Паоло Соррентино

Правы все

Моей маме, которая именно так и думала

Однажды вы опускаете руки, смиряетесь, и все даже посреди хаоса сменяет одно другое с неумолимой определенностью.

ГЕНРИ МИЛЛЕР[1]

Copyright © 2010 Giangiacomo Feltrinelli Editore, Milano

First published as Hanno tutti ragione by Paolo Sorrentino in March 2010 in «I Narratori» by Giangiacomo Feltrinelli Editore, Milano Italy

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2022

© ИД «Городец», издание на русском языке, 2022

Под маской

Штрихи к портрету Паоло Соррентино

Когда книга еще только началась, а читатель не успел опомниться и привыкнуть к потоку мыслей, эмоций, воспоминаний и мизантропических максим его героя – неаполитанского поп-певца Тони Пагоды, – тот внезапно решает прервать свой и без того беспорядочный рассказ, чтобы преподать нам «первый урок соблазнения» (это одна из многочисленных обманок романа – никакого второго урока не предвидится). «У вас в запасе одно оружие – зато такое крутое и мощное, что горы сдвинет. Это оружие – слово, – сообщает он, добавляя чуть ниже: – Двигатель соблазнения – блеф».

Паоло Соррентино соблазняет нас своими фильмами и текстами, заговаривает и даже забалтывает потоком сознания, плавно перетекающим в поток бессознательного, и, конечно, при этом блефует, выдавая демонстративное презрение к форме за особенно изысканную форму. А иногда наоборот. Но эта стратегия неизменно работает. Ошарашенная публика даже не успевает поймать автора на слове и осознать, что весь он состоит из внутренних противоречий. Или, скажем иначе, парадоксов, лучших друзей гения.

Взять для примера название дебютного романа Соррентино: «Правы все». Это утверждение – выдержка из монолога второстепенного персонажа, который появляется в самом финале, и уж точно она не выражает точку зрения Тони П.: недаром тот во вступлении признается, что его бесит всё, а больше всего – он сам. Сам Соррентино тоже бесит не меньшее количество людей, чем тех, кого восхищает. Одни видят в нем крупнейший талант, появившийся в Италии со времен смерти Феллини, другие – ловкого мошенника, научившегося имитировать Феллини. Режиссер охотно признает это влияние: например, в последнем на момент написания этого предисловия своем фильме (и самом признанном – как-никак Гран-при Венецианского фестиваля), снятой для Netflix автобиографической «Руке бога» (2021), отправляет старшего брата своего альтер эго на кастинг к Феллини. Голос мэтра даже звучит за кадром… Но сам Соррентино при этом своим ментором объявляет вовсе не известного большинству Антонио Капуано, у которого и вправду учился, вместе с которым делал свои первые шаги в искусстве. В конце «Правы все» ему (в отличие от Феллини) вынесена отдельная благодарность.

Соррентино – ускользающий режиссер, прячущий за потоком слов и образов подлинную боль, страсть, жизнь. За это умение его и любят, и ненавидят.

Называя свой фильм «Молодость» (2015) и ставя на его постер юную обнаженную женщину ослепительной красоты (женская нагота – любимый фетиш Соррентино, столь непривычный в нынешнем осторожничающем мире), главными героями он делает двух мало на что способных стариков, доживающих финальные годы в швейцарском санатории. Когда Соррентино публикует «Правы все», ему сорок лет, его герою на первых страницах – уже сорок четыре, и время для него течет неумолимо: страх бессилия, забвения и смерти овладевает им под Новый год, когда группа Тони Пагоды поздравляет свою публику с эстрады… к финалу герою уже 75, его конец близок. Да что там, герои абсолютно всех фильмов и книг Соррентино старше его самого. Кроме разве что вымышленного понтифика Пия XIII в исполнении нестареющего Джуда Лоу. Да и того на ватиканском престоле в «Новом папе» (2020) сменил Иоанн Павел III – респектабельный Джон Малкович.

Понтифики, политики, мафиози, певцы, композиторы. За каждым из них – сам Соррентино. Но он отлично спрятался. Самое личное, болезненное, уязвимое режиссер привычно скрывает за гротеском и маской. Раз уж упомянута Венеция, где началась профессиональная карьера и слава Соррентино (его дебютный «Лишний человек» в 2001 году был показан там), куда он перенес финал «Молодого папы» и где был увенчан за «Руку бога», как не вспомнить о комедии дель арте, венецианской драматургии масок?

Тони Сервилло, любимый артист и близкий друг Соррентино, которого тот называет «старшим братом» (разница в возрасте – 11 лет), на театральной сцене прославился в качестве эксперта по дель арте, ставил Гольдони как режиссер и исполнял его как актер. Само его лицо, одновременно узнаваемое и пластичное, работает как маска – в пронзительных «Последствиях любви» (2004), где он играет влюбившегося, на свою беду, бухгалтера мафии, типичного «человека в футляре», в язвительных и сюрреалистичных политических фильмах – «Изумительном» (2008), где он преображается в экс-премьер-министра Джулио Андреотти, и «Лоро» (2018), где становится убедительным Сильвио Берлускони. Наконец, в обретшей заслуженную культовую славу оскароносной «Великой красоте» (2013), где за вальяжной манерой бывалого светского журналиста Джепа Гамбарделлы скрыты травмы юности.

В «Лишнем человеке» сотрудничество Соррентино и Сервилло началось. Там артист, в те годы почти не снимавшийся в кино и известный больше по театральным работам, играл одного из двух однофамильцев-двойников – нарциссичного поп-певца Тони Пизапиа (второй был футболистом-неудачником), чью карьеру разрушал секс-скандал. Из этого незабываемого персонажа и вылупился герой-рассказчик романа «Правы все» и его сиквела, вышедшего год спустя сборника новелл «Тони Пагода и его друзья». Аудиокнигу «Правы все» тоже записывал Сервилло. Он среди тех, кому Соррентино посвятил свой литературный дебют: «Его физиономия в очках «Рэй-Бэн» с голубыми стеклами и рыжий парик служили мне ориентиром при создании Тони Пагоды».

Почему именно певец? Возможно представить себе еще одно вымышленное амплуа из непрожитой жизни – футболиста; поп-музыка и футбол – две главные страсти Соррентино. Но если футбол в его глазах – искусство божественное (первым вдохновившим его гением режиссер не раз называл Диего Марадону), то низменные и сентиментальные шлягеры постмодернист Соррентино с большим удовольствием и охотой уподобляет тому кинематографу, которым он увлечен. Кстати, он сам в «Лишнем человеке» был соавтором хитов, исполненных со сцены и экрана блистательным Тони Пизапиа; неслучайные отсылки к ним есть и в романе «Правы все». Блеск и нищета, авансцена и закулисье, неуязвимый образ и скрытые под гримом раны. В них ключ и к фанфаронству, и к трогательности искусства Соррентино.

Как не вспомнить еще один фильм режиссера – быть может, самый недооцененный, его первый англоязычный экзерсис «Где бы ты ни был» (2011), совпавший по времени выхода с книгой. Шон Пенн играет там Чейена – всемирно известную рок-звезду, чье лицо всегда скрыто за густым гримом (Соррентино вдохновлялся Робертом Смитом из The Cure). После смерти отца, с которым он не был близок, герой отправляется на поиски его палача – нациста из концлагеря, ныне скрывающегося в США. Разумеется, эта одиссея – путь к себе, к первому за взрослую жизнь шансу наконец-то смыть прилипший грим, ставший вторым лицом.

Такую же дистанцию проходит сам Паоло Соррентино, после пятидесятилетия приступая к «Руке бога» – картине, которую он, по собственному признанию, постоянно оттягивал, как поход к дантисту, и осмелился осуществить только после своего пятидесятилетия. Снимая маску и передоверяя вечному Сервилло роль своего отца, он делает фильм о своей молодости, уже без кавычек. Впервые обходится практически без закадровой музыки, всегда служившей удобным покровом для подлинных чувств. И рассказывает без обиняков о трагическом факте своей биографии, из которого родился его уклончиво откровенный, болезненно красивый, хаотично-формалистичный кинематограф: одновременной гибели обоих родителей.

«Правы все» написан на этапе, когда Соррентино еще не готов к этой финальной честности. Тони Пагода – его персональный эскейп. А для самого Тони, балансирующего на грани нервного срыва, стратегией эскейпа становится внезапный побег из успешной, суматошной и несчастливой жизни в Италии в далекую невероятную Бразилию, где (если верить ненадежному рассказчику) обитают самые красивые в мире женщины и самые гигантские тараканы. Но, уехав, он все равно вынужден вернуться, хоть и спустя целую вечность. Как возвращается домой Чейен. Как в конечном счете возвращается к своему детству сам Паоло Соррентино.

Забираясь в глубь этой матрешки, разоблачая – как водится, не без слез, – эту луковицу, непременно доберешься до сердцевины. В «Правы все» это скрытая за показным цинизмом трагическая история первой и важнейшей любви Тони – его Беатриче (итальянец, берясь за перо, не может сбежать из-под тени Данте). И, конечно, гротескный, но вместе с тем трогательный сюжет с летучей мышью и потерей невинности в объятиях немолодой баронессы: этот мемуар, по всей видимости, правдив, поскольку с похвальной точностью воспроизведен в открыто автобиографической «Руке бога». Что до Беатриче, то мы не узнаем, была ли она на самом деле. Возможно, именно она – тот самый прекрасный образ из прошлого (и единственного романа!) Джепа Гамбарделлы, героя «Великой красоты».

Этот бонвиван и скептик – самый популярный из героев-масок Соррентино и Сервилло – будто оживший дух Рима. Но Гамбарделла, как и сам режиссер, родом не отсюда. Осиротев и твердо решив посвятить жизнь кинематографу, Соррентино покинул родной Неаполь и уехал в Рим, о котором и снял прославившие его фильмы. Восхищенный взгляд провинциала-южанина помог найти точную оптику для разговора о Вечном городе, где в воздухе днем и ночью носится смертоносный синдром Стендаля. В Риме заканчивается и действие «Правы все». Но величественная колыбель цивилизации – еще одно умело выбранное прикрытие, чтобы заслонить от нескромных взглядов посторонних очертания Везувия, бесконечно тянущуюся береговую линию, узкие улочки, аромат и вкус воспетого в этом романе и двух фильмах режиссера – дебютном «Лишнем человеке» и итоговой «Руке бога», – Неаполя.

Как говорит один из персонажей книги, «здесь нет места для плоского, здесь выживает только объемное, только оно имеет значение» (спор, впрочем, идет о преимуществах закрытой пиццы «Кальцоне» перед «Маргаритой»). Это – отправная точка для всех путешествий: на райский Капри или куда подальше. Теплое море Неаполя смывает все наносное, искусственное и случайное, оставляя место для детской открытости, влюбленности и мечты, которые и создают магию фильмов и текстов Паоло Соррентино.

Антон Долин

Предисловие

маэстро Миммо Репетто

(написано на рассвете дня, когда ему исполнилось сто лет)

У всего, что меня бесит, есть название.

Меня бесят старики. С капающей слюной. Вечно ноющие. Бесполезные.

Если они пытаются быть полезными – еще хуже. Меня бесит то, что старики зависят от других.

Бесят звуки, которые они издают. Всякие, повторяющиеся. То, что они обожают сочинять истории.

Истории, в которых они на белом коне. Всех, кто моложе, они презирают.

Впрочем, те, кто моложе, меня тоже бесят.

Меня бесит, когда старики скандалят и требуют уступить им место в автобусе.

Меня бесят молодые. Наглые. Хвастающиеся силой и молодостью.

Строят из себя непобедимых героев, это просто смешно.

Меня бесят молодые нахалы, которые не уступают старикам место в автобусе.

Меня бесят хулиганы. Которые противно ржут безо всякого повода.

И презирают всех, кто на них не похож. Но еще сильнее меня бесят хорошие, ответственные, вежливые ребята. Которые с утра до вечера заботятся о других или молятся. В их сердцах и головах осталось место для двух вещей – добрых поступков и смерти.

Меня бесят капризные, самовлюбленные детки и их помешанные, зацикленные на отпрысках родители. Бесит, когда дети орут и рыдают. Тихонь я побаиваюсь, поэтому они меня тоже бесят. Меня бесят занятые и безработные, бесит, когда безработные старательно всем показывают, что Господь их обделил.

При чем тут Господь? Нечего сидеть сложа руки.

А разве не бесят те, кто все время борется, отстаивает свои права, ходит по митингам, а у самих из-под мышек воняет? Бесят, да еще как.

Меня бесят менеджеры. Вряд ли нужно объяснять почему. Бесят мещане, спрятавшиеся в своем душном мирке, как улитка в раковине. В их жизни главное – страх. Страх всего, что в эту раковину не влезает. Поэтому все они снобы, хотя и не знают значения этого слова.

Меня бесят влюбленные парни, потому что они всем мешают.

Бесят влюбленные девчонки, потому что они вечно лезут куда не надо.

Бесят люди с широкими взглядами, толерантные, без предрассудков.

Такие правильные. Такие безупречные. Такие идеальные.

Можно все, нельзя только убивать.

Ты их критикуешь, а они благодарны за критику. Ты их презираешь, а они растроганно благодарят. Вечно ставят тебя в неловкое положение.

Потому что они объявили злости бойкот.

Такие не могут не бесить.

Они спрашивают «Как дела?» и на самом деле хотят это знать. Неожиданно. Прикрываются бескорыстным интересом, но тайком точат нож.

Еще меня бесят те, кто никогда не создает неудобств. Все из себя послушные, верные, надежные. Преданные подлизы.

Меня бесят любители играть на бильярде, бесят прозвища, бесят нерешительные и некурящие, смог и чистый воздух, торговые представители, пицца на развес, принятые условности, круассаны с шоколадом, костры, биржевые маклеры, обои в цветочек, честная и справедливая торговля, беспорядок, защитники природы, гражданская ответственность, кошки, мышки, безалкогольные напитки, неожиданные телефонные звонки, долгие телефонные разговоры, те, кто утверждает, что полезно выпивать бокал вина каждый день, те, кто притворяется, будто забыли, как тебя зовут, те, кто оправдывается, выдавая себя за специалистов, одноклассники, которые спустя тридцать лет встречают тебя на улице и называют по фамилии, старики, которые непременно напомнят, что сражались в Сопротивлении, молодые с пустым кошельком, которым нечем заняться и которые открывают художественные галереи, бывшие коммунисты, которые обожают бразильскую музыку, отцветшие красотки, которые с придыханием говорят «волшебно», модники, которые твердят «офигенно» и «круто», жеманники, которые восклицают «миленько, симпатичненько, чудесненько», экуменисты, которые ко всем обращаются «возлюбленный брат», дамочки, которые шепчут «я тебя обожаю», счастливчики, умеющие играть на слух, те, кто делает вид, что не слышат, когда ты к ним обращаешься, высокомерные типы, которые всех осуждают, феминистки, те, кто ездит на работу на электричке, заменитель сахара, стилисты, режиссеры, автомагнитолы, танцовщики, политики, лыжные ботинки, подростки, замы важных начальников, рифмы, состарившиеся рок-певцы в облегающих джинсах, спесивцы, нагоняющие скуку писатели, родственники, цветы, блондины, поклоны, полочки, интеллектуалы, уличные артисты, медузы, волшебники, ВИПы, насильники, педофилы, все цирковые, деятели культуры, соцработники, развлечения, любители животных, галстуки, фальшивый смех, провинциалы, катера на подводных крыльях, коллекционеры всего на свете, особенно те, кто собирает часы, любое хобби, врачи, пациенты, джаз, реклама, детские конструкторы, мамаши, фанаты баскетбола, все актеры и все актрисы, видеоарт, луна-парки, экспериментаторы всех мастей, супы, современное искусство, сидящие у себя в мастерских пожилые ремесленники, гитаристы-самоучки, памятники на площадях, необходимость целовать ручку, салоны красоты, смазливые философы, бассейны с избытком хлорки, водоросли, воры, анорексички, отпуск, любовные письма, прелаты и служки, лекарства в свечках, этническая музыка, липовые революционеры, моллюски, мишки панда, акне, барабанщики, душ со шторкой, странные прихоти, мозоли, безделушки, родинки, вегетарианцы, пейзажисты, косметика, оперные певцы, парижане, водолазки, ресторанная музыка, праздники, собрания, квартиры с панорамным видом, заимствования из английского, неологизмы, папенькины сынки, дети актеров, дети богачей, чужие дети, музеи, мэры и все их советники, демонстранты, поэзия, колбасники, ювелиры, противоугонные устройства, цепочки из желтого золота, лидеры, люди из толпы, проститутки, низкорослые и дылды, похороны, волоски на теле, мобильники, бюрократия, инсталляции, автомобили независимо от объема двигателя, брелоки, барды, японцы, руководители, расисты и толерантные, слепые, облицовочный пластик, медь, латунь, бамбук, повара в телевизоре, толпа, автозагар, лобби, сленг, пятна, содержанки, рог изобилия, заики, постаревшие молодые и моложавые старички, снобы, радикальный шик, эстетическая хирургия, окружная дорога, растения, мокасины, сектанты, телеведущие, знать, запутавшиеся нитки, полуголые девицы на телеэкране, комики, игроки в гольф, научная фантастика, ветеринары, манекенщицы, политические беженцы, тупицы, ослепительно-белые пляжи, новые культы и их приверженцы, некачественный кафель, упрямцы, профессиональные критики, парочки типа «он молод, она в летах» и наоборот, возрастные, все, кто носит шляпы, все, кто носит солнечные очки, солярий, пожар, браслеты, блатные, военные, азартные теннисисты, болельщики и фанаты, парфюм из ближайшего киоска, свадьбы, анекдоты, первое причастие, масоны, месса, свистуны, те, кто так и норовит внезапно запеть, те, кто все время рыгают, героинщики, благотворительные организации, кокаинщики, секс-туризм, туризм, все, кто ненавидят туризм и называют себя «путешественниками», те, кто опирается на «собственный опыт», те, у кого нет опыта, но кому непременно нужно влезть в разговор, те, кто умеет жить, училки начальных классов, маниакальные любители собраний, всякие прочие маньяки, медсестры в сабо, ну почему все они носят сабо?

Меня бесят тихони, болтуны, те, кто строит из себя невесть что, растяпы, мечтатели, кривляки, позеры, психи, гении, отважные, самоуверенные, молчуны, храбрецы, задумчивые, спесивые, грубияны, прилежные, непредсказуемые, понимающие, внимательные, скромные, знатоки, увлекающиеся, напыщенные, восторженные, справедливые, не доводящие ничего до конца, замкнутые, юмористы, циники, боязливые, приземистые, скандалисты, зазнайки, флегматики, бахвалы, ломаки, жизнелюбы, мнительные, ленивые, неуверенные, сомневающиеся, разочарованные, впечатлительные, победители, скупердяи, сдавшиеся, всеми забытые, жеманные, нытики, жалобщики, капризули, избалованные, шумные, слащавые, резкие, все, кто легко сходится с людьми.

Меня бесят ностальгия, нормальность, зловредность, гиперактивность, булимия, любезность, меланхолия, печаль, ум и глупость, надменность, смирение, стыд, наглость, симпатия, двурушничество, наплевательство, превышение власти, неприкаянность, спортивный дух, добродушие, религиозность, упорство, любопытство и равнодушие, театральность, реальность, вина, минимализм, умеренность и неуемность, неопределенность, фальшь, ответственность, безрассудство, возбуждение, мудрость, решительность, самовлюбленность, легкомыслие, корректность, сухость, серьезность и фривольность, помпезность, необходимость, человеческое убожество, сострадание, мрачность, предсказуемость, безответственность, вероломство, поспешность, темнота, пренебрежение, медлительность, посредственность, скорость, непредотвратимость, эксгибиционизм, энтузиазм, неряшливость, виртуозность, дилетантство, профессионализм, решимость, любовь к автомобилям, независимость, зависимость, элегантность и счастье.

Меня бесит всё и вся.

Даже я сам. Больше всего – я сам.

Не бесит только одно.

Оттенки.

1

Отвези меня в Неаполь, гондольер![2]

ФРАНКО КАЛИФАНО

Мы это не сразу поняли, а ведь все произошло потому, что кое у кого, к несчастью, был талант. У меня!

Что тут сказать? Сидишь и убеждаешь себя: все отлично. Да ни фига не отлично. Так не бывает. Здесь надо бы поставить точку вместо того, чтобы начинать рассказ, но нездоровое тщеславие уже мчится вперед, за ним не поспеть.

Хочется стать прозрачным, но и это вряд ли поможет.

Три позыва к рвоте и мелкие капельки холодного желтоватого пота, стекающие по низкому лбу, моему низкому лбу, низкому лбу Тони Пагоды, или Тони П., а еще сорок четыре насыщенных безумных года, которые я тащу за собой и которые не считаю, а если считаю, совсем хреново становится. Нам ведь охота оставаться молодыми всю жизнь, стареть – это вам не шутка. Какое там. Но все-таки историю под названием «жизнь» надо как-то прожить. Хоть как-то медленно съехать с горы.

В общем, я один из тех, кого любители навешивать дурацкие ярлыки называют «певец из ночного клуба». Но я вам не ярлык. Я человек.

Хотя, если задуматься, может, лучше быть ярлыком?

Я сижу и балдею в шикарной гримерке размером с гостиную моей неаполитанской квартиры, вокруг красный бархат, у меня от него едет крыша. Сижу и жду начала главного концерта в моей блестящей карьере, которую, как известно, я тщательно строил шаг за шагом. Вообще-то я стою на коленях и пытаюсь удержать минералку, которая, того и гляди, рванет по пищеводу и выплеснется в тазик. Я перекрестился и сложил руки в молитве – пухлые, покрытые золотыми кольцами. Потные ладони прилипли друг к другу, словно магниты. Я весь мокрый, мокрый как мышь.

Молюсь, пытаясь оживить далекие воспоминания о первом причастии, но ничего не помню, даже «Отче наш». Хотя, если нюхать кокаин каждый божий день на протяжении долгого времени, запросто лишишься памяти, да и не только памяти. А я двадцать лет без остановки балуюсь коксом. Потом, конечно, говорю себе, что это не так, мол, в городе, что спрятан у меня в голове, память – последний несдающийся житель; не признаю очевидное, занимаюсь самовнушением, заслоняю правду пыльной завесой. Удивляюсь, конечно, но как-то вяло. И вдруг понимаю: все совсем хреново.

Когда болит так, что сил нет терпеть, живот свело, вдруг замечаешь, что перед тобой на коленях стоит, обмякнув, твоя душа. Невидимый глазу памятник.

И все равно ни одну молитву ни фига не вспомнить, куда там, зато я помню, как однажды заявил журналистке с шикарными сиськами:

– Если Синатре голос подарил сам Господь, то мне, человеку более скромному, его подарил святой Януарий[3].

Прямо так и сказал.

Я тогда считал себя невесть кем, расхаживал задрав нос. Если сегодня концерт пройдет как надо, я его опять задеру.

Пытаюсь подняться, но новый позыв к рвоте останавливает меня – так ковбой ловит быка на родео. Чувствую, что третий стакан джин-тоника движется вверх. Нет, никакого кокса, когда я пою. Пусть его нюхает Мик Джаггер – он вопит, бегает и вертит жопой, а мне надо петь, мне надо чувствовать, как сосочки языка вибрируют, словно барабаны, как дрожат голосовые связки, – они у меня вместо гитары. А мутит меня потому, что там, в зале, в величественном «Радио-сити мюзик-холле», раздавленный алкоголем и опытом, в первом ряду сидит сам Голос[4] – он пришел послушать меня, неаполитанца, которого в Штатах никто не знает, зато в Италии, Германии, России, Испании, Бельгии, Голландии, Бразилии, Аргентине и Венесуэле мои диски разлетаются пулеметной очередью. Пулеметной очередью, я не вру.

Меня ждут. Чему я хорошо научился, так это заставлять себя ждать. Чую, я в этом деле достигну такого мастерства, что вообще перестану приходить. Но это уже другая история.

Аплодисменты пропитаны тоской по дому, типа спой нам «О соле мио»[5] или «Монастырь Святой Клары»[6]: шестидесятилетние итало-американцы хлопают пустой сцене, ожидая триумфального появления. Чьего? Моего!

