второму – 12, оба из заключения не вернулись.

Съезд писателей, август 1934 года

«Крупные писатели буржуазии переходят на нашу сторону, – говорил в своем докладе на съезде Карл Радек. – Ромен Роллан, который несколько лет тому назад заявлял, что он чужд большевистской идеологии, теперь не только объявляет русскую мысль авангардом мысли мировой, но признает в пятилетке рождение нового общества. Великий французский поэт Андре Жид, который до этого времени метался между реальным представлением мира и башней из слоновой кости, …перед лицом героической борьбы советского пролетариата за новый строй заявил, к изумлению капиталистического мира, что он за СССР и был бы счастлив, если бы мог за него погибнуть. Старый скептик, разворачивающий раны капитализма своей гениальной насмешкой, Бернард Шоу выступил с горячей проповедью, что в Советском Союзе создается новый мир. …В Америке писатели, завоевавшие себе уже перед войной великое имя, как романист Драйзер, выступили с картинами великих социальных преобразований, происходящих в СССР».

У входа в Дом Союзов играл оркестр, на стенах развешаны портреты Шекспира, Мольера, Толстого, Сервантеса, Гейне. Делегатов приветствовали толпы москвичей. В работе съезда – вместе с шестьюстами советскими писателями – участвовали 43 иностранных, включая Луи Арагона, Жана-Ришара Блока, Оскара Марию Графа, Андре Мальро.

«Этот съезд – грандиозное доказательство того, что писатели, которые обычно склонны воображать себя уникумами, свалившимися с неба любимцами богов, здесь, у вас, овладели пролетарским духом», – говорил Мартин Андерсен-Нексё. А некоторым и не понадобилось им овладевать, ведь, по словам Иоганнеса Бехера, «появилось много рабочих-писателей. Лучшие из них независимо от того, начали ли они свою сознательную жизнь в качестве рабочих или деревенских пастухов, уже способны создавать вещи, которые по форме и содержанию стоят значительно выше среднего уровня всей буржуазной литературы нашей современности».

В прениях выступило два десятка иностранных писателей, и все в один голос славили СССР и ругали Запад. «Я почти уверен, что ни один приказчик во Франции не знает имен Жида, Дюамеля, Жюль Ромена, Мартена дю Гара, – сетовал Жан-Ришар Блок. – У вас в СССР – и это поражает прежде всего – сломан барьер между массовым читателем, даже с низшим образованием, и самой передовой интеллигенцией».

Выступление французского писателя было в русле советской пропаганды, делавшей упор на особые успехи советских людей в области культуры. «Мы достигли в этом отношении огромных успехов, говорю без всякого преувеличения, – восклицал Ворошилов на I съезде колхозников-ударников в феврале 1933 года. – Вряд ли найдется много таких крестьян в Европе и Америке, которые бы вышли на трибуну и без единой запиночки произносили длинные хорошие речи о строительстве новой жизни, нового человеческого общества».

Роллана не было, но ему был послан «братский привет». «Ромен Роллан, великий наш друг! – говорилось в нем. – Товарищ наш в труде и в борьбе! Мы протягиваем вам руку нашу, – ощутите ее тепло, ее силу и передайте на Западе наш привет всем писателям, всем работникам искусства, культуры и просвещения, встающим в общий антифашистский фронт».

«Учеников-ударников топили в колодце»

Роллан приехал в СССР год спустя, «по приглашению Горького», чтобы все «увидеть своими глазами». Сталин хотел заручиться его поддержкой, чтобы успокоить европейское общественное мнение, озабоченное массовыми репрессиями, последовавшими за убийством Кирова 1 декабря 1934 года.

«28 июня 1935 года днем состоялась в служебном кабинете т. Сталина беседа т. Сталина с Роменом Ролланом, – писала “Правда”. – Беседа продолжалась 1 час 40 минут и носила исключительно дружеский характер».

К его визиту в СССР хорошо подготовились. Роллан был объявлен главным писателем Запада и, главное, лучшим другом социализма. Вслед за изданием полного собрания сочинений театры готовили инсценировки его прозы, в Большом театре ставили балет «Кола Брюньон». Но все равно поражает, насколько льстиво он заговорил с вождем с самого начала, желая выведать у него, как связаны с убийством Кирова отправленные в лагеря люди («кировский поток»).

«Вы были правы, энергично подавляя сообщников заговора, жертвой которого явился Киров, – начал Роллан. – Но, покарав заговорщиков, сообщите европейской публике и миру об убийственной вине осужденных». После чего посетовал на то, что отсутствие информации «может вызвать и вызывает ложные или намеренно извращенные толкования некоторых фактов, порождающие тревогу …у многих из честных людей Франции».

В ответ Сталин понес нечто невразумительное: «Сто человек, которых мы расстреляли, не имели с точки зрения юридической непосредственной связи с убийцами Кирова. Но они были присланы из Польши, Германии, Финляндии нашими врагами, все они были вооружены, и им было дано задание совершать террористические акты против руководителей СССР, в том числе и против т. Кирова. Эти сто человек, белогвардейцев, и не думали отрицать на военном суде своих террористических намерений».

Сталин не только выдумал мифических белогвардейцев, но и объяснил, почему их не отдали под нормальный суд. «…Нам казалось, что было бы слишком много чести для этих господ разбирать их преступные дела на открытом суде с участием защитников. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли…»

И откуда взялась цифра 100, ведь счет давно шел на тысячи и десятки тысяч. О высылке бывших участников оппозиции он вообще не упоминает. А ведь помимо них только из Ленинграда было выслано около 12 тысяч «социально чуждых элементов»: бывших дворян, интеллигенции.

А дальше пошли и вовсе фантастические выдумки. «У нас в Кремле, – говорит Сталин Роллану, – есть женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей».

У Роллана, похоже, эти россказни не вызывают никакого удивления, он продолжает: «Недавно был опубликован закон о наказании малолетних преступников старше двенадцати лет, – сообщил Роллан Сталину. – …Получается впечатление, что над этими детьми нависла смертная казнь».

«Впечатление» было не столь уж далеко от истины.

В принятом 7 апреля 1935 года постановлении СНК СССР и ЦИК СССР от «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» было сказано, что «несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста, уличенные в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер наказания». Под применением «всех мер наказания» подразумевалось в том числе и применение смертной казни, до того запрещенной законом в отношении несовершеннолетних.

Тем не менее Роллан ставит свой вопрос с самой что ни на есть верноподданнической интонацией, предварив его следующим пассажем: «На мой взгляд, политика СССР недостаточно заботится о том, чтобы приводить своим иностранным друзьям мотивы некоторых своих действий». Дескать, он-то все понимает, но вот другие могут не понять, зачем нужно убивать детей.

«Этот декрет имеет чисто педагогическое значение», – ответил Сталин и заговорил о врагах, втягивающих «детей и подростков в свои преступные замыслы». Ну а потом стал приводить примеры. «В наших школах были обнаружены отдельные группы в 10–15 мальчиков и девочек, которые ставили своей целью убивать и развращать наиболее хороших учеников и учениц, ударников и ударниц. Учеников-ударников топили в колодце, наносили им раны, всячески их терроризировали».

Вполне вероятно, Сталин сам верил в то, что говорил. У него, похоже, было расщепленное восприятие реальности, в котором мирно уживались вещи, ей противоположные.

Роллан проглотил все это как миленький, но советские читатели, скорее всего, нашли бы эти объяснения весьма нелепыми. По этой причине, возможно, текст стенограммы беседы со Сталиным, отправленный им членам политбюро для ознакомления, тогда не был опубликован.

Товарищ жена

Почему Роллан так вел себя? Верил в социалистическое будущее? «Миллионы жителей Запада ждут, – писал он, – чтобы СССР показал им пути выхода из текущего экономического и морального кризиса». Или оттого, что был приверженцем культа героев, причисляя к ним Сталина? Но достаточно ли всего этого для объяснения загадочного поведения Роллана? Возможно, разгадку следует искать в одной из записей в стенограмме – «присутствовала тов. жена Ромена Роллана».

Роллана сопровождала молодая жена (младше его на 30 лет) Мария Кудашева-Роллан (1895–1985). В 20-х годах она работала в Москве переводчицей, в том числе в ВОКСе – Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей, стало быть, была допущена к «работе с иностранцами». Со временем стала «выездной», что для вдовы погибшего на Гражданской войне князя-белогвардейца было не вполне обычно.

Вступив в переписку с Ролланом в 1923 году (под впечатлением от прочитанного ею «Жан-Кристофа»), Мария Павловна писала ему откровенные письма, рассказывала обо всем, в том числе и о своих романах. В 1925 году выезжала в командировку в Париж, где и произошла их первая встреча. На ней она предложила (возможно, не по своей инициативе) организовать в СССР выпуск его полного собрания сочинений. В 1931 году приехала к Роллану в Швейцарию – уже в качестве представителя издательства, да так с ним и осталась.

Мария Кудашева и Ромен Роллан

После женитьбы на Марии Роллан стал не просто коммунистом, но яростным сталинистом. Все это внушало современникам небезосновательные подозрения, что она была агентом советской разведки, которая и ввела ее в жизнь Роллана.

Вернемся к стенограмме.

Ромен Роллан. После дачи Горького я бы воспользовался Вашим предложением побыть тоже на Вашей даче.

Сталин (улыбаясь). У меня нет никакой дачи. У нас, у советских лидеров, собственных дач нет вообще.

Это верно, собственных – у вождя не было, зато государственных – в избытке. После революции многие дворянские и купеческие усадьбы оказались брошены стремительно уехавшими из страны хозяевами. В подмосковном дворце вдовы Саввы Морозова Зинаиды в Горках обосновался Ленин, там он и умер. Сталину достался особняк на территории бывшего имения Левона Зубалова, где он жил до того, как в 1934 году специально для него в подмосковном селе Волынское была выстроена Ближняя дача. Так она называлась, в отличие от его же дачи Дальней, построенной в конце 30-х годов в бывшем имении графов Орловых Семеновское. К тому же Сталин ежегодно на несколько месяцев выезжал «на юг», в Крым и на Кавказ, где у него тоже были дачи.

Ромен Роллан в гостях у Сталина

Роллан с женой жили в Москве целый месяц – то в доме Горького, то на его даче в Горках. Вот почему во время беседы с вождем он намекнул ему на возможность посещения его дачи. Возможно, не без задней мысли. Пребывание на даче Горького открыло ему, что «двор высших сановников (пусть даже заслуживших эти милости) ведет жизнь привилегированного класса, тогда как народу приходится все еще в тяжелой борьбе добывать себе хлеб и воздух (я хочу сказать – жилье), – и все это происходит ради утверждения победы революции, первой целью которой было установление равенства трудящихся, создание единого класса. …Даже такой добрый и великодушный человек, как Горький, проедает в застольях количество еды, которого хватило бы на многие семьи …» Это запись из дневника, который Роллан завещал не предавать гласности в течение пятидесяти лет.

Сталин и Ворошилов в гостях у Горького

Вот еще одна дневниковая запись – об «интересной беседе» его жены с Горьким: «Утром я получил письмо от какого-то несчастного парня, сына купца. Из-за его происхождения перед ним оказались закрыты двери всех университетов и заводов. …Маша очень возмущена такой жестокостью. Горький в затруднении и смущении. Он пытается показать опасность, сопряженную с принятием в общие ряды людей сомнительного социального происхождения. Он спрашивает: если бы надо было делать выбор, чем лучше было бы пожертвовать? Меньшинством или большинством?»

Горький провожает Ромена Роллана. 1935 год

В ответ Кудашева доводит философские рассуждения пролетарского писателя до логического конца: «Предположим, меньшинством! Но тогда какое право мы имеем возмущаться Гитлером, который хочет искоренить среди германского населения еврейское меньшинство?»

Понятно, за этим рассуждением стоит неприятие советской власти, которое она на людях тщательно скрывала. Много лет спустя Кудашева призналась писателю Аркадию Ваксбергу, навестившему ее в Париже: «Еще и до того, как я уехала к Роллану из Советского Союза, я знала, что от Гепеу мне не избавиться».

В какой-то момент Горький перестал отвечать на письма Роллана – они перехватывались и оседали в архиве Сталина. «Я объяснил Ромену Роллану, почему его письма не доставлялись адресату, – пишет советский разведчик-невозвращенец Вальтер Кривицкий. – Но он продолжал молчать. …Поддержку, которую этот знаменитый писатель оказал тоталитаризму, замалчивая ужасы сталинской диктатуры, трудно переоценить».

Между струй

Помните, я рассказывал об обращении «К писателям мира», на которое отреагировал Ромен Роллан своим письмом к русским писателям-эмигрантам? Так вот, в связи с этим обращением в 1930 году был арестован Илья Вольфсон (1882–1950), директор и основной пайщик ленинградского кооперативного издательства «Время», где публиковалось полное собрание сочинений Роллана. То самое, которое ему предлагала в своих письмах Мария Кудашева. Вольфсона приговорили к заключению в лагерь сроком на 3 года за то, что он якобы был одним из организаторов подготовки того обращения. По тому же обвинению (в той же мере надуманному) без суда осудили и других участников так называемого «Академического дела», сфабрикованного ОГПУ против группы ученых Академии наук, находившейся тогда в Ленинграде.

Издательство «Время» создало себе новую, уникальную для советского книжного рынка нишу – издание полных авторизованных собраний сочинений современных западных писателей-классиков, «друзей Советского Союза». Первым среди них был Стефан Цвейг, он-то и порекомендовал это издательство Ромену Роллану.

В принципе любое советское издательство могло выпустить любое произведение зарубежного автора без его согласия и без выплаты гонорара. Так оно в большинстве случаев и происходило. По действующему в СССР закону авторское право признавалось лишь при наличии специального соглашения с соответствующим государством, а таких соглашений ни с кем заключено не было. Но «Время» хотело действовать цивилизованно.

Расскажу немного о том, как велись переговоры Роллана с издательством. Узнал об этом я совершенно случайно. Когда о чем-нибудь пишешь, трудно удержаться от того, чтобы поделиться с окружающими предметом твоего интереса. Так в одном из постов в соцсети я чуть его приоткрыл, упомянув Роллана по какому-то поводу, показавшемуся мне уместным. И представьте, в ответ получил сообщение от давнего приятеля. «У меня, – сообщил он, – сохранились письма Роллана и Кудашевой, адресованные дедушке». В январе 1929 года Ромен Роллан назначил своим поверенным в России его деда, юрисконсульта Жургаза и «Огонька» Аркадия Григорьевича Пертцика, и тот в течение всего года вел от его имени переговоры с издательством «Время».

Ознакомившись с его перепиской с Ролланом, я узнал, как шла работа над авторским договором, предоставлявшим издательству «монопольное право издания на русском языке полного собрания его сочинений». Судя по ней, речь шла главным образом не о финансовых вопросах, гонорар Роллан сразу решил потратить на благотворительность. Тем не менее, поскольку пункт о вознаграждении в авторском договоре обязателен, был определен авторский гонорар Роллана в размере сорока рублей за лист «как ранее вышедших, так и новых произведений писателя, каковой выплачивается Издательством автору в советской валюте путем взноса на текущий счет его в Государственном Банке».

Роллан был против включения пункта о переводе на счет в Госбанк. Мотивировал он свое несогласие следующим. «Позже такой текст будет использован для представления меня как лица, получившего какое-то денежное вознаграждение от СССР; и если я защищаю СССР (как я это делаю), я желаю, чтобы это было на виду у всех, в качестве независимого человека, который никому ничего не должен. С другой стороны, слишком много иностранных писателей уже попользовались от СССР, и я не хочу, в настоящих обстоятельствах, извлечь из него какую-нибудь выгоду». Такая вот щепетильность выглядит немного странно для человека, поддерживавшего СССР буквально во всем. Тем не менее сумму причитающегося ему гонорара он решил пожертвовать на какое-либо общественное дело, мотивируя это решение своим «желанием публично засвидетельствовать свое сочувствие к Советскому Союзу». В конце концов было решено направить деньги Московскому университету.

Еще Роллан хотел, чтобы все его тексты публиковались без купюр. Это условие его поверенному было обеспечить труднее всего. Тут далеко не все зависело от издательства, существовал Главлит с его строгой цензурой. Роллан же не допускал «никакой цензуры для произведений ума». Правда, тут был еще один аспект, сугубо правовой – Роллан, как человек образованный, знал о существовании моральных прав автора, в том числе праве на неприкосновенность произведения, и с помощью своего московского представителя Аркадия Пертцика его отстаивал. Писал ему, что «текст договора не дает автору никакой гарантии в том, что его сочинения будут опубликованы в цельности». Ему было известно, что некие «молодые коммунисты» предполагали издать «Жан-Кристофа» в одном томе, чтобы «роман был доступен народу», и таким образом роман искалечить. «Я очень уважаю народ и искусство. Мнение о том, что народ не может понять произведение искусства без сведения его к уровню плохого фильма или бульварного романа, является для народа унизительным, а для искусства это было бы деградацией. …Я не рассчитывал извлечь для себя денежную прибыль от издания моих произведений в России. Могу же я потребовать, чтобы они не принесли мне по крайней мере неприятностей?»

В январе 1930 года Вольфсон с Пертциком согласовали изменения в первом варианте договора. Надо было также обезопасить Роллана от претензий зарубежных издательств. После выхода первых томов издания «Времени» шведская издательская фирма, как и опасался Роллан, предъявила ему претензии за публикацию русского перевода «Жан-Кристофа», права на который были ей в свое время проданы (хотя перевода она не выпустила). Но это случилось уже после того, как договор Роллана с издательством был заключен, и Пертцик выполнил свои обязательства и, получив обусловленный гонорар, исчез из поля зрения издательства, как и надзирающих за литературой органов. И правильно сделал.

В самом издательстве дела пошли наперекосяк. Сразу после выпуска первых пяти томов собрания сочинений, высоко оцененных Ролланом и критикой, в апреле 1930 года был арестован Илья Вольфсон. Пертцик не мог не почувствовать для себя прямую угрозу и немедленно выехал из Москвы куда подальше. Последующие годы высококвалифицированный юрист работал скромным бухгалтером на Соликамском калийном комбинате и вернулся в Москву лишь в конце 30-х годов. После чего контактов с заграницей не имел, до пенсии работал скромным юрисконсультом одного из министерств.

Остается ответить на вопрос, что двигало Ролланом, когда он давал согласие на выпуск в Советской России собрания сочинений. Судя по переписке, он не очень-то к тому стремился. Больше того, был раздражен тем, что его книги выходили в СССР без разрешения и с купюрами. Какой же у Роллана был интерес?

Ответ на этот вопрос вновь связан все с тем же обращением «К писателям мира». Напомню, в ответ на него Роллан опубликовал «Ответ Бальмонту и Бунину». Этот ответ попался на глаза Марии Кудашевой – случайно, как она потом призналась – и стал стимулом возобновления с ее стороны переписки с Ролланом. Насколько случайно – трудно сказать, возможно, ей его подсунули «органы». В завязавшейся переписке и зашла речь об издании у нас его собрания сочинений и одновременно – о ее приезде к нему в Швейцарию. Роллан не без оснований решил, что эти вопросы как-то взаимосвязаны, и попросил издательство помочь ему в этом деле. Вероятно, он понимал, что его платой за это будет согласие на издание, благодаря которому весь мир еще раз убедится в том, что он «друг СССР».

…Передо мной конверт с маркой – 4 июля 1929 года письмо отправлено из Житомира в редакцию журнала «Огонек» и адресовано Марией Кудашевой «милому Аркадию Григорьевичу». С тем, чтобы он переслал вложенный в конверт проект письма с просьбой помочь в выезде Кудашевой к Роллану в Швейцарию в ВОКС от имени издательства «Время». Она «умоляет переписать его на бланке и безотлагательно переправить его туда, с тем, чтобы Вольфсон отправил в ВОКС Федору Николаевичу Петрову». Ссылается на «успешные усилия Роллана обеспечить ее въезд в Швейцарию, решить формальности», и сообщает, что он уже пишет предисловие к собранию сочинений. «…Объясните им, что я очень спешу, т. е. не я, а Роллан. Письмо, которое он написал им, пусть обязательно приложат к письму в ВОКС, чтобы письмо от “Время” имело больше веса».

В обращении в ВОКС делался упор на то, что «Ромен Роллан выразил желание оставить всю сумму причитающегося ему гонорара в Советской России и пожертвовать его на какое-либо общественное дело, что в связи с этим «хотел бы дать ряд указаний по изданию путем личных переговоров, для которых он просит приехать к нему М. П. Кудашеву, которую он лично знает».

8 июля 1929 года Пертцик переслал все это Вольфсону, и тот тут же послал его в ВОКС от имени издательства. Это дало формальный мотив руководителю Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС), упоминавшемуся в письме Кудашевой, Петрову, решить вопрос о ее выезде к Роллану. Она получила разрешение на поездку и выехала к Роллану в Швейцарию, после чего переселилась к нему, уже во Францию.

Есть смысл сказать немного об адресате письма – Федоре Петрове (1876–1973), председателе Всесоюзного общества культурной связи с заграницей в 1929–1933 годы. Я хорошо помню это имя. Этот «советский государственный, партийный и научный деятель» (так о нем пишут в энциклопедиях) в 60–70-е годы был широко известен как «старый большевик» и автор гладких, вылизанных воспоминаний о Ленине. После XX съезда КПСС Н. С. Хрущев стал усиленно искать поддержки у старых большевиков и в 1961 году присвоил Петрову звание Героя Социалистического Труда. Чтобы не отставать от предшественника, Л. И. Брежнев десять лет спустя дал ему звание дважды Героя.

К тому моменту он был уже очень стар и мог выполнять разве что роль свадебного генерала. Рядом с ним оказался – в качестве литературного секретаря – некий Захар Двойрис. В 1964 году он выпустил брошюру «Пламенное сердце. О коммунисте Ф. Н. Петрове» с предисловием Фотиевой. Лидия Фотиева (1881–1975) – личный секретарь Ленина, известная тем, что совершила по отношению к нему предательство и потому, в отличие от других близких вождя, была оставлена в живых. Вопреки ленинскому запрету, она при его жизни передала Сталину содержание секретного «Письма к съезду», где давались нелицеприятные характеристики руководителям партии.

Захара Двойриса разоблачил как мошенника журналист Аркадий Ваксберг в своем очерке в «Литературной газете». Помню, там рассказывалось, как тот, взяв фотографию Петрова рядом с Михаилом Сусловым, сфальсифицировал ее, подменив своего патрона собственной персоной. И уже тогда, ссылаясь на свою близость к советскому «серому кардиналу», стал брать у разных людей деньги в долг и не отдавать. В конце концов Двойриса отдали под суд, но не посадили – признали невменяемым и отправили на принудительное лечение.

До Петрова ВОКС возглавляла Ольга Каменева, жена Льва Каменева и сестра Троцкого, смещенная, когда брата выслали из СССР (1929). После Петрова – Александр Аросев, занимавший пост председателя с 1934 года вплоть до своей гибели в 1937 году. После ареста Аросева его участь разделило большинство ключевых сотрудников ВОКСа, способствовавших созданию за рубежом позитивного образа СССР. Те же, кого набрали в рамках «ликвидации последствий аросевщины», ничего делать не умели и даже языков иностранных не знали. Разгрому подвергся не один только ВОКС, около половины ведущих работников наркомата иностранных дел тоже стали жертвами террора. Так что пострадали не только приехавшие в Советскую Россию иностранцы, но и многие из тех, кто агитировал их приехать.

Одним из тех, на кого сменили арестованных дипломатов, стал новый полпред в Германии Алексей Шкварцев. Секретарь парткома в Текстильном институте, немного знавший немецкий язык, пришел в Наркоминдел по путевке райкома партии. «Советско-германский договор о ненападении кладет прочную основу для дружественного и плодотворного сотрудничества двух великих европейских государств, – сказал он в своей речи 3 сентября 1939 года, в день приезда в Берлин, в рейхсканцелярии, где его встречали Гитлер, Геринг и Риббентроп, – и служит делу всеобщего мира». К тому моменту в Европе третий день шла мировая война.

Аросев ничем не походил на Петрова. Он любил цитировать Есенина: «В своей земле я словно иностранец», а в адрес Сталина нередко восклицал: «Ох, азиат, азиат!»

Этот эпитет нередко употребляли применительно к вождю иностранцы. «И теперь, пока советские чиновники прикладывают решительные усилия, чтобы вестернизировать страну, – писал Эмиль Людвиг в упоминавшемся уже очерке о Сталине, – Сталин, настоящий азиат, является гарантией, что СССР никогда не станет слишком прозападным государством».

Всесоюзное общество культурной связи с заграницей опекало тех знатных иностранцев, которые приезжали по особому приглашению. Для каждого из них создавался индивидуальный график. Гостей водили по «образцовым» предприятиям, и те не должны были догадаться, что им показывают «потемкинские деревни», по театрам – в Большой, а ценителей авангардного искусства – и к Мейерхольду.

В 1928 году Москвой был очарован Альфред Барр (1902–1981) – американский искусствовед и будущий первый директор Музея современного искусства в Нью-Йорке, о чем признавался в своем дневнике, опубликованном в 1978 году. Он был одним из тех, кто, по выражению Сержа Гибо, «украл» идею современного искусства для Америки, в которую авангард к тому времени еще не пришел.

Между прочим, в Германии советский опыт взяли на вооружение. Внешнеполитический отдел нацистской партии, первым руководителем которого был Альфред Розенберг, тоже организовывал прием знаменитых иностранцев, показ им молодежных лагерей и домов рабочих, художественных выставок. Отдельным пунктом программы были грандиозные нюрнбергские съезды и шествия.

Из секретного дневника Роллана

В январе 1936 года, уже после отъезда Роллана, в честь его семидесятилетия состоялся торжественный вечер в Большом зале Московской консерватории. Программа вечера включала выступления артистов, поздравления от советских писателей и рабочих, показ документального фильма о визите Роллана в СССР, кульминацией которого стала встреча со Сталиным. На стенах консерватории помимо изображения Ромена Роллана висели огромные портреты Сталина, Молотова и Кагановича. Роллан познакомился с ними со всеми, когда они, да еще Ворошилов, приехали в дом Горького, где он остановился во время визита. Роллан описывает в дневнике застолье с их участием, обильную выпивку, многословные тосты, вульгарные шутки. Ему не понравились разговоры, свидетельствующие об их полном равнодушии к шедеврам мирового искусства из советских хранилищ, проданным за границу. В дневнике есть и о том, как его неприятно поразило демонстративное преклонение перед Сталиным на параде физкультурников на Красной площади – колоссальные портреты Сталина, плывущие над головами, самолеты, рисующие в небе его инициалы. Это был, по выражению Роллана, «триумф римского императора».

В августе 1936 года – новая дневниковая запись: «Мрачный процесс троцкистов в Москве внес смуту в умы даже лучших друзей СССР. Казнь Зиновьева, Каменева, Смирнова и других (25 августа) через несколько часов после вынесения смертного приговора повергла меня в смятение. Можно и не испытывать уважение к главным вожакам заговора, можно желать поверить в обвинения, выдвинутые против них… – все равно чувствуешь тревогу, подобную той, какую испытывали лучшие члены Конвента 94 года на другой день после казни Дантона».

Роллан посвятил Дантону одну из драм «Театра революции» – книги, перевод которой был опубликован Горьким в 1922 году. В 30-е годы в предисловии к их переизданию Анатолий Луначарский не рекомендовал драмы Роллана к постановке, дабы не бросить тень на «красный террор», мол, «лес рубят – щепки летят».

Роллан имеет в виду первый из Московских процессов – процесс «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» – показательный суд над Григорием Зиновьевым, Львом Каменевым (основные обвиняемые) и группой других бывших руководителей партии. Их обвиняли в том, что они убили Кирова и собирались убить Сталина.

В опубликованном многие годы спустя дневнике Беатрис Вебб тоже есть сделанные в августе 1936 года записи о том процессе, вероятных пытках обвиняемых и о том, что «СССР все еще пребывает в средневековье, судя по жестокости преследования еретиков».

В большей степени Роллана беспокоила судьба его большого почитателя Александра Аросева, чекиста и дипломата. Как председатель ВОКС, он сопровождал Роллана с женой в течение всей поездки, встретил их в Варшаве, а по прибытии в Москву уговорил супругов остановиться у него, в квартире в знаменитом Доме на набережной, но те из-за клопов сбежали в гостиницу. Запись беседы Роллана со Сталиным заканчивается словами: «Переводил разговор т. А. Аросев».

Потомственный революционер по материнской линии, Аросев был внуком члена партии «Народная воля» Августа Гольдшмидта. Роллан в 1937 году интересовался его судьбой, писал запросы, правда, ответов не удостоился. Александр Аросев был арестован в июле того года; во время следствия, дабы избежать пыток, подписал все признания, на суде от них отказался, но это ему не помогло.

В 1938 году Роллан, просматривая свой московский дневник, приходит к выводу, что он не понимал тогда многого, но теперь прозрел. И представьте, в своих «Дополнительных комментариях к отчету о путешествии в СССР» пишет, что Аросев и другие были заговорщиками и агентами иностранных разведок. Как так?

«Роллан был дурак», – сказала Кудашева писателю Борису Носику, навестившему ее незадолго до смерти.

Глупость умных людей

И ведь он был не одинок в своей оценке происходящего. «В России шла подпольная борьба оппозиционных чиновников и государственных служащих против Сталина, – пишет Уэллс в книге “Краткая всемирная история”. – …Сопротивление, несомненно, существовало, так же как саботаж и предательство».

Что же, получается, и Уэллс – тоже? Выходит, писатель – уточню, настоящий писатель – может быть …дураком? Для меня, воспитанного на евтушенковской формуле («поэт в России больше, чем поэт»), это непредставимо. И тем не менее получается, что, может, он и больше, но не обязательно умнее.

А в чем же тогда больше? Вероятно, в том, что писатель формулирует какие-то важные вещи, которые затем подхватывает общественное мнение. Россия, как принято считать, логоцентричное государство, страна слов, здесь писателей уважают, их слово особо ценится. Писатель предлагает народу готовые формулы но, между прочим, за них не отвечает. Отвечают другие.

Так что, может, Сталину и не составляло особого труда дурить западных интеллектуалов? Да не абы кого, а лучших из лучших – Роллана, Шоу, Уэллса. Но как же те не понимали, что у нас к чему? Этот вопрос мучил меня примерно класса с девятого или десятого, когда из жэзээловского «Брехта» Льва Копелева я с ужасом узнал о существовании просталинской книги Лиона Фейхтвангера «Москва, 1937».

В юности Фейхтвангер был моим любимым писателем. Из его «Иудейской войны» я постиг все то, что в ту пору мне было известно об истории евреев. И не только. Все мои тогдашние представления о свободе и тирании – в разные эпохи – тоже взялись оттуда, и потому я никак не мог взять в толк, как Фейхтвангер мог стать апологетом тоталитаризма.

Впрочем, «Москву, 1937» я еще не читал, в 50–60-е годы Фейхтвангер у нас издавался и переиздавался, исключением была лишь эта книга. Ее выпустили лишь однажды, в том самом 1937 году, весь тираж (200 000!) был раскуплен за неделю, и почти сразу изъят из библиотек (о причинах скажу позже). Переиздали книгу лишь на рубеже 90-х, но тогда она опять прошла мимо, слишком много другого, не читанного вовремя, хлынуло на меня. И вот, наконец, в пандемию дошла до нее очередь.

Прочитав, однако, ею не ограничился и решил ознакомиться с другими творениями западных визитеров, посетивших тогда же нашу бывшую родину. А заодно и с обнародованными стенограммами их встреч с вождем – тех, кого допустили к телу. Так, собственно, и возник замысел этой книги.

Глава вторая

Прозрение «лучшего друга»

Социализм был вариантом модернистского поведения, которое хорошо сочеталось с красным галстуком и бородой Бернарда Шоу.

Стивен Спендер

Ромен Роллан, будучи в Москве, сумел сделать доброе дело – вызволил из СССР опального писателя. Виктор Серж, революционер и сын революционера, внук знаменитого народовольца Николая Кибальчича, участника покушения на Александра II, родился и вырос в эмиграции. В Европе примкнул к анархистам. В 1919 году приехал в Петроград. В советской России анархистов сажали, но он стал большевиком и важным лицом в Коминтерне. Ненадолго. Примкнул к левой оппозиции, за этим последовали арест и ссылка в Оренбург. Оттуда – и вообще из страны – он пытался выбраться с помощью иностранных писателей – «друзей СССР».

«Я нашел Барбюса, с которым до того переписывался, в гостинице “Метрополь”, под охраной секретаря-переводчика (ГПУ), ему помогала очень хорошенькая куколка-секретарша, – пишет Серж в книге “От революции к тоталитаризму. Мемуары революционера”. – …Я пришел из перенаселенных комнат предместий, где каждую ночь исчезали товарищи, где глаза жен были красны и омрачены тоской, и я не был расположен к снисходительности по отношению к великим заграничным умам, официально гастролирующим у нас».

Виктор Серж

Анри Барбюс не смог помочь Сержу. Или не захотел. «В первые же минуты я увидел его без прикрас, стремящимся ни во что не вмешаться вопреки себе, – рассказывал Серж о той встрече, состоявшейся в ноябре 1927 года. – …Когда я заговорил с ним о репрессиях, он притворился, что у него мигрень, что он не слышит. …Я, стиснув зубы, констатировал, что передо мной само лицемерие…»

Ходатаем за Виктора Сержа стал Ромен Роллан. «Вы не представляете себе, какой вред нанесло за этот год дело Сержа всем интеллигентам Запада», – писал он Горькому 17 ноября 1934 года. Если против него есть серьезные обвинения, убеждал он, надо их обнародовать. А если обвинения не серьезны, «…разрешите ему зарабатывать на жизнь в Оренбурге, занимаясь писательским ремеслом, – (разумеется, контролируя его с политической точки зрения)». Эти последние слова – о контроле – довольно необычно звучат со стороны европейского либерала, да уж с кем поведешься…

Во время встречи со Сталиным он попросил его выпустить Сержа из страны, «чтобы противники СССР перестали пользоваться “делом Сержа” в интересах своей пропаганды». Сталин сначала притворился, что не знает, о ком речь. Потом сделал вид, что вспомнил, и то потому лишь, что «по поводу его троцкисты поднимали вопрос на конгрессе защиты культуры в Париже». «Это не просто троцкист, а обманщик, – ответил ему Сталин. – Это нечестный человек, он строил подкопы под Советскую власть. …Он нам не нужен и мы его можем отпустить в Европу в любой момент». Тем не менее понадобился еще год, прежде чем в апреле 1936 года Серж был «выдворен» из СССР. Ему повезло, год спустя не сработало бы и вмешательство Роллана.

«Когда среди ночи в коммунальной квартире раздавался звонок, жильцы говорили: “Это пришли за коммунистом”, как сказали бы раньше: “Пришли за фабрикантом или за бывшим царским офицером”». Это цитата из одного из романов Сержа, написанных позже. А может, и не позже, а раньше. Когда он с женой и двумя детьми выезжал из СССР, на границе в последнюю минуту НКВД похитил у него все рукописи. Кстати, еще в 1934 году он трижды (!) отправлял Роллану одну из них. Ни один из трех экземпляров не пришел по адресу, их «теряли» на почте.

Думаю, Сталин прекрасно знал, кто такой Виктор Серж, потому что с ним связан инцидент, случившийся в июне 1935 года в Париже. Как вспоминал художник-карикатурист Борис Ефимов, «по возвращении в Москву Щербаков (крупный партийный деятель и оргсекретарь Союза писателей. – Л. С.), приглашенный к Сталину вместе с Кольцовым, сделал подробный доклад обо всех перипетиях конгресса». Вождю не могли не доложить об одной из этих «перипетий» – инциденте, связанным с именем Сержа. Но прежде чем о нем рассказывать, надо объяснить, что это вообще было за мероприятие.

Фашизм без берегов

Чтобы переманить интеллектуалов на сторону СССР, советская пропаганда незаметно сместила центр тяжести с продвижения коммунистических идей на борьбу за мир и антифашизм. Идея революции постепенно теряла поддержку. Другое дело – борьба с фашизмом. Мысль вождю подал Илья Эренбург. «Положение на Западе сейчас чрезвычайно благоприятно: большинство наиболее крупных, талантливых, да и наиболее известных писателей искренно пойдет за нами против фашизма», – писал он Сталину 13 сентября 1934 года. Сталин наложил резолюцию: «Он прав…» Так оно и вышло – при помощи «антифашистского движения» Сталин получил такую поддержку Советского Союза за границей, о какой прежде не мог и мечтать.

Слово «нацизм» тогда произносилось редко, а полное название гитлеровского движения – «национал-социализм» – почти никогда, из-за его составной части – социализма. Фашизм – это не только нацизм, и не только итальянское его воплощение, это, с большевистской точки зрения, куда шире, вообще все плохое, включая даже породивших большевиков социал-демократов. Еще за десять лет до того, на Пленуме ЦК партии 15 января 1924 года Сталин заявил о «передвижке мелкобуржуазных социал-демократических сил в сторону контрреволюции, в лагерь фашизма. Вывод: не коалиция с социал-демократией, а смертельный бой с ней, как с опорой нынешней фашизированной власти». В том же году в статье «К международному положению» он договорился до того, что «социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма…».

С одобрения вождя Кольцов сыграл ключевую роль в подготовке конгресса. В «Рабочее бюро» по его подготовке, докладывал он в Москву, в Союз писателей, из Парижа, – «посажены свои люди, французы и немцы, с тем, чтобы прибрать к рукам практическую работу». И чтобы не афишировать свою роль, конспирировался, указывая, что вызывать его теперь по телефону можно лишь в указанные им часы, шифруя имена «Горький – Анатолий, Барбюс – Андрей, Эренбург – Валентина…»

Париж, июнь 1935 года. Конгресс писателей в защиту культуры, продолжавшийся пять дней, проходил в переполненном огромном зале дворца «Мютюалитэ». Сам дворец был открыт в 1931 году в присутствии президента Франции Поля Думера. С тех пор помимо концертной сцены (в нем пела Эдит Пиаф) он стал главной ареной радикальных политических движений – левых и правых. В его стенах собирались противники войны в Алжире, выступал Мартин Лютер Кинг.

Громкоговорители передавали речи наружу, люди на улице стояли и слушали. Конгресс проходил под председательством Андре Жида и Андре Мальро. Туда, как много лет спустя вспоминал Илья Эренбург, «удалось собрать наиболее читаемых и почитаемых: Генриха Манна, Андре Жида, А. Толстого, Барбюса, Хаксли, Брехта, Мальро, Бабеля, Арагона, Андерсена-Нексё, Пастернака, Толлера, Анну Зегерс».

Бабель и Пастернак упомянуты в этом списке так, будто они участвовали в конгрессе, как все остальные участники, с самого начала. Между тем, в отличие от других, куда менее известных членов советской делегации, они приехали далеко не сразу.

На третий день конгресса, по свидетельству Нины Берберовой («Железная женщина»), «Жид и Мальро отправились в советское посольство на улицу Гренель просить, чтобы прислали на конгресс “более значительных и ценных” авторов. …Наконец Сталин самолично разрешил Бабелю и Пастернаку выехать. Оба поспели только к последнему дню. Пастернак приехал без вещей. Мальро дал ему свой костюм». В нем Пастернак произносил свою знаменитую речь, где было о том, что поэзия «останется всегда той, превыше всяких Альп прославленной высотой, которая валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы ее увидеть и подобрать с земли». Правда, в конце своего сумбурного выступления он сказал невообразимые для советского писателя слова: «Не организуйтесь! Организация – это смерть искусства. Важна только личная независимость…» Так, во всяком случае, он сам рассказывал в 1945 году Исайе Берлину. Но, похоже, этих слов никто не услышал.

Стало быть, Андре Мальро дал один из своих костюмов Пастернаку. А где взяли «приличный костюм» остальные представители «эпохи Москвошвея», прибывшие из СССР? Как писал Мандельштам:

Пора вам знать, я тоже современник,

Я человек эпохи Москвошвея, —

Смотрите, как на мне топорщится пиджак,

Как я ступать и говорить умею!

Попробуйте меня от века оторвать, —

Ручаюсь вам – себе свернете шею!

Обо всем заблаговременно обеспокоился Михаил Кольцов, направив в Союз писателей целую инструкцию по подготовке советской делегации на конгресс. «Для экономии валюты, – говорилось в ней, – сшить всем едущим в Москве по 1 летнему пальто, серому костюму за счет Союза. …Не шить всем из одной материи!» Кольцов хотел обдурить западных коллег, чтобы они поверили: советские делегаты так же свободны, как и они, так же хорошо одеты, они едут в Париж на свои собственные деньги и каждый выбирает себе маршрут сам. «Разбиться на две-три группы, с маршрутами: а) морем из Ленинграда или Гельсингфорса на Дюнкирхен или Амстердам, б) через Польшу – Германию (кратчайший путь), в) через Вену – Базель. Прибытие групп в Париж – не в один день».

Закрывая Парижский конгресс, Михаил Кольцов с трибуны перечислил «фашистские проявления», среди которых, наряду с «гитлеровской тиранией» и «неутолимой хищностью японских милитаристов» упомянул «троцкистский терроризм». А потом еще немного добавил о «троцкистских франко», которым «преграждают путь органы советской безопасности, их карает военный суд при поддержке всего народа…».

С «троцкистом» Виктором Сержем был связан случившийся в Париже инцидент, неприятный для советской делегации. Вот что рассказывает о нем в своей «Устной книге» один из участников Парижского конгресса Николай Тихонов – советский поэт, которому принадлежат известные строки: «Гвозди бы делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей». Его «попросило начальство …выступить против троцкиста по имени Виктор Серж, арестованного в Ленинграде», о котором он и понятия не имел. «А почему я?» «А потому, – сказали ему, – что вы из Ленинграда». Речь Тихонова (по бумажке, написанной Кольцовым) никого из присутствующих, однако, не удовлетворила. Его поддержал Илья Эренбург – не подействовало. Пришлось подключить тяжелую артиллерию. Поднялся Андре Жид и, если верить Тихонову, сказал: «Мы запрещаем вам задевать Советский Союз, который мы любим». Потом взяла слово Анна Зегерс и рассказала присутствующим, что в это самое время в Германии рубят головы ее друзьям, «вы это представляете себе?» После чего тема была закрыта.

Визит по первому классу

Иностранным писателям в СССР оказывалось особое уважение, некоторые из них даже оказывались на трибуне Мавзолея во время парада и праздничных демонстраций. Эти усилия вознаграждались сторицей.

«Я видел будущее, и оно действует», – говорил побывавший в Советской России знаменитый публицист Линкольн Стеффенс, встречу с которым описали Ильф и Петров в «Одноэтажной Америке». «Я лично зачитывался рассказами о Советском Союзе, – признавался в книге “Как я был красным” Говард Фаст. – То было начало 30-х – годы нашей ужасной Депрессии с ее голодом и безработицей и в то же время годы, когда миллионы людей необыкновенно увлекались социалистическим экспериментом, видя в Советском Союзе маяк, освещающий путь всему миру». В свою очередь, на Говарда Фаста сильное впечатление произвела «Заря над Самаркандом» (о советской Средней Азии), написанная Джошуа Куницем, американским коммунистом-интеллектуалом, который по инструкциям из Москвы разъяснял Московские процессы соотечественникам.

Теодор Драйзер

Луи Арагон приезжал в Москву в 1934 году для участия в Первом съезде советских писателей. Вместе с женой – ею была Эльза Триоле, младшая сестра Лили Брик. Именно она, как считается, «превратила сюрреалиста в коммуниста». После съезда обратно, домой, они не спешили – провели сначала почти месяц в подмосковном правительственном санатории «Барвиха», потом в Гаграх – на берегу Черного моря, потом еще в одном санатории – в Ессентуках.

Теодор Драйзер был приглашен на недельное празднование десятой годовщины Октябрьской революции. Но он попросил профинансировать его более длительную поездку по стране – и сразу получил на это согласие. Пышный прием и путешествие по стране (всего 77 дней) за чужой счет гостю понравились. В изданной в 1928 году книге «Драйзер смотрит на Россию» он писал: «Это замечательно – видеть новые заводы, новые школы, больницы, клубы и научные учреждения, которые уже сейчас усеивают всю страну».

Много позже был издан дневник Драйзера с рассказами о его встречах с такими заметными фигурами, как Николай Бухарин, Сергей Эйзенштейн, Владимир Маяковский, Константин Станиславский, Карл Радек.

«В 5 часов вечера я пообедал с Маяковским… Это молодой гигант, похожий на американского призового боксера. …Мы начали поедать множество блюд; черная икра в огромной миске, несколько видов рыбы, русские рулеты из мяса, водка, вино и легкие шутки, которые со временем становились все острее. Я наелся уже на первой перемене блюд, когда появился настоящий ужин: суп, гусь с яблоками и многие другие кушанья. Затем подали чернослив со взбитыми сливками……Потом они проводили нас до трамвая, где мы с ними расстались и поехали на запланированную встречу с Таировым, режиссером Камерного театра».

«Уважение, каким окружены здесь писатели, я имел случай испытать на себе, – писал Дьюла Ийеш, также посетивший СССР в 1934 году. – Почти во всех городах, стоило мне туда приехать, сразу же объявлялись сотрудники местных газет, чтобы спросить мое мнение о Рузвельте, о Лиге Наций… Приходили заводские делегации, иногда руководители городской администрации».

И если второстепенным, с точки зрения власти, писателям оказывалось такое внимание, то что же говорить о писателях с мировым именем, к числу которых, несомненно, принадлежал Андре Жид. Через год после председательства на организованном на советские деньги Парижском конгрессе Андре Жид, пребывавший тогда на пике славы, прибыл в Москву. Его путешествие в Советский Союз началось 17 июня 1936 года и продлилось аж до 24 августа. Принимали его по первому классу, за казенный счет. Поселили в шестикомнатном номере в «Метрополе», которым он остался очень доволен. Устроили череду пышных банкетов с участием представителей партийного руководства, свозили в Крым и на Кавказ, выплатили 1500 валютных рублей за издававшееся в СССР собрание сочинений – к тому моменту вышло четыре тома (набор пятого рассыпали позже). В валюте допускалась оплата в пределах 5–10 % от суммы гонорара (и только для «друзей СССР»), остальную часть выплачивали в советских деньгах – «совдензнаками».

«Сегодня Красная столица встречает виднейшего писателя современной Франции, лучшего друга СССР», – писали «Известия» в день его приезда в заметке под заголовком: «Привет Андре Жиду!». К этому дню было отпечатано 300 тыс. открыток с его портретом.

Начало визита омрачилось смертью 18 июня Максима Горького, с которым у него заранее была назначена встреча. Гроб с телом Горького был выставлен для публичного прощания в Колонном зале Дома Союзов. Андре Жид постоял рядом в почетном карауле. Похороны проходили на Красной площади, Андре Жид вместе с сопровождавшим его Михаилом Кольцовым находились на одной из стоявших там трибун. Как вспоминал брат Кольцова Борис Ефимов, неожиданно к Кольцову подошел сотрудник НКВД и попросил его подняться на Мавзолей. Оказалось, что с ним хочет говорить сам Сталин. Кольцов впоследствии пересказал эту беседу брату:

– Товарищ Кольцов, а что, этот самый Андре Жид пользуется там, на Западе, большим авторитетом? – Да, товарищ Сталин, пользуется большим авторитетом. Сталин скептически посмотрел на Кольцова и произнес: – Ну, дай боже. Дай боже.

После чего на трибуну Мавзолея позвали Андре Жида, и оттуда он, стоя рядом со Сталиным, выступил с траурной речью. В ней он повторил сталинскую формулу о писателях как «инженерах человеческих душ» и добавил, что вообще-то писатели всегда были против власти, но вот, появилась удивительная страна, где они с властью заодно. После чего, как писали в газетах, «А. Жид нес гроб Горького вместе с товарищем Сталиным, товарищем Молотовым и другими товарищами».

Андре Жид в Москве

Кольцов был инициатором приглашения Андре Жида в Советскую Россию, и Сталин, очевидно, хотел лично подчеркнуть это обстоятельство – мол, если что, ответственность лежит на нем. Сталина смущала в госте его, так сказать, нетрадиционная ориентация. С этим вопросом в СССР все обстояло непросто. Сразу после революции большевики декриминализировали однополые отношения и до 30-х годов к гомосексуалам относились лояльно. Это обнадеживало Жида и его окружение. Как он полагал, коммунизм автоматически означает сексуальное освобождение во всех его проявлениях. Писатель приравнивал маргинальность гомосексуалов к маргинальному положению рабочего класса при капитализме. В капиталистических странах таких людей продолжали преследовать – и не только в нацистской Германии (скажем, в Великобритании – тоже), что не могло не привлечь их симпатии к Советской России.

И вербовке советской разведкой «Кембриджской пятерки», некоторые из членов которой были гомосексуалами, способствовало это обстоятельство. В июне 1934 года Гай Бёрджесс побывал в Советском Союзе как турист, и уже тогда крупный чин из НКВД Александр Орлов посчитал его перспективным для вербовки. По его мнению, гомосексуалы, страшась наказания, должны были окружать свою жизнь тайной, что могло сослужить хорошую службу. Создатель «Кембриджской пятерки», советский разведчик-нелегал, считавшийся великим вербовщиком, Арнольд Дейч, ответственный за его обучение, писал в психологическом портрете, составленном в 1939 году: «Многие черты его характера можно объяснить гомосексуализмом. Он стал таким в Итоне, где рос в атмосфере цинизма, роскоши, лицемерия и поверхностности. …Его личные недостатки, пьянство, нездоровый образ жизни, чувство своей оторванности от общества – все это имеет корни именно в гомосексуализме. Но и его ненависть к буржуазной морали тоже идет от этого».

Забегу немного вперед – в 1949 году, когда о «Кембриджской пятерке» миру еще не было известно, Джордж Оруэлл передал в британский МИД список людей, которых, по его мнению, из-за их взглядов не следовало привлекать к антикоммунистической пропаганде. В этом списке есть пометки: «этот человек – еврей», или «этот человек – гомосексуал» или даже «это идиот». Эти пометки он делал потому, что пытался понять, что именно могло толкнуть человека к симпатиям к СССР – и, в частности, предполагал, что одной из причин становилась принадлежность к гонимому меньшинству.

Один из крупнейших философов XX века Людвиг Витгенштейн решил переехать в СССР вместе с возлюбленным, студентом-математиком Фрэнсисом Скиннером, и «вместе пойти учиться на врачей или работать простыми чернорабочими». Приехав в 1935 году, чтобы осмотреться, он с ужасом обнаружил, что с некоторых пор мужеложство в СССР квалифицировалось как уголовное преступление, и отбыл восвояси.

После принятия 7 марта 1934 года соответствующего закона английский журналист Гарри Уайт написал письмо Сталину с вопросом: «Достоин ли гомосексуал быть членом компартии?» Вождь написал на полях письма: «Идиот и дегенерат». Со страниц «Правды» Уайту ответил Максим Горький: «В стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуем». Гомосексуалов фактически приравняли к врагам народа, поставив в один ряд с троцкистами, вредителями и кулаками. После убийства Сергея Кирова 1 декабря 1934 года в Ленинграде за одну ночь схватили всех известных чекистам гомосексуалов, кроме артистов балета.

Но несмотря на все это, Андре Жида приняли как дорогого гостя. Да еще и не одного, а в компании пятерых молодых друзей, двое из которых – Пьер Эрбар и Джеф Ласт – имели ту же отличительную черту.

«По дороге из Тифлиса в Батум мы проезжали через Гори, небольшой город, где родился Сталин. Я подумал, что это самый подходящий случай послать ему телеграмму в знак благодарности за прием в СССР, где нас повсюду тепло встречали, относились к нам с вниманием и заботой». Правда, с отправкой телеграммы вышла заминка. “Совершая наше удивительное путешествие по СССР и находясь в Гори, испытываю сердечную потребность выразить Вам…” Но в этом месте переводчик запинается: такая формулировка не годится. Просто “вы” недостаточно, когда это “вы” относится к Сталину. …Надо что-то добавить. И, поскольку я недоумеваю, присутствующие начинают совещаться. Мне предлагают: “Вам, руководителю трудящихся”, или – “вождю народов”, или… я уж не знаю, что еще. Телеграмму не примут, если я не соглашусь…». Видно, согласился – так хотел попасть к вождю. Зачем, с какой целью?

Илья Эренбург в книге воспоминаний «Люди, годы, жизнь» пишет об Андре Жиде: «Незадолго до своей поездки в Советский Союз он пригласил меня к себе: “Меня, наверно, примет Сталин. Я решил поставить перед ним вопрос об отношении к моим единомышленникам…” Хотя я знал особенности Жида, я не сразу понял, о чем он собирается говорить Сталину. Он объяснил:

“Я хочу поставить вопрос о правовом положении педерастов…” Я едва удержался от улыбки; стал его вежливо отговаривать, но он стоял на своем». Вероятно, Сталину доложили, о чем собирался Жид с ним говорить, и он его не принял.

А ведь Кольцов умолял об этом Сталина. Видно, предполагал, что после стольких трат на организацию его поездки по стране, с неслыханной по тем временам роскошью, может быть получен результат, далекий от ожидаемого. Сохранилась его записка вождю: «Андре Жид в крайнем напряжении ожидает приема у Вас. …Отказ в приеме глубоко омрачит его». И в самом деле омрачил. То ли из-за этого, то ли потому что он и в самом деле верил в декларируемую им необходимость для писателя говорить правду, но, вернувшись во Францию, он написал «Возвращение из СССР». Там было, в числе прочего, и о преследовании «инакомыслия в сексуальной сфере», но главное – Жид позволил себе сравнить сталинский социализм с нацизмом, да еще и в пользу последнего:

«И не думаю, чтобы в какой-либо другой стране сегодня, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано, более порабощено».

В течение всей поездки Жид вел себя более чем лояльно, осознавая, что агенты НКВД «следуют за нами практически везде». К тому же у него имелась возможность получать независимую от официальных переводчиков информацию. Для одного из его попутчиков – Жака Шифрина, родом из Баку, эмигрировавшего из России в 1914 году, русский язык был родным.

У него уже был сходный опыт. «Пока я путешествовал по французской Экваториальной Африке, сопровождаемый местными чиновниками, все вокруг казалось мне почти изумительным», – писал он в книге “Путешествие в Конго”. – Я начинал видеть окружающее более ясно, лишь когда покидал машину губернатора».

Друзья отговаривали Андре Жида от публикации этой книги. Говорили, что это нанесет вред «движению». Эренбург сообщил в Москву – книгу «можно будет использовать в антисоветских целях». По его мнению, все объяснялось обидой Жида. Он попытался отговорить Жида от публикации «Возвращения», и якобы на него произвели впечатление аргументы Эренбурга «по линии испанских событий» (шла война в Испании – мол, неудачный момент для критики), но и это не помогло. Он уже был настроен против «левых», обвиняя их «в том, что они, сознательно или бессознательно, лгали рабочим». Правда, забегая вперед, скажу – хотя книга Андре Жида имела успех, большого влияния на интеллектуалов она не оказала.

Случай Жида редкий, но не уникальный. В 1926 году Йозеф Рот, австрийский писатель, автор знаменитого романа «Марш Радецкого», совершил длительную поездку по СССР, включавшую обязательные Крым и Кавказ. И, несмотря на то, что его тоже принимали по первому разряду, он признался немецкому философу Вальтеру Беньямину, что «приехал в Россию (почти) убежденным большевиком, а уезжает из нее роялистом». После чего тот пришел к выводу: «Как обычно, страна расплачивается за смену политической окраски тех, кто приезжает сюда с красновато-розовым политическим отливом (под знаком «левой» оппозиции и глупого оптимизма)».

В советской печати «предательство» Андре Жида объясняли тем, что под маской друга скрывался классовый враг. Его стала проклинать советская пропаганда и примкнувшие к ней Ромен Роллан, Бертольт Брехт и другие западные интеллектуалы, считавшиеся «друзьями СССР». Пока он был одним из самых знаменитых «друзей СССР», на его личную жизнь идеологи не обращали внимания, напротив, одобрительно отзывались об осуждении им «буржуазных семейных предрассудков», а тут возникли намеки на гомосексуальность Жида, его «извращенные вкусы» (Борис Лавренев). К этому делу привлекли и Роллана. Ему переслали «письмо магнитогорских рабочих», разоблачавших «происки Жида». Роллан откликнулся статьей в «Правде» о «предательстве» Жида, которого так хорошо принимали в Москве, так кормили, а он…

Тем не менее был человек, которому книга Андре Жида показалась недостаточно острой. Виктор Серж писал ему, что при чтении его книги «испытывал чувство, похожее на то, которое испытывают фронтовики, получая в окопах тыловые газеты и находя в них лирическую прозу…». Ведь Андре Жид был свидетелем «последовавших за убийством Кирова массовых ссылок части населения Ленинграда, арестов многих тысяч старых коммунистов, переполнении концлагерей, – несомненно, наиболее обширных во всем мире».

Вообще-то из сегодняшнего дня книга Андре Жида и в самом деле выглядит довольно-таки безобидно. Скажем, писатель мягко журит советскую власть за то, что в стране слишком много бедных, тогда как он «приехал в СССР именно для того, чтобы увидеть, что их нет». Он называет стахановское движение «замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки» и одновременно немного над ним иронизирует. «На одном из заводов …мне представляют стахановца, громадный портрет которого висит на стене. Ему удалось, говорят мне, выполнить за пять часов работу, на которую требуется восемь дней (а может быть, наоборот: за восемь часов – пятидневную норму, я уже теперь не помню). Осмеливаюсь спросить, не означает ли это, что на пятичасовую работу сначала планировалось восемь дней. Но вопрос мой был встречен сдержанно, предпочли на него не отвечать. Тогда я рассказал о том, как группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму».

Уже потом, в июне 1937 года в ответ на зубодробительную критику Жид опубликовал другую книгу – «Поправки к моему “Возвращению из СССР”», где уже оторвался по полной. В самом «Возвращении» ничего о терроре не было, а тут он, по его словам, «прозрел», в том числе благодаря сведениям, полученным от зарубежных социалистов, включая самого Троцкого.

«Если друг оказался вдруг…»

Сразу после выхода книга Жида была полностью переведена на русский язык и под грифом «секретно» направлена Сталину и всему партийному руководству. В Кремле срочно потребовали выяснить причину произошедшего с Жидом. 13 декабря написал свой отчет председатель ВОКСа Аросев, указав, что ошибкой стало «очень тесное общение» Андре Жида с Пастернаком и Пильняком.

Он и вправду общался все больше с «не теми» писателями. Сохранился рапорт осведомителя НКВД об обеде у Бабеля, основанный на услышанном им от жены писателя Антонины Пирожковой. Андре Жид во время обеда восхищался происходящим в СССР, но после Бабель ей сказал: «Он хитрый, как черт. Еще не известно, что он напишет, когда вернется домой. Его не так легко провести. Горький по сравнению с ним сельский пономарь». Так оно и вышло, по возвращении домой он написал вовсе не то, чего от него ожидали.

…У нас всегда ревниво относились к тому, что они (гости) о нас говорят. Если хорошо – власть щедро вознаграждала визитера, ведь его слова – хорошее подспорье в воспитании народа в «правильном» направлении. Если плохо – смертельно обижалась, а сказанное квалифицировала как вмешательство в наши внутренние дела и антироссийскую пропаганду (она же – антисоветская). «Непрерывные разговоры о своем превосходстве связаны с пресмыкательством перед чужестранным – это различные проявления того же комплекса неполноценности…», – заметил по этому поводу Илья Эренбург.

Будущий (тогда еще) нобелевский лауреат Андре Жид де-факто занял место маркиза Кюстина – русофоба на все времена. Тот в своей книге «Россия в 1839 году» увидел страну «гигантским “театром”, выступая на сцене которого, русские заинтересованы не столько в приобщении к цивилизации, сколько в том, чтобы заставить европейцев поверить в свою цивилизованность». Это клевета, конечно. Но отчего мы всегда так внимательны к клевете, почему оставить ее без внимания – ниже нашего достоинства?

«Они озабочены тем, что заграница о них подумает. Самое важное для них – знать, достаточно ли мы восхищаемся ими», – пишет Андре Жид в своем «Возвращении из СССР». Даже «очаровательные маленькие девочки», окружившие его в детском саду, как он пишет, интересовались «не тем, есть ли детские сады во Франции, а тем, знаем ли мы во Франции, что у них есть такие прекрасные детские сады».

Для ответа злому маркизу николаевское правительство в 1843 году организовало путешествие по России доброму барону – Августу фон Гакстгаузену, предоставив ему переводчика и других помощников, просеивающих полученную им информацию. Результатом его тура стали три тома описания, вполне доброжелательного, российских нравов («Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России», изданные в Москве в 1869 году).

Не слишком завидную роль барона Гакстгаузена на этот раз отвели Лиону Фейхтвангеру. Сравнение пришло мне на ум, как только я начал читать «Москву, 1937», с первых страниц смутившую меня обилием полемики с Андре Жидом. Ну а как только я узнал, что, не успев приехать, Фейхтвангер написал статью о нем, опубликованную в «Правде» 30 декабря 1936 года, сомнений на этот счет не осталось.

Наш ответ Андре Жиду

Ответственность за провал визита возложили на его инициатора Михаила Кольцова, и Политбюро приняло решение: «уполномочить т. Кольцова написать ответ на книгу А. Жида». Тот, в свою очередь, перевел стрелки на Лиона Фейхтвангера.

Правда, были такие, кто в Фейхтвангере сомневались. Александр Аросев предупреждал Сталина и Ежова, что Фейхтвангер вполне может стать «вторым» Жидом. Но Аросев – председатель ВОКС, чекист и дипломат – по политическому весу был куда меньше «проколовшегося» Кольцова. Кольцов тоже вроде бы не занимал больших постов – был главным редактором журналов «Огонек» и «Крокодил», членом редколлегии «Правды», ну еще председателем Иностранной комиссии Союза писателей. Но главное в те времена (как и отчасти в нынешние) – не должность, а место в иерархии, определявшееся степенью близости к первому лицу в государстве.

После приезда Фейхтвангера в канун 1937 года по Москве стала ходить злая эпиграмма, принадлежавшая, как говорили, писателю Льву Никулину: «Юлит Фейхтвангер у дверей с весьма умильным видом. Ох, как бы только сей еврей не оказался Жидом». Был и чуть более мягкий вариант: «Умный немецкий еврей стоит у советских дверей, но я не прельщусь его видом, а вдруг он окажется Жидом». Нет, не оказался, оправдал доверие. Фейхтвангер в этой ситуации мог рассуждать так – если вы не за Сталина, значит, за Гитлера.

