Д. Н. Смирнов

Картинки нижегородского быта XIX века

Предисловие

Как нижегородец-старожил, я люблю свой родной город и край и на протяжении всей своей сознательной жизни занимаюсь нижегородским — горьковским краеведением. За несколько десятилетий мною собрано множество записей архивных и мемуарных извлечений, газетных корреспонденций, журнальных статей, устных передач и собственных наблюдений о жизни старого города. Теперь настало время поделиться накопленным материалом с современниками, особенно с молодежью. Ей, живущей в сталинскую эпоху построения коммунистического общества, далеко нелишне знать, как эта эпоха подготовлялась ходом исторического развития нашего государства, в котором Нижний Новгород всегда играл значительную роль, как росли и крепли силы революции, как из недр народа, жившего под гнетом капиталистической эксплуатации, вырастали замечательные деятели культуры: ученые, писатели, изобретатели-самоучки, мастера искусств, просветители и революционеры. И, наконец, как с десятилетиями менялись быт и нравы нижегородцев.

Предлагаемая вниманию читателей книга совершенно не претендует на роль исторического исследования и на всеобъемлющую полноту в освещении описываемых фактов. Это — картинки быта, отдельные зарисовки, эскизные наброски. Я знаю, что книга не свободна от недостатков, предвижу упреки в неравномерности распределения материала, во фрагментарности изложения, порой, в излишней анекдотичности и т. д. Но во всяком случае изображаемое мною носит в себе черты, характерные для бытовой русской хроники XIX века. Я написал то, что знаю и сколько знаю, и если этот посильный для меня труд поможет читателю в деле изучения прошлого нашей Родины, задачу свою автор может считать выполненной.

АВТОР.

Глава первая

Нижний — сосед Москве ближний. — Люди, быт, нравы. — Опора трона — дворянство. — Купцы. — «Крапивное семя» — чиновники. — «С боку припека» — иностранцы.

Посещая Нижний Новгород в начале XIX столетия, путешественники отмечали в своих дневниках: «город уединен и кроме должностных чиновников немного частных лиц основывают тут свое местопребывание»… или «строением беден и настоящим городом его почитать не можно»…

Примерно то же говорили статистики-исследователи русской жизни.

Из числа тридцати пяти губернских городов, самых больших в России, Нижний Новгород с 14 тысячами жителей стоял на 19-м месте. Многолюднее его были не только такие поволжские города, как Ярославль, Казань, Саратов, Астрахань, но даже Пенза, Тамбов, Калуга, Орел.

И он имел репутацию глухой провинции, посетить которую оказывалось трудным делом, чуть ли не подвигом.

Причиной тому были непроезжие дороги.

Междуречье Оки и Волги, частью лесистое, частью заболоченное, заставляло москвичей на полпути от Владимира делать большой крюк, приходилось объезжать леса и болота с севера по линии Мыт-Пурех-Балахна или с юго-запада на Муром-Павлово-Горбатов. Заезжие литераторы того времени — князь Ив. Мих. Долгоруков и П. Свиньин картинно описали путевые мытарства, продолжавшиеся от семи до десяти дней при непрерывной лошадиной тряске с перекладкой на почтовых станциях. Обычно сильно утомленный многодневной экипажной тряской путник несколько приходил в себя лишь к концу своего странствования, вступив в пределы Горбатовского уезда. От Горбатова дорога пролегала по высокому нагорью Оки Екатерининским «большаком», обсаженным плакучими березами. Местность была весьма живописной.

В нескольких верстах от города, с пригорка, носившего название Заячий пуп, взору открывалась чудная панорама древнего чисто-русского поселения. В центре крепость-кремль с грозными издали башнями и блестящими маковками церквей, а по бокам — расходящиеся лучеобразно улицы с неправильными рядами домишек, теряющихся в густой зелени.

Когда путник въезжал в городское предместье у Арзамасской заставы, он погружался в специфическую атмосферу пенько-трепальных и пенько-прядильных операций, производившихся окраинными жителями непосредственно на лужайках перед домами. Миновав пыльно-пеньковую завесу, новоприбывший следовал главной Покровской улицей. Одноэтажные деревянные домики постепенно сменялись двухэтажными оштукатуренными или полукаменными. Тут путник начинал чувствовать себя в «губернии». В этом его окончательно убеждали каменные присутственные места и резиденции губернатора и архиерея. Однако громоздкие и несуразные здания казенных мест не уничтожали полностью впечатления города-деревни. Все без исключения обывательские дома имели обширные сады и огороды, придававшие домовладениям сельско-усадебный облик. На лужках улиц мирно паслись коровы, а в оврагах, перерезавших город во всех направлениях, бродили табуны лошадей.

Люди, населявшие город, резко делились по официальным признакам на группы или сословия, с присвоенными каждому специальными правами и обязанностями.

Первенствующим сословием, как и везде в России, считалось то, которое Александр I в одном из манифестов прямо назвал «основой величества России», т. е. дворянство. Городские дворяне почти все владели в нижегородских уездах землей и крепостными. Многие из них проводили почти весь день в городе и лишь на ночь возвращались в свои Анкудиновки, Кузнечихи, Грабиловки, Лапшихи, Гордеевки и т. д.

Менее обеспеченные дворяне заполняли ряды старших чиновников в губернском правлении, уголовном и гражданских судах, казенной палате, соляной конторе, казначействах, приказах.

Как те, так и другие высшее счастье в жизни видели в материальном достатке, а высший почет — в признании троном их исключительных прерогатив, в получении, в связи с этим, чинов, титулов и орденов.

Все вообще дворяне составляли замкнутую касту с особым дворянским кодексом морали и правилами поведения, разделяясь на группы по знатности рода, заслугам предков, богатству или связям. В повседневном обиходе, знакомясь между собой, прежде всего «считались родством», т. е. выискивали общих родственников и, в зависимости от результатов этих родословных изысканий, пользовались расположением друг друга.

Из среды нижегородских городских дворян выделялись отдельные представители «голубой крови», дававшие тон всему, которых слушались, в которых нуждались все, желавшие быть принятыми в высшем местном обществе. Близость к этому «высшему обществу» была привилегией немногих.

На первом месте стоял в этом отношении (речь идет о десятых годах века) председатель уголовного суда, богач и меценат Карл Максимович Ребиндер. Сельские поместья его были разбросаны по разным уездам губернии. Городской дом на Покровке блистал великолепием и помпезностью отделки.

Громадный с хорами двухсветный зал, постоянный домашний оркестр и капелла певцов позволяли устраивать большие пиры. Выезд Ребиндера шестерней «с букетом» (на запятках выездной лакей в ливрее с гербом, гайдук — высокого роста детина и мальчик-«казачок» для посылок) был лучшим в городе.

Ребиндер был родом из прибалтийских немцев и на русской почве выявил типичные свойства этой породы людей — высокомерие и жестокость к своим крепостным. При его барской конюшне хранился целый арсенал орудий и приборов для истязания и порки дворни. Самым легким наказанием считалось бритье провинившемуся половины головы и бороды.

Другим влиятельным и заметным дворянином в городе был откупщик — полковник Соломон Михайлович Мартынов (отец убийцы Лермонтова). Обширная мартыновская усадьба, занимавшая целый уличный квартал, выходила к Волге громадным парком. Часть парка, прилегавшая к дому, была «висячей», т. е. располагалась по террасе на уровне второго этажа здания; большой участок принадлежал «лабиринту» с путаными дорожками, а остаток пространства к обрыву над Волгой был отведен под подстриженный «английский» сад.

Откупщик славился чудачествами. Его страстью было разведение цыплят и левреток. Первое занятие считалось «модным» для тех лет. Пример подал екатерининский вельможа, известный деятель по народному образованию в России Ив. Ив. Бецкой, вывезший в Петербург из-за границы новшество — высиживание цыплят без клушки, инкубатором.

Мартынов выводил цыплят без разбора породы. Подраставшие куры стаями заполняли двор, делаясь ручными, перекочевывали в комнаты и, бесцеремонно располагаясь где попало, портили паркет и мебель, причиняя много хлопот прислуге.

Не меньшей страстью богача были левретки. Входящих гостей они кусали за ноги, а во время обеда располагались на скатерти, ожидая подачки.

Мартынов увлекался благотворительностью, а в двадцатых годах, перед смертью он передал свою усадьбу под городскую больницу, которая (равно как и улица) долго носила его имя.

Третьим дворянским тузом тогда считался губернский стряпчий[1] Франц Осипович Массарий. Для Нижнего он был человеком сравнительно новым. Аристократ, француз по происхождению, Массарий прибыл в Россию во времена консульства Наполеона. Вместе с русским подданством, получил и русское дворянство, купил в Нижегородской губернии село Шапкино, поселился в городе и с первых же дней очаровал общество импозантной внешностью, соединенной с изысканными манерами французского петиметра.[2]

В скором времени он познакомил нижегородцев с популярной на его родине в кругах провинциального дворянства парфорсной охотой.[3] На улицах города стали устраиваться охотничьи потехи — травля собаками лисиц и зайцев, специально доставляемых для этой цели из окрестных лесов. Добиваясь еще большей популярности, Массарий в течение нескольких лет подряд выпускал на волю по десятку шапкинских крепостных. Слава о его «гуманности» гремела повсеместно. Вдруг Александр I именным предписанием запретил ему это делать, и тут обнаружилось, что ловкач-аристократ давал вольную лишь старикам, инвалидам, нетрудоспособным, чтобы освободиться от бездоходных ртов… Впрочем, это не уронило его в глазах нижегородских дворян.

Прославился еще Массарий своим мистицизмом и верой в вещие сны. Как зеницу ока, берег он фамильную драгоценность — часы-брегет, якобы приносившие смерть всякому владельцу в момент остановки механизма.

Однажды Массарий увидел во сне, что нашел клад за околицей шапкинской усадьбы. Немедленно согнал он крестьян, и рыли они землю две недели, погубив свой урожай. Этот эпизод послужил темой для нижегородских поговорок: «Массарий землю роет, а мужик волком воет», «Массарий землю взрыл и в яму урожай зарыл».

Средние и мелкие представители «белой кости» почти во всем уподоблялись своим старшим собратьям. Только размах у них был менее широк.

Жизнь и интересы нижегородских мещан и купцов лежали совершенно в другой плоскости. Обеим категориям этих городских жителей по закону принадлежало исключительное право заниматься извлечением дохода из торговых и промышленных оборотов. Однако говорить о крупном масштабе торгово-промышленной жизни в Нижнем той поры не приходится. Официальные справочники выражались кратко: «нижегородские купцы и мещане упражняются некрупным образом в торговле и ремеслах, снискивая оным способом себе и семействам своим насущное пропитание». Список фабрично-заводских предприятий Нижнего того времени ограничивался полутора десятками прядильных заведений, парусно-полотняной фабрикой и четырьмя небольшими заводиками: стальным, гончарным, солодовенным и толоконным.

Торговая деятельность была развита значительно более промышленной. Нижегородцы торговали хлебом, своим и привозным, и, в особенности, солью строгановской, голицынской и казенной. Казенные склады находились под Слудой на Оке.

Нижегородские купцы до самого конца XVIII века по быту не особенно отличались от крестьян — такие же привычки, тот же уклад жизни. Добывая рубли, купцы прятали их в кубышки, стараясь скромным обиходом замаскировать наличие некоторых средств. Торговые дела производились на Нижнем базаре, в деревянных ларьках.

С началом XIX века картина изменилась. Расширившиеся операции в построенном Екатериною II каменном «гостином дворе» и начавшееся в связи с этим накопление солидных капиталов способствовали пробуждению среди купцов стремления к лучшей, сытной «хозяйской» жизни. Богатеющая нижегородская буржуазия бросала тесные хибарки на берегу реки и взбиралась на Ильинскую гору. Там строились полукаменные дома с кладовыми, банями и отдельными флигелями для приказчиков. Но, сменив зипуны на сюртуки и войлочную шляпу на немецкий картуз, купечество в остальном продолжало придерживаться отцовских навыков. Свои семьи купцы держали в строгом повиновении и послушании. Сыновьям своим выбирали невест на Софроновской площади во время ежегодных зимних крещенских «гляжений». Детей не учили грамоте, считая ученье баловством, а для дочерей даже вредным занятием.

Среднее место между городским полупомещичьим дворянством и торгово-промышленным сословием занимало чиновничество — люди, приводившие в движение сложную государственную канцелярско-бюрократическую машину.

Среди «служилого элемента» были и дворяне, из менее обеспеченных, и выходцы из купеческого и духовного сословий, но наиболее значительную часть составляли доживавшие свой век приказные чины XVIII столетия или их потомки.

Средние и мелкие чиновники, получая грошовое жалование, самой жизнью приучались смотреть на свое служебное положение, как на возможный источник добавочного вознаграждения. Как следствие, многие нижегородские присутствия атмосферой подкупа, обмана, угроз, вымогательств напоминали торговые заведения.

Ревизовавший в 20-х годах Нижегородскую губернию П. Сумароков докладывал начальству о своих впечатлениях: «канцелярские служители окружают приходящих, как лавочники». Другой очевидец — М. Л. Назимов яркими штрихами дополняет ту же картину: «проходя ежедневно к своему месту через канцелярию, я нагляделся на тогдашних подьячих. Невозможно было без тяжелого грустного чувства видеть этих оборванных, небритых и изнуренных лишениями бедняков, получавших жалование от 1 до 2-х рублей и не более 3 или 4 рублей в месяц, смотря по своему рангу: копииста, подканцеляриста, канцеляриста. И повытчик получал не более 6 или 8 рублей. Холостяки почти и жили в канцелярской комнате, ложились спать на тех же столах, на которых они скрипели перьями, переписывая нескончаемые бумаги»…

При таких условиях бороться со взятками было немыслимо, и высшая власть даже не пыталась искоренять это зло. Самое большее, на что решались, это «осаживать» особенно ретивых. Вновь назначенный губернатор Симбирской губернии Магницкий сказал своим чиновникам, вступая в исправление должности, историческую фразу:

«Господа! Берите, но не дерите».

Маленькую, но своеобразную категорию нижегородских жителей составляли иностранцы, преимущественно французы.

Еще в третьей четверти XVIII века в России вместе с увлечением философскими идеями Локка, Вольтера и Дидро появилось стремление подражать Франции в различных сферах жизни. Помимо подражательной речи, литературы и мод, увлечение всем французским дошло до того, что русские дворяне выписывали из Франции слуг, учителей, гувернеров. Перенимались французский этикет, светские обычаи, французская кухня. Конец века ознаменовался особенным наплывом в Россию французов, убежавших от революции 1789 года или выброшенных ею, как балласт. Нижегородская губерния в числе других, по крылатому выражению того времени, «покрылась пеной, выброшенной французской бурей». В первые годы XIX века французов можно было встретить в Нижнем и губернии во всяком богатом дворянском доме. Они исправляли должности гувернеров, чтецов, капельмейстеров, лакеев, камердинеров, поваров, садовников. Француженки, в свою очередь, сделались необходимыми в качестве модисток, камеристок, компаньонок.

Все французы, жившие в Нижнем, находились под строгим надзором правительства, боявшегося заноса в Россию «революционной заразы». С каждого из них бралось торжественное обещание: «Я, нижеподписавшийся, сею клятвою моею, объявляю, что быв непричастным ни делом, ни мыслью правилам безбожным и возмутительным во Франции ныне введенным и исповедуемым, признаю правление тамошнее незаконным и похищенным, умерщвление короля Людовика XVI почитаю сущим злодейством и изменой законному государю, ощущая все то омерзение к произведшим оное, каковое они от всякого благомыслящего праведно заслуживают. Обязуюсь прервать всякое сношение с одноземцами моими французами, повинующимися настоящему неистовому правительству и оного сношения не иметь доколе с восстановлением законной власти, тишины и порядка последует высочайшее на то разрешение».

Французское влияние просачивалось в самые мелкие уголки домашнего и общественного быта.

Вместо прежнего приветствия поклоном, мужчины стали целовать дамам руку, а те, в свою очередь, целовали их в голову.

В дворянских домах появились женские будуары[4] с низкими кушетками и козетками. Среди дворянок начали обнаруживаться неизвестные до тех пор недомогания: истерики, мигрени, спазмы. Приобрела широкую популярность парижская новинка — ароматическая вода оделаван (eau de lavende — лавандная настойка), позднее вытесненная одеколоном (eau de Cologne).

Глава вторая

Парадокс нижегородской экономики. — Несколько слов о бурлаках. — О великом механике И. П. Кулибине.

Может показаться странным, что Нижний Новгород, расположенный на месте слияния двух крупнейших рек, представлял собой в торгово-промышленном отношении все же заурядную величину. Однако это было так. По Волге провозили миллионы пудов груза, но он или следовал на верхние плёсы обеих рек, или застревал у Макарьевского монастыря «на Желтых водах», не дойдя ста верст до Нижнего. Роль Нижнего сводилась к относительно скромному значению перевалочного пункта для паузки транзита в мелкосидящие суда. Все же семь месяцев в году, когда Волга становилась судоходной, тихий провинциальный городок жил повышенной, а моментами и очень интенсивной жизнью. Пришлый «работный люд» увеличивал его коренное население в два-три раза, а скопление судов на рейдах обеих рек видоизменяло внешнюю его физиономию.

В ту пору Волга была рекой деревянных расшив, при попутном ветре идущих на парусах. А большую часть времени их тянули «бичевой» бурлаки.

Каждой весной толпы людей, ищущих работы, стекались со всех концов губернии в Нижний. В середине марта на Ивановской площади (нижняя часть города) начинались ежедневные базары, где предметом торга были не вещи, а мускульная сила рук, крепость ног и груди.

Особенно много было уездных государственных крестьян, нуждавшихся в подсобном заработке, и помещичьих крестьян, не сумевших полностью выработать оброк. Были и городские мещане, не имевшие постоянного источника пропитания. Приходили наниматься также опустившиеся люди и пьяницы, искавшие любую работу, бродяги с фальшивыми паспортами, помышлявшие о коротком отдыхе от бесконечных скитаний. Особняком стояли люди, которых толкала на бурлачсство «вольная волюшка».

Рядились бурлаки на работу артелями по 25–30 человек. Для большого судна требовалось 100 и более рабочих, для среднего 30–40, а для малого — от 5 до 8 человек. В среднем, для каждой тысячи пудов груза полагалось иметь «восемь ног».

Обычным для нижегородцев был «ряд» на «малую путину» до Рыбинска. За расстояние в 454 версты наниматель платил от 12 до 45 рублей, в среднем 23–25 рублей. Заключив условие и получив задаток, артель первым делом покупала вскладчину деревянные семеновские ложки. Каждый бурлак, как символ своей профессии, втыкал ложку под ленту «гречневика» (валяная шляпа). Порядившись, артель гурьбой отправлялась в кабак «мочить лямку». В условленный час все аккуратно являлись к судну и пускались в путь.

От бурлаков требовалась большая физическая сила. Они наваливались грудью на ременные петли лямок и тянули груженое судно вверх против течения. Шаг бурлаков был очень медленным: они ступали вперед только одной правой ногой и затем придвигали левую — шагать иначе не позволяла тяжесть лямки. Шли низко, наклонив голову, отчего кровь приливала к ней. Идти часто приходилось по воде. В этом случае бурлаки беспокоились об одном — как бы не подмочить табак, который висел у них на груди. И, когда вода становилась слишком глубокой, кричали: «Под табак!». Бурлацкое выражение «под табак!» для обозначения глубины водного потока укрепилось в речном обиходе на все последующие времена.

Старший бурлак в артели — водолив — был за хозяина и смотрел, чтобы не подмок товар. Заведывавший хозяйством назывался лоцманом, или «дядей». Самый сильный шел впереди, звали его «шишкой». Были в артели еще двое — так называемые «косные». Они шли сзади и «ссаривали» бечеву, т. е. освобождали ее, когда она запутывалась и задевала за что-нибудь. Пищу варил самый младший из бурлаков, обыкновенно мальчик 14–15 лет. Длина рабочего дня определялась хозяйским требованием «идти со всей поспешностью, не просыпая утренних и вечерних зорь», т. е. равнялась, примерно, 18 часам, с небольшими перерывами на обед. Путь до Рыбинска продолжался около 20 дней, после чего бурлаки спускались на легкой лодке обратно в Нижний и могли наняться вновь, — и так до четырех раз в навигацию. Бурлаки из крестьян-землепашцев обычно ограничивались двумя путинами, торопясь к Петрову дню (29 июня) — попасть к сенокосу и жатве. Материальная сторона «лямочной профессии» была, конечно, ужасной. Примерно одна треть бурлаков имела мизерный заработок, другая треть оставалась уже довольной тем, что прокормила себя во время навигации, а остальные после сплава возвращались домой в рубище, без денег, питаясь подаянием.

Товарооборот, производимый на Волге людской тягой, был крайне медленным. Рыба Каспийского моря прибывала из Астрахани в Нижний через 60–65 дней. Самаро-саратовский хлеб — через 40–45 дней. Камская соль — через месяц. Сроки водной доставки значительно превышали доставку тех же товаров зимним путем на санях. Стоимость провоза груза в обоих случаях была примерно равной, и предпочтение расшив гужевому пути было чисто условным, — для всего количества перевозимого Волгой груза невозможно было найти достаточно лошадей.

Вообще способам передвижения товаров на Волге уделялось тогда мало внимания. Но русская жизнь уже начинала рождать одиночек, усилиями которых делались шаги, а иногда и скачки в области технического прогресса. Одним из таких людей, глядевших в будущее, был замечательный нижегородец Иван Петрович Кулибин.

Гениальный самоучка-изобретатель родился в 1735 году в семье мелкого мучного торговца. Отец заставлял 8—9-летнего сына помогать ему за прилавком, а мальчик рвался к обычным в этом возрасте детским играм и забавам. Однажды он удивил сверстников необычайно искусно устроенной игрушечной водяной мельницей, действовавшей от родников Успенской горы (близ вершины которой располагался дом Кулибиных). Вертелось деревянное колесо, приводя в движение «настоящие» карликовые жернова. Проходивший мимо старик Кулибин, увидя сына не в лавке «у дела», пинком ноги разрушил «баловство» и за вихры потащил непутевого Ивана на «свое место». Однако мальчик следующей ночью восстановил сооружение и торжественно притащил отцу горсть смолотой из зерна муки. Отец перестал считать его ни к чему негодным мальчишкой и отдал в ученье дьячку приходской Успенской церкви.

У дьячка юный Кулибин скоро удивил соседей новым проявлением своей одаренности в «механическом рукомесле». Наискосок от дома Кулибиных через Успенский овраг помещалась историческая «Строгановская» церковь, построенная при Петре I, в первых годах XVIII века. Находившиеся вверху церковной колокольни сложные часы-куранты были сломаны и бездействовали уже около 20 лет: в Нижнем не смогли их починить. Каково же было изумление нижегородцев, когда однажды они услышали вновь громкий бой курантов, сопровождаемый музыкальным мотивом «Коль славен наш господь в Сионе». Знаменитые часы разобрал, починил, вновь собрал и пустил в ход двенадцатилетний мальчик Кулибин. Кроме славы, юный механик приобрел и доход от починки стенных и карманных часов, что окончательно примирило его с отцом. Спустя некоторое время, Кулибину удалось съездить в Москву и приобрести там инструменты для сложных механико-слесарных работ. С этого момента деятельность молодого механика-самоучки получила особенно благоприятные условия. Он не только искусно чинил старые поломанные часы и машины, но приступил к изобретению и сооружению новых, весьма сложных механизмов.

В бытность Екатерины II в Нижнем Новгороде, он преподнес царице уникально сделанные в форме гусиного яйца часы необыкновенно сложного устройства. Помимо часов, яйцо заключало в себе миниатюрную панораму — сцену из священной истории. Крошечные фигурки воспроизводили человеческие движения, а музыкальный механизм исполнял пасхальную песнь. Пораженная искусством нижегородца-самородка, императрица пригласила его в столицу, где он получил должность управителя механической мастерской при Российской Академии наук.

Дальнейшая творческо-изобретательская деятельность Кулибина была поистине изумительной. Он прежде всего привел механическую мастерскую Академии в такое блестящее состояние, что в ней стали не только чинить, но и делать разные математические, физические, гидравлические, астрономические и другие научные приборы и инструменты. Самолично Кулибин делает телескопы, микроскопы, модель дугообразного деревянного моста через Неву и модель телеграфа. Изобретает исключительно яркие фонари, получившие название Кулибинских, самокатку (прообраз будущих самодвижущихся экипажей), искусственные ноги, успешно заменявшие инвалидам их потерянные конечности.

Для забавы императрицы и двора Кулибин придумывал разные затейливые механические игрушки и фейерверки без дыма и огня.

Немало славы механику доставил и случай с остановившимся на стапеле строительной верфи русским кораблем «Благодать». Столичные механики и ученые, истощив все средства, потеряли надежду сдвинуть судно с места, а Кулибин, применив свой собственный новопридуманный метод, и здесь добился успеха.

Остаток жизни, начиная с 1801 года (умер в 1818 году), изобретатель прожил в родном городе, посвящая свои силы решению технических проблем, которые должны были облегчить землякам-волгарям труд на различных поприщах их деятельности.

Кулибин в тиши и полном уединении работал почти без отдыха; в голове его рождались мысли, одна оригинальнее и смелее другой.

Наблюдая изнурительный труд бурлаков, Кулибин задумал дерзкую для тогдашней техники мысль — заставить работать текущую силу речной воды. Он рассуждал примерно так: в водяной мельнице вода вращает колесо, колесо вращает вал, вал вращает жернова. Вместо последней работы вал может навивать канат и подтаскивать издали какой-нибудь предмет.

Изобретатель соорудил на речной плоскодонной барке механизм, напоминавший мельничный, — говоря упрощенно, поставил мельницу на барку. Сила течения, действуя на два боковых колеса, вращала вал с наматывающимся канатом, конец которого, снабженный якорем, завозился вперед, сажен на двести, и укреплялся наглухо. Судно двигалось против течения, подтягиваясь к якорю, со скоростью около версты в час. Выгода против бурлацкой тяги состояла в уменьшении количества людей, потребных для одного и того же количества груза, приблизительно вдвое. Первая проба «водохода» произошла в Нижнем 28 сентября 1804 года, при большом стечении людей.

Зрители дивились смекалке земляка, но мнения о новинке были, скорее, неблагоприятны. Бурлаков устрашила мысль о возможном в будущем недостатке работы, а судохозяевам отнюдь не улыбалась мысль о довольно большом расходе на «механизм».

Как бы то ни было, губернатор немедленно донес в столицу о «достигнутом при его попечении успехе в отечественном судостроении». Изобретателю выдали награду, а судно приобрели в казну. Однако пока в столице соответствующие ведомства «знакомились» с кулибинским проектом, «водоход», сданный на хранение городу, стоял в одном из пригородных затонов. Кончилось тем, что весенние ледоходы привели судно в негодный вид, в 1838 году оно было продано на слом, и о судне забыли.

Дожидаясь результата отзыва о «водоходе», Кулибин с присущим ему пылом отдался другому своему заветному проекту — устроить нижегородцам водопровод. О Нижнем справедливо говорили: «воды много, а попить нечего!» Расположенный у двух рек, город испытывал недостаток в питьевой воде, за которой жителям приходилось спускаться на берег и затем взбираться на сорокасаженную кручу. Колодцы в городе не обладали пригодной водой, а родников не хватало.

Кулибин задумал механическим путем поднять воду на гору. Для этой цели он работал над проектом большого колеса, которое, вращаясь «само собой», без помощи извне, приводило бы в движение систему насосов… Здесь гениальный самоучка, движимый благородным порывом принести пользу человечеству, впал в роковую ошибку. Он намеревался создать энергию «из ничего», т. е. осуществить невозможное в природе — «перпетуум мобиле» (вечное движение), занимавшее тогда умы некоторых ученых и изобретателей.

В лице Кулибина нижегородцы обрели подлинного русского самородка, неутомимого изобретателя и подвижника науки. К сожалению, правящая чиновничья Россия своевременно не разглядела в нем задатков истинного сына науки, и замыслы великого механика, хотя и не все, были реализованы уже позднейшими русскими техническими деятелями.

И самое появление вслед за ним других русских изобретателей-самородков (например, Попова или Калашникова, о котором речь будет впереди) служит ярким доказательством, что Кулибин — не случайное явление в русской жизни, а показатель высокой одаренности глубинных слоев русского народа.

Глава третья

Немного о раскольниках, бороде, чае-сахаре. — «Заботы» городских управителей о нравственности горожан. — Наука и просвещение.

Среда, в которой жил и работал великий механик, опередивший свой век на 40–50 лет, по-своему крайне интересна и заслуживает быть отмеченной в некоторых проявлениях, характеризующих консерватизм нижегородского общества того времени.

Находясь около основных центров русского раскола, город в значительной степени был пропитан старозаветным, специфически-раскольничьим духом.

С бытовой стороны «староверие» выражалось, например, в пристрастии к бороде. Борода считалась совершенно необходимой принадлежностью взрослого мужчины, как бы символом уважения к старине. В первые годы века любому торговцу Нижнего базара нельзя даже было появляться в торговых рядах с бритым лицом, так как отовсюду его преследовали насмешливые возгласы: «скоблено рыло!».

Нижегородская борода сделалась широко известной в Поволжье и вошла в обиход русской «крылатой речи»: «бородка-нижегородка, а ус макарьевский». Или «борода Минина, а совесть глиняна», — говорил народ, подчеркивая характерную особенность торгового человека.

Значительная часть нижегородского мещанства и купечества не употребляла картофеля, сахара, не пила чаю или кофе.

О картофеле говорили, что это не что иное, как «чёртова похоть — поганая трава». Чаю не пили на том основании, что «добывается это зелие в ханской земле (Китай)»…

Значительная часть дворянства первых годов XIX века понимала образование больше как внешнюю полировку, уменье вращаться в обществе. Поэтому самыми необходимыми знаниями для молодых дворян были знание иностранных языков, преимущественно французского, уменье танцовать и поддерживать «салонный» разговор.

В средних городских чиновничьих и торговых кругах наука и ученье, как правило, находились в совершенно зачаточном состоянии. Детей учил дьячок из ближайшей церкви, пособием для чтения служили псалтырь и часослов, а по письму — опаленная с воском черная дощечка неслоистого дерева, на которой писали разведенным мелом. В более богатых семьях для преподавания нанимали бурсака-поповича, а писали ученики чернилами на бумаге, разлинованной от руки.

Общественных учебных заведений в Нижнем до 1807 года было два: духовная семинария (существовавшая с 1738 года), подготовлявшая людей узко специального назначения, и Главное народное училище с весьма ограниченным кругом изучаемых предметов.

В десятых годах века наметился некоторый перелом в общественном образовании в связи с запрещением приема на государственную службу людей без соответствующего учебного диплома. В Нижнем появились: две начальных школы, уездное училище и мужская гимназия, преобразованная из бывшего Главного училища. Открытию начальных школ предшествовало обследование, произведенное приезжим чиновником, установившим, что учителями являются семь членов церковных принтов, два мещанина, один чиновник, одна подпоручица и одна мещанка (всего 15), с общим числом обучавшихся у них группами и индивидуально детей — 86 человек. Именно эта цифра взята была в основание потребности города в школьном образовании.

Начальные школы прикреплялись к церковным приходам с местным священником как единственным, позднее главным преподавателем. История возникновения первых — Благовещенского и Ильинского городских училищ в Нижнем оказалась весьма длительной. Завести их надлежало непосредственно городскому самоуправлению. Кое-как градской голова купец Бородин провел постановление Думы о покупке мест и постройке домов для обеих школ. Сбор средств оказался несравненно более трудным. Хотя купцы и мещане постановили самообложиться по 60 коп. с рубля казенных сборов, но собираемые в течение двух лет деньги неожиданно нашли себе другое, более насущное применение — в содержании усиленных штатов Совестного и Сиротского судов. Второй сбор, пониженный до 30 копеек с рубля, доставил сумму далеко не достаточную для покупки домов, и если бы не пожертвование одним из купцов участка земли с домом, то вопрос о расширении нижегородского образования опять повис бы в воздухе.

Что представляли собой оба устроенные городом начальные училища, можно судить по одному из них — Ильинскому. В пятый год существования училища о здании составили обследовательский акт, гласивший: «В доме находятся три покоя и наверху маленькая комнатка. При доме стряпущая,[5] самая ветхая, погреб с надпогребницей, конюшня и амбар с ветхой кровлей. На дворе маленькая весьма ветхая пристройка для помещения скота. При оном доме состоят два огорода с ветхими заборами… Смотритель занимает своей квартирой самую большую и лучшую часть училища, а для класса оставил тесную и холодную комнату». Классное оборудование училища укладывалось целиком в семь параграфов официальной описи: 1) образ св. Александра Невского, 2) стол для учителя, 3) стул для него же, 4) два стола для учеников, 5) четыре скамьи для них же, 6) черная доска для показания арифметики, 7) колокол для звонка. В следующей описи 1830 года (первая — относится к 1819 году), кроме вышеуказанных семи номеров, числится еще восьмой — «кочерга железная с деревянной рукояткой». Наконец, в 1836 году, через двадцать два года существования училища, появляется в годовом отчете и долгожданный номер девятый — «в декабре приобретены стенные часы».

Учебных руководств и пособий вплоть до 1822 года училище никаких не имело. В этом году попечитель училища — Казанский университет прислал несколько экземпляров «Нового Завета на славянском и русском языке» и «Псалтырь» на русском языке, всего на сумму 25 рублей 25 копеек.

Через два года, в 1824 году, училищный отчет констатирует, что «училище как ученической библиотеки, так и других пособий, кроме Нового Завета и Псалтыря, не имеет». В течение следующих шести лет приобретен лишь «Устав учебных заведений».

Второй ступенью нижегородского народного образования было уездное училище. Оно наполнялось, главным образом, детьми канцелярских служителей и мелких чиновников, стремившихся определить свое потомство возможно скорее на место писаря в канцелярии, хотя бы и с самым ничтожным жалованием, но с правом на чинопроизводство. В случае неспособности к «уездной» науке, их определяли «по торговой части» на выучку к купцам. Губернская гимназия начала свое существование с марта 1808 года. Задачей ее, по мысли законодателя, являлось приготовление юношества в университет и «преподавание наук, хотя и начальных, но полных в рассуждении предметов учения тем, кои, не имея намерения продолжать оные в университете пожелают приобрести сведения, необходимые для благовоспитанного человека».

Прием в гимназию стал всесословным. Дворяне не хотели отдавать своих сыновей в такое учебное заведение, где они могли сидеть рядом с их же крепостными и вольноотпущенниками. В первые же годы существования гимназии нижегородское дворянство ходатайствовало, чтобы при ней был устроен особый «благородный пансион», в роде того, какой имел Московский университет. Дворяне писали в прошении: «дети крепостных и разночинцев крайне неопрятны и на сидящих рядом с ними дворянских детей переползают известные насекомые, столь обыкновенные на детях низшего сословия». В просьбе дворянам отказали, но все же постановили: «чтобы сделать отличие благородным детям, то во время ученья в классах, можно сажать их особо на правой, а прочих на левой стороне; до начатия ученья, чтобы они не имели сообщения, держать их в особых классах». Дворян это не удовлетворило, и позднее они все-таки добились в Нижнем для своих детей особого «благородного пансиона».

Всесословность обучения в гимназии отнюдь не гарантировала возможности прошедшему полный курс избрать в дальнейшем любую дорогу. Учащемуся из податных сословий трудно было не столько получить образование, сколько затем добиться права посвятить себя научной или преподавательской деятельности. Для этого требовалось уволиться из сословного общества, к которому он принадлежал, что не всегда удавалось. Мещанин Яков Уткин, блестяще окончивший курс наук, не мог собственными силами добиться увольнения из сословия в течение почти двух лет. На ходатайство за него магистрата, мещанское общество возражало, что «Уткин не только обучался, но и показал довольные в науках успехи, следовательно мещанское общество посему и почитает его в своей среде быть для просвещения весьма необходимым». За этой превыспренной тирадой скрывалась боязнь отпустить сочлена, за которого пришлось бы платить его долю податей. Напрасно магистрат внушал мещанам, что «удерживание помянутого Уткина в мещанстве преграждает токмо путь ведущий его на степень благополучия и не может быть одобряемо, ибо человек должен терять свое счастье». Безуспешно уговаривал мещан и губернатор Руновский. Мещанское общество стояло на своем и сдалось на просьбы Уткина только после гарантии исключения его совсем из подушного оклада. В другом случае мещанин Константин Петров был уволен из общества для преподавания в той же губернской гимназии лишь после взноса податей вперед за все годы до новой ревизии.

Глава четвертая

На пороге второго десятилетия. — Комета 1811 года. — Война разразилась. — Проза войны. — Сбор ополчения. — Заграничный поход.

Десять первых лет XIX века Нижний Новгород вместе со всей страной остро чувствовал тяжесть почти непрерывных войн. В эти годы России пришлось испытать: «кровавую войну» с Францией (1805–1806), повлекшую тяжелые жертвы людьми; «бескровную войну» с Австрией (в единственном сражении убито 2 казака и 2 офицера), потребовавшую, однако, весьма сильного финансового напряжения, и третью — «бездымную войну» (полное отсутствие сражений и выстрелов) с Англией.

Июнь 1811 года ознаменовался громадным пожаром, истребившим юго-западную часть города. В конце августа на небе появилась редкая космическая гостья — комета. «Небесная странница» темнокрасного цвета с длинным веерообразным хвостом была видимой ежевечерне на севере, подвигалась в течение ночи к востоку и исчезала после появления утренней зари.

Суеверные люди видели в комете мрачное предзнаменование. «Быть войне», — говорили горожане. Газеты не были частыми в Нижнем, новости узнавались от единичных газетных подписчиков, на обязанности которых лежало знакомить с событиями всю городскую публику. «Петербургские ведомости» — единственная газета, имевшая право печатать сообщения из-за границы, приходила в Нижний два раза в неделю. Обычно «Ведомости» служили для узко-специфической цели: они осведомляли местных дворян-землевладельцев о торгах на продажу просроченных по залогу имений.

Весть о вступлении Наполеона в пределы страны пришла как-то внезапно. Обнародованный 17 июля манифест призывал народ к защите отечества.

Нижегородцы, как и двести лет перед этим, проявили взрыв патриотического чувства и готовность отдать все силы для изгнания дерзкого врага из пределов родной земли.

На окраинах города и в пригородных деревнях рылись канавы и спешно вколачивались в землю сошки с перекладинами, на которых раскладывались копья и рогатины. Вокруг селений воздвигались заборы с заставами и сторожами в шалашах. На околицах устанавливались взятые у богатых помещиков старинные чугунные пушки, употреблявшиеся для салютов в семейные праздники. Около казарм собирались группы людей, распевавшие неизвестно кем сложенную песенку:

Летит гусь

На святую Русь,

Русь, не трусь,

Это не гусь,

А вор-воробей!

Русь, не робей,

Бей, колоти

Один по девяти!

В двадцатых числах августа нижегородцы узнали тяжелую весть об оставлении русской армией Смоленска. Толковали о возникших еще в начале кампании неурядицах и разногласии в русском командовании. Осторожного, медлительного главнокомандующего Барклая де Толли презрительно переиначили в «Болтай, да и только».

Зато последовавшее назначение Кутузова вызвало в городе ликование, и на нижегородских улицах послышались новые задорные куплеты:

Барклай де Толли,

Не ретируйся боле.

Приехал Кутузов

Бить французов!

Течение военных событий показало, что одной регулярной армии недостаточно, и выяснившаяся серьезность положения заставила правительство прибегнуть к созыву государственного ополчения, «долженствовавшего [по тексту манифеста] образовать вторую ограду внутри страны в дополнение к первой». Сбор ополчения произошел импровизированным порядком и коснулся разнообразных слоев населения, как свободного, так и подневольно-крепостного. Первые назначались в общевойсковые части, из вторых образовали особое местное формирование.

Нижегородское дворянство, собравшись 25 июля по случаю ярмарочного времени в Макарьеве, постановило добровольно отдать в ополчение по 4 человека с каждой сотни имевшихся у них крепостных. На 1 января 1812 года в Нижегородской губернии числилось за помещиками и заводчиками людей и крестьян всего 323 206 душ, из которых надлежало выделить в так называемое нижегородское дворянское ополчение 12 923. К октябрю «жертвенников» (так прозывались будущие ополченцы) собралось более 12 тысяч человек. В патриотическом энтузиазме подавляющей части нижегородцев растворились единичные случаи проявления эгоизма со стороны части помещиков, лишь подтвердившие пословицу «в семье не без урода».

Помещик Шайдаков заявил, что он владеет всего 13 людьми и если из них возьмут одного, то «как же остающиеся сумеют прокормить своего хозяина?..» Другой нижегородский помещик уклонился от поставки потому, что «купил для этой цели людей у соседа, но тот медлит с их доставкой»… Нашлись такие поставщики, которые старались спихнуть в ополчение людей похуже, больных или строптивых нравом, словом — нежелательных в хозяйстве.

Собранные люди, составившие пять пехотных полков, получили своеобразное обмундирование. Костюм ратника состоял из рубашки с косым воротом, длинного кафтана с кушаком, овчинного полушубка, смазных сапогов и фуражки, снабженной крестом ополчения. Ратников не приводили к присяге, не брили. Последнее обстоятельство дало впоследствии французам повод прозвать русских ополченцев «бородатыми воинами».

Больших трудов стоило укомплектовать ополчение командным составом. Молодежь давно уже была вся в действующей регулярной армии, и для ополчения оставлялись добровольцы из пожилых или отставных военных, состоявших на гражданской службе.

Одновременно с набором людей производился сбор денежных средств. Серьезность момента заставила нижегородцев почувствовать себя истинными потомками славного предка — бессребренника Козьмы Минина. Начало денежному ополченскому фонду положили пожертвования, внесенные городским головою и видными местными купцами.

В дальнейшем сбор пожертвований принял своеобразную форму. В помещении магистрата, где обычно собиралось купечество и мещанство, поставили столик с листом белой бумаги и пригласили присутствующих к добровольным жертвам. Губернатор Руновский сам подавал перо лично каждому и благодарил жертвователя крепким рукопожатием.

В течение нескольких часов лист покрылся подписями. Не обошлось при этом и без характерного в купеческой среде состязания — «перешибить конкурента». Сто рублей; «еще сорок рублей». Петр Маслов — двести рублей; «еще сто рублей» и т. д. Однако этих пожертвований оказалось недостаточно, и нижегородцы постановили произвести дополнительную процентную раскладку: купцам — внести четверть процента капитала, мещанам и цеховым — по рублю с каждого. При подсчете оказалось, что в Нижнем имеется: купцов трех гильдий — 597, мещан — 2439, цеховых — 181 человек. С них собрано около 20 000 рублей.

Восьмого ноября ополчение выступило в поход. Покидая город, ратники пели:

Хоть Москва в руках французов,

Это, братцы, не беда:

Наш фельдмаршал князь Кутузов

Их на смерть впустил туда.

Вспомним, братцы, что поляки

Встарь бывали также в ней;

Но не жирны кулебяки

Ели — кошек и мышей!..

Вместе с нижегородцами отправлялся на войну башкирский конный полк, сформированный в Нижнем из уроженцев Оренбургской губернии. Башкиры впервые в 1812 году привлекались к регулярной службе. Инициатор этого решения, военный министр, писал высшему командованию: «башкиры по своей природной склонности к военным упражнениям и навыкам способны к казачьей службе и могут быть употребляемы с пользой против неприятеля». О вооружении их было постановлено: «оставить употребляемое ими, кто чем может и навык употреблять». В результате весь полк имел на вооружении сабли и… луки. Живописный вид всадника в халате, с луком в руке, с колчаном стрел за спиной создал неповторимый во всей русской армии облик воина давно прошедшего времени и послужил поводом заграницей к кличке — «les amours du Nord» (амуры севера).

Путь ополчения лежал через Муром, Рязань, Орел — на Украину. Оттуда ополченцы с действующей армией отправились за рубеж. Нижегородцы побывали в Варшавском герцогстве, Силезии, Богемии, Пруссии, Саксонии. В конце октября 1813 года участвовали в бою у Рейхенберга. 1 ноября брали приступом саксонскую столицу Дрезден и везде показали себя достойными сынами родины.

Глава пятая

«Беженцы» в нижнем. — Архив, казначейство, университет. — Московская аристократия на новом месте. — «Нижний-городок — Москвы уголок». — Кружок литераторов в гостях у «питомцев волжских берегов». — Конец войны и послевоенные настроения.

С каждым месяцем война и сопутствовавшие ей события все сильнее и сильнее накладывали свой отпечаток на общественную жизнь Н. Новгорода. Часть московских учреждений и жителей переехала в Нижний. Имущество переправлялось на баржах по рекам Москве и Оке.

Нижегородский кремль увидел в своих стенах казначейство с его золотым запасом, московский сенат, государственные архивы, почтамт. Старинные, видевшие еще Ивана Грозного, нижегородские башни приняли в свои недра столичные ценности и документы, а нижегородская казенная палата и другие присутствия разместили у себя московских чиновников.

Незадолго до вступления Наполеона в Москву было решено и университет перенести тоже в Нижний. На восьмидесяти подводах отправились 29 августа, вместе с научными коллекциями и приборами, ректор Гейм, одиннадцать профессоров, студенты, оказавшиеся в наличности (время было вакационное), и гимназисты приуниверситетской академической гимназии. Ученый транспорт двигался сухим путем и очень медленно. В Нижний прибыли в двадцатых числах сентября… В дороге профессора издержались, обносились, изголодались. Некоторые обнищали до того, что в Нижнем не в состоянии были нанять себе квартир и ютились из милости у местных сердобольных чиновников и учителей. Двое старых профессоров — математик Перелогов и словесник Черепанов по вечерам в глубокие сумерки сами носили с Волги ведра воды на палке. Университет пробыл в Нижнем почти целый год.

Наплыв в Нижний частных лиц — москвичей начался с октября. Уезжали из Москвы по трем направлениям: северному — на Ярославль, южному — на Тулу и восточному — на Нижний Новгород. Большинство устремилось именно сюда. В Нижнем поселились самые знатные семьи московской аристократии: Римские-Корсаковы, Архаровы, Оболенские, Муравьевы, Дивовы, Кокошкины. Они привезли с собой капиталы, привычку к шумной рассеянной жизни, последние моды и крупную карточную игру. Тихий и скромный городок на время сильно взбудоражился.

Начались непрерывные праздники и балы у гостеприимного вице-губернатора Крюкова. Не только в домах, но и на улицах, даже в церквах за богослужением непрерывно слышалась французская речь. И даже при патриотических вспышках ругали врага… на французском языке! Постоянным местом гулянья стала Благовещенская площадь, заставленная дорожными каретами москвичей, тут чуть ли не ежедневно можно было «столичным нижегородцам» встречать новых приезжих родственников или знакомых.

Низшее городское население по-своему ощутило влияние Москвы. В народе ходили привезенные москвичами в большом количестве лубочные картинки — карикатуры, из которых исключительный успех завоевала «Как ополченцы Гвоздила и Долбила француза гвоздили и долбили», с двойной надписью: «Вот тебе, мусье, раз, другой — бабушка даст!» и «Не дадимся в обман, не очнешься, басурман!».

Из приезжих «разного чина и звания» выделился довольно большой кружок литераторов, регулярно собиравшихся в доме местного старожила Аверкиева близ Сретенской церкви.

Душой кружка был Н. М. Карамзин, создатель «Истории государства Российского». Он писал в Нижнем главы своего труда, относящиеся к «смутному времени» 1611–1612 года. Маститый историограф, любовавшийся из окон аверкиевского дома на нижегородский кремль, вспоминая при этом Москву, занятую неприятелем, любил повторять окружающим: «попомните, друзья, мое слово — Наполеон пришел тигром, а уйдет зайцем!».

Ежедневным посетителем и собеседником Карамзина являлся издатель «Русского вестника» С. Н. Глинка. Горячий патриот и неутомимый пропагандист всего истинно-русского, национального — в одежде, пище, языке, ученье, Глинка мечтал продолжать в Нижнем издание своего журнала для борьбы с «западным супостатом». Бойкий на язык, Глинка после поражения французов под Тарутиным, пустил в обращение остроумный каламбур о Наполеоне, якобы сказавшем по адресу Кутузова: «Та routine m’a dérouté», т. е. «твой опыт [„та рутин“] сбил меня с толку».

Из поэтов чувствовал себя в Нижнем, как дома, сын лукояновского помещика, владельца села Болдина — Льва Пушкина — известный Василий Львович Пушкин. Балагур, острослов, поклонник всего парижского, Василий Пушкин скоро стал любимцем всех нижегородских салонов. Он увеселял общество фарсами, «провербами» — пословицами, шарадами и экспромтами, особенно отличаясь в молниеносном подборе рифм. Каждое событие своей жизни любил излагать в стихах. По приезде в Нижний тотчас же писал своему приятелю К. В. Дашкову:

Мои милый друг, в стране,

Где Волга наравне

С брегами протекает

И, соединясь с Окой,

Всю Русь обогащает

И рыбой и мукой, —

Я пресмыкаюсь ныне…

Немногим уступал в популярности В. Л. Пушкину К. Н. Батюшков. Раненный многократно еще в предыдущую войну, поэт приехал с семейством аристократки Е. Ф. Муравьевой и сначала долго лечился. К его нижегородскому проживанию относятся: знаменитая «Разлука» —

Гусар, на саблю опираясь,

В глубокой горести стоял…

и не менее известное, поэтическое описание своего болезненного состояния:

Как ландыш под серпом убийственным жнеца

Склоняет голову и вянет,

Так я в болезни ждал безвременно конца

И думал: парки час настанет.

Уж очи покрывал Эреба мрак густой,

Уж сердце медленнее билось:

Я вянул, исчезал, и жизни молодой,

Казалось, солнце закатилось…

В июне 1813 года Батюшков несколько восстановил свое здоровье, возвратился к своим боевым товарищам и вместе с ними вступил в Париж.

Любопытны были и другие члены литературного кружка.

Ю. А. Нелединский-Мелецкий, автор многих русских песен, в том числе «Выйду ль я на реченьку», представлял собой образец барина «екатерининских времен», ходил постоянно в прусском камзоле, в пуклях с косой, посыпанной пудрой. Ленив был настолько, что, сложив стихи, не мог заставить себя записать их. Если при этом не случалось постороннего, кто мог занести стихи на бумагу, то они навсегда пропадали для потомства. Алексей Михайлович Пушкин, дальний родственник Василия Львовича, был, наоборот, живой, как ртуть. Театрал, переводчик Мольера, записной спорщик и «хват на все руки», А. М. Пушкин пристрастился в Нижнем к карточной игре, организовал ежедневный «банк» и выиграл за время нижегородского «сиденья» около десяти тысяч рублей.

Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, писатель по педагогическим вопросам, пропагандировал в Нижнем знаменитый «Трактат о воспитании» Локка. Своеобразные педагогические взгляды Муравьева, выдвигавшего на первый план изучение древней классики в ущерб физико-математическим наукам, вызвали в обществе обширную полемику, насмешки и эпиграммы:

Трактат о воспитаньи

Приносит новый Локк…

«В малютке при стараньи,

Поверьте, будет прок.

Отдайте мне его.

Могу на Нижний смело

Сослаться об уме своем…

…

Малютку рад учить

Всем лексиконам в мире,

Но математике — никак,

Боюсь, докажет: я дурак,

Как дважды два четыре».

Москвичами не ограничивался круг приезжих людей в Нижнем. Значительное число лиц самых разнообразных категорий попало на волжские берега не по своей воле.

Вскоре после разгрома французской армии, в Нижний начали прибывать из Москвы группы пленников. Обыватели впервые увидели настоящих врагов, бледных, изнуренных, жалобно произносивших на ломаном языке два известных им русских слова: «хлеба! соли!». По случаю зимнего времени было приказано выдавать пленным офицерам овчинные шубы, а солдатам — полушубки. Городское население относилось к пленным гуманно, на их прокорм затрачивалось больше, чем ассигнованный казной на сутки — пятачок.

Прекратились военные действия на рубеже 1813–1814 годов. Но нижегородцы по-настоящему ощутили конец войны лишь в апреле последнего года, когда вернулись домой ратники ополчения. Из тринадцати тысяч человек налицо осталось немного больше половины.

В народе начались толки «о воле». Был характерный случай в Нижнем, еще до окончания войны. Дворовый человек помещика Доможирова — Петр Иванов в трактире Кокорева на Покровке говорил окружавшим его собутыльникам, что «их скоро освободят от крепостной зависимости, что господские крестьяне оброку платить не будут, а дворовые будут вольны…» Петр Иванов был схвачен и ускоренным судом 8 октября 1812 года приговорен к битью кнутом, вырыванию ноздрей до кости и к ссылке на тяжелую работу в Нерчинск.

После войны такие настроения нижегородских крепостных еще более усилились. В начале 1815 года нижегородский губернский прокурор Николаев донес министру юстиции, что «в Нижнем появились разглашатели пустых новостей насчет освобождения всех крестьян от власти помещиков с присовокуплением слов, оскорбительных для государя». 12 марта канцелярский чиновник Снежницкий рассказывал у себя в присутствии, что, как он слышал на базаре, «государь уже приказал отобрать всех помещичьих крестьян в казенное ведомство».

В начале апреля того же года нижегородский губернатор арестовал приехавшего из Петербурга с капитаном Любанским дворового человека Дмитриева. Дмитриев распространялся о даровании всем крестьянам вольности и прибавлял, что об этом уже читан был манифест в Казанском соборе. Дмитриев был наказан тридцатью ударами плетей и отдан в солдаты. Из этого видно, какое шло брожение умов среди нижегородского населения. Правительство не скупилось на репрессии, но брожение не уменьшалось.

Глава шестая

Нижегородская жизнь в преддверии 20-х годов. — «Отверженные», подкидыши и попытки упразднить женок-лекарок. — Перенос Макарьевской ярмарки.

По истечении пяти лет после войны ярко обнаружился наступивший перелом в настроении Александра I, окружившего себя советниками типа Аракчеева, Голицына и архимандрита Фотия. Сравнительный либерализм первых лет царствования сменился черной реакцией мистического оттенка. Повсюду возникали отделения пресловутого международного Библейского общества. Такое отделение общества появилось с 1818 года в Нижнем Новгороде, заручив в число своих членов губернатора, архиерея, предводителя дворянства и других самых влиятельных и авторитетных лиц.

В это время была произведена постройка женской монашеской обители, названной позднее Крестовоздвиженским девичьим монастырем. Инициатором постройки была молодая аристократка Дарья Михайловна Мартынова, сестра упоминавшегося ранее откупщика С. М. Мартынова. По желанию Дарьи Мартыновой — в монашестве «сестры Дорофеи» — монастырь носил полусветский характер. Центральный храм окружали двухэтажные корпуса келий с балконами для отшельниц, не желавших абсолютного удаления от «грешного мира».