Я этих итало-американцев знаю как свои пять пальцев. У этих людей антенны ловят итальянское телевидение, они росли, наблюдая у родителей приступы тоски по родине. Таким, как они, можно доверять.

Мой бессменный пианист Рино Паппалардо громко зовет меня и колотит по двери гримерки крепкой рукой, в которой он сейчас сжимает красный коралловый рожок – защиту от сглаза. Пора.

– Уже иду, – шепчу я еле слышно, изучая свой голый, раздутый, волосатый живот. Бросаю в зеркало гордый взгляд, который сразил не одну девицу, и с тревогой замечаю, что, черт возьми, у карих глаз пролегли морщинки, – этого еще не хватало. Но все равно в моем взгляде одновременно есть хитринка и готовность подстраиваться, цинизм и романтика. Задерживаю дыхание, стараюсь избавиться от морщинок и припухлости. Результат не впечатляет. Разглаживаю шелковую рубашку, снова бросаю решительный взгляд в зеркало в раме из белых лампочек – величественный, как жрец, полный надежды на то, что все пройдет хорошо, – так уж я устроен, меня переполняют эмоции, страх, тревога и возбуждение.

Рино опять зовет и колотит в дверь.

– Иду, сестрички, иду! – отвечаю я.

И залпом выпиваю четвертый джин-тоник.

Мы шагаем по длинному коридору в свете неоновых ламп, выстраиваемся за кулисами – ни дать ни взять мэр города и его советники: сначала я, за мной – Рино Паппалардо, барабанщик Лелло Ко́за, басист Джино Мартире, гитарист Титта Палумбо. Все в смокингах, сами на себя не похожие, потные от волнения, все с отвратительной мыслью, что эта площадка не для музыкантов нашего уровня.

В глубине души Титта наверняка думает, что мы даже ноты читать не умеем. Но только в глубине души. Успехом мы обязаны музыкальному уху.

– Вот бы глотнуть «Баллантайнса», – шепчет Коза Мартире.

– А вдруг он в зале? – ехидно отвечает испуганный Мартире.

– Кто? – глухо переспрашивает Лелло Коза.

– Баллантайн. Ну, владелец фирмы, – объясняет Джино Мартире.

– Заткнитесь, – командую я. И все замолкают.

– Четыре, – хрипло объявляет Лелло Коза и начинает медленнее, чем обычно, выбивать на барабанах четыре четверти. Но почти сразу набирает обычный темп. Я мрачно гляжу на него из-за кулис. Во время вступления, которое длится бесконечные двадцать четыре секунды, я с ужасом думаю, что зал куда больше, чем я его помнил, что у меня во рту скопилась слюна, слишком много слюны, пятнадцать секунд – и я вступаю, выхожу на сцену, даже меньше чем через пятнадцать секунд, к черту слюну, к черту слюну, испарись.

Давление у меня как у геккона: одиннадцать на сорок. Рожа бледная, как у средневекового мученика, – ладно, плевать. Я выхожу, как ягуар, типа «никого не замечаю». В том, как выходить на сцену, я мастер, архангел, могу настрочить трактат, памфлет… От аплодисментов у меня подрагивает нижняя челюсть, так должны хлопать второму пришествию, спасибо, Господи, что слюны уже меньше… Хватаю микрофон и улыбаюсь восторженной публике, которая воет от счастья, узнав «Поезд к морю».

Вступление закончилось, я запеваю. Пара признаний в любви – и итало-американцы взрываются бурными аплодисментами. Опять проклятая слюна, я сглатываю, отупев от волнения, но я их все равно поимею, как обычно: они просто дуреют от песен о любви, никто и не догадается, что… опять слюна, проклятая слюна.

Мозг взрывается с грохотом, как грохочут во время бури незакрытые ставни. Я ищу глазами Синатру в первом ряду и не нахожу, где же он, черт возьми? Неужели этот придурок не пришел?

Начинаю второй куплет с секундным опозданием, потом догоняю и более или менее прилично допеваю «Поезд к морю». Говорю: «Спасибо», «Thank you», – и тут вижу красную рожу Синатры. Давай, Тони, шепчу я сам себе, и Тони дает, звучит «Комета в сердце» – такая песня доведет до слез шведского серийного убийцу. Пара аккордов – и слушатели вне себя от восторга.

А я думаю: когда зал вне себя от восторга, жизнь похожа на елочную игрушку.

Теперь я бойко и гордо, как попугай из знаменитой телевикторины, поднимаюсь вверх, до безумно высокой ноты в припеве, которую не взять Диаманде Галас, стены зала дрожат, как арфа, на которой играет виртуоз, итало-американская публика хлопает, не жалея ладошек, на глаза у визгливых теток наворачиваются слезы. Тени и тушь расплываются, как нагревшийся маргарин. Всякий, кто хоть раз влюблялся, знает, как бешено колотится сердце. А кто хоть раз не влюблялся?

Тут уже Фрэнк Синатра в первом ряду поправляет габардиновые штаны, смеется и радуется мощному звуку. Радуется, но сдержанно, Фрэнк привык себя контролировать, Фрэнк – это отдельная история, Фрэнка таким не удивишь, он-то прекрасно изучил карусель жизни внутри и снаружи, с лица и изнанки. Я смотрю на Фрэнка, наши взгляды встречаются, нас словно несет волна безграничного восхищения друг другом, коллеги коллегой.

Я на Олимпе, черт возьми, или, по крайней мере, попал в клан Синатры, думаю я.

Рай в двух шагах, я пою как бог, боже мой, я чувствую себя богом, я бог с зажмуренными глазами и запрокинутой головой. Если бы настоящий Бог это видел, он бы наверняка держал мне сейчас микрофон – мне, Тони Пагоде, или Тони П.

Так, словно чаплиновский Бродяга, с десяти до полуночи я прогуливаюсь под ручку с Господом Богом. По нью-йоркскому времени. На сцене «Радио-сити».

Пьяный в стельку Синатра не спит. Не только не спит, но даже не клюет носом. В наших краях это называется достижением. Чего уж скрывать.

А у меня в голове кружатся вихрем ноты, мелодии, синкопированные мысли. Я понимаю, что, если сейчас не выдам по полной, когда еще представится случай…

Пою «То, что осталось» и убеждаюсь: я – парень с яйцами.

Разливаю в воздухе «Однажды она вспомнит обо мне» и думаю, что яйца у меня золотые.

Слушатели тонут в слезах от душещипательной песенки «А я, я так ее любил» – я думаю, что теперь всегда буду выступать с таким же успехом, всю, черт побери, оставшуюся жизнь… Поэтому сегодня оторвусь со шлюхами, сегодня в программе американские шлюхи, в Нью-Йорке их пруд пруди.

А потом, выпендриваясь, как умею я один, исполняю «Долгие ночи в баре»[7]. Пока пою, засовываю руку в карман пиджака и пальцами поигрываю с трехграммовым пакетиком кокаина. Две тысячи человек следят за мной, не отрываясь, и не знают, что мои резвые пальчики поигрывают с порошком, сегодня в программе американские шлюхи, и все это крутится в моей черепушке, как фрукты в миксере.

Мне смешно, я словно подтруниваю над своими шестидесятилетними итало-американскими поклонниками: если вы думаете, что сейчас я стою перед вами словно голый, обнажив свои чувства, предельно искренний, что купленные билеты дают вам власть надо мной, вы, братцы, ошиблись, все совсем не так, хоть вы и не отрываете от меня глаз, вам все равно не узнать мой секрет, секрет пальчиков, которые поигрывают с тем, что запрещено, с тем, что вне закона. Разве мы способны что-то узнать до конца, изучить людей или хотя бы предметы? Человека не увидать целиком: видишь лицо – значит, не видишь спину, все приблизительно, нам видно только малую часть.

Наша жизнь – всего лишь попытка, причем редко удачная.

Я, в свою очередь, слежу за зрителями и вижу, как у них блестят глаза, как пожилые парочки держатся за руки, словно говоря, что тридцать лет брака не были ошибкой, нет, жизнь, которую они прожили вместе, не была ошибкой, они прожили жизнь, дрянную жизнь, в которой чего только не случалось, жизнь, испорченную и замаранную огорчениями и разочарованиями, но все было не зря. Я вижу, как толстые материнские задницы подпрыгивают от восторга в креслах, чего они только не вытворяли в жизни, но не будем об этом, и вообще, священник уже отпустил этим матерям все грехи. Сумасшедший дом. Я вижу традиции, фольклор, надежды, сильную волю, эти итало-американцы живут в собственном мире – давай, Тони, взлети, возьми высокую ноту в «Долгих ночах». По статистике, сегодня люди чаще нарушают закон, но это неправда, просто сегодня об этом говорят, а прежде не говорили. Люблю забивать себе голову цифрами.

А потом я раздаю песни на бис, как раздают рекламу у станций метро.

В гримерке Титте заметно легчает, он словно сбросил пару килограммов напряжения и радостно целует Лелло, Рино, Джино и вашего покорного слугу. Все орут и поют хором, как фанаты на стадионе – как будто мы выиграли чемпионат. Потные и счастливые. Я гляжу на них с довольным видом, но не присоединяюсь к хору, я – лидер, приходится делать вид, будто я заранее был уверен: в Новом Йорке нас ждет успех. Вбегает запыхавшийся Дженни Афродите, мой менеджер, с тусклой квадратной физией, с упорно сползающей на лоб челкой и с бриллиантовой серьгой в левом ухе, которая его молодит, и останавливает хор фразой, звучащей как гром среди ясного неба:

– Ребята, сейчас к вам заглянет Синатра.

Повисает хрупкое молчание. Роковое молчание.

Я со скоростью услышавшего выстрел гепарда поворачиваюсь и прилипаю к зеркалу с лампочками. Поправляю волосы. Рыжие. Крашеные. Выжженные. Оттенка «махагон». Как у Мага Сильвана[8] или маньяка. Зачесываю их назад, завязываю халат. Рукой подаю знак Дженни. Словно диктатор. Незабываемый жест. И тут дверь открывается. Титта дрожит и просит прощения у себя самого за то, что бывал к себе строг, что до сих пор мало себя любил. В коридоре слышны мягкие, ритмичные шаги. Шаги нескольких человек. Ковер терпит это издевательство. Входят телохранители, за ними Фрэнк – покачиваясь, шатаясь, с пунцовым лицом, как у крестьян из Абруццо. Фрэнк приближается, протягивает мне руку, на которой сияет кольцо за сто двадцать тысяч долларов. Бриллианты – полный восторг. Я отвечаю перстнем за тринадцать миллионов, купленным у ювелиров на виа Марина. Пожатие рук. Кольца сталкиваются со звоном, который слышат все. Пятая авеню против виа Марина – в этой дуэли силы не равны. Титта униженно разглядывает собственное обручальное кольцо и в лучший момент своей жизни обзаводится очередным многообещающим комплексом неполноценности. Зато во мне пробуждается неслыханная щедрость. Хочется подарить старине Фрэнку пакетик с коксом, но я все-таки сдерживаюсь. С трудом.

Фрэнк, который росточком оказался ниже самых пессимистичных ожиданий, прошествовав как император, усаживается на мой стул – единственный во всей гримерке. Я со своими музыкантами замираю в ожидании напутственных слов, которые стоят целой карьеры. Совершенно некстати Лелло Коза вспоминает, что он не только классный барабанщик, но и талантливый юморист.

– Вылитый Наполеон, – говорит Лелло Коза, надеясь, что товарищи его поддержат. Я пронзаю его взглядом, в котором читается угроза увольнения. Слава богу, Синатра не расслышал. Он так и сидит, не раскрывая рта. Напряжение нарастает, такое напряжение, что все просто мокрые. Синатра заторможенным движением героинщи-ка вытаскивает пачку сигарет. Мы, как жирафы, вытягиваем шеи, чтобы разглядеть марку. Мы о такой и не слыхали. Сигареты «Синатра».

Фрэнк засовывает сигарету в рот, как в замедленном мюзикле, потом достает платиновую зажигалку «Дюпон» 1958 года и с трудом произносит по-итальянски:

– Подарок Мэрилин Монро.

Мы все взволнованы. Очень взволнованы.

– Концерт был good, но запомни одно, Тони: успех… успех – это насрать на всех, – говорит Фрэнк Синатра и смеется, как алкоголик.

Успех – это насрать на всех.

Ваш покорный слуга Тони вспоминает эти слова, когда, развалившись в черном лимузине, который оплатил неизвестно кто, но точно не он сам, в этом Тони уверен, он катит куда-то в одиночестве, а перед помутневшим от шести джин-тоников взором проплывают небоскребы Мидтауна. Водитель на меня не реагирует, хоть криком кричи, и тогда я говорю себе: пора нюхнуть. Я склоняюсь к порошку и затягиваюсь так, что, того и гляди, рухнет Эмпайр-стейт, хотя на самом деле меня не услышал даже чернокожий водитель, сидящий за звуконепроницаемым стеклом, – я видал такие у нас в банках. Я снова один, я надеялся на ужин с Синатрой, но тот свалил с видом чувака, сделавшего огромное одолжение уже тем, что пришел на концерт. Я-то губу раскатал, но звезды, знаменитости, как известно, тусуются в других местах. Не там, где я. Я мечтал, что буду сидеть с Фрэнком после ужина в доме, обставленном сценографом Билли Уайлдера[9], а вместо этого качу на Таймс-сквер, где бродят толпы путан. Вот мое царство. Здесь я в своей тарелке. Выбираю по расовому признаку. Сажаю в лимузин негритянку, пуэрториканку и злобную блондинку – немку, венгерку или кто она там еще, я всегда плохо различал восток и север. Мне подходит либо американский шик, либо жаркие тропики, там я как фараон на каникулах. Трех своих музыкантов я оставил прохлаждаться в Виллидже, максимум, что они получат от жизни, – пиво у стойки в темном баре. Даже с барменом не поболтают: здесь говорят на английском, а кто не говорит – пусть гуляет. Где Дженни Афродите, понятия не имею, у него своя компания, он никому ничего не рассказывает, вечно отмазывается тем, что много работает, может, это и правда, а может, колет себе героин, я почем знаю?

Я же, угощая коксом девчонок, выдавливаю из себя американские словечки, которые подошли бы эмигрантам начала века. Девки не отвечают, они заняты порошком. А мне нравится общаться с людьми. Всегда нравилось. Как общаться – не важно. Слова, драка, слезы, смех, любовные письма, секс, алкоголь или кокаин – все сгодится, все равно это общение.

Мы заходим в номер и опять нюхаем порошок, такие длинные полоски, что начало видно, а конец нет. Я падаю на гостиничную кровать, будто говоря: я тут, вот он я, делайте со мной все что хотите.

У негритянки звонкие груди, и все в растяжках – то ли из-за кучи детей, то ли из-за того, что их тискала куча рук. Эта мысль как нельзя кстати, я возбуждаюсь! Пуэрториканка – страшная аккуратистка, раздевается в углу, словно собралась спать одна. Нашла свободный стул и сложила на него шмотки так, будто нанимается в универмаг продавщицей. Прилежная. Наверняка была в школе отличницей и дома не ссорилась с братьями и прочей родней. Так мне кажется. Зато холодная блондинка меня пугает. Сидит неподвижно, не раздевается, прислонилась к трюмо с видом стервозной бухгалтерши. Словно хочет сказать: сегодня я здесь, но на конгрессе зубных врачей я бы вела себя точно так же. Она меня раздражает, гасит возбуждение от истисканных неизвестно кем негритянкиных сисек. Черная сразу ложится со мной в кровать и начинает тереться. Пытаюсь ее поцеловать. Она уклоняется.

Меня это неожиданно обижает.

– I’m a singer[10], – зачем-то объясняю я.

Все молчат, вот я и заговорил.

Но всем троим на меня наплевать.

Тут подскакивает пуэрториканка, типа такая страстная. Подкралась со спины, как убийца, а сама давай ласкать меня тут и там, пока негритянка работает по обычной схеме, раздвинув ноги. Я в нее вошел и, неизвестно почему, вдруг подумал, что ничего у меня не получится. Я возбудился, но член не очень твердый. Нечего с коксом строить из себя мачо. К тому же блондинка меня бесит, сидит себе с равнодушным видом, прилипла к трюмо, не раздевается, за что я ей заплатил? Еще немного – и я пошлю ее куда подальше. Дрыгаюсь на негритянке, но без особого пафоса. Одиночество подкрадывается и обдает холодом.

Держись, Тони!

Я стараюсь, вся усталость от работы, все тревоги и волнения в моей жизни должны быть оправданы, оправданы в такие минуты. Трахнуть трех разных баб, с тремя разными судьбами, с тремя разными отцами и матерями. Вот, вот, я ускоряюсь, тяжело дышу, путаюсь в наших телах, вытаскиваю его, чтобы кончить, и только сейчас понимаю: блондинка стремительно и незаметно, что твой шакал, подлезла под меня, даже не раздевшись, взяла его в рот… и тут я приезжаю на конечную станцию. Умереть не встать! Та, которую я считал самой противной, сделала мне новогодний подарок, вот это да! Да так тихонько! В сексе самое крутое, когда ожидаешь, что все пройдет тихо-мирно, а получается по-другому. И наоборот. Это одна из немногих вещей, которые до сих пор меня удивляют. Я еще весь сизый, еще подрагиваю, как вдруг в номере звонит телефон. Это Мария, моя жена.

– Привет, милая, – говорю я, сползая с ног негритянки. Не суетясь. Вызывать чувство вины и топтать меня я не позволю самому Господу Богу. Девчонкам я заплатил заранее, поэтому можно спокойно наблюдать, как они одеваются, пока я с громким смехом рассказываю жене, что концерт прошел на ура. Я слышу, как она скачет от радости по квартире. Прямо как кенгуру. Жена делит со мной и радости, и печали. Блондинки нет, наверное, уже ушла, она ведь не раздевалась. Чего ей тут сидеть? Жена объявляет, что дочка хочет со мной поговорить. Я слышу невинный голосок:

– Папа!

Тем временем негритянка и пуэрториканка сматываются, даже не махнув рукой на прощание. Дочка говорит, что ей меня не хватает. А я думаю, что меня на семью всю жизнь не хватает.

– Солнышко, я привезу тебе подарочек, а теперь мы попрощаемся, здесь уже очень поздно, тебе мама не говорила? Смена часовых поясов, папа жутко устал, весь вечер работал.

Я тороплюсь, но почему?

Кладу трубку и понимаю, что мне нехорошо. Болит живот. Это не язва, все дело в смене часовых поясов. Пальцы в сперме, и тут я подскакиваю, потому что на пальцах нет кое-чего другого – кольца за тринадцать миллионов. Минуту назад оно было. Я ору, как голодная чайка. Кольцо сперла блондинка, ну почему с Синатрой такого не могло приключиться? Наверное, потому, что он не бегает к путанам на Таймс-сквер. Выхожу в прихожую, проверяю кошелек: эти мрази забрали все доллары. А виновата во всем идиотка-жена, которая двадцать лет трезвонит в самый неподходящий момент. Не женщина, а сплошное недоразумение.

Хочется плакать.

27 декабря 1979 года, за последние дни мы все стали злее.

Но я не плачу.

Правда, Штаты меня уже достали, пора возвращаться в Италию. Во сне я громко кричу – так, что просыпаюсь в холодном поту:

– Отвези меня в Неаполь, гондольер!

И что это, мать твою, означает?

2

На мне новый костюм,

я терпеливо жду[11].

ШАРЛЬ АЗНАВУР

Если кто и способен вывести меня из себя, так это Титта Палумбо, мой гитарист, мой неблагодарный, чокнутый приятель, с которым мы в паре играем в теннис.

Полдень, у меня болят ноги. Вчера я распереживался из-за того, что три мерзавки меня обокрали, и чтобы забыться, принял то ли три, то ли четыре грамма. Поэтому сегодня ноги болят.

Мы все вшестером развалились в баре в аэропорту имени Джона Кеннеди, ждем наш рейс. Я пью коричневую текилу, а что пьют остальные, знать не хочу. Знаю только, что Титта способен меня по-настоящему доконать, часами разглагольствуя обо всякой ерунде. А козел Джино Мартире вечно ему подпевает. Сейчас они обсуждают, почему закрытая пицца вкуснее, чем «Маргарита». Вот, уже ссорятся. Два неаполитанских придурка. Пашешь как ишак, стараясь вывести нашу музыку на международную сцену, а неаполитанцы так и остаются провинциальными дураками и, как манекенщицы в семидесятые прикрывались прозрачными тряпками, прикрываются пустыми разговорами. Вечно трындят о пицце, спагетти, закатах и пиниях на виа Орацио, о Везувии, Капри и о всякой чепухе вроде Соррентийского полуострова. Как эти два недоумка, мои музыканты.

Титта, выступая за закрытую пиццу, ссылается на польского писателя, фамилию которого мне не произнести и с двухсотой попытки, потому что в ней вообще нет гласных. Титта человек образованный, ребята его уважают, он их впечатляет заумными прилагательными и непроизносимыми именами, но на меня все это не действует. Ни фига, даже если он забросает меня многотомной Британской энциклопедией, Титту я не боюсь. Кстати, дорогой Титта, у меня дома есть Британская энциклопедия, какая разница, что часть томов так и не распакована. Я всегда обращаюсь с Титтой как с ничтожеством, а он знай помалкивает. Он прикрывается книжками, а я поклоняюсь богине опыта, которого я накопил столько, что ему и не снилось: эта бестолочь просиживает все вечера дома, в трехкомнатной квартире на Аминейских холмах, с курицей-женой и тремя детьми – он говорит, что они здоровы, а мне они напоминают дебилов, которых выпустили из психушки.

Титта строит из себя интеллигента, тонко чувствующего человека, хотя на самом деле он просто осел. Ревущий осел. Так ты, Титта, ничего не добьешься. Особенно если вечером никуда не ходить, а сидеть дома и читать книжки. Вечером нужно выбираться на люди, гулять, наслаждаться ночью, плутать по какой-нибудь глухой окраине – только ночь со своими аккордами и невероятными нотами способна чему-нибудь тебя научить. Ночь вызовет твою жизнь на поединок со всем остальным. С тем, о чем не расскажешь. И о чем я вам все-таки расскажу. Потерпите. Расскажу и об августовской ночи в Торре-дель-Греко, когда в четыре часа утра я отправился есть рагу домой к трем жутким типам – такие попадаются только мне.

А пока что я просто свидетель нудного препирательства в аэропорту, поэтому предлагаю вашему вниманию…

знаменитый диалог о пицце…

Титта, дружелюбно:

– Вот вернусь домой и, наплевать на смену часовых поясов, наплевать на то, что буду совсем разбитый, сразу отправлюсь к Анджело и съем закрытую пиццу. Никто меня не остановит.

Я, вяло:

– У меня из-за смены часовых поясов разболелся живот.

Неприятное молчание. На меня не обращают внимания, хотя я их лидер, и это бесит. Мартире решает рвануть вперед, как гонщик Ники Лауда.

Джино Мартире, с жаром:

– У Анджело закрытая пицца – полный отстой, все равно что в Каракасе заказать ньокки с моцареллой.

Я продолжаю молчать, надеясь таким образом привлечь к себе внимание. Куда там. Это еще больше меня обижает.

Титта бросается в бой:

– Во-первых, Анджелино – мой друг, так что думай, прежде чем рот разевать, и вообще закрытая пицца у него просто объедение.

Джино, обороняясь:

– Я не про него говорю, а про пиццу.

Титта с видом философа:

– Закрытая пицца – смысл жизни Анджелино: оскорбив ее, ты оскорбил человека. Это элементарный силлогизм.

Джино, обреченно:

– Я не хотел. Но все-таки у него лучше выходит «Маргарита».

Титта, закипая:

– Ты редкий козел. Анджелино о «Маргарите» и слышать не хочет, он ее делает неохотно, когда попросят, при этом физиономия у него как у киллера. Однажды он мне сказал о «Маргарите» такое, что я чуть не расплакался, настолько это глубокая мысль: «Наша патриотичная королева по глупости считала итальянцев простецким народом, вот и придумала нам простецкую пиццу. Кем она себя возомнила? Наше богатство в удивительной сложности закрытой пиццы. Впрочем, королева получила по заслугам. Когда монархия пытается установить законом, чем нам питаться, считай, она подписывает себе приговор». А теперь скажи мне, неужели после подобных рассуждений об искусстве приготовления пищи, после беспощадной политической атаки, неужели Анджелино станет по доброй воле печь «Маргариту»?