Кольцов, понятно, сильно рисковал, когда настаивал на его приглашении. Его вера в то, что этот – не подведет, основывалась на том, что оба, евреи, прекрасно понимали, куда ведет антисемитизм нацистов.

Для представителя сталинской пропаганды это было нормальное состояние, так называемый «синдром трех “у”: “угадать”, “угодить”, “уцелеть”». Что же касается личного отношения к «буржуазным писателям», то оно нисколько не зависело от их, так сказать, «этнической близости». «Большинство буржуазных писателей мира будут готовы принять фашизм, – писал Радек в проекте доклада на Первом съезде советских писателей (в окончательный текст этот пассаж не вошел). – Если бы германские фашисты не поспешили со своим походом против литературы, что объясняется тем фактом, что большинство германских писателей – евреи, они бы имели …на своей стороне …целые хоры, воспевавшие германский фашизм».

В это время самого Кольцова в России не было, он уехал сталинским эмиссаром в Испанию, находился в самом пекле гражданской войны. Фейхтвангера на протяжении всего визита, до марта 1937 года, опекала фактическая жена Кольцова – немецкая журналистка Мария Остен, давно знакомая с писателем. По воспоминаниям Бориса Ефимова, они вместе встречали Новый год в гостинице «Националь», где звучали тосты за гибель Гитлера и скорейшее возвращение в Германию. Участвовавший в застолье знаменитый певец Эрнст Буш запевал революционные песни, все дружно подтягивали. После все направились на Центральный телеграф и отправили новогоднее поздравление в Мадрид Кольцову.

Когда от Фейхтвангера потребовалось внести изменения в уже упоминавшуюся здесь статью в «Правде», тот, если верить отчету Доры Каравкиной, «долго кипятился, говорил, что ничего не будет менять, но, когда пришла Мария Остен, он уже остыл, смирненько сел с ней в кабинете и исправил». У Марии за плечами был немалый пропагандистский опыт. В 1935 году в Москве вышла ее книга «Губерт в стране чудес» с предисловием Георгия Димитрова, написанная в форме дневника немецкого мальчика. Мальчик был невыдуманный. За два года до выхода книги они с Кольцовым, путешествуя по Саару, остановились в доме шахтера-коммуниста Иоганна Лосте и предложили тому взять с собой одного из его сыновей – Губерта. Тот согласился.

Не знаю, как на самом деле, но в книге Губерт вместе с другими юными советскими пионерами вел борьбу с классовыми врагами. Вот одна лишь цитата из письма сибирских пионеров из села Новая Уда «дорогому товарищу Сталину», приведенная в книге: «А кулаков у нас еще много. Они хитрые и притворяются тихими-тихими. Залезают в наши колхозы и вредят нам. Но, как в басне Крылова пишется, как волку не притвориться овцой, все равно его по зубам узнать можно, и колхозники их узнают и прогоняют. Мы, пионеры, помогаем тоже».

Когда книга вышла, Губерта отдали в детдом. Во время войны он, как немец, был депортирован в Карагандинскую область. После смерти Сталина пытался вернуться в Западную Германию, не вышло – работал в совхозе, умер, не дожив до сорока.

Кольцову визит Жида так и не простили. Как пишет в воспоминаниях брат Кольцова Борис Ефимов, тот перед арестом рассказал ему о своей последней встрече со Сталиным. «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов? – спросил Хозяин. – Есть, товарищ Сталин. – А вы не собираетесь из него застрелиться? – Конечно, нет, товарищ Сталин. …Знаешь, что я совершенно отчетливо прочел в глазах Хозяина, когда уходил? Я прочел в них: слишком прыток…»

У него, арестованного в декабре 1938 года, на допросах интересовались его ролью в «клеветнических писаниях А. Жида», а в постановлении о его аресте упомянули «жену Кольцова, Марию фон Остен, дочь крупного немецкого помещика, перебывавшую в ряде стран и партий, троцкистку». Когда Кольцова арестовали, Мария, пренебрегши предупреждениями друзей, примчалась спасать его из Парижа в Москву, где ее, как и его самого, расстреляли. Александра Аросева расстреляли еще раньше.

«Эстет о Советском Союзе»

Статья под этим заголовком написана так, будто не просто заказана сталинским агитпропом, а им изготовлена. «Опубликовав именно сейчас свою слабую книжонку, Жид тем самым лишил себя права именоваться социалистическим писателем». Да он им никогда и не был, «его приход к коммунизму был делом настроения», – и это пишет Фейхтвангер, человек, далекий от коммунистических идей. Андре Жид, по его словам, «жил затворником в “башне из слоновой кости” чистого эстетизма», а объявил себя коммунистом лишь после путешествия в глубь Африки, что было «делом эстетики, припадком сентиментальности чувствительного писателя, нервы которого потрясли страдания эксплуатируемых негров Конго. …Теперь он вернулся в свою башню. Ну и пусть он там блаженствует!»

Далее в статье Фейхтвангер ведет речь идет о том, что, собственно, не понравилось в СССР «парижанину с утонченным вкусом». «В Советском Союзе можно видеть огромные достижения социализма, можно наблюдать, насколько богаче, мощнее, образованнее и счастливее стала страна. В то же время, однако, можно усмотреть, что в этой стране еще не живется комфортабельно в западноевропейском смысле. Можно, например, наблюдать, что в большинстве уборных висит газетная, а не клозетная бумага, какую можно обычно найти в западноевропейской уборной; Жид предпочел во всем устремить свое внимание на недостаток клозетной бумаги».

Подумаешь, ерунда какая! Правда, автор статьи потихоньку возмущался тем же самым. «С утра Фейхтвангер вел бесконечные разговоры о неудобствах жизни в Советском Союзе, – сообщает в отчете от 16 декабря 1936 года приставленная к нему Дора Каравкина, гид-переводчик ВОКСа, – жаловался на обслуживание в гостинице, на неаккуратную доставку почты и целый ряд других неполадок».

Раз уж зашла речь о столь прозаических вещах, напомню тем, кто забыл или не знал, что первая туалетная бумага появилась в СССР лишь в конце 60-х годов и была страшным дефицитом, за ней стояли километровые очереди, от которых отходили счастливцы, обвешанные нанизанными на веревочку рулонами.

Согласно Фейхтвангеру, Андре Жид, с ужасом описавший виденную им многочасовую очередь за подушками, не заметил главного: счастливой жизни советских людей. «Когда чужестранец разменивается на мелочную критику и за маловажными недостатками не замечает значения общих достижений, тогда советские люди начинают легко терять терпение».

Редактор «Правды» Лев Мехлис вернул Фейхтвангеру на доработку статью, предложив кое-что изменить. В первоначальном варианте содержались такие запретные слова, как, например, «культ» применительно к Сталину. Фейхтвангер заменил это слово на «обоготворение», которого, впрочем, по его мнению, тоже не было, какое еще «обоготворение». «Народ говорит: “Сталин” – и подразумевает под этим увеличивающееся благосостояние, растущее просвещение. Народ говорит: “Мы любим Сталина”, – это является естественным, человеческим выражением его единомыслия с социализмом и с режимом».

Так Фейхтвангер, представьте, и написал – «единомыслие», придав этому слову вполне положительную коннотацию! Правда, позволил себе в кулуарах немного поворчать. Согласно отчету Каравкиной от 27 декабря, после получения правдинской правки он завел с ней такой разговор: «Вот, мол, и оправдываются слова Жида о том, что у нас нет свободы мнений… что у нас не любят критики, особенно со стороны иностранцев». Та в ответ «ему объяснила, почему мы возмущены… и то, что он сейчас льет воду на мельницу фашистов».

Последний аргумент был беспроигрышным. Фейхтвангера нацисты выдавили в эмиграцию, лишили гражданства. В Берлине, в виду университетской библиотеки студенты жгли, вместе с книгами Ремарка и Брехта, его «антинемецкие» романы. Проходя по Бебельплац в наши дни, можно увидеть сделанные в память о тех днях уходящие под стеклянную мостовую пустые стеллажи, и рядом, под ногами, слова Генриха Гейне: «Там, где сжигают книги, в конце концов будут сжигать людей». В 1936 году их еще не сжигали, но преследовать евреев уже начали. Андре Жид, в отличие от Фейхтвангера, евреем не был. Он тоже ненавидел фашизм, но, вероятно, не считал, что цель оправдывает такое средство борьбы с ним, как ложь.

Андре Жиду не нравилось «единомыслие», одобряемое его оппонентом. «В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть только одно мнение». Впрочем, и на это у Фейхтвангера нашелся ответ (в «Москве, 1937»): «Когда говоришь с одним русским, – сказано у Жида, – говоришь со всеми. В этих утверждениях есть крупинка правды. …Если, однако, присмотреться поближе, то окажется, что весь этот пресловутый “конформизм” сводится к трем пунктам, а именно: к общности мнений по вопросу об основных принципах коммунизма, к всеобщей любви к Советскому Союзу и к разделяемой всеми уверенности, что в недалеком будущем Советский Союз станет самой счастливой и самой сильной страной в мире».

Глава третья

«Сталин их вождь, а Фейхтвангер их Гомер»

Фейхтвангер считал себя скептиком, стреляным воробьем.

Илья Эренбург

В том же 1936 году во Франции, куда Фейхтвангер эмигрировал из Германии после прихода Гитлера к власти, вышел его «Лже-Нерон», в котором под маской жестокого и лживого римского императора выведен образ, схожий с фюрером. Он «серьезно относился только к одному: к охране своего императорского величия. …Были изданы суровые декреты. …Малейшая провинность в этом отношении, даже нечаянная, каралась. Доносы процветали. …Внешне царил, правда, порядок, но он достигался террором и лишениями».

Принято считать, что Фейхтвангер создал новый тип исторического романа, где за описаниями отдаленной эпохи всегда проступают параллели с событиями современности. Мог ли он не заметить ничего схожего в Советской России? «Сталин, наверно, про себя посмеивался, говоря Фейхтвангеру, как ему неприятно, что повсюду красуются его портреты, – писал Илья Эренбург в мемуарах “Люди, годы, жизнь”. – А стреляный воробей поверил…» Для того чтобы понять, чему он там поверил, я заглянул в стенограмму встречи с вождем, который принял его в Кремле 8 января 1937 года.

Фейхтвангер. Некоторые формы выражения уважения и любви к Вам кажутся мне преувеличенными и безвкусными…

Сталин. Я с вами целиком согласен. …Я хотел бы не оправдать – оправдать нельзя, а по-человечески объяснить – откуда такой безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг моей персоны. …Слишком люди рады, что удалось освободиться от эксплуатации. Буквально не знают, куда девать свою радость.

Фейхтвангер. Как человек, сочувствующий СССР, я вижу и чувствую, что чувства любви и уважения к Вам совершенно искренни и элементарны. Именно потому, что Вас так любят и уважают, не можете ли Вы прекратить своим словом эти формы проявления восторга, которые смущают некоторых ваших друзей за границей?

Сталин. Я пытался несколько раз это сделать. Но ничего не получается. Говоришь им – нехорошо, не годится это. Люди думают, что это я говорю из ложной скромности… Трудно помешать выражать свою радость. Жалко принимать строгие меры против рабочих и крестьян.

…Звучит, по-моему, ужасно фальшиво, Сталин будто о малых детях говорил, но Фейхтвангер, похоже, принял все это за чистую монету. Ромен Роллан воспринимал его поведение более трезво. «Если бы ему было действительно неприятно, достаточно было бы одного его слова, чтобы низвергнуть этот смехотворный культ, обратив все в шутку…» – писал он о Сталине в своем тайном дневнике.

Лион Фейхтвангер в Кремле у Сталина

А может, Фейхтвангер просто лукавил? Иначе не говорил бы с вождем в столь верноподданническом тоне.

«Я боюсь, что употребление вами слова “демократия”, – замечает он в разговоре со Сталиным, – …не совсем удачно. …Не получается ли недоразумения из-за употребления Вами слова “демократия”, которому за границей привыкли придавать определенный смысл?» И от имени «друзей СССР за границей» (т. е. тех, кого принято именовать «агентами влияния») задает вопрос: «…Нельзя ли придумать другое слово? …Советский Союз создал столько нового, почему бы ему не создать нового слова и здесь?»

Стало быть, Фейхтвангер прекрасно понимает, что никакой демократии в Советском Союзе нет. Если за границей этому слову привыкли придавать определенный смысл, значит, и нет у него другого смысла. То ли он настолько наивен, то ли, напротив, настолько циничен, что предлагает – как бы так поудачнее соврать, чтобы скрыть отсутствие в СССР демократии.

Сталин отвечает: «Вы неправы. Положительные стороны от сохранения слова “демократия” выше, чем недостатки, связанные с буржуазной критикой. Если бы мы создали новое слово – это дало бы больше пищи критикам: русские, мол, отвергают демократию».

Между прочим, в этих словах вождя – ключ к извечной психологии российской власти, подмеченный еще маркизом Кюстином: «Мне говорят: “Нам бы очень хотелось обойтись без произвола… но ведь мы имеем дело с азиатскими народами”. А про себя в то же время думают: “Нам бы очень хотелось избавить себя от разговоров про либерализм… но ведь нам приходится общаться с европейскими правительствами”».

Шпионские страсти

Сталин любил рассказывать иностранным гостям о происках троцкистов и вредительстве по заданию иностранных разведок. Фейхтвангер не стал исключением, и Сталин поведал ему, что «в прошлом году произошло крушение воинского поезда на ст. Шумиха в Сибири…. У них, троцкистов, была договоренность с японскими агентами о том, чтобы устраивать катастрофы. Чтобы замаскировать преступление, использовали стрелочницу как щит и дали ей устный приказ неправильно перевести стрелку».

Поверил ли Фейхтвангер этим россказням? Всего несколько месяцев прошло после первого из Московских процессов, на котором судили членов выдуманного Сталиным «Троцкистско-зиновьевского террористического центра». Показания обвиняемых Зиновьева и Каменева, признававшихся в убийствах и заговорах, вызвали на Западе большие сомнения. «Целый ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали… его противниками, – пишет Фейхтвангер в «Москве, 1937». – …Им казалось, что пули, поразившие Зиновьева и Каменева, убили вместе с ними и новый мир… И мне тоже, до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями».

Поэтому, беседуя со Сталиным, Фейхтвангер поинтересовался тем, «что доказывает их вину помимо их признаний». Сталин (из стенограммы): «Непонятно, почему некоторые люди или литераторы за границей не удовлетворяются признанием подсудимых. …Говорят, что показания дают потому, что обещают подсудимым свободу. Это чепуха. Люди это все опытные, они прекрасно понимают, что значит показать на себя, что влечет за собой признание в таких преступлениях».

…А в самом деле, почему «некоторые люди» не удовлетворяются признанием? И что вообще влечет за собой признание вины? Вроде бы Средневековье, во времена которого оно признавалось царицей доказательств, давно минуло. Возможно, Сталин ждал от собеседника такого рода соображений. Не дождавшись, а может, упреждая их, он сам вступил на скользкую историко-правовую почву. «Англосаксонская юридическая школа, – заметил он, – считает, что признание подсудимых – наиболее существенное доказательство их вины», тогда как германская школа «отдает предпочтение вещественным доказательствам, но и она отдает должное признанию обвиняемых».

В действительности признание вины в англосаксонском праве традиционно означало лишь отказ от разбирательства дела судом присяжных, отсутствовавшего в советском уголовном процессе. И, тем не менее, надо отдать вождю должное – он умел произвести впечатление. Нигде, кроме семинарии, не учившись, не зная толком иностранных языков, мог продемонстрировать некую образованность.

И уже выйдя из юридического клинча, Сталин принялся объяснять гостю, почему «они признаются в своих преступлениях». Да потому, что «изверились в правоте своей позиции, видят успехи всюду и везде. Хотят хотя бы перед смертью или приговором сказать народу правду. Хоть одно доброе дело сделать – помочь народу узнать правду. …Это не совсем обычные преступники.

У них осталось кое-что от совести. … Когда спрашиваешь, почему они сознаются, то общий ответ: “надоело это все, не осталось веры в правоту своего дела, невозможно идти против народа – этого океана”».

Крестьяне и евреи

Видный большевик и коминтерновский деятель Карл Радек, с которым Фейхтвангер был неплохо знаком, однажды сравнил Сталина с Моисеем, обнаружив между ними следующую разницу – Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин – из Политбюро. Крамольную радековскую шутку пересказал бежавший на Запад в 1928 году Борис Бажанов в изданных во Франции в 1930 году «Воспоминаниях бывшего секретаря Сталина». Его книга была переведена на немецкий и могла быть известна Фейхтвангеру.

Ну, допустим, в перипетиях внутренней жизни в СССР Фейхтвангер не разбирался. Пусть он поверил Сталину, рассказывавшему о своем дружеском отношении к Радеку, который, несмотря на это, изменил ему. Но мог ли писатель, написавший роман «Семья Опперман» (первоначальное название – «Семья Оппенгейм») о политике нацистов по отношению к евреям, поверить в правдивость сталинских россказней о связи советских евреев с гестапо? Ну не евреев – троцкистов, это не важно, в то время в СССР «троцкист» и «еврей» были едва ли не синонимами. Не мог же он не понимать, что никакого сотрудничества нацистов с евреями Троцким, Зиновьевым и Каменевым быть никак не могло. А ведь именно это, судя по стенограмме, «втирал» Фейхтвангеру Сталин.

Сталин (из стенограммы): «Троцкий заключил союз с Гессом, чтобы взрывать мосты и поезда и т. д., когда Гитлер пойдет на нас войной. Ибо Троцкий не может вернуться без поражения СССР на войне. …Они считают, что вся Европа будет охвачена фашизмом и мы, советские люди, погибнем. Чтобы сторонники Троцкого не погибли вместе с нами, они должны заключить соглашение с наиболее сильными фашистскими государствами, чтобы спасти свои кадры и ту власть, которую они получат при согласии фашистских государств. …Власть, которую они получат в результате поражения СССР в войне, должна сделать уступки капитализму: Германии уступить территорию Украины или ее часть, Японии – Дальний Восток».

Сталин, говоря обо всем этом применительно к евреям Каменеву и Зиновьеву, неосмотрительно упомянул Иуду Искариота, вложив это имя им в уста. «Хотим перед смертью помочь узнать правду, – якобы говорили они, – чтобы мы не были такими окаянными, такими иудами».

«Об Иуде – это легенда», – сухо заметил собеседник, имея в виду отсутствие этого персонажа в Ветхом Завете. Упоминание Иуды не понравилось Фейхтвангеру, ему не без оснований послышался в нем антисемитский душок. Сталин понял свою оплошность. «Это не простая легенда, – поправился он. – В эту легенду еврейский народ вложил свою великую народную мудрость».

На самом деле для Сталина, похоже, троцкисты были – те же евреи. Приведу рассказ латвийского посланника в СССР Карлиса Озолса, однажды ехавшего «в одном вагоне с красным генералом Фабрициусом с тремя орденами Красного Знамени на груди». Тот, тоже латыш, в революцию латышский стрелок, разоткровенничался и поведал ему «безобразный случай», как в 1919 году приказал расстрелять коменданта Пскова некоего Зильбермана, потому что до него «стали доходить слухи, что он расстреливает людей с единственной целью – отобрать драгоценности в собственную пользу. …Нашлись другие Зильберманы, которые обратились к Троцкому с жалобой», уже на него. Троцкий вызвал его и стал допытываться, как он посмел расстрелять его человека. Фабрициус, в свою очередь, пошел к Сталину: «Товарищ Сталин, попомните мои слова, будут нам беды от евреев-троцкистов». А в 1926 году Сталин на съезде подошел к нему и сказал: «Товарищ Фабрициус, вы оказались правы».

«Я немец – по языку, интернационалист – по убеждениям, еврей – по чувству», – говорил о себе Фейхтвангер. Относительно соплеменников, живущих в СССР, у него возникло хорошее чувство. «Советский Союз, – говорится в его книге, – …ассимилировал большую часть своего пятимиллионного еврейского населения и, предоставив другой части обширную автономную область и средства для ее заселения, создал себе миллионы трудолюбивых, способных граждан, фанатически преданных режиму».

Столь же восторженную оценку вызвало у писателя только положение крестьян в СССР. «Больше всех разницу между беспросветным прошлым и счастливым настоящим чувствуют крестьяне, составляющие огромное большинство населения».

Ну если в евреях еще можно было увидеть – до поры – «благоприобретателей» советского режима, то применительно к крестьянам, так пострадавшим от коллективизации, вывод писателя, пожалуй, был чересчур смел.

…Крестьяне и евреи. Это смутно мне напоминает диалог из ремарковского «Черного обелиска».

– Во всем виноваты евреи и велосипедисты.

– При чем тут велосипедисты?

– А при чем тут евреи?

«Борцы» и «работники»

Незадолго до визита Фейхтвангера, в сентябре 1936 года, из Иностранной комиссии Союза писателей пришло письмо, адресованное американскому коммунисту-интеллектуалу Джошуа Куницу, автору восторженной книги о своем путешествии в СССР в 1935 году. Его инструктировали, как объяснять первый из так называемых Московских процессов американским левым. Следовало убеждать их в том, что обвинения «троцкистам» не были сфабрикованы и что обвиняемые выглядели «отлично», их ни в коем случае не пытали.

Читая описание второго Московского судебного процесса в «Москве, 1937» («несомненно свежий вид обвиняемых» и проч.), можно предположить, что Фейхтвангер получил те же инструкции, что и Куниц. Первый из Московских процессов, как он пишет, представлялся ему «какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством. …Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если все это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда».

Второй показательный Московский процесс проходил с 23 по 30 января 1937 года. За день до начала Политбюро утвердило его сценарий. В решении Политбюро от 22 января 1937 года утвержден состав суда, названо место судебного заседания («Процесс вести в Октябрьском зале Дома Союзов»), сказано, как его именовать в печати («Процесс антисоветского троцкистского центра»), и даже установлен «порядок допроса обвиняемых: Пятаков, Радек, Сокольников». «Не возражать против присутствия на процессе иностранных писателей Фейхтвангера и Андерсена-Нексё (датский писатель-коммунист, автор романов о датском пролетариате. – Л. С.)», – говорилось в нем далее. Оба – оправдали доверие партии, сообщив после суда сомневающейся западной публике, что подсудимые действительно совершили то, в чем их обвиняли.

Дом Союзов уже не в первый раз упоминается в этой книге, так что есть смысл рассказать немного о том здании, в одном из залов которого проходил процесс. В свое время Московское дворянское собрание выкупило этот дом, реконструированный выдающимся русским архитектором М. Ф. Казаковым, для проведения балов и приемов. В его залах, славившихся своей акустикой, проходили выступления Н. Г. Рубинштейна, П. И. Чайковского, К. Сен-Санса, Р. Штрауса, Ф. Листа. В советское время Дом Союзов стал местом не только концертов, но и съездов, судов и новогодних елок.

«Правда» от 25 января 1937 года

«Фейхтвангер всюду и везде выступал с настолько просоветскими заявлениями и впечатлениями, что даже вызывал сомнение в своей искренности, – годы спустя вспоминал о его приезде Борис Ефимов. – Он был единственным известным представителем западных интеллектуалов, кому удалось побывать на одном из знаменитых московских процессов. И этот процесс, который мир справедливо счел фальсификацией, он описал в соответствии с лживой советской версией».

«…Я сам уверен в том, что они действительно хотели совершить государственный переворот», – пишет о подсудимых Фейхтвангер. Правда, непосредственных впечатлений от процесса, подтверждающих его уверенность, в книге не так уж много – все больше о причинах, по которым обвиняемые будто бы совершали диверсии и вредительство. Но кое-что все же есть.

«…Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил – как будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности».

Спокойно и старательно… Верил ли он в признания обвиняемых? Фейхтвангер словно сам себя убеждает: «То, что акты вредительства были, не подлежит никакому сомнению. Многие, стоявшие раньше у власти – офицеры, промышленники, кулаки, – сумели окопаться на серьезных участках и занялись вредительством».

Пятаков, правда, никаким кулаком не был, а был одним из ближайших соратников Ленина, активным участником двух революций, а при советской власти – фактическим руководителем всей тяжелой промышленности. Пришлось его мотивы выдумывать – вот Фейхтвангер и выдумал теорию «борцов и работников».

«Молодая история Союза отчетливо распадается на две эпохи: эпоху борьбы и эпоху строительства. Между тем хороший борец не всегда является хорошим работником. Однако ныне Гражданская война давно стала историей, хороших борцов, оказавшихся негодными работниками, сняли с занимаемых ими постов, и понятно, что многие из них теперь стали противниками режима».

На самом деле среди «борцов» были хорошие и плохие «работники», и тому и другому есть примеры, их настоящее мало зависело от прошлого. Писатель же «рационализировал» советскую действительность, в которой «борцы» и «работники» не знали между собой особой границы. Тот же Георгий Пятаков, сыгравший важную роль в индустриализации, поначалу должен был стать общественным обвинителем на первом московском процессе (было даже решение ЦК на этот счет). Николай Ежов докладывал Сталину, что вызванный к нему 11 августа 1936 года Пятаков «назначение обвинителем рассматривал как огромнейшее доверие ЦК и шел на это от души».

К тому моменту арестовали его жену Людмилу Дитятеву, директора Краснопресненской ТЭЦ, назначение которой произошло не без влияния Пятакова, в середине 30-х – первого заместителя наркома тяжелой промышленности СССР. По словам Ежова, Пятаков просил его «разрешить ему лично расстрелять всех приговоренных к расстрелу на процессе, в т. ч. и свою бывшую жену». Вместо этого отдали под суд и расстреляли самого Пятакова. Его жену тоже расстреляли, в том же 37-м. Спустя три года дошла очередь до Ежова.

Бывало и иначе, не муж против жены, а жена против мужа. Свидетелем обвинения на первом Московском процессе выступала Александра Сафонова, жена одного из обвиняемых – Ивана Смирнова, в Гражданскую войну руководившего большевистским подпольем Урала и Сибири, председателя Сибревкома, которого называли «сибирским Лениным». К моменту суда она уже три года как отбывала ссылку в Средней Азии.

Впрочем, свидетельскими показаниями на Московских процессах не злоупотребляли, довольствовались признаниями обвиняемых. Фейхтвангер и это оправдывает. Вот как он – от имени советских людей – отвечает на вопросы «сомневающихся»: «Если имелись документы и свидетели, спрашивают сомневающиеся, то почему же держали эти документы в ящике, свидетелей – за кулисами и довольствовались не заслуживающими доверия признаниями? Это правильно, отвечают советские люди, на процессе мы показали некоторым образом только квинтэссенцию, препарированный результат предварительного следствия. Уличающий материал был проверен нами раньше и предъявлен обвиняемым. На процессе нам было достаточно подтверждения их признания».

Особое мнение

Не один Фейхтвангер искал сколько-нибудь логическое объяснение происходящему. Иностранцам, сочувствующим СССР, трудно было поверить в то, что на их глазах творится обыкновенная фальсификация.

Вот что думал на этот счет американский горный инженер Джон Литтлпейдж, отправившийся в СССР поучаствовать в создании советской золотодобывающей промышленности. Он провел в стране 10 лет (1928–1938 годы) и за это время не раз встречался с обыкновенной бесхозяйственностью и бестолковостью, но, не желая в это поверить, принимал их за умышленный саботаж. «Промышленность оказалась в руках управляющих-коммунистов без какого-либо промышленного опыта и без особого интереса к организации индустрии, – пишет он в книге, созданной с помощью бывшего корреспондента Christian Science Monitor в Москве Демари Бесс. – Неудивительно, что целые отрасли промышленности разваливались при таких управляющих…» Вот они-то, по его мнению, и занялись саботажем. «Мой опыт подтверждает официальное объяснение, которое, если его избавить от высокопарного и нелепого многословия, сводится к простому допущению, что “бывшие” среди коммунистов намеревались свергнуть “нынешних”, для чего прибегли к подпольному заговору и промышленному саботажу, потому что советская система подавила все законные средства ведения политической борьбы».

По свидетельству Литтлпейджа, «московские американцы без конца обсуждали русские процессы заговорщиков, начавшиеся в августе 1936 года и повлекшие за собой сотни тысяч арестов во всех частях России… Московские американцы разделились примерно поровну, пытаясь понять, были процессы о заговоре сфальсифицированы или нет. …Русские ничего не обсуждали. …Русские никогда не знают, вдруг кто-то из знакомых окажется полицейским агентом».

Самому Литтлпейджу, читавшему опубликованные протоколы второго Московского процесса (их печатали на нескольких языках), показались достоверными «признания Пятакова, где описывались его действия в Берлине в 1931 году, когда тот возглавлял закупочную комиссию», куда Литтлпейдж был приписан в качестве технического консультанта.

Пятаков признавался в контактах в Берлине с сыном Троцкого Львом Седовым. Последний, как рассказывал суду Пятаков, потребовал «только одно: чтобы я как можно больше заказов выдал двум немецким фирмам – “Борзиг” и “Демаг”, а он, Седов, сговорится, как от них получить необходимые суммы, принимая во внимание, что я не буду особенно нажимать на цены… Если это дело расшифровать, то ясно было, что накидки на цены на советские заказы, которые будут делаться, перейдут полностью или частично в руки Троцкого для его контрреволюционных целей».

Литтлпейдж хорошо помнит, что он сам делал тогда в Берлине в той закупочной комиссии. Изучая предложения, он «стал внимательно просматривать спецификации и обнаружил, что две фирмы, предложившие самую низкую цену, заменили легкие стальные основания, указанные в исходных спецификациях, на чугунные, так что будь их предложения приняты, русским пришлось бы в действительности заплатить больше». Дело в том, что чугунные основания значительно тяжелее легких стальных, но при оценке в пфеннигах за килограмм казалось, что плата меньше. «Я сообщил сведения русским членам комиссии не без самодовольства. К моему изумлению, русские остались недовольны. Они даже оказали немалое давление, чтобы я одобрил сделку… Я им сказал, пусть покупают эти подъемники под свою ответственность, а я прослежу, чтобы мое противоположное мнение было записано в протоколе. Только после угрозы они прекратили свои предложения. …Но я выполнил свой долг, и сделка не состоялась. Комиссия в конце концов закупила подходящие подъемники, и все обошлось благополучно».

Американец заподозрил тогда в действиях членов правительственной комиссии обыкновенное мошенничество. В то же время ему было трудно поверить, что столь важные чиновники – обычные мошенники, рассчитывавшие получить от немецких фирм взятку. А во время процесса все в его сознании встало на свои места – раз не мошенники, стало быть, заговорщики. Третьего не дано, он просто не мог себе вообразить, что встретился с обычным головотяпством. Между тем из его же воспоминаний следует именно это. Он сам же пишет о раздутом составе советской делегации – около пятидесяти человек, во главе несколько известных коммунистических политиков, председателем был Пятаков, а остальные – секретари, чиновники и технические советники. И о том, как довольно-таки легко они отказались от предложения с завышенной ценой.

А была ли та встреча Пятакова с Седовым на самом деле? Сам Седов в дни его пребывания в Берлине писал отцу в Константинополь, где тот тогда находился, что «встретил на Унтер ден Линден Рыжего» (так в партийной среде называли Пятакова из-за цвета его волос).

«Я посмотрел ему прямо в глаза; он отвернулся, как бы не узнавая меня».

Вероятно, тайная встреча Пятакова с Седовым – такая же ложь, как и знаменитое путешествие Пятакова на самолете к Троцкому. 27 января 1937 года во время процесса Троцкий из Мексики направил по телеграфу «Конкретное предложение московскому суду».

«Дело идет о показаниях Пятакова. Он сообщил, будто посетил меня в Норвегии в декабре 1935 г. для конспиративных переговоров. Пятаков прилетел будто бы из Берлина в Осло на самолете… Когда и как он вылетел из Берлина в Осло? Если в Берлин он мог приехать открыто, то из Берлина он должен был выехать тайно (нельзя же допустить, что само советское правительство посылало Пятакова для заговора с Троцким). …Если допустить на минуту, что Пятаков совершил путь из Берлина в Осло легально, то о его прибытии писала бы, несомненно, вся норвежская печать. … Норвежская газета «Афтенпостен» утверждает, что в период, указанный Пятаковым, ни один иностранный самолет не прибыл в Осло».

Часть вопросов Троцкого носила и вовсе издевательский характер. «В каком часу прибыл Пятаков в Осло? Ночевал ли в городе? В каком отеле? (Надеемся, что не в отеле “Бристоль”)». Намек был на то, что в августе 1936 года, во время первого Московского процесса, один из подсудимых, старый большевик Эдуард Гольцман заявил, что получал инструкции об «устранении» Сталина от Троцкого в Копенгагене в ноябре 1932 года, а Лев Седов ожидал его в «холле гостиницы “Бристоль”», расположенной вблизи копенгагенского железнодорожного вокзала. Через неделю после того как смертный приговор Гольцману был приведен в исполнение, датская газета «Социал-демократ» сообщила, что отель «Бристоль» в Копенгагене был закрыт в 1917 году.

Телеграмма Троцкого заканчивалась словами: «…Согласятся ли председатель суда и прокурор задать Пятакову перечисленные вопросы?» Понятно, никто ему их не задал, Пятакова вместе с большинством обвиняемых (всего 13 человек) поспешили расстрелять.

Кто кого пытал?

Фейхтвангер пишет, что осужденный Карл Радек, покидая зал суда, не к месту улыбнулся. И не пишет о том, как, увидев в зале Фейхтвангера, помахал ему рукой, что было одновременно и приветственным, и прощальным жестом. Об этом стало известно от Марии Остен, в качестве переводчицы сопровождавшей Фейхтвангера.

«В своем заключительном слове, – рассказывает Фейхтвангер, – Радек говорил о том, как он в продолжение двух с половиной месяцев заставлял вытягивать из себя каждое слово признания и как трудно следователю пришлось с ним. «Не меня пытал следователь, – сказал он, – а я его».

…Слово «пытал» в этом контексте выглядит не столь уж безобидно. Тем более из уст Радека, известного острослова. «Со Сталиным трудно спорить, – проронил он однажды, – я ему цитату, а он мне – ссылку».

Между прочим, писатель Виктор Серж полагал, что «сами подсудимые, в первую очередь Радек, активно принимали участие в фальсификаторской работе… иначе идиотам вроде Ежова никогда бы не справиться с этой изощренной и извращенной фальсификацией, причем аморальность Радека, его цинизм и прочие качества делали из него наиболее подходящего кандидата, по существу, руководителя следовательской кухни ГПУ».

Во всяком случае, по Фейхтвангеру, процесс проходил в теплой и дружественной обстановке. «Судьи, прокурор, обвиняемые – и это не только казалось – были связаны между собой узами общей цели. Они были подобны инженерам, испытывавшим совершенно новую сложную машину. Некоторые из них что-то в машине испортили, испортили не со злости, а просто потому, что своенравно хотели испробовать на ней свои теории по улучшению этой машины. Их методы оказались неправильными, но эта машина не менее, чем другим, близка их сердцу, и потому они сообща с другими откровенно обсуждают свои ошибки. Их всех объединяет интерес к машине, любовь к ней. И это-то чувство и побуждает судей и обвиняемых так дружно сотрудничать друг с другом».

Вряд ли есть смысл обсуждать все это всерьез. И все же никак нельзя обойти один немаловажный вопрос, вынесенный в заголовок следующего раздела.

«Почему они признавались?»

В полном соответствии с упомянутыми инструкциями Иностранной комиссии Фейхтвангер в своей книге горячо опровергает «наиболее примитивное предположение, что обвиняемые под пытками и под угрозой новых, еще худших пыток были вынуждены к признанию. Однако эта выдумка была опровергнута несомненно свежим видом обвиняемых и их общим физическим и умственным состоянием». Двадцать лет спустя на XX съезде Хрущев ответил на этот вопрос иначе, можно сказать, «с большевистской прямотой»: «Как могло получиться, что люди признавались в преступлениях, которых они вовсе не совершали? Только одним путем – применением физических методов воздействия, пыток».

И вместе с тем было еще нечто, толкавшее старых большевиков на признание в несовершенных преступлениях. «Поймите, если бы мы попали в гестапо, в белую контрразведку, мы бы выдержали пытки. Нас поддерживала бы мысль, что мы страдаем за наше дело. А тут? Во имя чего терпеть?» Так говорил проведший в лагерях больше двадцати лет Михаил Якубович, бывший меньшевик, чьи мемуары были использованы Александром Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГ». Он рассказал Майе Улановской о разговоре с прокурором Николаем Крыленко, с которым когда-то был хорошо знаком, тот одно время жил у него в квартире. «Он вызвал меня к концу следствия, когда я уже дал показания, подписал все, что мне продиктовали. Я решил открыть ему как прокурору методы следствия, объяснить, почему я оговорил себя. Но Крыленко не дал мне открыть рта. Остановил меня жестом: «Михаил Петрович, не надо. Я все понимаю. Но так нужно для партии, для страны».

Якубовича арестовали в 1930 году и осудили по делу Союзного бюро меньшевиков. Крыленко был арестован в 1938 году и признался, что с 1930 года участвовал в антисоветской организации правых.

Возможно, такого рода истории доходили до Артура Кёстлера, рассказавшего в романе «Слепящая тьма» об участнике Гражданской войны наркоме Николае Рубашове, который кается на открытом процессе, поскольку его убедили в необходимости исполнить последний долг революционера – послужить своим признанием партии. Но это литературный персонаж, а в реальности трудно представить себе человека, которого без пыток или хотя бы их угрозы можно было бы убедить сознаться в преступлениях, которых он не совершал.

Задумывался ли об этом Фейхтвангер? Известно, что он обсуждал увиденное на процессе с Георгием Димитровым (тот сразу доложил об этом «куда следует»). Непостижимо, говорил он ему, не только то, почему обвиняемые совершили преступления, но и почему все они при отсутствии представленных в суде улик признали себя виновными, зная, что это будет стоить им жизни. В своей книге, как мы знаем, Фейхтвангер писал обо всем этом несколько иначе.

Есть свидетельства, что он все понимал и лукавил. Вдова Исаака Бабеля Антонина Пирожкова в своих мемуарах вспоминает о том, как «Лион Фейхтвангер приехал в Москву и пришел к Бабелю в гости… После ухода Фейхтвангера я спросила Бабеля, что особенно интересного сообщил наш гость? – Он говорил о своих впечатлениях от Советского Союза и о Сталине. Сказал мне много горькой правды».

Игнатий Рейсс, один из самых крупных советских разведчиков (его сравнивают с Зорге), слышал от осведомленных людей, что беседа со Сталиным произвела на Фейхтвангера угнетающее впечатление. «Когда Фейхтвангер выходил из дверей сталинского кабинета, – вспоминал он, – на лице его было написано нескрываемое отвращение».

Подлог и подкуп

«Сталин их вождь, а Фейхтвангер их Гомер». В заголовок главы вынесена цитата из письма Игнатия Рейсса, которое он 17 июля 1937 года вложил в пакет вместе с орденом Красного Знамени для отправки из Парижа в Москву, в ЦК. Этому предшествовал полученный им приказ вернуться в СССР, что означало неминуемый арест (в то время вызов чекистов с последующим арестом был не редкостью). В результате в Москве было принято решение его ликвидировать, но вовлеченный в операцию еще один нелегал – Вальтер Кривицкий (впоследствии невозвращенец) предупредил друга об опасности: трижды позвонил и, не начиная разговора, опускал трубку. Рейсс немедленно выехал в Швейцарию, где 4 сентября 1937 года его изрешеченное пулями тело нашли около Лозанны.

В охоте за ним, по слухам, принял участие Сергей Эфрон – муж Марины Цветаевой, в прошлом белогвардеец, а тогда – оргсекретарь Союза возвращения на Родину. Так он искупал вину перед нею, но это ему не помогло – его хотя и вывезли в СССР (в 1939 году), но спустя два года расстреляли.

Какую вину? Об этом рассказ писателя Дмитрия Сеземана, родителей которого постигла та же судьба, несмотря на их участие в охоте на Троцкого, а сам он, в 15-летнем возрасте вместе с ними вернувшийся в Москву, прошел лагеря. «Мы смотрели “Чапаева” с Цветаевыми (в Париже. – Л. С.), и Сергей Яковлевич Эфрон, сидевший рядом со мной, когда показывали “психологическую” атаку белых офицеров, схватил меня за руку и хрипел: “Это же я! Это же я!”». Ему, как и родителям рассказчика, было сказано: «Вы раскаялись, вы хотите вернуться. Теперь вы должны нам доказать, что вы действительно раскаялись, и поэтому должны что-то для нас сделать».

…В своем письме Рейсс сообщал о разрыве с «органами». Он долго молчал, но больше не хочет, потому что «кто теперь еще молчит, становится сообщником Сталина и предателем дела рабочего класса и социализма. …История – строгая дама, и “гениальный вождь, отец народов, солнце социализма” должен будет дать ответ за все свои дела». Правда, Рейсс заговорил лишь тогда, когда стали убивать чекистов – пока чекисты убивали других, он молчал.

Больше Фейхтвангер в его письме не упоминается, и тем не менее слова Рейсса о лжи, прикрывающей террор, имеют непосредственное отношение к тому, как тот славил Советский Союз. «Шум, поднятый вокруг полярных летчиков, должен заглушить крики и стоны терзаемых в подвалах Лубянки… Этому не бывать. Слово правды все еще сильнее самого сильного мотора с любым количеством лошадиных сил».

Пропагандистского шума в том памятном году и вправду хватало. В мае авиационный отряд под командой Водопьянова впервые в мире доставил научную станцию на зимовку в Арктику, приземлившись на плавучую льдину на Северном полюсе. Тогда же в Париже открылась Всемирная выставка, где соперничали друг с другом немецкий павильон, верх которого венчал герб третьего рейха – орел, и советский – с мухинскими «Рабочим и колхозницей», где располагался офис высокопоставленного сотрудника НКВД Сергея Шпигельгласа, специализировавшегося на ликвидации перебежчиков и организовавшего убийство Рейсса.

Уже после выхода книги Фейхтвангера в одном из троцкистских изданий были опубликованы переданные вдовой Рейсса черновые заметки ее погибшего мужа, посвященные «грязной мазне мелкобуржуазного писателя Фейхтвангера». Его книга к тому моменту еще не могла быть знакома Рейссу, он имел в виду статьи Фейхтвангера, в том числе опубликованную еще до окончания суда в «Правде» – «Первые впечатления об этом процессе». Рейсс отказывал ему в самом праве оценивать увиденное в СССР: «Человек, не владеющий языком, видящий Москву из окон кафе “Метрополь”, посещающий лишь образцовые учреждения, не может судить о Москве». Как он «смеет говорить о свободе – и не упоминать ни единым словом того террора, того ужаса, который сковывает массы, той эпидемии самоубийств, которая все усиливается в Москве». И в самом деле, на 1937 год в Советской России по статистике пришелся пик самоубийств, коснувшийся прежде всего партийных и военных деятелей (Гамарник, Томский). «Фейхтвангер видел в Москве благосостояние, – продолжает Рейсс. – Где? В тех кругах, где он вращался, прежде всего в кругу писателей всех разновидностей, конкурирующих между собой в восхвалениях Сталина. Среди паразитов советской жизни».

В заметках Рейсса есть провидческий момент. «Я был в Москве тогда же, когда и Фейхтвангер, видел его в театре на представлении “Короля Лира”. И на меня игра артистов произвела большое впечатление. Но я не мог не думать о судьбе этих артистов. Что с ними будет завтра?»

Речь идет о нашумевшей шекспировской постановке в Государственном еврейском театре. Исполнитель роли Лира Соломон Михоэлс будет убит в 1948 году по личному указанию Сталина, а Шута – Вениамина Зускина, вместе с другими обвиняемыми по делу Еврейского антифашистского комитета, расстреляют в 1952 году.

«Я случайно сидела рядом с Фейхтвангером, – говорится в мемуарах вдовы Рейсса Элизабет Порецки. – …Перед поднятием занавеса один из актеров вышел на авансцену и приветствовал “товарища Фейхтвангера, чье присутствие для нас большая честь”. Казалось, его смутили эти слова, он поблагодарил актера на немецком – избегая слова “товарищ” – и ответил, что это для него большая честь присутствовать на спектакле на идише, поскольку, хотя ум его и интернационален, но сердце остается еврейским».

Вдова Рейсса в своих мемуарах говорит о том, что якобы «Фейхтвангер согласился написать апологию Московских процессов, но взамен потребовал сохранить жизнь Радеку и другим обвиняемым-евреям». Сталин, по ее словам, выполнил обещание, что не верно – к смерти были приговорены 13 из 17-ти обвиняемых, и евреи, и неевреи. Получившие по 10 лет Радек и Сокольников были убиты спустя два года в тюрьмах по приказу Берии, остальные – расстреляны в 1941 году. Откуда эта версия взялась в ее мемуарах? От некоего Феди (как установили историки, его имя Федин Альфред Оскарович, он же Глезнер), коллеги Рейсса, советского разведчика, который, по его словам, был переводчиком Фейхтвангера во время его «первого визита к Сталину». По документам, однако, визит был всего один, и переводчиком во время встречи со Сталиным был заведующий отделом печати ЦК ВКП(б) Борис Таль. В той же роли, которую в 1934 году во время встречи Сталина с Гербертом Уэллсом сыграл пресс-секретарь НКИД Константин Уманский, а в 1935 году на беседе с Роменом Ролланом – директор Всесоюзного общества культурных связей с заграницей Александр Аросев.

В заметках Рейсса ничего подобного нет. Сам он полагал, что Фейхтвангер не был наивен и что сознательно шел на подлог, намекая на его подкуп Сталиным. Тот и в самом деле испытывал нужду – в 1933 году нацисты не только лишили Фейхтвангера германского гражданства, но и попросту обобрали. «4 романа писателя Л. Ф. были напечатаны в Германии общим тиражом в 527 000 экземпляров, – писал Фейхтвангер о себе в третьем лице в “Автобиографических записках” (1953). – Ввиду того что писатель Л. Ф. позволил себе заметить, что в книге Гитлера “Моя борьба”, содержащей 164 000 слов, 164 000 раз нарушены правила немецкой грамматики или стилистики, собственные книги писателя Л. Ф. были преданы поруганию… его книги были объявлены ядом для германского народа. 20 экземпляров этих книг, кроме того, были торжественно сожжены. Остаток же этого яда с одобрения германского правительства по-прежнему продавался за границей в немецком издании, что давало германскому правительству иностранную валюту. Таким способом Германский государственный банк, кстати сказать, конфисковавший текущие счета писателя Л. Ф., пополнил свою кассу еще на 13 000 долларов, из коих писателю Л. Ф. достались 0 долларов».

Фейхтвангер умалчивает, что в 1936 году стал самым оплачиваемым в СССР иностранным автором. Ему выплатили 1800 рублей в валюте. К тому же еще летом того года в момент подготовки поездки Фейхтвангера в СССР Политбюро разрешило оплатить ему за сценарий по роману «“Семья Оппенгейм” до 5 тыс. долларов за счет резервного фонда СНК СССР». Правда, после заключения пакта с Гитлером фильм исчез с советских экранов – дабы не оскорблять чувства германских партнеров.

Что такое было 5 тысяч долларов в 1936 году? Совсем немало, цена семи (!) автомобилей. В апреле 1936 года Франклин Рузвельт приобрел в личное пользование автомобиль Форд де люкс Фаэтон стоимостью 737 долларов 50 центов.

Гонорарами дело не ограничилось. С учетом того, что он был фанатичным библиофилом, ему в Москве подарили древние инкунабулы – книги музейной ценности. Владимир Паперный приводит свидетельство литературоведа Марка Полякова о рассказе его родственника – чекиста Германа Чайковского, приставленного заниматься слежкой за писателем. Его вызвал начальник и сказал: «Все. Можешь за ним больше не следить. Еще две-три инкунабулы, и он наш».

…Покидая страну, Фейхтвангер отправил со станции Негорелое телеграмму товарищу Сталину. «Покидая Советский Союз, я чувствую потребность сказать Вам – достойному представителю советского народа, каким глубоким переживанием было для меня это путешествие в Вашу страну». Переживание к осени оформилось в книгу, которая вышла в Амстердаме и была немедленно переведена на русский и передана вождю.

«Товарищ Сталин поставил задачу обеспечить за одни сутки организацию печати тиража этой книги на русском языке». Это цитата из поручения, подписанного Поскребышевым. А следующая цитата – из выходных данных советского издания. «Сдано в производство 23 ноября 1937 г. Подписано к печати 24 ноября 1937 г.»

Возможно, Сталин, читая ее, мог испытывать те же чувства, что и одноименный персонаж в романе Александра Солженицына «В круге первом» при виде «на телефонной тумбочке черно-красной книжечки… сигнального экземпляра из подготовленного на десяти европейских языках многомиллионного издания “Тито – главарь предателей” Рено де Жувенеля». Вождь, особо ценивший пропаганду руками «друзей СССР», с удовлетворением отмечает: «…удачно, что автор – как бы посторонний в споре, объективный француз, да еще с дворянской частицей».

Двадцать лет спустя

В 1955 году главный редактор журнала «Огонек» Анатолий Софронов посетил Фейхтвангера в Калифорнии – тот эмигрировал в Америку во время войны – и обрадовал, что у нас вышел перевод «Гойи» и что издательство собирается перевести ему гонорар. Уму непостижимо – Софронов, заслуживший палаческую репутацию со времен борьбы с «космополитами», встретился с Фейхтвангером, который в этот самый период из «прогрессивного писателя и друга СССР» был переведен в разряд врагов. Между прочим, писателю до самой смерти так и не дали американского гражданства, и все из-за книги «Москва, 1937» и встречи со Сталиным, его даже вызывали на допросы в ФБР. Тем не менее романы Фейхтвангера там издавались, в отличие от СССР, где о нем забыли на полтора десятилетия.

«Москву, 1937» еще до войны изъяли из библиотек. Там ведь, наряду со славословиями, всякое было. Такое например: «Ясно, что Сталин, обуреваемый чувствами неполноценности, властолюбия и безграничной жаждой мести, хочет отомстить всем, кто его когда-либо оскорбил, и устранить тех, кто в каком-либо отношении может стать опасным». Правда, автор приводил такого рода суждения для того лишь, чтобы опровергнуть их как «болтовню», и тем не менее…

«Сороковая годовщина Октябрьской революции – это один из лучших дней в его жизни», – под таким заголовком в ноябре 1957 года в журнале «Огонек» была опубликована статья Фейхтвангера. В ней он вспомнил, как в двадцатую революционную годовщину «в Москве предстали перед судом внутренние изменники и саботажники. Даже некоторые верные друзья Советского Союза начали впадать в сомнения, многое казалось им невероятным». Но только не Фейхтвангер. Он одобрял все шаги Сталина, включая заключение договора с Гитлером – так, во всяком случае, говорилось в «Огоньке», который, вопреки прошедшему незадолго до того XX съезду, оставался оплотом сталинистов.

В Швеции рассекречены архивы Нобелевского комитета: конкурентом Пастернака в борьбе за премию в том же 1957 году был Лион Фейхтвангер.

«Он, если бы его спросили: “Доволен ли ты своей жизнью до сегодняшнего дня?” – ответил бы: “Да. Готов повторить”». Фейхтвангер так говорил о себе в тех же «Автобиографических записках». Стало быть, не считал, что той книгой испортил себе биографию. Прозрения не наступило, он так ничего и не понял или не захотел понять. В конце концов, что она ему, чужая отсталая страна, на которую он равнодушно смотрел с высоты европейской культуры, может быть, испытывая при этом некоторое чувство превосходства. По свидетельству Каравкиной, он однажды, ничтоже сумняшеся, ляпнул, «что в России никогда не было живописи, и теперь нет».

Ну и все же как писатель-гуманист мог оправдать творившийся в стране ужас? К однозначному ответу я так и не пришел, да его, вероятно, и не существует, тут всего понемногу, как это обычно в жизни бывает. Не скажешь же, что Фейхтвангера банально подкупили. Ко лжи его толкали страх и ненависть, испытываемые им по отношению к нацизму, надежда на Сталина, а возможно, и то, что называют «очарование злом», замаскированным великим мифом. Не он один, многие умные люди в очередном ожидании «конца Европы» испытывали социалистические иллюзии. Глупость умных людей, как и было сказано. В результате из лучших побуждений Лион Фейхтвангер изменил своему же постулату – «Историю нельзя подчистить ластиком».

Но есть же, должна же быть какая-то грань, отделяющая просто ложь от лжи, оправдывающей массовое смертоубийство! Или же нет никакой грани, немного того, немного другого, и коготок увяз, но это еще не значит, что всей птичке пропасть и можно будет до самого конца не отступать от собственных заблуждений?

И тогда в 20-х годах XXI века на сайте все еще живой партии российских коммунистов напишут: «Есть книги правды, пробивающей себе дорогу к людям через многие десятилетия. На одном из первых мест в ряду таких произведений стоит книга классика мировой литературы Лиона Фейхтвангера “Москва, 1937”».

Глава четвертая

«Чудаки»

Барбюс обиделся – чего, мол, ради критики

затеяли спор пустой?

Я, говорит, не французский Панаит Истрати,

а испанский Лев Толстой.

Владимир Маяковский

В эпиграф вынесена подпись к дружескому шаржу на Барбюса в журнале «Чудак» (1929). Барбюса, понятно, никто не считал «испанским Толстым». Впрочем, французским – тоже. «Французским Толстым» называли не его, а Ромена Роллана. Если я еще окончательно не запутал читателя, то добавлю, что «балканским Горьким» Роллан назвал Панаита Истрати, «пролетарского писателя» родом из Румынии, переехавшего жить во Францию. В 1921 году он попытался покончить жизнь самоубийством, оставив предсмертное письмо Роллану, но выжил, а Роллан, узнав о письме, поддержал начинающего автора. В момент выхода журнала «Чудак» Панаит Истрати, почетный председатель Французской ассоциации друзей СССР, находился в Советском Союзе в качестве гостя и, более того, собирался остаться там навсегда.

Панаит Истрати

Свое путешествие по стране он начал, как все иностранцы, с гидом, но потом, благодаря помощи Луначарского, ему разрешили свободное перемещение на всей территории СССР, после чего оставаться раздумал. Вернувшись во Францию, опубликовал книгу «К другому пламени. После шестнадцати месяцев в СССР. Исповедь для побежденных». Начинается она с пересечения советской границы с надписью на арке: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» Истрати комментирует этот лозунг: «Объединяйтесь и не посылайте больше делегаций дураков, ничего не видящих и ничего не приносящих. Поезжайте одни, без гидов, без руководства, и вы почувствуете, сколь глупыми вы бы ни были, гораздо больше, чем все мировые вожди».

9 ноября 1929 года «Литературная газета» напечатала обращение группы советских писателей (в числе которых был и Маяковский) «к писателям Запада». В нем из «известного писателя» Истрати превратился в «гнуснейшего ренегата». Уезжая со своей «приемной родины», он «счел уместным прислать с границы братский привет трудящимся, – возмущались авторы письма, – и уже через несколько дней» обрушился с критикой на Советский Союз. Со страниц «Известий» Бела Иллеш, венгерский писатель, эмигрировавший в СССР, и вовсе обвинил его в связях с румынской охранкой. Этот пропагандистский прием был в ходу до самого конца СССР – чуть что не так, едва кто-нибудь из дружески настроенных к нам иностранцев проронит что-то крамольное, сразу же выяснялось, что «он сотрудничал с гестапо».

Проданные сокровища

«Бедные мы чудаки! – писал о себе Истрати. – Я тогда верил во все эти слова («революция», «большевизм» и т. п.), а теперь отказался от старых убеждений». Он и вправду верил. В ноябре 1928 года в «Известиях» вышла его статья под заголовком «Безделушки или тракторы?» Ее смысл сводился к одобрению начинавшейся тогда продажи на Запад картин из Эрмитажа. Дескать, надо с легкостью расставаться с музейными ценностями, «побрякушками», если на вырученные от их продажи средства государство может приобрести сельхозтехнику, чтобы люди не голодали. Статья была им написана под впечатлением посещения Музея голода в Саратове, вскоре закрытого. Там он увидел фотографии истощенных людей, свидетельства каннибализма среди голодающих в Поволжье (1921–1922 годы).

На самом деле продажа картин из Эрмитажа осуществлялась совсем не ради голодающих, а вовсе даже наоборот. Сталину нужны были средства на индустриализацию, поэтому сельскохозяйственная продукция отбиралась у крестьян и продавалась за границу по низким ценам. По низким – поскольку начинался мировой экономический кризис, и цены были вдвое, а то и втрое ниже докризисных. Когда расчет на экспорт продовольствия из-за падения цен не оправдался, Сталин начал распродавать шедевры из Эрмитажа.

Первым их покупателем стал Галуст Гюльбенкян, помогавший дешевой неочищенной нефти из СССР пробиться на мировой рынок. «Господин пять процентов» (такой долей он владел в капитале Иракской нефтяной компании) уговорил своих партнеров из «Шелл» торговать советской нефтью по демпинговым ценам – никто не хотел иметь с большевиками дело. В Париже в 1928 году он познакомился с торгпредом Георгием Пятаковым, опальным большевиком, исключенным из партии за троцкизм. Вернувшись в Москву, Пятаков тем не менее был назначен председателем правления Госбанка СССР. Осенью 1930 года Гюльбенкян в результате переписки с ним выторговал рембрандтовский «Портрет старика» из Эрмитажа всего за 30 тыс. фунтов стерлингов.

«Он поставил себе целью заполучить то, чем некогда владели русские цари», – пишут авторы книги «Проданные сокровища России». Ему продали одну из лучших статуй в собрании Эрмитажа – «Диану» Гудона, некогда приобретенную Екатериной II. Она украсила парадную лестницу его парижского особняка. Для ее покупки он посылал в Ленинград своего эксперта, который должен был в зашифрованном виде сообщить телеграммой о степени сохранности статуи – «Отлично себя чувствую», «Немного устал» или «Приехал уставшим». На выгодных условиях он приобрел бесценные полотна Рембрандта и Рубенса, которые сейчас можно увидеть в постоянной экспозиции основанного им музея в Лиссабоне. Гюльбенкян завещал все свои художественные собрания Португалии.

Но больше всего шедевров приобрел Эндрю Меллон, американский банкир, министр финансов США с 1921 года при трех президентах, один из самых богатых людей Америки. Он решил основать в Америке музей по образцу Национальной галереи в Лондоне. И это ему удалось. В начале 30-х годов он через посредников скупал шедевры европейских мастеров из Эрмитажа, потратив на это более 6 млн долларов. В 1937 году коллекция Меллона из 115-ти бесценных картин перешла в собственность Национальной галереи искусств в Вашингтоне – нового музея, который без эрмитажных шедевров не был бы столь знаменит.

Музей Гюльбенкяна в Лиссабоне

Решения о продаже шедевров из Эрмитажа принимались на закрытых заседаниях Политбюро. В роли главного продавца выступал Наркомторг и его контора по продаже произведений искусства, называвшаяся «Антиквариат». Свою черную работу они выполняли без зазрения совести. Не всегда она завершалась успехом. Не раз предъявлялись судебные иски к партнерам «Антиквариата», устраивавшим аукционы по его продаже. Так, князь Феликс Юсупов узнал в каталоге «Галереи Лепке» свои вещи и с помощью адвокатов приостановил продажу.

Расскажу любопытную историю, вычитанную во все тех же «Проданных сокровищах». В этой книге есть рассказ о представителях Наркомторга Ильине и Краевском, которые привезли «Мадонну Альбу» Рафаэля и «Венеру с зеркалом» Тициана в Нью-Йорк и там ни в чем себе не отказывали, возвращались в Россию первым классом.

В Национальной галерее в Вашингтоне висит не меньше двух десятков картин из Эрмитажа – Тициан, Рафаэль, Перуджино, Рембрандт. Рембрандт оттуда есть еще и в амстердамском Рейксмюсеуме, и в музее Гюльбенкяна в Лиссабоне. А ван Эйк, которого больше в Эрмитаже не осталось – присутствует помимо Национальной галереи и в нью-йоркском Метрополитен-музее. (Интересно, никому еще не пришло в голову собрать на одном сайте полотна старых мастеров, которые когда-то были в России, а потом проданы Сталиным за рубеж? То есть те, которые, случись все иначе, мы могли бы увидеть, не уезжая далеко от дома.)

Могут сказать, что индустриализация, ради которой все это делалось, требовала жертв. Но самое обидное, что продажа национального достояния окупила лишь незначительную часть расходов на нее. Львиная их доля пришлась на наш многострадальный народ. В общей сложности от продажи музейных ценностей в первой половине 30-х годов, по подсчетам Елены Осокиной, профессора истории Университета Южная Каролина, было выручено около 20 млн долларов. В сравнении с потребностями индустриализации эта сумма была ничтожно малой. Гораздо большую роль в финансировании «Большого скачка», по ее мнению, сыграли сбережения советских граждан – валюта, золото и серебро, на которые в магазинах Торгсина можно было приобрести продовольствие и другие товары в голодные годы первых пятилеток.

Тициан. «Венера с зеркалом».

Национальная галерея искусства, Вашингтон

Приход к власти Адольфа Гитлера положил конец сталинским распродажам. Отношения с Германией испортились, и Берлин перестал быть столицей русского антиквариата. Последующая судьба сокровищ, проданных Советским государством на берлинских аукционах, порой была самой неожиданной.

Диптих с изображением Адама и Евы Лукаса Кранаха Старшего, изъятый из киевского музея, был продан в мае 1931 года на аукционе в Берлине как часть лота под названием «Собрание Строгановых», хотя не имел к коллекции Строгановых никакого отношения. Приобрел его голландский коллекционер Жак Гудстикер. В мае 1940 года, спасаясь от нацистов, он бежал и, спускаясь по лестнице, сломал себе шею. Его вдова продала Кранаха «за копейки» немецкому банкиру Алоису Мидлу – в обмен на защиту от преследования (семья была еврейской). Тот, в свою очередь, перепродал диптих Герингу, из коллекции которого он был после войны возвращен в Нидерланды и объявлен государственной собственностью. В 1966 году голландское правительство вернуло шедевр наследнику Строгановых (!), а тот тут же продал его для музея в американском городе Пасадена.

Тут речь о проданных сокровищах, а были еще и раздаренные. Расскажу пару историй, вычитанных мною в опубликованных документах протокольного отдела НКИД СССР.

16 ноября 1929 года заместитель наркома иностранных дел Лев Карахан обсуждает в переписке с наркомом просвещения Бубновым, какой подарок сделать главе Турции Мустафе Кемалю Ататюрку. Лучшим подарком, по его мнению, была бы картина русского мастера, и потому он ставит перед Наркомпросом вопрос «о передаче ему одного из левитановских пейзажей (большое полотно) или “Стражей” Верещагина. С ком. приветом. Карахан».