К этому времени относится небывалое до того происшествие, взбудоражившее спокойную жизнь купцов и мещан: 19 мая 1821 года застрелился восемнадцатилетний купеческий сын Дмитрий Самочернов. И ранее купечество знало самоубийства, — но все они происходили на банальной основе: неудачные торговые дела и связанное с ними разорение. Но дела Самочерновых шли хорошо. Причиной смерти был протест пробудившегося сознания против гнета окружающей среды. Брат самоубийцы в своих показаниях писал следователю: «…покойный занимался более чтением разных сочинениев книг, из чего и полагаю причину его смерти — каковое, либо по молодости лет помрачение ума, а не ожесточение к чему-нибудь…»

Можно упомянуть еще о случившемся близко к тому времени крахе нижегородского купца Михаила Ветошникова, задумавшего торговать в своей лавке, кроме одежды и обуви, еще и печатной литературой. В числе описанных для аукционной продажи с молотка принадлежавших ему товаров оказались в довольно большом количестве книги: «Путешествие Вальяна», «Правосудный судья», «Поваренный словарь», «Новый пересмешник», «Нефелогия»,[6] «Рыцарские добродетели», «Плачевное следствие» и т. д., очевидно не находившие, несмотря на заманчивые заглавия, достаточного спроса среди нижегородского населения.

В Нижнем существовали: смирительный дом — «для ограждения общества от великих предерзостей, добронравие повреждающих», «работный дом» — для заключения осужденных за кражи, грабежи, мошенничества, и «кордегардия» для содержания в чем-либо провинившихся лиц благородного Звания.

Попытка облегчить положение узников осуществилась в форме переустройства нижегородских тюрем на новый лад. За городом на всполье выстроили тюремный «замок» — здание в английском средневековом стиле с круглыми башнями по бокам. «Замок» символизировал собой идею гуманного отношения к заключенным, которых за двухаршинными стенами и коваными решётками можно было держать теперь без колодок и цепей.

Другим начинанием нижегородских «филантропов» была забота о судьбе «подкидышей». Инициаторы доказывали необходимость «призрения жертв слабости человеческой, несчастно рожденных детей обоего пола, а также сирот, отторженных от недр родительских». С другой стороны, начальство против этой затеи ничего не имело, от себя соболезнуя о «невинных бесприютных жертвах заблуждения, кои без благодетельного попечения могли бы потерять свое существование». В 1825 году на Ильинке появилось здание первого в Нижнем детского воспитательного приюта.

До начала XIX века в городе вообще не было больниц, кроме военного госпиталя и двух небольших «лечебных покоев» при Печерском и Благовещенском монастырях. Лекари, — один городовой от казны и два-три вольнопрактикующих из отставных военных… «которые, хотя к полевым службам не в состоянии, но точию к использованию больных еще способны», ходили к заболевшим обывателям на дом. А чаще всего население обращалось к «женкам-лекаркам» (официальный термин, употреблявшийся администрацией). Какую помощь оказывали лекарки населению, можно судить по перечню употреблявшихся ими снадобий: «масло раковое, составное с суриком, красный мышьяк, он же разжелчь; катапация — жестокое слабительное; желтый мышьяк с неаполитанской желчью; масло зеленое с яром; хрусталь толченый с белым мышьяком; елексир русский, он же пострелная водка; жимолостная настойка; бобковая мазь с корритманом (сорт мышьяка)»…

К концу первого пятилетия XIX века в Нижнем, подле склона к Ковалихинскому оврагу, появилась «первая партикулярная больница», давшая безымянной до того улице название — Больничной. Городское попечительное о богоугодных заведениях начальство с помпой отпраздновало окончание сооружения двухэтажного больничного здания на 30 коек. Через пять лет больница перестала сполна удовлетворять потребности в лечении. Лишь в 1825 году на усадьбе Мартынова возникла вторая — «Мартыновская» лечебница.

На исходе второго десятилетия в жизни Н. Новгорода произошло крупное событие, наложившее отпечаток на весь быт города.

Ярмарка «у старого Макария», истребленная в 1816 году пожаром, перестала существовать. Канцлер Румянцев и граф Аракчеев решили не возобновлять «всероссийское торжище» на старом месте, а перенести его в Нижний Новгород. Первый из них, обосновывая свое решение, докладывал царю: «ярмарка от Нижнего Новгорода многим в нуждах своих приспособится и не трудно то предсказать, что сей город оною возведен будет на степень третьей государственной столицы». Первоначально место постройки ярмарочных зданий намечалось в нагорной части города между Печерской слободой и селом Высоковым. Предположение не осуществилось по трем причинам: поднятие товаров на гору затруднительно; водопровода на горе нет, а устройство его стоило бы не меньше десяти миллионов рублей; Волга, меняя русло, все дальше отходила от горы (через пятьдесят лет здесь образовались громадные пески).

Вопрос разрешил назначенный строителем ярмарки инженер Бетанкур, избравший пологое место на мысу у слияния Оки с Волгой.

Ему поручили выстроить Главный дом и другие новые здания на Нижегородской ярмарке.

1822 год был первым годом торговли в новых корпусах. Середину ярмарочной территории занимал двухэтажный Главный дом с широким проездом под средней частью для экипажей. Главный дом окружало несколько рядов каменных лавок, число которых доходило до 2500. Посредине Ярмарки проходил в виде буквы «П» водяной канал, предназначенный Бетанкуром для подвоза товаров.

Под всей территорией Ярмарки была устроена канализация для спуска сточных вод, состоявшая из соединяющихся между собой галерей с постоянно текущей водой. Нижегородская канализация была первой не только в России, но и во всей Европе (в Париже канализация появилась на несколько лет позднее).

Через Оку был устроен вместо примитивного наплавного — большой «двухэтажный» мост. Восемь баржей-плашкоутов, покрытых глухими палубами, имели распорки, поддерживавшие мостовые площадки, которые соединялись в своем верхнем строении в общий непрерывный путь. Этот мост, длиною в 350 сажен, шириною 8 сажен, на ночь разводился для прохода судов.

Ярмарка функционировала два месяца в году. Подъем ярмарочных флагов происходил ежегодно 15 июля, но подвоз товаров начинался обычно много ранее. Китай доставлял чай и чесучу; Бухара — хлопок; Персия — шелк, жемчуг и сушеные фрукты; Турция — кофе, деревянное масло и табак; Западная Европа — сукна, краски, вино, сахар, предметы моды и роскоши; отечественные купцы привозили железо, мыло, рыбу, кожу, меха, стальные изделия. На целых 60 дней заречная часть Нижнего превращалась в интернациональный городок. Из двухсот тысяч людей, успевавших посетить за этот период ярмарочный торг, около половины составляли иностранцы-азиаты, вносившие в ярмарочную жизнь свой национальный колорит: говор, одежду, еду, музыку и проч. Разноплеменность придавала «торжищу» сказочно-живописный характер.

Раз навсегда установленный порядок определял течение жизни для всех приезжих: днем — торговля, вечером и ночью — веселье.

Развлеченья носили незамысловатый характер. Близ Главного дома для «чистой» публики показывались в нарядных киосках «лубочные комедии» и европейские новинки, вроде «кинематозографических и механических представлений г-на Маджио из Венеции». Для публики «попроще» имелись кукольные панорамы и балаганы с «фантасмагориями».[7] Серому люду предлагалось катанье на каруселях, показывали канатных плясунов, фокусы-покусы и дрессированных сергачских медведей.

Ярмарка дала колоссальный толчок развитию торгово-промышленной жизни города, создав исключительные условия для его роста и увеличения заработков населения. Нижний Новгород приобрел значение внутреннего порта государства, и уже в 30-х годах века получила всеобщее признание формула: Петербург — голова России, Москва — сердце России, Нижний — карман России.

Глава седьмая

Первые пароходы на волге. — Театр Шаховского. — Крестьянские волнения перед 1825 годом.

Ярмарка 1820 года ознаменовалась сенсацией. Первую партию астраханской рыбы доставила невиданной формы «расшива с печкой». Судно принадлежало уральскому заводчику Всеволожскому, построившему на своем Камском заводе за два года перед этим первый на Волге пароход. Впрочем, названия «пароход» тогда еще не существовало. Паровые суда, построенные Бердом в 1815 году в Петербурге и совершавшие рейсы между столицей и Кронштадтом, носили названия стимботов и «пироскафов». Наименование «пароход» впервые пущено в обращение осенью 1820 года русским адмиралом Ракордом. Первый волжский пароход имел внешность малого морского судна.

Это было неуклюжее сооружение, проходившее против течения четыре версты в час, что в тогдашних условиях казалось баснословной скоростью. Длинная узкая труба посредине корпуса, непрерывно испускавшая снопы искр, наводила панику на суеверных жителей прибрежных сел, наблюдавших «самодвижущуюся баню».

Новинка вызвала подражания. Через два года появились сразу четыре парохода подобного устройства, спущенные на реке Мологе купцом Еврепновым в компании с Бердом. Одновременно на Оке совершал рейсы пароход, построенный предпринимателем Сомовым на Выксунском заводе, целиком из русских материалов. Все эти пароходы не получили широкого распространения. Глубокая осадка затрудняла ход на мелких местах, а частые аварии требовали починок в специальных мастерских, которых не было. Здесь сказались тогдашняя русская техническая отсталость и консерватизм царского правительства. В 1829 году, т. е. через десять лет после появления новинки, все восемь имевшихся на Волге пароходов неподвижно покоились на якорях в Нижнем, предназначенные к продаже на слом… Это было в то время, когда на Волге ходили, гремя шестернями, неуклюжие коноводки, да надрывались в тяжелом труде бурлаки. Понадобилось в дальнейшем еще целых пятнадцать лет, чтобы пароходы завоевали прочное место на русских реках.

Хроника почти всех провинциальных углов России того времени отмечала наличие какой-либо местной «знаменитости» — человека, изумлявшего окружающих богатством, причудами, пороками, а иногда и преступлением.

Нижегородская губерния имела такой «раритет» в лице князя Георгия Александровича Грузинского. Знатность рода (потомок владетельных грузинских домов), влиятельное служебное положение (губернский предводитель дворянства) соединялись в нем с колоссальным богатством (владелец села Лыскова и десятков других сел и деревень).

Начало его громкой известности относится к последним годам XVIII века.

Будучи ярым рабовладельцем и неукротимым деспотом, князь Грузинский, обладая влиятельными связями при дворе, ни во что ставил местные власти и во всей своей деятельности руководился единственным принципом — «я так хочу».

Свою усадьбу, помещавшуюся на полугоре, рядом с Лысковом, князь сделал притоном для всякого рода беглых и беспаспортных людей. Под личиной человеколюбия и жалости к несчастным, он пополнял ряды постоянно бегавших от него крепостных. Когда возможно было, он записывал таких «призреваемых» именами умерших, но еще не вычеркнутых из ревизских сказок, а в других случаях снаряженные им шайки грабили караваны на Волге, отбирая в свою пользу товар, а для князя — бурлацкие паспорта. Однажды губернатор чуть не накрыл Лысково со всеми укрывавшимися в нем беглыми, но предупрежденный дозорами князь перед решительным моментом согнал всех «бесписьменных» на мельничную плотину и, подрубив балки, утопил десятки людей… Приращение крепостной массы практиковалось и другим — «легальным» способом. Позади княжеского дома-дворца стоял большой ящик, куда «согрешившие» дворовые девушки окрестных помещиков приглашались подбрасывать по ночам своих «незаконных» младенцев. Предприимчивый крепостник затем выправлял на них оптом из Макарьевского уездного суда владенные грамоты.

Обычное ежедневное занятие князя составляли суд и расправа над подвластными и неподвластными ему людьми. Непрерывный ряд бесчинств закончился из ряда вон выходящим происшествием. Лысковский «самодержец» подарил дорогую лошадь уездному исправнику Веселовскому и тут же приказал своей дворне отодрать его — за то, что «невежа» на его глазах осмелился, вопреки пословице, посмотреть подарку в зубы…

На этот раз нижегородские губернские власти настояли на суде и обвинительном приговоре, но… последний не удалось привести в исполнение. Князь Грузинский не сплошал: громадной взяткой подкупил местных макарьсвских чиновников, устроил самому себе пышные похороны и целых три года (1798–1801) считался… умершим. «Воскрес» он по восшествии на трон Александра I, который даровал ему «амнистию».

«Вторая жизнь» этого волжского царька, перенесенная в Нижний, мало чем отличалась от первой. Прежние его беззакония не помешали нижегородскому «благородному» дворянству с 1807 года, в течение семи трехлетий, переизбирать его на самые почетные губернские посты. На предводительском посту кн. Грузинский не уменьшил, а скорее увеличил свою привычку воевать с каждым, кто подвернется на его пути. Будучи страстным собачником, он имел на своей городской псарне до 800 собак разных пород и возрастов. Стоило ему только увидеть где-либо красивого кровного пса, он не успокаивался до тех пор, пока не приобретал его правдами и неправдами. На этой почве произошло роковое для него столкновение с министром внутренних дел Румянцевым, у которого он ухитрился украсть пару понравившихся водолазов. Разгневанный министр нажал где следует, предводитель наконец был обвинен в давно практиковавшейся им утайке дворянских сумм и отстранен от должности. Остаток жизни опальный князь провел в Лыскове. За три года до смерти всесильный некогда деспот впал в старческий маразм и не вставал с кресла, устроенного на специальном помосте перед окном, из которого открывался обширный вид на двор усадьбы. Скончался он от нервного удара, увидев в окно мужика, не снявшего, при приходе на княжеский двор, с головы шапку…

Однако наряду с такими помещиками-самодурами, были в Нижнем Новгороде и другие: помещики-просветители. Нижний Новгород уже с начальных годов столетия мог похвалиться тем, чего не было у подавляющей части русских городов — своим театром.

Почин театральному делу положил ардатовский помещик князь Николай Григорьевич Шаховской, организовавший в селе Юсупове домашнюю труппу из дворовых людей. По окончании выборной службы И. Г. Шаховской переселился из уезда в Нижний, куда привез с собою всю труппу, составлявшую около половины громадной юсуповской дворни. Первое время городские представления происходили в доме князя, обычно после обеда в дни больших приемов гостей, позднее начали устраиваться периодически в зале дворянского собрания, а с 1811 года, регулярно два раза в неделю, в специально построенном здании на Печерской улице.

По внешнему виду вновь выстроенный театр представлял собой большой сарай из грубообтесанных выбеленных бревен без тесовой обшивки. С уличного крытого подъезда вовнутрь помещения вела скрипучая на блоках дверь, обитая летом клеенкой, а по зимам войлоком. Продолговатый зрительный зал имел два яруса стойлообразных лож, из которых верхние были полузакрыты деревянными решётками, для желающих посещать театр инкогнито. Над ложами под потолком располагался раек, или «парадиз». Партер состоял из пятидесяти мягких кресел и нескольких рядов стульев, стоявших перед сценой. Стены помещения блистали глянцем голубых с золотом обоев, а ложи, барьеры между лож и столбы, поддерживавшие потолок, были украшены резным деревянным балясником.

Разрисован занавес был так, что представлял собою как бы продолжение столбов и лож.

Зритель обычно бывал приятно изумлен неожиданным появлением открывшейся сцены. Оркестр и сцена освещались салом, горевшим в плошках, а остальное помещение, если не считать нескольких фонарей в проходах, было погружено в полумрак. Поэтому в ложах, чтобы рассмотреть во время антрактов лица собеседников, приходилось зажигать привезенную с собой свечу или даже лампу. Платная публика в театре располагалась по заведенному Шаховским «ранжиру». Первые ряды в партере предоставлялись подьячим, канцеляристам и прочей мелкой чиновной сошке, обоняние которой выносило запах горящего сала. Кресла занимались почетными посетителями по билетам, рассылаемым лично князем. Ложи предназначались семейным помещикам, нередко прихватывавшим с собой в театр, кроме семьи, еще и горничную или лакея для услуг. В «парадиз» пускались все желающие с улицы, при одном лишь условии, чтобы они не были одеты в лохмотья. Сам меценат присутствовал при каждом представлении.

Н. Г. Шаховской был старичок небольшого роста, худощав, чисто выбрит и напудрен. Одевался в мундир екатерининского времени, установленный для нижегородских дворян, состоявший из красного кафтана с песочными круглыми обшлагами, и камзола с золочеными пуговицами. Его ботфорты блистали, как зеркало. Шпага, шляпа с плюмажем и замшевые белые перчатки довершали наряд. Движения его были сдержаны до утонченности.

Репертуар театра мало разнился от общего тогда русского репертуара; в Нижнем ставились те же, что и в столицах, трагедии, драмы и комедии: переводные — Шекспира, Кальдерона, Шиллера, Коцебу, русские — Озерова, Сумарокова и других; кроме того, держалась и опера: «Титово милосердие», «Сандрильона», «Дианино древо», «Калиф багдадский», Моцартовская «Волшебная флейта» и др.

Частенько ставились князем русские патриотические пьесы, имевшие неизменно шумный успех. Еще до Отечественной войны много раз прошла драма Крюковского на тему из нижегородской старины — «Пожарский».

При первых словах героя, который «прискорбно взглянув на Москву», говорит: «Любви к отечеству сильна над сердцем власть…», публика обычно разражалась звучными аплодисментами. Когда дальше, по ходу пьесы, тот же актер произносит: «То чувство пылкое, творящее героя, покажем скоро мы среди кровава боя», то к шумным рукоплесканиям прибавлялось еще топанье ног и удары тростей об пол. После 1812 года чрезвычайную популярность приобрела пьеса А. А. Шаховского «Встреча незваных», на сюжет недавнего нашествия в Россию «двунадесяти язык». Нижегородцы в восторге отбивали свои ладони, слыша со сцены, как ворвавшиеся в сердце страны враги «иные в огне греются, другие в прудах купаются, а кой-какие по улицам валяются».

Печатных экземпляров пьес в то время почти не было. Роли заучивались актерами с голоса или по рукописным тетрадкам. Афиши и анонсы печатались в местной губернской типографии, причем фамилии артистов часто опускались, а фигурировали только имена: Минай, Аннушка, Зара и т. д. Когда в спектакле участвовал вольный артист со стороны, перед фамилией его стояла буква «г» (господин), чтобы не смешать с крепостными. Артист, имевший успех, иной раз призывался в ложу влиятельного в городе лица; последний, изъявляя свою благодарность, протягивал артисту руку для поцелуя.

Внимание к артисткам выражалось в форме посылки на сцену кондитерской бомбоньерки, в которой каждая конфета была завернута вместо бумажки в кредитный билет.

В летнее время спектакли переносились на ярмарку, и труппа усиливалась приезжими гастролерами.

Много лет театр Шаховского пользовался большой популярностью у дворянства всех шести смежных с Нижегородской губерний. Со смертью Шаховского в 1824 году театр попал в другие руки.

* * *

Положение крестьянского населения к концу первой четверти XIX века явно ухудшалось с каждым годом. Страдали не только частновладельческие крестьяне, но и казенные, экономические (бывшие монастырские) и удельные (собственность членов царской фамилии). Крестьяне трех последних категорий платили подушную подать и оброк, который все время увеличивался. В 1810 году оба вида налога были повышены ровно вдвое, а в 1812 году увеличены еще наполовину. Закон 1808 года, лишавший помещиков права разъединять семьи при продаже людей в конце концов свелся только к запрету производить эти действия на Макарьевской ярмарке, но не в других местах. Большое зло приносило нарушение той статьи закона, по которой запрещалось владеть крепостными кому-либо, кроме дворян. Действительность показывала, что в Нижнем Новгороде значительное количество чиновников, купцов и даже духовных лиц были «душевладельцами». Нарушение закона с формальной стороны обставлялось разными способами. Дворянин, получив условленную цену, поручал купцу или чиновнику «продать данного человека». Продаваемый на все время «поручения» отдавался во владение «комиссионера» и оставался в его распоряжении неопределенно долгое время. Или составлялся контракт по отдаче крепостного «в услужение», опять-таки на длинный, исчислявшийся десятилетиями, срок. Нижегородская судебная хроника тех лет пестрит многочисленными сообщениями о незаконных сделках по продаже и покупке людей. Участвует в таких делах, например, сын бургомистра Яков Пушников, «взявший в бессрочное услужение девицу Елизавету Сергееву», и мещанин Иван Нищенков, «закабаливший в рабство башкирку Настасью Николаеву», и настоятель Благовещенской церкви отец Лебедев, ухитрившийся купить нескольких крепостных. Невыносимое положение побуждало и законных и «незаконных» крепостных к частым побегам. Просьбами о поимке убежавшей «собственности» заваливались соответствующие казенные места. Любопытно отметить, что в то время как беглые крепостные центральной России стремились за Волгу и на Урал, нижегородцы убегали в Крым и на Кавказ. Кочевавшие по всей стране крепостные беглецы получили официальное прозвище «бродяг», число которых увеличивалось с каждым годом и с такой быстротой, что нижегородские места заключения в 20-х годах отказывались принимать их за неимением места.

Громадная часть таких бродяг придумала для себя особый термин — «не помнящих родства». Они прикидывались полоумными и на допросах показывали, что не помнят, кто их родные и из какой они деревни. Делалось это для того, чтобы их не возвращали обратно к помещику. Но и остававшиеся на местах волновались, роптали и, сопротивляясь угнетению, нередко выступали открыто. Лысковский крестьянин Морев носил в кармане трехфунтовую гирю, «дожидаясь, как он говорил, возможности отомстить помещику за свою горемычную жизнь». Другой лысковский крестьянин — Мурашин приготовил кинжал и открыто заявлял, что «пойдет на пасху христосоваться к князю Грузинскому и пырнет его в брюхо». Тот и другой были наказаны кнутом и сосланы в Сибирь.

В сентябре 1825 года в близких к городу селениях Богоявленской волости Семеновского уезда произошли крестьянские волнения. Волость почти целиком числилась государственной и управлялась на основе давно устаревшего закона 1798 года. Деревенские должностные лица: голова, староста, сотские выбирались населением, что несколько умеряло тяготы государственной опеки. Однако право свободного выбора постепенно отнималось у богоявленцев, и 1825 год застал их изнывающими от притеснений и поборов насильно навязанных им начальников. Глухой ропот перешел в открытое недовольство, закончившееся изгнанием из волости головы и его сподручных. Губернская власть послала на место «бунта» карательный отряд численностью в 250 солдат, под командой генерал-майора Беляева. При отряде находились семеновский судья, он же предводитель дворянства, советник казенной палаты, дворянские заседатели и два попа. Губернатор Крюков снабдил карателей специальной инструкцией, в которой говорилось о мерах «к особо строптивым», об усиленной слежке и наблюдении «кто куда отлучается и с кем говорит», и т. д. Прибыв в волость, отряд расквартировался по деревенькам, избрав для постоя избы «смутьянов и зачинщиков». В каждой такой избе раскладывались на лавках для устрашения ременные плети, а на полу ставились кадки с водой для размачивания розог.

Две недели стойко держались крестьяне, не выдавая организаторов протеста.

За это время в отряде происходили совещания, на которых, как это ни странно, умиротворяющим элементом являлась военная сторона, а гражданские лица требовали массовой порки, указывая, что «всех судить нельзя, слишком много, а пример решительного наказания лучше подействует».

В конце концов крестьяне не выдержали тяжести постоя и выдали зачинщиков. Устояла лишь деревня Поломова, которая в полном составе подверглась зверскому сечению, после чего «победители» возвратились в Нижний.

Глава восьмая

Начало николаевского царствования. — Азиатская «гостья» 1830 года.

В ноябре 1825 года умер Александр I, а в конце декабря и в январе следующего года Нижний Новгород был неожиданно взволнован слухами о каких-то крупных событиях в Петербурге и в одном из провинциальных пехотных полков. Главной сенсацией для нижегородцев служило то обстоятельство, что в «событиях» оказались замешанными дети виднейших местных должностных лиц и помещиков.

Скудные официальные реляции «Русского инвалида» не называли фамилий, и только в подробном «следственном донесении» в июне 1826 года и дальнейшей «Росписи государственным преступникам» нижегородцы увидели знакомые имена: Сергея Трубецкого, Михаила Бестужева-Рюмина, Ивана Анненкова, Федора Шаховского, сыновей губернатора — двух братьев Крюковых…

Об отцах и детях заговорил весь город. Князья Трубецкие были популярнейшими помещиками Нижегородского уезда. Отец «преступника» — Петр Сергеевич Трубецкой в 1803–1806 годах занимал пост губернского предводителя. В следующем трехлетии оказался вновь переизбран, но по проискам князя Грузинского губернатор кассировал выборы, и Трубецкой уступил предводительское кресло «волжскому царьку». Удалившись в родовое сельцо Лапшиху (40 верст от города), князь занялся рационализацией хозяйства. Крестьяне по княжеской инициативе по ночам целыми обозами приезжали в город, производили очистку выгребных ям, содержимым которых удобрялись поля. С течением времени подобное занятие сделалось привычным для лапшихинцев, а позднее, с падением крепостного права и постоянным «отхожим» во всех смыслах промыслом. Каждому приезжему, зажимавшему нос при следовании через Лапшиху (сельцо лежало на Арзамасском тракте), жители наставительно говорили: «княжий пудрет (так Трубецкой именовал удобрение) урожаем пахнет».

Владелец Лапшихи, женатый на сестре своего обидчика — Дарье Александровне Грузинской, имел сына Сергея, родившегося в 1790 году. Детство и юность Сергей провел на городской квартире отца. Воспитывал мальчика гувернер англичанин Инезивуд, немецкому языку обучал местный пастор Лундберг, французскому — эмигрант, капитан французской королевской службы Стадлер, математику и литературу преподавали приходившие на дом учителя Главного народного училища. В семнадцатилетнем возрасте юноша, по дворянской традиции, поступил в гвардейский полк. Участвовал в Отечественной войне, после которой сделался членом кружка декабристов. Он в сообществе с Муравьевым, Якушкиным и Пестелем обсуждал проект «Союза спасения или истинных и верных сынов отечества».

Возникшее вскоре общество, подражавшее во многом масонству, существовало недолго, в конце 1817 года (смерть отца Трубецкого последовала в этом году) распалось и было преобразовано в «Союз благоденствия».

«Союз благоденствия» делился на четыре секции: первая имела сферой деятельности благотворительность и раскрытие злоупотреблений, вторая — распространение в народе знаний, третья — наблюдение за правосудием, четвертая — поднятие благосостояния населения. Трубецкой находил время участвовать во всех четырех и, кроме того, самостоятельно работал над вопросом замены монархии республикой с последующим переносом столицы в Нижний Новгород.

Деятельность в «Союзе благоденствия», а с 1824 года в «Северном обществе» сделала его столь авторитетным среди товарищей, что он единогласно был ими избран руководителем предполагаемого переворота…

Бестужевы-Рюмины — помещики Горбатовского уезда. Павел Николаевич Бестужев-Рюмин в последних годах XVIII века служил городничим в Горбатове.

Выйдя в отставку, Павел Николаевич поселился в фамильном селе Кудрешках близ уездного города и стал давать залоги откупщикам, т. е. за известное вознаграждение предоставлять свое имущество в обеспечение подрядов.

Разбогатев, Бестужев построил в Кудрешках громадную — не по усадьбе — оранжерею и башню-вышку, с которой в подзорную трубу целыми днями наблюдал дворовую жизнь соседей-помещиков. Слезая с вышки, отдавался другому любимому занятию — вышиванию на пяльцах, оставляя на долю жены Екатерины Васильевны руководство сельскими работами. Имел пятерых сыновей, из которых младший Михаил родился в 1803 году.

Будущий декабрист в детстве не получил образования, если не считать великолепного знания французского языка.

Позднее отец отправил Михаила в Москву, где тот, не вступая формально в университет, слушал лекции московских профессоров. С 1819 года молодой Бестужев — кавалергард, затем офицер других гвардейских полков. Был за границей и там впитал в себя свободолюбивые идеи, послужившие причиной вхождения в среду военных заговорщиков. Друзья видели в нем пылкого, увлекающегося юношу, способного на самоотверженный подвиг. В «Южном обществе» горячо обсуждалось его предложение «убить членов царской семьи и развеять их прах по ветру».

При допросе следственной комиссии Михаил Бестужев представил показания на французском языке, объясняя, что ему легче на этом языке излагать свои мысли. После отказа комиссии принять такой текст, ему пришлось целые ночи просиживать в камере со словарем и переводить на русский язык свои объяснения. Суд применил к нему высшую кару — виселицу. В нижегородском обществе весть об ужасной казни вызвала потрясающее впечатление. Родители отреклись от сына, и даже упоминание его имени в роду Бестужевых-Рюминых на долгие годы сделалось запретным…

Анненковы — представители нижегородского чиновничьего дворянства. После войны 1812 года Александр Никанорович Анненков служил советником Губернской гражданской палаты.

Ничем не замечательный, вялый и нерешительный по характеру, Анненков единственный раз в жизни обнаружил недюжинную энергию, когда тайком увез себе в жены сорокалетнюю девицу Марию Якобий, дочь всесильного сибирского сатрапа, богача и самодура Ивана Якобия. Последний, впрочем, скоро помирился с зятем и отделил в приданое дочери несколько имений в разных губерниях и два дома в Москве.

Жизнь А. Н. Анненкова оказалась непродолжительной; он умер (между 1815–1818 годами), оставив после себя двух сыновей и завещав в пожизненное владение жене свои родовые нижегородские земли (деревни Борцово, Анненково, Ногаево, Неледино и др.), а Марья Ивановна Анненкова, почувствовав себя свободной владелицей колоссального состояния, немедленно обнаружила яркие черты наследственности своего отца. Взбалмошность и сумасбродство «Якобихи» не имели границ.

Проживая в большом доме, она обедала поочередно во всех комнатах, передвигая столовую мебель ежедневно в новое помещение. Любила наряжаться и, обладая гардеробом до 5000 платьев, обычно выбирала туалеты по специально напечатанному каталогу, снабженному образцами их фасонов. Она страдала боязнью холода: одеваясь утром после сна, ставила перед собой шесть горничных девушек, которые имели на своем теле различные принадлежности ее нижнего белья, чтобы теплотой своего тела их предварительно согреть.

Место в креслах, сиденье в карете также нагревались специально приставленной толстой немкой.

Оба сына Анненковой — Григорий и Иван воспитывались в духе дворянской морали и строгих понятий о чести рода и мундира. И тот и другой считались в своих гвардейских полках кутилами, ловеласами и бреттёрами. Младший, Иван, в 1820 году убил на дуэли по совершенно случайному поводу своего сослуживца Ланского. Старший, Григорий, убит на дуэли в 1824 году своим однополчанином. К характеристике дворянских нравов того времени можно добавить, что Анненкова, узнав о смерти старшего сына, сказала: «Ну, что ж, — другому больше останется».

Случайное убийство сослуживца и, особенно, бессмысленная смерть на дуэли брата оказали сильное влияние на психику Ивана Анненкова. Он стал уединяться и много думать о себе и своей жизни. В скором времени молодой кавалергард отошел от кружка кутил своего полка и сошелся с отдельными гвардейцами-офицерами, жившими интересами иного порядка. В конечном результате, кавалергард Иван Анненков оказался замешанным в декабрьских событиях. Следствие выяснило, что он состоял в «Южном обществе», знал о замысле на цареубийство и, хотя не принимал непосредственного участия в выступлении на Сенатской площади, но не донес о нем. Его приговорили по второму разряду — к каторге.

В нижегородском обществе большие разговоры вызвала не столько ссылка этого блестящего представителя местного «бомонда», сколько сопутствовавшие ей обстоятельства. После ареста Анненкова выяснилось, что у него есть невеста, готовящаяся стать матерью. Этой женщиной, существования которой никто из родных гвардейца ранее не подозревал, оказалась француженка Полина Гёбль.

Дочь парижанина-аристократа, пострадавшего от революции 1789 года, Гёбль эмигрировала в Россию и добывала себе хлеб ремеслом модистки. Роман между молодыми людьми, начавшийся летом 1825 года на ярмарке в Пензе, где Гёбль была по поручению модной фирмы, а ротмистр Анненков покупал лошадей для полка, закончился прочной связью. Считая себя фактически женой, Полина Гёбль много времени добивалась и, наконец, с величайшим трудом (бросилась с прошением в руках под но́ги лошадей экипажа проезжавшего императора) добилась разрешения следовать за осужденным в Сибирь, где спустя некоторое время их брак был официально признан.

Несколько особое место в нижегородском обществе занимал князь Федор Петрович Шаховской. Происхождением новгородец, офицер Семеновского полка, Шаховской был одним из учредителей «Союза спасения», но отошел от общественного движения задолго до декабрьских дней. Выйдя в 1819 году в отставку, он поселился в с. Ореховце Ардатовского уезда — именье жены, и повел жизнь, резко отличавшуюся от жизни большинства дворян-помещиков его круга. В Ореховце им собиралась громадная библиотека, состоявшая из сочинений на русском, французском, немецком, английском, итальянском и латинском языках, которыми в совершенстве владел князь. Посвящая свое время изучению философско-политических проблем, Шаховской вел обширную переписку с выдающимися учеными и мыслителями разных стран и мог по справедливости считаться одним из наиболее передовых русских людей 20-х годов XIX века. Уединенная жизнь ореховецкого помещика, не отвечавшего на посещения соседей, вызвала с их стороны сначала удивление, а вслед за ним негодование. Анонимным доносом довели до сведения царя, что Шаховской «наполнен вольнодумством и в разных случаях позволяет себе делать суждения, совсем неприличные и не могущие быть терпимыми правительством…» На запрос Петербурга по этому поводу нижегородский губернатор отвечал 31 марта 1823 года, что Шаховской ведет знакомство лишь с двумя-тремя домами ближайших соседей, «где между разными разговорами вмешивает суждения, доказывающие вольнодумные его качества, восхваляя и приводя в пример управления иностранных государств…» При этом сообщался слух, что, рассчитавшись с кредиторами по имению, князь собирается уехать в чужие края, которые во всех отношениях «предпочитает своему отечеству…» За Шаховским немедленно был учинен секретный надзор со вскрытием переписки. Присягу на верность Николаю I Шаховской принес в ореховецкой церкви — другими словами, в петербургских событиях участия не принимал. Но в конце января 1826 года нижегородская полиция перехватила письмо, извещавшее Шаховского, что его разыскивает следственная комиссия. Для предупреждения побега его доставили в нижегородскую кордегардию, а в марте отправили в столицу. Шаховской держался с удивительной нравственной стойкостью и самообладанием. Имея мало данных для его осуждения, комиссия основывала свое убеждение в виновности Шаховского главным образом на кличке «1е tigre» (тигр), данной ему бывшими коллегами по «Южному обществу» за горячие, страстные речи. Мерой наказания для Шаховского избрали лишение чинов, дворянства и ссылку на поселение. В Сибири, однако, он не дотянул до положенного срока: невозможные условия жизни в Енисейске подточили слабое с детства здоровье и вызвали расстройство умственных способностей. Им овладела религиозная экзальтация на нервной почве, выразившаяся в форме протеста против господствующего вероисповеданья. Перевезенный на жительство в Суздальский монастырь-тюрьму, Шаховской умер в мае 1829 года.

Последними в галерее нижегородских декабристов были два брата Крюковы, сыновья губернатора Александра Семеновича Крюкова. На примере этой семьи ярко сказалась начинавшаяся рознь между идеалами отцов и детей, позднее блестяще отображенная русскими писателями и публицистами. Отец Крюков, чиновник-карьерист, вицегубернаторствовал в Нижнем с 1810 года и «пересидел» двух губернаторов — Руновского и Быховца, заменив последнего в 1818 году. Предками своими Крюков считал внука выходца из Большой Орды Тимофея Крюка и ряд бояр, «кормившихся» в разное время на воеводствах. Последнее обстоятельство, указывавшее на постоянное «цепляние» Крюковых за городовую власть, послужило основанием для внесения в родовой герб символической эмблемы — двух крюков, положенных крестообразно на шпагу.

Крюков в Нижнем напоминал своих предков — воевод. Так же, как они, — карал, казнил и миловал. Так же, как они, — округлял живот свой в прямом и переносном смысле. Прибыв на губернаторский пост «яко благ, яко наг, яко нет ничего», он за пятнадцать лет приобрел именье в 400 душ, давшее ему ценз по баллотировке — после отставки в 1826 году — в нижегородские предводители дворянства.

Сыновья Александр и Николай, как и большинство их сверстников, молодых дворян, служили в военных полках и сравнительно мало времени проводили в Нижнем. Отца они интересовали только тогда, когда бывали у него на глазах, в остальное время он о них почти не думал. И вот случилось именно так, что отец в 1825 году вскрывал письма «неблагонадежного» Шаховского, руководил усмирением крестьянских волнений, сочинял грозные директивы карательному отряду, а в то самое время сыновья были деятельными членами «Южного общества» и ближайшими сотрудниками Пестеля…

* * *

Конец первого пятилетия николаевского царствования принес стране после перенесенных ею тяжелых войн с Персией (1826 г.) и Турцией (1828—29) еще ужасное, невиданное и неслыханное эпидемическое бедствие, особенно сильно проявившееся в Нижнем Новгороде. Россия в прежние времена знала «черную смерть» (чуму), «моровое поветрие» (сибирскую язву), но здесь было нечто другое. Признаки болезни, обнаружившейся сперва в Астрахани, состояли в сильном расстройстве желудка и обнаруживались почти внезапно: больной заметно, на глазах худел, изменялся в лице, как бы таял, за непрерывной рвотой и поносом следовали судороги, предшествовавшие смерти, наступавшей через несколько часов после начала болезни. Удивительная особенность эпидемии, принявшей массовый характер, заключалась в том, что она как бы поднималась по Волге, против течения и господствующих ветров.

Слух о приближении страшной гостьи, получившей официальное название «холеры», дошел и до Нижнего. Переполошившиеся власти поспешили принять меры, начав, как и всегда в казенной практике, с «изучения явления». Это дело было поручено оператору нижегородской Врачебной управы коллежскому советнику Беляеву, который, потрудившись неделю в кабинете, доложил, что причину распространения холеры видит в «особенном состоянии атмосферы». Простой народ нашел прообраз ее в библии: «…Не пресыщайся во всякой слабости и не разливайся на брашна. Ибо во многих брашнах недуг будет и пресыщение приближит даже до холеры»…

Религиозно настроенные люди в этих словах увидели «указующий перст Божий», и в дальнейшем это убеждение послужило-поводом для некоторой части раскольников избегать врачебной помощи, чтобы не идти против «господней воли». Губернатор Бибиков решил «не пущать» холеру в нижегородские пределы. Для этой цели по дорогам и выездам из губернии устроили заставы и карантины, а городничим и исправникам предложили всех приезжих из смежных восточных губерний тотчас «обращать вспять». Полицию снабдили подробным «описанием» болезни, и полицейские чины ревностно принялись искать подходящие симптомы у всех больных, какие попадались под руки. Такая «экспертиза» явилась для полиции добавочным источником обогащения. Не желавших откупиться пугали препаратами, присланными для «производства исследования» — ланцетами, шприцами и проч. (В то время при всякой болезни применялось обильное кровопускание.)

Холера пришла в Нижний не сухопутной дорогой: впервые заболевания начались у бурлаков. Губернская власть и здесь осталась верной себе: первым ее действием было распространить среди бурлаков составленное нижегородским лекарем Мартыном Бруннером «Руководство для предохранения себя от холеры». Начальный пункт руководства гласил: «всевозможно беречься от простуды, по ненастному времени одеваться теплее и иметь прочную обувь, если же случилось кому быть на дожде или замочить ноги, то, немедленно, сбросив одежду и обувь, заменить оные сухими и теплыми».

Бурлаки, проводившие всю жизнь мокрыми, «щеголявшие» в лаптях или опорках на босу ногу, не особенно обижались на такую инструкцию, ибо не могли прочитать ее за поголовной безграмотностью. Поэтому не узнали они и о втором пункте руководства: «во время ночи или дня отнюдь не спать на дворе, а кольми паче на мокрой земле».

Зато третий пункт, содержащий требование — «не обременять желудка пищей», выполнялся ими и без того неукоснительно.

Всех пунктов было десять. Последний заключал призыв: «не предаваясь унынию и печали, сохранять спокойствие и веселость духа». В нижегородском народе эти десять пунктов получили название «холерных заповедей».

Холера распространилась в городе с поразительной быстротой. Самое ужасное заключалось в том, что медики не знали, как ее лечить. Были пущены в ход разнообразные средства: горчичники, шпанские мушки, набрюшники из кошачьей шерсти, электрофоры, нашатырный спирт, «уксус четырех разбойников». Вовнутрь больным вливали молоко, водку, скипидар, чистый деготь, уксус, прованское масло… Если из сотни пользуемых всем этим выздоравливал хоть один, средство рекомендовалось, как самое верное.

В городе воцарилось уныние, граничившее с полной апатией ко всему окружающему. На улицах горели костры из можжевельника, почти непрерывно двигались похоронные процессии, при чем хоронили наспех в едва сколоченных гробах.

Два раза в день по домам ходили комиссары, которые опрыскивали в квартирах хлорной водой одежду, посуду, мебель и проч. В семь часов вечера на церковных колокольнях раздавался звон, после которого никто из жителей не смел выходить на улицу. Питание горожан еле-еле поддерживалось крохотным привозом окрестных крестьян, и продавались продукты особо выработанным полицией порядком. К окраинным пикетам подходили с одной стороны крестьяне с продуктами, с другой — покупатели из города. Пикетные смотрители и сторожа, образуя живую цепь, передавали покупки горожанам, а деньги — продавцам.

Нашлись, тем не менее, люди, мрачный юмор которых породил циркулировавшие по городу стихи:

Туча черная спустилась,

Налегла на Нижний-град:

В людях все переменилось,

Никто счастию не рад.

Звон по городу несется,

Везде скачут лекаря,

С можжевельником трясется

Мужик, сидя у куля…

Главное лицо в городе — губернатор Бибиков струхнул больше всех. Из губернаторского дома на Большой Покровке перебрался в особняк на Варварской улице, велел спустить тяжелые шторы на окнах, запретил мимо здания возить и носить мертвых и доклады комиссаров принимал через дверь.

Остальная знать города переселилась в задние комнаты домов, заколотив досками фасады на улицу.

Глава девятая

Эпоха генеральной реконструкции города. — Архитектура, культура и благоустройство.

К середине тридцатых годов окончательно определились три основных кита николаевской государственности: православие, самодержавие, народность. Осуществляя третий из этих принципов — «единение царя с народом», Николай в 1834 году предпринял поездку по внутренним губерниям, захватив, кроме свиты, «на всякий случай» и шефа жандармов гр. Бенкендорфа. 10 октября император прибыл в Нижний Новгород.

Бывалых нижегородцев трудно было удивить августейшими посещениями: они незадолго до того видели Александра; еще ранее — Павла; старики хорошо помнили и «матушку» Екатерину. Но николаевское посещение оказалось из ряда вон выходящим.

Начало своего пребывания в городе Николай I заполнил строевыми учениями, разводами, вахтпарадами и военными забавами. Нижний был оглушен непрерывным барабанным боем. Любя сентенции, царь и нижегородцам оставил несколько «исторических фраз».

После первого знакомства с городом он сказал окружавшей его нижегородской знати и чиновникам: «У вас в Нижнем природа сделала все, чтобы украсить город, а люди делают все, чтобы его испортить».

При этом, указывая на домишки, лепившиеся по склону горы, обращенные на реку не фасадами, а задами (сады и огороды), добавил: «ваши дома на меня з……и смотрят!».

На соборной площади, представляя городского архитектора высочайшему взору царя, губернатор отметил, что представляемый отличается глубокими познаниями в науке и технике. Николай резко заметил: «Мне нужны не ученые, а исполнители!». Немного позднее, царю со свитой пришлось спускаться по узкой, с низкими сводами, лестнице в подземный соборный склеп к гробнице Минина. Архиерей Иаков из угодливости перед Николаем, который отличался высоким ростом, поспешил предупредить монарха: «Ваше величество, поберегите голову!». На это вспыхнувший от нечаянного намека царь не замедлил ответить: «Смотри, владыка, лучше за своей головой, как бы с нее не свалилась митра!». На улицах нижегородское население с трепетом смотрело в налитые кровью глаза «обожаемого» монарха и, дрожа от страха, слушало его зычные, громоподобные слова. Выслушать окружающим пришлось не мало. День был дождливый. Царская коляска застряла в непроходимой грязи Ивановского съезда. Пока, в течение получаса, вытаскивали экипаж из грязи, рассерженный царь, ругая всех попадавших под руку, отдал ряд приказаний — вымостить этот съезд и устроить еще несколько других съездов в городе. Приехавший на откос вблизи Георгиевской церкви Николай, любуясь видами Заволжья, зажимал нос от невообразимого зловония: горожане имели обыкновение сбрасывать здесь кухонные отходы. От царя последовал приказ — устроить по откосу бульвар и городской сад. Спутник царя Бенкендорф заметил при этом, что едва ли сад по склону горы понравится нижегородцам, так как, де, русские, как равнинные жители, не привыкли лазить по горам… Царь нервно выкрикнул: «Пускай научатся!».

Во время посещения городских окраин около царя собралась толпа мещан и чиновников, образовалась давка. Послышались крики сдавленных людей и брань. По поводу последнего обстоятельства царь сказал: «Какая азиатская некультурность! Народу нужно образование!». В связи с этим появилось предписание устроить в этом районе училище для детей канцелярских служителей.

Закончился день посещением нижнего берега Волги. Там царь облюбовал место для постройки воинских казарм.

Второе утро царского пребывания в Нижнем было посвящено осмотру памятников церковной старины, а вечер — выработке детального плана полного переустройства всего города. Собравшемуся купечеству и властям города царь заявил: «Я предназначен судьбой исправить ошибки истории в отношении вашего города». Слова «ошибки истории» заключали в себе воспоминания, не слишком приятные для нижегородцев. В конце XVIII века при так называемом генеральном межевании Российской империи горожане не озаботились поднести достаточную взятку присланному столичному землемеру, и тот в отместку перепланировал город в самом неудобном для жителей смысле. Некоторые улицы получили зигзагообразную форму, другие кончались тупиками или упирались в овраги.

Царь потребовал план города и собственноручно начертил на нем необходимые исправления. Остальные указания он дал устно, они были записаны на бумагу и составили вместе с пополнениями при следующем приезде царя 88 пунктов. Этот обширный перечень заключал: переделку домов окнами к реке, перенос значительной части зданий на новые места, удлинение улиц в одних случаях и расширение — в других; устройство виадуков по Окской набережной; постройку новых казенных зданий, церквей, часовен, воинских казарм, плацпарада и проч. Не последнее место в царских повелениях занимали: запрещение пристяжным лошадям пожарного обоза загибать при беге голову пабок, приказание держать ворота архиерейского дома круглые сутки настежь открытыми и т. п. Некоторые распоряжения отличались истинно царской эксцентричностью. Две кремлевские башни, Часовую и Северную, Николай предписал комфортабельно отделать для жилья себе и царице, разъяснив, что он намеревается через двадцать лет отказаться от короны и приехать в Нижний для уединенного проживания. Башни поспешили в честь будущих постояльцев переименовать в Николаевскую и Александрийскую. После башни приспособили для склада горелок и осветительных масел.

Одно из высочайших повелений вызвало длительное замешательство. Переданное через Бенкендорфа, оно гласило: «По устроению Преображенского собора сломать находящиеся около него каменные башни». Губернское правление колебалось приступить к разрушению ближайших к собору ценных в историческом отношении Дмитровской и Пороховой башен и рискнуло обратиться за разъяснением приказа к царю. Тут выяснилось, что плохо знакомый с русским языком Бенкендорф, получив от царя распоряжение уничтожить соборные опорные контрфорсы, возведенные еще в 1815 году известным Кулибиным, назвал их в официальной бумаге «башнями около собора…» Цепные памятники старины уцелели только благодаря случаю.

Новый план почти ничего общего не имел с существовавшим ранее. Переустройство должно было коснуться двух третей всех улиц. Лучшую улицу города — Покровскую — предписано было «выпрямить». Первые дома этой улицы совпадали с новым, высочайше утвержденным, планом. Остальные же дома на левой стороне улицы должны были податься вперед в проезжую часть улицы, а дома правой стороны — назад (в свои дворы). Выполнено это было частично: левая сторона от кокоревского дома (Мытный двор) заполнилась постройками, вынесенными вперед, а переустройство правой — откладывалось из года в год и кончилось тем, что главная улица сделалась на долгие времена одной из самых узких улиц города. В других районах изменение ширины улиц приводило к тому, что многие дома своими выступами стали стеснять свободное движение пешеходов и экипажей. Француз-путешественник де Кюстин, посетивший город в 1839 году, занес в свою записную книжку: «На нижегородских улицах хоть в шахматы играй!».

Переустройство города затянулось на целое десятилетие. И не все 88 пунктов, намеченных царем, были выполнены. Но за это время появились новые воинские казармы, плацпарад, арсенал, цейхгауз, губернаторский дом, гауптвахта. Возведение же гражданских зданий продвигалось вперед черепашьими шагами, хотя население города к концу 40-х годов достигло 35 тысяч человек. Характернейшей чертой городской топографии продолжали оставаться овраги. Из них значительной глубины и ширины достигали Ковалихинский, Звездинский, Покровский и Жандармский. По всем городским оврагам текли речки, кое-где были пруды; для перехода в таких местах были устроены дамбы: Варварская, Острожная, Акулинина, Дюкова. Овраги и дамбы придавали городу вид отдельных островков, разобщаемых в весеннее время. Городские улицы и строения, в целом, казались монотонными и однообразными.

Неприглядную картину представляли собой полугородские-полудеревенские домишки мелкого и среднего люда на окраинах, с бесконечными заборами и дворами, заросшими лопухом и крапивой.

Мостовые существовали на очень немногих улицах. К числу таких принадлежали четыре, расходившиеся лучеобразно от Благовещенской площади, затем Большая Печерка, Ильинка, Рождественская и пять-шесть других.

Любопытно, что внедрение булыжных мостовых в городе происходило при сильном противодействии купцов и чиновников. Они жаловались на мешавший их спокойной жизни стук от проезжавших экипажей. Тротуары на главных улицах устраивались кирпичные, на остальных — деревянные.

Площади по краям городской черты: Старо-Сенная, Замковая, Монастырская — имели заставы со шлагбаумами и сторожками. Каждый сторожевой пункт представлял собой невысокое, кубической формы, строение пространством сажени две в квадрате, окрашенное снаружи широкими полосами черного, оранжевого и белого цветов; внутри была устроена русская печь. В таком домике помещался шлагбаумный сторож и его помощник.

Представитель «окраинной власти» был при исполнении обязанностей облечен в «сермяжную броню», т. е. в серую солдатскую, толстого сукна, шинель со стоячим красным воротником, на голове кивер с изображением красного оленя в серебряном поле (нижегородский герб) и медным чешуйчатым ремешком для застегивания кивера под подбородком.

В пределах внутренней черты города наиболее людные уличные перекрестки украшались полосатыми же полицейскими будками, около которых бессменно дежурили инвалиды-будочники, вооруженные неуклюжей секирой в виде топора. Сообразно расстоянию от центра варьировался и облик будочника. Более или менее щеголеватый вид «служаки» у кремля и на Покровке далее уступал место неряшливо одетому, вечно пьяненькому мужичку с колючей щетиной на подбородке.

В отдаленных и глухих улицах у будки можно было постоянно наблюдать прислоненную к ней одну секиру без будочника, свидетельствовавшую, что носитель этого знака где-то поблизости.

При окраинных будках инвалиды обычно сидели на земле, поджав по-турецки ноги, и мололи на ручных мельницах нюхательный табак, который затем смешивали с березовой золой и продавали прохожим под названием «березинского букета». В конце 50-х годов будочники исчезли, сменившись «хожалыми», обходившими периодически свой квартал.

Места, прилегавшие к трактирам и гостиницам, занимались извозчичьими «биржами». Нижегородские лихачи и «ваньки», дожидаясь седоков, не любили скучать на козлах своих тарантасов и «долгуш», а большей частью располагались на тротуарах и занимались игрой в шашки, начертив для этой цели углем некоторое подобие шашечной доски.

Пешеходу бросалось в глаза обилие вывесок, в значительной части облинялых от ветра и дождя, иногда чрезвычайно аляповато и безграмотно составленных. Нередко можно было встретить объявление о приеме заказов на шитье платья от «иностранца из Парижа и Лондона» или от отечественного «Аршавского портного». В другом месте объявлялась «продажа разных мук». Некоторые дома, из тех, что побогаче, щеголяли дощечками с надписью: «свободен от постоя», — что по тем временам было немалой привилегией.

Освещался город скудным количеством уличных фонарей, горевших регулярно лишь на главных улицах. Резервуары фонарей наполнялись конопляным маслом — о керосине до 60-х годов понятия не имели. Ежедневно перед наступлением сумерок масло подвозилось к фонарям, при чем оно издавало ужасающее зловоние от присутствия дохлых крыс, которых по приказанию начальства бросали в бочки со специальной целью — воспрепятствовать покушению на «съедобный продукт» со стороны вечно голодных фонарщиков и будочников.

Глава десятая

Ступени прогресса. — Постройка шоссе. — Появление телеграфа. — Сооружение железной дороги. — Расцвет пароходного дела. — Бенардаки. — Рождение Сормова.

Николаевская реконструкторская горячка стихла к концу тридцатых годов. В течение следующих двух десятилетий нижегородские строительные вопросы сосредоточились на устройстве городского водоснабжения и способах сообщения.

Первую задачу решил нижегородский инженер А. И. Дельвиг, племянник известного поэта. Он использовал для устройства водопровода воду сильных родников у подножья горы близ Борского перевоза. Две паровые, попеременно действующие машины поднимали насосами воду на сорокасаженную кручу. Вода проходила по чугунным трубам на Благовещенскую площадь, где был устроен общественный фонтан. От фонтана проложили ответвления к Мартыновской больнице и новому губернаторскому дому, в частные дома вода не подавалась. Всё устройство обошлось в 45 тысяч рублей и давало в сутки 36 тысяч ведер, т. е. в среднем по ведру на каждого жителя. Воды нехватало. Население отдаленных от центра улиц попрежнему черпало воду из овражных ключей или ходило в поле к сильному роднику — Кадочке.

Сообщение города с внешним миром до начала сороковых годов происходило исключительно по старинным немощеным дорогам, справедливо называвшимся «костоломками» и «душетрясками». Казенное ведомство путей сообщения не торопилось с постройкой шоссейных дорог в районе Нижнего, вследствие чего и именовалось в местном обществе не иначе как «ведомство путей разобщения». Настойчивые просьбы ярмарочных купцов оказывали мало действия, и дело подвинуло вперед, как это ни странно, — тюремное ведомство, нуждавшееся в хорошей дороге для арестантов, угоняемых в Сибирь. Приступили к шоссейному строительству в 1842 году. Для работ прислали несколько инженеров Корпуса путей сообщения. Все они блистали военной выправкой, носили красивый мундир с аксельбантами и каску с черным волосяным султаном. Низшее техническое руководство осуществлялось «мастерами битого строения».

Государственное «Училище земляного битого строения» было основано Екатериной II в Москве в 1795 году, незадолго до ее смерти. Ученики набирались из крестьянских детей разных губерний, немало их было из Нижегородской губернии. На строительстве Нижегородского шоссе местных уроженцев — «мастеров битого строения» оказалось до 20 человек, и на их плечи легло почти все техническое руководство. Инженеры-путейцы мало интересовались делами, предпочитая веселое времяпровождение в кругу праздной части нижегородского общества.