Джино, побледнев и напрягшись:

– Я просто не согласен с тем, что у человека хорошо получается только то, что он любит. Это не так, и случай Анджело тому подтверждение. «Маргариту» он делает левой ногой, а все равно выходит божественно.

Титта, печально, заметно утомившись:

– Но ведь он сам ездит в Мондрагоне за рикоттой…

Джино, с вызовом:

– Все дело в таланте, качество ингредиентов здесь ни при чем, я же не говорю, что он кладет в пиццу подпорченные продукты.

Титта, устало:

– Знаешь, один польский писатель (звучит фамилия, которую я не способен воспроизвести), впервые приехав в Неаполь, заметил: «Богатство Неаполя в его многослойности – как под землей, так и над землей, здесь у каждой медали не одна сторона – это было бы невозможно, здесь вогнутое существует вкупе с выгнутым, их не разъединить, проще говоря, здесь нет места для плоского, здесь выживает только объемное, только оно имеет значение». Ты понял, дурак? Здесь не может быть плоского, то есть «Маргариты», только вогнутое и выгнутое, то есть закрытая пицца. Понял, дурак? – яростно завывает Титта, на которого в ужасе оборачиваются американские официантки.

Джино, сохраняя спокойствие, впивается глазами в лицо Титты и провозглашает:

– Титта, мне насрать на твоего польского писателя. У Анджелино закрытая пицца несъедобная.

Титта лупит кулаком по столу. Рино протягивает руку, чтобы его успокоить. Титта притворяется, что не замечает его, он настолько убедительно изображает задумчивость, будто учился в знаменитой Актерской студии и освоил метод Станиславского. Мартире прячет улыбку под усами, вид у него победный, как у тайского мангуста, который только что одолел змею.

Я трижды бывал в Бангкоке.

И все-таки объясните мне, ради бога, как так вышло, что вместе с двумя этими придурками мы оказались перед живой легендой, перед самим Голосом? Это чудо. Это какая-то ошибка. Так карты легли. Что еще скажешь?

Окончательно достав всех бесплодными рассуждениями, наша неугомонная парочка отправляется на поиски настоящей пиццы. У меня, разумеется, другие планы – подороже, попрестижнее: я как ни в чем не бывало покидаю своих обалдуев и шагаю по аэропорту, направляясь в сортир, держа под мышкой кипу итальянских газет и журналов. В сортире какая-то восточная корова моет пол. Я попадаю мокасинами с грязной подошвой в оставленные ею мыльные разводы и извиняюсь:

– Sorry, sorry!

Толстуха с миндалевидными глазами не удостаивает меня даже взгляда. Я уже сожалею, что попросил прощения, как в памяти, неизвестно почему, всплывает давняя сценка: учительница средней школы ругает меня за то, что я леплю в сочинениях кучу ошибок, а я с ней не согласен. Я чувствую, как меня охватывает жажда отмщения: если училка еще жива, я отправлюсь к ней в ее провонявшую насквозь квартирку и покажу ослепшей дуре почетный диплом филологического факультета Квебекского университета, где черным по белому написано, что Тони Пагода – поэт. Разве поэты делают грамматические ошибки? Усаживаюсь на унитаз и открываю наугад журнал «Панорама». На глаза попадается редкое интервью Марлен Дитрих, я пробегаю его, потею и подскакиваю на месте, когда она говорит: «Не надо путать песни и певцов, которые их исполняют. Великий Синатра поет так, словно целого мира с его проблемами не существует. Вы не замечали?»

«Вы не замечали» относится к журналисту, но как будто и ко мне тоже. В общем, эта мысль меня до того поражает, что я просто обалдеваю. Челюсть отвисает, я думаю, что тоже пою так, словно в мире нет никаких проблем. Хотя мне, конечно, трудно понять, в чем они заключаются. Я так разволновался, что решаю пару раз нюхнуть, пока читаю культурную страничку «Коррьере делла сера». Хотя там все равно нет ничего интересного, статьи о моем концерте в Нью-Йорке выйдут не раньше завтрашнего утра.

3

Ночь прошла,

но запах жизни

она не унесла,

чудесный,

чудесный,

чудесный[12].

ДОМЕНИКО МОДУНЬО

Если ночь тебя по-настоящему захватила, вырываться из ее лап – все равно что сражаться со львами или гигантскими пауками. Ты убеждаешь себя: пора домой. Но что-то подталкивает идти вперед. Пенный след корабля, дуновение ветерка, холодок страха. Потом наступает рассвет, и ты вроде бы успокаиваешься, но не совсем. Для пистолета расписание не важно, важно, куда его направят, иногда задумываешься: вдруг ты окажешься на траектории пули? Может, так уже бывало не раз, а ты и не замечал.

Я родился в переулке Сперанцелла. Не знаете, где это? Сами виноваты. В общем, там всякое дерьмо воспринималось как часть пейзажа, периодически все, так сказать, закипало, булькало и поднималось: можно было наткнуться на черт знает кого в подъезде, на узкой лестнице – в вонючей сырости и темноте. В такой темноте, что невольно поверишь в страшных монахов, призраков и мертвецов, которые пришли за тобой. Во всех, кто покончил с собой из-за любви. В общем, в голову лез всякий фольклор, ты его гнал, вытеснял эту вонючую мразь на улицу. Раньше это была игра. А сейчас нет. Сейчас все серьезно. Сейчас эти ребята умирают, сами того не заметив. Да и как заметишь, если все время думать о том, что случится после? О будущем. О том, что будет, когда ты умрешь. Вот что меня пугает. Я-то впивался в жизнь, как пиявка, как осьминог в скалу. Я всегда был хитрой рыбкой, которая улыбается, разглядев под наживкой крючок. Обходил его стороной. Другое дело – попасться в сеть незаметно для себя самого. Такого никому не пожелаешь. Даже Фреду Бонгусто[13].

В беду я попал из-за урода Маурицио Де Сантиса. Не успели мы сойти с трапа в Неаполе, как он говорит:

– Поехали сегодня в порт, придут колумбийцы – купим прямо у них, запасешься порошком так, что хватит и на Новый год, и на турне.

Я, если честно, сразу согласился, обрадовался, как Том Сойер, когда тот отправился в поход с приятелями и собрался жить в шалаше.

Сидим мы, значит, в бордовой «альфетте» Маурицио Де Сантиса – я и Де Сантис, которому вроде как уже стукнуло тридцать шесть, но, если вы меня спросите, чем он занимается по утрам, я вам не только не отвечу – я даже предположить не смогу. Он словно материализуется по ночам – прямо как Сальветти, хозяин бара «Фестиваль», которого встречаешь только летом, а где он зимой – загадка. Зимой его вроде как не существует. Сальветти испаряется, прячется, как морской еж. Я это к тому, что мы с Де Санти-сом не очень близко знакомы. Но сколько себя помню, он всегда присутствовал в моей жизни. Ночной аутсайдер, невезучий торгаш, который искренне засыпает тебя комплиментами – так, что становится тошно. Кокаинщик. А главное – он все время болтает, болтает, но ничего путного не говорит. В основном перечисляет своих знакомых, телепередачи и ведущих, которые смешат его до колик в животе, а я о них никогда не слышал, даже случайно.

Полтретьего ночи, Де Сантис разворачивается на причале Карло Пизакане – этот недоумок толком не понял, где пришвартуются колумбийцы. В общем, он резко и нервно разворачивается, а море-то в двух шагах, нажмешь ненароком на газ – и конец… поминай как звали… а меня еще здорово укачивает, так что я от страха закрываю глаза. У Маурицио наверняка все мозги порошком выело, не доверяю я его водительскому мастерству. Зато он сидит с расслабленным видом и, задевая битенги и чалки, рассказывает о своем любимом молодом телеведущем – Клаудио Липпи.

– Не знаю такого, – отвечаю я, а сам инстинктивно упираюсь руками в приборную панель – боюсь утонуть в море.

– Он прикольный, – объясняет Маурицио, – умеет смешить людей.

– Он с Севера? – почему-то вырывается у меня.

– Вроде да, – кивает Маурицио.

– Значит, он педик, – говорю я и отворачиваюсь, чтобы не заглядывать в загробный мир.

Жизнь, конечно, странная штука, но только скажите мне, почему вокруг так много дебилов? Просто не понимаю. Я пошутил и сам толком не понял, что сказал, а знаете, что начал вытворять Маурицьетто? Как разинет рот – ни дать ни взять акула с солитером внутри, да как заржет – не только меня оглушил, но и зажмурился; не учел, что, если не повернет, мы, не успев раздеться, нырнем в волну. Этот кретин глаза закрыл, рот разинул, ему плевать, что нам еще жить да жить. Я-то, слава богу, сразу сообразил, что он не помнит про разворот. Чую: смерть уже вцепилась в меня костлявой рукой. Ну а я все-таки в последнюю секунду отбился: дотянулся до руля и повернул, предотвратив падение в море.

– Ты вконец охренел! – ору я, вне себя от злости.

– Да не волнуйся, у меня все под контролем, – спокойно так отвечает он, но больше не ржет, потому что сам знает: он – полный мудак.

Ладно бы дело кончилось этим! Худшее ждало нас впереди. И дождалось.

– Я вспомнил: нам на причал Мартелло, – выдает этот обалдуй Маурицио, у которого до сих пор колотится сердце. Значит, едем туда. Маурицио уже не смеется, он сосредоточенно смотрит вперед. Только меня сосредоточенность пугает намного больше, чем безалаберность. В общем, все говорит: быть беде. А я по глупости не обращаю внимания.

– Пезанте – твой поклонник, он обещал, что нам с тобой выдадут по двадцать грамм. Цена такая, что, если я тебе скажу, запоешь от счастья. Порошок чистый, не голубиный помет, который нам подсовывает Петто Ди Полло, – вдруг выдает Маурицио. Вот это другой разговор. Я оживаю, закуриваю «Ротманс лайт», даже не знаю, с чего начинать расспросы, а он тем временем – это я потом понял – нарочно паркуется за контейнером. Сейчас он не засмеялся бы, даже если бы Макарио[14] запрыгнул голышом к нам на капот.

– Кто такой этот Пезанте? – спрашиваю я, пока серотонин заполняет тело.

– Тот, кто изменит облик этого города, Пезанте давно пора сделать мэром, это мой приятель, а еще он правая рука Роккоко[15].

Вы слышали? Слышали? Роккоко? Глава одного из двух самых могущественных кланов в этой заваленной мусором равнине и высящихся на ней холмах.

– Ты меня не подставляй, – бормочу я с таинственным видом. – Я человек публичный, наверняка кто-нибудь спит и видит, как разоблачит мою связь с влиятельным членом каморры. Ты же знаешь, Маурицио, меня уже пытались прижать, пойдут слухи, что я приторговываю порошком.

– Думаешь, я не понимаю? – успокаивает меня Маурицио. – Сиди здесь и жди меня, я схожу, заплачу, отвезем порошок домой. Не пойман – не вор.

Мне ненадолго легчает, но сразу рождается слабое сомнение – словно хилый Тарзан без мачете ломится через джунгли.

– Если Пезанте мой поклонник, он наверняка захочет со мной познакомиться.

– Не дури, Тони, – отвечает Маурицио, дебильно ухмыляясь. – Пезанте должен забрать с корабля пятьдесят кило для Роккоко, станет он в этом гребаном порту думать о политесах… там сейчас гавайские танцовщицы водят вокруг него хороводы.

Звучит убедительно. Я одновременно обижен и успокоен.

– Ладно, иди! – говорю ему я.

– Ладно, иди… – отзывается Маурицио. – А где деньги, Тони? – спрашивает он с таким невинным видом, что мне почему-то становится противно.

– Ну и почем он его продает? – выдавливаю я из себя.

– Пятьдесят тысяч за грамм, разве это цена? – улыбается гнилыми зубами Маурицио Де Сантис.

– Нормальная цена. Ты сказал, он нам выдаст по двадцать грамм?

Де Сантис решительно кивает:

– За двадцать грамм – миллион.

Я отрываю задницу от кожаного сиденья, достаю пачку купюр, скрепленных золотым зажимом. Послюнявив палец, отсчитываю миллион и протягиваю деньги моему чокнутому подельнику. Он их берет и засовывает во внутренний карман клетчатого пиджака – такие уродливые пиджаки увидишь разве что на окраине Лондона или в Америке.

Потом выходит из машины и исчезает во влажной тьме, которую рассекают крики чаек – сегодня они не в голосе.

Я остаюсь один. Тишина никогда не была моим любимым спутником. Передо мной, в метре от ветрового стекла, обыкновенный серый железный контейнер. Вокруг – порт в величественном упадке, неспособный подстроиться под окружающий мир. Обычно в таких случаях появляется выискивающая объедки бродячая собака, но здесь нет собак. Нет даже мышей и тараканов. А это уже дурной знак. Здесь пахнет не болезнью, а смертью. Конечно, теперь мне легко говорить, мы все крепки задним умом, даже биржевые маклеры, как сказал бы Оскар Уайльд, которого я в школе прочитал по ошибке.

Я торчу полчаса в машине, скучно до слез. Разглядываю новые мокасины. Выкуриваю три сигареты, включив печку, – от жары меня мутит, во мне словно течет река. Никаких следов Маурицьетто – ни его самого, ни его клетчатого пиджачка. Я задумываюсь: однажды, рано или поздно, напишу воспоминания. Расскажу, какой я добрый, какой великодушный. Взгляд случайно останавливается на замке зажигания, и тут я замечаю то, от чего нервы вот-вот сдадут: ключей-то нет! Что это значит? Если раньше мне было скучно, теперь я не нахожу себе места. Размышляю. А что, если Де Сантис растворился, прихватив миллион, которого, между прочим, его загаженная «альфетта» не стоит? А если все это розыгрыш? Я жду уже полчаса. Вдруг раздается жуткий металлический грохот.

Ладно, в порту такой шум не удивляет, но, когда ты эмоционально нестабилен, сразу думаешь о плохом. Все-таки шум слишком громкий. Что-то не так, и не просто что-то.

И тут я принимаю худшее решение в своей жизни: выхожу из «альфетты».

Ветер хлещет по щекам, лупит, пинает. Жестокий холод, на которого не найти управы, от которого не спастись. Такой по душе только русским морякам. Иду по коридору из совершенно одинаковых контейнеров. По лабиринту, откуда не видать причал Мартелло. Ветер бьет в лицо, отупляет. Во рту чувствую вкус зубной пасты. Наконец я выныриваю из железной волны и вижу, что на причале Мартелло разворачивается настоящее шоу.

За моей спиной город, но город меня не замечает.

Красный колумбийский корабль стоит себе целый и невредимый, поскрипывая и угрюмо наблюдая за суетой бытия. Суета бытия – не красивая фраза, а реальность: видно людей, которые переговариваются между собой, вроде как сгружают товар, – все ясно, даже если смотреть против света. Не больше десяти человек. Когда я выхожу из железного туннеля, северный ветер бьет еще злее, крепче, меня словно со всех сторон сковало льдом. Подхожу к полупрозрачным призракам, высматриваю Маурицьетто. Принимаю нахальный вид и обращаюсь к самому молодому, к безвредному грузчику, который вряд ли пошлет меня куда подальше:

– Маурицьетто здесь, с вами?

Он смотрит на меня как рак-богомол. Безо всякого выражения.

Из изящного мясистого рта справа подтекает слюна. Нет, я чего-то не понимаю. Он не отвечает, но мне все равно спокойно. Спокойно, пока я не замечаю нечто странное: из правого бока у него торчит нож для подводной охоты. Ноги у меня обмякают и принимают форму ромба. Я не могу вынести вид этого парня, его предсмертные хрипы. Сейчас он на меня рухнет, я уже готовлюсь его поймать, когда враждебная, черная, крепкая тень встает между нами и толкает меня так, что я лечу на землю. Из кармана выпадают ключи от квартиры. Кровь стынет в жилах при мысли, что человек толкнул меня специально, со злостью, толкнул, как толкал других людей десяток тысяч раз. Как когда у тебя срывают с руки часы и ты стоишь, разинув рот, и не можешь поверить, но в душе ты уже понял, что для них это обычное дело, мастерски отработанный маневр. У преступления тоже есть своя техника, свое профессиональное мастерство. Но эти милые мысли придут мне в голову позже, потому что сейчас… сейчас я в аду. В аду, где все орут непонятно что, где подъехавшие машины фарами светят на парней, сгружающих порошок; светло как днем, раздаются пистолетные выстрелы – глухие, несущие смерть, с одной и с другой стороны, крики ужаса пронзают мозг, словно сверло.

Чтобы догадаться, не нужно быть Энцо Бьяджи[16]: клан, соперничающий с кланом Пезанте, явился на праздник страха, чтобы помериться силой и показать, кому достанется самый большой кусок пирога. С точностью, какой я за собой не подозревал, я оказался здесь в самый неподходящий момент. На каждый выстрел я только глухо повторяю: «О Господи!», не веря, что еще чудом жив.

Двигаясь неуклюже, бочком, бочком, я нащупываю среди отлетающих гильз ключи и скрючиваюсь за кнехтом, а в это время, журча горным ручьем, в дело вступает автомат. У кого он в руках? Ой, не знаю. Даже смотреть не хочу. Не хочу умереть от разрыва сердца. Опять слышны крики – заглушающие друг друга, неразборчивые, леденящие душу крики ужаса.

В общем, ничего нового я вам не скажу: в подобных случаях всегда одинаково страшно. Одинаково страшно, когда рядом с тобой какие-то психи устраивают перестрелку и когда просыпаешься с тяжелой головой и царапаньем в горле.

Страшно умереть.

Страшно покинуть эту юдоль скорби, но не дай бог кому-нибудь на нее покуситься.

Зато кровь закипает, как вспомнишь, чего только не придумают люди, чтобы отправить тебя пожать руку Иисусу Христу. Клянусь дочкой, что положение, в котором я оказался, – худшее из возможных. Размышляя об этом, я отвожу взгляд в сторону на парочку сантиметров и посреди театра теней вижу то, что меня вконец добивает: я вижу, как Маурицьетто, словно ослепнув, несется ко мне. Он явно готов броситься в море, как совсем недавно собирался сделать это вместе со мной в машине, но не успевает – сзади его прошивает автоматная очередь. Маурицьетто оседает на землю, словно не забивший штрафной футболист, ползет, ползет и ударяется головой о мой кнехт – здоровенную, твердую железяку, которую поставили здесь, чтобы удерживать многотонные корабли.

Он умирает у меня на глазах.

На нем уродливый клетчатый пиджак, который теперь весь в грязи. Я ничего не в силах сказать, даже если бы меня попросила об этом мама, лежа на смертном одре. Я не дышу. И не шевелюсь. На уши словно опустился занавес из горячей и плотной ваты, я ничего не слышу, только гляжу на тело Маурицьетто. Меня словно засосало в воронку, где нет никого и ничего.

Лишь моя душа говорит, шепчет мне на ухо:

– Ладно, хватит!

Но остановиться я не могу. Как бы мне… Снова выстрелы. Палят, будто решили заранее отпраздновать Новый год. Снова вопли, на этот раз я разбираю, что они там кричат. Они пришли в себя, им уже не так страшно, они очухались, несколько секунд – и они привыкли к стрельбе, сжились с ней, ведут себя как ни в чем не бывало. Готовятся к бою. С уверенностью сильного: каждый из этих мерзавцев не сомневается, что пуля его пощадит, – чай, не впервой. Платит за всех Маурицьетто, который, как и я, ввязался в эту печальную историю, не имея на то силенок. Он ведь любил Клаудио Липпи, какие там перестрелки!

Несмотря на все, пока я наблюдаю самое жуткое зрелище в своей жизни, в голове проносится мысль, почти видение: похороны Маурицьетто, за катафалком шагают человек шесть, двое из которых затесались случайно – какие-нибудь старухи-садистки, которым надо непременно знать, кто еще жив, а кто умер. С Маурицьетто они и знакомы-то не были. Печально. А печальней всего, что один из шагающих за катафалком – я.

Пока похожая на подъемный кран рука находит меня за кнехтом, хватает и тянет вверх, я успеваю подумать: ну вот, настал мой черед, пора на выход, чем я лучше Маурицьетто, если так рассудить. Впрочем, рука этого полного, симпатичного человека тащит меня по-дружески, я по-прежнему ничего не понимаю, когда он говорит:

– Пошли, Тони, нас ждет катер.

Он назвал меня по имени – значит, он меня знает, это ясно как день. Да это же он, сам Пезанте тащит меня по трапу и заводит на синий катер контрабандистов, который все это время стоял на якоре рядом с кораблем, а я его даже не заметил. Вместе со мной и Пезанте на катер садятся двое – такие типы, что словами не описать. Катер мчится вперед на бешеной скорости. Мы словно летим. Так холодно, что лучше бы сразу умереть. Сдается мне, что мы плывем отнюдь не на Капри. Промчавшись вдоль бесконечного порта, который в темноте еле видно, мы погружаемся в мрачную, непроглядную тьму. Вход в порт охраняет гипсовая Мадонна. Я гляжу на нее несколько мгновений – вряд ли она намерена нам помогать. Огни города никогда не были так далеки. И не важно, что их хорошо видно, все вместе и каждый в отдельности. Такая уж выдалась ночь – прозрачная, но неоднозначная. Я слышу два звука: натужный вой мотора и глухой удар головы Маурицьетто, которая утыкается в кнехт.

За последние пять минут я словно оживаю. Катер мчится вдоль берега так, как будто за нами гонятся черти. Врагов не видать. Я сижу на корме вместе с Пезанте, остальные заняты управлением. Никто не разговаривает. Пезанте задумался. Двое молодчиков напряжены, но по их виду понятно: они знают, что делать. Периодически тихо переговариваются – о чем, мне не слышно.

«Что я здесь делаю? – думаю я. – Как я здесь оказался? Кто это такие? А главное – куда мы, черт возьми, направляемся?» Спросить не хватает духу. Пезанте, выныривая из тяжких преступных дум и погружаясь в другие думы, успевает взглянуть на меня, улыбнуться – устало, горько, страдальчески, и сказать:

– Я твой фанат.

«А мне какое дело!» – так и подмывает ответить.

Вместо этого я выдавливаю улыбку – даю голову на отсечение, даже самые большие умники и умницы не объяснят, что она выражает. Можно подумать, что я отчаялся, сдался, но это неправда, я никогда не опускаю руки.

Вдруг, словно вынырнувший из загробного мира спрут, возникает далекое шуршанье, не имеющее никакого отношения к установленному на нашем темно-синем катере «гальотта» двигателю «вольво пента». Ясно, что мне не послышалось: Пезанте нервно поворачивается к корме и всматривается в ночь, но видно только пропахший оборотнями мрак. Я тоже поворачиваюсь и хищно вглядываюсь во тьму. Никого!

– Зайди в грот Ченито, не зажигая огней! – велит Пезанте парню, который стоит у руля.

Шум приближается. Ну ладно, одна перестрелка, но вторая, посреди холодного моря, без шансов куда-то сбежать – нет, этого мне не вынести. Я чувствую посторонний шум всем телом, до окоченевших ног, а что еще хуже – лица врага не видать. Только теперь я понимаю: раньше, во время стрельбы на причале Мартелло, я думал, что испытывал страх, но это был не страх, я находился в состоянии шока. Зато сейчас я чувствую страх в чистом виде, такой, каким задумал его Господь, когда создал страх вместе с динозаврами и драгоценными камнями. Паника – хищная, затягивающая в болото, – проявляется весьма ощутимо. Словно фламинго клюют меня в задницу.

Это простата. И она болит.

Ну вот, здрасьте!