«Весь день разъезжал по музеям в поисках подарка микадо, – 2 октября 1928 года пишет в дневнике сотрудник протокольного отдела Соколин. – Я за красавицу Кустодиева, некоторые музейщики плачут». Следует решительно отказаться, – продолжает он, – «от выплывшей снова мысли подарить меха. Это делалось московскими Иоаннами… Надо же показать, что у нас есть вещи лучшие и более хитрые, чем содранные с зверей шкуры».

Трудно сказать, какая именно из кустодиевских «Красавиц» была подарена императору Хирохито. Дело в том, что уже после того, как картина была приобретена для Третьяковской галереи (1915), по просьбе друзей Кустодиев написал несколько авторских копий «Красавицы», в том числе для Горького и Шаляпина. Впрочем, возможно, в результате была подарена не «Красавица», а другая картина Бориса Кустодиева – «Девушка на Волге». Во всяком случае это немалое полотно (два метра на два) несколько лет назад было выставлено на всеобщее обозрение в Музее императорских коллекций в Восточных садах дворца императора в Токио.

Сын кайзера

В том же 1929 году самостоятельно передвигаться по стране разрешили американскому поэту и публицисту Джорджу Виреку. Он «не стал присоединяться к делегации американских бизнесменов, чтобы не участвовать в очередной пропагандистской постановке предприимчивых большевистских агентов», – пишет он в книге «Пленники утопии. Советская Россия глазами американца». Вирек приехал, по его словам, «как друг СССР», однако заранее знал, что едет в землю, окруженную новой Великой китайской стеной, которую подпирали большевистские штыки, осознавал, что Советская власть «всячески скрывает от всего остального мира истинное положение вещей в СССР, вводит в заблуждение все народы и наводняет все остальные страны лживыми сведениями о благоденствии Страны Советов».

К Виреку было особое отношение из-за отца, тот был известным социал-демократом и соратником Маркса, и при этом – внебрачным сыном кайзера Германской империи. Директор Института Маркса и Энгельса Давид Рязанов распорядился показать ему письма его отца к Энгельсу. Кроме того, Вирек получил «гору статистических материалов», впечатления от которых оказались безрадостными. «…В городах заметен жилищный кризис; рабочие, хотя и живут нередко в настоящих дворцах, но впятером-вшестером в одной комнате. …Текстильные фабрики в России, работая по три смены в сутки, оказываются не в состоянии удовлетворить внутренний спрос. Правительство не позволяет импортировать текстиль. …В России проживает 150 миллионов человек. У многих, если не у большинства, нет обуви. Импорт запрещен или жестко ограничен. Сама Россия в 1928 году произвела лишь 20 миллионов пар обуви для 150 миллионов пар ног».

Будучи в Ленинграде 8 лет спустя, французский писатель Луи-Фердинанд Селин поинтересовался в одной из ленинградских больниц зарплатой санитарок. Выяснилось, «80 рублей в месяц (одна пара обуви в России стоит 250 рублей)». «Я видел множество больниц, причем везде, и в городах, и в деревнях, – …но такого, чтобы в больнице отсутствовало самое элементарное, самое необходимое для ее мало-мальски нормального функционирования, такого я больше не видел нигде. …Бог мой! все рваное! какой-то гигантский заброшенный сортир… ничего ужаснее я в жизни не видел…»

В отличие от Барбюса с Ролланом, Селин приехал сам по себе, и его не кормили черной икрой. Более того, он наивно и безуспешно рассчитывал получить гонорар за изданный в Москве перевод романа «Путешествие на край ночи».

Не одна только больница произвела на него удручающее впечатление. Вот что он пишет о Ленинграде в своем памфлете с провокационным названием «Безделушки для погрома»: «Это не они его построили… эти сталинские “гепеушники”. …Они даже не в состоянии его как следует содержать… Это выше их коммунистических сил… Все улицы обрушились, фасады домов осыпаются… Это ужасно… А ведь в своем роде это один из самых прекрасных городов мира… наподобие Вены… Стокгольма… Амстердама. …И все это, обратите внимание, после двадцати лет истошных воплей, яростных обличений отсталой капиталистической системы… гимнов неслыханному социальному прогрессу… возрождению могущественного СССР! даровавшего счастье! свободу! власть “трудовому народу”!.. не говоря уже об обилии безумных планов, которые с каждым годом становятся все более грандиозными и умопомрачительными… Гремучая смесь иудейской и монгольской трескотни».

Антисемит и почитатель Гитлера, Селин видел во всем, что ему не нравилось, «иудейский след». При посещении Мариинского театра: «В царской ложе сидят местные партийные боссы… Рабочие в выходных костюмах сидят на галерке. А в первом ряду – евреи в очках… Ветераны революции. Настоящий паноптикум».

Если ты против Гитлера, значит, за Сталина и оправдываешь все происходящее в СССР. И наоборот. Ненависть Селина к «еврейско-татарским комиссарам» толкнула его во время войны в ряды коллаборационистов.

В 1945 году Селина чуть не расстреляли, но ему повезло, отделался легким испугом: полтора года датской тюрьмы.

Еще один друг-враг

Андре Мальро, в 1935 году председательствовавший на Парижском конгрессе, отвернулся от СССР после советско-германского пакта. По рассказу Жана-Ришара Блока, «в начале войны в чилийском посольстве в Париже …разыгрался грандиозный скандал. Жена Арагона попросила у Мальро подписи под петицией в защиту одного интеллигента. Он пришел в страшное бешенство и заявил дословно: “Вы, коммунисты имеете только одно право – молчать. Вас надо только ставить к стенке, иначе с вами обращаться нельзя”». Адресата своих филиппик он выбрал не случайно. Тот верно следовал указанию, полученному им от Кольцова. «Запомните, – сказал он Арагону однажды, – Сталин всегда прав!»

Мальро, судя по всему, и до того понимал цену Сталину. В книге «Веревка и мыши» он вспоминает, как Бухарин, проходя с ним по площади Одеон, где около траншей лежали канализационные трубы, задумчиво произнес: «А теперь он меня уничтожит…». «Что и было сделано», – комментирует Мальро.

Мальро и сам долгое время был верным другом Советского Союза. В 1934 году он присутствовал на Первом всесоюзном съезде советских писателей и, вернувшись в Париж, выступил с отчетом о поездке, говорил правильные вещи. О том, например, как «трудом воров и убийц построен Беломорканал. Из беспризорников, которые тоже почти все были ворами, созданы коммуны по перевоспитанию».

Сам он в молодости тоже побывал в тюрьме. «На его лице горестная складка, след жестоких испытаний в Индо-Китае (шесть месяцев тюрьмы за кражу статуй из Ангкора: его выдал один из его помощников, и колониальная юстиция не упустила случая его сломить)». Это запись о Мальро в дневнике Роллана. Ангкор – город XII века в Камбодже с почти двумя сотнями храмов, занимающих целых двести квадратных километров. Много веков о нем никто не слышал, покуда в 1861 году французский натуралист Анри Муо, заплутав в джунглях, не наткнулся на живописные развалины. Так вот, из одного из старинных храмов Мальро ни много ни мало выламывал статуи и горельефы, чтобы выгодно продать их на родине, но они были обнаружены в его багаже при пересечении границы.

Ошибки молодости остались в прошлом, Мальро стал известным писателем, его произведения приносили автору неплохой доход, переводились на другие языки, в том числе на русский. Популярность Мальро в СССР выросла после его участия в Гражданской войне в Испании – он помогал переправлять самолеты республиканцам, сам поднимался в воздух вместе с пилотами. Находившийся там же Кольцов предрекал ему большое будущее. Мальро и вправду стал министром культуры Франции, это случилось в период президентства де Голля.

«Я жгу Москву»

Так называлась повесть Поля Морана (1888–1976), написанная после его поездки по Советскому Союзу в 1924 году. Как и Драйзер, ее автор увидел в Маяковском нечто «боксерское»: «У него лицо боксера, одного из тех американских боксеров-евреев, которые недавно появились на ринге…»

Эльза Триоле, переводившая Морана, в своих воспоминаниях называет его повесть антисемитской. Как она пишет, корреспондент агентства «Гавас» Жан Фонтенуа «привез к Маяковскому и Лиле, которые тогда еще жили в Водопьяном переулке, известного французского писателя Поля Морана. Писателя встретили чрезвычайно гостеприимно, кормили пирогами и отпустили, нагруженного подарками».

«Литература была отменена, – вспоминала о тех временах Анна Ахматова, – оставлен был один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами». И с иностранцами тоже, под контролем тех же чекистов.

Общаться с иностранцами дозволялось лишь отдельным представителям мира искусства. К их числу относился художник Петр Кончаловский, в те же 20-е годы принимавший японских дипломатов в своей мастерской. За ними, понятно, приглядывали. По словам историка Леонида Максименкова, «вполне типичная советская история: художник – сын сосланного ненавистным царским режимом народовольца и его супруга – дочь великого русского художника Сурикова …под руководством гения советской разведки Артузова мастерски играют роли хозяев гостеприимного явочного чекистского салона. Служат Родине». Правда, в Японию, когда Кончаловский туда попросился, все же не выпустили, мало ли что. Выпустили бы – возможно, их потомки в наши дни с такой тоской не вспоминали бы о запахе сталинского рокфора, ведь зятю художника, случись все иначе, вряд ли доверили бы сочинение гимна. А упомянул я его, вспомнив, как внук художника режиссер Андрей Кончаловский поведал о «запахе дедушки и бабушки», которые ели «рокфор, хороший рокфор, еще тех, сталинских времен».

Между прочим, мастерская Петра Кончаловского располагалась на Большой Садовой, 10. В том самом доме, где в начале 20-х годов жил Михаил Булгаков. В своем знаменитом романе он разместил в нем «нехорошую квартиру». Сам Булгаков к тому моменту переехал на Большую Пироговку, куда весной 1929 года заходил в гости Курцио Малапарте.

«Как раз в эти дни в Театре Станиславского шла пьеса Булгакова “Дни Турбиных” – писал он в книге “Бал в Кремле”, – по его знаменитому роману “Белая гвардия”. …Действие последнего акта происходит в Киеве, в доме Турбиных: братья Турбины и их друзья, верные царю офицеры, в последний раз собираются вместе, прежде чем отправиться на смерть. В последней сцене, когда вдали слышится “Интернационал”, звучащий все громче, в город входят большевики, а братья Турбины с друзьями запевают гимн Российской империи “Боже, Царя храни!”. Каждый вечер… зал вздрагивал, то здесь, то там в темном зале раздавались с трудом сдерживаемые рыдания».

Но вернемся к Морану. «Вернувшись в Париж, – продолжает Эльза Триоле, – Моран в рассказе “Я жгу Москву” …описал вечер, проведенный с Маяковским, и всех присутствовавших на этом вечере. Это был гнуснейший пасквиль, едва прикрытый вымышленными именами».

Участники спектакля «Дни Турбиных» (внизу в центре Михаил Булгаков)

«Красный поэт, голый и сильный» превращен в еврея Мардохая Гольдвассера, пишет «пропаганду» и «боксирует словами». Он входит в «любовный трест», в других персонажах которого – Василисе Абрамовне и Бене Мойшевиче – легко угадываются Лиля и Осип Брики. Последний к тому же претендует на место председателя домового комитета, причем «беспрецедентный случай – оба соперничающих с ним кандидата – русские. – Эти русские лезут повсюду, прыснув со смеху, заключает Гольдвассер».

В основе этого эпизода – анекдот, вроде бы выдуманный Карлом Радеком. Два еврея читают газету, и один говорит другому: «Наркомом финансов назначен какой-то Брюханов. Как его настоящая фамилия?» Тот отвечает: «Так это и есть его настоящая фамилия». «Так он – русский?» «Ну да, русский». «Ох, слушайте, – говорит первый, – эти русские – удивительная нация: всюду они пролезут».

В те годы возникло множество антисемитских анекдотов, некоторые из которых, возможно, сочинены самими евреями (типа Радека). «Иностранец спрашивает у гражданина СССР: “Скажите, сколько, собственно, евреев в русской коммунистической партии?” – “Процентов семьдесят!” – “А остальные почти все русские?” – “Нет, почти все еврейки”». На самом деле в 1927 году евреи составляли 4,3 % от числа всех членов партии, пусть даже среди членов ЦК их процент был чуть выше.

Во время Второй мировой войны Моран занял дипломатическую должность в вишистском МИДе, дорос до ранга посла, но его коллаборационистское прошлое не помешало ему в 1968 году быть избранным членом Французской академии.

«Огромные мировые резервуары еврейства нахлынули повсюду, – пишет Моран. – Полки, нетерпимые, взращенные на Талмуде». Справедливости ради надо заметить, что среди приезжих иностранцев и вправду было немало евреев. Луи Селин по возвращении во Францию заявил, что 98 процентов туристов, посещавших СССР, были евреями. Ну, допустим, то было заявление антисемита. Но «Интурист» и вправду делал ставку на клиентов определенной этнической принадлежности. В Южной Африке был создан его филиал – в расчете на еврейское население Йоханнесбурга, в большинстве своем переселившееся из западных губерний Российской империи и поддерживавшее связи с оставшимися там родственниками. Расчет не оправдался, к середине 1935 года СССР посетило всего 49 южноафриканских туристов.

«Я жгу Париж»

Это название романа Бруно Ясенского, французского коммуниста, по происхождению польского еврея, поклонника и переводчика Маяковского. В романе, написанном в 1925 году в ответ на пасквиль Морана, Париж охватывает эпидемия, вызванная отравлением водопровода выкраденными в лаборатории бактериями чумы, после чего происходит пролетарская революция. Ясенского из Франции выслали за революционные призывы, так он оказался в СССР, на родине интернационалистов.

Я много стран сменял, как паспорта.

Как зубы, выбитые в свалке демонстраций,

я выплюнул из окровавленного рта

слова «земляк», «отечество» и «нация».

В мае 1929 года Ясенский прибыл в СССР, причем из Ленинграда в Москву ехал в одном купе с Маяковским. На перроне Ленинградского вокзала его встречали с цветами и транспарантами делегации писателей, рабочих и пионеров. Маяковский поначалу был уверен, что встречают его.

В Москве Ясенский сделал головокружительную карьеру – занял пост редактора журнала «Интернациональная литература» (нынешняя «Иностранка»), получил квартиру в писательском доме в Камергерском переулке. Его роман «Человек меняет кожу» (1933) был превознесен как образец социалистического реализма. «Мы, – говорилось в нем, – поколение, уничтожившее капиталистическое общество, чтобы войти в социалистическое, – пока что меняем кожу. …Старая кожа капиталистических отношений лопнула». Книга пользовалась огромным успехом, за четыре года выдержала десять переизданий, была переведена на множество языков. Это история перековки одного американского инженера в ходе его участия в строительстве гигантской плотины в Таджикистане. И одновременно – история другого, оказывающегося профессиональным шпионом-вредителем.

Бруно Ясенский

Бруно Ясенский попал в число 36 главных советских писателей – авторов знаменитой, прославляющей чекистов книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.». Среди них Максим Горький и Алексей Толстой, Михаил Зощенко, Всеволод Иванов, Виктор Шкловский, Илья Ильф и Евгений Петров, Валентин Катаев. А всего на пароходе, прошедшем в августе 1933 года по только что законченному каналу, было 120 писателей. «Во время шлюзования парохода эти люди в белых костюмах, столпившись на палубе, манили заключенных с территории шлюза… – рассказывает Александр Солженицын в “Архипелаге ГУЛАГ”, – и в присутствии канальского начальства спрашивали заключенного: любит ли он свой канал, свою работу, считает ли он, что здесь исправился… Вопросов было много, но в этом духе все, и все через борт, и при начальстве, и лишь пока шлюзовался пароход».

Все это не помогло Бруно Ясенскому избежать в 1937 году ареста по так называемому «польскому делу» – среди живших в СССР поляков искали шпионов. Будучи арестованным в июле и не выдержав пыток, Ясенский признался в участии в польском националистическом заговоре, хотя и не оговорил никого из знакомых, оставшихся на свободе. На суде от всех своих показаний отказался, но это уже не имело никакого значения – год спустя его расстреляли.

Немного о кухарках

«Эмансипация женщин в Советском Союзе положила конец кокетству», – пишет Витезслав Незвал в своей книге «Невидимая Москва», написанной после пятинедельной поездки в СССР в августе-сентябре 1934 года. Он приехал искать «женщину с романтическими глазами». Ею была Рогнеда (Ная) Сергеевна Городецкая, дочь знаменитого в начале XX века поэта Сергея Городецкого. К тому моменту она успела сняться в Чехословакии в нескольких популярных в 20-е годы фильмах и вернулась в Советскую Россию жить с отцом. Незвал восторженно описывает приметы московского быта, рассказывает о посещении квартиры Городецкого, где, по его мнению, некоторое время жил Есенин (на самом деле тот жил в его квартире в Петрограде). Незвала восхитило, что кухарка отказалась нажать на затвор фотоаппарата, чтобы снять хозяина с гостем. «Она сказала, что не может отойти от плиты, ей некогда». Я был тронут. Да, она работает – простая девушка, которую я увидел, когда входил сюда, – и ее работа так же важна, как и любая другая».

К слову, упомяну, что в марте 1915 года Есенин впервые пришел к Городецкому с запиской от Блока. О его визите к Блоку есть рассказ его самого (апокрифический) в изложении Всеволода Рождественского: «Встречает меня кухарка. “Тебе чего, паренек?” “Мне бы, – отвечаю, – Александра Александровича повидать”. А сам жду, что она скажет “дома нет”, и придется уходить несолоно хлебавши. Посмотрела она на меня, вытирает руки о передник и говорит: “Ну ладно, пойду скажу. Только ты, милый, выйди на лестницу и там постой. У меня тут, сам видишь, кастрюли, посуда, а ты человек неизвестный. Кто тебя знает!” Ушла и дверь на крючок прихлопнула. Стою. Жду. Наконец дверь опять настежь. “Проходи, – говорит, – только ноги вытри!” Вхожу я в кухню, ставлю сундучок, шапку снял, а из комнаты идет ко мне навстречу сам Александр Александрович».

А его друг поэт Николай Клюев за несколько лет до того пришел за протекцией в литературу прямо к Городецкому. По рассказу Анатолия Мариенгофа, «маляром прикинулся. К Городецкому с черного хода пришел на кухню: “Не надо ли чего покрасить?..” И давай кухарке стихи читать. А уж известно: кухарка у поэта. Сейчас к барину: “Так-де и так”. Явился барин. Зовет в комнаты – Клюев не идет: “Где уж нам в горницу: и креслица-то барину перепачкаю, и пол вощеный наслежу”. Барин предлагает садиться. Клюев мнется: “Уж мы постоим”. Так, стоя перед барином в кухне, стихи и читал…»

В 1937 году Клюев был расстрелян как враг народа по делу о никогда не существовавшей «кадетско-монархической повстанческой организации Союз спасения России». Городецкий жил еще долго, стал автором «текста слов» кантаты «Песнь о партии».

Личные мотивы

Сугубо личные мотивы двигали и философом Вальтером Беньямином, который приехал в СССР в 1926 году, главным образом чтобы повидаться с латышской коммунисткой, актрисой Асей Лацис, в которую был влюблен. Правда, его счастью мешал ее спутник, режиссер Бернхард Райх, которому, как и ей, пришлось в последующем провести долгие годы в советских лагерях.

Вальтер Беньямин

Райх и Лацис жили в районе Арбата на Собачьей площадке. Они занимали одну комнату, поделенную фанерной перегородкой на две части. Там бывал Бертольт Брехт, приведенный туда его другом писателем Сергеем Третьяковым, страстным пропагандистом советской власти. Как драматург позже вспоминал, на круглом столе были резанные половинками яйца, масло, черный и белый хлеб, пузатый железный чайник с поставленным на него фарфоровым и блюдце с красной икрой.

Бертольт Брехт

В Москве Брехт, эмигрант, лишенный германского гражданства, восторгался новыми улицами и площадями, спектаклями в театрах Мейерхольда, Образцова, фильмами Эйзенштейна, Пудовкина, братьев Васильевых. Побывал в Камерном театре на спектакле «Опера нищих» (по его «Трехгрошовой опере»), сидел в директорской ложе. В антракте к нему заходил режиссер Александр Таиров, сказал, что пьесу театру рекомендовал нарком Анатолий Луначарский.

Это было в 1935 году, в котором с трибуны Парижского конгресса Брехт проклинал фашистское варварство, объяснял, что корни зла – это формы собственности и общественные отношения, которые существуют во всех странах, за исключением одной. Брехт там продекламировал свое стихотворение о московском метро, на открытии первой линии которого он побывал весной 1935 года.

Переезжая границу Союза,

Родины разума и труда,

Мы видели над железнодорожным полотном

Щит с надписью:

«Добро пожаловать, трудящиеся!»

Год спустя до него начали доходить слухи, что в СССР стали исчезать немецкие эмигранты, в тюрьме оказались Ася Лацис и Райх. А в 1937 году он узнает, что Третьякова расстреляли как японского шпиона. Тогда Брехт напишет стихотворение, каждая строфа которого заканчивается вопросом: «А что, если он невиновен?»

Мой учитель Третьяков,

большой, дружелюбный,

расстрелян, осужденный народным судом,

как шпион, его имя проклято,

его книги уничтожены, разговоры о нем

вызывают подозрение, умолкают.

А что, если он не виновен?

…А что, если он не виновен?

И если он не виновен,

что испытал он, идя умирать?

Стихи эти написаны «в стол», публично же Брехт продолжал славить СССР. Судя по обнародованным записям в его архиве – так называемой «Сталинской папке» – он хорошо понимал, что происходило.

Отъезд

А Беньямину не было бы счастья (возможности уехать), да несчастье помогло. Он, собиравшийся остаться надолго, не смог найти себе дела. Издательство «Большая Советская энциклопедия» заказало ему, как немецкому профессору, статью о Гёте. Когда Беньямин передал в редакцию текст, случайно как раз в это время там оказался Карл Радек, член редколлегии. Увидев на столе рукопись, взял ее пролистать и угрюмо осведомился, кто автор. После чего забраковал: «Да здесь на каждой странице по десять раз упоминается классовая борьба». Радек, похоже, шутил, его не устроили вовсе не повторы, а нечто иное, но Беньямин благодаря его шутке покинул страну. Могло быть иначе.

Джон Дос Пассос

Джон Дос Пассос вспоминал о московском знакомце-англичанине и его русской жене. «Он приехал в Россию, чтобы работать ради победы коммунистической идеи. Теперь же изо всех сил старался вырваться из России. …Рано или поздно за ними придут. Как всегда, ночью. …Не прошло и пяти лет, как Сталин доказал правоту англичанина».

Перед отъездом из Москвы Дос Пассос «разнервничался, совсем как англичанин», поскольку Наркомат иностранных дел тянул с выдачей его паспорта. «Я поневоле задумывался: а не ляпнул ли я что-то лишнее? Наконец паспорт мне выдали. С польской визой и железнодорожным билетом до Варшавы. Следующим утром, когда я пересек польскую границу, в те годы в Польше еще не правили коммунисты, у меня было такое ощущение, что я вырвался из тюрьмы».

Глава пятая

Техника гостеприимства

Я буду питаться зернистой икрой,

Живую ловить осетрину,

Кататься на тройке над Волгой-рекой

И бегать в колхоз по малину!

Самуил Маршак

В более-менее массовых количествах интуристы появились в СССР в 30-е годы. Начиная с 1929 года и до начала войны СССР посетило 133 тысячи иностранных туристов. Их притоку предшествовало принятие постановления Совнаркома от 5 сентября 1931 года «О развитии иностранного туризма в СССР». Иностранный туризм перестал рассматриваться как одна лишь пропаганда, предполагалось извлечь из него выгоду, сделать серьезным источником валюты. Госбанку предписывалось организовать необходимое количество меняльных пунктов.

Скажу сразу, ожидавшегося скачка доходов от туризма так и не произошло, а вскоре о турах в Советский Союз забыли на долгие годы – Большого террора, войны и опустившегося после нее железного занавеса.

«По Москворецкому мосту в конце Балчуга проезжает целая кавалькада битком набитых машин, – писал Дьюла Ийеш. – Сидящие там англичане или американцы вооружены фотоаппаратами и блокнотами, а выражение лица у них такое удивленное, словно они находятся не на улицах большого города, а среди вигвамов какого-нибудь дикого племени».

В Москве, Ленинграде и Тифлисе открылись первые курсы гидов-переводчиков, которые должны были повсюду сопровождать интуристов и каждые сутки представлять подробные отчеты о пребывании, настроениях и высказываниях гостей. Путешествовавший по стране в 1934 году немецкий журналист Вальтер Аллерханд жаловался, что «везде между тобой и Россией стоит “Интурист”».

Приступили к ремонту гостиниц, предназначенных для приема иностранных гостей. Выступая на совещании по вопросам работы «Интуриста», секретарь ЦК Андрей Жданов рассказал о «курсе ЦК на то, чтобы не пускать в эти места советских граждан». К интуристам внимательно присматривались. Во-первых, чтобы выявить среди них шпионов, во-вторых, «неблагонадежных» из числа советских граждан, имевших с ними контакты, и, наконец, в-третьих – тех иностранцев, кто готов к сотрудничеству с советской разведкой. Последнее чаще всего происходило по идеологическим соображениям. Хранитель картинной галереи английской королевы Энтони Блант (1907–1983), посетивший СССР в 1935 году со студенческой группой, был завербован после опубликования восторженного отчета о поездке. О работе на советскую разведку этого члена «Кембриджской пятерки», в годы войны сотрудника контрразведки MI5, миру стало известно от Маргарет Тэтчер только в 1979 году.

Одно время собирались было формально передать «Интурист» в систему НКВД. Воспротивился Лаврентий Берия, после своего назначения на пост наркома (декабрь 1938 года) написавший Сталину, что «капиталистические туристические фирмы и враждебная нам печать этот факт постараются использовать для развертывания травли вокруг представительств “Интуриста”, будут называть их филиалами НКВД… отпугивать лиц из мелкой буржуазии и интеллигенции от поездок в СССР».

Политические изменения в стране отражались на работе «Интуриста». В случае обострения отношений с какой-либо из стран границы СССР были для нее закрыты, и наоборот: когда в 1933 году группу английских инженеров обвинили во «вредительстве и шпионаже», поток туристов из Великобритании оборвался, а после сближения с Германией туристов оттуда стало больше в десять раз.

Иностранцы в советской толпе выделялись, люди подозрительно оглядывались на их штиблеты и клетчатые пиджаки, а вдруг шпион. Вспомните знаменитый булгаковский роман и шепот Бездомного, оттащившего Берлиоза в сторону – «он никакой не интурист, а шпион. …Спрашивай у него документы, а то уйдет».

«Иностранный туризм в СССР в ряде случаев используется как один из путей для легального проникновения агентов иностранных разведок, шпионов и диверсантов», – говорилось в постановлении Правления Всесоюзного акционерного общества «Интурист» от 26 мая 1937 года. Гидам-переводчикам предписывалось «запоминать всех советских граждан, которые хотя бы кратковременно общались с иностранцами; помнить, что скрытые враги могут прикидываться не знающими русский язык, а в действительности превосходно владеть им».

Под присмотром

Обычным туристам из-за рубежа в Советскую Россию можно было попасть только в составе туристической группы. До того каждому желающему предстояло пройти «проверку с пристрастием» в заграничном отделении «Интуриста». И только тем, кто проверку прошел, можно было купить билет на «пароход, превращенный в учреждение строгого режима». Так в книге «Московская экскурсия» описывает свои впечатления о путешествии из Англии в СССР в 1932 году Памела Трэверс, будущий автор «Мэри Поппинс».

Почему же такие порядки не остановили никого из ее попутчиков, британских «интуристов», в большинстве своем представителей тред-юнионов, отправившихся вместе с нею на «родину социализма»?

Памела Трэверс была поражена первыми минутами пребывания на советской земле. Таможенники в ленинградском порту вышвыривали из чемоданов вещи прибывших пассажиров, долго разглядывали их бумаги.

«Когда моя жена открыла чемоданы, таможенники, по-видимому, были удивлены количеством ее одежды, – пишет американец Джордж Вирек, приехавший в СССР в июле 1929 года, по его словам, “как друг русского народа”. – “Вы везете эти платья кому-то в России?” – вежливо поинтересовались служащие таможни».

Итальянец Гвидо Пуччо, посетивший СССР в 1928 году, рассказывает, как у его «приятеля М. во время досмотра обнаружили 12 пар новеньких носков. Таможенник-большевик тут же встревожился. На его лице отразилась мысль: “Вот этот едет в Москву ради крупной наживы!” (во всем СССР носки стоят несоразмерные деньги). М., никогда не спекулировавший носками, пытался дать понять, что они входят в состав личной собственности и …нуждаются в определенном запасе». Бесполезно – пришлось заплатить пошлину в двести лир.

Еще одно разочарование настигло Памелу Трэверс, когда выяснилось, что все передвижения «интуристов» возможны только в группе и «настоящая Россия тщательно скрывается от их глаз».

Вокруг Кремля

Исключения делались для таких, как мистер Твистер, миллионер, приехавший туристом в СССР. В стихотворении Маршака на «владельца заводов, газет, пароходов» обрушивались всякие неприятности – «международный готовится съезд, нет, к сожаленью, в гостинице мест» и т. п. На самом деле все было с точностью до наоборот – исполнялось каждое их желание.

В том же 1932 году, когда был написан «Мистер Твистер», переводчица Профинтерна Тамара Солоневич сопровождала супружескую пару из Австралии: «он – миллионер из Мельбурна, пожилой дородный господин, с добродушным румяным лицом, она – прехорошенькая француженка лет тридцати, избалованная и капризная». Их даже пустили в Кремль, закрытый для посетителей в 1918 году, сразу после покушения Фанни Каплан на Ленина.

Трэверс в своей книге возмущается тем, что ее не пустили в Кремль. «Там сидят ОНИ – вот в чем причина. Но ведь Кремль такой огромный! Почему бы ИМ не занять одну часть и позволить нам осмотреть другую? Нет, ОНИ – повсюду. Обсуждают, поди, советскую пропаганду за рубежом, так что возгласы туристов не должны им мешать. Мы обречены бродить вдоль красных зубчатых стен – какой суровый приговор!» Забегая вперед, скажу, что только в 1955 году распахнулись все кремлевские ворота, после чего Владимир Высоцкий запел про нейтральную полосу. «Спит капитан и ему снится, что открыли границу, как ворота в Кремле».

Тамара Солоневич волновалась, проходя по особому пропуску через охрану под знакомыми ей с детства сводами Никольских ворот. «У меня сильно билось сердце. Ведь я вхожу в цитадель большевизма. Здесь где-то, в этих прекрасных белых дворцах, решаются судьбы моего народа, здесь выносятся драконовские и бессмысленные законы, здесь спит, ест и живет всеми ненавидимый, страшный Сталин». (Разумеется, этот ее рассказ, как и другие, были опубликованы в ее книге после отъезда из СССР – в 1932 году она заключила фиктивный брак с немецким гражданином и уехала в Германию.) По безлюдному Кремлю они пришли в безлюдную Оружейную палату, где на все залы они оказались единственными посетителями. Австралиец поинтересовался, нельзя ли ему повидать Сталина, и узнав, что нельзя, заметил: «Странно, ведь даже папу римского можно видеть».

Сталина видела Памела Трэверс. Ну, скорее всего, ей только показалось, что она его видела, когда мимо промчался огромный «роллс-ройс», и она «разглядела забившуюся в угол фигуру и темное азиатское лицо. Кто-то прошептал: «Сталин!» «…Я слышала, что шесть “роллс-ройсов”, в каждом из которых сидит человек со смуглым азиатским лицом, выезжают из Кремля каждую ночь, чтобы на следующий день вернуться назад, и никто (включая даже шоферов) не знает, вез ли он самого Сталина или одного из пяти его двойников».

О том же позже написаны строки Бориса Слуцкого:

Мы все ходили под богом.

У бога под самым боком.

Однажды я шел Арбатом,

Бог ехал в пяти машинах.

От страха почти горбата

В своих пальтишках мышиных

Рядом дрожала охрана.

Немец в Кремле

Арманд Хаммер рассказывает в своих мемуарах, как в середине 20-х годов неожиданно пропал один из работников принадлежавшей ему карандашной фабрики, специалист из Германии. Обращение в милицию было безрезультатным, но на следующий день его, живого и здорового, привез домой военный в автомобиле, «командир кремлевской охраны». Пропавший рассказывал: «В сумерках он вышел погулять и оказался у Кремля. Увидев людей, проходивших в одни из ворот, он пошел вслед за ними. Его никто не остановил…» Немец, думая, что вход в Кремль свободный, прошелся по кремлевскому двору, «с удовольствием осматривая красивые старинные здания». Дальше Хаммер приводит рассказ военного: «Вчера около девяти вечера мы заметили человека, необычно и подозрительно бродившего по Кремлю. Мы последовали за ним на почтительном расстоянии. В конце концов он направился к одним из ворот. Здесь его остановил караул и потребовал пропуск на вход в Кремль». Немца арестовали и на ночь решили посадить в караульное помещение. Документов при нем не было. Утром выяснили, кто он, и вернули на фабрику. Случись такое несколькими годами позже, он бы так легко не отделался.

Новая религия

Зато был открыт Мавзолей, с посещения которого начиналась «культурная программа» любого визита. Туда всегда стояли люди, но иностранцев пускали без очереди.

В книге хорватского писателя Мирослава Крлежи «Поездка в Россию» (1926) я споткнулся на фразе: «Ленин, желтый, набальзамированный, со своей рыжей бородкой, лежит в стеклянном гробу в обыкновенной рабочей блузе». В какой такой блузе? Он ведь там пребывает, как известно, в пиджаке и при галстуке. Но так было не всегда. Во всяком случае, на картине Петрова-Водкина «Рабочие у гроба В. И. Ленина» (1924), – на нем и вправду блуза. Художник не мог соврать, он ведь Ленина в гробу видел. Так оно, оказывается, и было, это потом его переодели.

«Ленин как икона и хор ангелов Коммунистической партии, – пишет Памела Трэверс. – Нет народа более исконно религиозного, чем русские, – просто ныне они обратили свою веру в новом направлении».

Многие английские визитеры называли большевизм новой религией, первым – Бертран Рассел. Бернард Шоу, по его словам, «очень позабавил Сталина, откровенно признавшись ему, что воспринимает большевизм как религию». Тот счел это шуткой, но Шоу и не думал шутить.

Члены туристической группы, куда входила Памела Трэверс, желали осмотреть русские храмы, что вызывало у гидов явную досаду. «Неоднократно с плохо скрываемым торжеством нам указывали на полуразрушенные церкви, а также, я полагаю, намеренно, демонстрировали церкви, переделанные в конторы, клубы и спортивные залы».

«На вокзалах установлены памятники Ленину, и путешественник видит его, едва ступив на московскую землю, а затем наблюдает фигуру Ленина в бесчисленном множестве вариантов, – пишет Мирослав Крлежа. – Там Ленин стоит в ораторской позе, изо всех сил устремившись ввысь, и машет рукой в воздухе, или же с трибуны радостно улыбается скачущим мимо него конникам; тут он бросает золотые червонцы в копилку внутреннего займа восстановления народного хозяйства, а там его плешивая татарская голова с живыми черными глазами и чувственной нижней губой смотрит на вас из медальона в красной рамочке. Он выглядывает из всех витрин, плакатов и знамен, он на экране кинематографа и в рекламе, его портреты на трамваях, на стенах церквей и дворцов… Ленин сегодня врезан в московские стены, московские дома сегодня исписаны ленинскими цитатами, как мечети – цитатами из Корана».

«В Москве так много его бюстов и статуй, что они, похоже, составляют заметное дополнение к населению, – иронизировал в своем путевом дневнике Теодор Драйзер. – Примерно так: население Москвы – без статуй Ленина – 2 000 000, со статуями Ленина – 3 000 000».

Приглашение в колхоз

Даже «друзей СССР» старались не оставлять одних, рядом всегда был один из трехсот «политически грамотных» сотрудников воксовского бюро переводов либо интуристовский гид. На каждого иностранца ими составлялся формуляр с его данными, программой пребывания, отчетом, с кем, где и когда виделся. В нем фиксировалось любое критическое замечание о советской системе, обычно сопровождавшееся заметкой переводчика о том, как он смягчал подобную критику. Так, следовало противопоставить проклятое царское прошлое советскому настоящему, рассказать об угрозах со стороны «капиталистического окружения», побудить иностранца делать обобщения, исходя из нетипичных примеров. Теодор Драйзер охарактеризовал в дневнике одного из них как «дипломата, который одновременно и шпион, и своего рода сторожевой пес».

Едва ли не главным английским другом Советского Союза был «красный настоятель» Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон (1874–1966). Однажды в рождественской проповеди Джонсон сказал, что если бы Иисус Христос жил в наше время, то был бы коммунистом.

Группу интуристов, в которую он входил, отправили куда-то на самолете, и по пути, якобы случайно, из-за неисправности самолет совершил посадку в каком-то захолустном колхозе. Колхозники пригласили иностранных гостей, покуда летчики с местными умельцами чинили самолет, на импровизированный вечер самодеятельности, на котором колхозные девочки-пионерки танцевали и пели песни на английском языке. Джонсон принял все это за чистую монету.

Приведу свидетельство ленинградского гида «Интуриста» Фаины Карман о его готовности к самообману. Перед отъездом на экскурсию в Царское Село к ней подошел сотрудник НКВД и предупредил, чтобы они с Джонсоном до трех часов в номер гостиницы не возвращались, так как номер будет «просвечиваться» – все вещи настоятеля подвергнутся досмотру. Отказываться было нельзя, и она затянула экскурсию, вконец измучив этого далеко не молодого человека. «Вечером группа, в которой находился Джонсон, уезжала, и таможенники осматривали вещи всех туристов. Кроме вещей настоятеля! Надо было видеть, как он был горд от того, что ему, духовному лицу, доверяли даже советские чиновники-атеисты!»

Хьюлетт Джонсон

По свидетельству бельгийского консула Жозефа Дуйе (вторая половина 20-х годов), делегацию английских профсоюзов надолго задержали на маленькой станции на территории Донецкого бассейна. За это время крестьян из соседней деревни «мобилизовали внезапно с их лошадьми и подводами и приказали перевезти наскоро значительное количество соломы на давно заброшенный завод. …Когда солома была привезена, ее засунули в печи завода, и скоро густые клубы дыма поднялись из труб, создавая иллюзию фабрики на полном ходу, живой символ молодой советской индустрии. Только тогда делегатский поезд поехал дальше. …Позднее я узнал причины этого недоразумения: местный совет ошибся в числах – ожидали английскую делегацию только через сутки. И из-за этой ошибки запоздала сценическая постановка».

Впрочем, подобные представления устраивались и для советских граждан. В декабре 1929 года ученика немецкой спецшколы Валентина Бережкова, будущего переводчика Сталина, вместе с одноклассниками заставили изображать немецких пионеров на всеукраинском пионерском слете в Харькове: «Мы ехали поездом, занимая отдельный вагон. На станциях по пути следования нас встречали местные пионеры и комсомольцы с оркестрами, знаменами, цветами. На перроне проводились летучие митинги с нашими короткими речами на немецком языке».

Уже упоминавшийся на этих страницах американский горный инженер Джон Литтлпейдж вспоминал о своей поездке в 1935 году по восточной Сибири как об «эпическом фильме ужасов». «Когда мы добрались до пересадочной станции транссибирской магистрали, нам сказали, что поезд на Новосибирск придется ждать до десяти утра. Единственное место, где мы, все так же в мокрой одежде, смогли пристроиться на ночь, была скамейка на платформе железнодорожной станции… На платформе толпились мужчины, женщины и дети, включая немалое количество весьма оборванных сосланных кулаков, которых перевозили из одного места в другое, – вспоминал о своей поездке в 1935 году по Восточной Сибири упоминавшийся на этих страницах американский горный инженер Джон Литтлпейдж. – Внезапно все заволновались; мы поднялись и увидели, что полиция старательно освобождает платформу, отгоняя людей от железнодорожного полотна на пустырь за станцией. По графику должен был проехать на восток экспресс с туристами, и людей решили убрать за пределы видимости».

На выездной сессии

Бюст Ленина стоял на сцене в обитом красным зале крестьянского клуба, где проходила выездная сессия народного суда, на которой присутствовал Вальтер Беньямин (1927). «…Стол коллегии судей стоял лицом к публике, перед ним сидела на стуле в черной одежде, с толстой палкой в руках обвиняемая, крестьянка. Обвинение гласило: знахарство, приведшее к смерти пациентки. Крестьянка помогала при родах (или аборте) и ошибочными действиями вызвала трагический исход. Адвокат защищает обвиняемую: злого умысла не было, в деревне отсутствует медицинская помощь и санитарное просвещение. Прокурор требует смертной казни. Крестьянка в своем заключительном слове: люди всегда умирают. После этого председательствующий обращается к публике: есть ли вопросы? На сцене появляется комсомолец и требует предельно сурового наказания. Два года тюрьмы с учетом смягчающих обстоятельств». Можно себе представить удивление гостя из Германии при виде всего этого.

В 20-е и начале 30-х годов иностранцам любили показывать новые пенитенциарные заведения, «перековывающие» узников в новых людей. Тамара Солоневич рассказывает, как сопровождала все того же австралийского миллионера в Лефортовский изолятор – «витрину», где зарубежным гостям демонстрировались гуманные условия содержания заключенных.

«Начальник начинает обычную песню о советских достижениях в области исправления преступников. Я перевожу. Австралиец надел очки на нос и записывает с самым серьезным видом. Льются фразы о жестокости царского режима и о гуманности советского. Как дать понять этому австралийцу, что все это наглая ложь? Дело в том, что, кроме начальника, за нами следуют по пятам еще двое типов, самого подозрительного вида».

Целую книгу с «разоблачением клеветнических измышлений англо-американской пропаганды о принудительном труде в СССР» написал Денис Ноуэлл Притт (1887–1972) – британский юрист и общественный деятель, королевский барристер, в 1936 году посетивший показательные советские исправительно-трудовые лагеря.

Наибольшую известность он получил в 1933 году, будучи председателем «Международной комиссии по расследованию обстоятельств пожара рейхстага». В настоящее время считается общепринятым, что ван дер Люббе поджег рейхстаг без чьей-либо помощи, в надежде спровоцировать народное восстание. Тогда же нацисты утверждали, что пожар был результатом заговора коммунистов. Состоявшийся в Лейпциге суд над ван дер Люббе и его предполагаемыми сообщниками-коммунистами не подтвердил эту версию, последние были оправданы. В ответ на это в Лондоне Мюнценбергом был организован «трибунал» под председательством Притта, где были продемонстрированы фальшивые документы, свидетельствующие о том, будто группа штурмовиков-поджигателей проникла в рейхстаг через подземный ход, соединявший его с резиденцией председателя рейхстага Германа Геринга.

Болшево

«Джентльменский набор» для иностранцев включал в себя посещение помимо «культурных учреждений» двух-трех предприятий, школы, больницы, колхоза или совхоза.

В обязательную программу входила и коммуна для исправления малолетних преступников. Первой такой коммуной была вовсе не Харьковская коммуна имени Дзержинского, возглавляемая ведущим педагогом сталинской эпохи Антоном Макаренко и воспетая им в известной всей стране «Педагогической поэме». А другая, ныне забытая, Болшевская трудовая коммуна ОГПУ № 1, расположившаяся в подмосковной помещичьей усадьбе. По выражению посетившего ее Анри Барбюса, «прекрасная метафора для всей социальной системы, маленькая республика в большой». «Болшево остается одним из самых замечательных достижений, которыми может похвастаться новое Советское государство», – это признавал даже Андре Жид. Именно оттуда Макаренко позаимствовал ключевые педагогические элементы своего метода – самоуправление и доверие к воспитанникам. В июле 1928 года он со своими коммунарами приехал в Болшево – к «старшему брату» харьковской коммуны.

Кадр из кинофильма «Путевка в жизнь» (1931 год)

Первый руководитель Болшевской коммуны Матвей Погребинский родился в 1895 году в полтавском штетле. Потом «дядя Сережа» (так называли Погребинского воспитанники) участвовал в Первой мировой и Гражданской, а чекистом стал лишь за несколько месяцев до того, как в 1924 году открыл детскую коммуну. За десять лет число воспитанников выросло в сто раз, с тридцати до трех тысяч.

Погребинский стал прототипом героя первого советского полнометражного звукового фильма – знаменитой «Путевки в жизнь» Николая Экка. Николай Баталов, сыгравший роль начальника коммуны, перевоспитывавшей беспризорников, неоднократно встречался с Погребинским. Иван Кырля, сыгравший Мустафу, много раз приезжал в Болшево, чтобы изучить поведение воспитанников. Популярность этого персонажа была столь велика, что он вошел в фольклор. До сих пор в моей памяти остались слова песни, дошедшей до моего детства, три десятилетия спустя после выхода фильма: «Мустафа дорогу строил, а Жиган по ней ходил. Мустафа по ней поехал, а Жиган его убил».

Болшевскую коммуну демонстрировали в первую очередь тем иностранным гостям, которых особенно шокировала детская беспризорность. «Беспризорные дети одичали, как волчата, – писал венгерский писатель Дьюла Ийеш, посетивший Москву в 1934 году. – Воруют, грабят без зазрения совести даже на освещенных улицах. …В Москве я видел их по меньшей мере человек пятьдесят». Писатель никак не мог понять, как такое возможно, полученные ответы его никак не удовлетворяли. «…Кто-то из знакомых объяснил: это дети кулаков. Но залился краской, когда я укорил его в жестокости. …Некоторые ссылались на гражданскую войну, которая вот уже двенадцать лет как позади!»

В конце концов, чтобы сгладить неприятное впечатление, его повезли в Болшево. «Первый сюрприз в “лагере заключенных”, – пишет он, – я даже не заметил, что преступил его пределы». «Уже с самой станции вы попали на территорию лагеря», – услышал он от «товарища Богословского», доктора, соратника Погребинского. Он-то и рассказывал гостю, что их целью служит «обучить какому-нибудь ремеслу освобождающихся из тюрьмы преступников и помочь им забыть прошлое».

Руководители Болшевской коммуны (Матвей Погребинский в центре)

«…Мы проходим через пять-шесть цехов, – продолжает Ийеш. – Колония специализируется на производстве спортивных товаров: лыж, санок, гимнастических снарядов вроде турников, шведских стенок и брусьев.

В отдельном здании размещены ткацкие цеха, где выпускают купальные костюмы, спортивные носки, гимнастические трико и свитеры».

Писателя интересовал процесс отбора в коммуну. Выяснилось, что туда брали «лишь осужденных за преступления материального характера. Скажем, убившего из ревности сюда не примут, а совершившего убийство на почве грабежа возьмут. Кстати, вопросами приема занимается специальная комиссия, состоящая из членов коммуны. Зачисляются мужчины и женщины в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет».

Отбор новых коммунаров проводился во время посещения тюрем: отбирали только «честных воров», которые могли держать слово. Бывший коммунар Михаил Соколов-Овчинников вспоминал в автобиографии, как Погребинский беседовал с ним в тюрьме ГПУ, накануне грозившей ему «изоляции» в «концлагере». Если он попадет в Болшево, то должен будет соблюдать пять «заповедей»: не воровать, не пить, не «нюхать» (некоторые бездомные дети нюхали кокаин), не играть в азартные игры и беспрекословно подчиняться общему собранию коллектива. Тех, кто нарушал правила, иногда «изолировали», иногда отсылали назад в московские тюрьмы или места их прежнего заключения. Угроза лишения прекрасных условий жизни в коммуне являлась для подростков серьезным стимулом к изменению поведения.

Погребинский вошел в число чекистов, сопровождавших в 1929 году Горького в поездке на Север, а одной из целей этой поездки был отбор 300 детей для перевода из Соловецкого лагеря в Болшево. В очерках о Соловках Горький называет эти острова «подготовительной школой» к Болшевской коммуне. Там была своя «Детколония», отбором в которую занимался будущий академик Лихачев, во время своего заключения в Соловецком лагере работавший в криминологической лаборатории. Это название – «Детколония» – печально известно любому читателю «Архипелага ГУЛАГ».

«Поехали в Детколонию. Как культурно! – каждый на отдельном топчане, на матрасе. Все жмутся, все довольны. И вдруг 14-летний мальчишка сказал: “Слушай, Горький! Все, что ты видишь – это неправда. А хочешь правду знать? Рассказать?” Да, кивнул писатель. Да, он хочет знать правду. (Ах, мальчишка, зачем ты портишь только-только настроившееся благополучие литературного патриарха… Дворец в Москве, именье в Подмосковье…)

И велено было выйти всем, – и детям, и даже сопровождающим гепеушникам – и мальчик полтора часа все рассказывал долговязому старику. Горький вышел из барака, заливаясь слезами. …23-го Горький отплыл. Едва отошел его пароход – мальчика расстреляли».

В сентябре 1931 года знаменитый в ту пору кинорежиссер Абрам Роом провел в Болшево несколько дней, готовясь к съемкам пропагандистского фильма «Преступники», который, правда, так и не был снят. Один из молодых ассистентов Роома – шестнадцатилетний Юрий Солоневич, сын известной нам Тамары Солоневич, впоследствии вспоминал рассказы коммунаров-ровесников о том, что их привезли из костромского изолятора для малолетних преступников, где в обычае были суровые условия содержания и побои. Угроза возврата в Кострому висела над ними дамокловым мечом, о чем начальство не уставало напоминать воспитанникам.

Юрий Солоневич обнаружил в тамошнем магазине еду и товары, которые за пределами коммуны можно было приобрести только за валюту в Торгсине. Это было сделано, по его словам, для «появлявшихся там групп людей с “Кодаком” и биноклями, наблюдавших за всем происходящим, как в зоопарке».

Спустя два года Юрий сам оказался в местах не столь отдаленных – на границе Ленинградской области и Карелии – в качестве заключенного. Вместе с отцом они попали туда в 1933 году за подготовку побега за границу. Но, как это ни трудно представить, им удалось совершить побег из лагеря, помогли связи из спортивного прошлого отца.

Русский публицист Иван Солоневич (1891–1953) был известен как спортсмен, один из основоположников борьбы самбо, он выступал в «бродячем цирке» вместе с Иваном Поддубным. По протекции старых знакомых он попал в лагерное общество «Динамо», принялся изображать бурную деятельность по подготовке лагерной спартакиады, попутно занимаясь сборами и разведкой маршрута побега. 28 июля 1934 года отец и сын с разницей в три часа покинули лагерь и на шестнадцатый день перешли на территорию Финляндии.

Правда, некоторые гости при посещении коммуны были настроены скептически. Когда коммунары развлекали Андре Жида рассказами о своих прежних преступлениях и их отказе от прежнего образа жизни, у него возникло ощущение ненатуральности и неубедительности «их грубых, психологически сомнительных публичных свидетельств, “странно” напоминавших слова новообращенных верующих: “Я был грешником; я был несчастен; я творил зло; но сейчас я понимаю; я спасен; я счастлив”».

С коммунарами встречался и Бернард Шоу. Выступая там, он сказал: «Когда я был мальчишкой, я тоже воровал. Но я воровал так хитро, что меня никто не поймал. Вор – не тот, кто ворует, а тот, кого на этом поймали». Таким образом, он, так сказать, «троллил» пригласивших его чиновников.

Время для веселья тем не менее было не самое подходящее. Апогей международной славы Болшевской коммуны совпал с «самыми репрессивными кампаниями против малолетних правонарушителей». 7 апреля 1935 года возраст наступления уголовной ответственности снижался с 16 до 12 лет.

В том же 1935 году Болшевская коммуна была названа именем наркома внутренних дел Генриха Ягоды, считавшего ее своим детищем. «Ягода начинает говорить о своей работе по перевоспитанию уголовников, и глаза у него загораются, – писал Роллан в своем дневнике. – …Он начинал с горсточкой хулиганов, которых поселил у себя, на свободе, сказав им: “Командуйте сами!”. Когда они жаловались на недостаток комфорта, он говорил им: “Вы не в гостях у дамы-патронессы. Трудитесь”. И в них пробудилось чувство гордости, это все решило. …И Ягода восторженно пророчит, что через два-три года детей-беспризорников больше не будет в России. А поскольку именно они служат базой преступности, Ягода с идеализмом верит, что за 10–20 лет преступность вообще исчезнет».

Спустя два года после ареста Ягоды судьба Болшевской коммуны была предрешена. Погребинский покончил жизнь самоубийством, более 400 человек в коммуне – практически весь персонал – были арестованы и многие из них вскоре расстреляны.

Роллан этого, вероятно, так и не узнал. Он, собственно, во время визита в Москву так и не посетил Болшево, хотя его туда настоятельно приглашали. Но если гора не идет к Магомету… К Горькому привезли из Болшевской коммуны «перевоспитанных» уголовников, чтоб все «показать» Роллану. «Коммунары» пели песни, плясали гопак, тем временем не занятые в балете их товарищи из прибывших обчистили комнату мадам Роллан, украли ее драгоценности. Пришлось вернуть.

Могло быть и хуже. «Летом 1926 или 1927 года я однажды встретила в коридоре Коминтерна Пальмиро Тольятти», – вспоминала финская коммунистка Айно Куусинен. – Вечером того же дня он ждал приезда семьи из Италии и «не хотел, чтобы сын его жил в душной московской гостинице. Я предложила Тольятти отвезти семью на нашу дачу в Серебряный Бор». Следующим утром, когда она вошла к ним в комнату, оказалось, ночью украли все их вещи, и «все трое лежали в постелях, натянув одеяла до подбородка. Воры унесли деньги, часы, кошельки, всю одежду. Они, видимо, взобрались на балкон и через открытое окно проникли в комнату».

Брегет Эдуарда Эррио

Во Франции к революции особое отношение. Французские писатели едва ли не толпой повалили в Советскую Россию – видно, усматривали близость Октябрьской революции с Великой французской и последующими на их родине. Во всяком случае, среди них поклонников нового строя было в избытке.

Да что писатели, если сам премьер-министр Франции Эдуард Эррио, побывав с визитом на Украине в сентябре голодного 1933 года, сравнил ее с цветущим садом. Не заметить признаков массового голода он не мог, несмотря на все усилия НКВД – завоз товаров в магазины и еды в рестораны, набор статистов, изображавших публику.

Между прочим, впервые этот политик посетил Советский Союз еще в 1922 году, будучи сенатором и лидером радикал-социалистической партии. На эту тему в «Записках следователя» Льва Шейнина есть «святочный» рассказ под названием «Брегет Эдуарда Эррио». О том, как в Эрмитаже у Эррио украли дорогие часы, и советская власть обратилась за помощью в их возврате к сидящим в тюрьме карманникам, вожакам воровских шаек.

– Если вы дадите мне честное слово, что не попытаетесь скрыться от следствия и суда, – говорит герой рассказа, милицейский начальник, сидящим ворам, – я готов освободить вас на несколько дней, чтобы разыскать украденный брегет. «Социально близкие» уголовники, натурально, соглашаются, мигом отыскивают опозорившего страну вора и отбирают у того похищенное.

«…В тот вечер Эррио направлялся в оперный театр. Они последовали за ним. В первом же антракте Хирург незаметно приблизился к Эррио, когда тот гулял по фойе, и Брегет оказался в кармане почетного гостя». «Ставка на доверие выдержала экзамен», – пишет Шейнин, – и воры вернулись в тюрьму.

Тут главное – пафос, с каким написан рассказ, автор которого в середине 30-х годов, будучи высокопоставленным прокурором, участвовал в подготовке расправ на Московских процессах над старыми большевиками, вмиг ставшими «социально далекими».

Мы стали более хуже одеваться

(только цитаты)

«В Москве люди одеты не по-европейски, ходят с непокрытыми головами» (Иржи Вейль, 1934).

«Похоже, что западноевропейская форма головного убора, мягкая или твердая шляпа, совершенно исчезла. Носят или русские меховые шапки, или спортивные шапочки» (Вальтер Беньямин, 1926).

«Почти все облачены в белые одежды – не в грязные, а именно в чисто-белые. Шляп никто не носит. Женщины предпочитают косынки и береты, мужчины – фуражки и кепки, но в большинстве своем люди ходят с непокрытой головой. Руки почти у каждого заняты портфелем, сумкой, свертком или связкой книг. …Традиционных русских бород тоже почти не видно» (Дьюла Ийеш, 1934).

«Крупные советские чиновники питают нездоровую страсть к жилетам – вероятно, более сильную, чем их знаменитая страсть к кожаным портфелям… В СССР жилет и кожаный портфель под мышкой – знаки власти, символ советской бюрократии» (Курцио Малапарте).

«В городах ни у кого из мужчин я не видела бороды, при этом все они были небритые, а на лицах у многих из них синяки или ссадины. Одни были в бриджах, другие в шортах, третьи в длинных брюках. Некоторые носили светлые рубашки, распахнутые на груди, кто-то ходил в казачьей блузе, иногда украшенной вышивкой крестиком у воротника: такие надевались поверх брюк и перепоясывались ремнями» (Сигрид Унсет, 1940).

«Тому, кто видит Москву впервые, одежда кажется довольно неприглядной. Правда, достать необходимое можно, притом некоторые вещи, как, например, овчины или галоши, поразительно дешевы, остальные большей частью довольно дороги… Если кто-либо, женщина или мужчина, хочет быть хорошо и со вкусом одет, он должен затратить на это много труда, и все же своей цели он никогда вполне не достигнет» (Лион Фейхтвангер, 1937).

«Женщины одеты просто, но не без стремления к красоте. Первое время они казались мне какими-то приземистыми и низкорослыми, а зачастую неуклюжими. Словом, не слишком женственными, в отличие от большинства горожанок на Западе. Москвички же производили впечатление явных провинциалок: решительная, уверенная поступь, как у крестьянок, привыкших ходить босиком… И лишь позднее я сообразил, в чем дело: никто в Москве не носит обуви на высоком каблуке» (Дьюла Ийеш, 1934).

«У женщин были светлые, темные или рыжие волосы, но все они казались мне на одно лицо. Они были одеты главным образом в тонкие хлопчатобумажные платья, эти платья на многих из них на первый взгляд выглядели совсем неплохо. Но материал, из которого они были сшиты, был на редкость мнущийся, если бы я когда-нибудь осмелилась подарить такой материал на платье кому-либо из своих горничных, то любая из них наверняка почувствовала бы себя смертельно оскорбленной… Эти несчастные русские женщины наверняка потратили много времени, чтобы сшить платье из такого дешевого убогого материала, при этом трогательным было то, что многие образцы фасонов были взяты из каких-то третьеразрядных европейских журналов мод. Поэтому некоторые из этих ситцевых платьев были скроены так, как кроят вечерние платья» (Сигрид Унсет, 1940).

«Замечаешь дам, одетых как с картинки – по моде 1890 года! Наряды изрядно поношены, и никто не рефлексирует по поводу того, что одежды эти, вероятно, с плеча какого-нибудь сгинувшего представителя аристократии. Рабочие носят блузы с наглухо застегнутым воротником. Такая блуза позволяет скрыть отсутствие других предметов гардероба» (Джордж Вирек, 1929).

«Каждое воскресенье на его тротуарах (Смоленского бульвара. – Л. С.) собиралась уцелевшая московская знать, милые, нищие призраки аристократии, чтобы продать иностранным дипломатам или тем, кто разбогател на революции – нэпманам, спекулянтам, новой марксистской знати, женам, дочерям, любовницам новых русских бояр, – свои жалкие сокровища: последнюю табакерку, последнее кольцо, последнюю икону, серебряный медальон, расческу, у которой не хватало нескольких зубчиков, дырявую и полинявшую шелковую шаль, ношеные перчатки, казачий кинжал, старую обувь, серебряные браслеты, русский и немецкий фарфор, старые турецкие сабли, французские книжки в обложках с гербами, старые, романтичные женские шляпки времен Анны Карениной – с пышными перьями, нелепые, наивные, кажущиеся совсем не к месту» (Курцио Малапарте, 1929).

«Когда я называю советские товары “жалкими отбросами”, я ничего не преувеличиваю… Такого дерьма, каким они торгуют, я еще нигде не видел… Воистину нужно быть гением, чтобы суметь здесь одеться… Их ткань – это настоящая пакля, даже нитки не держатся. И за это надо платить! Обратите внимание!.. Нужен целый воз денег, чтобы сделать самое обычное приобретение… несколько хлопчатобумажных отрезов!» (Луи Селин, 1936).

«Что делают эти люди перед магазином? Они стоят в очереди. В очереди, которая протянулась до ближайшей улицы. Стоят человек двести или триста, спокойно, терпеливо, – ждут. Еще рано, и магазин закрыт. Я возвращаюсь минут через сорок – те же люди продолжают стоять. Для меня это удивительно – зачем было приходить раньше? Что они выигрывают? – Как что выигрывают? Обслужат тех, кто пришел первым. И мне объясняют, что в газетах было объявлено о большом поступлении… не знаю чего (кажется, речь шла о подушках). …Продираясь сквозь толпу (или подталкиваемый ею), я обошел магазин вдоль и поперек и сверху донизу. Товары, за редким исключением, совсем негодные» (Андре Жид, 1936).

«На Батумском рынке процветает спекуляция контрабандными шелковыми чулками. …Женщины, если бы могли, продали бы СССР за пару шелковых чулок» (Элени Казандзаки, 1927).

«Обширный новый класс преступников известен как “спекулянты”. …Советские газеты часто сообщают о тюремных сроках, иногда до максимального в десять лет, для женщин, которые купили товары в государственных магазинах и продали с очень малой, по нашим понятиям, прибылью, если принять во внимание затраты труда» (Джон Литтлпейдж, 30-е годы).

«Советское государство разрушило сообщающиеся сосуды, один из которых можно назвать “деньгами”, другой – “властью”. Власть партия оставляет за собой, деньги же доверяет нэпману. …Мало известно, с другой стороны, за границей о том ужасном остракизме, которому подвергается в российском обществе нэпман» (Вальтер Беньямин, 1926).

В ресторане

Дьюла Ийеш рассказывает о посещении «весьма живописного кавказского подвальчика», расположенного напротив нового здания Главпочтамта. «…Мы заявились целой компанией, и для нас с трудом нашлись места. За соседним столом сидели дамы в вечерних платьях и в сопровождении кавалеров. Как мне удалось выяснить, мужчины были иностранными инженерами, а большинство дам – русские. …Это члены профсоюза? – поинтересовался я у официанта. – Конечно, – ответил тот. – Других сюда бы и не допустили».

Все как в арбатовском ресторане из «Золотого теленка» (1931), где пиво отпускалось только членам профсоюза, и «сыновьям лейтенанта Шмидта» пришлось довольствоваться квасом.