Старшим начальником работ на дистанции, ближайшей к Нижнему, был М. В. Авдеев — посредственный инженер, но талантливый беллетрист. Нижегородцы читали нарасхват написанные им в Нижнем романы «Варенька», «Записки Тамарина», «Иванов», составившие затем весьма популярную в русской публике трилогию «Тамарин».

Среди сослуживцев Авдеев слыл «белой вороной»: он не брал взяток. По городу даже ходил анекдот на этот счет. Отказ Авдеева взять «благодарность» от одного подрядчика вызвал со стороны последнего удивленное восклицание:

«— Извините! Я думал, что вы из ведомства путей сообщения»…

Однако техническая карьера Авдеева закончилась печально. При его переходе на службу в другой город и сдаче остатков щебня преемнику обнаружилось, что большинство щебенных куч бутафорские — состоят из земли и песку, прикрытых сверху слоем щебня. Лично честный, Авдеев слепо доверял подрядчику Климову и поплатился за доверие. Он попал под суд и был принужден покинуть инженерскую службу.

Шоссе закончено было в 1847 году. Потянулись по новой гладкой дороге обозы с ярмарочным товаром. Зазвенели кандалами бритоголовые, в верблюжьих халатах люди, зазвучала, оглашая окрестные леса и болота, их унылая песня:

Ах, зачем я родился, бедняга,

Ах, зачем родила меня мать?..

Для того, чтоб влачить жизнь бродяги,

Иль на каторге жизнь всю страдать?..

Иногда по этому шоссе, получившему название «Владимирки», провозили особо важных преступников, в тарантасах тройкой, с жандармами на облучках. Бешено мчавшиеся взмыленные лошади и таинственные седоки с закутанными лицами вызывали панический страх окрестного населения.

Таким способом проследовал через Нижний в 1849 году петрашевец Н. П. Григорьев, поручик лейб-гвардии конно-гренадерского полка, написавший знаменитую «Солдатскую беседу».

Для охраны шоссе от частых в те времена разбоев, на каждой пятой версте располагался казачий пикет, около столба, обмотанного соломой, которая зажигалась в случаях тревоги. Продовольствием проезжающие снабжались из специально устроенных вдоль пути небольших крестьянских поселков, получивших местное название «двориков». На отрезке шоссе в пределах Нижегородской губернии возникли Орловские, Гнилицкие и Чернорецкие «дворики».

Сравнительная благоустроенность дороги позволила установить между Москвой и Нижним омнибусное сообщение. Дилижансы, в виде громадной кареты, влекомые шестью лошадьми, отправлялись из Нижнего два раза в неделю, забирая одновременно по 18–20 пассажиров. Плата полагалась, как гласило объявление того времени: «в местах, кои по два в ряд 85 рублей, в общей карете 75 рублей, а в кабриолете (т. е. рядом с кучером) 65 рублей ассигнациями с персоны». Шоссе улучшило работу «вольной почты»: казенная и «партикулярная» корреспонденция стала доставляться нижегородцам вместо раза в неделю — через день.

Первый электромагнитный телеграф появился между Нижним и Москвой в ноябре 1858 года. Этот момент совпал с началом сооружения первой в Поволжье железнодорожной линии. Мысль о Нижегородской железной дороге возникла еще в 1846 году.

Герстнер, построивший в 1838 году Царскосельскую железную дорогу, предложил русскому правительству соединить рельсами Петербург, Москву и Нижний.

Проект Герстнера при обсуждении в комитете министров наткнулся на сильное противодействие. Министр финансов убеждал в экономической невыгодности дороги. Министр государственных имуществ доказывал, что проведение дороги поведет к истреблению лесов на топливо. Управляющий путями сообщения утверждал, что строители не смогут преодолеть климатические и географические особенности страны. Военный министр протестовал против неминуемого равенства сословий, так как «в одном вагоне поедут вместе сановник и простяк, барин и мужик». Даже митрополит Филарет счел долгом высказать в печати свое мнение, что железные дороги принесут ущерб религии: «паломники к святым обителям будут ездить в вагонах, тогда как сейчас они ходят пешком и каждый их шаг есть подвиг, угодный богу».

Герстнер, не добившись толку, уехал в Америку. Однако нужда в быстром сообщении между столицами ощущалась весьма остро, и к началу пятидесятых годов правительство своими силами, без помощи иностранцев, выстроило шестисотверстную Николаевскую дорогу. В дальнейшем решено было строить железнодорожную сеть частными предпринимателями, на частные капиталы, с некоторой помощью («гарантией») казны. Вокруг будущих лакомых «концессий» развернулась борьба капиталистических вожделений. Нижний Новгород сделался объектом домогательств двух конкурировавших между собой претендентов.

Английский полковник Слейг сделал предложение построить дорогу от Нижнего через Урал и всю Сибирь к устью Амура, общей длиною в 8 тысяч верст. Он требовал концессии на 90 лет и освобождения от таможенного осмотра всех провозимых от океана грузов.

Другим претендентом был родовитый аристократ А. А. Вонлярлярский, известный под кличкой «русский Монтекристо». Дворянское звание не мешало Вонлярлярскому заниматься много лет подрядами по ремонту шоссейных дорог в Западном крае, а нажитые капиталы он не прочь был увеличить на постройке железной дороги в Нижний. Вонлярлярский добился указа, в котором царь «высочайше повелеть соизволил — разрешить отставному поручику Александру Вонлярлярскому с товарищами устроить непрерывную железную дорогу от Москвы до Нижнего».

Аристократическая эта компания, построившая дорогу от Москвы до Владимира, обанкротилась. В 1857 году достройка нижегородского участка передана была вновь организованному «Главному Обществу Российских железных дорог».

Техническая часть строительства нижегородского участка была отдана в руки французских инженеров Колиньона, Брессона, Жаклина и Помье. На низшие технические должности прибыли из Франции набранные по рекомендациям французских высокопоставленных лиц разные случайные люди, среди которых попадались лица без технического образования, ремесленники и даже цирюльники.

Плохое знание французами местных гидрологических условий послужило причиной неоднократных аварий с мостами через Клязьму.

Снабжал строительство иностранным оборудованием английский консул в Петербурге Вильям Уайненс. Прибыли этого дельца достигали баснословных размеров. Контракт с ним был составлен настолько к его выгоде, что известный придворный остряк того времени Меншиков на вопрос царя, что еще удивительное показать какому-то заморскому знатному путешественнику, сказал: «Не показать ли ему, ваше величество, контракт с Уайненсом?».

Хозяйственные работы, производившиеся на дороге, привлекли целую армию «отечественных» поставщиков и подрядчиков кулацкого типа. На отрезке пути, ближнем к Москве, хозяйничали получившие громкую известность в истории железнодорожного дела в России Кокорев, Губонин, Поляков, фон Мекк. На нижегородском конце пристроились местные доморощенные «железнодорожные дельцы» — купцы Мичурин, Климов, Никитин, Гладин, Костромин, откупщик Рюмин.

Строительные приемы нижегородских «самородков» оказались сродни приемам частных подрядчиков всех стран и эпох.

В результате совместных действий инженеров, контрагента и подрядчиков, Нижегородская дорога обходилась свыше восьмидесяти тысяч рублей за версту, то есть вдвое выше запроектированной.

Трудовая рабочая масса собралась тогда из разных концов России. Землекопов поставили Рязанская, Смоленская, Тамбовская, Вятская и Оренбургская губернии. Каменщики явились из Орловской и Пензенской губерний. Костромская и Владимирская губернии дали плотников и столяров.

К концу 1858 года вдоль строившейся железнодорожной линии скопилось свыше десяти тысяч пришлого люда, расположившегося то большими поселками, то небольшими стоянками в 20–30 человек.

Для одних рабочих были выстроены деревянные сараи, впервые в русской практике получившие название «бараков». Другие ютились в землянках, даже шалашах. Рабочие около Бурнаковки, Орловки, Игумнова, Черноречья жили в окрестных крестьянских ригах.

В середине 1862 года дорога была окончена. Первые пущенные по рельсам поезда состояли из 3–4 пассажирских вагонов и 10–15 открытых платформ со скамейками для пассажиров. Открытие движения администрация ознаменовала крестным ходом, молебном и роскошным обедом для инженеров, приготовленным знаменитым в то время нижегородским поваром Никитою Егоровым. Подлинные созидатели дороги — многотысячная армия тружеников на торжестве не присутствовала. Их предусмотрительно удалили в поле около Шуваловской дачи, где были поставлены две бочки «зелена вина…»

Середина XIX века — время не только оживленного железнодорожного строительства, но и начала широкой полосы предпринимательства, прожектёрства и разнообразной грюндерской деятельности во всех сферах русской торгово-промышленной жизни. Накопленные за 40-е годы в отдельных руках, главным образом откупами и подрядами, капиталы стали искать себе применения в фабрично-заводском деле.

Нижний Новгород не вышел из поля зрения тогдашних коммерсантов. На него обратил внимание один из наиболее блестящих представителей русского денежно-финансового мира, слывший жрецом-фанатиком в храме Ваала — Д. Е. Бенардаки.

Дворянин — грек Бенардаки, в юности гвардейский офицер, вышел из полка после какой-то истории и неожиданно обнаружил блестящие деловые способности. Занявшись виннооткупным делом и обладая, не в пример прочим откупщикам, довольно солидным образованием, он сумел козырнуть перед правительством морально-идейным обоснованием своей профессии. Добиваясь выгодного откупа, в докладной записке министру финансов Бенардаки писал, между прочим…без водки русский человек жить не может: она для него жизненный элексир, живая вода, универсальное лекарство; греет его в стужу, прохлаждает в зной, предохраняет от сырости, утешает в скорби, веселит в радости…

Водочное красноречие Бенардаки сделалось известным в широких кругах столицы. С легкой руки известного поэта-эпиграммиста С. А. Соболевского он получил кличку «кабакомудрый Бенардаки».

Разбогатев в три года на винных откупах, Бенардаки ударился в предпринимательство на самых разнообразных поприщах. Торговал экспортной пшеницей, скупал лесные имения, заводил прииски в Сибири. Двадцать лет подряд ему сопутствовала исключительная удача, доход у него достигал полумиллиона рублей в год. В качестве просвещенного миллионера-предпринимателя он любил собирать около себя начинающих коммерсантов-промышленников и читать им, как признанный всеми профессор коммерческих дел, лекции о русском народном хозяйстве, его нуждах, о способах предотвращения коммерческих бед. Изложение обычно сопровождалось у него интересными подробностями и анекдотами о русских видных предпринимателях, государственных и общественных деятелях.

Бывая неоднократно за границей, Бенардаки в 1839 году, в Мариенбаде познакомился с Н. В. Гоголем. Гениального писателя заинтересовала любопытная фигура миллионера. В течение продолжительного времени Гоголь наблюдал за ним. Личность и индивидуальные черты Бенардаки были использованы писателем при изображении типов Костанжогло и Муразова.

В Нижнем Новгороде Бенардаки тотчас же увидел благоприятные условия для возникновения крупного металлообрабатывающего производства. Город — центральный пункт привоза уральского железа; топливо в виде дров и леса, сплавляемого с Немды и Унжи, имеется в большом количестве; рабочая сила под руками, так как в значительной части Нижегородской губернии, особенно в Балахнинском уезде, почва была неплодородной и плохо кормила крестьян; сбыт продукции удобен по наличию водных путей — Оки и Волги.

У Бенардаки намерения обычно не расходились с делом. В 1851 году он купил вблизи деревень Соромовой и Мышьяковки находившиеся там с 1849 года ремонтные мастерские Камско-Волжского пароходства и переоборудовал их в громадный, по тому времени, завод с двумя тысячами рабочих.

Вступление Нижнего Новгорода на новый экономический этап крупного заводского производства сильно отразилось на сознании горожан. Вызывали общий интерес небывало большой по нижегородским масштабам выпуск заводской продукции, приковывали внимание жизнь, быт и поведение производителей этой продукции — тысячной рабочей массы, ее взаимоотношения с хозяином Бенардаки.

Правительство, поощряя, с одной стороны, устройство крупных фабрик и заводов, с другой — внимательно наблюдало за скоплением в одном месте больших масс людей.

Еще в 1835 году, на Московской мануфактурной выставке, Николай I обратился с речью к фабрикантам, предлагая «обратить внимание на такой предмет, при отсутствии которого самые фабрики будут скорее злом, нежели благом». «Я имею в виду, — наставлял царь, — попечение о рабочих, которые, ежегодно возрастая числом, требуют деятельного и отеческого надзора за их нравственностью, без чего эта масса людей будет постепенно портиться и обратится, наконец, в сословие столь же несчастное, сколько опасное для самих хозяев».

Бенардаки, руководствуясь царскими советами, с первых же дней работы завода принялся за «отеческое попечение».

Все работающие обязаны были жить в казармах под надзором. Денежный заработок выдавался на руки не весь, а в размере не свыше 5 рублей в неделю. Остальное считалось сбережением рабочего и подлежало выдаче лишь при окончательном увольнении.

Внерабочее время регламентировалось особыми правилами: в будничный день после 10 часов вечера все должны были находиться в казармах, а в праздники — сначала посетить церковное богослужение и только затем — располагать собой по усмотрению.

Эти и много других правил опутывали до мельчайших бытовых мелочей жизнь заводских рабочих, из которых, вдобавок, известная часть была крепостными окрестных помещиков, а значит подлежала еще дополнительной опеке своих владельцев.

Только на пороге второго десятилетия существования завода, после так называемого «освобождения крестьян» и годов «реформ», жизнь сормовского рабочего несколько освободилась от «отеческого надзора» Бенардаки.

О Сормовском заводе в нижегородском быту сочинялись стихи, слагались песни. Из последних наибольшей популярностью пользовалась такая:

Там, где Волга протекает

Полосой блестящих вод,

Уж наверно всякий знает

Бенардаковский завод.

С первой утренней зарею,

Чуть забрежжится восток,

Будит эхо над рекою

Оглушительный свисток.

Старый, малый, трезвый, пьяный

По свистку спешит в завод;

Перебранка, говор ранний

Раздаются у ворот.

Из вальцовки, из литейной

Все толпятся в проходной;

Коридор, как дом питейный,

Полон шумною толпой.

Опоздавшие минуту

Не могли уж номер взять…

И т. д.

Бенардаковские миллионы лопнули так же быстро, как появились на свет, и с конца восьмидесятых годов Сормовский завод — уже собственность анонимной акционерной компании.

Глава одиннадцатая

Люди города 40—50-х годов. — «Соль земли» — дворяне, — А. Д. Улыбышев и его кружок. — Гагаринская компания. — Купечество. — Торговая «честь» и торговая «мораль». — Мещане-ремесленники в труде и отдыхе.

Менялось внешнее лицо города, менялись и люди, его теперь населявшие. Дворянин, купец, мещанин — уже не те, какими они были во времена «француза». Тип полупомещика-полугорожанина исчез. Оскудевающее уездное дворянство перебиралось в город на постоянное житье, обладая в общем достаточными средствами от залогов «крещеной собственности» в Опекунском совете.

В сороковых и пятидесятых годах Большая Печерка превратилась в «дворянское гнездо». Здесь обосновались семьи уездной служилой аристократии: Шаховские, Трубецкие, Дельвиги, Аверкиевы, Болотовские, Бестужевы-Рюмины, Анненковы. На Большой Покровке разместился, в свою очередь, цвет родовитого, но не служилого дворянства: Ульянины, Боборыкины, Зыбины, Улыбышевы, Вердеревские. В новоустроенных Жуковской и Тихоновской улицах поселились менее родовитые дворянские семьи.

Таким образом, весь северо-восточный угол города приобрел ярко выраженный дворянский отпечаток, в отличие от юго-западной части, где преобладали купцы и мещане.

Несмотря на пошатнувшийся фундамент, дворянство продолжало считать себя «солью земли». Оно крепко держалось за свою прерогативу быть исключительным руководителем общественной и культурной жизни города.

В этом отношении пятидесятые годы выдвинули среди нижегородских дворян крупную личность просвещенного помещика, знатока и ценителя изящных искусств — Александра Дмитриевича Улыбышева. Отец Улыбышев, по происхождению помещик Горбатовского уезда, по занятиям — дипломат времен Павла и Александра I, воспитывал своих четверых детей за границей, в Саксонии. Все семейство обнаружило недюжинные способности. Старший сын, математик, впоследствии сделался видным инженером путей сообщения. Дочь Елизавета писала стихи, неоднократно разбиравшиеся в печати небезызвестным бароном Бромбеусом, другая дочь, очень образованная и начитанная, находилась одно время в деятельной переписке с Чаадаевым, который посвятил ей свои «Философические письма».

Младший сын, Александр, собирался по примеру отца посвятить себя дипломатической карьере. Но еще в ранней юности он выявлял блестящие музыкальные способности, превосходно играя на скрипке и сочиняя небольшие оркестровые композиции.

Музыкальные интересы, в конце концов, помешали дипломатическим занятиям.

Улыбышева не прельстила мысль быть первым музыкантом среди дипломатов или первым дипломатом среди музыкантов. В результате — отказ от места посланника в Персии взамен убитого А. С. Грибоедова. Выйдя в отставку, он целиком отдался музыке. Плодом многолетнего труда явилась двухтомная биография Моцарта, напечатанная в Лейцпиге на французском языке. С 1841 года Улыбышев поселился в Нижнем Новгороде, Его особняк на углу Большой и Малой Покровки сделался центром музыкальной жизни города. По четвергам и субботам, в течение всей зимы, в нем неизменно устраивались вечера камерной и симфонической музыки. В квартетах обычно сам хозяин вел партию первой скрипки; другими участниками являлись нижегородские музыканты-любители — М. М. Аверкиев (альт), М. П. Званцев или Гебель (виолончель) и К. К. Эйзерих (рояль). Из них особенно интересна личность последнего. Эйзерих — австриец по происхождению, окончил Венскую консерваторию, был организатором и руководителем знаменитого Шепелевского оркестра на Выксунских заводах. После разорения Шепелевых Эйзерих долгое время жил в Нижнем.

К участию в симфонических концертах богатый меценат выписывал музыкантов из Москвы. На улыбышевских собраниях впервые проявились таланты известных впоследствии композиторов: местного уроженца Балакирева и Серова.

Милий Алексеевич Балакирев (род. в 1836 г.), сын чиновника нижегородского Соляного управления, мальчиком брал уроки музыки у дирижера местного театрального оркестра, 16-летним подростком познакомился с Улыбышевым, в семействе которого сделался своим человеком. Поощряя музыкальные способности юноши, Улыбышев отправил его с рекомендательным письмом в Москву к М. И. Глинке. Творец «Руслана» и «Сусанина» заметил выдающееся музыкальное дарование нижегородца, особенно растрогавшего его изумительным по силе и чувству переложением в романс стихотворения Пушкина «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной».

Дружба с гениальным композитором содействовала появлению и укреплению в творчестве Балакирева чисто-русских национальных элементов. С первых же шагов самостоятельной творческой работы молодой композитор нашел себе единомышленников в лице Даргомыжского, Мусоргского, Бородина, позднее Римского-Корсакова — реалистов музыки, ратовавших за полное слияние поэтического слова с музыкальной передачей его. Это была та группа русских композиторов, которая спустя некоторое время, в результате крылатого выражения критика Ц. Кюи, получила прозвание «Могучей кучки». Разность мест проживания Улыбышева и Балакирева не помешала в дальнейшем дружески-теплым отношениям первого к своему «музыкальному крестнику», их оживленная переписка продолжалась несколько лет.

А. Д. Улыбышев был также покровителем и критиком местного театра. Его плотную представительную фигуру с нестареющим румяным лицом, окаймленным редкой растительностью на темени, щеках и подбородке, в сюртуке модного тогда цвета «пыльной смородины» нельзя было не заметить на каждом спектакле в правом крайнем кресле первого ряда партера. «Превосходительный» театрал (Улыбышев имел чин действительного статского советника) внимательно следил за игрой актеров и, не стесняясь, вслух высказывал свое одобрение или порицание словами: «прекрасно, молодец!» или: «скверно, безобразно!», а иногда даже просто: «экий болван!». Оценка им пьесы и актерской игры, прямолинейно-резкая, но всегда дельная и справедливая, оказывалась столь авторитетной, что считалась как бы непогрешимой и обязательной для нижегородской театральной публики. Улыбышев в полном смысле создавал успех или провал пьесы.

Благотворное влияние просвещенного меломана на нижегородскую музыкальную и театральную жизнь продолжалось свыше полутора десятков лет и прервалось с его смертью в 1898 году.

Деятельность, Улыбышева и его кружка, однако, не охватывала всего нижегородского общества, ограничиваясь лишь кругом наиболее культурного барства. Значительная часть городского дворянства прекрасно обходилась без облагораживающего влияния классической музыки, заменяя ее эстетическими переживаниями совершенно иного характера. У этой части был свой «законодатель», покровитель и меценат — князь Гагарин.

Личность князя в дворянских кругах считалась «исторической», так как была связана с неисчислимым количеством всяких «историй». Столичный шалопай, задира и скандалист, Лев Гагарин был выслан из Петербурга в провинцию после своеобразного «столкновения» с Николаем I. Царь как-то спросил дядю молодого повесы, князя Павла Гагарина, почему его племянник ничего не делает, так что царь его постоянно везде встречает. Неизвестно, что ответил дядя царю, но племянник, узнав о царском вопросе, сказал: «Мне в маленьком чине везде подобает шляться, а вот государь-то когда находит время всюду бывать, где меня видит?». О дерзкой фразе стало известно Николаю, и Гагарин очутился за тысячу верст от столицы.

Нижегородская почва дала возможность гагаринской натуре развернуться во всю широту при снисходительном отношении к нему губернатора. Подобрав компанию изнывавших от безделья дворян, Гагарин в течение нескольких лет преподносил нижегородскому обществу разнообразные «милые шутки и проказы».

Сравнительно невинными забавами дворянских бездельников являлись рассылка видным горожанам приглашений на губернаторский бал, которого тот и не думал устраивать, или катанье по городу в каретах, одетыми «как мать родила».

Однажды ночью гагаринская компания переменила большое количество вывесок на фасадах зданий. Утром изумленные горожане увидели: над дверью духовной консистории слова: «распивочно и на вынос», на здании судебной палаты: «стриженая шерсть оптом и в розницу», на воротах «архиерейского дома»: «продажа дамского белья и приданого для новорожденных», на губернаторском подъезде — изображение банки пиявок с надписью: «здесь отворяют кровь»…

Любимая забава Гагарина носила далеко не идиллический характер. Он приручил и выдрессировал пару годовалых медвежат, которых постоянно водил при себе на цепочке. Занимая квартиру с балконом на втором этаже против Покровской церкви, во время праздничного скопления публики на улице, отпрыск благородной фамилии развлекался тем, что спускал с балкона на канате медвежонка и после достаточного переполоха среди прохожих втаскивал его обратно.

Нижегородская «деятельность» Гагарина прервалась лишь после устроенной им «афинской ночи», для которой он похитил или сманил женскую прислугу многих горожан. Дальнейшие его подвиги происходили где-то за Уралом.

Женская половина нижегородского дворянского общества в значительной степени повторяла характерные черты своих мужей, отцов и братьев. «Городские дамы» также делились в своей среде на высших и низших, на первенствующих и второстепенных. Никто не хотел быть равной другой, каждая искала случая выделиться, если не благородством происхождения, то должностью или влиянием мужа, а на худой конец хоть туалетом в театре, клубе или на общественном гулянье.

Нижегородские дворянки иногда находили приложение своим силам и энергии в так называемой «благотворительной деятельности». Более богатые и влиятельные дворянки имели «своих» бедных, «свои» приюты и убежища, в которых являлись полновластными распорядительницами. Остальные — сообща устраивали вечера «иголок», «тарелки супа», «кружки молока» в пользу городских бедняков.

В связи с праздным времяпровождением большое значение в жизни нижегородских дворянок занимали наряды и моды. В середине XIX века крупную и длительную злобу дня составлял «юбочный вопрос». До 40-х годов ширина женской юбки была более или менее нормальной. С этого времени объем юбки, согласно требованиям моды, начал расширяться и достиг к концу 50-х годов четырех сажен в окружности.

Чтобы придать такой громадной юбке округлость, использовали конский волос, тростник, китовый ус, крахмал или употребляли бесконечное количество надетых одна на другую нижних юбок. После всю эту громоздкую тяжесть сменил кринолин (от crin — конский волос) — клетка из тонких стальных прутьев.

Женщина в кринолине походила на шар и скорее не шла, а катилась вперед. Много нужно было ловкости, напряженного внимания к себе и выдержки, чтобы носить такое платье. Протянуть руку своему ребенку, пройти в обыкновенную дверь, прилечь на кушетку, усесться в экипаже для женщины в кринолине было трудной задачей.

Вне вопросов благотворительности и мод нижегородские дворянки 40-х и 50-х годов не оставили никакого следа в местной хронике и летописях.

Нижегородское купечество 50-х годов также сильно отличалось от своих собратьев начала века. Правда, большинство торгующих еще придерживалось скромной полукрестьянской одежды, но в быту начинала обнаруживаться некоторая «полированность», а в поведении — уверенность в своем денежном могуществе. Появилось незнаемое ранее чувство «купеческой чести». Купцы различали «честь церковную», «честь служебную», «честь торговую».

Наиболее богатых и влиятельных купцов обычно выбирали в церковные старосты. Эта «церковная честь» была заветной мечтой каждого нижегородского торгового воротилы. Вновь избранный староста первым делом, соблюдая «купеческую честь», обновлял иконостас, паникадило, все, что бросалось в глаза внутри церкви. Это был наиболее наглядный способ заявить о себе.

Вершиной «церковной чести» купца являлось получение от начальства медали на шею с надписью «за усердие». С медалью этой купец никогда и нигде не расставался, даже в бане.

«Честь служебная» в применении к купечеству, конечно, имела специальный смысл. Служил купец только по выборам в городских или благотворительных учреждениях. Главной приманкой в такой службе был почет окружающих. Конечной целью купеческой службы было получение звания «почетного гражданина» или «коммерции советника», в особых случаях — дворянства. В понятии такого «служащего купца» отождествлялись два разнозначащих факта: «быть» и «казаться». Устраивая на городской должности или при заведывании хозяйством благотворительного заведения разные темные махинации, купец искренно считал себя «честным» — по пословице «не пойман — не вор». Так вот, если купец «слыл» честным, значит он соблюдал свою купеческую «честь».

Неотделимым от честолюбия было и купеческое тщеславие. Разбогатевший купец Худяков ездил по нижегородским улицам не иначе, как в открытом экипаже, с засунутой за борт жилета рукой, на большом пальце которой сверкал бриллиант величиной с полтинник.

Другой купец — Акифьев в 1851 году пожелал вызолотить крышу своего дома на Ильинке, предлагая одновременно позолотить главы соседней Вознесенской церкви. Но протесту архиерея, заявившего, что «золотым подобает быть лишь божьему дому», первая часть затеи была Акифьеву запрещена. Раздосадованный купец покрыл червонным золотом решетку вокруг своего особняка и в отместку архиерею отделал не золотом, а светлой жестью церковные купола.

«Семейная честь» нижегородского купца требовала полного верховенства над женой и детьми. Власть главы семьи была почти безгранична, «Мое дитя — что хочу, то с ним и сделаю!» — было искренним убеждением каждого ильинского или нижнебазарного «Тит Титыча».

По купеческой семейной чести в случае кончины главы семьи продолжалось иерархическое подчинение младших старшим. Братан (старший брат) считался главнее брательника (младший брат) и замещал отца, делаясь единственным распорядителем в торговом деле, даже при наличии совершеннолетия всех остальных братьев. Ему одному принадлежало семейное представительство и защита «семейной чести» перед обществом. Часто это вело к печальным результатам. Старший наследник забирал в свои руки ведение торговых операций и после нескольких лет деятельности, завладев всем состоянием, пускал братьев и сестер «по миру».

Что касается торговой чести, то понятия о ней сходились у купцов на общем признании основных принципов: «веди дело чисто, чтобы не было ни сучка, ни задоринки»; «раскидывайся шире, больше захватишь;» «не бойся грязи, в грязи — золото»; «потерял рубль, руби остальной на-двое».

Общих правил торговой стратегии и тактики не было: каждый изобретал свои способы обмана и наживы. Наибольшего успеха достигали купцы, которые умели хитрить, притворяясь простаками. «Удельный крестьянин» А. П. Бугров, миллионер, обычно входил в кабинет к своему приятелю губернатору разутым, держа сапоги подмышкой, для того, чтобы, как он говорил, «не наследить на паркете», в то время как у него самого в доме на Нижневолжской набережной был паркет не хуже губернаторского. Тот же Бугров, будучи неграмотным, отлично знал на память все свои обороты, затраты и доходы до последней копейки.

Так, шаг за шагом, прибивая гвоздем один рубль к другому, нижегородские купцы пробирались вперед от тысяч к десяткам и сотням тысяч и, наконец, к миллионам.

Нижегородские мещане и ремесленники, сапожники, портные, калашники, серебреники так же, как их отцы и деды десятки лет ранее, добросовестно трудились от зари до зари, по субботам парились в бане, по праздникам с утра наполняли церкви, а остаток дня веселились, что выражалось, за неимением культурных развлечений, в пьянстве и кулачных боях.

Однако необходимо отметить, что нижегородская ремесленная среда 50-х годов выделила нескольких выдающихся, самородков и технических изобретателей. В 1856 году нижегородец М. Е. Лебедев изобрел ружье с непрерывной пальбой. Его проект получил лестную оценку со стороны высших военных кругов, был приобретен казенным Сестрорецким заводом, но дальше канцелярий дело не пошло. Все же изобретателя пригласили на постоянную службу в оружейное ведомство. Тогда же пользовался широкой известностью нижегородский цеховой мастер Весовщиков, делавший лучшие в государстве весы. Он был автором многих ценных изобретений, в том числе машины для закупоривания бутылок, получившей употребление по всей Европе, но не в России, которая пользовалась заграничными машинами худшего качества.

Глава двенадцатая

Нижегородские губернаторы — Князь Урусов. — Анненков. — «Раскаявшийся декабрист» Муравьев и его окружение. — Апофеоз губернаторства. — «Муравиада».

Все группы городского населения в совокупности квалифицировались законом как «обыватели», быт и поведение которых подлежали мелочной и строгой опеке со стороны начальства.

Эта категория — «начальство», олицетворявшаяся на высших своих ступенях губернатором, полицеймейстером и архиереем, дала нижегородской хронике сороковых и пятидесятых годов целую галерею колоритнейших в своем роде личностей.

Прежде чем характеризовать деятельность трех нижегородских губернаторов той эпохи — Урусова, Анненкова и Муравьева, уместно привести иронические слова одного нижегородского остряка: «первый — мало говорил, но много делал; второй — мало говорил и мало делал; третий — мало делал, но много говорил».

Князь М. А. Урусов, татарин по предкам, был типом губернатора «пугача». В те времена тот из губернаторов, кто мог пугать сильно, и ценился больше. В этом отношении Урусов был образцом администратора, действующего страхом. Запугать — было основным приемом его административной тактики. Двенадцать лет прошли для населения под знаком непрерывных окриков, сумасбродных приказов, часто нелепых распоряжений и жестоких расправ. Все это дало основание прозвать урусовский период управления губернией «татарским игом», а его самого «Урус-ханом».

Вступление Урусова в должность губернатора ознаменовалось характерным случаем. По заведенному обычаю все высшие губернские чиновники тайно участвовали в прибылях от питейной торговли и откупов. Нижегородский откупщик Евреинов, представляясь губернатору, сказал: «Ваше превосходительство, наше положение вам известно: губернатору рубль с ведра вина и об этом никому ни слова…».

«Знаете что, — отвечал спокойно новый администратор, — дайте мне два рубля с ведра и… рассказывайте об этом кому угодно»…

Первые шаги в деятельности Урусова совпали с периодом завершения николаевской реконструкции города. Ретивый князь тотчас приступил к постройке около Старой Сенной площади обывательских домов по плану Красных казарм.

Затею пресекло Главное управление публичных зданий. Возведенные до половины дома — деревянные ящики — успешно использовали под конюшни Нижегородского драгунского полка. Потерпев неудачу со строительством, князь превратился в театрала и покровителя изящных искусств. В 1853 году пожар уничтожил городской (бывший князя Шаховского) театр на Печерке. Местный денежный туз из раскольников, чтобы угодить князю, построил новое здание театра, в котором губернатор и сделался полным распорядителем, через подставного антрепренера, своего же чиновника особых поручений Смолькова.

Сорвался Урусов на схватке с нижегородским земельным магнатом С. В. Шереметевым. Война между ними, продолжавшаяся свыше десяти лет, изобиловала драматическими эпизодами. И тот и другой имели влиятельные связи и покровительство при царском дворе. Это давало возможность каждому не стесняться в выборе средств при обороне и нападениях. Методы борьбы с течением времени приняли тривиальную форму. Урусов приказывал полиции «ошибочно» задерживать Шереметева на улице и, продержав его в клоповнике два-три часа, выпускать «по выяснении личности». Освобожденный Шереметев немедленно врывался с палкой в губернаторский кабинет, стремясь поколотить обидчика. Дело дошло до того, что Урусов приказал отточить свою саблю и на улицах при встрече с Шереметевым демонстративно держал ее на весу. В конце концов Урусова перевели «для пользы службы» в другой город.

Преемник Урусова — Анненков оказался другим человеком. Мягкий нравом, молчаливый и обходительный с людьми в высшей степени, Анненков поставил правилом своей жизни ничему не удивляться. Обойдя какой-либо закон, любил говорить в интимном кругу: «Закон в России, как железо. Когда вынут из печи, так до него пальцем дотронуться нельзя, а через час хоть верхом садись на него».

Он охотно ходатайствовал в высших сферах за своих любимцев, подрядчиков Климова и Мичурина. Однажды министр финансов заметил ему: «Как вам не стыдно просить за заведомых мерзавцев?» Анненков смиренно ответил: «Мы все мерзавцы, ваше высокопревосходительство!»

Анненков устроил в губернаторском доме форточки в окнах и приказал сделать то же во всех присутственных местах. Обыватели центральных улиц невольно последовали его примеру. До того по зимам все окна домов в Нижнем наглухо замазывались. Другие строительные предприятия Анненкова носили такой же «культурно-гигиенический» характер. В Кремлевском саду, у Черного пруда и на Верхневолжской набережной были установлены для гуляющей публики три беседки-фонарика в стиле французской директории. Намеревался Анненков устроить четвертую — на площадке стыка Осыпной и Покровки, но не успел. Его постигла отставка.

Анненкова сменила любопытная фигура Муравьева. Сын основателя первого русского военноучебного заведения — школы колонновожатых, Александр Николаевич Муравьев был одним из организаторов «Северного общества» и «Союза спасения». Участвовал в подготовке к декабрьскому выступлению 1825 года, но отошел от заговора задолго до событий на Сенатской площади, хотя и присутствовал среди войск, принимавших присягу. Привлеченный к суду, он отделался сравнительно легким наказанием — ссылкой на шесть лет без лишения чинов. В ссылке Муравьев «раскаялся». Царь помиловал раскаявшегося преступника и разрешил ему вновь поступить на государственную службу.

С середины 1856 года Муравьев — нижегородский губернатор. На этом посту ярко проявилась двойственность его натуры, сохранившей остатки идеальных порывов юности, но постепенно пропитывавшейся служебно-ведомственными карьерными соображениями.

На первых порах нижегородской деятельности Муравьев предпринял некоторые меры против взяточничества и беззакония в губернии. По примеру Гаруна-аль-Рашида из «1001 ночи», он даже ездил инкогнито в Горбатовский и Семеновский уезды для расследования исправницких проделок.

К этому времени относится усмирение им непобедимого при Урусове помещика-крепостника Шереметева.

Шереметев был владельцем села Богородского, некогда вотчины Козьмы Минина, и десятков других сел, с общим количеством жителей до 10 тысяч. Предприимчивые богородчане занимались кожевенным производством, гоняли расшивы по Волге, торговали хлебом и доставляли своему владельцу громадные денежные средства.

На окраине села Богородского находился роскошный шереметевский дворец, окруженный тенистым парком. В парке были аллеи лип, берез, елей, лиственниц и даже кедров. Середину парка украшал широкий пруд, на краю которого возвышался искусственный земляной холм. История холма любопытна. Однажды помещик, похвалясь перед гостями, заявил, что насыплет гору, с которой будет виден губернский город. На следующий день появился шереметевский приказ: каждому богородчанину, появившемуся на улице в нетрезвом виде, надлежало привезти воз земли в барский сад. Эта повинность длилась много лет. Холм достиг высоты барской крыши. При парке были цветники и оранжерея, в которой имелись редчайшие экземпляры орхидей, выращиваемых в корзинах, подвешенных к потолку. Любовь Шереметева к цветам прекрасно уживалась с жестокостью по отношению к людям. Призывая к себе мужиков, барин всегда держал в руке нагайку, сидел к ним спиной и разглядывал приходивших в большое зеркало. Обычным наказанием для богородчан была ссылка в другое шереметевское крупное именье Юрино на Волге. Условия жизни и труда шереметевских «ссыльных» были настолько тяжелы, что Юрино носило кличку «Шереметевской Сибири».

В конце пятидесятых годов Шереметев задумал сразу вытянуть из своих подданных большой капитал путем… отпуска людей на волю. Им был разработан проект «добровольного выкупа». Для многих крестьян сумма выкупа достигала тысячи рублей и даже более того. Совершенно естественно, что крестьяне оказали упорство и от «добровольной сделки» отказались. Шереметев впал в неистовство: он лично избивал упрямцев, отсылал на расправу к становому, сажал в тюрьмы, сдавал в рекруты. Доведенные до отчаяния крестьяне собрали совет и тайно, в тюках кожи, отправили выборных с жалобой к губернатору Муравьеву.

Муравьев в тот период находился еще под властью воспоминаний прошлого. Дело в том, что в памятный день 14 декабря 1825 года юный С. В. Шереметев присутствовал в рядах конной артиллерии, сделавшей выстрел по колонне отказавшегося от присяги войска, среди которого был Муравьев. Бывший декабрист отзывчиво отнесся к просьбе крестьян, настоял на присылке из столицы специального следователя, съездил сам в министерство внутренних дел и в конце концов добился устранения изверга-помещика от управления крестьянами села Богородского и прочих владений.

Этот случай, а также проявленная забота о возвращавшихся на родину из сибирской каторги и проезжавших через Нижний декабристах (Анненкове, Волконском, Крюкове, Оболенском, Пущине, Батенькове) свидетельствовали, что старик Муравьев (ему было уже 68 лет) частично сохранил гуманные настроения своей молодости.

Однако, будучи весьма слабохарактерным, Муравьев в конце концов выдохся и попал под влияние своих многочисленных родственников, устроенных им на различные должности. Это «семейное окружение» водилось с темными личностями и занималось аферами.

Главным действующим лицом «окружения» оказалась племянница губернатора, сорокалетняя девица, «фрейлина государыни императрицы» Голынская. Во времена свежей юности она была при дворе. Не отличаясь красотой, имела успех среди придворных дон-жуанов, главным образом, благодаря хорошо сложенной фигуре и сильно развитому бюсту. По этому поводу на царском балу в честь гостившего в России черногорского князя известный писатель В. А. Соллогуб, увидев его беседующим с Голынской, сказал экспромт:

Наш гость с славянского поморья

Голынской с нежностью сказал:

«Я вижу горы Черногорья!!

Благодарю, не ожидал!»

После какой-то скандальной истории Голынская перекочевала в Нижний под крылышко дяди. Здесь, фигурируя в роли губернской львицы, покровительницы юнцов, дамы-благотворительницы и негласной советчицы в дядиных делах, она достигла большой известности. Ее деятельность увековечена в одном из произведений нижегородского сатирического «эпоса», носившего специальное название «Муравиады»:

Девица есть дебелая,

Собой не хороша,

Годами перезрелая,

А в обществе душа.

Для бедных распинается,

И пляшет, и поет,

Во все дела мешается,

Везде вот так и льнет…

…………………………

Берется протежировать

Дворцовых отставных

И любит дирижировать

Местами становых.

Просители являются

К ней с заднего крыльца,

Делишки тут решаются

Без главного лица…

Наряду со слабохарактерностью, Муравьев был известен крайне неровным настроением и полной непоследовательностью в служебных распоряжениях. Он постоянно отменял свои вчерашние приказания, но при этом считал долгом удивляться, если к исполнению их еще не приступали. С подчиненными обычно не ладил, выживая из города непонравившихся ему чиновников. Городовой судья М. И. Попов, вероятно, обиженный губернатором, позднее вспоминал: «При Мураше всё возможно было, — ляжешь спать судьей, а проснешься свиньей».

Слабой стрункой в натуре Муравьева была необыкновенная жажда популярности. Ради нее он предпринял сооружение на Гребешковской горе громадной башни с часами, Циферблат которых, по проекту, должен был быть виден через Оку. Средства собирались по подписному листу с купечества.

Башню построили, но, несмотря на трехаршинные стрелки, разобрать время с левобережья реки было невозможно, и стояла башня целые годы без пользы.

Ей посвящены в «Муравиаде» специальные строки:

Лелеял мысль сердечную

Давно наш Муравей —

Себе на память вечную

Воздвигнуть мавзолей;

Чтоб ближе лазить на небо,

Без лестниц, без хлопот,

Построил он, всем на диво,

Свой вавилонский столб.

Махина неуклюжая,

С часами с трех сторон,

Как Бобелина дюжая,

Пристанище ворон.

Красы и пользы городу

Нисколько не дает,

Надеются, что под гору

Современем сползет.

Дворяне не могли простить губернатору его сравнительно мягкого взгляда на личность мужика и его, в сущности, весьма скромных попыток ограничить аппетиты душевладельцев. Личность «раскаявшегося декабриста» сделалась предметом яростных нападок всех реакционных сил.

Пошли в ход всевозможные жалобы, доносы, пасквили, обличения.

Непрерывная травля заставила Муравьева в 1861 году покинуть Нижний.

Глава тринадцатая

Плеяда полицеймейстеров. — Однорукий «ветеран» Махотин. — «Фабрикация шампанского». — Розыски потомков Минина. — Царская аттестация. — Взяточник Зенгебуш. — Лаппо-Старженецкий. — «Смиренный» епископ Иеремия и его «деяния».

Славной губернаторской троице сопутствовала не менее колоритная плеяда полицеймейстеров.

Первый по времени — Махотин был ветеран Отечественной войны 1812 года. В Бородинском сражении он потерял правую руку, вместо которой потом пользовался железным крючком, привязанным ремнями к плечу. Своей искусственной рукой Махотин владел мастерски, мог побить кого нужно, и колоду стасовать за карточным столом, и мзду принять от просителя. Впрочем, взяточником Махотин сделался не сразу. На первых порах своей полицейской службы он церемонился «брать» и всегда говорил, когда ему приносили: «Уж это, кажется, много!». А еще через год настолько привык, что каждому приносящему ласково, но настойчиво пенял: «Маловато, батенька, маловато, что-то скупиться стали!». С течением времени всё пошло, как по маслу. Через пять лет Махотин приобрел два дома на Нижнем базаре и хутор у Марьиной рощи. Взятки оказались не единственным способом полицеймейстерского обогащения. Махотин был известен также, как «фабрикант-предприниматель». На Нижегородской ярмарке он скупал чихирь у кавказцев, «фабриковал» из него шампанское и навязывал затем этот «продукт» в принудительном порядке содержательницам ярмарочных «веселых домов».

Особенно отличился Махотин по делу розыска потомков Козьмы Минина.

Николай I во время пребывания в Нижнем справился у губернатора, существуют ли потомки Минина, и, услышав в ответ одно заикание, распорядился: «Отыскать таковых! Если остались, я награжу их за службу предка». Розыск неизвестных, беспаспортных и беглых лиц являлся постоянной обязанностью полиции. Очевидно, по этой причине, поиски потомков знаменитого нижегородца были поручены Махотину, который ревностно принялся за дело. Однако малограмотному полицеймейстеру оказались не по силам кропотливые изыскания в архивах и семейных родословных.

Желая все-таки выслужиться, он рискнул пойти на обман. Негласно вызывал купцов, желающих считаться «потомками Минина», и брал с них плату за право быть внесенными в список.

Набрав уйму «претендентов», Махотин отправил нарисованное им на громадном листе александрийской бумаги «родословное древо» царю, в надежде на великие и богатые милости. Действительность не оправдала его ожиданий. «Древо» было возвращено в Нижний с высочайшей отметкой по адресу Махотина: «Дурак».

Впрочем, нижегородская история сохранила память о проявленной им однажды своеобразной смекалке. В сороковых годах правительственным распоряжением принудительно вводились по всей северо-восточной России посевы картофеля. В Нижегородской губернии под картофель было отведено земельное пространство между Нижним и Кстовом. Начальство силою заставило рассадить картофель, но население не захотело убирать его с поля.

Махотин предложил… поставить караул у картофельных полей, ранее никем не охраняемых. Расчет оказался верным: запрещенный плод сладок — деревенские мальчишки повадились воровать с полей клубни картофеля, потихоньку от родителей пекли в золе, и постепенно предубеждение против картофеля исчезло само собой. Кончил жизнь Махотин в чине генерала, крупным нижегородским помещиком.

Другой полицеймейстер — фон Зенгебуш был взяточником высокой марки. При нем всякий обыватель с достатком принуждался приносить подарки начальству: вино, мясо, рыбу, фрукты и проч.

Зенгебуш не брезговал даже четвертаками.

Венцом карьеры Зенгебуша явилось «блестящее» выполнение редкого, но характерного для той эпохи поручения по борьбе со «скопческой ересью». Некоего подсудимого скопца предписано было одеть в женский сарафан и выставить на публичное позорище. Зенгебуш выполнил поручение с необыкновенной торжественностью. Скопца из Лукояновского тюремного замка везли 45 верст до Починок в открытой телеге, в сопровождении барабанщика и священника. В Починках в базарный день скопца поставили на площадь среди народа, а Зенгебуш предлагал присутствующим плевать жертве в лицо.

Результат оказался совершенно неожиданным. Крестьяне прониклись симпатией к «убогому», понесли ему обильное подаяние калачами и медяками, а по истечении некоторого времени скопчество в Лукояновском уезде усилилось…

От Зенгебуша нижегородское население избавилось только с переводом в Витебск губернатора Урусова, захватившего с собой своего любимца.

Солоно пришлось нижегородцам при третьем полицеймейстере — Лаппо-Старженецком, архивзяточнике и архиплуте. Народное остроумие создало в Нижнем поговорку о трех полицеймейстерах: «Один брал одной рукой, другой — двумя, а третий лапой загребал». Лаппо-Старженецкий был видным, рослым мужчиной, громадной физической силы. Беспрестанно пуская в ход пудовый кулак и без счета раздавая зуботычины, он в короткий срок «обеззубил» большую часть низшего полицейского состава. Никакой кары за эти «упражнения» зубодробитель не понес, лишь испытал однажды некоторое неудобство. Во время приезда наследника (будущего Александра II) в Нижний пришлось спешно вызывать из других городов «резервы» полицейских с неповрежденными челюстями, чтобы не оскорбить эстетические чувства наследника видом беззубых ртов.

По городу полицеймейстер разъезжал на паре с пристяжной, стоя на подножке экипажа. Мчась как вихрь, по пути сталкивал с козел не успевшего свернуть в сторону извозчика, тут же давал ему встряску и, не останавливая лошадей, выбрасывал на мостовую.

Страстью Лаппо было тушение пожаров. Приступив к реформе пожарной команды, он предписал уменьшить выдачу овса обозу. Лошади, — говорил он, — лениво жуя овес, много корма просыпают на пол, а при уменьшенном рационе будут желать внимательнее…

В одном объявлении, расклеенном по городу, он убеждал горожан сидеть во время пожаров дома и не глазеть на чужое горе. В другом — рекомендовались обывателям десять способов ловить пожарных поджигателей. Кончил свою карьеру этот бесшабашный администратор в середине шестидесятых годов, в связи с известным соляным процессом Вердеревского.

Носителем высшей духовной власти в городе в течение почти всех пятидесятых годов был архиерей Иеремия Соловьев. Представляя собой фигуру далеко не типичную для большинства русских иерархов, Иеремия запечатлен в памяти нижегородцев как весьма колоритный чудак-оригинал в пастырской рясе.

Архипастырь откровенно заявил встретившему его народу, что Нижний является предначертанным свыше этапом его службы. После Кавказа, Дона и Полтавы, где его «не понимали» и сам он «никого не понимал», теперь он, Иеремия, надеется «быть понятым»…

Начало его управления епархией ознаменовалось разладом с губернатором. Губернатор вмешивался в дела ярмарочного собора, а Иеремия, в свою очередь, где возможно, порицал гражданскую власть за насаждение театральных зрелищ. Нижегородские остряки объясняли взаимный антагонизм светской и духовной власти тем, что губернатор живет, де, напротив собора, а Иеремия имеет пребывание на Печерке против театра.

Ненависть епископа к народным зрелищам и развлечениям прогрессировала с каждым годом. В 1853 году произошел пожар ненавистного Иеремии театра. Архиерей стоял на крыльце своего дома и осенял крестом бушующее пламя, как бы благословляя разрушение «нечестивого капища». В дальнейшем Иеремия занялся искоренением языческих наклонностей населения, которые усматривал в ежегодных народных гуляниях: «на Яриле», «под Иванову ночь» и в «Троицын день».

В повседневном обиходе энергичный борец с «языческими пережитками» проявлял столько своеволия, грубости и необузданности, что быстро снискал себе репутацию «неистового Еремея». Он беспрестанно приближал к себе и удалял подчиненных попов и чиновников своей консистории, карая одних, милуя других.

Иеремия хвалился своей «прозорливостью», но не раз попадал впросак.

Согласно установившейся традиции, торжественный чин погребения почетных жителей города совершал всегда сам «владыка». Однако день похорон купца Акифьева выдался дождливый, и владыка, опасаясь за свой застарелый ревматизм, уклонился от участия в погребальных обрядах, послав вместо себя епархиального викария.

Какова же была досада Иеремии, когда во вскрытом через шесть недель завещании Акифьева оказался особый пункт: «…Священнослужителю, который будет производить чин моего погребения, выдать пять тысяч рублей». Деньги, предназначавшиеся по общему предположению Иеремии, получил викарий.

Нижегородский епископ являлся одновременно высшим распорядителем семинарии. Первое знакомство с семинаристами ознаменовалось своего рода казусом. Совершая вступительное богослужение в семинарской церкви, невоздержанный на язык епископ бросил какому-то неловкому причетнику в алтаре слово «дурак!». Семинаристы-певчие на клиросе, не разобрав приглушенного звука архипастырской речи, громко затянули в ответ, как полагается по церковному ритуалу: «…И духови твоему!» (т. е. «и тебе также!»). Случай дал повод семинаристам прозвать своего начальника Ерёмой и сочинить добавочный куплет к знаменитой бурсацкой «Наливочке»:

Епископ наш Ерёма,

И в алтаре и дома,

Напившись видно рома,

Рычит не хуже грома,

Оглушительно!

Наливочка двойная!

Сквозь уголь пропускная!

Очистительная!..

Деятельность Иеремии Соловьева оказалась увековеченной в фамилиях местных попов, дьяконов и пономарей.

По обычаю, существовавшему в России в течение всей первой половины XIX века, ученикам духовных училищ и семинарий присваивались фамилии взамен прежних прозвищ по именам отцов и дедов. Смотрители духовных училищ, ректоры семинарий и местные епископы пользовались правом выдумывать фамилии своим подопекаемым. Иеремия присвоил себе исключительное право «перефамиливать» будущих нижегородских пастырей и занимался этим в течение нескольких лет. Наибольшими симпатиями владыки пользовались термины древесно-растительного царства. В семинарском обиходе, а после и в широком нижегородском быту появились многочисленные: Яворские, Вербицкие, Тополевы, Ольхины, Кедровы, Кипарисовы, Пальмовы, Лавровы, Кокосовы, Померанцевы, Вишневские, Виноградовы, Малиновские, Терновские, Яблочкины и т. д.

Большая группа получила «птичьи» фамилии: Лебедев, Дроздов, Ласточкин, Снегирев, Ремезов, Соколинский, Орлов, Орловский, Соловьев, Скворцов и т. д.

Один из очередных приемов в семинарию был Иеремией сплошь награжден «минеральными» фамилиями: Золотницкий, Серебровский, Аргентов (по-латыни — серебро), Бронзов, Магнитский, Алмазов, Бриллиантов, Яхонтов, Рубинский.

В следующем году мысль епископа дошла до открытия «астрономических» фамилий: Звездин, Зорин, Горизонтов, Аврорский, Небосклонов, Уранов.

При случае Иеремия не задумывался пачками менять фамилии у старших семинаристов. Здесь он руководствовался принципом приспособления фамилии к наружным или внутренним качествам данного лица.

Семинарский алфавит украсился такими продуктами архиерейского поэтического вдохновения: Благообразов, Доброзраков, Миловидов, Красовский, Херувимов. Добровидов, Благолепов или диаметрально противоположными: Зловидов, Рожанский, Безобразов.

Особенно усердно Иеремия переименовывал полюбившихся или угодивших ему чем-либо учеников. Памятником этого явилась длинная фаланга Любимовых, Любимцевых, Любских, Миловых, Миловских, Милотворских, Фаворских, Грацинских (от gratis — приятный). Не угодившие начальнику, переименовывались в обратном смысле: некий Ландышев, при переходе в следующий класс, оказался неожиданно Крапивиным, а Добротин — Злобиным. Двух родных братьев Александров он однажды наименовал: первого — Невским, второго — Македонским; а в другом случае, — Тигровым и Евфратовым. Узнав, что в семинарии учатся четыре сына одного отца, он придумал им четыре «родственные» фамилии: Раев, Эдемский, Вертоградов и Парадизов (синонимы слова — рай).

Последний «опус» эксцентричного архиерея связан с воцарением Александра II. Группа учеников, поступившая в семинарию, была снабжена фамилиями: Царевский, Державин, Скипетров, Коронин, Венецкий, Диадимов…

Последовавшее вскоре общее запрещение фамильного изобретательства положило конец словесным упражнениям этого рясофорного «quasi»-лингвиста.[8]

Конец своей жизни Иеремия, «разочаровавшись» в нижегородцах, провел уединенно «в затворе» при одной из пещер Благовещенского монастыря.

Глава четырнадцатая

Просвещение и школы в Нижнем. — Где, чему и как учились нижегородцы: пансионы, губернская гимназия, дворянский институт, школа кантонистов. — Женское образование.

В середине пятидесятых годов в Нижнем числилось четырнадцать учебных заведений, из них среднеобразовательных четыре: губернская гимназия, мужской и женский институты и духовная семинария.