Стоящий у руля парень резко поворачивает направо и стремительно несется на скалы. Пезанте зажал гнилыми зубами обойму на не знаю сколько патронов, в руке у него огромный, черный, сверкающий, дорогой пистолет. Я всматриваюсь в линию горизонта и в каждом черном пятнышке, которое кажется чернее окружающей черноты, вижу врага, вижу лодку, которая несет мне смерть посреди залива. В следующий миг я уже не понимаю, чего бояться, потому что наша «гальотта» двигается в темноте, но я ясно вижу, что мимо проплывают скалы, вижу близкое дно и понимаю, что совсем скоро я погружусь в ледяную воду, что катер начнет тонуть. Но он чудесным образом проскальзывает среди черных скал так, словно сейчас не ночь, а солнечный полдень, вместо холода теперь я ощущаю сырость – здесь очень влажно. Оглядываюсь и все понимаю. Мы заплыли в грот Ченито, который станет для нас убежищем или ловушкой, скоро увидим. Пезанте велит глушить мотор. Повисает мертвая тишина, как в аду. Длится она недолго. Шум чужого мотора, который прежде сливался с шумом нашего, теперь раздается ясно, оглушительно, чуть в отдалении, лодка явно идет не быстро. Я гляжу на товарищей по несчастью – они напряжены, держат в руках пистолеты, готовы начать перестрелку, грохот которой многократно усилят и повторят стены сырого, мрачного грота. Они, как говорится, готовы встретить врага на перевале. Но враг не решается заплыть в грот, он кружит снаружи, выжидает, я понимаю, что мне еще предстоит немного помучиться, прежде чем умереть в гроте от напряжения, влажности или пули, как Маурицьетто, – от чего именно, пока неясно. В этой агонии, ожидая смерть, я загадываю желание: вот бы запеть во весь голос «Долгие ночи в баре».

Проходит неизвестно сколько времени – много, я просто закрыл лицо руками и делаю вид, что меня здесь нет. Спасает единственная мысль, единственное имя – Беатриче.

Я очнусь, только когда рука Пезанте ласково ляжет мне на плечо, и сразу все переменится: мотор вражеской лодки еще слышен, но звук удаляется, враг отступает, через узкий вход в грот Ченито проникает робкий солнечный лучик.

Рассвет.

Ясно, что такой человек, как я, за свою жизнь повидал немало рассветов, но этот прекраснее всех. Величественный, ослепительный. Средиземноморский рассвет. Возвращающий к жизни. В общем, никогда еще появление солнца из-за Везувия не казалось мне настолько символичным и значимым. Выводящим меня из комы.

Внезапно запахло будущим.

Я заговорщицки улыбаюсь своим лихим товарищам.

Высаживают меня на причале в Марекьяро, там, где в нарядных домах в этот час еще спят богачи. Я готов сесть и написать целый роман: меня так и распирает от счастья и потребности рассказать о пережитом. На прощание Пезанте взял меня за руку и сказал с обезоруживающей честностью – так, что я почти прослезился:

– Мне жаль, Тони, что тебя втянули в эту историю. Ты артист.

Думаю, Пезанте надо обязательно сделать мэром. Прежде чем отчалить, он протягивает мне подарок – драгоценный пакетик с двадцатью граммами кокаина.

Я иду тихой и пустынной улочкой Марекьяро, поглядывая на стоящие справа и слева дома. Вот бы и мне здесь поселиться. Выхожу на виа Позиллипо и ловлю такси. Разваливаюсь на заднем сиденье, нащупываю в кармане ключи от квартиры, глубоко-глубоко вдыхаю, а потом, сам не знаю как, произношу:

– Здравствуй, таксист! Здравствуй, жизнь!

4

Я влюбился в тебя

от нечего делать[17].

ЛУИДЖИ ТЕНКО

Главное – быть честными.

За свою блестящую карьеру я написал то ли двести двадцать, то ли двести тридцать песен. И знаете, что я вам скажу? Не меньше сотни вдохновила она, Беатриче.

Только она об этом не догадывается. Потому что ее имя не звучит в моих песнях. Это мой секрет. Мой тайник, спрятанный внутри меня, моя рана.

Неизлечимая инфекция.

Ну вот, я вам все рассказал. А это, знаете ли, совсем не легко. Не умею я врать про чувства – пусть это станет уроком всем, кто долго учился и похваляется, что, дескать, понял, как работает мозг.

В общем, в моей душе поселилось страдание, да так и не ушло. И даже не собирается. Все из-за того, что меня бросила Беатриче. Не вчера, уже довольно давно. Я не привираю, когда говорю, что сила моего страдания настолько велика, что способна разрушать города. Поэтому, кстати, я не пою, а кричу.

Выкрикиваю тысячи слов, и все слова о ней, Беатриче. Моей погибели и моем счастье. Да, да. Говорят, когда я выхожу на чертову сцену, зрители, словно воришки, прячутся за спиной у соседей, чтобы скрыть слезы. Если это правда, то происходит это потому, что, когда я пою, я думаю о ней и страдаю, а зрители, клянусь всем святым, прекрасно видят мои страдания. Я не вру. И не несу чепуху. В своих песнях я плачу и признаюсь, что мне страшно. Страшно перестать любить ту, которую я на самом деле любил. Правда-правда. Я стою на чертовой сцене и ворошу ваши чувства, выворачиваю их, взрываю, словно у меня в руках бомба с часовым механизмом, я свожу вас с ума, я понимаю, что в моих руках власть – власть вертеть, как мне заблагорассудится, вашими сердцами, всеми сердцами, кроме собственного, – мое сердце стремится к женщине, которая меня бросила и больше не хочет знать.

За что? Я же горячий человек.

Вечная история: тебя бросают, начинаешь бить себя кулаком в грудь, как горилла, теряешь чувства, нечем дышать, земля уходит из-под ног, ой, меня бросили, ой, я умираю. Потом время раскрывает карты, игра закончена, обо всем забывают.

Но я не забыл. Не получается у меня забыть, черт возьми! Ну почему? Таскаю на шее, как ярмо, воспоминание об этой женщине. Все как тогда – чувства, обиды, печаль, злость, желание, дружба, боль, радость и мука. И так много лет!

Лучше мне помолчать – не дай бог услышит Коччанте[18] и сочинит об этом очередную песню.

Но эта история никак не идет у меня из головы, я стою, а кажется – лежу на земле. Я мучаюсь, заливаюсь слезами, горюю, взбадриваю себя кокаином, вином, пивом, напитками покрепче, коктейлями, аперитивами, сигаретами, растительными и животными жирами, но проклятая боль все острее, я все выше поднимаю флаг своей любви и следую крестным путем, вопрошая: где же она теперь? Давно о ней не слыхал.

Воплощение соблазна, куколка, женщина, мадонна. Разве вам понять… Она бередила мне душу, рядом с ней я чувствовал себя смешным клоуном. Нелепым и потерявшим дар речи, как всякий дурак.

Она прибыла на Капри и, не успев сойти с парома на сушу, затмила легендарную Риту Хейворт, которая в пятидесятые считалась самой аппетитной красавицей из тех, что прогуливались между пьяццеттой и мысом Трагара.

Беатриче, крылатая и величественная, невесомая и задумчивая, парила в своих балеринках на подобающей высоте – казалось, в минуту просветления ее нарисовал сам Пикассо. Шагая, она мгновенно меняла направление, походка ее была легка и стремительна. Сидя за столиками бара, мы провожали ее глазами, жестоко мучаясь и сгорая от желания бросить лассо, чтобы наконец-то поймать ее, словно дикую лошадь. Впрочем, мы знали, что она небрежно и чуть раздраженно сбросит веревку и царственно продолжит путь туда, куда нам путь заказан, сохраняя место своего пребывания в тайне.

Мы и видели-то ее раза три.

Каждый ожидал ее возвращения, чтобы заговорить, угостить чем-нибудь в баре, подарить ей цветок, улыбнуться с надеждой, но она так и не появилась. Она не показывалась на пляжах, праздниках, званых ужинах, никто так и не сумел к ней приблизиться.

Мысль о ней с самого начала лишила меня сил, и я замкнулся в мрачном, глубоком молчании.

Зато Пеппино ди Капри принялся кудахтать, стенать, угрожать – все впустую, он тоже не был с ней знаком, хотя и утверждал, что первым увидел ее, и вообще он родился на Капри, значит, она принадлежит ему по праву. Так он готовил почву, убирал конкурентов, хотя на самом деле их не было, потому что она нас игнорировала. А ведь всем было известно, что я, Пеппино, Димитрий, Альдо и Патрицио – первые красавцы на острове и можем легко заполучить любую женщину. Любую, кроме нее.

Тем летом Пеппино всем телом, душой и сердцем погрузился в тревогу и суету, он беспрерывно устраивал ужины, встречи, коктейли, концерты, праздники, полуночные купания, костры, дружеские трапезы в шесть утра, он звонил за границу, завязывал разнообразные знакомства – и все ради того, чтобы увидеть нашу Беатриче, а она не выходила в свет, пребывая на недостижимом Олимпе. Казалось, на острове никто не был с ней знаком. Ее недоступность доводила нас до отчаяния. О далекой Беатриче слагали легенды. Только представьте себе, какое безумие охватило моих приятелей: когда Патрицио предположил, что она прилетела с другой планеты, все отнеслись к его догадке серьезно, никто не смеялся, в общем, это казалось более чем вероятным.

Тем временем наступило двадцатое августа, Пеппино уже почти охрип. Она была где-то на острове, периодически ее видели, а после рассказывали нам об этом таким голосом, с такой интонацией, словно она была призраком, – шепотом, как заговорщики, готовые помочь влюбленным. Но мы уже и не знали, кому верить.

Пеппино угрожал броситься со скал Фаральони, если не познакомится с ней (о том, чтобы завоевать ее, речи больше не шло), он мечтал хотя бы узнать, как ее зовут. Да, наш Пеппино ди Капри умерил свои аппетиты. И, клянусь всем святым, он повредился умом. Пеппино обошел всех владельцев продовольственных магазинов на Капри, потому что, как он объяснил, эта женщина должна что-то есть. Но в магазинах ее ни разу не видели.

Патрицио заключил: «Ей не нужна еда, она питается нашими страданиями».

Об этой женщине все время произносили подобные фразы, внезапно все стали поэтами – ни намека на пошлость, на желание, секс, она казалась обитательницей рая, куда всякий стремится попасть после смерти.

В ночных заведениях все ходили словно выжившие в авиакатастрофе, ища глазами не нечто съедобное, а безымянную и безвестную каприйскую богиню.

Пеппино, у которого от страсти поехала крыша, принялся исследовать все яхты подряд: он плавал на лодке и пытался проникнуть на все стоявшие в поле зрения суда, уверенный, что она где-то прячется с набобом-миллиардером. От этих ужасных мыслей бедняга покрылся странной сыпью. Но поиски были тщетны, к тому же он окончательно потерял голос: хозяин каждой яхты просил Пеппино спеть хоть три-четыре песни. А он, чтобы не выглядеть идиотом, влюбленным в женщину, с которой он даже не был знаком, пел без остановки, глотал устриц и кое-что еще и, как только выдавался случай, заглядывал во все углы, в каюты моряков и даже в моторное отделение, лелея надежду, что перед ним внезапно материализуется совершенная гармония – спящая, обнаженная, ангелоподобная, на ложе любви. Увы!

Я страдал молча. Порой меня шатало и мотало от горя. Я напоминал уродливый брелок. Толстую, бренчащую связку ключей, какие таскают сторожа. Невозможность любить заполнила глубины моего сердца, как проникает в глубины моря ныряющий со скалы выпендрежник, я избегал широких площадей, где меня могли видеть, в отличие от Пеппино, который, как все понимали, прочесывал остров, желая доказать: на Капри он главный певец о любви. Я же, увидев эту женщину, на самом деле потерял голову и вскоре оставил попытки ее найти, обессилев от страданий, словно каторжник.

А потом этот деревенский плейбой Лилло Де Крешенцо, владелец знаменитого ресторана «Покатая скала», начал распространять мерзкие, грязные сплетни: мол, ее зовут Агата, он с ней познакомился, и она объяснила, что редко где появляется, потому что обожает азартные игры и проводит круглые сутки на виллах у пожилых богатых немцев за игрой в покер, она, дескать, всегда выигрывает и уже заработала миллиард или два.

Разве можно было рассказывать об этом Пеппино? Боже! Для него это было как гром среди ясного неба.

Две ночи подряд он заставлял меня учить его игре в покер. Почувствовав себя готовым, он стал добиваться приглашения в неприступные крепости, какими являлись в то время виллы собиравшихся за зеленым столом снобов-немцев, богатеев и пьяниц. Но немцам было наплевать на то, что на острове все знали Пеппино, они его пение и бесплатно слушать не желали. За зеленые столы чужих не сажали, подозревая, что независимо ни от чего всякий человек, не принадлежащий к их кругу, – шулер. Мажордомы с завидной регулярностью не пускали нашего красавчика на порог. Позже мы поняли, зачем Лилло Де Крешенцо все это устроил. Ему нужно было от нас избавиться, чтобы свободно перемещаться по острову, – теперь и он был занят отчаянными, безумными поисками удивительной женщины. Пеппино все-таки удалось подкупить работавших у немцев мажордомов и служанок, парочку служанок он даже трахнул – все ради того, чтоб вызнать, кто сидит за игральным столом. Божества в человеческом обличье не наблюдалось. Пеппино, покрывшийся к этому времени непроходившей сыпью, вернулся в «Покатую скалу» и закатил перед посетителями такую сцену, что всякий сценарист вроде Марио Меролы лопнул бы от зависти: он устроил с Лилло настоящее сражение, по окончании которого Пеппино отправился в медпункт, а оттуда – прямиком к мэру, у которого он выбил официальное постановление о высылке Лилло Де Крешенцо по месту жительства. Вот что случилось. Лилло выгнали с острова. Точно-точно. Стану я нести всякую чушь, чтобы вас рассмешить… Рассказывали, что в порыве безумия Пеппино громогласно угрожал мэру, что, если тот не подпишет проклятое постановление, он, Пеппино, сменит имя, станет Пеппино ди Прочида, а еще он пообещал купить себе на Прочиде дом – прямо на пляже Кьяйолелла. Учтите, что в то время Пеппино был на Капри звездой номер один и каждый третий турист приезжал ради того, чтобы увидеть, как Пеппино на пьяццетте пьет аперитив и грызет орешки.

Меня все это порядком достало. И тогда я принял решение, которое оказалось удивительно мудрым и дальновидным. Я переехал в гостиницу в Анакапри, где не было светской жизни: там селились всякие оборванцы, мечтавшие сэкономить, но строившие из себя невесть кого – мол, мы тоже обаятельные и привлекательные. А сами ждали вечера, чтобы, запыхавшись, мчаться на светские мероприятия на центральную площадь Капри в неудобных, якобы модных сандалиях и пиджачках с рынка, щедро украшенных блестками и нашивками. Потом они плелись себе обратно в Анакапри, держась за руки, подбадривая друг друга и строя планы на завтра, – планы эти никогда не сбывались, поэтому в завершение отпуска, стоя на пароме, низко опустив голову и разглядывая пену, наши туристы всякий раз торжественно клялись: «В следующем году поедем в другое место».

Я понял, что у Пеппино с интуицией туговато: он как безумный искал Беатриче, исходя из ошибочной аксиомы, что такие, как она, вращаются в избранном обществе, и даже не подумал об Анакапри. А я неожиданно очутился прямо перед Беатриче – это оказалось так просто и так легко, что, узнай об этом Пеппино, он бы добился для меня постановления не о высылке с Капри, а о высылке с этого света.

Она преспокойно сидела в баре на одной из улочек Анакапри и читала газету, потягивая незамысловатый аперитив. Безмятежная, расслабленная, не ведающая о шумихе, которую подняли Пеппино и все остальные, – это окончательно превратило ее в моих глазах в высшее создание. Я о подобном не мог и мечтать. Сердце бешено колотилось, как испуганный щенок, спрятавшийся где-то во мне и жалобно тявкавший. Я хорошо помню эту минуту. Вечерело. Легкий ветерок нежно ласкал мои легкие, очищая их от дыма сигарет, которыми я травил их до этого дня. Передо мной была она. С тех пор всякий раз, когда заходит солнце и спускается ночь, я жду ответа от себя самого или от кого-то другого. Каждый день. Но ответа не было и нет. Потому что комедию с вопросами можно ломать бесконечно. Зато комедия ответов быстро кончается. Из-за этого несоответствия нервные клетки быстро стареют. Как всем известно.

Она сидела передо мной, и в это мгновение я четко и ясно понял, что мы будем вместе, что я переживу невероятную гамму чувств, неумолимо сменяющих друг друга, как всегда случается в жизни. Потом придет грусть – блаженное состояние, а потом уйдет и она, ведь так положено – грусть станет далекой и недостижимой. Внезапно грусть с тобой попрощается, помахивая слабой детской ручонкой. Чтобы грусть пустила корни, необходим внутренний покой. Тот, который мы теряем на светофоре и в магазине. И тогда ты понимаешь, что действительно пропал. Я, как нелепый клоун, стоял и смотрел на нее. А она не поднимала на меня глаза. Я подумал, это случайность или у нее болит шея – ну не может она посмотреть в мою сторону. Болит, как болела еще у доисторических людей. Она невозмутимо встала из-за столика – чистая, незапятнанная, как праведники, перешла улицу и нырнула в увитую цветами дверь, рядом с которой посверкивал домофон. Вот где проживала сама красота. Словно в этом не было ничего необычного. Хотя в этом и не было ничего необычного. Газету она забрала – дочитать, сидя у окна.

Увидев все это, я почувствовал, как сердце спускается из груди в пятки, чтобы пешком отправиться к ее дому. Но у сердца не было голоса. Оно не могло позвонить в домофон. Сердце такое маленькое. До кнопки не достает.

И тогда я сделал то, что сделал бы всякий мужчина, мечтающий открыть свое сердце даме. Я решил ждать ее в баре желаний, который для нее был баром заслуженного отпуска.

У таких, как я, есть один болезненный, чудовищный недостаток: когда я жду, я ничем другим не занимаюсь. Такие, как я, не отвлекаются. Поэтому я ничего не пил, не глазел по сторонам, не ел, не размышлял – я просто смотрел на увитую цветами дверь, и сердце стучало быстро-быстро. Я просто ждал, когда она выйдет, чувствуя себя как благородная юная дева на балу дебютанток. Я слышал собственный запах, но не осознавал этого и тешил себя мыслью, что ее запах… я твердо знал, что ее запах все сметет, я в этом не сомневался, найдутся точные слова для целого созвездия чувств, которые мужчина испытывает к женщине, ее запах, которого я не знал и который только воображал, расставит все точки над «i». Я твердо знал: слово «разочарование» – не про нее. А вот мне надо не сплоховать, но в голову ничего не лезло, я словно растворился в ожидании и не остался разочарован.

Она явилась, и в душе разразилась буря. В моей душе. Конечно, мы не были знакомы, но эта встреча была как выстраданная первая глава романа, к написанию которой долго готовишься. Словно прозвучали слова: «Все начинается». Путешествие неизвестно куда, главное – наугад выбрать одну из двух узеньких тропинок: первая – смерть, вторая – жизнь.

Она шла ко мне, как ходила каждый день, не ведая, что шагает навстречу новой судьбе – той, что была и моей судьбой. Мне это было известно, но только дурак сказал бы, что это давало мне преимущество. Когда щупаешь ноющую любовную рану, нет преимуществ, как нет победителей и побежденных. Есть только жизнь и смерть вместе с разлукой. Только они. Все остальное – пустая трата времени, это все ни о чем. Останешься с пустыми руками, а в мире, где мы живем, почему-то считается, что нехорошо оставаться с пустыми руками.

Она села за столик и взглянула на меня. Самое мучительное в таких решающих встречах – считать, что от тебя ничего не зависит. Все мы страдаем от хронической неуверенности в себе, которая разрастается, словно опухоль. Поэтому нам не верится, что все и правда может произойти. Просто не верится. Она смотрела на меня так, будто я единственный на свете мечтаю заключить ее в объятия, словно в мире больше никого нет. А я чувствовал себя как истерзанная ураганом засохшая ветка. Ее нежный, будоражащий взгляд говорил мне, что в мире, похожем на муравейник, в мире, где нас слишком много, я совершенно необходим. В этом взгляде читалось, что она проводит отпуск одна, робкое желание заполнить пустоту, – наивная, ей не приходило в голову, что совсем близко, в бурлящем бесплотном мире Капри, всякий охотно согласился бы ей помочь, рискуя спровоцировать третью мировую войну. Вот только они не догадались, где ее искать, а я догадался.

В этом и заключалось мое преимущество. Преимущество над Пеппино и приятелями, которые теперь казались мне чужими и пресными. Что я в них находил… А ведь всего-то нужно было подняться на холм, метров на двести.

«Не знаю почему, но мне захотелось сесть с вами за один столик».

Фраза! Та самая фраза! Небось вы решили, что ее произнес я, что я заготовил ее, мучаясь в ожидании, но нет… невероятный, неописуемый поворот, благодать божья, избавление от неловкости и страданий. Эту фразу произнесла она. Моя красавица.

Не важно, что ты в жизни много чего натворил, может, ты даже прихлопнул собственных деток, но когда такая, как она, произносит подобную фразу, ты чувствуешь себя милым, красивым и добрым, – это не просто приятно, это как если бы на Страшном суде простили все злодеяния, оправдали тебя и сказали: «Сейчас начнется новая жизнь». Вот как я себя чувствовал. То есть должен был чувствовать. На самом деле голова отключилась. Услышав ее слова, я умолк, я не знал, что сказать, – и это я, который всегда умел сострить, отвесить комплимент, рассмешить. Но сейчас я был словно парализован, я превратился в ящерицу, неподвижно замершую на нагретой солнцем белой стене. Я был сам не свой. Растерянный и нелепый клоун. Просто я услышал запах летних каникул. Помните, как пахнет море, как пахнет там, где вы отдыхали? А запах приближающегося дождя в конце лета? Конечно, помните, такое не забывается. Вот что я слышал тогда. Вот какой запах наполнял мои легкие. Запах любви, запах вечной жизни вдвоем. Она бесхитростно смотрела на меня, ожидая, что я отвечу на зов, а мне казалось, что у меня есть сколько угодно времени, потому что время за нас, за влюбленных, время на нашей стороне, я замер от счастья, мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось, длилось вечно. В общем, я влюбился, в первый раз всерьез влюбился. Я пропал.

Не мучайте меня этими воспоминаниями – мне и сегодня чудится, что смерть, того и гляди, сожмет мне горло. Память о том, что было, равносильна смерти, но не вспоминать не получается. Я осужден на смерть, а может, давно уже умер.

Когда время торопит, мы раздеваемся. Вот она и разделась. А я от желания слиться с ней словно остолбенел. Желание было настолько острым, что меня прошиб холодный пот, я весь затрясся, меня замотало и закрутило, как бешеный флюгер. Мне бы нюхательных солей или килограмм соды, чтобы вновь твердо встать на землю. Потому что открывшееся моим глазам было чрезмерно для меня одного. Чрезмерно для всех мужчин на земле. Мне повезло, мне улыбнулась судьба, но все же требовалось время, чтобы привыкнуть к мысли: тело, для которого не найти достойных эпитетов, готово отдаться мне. Лишь постепенно я это принял.

А после был настоящий экстаз.

Мы целыми днями сливались в любовном порыве, уносясь в такие дали, испытывая такую благодать, что об этом еще тысячу лет можно строчить романы.

Беатриче была тренером по легкой атлетике, прыжки в высоту. Не хочу показаться расистом или обидеть кого-то, но я реалист, так вот, скажу вам: можно заниматься любовью с самыми красивыми и привлекательными женщинами, считая, что достиг блаженства, но это все ерунда, ты никогда не поймешь, что такое по-настоящему заниматься любовью, пока не встретишь профессиональную гимнастку. Тут до тебя доходит, что раньше ты вообще ничего не понимал, все близкие телесные контакты, предшествовавшие встрече с королевой спорта, похожи на вежливые поцелуи с кузенами, бабушкой или дедушкой. Любовный танец со звездой атлетики вытесняет всех, кто населял прежде твои мечты, а сам ты охотно падаешь в пропасть неповторимого, полного наслаждения. Это правда. Первые десять дней всякий раз, когда я кончал, я плакал. Не стоило об этом говорить, но я правда плакал. Это же неприлично. Она смеялась над моими слезами, но потом плакала вместе со мной. Слезы радости. Вот что такое настоящая близость. Трогательная и слащавая для всех, кроме исполнителей главных ролей.

Но давайте начистоту! Сколько людей во вселенной переживают подобное? Уверяю: почти никто.

В общем, мне невероятно повезло.