Вальтер Беньямин вспоминал о посещении вегетарианского ресторана, в котором стены были покрыты пропагандистскими надписями. «Бога нет – религия это выдумка – мир никто не сотворил». А вот привычных ему европейских кафе он в Москве не обнаружил: «Свободная торговля и свободная интеллигенция ликвидированы. Тем самым кафе лишены публики. Для решения всех дел, включая личные, остаются только контора и клуб».

В другом ресторане, по словам Ийеша, «за мраморными столиками, накрытыми бумажными скатерками, сидели рабочие, которым после смены захотелось выпить по кружке пива. Но были среди посетителей и военные, и, как я уже упоминал, любовная пара, на которую все поглядывали с почтением. Влюбленные, однако же, явно имели некоторый опыт взаимного общения, потому как женщина все норовила отставить подальше от мужчины стакан. А он, готовый вот-вот переступить грань между приподнятым настроением и пьяной дурью, в ответ на эту женскую уловку поднес ко рту бутылку, после чего сделал музыкантам знак повторить. Но те и без того шпарили, как заведенные:

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай!

Мы тебя поймали в темном переулке,

На, теперь маслину получай!»

«То, что в России тоже любят джаз, неудивительно, – свидетельствовал Вальтер Беньямин (1927). – Но танцевать под эту музыку запрещено: словно пеструю, ядовитую рептилию его держат, так сказать, за стеклом, и он появляется на сцене …как символ “буржуя”».

«Советский гражданин устал от “пуританизма”, в нем все сильнее пробуждается жажда жизни, – писал в корреспонденции из Москвы журналист Николас Бассехес в июле 1932 года. – На террасе “Метрополя”, до недавних пор монополизированной “валютными иностранцами”, все чаще начинают появляться и советские граждане. …Говорят, что скоро будут разрешены модные танцы». Еще недавно они были под запретом. Так оно и случилось, быстро возродились московские рестораны, и те, кому это было по карману, могли отправиться в «Националь» – послушать советских джазменов Цфасмана и Утесова.

Правда, как пишет инженер Литтлпейдж, в России богатому человеку особо негде было потратить свои деньги. Он расспрашивал «русского дирижера джаз-оркестра, у которого, говорят, самые высокие доходы в стране, как он тратит деньги. Тот признал, что гораздо проще зарабатывать деньги, чем их тратить. В то время он разъезжал по Москве в потрепанном американском дешевом автомобиле, выпущенном несколько лет назад. Он сказал, что долго пытался купить машину получше, но не смог. У него нет возможности покупать дорогие вещи, как электрический холодильник или хорошую радиолу, потому что в советских магазинах нет импортных товаров».

Лимоны

Героиня написанного после посещения СССР романа чешского писателя Иржи Вейля «Москва-граница» едет в «холодную и сумрачную Москву» через Польшу. Там ей говорят: «здесь кончается Европа. Купи себе апельсины, в Москве ты их не отведаешь.

В том же 1932 году Памела Трэверс по совету бывалых людей взяла с собой в Советскую Россию три дюжины лимонов. В советских магазинах их не было, и они проходили за дорогой сувенир. За один лимон писательнице дали позвонить из ленинградской гостиницы знакомому, хотя до этого, как она ни просила, уверяли, что его телефон сломан. Контакты с иностранцами (понятно, за исключением доверенных лиц «органов») не поощрялись.

При этом громогласно заявлялось, что обслуживающий персонал не берет чаевых, и это – свидетельство гордости советского человека. В середине 30-х годов проектом одного из решений ЦК было предусмотрено «немедленно отменить по всей системе прием чаевых», правда, Сталин вычеркнул нереалистическую инициативу.

В магазине

«Существует несколько типов магазинов, – рассказывает о системе советской торговли, как он ее понял, Дьюла Ийеш (1934). – Первый – заводской распределитель, нечто вроде кооператива, где могут делать покупки только работники данного завода и в строго определенных количествах. …Каждый трудящийся прикреплен к определенному магазину. Второй тип – открытые, так называемые коммерческие, магазины, где может покупать любой, кто пожелает. – По каким ценам? – Гораздо дороже…Следующий тип – Торгсин, где можно приобретать товары лишь за валюту, золото или серебро. Сеть таких магазинов создана специально для иностранцев. …Ну и для того, чтобы выманить у буржуев припрятанные ценности».

Гость из Венгрии адекватно описал положение дел. Дополню его впечатление записью из дневника школьницы Нины Луговской (1933): «…Коммерческие магазины, в которых есть очень много всяких продуктов, отпускающихся всем желающим. В этих магазинах всегда чувствуется оживление: у прилавков толпятся разукрашенные и намазанные, нарядно одетые барыни, так называемая советская аристократия. …Здесь совсем нет простого люда, и большие помещения магазинов пропитаны запахом разнообразных духов. …Рядом с этими шикарными магазинами почти незаметны маленькие скромные лавочки с небольшими, но полными всяких продуктов витринами, и не раз соблазнившийся прохожий пытался заходить вовнутрь, но неизменно останавливался у входа, прочтя вывеску «закрытый распределитель». И, наконец, …самый многочисленный разряд магазинов – это государственные кооперативы… Большую часть времени в них совсем не видно людей, за исключением тех дней, когда рабочим и служащим выдают их жалкие пайки. Тогда здесь толпятся громадные очереди, слышатся брань и крики».

Что же касается «Торгсинов» (сокращенно – «торговля с иностранцами»), то Нина Луговская характеризует их как «своего рода музеи и выставки довоенных времен. – …Эти «Торгсины» наглядно показали, насколько упали наши деньги и что наш рубль равен одной копейке золотом».

Школьники понимали, а иностранцы – не всегда, во всяком случае, от интуристов это старались скрыть. Когда австралийская туристка, жена миллионера, захотела посетить советский магазин, переводчица повела ее в «Инснаб» (сокращение от «иностранного снабжения») на Тверской, не объяснив, что это система торговли для работающих в СССР иностранцев. Цены на продававшиеся там продукты были раз в 10–20 ниже рыночных. В отличие от Торгсина, советских людей в магазин не пускали вовсе.

В это время (конец 20-х годов), по воспоминаниям Тамары Солоневич, громадные витрины бывшего Елисеевского магазина были наглухо забиты деревянными щитами. «Внутри же, за тройными дверями, сверкали яркими слепящими огнями еще царского времени елисеевские люстры, в белоснежных передниках обслуживали разноязычную толпу иностранцев вежливые и вышколенные приказчики, а в бассейне с фонтаном, совсем как в старое доброе время, плавали стерляди и форели». Австралийка «ходила, спрашивала цены и все записывала.

В результате – полный восторг: и товаров много, и покупателей хоть отбавляй, и продавцы очень вежливы. Словом, приедет в Австралию и будет нашим лучшим пропагандистом».

«Иностранец, въезжающий в СССР, не может с собой брать рубли, – пишет Гвидо Пуччо (1928). – Советское правительство заставляет его после пересечения границы обменивать привезенные доллары по насильственному курсу в 1,94». Потом, когда он понимает, что этот курс – грабительский, начинает возмущаться. «За пределами СССР наличествуют до сих пор советские рубли – остатки от выплат, произведенных советским правительством или частными лицами до так называемой стабилизации рубля (внутренней). Эти рубли, понятное дело, обесцененные, в таких пограничных странах, как Польша или Финляндия, ищут своего применения. Идущие на риск люди их скупают, так как купюры, будучи привезенными в СССР, удваивают, если не утраивают свою ценность».

«Цепь златую снес в Торгсин…»

Магазины Торгсина – «Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами на территории СССР» – открыли в 1930 году для обслуживания иностранных туристов и моряков в советских портах. Но уже в следующем году их двери открылись для советских граждан. В обмен на наличную валюту, золотой царский чекан, а затем и бытовое золото, серебро и драгоценные камни советские люди получали деньги Торгсина, которыми платили в его магазинах. В голодном 1933 году люди принесли в Торгсин 45 тонн чистого золота и почти 2 тонны серебра.

Что же они приобретали на золото? В 1933 году продукты составляли 80 % всех проданных в Торгсине товаров. И это были никакие не деликатесы, а ржаная мука (почти половина всех продаж), крупы, рис да сахар. Надо сказать, советское государство продавало продовольствие своим гражданам в среднем в три раза дороже, чем за границу. Туда СССР продавал зерно в половину докризисной мировой цены, в то время как крестьяне, вырастившие это зерно, умирали от голода. Зимой 1932–1933 годов самые плодородные территории СССР охватил голод, повлекший миллионные человеческие жертвы. Крестьяне стали покидать деревни и устремляться в города, где возле вокзалов образовалась привычная горожанам и шокировавшая иностранцев картина: горы мешков и на них изможденные женщины с детьми.

Привычная горожанам… В известном смысле такое отношение к жертвам тех лет сохранилось до наших дней. В нашей исторической памяти Большой террор 1937 года оставил больший след, нежели коллективизация и раскулачивание, хотя от последовавшего за ними голода погибло куда больше.

За время своего недолгого существования (1931–1936) Торгсин добыл на нужды индустриализации 287,3 млн золотых рублей – эквивалент 222 т чистого золота. Как полагает профессор Елена Осокина, этого хватило, чтобы оплатить импорт промышленного оборудования для гигантов советской индустрии и в том числе Магнитки, Кузнецка, Днепрогэса и Сталинградского тракторного завода. И золото это было получено отнюдь не от иностранцев, а от голодающих советских граждан, опустошивших свои кубышки.

…Памела Трэверс приметила, что вдоль ленинградских улиц «тянутся очереди за продуктами. Приметы голода. Повсюду тут встречаешь лица застывшие и невыразительные, а глаза стеклянные и пустые. Советские маски. Серый цвет в лицах здешних людей».

А ведь еще недавно, при НЭПе, было не так. «Государственные продовольственные магазины открыты до одиннадцати часов вечера», – Вальтер Беньямин в 1927 году отмечал это как «кое-какой вид комфорта, неизвестный в Западной Европе. …Все – крем для обуви, иллюстрированные книги, канцелярские принадлежности, выпечка, даже полотенца – продаются прямо на улице, словно это происходит не в зимней Москве с ее 25 градусами мороза, а неаполитанским летом».

«Центр Москвы представляет собой скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы, – писал Мирослав Крлежа в 1926 году. – Бочонки сала, масла, икры, упитанные осетры в метр длиной, ободранная красная рыба, соленая рыба, запах юфти, масла, солонины, кож, специй, бисквитов, водки – вот центр Москвы». «В Москве, – продолжает он, – мне случалось видеть нищих, которые держат в руке бутерброд, намазанный слоем икры толщиной в палец. Не выпуская изо рта папиросы и не переставая жевать, они тянут извечный православный, русский, он же цыганский, припев: “Подайте, люди добрые!”»

Примерно так же вспоминали в годы военного коммунизма царское время. Писатель Куприн заходил в издательство «Всемирная литература» с узелком, доставал оттуда сухари и грыз их, макая в воду.

«Было когда-то удивительное время, – говорил он. – Заходил в булочную нищий, крестился на образа и спрашивал:

– Ситный есть?

– Есть.

– Теплый?

– Как же.

– Ну тогда подайте милостыню, Христа ради».

Жалобы интуристов

Нарком иностранных дел Максим Литвинов в январе 1933 года докладывал Сталину о положении дел с иностранным туризмом. «Жалуются не только лица, враждебно к нам настроенные… – писал он, – но и люди, которые считаются нашими друзьями… Один из популярнейших театральных деятелей, ездивший в прошлом году в СССР, заявил, например: “За миллион я не упустил бы случая поехать в СССР, но дайте мне миллион, чтобы я поехал еще раз, – я этого не сделаю”». Отмечал он и большое число статей в иностранной печати, где «в весьма мрачных красках описывается положение туристов в СССР», по прочтении которых «вряд ли у кого-либо из этих читателей явится или останется желание поехать в СССР».

Не устраивало их многое – размещение в номере с чужими людьми (номер на двоих), постоянное ожидание – питания в ресторанах, автобусов, запланированных экскурсий, нечеткость в работе аппарата «Интуриста». Они испытывали раздражение от навязчивости гидов, и, наконец, главным объектом жалоб были повсеместная антисанитария, отсутствие белья в поездах, обыкновенная грязь, с которой они сталкивались повсеместно.

«Россия навсегда обезображена для меня холодом и грязью, – записал в своем дневнике Теодор Драйзер. – …Странно, что после одиннадцати лет полной свободы пролетарская ванная комната, в которой я находился, была бесконечно грязнее любой клетки в зоопарке. …Пока же их гостиницы, поезда, железнодорожные вокзалы и рестораны сверх всякой меры грязны и очень плохо оборудованы. Они недостаточно часто моют окна. Они недостаточно хорошо проветривают помещения». Драйзер испытывал «ощущение чего-то такого, что нельзя назвать ни похвальным, ни полезным для здоровья. И это нельзя оправдать бедностью. В Голландии, Германии, Франции и Англии почти столько же бедных людей, сколько в России…»

«С неподдельным американским ужасом и изумлением» Драйзер взирал на общественные туалеты, и в этом он был не одинок. Как вспоминает Тамара Солоневич, на встрече американской делегации с Генеральным секретарем Профинтерна товарищем Лозовским (1932) один из американцев решился задать вопрос: – Почему во Дворце Труда так антигигиенично устроены уборные, что за сто шагов уже знаешь, где они находятся?

И услышал в ответ: – Мы предпочитаем иметь вонючие уборные, но власть Советов, чем иметь чистые уборные и быть под пятой у буржуазии.

«Туалетная тема» занимала видное место в советских анекдотах, в том числе тех, которые собирал первый американский посол в СССР Буллит. Между прочим, он сам стал героем по крайней мере одного из них.

Нарком Литвинов в Лондоне не может выйти из туалета, кричит – дверь заело, а ему снаружи – так вы не спустили воду. Вернулся в Москву и приказал устроить такую же уборную в своем наркомате. Заходит туда Буллит и никак не может выйти. Литвинов ему – спустите воду, а тот в ответ – это невозможно, цепочка сорвана, рычаг сломан.

«Их мясные магазины почти все в подвалах, ниже уровня мостовой, под землей, какие-то гроты под зданиями… и очень вонючие… – пишет Селин о Ленинграде 1936 года. – Кругом толпятся люди… они ждут своей очереди… огромная “очередь” за плотным занавесом из мух… голубоватым… волнующимся… испускающим легкое жужжание…»

«Это для иностранцев!»

Когда Виктор Серж пришел к Барбюсу в «Метрополь», ему стало известно, что «из гостиницы кого-то выгнали, чтобы поселить там известного писателя». Такое было обычным делом. Илья Эренбург, у которого в ту пору еще не было квартиры в Москве, рассказывает в мемуарах, как «с помощью “Известий” получил номер в гостинице “Националь”. Комната была маленькой, неприглядной, брали за нее дорого, но выбора не было». Вскоре, однако, его оттуда выселили. «Директор объяснил, что я должен немедленно очистить номер: через час из Ленинграда прибудет большая группа американских туристов». Эренбург, по его словам, «сердился, но не удивлялся. Незадолго до этого происшествия я был в Иванове. Зашел в ресторан. Зал загромождали пыльные пальмы. На столиках лежали грязные скатерти с засохшими следами вчерашних соусов и позавчерашних борщей. Я сел за столик, который выглядел чище. Официантка закричала: «Вы что, не видите?.. Это для иностранцев».

Международный

Готовится

Съезд.

Нету свободных

В гостинице

Мест!

Раз уж зашла речь о советских гостиницах и селившихся в них иностранцах, приведу эпизод из книги Джона Литтлпейджа о том, как после мучительных передвижений по железной дороге и трех бессонных ночей они с женой, промокшие, прибыли в главную гостиницу Новосибирска. «Портье принял нас холодно и сообщил, что не может предоставить нам комнату, пока не сходим в баню и не получим справку, таковы правила, поскольку в области эпидемия тифа. Мы спросили, где расположена баня, и узнали, что она откроется только на следующее утро, в восемь часов. В восемь утра, урвав несколько часов сна, несмотря на неудобство, мы сдали багаж в камеру хранения и отправились в баню, выполнять постановление. Затем мы вернулись в гостиницу, торжествующе предъявили справки и зарегистрировались. Портье выбрал ключ и проводил нас в комнату. Открыв дверь и сделав шаг вперед, мы оба сразу выскочили в коридор. То была самая грязная комната, что я видел за десять лет в России. Мы стояли, чистые, дезинфицированные, просидевшие три ночи подряд, и никто не позаботился вымыть и продезинфицировать гостиничный номер, ради которого постояльцы должны предъявлять справки о чистоте».

«Райх спросил, есть ли для меня почта, – пишет Вальтер Беньямин. – Человек ответил “нет”, хотя письма лежали у него под носом. Когда в другой раз кто-то позвонил мне в гостиницу по телефону, ему ответили: “А он уже выехал”».

Как еще один пример ненавязчивого сервиса приведу в изложении Вальтера Беньямина «шекспировский диалог» между его другом Райхом и гостиничным швейцаром. Тот «в ответ на вопрос, нельзя ли разбудить нас утром, сказал: “Если мы об этом будем помнить, то разбудим. Если же не будем помнить, то не разбудим. Чаще всего мы помним и, стало быть, будим. Но и бывает, конечно, иногда, что мы забываем. Тогда мы не будим. Вообще-то мы не обязаны, но если вовремя спохватимся, то тогда конечно. И когда же вас разбудить?” – “В семь”. – “Ну что ж, так и запишем. Вот видите, кладу записку сюда, он ведь ее заметит? Конечно, если не заметит, то и не разбудит. Но чаще всего мы все же будим”. В конце концов нас, конечно, не разбудили и объяснили это так: “Вы ведь и так уже проснулись, чего ж было будить”».

«Единственная постоянная величина в России: время – не деньги, – пишет Мирослав Крлежа. – К понятию времени здесь все относятся индифферентно. Вы звоните кому-нибудь во вторник, а его нет, хотя вы договорились встретиться во вторник.

– Приходите в пятницу, – лениво отвечают вам. Вы заходите в пятницу, а его опять нет.

– Зайдите во вторник!

– Да я уже был во вторник!

– А что мы можем сделать? Его нет. Позвоните попозже!

Вы звоните через неделю, а его нет.

– Он уехал!

– Он в отпуске!

– Он заболел. Звоните завтра!»

«Видишь, сколько раз здесь приходится назначать совещание, чтобы оно наконец состоялось, – пишет Вальтер Беньямин. – Ничто не происходит так, как было назначено и как того ожидают, – это банальное выражение сложности жизни с такой неотвратимостью и так мощно подтверждается здесь на каждом шагу, что русский фатализм очень скоро становится понятным».

«Каждый второй в России – директор чего-нибудь, – с удивлением отмечала Памела Трэверс. – Новое государство, которое героически сражалось в те десять дней, переродилось в новую, более сильную форму буржуазной бюрократии».

«Не думаю, что в России больше формальностей, чем в какой-либо другой стране, только здесь все процедуры занимают в шесть-семь раз больше времени, чем в других местах, – пишет Сигрид Унсет. – Русские очень долго смотрят бумаги, перерывают целые груды своих циркуляров и папок, в который раз сверяются с расписанием поездов, как будто видят все это в первый раз в жизни, и так повторяется с каждым новым пассажиром. Когда нужно вычислить, сколько будет два плюс два, то они обязательно делают это на счетах». Все четыре дня пребывания в Москве Сигрид Унсет «провела с сыном в разных учреждениях, сдавая туда наши бумаги и забирая их обратно, пока наконец наши ваучеры не были обменяны на билеты на транссибирский экспресс».

Писательница за эти дни «уже привыкла видеть, как русские женщины выполняют тяжелую работу, которую у себя дома мы считали исключительно мужской». Правда, она оговаривает, что и «в Германии так было всегда». Памела Трэверс при виде кадров кинохроники («…девушки-комсомолки с натугой толкают огромные вагонетки с углем (или железом, а может, свинцом) вверх по наклонному скату») не может сдержать возмущения: «Неужели это аллегория пути в рай?»

«Квартирный вопрос»

(только цитаты)

«Москва производит впечатление города, куда нахлынули обитатели окраин. Нахлынули и затопили, похоже, пролетариат в Москве чувствует себя господином и держится соответственно этому. Весь город преобразил по своему образу и подобию» (Дьюла Ийеш, 1934).

«Ведь здесь живут пролетарии! …Большинство из них трудятся на строительстве метро и попали в город из деревень. …новоиспеченный слесарь имеет возможность перевезти сюда из деревни жену с детишками и родителей, которые до сих пор не были знакомы не только с водопроводом, но и с уборной. Стоит ли после этого удивляться, что в ванной каждый третий день засоры, а в доме по два раза на дню случаются короткие замыкания?» (Андре Мальро, 1934).

«Меня буквально поразил контраст между новыми, великолепными общественными зданиями – правительственными учреждениями, мраморными станциями метро, огромным строящимся зданием библиотеки и другими сооружениями, незавершенными и неизвестно, когда их достроят, – и той невероятной запущенностью, грязью и убожеством, которое присуще всем домам, где живут люди. Такие порядки были в буржуазных домах Европы в период моего детства, когда большие и красивые комнаты были расположены лицом к улице, это были комнаты, где семья вела светскую жизнь и здесь обычно было собрано все, чем можно было за деньги, с помощью эффектных вещей и дурного вкуса, поразить гостей. На самом же деле такие семейства жили, зачинали и рожали детей, а также умирали в темных и тесных каморках, выходивших окнами на задний двор…» (Сигрид Унсет, 1940).

«Красные флаги, транспаранты и вечный праздник, и тут же – убогая реальность коммунальных жилищ. …Убогость существования почти обретает колорит античности, а беспорядок выглядит как поток застывшей лавы, вызвавшей разрушения много лет назад» (Коррадо Альваро, 1934).

«Значительная часть населения живет скученно, в крохотных убогих комнатушках, трудно проветриваемых зимой. Приходится становиться в очередь в уборную и к водопроводу» (Лион Фейхтвангер, 1937).

«Они живут по много человек в одной комнате и даже доходят до того, что считают это проявлением коммунистического духа» (Теодор Драйзер, 1927).

«Мне никто не поверит, если я скажу, что холостые рабочие живут по 20–30 человек в одной комнате в бараках, многие семьи делят одну комнату» (Рудольф Волтерс, 1933).

Разговорчики в строю

В рассказах иностранцев о посещении СССР почти нет разговоров с советскими людьми. Если еще в 20-е годы есть, то потом – нет. В сентябре 1936 года правлением «Интуриста» разбирался случившийся в Баку инцидент – во время экскурсии руководитель группы американских туристов Л. Фишер из-за попустительства «со стороны гида… взял инициативу показа в свои руки и …на одной из улиц Баку остановил машину с туристами и стал спрашивать первых встречных об условиях их жизни и даже заставил одного гражданина проводить туристов к себе в дом».

Американский писатель Джон Дос Пассос в 1928 году мог еще услышать, как «дореволюционный критик Чуковский …с тоской вспоминал европейские водные курорты, Карлсбад, Висбаден, Канн. Его за границу больше не выпускали. Он намекнул, что ему бояться нечего, но у них много способов добраться до человека. Его дочь пусть и не посадили в тюрьму, но отправили в ссылку».

Вальтер Беньямин записал, о чем говорили гости в квартире Райха: «История о белогвардейской пьесе у Станиславского, как она попадает в цензуру… Запрет… Сталин решает, что “она не опасна”. …История о повести, в которой намекается на происшествие с Фрунзе, который, как говорят, был прооперирован против своей воли и по приказу Сталина». Речь, понятно, о «Днях Турбиных» Михаила Булгакова и «Повести непогашенной луны» Бориса Пильняка. Вскоре участники тех разговоров сами станут жертвами Большого террора.

Дос Пассос поселился в квартире Александра Фадеева. Тот, по его словам, «восторгался режимом. Его жена занимала высокий пост в ГПУ. …Друзья Фадеева свободно говорили на любые темы. Никто не боялся доноса в ГПУ. ГПУ находилось прямо здесь». Он перепутал – на самом деле в ГПУ служила не Валерия Герасимова, первая жена писателя, а ее сестра Марианна, но по сути это ничего в его словах не меняло.

В 30-е годы разговоры «о чем угодно» ушли в прошлое. «Те, кто говорили со мной в ресторанах и в вагонах поездов, пользовались готовыми клише редакционных статей из “Правды”, – пишет Артур Кёстлер, – казалось, они твердят стандартные фразы из разговорников. …Если спросить малознакомого человека о самой незначительной пьесе, о не представляющем ничего особенного фильме, в ответ следует обычно стандартная фраза: “У нас говорят…” или: “У нас господствует мнение…” Прежде чем произнести суждение перед посторонними, его десять раз обдумают. Потому что в любой момент партия может мимоходом, неожиданно выразить свою позицию, и никто не хотел бы оказаться дезавуированным».

Людям то и дело приходилось глотать новую идеологическую гадость, да еще делать при этом такое выражение лица, будто она тебе по вкусу. Сегодня бороться с левым уклоном, завтра с правым, а послезавтра – с доселе неведомым лево-правым – словом, полнейшая непредсказуемость.

Приехавший в 1936 году и учившийся в одной из московских школ сын немецкой коммунистки Вольфганг Леонгард вспоминал, что даже у пионерской организации имелись «опасные уклоны» – левый уклон выражался в стремлении передать руководство школой пионерской организации, а правый, напротив – в намерении влить пионерскую организацию в школьное управление, а это означало бы ее самоликвидацию.

Вальтер Беньямин рассказывает, как во время одного из застолий у Райха «пели переделанные на коммунистический лад еврейские песни… За исключением Аси, все в комнате были, судя по всему, евреями. Среди нас был и профсоюзный секретарь из Владивостока, приехавший в Москву на седьмую профсоюзную конференцию. Так что за столом собралась целая коллекция евреев от Берлина до Владивостока».

С начала 30-х годов, особенно после захвата власти в Германии нацистами, в Москве сложилась значительная колония немецких политэмигрантов. Это были решившие не возвращаться в «третий рейх» писатели, режиссеры и актеры, рабочие и инженеры, трудившиеся в СССР по контрактам и в том числе немало немецких евреев, спасавшихся от нацистских преследований. Впрочем, их было не настолько много, как могло бы быть. После установления гитлеровской диктатуры полумиллиону немцев пришлось искать спасения вне пределов Германии, и при этом Советский Союз стал убежищем лишь для четырех-пяти тысяч.

«Мужчины стоя спорили о событиях в Германии, – вспоминала Айно Куусинен разговоры в коридорах Коминтерна. – …Радек был уже готов броситься на Бела Куна, но Тельман вынул одну руку из кармана, взял Радека за лацканы пиджака, подержал так на вытянутой руке и сказал: – Слушай, Радек, с чего это галицийский еврей взял, что может избить венгерского еврея?»

«Евреи, к которым в царские времена относились плохо, – пишет Гвидо Пуччо, – …теперь обрели в России благодатную почву… В атмосфере, созданной большевизмом, они чувствуют себя прекрасно… без труда почти повсюду находя себе единомышленников». До поры так оно и было.

«Туризм» польских евреев

«Туристы ездили по маршрутам советского бюро «Интурист» знакомиться с великой страной Революции. – …Каждый, владеющий пером, привозил из Советского Союза отчет о своих впечатлениях. Кроме “официального” туризма существовал в Польше за все годы ее независимости другой, о котором не писали газеты. Не было такого года и месяца, чтобы через границу не переходили нелегально перебежчики, люди, не хотевшие оставаться в капиталистической Польше и стремившиеся в обетованную землю, “родину всех трудящихся”, – в поисках справедливости и свободы. Мы ничего не знаем о дальнейшей судьбе этих людей. Почему ни один из них не дал о себе знать?..»

Об этих людях написал в своей книге «Путешествие в страну Зэ-Ка» Юлий Марголин, сам их судьбу разделивший – «получил 5 лет по статье СОЭ (социально опасный элемент) – за нарушение паспортного режима». Как и многие другие его товарищи по несчастью. Скажем, инженер из Люблина Мельман «никак не мог согласиться с польским режимом. И он перешел границу с целой группой “недовольных”. Их прямо с пограничного поста отправили в тюрьму, оттуда – в лагерь».

С теми, кто бежал из Польши раньше, поначалу обходились получше, а потом – то же самое. Работавший на Магнитке американец Джон Скотт рассказывает о двух тысячах польских беженцев, в основном евреев, перешедших границу в начале 30-х годов. «Их отправили в Магнитогорск, где они находились под наблюдением ГПУ. …Некоторые из них вскоре стали агентами по снабжению, медсестрами, преподавателями немецкого языка, врачами, чертежниками и т. д. …Казалось, что они станут самыми преуспевающими людьми в Магнитогорске. К концу 1937 года почти вся эта группа была ликвидирована». Джону особенно запомнился один из них, «беззаботный, веселый парень, предпочитавший девушек книгам. Его обвиняли в том, что он, будучи агентом польской разведки, соблазнил многих студенток и, таким образом, помешал их учебе».

Трагедия этих людей отразилась и в художественной литературе. Персонаж романа нобелевского лауреата Исаака Башевиса-Зингера «Шоша», молодая коммунистка, собирается перейти границу с СССР и останавливается в последний момент, получив каким-то чудом письмо ее товарища, сделавшего это и попавшего в застенок как польский шпион.

Диалог с собакой

В 1935 году в СССР приехал Уильям Сароян (1908–1981) – американский писатель армянского происхождения. Прежде чем посетить родину предков, он остановился в Москве, некоторые впечатления от которой нашли отражения в изданном в США год спустя сборнике рассказов «Вдох-выдох». Рассказы эти на русский язык в советское время не переводились по причинам, которые вскоре станут понятны читателю (впрочем, в настоящее время они по-прежнему не переведены).

В одном из них герой (alter ego автора), живущий «недалеко от Кремля, где когда-то жил Ленин и где сейчас живет Сталин», встречает бездомного пса со смеющимися глазами, стоящего на берегу Москвы-реки и воющего на луну. Окружение ему явно не нравится, к примеру, «проезжающий мимо автомобиль, в котором, без сомнения, находятся три сотрудника ЦК большевистской партии и русская актриса». Немного напоминает реакцию булгаковского Шарика из «Собачьего сердца» на «машинисточку», получающую по девятому разряду, с ее подаренными любовником «фильдеперсовыми чулочками».

Собака увязывается за проходящим иностранцем и начинает с ним «диалог». В нем тот высказывает привычный для «друзей СССР» набор аргументов в пользу сталинского социализма, правда, немного утрированный и, можно сказать, доведенный до абсурда. Будет новая война, на которой убьют много русских детей, – говорит американец, – но это не потому, что Россия хочет войны, а потому что иначе невозможно распространить коммунизм на весь мир, капиталистические правительства ослабнут только после того, как будет уничтожена половина человечества.

– И что дальше? – интересуется пес.

– Много чего, – сказал я. Во-первых, равное распределение богатства.

– Ха-ха, – сказала собака. – Вы имеете в виду равное распределение бедности.

После этого она так же парирует аргументы собеседника о грядущем равенстве и победе над голодом, после чего поверженный человек уходит, а собака снова начинает выть на луну.

…Судя по отдельным ремаркам, рассыпанным в путевых рассказах, 27-летний писатель остался не лучшего мнения о Стране Советов. Во всяком случае сохранились свидетельства о его встрече во время пребывания в Москве с классиком армянской литературы Егише Чаренцем, которому он позволил себе дать совет по возможности покинуть СССР. Год спустя тот был арестован по обвинению в троцкизме и умер в ереванской тюрьме.

Глава шестая

«Свои»

Разоблачение обмана приносит удовлетворение, самообмана – разочарование.

Народная мудрость

Рабочие делегации из стран Запада формировались на митингах – советский эмиссар расхваливал достижения советской власти и предлагал рабочим выделить из своей среды желающих поехать в СССР. Собирались небольшие суммы, необходимые для оплаты проезда до советской границы, дальше – они переходили на гособеспечение. Первой крупной рабочей делегацией, которая приехала в СССР, стала группа представителей английских тред-юнионов (1924). Всего с 1924 по 1928 годы СССР посетили 80 таких делегаций общей численностью около 2 тыс. человек. Дважды в год, на первомайские и октябрьские торжества, приезжали обязательно.

На «родине пролетариата» их пышно встречали на пограничных станциях, после чего начинались «ознакомительные» визиты на тщательно выбранные и подготовленные к показу заводы и фабрики, в детские дома и больницы, на курорты и другие «объекты показа». Они должны были сами убедиться в том, насколько лживы «измышления» капиталистической прессы, клевещущей на Советский Союз.

«С момента перехода границы делегаты становятся гостями советской власти, им оплачиваются переезды по всему Союзу, их кормят на убой, поят коньяками и ликерами, водят в театры, иногда под благовидными предлогами им подносятся даже подарки. Им показывают то, что советская власть считает нужным показать, но после возвращения в свою страну они обязываются прочесть ряд докладов в рабочих собраниях и рассказать «правду о Советском Союзе». Переводчица Профинтерна Тамара Солоневич в своих записках, опубликованных после бегства из СССР, пишет, как ей претило участие в бесконечном вранье и как ею «овладевало страстное, безудержное желание бежать от этой проклятой сатанинской власти, …которая закабалила стошестидесятимиллионный народ, ограбила его, уничтожила лучших его сынов и с бесконечной наглостью обманывает весь мир».

По словам Тамары Солоневич, в конце 20-х годов в газетах публиковали «длиннейшие резолюции то одной, то другой иностранной рабочей делегации… Везде говорится о том, что, покидая страну победившего пролетариата, делегация уносит самые светлые впечатления о виденном и слышанном. Что условия труда, социального страхования, зарплаты несравненно улучшились по сравнению с царским временем, что советская власть ведет русский народ к прогрессу, что постановка детских яслей, детских садов и просветительных учреждений не оставляет желать лучшего и пр.»

В 1926 году гости из Германии подготовили и опубликовали брошюру «Впечатления 58 немецких рабочих от поездки в Советскую Россию», разошедшуюся в 100 тыс. экземпляров – огромный тираж для того времени.

«Большевики очень хорошо учитывают самую обычную человеческую честность и на ней играют, – пишет Солоневич. – Если тот или иной делегат подпишет свое имя на такой резолюции, он уже считает себя более или менее связанным этой подписью. У него только в исключительных случаях хватит мужества выступить у себя на родине с докладом, противоречащим или даже совершенно опровергающим те пункты резолюции, под которыми он подписался. Резолюция обычно составляется в недрах Коминтерна и Профинтерна и дается ответственному руководителю делегации с собой в дорогу».

В ее книге есть описание одного такого деятеля, по фамилии Горбачев, который сопровождал вместе с нею делегацию английских горняков в 1926 году. Он «говорил совершенно бессвязно и не потому, что он был пьян, а просто потому, что, оказалось, он говорить не умеет. Говорил так, как часто говорят в Советской России пролетарии: без подлежащего, без сказуемого, без начала и без конца. …Останавливался после трех-четырех минут такого несвязного нанизывания одного слова на другое и требовал: – Да ты верно переводи, слышишь».

А если бы она не стала этого делать, с ней могло случиться то же, что с ее коллегой, сопровождавшей американскую делегацию. В 1932 году «одна новенькая переводчица, хорошенькая рыжекудрая девица», честно ответила на вопрос американца о своей зарплате. Тот перевел ее в доллары по официальному курсу и решил, что зарплата совсем неплохая. Тогда переводчица объяснила ее реальную покупательную способность – «наш рубль – это все равно, что ваши полцента». За эти слова она была уволена и позже арестована, а американцам ее выставили «отрепьем буржуазной семьи», клевещущим на советскую власть, и те поверили.

Однажды Тамара Солоневич чуть не оказалась в схожем положении. Один из сопровождаемых ею англичан при покупке сигары в лавке напротив гостиницы заплатил за нее фунт стерлингов и получил от продавца сдачу по курсу черной биржи, в пять раз выше официального. Ей «было приказано объяснить англичанам, что продавец – просто-напросто злостный спекулянт, что он остаток недорезанных буржуев и поэтому всячески стремится подорвать доверие к советской валюте».

Делегаты находились под неусыпным наблюдением – скажем, на встречах с рабочими Донбасса всегда присутствовали аж четыре чекиста, двое из которых знали английский язык. От рядовых граждан их старались изолировать, перевозили на спецпоездах по заранее утвержденным маршрутам (всего их было 36) и лишь в места, одобренные для посещения зарубежными гостями. Эти маршруты включали так называемые спецобъекты для иностранцев (показательные заводы и фабрики, парки культуры и отдыха, детские сады), где они встречались с подготовленной аудиторией.

Использовались и другие «техники гостеприимства», обильные застолья, посещение образцовых жилых домов рабочих. Иностранным делегациям демонстрировалась большая квартира московской семьи Филипповых, прославленной «Рабочей иллюстрированной газетой» Вилли Мюнценберга. С тем, чтобы те поверили в хорошие жилищные условия жизни советских рабочих.

Бельгийский консул Дуйе рассказывает, как в Ростове принимали английскую делегацию. К ее прибытию все комнаты Дома профсоюзов, в которых обыкновенно толпится народ, были перемещены с главного фасада в боковые помещения, выходящие на другую улицу. «…Боялись, чтобы делегация не вошла в контакт с настоящими русскими рабочими… Устроили так, чтобы рабочие проходили через боковые двери и ни в коем случае не сталкивались с англичанами. В передних же залах, где принимали гостей, были расставлены столы с плакатами, надписями и указаниями, чтобы создать впечатление дружественного и тесного союза между профсоюзами и рабочими массами. Тайные сотрудники ГПУ, эти лжерабочие, сновали перед глазами у английской делегации, создавая впечатление толпы… Эта отвратительная комедия была прекрасно разыграна, и гости были совершенно одурачены».

Коминтерновцы

Другой большой группой иностранных гостей были работники Коминтерна, объединявшего компартии разных стран. По свидетельству упоминавшегося на этих страницах в связи с Рейссом разведчика-невозвращенца Вальтера Кривицкого, «община иностранных коммунистов в Москве вела образ жизни, резко отличающийся от образа жизни советских граждан… Во время голода, сопровождавшего насильственную коллективизацию 1932–1933 годов, когда средний советский служащий вынужден был довольствоваться сушеной рыбой и хлебом, был создан кооператив для обслуживания иностранцев, где они по низким ценам покупали все, что ни за какие деньги нельзя было достать». «Гостиница “Люкс”, – продолжает Кривицкий, – стала символом социальной несправедливости, и всякий москвич, будучи спрошен, кому хорошо живется в Москве, скажет: “Дипломатам и иностранцам в “Люксе”».

По западным понятиям, условия в гостинице «Люкс», где жили коминтерновцы, были весьма скромными – комнаты маленькие, общая кухня с примусом и плитками в конце коридора, общие туалеты, баня во дворе. По сути, это была большая коммуналка.

«С утра, едва одевшись, не умываясь, выскакиваешь на улицу, – вспоминала Айно Куусинен (тогда еще – Туртиайнен), приехавшая в Москву в начале 20-х годов. – Где-то, по слухам, продают сливочное масло. Бежишь на трамвайную остановку. Переполненные трамваи один за другим проскакивают мимо. Наконец с огромным усилием вскакиваешь на подножку, повисаешь и, довольный, едешь. С замиранием сердца всматриваешься в каждый магазин. Наконец трамвай подкатывает к лавке, перед которой выстроилась длиннющая очередь. Соскакиваешь с подножки и бежишь в конец очереди. Перед дверью лавки – милиционер, пропускает по одному. Только бы масло не кончилось! И вот – о чудо! – входишь в лавку. Через головы толпящихся различаешь глыбу на прилавке, фунтов на двадцать. Хватит ли? Глыба все меньше. Но когда ты уже готов впасть в отчаяние, продавщица наклоняется и достает еще такую же глыбу масла. С огромным чувством удовлетворения выходишь из магазина, держа в руках заветный кусочек».

«Вообще этот вопрос – “что сегодня дают” – является самым важным вопросом дня для советского гражданина, – пишет Тамара Солоневич. – Ибо пропустить то, что сегодня дают, значило остаться на долгие недели без соответствующего продукта».

Впрочем, после того, как Айно вышла замуж за одного из руководителей Коминтерна Отто Куусинена, ее быт изменился в лучшую сторону. Но не настолько, чтобы можно было сравнивать с бытом американцев, который она имела возможность наблюдать, когда в 1931–1933 годах работала по заданию Коминтерна в США. Поэтому она возмутилась, прочитав книгу Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», написанную после их путешествия за океан летом 1933 года. «Читая книгу, приходишь к выводу, что, как ни странно, нет в Америке ничего такого, что бы делало людей счастливыми. В пригородах люди живут в аккуратных небольших домиках. Утром отец семейства едет на своей машине на работу, а жена остается с детьми дома. Продукты ей доставляют прямо на дом, ей по магазинам бегать не надо. Все достается просто, без усилий. Потому-то американцы понятия не имеют, что такое настоящая радость. Зато в Москве – совсем другое дело».

Айно Куусинен

В том же 1933 году Фред Бил, коммунистический лидер из Северной Каролины, вернулся в США из Советской России. За три года до того он был приговорен к 20 годам заключения за организацию стачки в текстильном районе и скрылся, не дожидаясь апелляции. Оказавшись в Москве, ходил «в коминтерновскую школу Ленина» учить язык и марксизм. В итоге решил сменить жизнь рядового коминтерновца на пребывание в американской тюрьме. Вернувшись в Америку, был немедленно арестован. В тюрьме он написал о своем путешествии, сравнивая жизнь американских заключенных с жизнью русского народа, понятно, не в его пользу.

Немецкий коммунист, видный коминтерновец Ян Валтин в своих воспоминаниях «Из мрака ночи», впервые изданных в 1941 году в США, рассказал, как проходил обучение в Ленинграде, в Коммунистическом университете, носившем поначалу имя Зиновьева, а с 1930 года – Сталина. Нравы в университете, размещавшемся в Таврическом дворце, были куда как простыми. «…Браки между молодыми профессиональными революционерами не поощрялись, – пишет Ян Валтин. – Семейная жизнь плохо согласовывалась с бурной и иногда очень короткой жизнью профессионального революционера. Но мы не были монахами и затворниками. …Мы были слишком целеустремленны и прямолинейны в своих отношениях, чтобы тратить время на флирт и ухаживания, которые были в моде у представителей “старого мира”. Мечты, грезы и прочая лирика считались недостойными революционера. Также недостойны были проявления ревности. Считалось недопустимым преследовать девушку, которая не склонна была отвечать взаимностью. Чувство “ложного” стыда было также недостойно революционера. Было в порядке вещей, когда наш студент, которому нравилась какая-то девушка, говорил ей напрямую: “Я хочу быть с тобой. Прошу стать моей подругой, пока это будет в интересах партии”. Если ответом была взаимность, то одной улыбки было достаточно для того, чтобы “формализовать” их отношения. Девушки могли на равных проявлять инициативу в этом вопросе и выбирать себе спутников. Нередко два или три молодых парня пользовались благосклонностью одной девушки, и никто не делал из этого секрета. Помещение клуба на первом этаже, где мы по вечерам играли в шахматы, танцевали и выпивали, к полуночи отдавалось в распоряжение любовников».

«…Специальная контрольная служба Коминтерна ни на мгновение не оставляла нас без внимания… – продолжает Валтин, – Официальное наблюдение за студентами не ограничивалось детальным планированием графика наших занятий. Все наши разговоры, личные контакты, все, что мы читали, было в поле зрения ГПУ, которое имело своего информатора в каждой группе. …В университете была специальная военная кафедра, на которой офицеры Красной Армии преподавали тактику уличных боев и стратегию гражданской войны. И еще одно, особенно засекреченное отделение, где готовились кадры для зарубежных аппаратов ГПУ. …Мы знали, что нас ожидало в будущем. Мы были молодежным отрядом мировой революции».

В середине 30-х годов этот отряд начал потихоньку редеть. «Официальное наблюдение за студентами» оказалось не столь уж безобидным. Иосип Броз Тито, обучавшийся, по некоторым сведениям, в так называемой партизанской академии Коминтерна, годы спустя так ответил на вопрос, как он умудрился уцелеть в 30-е годы в Москве: он всегда думал, с кем и о чем ему говорить. «В 1935 году арестам уже не было видно конца, – вспоминал он, – и те, кто арестовывал, вскоре тоже становились жертвами новых арестов. Люди исчезали в одну ночь, и никто не осмеливался спросить, куда они пропали… И никто не осмелился спросить, в чем, собственно, их вина».

В какой-то момент Сталин решил, что больше не нужна разведка при Коминтерне, существовавшая наряду с политической и военной разведками. Айно Куусинен после США была переведена в военную разведку и направлена в Японию, где работала в контакте с Рихардом Зорге. В 1937 году ее вернули и осудили к восьми годам лагерей. Это никак не сказалось на карьере ее мужа. Сразу же после начала Зимней войны Отто Куусинен был назначен главой правительства (быстро распущенного) мифической «Финляндской Демократической Республики», от имени которого 2 декабря 1939 года подписал «Договор о взаимопомощи и дружбе» с Советским Союзом. А уже после войны он и вовсе достиг запредельных высот – членства в Президиуме (Политбюро) ЦК КПСС. Только после его смерти Айно разрешили вернуться в Финляндию, где и были написаны ее мемуары.

Седьмой съезд Коминтерна. Москва, 1935 год

Коминтерновцы играли важную роль не только в разведке, в пропаганде – тоже. История советского иновещания начинается с 29 октября 1929 года, когда на немецком языке вышла в эфир первая передача «Радио Коминтерна». Спустя несколько лет из Москвы вещали уже на восьми языках. У микрофона выступали лидеры Коминтерна, умевшие находить общий язык со своей аудиторией. Именно против этого радио впервые в Европе были запущены «глушилки» (Германия, 1930). Москва начала глушить Запад куда позже.

«Революция отвергает своих детей»

«В здании Коминтерна …распространялся в ту пору панический ужас, истерический страх по поводу неосязаемой и абсолютно неизбежной опасности. Если какой-нибудь сотрудник не появлялся утром в своем бюро, то коллеги делали вывод, что ночью он был арестован “органами НКВД”. И тут же перед каждым вставало множество вопросов. “Как НКВД расценит отношения арестованного со мной?” – молча спрашивал всякий сам себя». Так пишет немецкий политэмигрант Герберт Венер, один из помощников Тельмана, в изданной в 1982 году автобиографической книге «Свидетельство».

Сам Тельман с 1933 года сидел в одиночке. Жена вождя немецких коммунистов Роза Тельман обивала пороги в советском полпредстве в Берлине, ее гоняли от одного чиновника к другому, отказывая в материальной помощи. В конце концов, правда, Молотов смилостивился и бросил ей подачку. Даже в период дружбы с нацистской Германией для спасения Тельмана ничего не было сделано.

В 1934 году на Первом съезде советских писателей выступил немецкий прозаик Вилли Бредель, прибывший в СССР после одиннадцати месяцев одиночного заключения, во время которого он «черпал мужество в мыслях о …чудесном социалистическом отечестве – Советском Союзе. Мы не перестанем говорить, кричать, драться до тех пор… пока тысячи и тысячи антифашистов, во главе с вождем германского пролетариата – т. Тельманом, не будут вырваны из рук фашистских убийц».

Все случилось с точностью до наоборот – Сталин бросил, как писал Оруэлл в документальной повести «Памяти Каталонии» (1938), иностранных «коммунистов на растерзание ежовским волкам». Покуда Тельман сидел, нелегальной борьбой партии в Германии руководили Йон Шер, Герман Шуберт, Фриц Шульте и Вальтер Ульбрихт. Первый из них был расстрелян в гестапо, второй и третий – органами НКВД, выжил только четвертый, он-то и возглавил после войны ГДР.

В гимне Коминтерна был припев со словами: «Наш лозунг – Всемирный Советский Союз». «Кто они, эти люди из Коминтерна? – заявил Сталин на одном из заседаний Политбюро. – Ничего больше, как наймиты, живущие за наш счет. И через 90 лет они не смогут сделать нигде ни одной революции». Вождь не любил Коминтерн еще и потому, что тот был создан Троцким, Зиновьевым, Бухариным и напоминал вождю о его личных врагах.

Разгром Коминтерна начался еще до заключения договора о ненападении между Германией и СССР в 1939 году. Известный советский журналист-международник Эрнст Генри считал, что Сталин подорвал перед войной международное коммунистическое движение: «Сегодня ясно, что история была бы иной, если бы рабочий класс с середины 20-х годов объединился – в первую очередь в Германии – и преградил путь фашизму во многих европейских странах, фашизм рос как на дрожжах, а в пролетарских кварталах, на заводах рабочие – единственная сила, способная преградить путь грозной опасности, вели между собой яростную полемику: кто является главным врагом – “левые” социал-фашисты или сторонники “красной диктатуры” – коммунисты».

Репрессировали самых верных сталинистов-коминтерновцев. Погиб в СССР Гейнц Нойман из КПГ, который особенно настойчиво осуществлял на практике сталинский тезис о «социал-фашизме». Быть может, он просто раздражал как живое напоминание об ошибочности многих сталинских оценок положения в немецком и мировом рабочем движении?.. Вождь не щадил тех, чьи идеи заимствовал. «Если он реализует какую-нибудь идею, – писал Андре Жид в своей книге, – то сначала убирает того, кто ее предложил, чтобы лучше подчеркнуть, что эта идея его собственная».

…Сразу после ареста кого-либо его семью выселяли из «Люкса» и не пускали ни туда, ни в здание Коминтерна. На заднем дворе гостиницы под жилище оставшихся родственников арестованных была оборудована старая развалюха. «Всеобщим правилом стало то, что с так называемыми врагами народа нельзя разговаривать, что их жены после ареста мужей лишаются жилья и работы, а также исключаются из партии, если, конечно, в ней состояли» (Герберт Венер).

К концу 30-х годов были подготовлены «розыскные списки» гестапо на лиц, находящихся в СССР, куда были включены тысячи немецких политэмигрантов и членов их семей. После заключения пакта с Германией Москва выдала гестапо около 900 немецких и австрийских антифашистов и при этом не потребовала выдачи советских граждан, которые могли находиться в германских тюрьмах. Тогда же возник крамольный анекдот об изменениях в проекте Дворца Советов – на его вершине вместо гигантской скульптуры Ленина решили поставить Сталина и Гитлера, пожимающих друг другу руки.

«Нацисты своей демагогией хотят убедить народ, что по существу нет никакой разницы между СССР и Германией, – писал в Москву Владимир Павлов, первый секретарь в полпредстве в Берлине (в будущем – переводчик Сталина), – правда, они оговаривают, что Германия установила у себя, в отличие от СССР, «национал-социалистический порядок». Шефом Германского трудового фронта Робертом Леем был взят на вооружение лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Германская пропаганда уверяла, что «английская плутократия объявила войну против рабочего класса». Нацисты, видно, были вождю ближе и, во всяком случае, куда понятнее, нежели западные демократии.

Похоже, до самого нападения Германии на СССР Сталин надеялся на то, что оно не состоится или будет еще не скоро. В апреле 1941 года, во время проводов на вокзале в Москве министра иностранных дел Японии Мацуоки, корреспондент немецкой газеты оказался свидетелем разговора Сталина с германским военным атташе. Сталин спросил его: «Вы немец?» Атташе ответил: «Да». Тогда Сталин ему заявил: «Мы будем дружить».

Еще до того была распущена польская секция Коминтерна, был арестован целый ряд руководителей Польской компартии. С Польшей у Сталина были особые счеты. Во время провальной для Советской России польской войны 1920 года он был членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта. «Панскую Польшу» винили во всем, в чем только можно.

Один старый берлинский коммунист в сентябре 1939 года возмущался тем, что секретарь парторганизации на его заводе в Москве поздравил его с успешным продвижением вермахта в Польше. «Это не повод для поздравлений!» – «Почему же? Разве вы, немец, не желаете немцам победы над поляками?» – «Я желаю, чтобы победила революция, а не Гитлер!» – «Ну, это все слова. Важно, что Гитлер поможет нам своей победой над польскими панами!»

«Западные державы хотели использовать Советский Союз, чтобы он воевал в интересах западных империалистов, – объяснял суть пакта директор московской школы, где учился сын немецкой коммунистки, упоминавшийся уже мною Вольфганг Леонгард. – Великий Сталин разгадал, однако, эту игру. Благодаря немедленному заключению пакта с Германией созданы условия, при которых Советский Союз может и дальше жить в мире». В своей книге «Революция отвергает своих детей», опубликованной в Кельне в 1955 году, Леонгард рассказывает, как при вступлении в пионеры ему объясняли, что три конца красного галстука это – партия, комсомол, пионеры, а на зажиме с изображением костра пять поленьев означали пять частей света, а три языка пламени – III Интернационал.

«Уже через короткое время, – пишет он, – нам вошло в плоть и кровь, что повышение цен на продукты в капиталистических странах является “новым признаком усиления эксплуатации рабочих”, а повышение цен на продукты в СССР, наоборот, является “важным вкладом народного хозяйства в дело строительства социализма”. Ветхие дома на Западе были для нас доказательством “низкого уровня жизни трудящихся”, а ветхие дома в Москве – “пережитками прошлого”. Любые явления осуждались или приветствовались нами в зависимости от того, где они происходили».

Из-за сложностей с жильем мать устроила Вольфганга в московский детский дом, а сама была арестована НКВД по обвинению в контрреволюционной троцкистской деятельности. Сын долгое время, почти год, не знал об аресте матери. В конце концов у Вольфганга все сложилось неплохо благодаря содействию Вальтера Ульбрихта – его удалось вытащить из Карагандинской области, куда тот был депортирован, после войны он жил в Восточной Германии, откуда в 1949 году бежал в Югославию через Чехословакию.

Перед войной из трех тысяч проживавших в СССР болгарских коммунистов – был репрессирован каждый третий, в том числе 600 погибли в сталинских застенках. После судебного процесса в Берлине над мнимыми поджигателями Рейхстага все трое оправданных – Димитров, Танев и Попов – в 1934 году были привезены в СССР. Спустя некоторое время, после отдыха на южных курортах, всех троих назначили на высокие посты в Коминтерне, но тремя годами позже Танев и Попов оказались в застенках Лубянки, и даже Димитров, глава Коминтерна и депутат Верховного Совета СССР, не смог им помочь.

Как шпион, в 1938 году был репрессирован Фриц Платтен, швейцарский друг В. И. Ленина, в свое время организовавший его переезд в Россию через Германию в запломбированном вагоне. Он жил в СССР с 1923 года, когда вместе с семьей и группой швейцарских добровольцев (многие из них также оказались впоследствии репрессированными) организовал в заброшенном имении Сызранского уезда образцовую коммуну «по всем правилам агрономической культуры и научного опыта». 70 эмигрантов создали образцовое хозяйство, распахали заброшенные земли, запустили мельницу и лесопилку, животноводческую ферму, оборудовали столярную и слесарную мастерские, открыли столовую и избу-читальню. Со временем Платтен перебрался в Москву, в Коминтерн, а в село наезжал лишь на революционные праздники.

Агент Коминтерна Исайя Оггинс (1898–1947), американский коммунист, еще студентом завербованный советской разведкой, работал в Берлине под руководством все того же Игнатия Рейсса. В 1939 году был арестован в Москве, приговорен к 8 годам лагерей. Его жена Нора вернулась в США и вступила в контакт с американскими спецслужбами, надеясь таким образом вызволить мужа из СССР. За Оггинса вступились американские дипломаты, они даже посетили его в Бутырской тюрьме. Однако выпускать Оггинса из заключения никто не собирался. Министр госбезопасности Абакумов обратился с письмом к Молотову о нецелесообразности освобождения Оггинса, так как он может «расконспирировать методы работы советской разведки, выдать известную ему зарубежную агентуру, а также рассказать о режиме содержания заключенных в тюрьмах и лагерях». После принятого Сталиным по предложению Молотова решения, как вспоминал генерал НКВД Павел Судоплатов, Оггинсу в тюрьме под видом медицинского обследования был сделан смертельный укол.

Международное вмешательство вообще мало кому помогало. Фреда Атли (1898–1978) – английская коммунистка, экономист, работавшая в Академии наук в группе профессора Варги, была замужем за сотрудником Союзпромэкспорта Аркадием Бердичевским, с которым познакомилась в Лондоне. В 1936 году, после ареста мужа и после бесконечных стояний в очередях на Лубянке, она улетела в Англию, где должна была выйти ее очередная книга по экономике. Организованная ею там кампания – Шоу, Рассел и Веббы подписывали письма советскому руководству в защиту ее мужа – ничего не дала, в марте 1938 года он был расстрелян.

Юный американец

В 1935 году 19-летний американец Том Сговио приехал в Москву к отцу-коммунисту, за несколько лет до того эмигрировавшему в СССР. Вместе с матерью и сестрой в Нью-Йорке они получили советские паспорта и сели на пароход «Бремен», переправивший их через океан. Том начал удивляться увиденному уже на границе, таможенники прослушали все привезенные им пластинки и спросили, нет ли среди них Рахманинова и Шаляпина, запрещенных в СССР. Вскоре советская действительность открылась ему во всей красе.

Родители часто ссорились, мать не могла смириться с особенностями советского быта, отец не раз просил прощения, что «привез их в этот ужас». Как вспоминал Сговио, по его наблюдениям, пары, которые жили много лет счастливо у себя на родине, вскоре после приезда в СССР часто расставались. Он даже предположил, что семьи иностранных специалистов разрушались специально – для того, чтобы те отказывались от своего гражданства и становились советскими гражданами. В качестве примера он в своей книге приводит случай инженера из Буффало, который, будучи дедушкой, женился на молодой русской секретарше.

Том хотел продолжить в СССР свое художественное образование, но его никуда не приняли. Тем не менее он работал художником в журнально-газетном объединении и даже оформил обложку для английского издания книги Бруно Ясенского «Человек меняет кожу».

Подрабатывал тем, что «ходил по ресторанам и танцевал линди», став своего рода учителем современных танцев, внезапно вошедших в моду. Еще недавно это было невозможно, джаз был запрещен. Как пишет Сговио, «Генри Скотт, американский негр, был тем, кто впервые показал “линди-хоп” в Москве. В промежутках между сеансами в кинотеатре “Ударник” Скотт и его русская партнерша танцевали как безумные».

Как такое было возможно? Ведь в 20-е годы такие танцы презирались комсомольской молодежью. А дело было в том, что Климент Ворошилов, которому приходилось выезжать за границу, устыдился своего неумения танцевать на устраиваемых там приемах. Военный офицер, который не умеет танцевать, производил на Западе странное впечатление. По инициативе Ворошилова в многочисленных Домах Красной армии, которые создавались почти во всех крупных городах, и в командирских клубах в военных городках было введено обучение командиров современным европейским танцам. Другие советские учреждения последовали их примеру.

В 1937 году отца Тома арестовали, и семья решила вернуться в Америку. 12 марта 1938 года Том обратился в посольство США для того, чтобы вернуть свой американский паспорт (по приезде он отказался от американского гражданства). Как только Сговио вышел из посольства, он был арестован. От него потребовали признания в шпионской деятельности. Как и от его соседей по лубянской камере, среди которых было много иностранцев – латышей, чехов и венгров, участвовавших в Октябрьской революции; бывшие герои стали врагами народа.

Иностранцы в годы Большого террора первыми попадали под подозрение. «Признавайтесь, почему вы вернулись, – требовали на допросе в Таганской тюрьме у армянской семьи, приехавшей в Ереван из Америки, – никто в здравом уме не оставит тамошнюю комфортную жизнь. Империалисты заслали вас, чтобы шпионить за нами».

Сговио был отправлен в эшелоне с другими заключенными во Владивосток, а оттуда – в колымские лагеря: «Наш поезд выехал из Москвы вечером 24 июня. Это было началом путешествия в восточном направлении, которое должно было продлиться в месяц. Я никогда не забуду этот момент. Семьдесят мужчин… рыдали». За девять с половиной лет на Колыме ему пришлось работать на шахте и на лесоповале, где люди обмораживались, лица покрывались страшной черной коркой (что он отразил в своих рисунках). Ему удалось выжить лишь благодаря покровительству уголовников, ценивших его художественный талант как татуировщика, и администрации, для которой он рисовал пропагандистские плакаты. Когда его вес стал меньше 50 кг, он вытатуировал на своей коже свое имя, чтобы его смогли опознать после смерти. По окончании срока был повторно арестован и сослан на вечное поселение в Красноярский край, где вновь работал на лесоповале. Только в 1963 году смог вернуться в США.

«Черные русские»

«Первое, на что я натолкнулась, был… негр, – пишет Тамара Солоневич. – Согласитесь сами, что встретить негра в самом центре Москвы – все же большая редкость. Как затем оказалось, он был представителем американских негров и ведал пропагандой среди негров всех стран, где таковые могли обретаться».

Как можно предположить, то был афроамериканец Ловетт Форт-Уайтмен (1889–1939), известный своими пропагандистскими лекциями о жизни в Америке, с которыми он ездил по всему Советскому Союзу. Еще до того благодаря ему Компартия США впервые достигла значительных успехов в вербовке чернокожих рабочих. В 1928 году он приехал на очередной конгресс Коминтерна и остался в Москве. Закончил МГУ, работал учителем в единственной в то время в Москве англо-американской школе, но в 1937 году написал заявление в Коминтерн с просьбой разрешить ему вернуться в Америку. Уайтмена не отпустили, ведь он был символом черной Америки, и еще неизвестно, что он там стал бы говорить о советской действительности. Его объявили троцкистом, выслали из Москвы в Казахстан, после ссылки он оказался на Колыме, где и погиб в 1939 году.

Более благополучно сложилась судьба Вейланда Родда-старшего (1900–1952). В 1932 году в составе группы из 22 афроамериканцев из Гарлема по приглашению «Амторга» он отправился в Москву для участия в фильме «Черное и белое» – о расизме в США. Вскоре после начала съемок проект был закрыт, но Родд решил остаться в Советском Союзе. Его приняли в труппу театра Мейерхольда, а после его закрытия он стал, как говорили «штатным негром советского кино», играл в «Томе Сойере» и «Пятнадцатилетнем капитане».

Чернокожих американцев радушно зазывала их новая родина. Потом они, те, кому это удалось, ее покинули, но и ныне больше двухсот потомков этих американских мигрантов, устремившихся в СССР за защитой от социального неравенства, проживают в России и соседних странах.

В 20-е годы планировалось созвать Всемирную негритянскую конференцию, «по негритянскому вопросу» принимались резолюции, в одной из которых было отмечено, что «враг негритянской расы и враг белых рабочих один и тот же – капитализм и империализм».