Младшее, до десяти лет, поколение нижегородцев, главным образом дети дворян и чиновников, вступало в школы через подготовительные частные пансионы, содержимые обычно «бедными, но благородными особами» из дворянок. Ежегодно осенью в «Губернских ведомостях» и на уличных столбах появлялись объявления. В них содержательницы начальных пансионов уведомляли, что производят в свои заведения набор мальчиков и девочек «почтенных родителей». При этом обещали выполнять свои обязанности добросовестно и без малейшего упущения, чему порукой полученные ими в свое время медали или «шифры ея императорского величества». В 1855 году в городе имели пансионы иностранки: Каролина Герке, Луиза Фиррек, Ефразия Сегедин, Цецилия фон Гален и русские: Муза Менделеева и Екатерина Бакаева.

Малыши, поступившие в пансионы, после начатков грамоты усаживались за бесконечные «прописи».

Первым в тетрадке пансионеров красовалось изречение: «Начало премудрости есть страх божий».

Досуг малолетних пансионеров посвящался рукоделию, в виде вышивания крестиком по канве — у девочек, и плетения бисерных чехольчиков — у мальчиков.

Начиная с одиннадцати-двенадцати лет, подростки, одетые в серые мундирчики с серебряными или золотыми пуговицами, посещали губернскую гимназию или дворянский мужской институт.

Нижегородская гимназия тех лет была учреждением, насквозь пропитанным духом николаевщины. Это сказывалось в системе и приемах преподавания, а равно в быте и нравах педагогов и учеников.

В гимназии царил сухой формализм.

Учебники общеобразовательных предметов назывались «руководительными книгами». Текст их надлежало заучивать буквально. Попытки ученика изложить что-либо своими словами строго пресекались. Горе было тому вольнодумцу, который на уроке древней истории выразился бы: «царствование Валтасара сменилось царствованием Кира», вместо того чтобы сказать по учебнику: «Валтасарова корона воссияла на челе Кира». Педагогическая мудрость того времени повелевала: «Не мудрствуй! Выше книги не будешь!».

Другим среднеобразовательным мужским учебным заведением был Александровский институт. Идея сословной школы зародилась в умах местных дворян еще в 30-х годах века. Желание отгородить благородных детей от влияния низших сословий привело сначала к учреждению при губернской гимназии «благородного пансиона», который в 1844 году был преобразован в самостоятельный Дворянский институт.

Главной целью института являлось «облегчить нижегородским дворянам материальные заботы об учении их детей» и вместе с тем «сделать воспитанников института благочестивыми сынами православной церкви, добрыми гражданами и истиннорусскими по уму и сердцу».

В действительности, однако, «благочестивые» дворянские сынки воспитывались далеко не в такой идиллической обстановке. Наиболее активный деятель при учреждении института помещик С. В. Шереметев не постеснялся укомплектовать штаты института иностранцами, лишними в его богородской дворне: — конюхом, садовником, парикмахером и т. д.

Из них венгерец Пеликан, прослужив полгода швейцаром при институте, получил должность классного наставника. Соединяя три должности: швейцара, воспитателя и садовника, Пеликан оказал наибольшие способности в третьей из них. Он развел при институте роскошный сад, а на городском Черном пруду соорудил приводивший всех в восхищение плавучий остров.

Преподавание учебных дисциплин в институте было подчинено строгому контролю дворянства. Контроль выражался в форме вручения каждому преподавателю особой печатной инструкции по его предмету.

Преподающему естествознание предписывалось «не довольствуясь отдельными фактами, стремиться вникнуть в идею создателя через познавание законов природы и тем питать в воспитанниках религиозное чувство».

Преподающий историю должен был, «раскрывая ход человеческой жизни, показать, каким образом каждый народ осуществляет развитием своим особую идею, вложенную творцом мировых судеб».

Программы других предметов носили такой же нравственно-религиозный отпечаток, при чем воспитанникам последнего 7-го класса предлагался еженедельный специальный урок — «начертание христианских обязанностей».

К числу положительных сторон институтского преподавания относились периодические литературные беседы, во время которых воспитанники старших классов читали вслух перед аудиторией, состоявшей из учеников и их родственников, рефераты и самостоятельные сочинения литературного и исторического характера.

Нужно отметить, что, несмотря на множество специфически-отрицательных сторон в преподавании и в быту обоих нижегородских средних учебных заведений — гимназии и института, за 40—50-е годы они дали немало крупных русских ученых, писателей и общественных деятелей.

Украшением русской науки и литературы являются имена П. И. Мельникова-Печерского, К. Бестужева-Рюмина, Ешевского, Боборыкина, Гациского, Ивановича-Сведенцова, Марковникова, Линдемана, бр. Ляпуновых, композитора М. Балакирева.

Из низших учебных заведений особое место занимала в Нижнем существовавшая до 1856 года школа кантонистов.

По суровым николаевским правилам дети евреев-солдат отбирались от родителей и воспитывались в кантонистских батальонах. Такой батальон находился при нижегородском 4-м Карабинерном полку, помещаясь в громадном кремлевском здании, занятом позднее Кадетским корпусом.

По зимам, в определенные сроки, кантонистов привозили в Нижний целыми обозами по пятидесяти подвод. В каждых розвальнях, запряженных одной лошаденкой, сидели пять черноглазых мальчиков 10–12 лет, обмундированных в тогдашний рекрутский костюм: толстую буро-серую солдатскую шинель, только без погон и светлых пуговиц, и суконную шапку-бескозырку. Всех их вскоре «крестили в христианскую веру», и чистенько обмундированные молодые солдатики по воскресным дням растекались по нижегородским улицам, посещая своих «крестных отцов и матерей». Нижегородский кантонистский батальон отличался щеголеватой внешностью, а по фронтовому образованию не уступал лучшим гвардейским полкам. Достигалось это чрезвычайно жестокими мерами. Обучение молодых кантонистов производилось столь суровыми способами, что дало полное основание называть такие школы «живодернями». Надо всем доминировала шагистика с тщательным изучением «тихого», «скорого», «беглого» и «вольного» шага. Одолевшие шагистику изучали потом «гусиный шаг» и замысловатый «деплояд».[9]

Преподавание поручалось фельдфебелям, употреблявшим при учении специальный фронтовой жаргон. Легко представить себе незавидное положение двенадцатилетнего мальчика, которому командовали: «Держись на бедре, поднимай ногу со всевозможной деликатностью, опускай ее, как будто люта зверя раздавить хочешь, возьми наклон корпуса на точку и, не упираясь на оную, иди!».

За каждую мелкую провинность, вроде незастегнутой пуговицы, офицеры били кантонистов кулаками, а в случае более серьезной вины — шестнадцатилетних и старше прогоняли сквозь строй.

Кантонистский батальон участвовал в походе нижегородского ополчения под Севастополем в 1855 году и был распущен вскоре после окончания кампании.

Женское образование в Нижнем в середине 50-х годов было в зачаточном состоянии. Правда, в общей печати еще с конца 40-х годов усиленно дебатировался вопрос о пользе и необходимости для каждой девушки изучения кое-каких общеобразовательных предметов, но при этом усиленно подчеркивалось, что наука для женщин только подспорье при исполнении семейных обязанностей. В одном из распространенных русских журналов можно было прочитать: «Женщина, как созданье нежное, назначенное природой быть в зависимости от других, должна знать, что ей суждено не повелевать, а покоряться мужу, и что строгим лишь исполнением супружеских обязанностей она упрочит свое счастье и приобретет любовь и уважение, как в кругу семейном, так и вне его»…

С начала 50-х годов в провинции, которая, в отличие от столиц, еще не имела женских среднеобразовательных учебных заведений, среди более образованного общества начали раздаваться голоса о том, что девушке нужно образование. Правительство не возражало тогда против рассылки воззваний в роде следующего: «Граждане города Нижнего Новгорода! Вы знаете, что в семейной жизни человека хороший домашний быт, христианское настроение и мирное счастье много зависят от душевных качеств женщины-хозяйки, от ее ума и находчивости. Муж с утра уходит на обычный труд, чтобы достать средства к жизни, добыть необходимую копейку и часто возвращается домой уже вечером. В это время жена, как хозяйка, бережливо употребляет трудовые деньги мужа; как мать — учит детей нравственным правилам жизни; как супруга — обдумывает, каким ласковым словом ободрить мужа, если бы тяжелый труд утомил его и провел на челе морщины неудовольствия…» Воззвание далее указывало, что такую роль успешнее выполнит женщина, обученная разным паукам. В заключение подчеркивалось: «владычество их (женщин) над сердцами и умами мужей и детей все производит».

Вопрос, чему и как учить женщин, вызвал многочисленные споры. Весьма характерно письмо, посланное группой нижегородок в редакцию «СПБургских ведомостей». В письме говорилось, что так как большинство чиновников Нижегородской губернии кончило курс средних учебных заведений, то для их жен требуется образование в объеме курса приходского и уж никак не выше уездного училища. При таких училищах должны быть устроены интернаты, ибо «экипажей у чиновников нет, посылать в училище девочку в сопровождении прислуги трудно, а девочке одной ходить по улице неприлично». Корреспондентки предлагали устраивать училища при женских монастырях: в лице монахинь имеется готовый преподавательский персонал, и содержание училищ обойдется дешевле.

Пока обсуждался вопрос о наилучшей форме женских всесословных училищ, нашелся в Нижегородской губернии помещик, который, умирая, завещал довольно значительный капитал на устройство учебного заведения для дворянских девочек.

В 1853 году возник «Нижегородский Мариинский институт благородных девиц». Этот питомник юных дворянок лишь в отдаленной степени напоминал учебное заведение в его настоящем смысле.

Согласно выраженной воле нижегородского дворянства, главной заботой вновь возникшего института было воспитать девушку в правилах дворянской морали. Девочка, поступившая в институт, лишалась права покидать его стены все семь лет обучения и воспитания. Только смерть родителей была уважительным предлогом для кратковременного отпуска.

Первые годы институт помещался в нанятом доме на Ильинке. Институтки сообщались с внешним миром лишь в праздничные дни, посещая богослужение в Вознесенской церкви, при чем несколько десятков шагов, отделявших учебное заведение от храма, они проходили окруженные отрядом городовых с околодочным во главе (факт!),[10] а в церкви помещались в углу, отделенные от остальной публики высоким барьером.

«Изолирование от вредных влияний» соблюдалось строго и в преподавании и во внеклассном чтении институток. В хрестоматиях зачеркивались или изменялись «неприличные для девиц» строчки. Стихи вроде «поднявши хвост и разметавши гриву» (о лошади) заучивались в измененной редакции: «поднявши нос» и т. д.

Институтская школьная библиотека заполнялась книгами, в которых многие фразы или даже целые страницы были заклеены бумагой. Такая участь постигла творения Пушкина и Лермонтова, «Мертвые души» Гоголя, «Юрия Милославского» Загоскина и др.

Начальницей института назначалась вдова или старая дева, которую институтки обязывались называть «maman». Строжайший этикет регулировал повседневное поведение воспитанниц.

Объем знаний в институте был невелик. Много времени уделялось урокам музыки, танцев, пения (на русском, французском и итальянском языках), рукоделия и кулинарии. Впрочем, изучение кулинарии было чисто условным, несмотря на присутствие в институте особой «учебной кухни». Накануне кулинарного урока воспитанницы должны были сами с вечера заказать обед, но приходили готовить его в то время, когда провизия уже была закуплена и все было приготовлено кухаркой. Готовому изрубленному мясу институтки придавали форму котлет или приготовленное для пирога тесто загибали сами.

Отчужденность от жизни приводила к выработке особого институтского сентиментального мировоззрения. Широко распространены были приметы, суеверия, клятвы и, наконец, специфическое явление институтской жизни — «обожание».

Обожавшая выбирала себе «предмет» из старших воспитанниц или классных дам и старалась оказывать ей всевозможные знаки расположения: при встречах в коридорах кричала ей: «душка», «прелесть», «очарование!», целовала ее в плечо, посылала ей конфеты, даримые родными, и т. д. «Обожались» иногда и учителя, с той разницей, что их в плечо не целовали, но зато наливали им духов в чернильницу или брызгали в них духами из-за угла…

Первый выпуск институток состоялся в 1858 году. Нижегородские дворяне получили первую партию кандидаток в «образованные жены», красневших при упоминании слова «мужчина» и падавших в обморок при виде мышонка или лягушки.

Глава пятнадцатая

Читатели города. — Книга в аптеке. — Книга в кондитерской. — Степа Кержак и его библиотека. — «Губернские ведомости». — Литературный Нижний. — Плодовитое десятилетие 1850–1860 гг. П. И. Мельников. — Н. А. Добролюбов. — М. И. Михайлов, В. И. Даль, П. В. Шумахер.

Появление в 40–50 годах произведений Тургенева, Гончарова, Салтыкова, Некрасова, Л. Толстого, Островского пробудило во всей провинции, в том числе и в Нижнем Новгороде, интерес и тягу к книге.

Однако в ту пору напрасно было искать в Нижнем специальную книжную лавку. Желающие купить книгу или журнал держали свой путь в… аптекарско-парфюмерный магазин на Покровке, принадлежавший казанскому татарину Пендрину. В глубине магазина, позади витрин с корсетами, одеколоном, мозольным пластырем и персидским порошком скромно приютилось несколько полок с печатными произведениями. Пендрин не скрывал подсобного значения своего книжного товара. Неходкие или залежавшиеся издания им употреблялись на завертку прославленного казанского мыла. Нижегородцам приходилось удовлетворять потребность в чтении не столько путем покупки книг, сколько абонементом в двух частных или, как их тогда называли, «общих библиотеках».

Первая открыта была в 1840 году московским книгопродавцем Улитиным в компании с местным кондитером Кемарским. В кофейной Кемарского задняя часть помещения служила местом для нескольких книжных шкафов. К услугам посетителей кофейной предлагалось до 2000 книг: романов, повестей и ежемесячных «толстых» журналов. При «чае с лимоном», «кофе по-венски» или «шоколаде с вафлями» чтение было бесплатным, но взятие на дом начатой интересной книги или журнала требовало уплаты разового взноса.

Другая, возникшая примерно в те же годы, «общая библиотека» принадлежала книжнику-любителю Степе Кержаку. Уроженец города Семенова, старовер Степан Прохорович Меледин у себя на родине тщетно пытался привить согражданам любовь к чтению, предлагая каждому желающему пользоваться своим довольно значительным собранием изданий конца XVIII и первых годов XIX века. Встретив в семеновцах полнейшее равнодушие, Меледин вместе с книгами переехал в Нижний Новгород, где открыл «Библиотечное книжное заведение общего пользования».

Степа Кержак быстро завоевал популярность среди нижегородцев. Малообразованный, но начитанный в «св. писании» и «филозофских науках», Меледин искал не столько платных клиентов, сколько собеседников по волновавшим его вопросам.

Обычно, порекомендовав посетителю занимательный «роман», он заводил разговор или, по его выражению, «прю о высоких материях и предметах». Постоянным собеседникам отпускались книги безвозмездно. Новых приобретений в библиотеку Меледин по бедности не делал. Позднее, его собрание книг послужило основным фондом при учреждении Нижегородской городской общественной библиотеки.

Периодическую печать в городе представляла единственная газета «Губернские ведомости».

Время основания «Ведомостей» относится к 1838 году. Николай I, понимая выгоду, которую может извлечь правительство из непосредственного воздействия на общество при помощи печатного слова, приказал в разных городах издавать, иждивением губернских правлений, еженедельные газеты.

Материал, помещавшийся в «Ведомостях», делился на «официальный», состоявший из казенных объявлений и распоряжений, и на «неофициальный». «В части неофициальной, — гласила соответствующая статья свода законов, — помещаются относящиеся до местности сведения и материалы: географические, топографические, исторические, археологические и проч. Статьи и сведения о сельском хозяйстве, об урожае, промыслах, торговле, фабриках, ярмарках, ценах на продукты, привилегиях на изобретения и некрологи известных в губернии лиц». К этой статье закон давал красноречивое примечание: «сообщаемые в неофициальной части сведения и материалы не должны облекаться в формы таких литературных статей, в которых обыкновенно имеет место вымысел или не принадлежащая к предмету обстановка, каковы повести и рассказы»…

Первым редактором «Ведомостей» был чиновник особых поручений при канцелярии губернатора — Заремба.

Исполнительный, но не обладавший «политическим нюхом» Заремба однажды осмелился перепечатать из распространенного столичного журнала серьезную экономическую заметку. Губернатор сделал ему выговор, указав, что «статья лишняя для тех, кто получает журнал, и вредна тем, кто по развитию своему еще не дошел до выписки журнала»… Но даже в своем полукарикатурном виде газета оказалась желанной и нужной нижегородцам. Количество подписчиков или «пренумерантов» достигало 400, что для того времени являлось крупной цифрой.

Интерес к книге и газете поднимался в Нижнем параллельно с появлением в городе людей, любящих литературу. Эти обстоятельства в совокупности способствовали выявлению в сороковых — пятидесятых годах из среды местных уроженцев группы талантливых писателей, из которых двое сделались потом гордостью русской литературы.

Родившийся в 1819 году П. И. Мельников в сороковых годах занимал место скромного, незаметного учителя истории губернской гимназии. По общему отзыву своих коллег и учеников, он не был блестящим или увлекательным преподавателем. Однако стоило любому ученику обнаружить, помимо учебника, интерес к какому-нибудь специальному вопросу истории, как Мельников оживлялся, приглашал ученика на дом, беседовал с ним, снабжал юношу источниками.

Научные интересы и стремления молодого учителя не гармонировали с сухой схоластикой гимназического преподавания. Между тем, история была самым близким его, интимным другом. Вероятно, основу этому положили впечатления детства, когда, проживая на Керженце — реке вблизи старинных, раскольничьих скитов, он впитывал в себя всевозможные исторические предания, сказания, легенды из давно минувших эпох русской истории.

Недаром позднее с такой любовью он изучал древности своего родного города.

…Вот древний Архангельский собор с замысловатой сторожевой башенкой над колокольней — живая память о XIII веке, о мордве, о кн. Юрии, основателе города… Правее взор встречает громоздкую махину Спаса преображения, где погребены князья Нижегородские и славный Козьма Минин. Воображение рисует тяжелую годину лихолетья, толпу, собравшуюся на площади, и среди нее фигуру великого патриота, призывающего помочь отечеству… Ближе к гимназии высится громада Дмитровской башни — остаток грозной некогда цитадели с отводной стрельницей и каменным мостом через ров. В башне в 1477 году отсиживалась от татар в течение полугода горсть нижегородцев… Перед башней на Благовещенской площади, в XVIII веке, Питирим, который «людей пятерил», борясь за единоверие, казнил раскольничьего «патриарха» старца Александра… Ярко белеет крайняя к речке Почайне Коромыслова башня, связанная с преданием о девушке-героине, вышедшей за водой из осажденного города и перебившей коромыслом несколько десятков врагов.

В противоположном конце кремля глаз задерживается на четырехугольной Георгиевской башне, откуда, по соображениям Мельникова, должен существовать подземный ход под Волгой на Бор.

А частные домики в городе тоже не лишены интереса. Взгляд проходящего по Тихоновской улице молодого историка останавливается на фасаде скромного деревянного домика Аверкиева. Здесь жил в год нашествия Наполеона Карамзин, дописывая последние главы «Истории государства Российского»… Сзади аверкиевского дома семинария — трехэтажная громада, питомник миссионеров, готовившихся для народностей Поволжья. В крайних справа окнах второго этажа школьный музей, где между разных реликвий и старинных книг хранится зеркальный фонарь механика Кулибина.

Мельников обходит город, отыскивает, изучает, записывает все, касающееся местной старины. Ничто не ускользает от его пытливого взгляда: он бродит по валам «нового острога» на Малой Печерке и Осыпи; он разыскивает остатки рвов «старого острога», опоясывавшего некогда город деревянной стеной, свыше шести верст протяжением; он определяет место постройки боярином Лыковым-Оболенским в 1618 году моста через Почайну; он находит два дома, связанные с пребыванием в Нижнем Петра Первого. Многое непонятно без изучения архивных материалов, но доступ в казенные архивы закрыт для частных лиц.

Случай сталкивает Мельникова с директором ярмарочной конторы гр. Д. Н. Толстым, образованным человеком, известным знатоком и любителем древностей. Толстой поручает Мельникову собирать статистико-исторические сведения по ярмарке. Собранные Мельниковым материалы печатаются очерками в местных «Ведомостях», а затем издаются отдельной книгой. Автор делается известным в научном мире. Географическое общество, отметив ценность его работы, принимает его в члены-корреспонденты. Министр народного просвещения Уваров рекомендует его в члены Археографической комиссии, занимающейся разбором древнерусских актов. На правах члена Археографической комиссии Мельников допускается к обозрению и изучению многочисленных нижегородских архивов. Губернатор Урусов, обратив внимание на выдающегося способностями молодого человека, предлагает ему должность чиновника особых поручений при своей канцелярии.

С 1845 по 1850 год Мельников — «редактор» неофициальной части «Ведомостей». Является возможность печатно познакомить нижегородцев с прошлым города, — пусть «ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу»…

Интереснейшие очерки, статьи и заметки Мельникова одна за другой появляются на страницах газеты, отныне выходящей два раза в неделю (единственной из всех провинциальных «ведомостей»). Ожили давно забытые люди, события, местности; приобрели глубокий внутренний смысл казавшиеся ранее незначительными факты, — и каждый из нижегородцев ясно чувствовал себя участником исторических процессов.

Краеведческая деятельность сделала Мельникова лицом известным в Нижнем. Принятый в разнообразных кругах городского общества, он обнаружил н другой свой талант — уменье блестяще и увлекательно рассказывать. Его образная, энергичная, живая речь, насыщенная меткими выражениями, своеобразными сравнениями, местными пословицами, поговорками и проч., с первого же раза покоряла слушателей.

Мельников много и плодотворно работает в области краеведения и, наконец, решает испытать свои литературные силы на беллетристическом поприще. Повесть «Красильниковы», напечатанная в «Москвитянине», вызвала восторженный отзыв знаменитого «Современника», поставившего эту вещь в ряды лучших произведений русской литературы. Ценность для нижегородцев «Красильниковых» и последовавших в дальнейшем рассказов — «Старые годы», «Медвежий угол», «Поярковы», «Имянинный пирог», «Дедушка Поликарп» — увеличивалась тем, что писатель черпал сюжеты и типы из местной жизни. В «Красильниковых» выведены Арзамас и местная крупная кожевенная фирма. «Старые годы» описывают прошлое Лыскова, Макарьевскую ярмарку и кн. Грузинского. Место действия в «Имянинном пироге» — уездный Семенов, персонажи повести — родственники Мельникова. «Медвежий угол» рассказывает о жизни, быте и служебных злоупотреблениях путейских инженеров на нижегородских дорожных работах.

Последнее произведение доставило Мельникову немало неприятностей. Инженеры разных мест России узнали себя и, протестуя против разоблачений, писали автору угрожающие письма и даже вызывали на дуэль.

В середине 50-х годов, объезжая по казенным поручениям Заволжье, Мельников имел возможность близко познакомиться с промыслами местного крестьянского населения и коротко узнать быт и правы раскольничьих скитов. Эти наблюдения послужили тем материалом, из которого позднее (в 70-х годах) выросло грандиозное художественно-этнографическое полотно — «В лесах».

Как человек, Мельников в нижегородском обществе не приобрел единодушной оценки. Одни относились к нему восторженно, другие — с плохо скрываемой неприязнью. Как чиновник, Мельников ревностно исполнял поручения начальства, производил следствия, разрушая скиты. Как художник-бытовик — с нескрываемой симпатией описывал разрушаемое им «древлее благочестие».

В нижегородской народной гуще имя Мельникова было окружено своеобразной романтикой, возникшей на почве бесконечных о нем рассказов, пересудов, фантастических слухов.

Население глухих староверческих сел видело в нем «народившегося антихриста». Крестьяне некоторых деревушек, мечтавшие столетиями «о земле», склонны были иной раз принять его за посланца воображаемого «царя-народолюбца».

Скитницы разоряемых обителей наделяли Мельникова сверхъестественной способностью «чуять» спрятанные в земле иконы и старопечатные книги. «Матери Манефы», увидев ослабевшего зрением Мельникова, принужденного обзавестись очками, говорили: «Бог покарал нечестивца за излишнюю прозорливость — слепотой».

В шестидесятых годах Мельников перебрался в Петербург, а с 1867 года переехал на постоянное жительство в Москву.

Последние годы перед смертью (умер в 1883 году) он провел на родине, заканчивая и отделывая роман «На горах» — вторую половину своей эпопеи.

Похоронен писатель в Нижнем на кладбище Крестовоздвиженекого монастыря. До постановки чугунного памятника деревянный крест на могиле писателя имел прибитую дощечку с неизвестно кем составленной эпитафией:

Тот вечно будет жить в сердцах,

Кто написал «В лесах» и «На горах».

П. И. Мельников вышел из чиновничье-дворянской среды. Другого выдающегося представителя русской литературы дало нижегородское духовное сословие.

Настоятель Верхнепосадской Никольской церкви А. И. Добролюбов был одним из популярнейших в 30-х и 40-х годах века священнослужителей города. Типичный представитель своего сословия, «отец Александр» обладал многочисленным семейством, обнаруживал кипучую деятельность по церкви и консистории, а досуг отдавал посещению купцов-прихожан для игры в преферанс «по маленькой». Одновременно он был не чужд культурных интересов, собрав очень недурную для провинциального жителя библиотеку — до 600 томов.

Забота о материальном благополучии семьи толкнула А. И. Добролюбова на рискованное предприятие: он попросил ссуду из губернского строительного капитала для постройки живого доходного дома. Возведенное на эти деньги трехэтажное каменное строение на обрыве Зеленского съезда против Лыковой дамбы оказалось одним из самых больших и красивых особняков в городе.

Однако строитель, не рассчитав своих финансовых возможностей, был принужден занимать для окончательной отделки дома внушительные суммы у разных лиц, залезая в неоплатные долги.

Старший сын А. И. Добролюбова Николай, родившийся в 1836 году, уже в 8—9-летнем возрасте обнаружил блестящие способности, схватив как бы на лету начатки грамоты под руководством учителя-семинариста М. Кострова, а затем успешно пройдя трехлетний курс духовного училища.

В одиннадцатилетнем возрасте он пристрастился к чтению книг и к 13-ти годам поглотил большое количество русских и переводных романов. Когда мальчику исполнилось 13 лет, его отдали, как и всякого поповича, в духовную семинарию. Изучение церковных «наук» не удовлетворило любознательного юношу. Номинально в семинарской программе значились некоторые гуманитарные дисциплины вроде философии или словесности, но фактически философия была приспособлена к требованиям догматического богословия, а словесность — к составлению проповедей.

За время семинарского ученья Добролюбову пришлось писать следующие сочинения: «Рассуждение о необходимости для человека божественного откровения», «Возжелав премудрости, соблюди заповеди божии», «Голос православной церкви имеет ли силу равную свидетельству священного писания?».

Не найдя пищи развивающемуся уму, Добролюбов отдалился от учителей и сверстников, ушел в себя и, почувствовав склонность к поэзии, погрузился в стихотворчество. За семинарский период им написано около 100 стихотворений, в которых он откликался на свои внутренние перезживания и события домашней и школьной жизни.

Шаг за шагом Добролюбов нащупывает свой настоящий поэтический жанр — сатиру. Об этом свидетельствует появление эпиграмм, направленных на людей из круга знакомых преподавателей:

Утонченный вкус

Что вкус твой утончен,

Ты говоришь не ложно…

И, даже, слишком тонок он,

Так, что его приметить невозможно.

Эпитафия доктору

Он всех вылечивал, кто за визит платил.

Себя ж по той причине уморил.

Что за визит себе платить он позабыл.

Злой насмешки удостоился инспектор семинарии о. Паисий, мнивший себя необыкновенно ученым и употреблявший на уроках — ни к селу, ни к городу — туманные изречения и афоризмы, которых ни он сам, ни слушатели не понимали:

Ты хочешь ум свой показать

В высокопарном разговоре.

Но можно ль что-нибудь понять

В мудреном слов твоих наборе?

И как же смертные узнают,

Ты всех умней иль всех глупей,

Коль ничего не разумеют

Из темных всех твоих речей?

Домашние не одобряли поэтических упражнений Добролюбова. Отец, утомленный многочисленными службами, нервничал в предвидении грядущего разорения, ворчал, читая сыну нравоучительные наставления.

Даровитому юноше трудно становилось и дома и в семинарии. Товарищей у него не было, так как он сильно обогнал в ученьи и умственном развитии всех своих сверстников. Он рвался в столицу, в университет, но у отца нехватало средств содержать сына-студента.

Весной 1853 года Добролюбов оставил семинарию. Ему удалось, наконец, прервав на середине семинарский курс, вырваться в Петербург, якобы для поступления в духовную академию. Это было только предлогом.

Семнадцатилетний семинарист блестяще сдал приемный экзамен в Педагогический институт, готовивший преподавателей светских учебных заведений.

В столице, благодаря общению молодого студента с профессорами, в большинстве передовыми людьми эпохи, окончательно сформировался и окреп революционный и материалистический взгляд Добролюбова на жизнь и ее законы.

Он не порвал связи с родным городом, по почте или с верными людьми присылая нижегородским друзьям целые кипы выписок. В них призывал друзей следовать новому сложившемуся у него убеждению о необходимости отдать свои силы служению народу.

Летом 1854 года Добролюбов, находясь в Нижнем, сделал первый литературно-прозаический опыт — написал три статьи для нижегородских «Ведомостей». Статьи не увидели света. Одну невиннейшую статью о погоде не пропустил цензор, а две другие бесследно погибли у редактора.

Встреча в 1856 году с Н. Г. Чернышевским определила направление литературных способностей Добролюбова. В сотрудничестве с этим признанным вождем русских революционных демократов, началась плодотворная литературная деятельность в «Современнике» замечательного нижегородца.

Уже первая помещенная в «Современнике» статья о «Собеседнике любителей русского слова» оказалась крупным событием в русской журнальной публицистике, вызвав ряд откликов со стороны лиц, считавшихся в данном вопросе наиболее компетентными.

По окончании курса Педагогического института Добролюбов сделался постоянным сотрудником «Современника», а год спустя и равноправным членом знаменитого впоследствии триумвирата (Некрасов-Чернышевский-Добролюбов).

Заслуги Добролюбова перед русским читающим и мыслящим обществом велики: им введен в литературу новый критический метод, разобрана масса литературных произведений, подвергнуты анализу существенные явления русской жизни и создано в сотрудничестве с другими лицами то умственное движение, которое характеризует собой эпоху 60-х годов XIX века.

Превратившийся в постоянного петербургского жителя, Добролюбов не забыл свою нижегородскую родню. Неожиданно, в один год, умерли мать — от родов, отец — от холеры, оставив на попечение старшего сына семь голодных ртов. Железная воля и упорный труд дали возможность молодому литератору прокормить малышей, выдать замуж подросших сестер и расплатиться с долгами по дому.

Однако здоровье Добролюбова не выдержало такого гигантского напряжения. Прожив только четыре года после окончания института, он буквально сгорел в огне своей пламенно кипучей деятельности. Злой недуг — туберкулез подкрался незаметно; не помогло лечение за границей, где больной публицист пробыл год и откуда вернулся в Петербург еще более больным, чем прежде.

17 ноября 1861 года Добролюбова не стало. По поводу его смерти ближний соратник и друг, певец мести и печали, Некрасов написал:

Какой светильник разума угас,

Какое сердце биться перестало!

Сороковые и пятидесятые годы отмечены эпизодическим пребыванием в Нижнем нескольких русских поэтов и писателей. С 1849 по 1852 год здесь жил автор известной прокламации «К молодому поколению» поэт-революционер М. И. Михайлов. Он по семейным обстоятельствам переехал из Петербурга и служил в местном Соляном управлении, где его дядя был начальником. Ежедневно горожане наблюдали высокую угловатую фигуру поэта в крылатке и с низкоопущенным лицом азиатского типа, с вечно полузакрытыми (результат атрофии век) глазами, шагающего от квартиры до места службы на Покровке. Эксцентричность его поступков доставляла постоянную пищу городскому зубоскальству.

Михаилов — пиита

Тянет всё Клико,

Не терпит лафита,

Ибо — не крепко…

Или:

За Окой слобода,

Там живут без труда,

День проводят в веселии шумном…

Льет вино, не вода,

Гибнет жизнь без следа;

Там приют литераторам умным…

Из прозаических произведений этого периода его перу принадлежит рассказ «Кружевница», рисующий быт балахнинской труженицы-плетеи, и роман «Перелетные птицы» из жизни артистов Нижегородского театра тридцатых годов. В главном герое романа выведен премьер Милославский, а под именем Бушуевых — популярные актрисы сестры Стрелковы.

В 1850 году, проездом из Саратова через Нижний в Петербург, Михайлова разыскал Н. Г. Чернышевский и возобновил с ним дружескую связь. После трехлетнего пребывания талантливый поэт-революционер покинул Нижний. В скором времени он был арестован и окончил жизнь в Сибири на каторге.

Почти целое десятилетие (от 1849 до 1858 г.) жил в Нижнем известный русский писатель-этнограф и языковед В. И. Даль. Этот оригинальный человек до своего приезда в Нижний уже прожил богатую бурными событиями жизнь.

Моряк по первоначальной профессии, он изучил досконально медицину, ряд отраслей естествознания, философию, много занимался лингвистикой, получил благодаря своей разносторонности значительную известность и прозвище «русский Литтре». В 1830 году он участвовал в военных действиях против поляков. Не имея инженерного образования, взялся навести понтонный мост через Вислу, и выполнил это с большим искусством. В 1844 году в должности врача проделал трудный поход русских войск на Хиву. По окончании боевых действий в Средней Азии, Даль служил чиновником в министерстве внутренних дел. В ту пору началась его писательская деятельность, неожиданно встретившая противодействие со стороны министра Перовского. Последний предложил на выбор: или — служить и не писать, или — писать и не служить. Даль покинул министерство и нашел место службы в провинции в качестве управляющего Нижегородскими удельными имениями.

Поселившись в Нижнем, Даль по делам службы часто объезжал одиннадцать уездов губернии, собирая по пути Этнографический и лингвистический материал. Свое свободное время он посвящал литературной работе. За время нижегородской службы им написаны: «Матросские досуги», «Очерки из народного быта» и доведен до буквы «П» знаменитый «Словарь живого великорусского языка».

«Казак Луганский» (псевдоним Даля) пользовался большим влиянием и авторитетом в нижегородском обществе, жил он открыто и гостеприимно. Дом его считался самым интеллигентным в городе (кстати, слово «интеллигентный» пущено в оборот впервые именно в те годы нижегородцем Боборыкиным), а сам он слыл чудаком и оригиналом. Не забывая своей прежней медицинской профессии, собирал еженедельно кружок врачей на вечеринки, где говорили исключительно по-латыни. Являясь любителем шахмат, упорно пропагандировал новинку — игру вчетвером. С 1853 года Даль — поклонник гомеопатии: устроил гомеопатическую лечебницу при Удельном округе и для нее пригласил одного из известнейших в России гомеопатов — К. К. Боянуса. Через два года, охладев к гомеопатии, ударился в религиозный мистицизм, изучал шведского мыслителя Свенденборга и разработал свое собственное толкование пророчеств библейского Апокалипсиса.

Даль покинул Нижний в 1858 году, не поладив с губернатором Муравьевым.

* * *

Много живости внес в нижегородский быт поэт П. В. Шумахер, проживавший несколько лет в Н. Новгороде. Сделавшись душой общества, он являлся непременным посетителем, а часто и деятельным организатором местных спектаклей, общественных балов и благотворительных вечеров. Везде говорил спичи, эпиграммы, экспромты на злобу дня. Обычно его шуточная импровизация была совершенно безобидна.

Наблюдая на танцевальном вечере красивую артистку городского театра Полякову, окруженную «кавалерами» из числа служащих местных пароходных обществ «Кавказ» и «Меркурий», Шумахер громогласно изрек:

Нижегородские моншеры

С тебя не сводят жадных глаз,

И что ж приятней для Венеры,

Как не «Меркурий» и «Кавказ»?!

Выпив в дружеской пирушке лишнее и слегка пошатываясь, он не преминул заявить собутыльникам:

Я замечаю уж давно,

Что на меня озлились боги

И отравили мне вино:

Теперь бросается оно

Уж мне не в голову, а в ноги.

Перу Шумахера принадлежит известная игривая песенка «Коперник целый век трудился», которая тогда была строго запрещена нижегородской цензурой:

Монах стучится в двери рая,

Апостол Петр ему в ответ:

«Куда грядешь, не разбирая,

Здесь вашей братьи быть не след!

Вы все печетесь о житейском,

Вишь, словно боров, разжирел:

Должно быть, в сане архирейском

Ты всласть курятины поел!»

— «Апостоле, не осудиши!—

У каждого свои грехи,

Да говори про кур потише,

Чтоб не пропели петухи».

Иногда поэт остроумно и зло высмеивал разные нижегородские дела и делишки. В это время оскудевшие дворяне в погоне за капиталом начали приискивать невест среди купеческих дочек.

Сенсацию в городе произвела свадьба предводителя дворянства Болтина с перезрелой уродливой дочерью богатейшего хлебника Коптева. Шумахер написал по этому поводу басню:

Однажды знатный господин,

Забыв свой род и чин,

Которыми весьма гордился ране,

Женился на Пастране.[11]

Как в баснях дедушка Крылов,

Сказать и я сентенцию готов:

— От брака льва и обезьяны, господа,

Не ждите путного плода!

В разгар толков об «эмансипации» помещичьих крестьян Шумахер написал стихотворение, посвященное главе местных дворянских «зубров» Я. И. Пятову.

Стихотворение, приводимое здесь сокращенным, было помещено в «Северной пчеле» без указания автора:

Чёрт возьми! Совсем не спится:

От клопов покоя нет;

Чуть заснешь, — исправник снится,

Депутаты, комитет.

Что и делать, сам не знаю,

Видно, надобно вставать…

Яшка, мыться! Гришка, чаю!

Федька, повара позвать!..

И у нас пошли драть глотки,

И печатать, и писать.

Ванька, редьки! Кузька, водки!

Семка, кушать подавать!

Вот и дожил, что без спросу

У себя в земле своей —

Не обрежешь девке косу,

Парню лоб забрить не смей!

А задашь, бывало, лупку,

Просто божья благодать…

Оська, квасу! Демка, трубку!

Тишка, клюквы мне подать!

За стихи на нижегородские темы Шумахер подвергся преследованиям губернских властей. Поэту было предложено из Нижнего удалиться.

Глава шестнадцатая

Т. Г. Шевченко в Н. Новгороде. — «Манифест». — Соляное дело Вердеревского.

Утром 20 сентября 1857 года на набережную у Красных казарм сошел с только что прибывшего парохода «Князь Пожарский» человек среднего роста, с черной бородой и большими усами, в синем верблюжьем туркменском чапане, смазных сапогах и мерлушковой шапке.

Это был знаменитый украинский поэт Тарас Григорьевич Шевченко, возвращавшийся из оренбургской ссылки после александровой «коронационной милости».

В Нижнем новоприбывший рассчитывал пробыть одни сутки, но судьба подготовила ему неприятный сюрприз: последовало распоряжение бывшего военного начальства: «задержать Шевченко на предмет возвращения в Уральск».

Отъезд в Уральск удалось сначала отложить на неопределенное время под предлогом «длительной болезни», а в дальнейшем отменить совсем.

Поселился Тарас Григорьевич в квартире своего знакомого архитектора общества «Меркурий» — П. А. Овсянникова; квартировавший в том же доме управляющий «Меркурием» Н. А. Брылкин ввел поэта в свое семейство, окружил лаской и заботой. Последнее обстоятельство оказалось весьма кстати, так как настроение Шевченко было крайне подавленным.

Знакомство с городом началось с посещения старинного кремля. Поэта поразила безобразная архитектурная махина собора, напоминавшая «квадратную ступу с пятью короткими толкачами».

Досадливое ощущение вызвал полусломанный гранитный обелиск в честь Минина и Пожарского, забытый в небрежении градоправителями. Городские улицы показались безмолвными и пустынными, точно при карантине.

Позднее Шевченко полюбил провинциальную нижегородскую тишину и часами бродил по центральной Большой Покровке.

Местное общество в лице лучших людей отнеслось к «певцу Украйны» с живым интересом и сочувствием. Последующая шестимесячная жизнь в Нижнем почти ничем не напоминала бывшему «штрафному арестантской роты», что он «сидит на привязи» под надзором полиции.

Дружеское расположение окружающих отмечено поэтом в дневнике.

С большой жадностью накинулся он на книги, доставлявшиеся нижегородцами. В его руки попали только что вышедшие: «Губернские очерки» Щедрина, «Маркер» Л. Толстого, «Доходное место» Островского, «Богдан Хмельницкий» Костомарова, стихотворения Тютчева. Иногородние друзья прислали свои произведения: Кулиш — 2-й том «Записок о южной Руси» и «Грамотку» (букварь), С. Аксаков — «Семейную хронику» и «Детские годы Багрова-внука». Прогрессивная часть нижегородской молодежи сделалась поставщиком нелегальных лондонских изданий Герцена «Голоса из России», «Некрещеная собственность» и др.

Нижегородские церкви, монастыри, старинные здания, виды Заречья — все вызывало любопытство и привлекало пристальное внимание художника.

Работа над портретами способствовала приобретению известности и популярности художника в разнообразных кругах общества. Он сделался постоянным посетителем и гостем в семействах губернатора Муравьева, образованного аристократа Якоби, председателя гражданской палаты Трубецкого, командира Карабинерного полка Веймарна, судьи Попова. Неожиданно отыскались старые знакомые доссыльного периода. Встреча с бывшим студентом Киевского университета К. А. Шрейдерсом послужила началом тесной дружбы; позднее Шевченко даже переехал к нему на жительство в дом Казенной палаты. Из петербуржцев Шевченко увиделся с П. В. Шумахером, славившимся в Нижнем искусством добывать нелегальные заграничные издания.

Сблизился Шевченко с некоторыми людьми из педагогического персонала учебных заведений, инспектором мужского института Г. Г. Варенцовым (впоследствии видный профессор-этнограф), французом Г. И. Броном и, особенно, с начальницей женского института М. А. Дороховой. У нее в квартире собирались передовые люди нижегородской интеллигенции; на ее «четвергах» поэт чувствовал себя особенно свободно и непринужденно. Дни дворянских выборов и открытие крестьянского Комитета принесли поэту знакомство с новыми лицами, характеристики которых более или менее полно запечатлены им в дневнике.

Симпатичными штрихами обрисован новый предводитель дворянства Н. П. Болтин, человек «здраво и благородно мыслящий», и наиболее деятельный из членов Комитета декабрист Анненков, «седой, величественный, но кроткий в обхождении человек».

Тарас Григорьевич зорко присматривался к окружающему. Часто сквозь внешнюю показную сторону жизни проглядывала ее изнанка, волновавшая его благородное сердце.

Правила гостеприимства не позволяли вслух говорить о многом, и он изливал бушевавшее в груди негодование, оставаясь наедине со своим «журналом». Случилось ему как-то наблюдать сцену перед губернаторским дворцом. Толпа крестьян, с обнаженными головами в ноябрьскую стужу ожидавшая выхода губернатора для подачи жалобы на притеснения помещика Демидова, — только и дождалась распоряжения «посечь жалобщиков»…

Диким кажется ему развязно-хамское поведение кавалеристов-гвардейцев на улицах города и в общественных местах. Саркастически описывает он в «дневнике» сплетни, зависть, взаимное подсиживание губернских дам-патронесс.

В обществе к словам и суждениям проезжего гостя прислушивались всегда с усиленным вниманием. Часто речь его, помимо яркого и образного выражения, содержала еще глубокий иносказательный смысл.

Однажды попросил Шевченко принести горсть зерна, взял из кучки одно, показал окружающим и сказал: «Вот вам старший над всеми», потом бросил зерно обратно в кучу и добавил: «Вот уже и нет его: так и люди могут».

Значительное число вечеров Шевченко уделил посещению театра. Театральная зала показалась ему маленькой, но изящно отделанной, публика — малочисленной, и в женской части неблестящей. Первые просмотренные пьесы «Суд людской — не божий» Потехина и «Сын любви» Коцебу не удовлетворили поэта. Он в дальнейшем частенько навещал нижегородский театр и 1 февраля поместил в местных «Губернских ведомостях» обширную рецензию, вызвавшую оживленную полемику.

Хотя причин скучать у Шевченко не было, все же он, изредка, чувствовал себя одиноким вдали от родины без друзей-земляков. Актер М. С. Щепкин предпринял провинциальные гастроли и явился обнять старого друга. Но Кулиш и Костомаров под разными предлогами уклонились от свидания с поэтом. Тем ценнее для Шевченко было внимание его нижегородских друзей, из которых К. А. Шрейдерс оказал ему немаловажную услугу, привезя из Петербурга хранившуюся там пачку черновиков поэта — так называемой «Невольницкой поэзии».

В марте Тарас Григорьевич начал переработку «Невольницкой поэзии», но не успел кончить работу, так как получил разрешение ехать в Петербург.

О Нижнем Новгороде и его обществе Шевченко хранил наилучшие воспоминания вплоть до смерти в начале 1861 года.

* * *

Время приступа к «великим реформам» было для Нижегородской губернии временем брожения во всех слоях общества.

Нарождавшаяся у городских жителей оппозиционность к государственному порядку выявлялась, главным образом, в усиленном интересе к чтению запрещенных заграничных изданий и в разговорах шопотом «между своими» о деятельности только что возникших в России политических кружков «Великоросс» и «Друзья народа».

Несправедливый мир после Крымской войны, лишивший Россию права держать военный флот на Черном море, оставил без работы сотни флотских офицеров, в большинстве людей образованных, везде бывавших и много видевших. Из этих моряков, главным образом, и составился контингент высших служащих волжских пароходных обществ. Они импонировали горожанам своим независимым образом мыслей. Они же познакомили нижегородцев с «Колоколом» и «Полярной звездой».

Другой бродильной закваской в городе были «железнодорожники», средние и высшие чины только что построенной железной дороги.

Их влияние не могло остаться незамеченным. В это время министерство внутренних дел, напуганное польским восстанием и первыми небывалыми до того уличными демонстрациями в столице, от всех губернских мест потребовало решительной борьбы с «внутренним врагом отечества».

Нижегородский ярмарочный генерал-губернатор Огарев, получив такое предписание, ревностно принялся за искоренение «крамолы».

Первое и единственное мероприятие на этом поприще доставило ему неувядаемую славу.

Губернаторский приказ, напечатанный в местных «Ведомостях», гласил:

«Замечено мною, что на улицах Нижнего Новгорода встречаются иногда дамы и девицы, носящие особого рода костюм, усвоенный так называемыми „нигилистами“ и всегда почти имеющий следующие отличия: круглые шляпы, скрывающие коротко-стриженные волосы, синие очки, башлыки и отсутствие кринолина.

Со дня преступления 4 апреля [покушение на Александра II] Д. С. Каракозова, среда, воспитавшая злодея, заклеймена в понятии всех благомыслящих людей, а потому и ношение костюма ей присвоенного не может не считаться дерзостью, заслуживающей не только порицания, но и преследования».

Далее следовали «санкции»:

«…Подобных дам и девиц обязывать подписками изменить костюм. В случае же сопротивления с их стороны к выдаче требуемого обязательства, объявлять им, что они будут подлежать высылке из губернии на основании существующих узаконений.

Генерал-адъютант Н. Огарев».

Огарев недолго пробыл на своем посту, недолго боролся с «революционными тенденциями» населения. Первый случай открытой революционной пропаганды произошел без него.

Неизвестные молодые люди в косоворотках, проезжая на лошадях от Нижнего на Арзамас, оставляли в попутных селениях Кременках, Глухове, Барыкове печатные листки с давно жданным в народе царским манифестом. Население тащило листки к какому-нибудь местному грамотею, и тот вычитывал по пунктам волю монарха даровать всем свободу веры, уничтожить подушную подать и рекрутские наборы, наделить крестьян землей без выкупа, установить выборность крестьянами всех властей и т. д.

«Манифест» заканчивался призывом, в случае сопротивления со стороны губернаторов, «всякому восставать и добиваться осуществления даруемых прав силой».

Сельское население относило листки к приходским священникам.

И вот несколько встревоженных пастырей прибыло в Нижний. Каждый из них по данному делу предварительно испрашивал совета у знакомых. В результате весь город познакомился с новейшим приемом революционной агитации. На другой день общее волнение увеличилось еще сообщением местного жандармского полковника о находке объемистого чемодана, наполненного такими же «манифестами».

Положение становилось интригующим, а через день оно стало напряженным. Власти посадили в тюрьму всех 18 приезжих пастырей, обвиняя их, ни более ни менее, как в «попытке к ниспровержению существующего строя»…

В конце концов церковников отпустили, приказав доставлять в «губернию» всякую подозрительную бумагу. Они обязаны были собирать, как говорилось в жандармском предписании, «все подложные манифесты и другие какие-либо подложные официальные бумаги и объявления».

Попы придавали серьезное значение каждой непонятной записке и завалили соответствующие места ворохами исписанных листов.

Эпизод с «подложными манифестами» вошел в нижегородскую анекдотическую летопись под названием: «как попы революцию делали».

Истинная подоплека появления в Нижнем «подложных манифестов» выяснилась позднее.

Организатором дела был сын польского эмигранта, французский подданный Евневич, служивший инженером на Варшавской железной дороге. Он послал в Нижегородскую, Казанскую и Саратовскую губернии группу агитаторов с напечатанным в Бельгии «манифестом». Пропагандистами в Нижегородской губернии были студенты Петербургского университета Маевский, Госцевич, Новицкий и Олехнович. Им же принадлежал обнаруженный на нижегородском вокзале чемодан.

Наибольшую активность группа проявила в Казанской губернии, где и была схвачена. Дело о подложных манифестах под названием «Казанского заговора» слушалось в Казани в мае 1863 года. Из числа осужденных по этому делу четверо распространявших «манифест» в Нижегородской губернии были осуждены на каторгу.

* * *

В исходе шестидесятых годов много шуму наделало в Нижнем «соляное дело Вердеревского».

Вердеревские — весьма распространенная дворянская фамилия в Нижнем. «Хлебосолов» Вердеревских знал весь город.

Называли их еще «братьями-разбойниками». Младший А. Е. Вердеревский, в бытность на войне 1851-56 годов хлебно-провиантским чиновником военного ведомства, нажил на сбыте гнилой муки огромное состояние. Он по суду был разжалован в солдаты, но ненадолго. По протекции ему дозволено было поселиться у брата в Нижнем.

Он не скрывал подло нажитого состояния, но охотно был принимаем в лучших домах нижегородского общества, а равно и в местном «благородном собрании», где слыл под кличкой «хлебного Вердеревского».

Старший В. Е. Вердеревский прочно обосновался в Нижнем на должности начальника Казенной палаты. В ведении этого Вердеревского находились миллионы пудов казенной соли, поэтому он прослыл «соляным Вердеревским».

Отсюда происходила двусмысленная кличка братьев — «хлебо-солы». Казна имела в Нижнем на Окском берегу до 80 деревянных амбаров, где хранилась соль. Во время весенних разливов вода подходила к стенам амбаров, иногда даже проникая вовнутрь солехранилищ. Это использовал в своих целях Вердеревский.

Практиковалась предварительная тайная продажа соли большими партиями — на сторону, в расчете свалить недостачу соли на «непреодолимые силы природы».

Зенита своего соляные «комбинации» достигли в 1864 году. Весной сползли в воду двадцать пять совершенно пустых амбаров, в которых по бухгалтерским книгам числилась соль. Ревизия обнаружила пропажу полутора миллионов пудов соли.

О степени произведенного этим «происшествием» впечатления на нижегородское общество можно судить по восклицанию одной местной помещицы: «Такого скандала не бывало ни в одной Европе!».

Второй акт соляной эпопеи оказался не менее интересен, чем первый. Надлежало по требованию ревизоров посадить на скамью подсудимых Вердеревского с непосредственным хранителем соляных запасов Терским, трех других чиновников, полицеймейстера Лаппо и, наконец, скупавших соль нижегородских купцов во главе с А. Губиным, Ф. Блиновым и А. Бугровым.

Четыре года тянулось следствие. Все подсудимые, за исключением Терского, были на свободе и придумывали способы избежать ответственности. Один из привлекаемых купцов — Федор Блинов предлагал за свой счет возместить все количество украденной соли. А. Бугров взялся поставлять в течение десяти лет на городские приюты муку по убыточным для себя ценам из расчета, что власти не захотят посадить в тюрьму столь выгодного поставщика.

Замять дело не удалось. Слишком много о нем везде говорили.

По рукам ходила многострочная поэма:

Близко Нижнего утес

Вырос точно до небес;

А внизу амбаров ряд,

Тут казенной соли склад.

Соли добрый сберегатель

Вердеревский председатель

И помощник его Терский

Оказались оба мерзки.

Они каждою весной

Расправлялися с казной;

Соль грузили караваном,

Деньги клали по карманам…

…………………………

Теперь счет начнется снова,

Подцепили и Блинова…

Коль поймают всех воров,

Не избегнет и Бугров…

Если суд всерьез возьмется,

И Стрижов не отобьется…

Так их надо, грубиянов…

В соли путался Буянов…

Подцепили наших хватов,

В соли путался Игнатов…

Не спасется ни один, —

В соли путался Губин…

И т. д.

Суд состоялся в мае 1869 года. Как и ожидали в нижегородском обществе, серьезной каре подверглись только чиновники. Вердеревского и Терского приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь, полицеймейстера Лаппо — к исключению со службы. Купцы-«солепромышленники» Блинов, Бугров, Игнатов, Буянов и их приказчики Невидин и Стрижов отделались смехотворными наказаниями — несколькими днями ареста.

Дворянина Вердеревского, согласно требованию закона, подвергли публичному унизительному обряду «гражданской казни».

На Новобазарной площади, против здания пожарной каланчи был поставлен эшафот, состоявший из столба с кольцами и обитого черной материей помоста. К нему подвезли на траурной черной колеснице Вердеревского в полной служебной форме при шпаге и орденах. Палач в красной рубахе поставил осужденного на помост перед столбом, сорвал с него ордена, переломил над головой шпагу, а руки в поднятом виде привязал к кольцам. В этом положении Вердеревский оставался ровно десять минут, после чего его переодели в арестантский халат и отправили обратно в тюрьму.

Отголоски «соляной бури» ощущались в Нижнем довольно продолжительное время.

Матери пугали детей «букой» — палачом в красной рубахе; чиновники старались не ходить мимо здания Судебной палаты и аккуратнее красть казенное добро.

Рассказывают, что старик Блинов, отец участника процесса, подарил сыну пару чугунных пудовых галош с наказом в каждую годовщину суда надевать их и носить по получасу…

Глава семнадцатая

Банковая «панама». — Победоносное шествие капитала. — Город в зените купеческой славы. — «Короли буржуазии»: мукомол Н. А. Бугров, пароходчик Гордей Чернов.

Когда-то дворянская Большая Печерка становится к концу XIX века чисто купеческой улицей. Аверкиевых сменил мучник Башкиров, барона Дельвига — пароходный доверенный Шавин, аристократа Нарышкина — железняк Рукавишников, Жадовского — канатчик Зайцев, барона Фредерикса — мануфактурщик Бурмистров, Мессинга — пароходчик Зевеке, Анненкова — купеческий адвокат Меморский, Бологовских — мукомол Дегтярев и т. д.