Беатриче с легкостью стирала с меня все наносное – и это с меня, надежно защищенного броней блефа, которого в моей жизни было с лихвой, настроенного саркастически, снобистски презирающего сильные чувства. Когда плачешь перед любимой, назад хода нет. Теперь ты у нее в руках. Навсегда. Ты готов на уступки. Хватит играть, хватит притворяться кем-то другим, хватит быть пустым местом и изображать невесть что. Выкрутасы закончились, любовь превратилась в настоящий, тяжкий крест.

Но все это посланное Богом счастье не могло длиться долго. Она все сделала сама. Мы были по-настоящему влюблены, но даже нам пришлось спуститься вниз по ступенькам на первый этаж, в повседневную жизнь – там, на первом этаже, ночами со мной бывает нелегко, я превращаюсь в противную, надоедливую свинью. Хотя и она поступала неправильно. А я не был готов прощать. Потому что для одного мужчины это было чрезмерно. Она изменила мне, оправдав тем самым бесконечные диски Риккардо Коччанте, который, распевая об измене, завел в разных банках с дюжину счетов, на каждом из которых лежит миллиард. Потом она решила вернуться ко мне, заливаясь слезами, – у этих слез цвет был не такой, как когда мы рыдали вместе, занимаясь любовью в первые дни. Теперь это были слезы поддержки и искупления. Слезы досады. Ну а уж дальше вмешалась гордость – ей тоже хочется играть свою роль, хотя у нее получается скверно. Манерное кривляние, которое принимаешь за правду. Гордость – страшное дело. Невидимая глазу черная завеса, из-за которой не видно, чего ты добился. Хотел зайти в море, а очутился в луже.

В общем, как-то само вышло, что из нашей квартирки под крышей мы стремительно переместились вниз, в мир консьержа – туда, где судачат о том о сем под запах дешевой стряпни. Я вел себя так, как вел, а потом случилось то, что случилось. То, о чем не расскажешь, не заставляйте меня… Мне слишком больно, я беззащитен перед болью, и вообще я такого не заслужил. С тех пор я гадаю, где же моя Беатриче.

«Беатриче, ты где?»

Вот что мне хочется прокричать всем ветрам на свете. И не надо меня больше расспрашивать. Пожалуйста.

О таком не расскажешь, у меня нет для этого слов.

5

Все мы герои,

когда нам что-то нужно[19].

ПАТТИ ПРАВО

Он берет и выпаливает мне это прямо в лицо, наш Рино Паппалардо, без лишних предисловий вдруг объявляет, что сын у него родился мертвым. А потом начинает рыдать. Он плачет, а я не плачу.

Мы сидим на дурацком треугольном газоне, неподалеку от машины с распахнутыми дверцами. Мы оба в пальто, трава покрыта инеем, холод такой, что кровь стынет в жилах, бутылка игристого и два наполовину полных бокала – мы собрались выпить.

Слова Рино – словно удар под дых. «За что мы пьем, Рино?» – спрашиваю я, не раскрывая рта. Рино не слышит.

Двадцать минут первого. 31 декабря 1979 года исчезает вдали, уступая место первому дню 1980 года. Мы сидим у 23-й автострады, в нескольких сотнях метров от съезда. Если быть точными, у дороги A14. Съезд к Сан-Бенедетто-дель-Тронто. До половины двенадцатого мы выступали в одном заведении в Читанова-Марке. А сейчас направляемся в Асколи-Пичено, будем петь на площади. В общем, работаем. Уже двадцать лет мы с ребятами работаем в последний день декабря и всякий раз встречаем Новый год в машине, в перерыве между концертами.

Там, через дорогу, темнеет пиниевая роща, но мне до нее нет дела, потому что моему другу Рино Паппалардо плохо. Угощаю его «Ротманс лайт», он берет сигарету, я подношу зажигалку. А он опять повторяет еле слышно:

– Ты понял, Тони? Он родился мертвым. – Рино уже второй раз говорит мне об этом, пока мы сидим здесь вдвоем, и все громче рыдает. А я не могу оторвать глаз от бокала с игристым, который он держит в руке.

Родился мертвым. Что за дикая фраза. И правда, у каждого своя беда. У всякого, даже самого мелкого противного прыща, своя беда, за которую стоит его уважать. Когда слышишь такое, хочется уважать всех на свете. Хотя и не получается. Потому что в душе непременно найдется уголок, куда проникнет зло, – так пылесос забирается в дальний угол, так наркоманы лезут грабить квартиры: ночами зло проникает в сердце, набрасывается на тебя, мучает, насилует и вычищает дом, оставляя тебя в пустоте, всякий раз в большей пустоте, которая всякий раз наполняется муками совести.

Порой муки совести видно невооруженным глазом – почти каждую ночь они сидят на тумбочке у кровати и не спят, завернутые в черную подарочную упаковку с серебряным бантиком.

Иногда я тоже бываю злым.

– А Рената как? – Боюсь, сейчас я больше ничего внятного сказать не могу.

– Вся на нервах, – отвечает он. Короткий и ясный ответ. Словно мощный и долгий удар кулаком. Я, того и гляди, умру от нежности и сострадания. Они больше всего на свете мечтали о малыше, и надо же… Господи! У меня нет сил. Откуда мне самому их набраться?

Мы долго молчим, сидя в свете автомобильных фар. Потом Рино говорит:

– Теперь понимаешь? Поневоле задумаешься о смысле жизни – о том, зачем все время куда-то несешься, суетишься, мечешься, сбиваешься с ног, один или вместе с другими, а ответа нет, прежде чем найдешь ответ, помрешь от старости. Или, как Титта, начнешь размышлять над высказываниями великих. Мне бы тоже так научиться, но только всякие красивые слова не для меня. Так что возвращаемся в исходную точку. Наверное, надо учиться «верить»…

– Да ты чего, – говорю я, – разве у тебя есть время верить? С нашей-то жизнью… Вера – это хобби, занятие для тех, у кого куча свободного времени.

Он не отвечает. Задумался. Больше не плачет. Зябко.

Потом Рино кивает, но видно: он думает о жене. Я это знаю. Чувствую.

– Курить хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу умереть.

Сейчас у него сухие глаза. Он глядит в пустоту. Он не сдается. Пытается найти выход. Нащупать стратегию. Чтобы жить дальше. Не чтобы умереть.

Из темной рощи появляется наш менеджер Дженни Афродите – безмятежный, как крестьянин, обходящий родные поля. Направляется к нам. Слежу за ним взглядом.

– Ты где был? – интересуюсь я.

– Срал, – отвечает он, ехидно улыбаясь, и шагает к машине. Ой, не верю. Наверняка вколол героина, поэтому и спрятался в роще. Рино его даже не замечает, он думает о другом, думает, как ему быть. Мы все уже несколько месяцев подозреваем, что Дженни пристрастился к героину. Но вслух об этом не говорим. Интересно, почему? Все остальное мы обсуждаем с Дженни открыто, без обиняков, – кстати, Дженни из нас всех самый молодой и при этом самый замкнутый и необщительный. В общем, он с нами день и ночь, но о нем никогда не говорят, мы не знаем, чем он занимается, с кем трахается или не трахается… Ничего! Мы все подозреваем, что он подсел на героин, но вопросов, как ни странно, не задаем. Если это правда, если он колется, он гениально научился это скрывать: всегда соображает, всегда на месте, сосредоточен на работе, похож на старательного бухгалтера, да и глаза его не выдают. Он только периодически исчезает, уединяется неизвестно зачем. А мы почему-то проявляем деликатность, почему – сами не знаем, убеждаем себя, что это его дело, его личное дело, его проблемы.

Ладно, проехали.

Титта и Джино, враги не разлей вода, устроились на заднем сиденье автомобиля, как два веселых бельчонка, и собираются праздновать. Наши Чип и Дейл, у которых лбы уже в морщинах, празднуют Новый год, нюхая кокаин, – они это делают только на Новый год, хихикая, как малые дети. Для нашей парочки это нечто невероятное. А меня от них просто тошнит. Кокаин им, разумеется, дарю я. Каждый год приношу подарочек нашим бельчатам. Настоящий лидер должен быть щедрым, вот и я иногда протягиваю им пакетик с порошком, показываю, кто здесь хозяин. Они даже не понимают, что тем самым я их унижаю. Дураки.

Кто-нибудь, оказавшись на средневековой площади в Асколи-Пичено, скажет: «Красиво».

Все мы врем по привычке. Мне на эту площадь плевать. Вся Италия – одна большая деревня. И Средневековье меня порядком достало. Одинаковые площади, одинаковые улочки, одинаковые портики. Тысячи городов, похожих друг на друга как две капли воды. Ходишь по ним и ничего не видишь, только стены домов, гуляешь и страдаешь от клаустрофобии.

А что происходит вокруг, за стенами города? Видимо, ничего.

А еще эти городские музеи, склад всякого хлама, – такая от них тоска берет, хоть вешайся. Мало что ввергает меня в такую тоску, как городские музеи захолустных городков Центральной Италии. А еще я терпеть не могу провинциальных мэров, которые тебе страшно рады, – одинаковые, словно из инкубатора, радеют о славе родного города, а сами в свободное время работают ветеринарами, врачами, директорами мутных банковских филиалов, у них обычно пара малых детишек и галстук не в тон, ну зачем такие живут на свете, скажите?

Только мой город еще сохраняет какой-то смысл, потому что он стоит у бескрайнего моря, у него словно выросли крылья. Кажется, стоит захотеть – в любую минуту сбежишь. Но ты не убегаешь. Хотя чего такого. Там – Африка, там – Греция, а там – Гибралтар, где сто лет как торгуют оружием, наркотой и путанами. Гибралтар – это рай. О нем мало кто знает. Я там бывал по своим делам и все успел разглядеть.

На чем мы остановились? Ах да! Мы в самом бесполезном месте на свете, на площади Асколи-Пичено, куда уже высыпали все жители, разрядившиеся в пух и прах, дешевые пайетки сверкают, что твой фейерверк, наряды-то небось из местного бутика «Сестрица Мария»?

Провинция – как темная комната. Ходишь по ней, ходишь и вечно натыкаешься на одних и тех же людей, которых знаешь с рождения. Наверное, местным здесь нелегко. И даже ужасно. На площади есть дети – не очень много, и все они, если честно, уродцы, просто уродцы и в придачу тупые, носятся как одержимые, матери орут на них, что твои экзорцисты, но этим деткам, в которых вселился бес, поможет только епископ, способный изгнать Сатану, – а кто еще заставляет их бегать и играть, позабыв обо всем? В этих детишек из области Марке вселился не просто Сатана, а редкий придурок. Зато мамашки у них ничего, это да, в Марке телки даже очень, не такие сучки и вертефлюхи, как в Венето, здесь они безликие и коварные, про них ничего не известно – не угадаешь, что им взбредет в голову. За сдержанностью наверняка таится жаркая, звериная ненасытность. Вот это уже интересно. Нет ничего хуже пресытившихся мужчин и женщин.

Господи, как меня только сюда занесло! Попасть после Нью-Йорка в Асколи-Пичено – такого свинства я не заслужил, но все уже было давно решено, а меня можно упрекнуть в чем угодно, но только не в непрофессионализме. Я профессионал много лет.

Поэтому мы без особого огонька выступаем на местной провинциальной сцене. Я бы даже не назвал это концертом, это какой-то вялый и неуместный поток более или менее точных нот – и все из-за дебилов Джино и Титты, которые продолжают лыбиться из-за своих инструментов, неужели на них так действует кокаин? Они словно приняли не его, а бразильскую траву, маконью, от которой ржешь да ржешь, пока вконец не устанешь, и видишь прелестные галлюцинации. А у меня сегодня голос вообще ведет себя странно, сначала я пытаюсь это исправить, а потом думаю: «Да какая разница?»

Ладно. Все нормально, пока эта мрачная банда местных слушателей довольна и счастлива. И вообще, как они могут меня критиковать, я им не по зубам. Эхо концерта в «Радио-сити-холле» долетело и сюда.

Газеты отдали репортажу по восемь колонок, словно я – Америго Веспуччи.

В общем, они внимательно слушают, а меня внезапно охватывает жуткое одиночество – обдает волна холода, с головы до ног. Внезапно я понимаю. Они смотрят не на меня. Они смотрят представление.

Жду не дождусь, когда это все закончится и мы отправимся ужинать. Я уже договорился встретиться с вокальным дуэтом «Сестры Ре»[20] в недурном рыбном ресторане. Королевы вокала тоже здесь, они уже выступили. Мне эти темноволосые амазонки страшно нравятся, у них такая опасная, бандитская красота.

Хорошее настроение должно быть на чем-то основано. А иначе никак.

Ненапряжные, очаровательные женщины, с которыми будет весело, плюс чудотворный коктейль, действующий лучше, чем кристаллы чистого кокаина из Каракаса.

Веселая, соблазнительная Антонелла запихивает мне в рот мидию:

– Ну как?

– Вкусно, но ты вкуснее.

– Ты в своем духе, – громко говорит она и смеется.

А смеется Антонелла так, что жуть берет, можно подумать, что Паваротти не может найти дома чистые трусы и распекает жену. Смех у нашей Антонеллины такой, что стены трясутся.

Антонеллина мамашка по имени Индия вертела жопой перед всеми, а когда пела, орала так, словно рожает. Пела, пела и в пятнадцать лет взяла и родила Антонеллу. Результат стремительного совокупления за усилителем на концерте в Салерно. Если не знать этого, их можно принять за сестер. Они такие аппетитные и с виду такие безалаберные, что все взгляды мужчин, которые еще на что-то способны, прикованы к ним.

Индия и Дженни сидят на другом конце стола, беседуют с умным видом, строят планы совместной работы. Думают о будущем. Поэтому мы с Антонеллой держимся от них подальше. Нам нравится трепаться и хохотать. Какого черта! Сегодня первое января.

– Анто́, давай вместе запишем диск, а потом вместе поедем в турне! Так моя хорошая девочка всегда будет рядом, – говорю я лисьим голосом и хихикаю.

Она смеется в ответ:

– Да что мы можем записать вместе, Тони? Я пою рок.

– А я тогда что пою? Песни для тех, кто в море? – делано возмущаюсь я.

Она хохочет, а потом по-дружески кладет мне руку на бедро. Я беру со своей тарелки кусочек рыбки и запихиваю в рот Антонелле.

– Давай, ням-ням! – прошу я.

Антонелла ржет без остановки, потом достает изо рта рыбку с показным эротизмом и наигранно стонет. А я начинаю по-настоящему возбуждаться. Индия смотрит на нас с другого конца стола и показывает Дженни, чем мы тут занимаемся:

– Нет, ты только погляди на эту парочку! Они рождены друг для друга!

Дженни пожимает плечами и высокомерно улыбается – не знаю почему, но мне приятно.

– Слышала, что сказала мамочка? – говорю я Антонеллине. – Что мы рождены друг для друга. Антонелла, солнышко, выходи за меня. Не пожалеешь. Я весь буду твой, весь-весь, и платить дорого не придется.

– Так ты женат!

– Не напоминай мне об этом, пожалуйста! Только не на Новый год!

Рядом проплывает официант. Я хватаю его за фартук.

– Я не понял, – грозно рычу я, – вы когда принесете оливки по-асколански?

– Извините, мы их не готовим.

– Значит, все не как у людей? – возмущаюсь я. – Так и разориться недолго, чего вы себе думаете?

Антонелла ржет, рискуя обречь нашего соседа по столу на преждевременную глухоту. Другой официант водружает нам на стол одиннадцатую бутылку белого. Я наливаю и собираюсь сказать тост:

– За тебя, Анто, и за твою грудь, которую мы с утра до вечера обсуждаем с ребятами. Благодаря твоей груди наши дни пролетают радостно и незаметно.

Антонелла не смеется, а воет, у всех уши сворачиваются трубочкой, потом она театрально показывает мне, как поправляет грудь. Я быстро наклоняюсь и целую ее в складку между огромными сиськами – такую глубокую, что там поместится Ниагара. Водопад высотой в сотню метров. Продолжая ржать, мы обнимаемся и одним махом выпиваем сто двадцатый бокал вина за вечер. Теперь я вместе с подружкой Антонеллой словно плаваю в спирте и винограде.

– Тони, тебе пописать не надо?

– Сам только что собирался об этом сказать, – весело объявляю я.

Вы встаем и топаем в туалет. Качаясь, я иду по ресторану, толкая выживших после новогоднего застолья, всех, кто клюнул на отвратительное праздничное меню. Прощения не прошу – ну их на фиг. Мы с Антонеллой, словно пережившие кораблекрушение испуганные пассажиры, добираемся до туалета. Разумеется, я иду в мужской, она – в женский.

Я уже мою руки в общей раковине, когда выплывает Антонелла – довольная, посвежевшая. Не повернувшись к ней и не вытерев руки, я впервые говорю серьезно:

– Не важно, где мы, Анто, нам будет везде хорошо.

Телеграмма доставлена. Она молчит. Только теперь я оборачиваюсь. Она глядит на меня как-то по-другому, грозно поднимает пальчик и произносит:

– Тони, давай без глупостей.

Опля! Ясно, что если я промедлю, то потеряю право зваться Тони Пагодой, соблазнителем женщин! Я обхватываю Антонеллину – не больно, она даже не сопротивляется. Мы долго целуемся взасос, тем временем мокрыми руками я хватаю ее за сиськи, как голодный дикарь, как дети из третьего мира жадно наворачивают похлебку. Спустя некоторое время она отталкивает меня и повторяет, грозя пальцем:

– Без глупостей, Тони! У меня теперь есть жених.

И прямо так, с мокрым лифом платья, выскакивает из туалета. Но я все равно кое-что успел, теперь можно спокойно вытереть руки.

Я смотрюсь в зеркало с гордостью, готовый преподать первый урок соблазнения.

Первый урок соблазнения

Ритм

Обращаюсь к вам – всем тем, кто, как я, никогда не был красавцем. В общем, не к тем, по которым женщины, повстречав их на улице, сразу начинают сохнуть, а к тем, кого они в упор не видят. У вас в запасе одно оружие, зато такое крутое и мощное, что горы сдвинет. Это оружие – слово.

Красавчики и красавцы могут пропустить этот урок, им он не нужен, – говорю без малейшей зависти, да. Только знаете что, красавцы мои, вы стоите на месте, и девы сами к вам липнут, вам и пальцем не надо шевелить, вам все приносят на блюдечке с голубой каемочкой, просто потому, что вы красивые. Ну да, с личиком у вас все в порядке, таланты вам развивать не надо, а знаете, к чему это приведет? Вы остаетесь никем, полной серостью, у вас нет чувства юмора, потому что оно вам ни разу не пригодилось, вы не напрягаете мозг, придумывая, как завоевать свою даму, вы так и остаетесь убогими, лишенными дара слова. Единственный подвиг, на который вас хватает, – напрягшись изо всех сил, изобразить на лице печать. Кривляки… Даже не знаю, чего мне больше хочется, когда я на вас смотрю, – плакать или смеяться. Такие нудные. Ну, что загрустили? Дураки.

Бывают и исключения, должен признать, раз уж я временно переключился на трактаты. Например, мой учитель Миммо Репетто, никогда не почивавший на лаврах своей редкостной красоты и развивший до невероятных масштабов умение очаровывать, соблазнять, выдавать смешные остроты и петь так, что душу захватывает. Миммо много чего пережил, поэтому красота отошла на второй план. Но он такой один.

Вернемся к таким, как мы.

Важно не только умение хорошо говорить.

Возьмите преподавателя университета: эта ходячая энциклопедия умеет произносить речи, небось бормочет даже во сне, не дыша и не нуждаясь в кислородном баллончике, беспрерывно что-то вещает, как футболист, который взял мяч и не отдает, – обычно так ведут себя единственные дети в семье. Однако нередко на второй главе повествования дама, даже если она к нему неровно дышит, начинает умирать то ли от тоски, то ли от скуки. Ноги у нее подергиваются, рвутся бежать – так бывает, когда сидишь в кино, смотришь отстойный фильм, а уйти нельзя. Так вот, дорогие мои умники, в подобные мгновения дам терзает единственная мысль: «Интересно, который час…» Хочется взглянуть на руку, но неудобно. Тогда она косится на ваши часы, но циферблат она видит вверх ногами, понять, который час, нелегко. Знаю, вы там стоите себе благостные и довольные, полагая, что она любуется вашими руками, вы уже предчувствуете ласки, мечтаете, что скоро она вам скажет: «У вас такие длинные и тонкие пальцы, такие изящные, умелые, покрытые нежным пушком руки…» Вы ждете, что сейчас она похвалит ваши руки, а она, раздраженная и измученная вашим неспешным и высокопарным рассказом, вашим голосом – то как у пещерного человека, то как у гомика, – в общем, растратив последние силы, она набирается смелости и спрашивает: «Ты не скажешь, который час?»

Вот что она спросит. Вы это никогда не признаете, потому что вы, конечно, умники, однако в душе тряпки и бабы. Но что поделаешь…

К чему я это все говорю? К тому, что нас не интересуют красавчики и второразрядные мыслители. Что остается нам, простым смертным? Немного умения и немного удачи.

Скажу для начала, что лучше нести несусветную чушь, чем пережевывать то, что и без вас всем известно. О том, что известно всем, говорить не стоит. Это вроде бы очевидно, но увы: когда женщина нам нравится, нас распирает от чувств, а когда нас распирает от чувств, мозг тормозит и выдает одни штампы. Чем больше вы сыплете штампами, тем скорее вас сочтут дураком, чем больше вы тушуетесь, тем быстрее впадаете в тоску, чем настойчивее вы клеитесь, тем меньше шансов на победу, тем убедительнее вы доказываете, хотя это неправда, что вам на роду написано быть одному. Нет! Если вас несет в эту степь, остановитесь. Не время ослаблять хватку. Надо потрудиться, приложить силы. Попотеть, как рабы на галерах. Мы должны быть из каучука. Гибкие-прегибкие. И упорные, как все, кто в этой жизни терпел поражение.

Только красавчик может позволить себе сказать: «Какой симпатичный ресторанчик».

Вам полагается произнести: «Это заведение подходит бродягам. Не зря я его выбрал».

«В каком смысле?» – спросит она удивленно.

Пусть удивляется. Хуже, если она решит, что не поняла: ей будет неприятно думать, что она чего-то не понимает, и она заключит, что вы несете полную ерунду.

«В смысле, что мы с тобой свободны, как бродяги. Хотя у меня, слава богу, есть не только повозка, но и настоящий дом».

Это надо сказать потише, без претензий на звание юморист года. Она слегка обалдеет, не найдется с ответом, а значит, у нее появится цель – сообразить, что сказать. Вероятно, она улыбнется. А вам надо сразу же, молниеносно сменить тон. Секрет в том, чтобы не давать ей возможности долго думать. Мы же с вами не красавчики: если она задумается, то быстренько придет к выводу, что ей с вами не по пути.

Обычно дама выходит из дома с убеждением, что между вами ничего не случится, даже если вы изначально ей нравитесь. Она уверена, что ничегошеньки не произойдет. Придется вам в одиночку пробивать стену, убеждать ее отказаться от принятого якобы окончательного решения. Я склоняюсь к мнению, что в любовных делах женщины проявляют природную лень. У них в головах постоянно звучит императив: «Нет, мне не хочется, не сейчас, спасибо, нет». Заботливые мамашки натренировали их, как спортсменов-олимпийцев, и научили всегда находить отмазку. Вконец запудрили мозги бедным девочкам из ненависти к нам, незнакомым мужчинам, отважным охотникам за бурным сексом.

Вначале они всегда говорят «нет». «Нет», которое превратится в чистое и звонкое «да», звучащее из полуоткрытого ротика, обладательница которого будет ловить каждое ваше слово. При условии, что вы меня дослушаете до конца.

Потому что нам предстоит одержать победу над мамашами. А это совсем не легко. Мамаши вечно маячат на горизонте и мешают жить, пока живы их дочки. Нужно преодолеть влияние этих якобы не заинтересованных женщин, сдвинуть эти тяжеленные глыбы. Всякий раз помогаешь дочкам взглянуть на жизнь иначе, расширить горизонты. Показать им мир, словно мы его придумали сами. Двигатель соблазнения – блеф. Но блеф должен быть правдоподобным. Никаких суперроботов и героев «Марвел».