В 1931 году Джордж Тайнс, чернокожий агроном из штата Вирджиния, приехал в Советский Союз в группе из 11-ти чернокожих коммунистов – специалистов по сельскому хозяйству и стал признанным экспертом по птицеводству. Несмотря на то что он закончил Уилберфорский университет и во время учебы был звездой футбольной команды, в США Тайнс мог получить только работу посудомойщика. Поэтому он воспользовался возможностью отправиться в Россию. Руководил этой группой Оливер Голден, впоследствии помогавший в становлении хлопковой промышленности Узбекистана. Между прочим, его внучка – известная российская телеведущая Елена Ханга. По словам Ханги, ее деду удалось избежать ареста только «по счастливой случайности»: явившиеся за ним сотрудники НКВД не застали его дома. Когда же Голден сам явился в органы, то его проинформировали, что «план по арестам в их районе уже выполнен».

Сталинградский инцидент

Роберт Робинсон родился в 1906 году на Ямайке, в юности приехал в США в поисках работы, стал квалифицированным рабочим на заводе Генри Форда в Детройте, а в 23 года (1930) получил предложение участвовать в строительстве Сталинградского тракторного завода. На заводе Форда он получал 140 долларов в месяц, а тут ему предложили 250 долларов, 150 из которых поступали бы на его счет в американском банке, а также бесплатное жилье, обслугу, месяц оплачиваемого отпуска, бесплатный проезд в обе стороны. От такого предложения было нелегко отказаться. Как говорил один из персонажей Евгения Шварца, «сказочное жалованье. И, кроме того, каждый раз, как вы идете на службу, вам выдаются подъемные, а когда идете домой, – отпускные. Соберетесь в гости – вам даются командировочные, а сидите дома – вам платятся квартирные». Годы спустя решение поехать в СССР Робинсон назвал роковым.

В этот период на работу приехали около 18 тысяч американцев, включая несколько сот чернокожих. Появление одного из них на СТЗ вызвало недовольство рабочих-американцев, расистов Льюиса и Брауна. Они не могли смириться с присутствием негра в своих рядах и решили его «проучить». Правда, Робинсона предупредил другой белый американец – Франк Бруно Хоней, наладивший пружинное дело на заводе (позже его наградили за это орденом Ленина и подарили легковую машину). Но 24 июля 1930 года избиение все же состоялось.

«Мы не допустим в СССР нравов буржуазной Америки» – так называлась передовая в газете «Труд» с рассказом о «сталинградском инциденте». После публикации немедленно было возбуждено уголовное дело, и через три недели состоялся суд. Льюис и Браун были приговорены к лишению свободы на два года каждый. Но «с учетом того, что расовая вражда была привита им в силу капиталистической системы эксплуатации “низших рас”», лишение свободы было заменено высылкой из СССР. Правда, Брауна, «осуждающего совершенный им поступок и желавшего загладить свою вину перед рабочим классом», помиловали и разрешили продолжить работу на СТЗ.

Роберт Робинсон

История эта стала получила известность за пределами страны. Юджин Лайонс, московский корреспондент United Press International, назвал суд над Льюисом и Брауном «первоклассной пропагандой среди негров по всему миру и особенно в США».

Инцидент чуть было не нашел отражение в советской литературе. Во всяком случае Горький в «Беседе с молодыми» выделил из полутора десятка прочитанных им рукописей начинающих писателей рассказ «Сын». О том, как «на заводе у станка появился чернокожий, курчавый, толстогубый человек. …Наверное, над негром посмеивались, хотя бы и не обидно для него, но негры вообще очень обидчивы, особенно негры из Америки, где их не считают за людей». Рассказ классик соцреализма счел неудачным, поскольку в нем не было изображено, «как иноплеменные люди сживаются с нами. …Заводской комсомол тоже бездействует».

«Я другой такой страны не знаю,

где так вольно дышит человек»

По истечении контракта с СТЗ Робинсон переехал в Москву и поступил на Первый шарикоподшипниковый завод, где трудилось более 300 иностранцев. Когда в 1934 году был избран помимо своей воли депутатом Моссовета, он понял, что его используют как витрину для антиамериканской пропаганды и критики расизма в США.

К 1941 году из 300 иностранных работников осталось только двое. Робинсон боялся, что в любой момент его репрессируют, мечтал о возвращении, обращался в американское посольство, где ему не помогли, посчитав коммунистом (он получил советский паспорт).

Чтобы вырваться из Советского Союза, Робинсон использовал свое знакомство со знаменитостью – Полем Робсоном. В 1934 году «знаменитый негритянский певец», как его называли в советских газетах, в ту пору такое выражение считалось вполне политкорректным – впервые приехал в нашу страну.

Популярность Робсона в СССР была невероятно велика. Даже автор этих строк застал его славу в конце 50-х годов, когда тот выступал с концертами в Москве, пел дуэтом с Иваном Козловским, исполнял по-английски Гимн Советского Союза, а его «Широка страна моя родная» звучала из каждой радиоточки.

Вернемся, однако, к Робинсону. Он вспоминает в своей книге «44 года в Советском Союзе. Автобиография черного американца», как получил приглашение на прием, который давало в честь Поля Робсона Всесоюзное общество культурных связей с заграницей. «Его встречали как международную знаменитость, одного из величайших певцов мира». Приглашение, как и вся официальная корреспонденция, которую он получал, было адресовано «негру Роберту Робинсону».

С тех пор Робинсон не раз встречался с Робсоном. Во время его очередного приезда в 1949 году день рождения Робсона отмечался в Колонном зале. «Нас, вместе с тринадцатью почетными гостями, усадили в президиум, – пишет Робинсон. – Очевидно, это было сделано в целях пропаганды – парочка черных лиц была очень кстати».

Робинсон мечтал вырваться из СССР и придумал для этого благовидный, как ему казалось, предлог. «Я отправился к нему в гостиницу на следующий же день после его первого концерта и попросил помочь мне уехать в Эфиопию, где я смогу обучать молодых рабочих». Но Робсон отказал – «в Советском Союзе лесть и внимание настолько вскружили Робсону голову, что помогать мне он не стал».

Спустя несколько лет в Москву, по дороге в Китай, заехала Эсланда, жена Робсона. При встрече (не в гостинице, на улице) та сказала ему: «Вы просили Робсона помочь вам выехать в Эфиопию. Мы обдумали вашу просьбу, и он решил, что не может этого сделать. Видите ли, мы на самом деле недостаточно близко с вами знакомы и не представляем, что у вас на уме. Предположим, он вам поможет уехать, а вы, в Эфиопии, станете врагом советской власти. Тогда у нас возникнут неприятности с властями здесь, в СССР».

1949 год – год разгрома Еврейского антифашистского комитета. Тем не менее Робсон попросил о встрече с «великим артистом Соломоном Михоэлсом» и поэтом Ициком Фефером. Ему сказали, что Михоэлс умер, а Фефер очень занят, пишет мемуары. Но Робсон настаивал на встрече с поэтом, и ему привезли того в гостиницу. Фефер, изобразив пальцами тюремную решетку, дал понять, откуда его доставили. На следующий день в Зале Чайковского, исполнив программные номера, Робсон объявил, что споет песню на идише в честь своих еврейских друзей – Михоэлса и Фефера, в честь всех евреев, которые боролись с фашизмом. Это была песня погибших с оружием в руках узников варшавского гетто.

Робинсон рассказывает, как какое-то время спустя, уже после смерти Сталина, Робсон приехал с концертом на завод, где он работал, и как он, услышав песню на идише, «вздрогнул от неожиданности. …Он пел на идише о вековых страданиях народа и подозревал, что она вызовет недовольство присутствовавших на концерте партийных начальников». По Москве тогда ходили пересказанные Робинсоном слухи о встрече Робсона с Хрущевым: «Робсон якобы спросил Хрущева, правду ли пишут в западных газетах о существовании антисемитизма в СССР. …Хрущев, известный своей горячностью, пришел в бешенство и обвинил Робсона в том, что он вмешивается во внутренние дела страны».

Глава седьмая

Разочарование очарованных

Поговаривали, будто корреспонденты, которые во время пребывания в России превозносили до небес все увиденное, возвратясь на родину, отзывались о поездке с крайней враждебностью.

Дьюла Ийеш

Корреспондент United Press International в Москве Юджин Лайонс, он же Евгений Натанович Привин, родился в 1898 году в Минской губернии, в двенадцатилетнем возрасте был перевезен родителями в США. Среди аккредитованных в Москве на постоянной основе журналистов были и другие, родившиеся в царской России, но он был известнее прочих благодаря тому, что активно защищал американских анархистов Сакко и Ванцетти. Их казнили по обвинению в убийстве инкассатора и охранника, везших зарплату работникам обувной фабрики. Однако многие полагали, что Сакко и Ванцетти осудили из-за их политической позиции, и пусть те были близки к вооруженным подпольным анархистским группам, их вина судом доказана не была. Похоже, у них были для этого серьезные основания – во всяком случае, в США эту казнь до сих пор иногда называют «вершиной несправедливости американской юстиции».

Тогда же к кампании в их защиту подключился агент Коминтерна, «гений пропаганды» Вилли Мюнценберг. Благодаря его активности с протестами выступили Альберт Эйнштейн, Бернард Шоу, Томас Манн, Джон Дос Пассос.

В Советском Союзе имена Сакко и Ванцетти были известны каждому школьнику, карандашами фабрики, названной в их честь, писала вся страна. Фабрика была построена по концессионному договору Армандом Хаммером. В 1930 году по окончании договора, – пишет он в своих мемуарах, – «карандашная фабрика была переименована в фабрику имени Сакко и Ванцетти – так она называется до сих пор. С ее каталога исчезла наша эмблема – статуя Свободы».

Московское издание своей книги о Сакко и Ванцетти Лайонс лично подарил Сталину. Он стал первым из иностранных корреспондентов, которому позволили взять интервью у вождя. Это случилось в 1930 году, сразу после того, как рижские журналисты пустили слух об исчезновении Сталина.

Годом раньше журналист Джордж Вирек попросил о встрече со Сталиным, но ему отказали, несмотря на то, что он был сыном одного из соратников Маркса. Потом – с «мадам Лениной» – гонорар за такие интервью мог покрыть расходы на поездку, – и вновь потерпел фиаско. Крупской не позволяли играть роль «первой вдовы»: по расхожему анекдоту, вождь пригрозил ей в случае поддержки оппозиции «назначить вдовой Ленина Фотиеву или Стасову».

Между прочим, Лайонс, проживший в Москве 6 лет, за это время собрал целую коллекцию анекдотов. В изданной после отъезда из СССР книге «Московская карусель» он приводит какие-то из них – в подтверждение мысли, что анекдот является одной из форм коммуникации в советском обществе.

За время пребывания в Советской России – с 1928 по 1934 годы – Юджин Лайонс превратился из горячего сторонника в жесткого критика советского эксперимента. О своем пути прозрения он рассказал в книге «Командировка в Утопию», уже в названиях глав которой («Аллилуйя», «Сомнения» и «Разочарование») нашли отражение происшедшие с ним метаморфозы.

«Как и многие другие, попавшие туда на крыльях надежды, Лайонс постепенно потерял иллюзии, но, в отличие от некоторых, решил рассказать об этом…» – писал Джордж Оруэлл в рецензии на «Командировку в Утопию» (которая, в отличие от самой книги, давно переведена на русский), где выделяет ее среди тех книг о сталинском режиме, «которые либо настолько тошнотворно “за”, либо так ядовито “против”, что запах предубеждения слышен за милю». «Система, описанная Лайонсом, – заметил Оруэлл, – ничем существенным не отличается от фашизма. Вся реальная власть сконцентрирована в руках двух-трех миллионов человек; городской пролетариат (теоретически – наследник революции) лишен элементарного права забастовки… ГПУ вездесуще; каждый живет в постоянном страхе доноса… “Ликвидация” кулаков, нэпманов, чудовищные процессы и… дети, которые пишут в газетах: “Я отрекаюсь от своего отца – троцкистской змеи”…»

Ему вторит Лайонс, возмущавшийся западными восторгами по поводу Советской России. Особое негодование у Лайонса вызывали те заезжие соотечественники, которые уверяли: весь этот голод, слухи о концлагерях – «все это так преувеличено…» Правда, что касается корреспонденций Лайонса из Москвы, то они мало отличались от реляций его коллег, корреспондентов иностранных газет. Объяснялось это отчасти тем, что среди них было немало сторонников советского эксперимента.

Голод

Артур Кёстлер, будущий автор «Слепящей тьмы», весь 1933 год писал из СССР благостные репортажи, хотя, по его признанию, «видел опустошительное действие голода на Украине, толпы оборванцев, семьями нищенствующих на вокзалах, женщин, протягивающих к окнам вагонов своих голодных детенышей…» Как он впоследствии признавался, ему «сказали, что все это – кулаки, которые противятся коллективизации, враги народа, предпочитающие собирать милостыню и не работать», и он принял эти объяснения.

Вообще-то от гостей Страны Советов старались скрыть то, что происходит. В 1933 голодном году три группы иностранных рабочих и специалистов были награждены бесплатными круизами на пароходах по Волге. 613 иностранцев и членов их семей. Хотя места, которые они должны были посетить, все еще страдали от последствий жестокого голода, во всех городах на пути следования парохода заранее делали «генеральную уборку», а почетных гостей встречали с оркестрами.

Во время поездки Лайонса в передовой колхоз крестьянский паренек шепнул ему, чтобы он не верил ничему из услышанного, потому что все кругом кулаки. «Как кулаки?» – изумился Лайонс. «Да, это все бедняки и они в колхозе, – согласился его юный собеседник, – но внутри они все до одного кулаки», и когда он вырастет, станет рабочим в городе и вернется сюда, то всех их «пустит в расход». Этот эпизод – не только об обстановке всеобщей подозрительности, он еще и о том, что, как пишет Лайонс, «окрепло убеждение, что человеческая жизнь как таковая ничего не стоит, это просто сырье истории. Возникла странная гордость умением убивать как можно больше ради некоей цели, и называется она “большевистская беспощадность”».

Малкольм Маггеридж, просоветский поначалу журналист газеты Manchester Guardian, в 1932 году совершил путешествие на поезде по Украине и Кавказу. «Так получилось, что я оказался единственным журналистом, побывавшим в голодающих регионах СССР. …В своих статьях я стремился описать все, что видел: покинутые, без всяких признаков жизни деревни, заросшие чертополохом поля, голодные запуганные люди, везде военные и мужчины в кожанках с гранитными лицами – верный признак того, что голод организован сверху». Маггеридж тайно пересылал свои заметки дипломатической почтой в Англию. Казалось бы, статьи должны были сделать его знаменитым, но вместо этого он, обвиненный во лжи, потерял работу.

«Это не принесло мне славы, – вспоминал годы спустя Малкольм Маггеридж, – напротив, я заработал клеймо лжеца и клеветника, которым меня наградили как читатели, чьи письма публиковались в Guardian, так и многие западные журналисты. Пришлось ждать, пока Хрущев, который уж точно знал правду, поскольку был одним из главных устроителей голода на Украине, не расскажет о нем в докладе на XX съезде КПСС. Мои свидетельства оказались бледной тенью того, что он обнародовал».

Еще один британский журналист сделал одновременно с Маггериджем (с разницей в один день) достоянием мировой общественности факт массового голода в СССР в 1932–1933 годах. Его звали Гарет Джонс (1905–1935). Джонса с Россией связывало многое, тянула туда и семейная история. До революции его мать работала гувернанткой в семье сына валлийского промышленника Джона Хьюза. Именно Хьюз основал город, получивший в его честь название Юзовка, в 30-е годы переименованный в Сталино (с 1961 года Донецк). 27-летний журналист приехал из Германии, где стал первым иностранным корреспондентом, сумевшим взять интервью у нового канцлера Германии Адольфа Гитлера. Говорил он с фюрером в феврале 1933 года, на борту самолета. Если бы тот самолет, в котором летели Гитлер с Геббельсом, потерпел аварию, писал в своем репортаже Джонс, история Европы пошла бы другим путем. В марте 1933 года Гарет Джонс отправился в СССР, чтобы взять интервью у Сталина. Не вышло. Тогда он отправился на Украину, где в районе Харькова сумел пробраться в села, охваченные массовым голодом. К тому моменту за границу начали доходить слухи, и он решил их проверить. «Я повидал кое-что настолько плохое, что меня просто бесит, когда я думаю о том, как люди типа Бернарда Шоу ездят туда, где их водят за нос, они едят вдоволь, после чего они возвращаются и называют Россию райским местом», – писал он родителям.

Вернувшись в Британию, Джонс сделал заявление для прессы. «Я прошел по деревням двенадцати колхозов. Я прошел через черноземную область, потому что это когда-то был самый богатый сельскохозяйственный район в России и потому что корреспондентам запретили туда ездить, чтобы они не смогли своими глазами увидеть, что там происходит. Везде я слышал крик: “Хлеба нет! Мы умираем!” В поезде я выбросил корку хлеба в урну. Ее мгновенно вытащил и жадно съел крестьянин».

Гарет Джонс

В газете Financial Times Джонс опубликовал статью о коллективизации как основной причине массового голода. Он писал об изъятии земли у более чем двух третей украинского крестьянства, лишившем его стимулов к труду, о борьбе с кулачеством, в ходе которой «6–7 млн лучших работников» были согнаны со своих земель, об изъятии у крестьян в 1932 году практически всего собранного урожая, о массовом убое скота из-за нежелания отдавать его на колхозные фермы, о его массовой гибели из-за холода и бескормицы на колхозных фермах и, наконец, об увеличении экспорта продовольствия из-за снижения мировых цен на основные экспортные товары.

На эти заявления Джонса ответил московский корреспондент The New York Times Уолтер Дюранти, которого Маггеридж называл величайшим из известных ему лгунов. «Русские голодают, но от голода не умирают», – так называлась его статья, опубликованная 31 марта 1933 года в The New York Times. В больших городах СССР еды достаточно, – уверял он, – ее не хватает лишь в отдельных местах – на нижней Волге, Северном Кавказе, Украине, однако и там уровень смертности вызван недоеданием, а не голодом. Публикации Джонса он назвал «злобной пропагандой». При этом сам он прекрасно понимал, что происходит – в опубликованном годы спустя секретном отчете для британского посольства Дюранти писал о 10 миллионах умерших от голода в «обескровленной Украине» (по уточненным данным, число жертв массового голода 1932–1933 годов составило около 4 миллионов).

Джонс вступил с ним в полемику. В своем письме в The New York Times он писал о журналистах, превращенных цензурой в мастеров эвфемизма, поэтому они вежливо называют «голод» «нехваткой продовольствия».

В конце письма он написал: «Надеюсь, либералы, негодующие по поводу любой несправедливости в Германии, Италии или Польше, выскажут хоть слово сочувствия миллионам крестьян – жертв преследований и голода в Советском Союзе».

После этого Гарет Джонс был объявлен лжецом аккредитованными в Москве западными журналистами, дуайеном колонии которых был все тот же Дюранти. Гарету Джонсу закрыли въезд в СССР, а чуть позже на основании сфабрикованных показаний обвинили в шпионаже. Вскоре Гарета Джонса убили во Внутренней Монголии, при вполне вероятной причастности к этому работников НКВД.

Уолтер Дюранти

Славу и журналистскую награду получил, однако, не он и не Маггеридж, а… Дюранти, ставший лауреатом Пулитцеровской премии 1932 года за серию очерков о первой сталинской пятилетке. 70 лет спустя поднимался вопрос о том, чтобы посмертно аннулировать награждение. Пулитцеровский комитет отклонил это требование.

Голод 1932–1933 годов на Украине

Жестокость коллективизации, ликвидацию кулаков Дюранти считал оправданной: «Омлет не приготовишь, не разбив яиц». Да и британский истеблишмент, по мнению историка Майкла Хьюза, воспринял коллективизацию как экономическую меру, направленную на создание больших ферм (колхозов) вместо мелких неэффективных крестьянских хозяйств. На Западе просто не могли поверить, что государство может морить голодом миллионы сограждан. А может, равнодушие Европы и Америки к трагедии российского крестьянства объяснялось и тем, как писал историк Дональд Рейфилд, что западные интеллектуалы считали его «низшей расой».

Анатомия лжи

Чем объяснить лживость корреспонденций иностранных журналистов из Москвы? Были среди них и люди недалекие. Решительно отрицал голод на Украине американский журналист Луис Фишер, московский корреспондент еженедельника The Nation. Он искренно восхищался энтузиазмом советских людей, их верой в будущее, а когда видел прямо противоположное, на черное говорил белое. Вот один из примеров его казуистики. «Когда жилья будет достаточно, – писал он, – получение квартиры перестанет быть привилегией. Привилегии – результат дефицита. В то же время они знаменуют начало конца дефицита и тем самым начало собственного конца».

Правда, в опубликованной после отъезда из СССР автобиографии Фишер сокрушался по поводу ареста многих его московских знакомых. «Свойственный советскому правительству обычай убивать друзей Фишера пулей в затылок в конце концов поколебал его русофильство, – иронизировал автор журнала Time в рецензии на его книгу. – К тому же этот обычай лишал Фишера источников информации».

Московские корреспонденты потешались над статьями своего коллеги Мориса Хиндуса. Процитирую его пассаж о «реформатории-профилактории» для проституток в Москве, в 20–30-е годы создавались такие учреждения (один из них – по инициативе жены Кирова Марии Маркус). Само это заведение описано как «очаг культуры», а о его начальнике, «молодом человеке лет тридцати», говорится: «Он чисто выбрит. На нем не рабочая блуза и не сталинская тужурка, а современный костюм, и в довершение всего – воротничок, галстук и, уж вовсе невероятно, штиблеты!»

Надо сказать, что авторы корреспонденций из Москвы жили в СССР так, как никто из них не мог бы себе позволить жить на Западе. «В России иностранцы, получающие за свою работу в валюте, – писал Лайонс, – ведут роскошный, по сравнению с русскими, образ жизни и принимают свои привилегии как должное»; им начинает казаться, что они и вправду лучше русских, они испытывают «внутреннее облегчение от того, что Великий эксперимент проходит в Великой лаборатории, к счастью, очень далеко от дома, и объект его – русские туземцы, а не разумные западные граждане».

У самого Лайонса была четырехкомнатная квартира в центре, где воображение его гостей поражала действующая ванна. У него был личный шофер, между прочим, дедушка писателя Дениса Драгунского. Жизнь богатого барина вел и Уолтер Дюранти (1884–1957) – британский журналист, работавший в Москве в те же годы, что и Лайонс, и тоже бравший интервью у Сталина.

Откуда у простых журналистов брались средства на шикарную жизнь, я узнал из книги Малкольма Маггериджа «Хроники загубленного времени», написанной в период его пребывания в Москве в качестве корреспондента Manchester Guardian. «Мы все меняли валюту на черном рынке, что по советскому законодательству считалось преступлением, – писал он. – Официальный курс обмена был смехотворным, черный же рынок, где в мое время за один фунт давали двести рублей, позволял жить припеваючи».

Дюранти не всегда был апологетом советской власти. В октябре 1925 года Политбюро постановило выслать его из пределов СССР «за злостную клевету на деятелей Соввласти». Однако через два дня решение было отменено, можно только гадать почему. С этого момента он стал настолько лоялен, что пять лет спустя ему даже было дозволено взять интервью у Сталина. Есть различные объяснения его поведения – от обыкновенной продажности до страха перед шантажом, грозившим разоблачить его подсудные гомосексуальные связи. Сталин высоко ценил его работу, заявив, что Дюранти пытался «говорить правду» о Советском Союзе.

Эту «правду» он нес и за пределы СССР. После одного из его приездов в США сталинский эмиссар в этой стране, советник полпредства Константин Уманский (1936) сообщал в Кремль, что тот «в этот приезд сюда вел себя особенно дружественно. На одном из завтраков с банкирами в Нью-Йорке выступил с речью, в которой (кстати говоря, будучи в не совсем трезвом виде, что с ним случается все чаще) без стеснения ругал американцев за провинциализм, за увлечение внутренним политиканством накануне неизбежных военных потрясений, за недооценку успехов СССР и значения торговли с ним…» Далее Уманский предлагает предоставить Дюранти «приличную квартиру, что… несомненно приковало бы его в большей степени к Москве».

Он вырос в обедневшей ливерпульской семье, а в советской Москве жил в огромной квартире в самом центре и ездил на автомобиле с личным шофером. У Дюранти, помимо водителя, были еще секретарша, помощник, повар, горничная.

Публикации Дюранти оказывали реальное влияние на политику западных стран. С ним консультировался сам Рузвельт накануне возобновления дипотношений с Россией. Дюранти объяснял ему, что в силу чуждости русским индивидуализма и частной инициативы ленинский нэп провалился, а Сталин, «подлинно русский вождь», выбрал для страны правильный путь – пятилетний план.

Ультиматум

Тот же Уманский, в бытность свою руководителем отдела печати МИДа, в 1933 году собрал иностранных журналистов в «Национале» и, приятно улыбаясь, поставил им ультиматум. Или они опровергнут просочившиеся на Запад слухи о голоде в России, или их не допустят на предстоящий процесс инженеров «Метро-Виккерс», обвиненных во вредительстве, а они туда очень стремились.

Помимо аккредитованных постоянно в Москву, чтобы присутствовать на судебном заседании, прибыло много других иностранных корреспондентов. Телеграф не справлялся с передачей их отчетов с процесса. Молодому Яну Флемингу, будущему автору Джеймса Бонда, тогда – корреспонденту агентства Reuters, прибывшему специально для освещения суда над британцами, удалось обойти большинство конкурентов-репортеров. Он выдумал особый трюк – выбрасывал текст своего репортажа в окно Дома Союзов, где проходил процесс; под окном ждал нанятый мальчишка, который тут же бежал со свертком к телеграфистам.

Сам Флеминг к обвинениям отнесся скептически.

А как могло быть иначе? Один из свидетелей, техник Днепрогэса Зиверт, уверял суд, что инженер Альберт Грегори, ведя антисоветскую агитацию, «говорил нашим рабочим, что у вас здесь люди ничего не имеют кушать, а у нас за 25 копеек кушают масло, белый хлеб».

«Но я не умею говорить по-русски», – сказал Грегори в суде (через переводчика). Далее между свидетелем и судьей – председателем Военной коллегии Верховного Суда СССР Василием Ульрихом состоялся следующий диалог.

Ульрих. На каком языке Грегори разговаривал?

Зиверт. По-английски.

Ульрих. Вы понимаете по-английски?

Зиверт. Нет…

Вообще, похоже, иностранные корреспонденты не сильно заблуждались относительно происходящего. Еще в 1930 году Лайонс позволил себе пошутить в большой компании, что вызвало к нему повышенное внимание со стороны «органов»: «Кремль взялся решить проблему отсутствия мяса расстрелом 48 профессоров». Сказано это было в связи с процессом профессора Александра Рязанцева, председателя технического совета холодильного комитета при Наркомторге, 24 сентября 1930 года приговоренного коллегией ОГПУ к смертной казни вместе с 41 другими обвиняемыми. Как писали советские газеты, «ОПТУ раскрыта контрреволюционная, шпионская и вредительская организация в снабжении населения важнейшими продуктами питания (мясо, рыба, консервы, овощи), имевшая целью создать в стране голод и вызвать недовольство среди широких рабочих масс и этим содействовать свержению диктатуры пролетариата. Вредительством были охвачены звенья аппарата Наркомторга. Контрреволюционная организация возглавлялась профессором Рязанцевым, бывшим помещиком, генерал-майором». На следствии виднейшие профессора, ученые и специалисты один за другим, наперебой, заявляли о стремлении организовать в стране голод, о получении за вредительство денег из-за границы.

Как добывались такие показания, можно судить по свидетельству современника, обнаруженному недавно Виктором Залгаллером в рабочих записях его матери, адвоката Татьяны Шабад-Залгаллер. Во время участия в качестве защитника по делу руководителей Мурманторга ее удивило, что все семь обвиняемых в начале следствия отрицали свою вину, а в конце в совершенно одинаковых выражениях сообщали, как они организовывали вредительство в советской торговле. Но стоило кому-нибудь из подсудимых заикнуться на суде о методах, которыми добивались следователи этих показаний (у всех подследственных были выбиты передние зубы), как председательствующая и прокурор, сдвигая брови, грозно предупреждали: «Имейте в виду – за клевету на государственные органы следствия вы будете отвечать, как за контрреволюционную агитацию».

«Как-то в один из мучительных дней процесса я обратилась в перерыве к подсудимому Пинхенсону, начальнику стройконторы, широкоплечему крепышу средних лет: “Почему вы, как и другие, подписали признание в вине, которую сейчас категорически отрицаете?” – “Меня доконали: вывели на лестницу, раздели догола и на морозе около 30 градусов облили ведром воды. На мне мгновенно образовалась ледяная корка. …Могу ли я это рассказать здесь? Ведь мне не поверят, скажут, что я клевещу, как враг народа, на органы, которые защищают революцию от ее врагов”. Я замолчала. Он был прав…»

«Ледокол»

В Кремле внимательно следили за публикациями иностранных корреспондентов. В июле 1932 года Сталин пишет Кагановичу и Молотову: «Посылаю вам гнуснейшую пасквиль инокорреспондента Бассехеса… Он изощряется по поводу займа и колхозной торговли. (Бассехес писал, что приобретение облигаций не является добровольным. – Л. С.) А мы молчим, как идиоты, и терпим клевету этого щенка капиталистических лавочников. Боль-ше-ви-ки, хе-хе…» В конце концов спустя несколько лет австрийский журналист Николай Бассехес был выслан из страны как «журналист, дающего заведомо клеветническую информацию об СССР».

В «Правде» появился фельетон под заголовком «Самовлюбленный клеветник». А еще, как предполагает историк Леонид Видгоф, Бассехес был прототипом «корреспондента свободомыслящей австрийской газеты господина Гейнриха» в «Золотом теленке». Это предположение основано на том, что именно он в мае 1930 года писал репортаж из Айна-Булака, где официально произошла смычка Турксиба. Припоминаете маленького и злого «наемника капитала», который хватал путиловца Суворова за косоворотку со словами: «Почему вы не устраиваете мировой революции, о которой вы столько говорите? Значит, не можете? Тогда перестаньте болтать!»

Идея мировой революции и в самом деле весьма интересовала Бассехеса. Как и известного современного писателя, избравшего себе фамилию «путиловца Суворова» в качестве псевдонима. Автора книги «Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну». Судя по всему, именно Бассехес, а не Виктор Суворов, стал творцом «ледокольной теории», согласно которой Сталин способствовал приходу к власти Гитлера, дабы тот разбил “европейский лед” и подготовил почву для мировой революции. Во всяком случае, самое раннее (из известных) упоминание «ледокола революции», как считается, появилось в статье корреспондента венской газеты Neue Freie Presse Николая Бассехеса, опубликованной 7 мая 1933 года. Только более полувека спустя малоизвестный до той поры Виктор Суворов выступил с утверждениями, будто Сталин сам собирался напасть на нацистскую Германию, а Гитлер лишь опередил его.

Под колпаком

Иностранные корреспонденты передавали любой материал в свое издание на утверждение цензору в отделе печати МИДа, на телеграфе его без штампа этого отдела не принимали. Между прочим, этот порядок сохранялся в неприкосновенности до начала 60-х годов. Правда, в мае 1939 года, сразу после прихода Молотова в наркомат иностранных дел (новый нарком стремился создать о себе благоприятное впечатление на Западе), он был отменен, но всего лишь на несколько месяцев.

«Нужно было ехать на Центральный телеграф рядом с Кремлем, везти туда текст депеши в письменном виде, в нескольких экземплярах, которые передавались цензору, – пишет Николас Данилофф, корреспондент United Press International в годы хрущевской оттепели. – Своими глазами этих цензоров мы никогда не видели – они сидели в другом помещении, и никакого доступа к ним у нас не было. Так что мы сдавали свои статьи на цензуру и просто ждали, когда мы сможем отправить их телеграммой в Лондон, Нью-Йорк или куда-то еще. Ожидание могло занять и 20 минут, и 5 часов». В 1961 году Хрущев после обращения к нему корреспондентов американских газет отменил цензуру для иностранных журналистов. «Это кардинально изменило нашу жизнь. Мы больше не сидели часами на Центральном телеграфе. Нам было разрешено установить в наших офисах телексы – аппараты, которые позволяли пересылать наши сообщения непосредственно в наши редакции в Лондон, Париж, Нью-Йорк, Вашингтон…»

Бесконтрольно не могло быть опубликовано ничего, даже фотографии. Почти ничего не осталось от поездки в Советский Союз в ноябре 1935 года фотокорреспондента Сесила Битона (1904–1980) – известнейшего английского фотографа, иконы стиля. Многое ему приходилось снимать украдкой, пока никто из «сопровождающих лиц» не видел. Но, как оказалось, перед въездом в Союз вся фототехника регистрировалась, а пленки иностранцев проявлялись и просматривались перед выездом.

У себя в дневнике Битон записал: «Похоже, что мои снимки окунули в бак с холодной бобовой похлебкой. Они были безнадежно испорчены».

И, наконец, свои новости иностранные корреспонденты брали из советской прессы, выбирая из нее и переписывая нормальным языком то, что могло заинтересовать западного читателя. Иное никто бы не выпустил из СССР. На собственные поездки за пределы Москвы полагалось испрашивать разрешение, но для знакомства с достижениями пятилетки их коллективно вывозили на открытие Турксиба, Днепрогэса, в совхоз «Верблюд». Их мемуары показывают – большая часть рабочего времени уходила на просмотр с помощью русских секретарей областных и районных советских газет, чтобы получить более близкую к реальности картину, чем та, что спускалась им сверху.

Часть сведений иностранные журналисты получали от источников, связанных с властями. «Я несколько раз передавал Лайонсу комментарии, специально присланные мне для этой цели из НКИД со специальной инструкцией передать их ему в частном порядке, дабы не мог он потом сказать, что ему это “подсунули”, – такие показания давал на следствии в ОГПУ в 1930 году сотрудник газеты “Известия”, известный советский журналист Алексей Гарри. – Я неоднократно парализовал и предупредил распространение в иностранной печати сведений, почерпнутых даже из нашей прессы, которые могли бы нам быть невыгодны». Тем не менее его сослали на 10 лет на Соловки, однако через год выпустили и подарили еще семь лет свободы – в 1938 году он был осужден к 8 годам лагерей.

Одним из заданий Гарри, которого называли «известинским Кольцовым» (сам Кольцов был «правдистом»), было снабжение работавших в Москве иностранных корреспондентов информацией о советской жизни. «Когда происходили аресты советских людей, бывавших у Лайонса, он постоянно очень волновался и просил, чтобы я ему объяснил, за что их арестовывают, – рассказывал следователю Гарри. – …Однажды я обнаружил в комплекте Лайонса почтовую корреспонденцию о “тоске и скуке” в Москве, о запрещении танцев, о закрытии ресторанов и т. д. У меня с ним произошел бурный спор, причем я изложил советскую точку зрения на культурную революцию». И, наконец, ключевое в его показаниях: «Я считал Лайонса шпионом постольку, поскольку шпионом является каждый инкор».

Глава восьмая

Дипломаты и коллекционеры

Когда великое государство, которое прежде всего должно быть моральным… жертвует всем своим достоянием ради обмана, на своем пути оно может встретить только плутов.

Панаит Истрати

«Нигде так дружно, как в Москве, не жил дипломатический корпус в период 1923–1929 годов, – рассказывает в своих мемуарах латвийский посол тех лет Карлис Озолс. – Тогда нас было в Москве больше 170 человек, пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью».

«Какая страна самая целомудренная? Советская Россия, потому что она не имеет ни с кем сношений». Этот «антисоветский» анекдот рожден не позже начала 20-х годов, потому что к началу 30-х большинство ведущих стран мира признали СССР.

«Все посольства и миссии, – продолжает он, – занимали лучшие особняки изгнанных московских богачей. …В особняках находили приют и некоторые прежние владельцы. Например, в норвежском посольстве, в его побочных помещениях, проживали оставшиеся в Москве Морозовы. Особняки советское правительство сдавало внаем посольствам, получало деньги и, конечно, ничего не платило прежним владельцам. Иногда посольства, в той или иной форме, хотели отплатить бывшим собственникам, чаще всего продуктами питания».

Лучшие особняки дипломатам – такое вот «низкопоклонство» перед заграницей. И это дипломатическим представителям, а что говорить о главах государств, прибывавших к нам с «дружественным визитом». Когда Аманулла-шах, глава Афганистана, первого государства, признавшего РСФСР, а потом и СССР, собрался в Москву (1928), специально для него оборудовали дворянский особняк в Спасопесковском переулке. В апреле этого года заместитель наркома по иностранным делам Лев Карахан дал распоряжение о вывозе для него из Музея-усадьбы «Архангельское» мебельного гарнитура в стиле Людовика XVI. Туда взяли мебель и из других музеев, да так и не вернули – закрепили за ведомством иностранных дел.

А в Ленинграде шаха поселили в Зимнем дворце, ни больше ни меньше. Очевидцы вспоминали, как ради него на Дворцовой площади (тогда носившей имя Урицкого) устроили парад, который принимал Ворошилов. После чего гости направились к главному входу в Эрмитаж, поднялись по парадной лестнице и прошли через анфиладу гостиных в специально предназначенные им апартаменты, в прошлом принадлежавшие Александру II. «Большой белый зал, золотая гостиная, будуар, спальня падишаха, уборная, спальня королевы, спальни двух принцесс и принца, апартаменты двух министров». Думаю, никто его так не принимал ни до того, ни тем более после. Спустя несколько месяцев после возвращения из СССР Аманулла был вынужден отречься от престола (началось восстание пуштунских племен) и бежать в Европу, где и прожил всю оставшуюся жизнь.

Дипломаты были под постоянным пристальным наблюдением. Озолс рассказывает, что иностранные посольства содержали штат электротехников из подданных своих стран, единственной обязанностью которых были периодические осмотры всех помещений с целью обнаружения диктографов, устанавливаемых агентами НКВД.

Дипломаты иной раз публично проявляли вольнодумство. В опубликованных документах протокольного отдела НКИД есть информация о вызове туда польского поверенного в делах. От него потребовали объяснений, почему он и некоторые его коллеги сидели во время пения гимна участниками одного из официальных мероприятий. Тот ответил, что думал, это всего лишь «партийная песня революционных рабочих», да еще и с призывом к свержению буржуазии. Понятно, он не мог не знать, что «Интернационал» являлся гимном Советского Союза. Представитель НКИД на это ответил, что ему могут не нравиться слова Интернационала, так же как нам не нравятся слова монархических гимнов, но существует ведь «международная вежливость». Тот пояснил, что вставал во время музыкального исполнения гимна в присутствии Калинина, но остался сидеть, когда зал встал и запел при появлении Сталина, ведь тот официально не глава государства. Ну это, конечно, был вызов. Все прекрасно понимали, что к чему.

В 1936 году Лев Карахан, в ту пору полпред в Турции, устроил прием в советском полпредстве в честь делегации Осоавиахима. Среди ночи туда неожиданно заявился турецкий президент Мустафа Кемаль Ататюрк и выразил недовольство тем, что его не поздравили с Днем независимости Турции. Карахан ему ответил, что поздравление по телеграфу было прислано т. Калининым. Кемаль: «Мне это известно, и я поручил даже ему ответить, но я не желаю иметь дело с посредниками. Я не только президент Турецкой республики, но вождь турецкого народа. Кто у вас вождь?» Карахан ответил, что нашим вождем является т. Сталин. «Тогда почему же он не прислал мне поздравительной телеграммы?»

Вернемся к мемуарам Озолса. По его словам, швейцары, истопники, вся посольская обслуга были агентами НКВД. Иностранцев тоже вербовали, но реже. Делалось это так. Советский гражданин, хороший знакомый иностранца, просит его привезти какую-нибудь вещь из-за границы, а в момент передачи агент ГПУ уже тут как тут, и дело о контрабанде готово. После шантажа новый агент завербован. Озолс описывает один курьезный случай, как служащий одного посольства, одолеваемый просьбами знакомого, советского гражданина, купить ему за границей лезвия для безопасной бритвы, приобрел их на московской толкучке. Сделал он это намеренно, подозревая в «знакомом» провокатора.

«Продолжает сохраняться критическая ситуация, сложившаяся в результате нехватки продуктов питания и товаров первой необходимости», – писал в 1929 году итальянский консул в Ленинграде. В едва ли не каждом из опубликованных отчетов итальянских дипломатов говорится о нехватке продуктов питания и недовольстве, вызванном бесконечными очередями в полупустых магазинах. «Проникнутая насилием русская история сформировала национальный тип русского человека, привыкшего терпеть произвол стоящей над ним власти, – писал один из них в своем докладе в МИД Италии. – При этом русские не оказывают ей никакого сопротивления в попытках защитить свои интересы». Другой итальянский дипломат в разгар голода на Украине и Северном Кавказе сообщает: «Мой осведомитель во время всего своего длительного путешествия не заметил в страдающих людях ни намека на злобу и обиду: повсюду царил дух кроткого смирения перед неизбежным».

Смирение проявляли даже такие люди, как бывший «железнодорожный король» России Николай фон Мекк, визит которого в латвийское посольство описан в книге Озолса. «В долгой беседе он рассказал мне все, как священнику на исповеди. Оказалось, его арестовывали чуть ли не двенадцать раз, всячески придирались, искали хотя бы малейший повод для обвинения, ничего не находили, выпускали, снова арестовывали, допрашивали, вновь освобождали». При этом на основании русско-латвийского мирного договора фон Мекк имел право на латвийское гражданство, которое ему и было предложено. Но он отказался, «его смущало, что у нас мало железных дорог, нет простора для его широкой работы. …Меньше чем через год стало известно, что он расстрелян за “вредительство”. …Совершенно невозможно предположить, чтобы фон Мекк, которому шел седьмой десяток, преданный всей душой железнодорожному делу, мог оказаться «вредителем».

Сам Озолс был арестован в 1940 году, после присоединения Латвии к СССР. К тому времени он уже оставил дипломатическую службу и не мог быть среди «покидавших Кремль с побледневшими лицами прибалтийских министров», которых увидел и описал в своем дневнике Риббентроп, побывавший в Москве в августе и сентябре 1939 года с дружественным визитом. Настолько дружественным, что во время обратного полета в Берлин гауляйтер Данцига сказал ему, что чувствовал себя как «среди своих старых партайгеноссен».

Бельгийский консул

Дипломаты редко пишут мемуары. Еще одно исключение помимо Озолса – Жозеф Дуйе (1878–1954) – бельгийский консул в Ростове-на-Дону. Он жил в России и СССР с 1891 по 1926 год, так что, как говорится, ему было с чем сравнивать. «До прихода коммунистической власти каждая спичка была годной к употреблению; теперь почти треть спичек каждой коробки не зажигается. Были в России превосходные карандаши; теперь советское хозяйство производит карандаши, которые ломаются во время чинки или, будучи очинены, рвут бумагу».

В 1925 году Дуйе был арестован ГПУ и провел девять месяцев в тюрьме, после чего был выслан из СССР. «Теперь, находясь вне досягаемости преступной и фанатичной руки большевиков, я могу говорить правду о России», – писал он в своей книге «Москва без вуали (Девять лет работы в Стране Советов)», изданной в Риге в 1928 году.

Дуйе признается в том, как трудно было иностранцу увидеть подлинную жизнь в СССР. Им показывали только то, что хотели представители власти. «Население молчало, глядя на эти комедии, и спрашивало себя: неужели возможно, чтобы все эти иностранцы были бы настолько наивны и не понимали бы правды? Но, конечно, все молчали из страха потерять свободу, а часто и жизнь. Боялись приблизиться к иностранцам, зная по опыту – чего могла стоить такая дерзость».

В его книге есть такой эпизод. «Английские делегаты сидели за столом в вагоне-ресторане, и ни один обыкновенный путешественник в это время не допускался в зал; но когда делегаты кончили обедать, небольшое число пассажиров получило разрешение пообедать. Один из них, занимая свое место, заметил шляпу, забытую около стола, и приготовился уже сказать об этом служащему, когда вдруг один из английских делегатов вошел в ресторан. Он заявил о своей шапке лакею, который слушал его, не понимая. Пассажир, нашедший шляпу, говорил по-английски, он поднялся и, передавая шляпу собственнику, сказал ему несколько слов, чтобы объяснить ему, что он нашел ее возле своего стола. Делегат поблагодарил в этот момент поспешно прибежал переводчик, приблизился к делегату, сказал ему несколько слов и увел его. Обедающие не успели еще окончить своего супа, как вошли в ресторан агенты ЧЕКА – и арестовали на глазах у испуганных пассажиров человека, нашедшего фуражку англичанина».

Еще одна цитата из Дуйе. «…Могут ли вообразить в Европе ту нищету, которую переносит русский рудокоп: рабочие живут в полуразвалившихся бараках, которые не защищены от дождя и снега. Несколько семейств живет вместе. Я видел маленькие клетушки, едва достаточные для двоих; они были населены девятью и десятью рабочими. Другие живут в убежищах под землей, как пещерные жители. Женщины и мужчины спят вместе в одной куче, как животные; это ужасное сожительство вызывает самые порочные сцены. Венерические болезни господствуют. …Меня спросят, как это может быть, чтобы голодный и почти умирающий рабочий мог посылать миллионы английским забастовщикам и китайским революционерам? Но мы уже знаем, как поступают Советы, чтобы урвать у рабочего его последние гроши на помощь безработным и революционерам всего света».

Между прочим, книга Дуйе легла в основу знаменитого комикса «Тинтин в Стране Советов» из популярнейшего в довоенной Европе цикла «Приключения Тинтина», нарисованного бельгийским художником Эрже. Главным героем в нем выступает репортер Тинтин, младший журналист брюссельской газеты. Он едет на поезде в Страну Советов, по дороге его, как «грязного буржуа», выслеживает тайная полиция (ОГПУ). Доехав, Тинтин видит выстроенные повсюду «потемкинские» заводы, наблюдает, спасаясь от вездесущего ОГПУ, фиктивные выборы и даже тайный экспорт зерна из голодающей страны. Все эти впечатления, тем не менее, не мешают ему найти спрятанные ими сокровища, за которыми он приехал, избежать расстрела и вместе с псом вернуться на родину.

Понятно, книга Дуйе была в СССР под запретом. Итальянец Гвидо Пуччо в своей книге «В центре советской машины», пишет: «Если вы накануне вояжа приобрели “Москву без вуали”, оставьте ее в Столбцах (перед пересечением советской границы). Не забудьте, что при проверке пассажиропотока между Россией и Европой главное внимание уделяется мозгам, скрывающим самую опасную контрабанду. …Досмотр багажа предельно тщателен. Ощупывают каждую складку чемодана. Внимательно изучают все книги и бумаги».

Красный барон

«Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон». «Черный барон» – это, понятно, генерал Врангель, получивший свое прозвище за носимую им всю Гражданскую войну черную казачью черкеску с газырями. В послереволюционные годы в Москве жил «красный барон» – Борис Штейгер (1892–1937), происходивший из старинного швейцарского рода. «Сын известного в Южной России помещика барона Штейгера, обрусевшего немца, прежде Штейгер служил в гвардии, – рассказывает о нем Озолс. – В дни революции как антибольшевик был приговорен к смертной казни. Его уже повели на расстрел, но указали выход и спасение: службу в ГПУ».

Формально он занимал должность уполномоченного Коллегии Наркомпроса по внешним сношениям. В дневнике Е. С. Булгаковой есть запись о приеме у советника американского посольства Уайли 3 мая 1935 года, где присутствовал, «конечно, барон Штейгер – непременная принадлежность таких вечеров, “наше домашнее ГПУ”, как зовет его, говорят, жена Бубнова». Андрей Бубнов был тогда наркомом просвещения, т. е. формально – начальником Штейгера.

«Чтобы создать систематическую организацию для ловли иностранцев на женские чары, придумали даже специальную должность посредника между иностранцами и художественным миром Москвы, – продолжает Озолс. – …В распоряжении Штейгера находились все балерины, он свободно распоряжался ими… следил, какая из них нравится тому или иному иностранцу, и, когда было нужно, видя, что иностранец стесняется, откровенно говорил ему: “Ну что вы, любая из них может быть в вашем распоряжении”».

Этот субъект стал прототипом одного из персонажей бала Сатаны в романе «Мастер и Маргарита» – барона Майгеля. «Весенний бал полнолуния» сильно напоминал «Фестиваль весны», устроенный 23 апреля 1935 года в Спасо-хаусе на Арбате, где по сей день располагается резиденция американского посла. Организовал его первый посол США в СССР Уильям Буллит, получивший назначение в Москву в 1933 году, сразу после установления дипломатических отношений с США. (Между прочим, Арманд Хаммер себе приписывал эту заслугу: «28 июля 1932 года я послал Рузвельту телеграмму, в которой убеждал его в необходимости признать советское правительство, ссылаясь на свой девятилетний опыт работы в Советском Союзе, в ходе которой я оставался американским гражданином»).

Спасо-хаус

Буллит мечтал, чтобы весенний бал «превзошел все, что видела Москва до или после Революции». Гости, 500 приглашенных – «все, кто имел значение в Москве, кроме Сталина» – собрались в полночь. Для многих гостей Весеннего фестиваля это торжество оказалось последним – большинство из них были арестованы или убиты в последующие несколько лет. До поры палачи и жертвы веселились вместе: Климент Ворошилов и Лазарь Каганович, Николай Бухарин и Карл Радек, три маршала Советского Союза. На мундир одного из них – Александра Егорова – вырвало медвежонка, которого он взял на руки. Оказалось, шутник Радек угостил медвежонка шампанским, надев молочную соску на бутылку.

В центре зала танцевали, по углам стояли выгоны с козлятами, по стенам – клетки с петухами, в три часа утра петухи запели. Бал закончился в 9 утра лезгинкой, которую Тухачевский исполнил с Ольгой Лепешинской, знаменитой балериной Большого театра и, как говорили, любовницей Буллита.

Уильям Буллит был женат – неудачно – на Луизе Брайант, вдове Джона Рида, автора книги «Десять дней, которые потрясли мир», но к моменту прибытия в Москву с ней развелся. Поначалу Буллит набрал в посольство одних холостяков, чтобы, как он объяснял, избежать излишней открытости от жен дипломатов. Но вскоре до него дошло, что «романтические привязанности и последующие за этим осложнения, свойственные холостякам, привели к утечкам информации, значительно превосходящим все, что могли произвести жены».

По свидетельству Озолса, «служащий одного консульства в Ленинграде, влюбленный в танцовщицу, стал предателем своих же граждан. Дело было организовано так, что он по горячей просьбе своей возлюбленной вез ей чемодан дамских чулок, которых тогда совсем не было в Петрограде. В момент передачи чемодана танцовщице из другой комнаты вышли агенты ГПУ и составили протокол о контрабанде. Чтобы избежать скандала и не лишиться места, чиновник был готов на любой компромисс. …Он был приглашен в ГПУ. Там, очевидно, поладили миром, и дело ликвидировали. Вслед за этим произошли аресты многих иностранцев, так или иначе связанных с этим господином. Причины арестов ясны и бесспорны: плата поклонника танцовщицы за ликвидацию его дела о контрабанде».

Бывало и иначе. В «Вечерней Москве» была опубликована заметка «о скандале с японским военным атташе на квартире его машинистки, где с шумом ломалась и выбрасывалась в окно квартиры мебель. Рассказывали, машинистка, покорившая сердце атташе, устроила у себя вечер с участием агентов ГПУ, которые спровоцировали дебош. Вскоре все иностранные представительства молниеносно облетела страшная весть: японский военный атташе покончил с собой, сделав харакири».

«Кроме балетных девушек и других агентов НКВД, которым приказано заводить контакты с дипломатическим корпусом, – писал впоследствии Буллит, – любой русский знает, как нездорово разговаривать с иностранцами; если иностранец заговаривает первым, русские исчезают». Михаил Булгаков, один из немногих уцелевших участников приема в Спасо-хаусе, был исключением. Он довольно часто общался с Буллитом и, по свидетельству советника посла США Чарльза Болена, всегда «без колебания высказывался по поводу советской системы». Они познакомились 6 сентября 1934 года на очередном спектакле «Дней Турбиных» во МХАТе. В тот день американский посол подошел к драматургу и сказал, что «смотрит пьесу в пятый раз». Сталин, как говорили, смотрел этот спектакль 15 раз.

Что же касается барона Майгеля, то он, как помнит любой читатель Булгакова, плохо кончил. Барон Штейгер – не лучше. В апреле 1937 года Штейгер сопровождал нового американского посла Джозефа Дэвиса (1876–1958) с женой и дочерью в Большой театр. После спектакля он пригласил их поужинать в «Метрополе». В первом часу ночи к столу подошли двое в штатском и увели бывшего барона. Оказалось, его имя было включено в сталинский расстрельный список, датированный 20 августа 1937 года и подписанный Сталиным, Молотовым, Косиором, Ворошиловым и Кагановичем. Спустя пять дней смертный приговор был формально вынесен на заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР, казнь состоялась в тот же день.

…Как ни странно, такого рода полуофициальные посредники с западным миром появлялись и в более поздние годы. Во время холодной войны миру стало известно имя московского журналиста Виктора Луи (1928–1992). Он был желанным гостем в московских дипломатических кругах и сам приглашал дипломатов в свою семикомнатную квартиру, на дачу с бассейном, теннисным кортом и винным подвалом. В 60–80-е годы его называли «кометой КГБ», возникавшей в небе, как только Кремль хотел подать некий знак Западу или же дезинформировать западные СМИ.

«Виктор Луи – гражданин СССР и корреспондент английской газеты (беспрецедентное сочетание), активный и многолетний агент КГБ, выполняющий самые деликатные и провокационные поручения, – писал о нем академик Сахаров. – Говорят, сотрудничать с КГБ он стал в лагере, куда попал много лет назад. КГБ платит ему очень своеобразно – разрешая различные спекулятивные операции с картинами, иконами и валютой, за которые другой давно бы уже жестоко поплатился».

«В России за 10 лет меняется все, а за 200 лет – ничего», – эта фраза, приписываемая обычно Столыпину, на самом деле принадлежит писателю Максиму Осипову и сказана уже в XXI веке. В 1933 году посол Уильям Буллит направил государственному секретарю Корделлу Халлу депешу, составленную секретарем посольства Джорджем Ф. Кеннаном (1904–2005). В этом послании политический климат в стране был назван «резким», правительственные чиновники – «недоверчивыми и скрытными», точная информация – «труднодоступной», цензура – «суровой», система тотального шпионажа – «широко распространенной и угнетающей» и т. д. В тексте, однако, не было ни одного предложения, написанного Кеннаном, он был полностью составлен из выдержек из писем американского посланника в России в 1850–1853 годах Нила Брауна (Кеннан лишь поменял словосочетание «Российская империя» на «Советский Союз»). «Согласно Буллиту, несмотря на то что послание представляло собой собрание цитат восьмидесятилетней давности, оно давало “точную картину жизни в России в 1936 году”», – пишет американист Иван Курилла в своей книге «Заклятые друзья».

Преемник Буллита, посол Джозеф Дэвис, прибыл в Москву в январе 1937 года, захватив с собой 14 холодильников и 2 тонны замороженных продуктов. По мнению Джорджа Кеннана, он совершенно не понимал, что происходило в советской реальности. Доверял официальной советской информации. Поверил в виновность подсудимых на всех трех Московских процессах, сам на них присутствовал.

«Подсудимые выглядят физически здоровыми и вполне нормальными, – писал он в своей книге о процессе Пятакова и Радека. – Порядок процесса разительно отличается от того, что принят в Америке, однако, учитывая то, что природа людей одинакова повсюду, и опираясь на собственный адвокатский опыт, можно сделать вывод, что обвиняемые говорят правду, признавая свою вину в совершении тяжких преступлений. …Считать все происходящее политическим спектаклем означало бы предполагать, что зрелище это создано гением масштаба Шекспира».

Джозеф Эдвард Дэвис в Кремле у Сталина

В последнем Дэвис как раз был близок к истине. Писать сценарии и режиссировать политические процессы в СССР научились виртуозно. Сталин лично редактировал протоколы допросов обвиняемых на следствии.

Позже, в 1941 году, Дэвис объявил об отсутствии в СССР, в отличие от европейских стран, коллаборационистов. «Гитлеровские организации, – сказал он, – действовали повсюду, даже в Соединенных Штатах и Южной Америке, и мы наблюдали плоды работы немецких агентов с предателями в Норвегии, Чехословакии и Австрии». Но в России, по его словам, не было «пятой колонны», потому что там еще перед войной «расстреляли предателей».

Кто не успел уехать, тот опоздал

В период пребывания Дэвиса в СССР возникли проблемы у американцев, у которых изъяли американские паспорта и обманным путем записали в советское гражданство. В их числе были вернувшиеся в СССР реэмигранты, выходцы из царской России. Как только они пересекали границу Советского Союза, автоматически признавались советскими гражданами, даже если родились в США, но в семье бывших российских подданных. Их заставляли сменить гражданство.

На нем лежит часть вины за то, что с ними случилось дальше. Многие из них пытались искать помощи в возвращении у своего посла в Москве, но тот не ударил пальцем о палец. Зато Джозеф Дэвис стал единственным американским дипломатом, удостоенным ордена Ленина. В адресованном им в Госдепартамент отчете (1938) утверждалось, что среди репрессированных в СССР иностранцев нет американских граждан.

Айно Куусинен рассказывает о финнах, до революции переехавших в Америку за хорошей жизнью. В 1932 году, когда многие из них лишились работы, их стали агитировать переехать в Советскую Карелию – «строить социализм». Им «обещали работу, хорошие заработки, добротные квартиры. По меньшей мере пять тысяч человек поддались «карельской лихорадке». …Амторг арендовал несколько пароходов, один за другим они отплывали из нью-йоркской гавани, увозя переселенцев». Айно «знала, что все это переселение кончится страшной трагедией». Так оно и случилось – «простодушных переселенцев уговорили сдать американские паспорта, и позже, в глухих карельских лесах, они оказались беззащитны перед произволом. Жили они в тяжелейших условиях, получали гроши, нищенские заработки совершенно не соответствовали их мастерству. …Но уехать смогли лишь единицы – те, кто предусмотрительно не сдал американские паспорта. Наиболее упорные ушли пешком через леса в Финляндию, там обратились в посольство США за помощью, чтобы вернуться в Америку. Но вскоре и этот путь был закрыт: граница стала усиленно охраняться. Многие из тех, кто выжил в ужасных условиях Карелии, сгинули в лагерях или были расстреляны».

Многих американцев, переселившихся в Советскую Россию, ожидала печальная судьба. Большинство из тех, кто не захотел или не уехал в середине 30-х годов, погибли в советских лагерях. Достаточно часто они попадали в ГУЛАГ по следующему сценарию: заходили в посольство США, а по выходе оттуда – немедленно арестовывались. Те же, кто мог уехать, часто не имели на это денег. Многие, прибывая в СССР, покупали билет в один конец, а для покупки билета обратно (на пароход) требовалось до 150 долларов, которых у них просто не было. Им пытался помочь, не слишком успешно, собирая деньги, Уильям Буллит. Поначалу он симпатизировал большевистскому эксперименту, считая его схожим с «Новым курсом» Франклина Рузвельта, и только позже разобрался, что к чему. Он отправил запрос в Госдепартамент, откуда его письмо было передано в Общество Красного Креста, которое заявило, что не обязано этим заниматься.

Шанс на успешное вмешательство Вашингтона представился в июле 1941 года, когда в Москву прибыл Гарри Гопкинс, один из ближайших советников Рузвельта. Однако тогда спасение этих людей не входило в число приоритетов внешней политики США, а уж после окончания Второй мировой и начала холодной войны заключить сделку со Сталиным стало вовсе невозможно. Да и, похоже, не больно-то и хотелось, Госдепартамент был склонен считать их людьми, выбравшими свою судьбу. «Практически нет граждан, проживающих в России, которых нам необходимо защищать», – говорилось в знаменитой «Длинной телеграмме» 1946 года, направленной в Вашингтон из Москвы упоминавшимся уже здесь американским дипломатом Джорджем Кеннаном, утверждавшим в ней, что руководство СССР больше не стремится мирно сосуществовать с Западом.

Германское посольство в этом отношении было куда активнее – ему удалось вызволить из НКВД более двух третей из оказавшихся там сотен своих граждан, которые были высланы в Германию. Правда, часть из них – немецкие антифашисты – были фактически переданы в руки гестапо.

Коллекционер

За полтора года пребывания в СССР (1937–1938) Джозеф Дэвис собрал бесценную художественную коллекцию – русские иконы XVI–XVIII веков, в том числе из фондов Третьяковской галереи, из Киево-Печерской лавры и Чудова монастыря, полотна Айвазовского, Левицкого и других русских художников, яйца Фаберже, предметы, принадлежавшие царской семье.

Комиссионный магазин, Москва, 1930-е годы

Посол был завсегдатаем московских комиссионок и находил там настоящие сокровища. В Советском Союзе комиссионные магазины были забиты антиквариатом, куда представители «эксплуататорских классов» относили фамильное достояние за бесценок. В феврале 1937 года семье посла устроили поездку по югу страны и в программу включили такого рода шопинг. Но посещением комиссионок дело не ограничилось. Дочь посла Эмлин Дэвис зашла в Днепропетровске в старинную церковь, превращенную в музей атеизма, и ей понравилось там несколько икон, которые ей тут же были подарены.

Музей Хиллвуд в Вашингтоне

В деньгах Дэвис не был стеснен, в том числе по причине удачной женитьбы. Марджори Пост Дэвис была одной из богатейших женщин Америки, ее отец был основателем первой фирмы по производству растворимого кофе, ее предыдущим мужем (до Дэвиса) был крупный банкир, ей принадлежало множество дворцов и поместий.

Они вдвоем за короткий срок умудрились накупить столько раритетов, что их потом хватило на то, чтобы открыть целый музей Хиллвуд на окраине Вашингтона, который американцы называют «маленьким Эрмитажем». При этом за все про все потрачено было всего 100 тыс. долларов, и это не считая того, что раздарили американским церквям и университетам.

И нельзя сказать, чтобы они потратили на приобретение сокровищ много времени. Посол не сильно себя утруждал. Дэвис в 1937 году отсутствовал на месте более полугода – то сопровождал супругу в Виши, то по Балтике на ее яхте.

Осенью 1937 года по личному распоряжению Сталина ему разрешили приобрести вещи из государственных запасников. В октябре нескольким музейным экспертам было поручено подобрать ему коллекцию икон, и вскоре из Москвы в Штаты было отправлено два десятка из разрушенного Чудова монастыря и сохранившейся Киево-Печерской лавры. Часть работ была куплена прямо из государственных собраний, со складов бывшего Торгсина (его упразднили в 1936 году), а часть – состоящая из музейных экспонатов – принята в дар от советского правительства «за особые дипломатические услуги». Декрет 1918 года о запрете вывоза произведений искусства отменен не был, но кому надо разрешалось его нарушать. Больше того, Дэвису разрешили вывезти все это из страны без уплаты таможенных сборов.