Зажатое в тиски нужды дворянство последние надежды возлагало на сословное кредитное учреждение — Александровский банк. Но железная логика истории разрушила их надежды. 1890 год оказался особенно тяжелым для землевладельцев-должников; цифра назначенных на торги просроченных по ссудам имений достигла небывалой высоты.

Правлению банка, в которое входили представители местной «голубой крови» Панютин, Демидов и Аверкиев, оставалось только изощряться, чтобы придумать выход из положения, грозившего нищетой многим из их братии — дворян и крахом самому банку.

Панютин надумал увеличить оценку всех заложенных имений на одну треть и из выданной на этом основании дополнительной ссуды покрыть запущенные платежи. Остальную сумму предлагалось выдать прогорающим дворянам на руки. Однако бухгалтера осмелились доложить, что в таком случае актив хотя сойдется с пассивом, но от вверенных чужих вкладов не останется и следа. Комбинацию не осуществили. Тем временем вкладчики, почуявшие что-то неладное, стали требовать свои вклады. Заминка в платежах вызвала ревизию, обнаружившую весьма пикантные вещи: банк существовал не столько для обслуживания клиентов, сколько для «самообслуживания» директоров и близких к ним людей.

У Панютина в Мерлиновке, Лукояновского уезда, неожиданно сгорел винокуренный завод, заложенный в банке за баснословно большую сумму. Этот пожар доставил своему владельцу страховую премию, в три раза превышавшую стоимость погибшего имущества.

Аверкиев ухитрялся по два раза закладывать одни и те же свои именья. Демидов на торгах покупал просроченную в платежах землю и тут же получал под нее ссуду, вдвое больше затраченной на покупку суммы. Причастные к делам банка члены совета и ревизионной комиссии, видные нижегородские помещики-дворяне, также бесцеремонно запускали руку в банковский сундук. Председатель земской управы Андреев, растративший по должности 5 тысяч рублей, предназначенных на постройку сельскохозяйственной школы, 8 тысяч рублей страховых, взятых для выдачи погорельцам деревни Выползовой, и свыше 30 тысяч, лежавших в дворянской опеке, обратился в правление банка с таким, примерно, заявлением: «Господа, и я учинил хищение… Помогите мне из банковой кассы… Я ведь знаю, как вы в ней хозяйничаете»… Такому просителю нельзя было отказать, и 28 февраля 1890 года директора с одобрения губернского предводителя дворянства Зыбина выдали из кассы 45 тысяч рублей, а в виде оправдательного документа «на всякий случай» взяли от Андреева своеобразную расписку с указанием, что заемщик растратил такие-то и такие-то суммы. Сия изумительная расписка была потом найдена в бумагах банка, когда началось следствие о злоупотреблениях директоров.

14 декабря 1890 года собралось экстренное дворянское собрание и нашло, что Андреев «поступил бесчестно, не возвратив во время денег и подведя этим банк». Поэтому его… исключили на три года из своей среды. И только. К суду его не привлекали, «за неимением законных оснований!»

Для руководителей банка дела сложились хуже. Панютин, сидя в тюрьме, скоропостижно скончался, не выдержав тяжести позора. Жена Панютина отравилась. Предводитель Зыбин и Демидов также в скором времени скончались. На скамью подсудимых сел один Аверкиев. Панютино-андреевская эпопея оказалась лебединой песней нижегородского дворянства. После процесса и ликвидации сословного банка, вес и значение в нижегородской городской жизни представителей «белой кости» свелись к минимуму. Новый хозяин города — буржуазия — в них не нуждался. Дворянство навсегда отошло от всяких городских дел, сохранив лишь кое-какие позиции в губернских земских учреждениях.

Роль Нижнего Новгорода, как чисто купеческого города, в последние десятилетия девятнадцатого века продолжала заметно увеличиваться. Видоизменялись лишь формы купеческой инициативы в предпринимательском деле. В семидесятые и восьмидесятые годы Нижний уже не столько торговал зерном, сколько перерабатывал его на своих выдающихся по размерам мельницах.

Началось усиленное движение нефтяных грузов по речным путям. Крепнет пароходно-речной промысел. Деятельность предпринимателей направляется на постройку, аренду судов, взятие на доставку грузов, обслуживание флота необходимыми материалами: канатами, судовыми принадлежностями и проч. Начиная с 90-х годов, все вновь возникавшие в городе фабрично-промышленные предприятия так или иначе оказывались связанными с пароходством или мукомольем. Механические заводы Доброва и Набгольц или Курбатова главным заказчиком имели пароходчиков, а льнопрядильная мануфактура возникла из потребностей мукомолов в парусине для мешков.

Промышленная жизнь города повышалась и понижалась в зависимости от открытия или закрытия навигации, паводков или мелководья, обилия или недостатка грузов и т. д.

Нижегородский купец 90-х годов уже чувствовал в себе силу и смело говорил о своих специально купеческих интересах в собственной купеческой тогда газете — «Волгарь». Нижегородец-коммерсант вел многотысячные, а во многих случаях и миллионные дела, — ездил в Москву и Петербург, имел там конторы, встречался со столичным купечеством, среди которого попадались лица вроде Саввы Морозова, добивавшиеся преобладающей роли в государстве. Сыновья нижегородских купцов учились теперь не только в гимназии, но и в дворянском институте, дочери поступали беспрепятственно в институт благородных девиц. Стали появляться и занимать места в жизни «образованные» купцы, из купеческого сословия выходили доктора, адвокаты, инженеры, писатели.

Обиходная речь отца таких «ученых» детей приобретала известный налет интеллигентности.

Ярко выявилась перемена и в отношении к прежнему барину-дворянину. Не так давно слово «купец», «купчишка» звучало презрительно на дворянских устах. А теперь нижегородский купец пренебрежительно смотрел на Демидовых и Аверкиевых, перед которыми когда-то ломал шапку.

История появления и возвышения в конце XIX века богатых нижегородских купеческих родов чрезвычайно любопытна. Например, купеческие предприятия, как правило, оказывались не слишком долговечными. Основатель фирмы, выходец из крестьянской или мещанской среды, скаредно «заводил дело» и приучал к нему сыновей. Сыновья по смерти отца продолжали дело, иногда расширяли его, но внуки и правнуки уже спускали все до нитки или передавали фирму в другие руки, становясь рантьерами, живущими на доход от недвижимости и процентных бумаг.

В девяностых годах в Нижнем Новгороде, а равно и во всем Поволжье гремело имя Н. А. Бугрова. Николай Александрович Бугров — внук Петра Егоровича Бугрова, описанного Мельниковым-Печерским в романе «В лесах» и «На горах» под именем тысячника Потапа Максимовича Чапурина. Малолетний Петруха, сын удельного крестьянина деревни Поповой, Семеновского уезда, в молодости ходил в бурлаках при расшиве. Позднее этот грузчик сколотил артель из впервые приступавших к делу новичков парней и дальше работал в качестве предпринимателя, оставляя на свою долю надзор за работающими и расчет с ними. Выдвинулся новоиспеченный подрядчик при поправке оползня под Кремлем. Он на свой страх срыл часть горы и, добравшись до глинистого слоя, уложил в земле несколько слоев бревен и вновь насыпал землю таким образом, что вода из подземных ключей стекала по бревнам в русло Волги, не размывая грунта. Губернатор Урусов заметил столь выдающуюся смекалку и отдал Бугрову годовой ремонт деревянных мостов на тракте Нижний-Семенов-Вятка. «Петруха» превратился в Петра Егоровича и быстро начал богатеть. У Петра Бугрова к концу пятидесятых годов скопилось миллионное состояние. Ближайшим помощником ему являлся сын Александр Петрович, несколько раз упоминаемый нами выше. Следующий миллион был нажит главным образом Бугровым-сыном от операций с казенной солью и от торговли валяными изделиями.

Николай Бугров в полной мере унаследовал предпринимательские таланты отца и деда. Еще при жизни Александра Петровича он получил полную доверенность на ведение всех дел и, умело используя оба миллиона, перенес поле своей деятельности в те отрасли промышленности, где наиболее ощущалась потребность в капитале.

После освобождения помещичьих крестьян в 1861 году потомок уральского магната Алексей Турчанинов, бывший в то время нижегородским предводителем дворянства, тяготея, как и все помещики, лишившиеся дарового крестьянского труда, к губернскому городу, перебрался на жительство в Нижний. Свое лесное именье на речке Сейме Турчанинов променял Бугровым на дом, находившийся в начале Большой Покровки рядом с Благовещенской площадью. Получив право собственности на сейминские леса, новые хозяева прежде всего вырубили и продали половину их и, окупив сполна стоимость имения, занялись дальнейшим извлечением из него выгод. На речке около деревни Передельновой возникла в 1862 году небольшая мельница, а через несколько лет у селения Новишек и вторая, побольше. Малая производительность, зависевшая от слишком слабого течения Сеймы, побудила предприимчивых мукомолов заменить водяные колеса паровыми двигателями. Это позволило довести со временем общий помол до 3 миллионов пудов в год. Отец к тому времени умер. Николай Александрович остался единоличным хозяином всего дела.

За короткий срок он сумел значительно расширить круг своей деятельности. На Сейме Бугров перемалывал только рожь — о пшенице и слышать не хотел: «матушка-рожь кормит всех дураков сплошь, а пшеничка по выбору», — любил он приговаривать, намекая на пшеничников Дегтярева и Башкирова, которые иной год сидят с нераспроданной до конца продукцией, доступной далеко не каждому в полунищей тогда России.

При Сейминских мельницах, где работали до 600 передельновских, мысовских, локтевских, новишенских и ластоновских жителей, владелец не жил. Имея еще два мукомольных предприятия в Семеновском уезде и пароходство на Волге, он руководил всеми делами из Нижнего.

Личность мукомола-миллионера вызывала в городе всеобщее внимание и жадный интерес. Старообрядец беспоповского толка, Бугров своей внешностью напоминал чистый тип старозаветного купца. Длиннополый сюртук, легкие козловые сапоги со сборами, картуз на голове носил он зимой и летом.

Бугровский экипаж, толстый здоровый кучер и белый в яблоках орловский рысак были хорошо известны обывателям и служили постоянным предметом обывательских пересудов.

Делами занимался Бугров на первый взгляд как будто неохотно. О богатстве своем не любил говорить. На предложенный об этом вопрос обычно отвечал: «Помилуйте, велики ли мои дела, велики ли у меня мельничонки? Так себе делишки, так себе мельничонки, клюю по зернышку — на хлеб только себе и сестре достаю». На деловые предложения никогда не отвечал прямо. — «Николай Александрович, — начинал речь камский миллионер Стахеев, — у меня в Сарапуле, зерно есть, купите?» — «Покупаем помаленьку», — следовал ответ. — «Ну, а если всю мою партию?» — «Ничего, и всю партию можно». — «Да, ведь партия-то большая, за полмиллиона пудов?» — «Как-нибудь осилим, — уклончиво отвечал купец, — на добрые дела люди денег дадут»…

На Нижегородской бирже, куда Бугров ходил ежедневно к 12 часам пить чай, он усаживался за особый стол, носивший название «миллионного». Сидел все биржевые два часа и пил чай в обществе себе равных, Башкировых, Дегтярева, Блиновых или Зайцева и директоров Городского и Купеческого банков.

Приглашение Бугровым к столу считалось честью даже для купца с сотнями тысяч капитала. Приглашенный садился на краешек стула, но распоряжаться не смел, ожидая, когда хозяин поманит пальцем полового и распорядится: «Подай-ка нам, милый, три пары чаю». Гость держал в руках стакан, поданный самим Бугровым, и с благоговением внимал отрывистым репликам мукомола, считавшегося мудрецом. — «В делах никому не верь, — обычно наставлял старик всякого нового знакомого, — от Николая-чудотворца, и от того денег без счету не принимай! Он хоть и божий угодник, а все-таки, ежели лукавый попутает, ошибиться может». Если собеседником при чаепитии оказывалось официальное, чиновное лицо, Бугров считал своим долгом жаловаться на плохие дела и тяжело вздыхать: «Купца все теребят, а в душу его еще не заглянули».

Вообще ему свойственно было говорить афоризмами, сентенциями, иносказаниями. Многие из его выражений надолго запоминались. Однажды, участвуя в торгах и видя, что конкурент снизил цену до предела, дальновидный мучник, учитывая азарт соперника, продолжал снижать цену еще дальше. Потом вдруг вышел из соревнования. Увидя растерянное лицо соперника, сделал символический жест рукой около лица, как бы ловя назойливую муху, и произнес: «Ишь ты, плутовка! Которая кусалась, та и попалась!».

Громадную популярность Бугрову создали его заботы о людях старой веры и весьма широкая благотворительность.

Господствующая православная церковь старалась искоренять раскол, — Бугров защищал «своих», где нужно умел дать, подмазать, умаслить… Часто ездил по делам веры в Москву, в Петербург. Везде имел знакомство среди сильных людей, говорил всем «ты», хлопал по коленке и… подписывал чеки на приюты, больницы, санатории. Ухитрился даже самому Победоносцеву, главному вдохновителю преследования старообрядцев, всучить кругленькую сумму на устройство при Великом Сибирском пути передвижных вагонов-церквей.

Зато нижегородским старообрядцам жилось в девяностых годах свободно и привольно. Местная власть и носа показать не смела в устроенные Бугровым Филипповский, Малиновский, Городецкий и другие скиты. Разве возможно было нижегородскому губернатору тягаться с Бугровым, когда на приеме у министра внутренних дел сначала приглашали в кабинет Бугрова, и только потом уже — губернатора? Да и что мог сделать губернатор с человеком, у которого периодически занимал под векселя крупные суммы денег? Перед уходом губернатора с его поста, Бугров в качестве подарка преподнес ему на серебряном подносе груду разорванных губернаторских векселей. «Чтобы вашему превосходительству не думалось по ночам», — добавил с добродушной усмешкой туз.

Благотворительностью Бугров был известен далеко за пределами Нижнего Новгорода. В память отца он выстроил в городе ночлежный приют для бездомных обитателей нижегородских трущоб, где за пятак предоставлялся ночлег. На окраине у Девичьего монастыря существовал учрежденный им в компании со своим родственником Блиновым Вдовий дом, дававший приют 150 женщинам с детьми. Жертвовал Бугров также крупные суммы на школы, богадельни, приюты крестьянам родного ему Семеновского уезда. В бугровской кухне стояла на столе деревянная, хохломской росписи, плошка, наполненная двугривенными. Она служила мелкой кассой, из которой выдавал он приходящим на дом просителям. Погорельцам Бугров давал: дальним — пять рублей, ближним — строил избы и дарил корову или лошадь.

В домашнем быту этот человек, который к концу XIX века имел до восьми миллионов, отличался крайней простотой и непритязательностью.

Обстановка квартиры в доме по Нижневолжской набережной напоминала о давно прошедших временах Домостроя. Передние углы каждой комнаты заполнены были старинными иконами без окладов и украшений, стены увешаны картинами религиозного содержания, среди которых центральное место занимали изображения первых расколоучителей — протопопа Аввакума, Никиты Пустосвята, Ивана Неронова и др. В углах лежали на расставленных стульях груды бархатных подручников, пучки кожаных, шерстяных и бисерных лестовок, употреблявшихся старообрядцами во время молений. По всему дому расходился сильный запах гарного лампадного масла и ладана.

В таких комнатах Бугров жил постоянно, а для приема деловых посетителей предназначалась особая «парадная горница», устроенная на мирской «антихристов» лад. На ореховом столе, располагавшемся в простенке между двумя окнами, лежали кучами торговые счета, фактуры, накладные. Рядом с ними покоилось несколько книг гражданской печати, «никонианский» настольный календарь, газеты и журналы. Видные места стен заняты были портретами и факсимиле известнейших в России лиц. Здесь можно было видеть подписи великих князей, министров, губернаторов, водивших хлеб-соль с нижегородским мучником.

Пищу миллионер любил простую. Ежедневно употреблял лишь щи и кашу, а в постные дни — горох и грибы. На торжественных официальных обедах «скоромился», но разъяснял при этом окружающим: «Грех это, конечно, ну да, авось матери в скитах замолят»…

Старина крепко держала его в своих цепких руках. В бывшем бугровском, а потом турчаниновском доме на Благовещенской площади помещался городской театр. Когда Дума в конце девяностых годов вознамерилась строить новое здание театра, Бугров на заседании гласных встал, низко поклонился присутствующим и сказал: «Ходатайствую перед Градской Думой. Стройте театры, где желаете, только место, где сейчас театр стоит, мне продайте. Хорошую цену дам, уважьте». Гласные полюбопытствовали, зачем Бугрову место, которое сам, в свое время, продал. И услышали в ответ: «Родители покойные, папенька с маменькой на этом месте жили, дом имели. Легко ли их косточкам в могилках знать, что тепереча здесь театр?». Городской голова из дворян-пароходчиков спросил, едва сдерживая улыбку: «А что же, по вашему мнению, в театре такого делают, что родительские кости могут тревожиться в гробах?». Бугров посмотрел на него строго: «Я в театрах не бывал, но знаю, что там голые бабы через голых мужиков прыгают. Тьфу!».

Городского филантропа и «благодетеля» нельзя было не уважить: здание театра ему продали. А через неделю город получил от него официальную бумагу:

«…Желая в мере сил моих придти на помощь Нижегородскому Городскому Общественному Управлению в удовлетворении особых городских нужд, имею честь предложить Городской думе приобретенное мною здание на Благовещенской площади бывшего театра гг. Турчаниновых и Фигнера в полное распоряжение Городского Управления безвозмездно с тем, чтобы в этом здании впредь никогда не допускалось устройство какого-либо театра или увеселительного заведения…

Николай Александрович Бугров. 28 апреля 1897 года».

У этого «большого» в Нижнем человека были и большие слабости. О самой большой из них — слабости к женскому полу — старались вслух не говорить. В молодости Бугров три раза был женат, но к сорокалетнему возрасту похоронил всех трех жен; с первой — жил семь лет, со второй — четыре года, третья — умерла после годового супружества. Вдовец широко использовал тот догмат своего раскольничьего вероучения, который гласил: «блуд не грех, а испытание божие». Из покровительствуемых им скитов он во время частых посещений выбирал наиболее понравившуюся девушку и брал ее к себе в дом «для услужения». Прихоть обычно проходила через два-три месяца, редко длилась полгода и никогда — более. Разонравившаяся наложница выдавалась замуж за одного из многочисленных в мучной фирме приказчиков или баржевых матросов. Молодоженам Бугров за свой счет строил где-нибудь на Сейме, в Передельнове домик в три окна, голубой окраски, крытый железом и окруженный палисадником с кустами белой сирени. Такие стандартные домики росли, как грибы после дождя, и впоследствии досужие люди подсчитали, что число их перевалило за тридцать.

* * *

Н. А. Бугров «царил» на суше. На воде властвовал другой «король» — Г. И. Чернов. Семидесятые и восьмидесятые годы — время выхода на арену широкой пароходно-речной деятельности многих предприимчивых людей среднего Поволжья. Среди них попадались подлинные представители русской черноземной силы, в которых, вместе с полной самобытностью характеров, коренилась исключительная одаренность и тонкая практическая сметливость.

Ветлужский крестьянин Гордей Чернов, начав трудовую жизнь водоливом расшивы, в 1875 году прочно обосновался в Нижнем, владея к тому времени двумя буксирными пароходами и десятком баржей.

Его страстная, кипучая, порой необузданная натура и необыкновенная изобретательность в пароходном деле с первых же дней нижегородской жизни стали изумлять купцов-волгарей. Он, первый в Поволжье, рискнул на смелый опыт: переделал в кустарных мастерских Борского затона деревянный корпус своего парохода «Слуга покорный» на — железный. Следующие его начинания, поражавшие окружающих оригинальностью замысла, остались практически неосуществленными. Гордею, как человеку без всякого образования, недоступен был научный анализ своих, быть может, вполне реальных технических идей. Одна из его «фантазий» состояла в предложении вставлять в днище каждого парохода несколько рядов деревянных валиков-катков. Гордей рассчитывал, что в мелководье пароход на перекатах будет катиться по дну на валиках. Однако затея не вышла из стадии его личных «топорных» опытов, а заинтересовать других пароходчиков он не сумел. Так же бесславно кануло в Лету его предложение — приспосабливать в зимнее время бездействующие машины пароходов к перемолу зерна, путем устройства на берегу передвижных амбаров-мельниц.

Особенно сильные насмешки вызвала гордеевская идея «разборных» на две-три-четыре части баржей, с возможностью для каждой отдельной части самостоятельного плаванья.

Увлечение подобными опытами не мешало, однако, Гордею быстро богатеть. Расцвет прикаспийских нефтяных промыслов вызвал бурный поток нефти по Волге в центральную Россию. Бакинские нефтяники на первых порах не имели собственного волжского флота, и перевозка нефти, правильнее нефтяных остатков или «мазута», целиком легла на плечи пароходчиков-волгарей. На нефтяных перевозках нажились не все, а только, кто сумел. К числу таких удачников принадлежал Гордей Чернов.

По зимам крупные нефтяные фирмы присылали своих доверенных в Нижний на биржу заключать сделки на вывозку нефти из Астрахани. Крупнейший предприниматель Нобель вывозил за навигацию десятки миллионов пудов. Нобелевская поставка разжигала аппетиты многих, но Гордей Чернов перебил всех. При существовавшей тогда средней фрактовой цене 14 копеек с пуда, назначил… семь копеек. Конечно, доставка осталась за ним. На бирже ахнули, решили, что «Гордей прогорит». Но Гордей не прогорел. Он приспособил для нефти, вместо обычных малых, большие — до 160 тысяч пудов вместимостью — баржи, умело применял распаузку в трудных местах и, добившись общего грузоподъема своего каравана до 6 миллионов пудов за рейс, с большим барышом закончил навигацию. Биржа заговорила о новоиспеченном миллионере, и это была — правда. Очередную «нобелевскую доставку» в следующем году «пароходство Г. И. Чернова» производило с помощью собственных пяти пароходов и пятидесяти баржей…

Начиная с этого времени, вплоть до момента постройки Нобелем своего речного флота, грузы этой фирмы перевозились всегда Черновым. Это давало ему основание хвастливо говорить на бирже: «Волга ко мне в карман течет». Нажитый в короткое время второй миллион вскружил Гордею голову; он начал «куралесить». О его безумных тратах и кутежах, сопровождавшихся озорством и самодурством, заговорили по всей Волге. Гордей пьянствовал по московским и нижегородским ресторанам и вертепам, бушевал, разбивал рояли и зеркала, мазал горчицей лица официантам, а в антрактах между попойками собирал около себя газетных корреспондентов и, проливая обильные слезы, разглагольствовал перед ними о переживаниях своего «нутра», которое-де не дает ему душевного покоя, и беспрестанно повторял любимую фразу: «Меня на Волге каждая морда знает, и я на Волге каждую морду знаю!».

Во время одного из ярмарочных кутежей Гордею понравилась игра скрипача — румына Гулески. Он увез румына к себе на квартиру и в два месяца научился пиликать смычком незамысловатые мелодии. С тех пор скрипка стала необходимой ему при каждом запое. Отрывистые веселые звуки означали начало запойного состояния. Тягучая, дико-звучащая какофония указывала на окончание запоя. После каждого запоя Гордей служил молебен, окроплялся «святой» водой и жил «по-человечески» два-три месяца.

Но страсть к причудам не покидала его ни в пьяном, ни в трезвом состоянии.

1888 год оказался несчастливым для Гордея. Весенним ледоходом срезало нефтяной караван, стоявший в Сормовском затоне. Разбились и пошли ко дну двадцать баржей. Чернов, наблюдавший катастрофу с городского берега, проявил удивительное хладнокровие и самообладание. «Бог дал, бог и взял», — промолвил он тихим голосом и отправился на Курбатовский завод… заказывать новый, грандиозный, невиданной величины буксирный пароход в 2400 лошадиных сил. Пока строили пароход, Гордей в Городце соорудил громадную деревянную баржу вместимостью в миллион пудов. По мнению Гордея, такая баржа могла выдержать морскую качку и совершать сквозные рейсы Баку-Астрахань-Нижний.

До Астрахани сплавили баржу благополучно, но в море судоходный надзор ее пустить не разрешил. «Ах, так?! — стиснув зубы, прорычал Гордей. — Плевать! Обойдемся без разрешения»… и тайком провел судно в Баку, там наполнил нефтью и ночью отплыл обратно.

Морская полиция нагнала необычный караван верстах в тридцати от берега. Увидев погоню, бесшабашный мореход взбеленился: «Как?! Мне?! Гордею Чернову?! Не дают делать, что хочу?! Шалишь!! Не бывать по-вашему!» И — зажег нефть. Капитан казенного баркаса распорядился прорубить отверстие в борту баржи. Горящая нефть вылилась в море, а мало пострадавшую баржу отбуксировали обратно в порт.

Весть о новой сумасбродной выходке Гордея была передана по телеграфу в Нижний. Одни пожимали плечами, другие иронизировали, а посетители загородного сада «Аркадия» весело хохотали, слушая с открытой сцены пение загримированного под Гордея артиста, исполнявшего пародию на известный романс:

Мой костер в тумане светит,

Деньги гаснут на лету…

Возвратившийся вскоре из Астрахани горе-мореход захандрил. Нижегородское общество ожидало очередного запоя. Но Гордей вдруг исчез неизвестно куда. Торговые круги заволновались: все ли благополучно с балансом? Учредили конкурсное управление, но дела, к общему удивлению, оказались в полном порядке. После ликвидации имущества и удовлетворения кредиторов, на долю жены и сына осталось свыше полмиллиона рублей. Через три года вдруг «отыскался след Тарасов». Оказалось, что Гордей Чернов, бросив миллионы, ушел от «грешного мира» в монастырь на Афоне.

Сын этого легендарного пароходчика хотя и чудил, но не так широко. Однако страсть к экзотическому строительству унаследовал полностью. На берегу Оки, у Малиновой гряды, в последних годах XIX века можно было видеть павильон-дачу эксцентричной постройки с претенциозной вывеской на фасаде — «Вилла Флора» Ивана Гордеевича Чернова…

Глава восемнадцатая

Курбатовский завод. — История возникновения. — Иван Колчин. — Устин Курбатов. — Завод в конце века. — Курбатовцы на работе. — Курбатовцы в быту. — Будущие революционеры.

В 1857 году пионер кабестанного пароходства на Каме (кабестан — паровое судно, двигавшееся с помощью завозимого вперед якоря), сарапульский уроженец Иван Колчин построил в Нижнем на правом берегу реки, несколько выше затона «Старая Волга», «паровое механическое заведение» для поправки машинных поломок и починки корпусов.

После шести лет мелкой ремонтной работы колчинская мастерская, техническим руководителем которой в первые годы деятельности был механик-самородок И. С. Муфтелев (до того простой чертежник Спасского затона), успешно собрала несколько бельгийских пароходов («Весту», «Палладу» и «Крамера»), прибывших из-за границы в разобранном виде.

Вслед за сборкой иностранных судов были самостоятельно сконструированы и построены из уральского железа, приобретаемого на Макарьевской ярмарке, русские пароходы «Друг», «Радость» и «Приятель». Это явилось началом успешного судостроения. С 1865 года по 1870 год механиком на заводе, выросшем из мастерской, был другой талантливый самоучка Вильям Джонс (американец по происхождению, родившийся в России), перешедший к Колчину с ардатовских горных заводов. Джонс впервые в русской практике применил новинку — сжигание мазута в топках при помощи пульверизаторов («форсунок»).

Нефтяное топливо дало заводу возможность широко развернуть свою деятельность. В 1875 году основатель завода Колчин умер, передав предприятие своему родственнику, сибирскому пароходчику Устину Саввичу Курбатову.

Новому владельцу сразу же пришлось столкнуться с обычным при капиталистическом строе экономическим кризисом. Привоз на нижегородскую ярмарку уральского железа, употреблявшегося в судостроении, сделался катастрофически малым и при высокой стоимости коммерчески невыгодным. Завод вышел из кризиса, перейдя на железное сырье с Выксы, от Шепелева, и из Скерневиц (Польша). При талантливом техническом руководителе В. И. Калашникове было построено еще свыше тридцати новых пароходов. На заводе в 1879 году появился электрический свет (впервые в провинции). Курбатов выписал из Москвы за 2800 рублей — громадную по тому времени сумму — электрический аппарат системы русского изобретателя Яблочкова. Аппарат питал током шесть «свечей Яблочкова», в матовых фонарях, освещавших фабричный двор. По рассказам очевидцев (ходить смотреть «новый свет» стекался весь город), около фабрики вечерами стало светло, «как днем».

К середине 90-х годов завод, насчитывая около 600 рабочих, сделался крупнейшим фабричным предприятием Нижнего.

Первое время уездное Сормово с его избыточным населением поставляло заводу рабочую силу. Работавший состав пополнялся, кроме того, крестьянской молодежью, искавшей применения своим лишним в сельском хозяйстве рукам. Шли к Курбатову и кустари железообрабатывающих районов губернии.

Однако в то время новичку попасть на завод было не слишком легко. Людей, обладавших исключительно одной физической силой, нанимал в конторе сам Курбатов, а для знающих слесарное и кузнечное ремесло практиковался «прием у ворот». Прибывший из Павлова или Ворсмы парень в вечерние часы поджидал у заводских ворот выхода рабочих и, узнав от кого-нибудь из толпы, кто — мастер, обращался к последнему с предложением услуг. Мастер, если нуждался в подручном, назначал «пробу». На следующее утро новичок являлся в цех и выполнял «урок». В случае благоприятного исхода испытания, наступала вторая стадия переговоров — определение цены. Последнее целиком зависело от мастера (в дальнейшем регулирование платы переходило к хозяину). «Экзаминатор» определял высоту платы новичку безапелляционной, лаконической фразой: «Тебе цена целковый!» или «Больше девяти гривен не стоишь!..». Принятый, в ближайший праздничный день, «ставил литки», т. е. приносил мастеру водку или водил его в трактир. До 80-х годов все люди, работавшие у Курбатова, делились на «мастеровых», имевших известную квалификацию, и на «рабочих», — людей неквалифицированного физического труда. В восьмидесятых годах администрация, следуя общерусскому примеру, начала весь работающий состав завода именовать в расчетных ведомостях — «рабочими». На Курбатовском заводе повторились события, отмечавшиеся и на многих других предприятиях. В названии «рабочий» квалифицированная часть заводского населения увидела ущерб своему положению и правам. Опасаясь снижения заработков, курбатовцы зароптали сначала втихомолку, а затем открыто.

Дело дошло чуть не до поголовного ухода мастеровых с завода. Вскоре последовало общее по стране распоряжение — оставить квалифицированным работникам фабрик и заводов название «рабочие», а людям, исполняющим простейшие операции, присвоить наименование «чернорабочих». Таким образом к началу девяностых годов среди курбатовцев образовались три трудовых категории: мастер, рабочий (мастеровой) и чернорабочий.

Заработок мастера колебался от двух до пяти рублей в день. Мастеровые получали: слесари (100 человек), кузнецы (60 человек), литейщики (50) — по рублю в день; котельщики (100) и клепальщики (100) по 80–85 копеек. Заработок в 1 руб. 25 коп. — 1 руб. 30 коп. имели токари (50 человек), медники (20) и столяры (30). Чернорабочие, которых сравнительно было немного (20–25 человек), получали по 50–55 копеек. Завод располагался в нескольких каменных корпусах. Главное здание вмещало кузнечный цех, где ковались, и литейную мастерскую, где отливались части машин.

Каждый входивший в литейную, скудно освещенную лишь пламенем горнов, погружался в полумрак. Смутно маячили тут и там фигуры литейщиков в кожаных фартуках, с распахнутыми воротами. Их лица, руки, одежда — все было черным-черно от гари и копоти, лишь белки глаз сверкали. Посетитель мог увидеть на спине у каждого медный крест на шнурке. Курбатов был сильно привержен к религии и малорелигиозных работников не терпел на службе. Близ горнов было настолько жарко, что крест, в короткое время нагреваясь, обжигал тело. По этой причине крест приходилось перекидывать на спину. Раскаленные добела в горнах куски железа поступали в первичную обработку. Мастер клещами поддерживал полосу поверх наковальни и указывал молотобойцу, вооруженному полуторапудовым молотом, где надо бить. Чтобы не говорить всякий раз: «бей тут», «бей там», — мастер постукивал маленьким молоточком: где он стукает, по тому месту молотобоец бьет тяжелым молотом со всего плеча. Дальнейшая обработка детали происходила в кузнечно-клепальном отделении. Здесь царил непрерывный, ужасающий грохот и лязг металла. Новичок-рабочий затыкал обязательно уши паклей, иначе он не выносил обстановки. Через месяц — другой человек привыкал обходиться без пакли, но все же это не проходило даром: портился слух, сперва малоощутимо, а потом и вовсе заметно. Клепальщики-ветераны, прослужившие 10–15 лет на Курбатовском заводе, становились глухими.

Окончательную отделку железные предметы получали в механической мастерской, представлявшей собой громадную залу со многими рядами токарных, сверлильных, строгальных, полировальных и прочих станков. Над механической мастерской в верхнем этаже на антресолях имелись «модельная» и помещение для чертежников.

Особое здание во дворе занимал котельный цех, где вырабатывались котлы разных систем. Ежедневно, исключая воскресенья и праздники, в 5 часов утра фабричный гудок сзывал курбатовцев на работу. Толпа плохо выспавшихся людей, среди которых одинокими фигурами мелькали женщины, потоками вливалась через широко растворенные ворота на двор завода и растекалась по своим рабочим местам. Обычно первые два часа работалось сравнительно легко; раздавался смех, слышались шутки и бойкие реплики между соседями по станкам. К одиннадцати часам утра настроение понижалось. Скопление в одном месте большого количества людей, жара, отсутствие вентиляции делали трудновыносимым.

Кончали работу в семь часов вечера. Продолжительность рабочего дня была двенадцать часов, не считая двухчасового перерыва на обед.

Проживали курбатовцы, в основной своей массе, близ завода. Когда-то эта часть города представляла собой заброшенный пустырь. Нижний имел тенденцию разрастаться вверх по Оке, к Мызе; Печерская сторона осталась незаселяемой, так как песчаным островом ежегодно все более отдалялась от русла Волги. Колчинским рабочим приходилось квартировать в городе и ежедневно брать приступом Мартыновскую кручу (ходьба по Георгиевскому и Казанскому съездам отнимала слишком много времени). Постепенно, в связи с увеличением числа работающих, по откосу горы и в ближайших местах набережной стали появляться домики мещан, решивших извлекать доходы от содержания жильцов.

В девяностых годах эта местность, целиком заполненная заводскими зданиями и десятками успевших состариться и почернеть от времени деревянных домишек, получила название Курбатовской, или Фабричной, слободы. Эта слобода отличалась исключительно мрачным видом.

Заводская труба ежедневно извергала массу дыма, который носился в воздухе и оседал толстым слоем на постройках и окружающей растительности. Все было покрыто копотью: мастерские, дом-особняк Курбатова, жилища рабочих. Сами рабочие и слобожане ходили чумазыми от копоти и дыма.

Скученность людей в домишках слободы была потрясающей. Мещане-домовладельцы старались утилизировать каждый квадратный аршин пола. Домохозяин часто помещался с семьей на кухне, а под «квартиры» приспосабливал все комнаты, коридоры, чуланы, мансарды и чердаки. Отдельную «квартиру», вернее комнату, снимал большей частью семейный курбатовец, отделяя кусок помещения перегородкой, не доходящей до потолка, под «каморку», которую сдавал от себя товарищу по работе — одиночке-холостяку.

Плохо оплачиваемые категории рабочих снимали углы в комнатах и каморках или только «койку». Угловым жильцам полагалось от основного съемщика отопление, освещение, корыто для стирки, чугун для кипячения воды и ведро. Придя в восьмом часу вечера с работы и наскоро закусив в меру своего заработка, люди тут же бросались в постель.

Трудовые дни были похожи один на другой, как две капли воды. Лишь воскресенья и праздники выделялись некоторыми светлыми пятнами на общем тусклом фоне безотрадного существования.

С утра пожилые рабочие направлялись в соседнюю церковь «Живоносного источника», иные не столько для молитвы, сколько для развлечения — послушать церковный хор и поглядеть на любопытный бассейн среди храма, с бьющим высоко фонтаном воды. Мужская молодежь отправлялась в Печерские овраги померяться силой с обывателями соседней Солдатской слободки, или подкреплялась пищей и «горячительным» в местных питейно-распивочных — Романычева и Распопова.

Девушки-работницы (их было немного) и слободские мещанки посвящали утренние праздничные часы приготовлениям к традиционной гулянке.

К двум часам дня начиналось гулянье. Праздничный туалет курбатовских «франтих» был такой: дешевая шерстяная или бумажная юбка, ситцевая с набивными узорами кофточка и пестрый головной платок. Некоторые особенные модницы из слободских мещанок имели шляпки розового цвета с незабудками и в руках зонтик, преимущественно зеленой окраски. На груди приколот бумажный или натуральный цветок.

Принаряженные девушки отправлялись на «курбатовский откос», расположенный у берега Волги, как раз под знаменитым нижегородским верхневолжским «Откосом». Наверху гуляла одна публика, внизу — другая.

Нижняя публика рассаживалась группами на траве и принималась грызть орешки или лущить подсолнухи.

Вскоре появлялась мужская молодежь. Парни одеты были в черные косоворотки под пиджак и в брюки, заправленные в ярко начищенные сапоги, снабженные, не взирая ни на какую погоду, резиновыми галошами. На головах мягкие фуражки, лежащие блином (позднее получили название «кепи» или «кепка»). У некоторых щеголей — тросточки в руках.

И вот дешевая «вятка» (гармоника) испускает душераздирающие звуки, а под ее аккомпанемент танцуют и поют:

Ты ли меня, я ли тебя иссушила,

Ты ли меня, я ли тебя извела…

Ты ли меня, я ли тебя из кувшина,

Ты ли меня, я ли тебя из ведра…

За кадрилью следует «лянце» (лянсье), «полька-бабочка» и русская присядка с перебором.

Все курбатовские рабочие более или менее в одинаковой мере несли тяготы промышленных кризисов и периодического отсутствия работы. Но в то время как в умах пожилых рабочих недоедание и боязнь потерять единственный источник существования создавали безвольное настроение пассивной покорности судьбе, молодые по возрасту рабочие-пролетарии уже не желали мириться с таким порядком вещей.

В отличие от Сормовского завода, где большинство работающих жило в казармах под надзором администрации, курбатовцы, расселенные исключительно на частных квартирах, пользовались относительной свободой располагать собою в нерабочее время. Наиболее передовые из молодежи понимали необходимость накопления знаний. Поэтому первой формой проявления их классового сознания была организация кружков самообразования.

История сохранила имена молодых курбатовцев — пионеров кружков самообразования: Якова Пятибратова, Алексея Парфенова, Михаила Громова, Абрама Гуревича, Степана Мухина, Александра Замошникова, Николая Афанасьева, Александра Петрова, Петра Заломова, Алексея Колина, Егора Лисина, Михаила Самылина…

Марксизм, пропагандируемый в Нижнем в начале 90-х годов политическими ссыльными П. Скворцовым, М. Сильвиным, Ванеевым и другими, пустил свои первые ростки именно среди рабочих Курбатовского завода.

Глава девятнадцатая

Всероссийская выставка 1896 года. — Трамваи, электрическое освещение, подъемники-элеваторы.

Александр III, насаждая в России протекционистскую экономическую политику, решил в начале 90-х годов показать ее результаты Европе и продемонстрировать рост и мощь русской торговли и промышленности. После смерти Александра III в 1894 г. молодой царь Николай II осуществил намерения отца. Им был дан рескрипт на имя министра финансов Витте. Местом Всероссийской торгово-промышленной и художественной выставки назначался Нижний Новгород «в воздаяние памяти о славных днях службы нижегородцев России и теперешнего торгового значения города».

Витте лично приехал в Нижний объявить о «монаршей милости». В своей речи к купцам он назвал себя «царским почтальоном» и долго распространялся о роли и значении капитала в «крепких надежных руках». Нижегородцы немедленно почувствовали себя именинниками.

К предстоявшим обязанностям гостеприимных хозяев выставки нижегородцы отнеслись с подобающей серьезностью и солидностью. Момент совпал с очередными выборами городского головы. Это обстоятельство заставило их призадуматься. Решили семь раз примерить раньше, чем один раз отрезать. Подходящий человек нашелся в лице мелкого пароходчика из благородных — барона Дельвига.

Место, пространством в 77 десятин, отвели на пустыре между Молитовскими песками и Шуваловскими болотами. Транспорт в виде пятисот извозчичьих пролеток был закуплен в Москве. А о квартирах заботиться городу не пришлось. Домовладельцы по своей инициативе завалили мировых судей исками о выселении постоянных жильцов, в надежде сдать те же помещения новым квартирантам по утроенной и учетверенной цене.

Правительство, ассигновавшее на выставку десять миллионов рублей, прислало из столиц инженеров, художников, архитекторов.

Но все же подготовка к выставке подвигалась туго. Нижегородцы, помня конфиденциальную просьбу приезжавшего министра — почиститься и принарядиться, старались в меру своих сил, но у них, по выражению нового головы-пароходчика, «паров нехватило». Городская депутация, ездившая в столицу к Витте просить помощи со стороны казны, получила от него любезное, но мало весомое уверение: «Везде, где вам понадобится мое содействие, вы получите мое сочувствие». Наконец, нижегородцы уговорили Витте приехать в Нижний еще раз. Для гостеприимной встречи не пожалели денег. Купцы поднесли министру в лохани живую волжскую стерлядь, да не какую-нибудь, а длиною от глаза до пера ровно в два аршина.

Витте только руками развел: «Какие рыбины водятся в русских реках!». Приказал переслать купеческий подарок в Петербург. Стерлядь, погруженную в ванну с водой, в особом вагоне, с провожатыми, чтобы меняли воду, отправили курьерским поездом. На имя губернских властей посыпались телеграммы от начальников попутных станций — «Стерлядь жива, следует благополучно». — «Стерлядь жива». — «Стерлядь жива». Лишь со станции Бологое пришло известие: «Стерлядь уснула»…

Впрочем, самому министру было уже не до стерляди. Его взяли в плен нижегородцы с неотступными, бесчисленными просьбами, ходатайствами. В конце концов эта тактика бурного напора принесла плоды. Министр внял голосу нижегородцев и обратился с ходатайством к правительству. Центральная власть, по представлению министра, удовлетворила ряд городских нужд. Нижний Новгород, бывший до того крайне неблагоустроенным городом, получил трамвай, подъемники-элеваторы на гору, перевозно-пароходное сообщение через Оку и электрическое уличное освещение.

Нижегородский трамвай был первым из всех, введенных в городах Поволжья. Небольшие вагончики по узкому рельсовому пути «бегали» из Кремля по Большой и Малой Покровкам, Похвалинской улице до Смирновского сада, и в нижней части города от начала Зеленского съезда до плашкоутного моста.

Быстрота движения не превышала десяти верст в час, но и эта «скорость» казалась горожанам опасной для проходящих по улицам. Неудивительным, поэтому, оказалось появление в местной газетной хронике заметок вроде такой:

«Вследствие жалоб со стороны публики на чрезвычайно быстрое движение вагонов электрической дороги, особенно на Большой Покровке, вчера городской голова обратился к содействию г. полицеймейстера для устранения означенного непорядка».

При начале функционирования электрички постоянно происходили недоразумения между кондукторами и публикой, которая требовала, чтобы вагон останавливался всякий раз там, где любому пассажиру нужно выйти. Обе местные газеты — «Волгарь» и «Нижегородский листок» в таких случаях неукоснительно вставали на сторону публики, предлагая обуздать «невежливую» трамвайную прислугу. Вагоны часто соскакивали с рельсов.

Публика, вышедшая из вагона, дружно общими силами ставила вагон на место. Какой-нибудь шутник затягивал импровизированную «Дубинушку»:

— У Гартмана делишки плохи,

Вагоны прыгают, как блохи…

Эх, дубинушка, ухнем!..

Братцы, Гартману поможем,

Вагон на рельсы положим…

Эх, дубинушка, ухнем!..

На поворотах вагон частенько опрокидывался набок, но это, обыкновенно, обходилось без несчастных случаев. Все же прибегавший на место происшествия газетный репортер справлялся у ближайшего блюстителя порядка, нет ли увечий или смерти. На это получал трафаретный ответ: «Никак нет! Все упали благополучно!». Отношение нижегородцев к таким происшествиям было снисходительное, хотя и сдобренное, в некоторой мере, иронией.

Дом трамвайной администрации в Кремле имел на фасаде вывеску У.Г.Ж.Д. (Управление Городских Железных Дорог). Когда приезжий интересовался, что означают эти буквы, горожане отвечали: «Разве вы не знаете? Да ведь эти буквы написаны не только здесь, но и на каждом вагончике электрической дороги, и означают они: „Унеси, Господи, Живым Домой“».

Подъемники-лифты на гору, или, как их называли волгари, элеваторы, действовали значительно более исправно, чем трамвай. Но и здесь бывали досадные казусы, когда две кабины (соединенные одним канатом) застревали иногда на середине подъема. Впрочем, быстрота подъема искупала эти мелкие неудобства.

Особенно же довольны были горожане каботажным плаванием по Оке в перевозных миниатюрных, изящных «финляндских» пароходиках.

Твердого расписания не было. Отваливали, когда достаточно наберется публики. Финляндец-капитан стоял на мостике, кричал на ломаном русском языке пристанскому приказчику-финну: «Пассажиров больше нэт?». И, если с пристани отвечали: «Нэт», то следовал приказ: «Ход вперед!». Плохое знание русского языка приводило иногда к курьезам. Все финны-капитаны командовали под общий смех пассажиров: «Задний ход — вперед!». На «финляндчиках» нижегородцы весьма удобно переезжали на выставочную сторону Оки.

Строительство выставки подвигалось и было закончено ко дню открытия, 23 мая 1896 года. Иногородняя и заграничная публика начала прибывать значительно позднее этого срока, и всю первую половину июня главный контингент посетителей составляли нижегородцы и жители соседних с городом уездов.

С внешней стороны выставка представляла собой городок с двумя десятками солидно выстроенных зданий и множеством небольших, но весьма затейливых домиков, башенок, колонн, фонтанов и цветников, окруженных чистенькими, посыпанными желтым песочком площадками и дорожками, которые окаймлялись бордюром из крупных морских раковин. Стиль всех построек был смешанный и довольно беспорядочный. Большинство же нижегородцев плохо разбиралось в архитектурных тонкостях и восторгалось нарядными зданиями, не мудрствуя лукаво.

Сейчас же после входных ворот зритель видел обелиск, увенчанный государственным гербом и с надписями, вещающими о времени открытия выставки. Через широкую дорогу от обелиска были расположены полукругом красивые и высокие белые колонны, на вершине которых стоял ряд статуй. Тотчас же за этой колоннадою тянулся довольно большой продолговатый пруд с плавающими лебедями. Вокруг этого пруда располагались наиболее примечательные здания выставки.

Привлекало общее внимание здание Центрального павильона, построенное исключительно из стекла и железа. Здесь были выставлены фабрично-заводские, мануфактурные и ремесленные изделия. Вблизи помещался Машинный отдел. Он содержал, по словам реклам, изделия иностранных фирм, — в сущности же, предметы, сделанные русскими рабочими из русских материалов, на фабриках и заводах, находящихся в России, но принадлежавших многочисленным иностранным фирмам.

Далее следовали отделы: Художественный, Севера, Художественной промышленности, Среднеазиатский, Горный, Сельскохозяйственный и многие другие правительственные павильоны.

Нижегородцы с удивлением разглядывали в Центральном павильоне новинку морского флота — 11-саженную миноноску, доставленную в Нижний на двух соединенных между собою железнодорожных платформах; руль и корму современного броненосца; двенадцатидюймовое крепостное орудие. В Машинном отделе они глохли от шума маховых колес, гула шестерен, вибрирования приводных ремней, грохота паровых молотов и свиста центрифуг…

На площадке между этими двумя отделами изумляли зрителей привязной шар-аэростат и самодвижущийся экипаж, называвшийся непривычным для русского уха словом— автомобиль. С этой последней новинкой нижегородцы до выставки были знакомы только по иллюстрациям «Нивы» и «Родины».

В Морском отделе возбуждал чувство благоговейного ужаса водолаз, производивший свои манипуляции в громадном, наполненном водой, стеклянном баке.

Северный отдел имел двух «настоящих» ненцев в национальных одеждах и… дрессированного моржа, умевшего тявкать «папа», «мама» и «ура!».

Уездных крестьян больше всего привлекал Сельскохозяйственный отдел. Он блистал особенным богатством экспонируемых предметов. Объяснения по химическим удобрениям почвы здесь давали выдающиеся ученые: Дмитрий Иванович Менделеев и Климент Аркадьевич Тимирязев.

Художественный отдел блистал полотнами корифеев русской живописи. Наряду с произведениями таких художников, как братья Маковские, Репин, Левитан, всем близкими и понятными, висели картины-панно художника модернистской школы Врубеля, возбуждавшие у подавляющей части зрителей-нижегородцев чувство недоумения.

Специальные помещения были отведены для показа русского народного костюма и выступлений русских народных певцов, сказительниц и воплениц.

Значительная часть выставки была заполнена павильонами и киосками частных предпринимателей и фирм. Русский купец и промышленник показывали товар лицом. Домики из каменной соли, московская Сухарева башня из ваты, колокольни из стеариновых свечей, греческие колоннады из мыла, эффектные сооружения из винных бутылок, шалаши из канатных кругов, железнодорожные будки из шоколада… В колокольном отделе целый день царил неумолчный перезвон колоколов.

В отдаленной от центра читальне имелись книги — в том числе и запрещенные цензурой, — напечатанные в России. Посетители знакомились с Фейербахом, Гегелей и Карлом Марксом, в другое время рядовому читателю недоступными.

В июле выставку посетил Николай II. К его приезду долго готовились и встретили его торжественно, по-купечески. Каждая фирма сочла долгом украсить свое здание, киоск и витрину вензелями царской четы, т. е. буквами «Н» и «А», сделанными из предметов торга или производства. Железники смастерили инициалы из якорных цепей, рыбники — из сушеного судака и воблы, текстильщики — из кусков ситца и миткаля, экипажники — из колес и осей тарантасов.

Подарки царю и царице также определялись всей полнотой купеческого вкуса. Каждый торговец и промышленник старался перебить другого эффектным приношением или внушительной стоимостью его. Победителями в этом своеобразном состязании оказались железоторговцы Гребневских песков. Они поднесли корзину ландышей, у которых цветы были сделаны из жемчуга и бриллиантов, а листья — из уральского нефрита.

Нижегородское дворянство стушевалось в эти дни. Город в дни всех торжественных царских выходов и приемов представляли городской голова Дельвиг и два купца: Н. А. Бугров и Я. Е. Башкиров. Дельвиг произносил приветственные речи и спичи, оба купца откашливались, потели и непрерывно кланялись. При царе находилась постоянная почетная охрана из десяти нижегородских купеческих сыновей. Они были одеты в живописные костюмы древнерусских рынд, исполненные по рисункам художника Васнецова. Костюмы состояли из белых, шитых золотом кафтанов и таких же головных уборов, украшенных драгоценными камнями. На ногах «рынды» имели красные сафьяновые сапоги, а в руках держали разрисованные старинным славянским орнаментом секиры.

Молодые купчики наступали на шлейфы придворным дамам, сталкивались секирами, но в общем все сошло гладко. Нижегородский купец, хотя бы временно, оттеснил от трона нижегородского дворянина.

Из экзотических иностранцев выставку посетил китайский мандарин и полномочный министр, в должности вице-короля, — Ли-Хун-Чанг. Одетый в национальный китайский шелковый халат с длинной черной косой до полу, Ли-Хун-Чанг всему удивлялся, все желал потрогать собственными руками. Наибольшее время Ли-Хун-Чанг провел около витрины павловских кустарных изделий, где его буквально очаровали хитроумные конструкции висячих замков.

Останавливался азиатский гость в рукавишниковском доме-дворце на Набережной. И вскоре после отъезда своего прислал гостеприимному хозяину дома китайский орден Желтого Дракона.

Глава двадцатая

Городское самоуправление: его корни, цветы и плоды. — Штрихи из жизни думских гласных. — Центр города. — Окраины города.

По городовому положению 1892 года, действовавшему в Нижнем Новгороде до девятисотых годов, забота о нуждах горожан и распоряжение капиталами и доходами города возлагались на Городскую думу.

Выбирать думских «гласных» имели право только две категории жителей: собственники недвижимого имущества по городской оценке не менее 1000 рублей и торгово-промышленные фирмы.

Люди, обладавшие недвижимостью и одновременно состоявшие в крупных торговых компаниях, имели право подавать на выборах два голоса.

В девяностых годах Нижний имел восемьдесят тысяч населения, из них в избирательные списки вносились 1200–1300 избирателей, из которых 30–35 человек оказывались крупными купцами с правом двукратного голосования. Попасть в думу и вместе с тем прикоснуться к жирному общественному пирогу было весьма заманчиво, и из-за шестидесяти думских «мест» один раз в четыре года происходила бурная предвыборная возня.

Первым делом каждой новой думы были выборы бесчисленных комиссий. Комиссии бывали двух родов: одни «почетные», в таких председатель единолично все решал и делал, а члены комиссии играли роль декорации, другие — «деловые». Этими комиссиями думские главари небыли заинтересованы, и члены действовали в них в полный разброд, кто как хочет и умеет.

Все крупные дела решались предварительно на «частных совещаниях» думских заправил. Текущие собрания гласных, если в повестке дня не значилось вопроса о сдаче лакомых оброчных или арендных городских статей, проходили вяло, монотонно. Доходило до того, что при чтении сухих отчетов Управы многие из гласных засыпали, и думским сторожам приходилось расталкивать их, когда наступало время расходиться по домам.

Дума и ее исполнительный орган — Управа — ведали главным образом финансами и вопросами благоустройства. Городские доходы составлялись из прибыли от городских предприятий, поступлений от сдачи в аренду недвижимости, отчислений при выдаче документов на право торговли и промыслов и так называемого оценочного сбора с домов учреждений и частных лиц.

Последнее было «больным местом» в финансовой системе города. Оценка домов для однопроцентного сбора была несообразно мала. Казалось бы, в интересах города получать большие суммы от справедливой оценки, но на деле городским заправилам было невыгодно увеличивать количество «мелких» избирателей, так как каждая новая оценка дома в тысячу и более рублей вела к появлению нового «голоса».

Поэтому в городе имелись сотни домов, стоивших 5–6 или 10 тысяч рублей, оцененных в 800–900 рублей. В 1895 году оценочный сбор составил 77 тысяч рублей, другими словами, общую стоимость домов «отцы города» определили в 7 700 000 рублей, в то время как по оценке Губернского земства эта же недвижимость стоила 49 миллионов рублей, т. е. в шесть раз больше. Правильно взятый оценочный сбор один достиг бы суммы всех вместе собранных городом в 1895 году доходов (500 000 рублей). Однако, несмотря на то, что домовладельцы платили одну шестую часть того, что по справедливости должны были платить, все же они заваливали городскую Управу просьбами «понизить», «отсрочить», «сложить», «простить» следуемые с них суммы. В свою очередь «отцы города» страдали хроническим безденежьем и всё старались экономить. В этом отношении первые шаги выбранной в 1897 году думы ознаменовались характерными распоряжениями: сбавить у городских санитаров по рублю в месяц жалованья, реже мыть полы в больницах и сократить наполовину выдачу бесплатных лекарств.