Не оставляйте ей времени на размышления. Бейте в цель. Используйте иронию, чтобы добиться своего. Если иронии у вас нет, это не значит, что все потеряно. Только, ради бога, никаких анекдотов. И не надо изображать шутов, если вы никогда не смешили людей. Отвесьте половину ударов, а потом дайте ей передышку, помолчите, дайте ей время решить, что вы очень даже ничего, пусть обдумает то, что вы ей наговорили, – вы можете пока что исчезнуть, например сходить в туалет, пусть она спокойно подумает. Но в туалет можно идти, только если у вас получилось выдать убойную остроту или сказать нечто действительно смешное. Выше я говорил, что, если у вас туго с иронией, не все потеряно. Есть простой способ восполнить ее отсутствие – это ритм разговора, ритм должен быть напряженным, наэлектризованным, взволнованным – только не переборщите, иначе разговор окажется нервным, непредсказуемым, потеряет смысл. У нее разболится голова и останется единственное желание – превратить вас в таблетку нурофена. Но вы же не иллюзионист вроде Тони Бинарелло, вряд ли вы умеете превращаться в нурофен. Говорите о чем угодно, перескакивайте с одного на другое, выдавайте не больше десятка фраз о всяком событии, о всякой ерунде. Не больше десятка, если только вы не затронули ее любимую тему. Кстати, больше десятка остроумных фраз вам и не выдать, если только вы не гений. А вы точно не гений.

Значит, ритм. В нашей жизни все чувства связаны с этим секретом: нащупать ритм. Потому что, если двигаться слишком медленно или слишком спешить, любви может и не случиться.

Если вы трындите, как заезженная пластинка, сидите лучше дома. Или вы окажетесь в пролете, или вам достанется буйная психопатка, которой пора в больницу, к тому же в общую палату, отдельную палату она себе позволить не может, потому что серьезных денег не заработала.

Чем медленнее вы говорите, тем быстрее она примкнет к многочисленной группе людей, которые больше не желают вас видеть.

А если вы попытаетесь зайти издалека с фразами вроде «Знаешь, я думаю…» или «По-моему, в наше время…», можете сразу доставать белый платочек и махать им своей милой, пока та уплывает на корабле вместе со всеми остальными, оставив на берегу вас и еще пару безнадежных глупцов.

Соблазнять женщину – все равно что сочинять красивую песню, главное – музыкальное мастерство и ритм, мастерство и ритм. Талант быть ироничным – запасная стрела, которой у вас в колчане может и не быть. В этом случае спасает ритм. Напряженная дробь, которую обычно создают прилагательные. Неожиданные и убедительные, избыточные или точные. Еще лучше, если вы знаете ученые, редко употребляющиеся слова, – больше шансов произвести впечатление. Женщин соблазняют не комплиментами, не цветами и не томными взглядами. Редкие слова – как дорогие конфеты в подарочном наборе. Все о них знают, мечтают их попробовать, но не покупают.

Прилагательные соблазняют, существительные наводят скуку. Вот в чем важный секрет. Не скупитесь на прилагательные, выдавайте их в твердом ритме, и вы увидите, что уложите в постель любую, кроме разве что полной идиотки, которая вообще ничего не понимает. Но с такой и пытаться не стоит. Всегда выбирайте умных женщин. Потому что секс, если честно, не очень важен. Поверьте мне, а у меня за всю жизнь не было осечек. Соблазнять – это здорово. А идиоток оставьте идиотам. Вы не красавцы, поэтому вы заведомо не идиоты.

В общем, повторим главное: ритм должен быть напряженным, наэлектризованным, не сбивчивым, не медленным, как в дурацких документальных фильмах о животных, которые шляются где-то по тундре или по степи.

Замедлить ритм разрешено в одном случае: когда вы говорите заветные слова, когда звучит финальный аккорд, когда вы наносите последний, победный удар, когда вы говорите ей, что вы ее любите, желаете, она вам ужасно нравится, вы хотите с ней переспать. Что касается заветных слов, у нас нет волшебного заклинания, придется самому придумывать нужную фразу в зависимости от того, кто перед вами, главное – говорить ясно и убедительно… Можно беседовать о лучших сортах моцареллы, а потом… раз… два… три… сбавляем темп, бросаем выразительный взгляд, понижаем голос и выдаем: «Знаешь, ты мне так нравишься…» А дальше – надеемся, что все было не зря.

Вряд ли стоит подчеркивать, что, если перед вами сидит редкая шлюха, не стоит ей подпевать, выдавая фразочки типа «сейчас я тебя трахну». Так поступают только безнадежные болваны. Сидящая перед вами женщина – как натянутая резинка, надавишь – лопнет. Ваша задача – снизить напряжение. Так что всякой записной шлюхе выдавайте: «Я тебя люблю». Если перед вами романтичная девица из позапрошлого века, можно сказать нечто вроде: «Я привяжу тебя к спинке кровати, и ты никуда не сбежишь… Сама понимаешь, кровать у меня литая, железная».

Зачем я все это говорю? Она спускается по лестнице, шагает в противном неоновом свете к двери подъезда, открывает ее, идет вам навстречу, пытаясь выдать себя за другую. На самом деле она полная противоположность того, что мы видим. Хоть уравнение составляй. Все четко, как в математике. Да-да. Когда речь идет о разных полах, это так.

На ней платье в цветочек? Будьте уверены: она спит и видит, как вы схватите ее за волосы и шмякнете головой о стенку семь-восемь раз.

Она вымазала на себя килограмм алой помады – так, что рот превратился в кружочек, как у Джотто? Ложитесь сразу в разных концах кровати: чтобы уломать ее на минет, вам придется стоять часами на полу, где рассыпан горох, вспоминая ужасы инквизиции.

Бывает, все идет иначе, непредсказуемо, но это редко, возможно, вам просто попалась девушка высшего типа. Может, это вообще она, та самая. Тогда надо менять регистр. Можно обрабатывать ее много дней, а потом жениться и настрогать детей. Но знайте: по прошествии времени вам станет скверно. Совсем скверно. Это я вам гарантирую.

И еще одно правило: если у вас неплохая работа, типа в мире искусства, если вы, ну, не знаю, поете, как я, вы актер, художник, музыкант, упомяните об этом на первой же встрече, но только не вдавайтесь в подробности. Пусть она истомится. Блистайте, выбирая другие темы, и тогда она решит (приведу дурацкий пример): «Господи, если он лучше всех знает, как запекать баклажаны с пармезаном, сколько он может всего рассказать о своем последнем спектакле… О том, который я видела, где он играл Гамлета, всю роль выучил наизусть… да-да… надо непременно его расспросить, как учат наизусть длинные тексты».

Если она будет занята подобными мыслями, все пройдет как по маслу. Раз – и готово!

Ну что, урок number one закончен. Ну, не расстраивайтесь, вы тоже научитесь соблазнять, чего приуныли? Веселей, улыбнитесь, хотя я наперед знаю: от ваших улыбок мало толку.

А теперь идите.

И соблазняйте!

* * *

На чем я остановился? На том, что Антонелла вернулась и села за стол, скрестив руки на груди, – так никто не заметит, что я намочил ей платье в порыве любви. Вроде на этом месте, да.

Тут к ней подплывает крокодил. То есть я.

Никак не оставит ее в покое.

– Прости, Анто, я не знал, что у тебя есть жених.

Я изображаю понимание, не выдаю своих намерений, хочу выглядеть в ее глазах как папа на престоле в соборе Святого Петра. Антонелла немного напряжена. Она целовалась со мной взасос, а теперь чувствует себя виноватой, вина – тяжелый грузовик, который гоняет по автостраде, ослепляя всех противотуманными фарами.

– Слушай, Тони, ты мне тоже нравишься, но давай не будем, ладно?

Сразу скажу: это не поражение. У нее жалобный вид. Я киваю с расстроенной физиономией, но при этом играю убедительнее, чем Бельмондо в самых удачных фильмах. Глотаю вина, чтобы она почувствовала себя еще хуже, сижу с видом человека, который смирился с печальным известием, но который не скрывает, что новый год начался грустно, и это плохо. Я попал в цель: теперь Антонелла уставилась на меня. Заметно, что ей неловко. В моих глазах тоска.

Ну и что мы теперь будем делать? Какой-нибудь дурак решит: чтобы добиться своего, я буду продолжать в том же духе, буду сидеть и дуться, чтобы она почувствовала себя вконец виноватой и уступила. Грубейшая, непростительная ошибка. У женщин есть такая особенность: у них чувство вины проходит быстро, за считаные минуты, и сразу сменяется раздражением или равнодушием. Если вы сидите и дуетесь, а потом все же решаете пойти в атаку, будьте уверены: она про вас и думать забыла, вы уже где-то в далеком и малоприятном прошлом.

Гениальный ход, которым я систематически пользуюсь, – сделать вид, что тебе наплевать. Поэтому я опять принимаюсь болтать, как Майк Бонджорно, острить, как Джан[21]. И даже удачнее. Антонелла опять громко хохочет, ржет, никого не стыдясь. Хохот у нее наполеоновских масштабов.

Я поворачиваюсь к Индии, которая по-прежнему о чем-то щебечет с Дженни, и выкрикиваю с решительным видом:

– Индия – ты воплощение Азии.

После такой меткой остроты Антонелла опять ржет как лошадь. Индия и Дженни не обращают на меня внимания, но я не в обиде. Зато подобной площадной шуткой я оживил веселую атмосферу, помогающую добиваться главной цели: провести ночь с Антонеллой.

Так что мы с Антонеллиной заводим пластинку по новой, нам по новой приносят холодного белого вина, после рыбки угощают кальмарами – комплимент от шефа, а Индия и Дженни все сидят и шепчутся, будто читают молитвы.

– Рыбка здесь и правда вкусная, – говорит рокерша. – Почему? – удивленно спрашивает она знатока рыбной кухни, то есть меня.

– Анто, мы же не на горнолыжном курорте в Роккаразо, море здесь в двух шагах, – объясняю я.

Мы скоро лопнем, но не сдаемся и, радуясь собственной решимости, храбро заказываем порцию мидий с черным перцем. Шеф не знает, как их готовят. Господи Иисусе! Я бы мог отказаться платить по счету, а пока что прошу официанта привести повара пред мои светлые очи. Испепеляю его взглядом. Шефу определенно стыдно, что он не знает рецепта, у него такой вид, будто он собрался на гильотину. Тоном опытного преподавателя я медленно и подробно объясняю, как готовят мидии. Озадаченный шеф удаляется на кухню, для него это черный день. И он, и я хорошо это понимаем. Антонелла следит за сценой, храня сосредоточенное, тихое молчание. В эти мгновения она чувствует себя подружкой босса.

Босс – это я.

Когда все створки мидий нежно раскрываются – сначала на сковородке у шефа, потом перед губами у нас с Антонеллой, – мы решаем заказать десерт. У меня больше нет сил сидеть за столом, кажется, я торчу здесь всю жизнь. Мне словно десять лет, когда долго сидеть за столом было пыткой: я или начинал хныкать и засыпал, или принимался бегать по ресторану.

В детстве я был красивым. И мама моя была красавицей. И в детстве, и в юности.

Ближе к завершению застолья я ускоряюсь. Дженни платит за всех четверых. Уже пять утра. Мы выходим на холод и на мгновение умолкаем, превращаемся в темные фигуры. Но потом я рассказываю Антонелле, как пел в Лондоне под открытым небом. Лило как из ведра, а я был в сандалиях. Дженни и Индия тоже смеются. Мы вышли из ресторана на холод, и нам не хочется расставаться. Все как обычно, и это здорово. Ищем глазами бар, чтобы пропустить последнюю рюмашку, но в Асколи-Пичено даже в праздничный день царят сон и темень. Решаем заглянуть в бар в гостинице. Он тоже закрыт. Как быть? Индия и Дженни говорят, что еще посидят в холле и поболтают. Антонеллина хочет подняться к себе. Я, разумеется, другого и не ожидал, бросаюсь за ней, рассыпаясь в пожеланиях доброй ночи и крепких снов Дженни и Индии.

Мы поднимаемся по лестнице, тишина. Пора действовать. Я долго вспахивал это поле, настал час собирать урожай. Антонелла топает впереди, я за ней. Думаем мы об одном и том же. Я сопровождаю ее пышное тело до двери номера.

И без предисловий, которые сейчас и ни к чему, серьезно заявляю:

– Анто, я хочу зайти.

– Тони, правда не надо.

– Анто, я хочу зайти, и ты наверняка тоже этого хочешь.

– Дело не в этом.

– Сегодня первое января. Праздник, Анто.

– Дело не в этом, – отвечает она тем же тоном.

– А в чем?

– Тони, у меня месячные.

– Я только положу голову тебе на грудь, Анто. – Я не вру. Она пристально смотрит на меня с непритворной печалью.

– Нет, Тони, мне надоели бессмысленные поступки.

– Если ты задумалась о смысле, Анто, значит, ты стареешь.

– Я всегда была старой, Тони. – Она говорит это так серьезно и так прочувствованно, что мне становится страшно, она как будто всю жизнь готовилась произнести эту фразу. Я окончательно обезоружен.

Я нежно глажу ее спутанные волосы, впитавшие ресторанные запахи. А потом выдавливаю из себя:

– С Новым годом, Антонелла!

– Спокойной ночи, Тони!

Она запирает дверь изнутри.

Я только мечтал положить голову ей на грудь. Мне так этого хотелось.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Передо мной гостиничный коридор. Хмель прошел. На полу ковер. Синий ковер. Вдоль стен расставлены стулья. Еще здесь много зеркал и много дверей. Делаю несколько шагов к своему номеру. Останавливаюсь. И начинаю плакать. Не просто плакать – рыдать. Громкие всхлипы, слезы текут ручьем. Я думаю, что мама в юности была очень красивая, что я хочу вернуть Беатриче, думаю о своем приятеле Рино Паппалардо, у которого умер сын, – сил думать обо всем не хватает, но я стараюсь, сам себя растравливаю, я стою и рыдаю посреди незнакомого коридора, слезы текут все сильнее, я больше собой не владею, я плачу, плачу и не могу остановиться, и уже ни о чем не думаю, мне и стараться-то больше не надо, слезы льются сами, сквозь слезы я вижу Индию и Дженни, они где-то рядом, потом отступают и глядят на меня, они почти не удивлены, а я все стою и плачу, они как будто не верят своим глазам, а я рыдаю так, что скоро разбужу всю гостиницу, Индия и Дженни глядят на меня и ничего не делают, не приближаются, словно они и так знали, давно знали, что рано или поздно я в отчаянье разревусь, поэтому они совсем не удивлены, какое-то время они глядят на меня, а потом заходят вдвоем в номер к Индии, я все вижу, я знаю, что сейчас они говорят обо мне и о том, что я плачу, стоя один в пустом коридоре, совсем скоро они займутся любовью, а ведь пока я ухаживал за Антонеллой, я уже плакал в душе, плакал всем сердцем, пока они там тихо шептались и наверняка влюблялись друг в друга, сейчас они крепко обнимутся, как сказано в одной замечательной песне, а потом, на следующий день, будут фотографироваться, получатся чудные снимки, на которых они, обнявшись, стоят на лужайке или у памятника, они их будут рассматривать и смеяться, а одну фотографию вставят в рамку, а я все стою в коридоре и плачу и мечтаю, чтобы это никогда не кончалось, потому что сейчас я, наверное, – я говорю «наверное», потому что не знаю наверняка, – наверное, я живу настоящей жизнью.

Поверьте, я и сам бы рад сказать точно, но трудно быть точным, когда на глазах слезы.

6

Я дома одна,

вокруг тишина.

У меня нет друзей[22].

ЛОРЕДАНА БЕРТЕ

Пятнадцать лет назад мы с женой трахались как кролики.

Теперь жена превратилась в предмет обстановки.

У меня дома есть белый рояль, люстры, черные кожаные диваны, хрустальные столы и столики, фарфор Каподимонте, который я обожаю, а еще есть жена. Ненужная безделушка.

Иногда жена принимается стенать:

– Тони, тебе не кажется, что пора что-нибудь выбросить? Не кажется, что у нас слишком много вещей?

– Да, милая, – говорю я, – пора выбросить тебя.

И сразу расплываюсь в улыбке, так что она это спокойно проглатывает, думает, я шучу, хотя дураку понятно, что это не шутка.

Единственная разница между моей женой и моим белым «Стейнвеем» 1969 года в том, что жена ходит, а рояль нет. Она разговаривает, а рояль нет, иногда она меня пилит, но чаще тихо жалуется себе под нос, словно у нее что-то болит, бродит по дому и ворчит, что, дескать, сама во всем виновата, от нее за километр пахнет нервным истощением и депрессией.

Не женщина, а ходячий упрек. Зачем мне такая? Сама взвалила на себя свой крест, никто ее не просил.

Когда мы с ней познакомились, она мне понравилась тем, что держала рот на замке. В постели делала все, что я велел, с немой покорностью, которая меня возбуждала. До этого я ни с кем так не кончал. Я думал, что это поможет мне забыть Беатриче. Поэтому я и женился. Но когда жена открыла рот, все пошло наперекосяк. Когда она стала выдвигать абсурдные претензии, требуя, чтобы я с ней общался, вел диалог. Я могу весело болтать с кем угодно, хоть с неаполитанским мастифом или с нытиком Фредом Бонгусто, но сами попробуйте поболтать с моей женой, и вы увидите, что у вас буквально опустятся руки. Просто чувствуешь: руки безвольно опускаются. Слабеешь и тяжелеешь, поболтаешь немного с моей Марией – и беги к хорошему ортопеду. Попробуйте сами, а потом мне расскажете. Еще бы неплохо глубокий массаж, но она и его не умеет делать. Говорит она медленно, занудно, без выражения, словно гипнотизируя. Словами не описать, это нужно пережить самому – в общем, на мою долю выпало еще и это несчастье. Разговаривать с моей женой – все равно что сдавать анализ крови: боишься, переживаешь, а после чувствуешь опустошение, тошноту, ведь ты не позавтракал, мчишься в бар, но в теле все равно что-то не так, и даже у кофе вкус какой-то другой. Новый, непривычный.

Сходите с моей женой в ресторан, правда сходите, вы будете есть, а она говорить – вот увидите, еда покажется вам безвкусной. Сама она готовит отвратительно, причем вроде старается, пытается что-то придумать, но почему-то обожает овощной суп, омлет, диетический рис, белое мясо и треску – от таких деликатесов копыта отбросишь, моя жена отвернулась от жизни. Так что пришлось мне набраться смелости, закатать рукава и принять решение не пускать ее больше в кухню. Теперь туда вхожу только я, на кухне царит настоящий рыбный карнавал: килька жарится, осьминог весело тушится, сибас ликует, окунь красуется, кальмары блаженствуют во всех соусах, приготовленные на всякий лад, на правильный лад, – в общем, я стараюсь украсить нашу семейную жизнь, а жене все равно. Я готовлю эти шедевры, сияя от счастья, а она давно потонула в океане равнодушия, только нервно поглядывает, что я там испачкал на кухне, – дескать, ей убирать. Она утверждает, что я развожу страшную грязь. И не догадывается, что она мне всю жизнь запачкала. Окончательно и бесповоротно. В браке всегда так, все разрушается: со временем замечаешь одни мелочи и забываешь о том, как здорово было вначале. Возможно, потому что не так уж все было здорово.

Жена вечно строит из себя невесть что, держится чванливо, как разорившаяся графиня, хотя ничего особенного собой не представляет. Это несоответствие, с которым я постоянно сталкиваюсь, меня просто достало. Изнурило, высосало последние соки. Когда от людей нет толку, от них устаешь.

В общем, несколько дней назад я вернулся из дыры под названием Асколи-Пичено и опять очутился в семейном гнездышке, где так и тянет устроить кровавую резню. Только не думайте, что я сразу завожусь, – я уже привык, обычное дело. К тому же с работой все в порядке, я вернулся в хорошем настроении, успех крутится вокруг меня, как хулахуп, он словно приклеился к бедрам – чувствую себя как техасская мажоретка, сияющая, с улыбкой до ушей, как наполненный счастьем купол, как огромный неф собора, ведущий прямиком к алтарю, где царит ликование. Скоро начнется большое турне, и я буду еще реже бывать дома, где все опротивело.

Ведьма Бефана уже пролетала, да только забыла посадить меня к себе на метлу и унести далеко-далеко.

Знаю, вы не поверите, но однажды неподалеку от Курмайёра я познакомился с сорокапятилетним тренером по лыжам, который твердо верил в существование Деда Мороза и Бефаны. Возражения не принимались. Родители забыли ему все объяснить. А то, что он узнал позже, из сторонних источников, не помогло. Он доверял только папе и маме. Впрочем, как и все мы. А они, видать, поленились рассказать ему правду. До чего же мне нравятся ленивые родители, которым на педагогику наплевать.

Не пытаться быть идеальными – порой это так трогательно.

Вернувшись домой, чтобы не наткнуться на эту ядовитую змею Марию, я спрятался в спальне. Дочка у тети, что вовсе не плохо: тишина в нашем доме – редкий и драгоценный гость, потому что из каких-то своих соображений жена круглосуточно стирает в машине белье.

У нас дома, неизвестно зачем, порядок поддерживают как в гостинице.

В общем, только я устроился над мраморной столешницей комода и собрался вынюхать шесть длинных дорожек кокаина, как вдруг жена, соревнуясь с Паоло Росси[23] в умении неожиданно возникать перед воротами противника, заявилась в спальню, даже не постучав в дверь. Обычно она стучит, раз на этот раз не постучала, значит, сердится, даю руку на отсечение, сейчас она безо всяких вступлений вывалит целую гору претензий. Застать меня, когда я нюхаю, – для нее это вполне нормально. Она смирилась и даже не вякает, иначе я бы давно отправил ее куда подальше. Значит, заходит она и замирает у дверей, прямо как гвардеец перед Букингемским дворцом. Стоит, не шелохнется. Смотрит на меня, но рот держит на замке.

– Тебе чего? – спрашиваю я, запыхавшись, поскольку припудриваюсь уже в четвертый раз.

Жена молчит. Жить не хочется, когда она берет театральную паузу, чтобы привлечь внимание к очередной высосанной из пальца проблеме.

– Ну чего? – повторяю я раздраженно.

Снимаю брюки с защипами и вешаю в шкаф. Изящно поправляю трусы, и тут она наконец-то решает заговорить, хотя ей было лучше родиться немой:

– Тони, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Валяй! – Я начинаю сердиться.

– Я хочу развестись, – объявляет она.

В комнате пахнет ссорой. Молчу я всего секунду. А потом, если вы думаете, что Антонелла очень громко смеется, видели бы вы меня в эту минуту. Я обрушиваю на жену бурю веселья, из-за нелепой ситуации у меня из глаз текут слезы, потом я натягиваю пижамные штаны, хватаю тапку и запускаю в жену. Она уворачивается с униженным видом. Я хохочу еще громче.

Она опять твердит как дурочка:

– Тони, я не шучу.

Я настолько утомился и изнемог от хохота, что не могу ей ответить: все, что говорит эта женщина, бессмысленно и смешно. Ограничиваюсь тем, что беру вторую тапку и с еще большей силой швыряю в жену. На этот раз попадаю ей прямо в грудь. Вижу, как у нее появляются слезы – такие тяжелые, такие огромные, что, кажется, они прилипли к глазам, не скатываются, они не могут оторваться и покатиться вниз, по щекам. Застыли как вкопанные. Словно упрямые ослы.

Жена мне нужна, хотя зачем – даже не знаю. Наверное, затем, что, когда я вхожу в пустую квартиру, на меня нападает грусть, плющом обвивается вокруг тела.

Так бывает, когда заходишь в гостиничный номер. Вроде все вокруг новое, ты рад оказаться на новом месте, но по-настоящему не отдыхаешь. Заходишь в номер, и сразу отчего-то охватывает тревога – неясная, мутная, словно подземные воды. Это как солитер. Ты его не видишь, а он есть.