На прощание перед отъездом Марджори Пост было позволено самой выбрать себе подарок. Полина Жемчужина, жена Молотова, отвезла ее в превращенную в музей усадьбу Кусково, где та выбрала для себя две массивные вазы, изготовленные на Императорском фарфоровом заводе в первой половине XIX века, с виртуозно написанными пейзажами. Я видел их в Хиллвуде, где собрана немалая часть вывезенных четой Дэвис сокровищ. Да, забыл сказать, в качестве ответного подарка жена американского посла прислала Кусковскому музею шесть тарелок с видами Нью-Йорка.

Сталин, ценя лояльность американского посла, просто «покупал» его, и тот отплатил ему сторицей. В 1941 году вышла книга Дэвиса «Миссия в Москву», ставшая бестселлером – было продано 700 тысяч экземпляров. По инициативе Рузвельта книга была экранизирована – фильм «Миссия в Москву» (в советском прокате «Моя миссия») вышел в прокат в мае 1943 года. Из него американские зрители узнали, что Сталин – мудрый и гуманный вождь, строгий, но справедливый. Увидели, как высокопоставленные заговорщики, в будущем подсудимые (все три московских процесса в фильме сведены в один), о чем-то шепчутся с иностранными дипломатами на приеме в Спасо-хаусе, а тем временем вредители взрывают завод. В ту же ночь предателей арестовывают, причем одного из них – маршала Тухачевского – в ложе Большого театра, где он сидит вместе с японским послом.

Красный капиталист

Раз уж зашла речь о коллекционерах, расскажу еще об одном из них – не дипломате по должности, но преуспевшем в дипломатии, как и в бизнесе – американском мультимиллионере Арманде Хаммере (1898–1990), создателе одной из крупнейших нефтяных компаний США Occidental Petroleum. Как он однажды заметил, «сделать миллионы не так уж и трудно. Надо просто дождаться революции в России. Как только она произойдет, следует ехать туда, захватив теплую одежду, и немедленно начать договариваться о заключении торговых сделок с представителями нового правительства».

В 1921 году он отправился в Россию, где в Кремле 23-летнего американского предпринимателя принял сам Ленин. Ильич разговаривал с ним, как с сыном коммуниста. Отец Арманда, Юлий Хаммер, перебравшийся за океан уроженец Одессы, познакомился с Лениным в Штутгарте, где оказался в качестве делегата конгресса Второго Интернационала.

Арманд Хаммер (в центре)

Арманд Хаммер любил рассказывать, как много позже, уже в брежневские времена, прилетев поздно ночью в Москву, приехал на Красную площадь, подошел к Мавзолею и попросил пропустить его внутрь. Хаммеру предложили прийти утром, но он достал из кармана документ, где было написано: «Подателя сего Арманда Хаммера пускать ко мне в любое время. Ульянов-Ленин». Тут уж ему не смогли отказать. «С помощью этой бумаги, – говорил Хаммер, – я уже больше пятидесяти лет открываю в Москве любые двери». Скорее всего, история с Мавзолеем – выдумка, и, тем не менее, многие двери высоких кабинетов были для него открыты.

В остальном же он вел себя как обычный бизнесмен, хватавшийся за любую возможность получить прибыль. Первая его концессия в СССР, асбестовая (1921), начала приносить прибыль лишь в 1925 году – как он пишет в воспоминаниях, благодаря введенным им «механизации и электроосвещению». На уральских асбестовых рудниках никто из местных жителей, по его словам, никогда до этого не видел электрическую лампочку. «Мы закупили в Нью-Йорке и привезли в Алапаевск большое количество оставшегося после Первой мировой войны американского военного обмундирования, что нередко приводило к самым комическим результатам. Здесь, в глубине Советской России, можно было встретить людей, одетых в полную форму американского морского пехотинца».

Другой статьей дохода стал импорт-экспорт – помимо асбестовой, с благословения советского правительства он получил уникальную концессию – на ведение внешней торговли. «Импорт в основном состоял из оборудования, автомашин, тракторов и других средств производства. Вывозили мы самые разнообразные товары, но главным образом пушнину. Для этого по всей Сибири и на Урале были организованы скупочные пункты, как когда-то на американском Западе. Поздней осенью охотники приходили за авансом – продуктами питания, одеждой, ружьями и снаряжением. Весной они возвращались со шкурками норки, соболя и бобра, которые в конце концов оказывались на плечах элегантных дам Парижа, Лондона и Нью-Йорка». Хаммер продавал на Западе русские меха и отдавал большую часть выручки Наркомвнешторгу, но и себя не забывал. Только в 1924 году асбестовые рудники и экспорт-импорт принесли ему 6 млн долларов.

В своих мемуарах Хаммер не скрывает, что в середине 20-х годов не брезговал и валютной спекуляцией. «Теоретически обмен валюты частными лицами был запрещен, однако практически для этого был предоставлен один из пассажей ГУМа», где, как вспоминал Хаммер, располагалась «черная биржа». Он посадил туда своего брата Виктора, перед которым «лежали стопки новых банкнот различного достоинства, которые он предлагал в обмен на рубли».

И еще он «навел справки и выяснил, что карандаши в Советском Союзе – страшный дефицит, поскольку их приходится ввозить из Германии… До войны в Москве работала небольшая карандашная фабрика, принадлежавшая каким-то немцам, но она давно закрылась. …Я решил попытать счастья, занявшись производством карандашей».

Правда, о том, как они делаются, он не имел ни малейшего представления. И потому отправился в Германию, где производились лучшие карандаши, в Нюрнберг – центр карандашной промышленности, созданной семейством Фабер. Но после нескольких недель жизни в Нюрнберге Хаммер не смог ничего узнать о производстве карандашей. «Ревниво охраняя свою карандашную монополию, Фаберы издавна заботились о том, чтобы никто из подчиненных не знал более чем одно из звеньев их сложной организации. Представление о ней в целом было привилегией членов семьи и немногих верных служащих».

Он бы отступил, кабы не договор с Советским Союзом. «Думаю, если бы в тот момент я мог аннулировать полученную концессию, то я с готовностью пошел бы на это. Но как раз тогда, когда положение казалось совсем безнадежным, счастливый случай пришел мне на помощь».

Хаммер «познакомился с инженером по имени Джордж Бейер, занимавшим важный пост на одной из главных карандашных фабрик. Оказалось, в молодости, отличаясь любовью к приключениям, он незадолго до войны принял предложение построить карандашную фабрику в России. Война помешала осуществить его планы…» Хаммеру удалось убедить его уехать в СССР, и не его одного. «Я выяснил, что многие были готовы променять традиционную верность фирме на более свободную жизнь. В течение двух месяцев мне удалось набрать весь нужный штат – я предлагал гораздо лучшие условия». Все завербованные уволились и уехали в Советскую Россию, притворившись, что отправляются в отпуск в Финляндию.

Через шесть месяцев после подписания концессионного договора новым предприятием были выпущены первые карандаши. «В первый же год мы снизили розничную цену карандашей с пятидесяти до пяти центов, – хвастается Хаммер. – В результате их импорт был запрещен, что стало для нас дополнительным стимулом. …Наше производство в 1925 году увеличилось по сравнению с предыдущим годом с пятидесяти одного миллиона карандашей до семидесяти двух, а стальных перьев – с десяти миллионов до девяноста пяти».

Так что хаммеровский бизнес в Стране Советов процветал не только потому, что его принимали кремлевские вожди, но и благодаря его предприимчивости. Более того, у Сталина Хаммер был не в чести. «Сталин, – как он пишет, – считал, что государство может управлять любым предприятием и не нуждается в помощи иностранных концессионеров и частных предпринимателей. Это была главная причина моего отъезда из Москвы».

Ну, главная или не главная, кто знает (его мемуары, которые я здесь то и дело цитирую, написаны после разоблачения «культа личности Сталина»), но концессий к началу 30-х годов у него больше не было. Однако деньги оставались – правда, рубли, не доллары, и надо было их каким-то образом конвертировать и вывезти. Как именно это сделать, Хаммер, как он признается, понял после того, как приобрел в Москве «Коричневый дом» – тридцатикомнатный особняк на Садово-Самотечной улице. По мере того как он его обставлял, до него дошло, что русский антиквариат – золотая жила.

«Очень скоро наш дом в Москве превратился в музей предметов, раньше принадлежавших династии Романовых. От фарфора, икон, антикварной мебели и скульптуры …мы вскоре перешли к коллекционированию картин, которые в то время продавались в Москве гораздо дешевле, чем где бы то ни было в мире. …В то время я почти ничего не знал об искусстве и, должен признаться, мой интерес к созданию московской коллекции картин был чисто практическим: мы украшали ими «Коричневый дом», тратя заработанные на карандашной фабрике рубли – картины считались хорошим капиталовложением. …Хотя мы не были уверены, что получим разрешение на вывоз коллекции, это был для нас единственный способ вывезти из России заработанные за многие годы деньги. …Так началось наше увлечение коллекционированием произведений искусства и антиквариата, длившееся всю жизнь и переросшее в бизнес».

Хаммер лукавил. Как выяснилось спустя полвека, эти ценности ему по большей части не принадлежали. Его брат Виктор незадолго до смерти признался, что самые ценные вещи в «Коричневом доме» принадлежали советским властям, и периодически приходили чиновники для их инвентаризации.

Лиха беда начало. «В пакет по продаже советскому правительству моей карандашной фабрики, – писал Арманд, – я включил как обязательное условие право на вывоз моей личной художественной коллекции». На самом деле речь шла о праве вывозить и продавать антиквариат, принадлежавший Советскому государству.

Мало что из того, что он вывез и продавал в Америке, было нажито в России его непосильным трудом. Он служил посредником между советским правительством и американскими арт-дилерами при распродаже музейных ценностей из СССР, поставлявшихся в США через упоминавшийся уже не раз на этих страницах Амторг. Новые партии поставлялись регулярно, по мере реализации Хаммер оставлял себе комиссионный процент, а выручка перечислялась на банковские счета Амторга.

Между прочим, по утверждению беглеца из СССР Бориса Бажанова, Амторг также являлся основной базой для подпольной работы Коминтерна и ОГПУ. Арманд стоял у его истоков, ведь Амторг унаследовал банковские кредитные атрибуты, арендные и иные договоры и даже штат сотрудников от одной из компаний, принадлежавших братьям Хаммерам. Через Хаммеров в 20-е годы шли в Европу и Америку деньги Коминтерна на поддержку «мировой революции». Бессменный глава ФБР Эдгар Гувер с тех самых пор полагал, что связи американского предпринимателя с советскими властями выходили далеко за пределы бизнес-контактов. Однако добиться заключения Хаммера в тюрьму Гуверу так и не удалось.

Время для продажи русского антиквариата (сразу после Великой депрессии) было не самое подходящее. Между прочим, Хаммер выдавал его за сокровища царской семьи. «Как мы можем продать царские безделушки, когда биржевые маклеры выбрасываются из окон, а бывшие президенты корпораций продают на улицах с лотков яблоки? …Тогда мне пришла идея продавать антикварные вещи не в маленьких специализированных магазинах, а в специально отведенных для этого отделах универсальных магазинов, устраивая распродажи и широко рекламируя их в прессе». В 1933 кризисном году в нью-йоркском универмаге «Лорд энд Тейлор» Хаммером был продан русский антиквариат на полмиллиона долларов. К концу распродаж Хаммер открыл собственный антикварный магазин в центре Нью-Йорка.

Хаммер покидал страну, где прожил почти девять лет, не один, с ним была его первая жена – актриса, дочь царского генерала, после революции преподававшего в советской военной академии, Ольга фон Рут. Он впервые увидел ее в Ялте на концерте. «Ко времени нашей встречи Ольга сделала блестящую карьеру, став популярной звездой русской эстрады. У нее был низкий гортанный голос Дитрих и внешность Гарбо. …Низким сексуальным голосом она пела цыганские романсы, бросая на меня огненные взгляды». Уже через несколько дней она развелась с мужем, собственным импресарио, а вскоре, в мае 1927 года в «Коричневом доме» играли свадьбу «по русскому обычаю, с водкой, цыганскими песнями и плясками до утра».

С Ольгой он в Америке разошелся, после нее у него было еще две жены и неисчислимое количество внебрачных связей. Эта сторона жизни всегда вызывала у него живой интерес, в подтверждение чего приведу случай, рассказанный мне товарищем – дипломатом, много лет служившим в советском посольстве в Вашингтоне.

После смерти Хаммера в 1990 году моего товарища командировали в Нью-Йорк, где он присутствовал в синагоге на поминальной службе по миллионеру. Народу было немного (сами похороны состоялись в Лос-Анжелесе), но люди сплошь важные, как говорится, богатые и знаменитые, и все, включая советского дипломата, были приглашены в манхэттенскую квартиру Виктора Хаммера. Того самого, кто за 65 лет до того, в середине 20-х годов, по поручению Арманда держал пункт обмена валюты в ГУМе. Гости расселись по диванам и креслам, возникло неловкое молчание. «Пусть каждый из вас, – неожиданно заметил, обращаясь к ним, Виктор, – расскажет анекдот, причем обязательно неприличный, покойник любил их рассказывать». После того как все поделились более или менее скабрезными шутками, хозяин уверил их, что Арманду Хаммеру подобный способ его поминания наверняка пришелся бы по вкусу. Что ж, как было сказано по другому поводу, по мощам и елей.

Глава девятая

Званые гости

Время от времени подъемный мост опускают, чтобы получить станки и впустить иноземных специалистов. Однако единственной целью …является стремление еще больше изолировать Россию, сделать ее совершенно независимой от других стран.

Джордж Вирек

Еще в начале НЭПа Ленин говорил о строительстве социализма буржуазными руками. НЭП был уже позади, когда Сталин решил, не отменяя политику закрытых дверей, немного их приоткрыть.

1930 год. XVI съезд партии принимает решение пригласить 40 тысяч квалифицированных инженеров и специалистов из-за рубежа на стройки социализма. Время для подбора кадров для советской индустриализации было самое подходящее – приближался пик Великой депрессии.

«Интеллектуалы, мужчины и женщины, имеющие специальность, от чистого сердца приглашаются в Россию… страну, в которой проводится величайший в мире эксперимент, страну с созвездием народов, чудесной природой, восхитительной архитектурой…» – это выдержки из объявления, опубликованного в журнале The Nation 16 января 1929 года. Поначалу никто особенно не откликнулся. Но уже в 1931 году Амторг получил больше 100 тысяч заявлений на 4 тысячи открытых вакансий, 25 человек на место. К тому моменту четверть трудоспособных жителей США сидела без работы, уровень бедности был ужасающим, в каждом американском городе возникли районы трущоб. Многие на Западе думали, что на их глазах происходит коллапс капитализма и социализм идет ему на смену.

Как писал Артур Кёстлер, «если бы сама История взялась за дело, то и она не смогла бы более точно совместить эти события во времени: самый серьезный кризис западного мира совпал с начальным периодом промышленной революции в России… Контраст… был настолько велик и очевиден, что напрашивался столь же очевидный вывод: они – это будущее, а мы – прошлое».

Именно депрессия, а не советская пропаганда стала главным мотивом для решения американских и европейских инженеров ехать в Советскую Россию. Привлекала не только работа: их дети могли получить бесплатное образование, семьи – бесплатно пользоваться медицинской помощью. Иноспециалисты, трудившиеся, как правило, по контрактам от инофирм, получали до 1200 долларов в месяц. Типовой контракт предусматривал проезд работника, членов его семьи и имущества за счет советского предприятия, которое, кроме того, должно было оплачивать отпуска, включая проездные документы.

В начале 1930-х годов в СССР, по разным подсчетам, насчитывалось от 20 тыс. до 30 тыс. иностранных рабочих и инженеров. Прежде всего американцев. Американцев в ту пору еще любили – благодаря памяти об организованной Американской администрацией помощи (АРА) двухлетней экспедиции помощи голодающим. Летом 1922 года, на пике своей активности, она кормила около 11 млн советских граждан ежедневно. Помимо американского персонала для борьбы с голодом АРА наняла на работу и таким образом поддерживала около 6 тыс. российских граждан, в основном представителей старорежимной интеллигенции и дворянства.

Помимо американцев большой процент приехавших составляли немцы, а позже и вовсе начался процесс замещения американских специалистов немецкими. Немцы соглашались работать за более низкую плату, были более неприхотливыми в быту, особенно квалифицированные рабочие из числа бывших безработных Германии. Общение с ними упрощало то, что немецкий язык традиционно более распространен в среде русской технической интеллигенции – это сокращало затраты администрации на переводчиков. По свидетельству работавшего в СССР в это время американца Вальтера Рукейсера, каждый встретившийся ему в СССР инженер неплохо объяснялся на немецком языке, тогда как разговорный английский знали лишь единицы. Приход Гитлера к власти привел к тому, что коммунисты, анархисты, социал-демократы вынуждены были спасаться от гитлеровских тюрем в Советской России. Многих из них к тому же отличало искреннее желание строить социализм.

Сталинград. Тракторы и танки

Альберта Кана (1869–1942) называли архитектором Детройта, он проектировал заводы Форда. Еврей-иммигрант, к концу 20-х годов он сумел стать миллионером. Этот человек, имя которого у нас мало кому известно, спроектировал и оснастил оборудованием едва ли не всю советскую военную промышленность. За несколько лет фирма Кана спроектировала больше пятисот промышленных предприятий, включая самолетостроительные, автомобильные и станкостроительные, общей стоимостью 2 миллиарда тогдашних долларов. У фирмы Кана был свой филиал в Москве, которым заведовал его брат Мориц. Назывался он (для прикрытия) «Госпроектстрой», в нем работало 25 ведущих иностранных инженеров и 2,5 тысячи советских специалистов. Такое соотношение объяснялось в том числе необходимостью постоянного перевода расчетов с дюймов и футов на метрическую систему.

Проект Сталинградского тракторного завода был выполнен в рекордно короткие сроки. Строительные конструкции были изготовлены в США, перевезены в СССР и под наблюдением американских инженеров смонтированы всего в течение полугода. Они же помогли наладить и запустить в новых заводских корпусах доставленное из США оборудование. В 1930 году в Сталинграде образовалась американская колония – 370 человек. Для них построили ресторан, магазин, врачебный пункт, им устраивали концерты и танцы под джаз, выпускалась на английском языке газета «Искра индустрии».

Везде, где поселялись американцы, они создавали бейсбольные команды и обучали этой игре советских коллег. Была даже создана бейсбольная лига, власти чуть ли не собирались сделать бейсбол новым национальным видом спорта, но в период Большого террора многие бейсболисты были арестованы.

Иностранцы на строительстве Сталинградского тракторного завода

В составе группы из 60 американских специалистов, выехавших поездом из Детройта в Нью-Йорк, а оттуда на пароходе – в Советский Союз, был уже упоминавшийся на этих страницах Франк Хоней, завербовавшийся, будучи безработным. На Сталинградском тракторном он организовал и возглавил пружинное отделение, обучив сложному делу молодых рабочих. В 1932 году Франк вместе с другими ударниками труда был вызван в Москву и получил из рук Калинина орден Ленина. В 1936 году принял советское гражданство, правда, его жена Стефания отказалась жить с детьми в СССР и уехала обратно на родину.

Челябинский тракторный завод

Сразу после Сталинграда Кан получил следующий заказ – на проект гигантского Челябинского тракторного завода. Сотрудники его детройтского бюро начали проектирование с того, что купили трактор «Катерпиллер 60» и разобрали его на части. Побывавший на строительстве ЧТЗ американский журналист Кникербокер с удивлением написал в книге «Угроза красной торговли» о «планируемом выпуске 50 000 штук десятитонных 60-сильных гусеничных тракторов в год, очень сильно напоминающих танки». До сих пор у проходной ЧТЗ стоит первый выпущенный там трактор, копия американского. Правда, на заводе теперь не модно вспоминать «американский след». Да и от самого завода мало что осталось, на его территории теперь – по большей части жилой район.

Социалистический город

Приглашение зарубежных архитекторов и инженеров стало на рубеже 30-х годов официальной линией советского правительства. В секции иностранных архитекторов Союза советских архитекторов в середине 1930-х годов состояло около тысячи человек. Правда, те приезжали создавать новую архитектуру, воплощать свои мечты о будущем, а от них ждали немного другого – проектировать города как «средство прикрепления рабочих к производству».

«Соцгород» – что бы это значило? Понятие это по сей день присутствует на географических картах в виде многочисленных «соцгородков». Во многих промышленных городах так называются районы, в которых стоят обветшалые двух– и трехэтажные дома. Сам термин изобрели в 20-е годы для обозначения жилых массивов вблизи крупных заводов, особенно в моногородах с одним градообразующим предприятием. К нашим дням «соцгородки» нередко превратились в заложников таких предприятий.

В начале индустриализации горячо обсуждалось, как «соцгород» будет выглядеть. В эти дискуссии были вовлечены работавшие в СССР немецкие архитекторы. Почему именно немецкие? В 20-е годы советские делегации не раз ездили в Германию для изучения планирования городов. Их особенно заинтересовал опыт Франкфурта-на-Майне, главный архитектор которого – Эрнст Май – одним из первых в Западной Европе воплотил на практике принципы рационализма в масштабах массового строительства. Он проектировал доступные по цене поселения на городских окраинах, отвечающие высоким стандартам, с зелеными насаждениями вокруг. В мае 1930 года Эрнст Май вместе с группой единомышленников (всего 17 сотрудников с их семьями) отправился в СССР.

Бригада Мая спроектировала жилые кварталы почти в двадцати советских городах. В их числе был Магнитогорск. На фотографиях, которые сделал Эрнст Май в 1930 году на месте будущего города в заснеженной холодной степи – палатки, юрты и землянки, где жили горняки и строители. Немцы добирались туда четыре дня. Когда локомотив ломался, – вспоминал Эрнст Май, – им приходилось ждать в неотапливаемом вагоне по полдня, пока не придет другой. Первые наброски будущего города они рисовали самоварным угольком на куске фанеры – вместо чертежной доски, превратив купе в архитектурное бюро. В Москве члены «бригады Мая» жили в Большом Каретном переулке по две семьи в одной квартире, что было немцам непривычно. Эрнст Май, единственный из бригады, занимал с семьей отдельную квартиру.

Трудности их не останавливали, у них был высокий стимул. Конструктивизм, как левое направление в архитектуре, ассоциировалось с левой государственной политикой. Это подогревало симпатии к советскому строю. «Пока существует частная собственность и политика предпочитает частные интересы общественным, все разговоры о плановом строительстве городов останутся без продолжения, – писал Эрнст Май в статье “Социалистический город Магнитогорск” (1931). – Совершенно по-другому относятся к этим вещам в Советском Союзе. Впервые в истории у нас есть возможность систематического градостроения». За короткое время его группа сделала проекты застройки Магнитогорска, Нижнего Тагила, Кузнецка (Сталинска), Сталинграда и ряда городов Сибири.

На заре советского социализма мечтали о домах-коммунах. Но немецкие архитекторы противостояли радикальным коммунистическим взглядам о полном обобществлении жизни. Май предложил строить в Магнитогорске многоквартирные дома для семей рабочих в простом и функциональном стиле баухаус, с фасадами, окрашенными в теплые тона. И расположить дома перпендикулярно улице, а не вдоль – уже в 20-е годы было ясно, что надо оградить людей от шума от автомобилей и запаха бензина.

В жилых кварталах должны были располагаться столовые, клубы, библиотеки, школы и детские сады, школы, которые проектировала Маргарете Шютте-Лихоцки, создательница «Франкфуртской (первой встроенной) кухни», единственная женщина в коллективе немецких архитекторов. Правда, она была сильно разочарована, приехав в Магнитогорск взглянуть на построенные по ее проекту детские учреждения. Отклонения от проекта были огромные. И это при том, что немецкие архитекторы были вынуждены проектировать жилье не столько из кирпича и бетонных панелей (по образцу франкфуртских разработок Мая), сколько из дешевых местных материалов. Строительная технология в СССР находилась на ином уровне, нежели тот, который был привычен европейцам и американцам. Стены возводили киргизские девушки, которые еще недавно жили в степи, а ими руководил прораб, тоже не понимавший по-русски. Тем не менее четырехэтажные дома по Пионерской улице, построенные по проектам Мая, сохранились до наших дней с просторными территориями, с зелеными насаждениями между ними.

Американский инженер Зара Виткин (о нем дальше будет подробный рассказ) сталкивался с тем же в Москве. Он был неприятно удивлен, увидев, как строятся четыре жилых дома на Донской улице, в проектировании которых он участвовал. Качество строительства было нижайшим: отопление и водопровод были плохо сделаны, отделка, включая паркетные полы – неудовлетворительной. Деревянные полы в США обычно делались из коротких кусков паркета, а тут – из длинных, слишком сложных и дорогих для укладки. Одна электрическая ручная пила, по его словам, могла бы решить проблему, но ее на стройке не оказалось.

Дома по проектам Эрнста Мая

«…Рабочие привезли с собою машины на сумму 15 тыс. долларов для производства оконных рам и дверей по американскому методу, – жаловался в 1930 году в ЦК профсоюза строительных рабочих Фердинанд Демут, американский инженер, работавший в Ленинграде. – Эти 32 рабочих приобрели на свои последние сбережения машины в качестве подарка пролетариату СССР, машины были поставлены под деревянный навес. …Снег растаял, и вместе с ним и наши надежды на лучшую работу. А машины все ржавеют в деревянных ящиках».

Западные архитекторы испытывали разочарование еще и вот почему – соцгорода, которые должны были продемонстрировать Европе преимущества социализма, обернулись в конечном счете морем бараков. «Утвердившаяся в умах людей девятнадцатого столетия филантропическая идея создания идеальных рабочих городов совершенно неожиданным образом трансформировалась на практике в строительство трудовых казарм, – пишет Винфрид Зебальд в романе “Аустерлиц”, – что случается достаточно часто с нашими наилучшими планами, имеющими обыкновение в процессе реализации превращаться в свою полную противоположность».

На Магнитке вместе с колоссальным предприятием по производству стали советское правительство планировало построить город будущего. Но он, в отличие от комбината, так и не был построен – отчасти из-за промахов, допущенных Маем, а отчасти из-за того, что рабочие-строители не смогли выполнить свою работу так, как это было запроектировано. Соцгород с самого начала представлял собой цепь ошибок. Его расположение на местности было таково, что преобладающие ветры несли сюда весь дым с комбината. Почему так вышло? Зара Виткин вспоминал услышанный им от Эрнста Мая рассказ о встрече с наркомом Серго Орджоникидзе, где решался вопрос, на каком берегу реки Урал будет построено жилье. Наркомтяжпром собирался строить на одной стороне, а Наркомжилкомхоз – на другой. В итоге дома были построены безотносительно плана в третьем месте.

Американский рабочий

В 1938 году в построенном по проектам группы Мая магнитогорском «соцгороде», состоявшем из пятидесяти 3–5-этажных домов (каждый на 75–200 комнат), жили всего 15 % населения. Половина горожан – во “временных” бараках, которые фактически стали постоянными. Еще четверть – в землянках – 25 %, в «частном секторе» – 8 % населения и, наконец, 2 % – высокое партийное, советское и энкавэдэшное начальство – в «виллах» района Березки и гостинице «Центральная». Почему в гостинице? Гостиницы сразу после революции стали привычным жильем для партийной элиты – так было и в Москве, где центральные гостиницы, переименованные в Дома Советов, заселили партийными чиновниками.

Эту статистику (примерную, разумеется) приводит в своей книге «За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали», написанной осенью 1941 года, американец Джон Скотт, один из восьмисот иностранцев, трудившихся на строительстве легендарной Магнитки. Иностранные рабочие, трудившиеся бок о бок с советскими и жившие в сходных условиях, разбирались в советских реалиях лучше, чем другие иностранцы. Им можно больше доверять, нежели тем, кто видел жизнь из окна туристического автобуса.

Джон Скотт приехал в Советский Союз осенью 1932 года, видимо, под влиянием отца – профессора политэкономии, одно время входившего в Компартию США. Во всяком случае, двадцатилетний Джон решил поучаствовать в строительстве социализма в одной отдельно взятой стране. Бросил колледж, поступил на завод Дженерал Электрик, несколько месяцев учился сварочному делу и стал квалифицированным сварщиком. И все это оттого, что на строительстве Магнитки сварщики были нужнее. Так Джон Скотт оказался в Магнитогорске.

В том году гигантское сталелитейное предприятие, оборудованное по последнему слову техники, созданное в степи в короткие сроки, начало «давать чугун» (к 1933 году – сталь). Но не только это давало ему повод для энтузиазма.

«В России за те пять лет, которые я там провел, материальные условия улучшились по крайней мере на сто процентов. Во Франции они остались такими же, возможно, даже ухудшились. В Америке, вероятно, слегка улучшились, хотя я сомневаюсь, чтобы они изменились намного. Может быть, у русского рабочего было всего не так уж много, но он чувствовал, что в следующем году получит больше».

При всем своем энтузиазме Джон Скотт возмущался «абсентеизмом», под которым понимал «старый русский обычай… не выходить на следующее утро после выпивки», и еще тем, что «две бригады направлялись на работу, где могла работать только одна». Иностранцы не хотели привыкать к бесхозяйственности, участвовать в «авралах», работе в 2–3 смены в ущерб семье и здоровью и недоумевали, зачем нужна гонка, если есть реальный запланированный срок завершения работ. Чрезвычайно изумляли их постоянные «перекуры».

Джон описывает жизнь советских людей с разных сторон. «Деньги были у всех, но то, что человек ел и носил, почти целиком и полностью зависело от того, что можно было купить в том конкретном магазине, к которому он был прикреплен. Если это был иностранный специалист или руководящий работник ГПУ или партийных органов, прикрепленный к специальному магазину для иностранцев, то он мог купить икру, кавказское вино, импортные ткани, прекрасную обувь, костюмы и тому подобные вещи на выбор. Инженеры и мастер… имели карточки, дававшие им право посещать магазины для техников, где они могли купить хлеб, а иногда мясо, масло, рыбу и кое-что из одежды. Однако большинство людей… были прикреплены к магазинам для рабочих, где единственное, что можно было купить более или менее регулярно, это хлеб».

Джон Скотт. «За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали»

«…На протяжении всей зимы 1932–1933 года монтажники не получали ни мяса, ни масла и почти не видели сахара и молока. Когда в магазине, к которому они были прикреплены, привозили товары, «рабочие порой оставляли работу и с гаечным ключом в руках бежали в магазин, чтобы, пробив себе дорогу, получить полфунта каменных леденцов».

Работали в Магнитогорске и те, кто вовсе не получал никакой зарплаты. «Временами численность “спецпереселенцев”, “вредителей” и других, ходивших на работу под конвоем, превышала половину всех занятых на Магнитке. …Почти восемнадцать тысяч раскулаченных зажиточных крестьян и от двадцати до тридцати пяти тысяч преступников: воров, проституток, растратчиков, выполнявших под конвоем работу, не требовавшую никакой квалификации, – все эти люди и были той рабочей силой, которая была необходима, чтобы копать землю для фундамента, возить на тачках бетон, выгребать и убирать лопатами шлак, делать другую тяжелую работу».

Между прочим, как пишет Скотт, ему пришлось столкнуться и с настоящим вредительством. «Однажды утром механики обнаружили в основном подшипнике (сердечнике) одной из турбин измельченное стекло. Немедленно начали проводить расследование, и рядом с сарайчиком, куда бывшие кулаки каждое утро приходили отмечаться о выходе на работу, обнаружили второе ведро с измельченным стеклом. Электросварщики пользовались им, растворяя его в специальной жидкости, для нанесения покрытия на электроды. Очевидно, один из бывших кулаков насыпал этого стекла сначала себе в карман, а потом в сердечник турбины. Какой-то крестьянин решил причинить вред Советской власти в отместку за коллективизацию – иными словами, за конфискацию своего имущества».

Магнитка

«…Однажды, возвращаясь домой с работы, я стал свидетелем любопытной сценки – передо мной была бригада, состоявшая из сорока или пятидесяти священников православной церкви, одетых в грязные, изодранные черные рясы. …Они упорно работали заступами и лопатами, срывая небольшой холмик. Курносый деревенский парень сидел неподалеку на бугорке, положив на колени старую винтовку, и безмятежно наблюдал за ними».

«С самого первого дня своего приезда в Магнитогорск Ломинадзе работал, не щадя сил, – пишет Скотт об одном из руководителей города – секретаре горкома партии Виссарионе Ломинадзе. – Прекрасный оратор, он произносил одну речь за другой, обращаясь к административно-хозяйственным работникам, инженерам, рабочим, разъяснял, убеждал, уговаривал, ободрял и воодушевлял. Он требовал величайшего самопожертвования от своих подчиненных, которых, между прочим, имел обыкновение выбирать из круга своих личных друзей». Вскоре после убийства Кирова Ломинадзе «был вызван к начальнику районного ГПУ в Челябинск. Он сел в машину и на полпути к Челябинску всадил себе в живот две пули».

Как почти все в Магнитогорске, Скотт жил в бараке. «В пятидесяти комнатах этого барака жили сто человек – девяносто восемь немцев и два американца. Раньше в бараке была и кухня, но теперь в этом помещении жила семья, поэтому все готовили, пользуясь печками в своих комнатах. В одной из комнат находился красный уголок. Здесь висела стенная газета нашего барака, два знамени за ударный труд и портреты Ленина, Сталина и Ворошилова. Здесь также размещалась и библиотека, состоявшая из двухсот книг. Два раза в неделю в красном уголке проводились занятия для неграмотных». Джон выучил русский и преподавал его иностранцам.

В 1934 году он женился на молоденькой учительнице Маше Дикаревой, происходившей из крестьянской семьи. У них родилось двое детей.

Шквал арестов 37-го года, по счастью, их не затронул. По его мнению, рабочих вообще все это мало коснулось. «Насколько мне известно, количество арестованных рабочих составляет очень небольшой процент. В большинстве случаев жертвами чисток являются чиновники всех рангов, инженеры и т. д. Зачастую рабочие даже радуются, когда арестовывают какую-нибудь “важную птицу”, руководителя, которого они по какой-то причине невзлюбили».

Скотт рассказывает, как мастер приходил утром на работу и говорил рабочим, находившимся под его началом: «Ну, сегодня мы должны сделать то-то и то-то». Рабочие насмешливо ухмылялись и говорили: «Проваливай. Ты сам – вредитель. Завтра придут за тобой и арестуют. Все вы вредители – и инженеры, и специалисты-техники».

Скотт упоминает некоего Гарриса – американского «инженера-консультанта, которому платили кругленькую сумму в американских долларах, снабжали его икрой в стране, где не хватало хлеба и совсем не было сахара, для того, чтобы он продвигал строительство Магнитки». И он же отмечает, что его положение в любой момент могло пошатнуться. Скотт присутствовал при сцене, когда Гарриса ругал заместитель директора строительства Шевченко, у которого «были довольно ограниченные познания в технике, и по-русски он писал с ошибками». Шевченко говорил об «окружении враждебных капиталистических государств, …цитировал Маркса и Сталина, помянул и судебное следствие по делу группы Рамзина и иностранных шпионов».

В этих словах содержалась прямая угроза. Профессор Леонид Рамзин – директор Всесоюзного теплотехнического института, был объявлен в 1929 году главой «Промпартии». Судебный процесс по сфабрикованным материалам о вредительстве сильно ударил по русской технической интеллигенции, всего по делам, связанным с «Промпартией», было арестовано более 2 тыс. человек. Некоторые из них после суда пребывали в Магнитогорске, как, например, инженер-электрик Тихомиров, который «был в прекрасных отношениях со многими иностранцами, основанных на взаимном уважении. Тихомиров держался с огромным достоинством. Как и все русские, он не терпел никаких пренебрежительных замечаний в адрес своей страны или ее правительства».

Дело Промпартии. Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР под председательством А. Я. Вышинского

Тысячи людей были арестованы, в результате сильно сократился выпуск продукции коксохимического комбината. Джон приводит поразивший его эпизод, когда «в Свердловске у здания НКВД собралось несколько сотен женщин, которые принесли для своих арестованных передачи с едой и одеждой. После того как они простояли там несколько часов, им в грубой и резкой форме сказали, что в этот день передачи приниматься не будут. В толпе началось волнение. Кого-то толкнули, разбилось окно, и через пять минут на втором этаже здания не осталось ни единого целого стекла». И им ничего за это не было – посадить в тюрьму пятьсот женщин было невозможно, потому что тюремные камеры были уже переполнены.

Из Магнитогорска постепенно исчезли иностранные специалисты. Потом начались аресты любых иностранцев. Попал под подозрение и сам Джон Скотт, его заставили уволиться, Маше предъявляли серьезные обвинения на комсомольских собраниях, конфисковали пишущую машинку. «Я уезжал из Магнитогорска, глубоко потрясенный тем, что многие мои знакомые были арестованы. Все это казалось таким нелепым, противоречащим всякому здравому смыслу. Сталинская Конституция 1936 года обещала демократическое и свободное общество. Вместо этого оказалось, что НКВД – это основная организация, от которой зависит все происходящее, что чистки уничтожают, буквально пожирают все, что уже было создано».

Впрочем, по его мнению, происшедшее не могло подорвать советскую экономику. «Казалось, что все достойные и способные люди были расстреляны или арестованы. Но по существу это было ошибочное мнение. …Советский Союз – большая страна, и миллионы русских, которых чистки не коснулись лично, восприняли эту кампанию более или менее спокойно… Возможно, они были немного обеспокоены, но продолжали делать танки, читать газету “Правда” и устраивать учебные воздушные тревоги в свои выходные дни».

Специалист в Сибири

В мае 1932 года в Москву приехал молодой немецкий архитектор Рудольф Волтерс, специалист по проектированию вокзальных зданий. У себя в Берлине он случайно узнал, что представительство советского Наркомата железнодорожного транспорта давно и безуспешно ищет как раз такого специалиста, и предложил свои услуги. В Германии работы для архитекторов в это время практически не было. Но когда он прибыл в Москву, в наркомате сильно удивились и вообще приняли его, архитектора, за инженера-строителя. В конце концов его отправили в Новосибирск, где собирались построить новый вокзал, правда, так и не построили. Вернувшись в Германию, он описал свои впечатления в книге «Специалист в Сибири. Немецкий архитектор в сталинском СССР» (1933).

Бараки, сплошные бараки. Архитектор Вальтер Швагеншайдт предлагал даже возводить города, целиком составленные из одноэтажных бараков. Он разработал проект «развивающегося барака», который на первой стадии представлял собой одну большую коллективную спальню с нарами, а затем, по мере появления строительных возможностей, достраивался до «культурного барака» с удобствами.

«Отдельные двухкомнатные квартиры, – продолжает Волтерс, – занимали только высшие чиновники и партийцы, так же как немногие женатые иностранные специалисты. Русские инженеры, если они были женаты, имели одну комнату, с очень большой семьей – две, и делили с соседями одну кухню. Я это видел сам и всегда поражался тому, с какой невероятной наглостью русская пропаганда работает за границей и как ей удается пару новых поселков в Москве и Ленинграде сравнить с берлинскими дачными колониями. В России пропаганда грохочет уже 15 лет так сильно и непрерывно, что товарищи действительно верят, будто по сравнению с немецкими рабочими они живут в раю».

В Новосибирске было остановлено строительство двух жилых поселков, которые он проектировал. По его мнению, темпы строительства пришлось притормозить из-за начавшегося голода: «Если строительство промышленности и дальше пойдет в том же темпе, то однажды промышленность будет построена, а население вымрет».

«Я получаю продуктовую книжку, по которой могу покупать в магазине, предназначенном для иностранцев, – пишет Рудольф Волтерс. – …Перед входом стоит часовой с винтовкой с примкнутым штыком. Над прилавком большой плакат с немецкой надписью: “Ленин живет в сердцах каждого честного рабочего”». Волтерс жалуется на скудость товаров в этой лавке, хотя признает – «по сравнению с русскими мы снабжались по-княжески». И, что поразительно, «наши русские коллеги не видели ничего обидного в том, что мы, иностранцы, снабжались лучше, чем они. Белый хлеб, молоко, яйца, масло русские инженеры не получали вообще, а цены на прочие продукты для них иногда в десять раз превышали те, по которым покупали мы, иностранцы».

На одной из крупнейших строек первой пятилетки – Березниковском химкомбинате – в 1931 году трудились 162 иностранца, специалисты немецких и американских фирм. Они были нужны для установки и обслуживания оборудования, которое поставляли их фирмы. Начальник строительства Михаил Грановский называл их «капиталистическим интернационалом». Их поселили в отдельном поселке, им выдавались специальные книжки «для забора продуктов» в магазине Инснаба. «Инснабовские» цены были значительно ниже, чем в обычных магазинах. Были случаи, когда иностранцы покупали продукты или товары по просьбам русских коллег, иногда они продавали их тем по более высокой цене, скажем, костюм, купленный за 60 рублей, за 160. Когда куриные яйца заканчивались в магазинах «Инснаба», немец или американец покупал их по цене в 5–10 раз выше на рынке.

Что было раньше, яйцо или курица? – спрашивалось в советском (антисоветском) анекдоте той поры. – Раньше все было – и яйца, и куры.

Кормили иноспециалистов в отдельной столовой, правда, еда там не сильно отличалась от той, что давали остальным. Зимой 1932 года группа немцев стала возмущаться тем, что их постоянно кормили одним только гуляшом, от которого спазмы желудка, колики. Немецкий инженер Венер предложил «организовать забастовку, тогда все узнают», на что получил ответ от коллег, что «здесь не Германия, такое дело в России не пройдет». Однажды все-таки прошло, хотя и не сразу. Михаил Грановский отказался принять явившуюся к нему по этому вопросу делегацию немцев, а одному из ее членов вообще приказал немедленно покинуть СССР. Тогда остальные из солидарности стали паковать чемоданы, что в свою очередь вызвало вмешательство ГПУ, сотрудники которого на лошадях оцепили гостиницу, и Грановский взял свой приказ обратно.

На самом верху иностранцев привечали, а на местах – далеко не всегда. Приведу несколько примеров, ставших мне известными из опубликованной «спецсправки» Секретно-политического отдела ОГПУ (1932). На Горьковском автозаводе лучшие квартиры в специально построенном для американцев поселке заняли комендант и уборщицы, а их с семьями поселили в маленьких комнатах. На Зугрстрое (Донецкая область) не приготовили квартиры для прибывших на строительство двух «инорабочих-чехословаков с семьями, в том числе с маленькими детьми». …В течение 8 часов они сидели на ст. Харцызск в ожидании транспорта для переезда на строительство, а потом еще несколько часов эти инорабочие с семьями мерзли на улице, так как в гостинице мест не оказалось. Завхоз Полтавцев в их присутствии заявил: «Черт им рад, этим иностранцам. Не давай им ничего, их скорее черти унесут отсюда».

Иностранных рабочих отличала привычка всегда, даже в мелочах, отстаивать свои права и достоинство, они не скрывали стремление заработать, жить в хороших условиях и красиво одеваться, из чего делался вывод, что пролетарии Запада «обуржуазились». А когда те не желали добровольно расставаться со своим месячным заработком, жертвуя его на государственные займы, говорили, что они утратили «революционную сознательность». Между тем они иной раз проявляли пролетарскую солидарность. Когда на Станкозаводе в Горьком «инорабочие» потребовали повысить им зарплату и получили обещание удовлетворить их требования, они поставили перед администрацией вопрос о том, что вместе с ними «должны повысить зарплату всем русским».

«Мы не знали, что в Советском Союзе классовое разделение на пролетариев и благородных, мы думали, что в инснабовском ларьке все равны, – жаловались немецкие рабочие в Сталинграде. – Если так будет продолжаться, то большинство из нас уедет в Германию». Даже для иностранцев Инснабом были введены дифференцированные нормы выдачи продуктов специалистам и рабочим.

Дифференциация в советском общепите существовала повсюду. На некоторых заводах были отдельные столовые для рядовых рабочих и служащих, для высшего звена администрации и для ударников. Иностранцы, сталкиваясь с этим, часто возмущались. «Пожалуй, нигде, кроме восточных стран, столь открыто не демонстрируют деление общества на классы, как в России», – замечал финский коммунист Арво Туоминен, работавший в Коминтерне в начале 1930-х годов.

Советское золото

Джон Литтлпейдж участвовал в развитии золотодобывающей промышленности СССР практически с нуля и во многом благодаря ему и таким, как он, страна дошла до второго места по добыче в мире (он сам получил за это орден Трудового Красного Знамени). В 1928 году он приехал в Советский Союз по приглашению Александра Серебровского, старого большевика, к тому времени уже отличившегося в деле восстановления нефтяной промышленности. Незадолго до этого Сталин назначил его председателем только что созданного «Союззолота» и поставил перед ним задачу догнать и перегнать Южную Африку, где добывали более 300 тонн чистого золота в год, тогда как в Советской России всего около 20 тонн.

Александр Серебровский

К тому моменту «царский» золотой запас (до войны – 1,8 млрд золотых рублей, эквивалент более 1400 т чистого золота) стремительно таял, золотовалютные резервы СССР не превышали 200 млн золотых рублей, эквивалент 150 т чистого золота. Как пишет историк Елена Осокина, из книги которой взяты эти цифры, золото пошло на оплату контрибуций по сепаратному Брестскому миру с Германией, на «подарки» по мирным договорам 1920-х соседям – прибалтийским государствам, Польше, Турции, на разжигание мировой революции и создание советской шпионской сети на Западе.

Золотой запас нужно было создавать заново. Серебровский поехал за океан перенимать американский опыт, изучать технологии и оборудование на приисках Аляски и Калифорнии и вербовать американских инженеров для работы в СССР. Одним из них стал Джон Литтлпейдж.

Джон Литтлпейдж

Он пробыл в СССР до 1938 года. К этому моменту СССР вышел на второе место в мире по золотодобыче, обогнав США и Канаду. О проведенном у нас десятилетии Литтлпейдж написал (при помощи журналистки Демари Бесс) книгу воспоминаний. Ему было о чем рассказать, ведь он застал разные периоды – и Великий перелом, и индустриализацию, и Большой террор. Жертвой последнего стал Серебровский, расстрелянный в феврале 1938 года.

В разгар Великой депрессии он сам по заданию Серебровского поехал в Нью-Йорк вербовать американских горных инженеров для России. «Я рассказывал, как легко в России прожить в рудничных городках на триста рублей в месяц; уверял их, что можно покупать хорошую еду в большом количестве за низкую цену; в магазинах тканей и одежды приличный ассортимент товаров. И что же – я вернулся в Россию, с теми людьми, которых убедил подписать контракт на два года, и все там изменилось настолько, что я почти ничего не узнавал. Коммунисты начали свою вторую революцию и ввергли страну в хаос…» Под «второй революцией» он имел в виду «кампанию, направленную на лишение собственности миллионов самых честолюбивых и успешных мелких фермеров – которым дали неприятную кличку “кулаки”. Русские крестьяне… к тому времени были бедны по американским стандартам; по-настоящему богатые фермеры были лишены собственности в 1917 году». Некоторые деревни сообщали, что у них нет кулаков. Власти отвечали: «Должны быть кулаки. В каждой деревне они есть». Так что деревенские официальные лица выбирали, какие семьи назвать кулацкими… Государство «собрало их земли в так называемые коллективные хозяйства под государственным контролем, не имея никаких данных, смогут ли эти хозяйства эффективно работать… В результате продукты питания, бывшие во множестве и дешевыми, стали скудны и дороги».

«Масло, которое стоило пятьдесят копеек, то есть полрубля, за килограмм, теперь продавали по восемь рублей (на сегодняшний день масло наихудшего качества уже продают за шестнадцать). Яйца, стоившие рубль за сотню, теперь были по рублю штука. До этого мы могли купить полную телегу картофеля за пятнадцать рублей, а теперь должны были платить двадцать рублей за ведро. Могу себе представить, что думали американские инженеры, приехавшие со мной в Россию. Я им рассказывал, что можно прожить на триста рублей в месяц, а было очевидно, что им и на тысячу не прожить. …Рассказывал, что в магазинах относительно большой выбор товаров – они обнаружили пустые прилавки». Время менялось с бешеной скоростью.

Один человек, который в 1930 году прибыл

из Николаевска-на-Амуре,

Будучи спрошен в Москве, как там у них дела,

Ответил: «Откуда могу я знать?

Моя поездка длилась шесть недель,

А за шесть недель все изменилось там!»

Эти строки Брехта, понятно, к росту цен не относились. Впрочем, применительно к иностранным инженерам и рабочим «советское правительство проявило щедрость. Для их исключительного пользования, – пишет Литтлпейдж, – была создана сеть закрытых распределителей с наилучшими продуктами, одеждой и предметами домашнего обихода, включая импортные товары, которых в то время больше нигде в России было не достать. …В этих новых магазинах они не только спасались от засасывающей трясины инфляции, но были в состоянии извлечь выгоду, при известной недобросовестности перепродавая инснабовскую продукцию своим российским коллегам».

На страницах его книги разбросано множество интереснейших бытовых деталей. «С 1928 года, с того дня, как, приехав в Москву, я не мог найти такси, и до отъезда из России летом 1937 года меня поглощала непрерывная борьба, чтобы добиться транспорта от русских…

Я никогда не мог понять, в чем смысл: привезти иностранного инженера в Россию, платить ему большое жалованье в иностранной валюте, а затем заставлять его тратить целые дни и недели, потому что он не может достать билетов на поезд».

В том же 1928 году на тот же Белорусский вокзал прибыл итальянец Гвидо Пуччо. «Значит, берем автомобиль. И тут надо быть внимательным. В Москве их три вида: это государственные такси, частные такси и машины без таксометра. Государственные такси стоят менее всего и посему неуловимы. Вспоминается феникс: все говорят, что он существует, а где – неизвестно. Более всего тут пошарпанных машин вовсе без таксометра. Когда вы в них садитесь (избежать этого средства трудно), начинается затяжной и оживленный торг, так как теперь от вас требуют конкретных сумм. Одна краткая поездка стоит не менее 30 лир, а если имеете багаж, надо доплачивать. В итоге расстояние, за которое вы в Италии платите 7–8 лир, тут обходится в 50».

Наиболее интересные страницы книги Джона Литтлпейджа посвящены сравнению советской организации труда с американской. На Аляске, где он работал до приезда в СССР, «было мало инструкций, но те, что были, тщательно соблюдались. В России инструкций в сотни раз больше, но инженеры, мастера и сами рабочие очень небрежно их выполняют».

Вот что Литтлпейдж рассказывает об одном из важнейших медных месторождений на Северном Урале. «Семь первоклассных американских горных инженеров, с очень высоким жалованьем, были назначены сюда. Любой из них, если бы ему была предоставлена такая возможность, мог бы привести это месторождение в порядок за несколько недель. Но… их рекомендации игнорировали; работать им не давали; они не могли сообщить свои мысли русским инженерам, не зная языка и не имея компетентных переводчиков. Им настолько опротивела такая ситуация, что они занимались исключительно функционированием «американского пансиона». Дорогостоящие инженеры, так сильно необходимые России в то время, по очереди брали на себя роли бухгалтеров, управдомов, снабженцев для небольшого дома со столовой – вот и все, чем они занимались. Должен сказать, что их способности дали необычайный эффект, пусть в пределах этой узкой области; никогда я не встречал в России лучшего пансиона».

Литтлпейдж удивляется тому, что на предприятиях существует «Первый отдел – …соединительное звено между федеральной полицией и предприятием. Именно этот отдел постоянно проверял весь персонал треста “Главзолото”, исследовал “социальное происхождение” рабочих и служащих, находил тех, кто были священниками, торговцами или кулаками, и организовывал слежку за теми, кто мог стать “врагом народа”».

В этой связи автор вспоминает о поднявшемся в США невероятном шуме, «когда комиссия по расследованию, возглавляемая сенатором Робертом Ла-Фолеттом, выявила, что американские работодатели содержали платных осведомителей, которые выдавали себя за рабочих, разузнавали настроения в их среде и писали отчеты об их поведении и мнениях». На советских предприятиях, как он подозревает, «следящих больше, чем работающих».

Это не могло не сказываться на настроениях людей. Литтлпейдж «знавал русского инженера, который работал на городской электростанции. Несколько лет он провел в конторе, выполняя рутинную работу, а затем ему предложили должность главного инженера электростанции. Он не только отказался от повышения, но вообще уволился и нашел работу в совершенно другой области, далекой от его специальности. Когда его спросили, почему, он ответил: “Прими я повышение, я бы отвечал за все, что пошло не так на электростанции, с риском расстрела или тюремного срока. А откажись я от повышения, полиция сочла бы и это подозрительным, так что я бросил и станцию, и инженерную профессию, лишь бы меня оставили в покое”».

«Положение советского инженера, – по его словам, – не особенно приятно, он находится между молотом и наковальней воинственно настроенного рабочего и надоедливого коммунистического политика. …Инженеры нервничают и чаще, чем обычно, ошибаются. Каждая ошибка – повод для подозрения, и, как правило, за ней следует полицейское расследование». Эту мысль он иллюстрирует рассказом о том, как на медных рудниках на севере Урала «группа американских инженеров и металлургов смогла за несколько месяцев повысить производительность печей с сорока пяти тонн на квадратный метр в день до семидесяти восьми тонн. После того как американцев отослали домой, предумышленный саботаж почти разрушил рудник и плавильный завод… Думается, американцы, зная, что их не расстреляют и не арестуют, если что-то пойдет не по плану, были готовы пойти на небольшой риск, необходимый, чтобы поднять производительность печей, в то время как советские инженеры, понимая, что ошибка, вероятнее всего, повлечет за собой обвинение во вредительстве и даже может стоить им жизни, естественно, избегают любого риска и боятся хоть слегка нагрузить оборудование».

Представления об американской жизни у советских людей исходили из советских реалий. В разговоре с одним из русских служащих ему случилось упомянуть, что он никогда не заводил американский паспорт, пока в двадцать пять лет не собрался за границу. Русский был поражен и переспросил: «Вам правда не нужен паспорт, если вы не собираетесь за границу?» Американец кивнул. Русский казался озадаченным. «Не понимаю, – сказал он. – Если паспорта нет, как же полиция следит за вами?»

«Человеку со стороны трудно себе представить, что может пропагандистская машина в России… Американские рекламщики или пресс-агенты, должно быть, зеленеют от зависти». В качестве примера он приводит пропаганду стахановского движения, которое вводили в любой вид деятельности, в том числе среди рабочих, кремировавших трупы. Стахановцев «возили по стране, рекламировали и проталкивали везде, как кинозвезд или чемпионов по боксу в Соединенных Штатах. …Они были так заняты, давая интервью и позируя для фотографий, что времени на обычную работу у них не оставалось». А по сути «стахановское движение не ввело ничего особенно нового, что было неизвестно мне по работе на Аляске, до приезда в Россию, или любому горному инженеру в западных индустриальных странах».

Литтлпейдж покинул Советскую Россию, не дожидаясь неприятностей. «Это был только вопрос времени – когда какой-нибудь недоумок вскочит на партийном собрании и обвинит меня в шпионаже, как было и с другими известными лично мне иностранными инженерами». При этом он полагал, что «сейчас русским нужны иностранные инженеры больше, чем когда-либо… потому что страх разрушил то чувство инициативы, которое постепенно развивалось у их собственных работников за годы моего пребывания в России».

Отъезд

Свою миссию «иноспецы» выполнили, сыграв колоссальную роль в строительстве советской тяжелой и военной промышленности, внедрении американского и немецкого методов конвейерно-поточного производства проектной документации, возведении крупнейших в мире заводов и «соцгородов». Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

По завершении первой пятилетки наем иностранных специалистов резко сократился. Валютные резервы для оплаты труда зарубежных специалистов стали заканчиваться, тому виной была форсированная коллективизация деревни, снизившая размеры поставок главного экспортного продукта – зерна. Наркомтяжпром (основной «заказчик» иностранных специалистов) стал переводить их на безвалютную оплату. Упразднили отдельную систему снабжения иностранцев (Инснаб). Многие из них, оказавшись не в состоянии обеспечивать оставшиеся за границей семьи, покинули страну. К 1933 году общее число иностранных специалистов и рабочих составило примерно 16 тыс. человек, половина из которых немцы или австрийцы, четверть – американцы.

В 1932 году домой поехали специалисты фирмы Кана. Альберт Кан был обескуражен постоянной «текучкой» кадров – заменой недолго поработавших, едва набравшихся опыта советских сотрудников на других – неквалифицированных. Делалось же это специально, чтобы обучить как можно больше начинающих специалистов поточно-конвейерному способу проектирования. Так иностранцев постепенно «выдавили» из советских проектных организаций. Больше не были нужны и иностранные архитекторы. Эрнст Май отправился в Африку, где жил и работал до 1954 года. Его коллега Маргарете Шютте-Лихоцки вернулась в Германию, спустя несколько лет была отправлена в концлагерь за участие в Сопротивлении.

В 1933 году отправился домой и Рудольф Волтерс.

В своих мемуарах он сетует, что ему не хотели продавать билет в Германию за рубли, а он решил не потратить в России ни одной рейхсмарки, нажитой «непосильным трудом». И только после долгих проволочек продали – правда, билет третьего класса. Дальнейшая его судьба сложилась так, что заслуживает отдельного рассказа.

Альберт Шпеер, будучи главным архитектором рейха, пригласил Волтерса на роль своего заместителя. Во время войны он, как имперский министр вооружений, направил Волтерса заняться военным строительством на оккупированных территориях, так тот еще раз побывал в СССР. А после войны Шпеер оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге и получил свои 20 лет тюрьмы, Волтерс же продолжал занимался проектированием зданий. Между прочим, именно ему мы обязаны появлением на свет «Дневника из Шпандау» Шпеера, опубликованного после его освобождения. Писать заключенным Шпандау было категорически запрещено, но Волтерс подкупил служащего тюрьмы, и тот выносил сделанные на кусочках туалетной бумаги записи Шпеера. В них, наряду с мемуарной частью, было описание его проекта Дворца Победы, гигантского сооружения (70-метровый цоколь и 220-метровый купол), перед которым должна была померкнуть библейская Вавилонская башня. Как и Дворец Советов, он так и не был построен.

К началу Большого террора из иноспециалистов остались единицы, да и те из ценных кадров превратились в шпионов и вредителей. Остались самые преданные – иностранные коммунисты и сочувствующие. Дошло до того, что стали возвращаться с «родины всех трудящихся» в нацистскую Германию разочарованные немецкие рабочие-коммунисты. Когда на Сталинградском машиностроительном заводе «Баррикады» стали задерживать зарплату работавшим там политэмигрантам – немцам и австрийцам, те уехали в Москву и явились в консульство с просьбой разрешить им вернуться. В письме, адресованном одному из рабочих завода, говорилось: «Лучше сидеть в тюрьме в Германии, чем жить так, как мы живем в СССР».

Сиэтл – Сеятель

Нынче первая ассоциация, что приходит в голову при упоминании коммуны Сиэтл – это та, которая была провозглашена в Сиэтле летом 2020 года на волне протестов, последовавших за убийством афроамериканца Джорджа Флойда. Но была и другая со схожим именем, созданная в Советской России переселенцами из штата Сиэтл.

В мае 1936 года там оказалась – благодаря цепочке американских знакомых – английская писательница Эдме Дэшвуд. Американский издатель заказал ей «смешную книжку о русском колхозе». В ее книге «Солома без кирпичей» (1937) если и есть смешное, то это собранная ею целая галерея сатирических зарисовок гидов-переводчиц «Интуриста», самоуверенных некомпетентных женщин, не бывавших за пределами своей родины и упорно твердящих о превосходстве СССР над остальным миром. Зато есть ценная информация о «Сиэтле» – так Дэшвуд называет сельхозкоммуну близ Ростова. На самом деле коммуна, созданная в 1922 году, именовалась немного иначе – «Сеятель».

В ответ на призыв к американским рабочим об оказании помощи Советской республике приезжали не только рабочие, фермеры – тоже. Так несколько сот переселенцев распродали в Америке все имущество, внесли по 500 долларов с семьи в общий капитал, закупили тракторы, автомобили, станки, посадочный материал и отправились в Советскую Россию. На передовой американской технике они распахали целинные земли в сальских степях. Производительность труда и сбор зерновых у них были куда выше, чем в соседних хозяйствах.

В 1936 году это была единственная уцелевшая коммуна, последнее место в СССР, где реально воплощались идеалы социалистического равенства и братства. Четыре раза в год собиралось общее собрание коммунаров (700 человек), об этом писательнице рассказали коммунары первого призыва, с которыми она общалась по-английски. В поселке не было пьяниц и тунеядцев, их исключали из коммуны, все было общим, включая приусадебные участки, никакого денежного обращения. Все были к ней приветливы и добры. Вопреки ожиданиям, она жила в отдельной комнате и, щедро посыпая ее порошком от насекомых, избежала блох и тараканов, которые в России сопутствовали ей повсюду. Словом, ей там очень понравилось, так что смешной истории не получилось.

Вскоре после ее отъезда большинство членов коммуны отправились в ГУЛАГ. Спаслись лишь те, кто, понимая, к чему дело идет, сумел уехать в середине 30-х годов. Сама коммуна была распущена, на ее месте был создан колхоз имени Сталина. После разоблачения «культа личности» колхоз-миллионер, став имени XXII партсъезда, до конца советской власти оставался одним из самых передовых хозяйств (шесть Героев Соцтруда), в 90-е – был признан банкротом.

Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен

5 октября 1921 года Народный комиссариат земледелия принял воззвание: «…И мы говорим сектантам и старообрядцам, где бы они ни жили на всей земле: добро пожаловать!» Как известно, к тому моменту экономика страны под руководством большевиков зашла в тупик, и положение поправилось благодаря переходу к НЭПу. Менее известно, что он сопровождался обращением атеистической власти за помощью к уехавшим из царской России сектантам, евангельским христианам. Благодаря трудолюбию и трезвости они были известны как хорошие хлеборобы.

…Воззвание Наркомзема было широко распространено, и стали поступать просьбы сектантов о возвращении. В 1922–1925 гг. из США в СССР приехали 2689 реэмигрантов для работы в сельском хозяйстве, многие переселенцы были из числа сектантов, превратившихся в успешных фермеров. Однако «Золотой век» сектантства (если он вообще был когда-либо) быстро кончился. В 1929 году стали закрывать сельхозкоммуны и религиозные общины баптистов, пятидесятников, трезвенников, толстовцев.