Одной из важнейших прерогатив Думы было право издания обязательных постановлений, регулирующих городскую торговлю и общественную жизнь. Здесь дума обычно проявляла повышенно интенсивную деятельность. В 1897 году бурю негодования и потоки крокодиловых слез вызвало в думской купеческой среде требование приказчиков об отдыхе в праздничные дни. Рыцари наживы клялись и божились в думе, что отсутствие праздничной торговли «пустит их по миру». С величайшим трудом при перевесе в 2–3 голоса вынесено было компромиссное решение — по праздничным дням начинать торговлю не с утра, а в 1 час дня, чтобы, как гласило постановление, «дать возможность служащим присутствовать на церковном богослужении».

Хозяйственными делами дума девяностых годов занималась менее успешно, чем административными.

Если в отношении центральных улиц дума еще проявляла некоторую заботу, то отдаленные части города оказывались в полном пренебрежении и забвении. Окраины города жили своей собственной, обособленной и своеобразной жизнью. Наиболее обширный по размерам юго-восточный край города получил название Новой стройки, после того как дума в порыве строительного предвыставочного усердия спроектировала застроить сразу 24 квартала. Такой обширный план, увеличивавший сразу на одну треть площадь Нижнего, оказался красивым жестом. Было заложено около десятка «линий», и на этом все планы кончились. Шумиха и реклама, созданная вокруг строительства, привлекали немало охотников поживиться. Получив, под видом застройщиков, за недорогую плату строительные участки, они стали выжидать возможности перепродать их «с пользой». Обитатели вновь выстроенных домов, за отсутствием водопровода, ходили за водой в загородное поле к оврагу у еврейского кладбища, к роднику «Кадочка». Безводие особенно сильно давало себя чувствовать при частых пожарах. «Пожарные нужды» не сходили с повестки дня думы. Подряд пять лет «отцы города» безуспешно старались разрешить следующую проблему: не следует ли заменить у лошадей пожарного обоза красивую дуговую упряжь «с отлетом» на более рациональную — дышловую… Зато, после одного, особенно опустошительного пожара на новых Мининской и Юрьевской улицах, единогласно постановили: «В видах облегчения пожарной команды во время продолжительных пожаров, подкреплять людей выдачей за счет города по чарке водки на каждого».

Соседи Новой стройки — жители «Оврагов» (всполье у Студеной и Канатной улиц), вследствие разбросанности домов менее страдали от «красного петуха», но зато утопали в грязи. Газетная хроника конца века отметила случай с лошадью возчика Ермолаевского пивного завода, которая буквально утонула в луже посреди Новой улицы. К уличной грязи и вони от многочисленных селедочно-коптильных заведений и салотопен присоединялся ужасающий мрак по ночам. По «генеральному» предвыставочному плану на весь город полагалось (помимо керосиновых) 85 дуговых фонарей: из них на долю «Оврагов» (6 улиц) пришлось… два фонаря. Но и они, поставленные на перекрестках, горели не регулярно. В целях экономии город освещался только в те ночи, когда по календарю не полагалось луны, и поэтому, если небо в полнолуние покрывалось тучами, то обитатели Студеной, Немецкой или Новой улиц бродили в полнейшей темноте.

«Бугры» (Ямские улицы) и соседние кварталы имели много трактиров, портерных и пивных самого низшего пошиба. Здесь было средоточие пресловутых нижегородских «шалманов» (от волжского термина «шалман» — круговорот на быстром течении). В таких притонах, где всё шло ходуном, охмелевшему посетителю специальные люди меняли хорошую одежду на поношенную, последнюю еще раз на лохмотья, и в конце концов полуголый «гость» выталкивался на улицу.

Находившийся рядом с Ямскими улицами, окраинный Гребешок пользовался не меньшей известностью. «Учреждения», находившиеся здесь, назывались на обывательском языке «веселыми домами». Вопрос об уничтожении нижегородской «Ямы» неоднократно обсуждался в думе, но дальше предложения перенести «дома» на Ковалиху или построить за Старой Сенной площадью особый квартал — дело не пошло.

Нижнебазарной окраиной Нижнего являлась получившая громкую известность «Миллионка», состоявшая из Большой и Малой Живоносновских улиц и ряда поперечных переулков. Населяли «Миллионку» кормившиеся около Волги грузчики и сезонные рабочие, а также обслуживавшие их «печеночники», «пирожники», «сбитенщики» и проч. Немало числилось безработных и «стрелков», живших подаянием.

В центре нижегородского «дна» располагались дома Косолапова, Брылина, Колчина, Горина, Распопова. Дома эти служили для «миллионщиков» обычным ночлежным приютом. Все жилые помещения в Миллионке были похожи одно на другое: темные, грязные, вонючие комнаты среди каменных, почерневших от времени стен, наощупь холодных, мокрых и осклизлых…

«Квартиранты» спали, не раздеваясь, на полу, подстилая под себя куски старых рогож. В отдельных домах устраивались 2- и 3-ярусные нары, и тогда ночлежникам предоставлялось право занавесить свой угол «драпировкой» при помощи рваного куска ситца и в таком «семейном отделении» спать парой с постоянной или случайной женой.

Жизнь «отверженных» Миллионки нисколько не беспокоила городских заправил, несмотря на то, что до них иногда доходили отчаянные просьбы о помощи случайно застрявших там людей.

Слепой старик, бывший служитель канцелярии городской Управы, после двадцатилетней службы принужденный скитаться по ночлежкам Миллионки, прислал в думу прошение в стихах, которое заканчивалось отчаянным призывом:

«Зима путь свой продолжает, —

Мороз, холод и мятель!

Каждый день меня пугает

Эта снежная постель.

Обратите вы вниманье

На слепого старика

И спасите от страданья,—

Всюду гонят бедняка».

Нельзя сказать, чтобы на думу поэзия не оказала никакого влияния. На полях прошения была положена резолюция головы: «выдать просителю 50 копеек»…

Никто не обратил больше на это внимания, только пронюхавший либеральный публицист из местной газеты ядовито заметил в фельетоне: «Тридцать строк поэтического творчества оплатить полтинником что-то маловато; ведь это построчный гонорар по 1^1/2 копейки за строчку выходит. Не стоит писать стихов с благотворительной целью».

Глава двадцать первая

Государственная перепись 1897 года в Нижнем. — Цифры, итоги, выводы.

Слухи о предстоявшей в конце января 1897 года всеобщей переписи начали распространяться среди нижегородцев еще с первых чисел месяца.

В середине января в Нижний прибыл «особо уполномоченный» правительственный чиновник Исаков, который совместно с представителями города выработал план переписи. От 18 до 23 января счетчики обходят свои участки и предварительно раздают населению переписные бланки. Начальники общественных или казенных заведений вносят подведомственных им лиц в особые перечневые или военные ведомости. В ночь на 28 января производится перепись лиц, не имеющих постоянного жительства, а днем 28 и 29 переписчики отбирают заполненные самим населением листки у всех, имеющих оседлость. К 1 февраля эта работа должна быть закончена и сдана заведующим переписными районами. Труд последних заключался в переписке вторых экземпляров и в подчете итоговых цифр населения своих районов. После этого весь материал должен быть отослан в Центральное Статистическое управление страны.

В городе насчитывалось 16 тысяч квартир, для которых было завербовано 150 счетчиков. Часть из них согласилась работать бесплатно, другие оплачивались Городской думой. Социальный состав переписчиков был крайне пестрый. Во 2-й Кремлевской «аристократической» части города было 33 участка с 33 переписчиками: среди последних оказалось 8 «дам», 7 офицеров, 5 почтовых чиновников. Ни студенты, ни учащиеся средних школ в этом районе к переписи не привлекались. В трущобные места и на глухие окраины «чистая» публика шла неохотно. Для этой работы местный епископ Владимир по просьбе переписной комиссии «командировал» 40 воспитанников духовной семинарии.

Каждый счетчик, кроме удостоверения и вопросных листов, снабжался нагрудным знаком, портфелем и чернильницей с государственным гербом; последние три предмета разрешалось после переписи оставить на память.

28 января счетчики отправились по квартирам собирать заполненные населением бланки. Здесь ждал их неприятный сюрприз. Огромное большинство жителей города не только не могло разобраться в инструкции, имевшейся на оборотной стороне переписных бланков, но и было совсем неграмотно: заполнять графы пришлось со слов опрашиваемых самим счетчикам.

Не лучше обстояло дело и с «грамотной» частью населения. Почти пятьдесят процентов ответов пришлось исправлять. Переписчики приходили в отчаяние при получении откровенных и правдивых признаний, вроде следующих: на листе под графой «занятие, ремесло, должность или служба» заполняли: «чернорабочий, повар, может и за кучера». Или «холост, в отъезд и здесь»; побочное занятие: «судился за кражу». В графе «отношение к воинской повинности» заполняли: «брал Плевну, теперь без места». В одной из пригородных деревень счетчик поразился отсутствию крестьянских девиц. Крестьяне прятали дочерей из опасения, что нищенские земельные наделы после переписи придется делить не только на парней, но и на девок.

Не легко было охватить переписью местных жителей, не обладавших собственной квартирой, комнатой или хотя бы углом. Их переписывали ночью в ночлежках. С особенным страхом входили переписчики в Бугровский ночлежный дом. Три этажа громадного каменного корпуса, рассчитанного на 500–600 бесприютных, оказались наполненными ночлежниками в количестве 1082 человек (из них 50 женщин). Люди спали вповалку под нарами, в коридорах и даже в отхожих местах.

Сторожа согнали всех «квартирантов» в одну сторону дома и потом пропускали по одному на свободную половину. Особых хлопот счетчикам эти обездоленные люди, носившие в нижегородском обиходе названия: «босяков», «золоторотцев», «галахов» и т. д., против ожидания, не доставили. С редким добродушием и часто с юмором отвечали они на вопросы, подбадривая шуткой товарищей, почему-либо стеснявшихся. Лишь единичные ночлежники на вопрос счетчика предъявляли «ультиматум»: «Дай пятачок, тогда отвечу».

Среди тысячи «бездомников» нашелся человек, ответивший на вопрос о звании: «барон». Переписчики, обязанные заполнять листки со слов, колебались. Но засаленный паспорт, вынутый из грязных онучей, подтвердил, что их обладатель действительно родовитый представитель нижегородского дворянства — барон Бухгольц, опустившийся «на дно». Позднее он был увековечен Горьким в пьесе «На дне» в образе барона.

Бугровский ночлежный дом был не единственным местом приюта бездомных нижегородцев. В 105 мелких квартирах Миллионки счетчики зарегистрировали свыше 1500 человек временно ночевавших. Таким образом, на восьмидесятитысячное население города имелось 2500 человек, или 3 % людей без постоянного крова.

Общие результаты переписи нижегородцы узнали через полгода. Перепись установила, что в Нижнем Новгороде 90 125 жителей. Из них 48 тысяч мужчин, 42 тысячи женщин. Самостоятельные занятия имели 15 000, членов их семейств было 39 000. По сословиям население состояло из 8000 дворян, 950 чиновников, 4000 купцов и почетных граждан, 2000 духовных с семьями, 30 000 мещан и 45 000 крестьян (отдельной категории рабочих не было, они попадали по сословному признаку в графу «мещане» или «крестьяне»). Количество людей, существовавших исключительно на доход с капитала в виде ренты, процентов на вклады и отдачу денег в рост, достигало в городе 3000 человек. В городе было переписано 400 педагогов и столько же церковнослужителей.

В городские переписные участки попали: три мельницы (две — Башкировых, одна — Дегтярева); четыре судостроительных и чугунолитейных завода (Курбатова, Доброва и Набгольц, Рукавишникова и Рекшинских); цинковальный завод «Славянин»; гончарный — Костина, три пивоваренных завода (Ермолаева, Горинова и Калашникова) и один винокуренный (Долгова). К этому нужно добавить еще кирпичный завод Бендера и фабрику церковных свеч епархиального ведомства. Общее число рабочих в них значилось 2500 человек. Из каждых ста горожан — 45 были неграмотными. При этом из 4000 взрослых дворян 200 совсем не умели читать.

Сормовский и Молитовский заводы, по существовавшему тогда административному делению, не вошли в перепись 1897 года.

О переписи в Нижнем скоро забыли. Некоторое время спустя, о ней напомнило министерство внутренних дел, которое прислало для раздачи особо достойным лицам десять медалей в память переписи. Медали получили три почтовых чиновника, два офицера местного гарнизона, помощник полицеймейстера Игнатьев и четыре полицейских пристава…

Глава двадцать вторая

Неурожай 1891 года. — «Лукойловская война». — Губернатор Баранов.

Неурожаи — хроническая болезнь русской жизни — были частыми гостями в Нижегородской губернии. Девяностые годы в этом отношении особенно характерны. Правда, не всегда неурожаи назывались своим именем — иной год их предписывали именовать «недородами», другой год — недосевами, третий — даже «недосборами». В 1892 году должны были признать наличие «голодовки» во всей южной черноземной части Нижегородской губернии. Особенно тревожные сведения поступали из Лукояновского уезда, считавшегося обычно «житницей губернии». Группа нижегородских интеллигентов, побывавшая в пораженных голодом местах, привезла удручающие сведения. Большинство крестьянского населения употребляло в пищу отруби, клевер, крапиву, липовый лист и знаменитую лебеду. В ответ на тревожную телеграмму министерству внутренних дел, бюрократы из Петербурга прислали тюк брошюр с наставлением, как приготовлять в пищу вместо хлеба различные суррогаты. Наставление было разослано в голодающие нижегородские уезды, но ничего, кроме недоумения, оно не вызвало. В брошюрах попадались наивные советы, вызванные полной некомпетентностью кабинетных столичных ученых, отроду не видевших среднерусской деревни. Советовали, например, печь хлеб, за неимением ржи, — из чечевицы(!), который «обойдется даже дешевле, так как его можно печь дома, не переплачивая пекарю за печение»… Автор, очевидно, предполагал, что в приволжских деревнях разводят чечевицу и что хлеб там пекут особые пекари.

А население Лукояновского уезда продолжало есть лебеду. Лепешки из высушенной и смолотой лебеды внешним видом напоминали кусок асфальта, в желудке производили резь и были причиной кровавой дизентерии.

Правительство приступило к делу помощи голодающим со всей полнотой бюрократических методов. Месяцами решался в различных инстанциях вопрос, что значит «нуждающийся крестьянин». Тот ли, который живет в пустой избе и решительно ничего не имеет? Или тот, кто не сможет дотянуть до нового урожая без полного разорения своего хозяйства? В свою очередь, и термин «полное разорение» толковали по-разному: одни считали признаком «разорения» продажу последней лошади и коровы; другие находили, что следует сперва проесть корову, овец и самовар, прежде чем попасть в число особо нуждающихся и иметь право на получение ссуды. В связи с этим появилось новое определение — «полунуждающийся». В конце концов, правительству пришлось все-таки приступить к помощи голодающим и дать в этом смысле директивы местным властям.

В Нижегородской губернии организовался Продовольственный комитет, который занялся организацией помощи голодающему населению силами уездных земств под надзором губернатора. Общее число нуждающихся, главным образом жителей Лукояновского уезда, было определено в 587 тысяч. Следовало закупить для них 3300 тысяч пудов зерна.

Закупка, несмотря на наличие выданной государством крупной денежной ссуды, не обошлась гладко. Местную цену в уездах, не пораженных недородом, держали помещики на уровне 1 р. 60 коп. — 1 р. 65 коп. за пуд, в то время как рожь с доставкой из районов Северного Кавказа могла обойтись около 1 р. 40 к. Губернатор предложил нижегородским землевладельцам продать для Комитета рожь по 1 р. 32 к., т. е. по цене вдвое большей, чем средняя нормальная. На это предложение откликнулся только один помещик Зубов, уступивший земству по этой цене 4000 пудов. Приемлемое предложение сделал также Н. А. Бугров, выразивший готовность продать весь имеющийся у него хлеб по заготовительной цене 1 р. 28 к. без получения какой-либо для себя выгоды. Другой торговец — Блинов продал 40 000 п. по 1 р. 38 к. за пуд. Остальное потребное количество было приобретено, волей-неволей, на стороне — через земских агентов.

Купленный хлеб надлежало распределить. Но тут комитет натолкнулся на совершенно невероятное обстоятельство. Лукояновские земские деятели — Философов, Обтяжнов, Пушкин, Железнов, Бобоедов и другие, стали категорически утверждать, что в уезде голода нет и крестьяне в хлебных ссудах не нуждаются. «Помилуйте! — патетически восклицали они. — Какой вам голод?! Смотрите — свадеб крестьянских много, как никогда!». Действительно здесь наблюдался один из парадоксов русской жизни. В 1892 году парням «дешевле» было жениться, чем всегда. Девки «подешевели» благодаря тому, что кормить их было труднее, чем раньше. Обычная нижегородская «кладка» жениха за невесту с 50 рублей снизилась до 15–20 целковых, и небогатые мужики спешили женить сыновей.

Лукояновские «зубры» упорно сопротивлялись и открытию крестьянских столовых, организуемых на деньги частных жертвователей.

Эти выпады лукояновских земцев скоро поставили их в открыто враждебные отношения к губернскому Продовольственному комитету. Бесконечные отписки, отказы, пререкания, доносы, с одной стороны, и уговоры, увещевания, взыскания вплоть до отстранения многих лукояновских земцев от должностей — с другой стороны, вызвали длительное напряженное состояние, вошедшее в нижегородскую историю под именем «Лукояновской войны».

Победу в этой «войне», в конце концов, одержал Губернский комитет благодаря энергии лица, его возглавлявшего. Этим лицом оказался представитель государственной власти в Нижнем — губернатор Баранов.

Николай Михайлович Баранов — личность в высшей степени любопытная и оригинальная. Будучи в конце 60-х годов XIX века скромным морским офицером, он изобрел заряжавшееся с казенной части ружье, которое затем и было принято во всем русском флоте под именем барановского ружья. Это нововведение и несколько других, предложенных им в области углубления морского фарватера, создали ему некоторую известность, но мало отразились на служебной карьере.

Более широкая популярность Баранова началась с Русско-турецкой войны 1877 года.

11 июля, в самый разгар летних военных действий газеты облетело известие о победоносном бое небольшого русского военно-сторожевого судна «Весты» с первоклассным турецким броненосцем «Фетхи-Булендом». Неравный бой грозил гибелью русскому судну, но удачный разрыв русской гранаты на броненосце вывел его из строя. Капитан «Весты» Баранов был награжден высшим чином и орденом «Георгия». Спустя некоторое время после войны, герою поединка «Весты» с «Булендом» пришлось пережить ряд служебных неприятностей. В результате «ссоры» Баранова с морским ведомством, флотский мундир сменился гражданской формой министерства внутренних дел. Сухопутная служба бравого моряка началась с должности петербургского градоначальника в первых числах марта 1881 года.

Петербургская служба — полицейская деятельность — не отвечала потребностям кипучей, но прямодушной натуры Баранова. Меньше чем через год, по его просьбе, он был назначен ковенским губернатором, затем переведен в Архангельск, а в середине 1882 года уже в чине генерал-лейтенанта вступил в отправление должности нижегородского губернатора. Здесь в полной мере выявились свойства его живого темперамента и проявлялись в течение 14 лет так экспансивно, ярко и сочно, что даже спустя десятилетия рассказы и анекдоты об этом губернаторе не могли забыться в нижегородском обществе. Одним из ценнейших его качеств оказалось уменье передавать свою энергию подчиненным. Губернские чиновники считали его как бы электрической машиной, которая накаливает присоединенные к ней лампочки.

Во взаимоотношениях с окружающими новый губернатор строго соблюдал принцип быть близким и понятным тому, перед кем находился.

Говоря с простым народом, употреблял старославянские обороты языка. Россию называл Русью, крестьянина — пахарем, село — весью. В разговоре с высшими слоями чиновничества пускал в оборот изысканные французские фразы. Для купца, ремесленника или солдата находилась своя особая манера речи. Но с кем бы он ни говорил, каждый понимал его с первого слова.

Вступая в должность, он объявил нижегородцам, что приемы у него по делам и жалобам для каждого во всякий час дня и ночи. Особого чиновника заставил проводить бессонные ночи у телефонного аппарата, в своем кабинете, в ожидании экстренных сообщений.

Принимая газетных корреспондентов, Баранов сообщил, что он будет «одной прислугой на всех». Этот обет был выполнен. Нижегородцы увидели своего губернатора и в роли судьи, и дипломата, и архитектора, и предпринимателя-коммерсанта, и даже, в роли… брандмейстера!

Развелось сильное воровство, — Баранов устраивает на площади «показательные суды», лично, в присутствии толпы горожан, решая дела, как заправский судья.

Происходят частые пожары, — губернатор не пропускает ни одного, принимая на себя в борьбе с огнем функции брандмайора и лично лазая с топором по крышам.

Обветшал старый ярмарочный Главный дом, — губернатор сам составил архитектурный проект нового (частично использованный впоследствии при перестройке здания).

Пылкий губернаторский нрав был иной раз причиной служебно-административных перегибов. Стараясь сосредоточить в своих руках возможно большую полноту власти, Баранов выпрашивал у центральной власти возможное по тогдашним русским законам объявление губернии на исключительном положении, что соединялось с повышенными полномочиями губернатора.

Три месяца (ярмарочное и предъярмарочное время) в Нижнем действовало положение так называемой «усиленной охраны» (для уездов Нижегородского, Балахнинского, Семеновского и Горбатовского), разрешавшее местной власти самолично издавать обязательные постановления, штрафовать и высылать по своему усмотрению. Применение права высылки по этому положению приводило иногда к трагикомическим курьезам на практике. Высылка разрешалась только на период существования «охраны», а затем высланные спокойно «на законном основании» возвращались из соседнего уезда домой и продолжали прерванные занятия. В следующем году таких лиц губернатор опять имел право выслать на три месяца. И такая чехарда с одним лицом могла продолжаться несколько лет, что и случилось, например, с учредителем Павловской кооперативной артели немцем Штанге, проживавшим у себя в Павлове в течение ряда лет лишь девять месяцев в году. Начало деятельности Баранова в Нижнем ознаменовалось первым и единственным в летописях города еврейским погромом в Кунавине, в 1884 году. Вечером 7 июня у одного из домов Пирожниковской улицы играла двухлетняя дочь кунавинской обывательницы Рогожиной. Оставленная без призора малютка упала в грязь и, не будучи в состоянии выбраться из лужи, заплакала и стала кричать: «Мама! мама!». Проходившие по улице две еврейские девочки — Сара Пейсель и Роза Блох, увидя беспомощно барахтавшегося ребенка, подбежали к нему, подняли и понесли, чтобы передать матери. Ребенок не переставал кричать. Выбежавшая, наконец, на крик Рогожина, не разобрав, в чем дело, завопила: «Зачем вы, еврейское отродье, трогаете мою Анку!». Привлеченные шумом, собрались соседи и прохожие. Девочки бросились бежать, но умело пущенный кем-то (как потом выяснилось — профессиональным громилой) в переулке возглас: «Евреи схватили христианского ребенка!» — сделал свое дело…

Толпа преследовала юных евреек до их квартиры, помещавшейся на 1-й линии в доме Бабушкина, и, не поймав их, стала громить этот дом, а заодно и помещавшуюся рядом еврейскую синагогу. Находившихся в обоих зданиях евреев озверелые люди, число которых, постепенно увеличиваясь, достигло 3 тысяч, выволокли на улицу и, убив двоих, выбросили растерзанные тела на мостовую. От дома Бабушкина толпа направилась к Пирожниковской улице, здесь разрушила несколько квартир, убила человека и изувечила еще нескольких. Имущество разносилось и развозилось громилами по своим домам. В течение почти трех часов малочисленная кунавинская полиция бессильно наблюдала происходившее. Около полуночи прибыл Баранов в сопровождении прокурора и десятка конно-полицейских стражников. Оставив окружающих в соседнем переулке, он вмешался в толпу, пытаясь воздействовать на нее своим авторитетом. Уговоры бушевавших людей не привели к цели. Наоборот, громилы, ободренные «миролюбием» начальства, встретили радостными воплями выходку пьяного сорванца, набросившего на голову губернатора порожний куль из-под муки. Баранов распорядился вызвать нижегородские гарнизонные войска, находившиеся в лагерях у Мызы. Вид прибывших походным строем солдат отрезвил толпу, и она разбежалась.

На ярмарку этого, 1884 года приезжали иностранцы — бразильцы во главе с маркизом Майя. Их приезд Баранов использовал для завязывания торговых сношений с Бразилией. Устраивались по традиционной купеческой манере встречи — обеды, говорились через переводчиков речи, построили специальный Бразильский пассаж на Ярмарке.

В следующем, 1885 году была устроена губернская кустарная выставка, познакомившая приезжих ярмарочных купцов с изделиями нижегородских кустарей.

Любопытен для характеристики Баранова эпизод с афганскими купцами.

В 1890 году в первый раз прибыли на ярмарку афганские купцы после только что завязавшихся торговых сношений с Афганистаном. Закупив товару на крупную сумму, они погрузили его на баржу у Сибирской пристани, но еще не успели застраховать, как над ярмаркой разразилась страшная гроза. Молния ударила в баржу с погруженным афганцами товаром, и товар вместе с баржой погиб в пламени. Баранов принял в них участие. Купечество ярмарочное, — писала газета «Нижегородская почта», — по предложению Баранова решило оказать настоящий подвиг великодушия. Русские мануфактуристы вознаградили целиком всю громадную потерю афганцев и бесплатно выдали им товара на те же 250 000 рублей. Баранов оказал большую услугу торговым интересам России. Поддержать престиж русских торговцев в глазах новых восточных покупателей было особенно важно в ту пору ввиду выявившихся стремлений некоторых западноевропейских государств завладеть рынками Востока на правах монополии.

Широкий простор для применения своей деятельности нашел Баранов во время холерной эпидемии 1892 года. Приказы, расклеивавшиеся и распространявшиеся, где только можно было, приносили обывателям одну сенсацию за другой. В первую очередь Баранов опубликовал «предостережение» нарушителям порядка: «Зачинщиков и подстрекателей повешу немедленно и на месте»… Повесить холерный диктатор никого не повесил, но розгу, уже запрещенную тогда в России, в нескольких случаях пустил в ход.

19 июня был опубликован первый приказ о двух крестьянах, распространявших у станции Желнино слухи, что в низовьях Волги хоронят живых людей… — «Мартынова и Леонова наказать розгами по сто ударов и отправить этапным порядком на родину. Генерал-лейтенант Баранов». После этого последовала еще серия приказов о порке с широким опубликованием имен и проступков.

Центральная власть обратила внимание на употребление недозволенных законом наказаний и прислала специальное лицо для расследования. Действительность выявила придуманный Барановым «трюк». Опубликовав в печатном приказе меру воздействия, он призывал обреченного в служебный кабинет, где и происходил разговор по душам. «Выпороть тебя мне ничего не стоит, — грозным голосом произносил решительный генерал, — да пользы мало получится, ведь ты молчать перед людьми будешь. Нет! Пороть тебя не буду под условием, если всем станешь рассказывать, что высечен начальством. Ступай домой, но помни: если обманешь и воды в рот наберешь, не посетуй — выдеру по-настоящему!». Конечно, наказанный предпочитал свято выполнять договор.

Кроме символической порки, были пущены в ход и другие своеобразно-воспитательные меры. Для общего подъема духа и веселого настроения устраивались уличные карнавалы. 26 июня было устроено комическое шествие по улицам цирковых клоунов во главе с Анатолием Дуровым, ехавшим верхом на дрессированной свинье.

Вспышки холерной эпидемии прекратились в 1894 году, но у Баранова явился новый объект для применения его неиссякаемой кипучей энергии — будущая Всероссийская выставка. В значительной мере выставочное устройство и порядок на ней были обязаны талантам Баранова, но и причиной ухода его с поста нижегородского губернатора явилась та же выставка. «Огонь-администратор» не поладил с «денежным королем» России — Саввой Морозовым и в результате столкновения с миллионами потерпел поражение, получив при отставке почетное назначение в члены первого департамента Сената, где и окончил среди «административных инвалидов» свою яркую карьеру.

Глава двадцать третья

Люди «третьего элемента»: земцы, статистики. студенты — Елпатьевский, Короленко и другие «возвращенцы». — Появление А. М. Горького.

Купеческо-торговые интересы, довлеющие над городом, все же не могли целиком заглушить стремление некоторой части населения к культурной, осмысленной жизни. Культурный слой населения Нижнего девяностых годов состоял из работников земства, некоторой части чиновничества, врачей, педагогов, адвокатов, нотариусов.

Земство не представляло собой однородного целого. Наряду с местными выборными людьми в земстве служили техники, агрономы, инструкторы, статистики, — люди, носившие общее название «третьего элемента».

Земские служащие — агрономы, инженеры, статистики, как правило, были людьми «пострадавшими» так или иначе за свои убеждения.

В городской интеллигенции насчитывалось немало пришлых людей из ссыльных «возвращенцев» из Сибири, застревавших временно или навсегда в Нижнем. Иной раз оседали здесь непоседливые литераторы. После 1892 года появилось много петербургских и московских студентов, прервавших не по своей воле ученье.

Весь этот умственно развитой круг людей имел довольно ограниченное поле деятельности. В Нижнем имелись: Общество народного образования, Губернская архивная комиссия, Кружок любителей физики и астрономии, отделение Русского Музыкального общества и два полуказенных учреждения, проводивших научную работу — Статистический комитет и Естественно-исторический музей.

Большинство нижегородской интеллигенции девяностых годов не столько принимало участие в нарождавшейся тогда в России подпольной революционной деятельности, сколько работало по насаждению в народе грамотности или печатным словом обличало злоупотребления власти, городских и общественных дельцов. Но и в этом отношении усилия интеллигенции постоянно наталкивались на противодействие администрации или на консервативные настроения известной части общественных деятелей. Больших трудов стоило группе энтузиастов ввести в начале девяностых годов воскресные школы и вечерние классы для неграмотных и полуграмотных. Такие школы некоторое время существовали в Нижнем в семидесятых годах, но затем были закрыты. В 1892 году при их возобновлении попечитель народных училищ бесцеремонно пояснил учредителям: «в тех школах вы учили рабочих правам, а в этих — должны учить обязанностям».

Бороться со злоупотреблениями в городе — было трудно. Имевшиеся в городе две, а с 1895 года три газеты не всегда помещали обличительный материал. Приходилось посылать корреспонденции в московские и провинциальные, главным образом казанские, газеты. Интеллигенция часто собиралась в квартирах местных общественных деятелей, где обсуждала темы будущих корреспонденций. Не раз на таких собраниях импровизировались сатирическо-обличительные стихотворения, игравшие затем большую роль в разоблачениях темных дел и лиц.

По поводу «банковой эпопеи» появилось особенно много таких стихотворных обличений.

Местная поэтесса Мысовская в форме басни зло высмеяла банковских дельцов — Панютина и К°:

«Нет, дядя Николай: ты караульщик слабый,

Сейчас мне мужики попались с возом дров.

А ты забрел в кусты и балагуришь с бабой,

Не думая совсем ловить порубщиков».

— Ты дело, сударь мой, узнай сперва поближе.

Ведь эти мужики — все нужный мне народ:

Я сберегаю лес общественный, они же

Хранят общественный посев и огород.

Ну, как же им порой не сделать уваженья!

Чужих порубщиков я здесь не потерплю,

Зато я сам могу таскать без опасенья

Общественную рожь, морковь и коноплю…

По этому же поводу остроумную перефразировку стихов гр. А. Толстого оставил местный журналист Поспелов:

У дворянских ворот

Собирался народ

Густо.

Говорит, что в казне

Совершенно, вполне

Пусто.

И т. д.

Просветительная и обличительная работа местной интеллигенции особенно оживлялась в периоды наплыва «неблагонадежного элемента», среди которых попадались люди недюжинной литературно-творческой одаренности.

К таким выдающимся деятелям начала девяностых годов нужно прежде всего отнести В. Г. Короленко и С. Я. Елпатьевского.

Доктор Елпатьевский после ссылки, не имея права приехать в столицу, поселился в Нижнем. Отказавшись от более выгодных предложений, он принял место врача в Обществе приказчиков или, как оно тогда официально именовалось, «Обществе вспоможения частному служебному труду». На этой службе Елпатьевский изучил целую категорию людей: конторщиков, артельщиков, приказчиков, банковских служащих, доверенных фирм, ресторанных официантов и проч. Рассказы его: «Служащий», «Спирька», «Миша», «Из случайных встреч», «Ярмарочные картины» — насыщены характерным нижегородским бытовым колоритом. Елпатьевский прожил в Нижнем около десяти лет и оставил город перед Всероссийской выставкой в 1896 году.

Поселился в Нижнем после ссылки и В. Г. Короленко. Около него в короткий срок образовался кружок талантливых и начитанных людей. Особенно подружился он с председателем Статистического комитета Николаем Федоровичем Анненским, человеком острого и живого ума, с вдумчивым и едким публицистом Ангелом Ивановичем Богдановичем, с энциклопедически образованным председателем Земской управы Александром Александровичем Савельевым, с «залетным» писателем Иванчиным-Писаревым и с доктором Елпатьевским. Все они составили, как шутливо выражались в Нижнем, «общество трезвых философов». К Короленко шли разнообразные люди. Приходили земцы советоваться о своих делах. Являлись павловские кустари и разные приезжие люди из уездов. Навещали проезжавшие из Сибири ссыльные. В тесном, заваленном книгами кабинете Короленко можно было встретить местных литераторов, художников, артистов.

На первых же порах нижегородской жизни его поглотила борьба с вопиющими злоупотреблениями администрации, с самодурством ярмарочных и городских управителей. Блестящие корреспонденции, иногда гневно-бичующие, иногда язвительно-иронические, создали ему почти легендарную славу. Говорили, что он «убивает людей корреспонденциями».

Немало времени Короленко уделил пешеходным странствованиям по губернии. Несколько раз побывал в селе Павлове, наблюдал быт замочников-кустарей. В июле 1890 года он предпринял паломничество по нижегородским монастырям: посетил Арзамас, Оранки, Дивеево, Саров, Понетаевку. Впечатления от этого похода доставили интересный материал для его чудесных рассказов: «В облачный день», «Муза», «Ушел» и др.

В июле того же года писатель отправился в новое путешествие, посетил Козьмодемьянск, проехал пароходом реку Ветлугу, полюбовался озером Светлояр, спустился на ботнике по сказочно-прекрасному Керженцу. Эти впечатления описаны в ряде очерков под общим названием «В пустынных местах».

Несколько летних сезонов прожил Короленко на дачах в местностях Черноречье, Растяпино, Гнилицы и Чеченино. Дачные впечатления позднее отражены им в нескольких рассказах.

Популярность Короленко в Нижнем возрастала с каждым годом, — без него немыслимо было ни одно общественное событие, начинание или празднование. В 1894 году он собрался издавать в Нижнем прогрессивную газету, намереваясь купить и преобразовать для этой цели местный «Справочный листок объявлений» М. М. Милова.

Губернатор Баранов не возражал против начинаний Короленко. Он писал в министерство внутренних дел: «В должности редактора Короленко будет всецело поглощен делами газеты и у него не будет хватать времени на постороннюю (читай — революционную. — Д. С.) деятельность.». Но начальник жандармского управления Познанский высказался против, исходя из соображений, что «Короленко в Нижнем представляет центр, вокруг которого группируются почти все без исключения подозреваемые личности, проживающие в Нижнем; у него же в доме, без всяких сомнений, изгоняемая из высших учебных заведений молодежь получает первые уроки нигилизма, социализма и пр. Участие Короленко в издании ежедневного печатного органа даст ему возможность расширить свою агитационную и в то же время крайне скрытную деятельность»…

Голос жандарма перевесил, и проект газеты провалился.

В последний год своей жизни в Нижнем (1895) Короленко ездил в Елабугу на известный всему миру процесс «мултанских вотяков», который и был, в конце концов, выигран благодаря упорству В. Г. Короленко, а затем навсегда простился с нижегородцами, сопровождаемый искренним сожалением всего местного общества. На прощальном обеде Короленко, напомнив собравшимся, что при приезде в Нижний в 1885 году его встретила надпись на Софроновском съезде: «Чаль за кольца, решетку береги, стены не касайся», — сказал: «За одиннадцатилетнее здесь пребывание я ваших стен и решеток не берег [намек на разоблачение нижегородских безобразий], но зато причалил к вам крепко»… — Это была дань большого писателя полюбившим его нижегородцам.

* * *

За время пребывания В. Г. Короленко в Н. Новгороде его квартиру в доме на тихой окраинной Канатной улице часто посещали самые разнообразные люди. Они шли к известному писателю и общественному деятелю за советом, за помощью, встречая неизменно внимательное и чуткое отношение Короленко.

Обитатели Канатной давно уже привыкли к многочисленным посетителям на их тихой улице, и поэтому никто не обратил особого внимания на любопытную встречу, происшедшую у дома Короленко в один из ясных декабрьских дней 1889 года.

В этот день на Канатной улице, загроможденной сугробами после трехдневной снежной бури, появился высокий, легко, не по-зимнему, одетый юноша. Он направился к дому Короленко.

«На панели перед крыльцом умело работал широкой лопатой коренастый человек в меховой шапке странной формы, с наушниками, в коротком по колени, плохо сшитом тулупчике, в тяжелых вятских валенках».[12]

Юноша, не обратив внимания на работающего, полез сквозь сугроб на крыльцо.

Человек в ушанке окликнул его:

— Вам кого?

— Короленко.

— Это я.

И тут же на заснеженном крыльце произошло знакомство известного писателя Короленко с юношей, назвавшим себя Алексеем Максимовичем Пешковым и рассказавшим Короленко о целях своего визита к писателю.

Это была знаменательная встреча одного из лучших и талантливейших русских писателей — В. Г. Короленко — «нижегородца в силу обстоятельств» и будущего гениального представителя революционного социалистического искусства, славы и гордости родной страны — Алексея Максимовича Горького — нижегородца по рождению, имя которого уже через десятилетие после описанной встречи стало известным во всем мире.

Но в этот декабрьский день 1889 года, о котором идет речь, Алексей Максимович пришел к Короленко как «начинающий писатель» с заветной толстой тетрадью стихов и поэмой «Песнь старого дуба», чтобы выслушать мнение Владимира Галактионовича о своих первых поэтических опытах.

Оказалось, что Короленко уже слышал о Пешкове от Михаила Ромася, с которым Алексей Максимович работал в селе Красновидове на Волге.

Очевидно это обстоятельство заставило Владимира Галактионовича особенно внимательно отнестись к новому посетителю, и долго в маленьком своем кабинете Короленко беседовал в этот день с юношей Пешковым.

В воспоминаниях о первой встрече с Короленко, написанных Горьким много лет спустя, Алексей Максимович не упоминает о том, что он рассказал Короленко о себе. Но, вероятно, Короленко узнал (к этому его должен был привести профессиональный интерес писателя к каждому новому человеку) о странной, пестрой, богатой, несмотря на молодость посетителя, яркими фактами жизни юноши А. М. Пешкова.

А рассказать Алексей Максимович мог следующее:

Родился он в Н. Новгороде, 28 марта (по новому стилю — Д. С.) 1868 года в семье ремесленника краснодеревца Максима Савватьевича Пешкова.

Дед со стороны отца — армейский офицер, при Николае I был разжалован в солдаты за жестокое обращение с подчиненными. Суровый, тяжелый на руку, старик истязал и свою семью до того, что все члены ее разбежались. Старший сын — Максим Пешков добрался из Сибири в Нижний Новгород, где устроился работать на заводе Колчина. Упорным трудом сколотил несколько деньжонок, завел семью, женившись на дочери содержателя красильного заведения Василия Васильевича Каширина. Однако семейная жизнь Максима продолжалась недолго: в 1872 году он, тяжело заболев, умер в Астрахани, где работал недолгое время. Вдова Пешкова — Варвара Васильевна — с четырехлетним сыном Алексеем переехала снова в родной город. И здесь в семье деда прошли детские годы Алексея Максимовича.

Тяжело протекало его детство. Бесконечные попреки, дурацкая ругань, жестокие порки, жадные разговоры о деньгах и унылые призывы к богу — вот чем заполнялась жизнь мещан Кашириных. Светлым лучом в этой мрачной ремесленной среде оказалась старуха — бабушка Акулина Ивановна Каширина, просто и сердечно относившаяся к маленькому внуку.

Ученьем подраставшего мальчика не баловали, а хотели поскорее «пристроить к делу».

Одиннадцати лет Алексей Пешков пошел «в люди». Мать к тому времени умерла, отчим проигрался в карты и лишился службы, дед Каширин разорился. Надо было самому зарабатывать. Алеша последовательно служил: «мальчиком» в магазине обуви, посудником на пароходе, работал у чертежника, в иконописной мастерской, занимался собиранием старья. 16-ти лет Пешков уехал в Казань, работал там грузчиком и пекарем. Был на Каспии, затем работал на железной дороге на ст. Крутая в б. Царицынском уезде, Саратовской губернии. Но теперь, когда ему исполнился 21 год, он вернулся на родину для отбывания воинской повинности.

Пешком он пришел осенью 1889 года в родной город, работал разносчиком баварского кваса, а затем устроился письмоводителем у нижегородского адвоката А. И. Ланина. В октябре того же года был арестован за связь с политически неблагонадежными лицами, сидел несколько дней в нижегородском остроге, был выпущен из тюрьмы. На военную службу его не приняли, и он продолжает работу у адвоката. А сейчас пришел к Владимиру Галактионовичу, чтобы узнать его мнение о своих стихах.

Короленко внимательно просмотрел принесенную А. М. Пешковым тетрадь. Первые поэтические опыты были неудачны, хотя стихи и поэма были написаны искренне, горячо.

Владимир Галактионович чутко отнесся к молодому поэту, указал ему на многие ошибки. Алексей Максимович мучительно переживал первые неудачи.

…«Вот он нашел еще „описку“, еще и еще. Я был раздавлен обилием их и, должно быть, покраснел, как раскаленный уголь. Заметив мое состояние, Короленко, смеясь, рассказал мне о каких-то ошибках Глеба Успенского.

Это было великодушно, а я уже ничего не слушал и не понимал, желая только одного — бежать от срама…»[13]

Юноша Пешков ушел от Короленко с чувством горячего стыда за свои «поэтические опыты», но не обиды. Из слов Короленко он понял, как тяжел и ответственен труд писателя, как чутко и мягко Короленко подводил его к мысли о необходимости упорно и настойчиво работать над собою. И позднее, уже став писателем, Алексей Максимович не раз будет встречать у Короленко заботливую поддержку в своей работе и навсегда сохранит в своей памяти хорошие воспоминания о светлой личности Владимира Галактионовича. Но после первой встречи с Короленко, уходя от него, Алексей Максимович приходит к решению: «Я решил не писать больше ни стихов, ни прозы и, действительно, все время жизни в Нижнем — ничего не писал. А иногда очень хотелось. С великим огорчением принес я мудрость мою в жертву все очищающему огню».[14]

Ранней весной 1891 года Алексей Максимович вновь покидает родной город, чтобы отправиться побродить по Руси, посмотреть, как живут люди.

Были исхожены Поволжье, Украина, Бессарабия, Крым, Кавказ.

Во время этих скитаний Алексей Максимович близко соприкасается с людьми различных классов, наблюдает жизнь, и эти наблюдения только подтверждали и укрепляли зревшие в нем мысли о необходимости решительных действий, направленных против всего строя общественной жизни, порождавшего те «свинцовые мерзости», которые он не только видел, но и испытывал на себе.

И все настойчивее обилие впечатлений и размышлений требовало от него образного выражения своего отношения к действительности.

И вот в Тифлисе (Тбилиси), где остановился после «хождений по Руси» Алексей Максимович, в 1892 году в местной газете «Кавказ» появляется в печати первый рассказ его «Макар Чудра») подписанный псевдонимом — Максим Горький. Это было начало литературного пути гениального писателя.

В 1893 году Алексей Максимович возвращается в Н. Новгород, вновь получает место у Ланина. Но новые интересы влекут Алексея Максимовича. Растет его стремление к писательскому труду. Ряд рассказов и очерков Горького появляется в нижегородской газете «Волгарь» и в «Казанском вестнике». Возобновившиеся встречи с Короленко укрепляют в молодом писателе веру в свои силы. Дружно беседуют они до зари, встретившись однажды на Откосе, глядя на расстилающуюся перед ними темную гладь реки и синеющие вдали семеновские леса. Разговор вращается в плоскости философских вопросов.

Короленко, учитывая приподнятое нервное настроение молодого собрата по перу, мягко, но убежденно говорит: «Необходима справедливость! Когда она, накопляясь понемногу, маленькими искорками, образует большой огонь, он сожжет всю ложь и грязь земли, и только тогда жизнь изменит свои тяжелые печальные формы. Упрямо, не щадя себя, никого и ничего не щадя, вносите в жизнь справедливость»…

Собеседники расстались перед восходом солнца, но они встречались еще не раз, в доме на Канатной.

Короленко хлопочет о помещении рассказов молодого писателя в газету «Русские ведомости» в которой и был напечатан рассказ Горького «Емельян Пиляй».

В журнале «Русское богатство», к которому Короленко имел близкое отношение, был помещен рассказ М. Горького «Челкаш», тотчас оцененный критиками как новое слово, сказанное в великой русской литературе.

В 1895 году А. Пешков, по совету В. Г. Короленко, уезжает в Самару, работает и печатается в большой, хорошо поставленной «Самарской газете», а в 1896 году возвращается вновь в Нижний и в течение семи с лишним лет живет здесь.

Это были годы, в которые уже полностью развернулась и яркая творческая работа писателя и его кипучая общественно-революционная деятельность в родном городе.

Литературное дарование Алексея Максимовича развивалось с каждым новым произведением.

Рассказы: «Коновалов», «В степи», «Озорник», «Болесь», «Скуки ради», «Бывшие люди», «Проходимец» — с жадностью проглатывались читателем, увидевшим в них необычайно яркое художественное описание почти неизвестного тогда широкой публике мира людей.

Но не одних «отверженных» изображал Максим Горький. Быт и нравы родной ему Волги и купеческого города дали возможность писателю развернуть широкую картину жизни экономических хозяев страны в повести «Фома Гордеев». После появления этого произведения окончательно утвердилась широкая известность и популярность нового русского писателя.

В Нижнем появление новой литературной известности вызвало самый живой интерес, различно проявляемый в отношениях к писателю. В купеческих и мещанских кругах его творчество вызывало почти неприязненное отношение.

Всеобщее внимание возбуждало появление на улицах своеобразной фигуры Горького, своим внешним обликом отступавшей от обычных рутинных представлений обывателя о «писателе».

Черная рабочая блуза, крылатка с развевающимися по ветру полами, сапоги «взаправку», сдвинутая набекрень шляпа — вселяли во встречном мещанине-филистере убеждение, что перед ним «нигилист».

В среде купцов типа Бугрова, Блинова или Дегтярева — миллионеров в поддевках, к Горькому относились хотя и с любопытством, но и со скрытым недоверием: «Вот эдакий-то писатель возьмет да и опишет тебя со всеми потрохами… Чего только начальство смотрит!» — выражал вслух свои мысли толстосум на бирже или за чаепитием с приятелями. Искреннюю симпатию и любовь сделавшийся известным писатель приобрел в среде рабочих и в кругу передовой, прогрессивно настроенной части нижегородской интеллигенции. Его квартира, сначала в доме Лемке на Канатной улице, а затем в доме Киршбаума на Мартыновской улице — сделалась притягательным центром для всех нижегородцев, чувствовавших потребность произнести без полицейского контроля хоть одно свободно-революционное слово, или выразить рвущийся из груди гневный протест против все усиливавшегося правительственного гнета, или просто рассказать о слышанном или виденном факте нарушения или поругания прав свободной человеческой личности.

Живя в Н. Новгороде, А. М. Горький стоял в центре общественно-политической жизни города, он развернул здесь широкую общественную деятельность, возбуждая последней неустанное внимание нижегородских «властей предержащих», подвергавших Горького арестам и тюремным заключениям в 1898 и 1901 годах.

Горький тесно связан с нижегородской организацией РСДРП, неустанно помогает ей. Он живо интересуется развивающимися политическими событиями в стране и в родном городе. Революционная борьба рабочих Сормовских заводов, их знаменитая первомайская демонстрация 1902 года вдохновили Горького на создание бессмертного произведения «Мать» — первого в мировой литературе романа о великой возвышающей человека силе революционной борьбы рабочего класса, о великой роли большевистской партии, поднимающей массы трудящихся на эту борьбу за свободу и счастье народа.

Глава двадцать четвертая

Славные нижегородки XIX века: первая русская женщина-врач Н. П. Суслова, путешественница А. В. Лаврская-Потанина, педагог А. П. Кондратьева, поэтесса А. Д. Мысовская, артистка Л. П. Никулина-Косицкая.

Нижний Новгород и Нижегородский край в XIX веке дали России плеяду женщин, оставивших крепкую, добрую память своим плодотворным трудом в разных сферах жизни и деятельности. К числу их нужно отнести первую русскую женщину-врача Н. П. Суслову, путешественницу А. В. Лаврскую-Потанину, педагога А. П. Кондратьеву, поэтессу А. Д. Мысовскую и артистку Л. П. Никулину-Косицкую.

* * *

Искони веков на русских женщинах лежала неписанная обязанность в случае нужды лечить, кто как умеет, своих детей, мужей, братьев, отцов…

В «Слове о полку Игореве» говорится, что Ярославна собирается «омочить бебрян рукав» своей одежды «во Каяле рецо», чтобы им «утереть кровавые раны на жестоцем теле» своего любимого мужа.

Русские сказки и былины повествуют о колдуньях и знахарках, умевших не только «портить» людей, но и оказывать им благодеяния в форме врачевания разных телесных и душевных недугов.

Во времена Ивана III к жене его Софье Палеолог во дворец, с целью лечения царицы, приходили какие-то «бабы с зельем».

В XVII веке сестра Петра I, царевна Софья Алексеевна, умела лечить «нутряную лихорадку».

XVIII век оставил в русской исторической литературе памятку о своеобразной врачевательнице еврейке Фейгель Байнитович из Курска, которой, как бельмовой лекарке, официально дозволено было производить глазные операции.

В XIX веке, в эпоху крепостного права, многие сельские барыни и барышни из чувства сострадания к окружающим, пользуясь знаниями, почерпнутыми из популярных тогда домашних лечебников Парфения Енгалычева и Христиана Пекена, лечили своих крестьян и жителей окрестных селений.

Но вплоть до 1867 года Россия не знала женщин-врачей, прошедших полный курс медицинских наук в университете.

Приоритет в этом отношении принадлежит Надежде Прокофьевне Сусловой.

Первого сентября 1843 года, в селе Панине Горбатовского уезда, у вотчинного шереметевского крестьянина Суслова родилась дочь Надежда. Прокофий Суслов, с младенческих лет сирота, в ранней юности выучился грамоте и, благодаря сметке и усердию, десятилетним мальчиком уже исполнял должность писаря в вотчинной конторе. К зрелым годам Суслов поднялся до должности управляющего именьями Шереметева в Поволжье, он стал состоятельным человеком и дал своим детям хорошее образование.

Надежда Суслова получила начальное образование и воспитание в Московском пансионе Пеничкау, однако она не удовлетворилась полученными знаниями и по выходе из пансиона начала заниматься самостоятельно, а затем успешно сдала экзамен на аттестат зрелости при одной из петербургских мужских гимназий.

Молодая девушка много передумала; намечая дальнейший путь своей жизни, она колебалась. Выбирая из двух наиболее привлекавших ее профессий — врача и педагога, Н. П. остановилась на профессии врача.

В дневнике своем в тот день Суслова записала: «…я решила, что уход за больными проще, легче, доступнее, чем воспитание души, и вред, невольно причиненный телу, легче пережить уязвленной совести, чем вред душе…».

Семнадцатилетняя девушка начала посещать лекции в Петербургской Военной Медико-хирургической академии. Здесь, Занимаясь без офицального разрешения, лишь с позволения профессоров, она слушала лекции светил русского медицинского мира — физиолога И. М. Сеченова, доктора Боткина, анатома В. Л. Грубера и др. Молодую вольнослушательницу особенно заинтересовала физиология. Под руководством знаменитого физиолога Сеченова, работая в его лаборатории, Суслова подготовила самостоятельное исследование на тему «Изменение кожных ощущений под влиянием электрического раздражения», напечатанное затем в солидном медицинском журнале.

Примеру Сусловой последовали многие русские девушки, жадно тянувшиеся к просвещению и искавшие возможности творческой деятельности. Однако многих из них постигло в 1867 г. горькое разочарование. Военный министр, в ведении которого находилась Медицинская академия, издал циркуляр, воспрещавший допускать к слушанию лекций женщин, хотя бы только в качестве «вольнослушательниц», ввиду «несоответствия такого порядка с существующим законом».

Все девушки были принуждены покинуть Академию. Суслова, полная энергии и сил, по совету любимых профессоров Сеченова и Боткина, отправилась в Швейцарию, в Цюрих, где подала ректору университета прошение о зачислении ее студенткой медицинского факультета. Но и для свободной Швейцарии это оказалось беспрецедентным! Ректор развел руками и сказал: «У нас до сих пор еще не было женщин студенток… это вопрос не внутренне-университетский, а государственный… Все, что я могу сделать, — закончил ректор, — это попросить господ профессоров не выгонять вас из аудитории»…

Суслова согласилась вначале на это, однако, будучи натурой волевой и целеустремленной, она тотчас же возбудила перед швейцарским министром народного просвещения ходатайство о получении полных прав студента.

После долгих проволочек ее просьба была удовлетворена: Надежду Прокофьевну зачислили студентом и разрешили держать экзамены.

Успешно сдав в течение трех лет все зачеты и практические занятия, Суслова защитила научную диссертацию и 15 декабря 1867 года получила звание доктора медицины, хирургии и акушерства. Это была первая русская женщина, прошедшая полный университетский курс медицинских наук и получившая ученую степень, и единственная студентка Цюрихского университета. Вручение диплома пионерке женского медицинского образования было обставлено большой торжественностью: старейший профессор Эдмонд Розе произнес прочувствованно-задушевную речь (русск. перевод напеч. в «Женском вестнике» 1867 г., № 8), где ставил русскую девушку Суслову в пример женщинам всего мира.

Возвратившаяся в Россию Суслова выдержала «поверочное испытание» в Медицинском совете и еще раз защитила свою диссертацию при громадном стечении петербургских врачей под председательством самого Боткина.

В дальнейшем она начала практиковать в столице, но по летам приезжала на родину и, наконец, совершенно поселилась в Нижнем, быстро приобретя обширный круг пациентов.