В общем, эта дурочка предлагает мне развестись. Развод – занятие для бездельников, а у меня нет лишнего времени. Если хочешь взбодриться, к чему звать адвокатов, строчить документы… Можно и без этого обойтись, я-то всегда обходился. Не привлекая внимания. Ради дешевой свободы. Моей свободы. Свободы врать, изменять, строить козни, воровать жизнь у других так, чтобы те ничего не заметили. Честность создает много проблем, не верьте показным моралистам, которые бранят хитрецов. Всего знать нельзя. Большинство представлений мы получаем в наследство от других, и все эти представления ложные. Чтобы быть хитрым, надо быть умным. Хитрость – тоже искусство. Я сам к каким только хитростям не прибегал. А Мария решила, что благодаря закону сумеет от меня избавиться. Откуда ей набраться ума… Обычно так поступают безвольные слабаки. Сильные люди творят все, что вздумается, не создавая другим беспокойства. Вот почему я смеюсь и не могу остановиться. Жена и ее разговор о разводе – это невероятно смешно. За ее просьбой скрыто желание идти в ногу со временем, это было бы мило, если бы развод не означал кучу неудобств.

И все же ночью мне не спится. Четыре часа утра, жена уснула посреди моря слез. Она их уже вылила, а когда слезы кончаются, обычно хочется спать. Плакать тоже утомительно. А я напряжен. Ноги дергаются сами по себе, ступням жарко под одеялом, зато тело… телу холодно. Похоже на озноб без озноба. Закуриваю. Не вставая, дотягиваюсь до выключателя, люстра на потолке загорается. Неприятный взрыв яркого света. Как некрасива ночь, когда ее освещает висящая посреди потолка люстра. Мало что на свете так некрасиво. Ничего не поделать, в освещении жилища особого прогресса человек не достиг. С тех пор как люди перестали пользоваться свечами и керосинками, они творят невесть что.

Ты там как, Тони? Спрошу по-другому: что с тобой происходит, Тони?

Да ничего!

Раньше мне было по-настоящему хорошо. А теперь нет. А может, это был не я. Беатриче.

Я гляжу на тумбочку, на которой ничего нет, даже пепельницы, и сразу слетаю с катушек. Пустота на тумбочке телепатически переносится внутрь меня, превращается во внутреннюю пустоту. Рассказать – не поверят. Никогда прежде я не видел в жилом доме тумбочку, на которой ничего не стоит и не лежит. Увидел бы – удивился. А теперь представьте, каково мне, когда судьба посылает подобную пустоту.

Где я был, когда мы решили по-настоящему не обставлять этот дом? Наверняка праздновал поглощение очередной горы кокаина моим вместительным телом в окружении чрезвычайно великодушных дам.

Но у меня есть характер, я со всем справлюсь – даже с пустотой, даже с самим собой. Я умею проводить психическую атаку, используя мощное оружие – собственное невежество.

А может, это вообще не я.

Все равно того, что произошло, недостаточно, чтобы возникло желание умереть.

Словно греко-римский борец, я совершаю неожиданный, решительный маневр и сбрасываю одеяло. Иду к комоду, беру с него пепельницу и бумажник, переношу их на пустую тумбочку.

Черт, теперь она кажется совсем пустой.

То ли я ничего не соображаю, то ли напуган как дурак. Пора заканчивать эту историю с тумбочкой. Вариантов два: избавиться от тумбочки или избавиться от себя самого. И все. Но теперь меня раздражает вся наша квартира, к тому же неподалеку лежит нечто малоприятное – женщина, которая спала рядом долгие годы, а несколько часов назад заявила, что хочет расстаться. Навсегда. Женщина спит и наверняка видит сны. Сны, в которых она от меня уходит. И тут мой взгляд снова падает на тумбочку. Господи! Сил больше нет. Вы только подумайте, я не могу оторвать глаз от тумбочки, не могу избавиться от пустоты, которой эта голая деревяшка ранит меня, как подслеповатый метатель ножей.

В голове созревает вроде как разумная мысль: если взять телевизор с экраном двадцать один дюйм и поставить его на тумбочку, вряд ли она будет казаться пустой. Так я и делаю. Выдергиваю шнур из розетки и нечеловеческим усилием перетаскиваю цветной телевизор со столика на тумбочку. Пара секунд – и тумбочка ломается, слабенькие ножки не выдерживают, телевизор шмякается экраном об пол, стекло разлетается на мелкие осколки. Но самое невероятное – за две недолгие секунды, пока тумбочка удерживала телевизор, я ясно понял, что проклятое ощущение пустоты никуда не исчезло. Телевизор падает с таким грохотом, будто взорвалась атомная бомба. Мария медленно открывает глаза, проходит несколько мгновений, шум, который она услышала во сне, эхом раздается у нее в голове во всей своей страшной реальности и даже громче, она поворачивается и видит на полу в залитой светом люстры тишине разбитый телевизор и тумбочку – они лежат на полу, словно разрушенные землетрясением, рядом – моя дурацкая фигура в пижаме, неподвижная и нелепая.

Растерянно, еле слышно, не надеясь выжить, жена спрашивает:

– Что произошло?

Теперь я неумолим. Я и новорожденного котенка не пощажу. Резво заскакиваю на кровать. Я взбешен. Хватаю жену за руку. Крепко сжимаю. Она в ужасе пытается отодвинуться, но ничего не выходит. Я отвешиваю ей пощечину. Как обычный муж обычной жене, в других семьях такое тоже случается. Хлещу ее тыльной стороной ладони. Только мы, итальянцы, обожаем подобные пошлые сцены. Ей хочется плакать, но она слишком напугана, слезы не льются. Я похож на вора, который ночью пробрался в дом, голосом вора я спрашиваю тихонько:

– Почему ты решила развестись?

У нее нет сил мне ответить.

– Почему ты решила развестись?

Как было бы здорово, если бы мы уже развелись, мечтает она. Но пока что мы муж и жена.

– Почему ты решила развестись?

Она уже жалеет, что вообще вышла замуж. Лучше до гроба хранить девственность, чем оказаться в подобном положении. Мой голос каждый раз звучит все страшнее, наполняя Марию ужасом.

– Почему ты решила развестись?

Наконец у нее получается заплакать. Без слез эта дура ничего путного не скажет.

– Потому что ты поверхностный человек, – заявляет она.

Если она мечтала убить меня словом, у нее получилось.

Мы молчим. Теперь лучше помолчать. Не желаю слышать ни единого слова, даже от Господа Бога.

Я снимаю пижаму. Натягиваю штаны. Рубашку. Пиджак. Краем глаза вижу, что жена следит за мной из постели, но мне плевать, да кто она такая… Какое мне до нее дело… хватит… надоела… достала. Надеваю верблюжье пальто. Выхожу из комнаты. Беру ключи. Ключи позвякивают в ночной тишине. Открываю входную дверь. Беззвучно закрываю ее за собой. Спускаюсь по лестнице. Несусь вниз. Отчего-то я тороплюсь.

Эта женщина нанесла мне временное поражение. Сказав несколько слов. Это я-то поверхностный? Ох уж эти домохозяйки! Вечно находят слова, чтобы затянуть вам веревку на шее. У них уйма свободного времени для поиска нужных слов. Тех, которые проникают в тебя и все крушат.

Небу, похожему на серое, неподвижное болото, на меня наплевать. Я снова чувствую холод. Как всегда в пять утра, когда холод почему-то особенно злой и безжалостный. Словно нож в спину. Который входит глубоко-глубоко. Выскакиваешь на улицу, а холод набрасывается на тебя, как банда молодчиков. Ноги окоченели, я вдруг понимаю: от проблем с кровообращением мне уже не избавиться! Никогда!

От моего подъезда виден неправильный Неаполь: море с одной стороны, я – с другой. «Темная сторона Неаполя», – сказали бы ребята из «Пинк Флойд». Поверьте, это не очень приятно – жить спиной к городу, когда окна выходят на холм Каподимонте, а море где-то за спиной, так просто его не увидишь.

Настоящие богачи высовываются из окон, распахивают руки, вдыхают йод, а мне, чтобы испытать те же невероятные чувства, нужно плестись за машиной. В общем, это невесело – жить в приморском городе и порой забывать, что море здесь, рядом.

Но бывает и хуже. Со всеми бывает хуже, раз уж никто не позаботился ограничить законом пределы плохого.

Так что сейчас, в пять утра, придется ехать на пляж, чтобы обдумать семейные дела, из-за которых взрывается мозг.

Пустая тумбочка никак не идет из головы.

Город тоже пустой, таким я его не видел. Ни одного радостного влюбленного, возвращающегося домой после бурных ласк, какие бывают в первые дни любви. Никого. Все дворники уже сходили под душ. Все акушерки помогли появиться новым жизням. Наркоманы с сотой попытки попали в нужный подъезд, алкаши уснули рядом с лужей блевотины. Я поймал краткий миг, когда в огромном городе все замерло. Так всегда: когда нужно, чтобы кто-нибудь тебя утешил, этот кто-нибудь спит. Вот почему страдающие от бессонницы не находят покоя. Они не верят своим глазам, обнаружив, что все остальные спят. Для них все остальные превращаются в виноватых. Но я пока не чувствую одиночества, я самодостаточен. Прерогатива, объясняющаяся внутренней цельностью. Впрочем, и это пройдет. Нужно только потерпеть и дождаться, пока все, что составляет так называемые свойства характера, не исчезнет.

Я топаю к гаражу по крутому съезду, напоминающему горнолыжную трассу. Не обращая внимания на мускулы, которые шепчут мне: «Тони, отдохни!»

Если присесть отдохнуть, я, наверное, умру.

В гараже, где стоит моя машина, дремлют еще сто семьдесят прекрасных автомобилей. Я знаю, что обнаружу ночного дежурного, наверняка он дрыхнет в продавленном черном кресле, из которого во все стороны нагло выглядывает поролон. Спит с открытым ртом и похрапывает, ему снятся страстные поцелуи женщин, которые у него еще будут, а может, и нет, не знаю. Мне такие, как этот парень, неинтересны. Однако я застаю его у ворот гаража – взволнованного, суетящегося, недружелюбного, – он застегивает две большие сумки. Зовут юношу Аттилио Колелла.

– Чем ты тут занимаешься, Аттилио? – спрашиваю я голосом, испорченным «Ротманс лайт».

В такой час он не ожидал увидеть не только меня, но и никакое прямоходящее существо. Он теряет дар речи.

– Или ты что-то украл, или ты уезжаешь, – заявляю я холодно.

Глазки у Аттилио горят, словно я прочел его мысли.

– И то и другое. Я уезжаю, Тони, уезжаю в Барселону. Навсегда, – говорит он, как Золушка прекрасному принцу, а глаза – хлоп-хлоп, хлопают сами собой, в глазах – мечты обо всех годах, которые предстоит прожить этому восемнадцатилетнему пареньку, и это еще сильнее меня бесит. Слова, которые я произношу в ответ, как камни, как валуны – тяжелые, их не обойдешь.

– Все правильно, на Рамбле лучшие в мире путаны, – говорю я о том, в чем разбираюсь.

– Какая мне разница, я хочу стать тореадором. – Он не шутит, ни капли не шутит, все очень серьезно.

А еще говорят, что я – человек со странностями.

Не стоит смеяться ему в лицо, я твердо знаю: нельзя смешиваться с толпой соотечественников, которых я терпеть не могу и которые, если мальчик поделится с ними мечтой, ржут, как кретины, демонстрируя небу гнилые зубы, скверные пломбы и все прочие достижения местных стоматологов. Поэтому я не смеюсь, а решаю быть оригинальным: гляжу на него серьезно и не говорю ни слова, потом достаю пачку купюр в золотом зажиме, отсчитываю двести тысяч лир и засовываю ему в карман куртки.

– Не надо так говорить, Аттилио, когда ты в чужой стране, путана – твоя первая и единственная подруга, на это я и дам тебе денег. Чтобы ты завел себе подругу.

Что тут скажешь? Я решил не прощать ему глупого и поспешного ответа. Молодежь дико раздражает меня своей решительностью. Чтобы быть на моем уровне, учись разговаривать по-другому. И вот он уже глядит на меня так, словно я познакомил его с девушкой его мечты. Он до того благодарен, что позже, в поезде, так и не уснет, эта сцена засядет у него в голове, словно вирус. Как пить дать! К тому же наверняка только я поддержал идиотскую затею стать тореадором. Хотя кто его знает! Вдруг этот прыщавый мальчишка станет единственным, первым и последним в истории иностранным тореадором, пусть тогда напишет обо мне в автобиографии.

Если задуматься, в мечте стать тореро есть своя поэзия, да и про отъезд в пять утра, когда вокруг темнота и металлический холод, можно написать отличную песню. Но дело в том, что мальчишка меня не убеждает, если приглядеться, понятно, что у него кишка тонка и ничего путного из него не выйдет.

Он протягивает мне руку на прощанье, но ваш Тони не только умеет ценить театральные жесты, но и умеет на них отвечать, поэтому я не пожимаю ему руку, а решительно похлопываю его по плечу, а потом, зная, что больше никогда не увижу Аттилио, направляюсь к красному «кадиллаку» с выдвижным верхом. Он припаркован среди машин, похожих друг на друга как две капли воды, словно мы живем в Восточном Берлине. Моя машина – красотка Мэрилин Монро в окружении портних. Ныряю внутрь и в очередной раз любуюсь сиденьями, обтянутыми малиновой кожей. Тем временем наш тореадор смывается, оставив гараж без присмотра, обвешанный пухлыми сумками, которые ему так и не пригодятся, потому что он движется навстречу огромному, плотному сгустку убийственного одиночества. Но он об этом не догадывается, ему всего восемнадцать. Возраст совершаемых напоказ диких выходок, не рыба, не мясо, не яйца и не овощи, возраст тех, кого не радует жизнь и кто обольщается, полагая, что за ними смерть никогда не придет, тех, у кого еще нет дающих жизненную силу повседневных забот, возраст детей, которым еще очень нужны их мамы, хотя мы всегда остаемся детьми, в этом-то и беда, пусть и не только в этом, беда не приходит одна, любила говорить моя мама, а она-то знала, о чем говорит и что можно сказать о других, а еще в этом возрасте в тебе созревает много всякой нелепицы, и вообще этот проклятый возраст пора отменить, потому что перестаешь замечать самое главное, судьба висит на волоске, как судьба муравья, в общем, это не назовешь удачным началом, поверьте. Скорее преждевременным концом. Перед удивительными открытиями молодые люди часто теряются, не знают, как быть. А ведь некоторые открытия не предусматривают второй попытки. Впрочем, как любил говорить отец, у нас вся жизнь впереди. Жаль, что в восемнадцать лет не понимаешь эту простейшую фразу: «Вся жизнь впереди». У тебя иные отношения со временем. Ты оглушен, обманут миражами. В восемнадцать лет думаешь, что впереди бесконечность, и это одно из самых страшных преступлений, которые совершают люди. Преступление из преступлений, как уничтожение целой расы, пора созывать международный трибунал, в общем, мы приближаемся к Нюрнбергу. Жестокая правда в том, что ты понимаешь значение слов «вся жизнь впереди», когда вся жизнь уже позади. Проще некуда. И тогда человек раздваивается и растраивается, превращаясь в толпу сожалеющих о прошлом людей. Но это не изменяет жизнь, лишь делает ее глупее. Сопровождает ее, как мажордом, легко и ненавязчиво подталкивающий к кладбищу, где собраны трупы тех, кто наконец-то все понял.

Кто изобрел жизнь? Какой-то садист. Нажравшийся плохо очищенного кокаина.

Мозг совсем не такой умный и шустрый, как рассказывают ученые. Они врут. Потому что им нужно масштабное финансирование, и вообще они ни в чем не желают себе отказывать. Они нам льстят, прекрасно понимая, что мы отдадим им значительную часть накоплений. Благотворительность – это история про путан и их клиентов, надеющихся, что после долгой болезни их ожидает бессмертие.

Я попросил убрать в красном «кадиллаке» автоматическую коробку передач и поставить механическую. Отвалил за это кучу денег, но поступил правильно. Я эту дурацкую автоматическую коробку передач охотно оставлю ленивым жирным американцам, которые выходят из дома в спортивном костюме, едут в нем на работу, возвращаются в нем с работы и в нем же расхаживают по дому, – с утра до вечера в толстовке и трениках. Покажите мне человека в спортивном костюме – и я почувствую себя как больной, который бродит по палате среди каталок и бутылок с дистиллированной водичкой в поисках грязного сортира, который к тому же вечно занят. В спортивном костюме ощущаешь себя лежачим больным, только на улице. Чтобы всем сердцем возненавидеть спортивный костюм, надо посидеть за решеткой. Вот где полностью теряешь человеческий облик. Начинаешь с двухдневной небритости, потом одеваешься кое-как, не вылезаешь из треников, оттягиваешь агонию, жадно смотришь телевизор, который действует как анестезия, а в конце прыгаешь с табуретки, привязав к шее веревку, другой конец которой закреплен на лейке душа. Тюрьму я видел вблизи. Много месяцев. В тюрьме вонь смерти чувствуешь раньше, чем вонь согнанных вместе людей. А они тоже воняют. До срока узнаешь, как распадается полотно жизни, как это происходит, если получил незавидную привилегию наблюдать, как заключенные стремительно теряют человеческий облик. В тюрьме такого насмотришься, что сразу поймешь, как устроена жизнь на воле. Проблема не в том, что тебя лишили свободы, а в том, что ты осознаешь опасную связь между двумя свободами – за тюремной решеткой и на воле. Тюремное заключение – отличная школа. Что бы об этом ни говорили. И как во всех педагогически идеальных школах, уроки кажутся ненастоящими. Идеальный урок угнетает. Ему не веришь. Когда выходишь из тюрьмы, что-то толкает на необдуманные поступки. В глубине души хочется обратно, в тюрьму. Чтобы проверить, насколько правдивым был урок.

Бывшие заключенные мучаются от любопытства.

Если тебе довелось побывать за решеткой, ты будешь каждый день всерьез, бескорыстно биться над тайной познания.

Тюрьма тренирует, старательно готовит к тому, чтобы заново совершать преступления. И делает она это без злого умысла. Чего, кстати, ей невозможно простить. Сама тюрьма – преступница, между прочим.

А потом, не давая ни отдыха, ни передышки, меня опять принимается терзать крутящаяся в голове мысль – мысль о пустой тумбочке.

На улицах вообще никого. Я катаюсь по пустому району, мечусь в клетке из домов – никого. Бессонница отошла в область воспоминаний, сейчас все спят, а если не спят, творят невесть что во мраке своих квартир, а не на улице, у меня одного хватило духу бросить вызов нашему жуткому климату. Говорю вам: я катаюсь уже полчаса, а еще никого не встретил, клянусь, я не вру. Зачем мне врать? Вокруг словно лабиринт из крашеных бетонных домов, он окутывает, но не защищает, к морю больше не тянет, почему – сам не знаю. Проходит полчаса, и наконец-то я вижу человека, который заходит в подъезд, вижу его какое-то мгновение: тридцать с хвостиком, высокий, спортивный, совсем не похож на меня – видно, что он как-то примирился с жизнью, но у меня в голове звучит тихий, хрустальный шепот: «Да это же я». Хотя у меня с ним нет ничего общего. Просто я наделяю своими надеждами первого встречного, который, в отличие от меня, еще не утонул в корыте с несчастьями, гляжусь в него, как в кривое зеркало.

Наконец в четверть седьмого я нахожу себе применение. Поеду-ка навещу своего наставника, того, который много лет назад меня учил, объяснял, что такое хорошо и что такое плохо.

Ну а до остального пришлось доходить самому, ясное дело.

У меня есть ноги, чтобы ходить. А я люблю прыгать. Хитрые прыгают. Иногда попадая в лужу. Не угадаешь, где она, лужа. Лужи встречаются где угодно. Как сорняки. Для хитрецов нет справедливости, есть только случайность. Что еще хуже.

Дверь открывает его сестра с заспанным лицом – женщина лет семидесяти-восьмидесяти, совершенно никчемная, посвятившая жизнь уходу за братом, то есть за моим наставником Миммо Репетто.

Настоящей легендой.

Четверть седьмого, Миммо, конечно, не спит, он всю жизнь воюет с бессонницей, как с назойливой мухой, приставучей, недохнущей мухой. Миммо может класть снотворное в ромашковый чай вместо сахара, все равно оно на него не действует, глаза раскрываются еще шире, словно их держат подпорки – как те, на которых в Таиланде ставят дома. Крепкие, прочные.

Вхожу в гостиную и вижу Миммо в шикарной желтой тунике, которую я привез ему из турне по Венесуэле. Свежевыстиранная туника нежно подрагивает на теле, изнуренном семьюдесятью девятью годами жизни, которую он прожил на полную катушку, воспоминания Репетто – не шутка. На руках у него витилиго, что, признаюсь честно, всегда производило на меня некоторое впечатление, зато пальцы… Про пальцы можно роман сочинить: длинные и тонкие, как скальпель хирурга, шесть утра, а они порхают по клавишам черного рояля. Миммо не смотрит на меня, он сосредоточен, как астронавт, впервые полетевший в космос.

Он играет Баха, говорит мне его сестра, с видом восторженной медсестрички Красного Креста сообщает: «Это Бах», – а я и не знал. Она впивается в меня глазами и трижды шепчет сладким, как у редкой тропической птицы, голоском:

– Бах, Бах, Бах.

Словно порочная женщина, она получает наслаждение от того, на что сама не способна. Зато брат способен. На свете полно таких, как она, вечно остающихся в тени: прикрываясь услужливостью, они превращаются в непробиваемых и нестареющих раков-отшельников. Но потом, не говоря ни слова, сестра Миммо возвращается в постель. Старухе непременно хотелось сообщить мне, что звучит музыка Баха.

Пока маэстро играет, я не раскрываю рта: по традиции даже голуби и посудомоечные машины во всей округе умолкают. Я лишь подхожу поближе, чтобы почерпнуть что-нибудь еще из этого чудовищного, неиссякаемого источника знаний, а пальцы Миммо летают и порхают, без устали строят воздушные замки, выполняя отточенные, беспрерывные движения, опускаясь на черные и белые клавиши, звучит поэзия, Данте, Леопарди и Кардуччи прогуливаются под ручку, соединенные удивительными пальцами маэстро. Поэзия несколько утрачивает поэтичность, когда я приближаюсь и обнаруживаю, что из тощего тела маэстро торчит катетер, из тела, которое вот-вот распадется на клочки, плоского, похожего на дырявую майку.

Как грустно! Представьте только, что этот человек тремя звучными аккордами разрушал безмятежные семьи с тридцатипятилетним стажем. Чтобы заполучить Миммо Репетто на одну ночь, женщины устраивали между собой бои крутейших дзюдоисток и каратисток. Но это было много лет назад.

Чем быстрее он играет задорную мелодию Баха, тем сильнее дергается катетер, я боюсь, что, если Миммо вложит в игру всю страсть, катетер вылетит, а я не умею его вставлять, придется звать его сестру, которая еще неизвестно когда продерет глаза и притопает… Не хочется, чтобы за это время мой учитель Миммо Репетто распрощался с жизнью.

Слава богу, катетер выдержал игру на рояле.

Доиграв сонатину, Миммо словно выходит из глубокой комы. Он весь потный, как мальчишка после игры в футбол. У него грипп. Наконец-то он замечает, что я в восторге замер в двух шагах от него. Миммо резко встряхивает в воздухе пальцами, которые теперь напоминают хлысты. Ради того, чтобы еще раз увидеть его жест, я не раздумывая брошусь в огонь. Это невероятно красиво. Наконец Миммо говорит:

– Тони, подай мне судно.

А зачем тогда чертов катетер? Кто знает. Я, разумеется, нет. Список заболеваний Миммо Репетто занимает не меньше трех страниц тетрадки в полоску. Даже лечащий врач не все помнит. Каждый новый день, прожитый Миммо, – случайность, которой поражаются все причастные к сфере здравоохранения.

Ясно, что после энергичного стука по клавишам любой маэстро преклонного возраста хочет пописать. Миммо не встает с инвалидной коляски, поэтому я протягиваю ему судно. Он подсовывает его под себя и под громкий шум льющейся на металл жидкости невозмутимо объявляет:

– Тони, у тебя все плохо.

Миммо Репетто не только играет как бог, он читает мысли, роящиеся в моей глупой, прозрачной голове.

– Да нет, – вру я, – наоборот, я скоро уезжаю в интересное, долгое турне.

Миммо мне ни секунды не верит, он только пристально глядит на меня, а потом повторяет с еще большей уверенностью:

– У тебя все плохо, Тони. – И протягивает вонючее судно, а я не знаю, куда его пристроить, поэтому водружаю на столик между диванами, кое-как подвинув целую гору серебряных безделушек.