В августе 1929 года сельхозтоварищество «Новый Израиль», состоявшее из последователей Василия Лубкова, было переименовано в «Красный Октябрь» и присоединено к соседнему колхозу «Путь правды». «Новый Израиль» отпочковался от старого («Израилем» называли себя хлысты) на Дону в конце XIX века, и в 1913 году вся паства под водительством «царя XXI века» Василия Лубкова эмигрировала в Уругвай. В основанном ими городе Сан-Хавьер по сей день живут потомки переселенцев с двойными – русско-испанскими фамилиями. Новоизраильтяне сумели поднять 25 тысяч гектаров целинных земель. Сельское хозяйство Уругвая в то время ограничивалось животноводством, а русские стали возделывать почву, сеять зерно, печь хлеб.

В 1926 году «живой Христос» Лубков и 700 русских уругвайцев вернулись на Дон. Вернулись с богатым скарбом – автомашинами, тракторами, плугами, сеялками, молотилками. Главное преимущество «уругвайцев» было в умении по-современному возделывать землю, да и в коневодстве они неплохо разбирались.

Остальные колонисты на родину не вернулись, поняв, что жизнь в советской России далеко не так безоблачна, как им казалось. Лубков прислал письмо, написанное на листе бумаги, исписанном полностью. Это был сигнал, заранее обговоренный – если письмо будет без полей, ехать не следовало.

Поначалу дела у вернувшихся пошли хорошо, невзирая на то, что им выделили землю в безжизненных сальских степях, где не было даже питьевой воды. Тем не менее благодаря их исключительной работоспособности хозяйство процветало. С началом коллективизации начались проблемы, за ликвидацией «Нового Израиля» последовали арест и гибель в 1937 году самого Лубкова.

Пастор Винс

…Яков Винс до революции был пресвитером русской баптистской церкви в Самаре. На себе испытал кое-какие гонения – полиция штрафовала его за водное крещение новообращенных. В 1911 году он поехал вместе с семьей на баптистский конгресс в Филадельфию, а вернулся оттуда лишь пятнадцать лет спустя, добравшись на Дальний Восток пароходом из Сан-Франциско. В том же 1926 году в Россию приехал его сын Петр Винс, пресвитер из Питтсбурга.

Решив вернуться на родину, Петр предложил своей американской невесте последовать за ним в Россию, но та наотрез отказалась. Жену он нашел в Благовещенске. Лидия Винс впоследствии вспоминала, что девушкам из баптистской общины «было очень интересно познакомиться с русским братом-американцем. Аккуратный, подтянутый молодой человек в очках (в те годы на Дальнем Востоке очки были редкостью), приветливый и простой в общении, совсем не важный американец».

Молодой человек тем не менее оказался твердым орешком. Когда времена изменились и отец с матерью, почуяв беду, поехали на баптистский конгресс в Торонто и вновь решили не возвращаться, сын не захотел следовать за ними.

В 1930 году Петру Винсу поставили ультиматум – вернуться в Америку или принять советское гражданство. Недолго думая, он сдал американский паспорт. Сразу после обретения советского гражданства его отправили праздновать это знаменательное событие в течение трех месяцев принудительных работ – строить дорогу через тайгу. Вместе с другими «служителями культа», как стали называть священников, баптистов и прочих «дармоедов».

Жена пастора Лидия Винс вспоминала, как начальник Благовещенского ГПУ, опальный коммунист из Ленинграда, недоумевал: «Неужели вы до сих пор не понимаете, на что себя обрекли, отказавшись от американского гражданства?» Вроде должен бы был понимать. В конце 1928 – начале 1929 годов в советских газетах писали о «выявленной баптистской шпионской сети» на Украине и в Белоруссии, состоявшей из 25 проповедников из Филадельфии, собиравших через сектантов сведения о Красной армии. Упоминали якобы созданный в Филадельфии из русских выходцев «отряд «крестоносцев» в 25 человек. Они-то и приехали в Минск к местной шайке баптистов, чтобы вместе вести антисоветскую работу».

Петра Винса арестовали 26 апреля 1936 года. Из обвинительного заключения по так называемому делу Омской общины баптистов: «Петр Винс прибыл из Америки в 1926 г. До этого руководил русскими белогвардейскими (!) сектами баптистов в Детройте и Питтсбурге. Имеет связь за границей с отцом, служителем культа в Канаде – иноподданным… В Омске в 1935 г. возглавил руководство по организации контрреволюционных кадров баптистов на борьбу с советской властью и помощи интервентам на случай войны».

Обвинение Винса в антисоветской агитации строилось на показаниях двух «духовно ослабевших» верующих. Один из них – дворник дома, где жили Винсы, в суде отказался от своих прежних показаний. Винсу удалось передать жене на мешочке из-под сахара запись очной ставки, и единоверцы пришли его пристыдить. Тот, думая, что никто никогда не узнает о его предательстве, тут же упал на колени и раскаялся.

У Винса был адвокат, защитник Новикова, добросовестно делавшая свое дело. В перерыве заседания спецколлегии Омского областного суда она шепнула жене подзащитного, что процесс полностью провалился и обвиняемых, скорее всего, освободят, так как их вина не доказана. Оправдания, конечно, не будет, дело направят «доследовать». Эти слова прозвучали совершенно невероятно, особенно если учесть время, когда они были сказаны – 1937 год. Правда, январю 1937-го предшествовал декабрь 1936-го, когда была принята сталинская Конституция. Новикова полагала, что на судей повлияли записанные в ней слова о праве советских граждан верить или не верить в Бога. Так ли оно было, или все же свою роль сыграли профессионализм адвоката и порядочность судьи, но 21 января 1937 года дело ушло «на доследование», а подсудимых освободили прямо в зале суда. Судью же «за неумелое ведение судебного разбирательства» направили в далекий северный поселок, где не было даже электричества.

Ситуация напомнила мне рассказ Ильи Зверева «Защитник Седов», герой которого берется за «поганое каэровское» (то есть по «контрреволюционной» статье) дело о вредительстве агрономов в Энске. Местный суд приговорил их к расстрелу, но родственники надеются на Москву, и защитник Седов не способен им отказать, хотя и предупреждает о низкой вероятности успеха. «Потому что обычно есть такая практика: НКВД передает в суды наиболее ясные и красноречивые дела. А если какие-нибудь сомнения и туманности – все идет по другим каналам». Что такое другие каналы, никому не надо было объяснять, речь шла о «тройке НКВД».

Все прокурорские и судебные чины прекрасно понимают абсурдность обвинений, и только один человек ведет себя как ни в чем ни бывало, выполняя свой профессиональный долг под недоуменные и опасливые взгляды окружающих. Он добивается своего, но лишь потому, что циничный «Большой прокурор» (наделенный автором чертами А. А. Вышинского) решает использовать дело как возможность подбросить дрова в топку террора.

«Мы только что столкнулись с беспардонным нарушением социалистической законности, – выступает он на республиканском совещании следственных работников. – В Энске …были осуждены специалисты райземотдела, которым вменялись в вину фантастические деяния. Как, например, “покушение на стахановку с помощью быка Хмурого”. (Смех в зале.) Такая выходящая из ряда вон история стала возможна в обстановке вредительской деятельности ныне получивших по заслугам прокурора области Никишина, его заместителя Зальцмана, только что разоблаченных председателя облсуда Калинина, его заместителя Конюхова, ныне расстрелянных руководителей райкома и райисполкома… И надо, товарищи, повнимательней присмотреться к корням этого дела, не орудует ли там еще какой-нибудь умный, хорошо замаскированный японский шпион со своей братией… …Действительно, через неделю обнаружилось, что в Энске орудовал шпион. И именно японский. И с братией».

Адвокат Новикова «предупредила, что отца могут вновь арестовать и судить уже тройкой, от которой пощады не будет», – вспоминал годы спустя сын пастора Винса Георгий. Так оно и вышло, в апреле 1937 года Винса забрали. Многочисленные запросы о его судьбе оставались без ответа, только через десять лет в Киеве неизвестный сотрудник МГБ сжалился и сказал Лидии, чтобы не ждала, муж умер, а когда и где – говорить отказался. В 1995 году Георгий увидел выписку из протокола заседания тройки при управлении НКВД по Омской области от 23 августа 1937 года. Отец был признан виновным в контрреволюционной агитации и пропаганде путем «распространения провокационных домыслов о существующем якобы гонении на религию со стороны органов власти». Заканчивалась выписка коротким словом – расстрелять.

Глава десятая

Иностранный консультант

Ложь успевает обойти полмира, пока правда надевает штаны.

Уинстон Черчилль

Лето 1989 года, Москва

К немолодой русской актрисе приехал в гости американец, историк из Калифорнии Майкл Гелб. Время было уже не то, чтобы бежать от иностранцев как черт от ладана, но еще не то, чтобы раскрывать им свои объятья. Во всяком случае, актриса отказалась встречаться с ним наедине, и гостя сопровождала сотрудница московского НИИ киноискусства. Это ее сын настоял на том, чтобы диалог был при свидетелях – береженого бог бережет.

Актрису звали Эмма Цесарская. Она была кинозвездой, первой советской кинозвездой, прославившейся еще до Любови Орловой и других знаменитых киноактрис 30-х, и, наконец, просто красавицей. После трех часов разговора и трех чашек чаю Эмма призналась американцу, что порой «боялась смотреть в зеркало, так была красива».

Майкл Гелб явился порасспросить ее о событиях, с момента которых прошло больше полувека. А точнее, о ее отношениях с американским инженером, когда-то приехавшим в СССР главным образом за тем, чтобы с нею встретиться. Гость вслух перевел какие-то отрывки из его мемуаров, и Цесарская не стала скрывать, что польщена. Разумеется, она помнила этого человека. Особенно запомнилось глупое выражение его лица при первой встрече в 1932 году, где-то рядом с Кузнецким мостом. Поначалу она приняла его за одного из множества назойливых поклонников и попыталась поскорее избавиться, но потом они подружились. Нет, что вы, что вы, она никогда его не любила.

Весна 1932 года, Атлантический океан

Плывет пароход

По зеленым волнам,

Плывет пароход

Из Америки к нам.

23 марта 1932 года пароход «Бремен» вышел из Нью-Йорка в Атлантику. Одним из пассажиров был молодой человек приятной наружности и атлетического телосложения, теннисист и боксер-любитель. Лицо молодого человека тем не менее выдавало интеллектуала, так что он не мог не привлекать внимания пассажиров, прогуливавшихся по верхней прогулочной палубе. По всей ее длине палубы стояли спасательные моторные шлюпки с полными баками. Упоминаю их для того, чтобы читатель знал: «Бремен» был самым безопасным трансатлантическим лайнером того времени. Прошло двадцать лет после трагической гибели «Титаника», и безопасности уделялось самое серьезное внимание.

Зара Виткин

Звали пассажира Зара Виткин. Странное имя – возможно, уменьшительное от Лазаря. Зара родился в 1900 году в семье еврейских эмигрантов из России, незадолго до начала нового века бежавших в Штаты за лучшей жизнью. Способный юноша в 16 лет поступил в Беркли, в 20 – закончил университет с отличием, в 23 – стал главным инженером крупной строительной фирмы в Лос-Анджелесе. В числе возведенных ею объектов – Голливудская чаша, амфитеатр с естественной акустикой на 20 тысяч зрителей, где впоследствии выступали и оперные звезды, и Битлз, и Боб Дилан. Но главное происходило по другую сторону океана, в СССР – стране архитектурного будущего, куда Зара так стремился. В Москве строились здания по проектам Константина Мельникова, братьев Весниных и самого Корбюзье, и новое метро, к чему Виткин был немного причастен. Он не мог говорить ни о чем другом, кроме как о Советском Союзе. И другие пассажиры, по его словам, охотно обсуждали с ним «будущее общество, основанное не на анархических рыночных законах, а на рациональном удовлетворении интересов каждого».

Мистер Твистер,

Миллионер,

Едет туристом в СССР.

Нет, он еще не успел стать миллионером, да и в миллионеры не стремился. Зара считал себя социалистом, его возмущало «капиталистическое неравенство, оставляющее миллионы людей в нищете». Да и туристом не был, хотя его путешествие в Советскую Россию было оформлено через «Интурист», иначе получить советскую визу было решительно невозможно.

Зара был давним, с октября 17-го, поклонником социализма. «С сочувствием и ужасом я наблюдал за борьбой охваченного гражданской войной русского народа с иностранной интервенцией и промышленным хаосом, – писал он. – Его героическая выносливость вызывала у меня восхищение».

Полгода назад, еще не помышляя об отъезде, он пришел в Инженерное общество в Лос-Анджелесе послушать доклад о первой советской пятилетке. Зара полагал, что это самый многообещающий эксперимент в истории человечества. Заметив его интерес, к молодому человеку обратился Альфред Зайднер из Амторга.

«Зайднер попросил меня выступить в качестве технического консультанта Амторга, – вспоминал Зара после возвращения в Америку. – В этом качестве я оказал помощь в подборе квалифицированных инженеров-строителей для московского метро». Виткин полагал, что «инженеры были жизненно необходимы Советскому Союзу. Их творческие силы, извращенные грубой эксплуатацией при капитализме, должны были использоваться на благо обществу». Они с Зайднером обсуждали «огромные возможности применения в СССР методов сборного жилья», разработанные в его компании. К тому же Россия была не вовсе чужой страной для Зары, там оставались его родственники, в том числе родная тетка, которую он никогда не видел. Виткин не знал ни идиш, ни русский, и все же этническая общность, вероятно, облегчала их общение с вербовавшим его Зайднером.

…Евреи, похоже, составляли большинство новоприбывших из относительно небольших волн реэмиграции из Америки. В первую волну (20-е – начало 30-х годов) возвращались бежавшие от царизма до революции подпольщики, позже их сменили инженеры, ехавшие с намерением помочь проводить сталинскую индустриализацию. Одна только группа из 11 американских инженеров-«иноспецов», прибывшая для работы в Метрострое, состояла из евреев, перед Первой мировой войной эмигрировавших из России. Они уезжали из дореволюционной России не только за лучшей – в материальном смысле – жизнью, многие стремились в Америку в надежде воплотить там свои мечты о справедливом устройстве общества. Вот они-то или же их дети и собрались обратно, к новой мечте.

Думаю, движущие мотивы у тех реэмигрантов, которые вернулись уже на нашей памяти (вторая волна реэмиграции случилась в девяностые), были немного иными. На словах они тоже ринулись обратно для того, чтобы помогать новой России, но главной целью было все же подзаработать, не говоря уже о том, что это были уже не инженеры, а по большей части финансисты (не считая мошенников, этих – тоже хватало).

Лето 1929 года, Лос-Анджелес

В Голливуде проходил показ советских фильмов. Зара с сестрой попали на «Деревню греха» (так американцы переименовали советскую картину 1927 года «Бабы рязанские»). Когда героиня по имени Василиса появилась на экране, он невольно подпрыгнул на своем месте.

Зара посмотрел фильм восемь раз, ходил на него все дни, когда его показывали. Он говорил, что на всю жизнь запомнил сопровождавшие немой фильм «пронзительные аккорды Патетической симфонии Чайковского и вспыхнувшее на экране в финале восходящее солнце на фоне титров «Советско-американская кинокомпания – Амкино». Эта компания занималась обменом кинофильмами между Советской Россией и США, организовывала поездки Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса – в одну сторону и Сергея Эйзенштейна с Григорием Александровым и Эдуардом Тиссе – в другую.

«Каким-то странным образом я вдруг почувствовал, что моя судьба связана с ней. Я должен пересечь континенты и океаны и найти эту женщину хоть на краю земли». Зара отыскал администратора кинотеатра, тот проникся, снял со стены плакаты с фотографиями «Василисы», схватил ножницы и, опустившись на колени на пыльный пол, вырезал и отдал все ее изображения. Зара написал письмо Эмме – о своих планах приехать в Советскую Россию, чтобы поучаствовать в созидании страны, а еще о надежде лично познакомиться с актрисой. Ответа не получил.

«Бабы рязанские» легко найти в Сети, картину иногда крутят по каналу «Культура». Сюжет отчасти напоминает относительно недавний фильм Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». И там и там – о жизни русской деревни перед революцией и в первые послеоктябрьские годы. И там и там – похотливый старик-свекор кладет глаз на невестку, только в старой картине та бросается в реку и тонет, а в новой – все ее беды с этого только начинаются. Натурально, фильмы сделаны с противоположными намерениями: старый – наполнял революционный пафос, в новом – героиня уподоблялась России, страдавшей не только при царе, но и при большевиках.

Сюжет «Баб рязанских» носил отчасти агитационный характер. Для того там в противовес утопленнице действовала другая «деревенская баба» – Василиса, открыто бросающая вызов старому укладу жизни. Василиса, отличавшаяся от жеманных, безвольных героинь немого кино, крепко стоит на земле и быстро приспосабливается к новой жизни, организовав приют для сирот в бывшей барской усадьбе. Ее играла Эмма Цесарская, ее-то и полюбил Виткин.

Фильм пользовался большим зрительским успехом. Рассказывают, что самые настоящие крестьяне приезжали в город заранее и ночевали в очередях у кинотеатров. Теодор Драйзер, смотревший фильм в 1928 году в СССР, отметил его «высокую художественную правдивость». Возможно, мелодраматические перипетии чем-то напомнили ему «Американскую трагедию».

Эмме было 16 лет, когда она, студентка киношколы, пришла пробоваться на маленькую роль свахи. Увидев ее, режиссеры Ольга Преображенская и Иван Правов были так поражены ее красотой, что утвердили на одну из главных ролей. Впрочем, главным успехом Цесарской стала другая роль. С начала 30-х и до конца пятидесятых годов вся страна знала ее как шолоховскую Аксинью. Первая экранизация романа Михаила Шолохова была снята в 1931 году при участии германской кинофирмы «Дерусса». Немецкие партнеры поставили условие: Аксинью должна играть только Цесарская. Ее утвердили на роль без проб за девять месяцев до начала работы над фильмом. Правда, «Тихий Дон» поначалу не пустили к зрителю – из-за «любования бытом казачества» и «казачьего адюльтера». «Тихий Дон или… тихий ужас» – так называлась одна из рецензий. Режиссеров исключили из профессионального киносоюза, больше года фильм пролежал «на полке», и только вмешательство Шолохова, вернувшегося из загранкомандировки, спасло картину.

Шолохов принял «Аксинью» с безоговорочным восторгом, смотрел фильм несколько раз и всегда во время финальной сцены у него были мокрые глаза. Он даже сказал ей и исполнителю роли Мелехова Андрею Абрикосову: «Вы, черти, ходите у меня перед глазами!» А Эмме – отдельно – «У тебя на шее такие же завитки волос, как у моей Аксиньи». Шолохов обращал на такие вещи внимание. «Ты так пишешь баб, – любил он вспоминать обращенные к нему слова Максима Горького, – что их пощупать хочется».

Больше того, говорили, что в написанных после выхода кинокартины томах «Тихого Дона» Аксинья приобрела черты Цесарской. Шолохов, приехав в Москву, читал ей и еще нескольким актерам в гостинице только что написанные главы романа. «Я заплакала, – вспоминала Эмма Владимировна, – узнав, что моя Аксинья утонула, идя по тонкому льду, и стала просить Шолохова придумать ей смерть полегче». Запланированы были съемки продолжения романа, и тоже вместе с фирмой «Дерусса», но после прихода Гитлера к власти замысел не мог быть реализован.

С нее писал свою Аксинью художник Георгий Верейский, иллюстрировавший роман Шолохова. Для миллионов зрителей не было сомнений, что Эмма Цесарская – настоящая донская казачка. Но казачкой она не была. «Если честно, то деревню я знала лишь по книгам, – вспоминала Эмма годы спустя. – Очень быстро я научилась ходить за плугом, точить косу, сидеть за прялкой и даже дома носила платок по-деревенски». Соломон Михоэлс, случайно встретив ее в театре, спросил: «Эмма, как тебе удается так выразительно играть простых деревенских русских женщин?»

Эмма Цесарская родилась 9 июня 1909 года в еврейской семье, в Екатеринославе, больше трети населения которого составляли евреи – торговцы, ремесленники, рабочие. Отец будущей актрисы Владимир Яковлевич Цесарский был инженером. После революции его, старого большевика, новая власть отправила служить по международной части.

В 15 лет она встретила на улице родного города 22-летнего актера-гастролера Мишу Яншина, будущего народного артиста, который сказал ей, что со временем из нее получится прекрасная актриса. Спустя год, уже в Москве, куда семья переехала в середине 20-х годов, 16-летняя Эмма, по совету родственников, поступила в киношколу Бориса Чайковского. Этот режиссер немого кино поставил до революции около полусотни фильмов. Он снимал первую звезду русского кино Веру Холодную и, вероятно, послужил прототипом персонажа, исполненного Александром Калягиным в фильме Никиты Михалкова «Раба любви».

Весна 1932 года, Париж, Ленинград, Москва

В Париже, где Зара ненадолго остановился, одна встреча немного омрачила его настроение – да не абы с кем, а с великим Корбюзье. Тот полагал, что в Москве его проекты принимают на ура. Так оно до поры и было. Но за минувшие несколько лет все изменилось.

Корбюзье рассказал Заре, что представил в Москву свой проект Дворца Советов, который должны были построить на месте взорванного храма Христа Спасителя. Архитектор предложил смелое решение – он подвесил главный зал на параболической арке. Но его новаторские идеи никому не были нужны, хотя еще недавно их принимали на ура. В 1928 году по проекту Ле Корбюзье был построен Дом Центросоюза. Участвовавшие в конкурсе на его проектирование братья Александр и Виктор Веснины попросили председателя Центросоюза Исидора Любимова отдать победу Ле Корбюзье.

Западные архитекторы все еще думали, что конструктивизм – советский государственный стиль, тогда как он уже начинал выходить из государственной моды. Вот почему в международном конкурсе были отмечены проекты, не имевшие ничего общего с современной архитектурой. Проект Корбюзье не только отвергли, да еще и не возвратили ему эскизы, несмотря на неоднократные просьбы автора. У него в Париже остался только выполненный из дерева и меди макет. Вот он и попросил Зару найти его эскизы в Москве.

Разумеется, Виткин ничего не найдет, несмотря на то что ему предложат осуществлять надзор за строительством Дворца Советов, которое, однако, в период его пребывания в Москве так и не начнется. Ближе к войне дело дойдет только до фундамента, а после войны, в 1960 году в нем откроют бассейн «Москва», самый большой в мире. Автор этих строк не раз будет в нем плавать, покуда его не закроют в начале девяностых.

А тогда вместо отвергнутого Корбюзье победил Борис Иофан, еще до революции уехавший в Италию и там оставшийся, а в 20-е годы принявший приглашение вернуться в Советскую Россию. Виткин к победившему проекту отнесся критически, счел несовременным и обозвал «русским тортом на день рождения». Еще он сравнивал иофановский проект с изображениями Вавилонской башни. И не без оснований. Дворец Советов и должен был стать новой Вавилонской башней, самым высоким зданием в мире. В отличие от проекта Корбюзье, пытавшегося вписать строение в московскую архитектуру, высота иофановского здания вместе с венчающей его стометровой статуей Ленина составляла бы 415 метров.

…Пересекая в апреле 1932 года советско-финляндскую границу, Зара Виткин испытал шок от первого взгляда на «землю обетованную». Вокруг полустанка стояли группы одетых в лохмотья людей, запустение и беспорядок пропитывали все вокруг, станционное здание было разрушено, какое-то оборудование валялось разбросанное в снегу. Не порадовал и номер в ленинградской гостинице, «невообразимо грязный». Позже ему пришлось поездить по стране, он побывал на юге России и на Украине и видел бездомных детей – беженцев от голода, нищих и бродяг. Но все это казалось ему неважным в сравнении с масштабом перемен в Советском Союзе. Он придерживался распространенного в ту пору на Западе дурацкого мнения – нынешние жертвы являются необходимой ценой справедливого будущего.

26 апреля 1932 года Виткин прибыл в Москву. До Первомая оставалось пять дней, намеченные им для встреч с советскими чиновниками. Он рассчитывал за это время договориться о новой работе – с тем, чтобы приступить к ней сразу после праздников. Но не тут-то было – ни в Госплане, ни в других ведомствах никого из руководителей не было на месте. «Русские не могли вести какие-либо дела за несколько дней до праздника, – так он объяснил себе свою неудачу. – Было невозможно увидеть ни одного из важных чиновников».

Проект Дворца Советов

Ну как тут не вспомнить немецкого инженера Заузе из «Золотого теленка». Помните, тот никак не мог пробиться к Полыхаеву. «Дорогая Тили, – писал инженер своей невесте в Аахен, – вот уже десять дней я живу в Черноморске, но к работе в концерне “Геркулес” еще не приступил». Он еще кричал Остапу о бюрократизме и волоките, да собирался жаловаться, так что геркулесовцы сочли его просто склочником.

Только после окончания майских праздников у Зары начались встречи с советскими чиновниками, сверху для этого подобрали «опытных товарищей», владевших английским. В их числе был заместитель народного комиссара труда Михаил Бородин (Грузенберг), с которым Виткин не раз общался впоследствии. По совместительству Бородин занимал пост главного редактора англоязычной газеты Moscow News, созданной для ведения пропаганды среди американских инженеров и рабочих, приехавших строить московское метро. Это те самые Moscow News, что спустя чуть больше полувека станут выходить на русском языке («Московские новости») как рупор перестройки. Михаил Бородин – человек с фантастической биографией – революционер, агент Коминтерна, один из создателей компартии США, политический советник Гоминьдана. Его сын Норман Бородин – один из прототипов Штирлица – пошел по стопам отца и стал советским разведчиком. В середине мая Виткин вышел на работу в Союзстрой – Всесоюзное государственное объединение строительной промышленности и промышленности строительных материалов.

Первомай

День 1 мая 1932 года выдался ясным и ярким. Виткин пишет об огромных портретах Ленина и Сталина на фасадах Красной площади, маршале Ворошилове, принимавшем парад «на гигантском черном коне». «Над головой летят сотни самолетов, мимо проходит пехота, скачет кавалерия, громыхают танки. Нигде в мире не было такого парада, как этот!»

Сохранилось описание того дня в письме старого большевика академика Владимира Адоратского к дочери: «Парад на этот раз был замечательный. Как полагается, сначала Ворошилов на превосходном скакуне объехал ряды… Потом произнес 15 минут речь и прочел присягу, фразы которой все стоявшие на площади густо повторяли тысячами голосов. Затем с Тайницкой башни были произведены салюты… А затем началось прохождение колонн. …Шли студенческие батальоны в штатском с винтовками на спине, партизанские отряды, среди которых были видны старые дяди бородачи с седеющими бородами веером. Потом шли комсомольские батальоны в серых юнгштурмах, комсомолки в красных платках службы связи. Шли какие-то части с собаками овчарками, на которых было тоже какое-то снаряжение. …Потом поехала артиллерия на лошадях, потом на машинах, потом броневики, танки разнообразных фасонов, радиостанции в виде кареток с радиоприемниками над крышей. Над танками полетели аэропланы…»

Охваченный всеобщим энтузиазмом, Зара во время демонстрации присоединился к одной из рабочих колонн и прошел с нею мимо Мавзолея. При этом он по привычке («когда я не занят, у меня есть подсознательная привычка считать») подсчитывал количество участников демонстрации. Прикинув примерное число людей в каждом ряду, скорость и время марша, он получил приблизительное количество участников демонстрации. В тот же вечер Виткин решил удивить своими способностями новых московских знакомых, с которыми ужинал в гостинице Метрополь. Совершенно невинно он поинтересовался, сколько человек, по их оценкам, прошли в тот день по Красной площади. Все трое назвали одну цифру – миллион.

Парад 1 мая 1932 года в Москве

«Я был удивлен таким единодушием. “Знаете ли вы, что цифра в триста тысяч была бы куда ближе к истине?” Атмосфера за столом мгновенно изменилась, наступила мертвая тишина. Затем раздался голос одного из присутствующих, высокого партийного аппаратчика: “Это контрреволюционная математика!”

Словом, все как в стихах Наума Коржавина.

Чтобы быстрей добраться к светлой цели,

Чтоб все мечты осуществить на деле,

Чтоб сразу стало просто все, что сложно,

А вовсе невозможное возможно, —

Установило высшее решенье

Идейную таблицу умноженья:

Как памятник – прекрасна. Но для дела

Вся прежняя таблица устарела.

И отвечает нынче очень плохо

Задачам, что поставила эпоха.

Виткин начал свое двухгодичное пребывание в России в мае 1932 года с поездки по стране в качестве туриста и из каждого пункта следования слал телеграмму в Москву директору «Интуриста» с дотошным перечислением нарушений контракта (переезды между городами плацкартой вместо мягкого вагона; номер с клопами). По возвращении в Москву он потребовал вернуть разницу в стоимости заранее оплаченных и реально оказанных услуг, на что услышал от директора: «“Интурист” никому ничего не компенсирует».

Осень 1932 года, Москва

С первого дня в Москве Виткин пытался найти Цесарскую. У него было рекомендательное письмо к уже упоминавшемуся здесь не раз московскому корреспонденту United Press International Юджину Лайонсу, он пришел к нему и сказал, что ищет актрису. Тот пообещал помочь, используя свои связи в театральной среде.

Связи у него и вправду были. Лайонс общался с Михаилом Булгаковым, снабжал его новинками литературы, вышедшей в эмиграции. Это он подарил ему книгу Дмитрия Мережковского «Иисус Неизвестный», которая, как считают булгаковеды, повлияла на написание «Мастера и Маргариты». И еще он перевел на английский «Дни Турбиных», постановка которых в том же 1932 году была возобновлена во МХАТе после двухлетнего запрета. Разрешение последовало за телефонным звонком Сталина Булгакову, просившему либо предоставить ему работу, либо отпустить за границу. Для всех других театров запрет продолжал действовать, так что мхатовская постановка стала одной из московских достопримечательностей. В Москву приезжали походить вокруг Кремля (внутрь не пускали) и посмотреть «Дни Турбиных».

Виткин с Лайонсом отправились к его театральным знакомым и вскоре выяснили, что Цесарской нет в Москве, она в Крыму на съемках. Скорее всего, речь шла о первой звуковой картине режиссеров Ивана Правова и Ольги Преображенской «Одна радость». К осени Зара отчаялся ее увидеть, фотография актрисы то и дело попадалась ему на витринах, но сама она была столь же недостижима, как в Америке.

Он случайно столкнулся с ней на Петровке, пошел следом, прошел шагов пятьдесят, та остановилась, встретив знакомую. Зара видел эту женщину в доме Лайонсов, ее звали Клавдия, она была актрисой. Придя в себя, он поздоровался с нею, и та представила его Цесарской. Разговор шел по-французски, которым владели они с Клавдией. Цесарская не знала ни английского, ни французского, а Виткин толком не говорил по-русски.

Нет, любовь не выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и не поразила сразу обоих. Тем не менее Клавдия в тот же вечер сказала Лайонсу: «Ваш друг, инженер, повел себя так, словно увидел привидение». Во всяком случае, она решила помочь Виткину. «Внезапно я почувствовал, как рука скользнула в мою, – вспоминал Виткин. И услышал: “Я позабочусь о том, чтобы вы с ней встретились”».

Клавдия, судя по ее владению иностранными языками, была из «бывших». Рудольф Волтерс в своей книге пишет, что не раз встречал молодых советских женщин, лишенных из-за происхождения даже возможности получить высшее образование. «Для них существует только одна, очень слабая надежда – когда-нибудь уехать за границу. …Кого только из немецких специалистов страстно не просили: «Женитесь на мне, тогда я получу немецкое гражданство, и меня должны будут выпустить из России. На границе мы разведемся – дальше я поеду одна». Впрочем, за иностранцами могли охотиться и женщины иного сорта. «Русские девушки постоянно дежурили у торгсина и инснаба, чтобы заманить в свои сети иностранца, – вспоминал Томас Сговио, – чтобы наконец досыта поесть или приобрести пару шелковых чулок».

Не без помощи Клавдии у Лайонсов была организована вечеринка, созванная, чтобы представить их друг другу при более благоприятных обстоятельствах. В назначенный день Зара пришел раньше времени. Остальные гости подошли попозже. В их числе, как вспоминал впоследствии Виткин, был писатель Борис Пильняк. Вероятно, он оказался среди приглашенных, поскольку незадолго до этого, в 1931 году совершил путешествие по Америке (почти тем же маршрутом, что впоследствии Ильф и Петров).

«Ужин у Лайонса – почти роскошный, – записывает в своем дневнике Елена Сергеевна Булгакова. – Жена его говорит на ломаном русском языке. Музыкальна, играла на гитаре и пела, между прочим, песенки из “Турбиных” – по-английски…» Речь идет о другом ужине, в январе 1934 года, но Виткин вполне мог видеть у Лайонса и Михаила Булгакова.

«Несмотря на тяжелые условия жизни в Советской России, – вспоминал Виткин, – столы были накрыты деликатесами». К тому моменту он уже понимал, что тут почем. К концу 1932 года мясо уже нельзя было купить в магазине, а ведь еще недавно, как говорили ему коллеги-экспаты, иностранные инженеры, в Москве свободно продавались даже апельсины и шоколад, причем по нормальным ценам. В магазинах для иностранцев (были такие) цены были ниже, чем на рынке, но ходили слухи об их скором закрытии. По Москве ходили настойчивые слухи о голоде на Северном Кавказе и Украине.

Голод 1932–1933 годов, между прочим, был косвенно связан с иностранными инженерами, приглашенными помогать проводить ускоренную индустриализацию. Для покупки оборудования и оплаты труда специалистов нужны были деньги, валюта. Одним из ее источников был зерновой экспорт. «Форсируйте вывоз хлеба вовсю! – пишет Сталин 6 августа 1930 года. – В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут». Тем не менее урожай 1932 года был достаточным, чтобы не допустить массового голода, но потери зерна при его уборке были огромны – сказалась сплошная коллективизация, раскулачивание. Принудительное обобществление скота вызвало ответную реакцию крестьянства – массовый забой.

Впрочем, иностранцев это не касалось. Арманд Хаммер пишет в мемуарах, что в его «Коричневый дом» часто заходили московские американцы, так как там «можно было хорошо поесть». Один из его гостей однажды утром, спустившись к завтраку, застал за столом мать миллионера. Та «накладывала себе в тарелку черную икру, ела ее, зачерпывая большой ложкой и запивая порциями прозрачной жидкости из маленькой рюмочки. – Могу я узнать, что вы пьете? – спросил он. – Водку, – ответила мать. – Водку на завтрак? – Ничего удивительного. Она сделана из того же зерна, что и каша».

В СССР перебои были не только с хлебом и мясом. Однажды Зара получил письмо из США с наивным «бизнес-предложением» – открыть в Москве сеть прачечных. Когда он поделился идеей с одним из московских знакомых, тот не стал говорить о невозможности в стране частного предпринимательства, а лишь спросил: «Да где же вы возьмете мыло?» В начале 30-х достать мыло в Москве было затруднительно. Это побудило Виткина к написанию следующих виршей.

USSR has some hope, but no soap,

USA has no hope, but some soap.

В Советском Союзе есть надежда, но нет мыла, а в Штатах есть мыло, но нет надежды. …Надежда, как водится, питала юношу-идеалиста.

Гости беседовали друг с другом по углам гостиной. «Воздух ожидания пронизал комнату. Все ждали прихода Цесарской, и мощное излучение затопило комнату, стоило ей появиться на пороге. Я стоял в замешательстве, не зная, как к ней подступиться». Эмма Цесарская была, как говорится, девушкой из высшего общества.

Среди ее друзей были высокопоставленные лица, и в их числе маршал Михаил Тухачевский. Между прочим, именно с ним связан вопрос, зачем вообще нужны были американские инженеры Советскому Союзу. Маршал Тухачевский считал своей главной задачей подготовку РККА к будущей войне, которая, по его мнению, должна была стать «войной моторов». Правда, его взгляды на подготовку к будущей войне встретили сопротивление в Наркомате обороны, возглавляемом Ворошиловым, но ему все же удалось их отстоять. Военная модернизация требовала милитаризации экономики. Тухачевский планировал довести до 40 тысяч количество стоящих на вооружении в РККА танков. И это при практическом отсутствии в СССР танковых заводов. Танковые заводы, они же тракторные. Так фирма «Альберт Кан Инк» из Детройта в апреле 1929 года получила заказ на проектирование Сталинградского тракторного завода.

«Пышка»

Вернемся в тот летний вечер 1932 года, когда свели знакомство Виткин и Цесарская. Здесь Заре наконец удалось рассмотреть свою любовь вблизи. «Широкий лоб с естественными бровями, слегка несимметричный. Большие, блестящие глаза темно-орехового цвета. Прямой короткий нос, ноздри дрожат от нервной энергии, как у скаковой лошади. Изящно точеные губы, сильный подбородок. Круглые, светящиеся щеки, покрывавшиеся ямочками, когда она улыбалась. Блестящие, идеальные зубы. Свободное от косметики лицо сияло здоровьем. Разделенные пробором, ее богатство темно-каштановых волос было гладко причесано к затылку и свернуто в простой узел. Ее голова напоминала классическую скульптуру. Широкоплечая, с большой грудью. На ней не было ни драгоценностей, ни украшений».

Была ли она красива? Если смотреть сегодняшними глазами, Эмма была, как говорится, женщиной в теле.

В Советском государстве существовала мода на здоровую крестьянскую полноту. Худоба считалась некрасивой, больше того, признаком болезни. Впрочем, на Западе в 30-е годы тоже отошли от эталона красоты, принятого в предыдущее десятилетие – вместо женщин с угловатыми подростковыми чертами стали цениться более округлые и естественные формы. В Европе стали носить прически «под Цесарскую». Ее там знали не только по фильмам, но и по киножурналам, где она снималась в русском сарафане на сельском сходе или идущей за плугом.

По-видимому, в те годы Цесарская олицетворяла общепризнанный идеал красоты. Сексуальной в том числе. Солженицын в едва ли не единственной откровенной сцене в романе «В круге первом» пишет: «Толстые белые косы ее были обведены величественным венцом вкруг головы. Она улыбалась – и была, действительно, похожа на деревенскую бабу, но в исполнении Эммы Цесарской». Даже фамилию он ей дал в честь актрисы – Емина.

Михаил Ромм хотел снять ее в роли мопассановской «девицы Руссо» по прозвищу Пышка в своей экранизации Мопассана, ставшей одной из лучших картин того времени (1934). Были даже сделаны удачные кинопробы. По ее словам, Ромм ждал Цесарскую три месяца, но ее не отпустил с других съемок Межрабпомфильм. Роль Пышки получила молодая актриса Галина Сергеева, фигура которой была схожа с Цесарской.

Вспоминают, что, увидев ее впервые в платье с глубоким декольте, Раневская заметила: «Да, не имей сто рублей, а имей двух грудей!» Сама она появилась в картине благодаря соседству с Роммом в доме отдыха Абрамцево, где он писал сценарий «Пышки». Ему, в ту пору ассистенту режиссера, впервые предложили самостоятельную постановку – при условии, что сценарий немой картины будет написан за две недели, в ней будет не свыше десяти актеров и не больше пяти простых декораций. Раневская подошла к Ромму со словами: «Я огромная поклонница вашего творчества, я обожаю ваши картины – я мечтаю сыграть госпожу Луазо». И услышала в ответ: «Фаина Георгиевна, дорогая, я не тот знаменитый Роом, это первая моя картина, я совсем другой Ромм». В советской Москве, где кино считалось главнейшим из искусств, было два режиссера с похожими фамилиями. Один – Роом. Другой – Ромм. У одного два – «о», у другого – два «м». При произношении разные фамилии звучали почти одинаково. Старший по возрасту и к тому моменту известный режиссер Роом попросил Ромма: «Молодой человек! Вам надо сменить фамилию, нас путают!» Михаил ответил: «Я сделаю все, чтобы нас с вами не путали».

Раневская сыграла в «Пышке» мадам Луазо, ту, которая больше всех пассажиров дилижанса выказывала презрение к Пышке за ее ремесло проститутки, а потом вместе с ними стала дружно уговаривать ее уступить требованию прусского офицера и переспать с ним – от этого зависело продолжение их путешествия.

Добрые отношения связывали Цесарскую с самим Эйзенштейном. Вернувшись в 1932 году из Мексики, он пригласил ее домой, где ее поразили развешанные по стенам привезенные им за-за океана страшные маски.

– Вы не боитесь спать? – поинтересовалась она.

– Нет, мне не дают спать совсем другие маски.

Великий режиссер вернулся после трехлетнего отсутствия едва ли не принудительно, его уже объявили перебежчиком.

Трудности перевода

Американец, по-видимому, тоже произвел на Эмму впечатление. В 1989 году почти полвека спустя она вспоминала его как «коренастого, широкоплечего молодого человека с заразительной улыбкой с открытыми чертами лица». Он не был красив, сказала она Гелбу, но, несомненно, обладал индивидуальностью и очарованием. Так что можно счесть, что они друг другу понравились. Оставалась одна только закавыка – невозможность общаться друг с другом из-за отсутствия общего языка. И тут кому-то пришла в голову гениальная мысль – а пусть американец дает Эмме уроки английского. Сказано – сделано. Первый урок был назначен на следующий день в пять часов в офисе Лайонса. Ничего нового, лучший способ изучить язык – завести роман с иностранцем.

«В назначенный час следующего дня я был в офисе Лайонса. Она пришла мгновение спустя. Юджин помог начать урок, а затем оставил нас наедине. Урок длился час. …После первого урока мы пересекли город на трамвае. Было тесно и грязно. Мы вошли в жилой дом, где жили две мои тети, одна из них – родная сестра матери».

Последующие уроки проходили в комнате Виткина («письменный стол, три стула и моя кровать были единственной мебелью»). Он серьезно готовился к занятиям. Раздобыл англо-русский словарь для себя, и русско-английский – для нее, называвшей словарь своим «молитвенником». Придумал метод обучения – по его словам, гораздо более эффективный, чем грамматический или даже разговорный тренинг.

«Этот метод состоял из серии писем, написанных мной на английском языке, по одному на каждый урок. Новые слова были добавлены в каждом письме. Первое письмо начиналось с истории одного мальчика в далекой стране за океаном. Во втором – рассказывалось о надеждах, возлагаемых на него родителями. Третье – касалось его обучения в школе. В середине этого письма Эмма оторвала взгляд от своего перевода и сказала с улыбкой: “В шестнадцатом письме этот мальчик встретит девочку на Петровке!”» Она поняла – «письма должны были передать ей историю моей жизни и таким образом сократить разрыв между нами».

Каждый урок начинался с ее вопроса: «Где мое письмо?» Благодаря этой игре, уроки стали продолжаться все дольше, до трех-пяти часов. Поскольку они начинались после прихода Зары с работы, он часто оставался без ужина. Она подметила это и однажды сказала: «Если ты не будешь есть, ты умрешь. Тогда мне придется идти по улице и рыдать по моему дорогому учителю!»

«Мы шли по тихому переулку в сторону знаменитой Тверской, переименованной в улицу Горького в честь знаменитого писателя. На русском языке “горький” означает bitter. Мы в шутку называли улицу “Горькой”, потому что именно там расставались, когда я провожал ее домой».

«Мы шли рука об руку, и я медленно, осторожно подобранными словами рассказывал ей о том, как прошел через континенты и океаны, через годы и языковой барьер, чтобы найти свою Темную богиню». Этим именем из колоды предназначенных для гадания карт Таро Зара называл Эмму в своих письмах.

Юджин Лайонс вспоминал полвека спустя: «Было чистой радостью видеть Зару и его “Темную богиню” вместе; он такой торжественный и беззащитный, Эмма – веселая и полная дьявола».

Наконец наступил вечер, когда он «решил раскрыть ей свои планы».

– Ты поедешь со мной в мою страну?

– Я буду с тобой!

Можно было бы решить, что это несерьезный разговор, во всяком случае, Цесарская в разговоре с Гелбом ни в чем таком не признавалась. Но из воспоминаний Виткина следует совсем другое. Он звонил Эмме каждый день, во время встреч они обсуждали планы женитьбы и отъезда.

К слову, ровно в то же время (1932–1933 годы) в Москве судачили о романе Любови Орловой, тогда хористки Музыкального театра им. В. И. Немировича-Данченко, с неким работавшим в СССР австрийцем по имени Франц. Говорили, он каждый вечер после спектакля увозил актрису на черном «мерседесе» в ресторан и покупал в Торгсине шикарные наряды, покуда ее товарки перекрашивали шкурки драных кошек в мексиканских тушканов. Такие романы обычно ничем не кончались.

«Мой опыт в России был по сути борьбой против советской бюрократии»

Заявишься:

«Не могут ли аудиенцию дать?

Хожу со времени она». —

«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —

объединение Тео и Гукона».

Маяковский написал «Прозаседавшиеся», высоко оцененные Лениным, за 10 лет до появления Виткина в Москве. Сразу после революции началось обюрокрачивание большевиков. Да иначе, вероятно, и быть не могло, ведь основным критерием подбора кадров стала преданность партии и готовность выполнить ее любой приказ. «Каждый второй в России – директор чего-нибудь, – с удивлением отмечала Памела Трэверс. – Новое государство, которое героически сражалось в те десять дней, переродилось в новую, более сильную форму буржуазной бюрократии». Еще в 1921 году Ленин назвал трех главных врагов – комчванство, безграмотность и взятку. В масштабе взяточничества тоже ничего удивительного – за любой смутой следует передел собственности.

Новые бюрократы сразу повесили на свои кабинеты табличку «Без доклада не входить». Булгаков взял ее в заголовок одной из глав «Дьяволиады» («вы, товарищ, настолько неразвиты, что не понимаете значения самых простых служебных надписей»). Правда, в Союзстрое было не так – Виткина удивило, что вместо того, чтобы по очереди под руководством секретаря по одному входить в кабинет директора и решать вопрос, посетители заходили по двое-трое и обращаясь к нему, старались перекричать друг друга.

Зара Виткин должен был заняться проектированием жилья для рабочих. В СССР практически не было своей школы проектирования, а нужда в ней была большая. Вторая половина 20-х годов ознаменовалась строительством новых городов и рабочих поселков, и для массового их проектирования пришлось обращаться к зарубежному опыту, так как отечественный – попросту отсутствовал. Все это оказалось возможным благодаря заимствованию американского и немецкого методов «конвейерно-поточного производства проектной документации».

1 мая 1932 года был пущен первый агрегат Днепрогэса. Шестерых из участвовавших в строительстве американских специалистов наградили советскими орденами. Посетив Днепрострой, Виткин, вероятно, познакомился с ними. Они жили с большим комфортом – в кирпичных коттеджах, в каждом кухня, ванная, центральное отопление, для них построили шесть теннисных кортов и отвели поле для игры в гольф, и даже еду везли морем из США через Одессу. Впрочем, Виткина на строительстве поразило не это, а валявшиеся под открытым небом «ценные инструменты и оборудование», стоимость которых он оценил в 200 тысяч долларов. По возвращении в Москву Виткин сообщил об увиденном Бородину. Тот равнодушно сказал: «Что за мелочь, подумаешь, пустая трата двухсот тысяч долларов? Зато мы можем объявить всему миру, что построили Днепрогэс!» Этот большевик во главу угла привык ставить пропаганду, вскоре газета для иностранцев стала ему мала, и все сороковые годы он был главным редактором Совинформбюро, покуда не был разоблачен как «космополит» и избит до смерти в Лефортовской тюрьме в 1951 году.

Виткин пишет в своей рукописи о том, какое впечатление произвело на него опубликованная официальная информация, согласно которой к январю 1933 года использовалось лишь 7 процентов от общей суммарной мощности Днепрогэса, и это после нескольких месяцев эксплуатации! Как это так, удивляется Виткин, «93 % капиталовложений в это гигантское предприятие были заморожены»?

В тресте Виткин спроектировал стандартное жилье для рабочих в Ефремове (Тульская область), ангар для дирижаблей. Когда он узнал, что тресту дали премию за его (Виткина) проект огромных складов древесины для авиастроения в Люберцах, а от него это держали в тайне, то обиделся. Ведь это он предотвратил принятие неверных решений, предложенных инженерами треста. И, главное, он продвигал идею строительства при помощи стандартных блоков и натыкался на тихое сопротивление чиновников, видевших в нем человека, способного разоблачить их безделье. «Враги нового общества не делают бомбы и не замышляют падение Сталина, – писал он. – Они тихо, хитро, упрямо ничего не делают и мешают другим делать что-либо».

Имя Сталина помянуто не случайно. 15 июня 1933 года он обратился прямо к вождю. В своем письме он пишет, что его «жизнь стала невыносимой из-за безответственного, безразличного, бюрократического управления». Он заботится не о себе, ничего личного, а об иностранных инженерах как таковых, «чьи способности в значительной степени утрачены для Советского Союза». Куда бы он ни обращался, в профсоюзы ли, в партийные органы, бесполезно, это привело его к горькому выводу – к использованию иностранных инженеров они безнадежно равнодушны, и это разрушает его веру в социализм. Если в его услугах не нуждаются, – заключает Виткин свое письмо, – он вынужден будет уехать обратно.

Возможно, это Лайонс посоветовал ему обратиться с письмом к Сталину, перед которым он в те годы преклонялся. «Никто не может жить в тени сталинской легенды и не попасть под ее чары», – писал он, вспоминая, как в ноябре 1930 года вошел к нему в кабинет. – «Мой пульс зашкаливал. Но, как только я перешагнул через порог, неуверенность и волнения прошли. Сталин встретил меня у дверей и, улыбаясь, пожал руку. …Он был удивительно не похож на хмурого, самодовольного диктатора, как его обычно изображают. Каждый его жест был упрек тысяче мелких бюрократов, которые, в эти российские годы, поражали меня своим жалким величием».

Обращение к вождю помогло. В новом письме Зара благодарит Сталина за то, что ему удалось наконец «запатентовать в СССР свои блоки».

Реальность Голливуда

К 1989 году, говорил мне Майкл Гелб, Цесарская «утратила свой английский», а тогда, в начале 30-х, с ее слов, напрактиковалась так, что свободно говорила с Зарой на бытовые темы. Ее усердие в английском было связано с определенными планами.

Узнав от Лайонса о его голливудских связях, Зара и Эмма вовлекли его в свои разговоры на эту тему. Он через дипломатическую почту отправил письмо кому-то в Голливуд и, по его словам, «вызвал некоторый интерес к съемкам русской красавицы в американских фильмах». Незадолго до того представитель фирмы «Дерусса» прислал ей письмо с предложением сделать из нее западную звезду.

Зара, в свою очередь, написал знакомой женщине-продюсеру – что сделать, чтобы Цесарская смогла сниматься в американских фильмах? Та обратилась к руководителю студии и услышала очевидное – без английского в Голливуде делать нечего. Пусть даже с акцентом. Правда, с сильным акцентом говорила снявшаяся в двадцати американских фильмах актриса Ольга Бакланова – критики, впрочем, находили его очаровательным. В 1926 году она решила не возвращаться с гастролей в США.

Другим русским звездам не так везло. Знаменитый Иван Мозжухин снялся всего в одном фильме, хотя и всячески пытался подстроиться под голливудские стереотипы, сделал даже пластическую операцию, ему уменьшили его знаменитый длинный нос. Сам Михаил Чехов из-за своего акцента сталкивался в Голливуде с трудностями. «Мы все по себе знаем, как смешно и странно звучит иностранный акцент в русском языке, когда мы изредка слышим его в иностранном фильме, – говорил он. – Кино обладает способностью утрировать звук, и акцент героя в фильме заметнее, чем акцент нашего собеседника в жизни». Кинематографистам Голливуда все европейские акценты казались одинаковыми, поэтому актерам-европейцам, привыкшим у себя на родине к разнообразным амплуа, приходилось переходить на роль человека некоей, не обязательно своей, но чужой национальности.

Москва, весна 1933 года

Прошел ровно год пребывания Виткина в СССР. 1 мая 1933 года он и Эмма вдвоем поехали на поезде в московский пригород к ее маме с бабушкой. Ему 33, ей – 24 года. Обсуждали будущую свадьбу. «В поезде мы говорили о советской и американской концепции брака и развода и о наших собственных планах. Не просто регистрация брака, но и другие церемонии». Зара предложил (в шутку, конечно) вначале оформить брак по советскому закону, затем пройти еврейскую хупу и, наконец, обвенчаться в православном храме. Эмма в насмешливом ужасе от такой перспективы подняла руки.

«На даче наше радостное настроение сохранилось. Софья Эммануиловна Цесарская, мать Эммы, ее бабушка и брат вышли нам навстречу. Они тепло приветствовали иностранца». Еще Зара вспоминает, что дом был необычайно чистым – его это удивило, видно, привык к грязи кругом.

Жизнь матери и бабушки, очевидно, вращалась вокруг их знаменитой дочери. На стенах висели фотографии Эммы. Заре особенно запомнилась одна, где ей четырнадцать лет – «большие темные глаза, широкие брови, полное сияющее лицо будущего художника».

Об отце Эммы в воспоминаниях Виткина сообщается мало. Ему было известно, что он старый большевик, занимавший ответственную должность во Внешторге и по большей части находившийся в Европе. О своем решении выйти замуж за американца Эмма ему рассказала, когда тот приехал в Москву из Германии. Он спросил: «Ты серьезно подумала?» Она ответила утвердительно, и больше не было сказано ни слова. Так эта сцена выглядит в пересказе Виткина.

«Мой отец был старым большевиком и решительно не одобрял разговоров о переезде в Америку», – так летом 1989 года Эмма Цесарская рассказывала о далеком прошлом Майклу Гелбу, предлагая бесконечные чашки чая и настаивая на том, чтобы он съел еще одну конфету. На стенах ее со вкусом украшенной квартиры в центральном районе Москвы висели фото с кадрами из фильмов, где она снималась. Ее знаменитая красота, на взгляд Майкла, никуда не делась, с годами Цесарская преобразилась в румяную «babushka».

Гелб почитал ей отрывки из виткинской рукописи, само существование которой явилось для Цесарской большой неожиданностью. Ей было лестно, и в то же время она поправила слова Виткина о 1932 годе как о «золотом» времени их жизни, назвав его «медным». Ее версия событий отличалась от версии Виткина. Хотя Виткин был ее дорогим другом, – говорила Эмма Гелбу, – она никогда не была влюблена в него. Не в силах разочаровать Зару, она не отвергала его разговоры о браке, а он принял молчание как согласие. На самом деле она замуж за него не собиралась. Да и как она могла оставить семью, бросить брата, больного энцефалитом?

Не знаю, можно ли ей полностью тут доверять. Слишком много непридуманных деталей рассыпано в воспоминаниях Виткина. В то самое время он и его друг Лайонс бомбили письмами знакомых продюсеров в Голливуде. Правда, Виткин нигде прямо не говорит о том, какой характер носили их отношения. Они, конечно, могли быть и платоническими, хотя свободные нравы того времени позволяли многое. Только ли для уроков просила Эмма у отца ключи от его квартиры, когда он был в отъезде?

Цесарская всю жизнь скрывала эту историю, только в одном из последних интервью она поведала о встрече с неким «крупным американским архитектором-строителем», который звал ее с собой в Америку и уже договорился со студией «XX век Фокс» о съемках, там ее ждали.

До встречи с Виткиным Эмма успела выйти замуж и развестись, благо процедура расторжения брака в Советской России была наипростейшей, в начале 30-х СССР занимал первое место в мире по количеству разводов. Ее первым мужем был Константин Кузнецов, оператор «Баб рязанских» и многих других картин, а в годы революции ему доверяли снимать самого Ленина.

«Рука об руку в тот день мы гуляли по лесу, – вспоминает Виткин. – Солнечный свет проникал сквозь темно-зеленую листву, отражаясь в светящихся лужах. Я был полон невыразимой радости. Она шла рядом, воплощение окружающей красоты».

Говорили об их отъезде в Америку, оба не видели в этом ничего невозможного. Больше того, обсуждали, как собрать необходимые для отъезда деньги. В то время допустили эмиграцию за валюту (500 рублей золотом для «трудового элемента», для «нетрудового» – вдвое больше). «В СССР имеется значительная группа лиц, совершенно ненужных для страны и желающих эмигрировать к родственникам. Поскольку последние берут на себя расходы по их переезду, а также по оплате сборов, связанных с разрешением на выезд, такая эмиграция могла бы явиться для нас довольно серьезным источником валютных поступлений», – так Наркомфин в записке Сталину обосновывал свою инициативу, им вскоре одобренную. Правда, этим порядком сумели воспользоваться немногие – всего восемьсот человек за весь 1933 год.

Интересно, что в США Франклин Рузвельт в том же году провел конфискацию имевшегося на руках граждан США золота, всех обязали сдать в срок до 1 мая 1933 года все золотые монеты, золотые слитки или золотые сертификаты.

Дважды два – пять

Наука объективной быть не может —

В ней классовый подход всего дороже.

Наум Коржавин

«Пятилетка – в четыре года!» В конце 1932 года было объявлено об успешном выполнении первой пятилетки за четыре года и три месяца. В октябре Виткина пригласили в Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции, той самой, которую предлагал реорганизовать Ленин в статье, какую наше поколение заставляли конспектировать в вузе. Работавший там американский коммунист по фамилии Кларк выступил переводчиком. Высоким начальством Виткину было предложено участвовать в разработке второго пятилетнего плана – в части строительной индустрии. Вот почему он получил доступ к истинным цифрам итогов первой пятилетки – для расчетов строительства во второй.

По его словам, к Виткину обратился за помощью старый большевик Валериан Осинский, возглавивший воссозданную статистическую службу и выступивший «в поход за верную цифру». Почему так? Многие понимали: что-то пошло не так. «Пятилетка-то провалилась», – эти слова Бухарина передавались среди партработников шепотом из уст в уста, о чем свидетельствует Григорий Померанц.

В марте 1933 года Зара закончил отчет из сотен страниц, над которым корпел целых полгода. Сделанные Виткиным выводы были ошеломляющими. Победные рапорты оказались абсолютным враньем. По его подсчетам, общий объем строительства за все четыре года пятилетки не превысил объема строительства в дореволюционной России за один только 1913/14 год.

Зара не мог держать это сенсационное открытие в себе. «Как ты думаешь, – спросил он у Лайонса, – сколько лет нужно Америке, чтобы построить тот объем, который выполнен в СССР за первую пятилетку?» «Лет пятнадцать», – ответил тот. На это Виткин заметил, что все строительство первой пятилетки меньше того, что построено в США за любой год из этих пяти. Лайонс, как вспоминает Виткин, побледнел. Он к тому моменту уже не был яростным апологетом советского режима, как в момент приезда. Его одолевали сомнения – прежде всего по поводу начинавшихся репрессий. Но короткая встреча с американской действительностью вернула ему веру. В марте 1931 года он прервал ненадолго свою «командировку в Утопию» для лекционного тура в двадцати городах на северо-востоке США. «Выступая с лекцией перед обедом в клубе предпринимателей, глядя на их самодовольные рожи, я мог забыть мои сомнения», – говорил он Виткину. Ему понадобилось еще три года в Советском Союзе, чтобы окончательно в нем разувериться. Полагаю, не без влияния Зары Виткина.

«Два плюс два – пять» – так назовет Лайонс одну из глав своей книги «Командировка в утопию». «В конце концов партия объявит, что дважды два – пять, и придется в это верить», – это уже из знаменитого романа «1984». Биограф Оруэлла Вячеслав Недошивин полагает, что книга Лайонса стала для него внутренним толчком к роману. Выведенная Лайонсом «формула 2 + 2 = 5» видится ему олицетворением «трагического абсурда на советской сцене». Это было еще до его будущего романа, от героя которого Уинстона Смита будут добиваться абсурдного признания, что дважды два – пять, тогда как «свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре».

Зара Виткин был свободным человеком, двоемыслие ему было чуждо. В своих мемуарах он назвал бессмыслицей официальный тезис советской пропаганды о «лихорадочных темпах труда», рассчитанный на западных корреспондентов: «Большевистский темп в целом является одним из самых медленных в мире, сравнимым с темпами в Мексике, Китае и Индии».

Зара поделился своим открытием и с Эрнстом Маем. Тот сказал, что чувствовал: именно так и должно было быть. Как могло так случиться, неужели в Советском Союзе не было нормальной статистики? Представьте, не было. В начале 1929 года ликвидируется ЦСУ СССР, взамен создается отдел в Госплане – статистиков подчиняют плановикам. В 1932 году при подготовке второго пятилетнего плана нарком земледелия Яковлев воскликнул на одном из совещаний: как можно планировать, если нельзя верить ни одной цифре! Так, во всяком случае, вспоминал об этой сцене занимавший видный пост в советской промышленности в начале 30-х немецкий коммунист Альбрехт в вышедших в Швейцарии мемуарах.

Авторы первого пятилетнего плана были осуждены по делу «“Союзного бюро” меньшевиков» в марте 1931 года. Не надо было им возражать против спущенных из политбюро высоких заданий на пятилетку и критиковать высокие темпы индустриализации. Уцелевшие специалисты-статистики вынесли отсюда урок и начали жить в соответствии с афоризмом, приписывавшимся Станиславу Струмилину из Госплана, будущему академику и Герою Соцтруда: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».

Темпы. В мемуарах Озолса приводится анекдот той поры. «К “всероссийскому старосте” Калинину отправляется крестьянская делегация, чтобы узнать что такое “темп”, от которого зависит решительно все. Калинин подводит делегатов к окну и спрашивает: “Что вы видите на улице?” – “Видим, как автомобили проезжают”. – “Так вот, через год-два их будет проезжать не два, не три, а в десять раз больше. Поняли?” Мужики возвращаются домой. Собирается сход. Делегатов спрашивают, что объяснил товарищ Калинин насчет темпа. “Пойдемте к окну, что вы видите?” – “Да видим, как покойника везут”. – “Ну вот, когда через год или два их будут возить не два, не три, а в десять раз больше, это и будет тот самый “темп”».

А вот рассказ Вирека на ту же тему. «Россия, – заметил мне высокопоставленный член правительства, – так же богата, как Америка». «И как вы намереваетесь использовать ваши богатства?» «Перенимая американские темпы». Вирек счел, что это совершенно невозможно, что «это все равно, что пытаться припрячь осла к паровозу. Разница между американским и русским характером – это разница между «Отлично!» и Nitchevo. Nitchevo означает «это всего лишь пустяки».

Прослышав (скорее всего от Лайонса) о виткинских изысканиях, известный нам Уолтер Дюранти предложил за плату поделиться с ним добытыми сведениями. Зара серьезно задумался, деньги были ему нужны, и 1 марта 1933 года он рассказал Эмме о полученном предложении. Та запротестовала – ее не выпустят с ним из страны, – сказала она, – если в западной прессе будут опубликованы результаты его работы. Так во всяком случае вспоминал Виткин в своей рукописи. Цесарская, всю последующую жизнь скрывавшая свои с ним отношения, на встрече с Гелбом в 1989 году не поминала об этом разговоре.