Зорко наблюдая за прогрессом медицинской науки, Н. П. Суслова совершила несколько поездок за границу, посещая лучшие клиники Европы. Там она получала доступ в запретные до тех пор для женщин двери. Париж, Вена, Лондон приветствовали в стенах своих медицинских учреждений первую русскую женщину-врача. Лишь в Мюнхене молодые немчики-студенты, протестуя против женщин-врачей, устроили ей «кошачьи концерты», нимало, конечно, не смутивши нашу соотечественницу.

Прожила Н. П. до глубокой старости, последние годы жизни отдыхая в Крыму, близ Алушты. Умерла Н. П. Суслова в 1918 году.

* * *

Русская географическая наука знает несколько имен женщин, деливших со своими мужьями — географами-исследователями их труды, приключения и славу. Таковы О. А. Федченко — жена известного путешественника в Туркестане, Н. Черская, сопровождавшая мужа на далекую Лену, или, например, нижегородская уроженка А. В. Лаврская, по мужу Потанина.

Александра Викторовна Лаврская, родившаяся в гор. Горбатове Ниж. губ. в 1843 году, происходила из семьи в высшей степени интеллигентной и даровитой (два брата литераторы, из которых К. В. Лаврский — видный провинциальный публицист, сотрудник казанской «Волжско-Камской газеты»).

С детства увлекаясь чтением книг по землеведению и географии, юная Саша Лаврская 14-ти лет стала мечтать о путешествиях. Ранняя смерть отца (в 1861 г.) разрушила ее планы. Для добывания куска хлеба и поддержки матери пришлось поступить на должность «классной дамы» в нижегородское епархиальное училище. После нескольких лет неинтересной службы, судьба столкнула ее с известным сибиряком-путешественником Потаниным. Знакомство произошло при исключительных обстоятельствах. Политический ссыльный Г. Н. Потанин жил в Никольске Вологодской губ., окончив в Свеаборгской крепости многолетний срок заключения. Товарищем Потанина по судьбе оказался другой ссыльный — К. В. Лаврский, брат Александры Викторовны. Молодая девушка приехала навестить брата, и скоро между нею и ссыльным географом возникло чувство симпатии, вскоре завершившееся браком. Через два года уединенной жизни в Никольске в судьбе Потанина произошла перемена, — он получил свободу, и с этого времени вся остальная жизнь Лаврской-Потаниной прошла в путешествиях совместно с мужем по разным частям Азиатского материка.

Первым, так сказать, «свадебным», путешествием была экспедиция в Западную Монголию в 1876-77 гг. В 1879 году Потанины посетили Внутреннюю Монголию и китайскую восточную окраину Нагорной Центральной Азии.

Путешествуя, оба супруга вели самостоятельную научную работу: муж производил географические и зоологические наблюдения, на долю жены приходилась этнографическая и ботаническая часть и запись путевых дневников.

Много пришлось пережить отважной нижегородке в песчаных пустынях Средней Азии и среди суровых скал Тибета и Монголии.

С удивительной простотой рассказывала в своих статьях (см. ее книгу «Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю») эта скромная и даже застенчивая в обыденной жизни женщина о трудностях и лишениях, которые приходилось ей переносить.

Подавляющая часть времени любого путешествия приходилась на передвижение. Тряские, доводящие до головной боли походные двуколки в степях сменялись верховой ездой по горным кручам на постоянно оступающихся лошадях; Затем шли долгие дни качания на верблюдах под палящим солнцем или переходы пешком по глубокому снегу ледников, сопровождавшиеся зрелищем падающих в пропасти вьючных животных. Не легко приходилось и на остановках: в степи иногда под рукой была юрта кочевника, но в горных перевалах сильный ветер зачастую сносил с места переносную палатку, и путешественники проводили ночи просто в снегу под открытым небом.

Скудость пищи доходила до того, что однажды Потанины, истощив запасы хлеба и сухарей, питались целую неделю зерном, взятым из нор полевых мышей и кротов. Крупных экспедиций Потанины совершили четыре, и каждая из них продолжалась по два и по три года. Промежутки между ними были заняты обработкой и печатанием собранного материала.

В 1892 году неутомимая пара отправилась в неисследованные местности Тибета. Эта экспедиция оказалась роковой для Александры Викторовны.

Достигнув летом 1892 года Пекина, супруги Потанины вышли по направлению к восточному Тибету и осенью того же года достигли Торсандо, где и предполагали зимовать.

Однако здесь их подстерегли обычные враги азиатских путешественников — ревматизм и перемежающаяся лихорадка. Закаленная натура сибиряка устояла, но хрупкая сложением Александра Викторовна не выдержала одновременного появления двух этих опасных недугов и, прохворав неделю, умерла около городка Чжоо-Хуа, по дороге в Шанхай и Тяньцзин.

Прах умершей подвижницы науки через три месяца, в декабре 1892 года, доставили из Китая через Пекин и Калган в Кяхту (ныне гор. Улан Батор), где и похоронили. Научные труды Потаниной издавались Географическим отделением Русского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Оно же после ее смерти выпустило «Сборник в память А. В. Потаниной».

* * *

Адель Петровна Кондратьева родилась в селе Ломакине, на реке Пьяне, в мелкопоместной дворянской семье. До освобождения крестьян Кондратьевы жили безвыездно в деревенской глуши, тем не менее молодой Адели удалось получить довольно солидное образование. В соседнем селе Ветошкине находилась усадьба богатого помещика Пашкова, известного русского сектанта-рационалиста. С детьми последнего, к которым приглашались иностранные гувернеры и гувернантки, Кондратьева и училась, и к пятнадцатилетнему возрасту в совершенстве владела французским, немецким, английским и итальянским языками.

После крестьянской реформы семья Кондратьевых переселилась в Нижний, где даровитая девушка с увлечением отдалась изучению высшей математики. Успехи ее на этом поприще оказались настолько велики, что многие русские ученые поручали ей переводить на иностранные языки математические труды.

С семейством Пашкова она уехала в Англию, где прожила два года.

По возвращении из-за границы в 80-х годах Кондратьева занялась просветительской деятельностью, считая своим долгом и призванием обучение крестьянских детей, и она до конца жизни не изменила своим принципам, добровольно отказываясь от высшей научной и педагогической деятельности. Будучи обеспеченной, А. П., однако, находила, что каждый сознательный человек должен жить только своим трудом.

В личной жизни Адель Петровна проявила себя истинным спартанцем. Всякие излишества, к которым она причисляла и сладкое блюдо за обедом, и нарядное платье для театра, и ношение колец или браслета на руке, были ей чужды. Ее никогда даже нельзя было увидеть едущей на извозчике, хотя езда в любой конец города в то время расценивалась не больше 15–20 копеек.

Иногда с ней пытались спорить женщины, страстно любившие жизнь и ее радости, восставая против идеи сурового долга и самоотречения ради идеала, но Адель Петровна оставалась неумолимой.

Одна молодая в то время учительница (М. Е. Якубовская) впоследствии рассказывала: «Мне очень нужен был частный урок, как дополнительный заработок к службе, и она рекомендовала меня одной своей знакомой. Переговоры должны были вестись у Кондратьевых. Придя несколько раньше назначенного времени, я рассказала А. П., как провела предыдущий день: группа знакомой мне молодежи устроила катанье на тройках за Волгу и пригласила меня. Соблазн был так велик, что я, вместо того, чтобы дать несколько обычных уроков в школе, махнула на все рукой и поехала.

— А твои ученики? — спрашивает А. П., делая большие глаза.

— Я о них совершенно забыла!..

— Тебе было весело?

— Ужасно!

— Ну, прости, а после этого я решительно не могу рекомендовать тебя как учительницу, — заявляет Адель Петровна и действительно исполняет это.

Так я и осталась без урока»…

Общественная деятельность Адели Петровны также оставила крупный след в нижегородской истории.

Жили тогда в городе В. Г. Короленко, Анненский, Елпатьевский, Иванчин-Писарев, А. И. Богданович. Они оказывали огромное влияние на развитие просветительной деятельности и, в частности, на деятельность Кондратьевой.

При ее деятельном участии в Нижнем возникло Общество распространения начального образования, сыгравшее большую роль в просвещении сельского населения губернии.

В 1891 году, по ее же инициативе, была открыта в Нижнем женская воскресная школа для взрослых. Это был первый очаг внешкольного образования в Н. Новгороде (если не считать однородной неудачной попытки в 70-х годах).

Больших трудов стоило группе учительниц, во главе с А. П. Кондратьевой, организовать воскресную школу, не имея ни опыта, ни средств, ни помещения. Опытом помог «ссыльный москвич», преподаватель П. М. Шестаков, один из организаторов московских воскресных школ, а относительно денег решили на учительском собрании: «попросим Короленко прочесть лекцию, а нужно — так и с шапкой пойдем».

Школа возникла, просуществовала много лет, и с первого же года получила в обиходе прозвание Кондратьевской.

Адель Петровна Кондратьева умерла 27 февраля 1905 года. Власти видели в ней революционерку, и Обществу начального образования стоило больших трудов и хлопот открыть в Ломакине народную библиотеку ее имени.

* * *

Анна Дмитриевна Мысовская, дочь полкового врача Д. Г. Краснопольского, родилась в 1840 году.

Детство Мысовской протекало в скитаниях с военной частью отца по Западному краю, но юность и зрелые годы, вплоть до глубокой старости, провела она в Нижнем и Нижегородской губернии.

Литературная деятельность А. Д. началась в 70-х годах. Первое ее стихотворение («Я вернулась из общества шумного») одобрил Некрасов и поместил в «Отечественных записках». К начальному периоду ее творчества относится знакомство с Островским, который оказал на нее большое влияние в смысле выработки формы, стиля и выбора тем. Переписка знаменитого драматурга с нижегородской поэтессой продолжалась несколько лет. По поручению Островского Мысовская перевела стихами комедию де-Банвилля «Жена Сократа» и переработала английскую феерию-комедию «Белая роза», которая должна была служить первым опытом по осуществлению мысли Островского о замене балета драматизированными сказками. В дальнейшем был намечен еще перевод Мысовской для репертуара Малого театра ряда мольеровских пьес, но неожиданная смерть Островского прервала все эти начинания.

В течение почти сорокалетнего пребывания в Нижнем (с 1875 года) Мысовская написала около двухсот оригинальных стихотворений, сказок, басен, переводов, — главным образом, с французского (Альфреда Мюссе) и польского (Мицкевича и Сырокомли).

Свойственное поэтессе острое восприятие фактов или душевных переживаний, соединенное с тонкой наблюдательностью общественных настроений, делали содержание ее творчества очень разнообразным.

Голод 1891–1892 гг. вызвал стихотворения «В голодный год» и др. Злоупотребления в местном дворянском банке, имевшие последствием громкий судебный процесс, были причиной появления басни «Нет, дядя Николай, ты караульщик слабый!»

На чествование уезжавшего писателя Короленко она откликнулась стихотворением:

Мы не один талант известный

Сильней всего ценили в нем,

А то, что он на подвиг честный

Отважно первым шел бойцом…

Студентов и вообще молодежь она призывала к труду, науке и борьбе за будущее «счастье прочное народа и братство честное людей»…

Известен ее «Gaudeamus»[15] русских интеллигентных женщин — призыв к русской женщине встать на путь трудовой деятельности и служения обществу.

Мысовская живо откликалась на все события местной жизни. Весьма популярны были ее «субботы» в квартире на Тихоновской улице — своего рода литературный салон, где собирался цвет нижегородской интеллигенции. Посещал эти собрания и Алексей Максимович Горький. Здесь обсуждались вопросы местной жизни, читались литературные произведения. Часто на субботах Короленко и Горький собирали материал для корреспонденций, посылавшихся в казанские газеты.

Скончалась А. Д. Мысовская в преклонном возрасте осенью 1912 года, оставаясь до последнего дня жизни непременным сотрудником местных газет, поэтическим бытописателем родного ей Нижнего Новгорода.

* * *

Тяжел и труден был путь русского актера, особенно провинциального, в первой половине XIX века. Значительная часть труппы Нижегородского театра того времени состояла из бывших крепостных основателя театра — помещика-мецената Н. Г. Шаховского или их потомков, традиционно перенимавших занятие родителей. Приток людей «со стороны» был небольшой. Профессия актера или, еще хуже, актрисы считалась предосудительной. Из привилегированных сословий уход в театр был редкостью. Необычайно трудно было сделаться актером выходцу из подневольной крепостной среды. Но такие случаи бывали: талант и сила воли преодолевали все препятствия. Подобный пример мы видим в артистке-нижегородке Никулиной-Косицкой.

Любовь Павловна Косицкая родилась в 1829 году. Нижегородский магнат — помещик Карл Максимович Ребиндер, выдавая дочерей замуж, наделял их приданым, в состав которого включались целые семьи крепостных людей, обученных мастерствам, полезным в обиходе молодоженов. Младшей дочери Вильгельмине при вступлении в брак с помещиком Бабкиным (в будущем нижегородский исправник) досталась семья Косицких, состоявшая из отца-повара, матери-прачки и нескольких детей, в числе которых была малютка Любаша. Второй хозяин оказался жестоким человеком. В сознании ребенка Косицкой запечатлелось (ее воспоминания помещены в «Русской старине» за 1878 г.): «Нашего господина народ звал собакою… Когда он бывало выходил из дома гулять по имению, мы, дети, прятались от страха под ворота, под лавки»…

Однажды у Бабкина убежала группа дворовых людей, шесть человек. Старший из дворни Павел Косицкий был помещиком заподозрен в потворстве побегу и в кандалах отправлен для суда в Нижний. Три месяца не имея сведений о своем кормильце, семейство Косицкого однажды отправилось его искать в город. В пути пришлось испытать много лишений и питаться подаянием. В Нижнем их ждала полоса неудач: в острог к отцу никого не пустили, а мать захворала; два месяца детям пришлось попрошайничать по улицам.

Наконец, отца выпустили из острога оправданным. Но возвратиться в свою деревню не пришлось. Бабкин решил отделаться «от строптивых» крепостных и перепродал их в третьи руки. Новый хозяин был человек добрый, но бесхарактерный. Всем в доме ведала его жена, женщина скупая и жестокая. О ней у Любаши осталось одно единственное воспоминание: «однажды в горнице увидела я множество чудных конфект, расположенных целой горой на подносе. Я, на седьмом году, разумеется, не отличалась ни благочестием, ни умом: взяла две конфекты, одну себе, а другую братьям»… Девочка не заметила, как отворилась дверь и вошла хозяйка. «Она била меня, — вспоминает Косицкая, — до того, что я потеряла память и целую неделю у меня из ушей текла кровь»…

Через год после этого случая семейство Косицких было продано по счету в четвертые руки. Их очередной господин— балахнинский помещик Мессинг был более гуманен, чем предыдущие. Семье в 1837 году удалось выкупиться на волю за 2 тысячи рублей серебром. Но, истратив буквально все сбережения на выкуп, Косицкие очутились в исключительно тяжелом положении. Двенадцатилетнюю Любашу отдали в горничные «из-за хлеба и платья» к нижегородской купчихе Долгановой.

В те годы у нижегородцев считалось модным брать с собой «прислугу» на театральные представления. 29 декабря 1841 г. Любаша попала в театр на пьесу «Красное покрывало». Играли известные нижегородские артисты Вышеславцева, Трусов и другие.

Этот спектакль произвел на девушку неизгладимое впечатление, она стала мечтать и бредить театром. Сентиментальная вдова-купчиха почувствовала себя покровительницей возможного театрального дарования и уговорила родителей позволить Любе пойти на сцену. Отец и мать согласились при условии: жить «актерке» вне их патриархально-мещанской семьи. Пришлось перебраться в «театральный дом», где жили средние и младшие персонажи труппы, не имевшие оседлости в городе. Директор Никольский положил молодой актрисе жалованье — 15 рублей серебром в месяц. Конечно, для начала пришлось новую актрису учить всему и, прежде всего, петь и танцевать: к этому обязывал тогдашний репертуар. Пение шло хорошо, но балет продвигался плохо. Косицкая впоследствии вспоминала: «Я была маленькая, толстая, круглая, как шар. Бывало упаду и перевернусь раза три и с трудом встану»…

Однажды получила «новенькая» пакет из театральной конторы: ей поручали две роли разом — крестьянки из «Женевской сироты» и горничной из «Комедии с дядюшкой». Разучивать роли Косицкой помогла старая актриса Фиония Ивановна Стрелкова. Первый выход был в «Женевской сироте», где сироту играла премьерша Вышеславцева. Дебют сошел благополучно, несмотря на то, что, как водится, первый блин вышел комом. Вытолкнутая в нужный момент режиссером из-за кулис на сцену дебютантка всю свою роль проговорила от начала до конца без остановок, с таким жаром и одушевлением, что никому не дала сказать ни одного слова, а когда заметила недоумение окружающих, заплакала и убежала со сцены; заплакать-то надо было по пьесе, а она и на самом деле заплакала. Эта «реальность» покорила публику, которая разразилась аплодисментами. Некоторое время спустя, Косицкая уже выступила в самостоятельных ролях: Агаты в «Волшебном стрелке», Надежды — в «Аскольдовой могиле». На ярмарке в 1843 году она выступала вместе с московским гастролером А. А. Бантышевым. Здесь высмотрел ее ярославский антрепренер и ангажировал в свой театр (нижегородский театр по случаю пожара бездействовал) на оклад в 50 рублей. Годом позже (в пятнадцатилетием возрасте) Л. П. попала в Москву и была принята известным Александром Михайловичем Гедеоновым в императорскую Театральную школу. После получения законченного сценического образования началась блестящая театральная карьера Косицкой, оставившая видный след в истории русского искусства. Через три года она уже любимица столичной и провинциальной (по гастролям) публики, создав себе популярность необычайно большим диапазоном исполняемых ролей. Талантливая артистка (вышедшая к тому времени замуж за артиста Никулина) играла в трагедиях, комедиях, драмах, водевилях и в большинстве ролей возбуждала восторг зрителей изяществом исполнения и искренностью чувства. Особенно удавались ей роли: Реганы («Король Лир»), Дездемоны («Отелло»), Офелии («Гамлет»), Джульетты («Ромео и Джульетта»), мамы («Недоросль»), Параши-Сибирячки, Груни («Двумужница»), Екатерины («Скопин-Шуйский»). В начале пятидесятых годов появились на сцене комедии А. Н. Островского, целиком выхваченные из русского быта, написанные языком, чуждым риторической выспренности, исполненным истинного чувства, и с живыми людьми — действующими лицами.

Тогда-то представилась Никулиной-Косицкой особенная возможность выказать в полном блеске свою способность входить в роль — смеяться непритворным смехом и плакать неподдельными слезами. И вот артистка явилась выше всякого сравнения в Авдотье Максимовне («Не в свои сани не садись»), Катерине («Гроза»), Груше («Не так живи, как хочется»), Анне Ивановне («Бедность не порок»).

При добром своем сердце и уживчивом характере Никулина-Косицкая жила в ладу с закулисным миром. Сослуживцы ее любили; но так называемые театральные власти (иначе «Контора императорских театров») относились к ней далеко не с тем вниманием, какого она заслуживала. В середине 60-х годов положение ее в императорской труппе и вовсе сделалось нетерпимым. 15 декабря 1867 года состоялся ее прощальный бенефис, сопровождаемый овацией и многочисленными подарками зрителей. Менее чем через год неизлечимая болезнь, 5 сентября 1868 года, свела Никулину-Косицкую в могилу.

Славная артистка-нижегородка погребена на Ваганьковском кладбище в Москве.

Глава двадцать пятая

Люди Волги 90-х годов. — Механик-самоучка В. И. Калашников. — Волжские капитаны. — Волжские грузчики.

Нижний Новгород — «речная столица». Он растил людей своеобразного быта, привычек и уклада жизни.

Однажды рыбинский заводчик Журавлев, сидя в кабинете заводской конторы, вздрогнул от сильного взрыва. Выяснилось, что пятнадцатилетний конторщик Калашников в соседней комнате производит какие-то опыты. Хозяин познакомился с «химиком» и в порыве «меценатства» перевел его из конторщиков в чертежники.

Юноша рьяно занялся самообразованием: он перечитал все учебники физики и математики, какие только удавалось доставать на рыбинской толкучке. Особенно увлекла его механика. Через несколько лет Василий Калашников поступил машинистом на буксирный пароход и год плавал на нем. Это было поворотным моментом в его жизни.

Тотчас по окончании навигации он подал хозяину парохода проект полной переделки пароходной машины. Нововведения, предлагавшиеся молодым механиком, были столь революционны, что пароходовладелец счел Калашникова сумасшедшим и прогнал его.

Но настойчивый механик не падал духом. В 1871 году ему удалось, наконец, заинтересовать нижегородского заводчика Курбатова. Курбатов сделал его главным механиком своего завода, и в течение последующих двадцати лет талантливый самоучка претворил в жизнь большую часть своих идей. Он переделывал старые пароходные машины низкого давления на систему Вульфа и Компаунда, вводил собственные поправки и улучшения. Для сохранения мощности машин, при уменьшении размера или количества цилиндров, ставил котлы нового типа, так называемые двухэтажные, которые получили название вертикальных котлов Калашникова. В 80-х годах, когда волжский флот стал переходить на нефтяное отопление, он изобрел новую систему форсунки — форсунки Калашникова для распыления нефти. Калашников сконструировал и построил две машины для нового нижегородского городского водопровода, поднимавшие ежедневно по 420 000 ведер каждая на высоту 450 футов, и две больших машины для сейминских мельниц Бугрова.

80-е и 90-е годы были годами славы самородка-изобретателя. Советов Калашникова спрашивали дипломированные инженеры, знакомства с ним добивались иностранные специалисты, его пригласило на консультацию русское правительство по поводу введения нефтяного топлива в Черноморском флоте.

В. Г. Короленко вскоре после своего приезда в Нижний пожелал познакомиться с знаменитым механиком. Случай представился, в связи с происходившим 6 августа 1885 года солнечным затмением. Заводчик Курбатов отправил свой пароход до Юрьевца на Волге и пригласил в качестве гостей группу нижегородских интеллигентов. В числе их был и Владимир Галактионович. Знакомство писателя с курбатовским «инженером» превратилось затем в крепкую дружбу.

Несколько лет спустя, при посредстве Владимира Галактионовича, состоялось знакомство Калашникова с Максимом Горьким, выразившим желание посмотреть на бездипломного инженера. Короленко повез Алексея Максимовича на Курбатовский завод, помещавшийся внизу под Откосом. В заводской конторе механика не оказалось. Тогда писатели пошли на пароход. На пароходе они спустились в машинное отделение. Там и нашли копошившегося у котла Василия Ивановича Калашникова… одетого во фрак, с торчащими из кармана белыми перчатками! Механик с виноватой улыбкой промолвил: «Да вот, был на купеческом юбилее, а тут сообщили, что у них котел что-то не того… Ну, я и приехал». И, не давая ошеломленному писателю опомниться, стал горячо доказывать преимущества придуманной им форсунки над всеми другими системами форсунок. Так, в памяти А. М. Горького Калашников навсегда и остался «человеком с форсунками».

Среди окружающих Василий Иванович, увлекавшийся всяким делом до самозабвения, слыл чудаком и оригиналом. Устоявшаяся обывательская рутина будила в нем дух протеста. Он не любил преклонения даже перед заслуженными авторитетами, что и высказывал при каждом удобном и неудобном случае. На спектакле с участием Шаляпина он обязательно вызывал какого-нибудь малоизвестного артиста, а во время обильного праздничного обеда в семье приказывал подать себе сухого гороху.

Некоторое время (1891–1894 гг.) Калашников работал в должности заведующего машиностроительным отделом Сормовского завода. Директор завода Воронцов невзлюбил механика, гуманно относившегося к рабочим, и выжил его при первом представившемся случае. Зато сами рабочие сохранили о Калашникове теплые воспоминания. Позднее, на судебном процессе сормовичей, рабочий Заломов, рассказывая о своей жизни, полной обид, указал на В. И. Калашникова, как на единственного из инженеров, по-человечески относившегося к рабочим.

После кратковременного сормовского периода деятельности Калашников, сделавшись состоятельным человеком, решил быть «независимым» и основал на Моховых горах собственную верфь для постройки судов; за четыре года он выстроил там 14 пароходов. Но приблизился неизбежный спутник капитализма — кризис, знаменитый кризис исхода 90-х годов, когда сотни пароходов стояли на приколе, а тысячи голодных людей, кормившихся обычно от матушки Волги, толпились на берегах, ожидая хоть какой-нибудь работы. Калашниковская верфь прогорела, а сам изобретатель-конструктор принужден был бросить свои изобретения, ставшие никому не нужными, и поступить на первое подвернувшееся место техника страховых обществ…

Начальниками расшив на Волге спокон веку являлись сами хозяева или их приказчики, водоливы и лоцмана. С появлением же пароходов пришлось подыскивать особых опытных лиц, знакомых с паровой машиной и теорией судовождения. Командиры речных пароходов получили морское название капитанов.

1887 год ознаменовался появлением первого русского специального речного учебного заведения. Это было Нижегородское речное училище. Через десяток лет крупные пароходные общества стали набирать служащих для своих судов из этого училища, а также из появившихся вслед за ним Рыбинского, Казанского, Пермского и Вятского училищ. Рядом с кадрами выученных капитанов продолжала существовать категория капитанов-самоучек из крестьян. Десятки лет практического плаванья вырабатывали из человека без специального образования прекрасного водителя, не уступавшего сплошь и рядом дипломированному капитану. Такие капитанские «династии», как Сутырины из Кадниц, Бармины и Опарины из Черноречья или саратовские Яковлевы составляли славу и гордость волгарей. Обычный жизненный путь самоучек-капитанов начинался с побегушек при капитанском мостике. Медленно поднимаясь со ступеньки на ступеньку пароходоводительской лестницы, молодой волгарь с годами приобретал столь большой опыт и знания, что некоторые иностранные технические и судоходные журналы отводили постоянный особый отдел рационализаторским предложениям русских волжских капитанов-самоучек. Известны случаи, когда немецкие пароходчики Рейна, Одера и Эльбы реализовали идеи русских капитанов.

В конце 90-х годов все транспортно-пассажирское дело на Волге находилось в руках нескольких частных компаний.

Пароходы старейшего «О-ва по Волге 1843 года» были окрашены в белый цвет, но имели черные днища. Пароходы общества «Кавказ и Меркурий» отличались сплошным белоснежным колером, «Самолетские» — имели красную, а «компании Зевеке» — светлобрусничную окраску. Каждое крупное пароходное предприятие имело свою постоянную публику. На меркурьевских пароходах ездила «красная подкладка» — особы первых четырех классов — генералы, крупное чиновничество и аристократы, нуждавшиеся в хорошем обществе. «Самолет» был любим лицами свободных профессий. На его пароходах можно было наверняка встретить художников, артистов, литераторов, адвокатов. Пароходы «Общества по Волге» наполняли чиновники средней руки, коммивояжеры, туристы разных сословий, студенты, учащиеся. Компания «Зевеке» возила солидную купеческую публику, губернских и сельских «батюшек», мелких чиновников из захолустья.

Капитаны разных пароходств тоже различались между собой. «Меркурьевцы» щеголяли военной выправкой, белоснежными кителями и кортиками у бедра. «Самолетские» капитаны отличались толщиной и дородностью, многочадными семьями и умением «занимать» пассажиров разговорами. «Волжские», — среди которых имелось наибольшее количество немцев, — держали рекорд по части употребления спиртных напитков. «Зевекинские» капитаны считались «простяками» — в кителях чувствовали себя неловко, предпочитая в жару надевать чесучевые пиджаки.

Внешние различия и привычки не мешали всем без исключения капитанам горячо любить Волгу и свою тяжелую профессию. О самоотверженной работе и о героизме волжских капитанов много писалось.

Из капитанов в другие профессии никогда не уходили. Известен единственный случай, когда молодой капитан Андреев бросил пароход ради театральных подмостков. Впоследствии вся Россия узнала выдающегося драматического артиста Андреева-Бурлака.

Увлечение любимой работой у некоторых капитанов иногда принимало анекдотические формы. Например, с капитаном Р. постоянно повторялись такие «казусы». Отбыв ночную вахту, он уходил спать в свою каюту. Сон его был так чуток, что он просыпался, когда пароход на мелком месте задевал за песок дном или, по пароходному выражению, «давил раков». Инстинктивно вскакивая, Р. выбегал из каюты в ночном белье и мчался среди ошарашенной публики на мостик… Среди капитанов попадались всякого рода «знаменитости». Известен был своей «лихостью» «меркурьевский» капитан Тигерстедт, плававший на двухтрубном «Суворове», первом по быстроте хода на всей Волге. В речных летописях записаны его смелые «трюки». Он проводил пароход в половодье из Спасского затона в Казань не по руслу реки, а прямиком по затопленным лугам. На этом пути Тигерстедт ни разу не потерпел аварии. Когда такую же операцию вздумал проделать другой, пароход смельчака застрял в лугах, затем обсох и остался там на все лето.

С «самым лихим» капитаном на Волге состязался в популярности «самый веселый» из волжских капитанов — Петрошкевич. Коллеги по профессии, встречаясь с ним на попутных пристанях, «запасались» от него свежими веселыми историями и анекдотами.

Капиталистическая конкуренция порождала на Волге нездоровое явление — «гонки пароходов», иногда кончавшиеся взрывом и катастрофой. Публика считала инициаторами таких гонок капитанов. Но они, в сущности, были повинны только в слепом выполнении хозяйского требования: приходить первыми к пристаням и набирать возможно больше пассажиров и груза.

Любопытное зрелище представляли в летнее мелководье знаменитые волжские «перекаты». В узком проходе иногда скапливалось до десятка пароходов, мешавших друг другу. В этом случае «на помощь» всеобщему усердию приходила пресловутая капитанская «словесность». По части виртуозной ругани волжские капитаны не имели соперников. Про отдельных «чемпионов» говорили, что они «заругивают птицу на лету». Кто кого на перекате переругает — было вопросом чести. И случалось, что иной командир, охрипший и обессилевший после часовой «переклички», вызывал свистком вахтенного матроса и приказывал ему: «Иван! Ругайся вместо меня, а я уже устал!»

На пароходе капитан был владыка; в его власти было высадить на берег в пустынном месте непокорного матроса, буфетчика и даже пассажира.

А на суше хозяева и управляющие не подавали капитану руки.

На буксирных пароходах хозяин нередко и кулаком «учил» капитана.

Под старость капитанам приходилось туго. Пенсии от пароходства не полагалось; если «речной волк» не умирал, как частенько бывало, на посту от разрыва сердца, то ему приходилось обивать хозяйские пороги, выпрашивая какое-либо «береговое место», чтобы не умереть с голоду.

В течение всей навигации на пристанях можно было видеть людей, обращавших на себя внимание живописным видом. Могучие грудь и спина, цепкие руки, широко расставленные бревна-ноги. Штаны и рубаха у этих людей были прорваны во многих местах, и через «форточки» проглядывали здоровенные мускулы.

Эти люди носили название грузчиков, крючников, горбачей, каталей, подушечников и проч. Общее количество их достигало в некоторые годы 30 тысяч человек.

Большинство грузчиков уходило с закрытием навигации к себе на родину, но некоторые оставались на зиму в городе и получали, в связи с этим, кличку «зимогоры». Зимогоры пользовались от нижнебазарных софроновских трактирщиков кредитом на ночлег и еду. Сильные зимогоры кредитовались на 15–20 рублей в месяц, новички — на 5–6 рублей. Летом долг отрабатывался в пользу «благодетеля». Иной раз на отработку уходило пол-лета.

В рабочий сезон грузчики ночевали в трущобах Почаинского оврага, в обеих Живоносновских улицах и в «переплете» (Переплетчиковский корпус на Нижнем базаре с дешевыми углами и койками). «Попасть в переплет» — специальное нижегородское выражение — означало испытать крайнюю нужду и жить в отвратительных, едва переносимых условиях. Грузчики организовывались в артели, а на работе делились на подавальщиков, горбачей (переносивших груз), спускальщиков и укладчиков. Между грузчиками и судовладельцами стоял подрядчик, которому доставалась львиная доля заработанных артелью денег. Подрядчики-кулаки объезжали села в самую тяжелую пору, когда крестьяне успевали проесть свои последние крохи, и, раздавая задатки, закабаляли людей на навигацию.

Обычный вес переносимых зараз грузчиком тяжестей равнялся 6–8 пудам. В некоторых случаях этот вес достигал 12–15 и даже 18 пудов.

Грузчики считали для себя наиболее тяжкими такие товары, как тюки с куделью, шитыми мешками, хлопчатой тканью, корзины с рукавицами, лодзинскую мануфактуру, кожи и прочие громоздкие и большие по объему вещи. Ежедневно грузчик перетаскивал двести-триста пудов груза, а при напряженной спешной работе до семисот-восьмисот. Считая за навигацию двести рабочих дней, можно определить количество груза, перенесенного в это время каждым грузчиком, самое меньшее, в сорок тысяч пудов. Работа была исключительно напряженной. С грузчика пот буквально струился потоками.

Грузчики «росли в землю»: начиная с тридцати лет, у них наблюдалось резкое понижение роста. К пятидесяти годам рост средней высоты грузчика со 170 сантиметров опускался до 160–150. Искривленные позвоночники грузчиков сразу определяли их род занятий.

Питались грузчики на «обжорках». Меню состояло из каши и щей, сваренных из требухи. В момент временной безработицы грузчики не уходили домой с пристаней, а ложились спать вповалку на песке. На подошвах каждый царапал углем или мелом цифру: 40 или 50 (стоимость в копейках своего дневного труда). Наниматели ходили по берегу среди лежащих тел и бесцеремонно поднимали ноги спящих грузчиков, выискивая рабочую силу подешевле.

Унылым был труд грузчиков. Редкие дни удачи — «фарта» кончались пьяным разгулом в нижегородских кабаках и шалманах.

Глава двадцать шестая

Календарь обывательской жизни. — Святочные визиты на дому. — «Иордань» и торжок на Софроновской площади. — Новый театр. — Синематограф г-на Зуля. — Масленица в городе и «козий праздник» в Кунавине.

В то время как верхушка нижегородской буржуазии жила в атмосфере торговли и барыша, широкие круги обывателей существовали в мирке спокойных, тихих интересов и мелких страстей.

Из года в год с железной последовательностью повторялся календарь обывательской жизни. Менялись лица, имена, фамилии, но оставались прежними освященные обычаем поступки и суждения.

Начало года застает обывателя справляющим святки — двухнедельный период от рождества до крещенья. Начальные дни праздника полагается проводить традиционно. Обыватель с достатком, послушав за обедней баса и тенора знаменитого соборного хора Кривауса или дискантов и альтов не менее популярного хора Казанцева, спешит к праздничному объедению. В парадной «зале» накрыт особый стол. Центр последнего украшают долговская очищенная или «монополька», фроловские, вильборновские и кубасовские вина, ермолаевское пиво. Манят глаз берендеевская ветчина, торсуевская икра, разживинский сыр и другие деликатесы местных гастрономических фирм. С 9 часов утра начинаются звонки, появляются визитёры — люди, связанные с хозяином квартиры служебными, дружескими, торговыми или какими-либо другими узами. Около зального стола выпиваются две-три рюмки вина, а за закуской выкладываются свежие городские новости или злоба дня.

Каждый визитер, сообщив свою долю новостей, откланивался и спешил к выходу, не забывая ни на минуту, что у него еще полтора десятка визитов впереди.

Служебно-официальные визиты прерывались время от времени приходом церковнослужителей. Это приходили «славить» причты церквей, имевших какое-либо отношение к данному дому. Состоятельным обывателям приходилось принимать до 5–6 партий церковников. В одной церкви он числился прихожанином, в другой — бывшим прихожанином, в третьей — когда-то венчался, в четвертой — состоял почетным ктитором, в пятой — кладбищенской — хоронили членов его семейства и т. д.

От 6 до 9 января на Софроновской площади Нижнего базара ежедневно устраивался «крещенский» кустарно-щепной Торжок — «Иордань». На небольшом пространстве вокруг Блиновского садика располагались скамьи, лари, навесы со всевозможными кустарными изделиями и поделками. Здесь можно было найти все предметы крестьянского обихода. Подвесные зыбки — для новорожденных; деревянные кони и тряпичные «катьки» — для малолетних; фигурные коньки и разукрашенные салазки — для подростков; посуду, кровати и сундуки — для молодоженов; сани, телеги, оглобли, грабли, топорища — для тружеников.

Городские покупатели интересовались, главным образом, игрушками. К их услугам были: точеные можжевеловые и пальмовые разной величины бирюльки; замысловатые подвижные плясуны, акробаты, пильщики и кузнецы; детская расписная мебель; миниатюрные самоварчики, прятавшие в себя чайник и набор чашек; щелкуны для волошских и кедровых орехов и многое другое, чего горожанин не видал никогда в продаже в городских лавках.

Раз в год нижегородцы лакомились на «Иордани» изготовляемыми для деревни сластями — сахарным жомом, маковками на ореховом масле, городецкими пряниками в берестяных коробках и балахнинскими коврижками.

Святочное время нижегородцы посвящали развлечениям, среди которых видное место занимал театр. Горожане гордились своим новым театром, построенным в 1896 году. Здание на многие годы оказалось красивейшим во всем Поволжье. Зрители восторгались голубой плюшевой обивкой лож и кресел, необычайным обилием электрических лампочек для освещения: на сцене их горело 450, в местах для публики около 400. С труппой и репертуаром дело обстояло, однако, неблагополучно. В начале девяностых годов старая театральная труппа дышала на ладан. Театр был всегда наполовину пуст. Антрепренер Волгин, не кончив антрепризы, прогорел, оставив актеров на произвол судьбы. Дело поправил молодой артист Собольщиков-Самарин, организовавший из коллег «товарищество на марках».

Позднее Собольщиков получил театр от города в арендное содержание.

В 1896–1897 году спектакли в театре давались через день, и один раз в неделю труппа играла во Всесословном клубе.

Репертуар приходилось подгонять по вкусу тогдашней публики. Классики особым спросом не пользовались, поэтому, кроме нескольких пьес Островского, публике были показаны только «Горе от ума», «Свадьба Кречинского» и «Коварство и любовь». Центральное место в репертуаре уделялось пьесам модных драматургов: Сумбатова — «Соколы и вороны», «Арказановы», «Листья шелестят»; Потехина — «Нищие духом»; Потапенко — «Чужие»; Шпажинского — «Старые годы».

Но в те же годы приобрел широкую известность А. П. Чехов. В конце 1896 года в Нижнем впервые был поставлен «Иванов» с анонсом Собольщикова-Самарина в афишах: «Драма популярного беллетриста Антона Чехова». 7 января 1897 года нижегородцы увидели «Чайку». «Чайка» была очень холодно принята зрителями. На следующий день рецензент местной газеты писал: «Пьесу не поняли… Аплодисментов не было… Многие скучали»…

Рядовой нижегородский зритель требовал от театра легкого зрелища и не хотел участвовать в решении сложных бытовых и психологических проблем. Необходимым придатком к каждой серьезной пьесе был водевиль с музыкой, пением и танцами. Впечатление от водевиля вытесняло впечатление от главной пьесы. Куплеты водевиля запоминались и распевались потом горожанами в семейном кругу. «Голь на выдумки хитра», «Простушка и воспитанная», «Женское любопытство», «Несчастье особого рода», «Слабая струна», «В погоне за Прекрасной Еленой», «Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминишна» — вот что приводило в восторг многих нижегородцев в конце 90-х годов.

Антракты заполнялись игрой струнно-духового оркестра под управлением бессменного в течение десятилетий капельмейстера Руббаха. Театральный сезон начинался обычно в сентябре и заканчивался в конце февраля или в начале марта, после чего начинались гастроли заезжих трупп и отдельных «именитых» артистов.

В сезоне 1896-97 года город посетили известные братья Адельгейм, блеснули исполнением Отелло и Гамлета. Собольщиков-Самарин, закончив сезон, задумал гастрольную поездку со всей труппой за границу… в Черногорию. Репертуар подготовили русский — национальный: «Минин и Пожарский», «Каширская старина», «Царь Дмитрий Самозванец», «Смерть Ивана Грозного». Но все-таки уехать не пришлось. В результате телеграфных сношений с черногорской столицей Цетинье выяснилось, что тамошний театр слишком мал для столь грандиозных постановок.

Помимо театра, модным развлечением для горожан был только что появившийся в России «электрический синематограф». Он устроен был содержателем местного «Мюр и Мерилиза» г-ном Зулем в доме Полубояринова на Покровке, рядом с Мытным двором.

Эта новинка вызвала у зрителей двухчасовое дрожание глазных век. Но горожане явились и на следующий день для повторного просмотра: «Проходящего поезда», «Улицы в Париже», «Сцены в саду» и «Малороссийской пляски».

Через месяц-полтора после святок нижегородцы справляли «широкую масленицу». Времяпровождение горожан заполнялось едой и катанием на лошадях. Героями нескольких дней были: горячий жирный блин, зернистая и паюсная икра, зеленый сыр, протертая с луком селедка, снетки, двинская лососина, амурская семга. (Разумеется, речь идет о людях с достатком.) В масленичном угаре обыватель если не впадал в полное бесчувствие, то испытывал острое умопомрачение. С утра начиналось блиноедение с возлиянием, а потом традиционное катание по Большой Печерке.

Непрерывной вереницей тянулись шныровские и кузнецовские наемные тройки, купеческие дышловые пары. Иногда виднелись мелкобуржуазные пошевни и совсем пролетарские розвальни, битком набитые настроенным по-праздничному мастеровым людом. Головы лошадей, дуги, сбруя украшены бумажными цветами, лентами. Во многих санях пилили на гармониках.

В Кунавине такое же гулянье происходило на неделю позже и носило кличку «козьей масленицы».

Название это произошло, по преданию, от следующего события. Когда-то, в старое время, глубокой ночью, случился пожар. Загорелись в глубине двора чьи-то службы. Пламя напугало мирную козу, дремавшую в хлеву. Коза вырвалась из хлева и в панике понеслась по улицам Кунавина. По дороге обезумевшее животное натолкнулось на пожарный столб с колоколом и, запутавшись рогами в веревке, подняло набат.

Кунавино было спасено, и благодарные кунавинцы ежегодно во время своего масленичного гулянья начали возить в санях сделанное из соломы чучело козы, разукрашенное цветными лоскутками.

Глава двадцать седьмая

Нижегородские базары. — «Среда». — Прогулка по базару. — Люди базарной площади. — Торговые дела базара. — Развлечения: «Петрушка», гусиные бои.

Периодические крестьянские базары — с незапамятных времен характернейшая особенность всех русских городов. В годы первых десятилетий XIX века Нижний имел два базарных места: летнее — на Благовещенской площади и зимнее — на льду Оки против Стрелки. В этом последнем месте с ноября по март устраивался временный торговый городок. Ряды бревенчатых амбаров, досчатых ларей и лубочных шалашей заполняли собой всё пространство между обоими берегами реки.

Рогожные заборчики предохраняли строения от буранов и вьюг, а многочисленные проруби позволяли приезжим поить лошадей.

Постоянное громадное скопление людей и возов на льду однажды привело к катастрофе.

6 января 1867 года, в день «крещенья», около двух часов дня, раздался зловещий треск. Сотни человеческих фигур очутились в ледяной воде, из которой удалось выкарабкаться далеко не всем… С тех пор пришлые крестьяне торговали зимой и летом исключительно на Благовещенской площади между собором и церковью Алексея Митрополита.

В семидесятых годах городская дума постановила на площади разбить сквер, а базары из этой центральной части города перенести ближе к окраинам.

С течением времени установился порядок: в среду торговать на Новой, или Арестантской, площади, в пятницу — на Замковой, или Острожной, а в воскресенье — в Кунавине.

Наиболее людной, обширной и значительной по оборотам была новобазарная «Среда». Пятьдесят два раза в году, пустынная в остальные дни недели, площадь преображалась. Всю ночь со вторника на среду не прекращалось лошадиное ржание, громыхание колес, скрип телег.

Те, кто прибыли слишком рано, распрягали лошадей и коротали остаток ночных часов в разговорах или укладывались спать на возах.

В момент восхода солнца появлялись первые базарные посетители — стаи бродячих собак, прятавшихся остальное время суток в больших оврагах на Гребешке.

Голодные четвероногие копошились под телегами, шмыгали между лошадиных ног, обнюхивали каждый воз и, учуяв, наконец, мясной товар, усаживались полукругом возле мест, особенно раздражавших их обоняние. В таком положении терпеливо ждали 2–3 часа до начала базара, скаля зубы на каждого, кто пытался отогнать их.

Собачье засилье на нижегородских базарах исчезло только в середине девяностых годов после учреждения городом «собачьего двора» и фурманщиков-ловцов.

В семь часов утра давался сигнал к открытию торга. Распаковывались возы, раскрывались коробы, раскладывались клеенки для продажи с земли; площадь быстро наполнялась народом.

Помимо крестьян чисто русского типа, немало на базаре можно было встретить «нижегородских украинцев, белоруссов, даже поляков и литовцев». Появление в Нижегородской губернии этих народностей относится ко временам середины XVIII века, когда вся южная часть края была предметом раздачи в награду царским любимцам-вельможам и крупным чиновникам. Громадные черноземные пространства Лукояновского, Княгининского и Сергачского уездов были заселены при Екатерине II крепостными людьми из западных и юго-западных русских областей.

Так попали в нижегородские пределы украинцы — киевляне и черниговцы. Потомки этих переселенцев к концу XIX века растворились в местном населении, по частично сохранили национальные особенности в одежде, говоре и обычаях. На нижегородском базаре можно было частенько увидеть, например, полотняно-белую свитку белорусса-лукояновца и услышать его цокающую и дзенькающую речь.

На базаре встречались потомки древнейших обитателей берегов Кудьмы, Пьяны, Тёши. Среди них выделялась мордва плотным, мускулистым телосложением, темным цветом волос и прозрачными голубыми глазами с узким и косым прорезом. Мордовку легко было узнать по ее одежде — короткой, до колен, сорочке, вышитой по подолу и вороту разноцветными нитками, и поньке. Понька — кусок толстой шерстяной материи с бахромой по концам: она обертывается вокруг бедер вместо юбки, а сверху завязывается широким поясом. На голове у замужней мордовки повойник с концами в виде рогов; девушки заплетают волосы в косички, вперемежку с красными лентами.

От мордвы легко отличить другую старинную народность Нижегородской губернии — присурских чувашей. Чуваш — низкий, приземистый, коренасто сложенный человек с тяжелой, переваливающейся походкой. Кафтаны чувашей большей частью серого цвета и без воротников, обшиты черной тесьмой. Женщины носили лиф с длинными рукавами, украшенными галуном, передник с нагрудником и подвязями сзади и широкий пояс, обвивающий стан два раза.

Несколько реже, чем мордва и чуваши, попадались на базаре жители крайнего востока губернии — черемисы (мари). Темная кожа, сильно выдающиеся скулы, бедные волосами бородки — вот характерные черты облика черемиса.

Немало на базаре было татар Сергачского уезда. Южная полустепная нижегородская окраина издавна являлась пунктом средоточия десятков татарских сел и деревень. Татары выделялись издалека своими пестрыми халатами, расшитыми тюбетейками на бритых головах, гортанным говором и сильной жестикуляцией.

Бросались в глаза и коричневые кургузые пиджаки немцев-колонистов Саратовской губернии, предлагавших сарпинку и горчицу; воинственные бурки кавказцев, продающих сухие фрукты и рис.

Базарный неписанный «этикет» требовал от всех продавцов особого, «деликатного» обращения с покупателями, что выражалось прежде всего в определенном титуловании всякого лица, сообразно его внешнему виду.

Человек в чиновничьей форме, со светлыми пуговицами, именовался «господин!». Субъект в шубе или богатом пальто — «хозяин!» Личности менее солидной присваивали звание «почтенный!», «почтеннейший!». Юных летами величали «молодцами» или «добрыми молодцами». По отношению к женскому полу все продавцы с легкой руки галантерейщиков и мануфактурщиков усвоили специальную скалу обращений. Модистка или швейка по виду именовалась «мамзель!» Горничная или няня по виду — «умница!». Дородная, важная особа — «барыня!» Толстая мещанка в платке — «тетушка!» Тонкая — «тетенька!» Девушка крестьянского облика — «дочка!» и т. д.

Торговцы из крестьян, успевшие достаточно потереться в городе, пускали в ход своеобразное витиеватое краснобайство.

— Мамаша! — взывает из-за базарного прилавка бойкий мясник, видя почтенную горожанку, окруженную целым выводком детишек. — Пожалуйте сюда! Удовлетворим ваше семейство в полную плепорцию!..

— Эй! Красавица! — кричит не менее ретиво он же проходящей мимо грузной, утопающей в собственном жиру, стряпухе. — Вот кореечка первый сорт… Оченно потрафите котлетками господам!..

— Полупочтенный! — обращается тот же продавец к чуйке приказчичьего вида, по всей вероятности не подозревая иронии такого титулования. — Обратите просвещенное внимание на грудинку… Хоть сейчас на графский стол!

— Ваше степенство! — надрывается он при появлении осанистой купеческой фигуры. — У нас завсегда берете… Поддержите коммерцию, прикажите свесить заднюю ножку! Уважим на все на сорок!

Продавцам товара залежалого, попорченного или неходкого приходилось особенно изощряться: «заговаривать зубы», отводить глаза, чтобы не упустить покупателя.

Здесь заранее придуманных словесных оборотов не существовало: необходима импровизация, уменье «за словом в карман не лезть». Иногда достаточно было ошарашить человека неожиданным выпадом, вызвать на его лице улыбку, — и успех продажи обеспечен.

— Что это у тебя, любезный, лимоны незрелые какие? — обращается покупательница к продавцу фруктов. Тот, не задумываясь, выпаливает: — А тебе, барыня, за три копейки, да еще фрухт с атистатом зрелости подавай?! — Барыня конфузится и берет недозрелый лимон.

Съестные ряды представляли собой десятки столов, снабженных крючьями и подвесами, тянувшиеся ломаными линиями, без строгой симметрии.

Центральную — «съестную» — часть рынка окаймляли многочисленные ряды с произведениями нижегородских крестьян-кустарей. Особенно был велик выбор железных изделий из Горбатовского уезда. Павловцы привозили висячие замки различных размеров — от полупудового великана к амбару, до полузолотникового лилипута к детской копилке; ворсменцы предлагали столовые и перочинные ножи; тумботинцы — ножницы; сосковцы — подпилки.

К железному ряду примыкал сундучный. На довольно большой по размеру площадке возвышались пирамидками деревянные, обитые цветной жестью ящики — вместилища мещанского и купеческого добра.

Возле сундучной площадки располагались кожевники из Тубанаевки, Богородского и Катунок. Они предлагали различные сорта выделанной кожи: «конину» для грубой обуви, «яловицу» (Коровину), «баранину» для подбоя и «бычачину» на подошву. Среди кожевников постоянно толпились городские сапожники и пришлые деревенские чеботари.

Беднейшее городское население обслуживалось лапотным рядом.

Ассортимент лапотных изделий, несмотря на простоту выделки, отличался большим разнообразием. Потребителям предлагали: кривые лапти (на мужскую ногу); прямые (на женскую ногу); чувашские (без ушника, с короткой головкой и шишечкой); «некрещенные» — для дорожной ходьбы, отличавшиеся большой прочностью материала. Более дорогими сортами (от 8 копеек) считались «ступни» для домашнего ношения и «мелкая плетушка» из тщательно переплетенных узких ленточек лыка.

Как только посетитель базара проходил лапотный ряд, аромат свежего лыка сменялся отвратительным запахом кислых овчин, привозимых кустарями-мурашкинцами. Овчину покупали для зимних тулупов извозчики, дворники, ночные сторожа.

Рядом с мурашкинцами торговали их соседи по уезду — княгининцы. Товар княгининцев — зимние шапки и летние картузы. Наиболее ходкими фасонами на базаре считались: суконная московская шапка с мерлушчатым околышем, плисовая под пуговку с суконным верхом, шарик полукруглый из каракуля, боярочка — мерлушчатая с плоским верхом, плисовая остроконечная татарка, славянская с несколько суженной, как бы срезанной тульей и персиянка — наподобие фески.

Шапочная линия упиралась в забор кокоревского дома. Дальше располагались места продажи дешевой печатной литературы и лубочных картин. Нижегородские простолюдины редко посещали местные книжные магазины Самойлова, Пшениснова и Глазунова. На базаре, у развалов они чувствовали себя гораздо непринужденнее и свободнее в выборе интересного чтения и занимательных картин.

К услугам книжных покупателей были многочисленные копеечные издания московских фирм Холмушина, Коновалова, Сытина и др., сумевших угадать симпатии и вкусы тех, кто едва перешагнул первые начатки грамотности.

В 90-х годах на нижегородских базарах продавались: «Повесть о злодее Зарубе и подруге его Груньке, прозванной в народе дочерью сатаны»; «Портной в аду под пьяную руку»; «Хуторок близ реки Уньжи или главарь разбойничьей шайки Егорка Башлык, железные лапы»; «Вот так леший не нашего лесу или чёрт ведьму искал — сто пар лаптей стоптал»; «Путешествие на липовой машине с рублем в кармане за тысячу верст»; «Япанча — татарский наездник»; «Буря в стоячих водах» и т. д.

Пришлые уездные крестьяне более внимания уделяли ярко раскрашенным в пестрые кричащие цвета картинкам, развешанным для приманки тут же на заборе. Из таких наиболее популярной была картина «Образ страшного Суда Божия». На бумажном листе нарисован был вьющийся кольцами змей с разинутой пастью. Под змеем — море пламени и начертаны все виды наказаний, какие терпят за гробом грешные люди.

В числе картин светского содержания было несколько русских сказок: «Семь Симеонов», «Конек-Горбунок», «Аленушка», «Иван-царевич на сером волке». Юмористический характер носила наиболее ходкая в продаже картина под названием «Русскому всё здорово».

Если посетитель базара от кокоревского забора оборачивался в сторону Звездинки и направлялся обратно к Полевой, он попадал во вторую линию торгующих рядов.

На подстилках из рогожи или соломы лежали груды Городецких игрушек, семеновский «теплый товар», хабарская и дуденевская глиняная посуда, избылецкие веревки, красногорские топоры, лысковская мелкая галантерейщина, платяные крючки, наперстки, запонки, цепочки.

Среди галантерейщиков ходили, продавая свой товар «с рук», арзамасские кустари, мастера шерстяного вязанья. Главное их изделье — мужские носки из кислой неотработанной шерсти.

Рядом с носками шла бойкая торговля шерстяными варежками выработки жителей Гремячей Поляны, Нижегородского уезда. Любопытной особенностью промысла полянцев было то, что в их селе вязаньем занимались исключительно мужчины. Полянец никогда не расставался с мотком шерсти и орудием вязанья — двухвершковой плоской железной иглой. Он вязал всегда и везде: зимой, в избе на полатях, летом, у завалинки, весной, шагая рядом с лошадью на пашне, даже сидя на возу с сеном, подпрыгивая на ухабах, он нанизывал петлю за петлей. Полянские вязанки-рукогреи были знакомы всей губернии.

Миновав галантерейщиков, покупатель у решетки Кутайсова приюта выходил на площадку народных развлечений. Здесь шли представления бродячих акробатов, плясунов и шпагоглотателей.

Не частый, но самый желанный гость на базаре для всех любителей зрелищ был «Петрушка». Впереди шагал старик с шарманкой, за ним пожилой мужчина со складными ширмами, а шествие замыкал мальчик 7–8 лет с бубном и маленькой обезьянкой на плече. Выбрав место, труппа начинала готовиться к представлению. «Петрушка» был развлечением общенародным. Но имелась на базаре специфическая забава для избранных — гусиные бои.

Нижегородская губерния издавна славилась гусями.

Уже с конца XVIII века вывоз, например, арзамасских мороженых гусей в Москву достигал внушительных размеров. Известные русские литераторы, путешественники начала XIX века — Ив. Мих. Долгорукий, В. Пушкин, Соллогуб, Хвостов, Батюшков, Вигель и др., посещавшие нижегородские пределы, отмечали эту гусиную славу Арзамаса.

Неудивительно поэтому, что когда был создан в столице литературный кружок «Арзамас», то эмблемой избран был арзамасский гусь, изображенный на печати кружка в виде мерзлой тушки.

Согласно установившемуся порядку, натуральный арзамасский гусь должен был фигурировать в меню за торжественным ужином после каждого заседания «Арзамаса».

В протокол собрания полагалось вносить отметку о съедении лакомой птицы, изжаренной в масле или приготовленной в виде потрохов (в последнем случае председатель кушал голову, а члены — лапки, горлышко и желудки). Если гуся в неурочный момент года нельзя было достать, то это печальное событие отмечалось в протоколах «Арзамаса», составлявшихся в большинстве случаев известным поэтом Жуковским… «По окончании заседания члены приступали к трапезе и, кушая раковый суп, нежно вздыхали об отсутствующем потрохе арзамасском»… Или «…За сим последовал ужин. Но увы! За ужином не было гуся, и желудки их превосходительств были наполнены тоской по отчизне»… Еще: «…Все это было закончено ужином. Гуся опять не было, и каждый член, погруженный в меланхолию, шептал про себя: „Где гусь? — Он там! — Где там? — Не знаю“». Но когда гусь оказывался в наличии, Жуковский не щадил красок для описания удовлетворенности присутствующих: «…Ужин, заключивший сие заседание, был освящен присутствием гуся. Члены приняли с восхищением своего жареного соотечественника». «…Заседание закончилось ужином, и гусь отечественный утешил жадную утробу Нового Арзамаса».

Прошло более полустолетия со времени существования литературного общества. Арзамасские откормленные гуси одновременно приобрели еще дополнительные функции спортивно-увеселительного порядка. Некие, оставшиеся неизвестными истории, нижегородские любители сильных ощущений додумались устраивать бои между двумя раздразненными гусаками. Эта жестокая забава, процветавшая в Нижнем в шестидесятых годах века, происходила по середным базарным дням на дворах домов, прилегающих к Арестантской площади. В подходящих местах устраивалась расчищенная круглая площадка, огороженная невысоким заборчиком.

Каждый из охотников гусиного боя приносил с собой в лубочной плетушке собственного бойца — гусака. Гуси заранее подготовлялись к драчливым действиям специальным режимом — их кормили сырой говядиной. Птицы делались необыкновенно злыми: выпущенные из плетушки, они щипали клювом все, что им подвертывалось.

Владельцы птиц и десятка два-три допущенных по выбору зрителей заключали пари, и бой начинался.

Выпущенные гуси наскакивали друг на друга, вертелись волчком и долбили противника клювами, пока один из двоих не осиливал.

Открытые гусиные бои в Нижнем продолжались до конца восьмидесятых годов. Когда они были запрещены, их стали устраивать тайно на пустырях за Звездинкой. Еще позднее, в исходе века арзамасские гусятники стали ездить для устройства боев в Семенов, а семеновские — в Арзамас.

Глава двадцать восьмая

«Пятница». — Подновские огородники. — Медвежье представление — Балчуг.

Пятницкий базар на Острожной площади был меньше середного торга. Но он имел особенность. На Пятницком базаре торговали преимущественно овощами и плодами. Восточные предместья города и ближайшие селения: Печёры, Новая, Подновье, Кошелевка, Высоково, Микульское, Ржавка и целый ряд других являлись для города основными поставщиками сельскохозяйственных продуктов. В этих селеньях было много садов, огородов, парников и оранжерей. Вполне заслуженной славой пользовалось пригородное сельцо Подновье.

Подновские ягоды и варенье признавались в городе наилучшими, а о подновских соленых огурцах можно было без всякой натяжки сказать, что они в течение столетий имели всероссийскую известность. Еще в конце XVIII века фаворит Екатерины II — князь Потемкин-Таврический, барственный сибарит и сладкоежка, в своих многочисленных поездках по России приказывал подавать ежедневно к своему столу свежие ананасы и… соленые подновские огурцы. Нижегородская знаменитость — механик Кулибин, проживая в столице, остро чувствовал недостаток в любимом подновском овоще и, переписываясь с зятем, жителем Карповки, близ Нижнего, неукоснительно просил о периодической высылке кадок с «подновским лакомством». Историк М. П. Погодин, сопровождая в середине XIX века наследника Александра в путешествии по Волге, отметил на страницах дорожных записок искусство огуречной солки подповцев, — в частности, мастерство крестьянина Федора Куранова.

В девяностых годах потомки Куранова и обученные ими односельчане продолжали отличаться изготовленными впрок огурцами, которые расценивались знатоками выше прославленных муромских и нежинских.

Секрет соления огурца подновцы ревниво оберегали. Они многие годы избегали выдавать дочерей замуж за женихов из других селений и женить сыновей на посторонних девушках. Секрет неоднократно пытались разгадать, но безуспешно. Установили только, что в рассол, помимо общеизвестных приправ: укропа, хрена, чеснока, дубовых, черносмородинных и вишневых листьев, входит свыше десятка дополнительных специй. Соление производилось обязательно в тебеках (тыквах), а материалом служили очень мелкие (начиная от величины наперстка) и очень твердые огурчики, собираемые поздней осенью.

Сады, лепившиеся по склону подновской горы, давали в изобилии ягоды и плоды для приготовления жидкого и сухого варенья. В период варенного сезона (с половины июня по август) на задах жилых усадеб устраивались «кондитерские» — досчатые балаганы с горнами по трем стенам помещения. В кирпичные горны — боровы вмазывались медные желтые тазы, подогреваемые снизу топками из угля. Варенье сахарное и паточное изготовлялось последовательно по мере созревания ягод: сначала — земляника, потом — клубника, крыжовник, малина и смородина. С августа варились яблоки, из них первые — «падаль», шли на пастилу.

На пятницком базаре, почти сплошь заставленном мешками, корзинами, кадками, ведрами, жбанами — с овощами и плодами, подновские огородники, благодаря выдающимся качествам своего товара, считались «аристократами». Они не унижались, не кланялись перед покупателями, но всегда первыми распродавали без остатка весь урожай с гряд, кустов и деревьев. Многие в Нижнем утверждали, не без основания, что подновские крестьяне-огородники гораздо богаче большинства своих городских покупателей. Покидая базар по октябрьскому первому снежку, подновцы увозили домой в пустых от товаров санках железные кровати, венские стулья, тюлевые занавески, никелированные самовары и двухрядные гармоники.

Помимо огородников, Острожный базар имел еще вторую характерную особенность.

Юго-восточная часть города не имела постоянных трактиров или столовых вблизи базара. Это обстоятельство вызвало появление здесь по пятницам своеобразных кухонь-однодневок под открытым небом. Предпринимательницы, слоноподобные, краснолицые торговки, являлись на площадь с передвижными железными плитами-кухнями и деревянными столами. Каждая плита имела духовой шкапчик, противень и котелок для варки бульона.

В открытых противнях шипели, распространяя острый запах сала и лука, разнообразные снеди для неприхотливого потребителя. У одних базарных «питательниц» выбор блюд состоял из кусков щековины, перевязанного мочалкой рубца, печенки, легкого и т. п. У других — в противнях красовались чайная и кровяная колбаса, обрезки ветчины. У третьих — яичница глазунья и «каклеты» разных сортов.

Особняком располагались пельменщицы, привозившие свою кулинарию в чугунных котелках, обмотанных тряпками. В морозный день пельменщица садилась на котелок, чтобы согревать пельмени.

Цены на кушанье не были строго определены. Порции отпускались не по весу, а «на глазок»; можно было купить еды на пятак, на три копейки, на две. Были копеечные блюда. Фунтовой кусок колбасы ценою в 15 копеек делился на двадцать частей, а поджаренные кусочки продавались по копейке.

Бабы-кулинарки на разные голоса старались заманить покупателей, каждая к своему столу. Поминутно раздавались звонкие мелодичные или охрипшие возгласы:

— Рубец свежий и душистый!

— Горло хорошее, горло!

— А вот щековина вкусная!

— Пельменей, кому пельменей?

— Каклеты, горячие каклеты!

На пятницком базаре, так же как и на середном, человек был охоч до зрелищ и увеселений. Из последних наибольшей славой пользовались представления «ученых медведей». Их дрессировали и водили по всей России напоказ сергачи — жители смежных с городом Сергачом уездных сел Ключова и Кладбищ. Четвероногие артисты добывались большей частью непосредственно дрессировщиками в арзамасских лесах, а другие приобретались у местных сергачских охотников. Цена медвежонку была 12–15 рублей, взрослый ходил в 40–50 рублях, а «ученый» расценивался не менее ста рублей.

Как большинство среднерусских городов, Нижний имел рынок-толкучку для торговли поношенным платьем, подержанной мебелью, старым железом и пр.

Помещался толкучий рынок в Почаинском овраге, у Лыковой дамбы, и прозывался по-местному «Балчуг».

Балчуг — слово татарское. Это татарское название местность получила от главного состава торговцев почаинского рынка — городских жителей-татар.

Старьевщики ходили по нижегородским улицам и скупали поношенные пальто, старые штиблеты, дырявые шляпы. К концу дня в мешке у татарина скапливались разные вещи и предметы вроде: бинокля без стекол, пустых ножен от шпаги, продырявленного портрета Скобелева на белом коне, пары сломанных подсвечников, покрытых столетней плесенью, гитарного грифа с остатками струн и тому подобного хлама, без всякой пользы загромождавшего обывательские чуланы, но имевшего известную ценность для старьевщика.

На другое утро всё скупленное приносилось для продажи на Балчуг.

Узенькое пространство оврага кишит говорливой толпой. На земле кучами лежит одежда преимущественно вышедших из моды фасонов: мужские люстриновые пиджаки, сюртуки, фраки, бекеши, казакины, суконные, фризовые и камлотовые шинели… Женские драповые тальмы, ватерпруфы, ротонды, меховые капоры, башлыки…

Местами — груды обуви; при надобности можно было найти обувь и в полтинник — это пресловутые чуньки или опорки, украшавшие ноги обитателей нижегородских трущоб.

Татары на Балчуге — дельцы невысокого калибра, у них грошовый товар, грошовые обороты. Но в Нижнем имелись и другие татары, люди денежные, капиталисты, ворочавшие тысячами рублей. Это «маклаки» — скупщики, выходцы из обывателей той же Печёрской слободки. Они посещали аукционы, сбивали цены на торгах, объявляемых судебными местами, и т. д. Трое из таких татар, известные всему городу: Али, Шакир и Митяй — имели уже собственные магазины подержанных вещей.

Глава двадцать девятая

Парии нижегородского быта. — Биржа на Мытном дворе. — Чем заняться безработному человеку. — Борьба за хлеб среди обывателей-интеллигентов. — Литературные упражнения дантистов.

Мытный двор, заполненный лавками, в которых продавали скоропортящуюся провизию и зелень, — играл в быту нижегородцев двоякую роль. Обладавший деньгами шел туда за покупкой продуктов; не обладавший деньгами шел туда… за деньгами для пропитания.

На Мытном дворе можно было неимущему человеку продать свой труд. Одна из лавок на Мытном, занятая живорыбной торговлей наследников Гузеева, имела большой крытый железом навес перед входом. Это место сборища городского пролетариата, ищущего работы, называлось «мытной биржей».

Ежедневно с восьми часов утра площадка перед навесом наполнялась разношерстной толпой. Тут рабочие кирпичных заводов, плотники, столяры, штукатуры, кровельщики, грузчики, приказчики, домашняя прислуга. Все они ищут работы.

Проходит час, два — работы не предвидится.

Но вот вялая, молчаливая толпа в один момент оживляется — по Мытному молниеносно разносится известие: в уездах появилась саранча и губит посевы… Предстоит набор людей в отряды по борьбе с этими прожорливыми насекомыми. Люди у навеса торопливо крестятся, благословляя судьбу… по крайней мере, две недели они будут сыты.

Неменьшую радость вызывали большие снегопады на железной дороге, обвалы Похвалинской горы, наводнения и паводки, лесные пожары в губернии и другие им подобные события.

Частый недостаток работы ожесточал людей. Однажды предстоял набор ста человек для дорожной работы. Желающих оказалось вдвое больше, благодаря присутствию в городе крестьян, застигнутых неурожаем и пришедших искать заработка. Безработные горожане пустили ложный слух, что в деревнях получен указ о переделе земли. Деревенские немедленно разошлись по местам. Все городские порядились за сравнительно сносную цену.

Групповой наем рабочей силы практиковался только до двух часов дня. После этого на долю «мытной биржи» оставалось только мелкое разовое обслуживание нужд посетителей рынка.

Отнести на дом кулек провизии, расколоть дрова, набить снегом погреб — вот за что принимались люди «навеса», чтобы добыть кусок хлеба. Более сильные отправлялись дежурить у дверей мучных лавок. За десять-пятнадцать копеек человек превращался в китайского «кули». Он взваливал на себя пятипудовый мешок крупчатки, куль овса или гороха и тащил в любую, хотя бы самую отдаленную, часть города. Пятиалтынный — предел оплаты его труда, так как извозчик брал за то же расстояние двугривенный.

Жизнью и бытом нижегородских «кули» не слишком интересовалось городское общество. Мало кто из горожан знал, что среди таскавших муку и зерно по улицам Нижнего числилось немало… женщин, одетых в штаны и рубаху.

Помимо китайских «кули», были в Нижнем еще японские «рикши». Начиная с конца ноября (время замерзания Оки), через реку устанавливался, кроме обычной пешей и конной переправы, еще людской перевоз. Носильщики с Мытного двора, приделав деревянный стул к салазкам, перевозили в них за пятачок любого на ту сторону, к ярмарочной пожарной каланче.

Багаж помещался в ногах у седока, «рикша» толкал салазки сзади, семеня лаптями по гладкому, как зеркало, льду реки.

Голодные люди с жадностью бросались на любую возможность заработать. К числу случайных способов заработка принадлежали: «лесной промысел» — вылавливание плывущих бревен и досок в половодье, «охотничий промысел» — ловля птиц перед праздником Благовещенья; сбор и продажа весенней вербы; заготовка в местные аптеки Ремлера, Кречмана и Вильбушевича муравьиных яиц и ромашки.

Существовал в Нижнем еще один способ пропитания. Это быть факельщиком бюро похоронных процессий торгового дома «Полушкин и Ершов». Печально-комические фигуры факельщиков должны были сопровождать гроб с телом покойника и создавать впечатление ритуальной помпезности. У набранных печальных спутников траурного кортежа из-под распахивающихся ливрей виднелись овчинные полушубки и заплатанные синие порты. Работа факельщиков казалась очень легкой и желанной всякому безработному. Но «Полушкин и Ершов» брали на нее не каждого. С годами этой «профессией» завладели монопольные группы долговязых людей. Они держались замкнутой кастой и старались не допускать в свою среду «посторонних». Нежелательным конкурентам сворачивали скулы или ставили «фонари».

Проблема добывания куска насущного хлеба затрагивала не только низшие слои населения, посещавшие «мытный навес», но всегда остро стояла и для большей части мелкой интеллигенции. Не умевшие устроиться на «должностях» неудачники-интеллигенты занимались комиссионерством по продаже домов и лесных имений, рекламировали патентованные средства, распространяли подписку на всякого рода юбилейные издания и т. д.

Интеллигенция на должностях — и та была рада всякой возможности что-либо прибавить к своему, в большинстве случаев довольно ограниченному заработку.

Профессия инженера или адвоката давала сносный заработок, но нижегородские врачи, дантисты, акушерки, из-за своей многочисленности, зачастую не могли обзавестись достаточной клиентурой и едва сводили концы с концами. Такое положение вело к отчаянной конкуренции между ними. Страницы нижегородских газет пестрели их объявлениями, сообщениями, напоминаниями, иногда очень курьезными. В течение долгого срока в «Нижегородском листке» фигурировали бок-о-бок два родственные между собой анонса дантистов Вальтера и Вольтера. Первое объявление неизменно заканчивалось строчками «Выдергиваю зубы без боли и вставляю американские новые. Зубной врач, служивший по министерству народного просвещения И. А. Вальтер, а не Вольтер».

Его конкурент не менее веско заявлял:

«Вставляю новые зубы, не удаляя остатков прежних. Зубной врач А. А. Вольтер. Покорнейше прошу не принимать меня за дантиста И. А. Вальтера».

В целях привлечения пациентов, третий зубной врачеватель Митрофанов, приезжавший два года подряд из Киева на Нижегородскую ярмарку, напечатал и расклеил по улицам города следующее красноречивое обращение к жителям, составленное, очевидно, для большего эффекта, без обязательного тогда твердого знака:

«Я здесь опять, друзья, меж вами,

Познаний новых важных полн,

Не убоявшись бурных волн,

Я ездил в Лондон за щипцами.

В Париже добыл эликсир,

В Константинополе эмир,

Моим заслугам в воздаянье,

Мне трав достал для полосканья.

С Америки издалека

Я получил машину-чудо

И массу из каучука…

Я здесь меж вами! Но не долго

Я с вами здесь могу пробыть.

Мне нужно в августе спешить

От берегов Оки и Волги:

Живя для счастия людей,

Все одинаково мне милы,—

Нельзя ж весь блеск моих лучей —

Одним; другим лишь мрак могилы!

Стекайтесь же, болящие, толпами,

Я разом успокою вас.

Беззубые! Настал спасенья час:

Вы от меня вернетесь молодцами;

Красавицам, помятым жизни бурей,

Я тотчас же всю прелесть возвращу

И от себя их отпущу

С зубами, с белою блестящею глазурью.

Я красотой сравню их с Клеопатрой,

И это не во сне, а наяву…

У Ермолаева в трактире близ театра

В 13-м я номере живу.

От входа поворот увидите направо,

На лестнице (заметьте это „право“,

Чтоб не попасть в нелестный цех профанов),

И там вас встретит доктор

Митрофанов».

Глава тридцатая

Мечты бедняков-горожан. — Поиски кладов и золота в Нижегородской губернии. — Горе-изобретатели. — Неунывающий часовщик. — Помещик-прожектер.

Некоторая часть городского населения, поглощенная борьбой за существование, наивно пристегивала к мечтам о лучшей доле разные фантастические планы и несбыточные проекты.

Люди, обладавшие начатками знаний в истории и географии, не видели ничего невероятного в возможности разбогатеть, найдя в земле денежный клад.

В Нижегородской губернии эти люди серьезно верили преданиям о зарытых в земле сокровищах.

Многоводные притоки Волги — Ока, Сура, Ветлуга, Унжа, Керженец, Линда, с густыми непроходимыми лесами, горами, оврагами, ущельями — как нельзя более соответствовали целям удалой повольницы и лихого разбойничества.

И вот создавалась и крепла молва, что удальцы, застигнутые врасплох преследовавшими их правительственными отрядами, прятали награбленные богатства в особых, укромных местах и разбегались. Нижегородская молва определенно указывала места таких кладов.

Разбойник Галаня спрятал неисчислимое богатство близ Васильсурска в лесу Хмелевской слободки.

Разбойник Барма хранил добычу в оврагах около Бармина и Фокина.

Разбойник позднейшего времени (середина XIX века) Илья Рузавин использовал для потайных мест приречные долины Пьяны и верховья Алатыря.

Кроме разбойничьих кладов, по народному убеждению, в нижегородских пределах должно было сохраниться немало капиталов, укрытых в земле перед войнами или в момент нашествия неприятеля, или во время внутренних неурядиц, особенно эпохи Смуты (начала XVII века).

Посещение отрядами Степана Разина некоторых мест Нижегородского края дало основание предположить о существовании «разинских кладов» в Арзамасском и Княгининском уездах.

Толки о нижегородских подземных сокровищах не только волновали воображение городских обывателей, но и многих из них заставляли приступать практически к делу розыска. Последнее отнюдь не считалось легким. Существовали особые, тщательно хранимые их владельцами, записи и чертежи, где очень ясно и подробно описывался состав клада, количество золота, жемчуга, драгоценных камней и, в туманных выражениях с недомолвками, указывалось потаенное место.

Большинство таких записей, вероятно, было составлено задолго до XIX века на основании устных преданий, но, переходя из поколения в поколение, при переписывании обрастали позднейшими наслоениями и искажениями. Поэтому существовал в Нижнем особый сорт людей, занимавшихся толкованием непонятных выражений в «сохранных записях».

Нельзя сказать, что поиски нижегородцами кладов в конце XIX века были успешны. Клады попадались, но случайно. Из кладов, открытых по указанию одной из старинных «сохранных записей», известен найденный в 1896 году помещиком Яшеровым в окрестностях села Шатилова, Лукояновского уезда, — чугунный котелок с серебряными монетами.

Другой нижегородский кладоискатель, учитель Земляков, собравший до десяти «записей», ежегодно всё каникулярное время посвящал экскурсиям за «золотым руном». Он оказался счастливее Яшерова. Золота, положим, он не нашел, но в одной из приокских пещер откопал бивень мамонта, который и послужил наградой этому неутомимому землерою.

Нашлись в Нижнем также легковерные искатели природного рассыпного и рудного золота. Напрасно геологическая экспедиция проф. Докучаева в 80-х годах, описавшая почвы края, предостерегала возможных золоторазведчиков от бесполезного труда. Мало компетентные в геологии люди упорно искали золотой песок в руслах речек северной части губернии.

В начале 90-х годов образовалась компания, организовавшая своего рода «экспедицию» за золотом в верховья Линды, Кезы и Керженца. Как и следовало ожидать, «старатели» вернулись ни с чем; все купленные за большие деньги у местных крестьян самородки оказались кусками медного колчедана.

Примерно в те же годы, среди тех нижегородцев, которые обладали кое-какими техническими познаниями, замечалось еще одно характерное бытовое явление — страсть к изобретательству.

Отличительной чертой каждого из таких дилетантов — изобретателей было личное бескорыстие, соединенное с желанием осчастливить страну. Однако эти симпатичные намерения обычно не подкреплялись достаточной научной эрудицией. Поэтому все предложения таких филантропов заранее были осуждены на провал. Но неудачи не обескураживали маниакально настроенных людей. Отдельные личности всецело, почти безумно отдавались одному какому-нибудь вопросу, настроению или идее.

Особую, можно даже сказать, анекдотическую популярность приобрел в конце XIX века известный в городе своими чудачествами и страстью к «изобретательству» часовщик Гусев. После некоторого количества времени усидчивой работы он печатно обратился к согражданам с предложением, имевшим весьма многозначительное вступление: «Кто не слыхал, как много случалось фактов, что признанные положительно умершими оживают через несколько дней в гробу и начинают метаться и кусать свое тело от невыносимого страха и тоски»…

Желая придти на помощь таким мнимоумершим, Гусев предложил согражданам изобретенный им аппарат, основанный на принципе обыкновенного индукционного звонка. При малейшем движении трупа в гробу должно было произойти замыкание, заставлявшее звонить колокольчик в кладбищенской сторожке. Изобретатель нашел благожелателей, посодействовавших устройству «опытных установок» на Петропавловском кладбище. Пример вызвал подражания, и дорожки кладбища украсились многими столбами, а сторожка окуталась сеткой электрических проводов.

Прошло полгода, затем — год, но ни одного сигнала не последовало. Интерес к изобретению охладел.

Другой «изобретатель» — Брюнчугин, считал основной целью своей жизни сделать людей счастливыми, предлагал собственное объяснение законов природы.

Считая холод и жару двумя антиподами, определяющими собой климатические и метеорологические явления, Брюнчугин открыл «полюсы противоположностей» в годовом цикле погоды, и на этом основании брался делать по особой таблице предсказания за полгода вперед…

Такие «изобретатели» выходили не только из среды малообразованного нижегородского мещанства. Своеобразную славу в городе приобрел аристократ-«изобретатель» князь Чегодаев. Скучая в своем поместье (село Островское, Княгининского уезда), он изобрел «зимоход» — судно, ходящее зимою по льду реки. Модель представляла собой барку на полозьях. Длина барки 20 аршин. Приводилась она в движение лапами, точнее, металлическими «ногами», какие обыкновенно приспосабливают ампутированным.

«Ноги» должны были передвигаться в зависимости от действия лебедок, приводимых в движение на палубе баржи… физическими усилиями людей! Чегодаев разрабатывал проект целую зиму, но не успел завершить его к весне.

Снег на дворе усадьбы начал таять. Князь приказал дворне укрыть от солнца снег на дворе брезентами, досками, соломой и рогожами и продолжал подготовительные работы. Наконец, в конце апреля было назначено торжественное испытание. Отслужили молебен, снег раскидали по двору, пустили в ход силу рабочих рук, толкавших механизмы, но… «зимоход» не двинулся с места. Огорченный помещик поставил «зимоход» в сарай и… принялся за другие изобретения.

Через несколько времени на свет появился «автоматический углетушитель» для сельских кузниц. Увы… никто не стал им пользоваться, предпочитая старинный способ кропотливой возне с чегодаевским невероятно сложным механизмом.

Глава тридцать первая

Нижегородское лето. — Дачная жизнь нижегородцев. — Поднятие ярмарочных флагов. — На ярмарке.

С наступлением жарких летних дней нижегородцы разъезжались по дачам. Первые по времени нижегородские дачные поселки возникли в местности, расположенной по высокому берегу Оки несколько выше старинного урочища Слуды. Находившиеся здесь Мыза и Щелоков хутор ведут свое начало от середины XIX века. Владелец сельца Ляхова — Ребиндер, остзеец по происхождению, имел стадо породистых коров, которых держал в специальной молочной ферме близ берега Оки. Большинство обслуживающего персонала фермы были латыши, которые ферму окрестили привычным для них названием Мыза. Позднее, с переходом Ляхова к новому владельцу — Мельникову-Печерскому, ферму ликвидировали, по название Мыза осталось. Поселок Щелоков хутор получил свое название в 70-х годах от его владельца — купца-бакалейщика Щелокова, застроен же был много раньше, еще первым хозяином — нижегородским полицеймейстером Махотиным. В 80-х годах, в связи с проведением шоссейного тракта на Арзамас и Муром, между Щелоковым хутором и бывшей Мызой был устроен постоялый двор с трактиром. Предприимчивый трактирщик на обрыве реки, в месте, называемом Ровнедью, поставил павильон, куда стали по праздникам приезжать из города и устраивать пикники. Место понравилось, и с 1890 года по обрыву и вдоль большой дороги начали возникать дачи, строившиеся богатыми представителями нижегородского дворянства и купечества. Собственные дачи оказались по карману не всем желающим. Нужду в дачах быстро учли ловкие предприниматели, и через 3–4 года Мыза покрылась постройками аляповато-дачного стиля, сдаваемыми в аренду на сезон или на месяц. Мызинский дачник — это был в большинстве случаев титулованный дворянин и крупный купец или высший банковский и судейский служащий.

Другое популярное дачное место — «Выселки села Черного» возникло вскоре вслед за мызинским.

Коренное население Выселок или Черноречья, уходя по летам в отхожий судоходный промысел, приспособило свои дома для такой же сезонной сдачи. «Переоборудование» заключалось в пристройке к избам террас-балконов, сооружении кухонок посреди улиц и в устройстве при домах уборных. Через пять лет многие чернореченцы, развращенные легкими дачными заработками, забросили водную профессию и скоро прославились искусством богатеть в два-три дачных сезона. Особенное уменье извлекать доход из дачника проявил «монополист» водных путей Васька Коротков. Положив на речушке Ржавке, а также на всех затонах и болотах дощечки-переходы, он взимал с каждого проходящего «дань» в размере пяти копеек.

Дачное времяпровождение обычно заключалось в бесконечном хождении по платформе вокзала вплоть до прихода «курьерского», во втором часу утра. А на рассвете станционный сторож выметал с перрона горы подсолнуховой и ореховой скорлупы.

Другими, более культурными развлечениями были прогулки за грибами на Переливы или Зайчиху, рыбная ловля в Затворе или Каменном ключе, а также поездки в окрестности: Свято озеро, Дудин монастырь, Дворики и Оленино.

Местности: Кстово, Великий Враг на Волге и Гнилицы на Оке стали привлекать дачников позднее. После выставки в 1897 году Общество финляндского перевозного пароходства стало страдать от недостатка пассажиров. Тогда фирма пустила часть пароходов в рейсы до Кстова, Великого Врага и в Гнилицы. И к концу девяностых годов количество дачников каждого из этих мест исчислялось сотнями. В отличие от Мызы и Черноречья, дачное население этих районов считалось «демократическим»: сюда ездили педагоги, мелкие служащие и т. д.

Но не все нижегородцы устраивались по летам за городом. Было еще два «дачных места» в пределах городской черты. Рабочие Курбатовского завода в жаркие летние месяцы устраивали себе шалаши из досок и рогож на холме над Волгой. Костер перед входом в шалаш и писк комаров из Александровского сада давали некоторую иллюзию настоящей дачи. Работники мельниц Благовещенской слободы, в свою очередь, устраивались таким же образом на сухих площадках Слуды. Разница между обеими группами этих «дачников» состояла лишь в том, что курбатовцы дышали дымом своей фабричной трубы, а мукомолы вдыхали «аромат» двух громадных нефтяных баков.

15 июля — день поднятия ярмарочных флагов.

Отправляясь всем семейством на ярмарочную территорию, нижегородец прежде всего попадал в «Главный дом». Час или два все семейство толкалось в сплошном потоке публики. Глава семьи покупал ярмарочные подарки домочадцам: духи Брокера и Ралле, брошки и запонки из уральских камней, персидские платки и одеяла, японские и китайские лакированные безделушки и засахаренные фрукты — сласти знаменитого Лопатина из Ярославля.

Из Главного дома семья направлялась в цирк Никитиных. Братья Аким и Петр Никитины имели лучшее в Поволжье, да, пожалуй, и по всей России цирковое предприятие.

Они зафрахтовывали на всю навигацию пассажирский пароход, внизу помещали свою большую, из 120 лошадей, конюшню, зверинец; в каютах размещались артисты и обслуживающий персонал, и таким образом плавали от одного поволжского города к другому.

Начинали сезон Никитины в Астрахани, а к началу ярмарки поспевали в Нижний.

Ярмарочные цирковые представления, отличаясь безупречным, иногда блестящим выполнением отдельных номеров, в сущности, страдали однообразием.

Программа строилась из расчета пощекотать нервы зрителям. Каждый сезон считалось обязательным появление на скачущей лошади наездницы, раздевающейся на глазах у публики. Трюк состоял в том, что наездница, испытывая нетерпеливое ожидание зрителя, медленно снимала с себя одни за другими до 15 пар панталон и сорочек и оставалась, наконец, в трико телесного цвета…

Любимцем публики был вечно юный мальчик Коля Никитин, выдающийся эквилибрист и жонглер на лошади. Не смотря на свой, весьма почтенный в конце 90-х годов, возраст, он, одетый в бархатную курточку и короткие штанишки, выбегал на арену собирать брошенные зрителями яблоки и апельсины.

По окончании циркового представления нижегородцы отправлялись поужинать в ярмарочные рестораны с программой.

Ярмарочные увеселительные рестораны в 90-х годах носили звучные имена: «Россия», «Германия», «Повар», «Эрмитаж», «Аполло». Смешать их между собой мог только профан. Каждое из этих учреждений имело свою собственную физиономию, свою публику, свои обычаи. Даже внешний облик и манеры обслуживающего персонала в каждом из ресторанов были особые.

В шикарном «Поваре» столичный татарин-официант при исполнении обязанностей держал абсолютно чистую салфетку на сгибе локтя.

В «России» и «Германии» половые чистую, мало смятую салфетку носили на плече.

В «Эрмитаже» «человек» носил салфетку зажатой в кулаке. Наконец в «Аполло» услужающие, смахнув салфеткой сор со столов, неуклонно засовывали ее подмышку до следующей надобности.

Рестораны имели отличительные особенности в составе хоров.

В «России» пел русский хор певцов, наряженных в боярские костюмы. В «Германии», которую содержал нижегородский немец Фаульдарт, пел «швейцарский» хор. «Швейцарским» он, положим, был только по названию, потому что исполнял исключительно немецкие песни. В «Поваре» и «Аполло» укоренились цыгане московские и рыбинские, а в «Эрмитаже» подавалась новинка: «Хор сибирских бродяг».

Главной приманкой каждого ресторана были женщины: среди них различались арфистки (хористки), шансонетки (эстрадные исполнительницы) и, наконец, просто «дамы при ресторане». Обязанностью всех их вместе было развлекать гостей, содействуя опорожнению карманов в пользу хозяев ресторана. Определенное месячное вознаграждение получали только шансонетки, — арфистки же служили без платы. «Сколько выплатите жалования хористкам?» — спросили раз содержателя хора. — «Мы платим? — удивился тот. — Не мы, а нам платят они из тех сумм, что гости дарят им „на булавки“ и на ноты». Действительно, арфистки обходили в ресторане публику, собирая доброхотные подачки.

Гости строго делились на категории: были хорошие и плохие, тароватые и «шаромыжники». Любой посетитель опытными официантами определялся и оценивался с первого взгляда. Человек модно одетый, потребовавший сразу по приходе бутылку шампанского, дорогой закуски и сигар, котировался среди них весьма низко. Такой посетитель, израсходовав четвертную, сидел потом целый вечер, обозревая длинную программу эстрады. Другое дело, если за столик усаживалась компания людей, одетых беспретенциозно. На вопрос официанта: «Что изволите заказать?», они вяло отвечали: «Дай-ка по стаканчику чая с лимоном»… Лакей оживлялся — Это были «настоящие гости», им нужно «осмотреться». Через полчаса требовался графинчик, через час компания переходила в отдельный кабинет, где начинался дым коромыслом.

На заре, при свете первых лучей выходившего из-за Волги солнца, окончательно захмелевшую компанию парные извозчичьи коляски мчали по плашкоутному мосту в город.

Им навстречу, вздрагивая от холодного утреннего воздуха, шли вереницы заспанных, угрюмых людей, спешивших на обычный тяжелый труд к своим верстакам, станкам и мельничным жерновам.

Глава тридцать вторая

О чем не говорили вслух. — Муравьи революции. — Учение Маркса в Нижнем. — Приезды В. И. Ленина. — Первые маевки. — На рубеже века.

В нижегородской жизни последней четверти XIX века происходили довольно многочисленные события, остававшиеся тайной для современников. С полным правом можно сказать, что в те годы город жил еще второй, скрытой жизнью, о которой большинство нижегородцев не знало, некоторые кое о чем догадывались, а посвященные делали вид, что не знают. Наступившая после «эпохи реформ» жесточайшая реакция разрушила наивные иллюзии и надежды известной части русской прогрессивной общественности на действительное улучшение жизни народа.

В то же время рост и развитие промышленности в Н. Новгороде вызывает всё больший приток рабочих на предприятия. Толпами приходят в город вчерашние крестьяне, обезземеленные и разоренные реформой. Они вливаются в уже сложившиеся коллективы кадровых рабочих и пролетаризируются.

Предприниматели, в свою очередь, быстро оценили обстановку — наличие избыточных рабочих рук и усилили эксплуатацию рабочих. Это вызывало обострение классовой борьбы внутри предприятий, — правда, борьбы еще стихийной, «экономической», но с каждым годом становившейся всё более организованной. Принесли свои плоды и деятели передовой прогрессивной общественности, и открытая проповедь гражданских и революционных идей Белинского, Чернышевского, Добролюбова, и гневная, протестующая против гнета и произвола муза Некрасова.

Передовые умы того времени ясно поняли невозможность добиться чего-либо мирным путем и переключили свою деятельность на открытую борьбу с монархическим строем.

Первые активные шаги к будущей революции вылились в форму «хождения в народ» для разъяснения широким слоям населения революционных идей.

Провинция, как всегда, служила зеркалом, отражавшим всякий почин столиц, и Н. Новгород в этом отношении не был исключением. В 1873 году из Петербурга прибыл «народник» А. И. Ливанов и основал первый нижегородский народнический кружок в составе молодого врача Грацианова, некоего Серебровского и еще трех-четырех лиц. Кружок просуществовал год и распался после того, как инициатор его, Ливанов, уехал в Самару.

С весны 1874 года революционно настроенная молодежь Москвы и Петербурга, увлеченная идеями народников, предприняла многолюдный пропагандистский поход во внутренние губернии России.

У каждого молодого человека можно было найти в котомке или за голенищем фальшивый паспорт на имя какого-нибудь крестьянина или мещанина, а в узелке поддевку и вообще крестьянскую одежду, если она уже не была на плечах отъезжающего, и несколько революционных книг и брошюр. В такую «передвижную библиотеку» входили: «История одного французского крестьянина» (переделка романа Шатриана), «Сказка о четырех братьях», «Хитрая механика», «Стенька Разин», «Емельян Пугачев», «Сила солому ломит», «Чтой-то, братцы» (прокламация) и проч.

Растекаясь из столиц по радиусам железнодорожных путей, одни отправлялись на родину или места, где у них имелись друзья и знакомые, другие (большинство) — на Волгу, где они ожидали найти наиболее благоприятную почву для своей деятельности. Особенно много таких бродячих пропагандистов попадало в Казанскую, Нижегородскую и Саратовскую губернии. В Нижний приехали и разошлись пешком по уездам народники — А. Теплов. Лукашевич, Усачев, Фомин, Аносов, Зеленецкий.

После того как в 1876 году народники создали организацию «Земля и воля», ими был осуществлен второй «поход в народ». «Землевольцы» не ограничились переодеванием, а изучили, каждый, какое-нибудь ремесло, чтобы подолгу жить в народе, не возбуждая подозрений.

«Деревенщики», как прозывались участники этого похода, действовали в Нижегородской губернии группой в 16 человек во главе с А. Квятковским, Е. Вышинской и Н. Кржеминским.

Народническая практика трех лет показала, что успехов в народной гуще эта деятельность не имеет. Наиболее активные «землевольцы» решили к словесной пропаганде прибавить живое дело. Появилась партия «Народной воли», включившая в свою программу боевые действия вплоть до свершения террористических актов и уничтожения отдельных наиболее реакционных представителей власти.

Первым из «народовольцев», посетивших Нижний, был Бах. Он привез номера подпольной газеты «Народная воля», следуя по маршруту Саратов-Казань-Н. Новгород, где у него уже были намечены группы или элементы, на которые можно было бы опереться.

В 1876 году приехал в Нижний получивший в дальнейшем общерусскую известность А. К. Соловьев.

Своей фиктивной профессией Соловьев избрал кузнечное ремесло, некоторое время работал в кузницах Павлова и Ворсмы, а затем перебрался в губернский город. Здесь он успешно вел революционную пропаганду, пока не попал на подозрение местного квартального. Уже выслеживаемый полицией, Соловьев ухитрился скрыться по железной дороге, разыграв на вокзале придуманную им комедию. Одетый мужичком и с мешком на плечах, он направился прямо к станционному жандарму:

— Будьте милостивы, ваше почтение, скажи мне, что стоит доехать до Владимира?

— Четыре рубля, — ответил тот.

— Нельзя ли уступить подешевле?

— Дурак!

Жандарм отправился по своим делам, а «глупый мужик» остался на месте, даже и не думая итти в кассу. Скоро прозвонил станционный колокол. Жандарм снова обратил на него внимание, сказал несколько слов кондуктору; кондуктор подошел к мужику.

— Сколько ты можешь дать за место?

— Да рубля полтора, ваше почтение! Наскребу.

— Живо давай два рубля!

«Крестьянин» дал требуемое, и кондуктор сам тайком свел его в вагон…

2 апреля 1879 года, недалеко от Зимнего дворца в Петербурге Александр Соловьев произвел пять выстрелов из барабанного револьвера в Александра II, но промахнулся.

Схваченный полицией, он раскусил запасенный еще в Нижнем орех с синильной кислотой, однако недостаточная доза яда вызвала лишь припадки рвоты. 28 мая 1879 г. Соловьев был казнен.

Уже к исходу 1877 года значительная часть колесивших по России народовольцев-пропагандистов была поймана и судима. После «процесса 193» ряды «Народной воли» сильно поредели. Оставшиеся на свободе решили вырвать из рук александровских жандармов несколько своих товарищей. Одна из групп народовольцев, имевших целью освободить видную пропагандистку Е. Брешковскую, прибыла летом 1878 года в Н. Новгород. В группу входили: Николай Морозов, впоследствии виднейший «шлиссельбуржец» (умер в 1946 году), Степан Ширяев, талантливый электротехник, работавший перед этим у русского изобретателя Яблочкова в Париже, участник нескольких покушений на Александра II, Анна Якимова, непременный член всех заговоров на жизнь царя, и Степан Халтурин, позднее организатор известного взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года.

Халтурин и Якимова с целью конспирации зачислились рабочими на Сормовский завод. Морозов проживал с чужим паспортом в Ошарских номерах у Черного пруда. Ширяев, меняя фамилии, бывал на совещаниях группы наездом. Два месяца караулили народовольцы проход через Нижний этапной партии ссыльных в Сибирь, с намерением «выкрасть» Брешковскую. Заговорщиков постигла неудача: Брешковскую провезли тайно, и всем четверым пришлось разъехаться безрезультатно.

Период с 1863 по 1869 год памятен в нижегородской истории, как время проживания в городе семьи Ульяновых. Здесь, в гимназии и мужском институте преподавал отец В. И. Ленина — Илья Николаевич Ульянов.

Здесь родился 31 марта 1866 года Александр Ильич Ульянов, впоследствии казненный за участие в покушении на жизнь царя Александра III.

Восьмидесятые годы XIX века, начиная с цареубийства 1 марта 1881 г. — это десятилетие кровавой борьбы между царизмом и революционерами, не щадившими своей жизни, отважными, но оторванными от народа и практики его борьбы.

В то же время в революционном подполье зрела уже научная революционная идея, базирующаяся на изучении экономических законов развития общества и на опыте успехов и ошибок революционной борьбы в Европе — на учении основоположников научного коммунизма К. Маркса и Ф. Энгельса. Идеологи и сторонники этого нового истинно-революционного учения видели будущую победу революции в России не в терроре, а в организованных действиях рабочего класса.

В 1872 году впервые был издан на русском языке «Капитал» К. Маркса. Уже через десять лет в России появились революционеры, пропагандисты новой программы и тактики революционной борьбы. Еще через десяток лет идеи великих основоположников научного коммунизма сделались не только достоянием избранных умов, но и предметом изучения всех прогрессивно мыслящих людей.

В Н. Новгороде первые марксистские кружки появились осенью 1891 года. Высланные из Казани П. Скворцов и М. Григорьев организовали два кружка изучения марксизма: первый — из рабочих Башкировской мельницы, второй — на заводе Курбатова. Одновременно возник кружок воспитанников учебных заведений, в него вошли гимназист М. Сильвин, семинарист М. Ф. Владимирский, реалисты И. Гольдберг, Ан. Ванеев, Ал. Кузнецов, Юдин, Гоппиус и др. Вскоре прибавился еще рабочий кружок при фабрике Набгольц. Общими руководителями кружков молодежи были «опальные» москвичи-студенты, братья Леонид и Герман Красины, С. И. Мицкевич (нижегородец по рождению), П. П. Румянцев.

Обычная работа в кружках состояла из серьезного изучения социально-экономических вопросов, а знакомясь с идеями Маркса, нельзя было не ознакомиться со всем, что есть враждебного этим идеям. На этой почве нижегородские марксисты, отстаивая свои взгляды, вели ожесточенные споры с идеологами народнических и народовольческих воззрений, такими, как Н. М. Сибирцев (почвовед), братья Кисляковы и Дрягин (статистики), Аким Чекин, Багрянский. Близко примыкали к ним радикально настроенные интеллигенты, люди «третьего элемента»: заведующий статистическим отделом земства Н. Ф. Анненский, доктор С. Я. Елпатьевский, писатель В. Г. Короленко и другие, влияние которых было среди части интеллигенции еще очень значительно.

В разгар этой борьбы между народниками и марксистами Нижний два раза посетил Владимир Ильич Ленин. Осенью 1893 года в маленькой комнатке гостиницы «Никанорыча», на углу Большой и Малой Покровки Ленин прочитал реферат, посвященный критике народничества. Его беседа с членами марксистских кружков продолжалась несколько часов. Владимир Ильич расспрашивал о марксистской работе в Нижнем и дал ясную программу разгрома народничества. Позднее участники собрания вспоминали, как их поразила громадная эрудиция Ленина, глубина мысли и сила убеждения.

Второй раз Ленин посетил нижегородских марксистов в январе 1894 года. Он остановился на Б. Печерке в доме Голубцовых. В Нижний Владимир Ильич приехал со специальной целью прочесть реферат «О судьбах русского капитализма». Местом для беседы была избрана небольшая квартира учительницы женского института М. Е. Якубовской. По причине тесноты помещения на чтении реферата присутствовало ограниченное число слушателей. Полная определенность в постановке и разрешении вопросов произвела на присутствующих громадное впечатление, и не нашлось никого, кто решился бы выступить с возражениями Ленину.

Оба приезда Владимира Ильича Ленина имели громадное значение для идейного разгрома народничества. Ленин внес в сознание нижегородских марксистов полную ясность в постановку основных вопросов революционной тактики.

Рядом с научным изучением политической экономии шла и практическая работа пропагандистско-агитационного характера. В Кунавине, при заводе минеральных масел фирмы «Высоцкий и Гац», сосланный из Москвы в 1892 году инженер М. Г. Круковский устроил и пустил в ход подпольную типографию. Машина и шрифт попали сюда после ликвидированной в столице организации народовольцев, и эта кунавинская подпольная типография может считаться по праву первой в России типографией, основанной марксистами.

К 1894 году относится устройство первой в нижегородской истории «маевки». Празднование международного дня рабочей солидарности вылилось в форму демонстрации, проведенной на лоне природы, в урочище Слуда (2 версты по Оке выше города), 1 мая. Здесь (день был воскресный) собрались наиболее революционно настроенные рабочие городских предприятий.

Вторая маевка, в 1895 году (происходила 7 мая, так как первое число пришлось на рабочий день — понедельник), прошла более внушительно. На Моховых горах, в лесу, собралось свыше пятидесяти человек, преимущественно рабочих города и Кунавина. Выступали ораторы, декламировали революционные стихи, пели знаменитую «Дубинушку».

Третья маевка состоялась в воскресенье 6 мая 1896 года на левом берегу Волги, против Сормова. Здесь собралось сто человек. Участники группами по трое-четверо приплывали в лодках от Софроновской площади к сельцу Бурнаковка, где их встречали сормовичи. На собрании, впервые в местной революционной жизни, был поднят красный флаг с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

1896 год был годом Всероссийской выставки, кроме того, время устройства маевки совпадало с приближавшейся коронацией Николая II. Поэтому город был наводнен жандармерией и сыскными органами всякого рода. Полиции стало известно майское собрание рабочих; начались многочисленные аресты. До восьмидесяти нижегородцев, в том числе и многие руководители кружков, были судимы и высланы.

В нижегородском воздухе стало тревожно. Быт наполнился разговорами вполголоса и передачами слухов. Даже в обывательском обиходе появились новые термины и словечки, не знаемые ранее: «красные», «конспирация», «массовка», «негласный надзор» и пр. Нередко между двумя отцами происходил диалог, имевший для непосвященных непонятное содержание: «Моего-то Ивана отправили в гости к Варваре, теперь пойдет березки считать…» (Арестованных увозили из дому в каретах с затемненными стеклами; первый допрос обычно производился в полицейском управлении на Варварке; высылаемые этапом шли по Казанскому тракту, обсаженному березами). На улицах города и в присутственных местах наметавшийся взгляд горожанина легко различал «шпика» — неопределенного вида личность, в желто-сером («горохового» цвета) пальто, с лисьими, бегающими по сторонам глазками, часто спрятанными за темными очками. Эти представители «негласного надзора» ходили за некоторыми нижегородцами по пятам, бесцеремонно заглядывали в лицо всем вступавшим с ними в беседу, расспрашивали об их жизни и привычках соседей по квартире и т. д. В конце концов, «надзирающие» так привыкали к своему «предмету», что не только фамильярно здоровались с ним при встречах, но и старались оказывать всякие непрошенные «услуги». «Опекаемые», наоборот, пускались на все хитрости, чтобы избавиться от сыщиков. Известна жалоба П. Скворцова губернатору на двух таких особенно назойливых соглядатаев, столь похожих друг на друга, что вся разница между ними заключалась в манере здороваться: один при этом снимал фуражку, другой — нет. Однако далеко не все горожане могли юмористически относиться к слежке за собой. Революционерам приходилось держать ухо востро. Члены рабочих кружков собирались в курятниках и дровяниках на задворках домов. Нелегальные листки и воззвания передавались в городских монастырских часовнях, практиковавших благоприятный для революционеров обычай раздачи молящимся печатных «душеспасительных» наставлений. Особых предосторожностей требовало распространение на фабриках и заводах всякого рода «антиправительственной литературы».

Обычно в середине рабочего дня, когда становилось жарко, работающие снимали верхнюю одежду, вещая ее где-либо на свободном месте, часто в отдалении от себя. Сыщики (из фиктивных рабочих) пользовались этим, чтобы обшаривать карманы. Остроумная выдумка однажды больше чем на полгода лишила сыщиков завода «Добровых и Набгольц» добычи: «запретные листки» прикреплялись булавками внутри рукавов пальто и пиджаков, куда у сыщиков нехватало смекалки заглянуть.

На Курбатовском заводе существовала другая уловка. Листки-прокламации вкладывались по ночам в поленницы дров торговых складов, в изобилии расположенных вдоль обоих съездов, спускавшихся с Откоса к заводу.

Незримая, по настойчивая работа нижегородских революционеров сделала немалый вклад в общерусское освободительное движение. Поредевшие с середины 1896 года ряды борцов против царизма пополнились в 1899 году, после крупных студенческих волнений в столицах и массовой высылки студентов в Поволжские губернии. В Нижний попало до 200 революционно настроенных студентов, и это обстоятельство сыграло большую роль в дальнейшем революционизировании нижегородской общественности.

Вторая половина 1899 года ознаменовалась крупным выступлением сормовских рабочих против невыносимых условий материального существования. В этом движении протеста рабочей массы, озлобленной чрезмерной эксплуатацией и произволом заводской администрации, участвовало свыше тысячи человек. Революционное выступление было подавлено губернатором Унтербергером, вставшим во главе большого отряда жандармерии и полиции В то же время оно принесло и частичное удовлетворение требований рабочих и показало, что при силе и настойчивости совместными действиями рабочий класс может добиться весьма многого.

Крепкие своей революционной решимостью, нижегородские пролетарии уверенно вступили в XX век, уже первые годы которого показали, что России предстоят великие потрясения и великое будущее.

Библиографический список основной литературы, служившей пособием при составлении книги

1. «Действия» и «Сборники» (19 томов) Нижегородской Ученой Архивной Комиссии (1887–1916 гг.).

2. Труды нижегородских историков:

А. Гациский. «Нижегородка», «Люди нижегородского Поволжья». «Нижегородский театр» и др.

Н. Храмцовский. «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода», «Исторический очерк Кунавина» и др.

П. Мельников. Ряд статей в общей и нижегородской периодике за 1840—1860-е годы.

А. Мельников. «Столетие Нижегородской ярмарки».

В. Снежневский. «К истории нижегородского театра» (в сб. Арх. Ком.).

3. Хроника и фельетоны нижегородских газет (с 1843 г. по начало XX века).

4. Исторические журналы:

«Русская старина» «Русский архив», «Исторический вестник», «Былое», «Минувшие годы» (использованы полные комплекты за все время их существования с 1860-х годов по 1916 г.).

5. Описания, сделанные отечественными путешественниками, посетившими в XIX веке Нижний Новгород.

Ив. Мих. Долгорукий. «Журнал путешествия из Москвы в Нижний».

П. Свиньин. Поездка в Нижний (из ж. «Отеч. записки»).

М. Семевский. «Прогулка в Нижний Новгород» (ж. «Русский вестник», за 1860 г.).

В. П. Безобразов. «Народное хозяйство России», ч. 2-я.

6. Воспоминания и записки русских людей:

А. И. Дельвиг. «Мои воспоминания», 4 т.

С. Глинка. «Записки».

П. Боборыкин. «За полвека».

Ф. Вигель. «Записки».

П. Анненкова (Полина Гёбль). «Воспоминания».

В. Глориантов. «Воспоминания о нижегородской старине» (ж. «Русский архив» за 1905–1907 гг.).

7. Воспоминания актеров и актрис:

Ленского (в ж. «Русская мысль»),

Нильского («Закулисная хроника»),

Косицкой-Никуликой — «Автобиография» (в ж. «Русская старина»),

Пиуновой-Шмитгоф — «Воспоминания» (в ж. «Артист»).

8. Дневники, напечатанные отдельно или в собраниях сочинений перечисленных авторов:

Тарас Шевченко — «Дневник»,

В. Короленко — «Записная книжка»,

Н. Добролюбов — «Юношеский дневник»,

Л. Улыбышев — «Из дневника».

9. Историко-бытовой материал, собиравшийся в течение многих лет со слов и записей нижегородских старожилов и отчасти по личным наблюдениям автора в юношеском возрасте

Примечания

1

Государственный чиновник по надзору за судебными делами, позднее — прокурор.

2

С франц. — щеголь, старающийся поразить окружающих изысканностью обхождения.

3

Парфорсная (фр.) — охота с гончими, когда зверя загоняют ими до изнеможения.

4

Небольшая, роскошноубранная дамская комната для уединенного отдыха.

5

Стряпущая — кухня.

6

Старинное название физиогномики — науки, определяющей характер человека по чертам лица.

7

Сказочно-фантастические представления.

8

(Quasi (квази) — лат. слово, переводится по-русски: «как бы», «почти».

9

Деплояд — развернутый (от фр. deployer — развертывать).

10

Снежневский В. «Нижегородский Мариинский институт», Н. Новгород 1902 г., стр. 39, со ссылкой на архив института № 120 — 1895 г.

11

Юлия Пастрана — уродливая женщина, которую показывали за деньги в ярмарочном балагане.

12

М. Горький «Время Короленко», соч., т. 9, стр. 692 (3-е издание).

13

Горький — «Время Короленко».

14

Горький — «Время Короленко».

15

Gaudeamus — известная студенческая песня.

Content

Д. Н. Смирнов
Картинки нижегородского быта XIX века

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Библиографический список основной литературы, служившей пособием при составлении книги

Примечания