…Вот только зачем Дюранти нужны были виткинские данные? Все равно он никогда бы не написал правду в своих корреспонденциях. В своих репортажах в The New York Times Дюранти восхвалял коллективизацию, оправдывал показательные процессы против «врагов народа», опровергал как «беспочвенную болтовню» слухи о голоде на Украине. Но, как выяснилось, помимо корреспонденций, он писал секретные отчеты в британское посольство Великобритании. Так что вполне возможно, виткинскими изысканиями интересовалась британская разведка.

Разлад

Кларк как-то поинтересовался у Виткина, почему бы ему не жениться на русской девушке и не обосноваться в России. Это, возможно, случится, – ответил тот, – как только ему дадут жилье получше. Кларк понял, что «русская девушка» существует, и поинтересовался, кто она. Виткин ответил, что это одна из трех русских женщин, имена которых известны за границей. Две первые – Крупская и Коллонтай, имя третьей он открыл не сразу.

Летом 1933 года Зара начал замечать нотку беспокойства в голосе Эммы, изменилось и ее поведение. Становилось все труднее увидеть Эмму или даже связаться с ней по телефону. Внезапно она стала выражать опасение, что ее увидят с Зарой на публике, отказывалась посещать Лайонсов. Все его попытки узнать, что случилось, расстраивали ее, а он не осмеливался давить на нее. Как рассказывал годы спустя Лайонс, Эмма, до того наполненная надеждами и планами, казалась все более грустной и утомленной тайными заботами. Да он никогда и не верил, что Эмме разрешат уехать.

Внезапно она заговорила о предстоящем отъезде в Америку, до тех пор краеугольном камне их совместного будущего, так, будто это всего лишь милая легенда, а не конкретный план. Вдруг выяснилось, что ее отец категорически против любых разговоров об эмиграции, ведь в этом случае она никогда не сможет вернуться.

Виткин решил, что их планам мешает «тайная полиция», разговоры об отце – это отговорки, и, вообще – под «отцом» Эмма имеет в виду ОГПУ. Тогда Зара обратился за помощью к товарищу Кларку, открыв ему, кто его возлюбленная, и попросив помощи в получении для нее выездной визы. Через несколько дней тот сказал, что поинтересовался этим вопросом и узнал, что обращения за визой с ее стороны не было, но в принципе это дело вовсе не безнадежное.

Дело оказалось безнадежным вовсе по другой причине. Препятствием в отношениях Эммы с Зарой стал не ее отец и не ОГПУ. Правда, как раз в ОГПУ служил человек, которого Цесарская встретила и полюбила в мае 1933 года. Его звали Макс Станиславский, с отчеством ясности нет – изначально он был Иосифовичем, а уж потом переделался в Осиповича (и даже в Оскаровича). Он был пятью годами старше Виткина, в 1933 году ему было 38 лет.

Макс родился в Варшаве в семье ткацкого мастера, а когда вырос, стал подмастерьем на ткацкой фабрике в городе ткачей Лодзи. В 1919 году, в разгар советско-польской войны он вместе с Феликсом Коном, революционером-подпольщиком, в прошлом – каторжанином, в будущем – высокопоставленным коминтерновцем и первым руководителем советского радиокомитета, приехал в Советскую Россию. В том же году Макс вступил в партию и поступил на службу при реввоенсовете 12-й армии. Осенью 1919 года этой армией был взят Чернигов, где, по данным историка Константина Скоркина, некий Станиславский стал начальником карательного подотдела Черниговского губотдела юстиции. Возможно, это один и тот же человек.

Что это было за заведение, известно из «Записок тюремного инспектора» Дмитрия Краинского, ветерана дореволюционного тюремного ведомства, преобразованного в тот самый «карательный подотдел» в Чернигове. Несмотря на страшное название, в этой инстанции не расстреливали, туда лишь приходили сведения о массовых расстрелах. В написанных – не без доли антисемитизма – мемуарах чиновника отмечается, что «комиссариат юстиции был наиболее еврейским учреждением, здесь почти все служащие были евреи».

Чекистом Станиславский стал в 1921 году, а спустя два года перебрался в Москву. Подробностей о его службе мне не удалось выяснить, к кому бы из знатоков я ни обращался. Известно только, что он работал в Секретариате коллегии ОГПУ, потом был на «оперработе», выезжал за границу, а с 1927 года служил в экономическом управлении ОГПУ.

Возможно, Виткин с ним общался в 1932 году, когда по просьбе чекистов из этого управления приходил туда в качестве эксперта по качеству строительства.

Апрель 1933 года

Виткин в своей рукописи рассказывает, как весенней ночью сотрудники ОГПУ совершили налет на загородный дом в подмосковной Перловке, где жили инженеры английской компании Метро-Виккерс. Дом был обыскан сверху донизу, сломаны перегородки, разорваны матрацы, изъяты документы.

Эта фирма поставляла электротехническое оборудование для многих советских электростанций и первой линии Московского метрополитена, которую торжественно открыли двумя годами позже – в мае 1935 года. В советских газетах писали, что англичане виновны в шпионаже и саботаже, порче оборудования, которые они установили на советских предприятиях. Публиковались письма рабочих с требованием немедленной казни англичан. Одну такую петицию от имени сотрудников треста было предложено подписать Виткину. Он отказался, заметив, что лучше было бы подготовить другую петицию, призывающую заключить в психбольницу авторов первой. Как можно требовать смерти людей без суда и даже до предъявления им обвинения! Его никто не понял.

Между арестом шести англичан и началом суда над ними прошел лишь месяц. 11 апреля в Колонном зале начались судебные заседания, председательствовал председатель Военной коллегии Верховного суда СССР Василий Ульрих, сторона обвинения была представлена Андреем Вышинским. Эти же персонажи в недалеком будущем станут действующими лицами самых громких политических процессов сталинской эпохи.

За границей обеспокоились, что арест британцев будет означать начало гонений на иностранцев. Сталин с олимпийским спокойствием объяснился по этому поводу. «Что касается нескольких англичан из Метро-Виккерс, – заметил он, отвечая 20 марта 1933 года на письмо американского журналиста Ральфа Барнса, – то они привлечены к ответственности не как англичане, а как люди, нарушившие, по утверждению следственных властей, законы СССР. Разве русские не так же привлечены к ответственности?»

Русским обвиняемым – начальникам нескольких электростанций и их подчиненным – вменялась в вину организация диверсий по заданию англичан. Британцам же предъявили обвинения в шпионаже и попытках подкупа советских госслужащих – с целью осуществления этого вредительства. «Я не мог понять мотивы инженеров Метро-Виккерс в намеренном разрушении их собственных установок, а также их профессиональной репутации и возможностей для дальнейшего бизнеса», – пишет Виткин, не желая поверить во взятки за причинение ущерба технике. Предметом взяток служили, по его словам, «пальто, горстка грампластинок, несколько тысяч постоянно обесценивающихся рублей. Почти каждый иностранец из-за отчаянных страданий русских вокруг него делал подобные подарки».

Что касается основного обвинения – во вредительстве, то в начале 30-х годов на электростанциях действительно произошла серия крупных аварий. Эксперты, привлеченные обвинением, утверждали, что поломки оборудования были результатом «преступной небрежности или прямого вредительства». Их причины, впрочем, были куда более прозаичны. Скажем, авария на Каширской электростанции в апреле 1931 года, из-за которой на некоторое время Москва осталась без электричества, согласно отчету комиссии, расследовавшей причины инцидента, была вызвана подъемом воды в реке и рядом конструктивных недостатков самой станции. Но ОГПУ в марте 1932 года отрапортовало о «контрреволюционной кулацкой группировке», якобы готовившей диверсионные акты на электростанции. Как утверждает историк Никита Петров, уже с 1927 года в ОГПУ действовали строгие инструкции: любой поджог или промышленную аварию рассматривать прежде всего с точки зрения возможного «вредительства». После Шахтинского дела и дела Промпартии слово «вредитель» вошло в обиход как синоним «врага народа».

Судебный процесс по делу Метро-Виккерс

Процесс завершился вынесением обвинительных приговоров, но британцы вскоре были отпущены на родину. Дальнейшая их судьба неизвестна, и в этом есть некая странность. Канадский историк Гордон Моррелл, автор выпущенной в 1993 году книги «Британия против сталинской революции. Англо-советские отношения и кризис Метро-Виккерс», пытался узнать, что стало с ними после высылки из СССР, и натолкнулся на полное отсутствие каких-либо следов. В фирме-правопреемнице Метро-Виккерс (этот бренд перестал существовать в 1960 году) ему сказали, что архивы с данными о работавших в СССР сотрудниках сгорели во время войны при бомбежке. Словом, Моррелл полагает, что у ГПУ были основания для подозрений в экономическом шпионаже. По его словам, британцы передавали экономическую информацию в ходе бесед с представителями британского министерства торговли, которые на самом деле были сотрудниками разведки.

Из этого вовсе не следует, что выдвинутые на процессе обвинения во вредительстве не были сфальсифицированы. Тем не менее, вполне возможно, за обвинением англичан стояло что-то еще. Похоже, отгадка того, что это было, есть в книге Виткина. «Мой друг Лайонс присутствовал на суде ежедневно, – пишет Виткин. – Я спросил у него, какова, по его мнению, реальная ситуация». «Я чувствую, что у ГПУ есть что-то на них, – ответил Лайонс, – но это что-то не было выявлено на суде, оставшись за кадром. Весь процесс – игра теней».

Остановившись весной 1934 года по пути домой в Нью-Йорке, Виткин рассказал о предположении Лайонса одному «известному американскому инженеру». «Инженер резко поднял голову. “Ваш друг Лайонс, должно быть, очень проницательный наблюдатель”, – сказал он и добавил, что, возможно, может пролить некоторый свет на это дело». Он побывал в Москве незадолго до процесса над англичанами, с некоторыми из которых был знаком. Перед отъездом он ужинал в ресторане одной из московских гостиниц, а за соседним столом пьянствовала группа инженеров Метро-Виккерс. Один из них присел за столик рассказчика, поинтересовавшегося, в чем причина общего веселья. В ответ пьяный сболтнул, что они заключили крупную сделку и продали русским какое-то вооружение. Виткин «сказал с сарказмом: “Однажды большевики будут стрелять в вас из этого оружия”. “Ничего страшного, – усмехнулся англичанин. – Мы избавились в сделке от старых лимонов!”»

Виткин понял из этого рассказа то, что англичане втайне поставляли Советскому Союзу военную технику, причем сильно устаревшую. Исходя из этого, он предположил, что в ОГПУ, узнав об этом, решили отомстить.

Эксперт

Виткин и сам имел контакты с советской тайной полицией, и весьма тесные. В 1932 году он (американец!) был приглашен в ОГПУ в качестве промышленного эксперта. По просьбе чекистов он давал заключения о качестве строительства нескольких предприятий, включая авиационный завод, электростанцию и фабрику искусственного шелка. И это не считая заданий Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции, среди которых был его конфиденциальный доклад о недостатках строительства гостиницы Москва. От него ждали подтверждения фактов вредительства.

К слову, американский инженер Джордж Морган, возможно, взятый по рекомендации Виткина главный консультант Метростроя (вплоть до завершения строительства первой очереди московского метро в 1935 году) полагал, что в Советском Союзе было слишком много негодных инженеров. В Америке, говорил он, таких людей быстро бы уволили. К такому выводу он пришел, оказывая помощь в конструировании станций и гидроизоляции тоннелей.

Лайонс рассказывал Гелбу, как Виткин сопротивлялся требованиям ОГПУ возложить вину за аварии на кого-то, настаивая на том, что речь идет не о саботаже, а о технической отсталости. В своей книге он вспоминает, как расследовал причины разрушения резервуара сточных вод в Клину и обнаружил, что резервуар был неправильно спроектирован. По воспоминаниям Лайонса, Виткин сопротивлялся требованиям ОГПУ возложить вину за аварию на кого-то, настаивая на том, что речь идет не о саботаже, а о технической отсталости. Вероятно, от него ждали подтверждения фактов вредительства, а он упирал на общую низкую квалификацию работников и отсутствие культуры производства. После Шахтинского дела и дела Промпартии слово «вредитель» вошло в обиход как синоним «врага народа».

Описывая одну из встреч с представителями ОГПУ, Виткин пишет, что ей предшествовал, как обычно, звонок товарища Кларка. Кларк, выходит, сотрудничал не только с Рабоче-крестьянской инспекцией, но и с чекистами тоже. Сама встреча происходила, как и прежние, в некоей (стало быть, конспиративной) квартире. Разговор с офицером ОГПУ, по мнению Виткина, записывался на магнитофон. Тот выяснял у него причины предполагавшегося отъезда профессора Мая из Советского Союза. Виткин сказал, что беседовал с Маем в январе 1933 года и что тот собирается в Африку. Он не захотел возвращаться в Германию, памятуя о своем еврейском происхождении – именно тогда Гитлер стал рейхсканцлером. Говоря о причинах отъезда Мая, Виткин «подчеркнул невнимательность и пренебрежение, с какими высокие советские чиновники обращались с одним из величайших градостроителей и архитекторов мира». Кларк, выступавший переводчиком, в некоторых местах не решался переводить его филиппики. Однако и без того на беседовавшего с ним чекиста его критические замечания произвели сильное впечатление.

И тем не менее осведомителем в прямом смысле он не был. В ответ на предложение «одного из офицеров ОГПУ» сообщать о настроениях американцев в Москве и политических взглядах его друзей среди иностранных журналистов и инженеров, Виткин взорвался от такой наглости, напомнив им, что он иностранец, а не советский гражданин.

Из командировки в Утопию

Виткин разочаровался в восстановлении отношений с Эммой. Но не только разбитое сердце послужило причиной его решения покинуть Советский Союз. «У меня сложилось впечатление о потраченных усилиях, полном отсутствии сотрудничества со мной и возмутительном обращении», – писал Виткин в новом письме к Сталину. В нем он благодарит вождя за то, что, благодаря обращению к нему от 15 июня 1933 года удалось получить «советский патент на изобретенные им блокирующие блоки», и объясняет, что решил вернуться в США из-за невозможности реализовать свои идеи. Жалуется на то, что «ничего не было сделано для улучшения моих жилищных условий», что ему не возвратили затраченные им средства (171 % месячной зарплаты) на подписку на государственный заем. Последнее, с точки зрения советского человека, выглядело немного странно, но что поделаешь, иностранцы привыкли считать деньги.

Но не деньги – главное для Виткина. Его беспокоило засилье бюрократии, которой не нужны были лучшие иностранные инженеры. Он пытался отыскать в этом хоть какую-то логику и никак не мог осознать, что жил внутри бреда, что никаких правил не существовало. Однажды у Виткина вырвалось в разговоре с кем-то из чиновников: «Советский Союз апеллирует к рабочим всего мира, а я рабочий. В Штатах меня называли большевиком и спрашивали, почему я не уезжаю в СССР. Здесь я нашел к себе такое же отношение». Тем не менее его удерживали, пытались убедить остаться в СССР, предлагали высокооплачиваемую работу, обещали советское гражданство. Когда Гелб прочитал эту часть виткинской рукописи Цесарской, та заметила, что он наверняка бы погиб, если бы принял их предложения.

Не то чтобы Виткин был таким уж сторонником капитализма. Он скорее был из тех, кто полагал – и там и там плохо. «Есть способ найти решение как советских, так и американских проблем, – иронизировал он, – отправить всех русских в США, а всех американцев – в СССР. Русские наполнили бы нашу страну своим славным искусством, музыкой и театром и быстро покончили бы с перепроизводством, потребляя нашу избыточную пищу. Американцы же унаследовали бы богатый русский фольклор, танцы, музыку и литературу и быстро развили бы страну в промышленном отношении. Через десять лет американцы должны были быть возвращены домой, а русские – в СССР».

9 февраля 1934 года Виткин покинул Москву. Одновременно с Лайонсом. По пути он уговорил друга заехать к Ромену Роллану, пребывавшему в добровольной швейцарской ссылке. Этот писатель и нобелевский лауреат для его поколения был моральным авторитетом – как пишет Виткин, «Толстым XX века». Виткин однажды сказал Цесарской, что приехал в Европу, чтобы увидеть двух человек: ее и Ромена Роллана. Во время визита Виткин с Лайонсом хотели открыть ему правду о Советском Союзе – терроре, голоде и экономическом хаосе. А он – по причинам, известным читателю из других глав этой книги – не мог или не хотел поверить в их рассказы и уходил от ответа на любой вопрос, который они задавали ему в связи с Россией.

Конец красивой жизни

Из Европы Зара написал последнее, самое короткое, письмо Эмме. Цесарская хранила его четыре года и сожгла в 1937 году, когда потребовалось ее присутствие как понятой во время полуночного обыска квартиры соседа. После этого больше она ничего о Заре не слышала.

В год отъезда Зары Цесарской запретили сниматься в совместной с Германией и Францией постановке «Братьев Карамазовых», куда ее по согласованию с советским кинематографическим начальством пригласили иностранные продюсеры, назвав единственной кандидатурой на роль Грушеньки. Запретили даже встречаться с французским репортером, пожелавшим выяснить, согласна ли она там сниматься. Эмма не могла не вспомнить обещание Зары помочь сниматься в Голливуде и построить для нее виллу в Калифорнии, на что она, как советская патриотка, никак не могла согласиться. Так она говорила Гелбу, хотя к моменту их встречи ее патриотизм, по его словам, несколько угас.

«Как сказала мне Цесарская, ее судьба после отъезда Виткина дала веские основания сожалеть о решении не ехать в Калифорнию, – рассказывает Гелб. – По сей день она вспоминала последние слова Зары, оказавшиеся пророческими: “Будь осторожна, Эмма!”».

Тем не менее поначалу все складывалось неплохо. Пусть красивой жизни в Голливуде не получилось, Цесарская вышла замуж за мужчину, обеспечившего ей красивую жизнь в Москве – упоминавшегося уже чекиста Макса Станиславского. Они жили в четырехкомнатной квартире в Фурманном переулке, рядом с больницей Гельмгольца. Дом в стиле раннего конструктивизма был построен в 1928 году на личные средства членов ЖСК «Основа», одного из первых московских жилищных кооперативов. Спустя 10 лет большинство «застройщиков» были репрессированы.

Квартира была обставлена куда лучше, нежели мог себе в Москве позволить Зара Виткин, у которого, по его словам, «рабочий стол, три стула и моя кровать были единственной мебелью». Помимо квартиры, у них была служебная дача в Малаховке, рядом с дачей Михаила Кольцова. «Однажды, попав домой к Станиславскому, я был поражен невиданно роскошной обстановкой – мебелью, хрусталем», – пишет Михаил Шрейдер в своих мемуарах «НКВД изнутри. Записки чекиста». По его мнению, все это не могло быть приобретено на одну зарплату. Шрейдер объясняет увиденный достаток тем, что Буланов, непосредственный начальник Станиславского, был в особой чести у Ягоды и «хозяйничал в кладовых ОГПУ, где хранились ценности, изъятые у спекулянтов и валютчиков. Часть этих ценностей он раздавал ближайшим своим холуям вроде Макса Станиславского».

Шрейдер мог знать обо всем этом не понаслышке, ему поручалось расследовать хищения в органах ВЧК-ОГПУ, он разоблачал, так сказать, оборотней в погонах. И оставил после себя уникальные воспоминания, ведь ни один другой чекист из выживших, чином повыше Шрейдера (Судоплатов, Орлов и другие), не решились на описание своей жизни в «органах».

Впрочем, Цесарская незадолго до ухода из жизни рассказывала киноведу Арону Бернштейну, что они с мужем жили скромно, ходили в магазины за продуктами, в то время как «многие пользовались услугами распределителя». Правда, при Ежове ввели «особые книжки с талонами, по которым мы могли получать продукты».

В 1932 году Макс Станиславский получил назначение на должность помощника (по-тогдашнему заместителя) начальника Главного управления пожарной охраны ОГПУ-НКВД СССР. В 1935 году ему присвоили капитана госбезопасности – высокое звание, введенное для начальствующего состава НКВД и приравненное к полковнику РККА. В том же году Эмма родила сына и стала Заслуженной артисткой РСФСР.

…Январь 1935 года, Большой театр, торжественное заседание в честь пятнадцатилетия советской кинематографии. Своим присутствием юбилей почтил сам вождь с ближайшими соратниками. Из всех искусств кино по-прежнему считалось важнейшим. Организовавший юбилей руководитель Государственного управления кинематографии Борис Шумяцкий вынашивал амбициозные планы – создать советский Голливуд. Киногород предполагалось построить в Крыму, около Байдарских ворот, за четыре года.

Цесарская сидит в первом ряду, у ее кресла на минуту задерживается маршал Тухачевский, с которым она неделю назад играла в бильярд на даче. «Тухачевский – аристократ голубой крови, всегда весел, всегда в кругу дам», – так три года спустя говорила о нем в своих показаниях следователю жена другого впоследствии репрессированного маршала Галина Егорова.

Когда секретарь ЦИК Авель Енукидзе произнес ее фамилию, в зале раздались аплодисменты. Сталин в левой ложе бенуара лично сдвинул ладоши и, по свидетельству Шумяцкого, сказал: «Какая Цесарская красивая!»

Цесарской было известно, что Сталин смотрел «Тихий Дон» два раза. В 1937 году она оказалась совсем рядом с вождем, на правительственной трибуне на авиационном празднике в Тушино. Пролетали самолеты строем, изображающим слово «СТАЛИН», воздушные шары с портретами руководителей страны. «Буквально в двух-трех шагах от меня впереди стоял Сталин во френче и знаменитой кепке с квадратным козырьком. Он показался мне глубоким стариком с помятым желтоватым лицом, пробуравленным оспинками и покрытым сетью морщин, с прищуренными беспокойными глазами. …Запомнился Ворошилов, преданно ловивший каждый взгляд Сталина». В наблюдательности ей не откажешь. Она ощутила в поведении вождя «некоторую нервозность: он то улыбался, глядя в небо на парашютистов, то безразлично отворачивался в сторону и проводил по сумрачному лицу рукой с растопыренными пальцами».

В минуту расставания скажи мне: «До свидания»

«Патриотизм Эммы не слишком помог ей во время ужасных событий», – пишет Майкл Гелб. События эти случились в знаковом 1937 году. 23 марта Эмма была в гостях, и туда позвонил муж: «Поезжай домой к сыну, меня срочно вызывают на доклад к Николаю Ивановичу Ежову».

Станиславский прекрасно понимал, что его ждет. За полгода до этого Генриха Ягоду сняли с должности наркома внутренних дел и, хотя еще не арестовали, уже исключили из партии. Новый нарком Ежов уже приступил к «чистке» органов от сотрудников Ягоды. В начале 1937 года, как запомнилось Цесарской, Макс сказал ее отцу: «Не могу понять, почему так бездушно и жестоко убирают наши старые кадры – чекистов ленинской выучки. На их место приходят бездарные и бессердечные люди. Это какой-то заговор карьеристов».

Не знаю, чем уж они так отличались от «чекистов ленинской выучки», но Макс Станиславский явно чувствовал приближение Большого террора. «Все мы обречены на постоянный обман, и вокруг нас все носит печать зла и даже безобразия», – писал он жене в одном из чудом сохранившемся после обыска писем, случайно попавшем в складки белья.

В тот мартовский вечер Эмма немедленно поехала домой. Ночью в дверь позвонили. Такое часто случалось в их подъезде. Как мне рассказывала жившая в том же доме Алла Гербер, уводили многих, одним из репрессированных был ее отец.

Вошли пять человек в форме НКВД и понятые. Обыск продолжался до четырех утра. Чекисты долго сидели в столовой, с интересом рассматривая фотографии из фильмов с участием Цесарской, а грамоту о присвоении звания Заслуженной артистки РСФСР забрали с собой. Квартиру опечатали.

Могли взять и ее, но не взяли. 15 августа того года Ежов издал совсекретный приказ № 00486 «О репрессировании жен осужденных изменников родины и тех их детей старше 15-летнего возраста, которые являются социально-опасными и способными к совершению антисоветских действий». Дети помладше направлялись в детские дома, это не считалось репрессией.

Бараки, длинные как сроки

Цесарской повезло, ей с годовалым сыном дали направление в барак на окраине города. «Я пошла туда вместе с тетей. Пройдя большое опытное поле за Академией им. Тимирязева, мы увидели длинный мрачно-серый и неутепленный барак в одну доску. Это ветхое сооружение лагерного типа было набито женами репрессированных ответственных работников. Узнав меня, они закричали, перебивая друг друга, что надо идти к Калинину и даже броситься перед ним на колени. У несчастных женщин отобрали паспорта. Их, как я узнала впоследствии, выслали в Астрахань, а потом арестовали».

Вероятно, об этом бараке вспоминала и молодая жена Бухарина Анна Ларина, сосланная в июне в Астрахань, где она встретилась с женами и детьми Тухачевского и Якира. Большинство этих женщин позже оказались в Акмолинском лагере жен изменников родины (АЛЖИР). Среди самых известных заключенных: актриса Татьяна Окуневская, режиссер Наталия Сац, матери Майи Плисецкой и Булата Окуджавы. В 1938 году в нем пребывало 4500 членов семей «врагов народа». Чаще всего они попадали туда следующим образом: им предлагали свидание с арестованными мужьями, но вместо свидания женщин, не имевших с собой даже необходимых вещей, сразу «грузили» в вагоны для перевозки заключенных. Узникам АЛЖИРа была запрещена переписка, получение посылок.

«Я постоянно думала, за что же арестовали мужа, – делилась своими мыслями Цесарская. – Может быть, за то, что мы были хорошо знакомы со многими военными, в том числе Тухачевским, Эйдеманом, Корком…» Одно из ее воспоминаний – в конце 1936 года она с мужем на даче Эйдемана, и один из гостей – Тухачевский говорит: сегодня в бильярд играть не будем, лучше поговорим о кино, знатоком которого неожиданно оказался.

…Цесарской разрешили покинуть барак, мать забрала ее в свою квартиру в Среднем Кисловском переулке. Удалось забрать с собой ее тряпки, остальное имущество, понятно, было конфисковано. «Няня моего годовалого ребенка ухитрилась спрятать новое теплое пальто мужа в детскую коляску, под матрасик».

Придя немного в себя, Цесарская собрала мужу передачу, но в тюрьме ее не приняли. До Эммы дошел слух, что он там сошел с ума, чуть позже, в апреле жена знакомого чекиста шепнула ей, что «там» его парализовало. Цесарская догадалась – его пытают, «в свои сорок лет Макс был крепким и здоровым человеком». Видно, слухи о пытках до нее доходили.

Упоминавшегося выше Михаила Шрейдера на Лубянке били целых девять месяцев, но так ничего и не выбили, за исключением явно издевательских показаний, будто он – незаконнорожденный сын Пу И, императора Манчжоу-Го. И еще что он, будучи в командировке в Эфиопии, вступил в интимную связь с дочерью Менелика II, которая завербовала его в британскую разведку. В 1942 году Шрейдер был освобожден и отправлен на фронт рядовым, родина оказала ему честь кровью искупить свои прегрешения.

…Снимать в кино Цесарскую, как жену «врага народа», перестали. Жила она за счет продажи своей одежды, благо нарядов хватало. В комиссионки вещи носила ее мать, Эмма была слишком хорошо известна. Стоило ей выйти на улицу, как сразу подходили прохожие, спрашивали, куда пропала, почему так долго не снимается.

Последней картиной, где она снялась, была «Восстание рыбаков», куда ее пригласил знаменитый Эрвин Пискатор, живший тогда в СССР. В главной роли был занят Алексей Дикий, арестованный в августе 1937 года как «изменник родины». Освобожденный во время войны, после нее он прославился исполнением роли Сталина. Сталин Дикого отличался от Сталина в исполнении Геловани и других актеров тем, что он говорил по-русски без акцента, и это неожиданно понравилось вождю.

Перед арестом мужа Цесарская снялась почти во всех сценах фильма «Дочь Родины» (по роману Ивана Шухова «Ненависть»), где батрачка Фешка и другие колхозники ловят нарушителей границы – диверсантов. Картину пересняли с другой актрисой.

«Нервы были так напряжены, что по ночам не спалось, – писала Цесарская в набросках своих воспоминаний, – и я совершенно точно определяла, на каком этаже и у кого открылась дверь, чьи шаги раздаются на лестнице, и какая машина отъехала от дома». Так продолжалось целый год.

Вдруг все волшебным образом переменилось. 7 августа 1938 года пришло извещение – «срочно зайти в секретариат Комитета по делам кинематографии». Эмма попала на прием к председателю киноведомства Семену Дукельскому, «человеку с гладко обритой головой и холодным взглядом», чекисту, только-только назначенному на новую для него должность. Его предшественник Борис Шумяцкий, тот, что хотел создать советский Голливуд, был расстрелян за то, что будто бы вместе с кремлевским киномехаником планировал «отравление ртутными парами помещения просмотрового кинозала в Кремле с целью уничтожения вождя и членов Политбюро».

В кино Дукельский, по воспоминаниям кинодеятелей той поры, не смыслил вовсе и сразу стал притчей во языцех. Михаил Ромм рассказывал, как он вызывал по ночам режиссеров и устраивал им разносы. Когда у него «на ковре» оказались Преображенская и Правов, режиссеры «Баб рязанских», Дукельский никак не мог понять, почему их двое, и как такое вообще может быть, что один фильм ставят сразу два режиссера. Он усмотрел в этом излишнюю трату государственных средств.

При нем материальное вознаграждение создателей картин перестало зависеть от количества зрителей и доходов кинотеатров. Дукельскому удалось провести постановление Совнаркома о замене существовавшей системы процентных отчислений от проката фильмов (их получали сценаристы, режиссеры и другие создатели фильма) выплатой твердых ставок. Алексей Толстой сетовал, что такого урона, как от отмены авторских в кино, род графов Толстых не нес с момента отмены крепостного права.

Кинопроцессом Дукельский руководил недолго, в 1939 году его перебросили на другой важный участок – назначили наркомом морского флота. Но в отличие от Ежова, которого в том же году незадолго до ареста перевели наркомом водного транспорта, это было настоящее назначение. На новом посту он тоже наделал глупостей – отменил выдачу валюты морякам в заграничном плавании, так что те уже не могли сойти на берег в заграничном порту. Тут поднялся скандал, и Дукельского вновь перевели на другую ответственную работу – негоже разбрасываться такими опытными кадрами.

…Цесарскую Дукельский встретил ласково, внимательно выслушал ее жалобы на то, что больше не снимают. Она даже положила на стол «Вечернюю Москву» с рекламой «Тихого Дона», где вместо фамилии исполнительницы роли Аксиньи стояли черные крестики. И тут Дукельский поступил совершенно непостижимо – вызвал по телефону начальника московского кинопроката и сделал ему выговор. Чтобы старый чекист пошел на такое, он должен был получить указания с самого верха.

Рассказы о Шолохове

Кто же мог быть влиятельным ходатаем за актрису? Сама Цесарская сказала Гелбу, что за нее просила подруга матери Полина Жемчужина, жена Молотова. В такое верится с трудом, мне, во всяком случае, не известны случаи, когда та за кого-то вступалась. Куда более достоверным кажется рассказ Марка Колосова, писателя, хорошо знакомого с Шолоховым, что это он спас ее от ГУЛАГа.

Шолохов вполне мог пробиться к самому вождю, который сам бы почитателем ее красоты и, как мы помним, однажды публично проронил: «Какая Цесарская красивая!» Да и политические обстоятельства помощи только благоприятствовали. Вызов Цесарской в Комитет по кинематографии случился в августе 1938 года. В этом же месяце первым заместителем Ежова по НКВД был назначен Лаврентий Берия, и это стало началом конца Ежова, портреты которого еще недавно печатали в газетах и носили на демонстрациях, про которого акын Джамбул слагал баллады, а народный художник Борис Ефимов рисовал плакаты, славившие «стальные Ежовы рукавицы».

Известно, что Шолохов ходил на прием к Берии с жалобой на Ежова, организовавшего за ним слежку, и Сталин лично вмешался в разбирательство жалобы. Ежов Шолохова ненавидел, поскольку тот, по всей видимости, был одним из любовников его жены. Известно, что весной 1938 года она пробыла несколько часов в гостиничном номере писателя. На следующий день Ежов, пьяный, избил жену, показав ей стенографическую запись того, что происходило в номере Шолохова во время пребывания в нем Евгении: все его разговоры подслушивались.

Между прочим, Цесарская была с нею знакома, и Ежову также была однажды представлена. Осенью 1936 года в цирке, где она сидела рядом с чекистом Реденсом, женатым на сестре жены Сталина, в антракте к ней подошел «гладко причесанный, маленького роста человек в военной гимнастерке, перехваченной в талии широким командирским ремнем». Как ей показалось, «рядом со своей женой, жизнелюбивой Евгенией Соломоновной, с которой меня ранее познакомил Шолохов, он производил впечатление человека, созданного для кабинетной работы». Впрочем, его рукопожатие оказалось неожиданно крепким, такие вот «ежовые руковицы», которые ей в какой-то мере предстояло испытать.

Есть свидетельства, что еще во время съемок «Тихого Дона» писатель приезжал несколько раз на съемки в хутор Дичевск у Северного Донца и отчаянно ухаживал за Цесарской. Ходили слухи об их романе, начавшемся, возможно, тогда же.

«А ты опять сдвинешь брови, улыбнешься и скажешь: Мишка, черт, опять умолк и ни слова, ни вздоха… – писал ей из Вешенской Шолохов 6 июня 1931 года. – Малость пососет твое сердчишко гадюка-грусть и потом все легче, легче и вроде забудется, покроется дымкой расстояния и времени…» Уже в девяностые годы литературовед Валентин Осипов разыскал четыре шолоховских письма тех далеких лет с такими обращениями к адресату: «Эммушка» или «Песнь моя» и даже (после ареста ее мужа) – «Лихо ты мое…».

…Вскоре после визита к Дукельскому некий знакомый намекнул Эмме, что судебный процесс против киностудии, уволившей ее после ареста мужа, мог бы быть успешным. Эмма подала в суд на Белгоскино и выиграла дело, ей вернули зарплату за время вынужденного прогула. Чуть позже возвратили грамоту Заслуженной артистки РСФСР и, главное, разрешили сниматься. Последнее выяснилось после телефонного звонка режиссера Константина Юдина, робким голосом поинтересовавшегося: «Эмма, вас можно снимать?» Он снял ее в «Девушке с характером», правда, не в главной роли. К тому моменту, вспоминала она годы спустя, появилось новое веяние – не снимать «слишком красивых женщин». Под ними она, вероятно, имела в виду тип «деревенских красавиц». Отныне они были обречены играть председательниц колхоза и партийных работниц: «выдающийся» бюст годился лишь для того, чтобы вешать на него ордена. В картине Юдина Цесарская сыграла энергичную командирскую жену, агитирующую молодежь ехать на Дальний Восток.

«Девушку с характером», ту, что на экране боролась с бюрократизмом в лице директора дальневосточного совхоза, сыграла Валентина Серова. Та самая, что чуть позже, после роли в фильме «Жди меня», стала для зрителей символом женской любви и самоотверженности. Правда, в жизни актриса постоянством не отличалась. Константину Симонову, она, по слухам, изменяла с маршалом Рокоссовским.

В «Девушке с характером» звучит ставшая потом знаменитой песня в исполнении Серовой с Цесарской.

Идут составы дальние,

Звенят слова прощальные,

Пусть много есть широких

И солнечных дорог,

Но лучшая дорога —

В края, где дела много, —

На близкий и любимый

На Дальний Восток.

Завтра была война, и Эмма сама уехала из Москвы на Восток, хотя и не Дальний. Рассказывая об эвакуации Гелбу, со смехом вспоминала, как на вокзале в Ташкенте ее окружила толпа и стала аплодировать. На том ее слава и закончилась.

В это время у нее бывали периоды депрессии, приступы страха – после ареста в 1951 году сына ее коллеги по Театру-студии киноактера, где она служила с 1945 года, и повторился в 1952-м, во время «дела врачей», когда пришли с обыском к соседу-врачу. Тем не менее во время визита Майкла Гелба она призналась ему, что всегда думала о Сталине «как об отце», и когда в марте 1953-го объявили о смерти вождя, «плакала, как все». Одна из ее подруг еще удивилась, спрашивая, как она могла плакать по нему после всего, через что прошла.

Кто была эта подруга, мне известно – это Марина Ладынина. Это она в день сталинских похорон стояла с сухими глазами, прикрыв их рукой, на траурной церемонии и наблюдала за скорбью других. С недоумением шепнула голосившей навзрыд подруге: «Эмма, он у тебя мужа отнял, а ты хотела, чтобы еще и сына?» Цесарская с ужасом отшатнулась.

Зинаида Кириенко, Эмма Цесарская, Михаил Шолохов, Элина Быстрицкая

От историка кино Евгения Марголита я узнал, что середине 30-х у Ладыниной, тогда актрисы МХАТа, начался роман с итальянским инженером. За связь с иностранцем ее вызвали в органы, предложили «стучать». После отказа ей пришлось уйти из театра и подрабатывать стиркой у друзей. Иван Пырьев несколько раз ездил на Лубянку добиваться разрешения снимать Ладынину в «Богатой невесте». Только снятая тремя годами позже картина «Свинарка и пастух» списала все ее прегрешения.

В театре Цесарская была занята довольно редко, снималась еще реже, ролей ей уже не предлагали. В 1957 году Сергей Герасимов задумал снимать свой «Тихий Дон». Аксинью в новой экранизации безуспешно рассчитывала сыграть Нонна Мордюкова, выпускница курса Герасимова, ее дипломной ролью была именно Аксинья. И вновь решающее слово в выборе актрисы принадлежало Шолохову. Ему показали все отснятые пробы, и он выбрал из них ту, в которой пробовалась Элина Быстрицкая. Эмма Цесарская тоже приходила на те пробы, ей было почти пятьдесят, но все равно хотелось еще раз сыграть Аксинью. Герасимов подвел ее к зеркалу, и все вопросы отпали.

Возвращение

После возвращения из СССР в 1934 году Виткин создал фирму по производству строительных блоков для жилых домов, дела пошли хорошо. Женился, правда, неудачно, женат был недолго, детей не было. Все свободное время он тратил на книгу, которую закончил в марте 1938 года. Через Лайонса стал предлагать ее издателям, но никто издавать не захотел – в те годы западные интеллектуалы отвергали любую критику Сталина как «реакционную пропаганду». А это была никакая не пропаганда, а честный рассказ о столкновении мечты с реальностью, о том, как рушатся надежды и навсегда гасят в человеке огонь.

По словам Лайонса, «в последние несколько лет Зара не был тем же Виткиным», его дух был сломлен. Скончался Зара в Лос-Анджелесе 16 июня 1940 года после мучительной болезни. Он так и не узнал о дальнейшей судьбе Эммы и ее замужестве.

На имя инженера Зары Виткина в конце 60-х годов наткнулся профессор экономики из Стэнфорда Энтони Саттон (1925–2002). Он изучал в Национальном архиве в Вашингтоне отчеты американских инженеров, работавших в СССР в довоенное время. Зачем ему это было надо? Для подтверждения его теории, что Запад (на свою голову) сыграл ключевую роль в сталинской индустриализации. Одна из его книг так и называется – «Национальное самоубийство: военная помощь Советскому Союзу». Саттон полагал, что «в 1917–1930 годах экономическое развитие СССР фактически зависело от западной помощи в области технологии» и что такую помощь получило не менее 95 % советской промышленности. Как заметил историк Ричард Пайпс, эти выводы были неудобны многим бизнесменам и экономистам, и потому их окрестили конспирологией.

В Штатах профессор авторитетом не считается. Зато у нас книги Саттона издаются в разы большими тиражами, чем в США. Его труды в последнее время полюбили «патриоты». Им импонирует выдуманная Саттоном теория заговора американских банкиров, будто бы специально помогавших Советской России, дабы столкнуть ее с Европой – разумеется, в своих тайных интересах. Разве что тот полагал, что Запад своими руками вскормил будущего врага, а они – что Сталин воспользовался глупостью американцев и не дал себя провести. Не стану встревать в спор конспирологов между собою, скажу лишь, что вряд ли со стороны американцев тут было что-то личное – только бизнес. Скажем, Альберт Кан куда больше обогатился на проектировании советских предприятий, нежели заводов Форда.

Среди архивных материалов Саттон натолкнулся на запись беседы с Зарой Виткиным, сделанную американским дипломатом, встречавшимся с ним в посольстве США в Варшаве в 1933 году. Саттон заинтересовался судьбой Зары и связался с его родственниками, чтобы выяснить, не остались ли после него какие-нибудь записи. Да, сказали ему, была рукопись, два экземпляра, а больше нет, их сожгли после смерти Виткина в числе других ненужных бумаг. В этой связи у меня возникло предположение, что виткинские родные сделали это во времена маккартизма, так как боялись держать в доме что-то, связывающее их с Советским Союзом. Но знающие люди убедили, что даже в разгар «охоты на ведьм» до такого в Америке все же не доходило.

Видно, не случайно где-то рядом с Зарой промелькнула тень Булгакова с его знаменитым «рукописи не горят». Саттону посоветовали связаться с Юджином Лайонсом и, представьте, тот нашел в своем архиве фотокопию рукописи, которая чудом сохранилась три десятилетия. В 1967 году Лайонс передал ее Саттону. Тот, прочитав ее, остался неудовлетворенным, никакой особой роли в помощи СССР Виткин, по его мнению, не сыграл, и сдал ее в архив Института Гувера в Стэнфордском университете, где в то время работал. Вскоре по причине неполиткорректных взглядов его вынудили покинуть Стэнфорд.

Прошло еще два десятилетия, покуда рукопись, вновь забытая, пылилась в гуверовском архиве среди большой коллекции бумаг, сохранившихся от работавших в СССР американских инженеров. Весной 1988 года ее вновь извлек на свет божий мой добрый знакомый историк Майкл Гелб, в ту пору докторант Университета Беркли. Рукопись его увлекла. «Сначала я начал делать заметки, – рассказывал он мне. – Затем стал копировать полные страницы, а, в конце концов, решил скопировать всю эту чертову рукопись».

Майкл, человек увлекающийся, не мог удержаться от того, чтобы не рассказывать о ней всем встречным-поперечным. У него самого была русская жена, вывезенная им из СССР, вот почему написанная Виткиным история любви была ему близка, как никому. Жена Майкла, преподаватель языковой школы Berliz в Сан-Франциско, пересказала ее одному из своих учеников, инженеру по имени Кенни. У того, в свою очередь, в то время случился роман с русской балериной по имени Галина, гастролировавшей в Америке. Галина поделилась услышанной историей в письме к матери. Та же, как выяснилось, в детстве была знакома с Вячеславом, сыном Цесарской. Так Майкл узнал, что Эмма жива, и немедленно полетел в Москву, чтобы с ней встретиться. Если бы Майкл Гелб опоздал всего на полгода, Эмма никогда бы не узнала о последующей жизни и смерти Зары и о посвященной ей книге.

После московской поездки Гелб окончательно решил, что рукопись Виткина должна быть издана, и посвятил все свободное от преподавания в колледже время поиску издателя и подготовке текста к печати. Кабы не «чертова рукопись», Майкл, по его признанию, потратил бы ушедшие на нее два года на то, чтобы превратить в монографию недавно защищенную диссертацию. А будь у него своя книга, наверняка получил бы профессорство в университете. Ничего этого не случилось, Майкл так и не стал профессором, а занял скромную должность в одном из вашингтонских музеев, в каковой поныне и пребывает. Зато книга Виткина благодаря ему увидела свет. Жаль только, не переведена на русский и у нас совсем не известна.

…В 1965 году, по достижении пенсионного возраста (55 лет для актрисы ничто) Цесарская немедленно ушла из театра и кино. Объясняла, что хотела бы остаться в памяти зрителей такой, какой ее запомнили по фильмам 20–40-х годов. Я пытался было расспросить причастных к Театру-студии киноактера о ее последних годах, но ничего не узнал, за исключением услышанных одним из моих собеседников слов Лидии Смирновой – «Цесарская ни с кем не общается». Правда, может, никто ею особенно и не интересовался. За одним счастливым исключением – у нее взял обширное интервью киновед Арон Бернштейн. Оттуда мне стало известно, что в 1959 году Эмма получила справку о реабилитации мужа и узнала, что Макса Станиславского расстреляли в июне 1937 года. Его имя можно найти в «расстрельных списках» Донского кладбища. С середины 30-х и до начала 50-х годов грузовики с трупами расстрелянных, въезжавшие на кладбище через центральные ворота Донского монастыря, подъезжали к черному ходу крематория, прямо к расположенным внизу печам, потом ссыпали прах в общие ямы. Там же упокоился расстрелянный как американский и одновременно японский шпион Альфред Зайднер из Амторга, благодаря которому Зара Виткин оказался в Москве.

Спустя полгода после приезда Майкла Гелба, 28 февраля 1990 года, не стало Эммы Цесарской. Похоронили ее на Новом Донском кладбище, поблизости от «невостребованного» праха Макса Станиславского и неподалеку от Донской улицы, дома на которой проектировал «иностранный консультант».

«Разная» правда

Когда же мы, наконец, перестанем принимать силу за правду и чару за святость!

Марина Цветаева

…«Я же говорил вам, чертовы глупцы», – так американский историк Роберт Конквест собирался назвать свою книгу (так и не написанную) о слепоте западных интеллектуалов, включая Шоу, Сартра, Драйзера, Брехта, Роллана, по отношению к Советскому Союзу. У кого-то эта слепота продолжалась и после того, как во второй половине 50-х годов стали широко известны страшные факты о терроре в СССР. После коллективного прозрения эти – уже не славили Сталина, но Ленин был по-прежнему вне подозрений. Поразительная наивность! Пьер Декс – французский писатель, участник Сопротивления, в 30-е годы писал, что «лагеря… в Советском Союзе это достижение, свидетельствующее о полном устранении эксплуатации человека человеком», а в 60-е – стал автором хвалебного предисловия к переводу «Одного дня Ивана Денисовича».

Понимая, что сталинизм – закономерное продолжение ленинской системы, а никакое не отклонение, Конквест написал по этому поводу «лимерик».

Великим марксистом был Ленин,

Коль поставил страну на колени,

Три мильона замучил,

Да Сталин был круче —

Десять – смог превратить в свои тени.

Жаль, что эти строки не были мне знакомы в дни моей юности, пришедшейся на оттепельные шестидесятые, чьим слоганом были: «Ленин – хороший, Сталин – плохой».

Владимир Набоков считал, что люди делятся на тех, кто хорошо спит, и тех, кто плохо. Современный британский прозаик Мартин Эмис подметил другое: одним людям инстинктивно нравится сама идея революции, другие ее боятся. Среди интеллектуалов те, которым нравится, на протяжении всего прошлого столетия были в большинстве. «Очень многие интеллектуалы в ходе ХХ века поддерживали Сталина, Мао и Пол Пота, и никто никогда их серьезно за это не осуждал», – констатировал Мишель Уэльбек. Да и применительно к нынешним властителям дум можно сказать, что наличие левых убеждений по-прежнему относится к правилам хорошего тона. Советского Союза давно нет, но надо же кого-то поддерживать – немало «левых» поддерживает «исламистов».

Зачем же тогда весь этот разговор? А затем, что, присмотревшись к тем временам, можно понять не только, как это вышло, что властители дум Запада стали в каком-то смысле пособниками сталинских преступлений, а как это вообще бывает. «Не стоит и труда вспоминать о том прошлом, которое не способно стать настоящим», – напомню слова Сёрена Кьеркегора.

Нет-нет, никаких исторических аналогий. В 20-е и 30-е годы советские идеологи пользовались «левизной» сочувствующих европейцев и американцев и завлекали их коммунистической идеей, нынче же у их наследников, напротив, в ходу «правый» консерватизм. Тогда шла речь об экономическом загнивании Запада, нынче – о духовном. Прежде был расчет на рабочих, на бедноту, теперь – на тех, кого «достали» «пресмыкательство перед меньшинствами», политкорректность в офисах и толерантность в школах. Тогда жалели американских чернокожих, а теперь – белых, которых «линчуют негры» (так, во всяком случае, было сказано на одном из государственных телеканалов в сюжете о гибели сотрудницы охраны Конгресса во время беспорядков после американских выборов-2020). Россия, как нас учат новые идеологи, становится последним пристанищем нормального человека. «Нормального» – это такого, кто не согласен с «тоталитарным либеральным фашизмом». Согласитесь, просто на глаза лезет сходство с тем, о чем говорилось на предыдущих страницах.

Вернемся, однако, к временам давно минувшим. Разумеется, глупо объяснять любовь западных интеллектуалов к Советскому Союзу исключительно пропагандой, ее эффективностью. Это из сегодняшнего дня все выглядит не столь радужно, тогда же все было внове, а новое легко обманывает, ослепляет. Те же, кто не были слепы, сами закрывали глаза, им не хотелось подвергать это новое сомнению, порочить хорошее дело. Хотелось, напротив, оправдывать насилие, которое сопровождало строительство нового мира – оно, мол, относится лишь к «эксплуататорским классам». То есть к тем, чьим наглым поведением они возмущались у себя на родине, их, мол, не надо жалеть – ничего не поделаешь, в угнетенном народе накопилась ненависть, его можно понять, такова цена революции, любой, не только русской, но и английской, французской, американской.

«…Господи! Почему, если человеку не нравится общество, в котором он живет и все пороки которого хорошо знает, то непременно надо воображать общество иное, на иных принципах построенное, каким-то раем, идиллией, скопищем добродетелей?» Эти слова из очерка Наталии Ильиной «Путешествие по Италии со старым другом» – относятся к ее диалогам 60-х годов с другом юности, французским инженером, умным и достойным человеком.

Вот он «выразил радость по поводу того, что в России не осталось ни единого подвального жителя. …Ему, оказывается, кто-то из знакомых сообщил, что в СССР никто уже не живет в подвалах. Я заметила, что этот знакомый явно склонен к преувеличениям: вряд ли уж так-таки и никто! Добавила, что насчет подвалов статистических данных у меня не имеется, но вот коммунальные квартиры у нас, к сожалению, еще существуют. Меня мгновенно перебили: – Но их уже почти нет! …Нет, откуда этот человек, изредка к нам наезжающий, постоялец отелей «Берлин» и «Астория», все знает про наши дела? …Спокойно! Не обращать внимания, не возражать, не спорить… О чем он, однако?

О русском народе. О том, что этому народу, с его мягкостью и добросердечием, нужна именно жесткая власть. Понятно. Сейчас он коснется Ивана Грозного, затем Петра I, затем… Так и есть. Коснулся всех трех. Да что он знает о русском народе, где он его видел? Да что он понимает в нашей жизни? А главное – и не хочет понимать! Вцепился в свои иллюзии, ни с единой не желает расстаться, ему так легче, спокойнее, удобнее, приятнее».

Оказавшись в Советском Союзе, сочувствовавший ему иностранец вырабатывал особый способ аргументации, оправдывая то, что обычному уму казалось неприемлемым. Даже когда им становилось известно о Советском Союзе нечто ужасное, они винили в том не строй, а человеческую природу, всюду одинаковую. В 1923 году Исаак Дон-Левин, очевидец Октябрьской революции, посетил Россию вновь и вывез на Запад письма нескольких сот заключенных Соловецкого концлагеря о расстрелах и истязаниях. Рукопись своей книги он послал духовным лидерам западного мира, большинство из которых на нее никак не отозвались. «Я не буду писать предисловия, о котором Вы просите… – написал ему Ромен Роллан. – Я обвиняю не систему, а человека».

А люди там, в стране большевиков – с точки зрения западного наблюдателя, совсем-совсем другие. Поэтому либералы и находили возможным оправдывать репрессии, которые они непременно осудили бы в собственном государстве – дескать, в отсталой стране они в общем-то допустимы. «Азиатской природой русских» объяснял все это Уильям Генри Чемберлин, американский журналист, работавший в Советской России с 1922 по 1934 год. Люк Дюртен – французский писатель, чьи книги переводились на русский язык в 20-е годы, полагал, что «Россия отделена от других цивилизаций странной пропастью своих границ», и русские идут своим путем, как китайцы. Думаю, тут проявился, по выражению Натана Эйдельмана, «определенный тип западного просвещенного сознания, склонного стараться рассмотреть любую цивилизацию (пусть неприемлемую для Запада) как естественную».

Даже европейские коммунисты, и те порой испытывали то же чувство. Немецкий поэт Иоганнес Бехер в заметках, написанных им после XX съезда КПСС, каялся: «Я находил объяснения чудовищному, говорил самому себе, что социализм пришел к власти в отсталой стране, и методы, которые он использовал для сохранения своей власти, в определенных случаях тоже были отсталыми, если не сказать – варварскими».

Гай Бёрджесс, один из членов «Кембриджской пятерки», прекрасно знал о Большом терроре и коллективизации, рассказывал о них в своих лекциях о коммунизме в летних школах британского МИДа. Каким же образом он все это для себя оправдывал? Правда, – полагал он, – не бывает одной и той же, она для всех разная. Приведу слова из его выступления на обеде в Кембридже незадолго до бегства в СССР: «Разные люди видят красоту по-разному и, глядя на одного и того же человека или предмет, одни могут назвать то, что видят, красивым, а другие – то же самое – уродливым. Так же и с правдой».

…Рассказывая о людях, ставших жертвами Великого обмана (или не жертвами, а соучастниками, как хотите), хочу подчеркнуть вот что. Не в том дело, чтобы кого-то там разоблачить или, напротив, обелить чье-то прошлое. Речь об ответственности за сделанный исторический выбор. О том, как умные, казалось бы, люди могли оправдывать злодеяния, как рационализировали собственный и чужой опыт – вот почему история воссоздания каких-то моментов их биографий имеет значение. Пушкин, как всегда, прав:

От западных морей до самых врат восточных

Не многие умы от благ прямых и прочных

Зло могут отличить…

Литература

Барбюс, Анри. Сталин. М., 1936.

Беньямин, Вальтер. Московский дневник. М., 2007.

Бережков, В. М. Рядом со Сталиным. М., 1998.

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М., 2005.

Вайль, Иржи. Москва-граница. М., 2002.

Валтин, Ян. Из мрака ночи. М., 2000.

Вебб С., Вебб Д. Советский коммунизм – новая цивилизация? М., 1937.

Вирек, Дж. С. Пленники утопии. Советская Россия глазами американца. СПб., 2020.

Волтерс, Р. Специалист в Сибири. М., 2010.

Голубев, А. «Если мир обрушится на нашу Республику»: Советское общество и внешняя угроза в 1920–1940-е гг. М., 2008.

Драйзер, Теодор. Русский дневник. М., 2018.

Дуйе Ж. Москва без вуали. Рига, 1928.

Дэвид-Фокс, Майкл. Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921–1941 годы. М., 2015.

Жид, Андре. Возвращение из СССР. Фейхтвангер, Лион. Москва, 1937. М., 1990.

Журавлев, С. В., Тяжельникова, B. C. Иностранная колония в Советской России в 1920–1930-е годы. Отечественная история. 1994, № 1.

Захарова, О. Как в СССР принимали высоких гостей. Официальные и неофициальные встречи, переговоры, подарки, меню, развлечения, поездки по стране. М., 2018.

Ийеш, Дьюла. Россия. 1934. М., 2004.

Истрати, П. Советский Союз без маски (1927–1929 гг.). Чита, 2018.

Кабанова, И. Англо-американская путевая проза 1930-х гг. о Советской России. Литература двух Америк. 2021, № 10.

Кёстлер, А. Слепящая тьма. М., 2010.

Коррадо, Альваро. Творцы потопа. Поездка в Россию. М., 2003.

Красавченко, Т. Н. Британский реквием по крестьянству в СССР: Гарет Джонс и Малкольм Маггеридж. Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2021. Т. 23, № 1.

Крлежа, Мирослав. Поездка в Россию. 1925. М., 2005.

Курилла, Иван. Заклятые друзья. М., 2018.

Куусинен, А. Господь низвергает своих ангелов: Воспоминания, 1919–1965. Петрозаводск, 1991.

Кюстин, Астольф. Россия в 1839 году. М., 2008.

Литтлпейдж, Джон Д., Бесс, Демари. В поисках советского золота. Челябинск, 2017.

Максименков, Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. Западные пилигримы у сталинского престола (Фейхтвангер и другие). Вопросы литературы. 2004, № 2, 3.

Малапарте, Курцио. Бал в Кремле. М., 2019.

Марголин, Ю. Б. Путешествие в страну ЗЭ-КА. Нью-Йорк, 1952.

Незвал, Витезслав. Невидимая Москва. Наше наследие. 2010, № 96.

Озолс, К. Мемуары посланника. М., 2015.

Орлов, И. Б., Попов, А. Д. Сквозь «железный занавес». Sее USSR! Иностранные туристы и призрак потемкинских деревень. М., 2018.

Осокина, Е. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации: 1927–1941. М., 1997.

Паперный, Владимир. Вера и правда: Андре Жид и Лион Фейхтвангер в Москве. Неприкосновенный запас. 2003, № 4.

Пассос, Джон Дос. Лучшие Времена. Российские дневники. М., 2020.

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1934.

Порецки, Элизабет. Тайный агент Дзержинского. М., 1996.

Проданные сокровища России: История распродажи национальных художественных сокровищ. М., 2021.

Пуччо, Гвидо. В самом сердце советской машины. М., 2014.

Риббентроп, И. Между Лондоном и Москвой. М., 1996.

Робинсон, Роберт. Черный о красных. 44 года в Советском Союзе. Автобиография черного американца. М., 2012.

Роллан, Ромен. Московский дневник. «Вопросы литературы», 1989, № 3, 4, 5.

Сговио, Томас. Дорогая Америка. Почему я перестал быть коммунистом. М., 2010.

Скотт, Джон. За Уралом. М., 1991.

Трэверс, Памела. Московская экскурсия. СПб., 2016.

Унсет, Сигрид. Возвращение в будущее. М., 2003.

Хаммер, А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М., 1988.

Хоней, Франк. Я уехал из Америки. Волгоград, 1962.

Delafield, E. M. (Edmée Dashwood). Straw Without Bricks. I Visit Soviet Russia. Chicago, 1985.

Eugene Lyons. Assignment in Utopia. New York. 1937

Hewlett Johnson. Soviet power. The Socialist Sixth of the World. London, 1939.

Joseph Edward Davies. Mission to Moscow. New York. 1941.

William Saroyan. Inhale & exhale. New York. 1936.

Wolfgang, Leonhard. Die Revolution entläßt ihre Kinder. Köln, 1955.

Zara Witkin. An American Engineer in Stalin’s Russia: The Memoirs of Zara Witkin, 1932–1934. Berkeley, 1991.

Примечания

1

Наталья Кончаловская. Наша древняя столица.

2

В результате советской денежной реформы, проведенной после роста денежной массы в 54 370 раз, основной денежной единицей был объявлен червонец, равный российской дореволюционной золотой десятке. Тем не менее в середине 1920-х годов его покупательная способность была в два раза ниже, чем у довоенного рубля.

3

Московские процессы – общепринятое на Западе название трех открытых судебных процессов, состоявшихся в Москве в 1936–1938 годах над видными большевиками, в 20-е годы связанными с партийной оппозицией.

Content

Симкин Лев Семёнович Великий обман. Чужестранцы в стране большевиков

Лев Симкин Великий обман. Чужестранцы в стране большевиков

И поумнеете, и отдохнете (считайте эти строки предисловием)

Великий обман

В гостях у сказки

«Хорош выбор – между удавкой и веревкой!» (Марина Цветаева)

Действующие лица

Глава первая Пыль в глаза

Визит с дамой (июль, 1931)

«Русские не так глупы…»

Крамольные вопросы (декабрь, 1931)

Фантаст в Кремле (июль, 1934)

Кремль, 23 июля 1934 года

«Фабианские отклонения»

Биограф вождя

«Писателей надо заинтересовать материально»

«Человек с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата»

«Совесть Европы» (июнь 1935 года)

Съезд писателей, август 1934 года

«Учеников-ударников топили в колодце»

Товарищ жена

Между струй

Из секретного дневника Роллана

Глупость умных людей

Глава вторая Прозрение «лучшего друга»

Фашизм без берегов

Визит по первому классу

«Если друг оказался вдруг…»

Наш ответ Андре Жиду

«Эстет о Советском Союзе»

Глава третья «Сталин их вождь, а Фейхтвангер их Гомер»

Шпионские страсти

Крестьяне и евреи

«Борцы» и «работники»

Особое мнение

Кто кого пытал?

«Почему они признавались?»

Подлог и подкуп

Двадцать лет спустя

Глава четвертая «Чудаки»

Проданные сокровища

Сын кайзера

Еще один друг-враг

«Я жгу Москву»

«Я жгу Париж»

Немного о кухарках

Личные мотивы

Отъезд

Глава пятая Техника гостеприимства

Под присмотром

Вокруг Кремля

Немец в Кремле

Новая религия

Приглашение в колхоз

На выездной сессии

Болшево

Брегет Эдуарда Эррио

Мы стали более хуже одеваться (только цитаты)

В ресторане

Лимоны

В магазине

«Цепь златую снес в Торгсин…»

Жалобы интуристов

«Это для иностранцев!»

«Квартирный вопрос» (только цитаты)

Разговорчики в строю

«Туризм» польских евреев

Диалог с собакой

Глава шестая «Свои»

Коминтерновцы

«Революция отвергает своих детей»

Юный американец

«Черные русские»

Сталинградский инцидент

«Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»

Глава седьмая Разочарование очарованных

Голод

Анатомия лжи

Ультиматум

«Ледокол»

Под колпаком

Глава восьмая Дипломаты и коллекционеры

Бельгийский консул

Красный барон

Кто не успел уехать, тот опоздал

Коллекционер

Красный капиталист

Глава девятая Званые гости

Сталинград. Тракторы и танки

Социалистический город

Американский рабочий

Специалист в Сибири

Советское золото

Отъезд

Сиэтл – Сеятель

Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен

Пастор Винс

Глава десятая Иностранный консультант

Лето 1989 года, Москва

Весна 1932 года, Атлантический океан

Лето 1929 года, Лос-Анджелес

Весна 1932 года, Париж, Ленинград, Москва

Первомай

Осень 1932 года, Москва

«Пышка»

Трудности перевода

«Мой опыт в России был по сути борьбой против советской бюрократии»

Реальность Голливуда

Москва, весна 1933 года

Дважды два – пять

Разлад

Апрель 1933 года

Эксперт

Из командировки в Утопию

Конец красивой жизни

В минуту расставания скажи мне: «До свидания»

Бараки, длинные как сроки

Рассказы о Шолохове

Возвращение

«Разная» правда

Литература

Примечания