Не стоило этого делать, Миммо ругается, как злой пес:

– Ты что творишь, зачем ты поставил его на столик? Можешь сходить и вылить в туалет?

Как же я не догадался… Бросаюсь в ванную. То есть не бросаюсь: если не хочешь разлить мочу, двигайся осторожно. И вообще, вдруг я накапаю на новые мокасины? Поэтому я медленно и чрезвычайно осторожно шагаю по длинному коридору – все равно что пешком прохожу туннель под Монбланом.

Проявив талант циркового эквилибриста, возвращаюсь в гостиную. Теперь и я взмок. Миммо сидит ко мне спиной, утонув в инвалидном кресле, и смотрит в окно. Напротив возвышается уродливое здание.

«Город – это стоящие один за другим уродливые дома, разве нет?» – думаю я.

– Иди-ка сюда, взгляни! – зовет он.

Я подхожу к Миммо сзади, кивком он указывает на окно напротив – единственное окно в этом уродливом доме, где горит свет. Мужчина и женщина лет тридцати танцуют вальс. Я не верю своим глазам. Эти безумцы полседьмого утра весело, с чувством отплясывают вальс. На нем пижама, на ней – ночная рубашка, они ненадолго вспомнили о прекрасном, чтобы как-то сгладить серые, далекие от прекрасного дни.

Они не смеются, а, наоборот, серьезны, как филины.

Наверное, когда доиграет пластинка, он пойдет бриться, она в душ, а потом начнется обычный день, похожий на все остальные, – они отправятся на работу. У меня нет слов, чтоб описать то, что я вижу в окне напротив. Эти двое излучают счастье, даю на отсечение любую часть тела.

– Они это проделывают каждое утро, а я каждое утро на них смотрю. И всякий раз, когда я на них смотрю, я говорю себе, что пора заканчивать с этой мерзкой жизнью, – говорит мне Миммо Репетто так, что у меня перехватывает дыхание.

Он прав, разве нет? Я судорожно подыскиваю слова, чтобы как-то поддержать разговор, но все бесполезно, Миммо уже думает о другом.

Я бормочу, стараюсь вернуть его на твердую почву:

– Миммо, я… я…

Он поворачивается вокруг своей оси, ловко крутя колеса инвалидного кресла, и оказывается прямо передо мной. Он так стремительно повернулся на сто восемьдесят градусов, что катетер мотается, то взлетает вверх, то опускается вниз, катетер парит в воздухе, словно спинакер парусной лодки, надутый дующим с кормы ветром. И при этом не вылетает. Видно, что катетер любит Миммо Репетто. Я гляжу на Миммо сверху. Он поднимает на меня глаза и еле заметно кивает, поводя худым, костлявым подбородком.

– Простата, – раздается как гром надо мной и над первыми лучами солнца. – Простата – большая проблема для нынешних стариков.

Эта фраза Мимметто словно взята из медицинского журнала, но никто не произнесет ее выразительнее, чем он. Потому что Миммо один из тех, кто может нести полную чушь, но все вокруг его внимательно слушают, в то время как я целую жизнь лез из кожи вон, чтобы меня заметили, приходилось работать локтями и прибегать к мелким хитростям, как вокзальному шулеру. Миммо – нет. И не потому, что ему много лет. Даже когда он был молодым, достаточно ему было открыть рот, как повисало молчание, мир сворачивался у его ног, как летом люди собираются вокруг костра на пляже, – все ради того, чтобы послушать Миммо. Меня это различие между нами настолько бесит, что иногда хочется прикончить дорогого учителя Миммо Репетто, врезав ему хорошенько локтем.

При этом он мог сделать куда лучшую карьеру. Вообще-то карьеру делают те, кого никто не желает слушать. Так удобнее. Публика, люди, ничего не добившиеся в жизни, находят себе оправдание, смотрясь, как в зеркало, в человека, который стоит на сцене, в паре метров над ними. Они говорят друг другу: какой молодец! Имея в виду, что не зря потратили деньги на билет. Но где-то в глубине души тихо шепчут: ничего особенного, просто ему повезло.

Какое там «повезло», если я стою здесь, а вы там, столпились в партере, как бездомные, на то есть очевидная, веская причина. Причина в том, что я лучше вас. Вот и все. Им это прекрасно известно, хотя это трудно принять: два метра деревянного помоста вмещают пропасти и океаны – черные и белые. Так и есть. Я возвышаюсь над ними на пару метров, но на самом деле…

Если вы полагаете, что мы с Миммо после слов о простате о чем-то еще говорили, вы ошибаетесь. Ему хотелось пить, он поехал на кухню налить воды, а я стоял и смотрел, как он удаляется на своем четырехколесном велосипеде. Так и не сняв пальто, я проводил его взглядом. Миммо пил и смотрел на меня, а я в это время махнул ему на прощание. Тогда он закрыл глаза, сказав этим сразу две вещи: он попрощался и сполна насладился водой.

Утро еще не вышло из порта. Но уже готовилось отдать швартовы.

Закрыв за собой дверь квартиры Миммо, я на мгновение замер на лестничной клетке, одна нога на коврике, другая рядом, и подумал, что было страшной глупостью навестить Миммо Репетто. Поэтому, встав обеими ногами на коврик с надписью «Добро пожаловать!», я нюхнул кокаина.

В голове потемнело, а потом я обнаруживаю себя на улице. Усталого, но еще не клюющего носом, потому что я стараюсь, борюсь с собственным телом. Испытываю его на прочность, а оно явно испытывает меня. Внезапно кокаин ударяет в голову, по телу словно пробегает дурная волна, тянет блевать. Но я не блюю, я вообще не блюю с 1965 года, когда я усвоил семь-восемь вещей, которые стоит усвоить в жизни.

И вообще уже не так холодно, кажется, будто день подходит к концу, хотя всего восемь утра, трудно это не заметить: сонный утренний люд, зевая, вываливается на улицу, готовый продолжить обычную жизнь. Я-то домой не вернусь, зачем мне туда возвращаться? Чтобы увидеть колючие глазки жены, которая решила расстаться со мной раз и навсегда? По-моему, это несправедливо. Может, я и не был хорошим мужем, но и она не была хорошей женой. Так обычно начинаются войны, люди винят друг друга во всем на свете, каждый заявляет: «Ты первый начал». Из-за этого души из нас постепенно улетучиваются, да-да.

Впрочем, даже когда тебе кажется, что со всех сторон обступили беды, может статься, что чудом выжившая часть тебя вдруг увидит тонюсенькую полоску света. В это дурацкое утро мой луч света отзывался на имя Саманта. Я узнал ее по попке, весело плывшей над мостовой. Такая попка наполняет радостью, она дергается вверх и вниз, подскакивая, словно бразильский барабанщик. Попка семнадцатилетней Саманты словно выплясывает самбу. Я подъезжаю на «кадиллаке» и встаю у нее за спиной.

– Глупость под названием школа давно пора отменить, – объявляю я.

Саманта выдает целую серию ослепительных улыбок, сливающихся в одну долгую улыбку.

– Тони, Тони, – радостно распевает Саманта. Словно солнце выглянуло среди злобных высоких домов, которые никого не щадят.

– Садись, подброшу до школы.

Повторять не нужно: изящный прыжок – и она уже в машине рядом со мной. Верх элегантности среди нынешней молодежи. Верх элегантности, откровение, заставляющее по-новому видеть мир.

– Спозаранку топаешь в школу? – интересуюсь я.

– Эта уродка Тарталья на первом уроке обещала устроить мне зачет по стенографии.

– Я всегда говорил: стенография никому не нужна.

– Правильно говорил, – соглашается она с хитрым видом.

– И первый урок давно пора отменить, надо начинать со второго, и не только в школе.

– И это правильно, – говорит Саманта, скаля белоснежные зубки, которые слепят мне глаза и пробуждают желание.

Сворачиваю на виа Траккья, здесь – даже Иисус Христос не поверит, если бы ему рассказал об этом Отец, – такой густой и плотный туман, какого не бывает даже в Варезе. Неизвестно почему туман каждое утро стоит только на виа Траккья. Мы с Самантой бесстрашно едем сквозь него. Саманта собирает длинные черные волосы в хвост, прихватив его резинкой, которую еще минуту назад держала в зубах, и говорит:

– Тарталья сегодня на меня накинется: она собиралась устроить зачет вчера, а я вообще не явилась в школу.

– Вот и правильно, умница, – говорю я суровым голосом воспитателя, не допускающего возражений.

Я паркуюсь в третьем ряду напротив ее школы, бессмысленные орды прыщавых юнцов, у которых физиономии как звездное небо, врываются в разваливающееся, плохо освещенное здание.

Саманта поворачивается ко мне:

– Тони, можешь расписаться в дневнике за отца? Тут написано, почему я пропустила школу. В прошлый раз я сама расписалась, а Тарталья развопилась, что подпись поддельная.

Я почти растроган.

– Большая честь для меня, – говорю я искренне.

Она протягивает дневник, показывает настоящую подпись отца, которую я должен воспроизвести, я беру ручку и сосредотачиваюсь, как часовщик. Результат очень даже неплох. Правдоподобно, я бы сказал. Саманта проверяет. Вроде она довольна.

– Спасибо, Тони, я пошла, спрячусь в туалете, буду повторять стенографию.

Не знаю почему, но ее слова резко разгоняют мое кровообращение. Двадцать литров крови одновременно приливают к репродуктивному аппарату. Я так возбужден, что страшно сказать. Зато ноги согрелись. Эх! Внезапно проблемы с кровообращением исчезают, как улетевший воздушный змей.

К сожалению, это длится недолго. Одна секунда, а сколько всего непредвиденного происходит! Да что же это такое!

Она наклоняется чмокнуть меня в щеку, наши губы почти встречаются. Я не отодвинусь, даже если начнется землетрясение. Мы замираем с заговорщицким видом. А потом целуемся в губы. Долгий глубокий поцелуй в восемь пятнадцать утра. Голодный, молодой язык роется у меня во рту. Мы так целуемся не в первый раз, врать не буду. Саманта невольно постанывает. Для нее это пустяк. Очередное притворство, которому она научится, которое станет частью ее натуры. Саманте до меня дела нет. В ее глазах я странный персонаж, с которым она знакома, а ее подружки нет. Что окутывает ее тайной. Когда они шепчутся на переменах, прячутся в шумных туалетах, стреляя друг у друга сигареты и неумело затягиваясь, когда они все-все друг другу рассказывают, побеждает та, которая до третьей пары выдаст больше необычных историй. Необычная история Саманты – это я. Для девочки-подростка всегда необычен ухаживающий за ней взрослый мужчина, разъезжающий на диковинном автомобиле. В этом смысле я идеальный кандидат. Я – Цирк Барнума, способствующий росту ее славы и популярности в лицее, и не больше. Но и не меньше. Приходится довольствоваться малым, когда зубы уже не такие белые, а жировые отложения настолько увеличились, что ты годишься в натурщики только больным на голову художникам, вроде Бэкона или Пикассо. А ведь я в это мгновение готов отдать жизнь за оргазм, который мне подарит Саманта. Рукой она дотрагивается до моего члена – возможно, совершенно случайно. Маленькой ладошкой, которая, как мне известно, пахнет сгущенным молоком. Потом шустро выскальзывает из машины, вертя попкой, как королева.

Нет, я не кончил.

Потому что, как говорила мама, нельзя получить от жизни все.

И это говорила моя мама, которая от жизни не получила вообще ничего.

Зажмуриваюсь, стараясь надолго запомнить, чем пахнет ладошка Саманты, но запах сгущенки уже улетучился, я затыкаю нос, но вспоминается только запах «Несквика», а это не то.

На пороге старости первый товарищ по играм, который тебя покидает, – обоняние.

Зато появляется катаракта.

А потом я еду куда глаза глядят, забыв, что вышел из дома с намерением увидеть море, но так к нему и не поехал, потому что пустая тумбочка не идет у меня из головы.

Море – не то, что мне сейчас нужно. Оно подталкивает к размышлениям, а мне лучше избегать размышлений. Надо просто отвлечься. Отвлечься. Это лучшее, что придумали люди, чтобы жить дальше. Чтобы притворяться теми, кем мы не являемся. Теми, кто приспособился к этому миру.

7

Пусть бушуют молния с громом,

спокойная жизнь не по мне,

и прощение мне незнакомо[24].

ПЬЕРАНДЖЕЛО БЕРТОЛИ

– Угости сигареткой, – велю я Титте и протягиваю руку.

Титта угощает, даже не взглянув на меня. Я беру, даже не взглянув на него. Он протягивает зажигалку, но все равно на меня не смотрит. Я щелкаю зажигалкой, закуриваю, не глядя ни на Титту, ни на сигарету.

Чего вы хотите: мы смотрим матч «Наполи» – «Ювентус». На стадионе «Сан-Паоло».

Я, Титта, Джино, Лелло, Рино и Дженни.

Мы окопались на трибуне для почетных гостей и внимательно следим за игрой: счет так и не открыт, ноль-ноль, все восемьдесят тысяч зрителей словно застряли в лимбе, где царят скука и напряжение. И так пятьдесят две минуты матча.

Двумя рядами ниже восседает аппетитная дамочка, которая то и дело оборачивается и вроде как улыбается мне: лет сорок, вся из себя видная, холеная, ухоженная, ясно, что она меня узнала. Я это сразу просек. Но делаю вид, что мне плевать. Слежу за ней краем глаза, хотя я уже решил, что, по крайней мере, на сей раз не покину крепость собственной славы. Нас разделяют метров шесть-семь, но уже понятно, что она за птица. Воплощение всех общих мест. Всех стереотипов, упакованных в подарочную бумагу и украшенных бантиком, который жалко было выбрасывать. Назойливый парфюм из табачной лавки, который она выдает за дорогие духи: сразу видно – дамочка скуповата, от такого запаха нюх отшибет, небось наша красотка ходит по квартирам и торгует бижутерией, или она домохозяйка с вечно отсутствующим мужем, из тех, кто с утра до вечера сидит на телефоне и названивает подругам – таким, которые тоже часами болтают по телефону. А сказать-то друг другу нечего. В основном они обсуждают, пока из ушей не повалит пар, у кого соберутся после обеда поиграть в картишки, прежде чем встать к плите, – трудяга-муж ожидает увидеть вечером на столе и первое, и второе, и даже гарнир. А они с подругами готовы совершать у плиты настоящие подвиги ради мужчин – не потому, что они их любят, а потому, что опасаются, как бы мужья не начали их сравнивать с собственными мамашами. Состязание до последней капли крови между невестками и свекровями сплотило Итальянскую Республику, заложило прочную основу многих браков, а вы что думали!

Впрочем, утром, ближе к полудню, убравшись, подметя пол и погладив белье, наши дамочки предаются разнузданным сексуальным фантазиям. Кое-как примостившись между первым цветным телевизором, которым они страшно гордятся, и черным буфетом со стеклянными дверцами, они бредят, мечтая о совокуплениях со студентами – сыновьями подруг. Получив одинокий оргазм, они срочно приводят в порядок одежду, временно переставшую выполнять свое предназначение. А потом с раскаивающимся, лицемерным видом возвращаются в мертвую повседневную жизнь. Стон, который только что прозвучал, – отступление от правил, за которое им очень стыдно. Или не очень.

Любовь? Сегодня я один воспеваю любовь. Поэтому они и приходят на мои концерты. Вспомнить то, что пропало из их жизни лет двадцать тому назад, а может, любви никогда и не было. Противно иметь дело с людьми, которые не умеют жить, но которые, как только ты отнесешься к ним по-человечески, выдают список заповедей – как следует поступать и что говорить.

Если бы мир меня слышал, я бы нашел правильные слова, чтобы уничтожить эти пустые жизни, сорвать пробку со склянок, в которых томятся давно уснувшие нервные клетки. Все их существование держится на страхе. А самое ужасное в том, что они боятся буквально всего. Из-за завихрения мозгов они пытаются победить страх, достигнув высшей цели – прикупить себе виллу на море и шале в горах. Пока цель не достигнута, они жутко терзаются, боятся, словно им могут причинить физические страдания. Это самый дикий взгляд на жизнь. По сравнению с ними моя так называемая неупорядоченная жизнь отличается мощью, целеустремленностью и последовательностью, словно жизнь римского папы или тибетского монаха. Но разве это объяснишь недалеким ребятам, которые помнят только операции на своем текущем счете за последние шесть лет. Их счастье в том, чтобы таскать чековую книжку в кармане штанов, рядом с членом, который давно не стоит. Здесь, на почетной трибуне стадиона, таких парней в пуловерах вместо положенных по статусу пиджаков пруд пруди. Хотя их можно понять. Они плывут по жизни, судорожно ловя воздух, страшно боясь, что однажды превратятся в спящих под мостом попрошаек, а когда видят, что опасность миновала, еле заметно самодовольно улыбаются. Походить на тех, кто живет без особых проблем, – для некоторых это достойная цель. Порой их можно понять. Когда мяч вылетает за пределы поля, в их ограниченном мозгу сразу же всплывают воспоминания о том, какие крутые тачки купили их приятели. Накатывает грусть, воскресенье почти испорчено – слава богу, они вспоминают, что в понедельник можно рвануть в автосалон и сравнять счет, догнав приятелей и приобретя «фиат» новейшей модели. Аньелли[25], который сейчас тоже сидит на трибуне для почетных гостей, только тихо посмеивается. Он-то имеет право презрительно посмеиваться над тревожными мыслями, которых у него самого не возникает.

В перерыве между первым и вторым таймом – зачем я вам это рассказываю? – Дженни на время исчез, а потом потопал в туалет. Когда он объявил, что идет в сортир, мы все подумали об одном и том же. Опять двадцать пять. Мы с Титтой и Джино переглянулись, словно желая сказать, что Дженни уже достал нас этой историей с героином. Но никто и рта не раскрыл, этого в сценарии не было. История с Дженни нам неприятна, рядом с ним мы чувствуем себя ничтожными. Почти нищими. Мы его уважаем не за эту историю, а за то, что он, Дженни, ведет себя не как мы. Поэтому мы чувствуем себя одинокими и глупыми. Попавшими в положение вне игры. Нам не удается наладить с ним контакт, и от этого всем скверно. Поверьте мне, по-настоящему люди страдают, только когда им не удается наладить контакт с другими. Мы стараемся, предпринимаем огромные, нечеловеческие усилия, преодолеваем высокие горы, а в итоге все наши попытки оказываются нелепыми, смешными и обреченными: все кончается, когда ты умираешь, только тогда можно расслабиться, потому что, ставя точку в жизни, ты понимаешь, что первый раз добился настоящего понимания с другими. Вот почему, когда Дженни вернулся, мы так и не набрались смелости взглянуть ему в лицо. Он нас презирает, он поднялся на несколько ступенек выше. Он держит нас в кулаке и вертит нами как заблагорассудится, вытворяя нечто, о чем он нам не рассказывает.

Ладно, проехали.

Конечно, я разбираюсь в футболе, и когда я говорю, что Спеджорин[26] – лентяй, это святая правда. То, что «Наполи» ничего не достиг, ясно и трехлетнему малышу. Футбол – серьезное дело, он как математика, только этого никто не признает. Доверили команду двум психам, которые притворяются, будто хотят добиться успеха. Им бы сосредоточиться и решать уравнения, а они ломают комедию, и вот результат. В лучшем случае ничья.

Серость. Серость, из-за которой хочется провалиться под землю.

– Ты куда? – спрашивает Титта.

– У меня что, своих дел нет? – бросаю я с гордым видом. Титте без меня одиноко. Это ясно, не надо и к доктору ходить. Когда меня нет рядом, когда я над ним не подтруниваю, как обычно, он теряется, ему кажется, будто жизнь выходит из-под контроля, становится ненастоящей. Титта у нас мазохист. Он живет по-другому. Чему уж тут удивляться. Да ладно! Когда я сидел в тюрьме, жена приходила ко мне поболтать, и эти полчаса были худшими из всей недели. С регулярностью, которой позавидует уходящий с работы в назначенный час ленивый чиновник, супруга интересовалась, как мне живется в тюрьме. Я не отвечал: когда ты в тюрьме, нет желания копаться в собственных мыслях, все мысли о том, как бы поскорее оказаться на воле, но я твердо знал ответ, хотя мало что твердо знаю о нашей поганой жизни. Жизнь в тюрьме – тоже жизнь, не хуже и не лучше другой, это так. В общем, не хочу заводить долгий разговор, стоя среди полного стадиона, но как есть, так есть. И всем по барабану. У нас в городе обрушивались здания, и никто не возмущался, всякий раз находился богатей, который обещал все тщательно отремонтировать, а после ремонта становилось только хуже, – так вот, если после подобного безобразия из народа не выйдет новый бунтарь вроде Мазаньелло[27], у нас все будет как раньше и даже паршивее. Это я к тому, что больше нас в тюрьме или меньше, это ничего не меняет, даже в жизни самого заключенного, даже если этот заключенный умрет. Единственное, что способно изменить жизнь людей – ну-ка, объявим хором, певцы и барды доброй половины мира, – это любовь, хотя мы в нее не очень-то верим, а если честно, в песнях вам никогда не споют о том, что любовь не здесь, не с нами, она вроде рядом, а рукой не достать, вы разве не знали? Конечно, знали. Любовь – затянутый облаками далекий горизонт. В общем, живешь себе и живи, нечего рыпаться. Можешь порыпаться – пройдет пара месяцев, и сам забудешь, что тебе было нужно. Кому охота помнить о горах мусора, которые мы старательно навалили, чтобы потом, в темноте, искать среди них выход на ощупь?

Значит, спускаюсь я себе по лестнице на стадионе, хочется посмотреть классную игру, а классной игрой и не пахнет, я не болельщик, не подумайте, само слово «болельщик» меня раздражает, потому что сливает меня с толпой, которую я терпеть не могу, если угодно, по глубоко идеологическим соображениям.

Перешагивая через людей, сидящих на ступеньках, а не на полноценных местах, я замечаю, что дамочка, о которой я недавно рассказывал, почти шею себе свернула – следит за мной удивленным взглядом, а я сразу представляю себе ее скучную и однообразную жизнь, похожую на плоскую энцефалограмму, раз не очень известный человек вроде меня способен заставить ее вывернуть шею так, как выворачиваются цирковые гимнасты. Холодно смотрю на нее. Но о своем не забываю. Спорим, сейчас она придумает какую-нибудь отмазку перед мужем и быстренько примчится ко мне? Оргазм под крики восьмидесяти тысяч человек, которые орут «гол», – не так уж это и плохо. Необычная звуковая дорожка. Может, так и я забью гол, хоть еще разок в жизни, о другом я и не мечтаю, с тех пор как Беатриче… исчезла. О блаженные иллюзии. Фантазии, живущие, вероятно, только в моем мозгу. Слежу за движением головы и гадаю, что в сердце у ее владелицы, до чего же я докатился, я совсем забыл, что сердце просыпается неожиданно, как в тот раз в Анакапри, ведь цветы и плющ оказались там неслучайно, они были на моей стороне, они играли за меня… Так и сейчас, может, я и дурак, но я надеюсь, что болельщики на стадионе тоже будут за меня, валяющиеся на земле бумажки, жестяные банки, которые гоняет сквозняк, дешевые голубые шарфы, норковая шуба этой дурынды… Но вряд ли все это воспламенит чувства. Куда там. Словно в забытьи, я встаю за трибунами, отсюда мне видны спины болельщиков, растворившихся в своей одежде, и я думаю, что, когда болельщики сливаются в массу, одежда превращается в нечто иное, к черту все старания модельеров, главное – одеться удобно, чтобы пережить усталость во время и после матча. В ожидании дамочки я закуриваю, оттуда, где я стою, прекрасно видно туалет нашей трибуны. Пока я жду неизвестно чего, в голове рождается гадкая мысль: куда бы я ни пошел, вечно оказываюсь у туалета, словно сверхъестественная сила влечет меня туда, где сливается в канализацию наша жизнь, наша душа. Душа. Все твердят о душе, строят из себя таких чувственных, таких чувствительных. А что такое душа, никто не знает. Обычно о душе разглагольствуют в первом интервью те, кто стремительно добился успеха и кто считает, что это как-то случайно связано с душой. Вранье. Вернее, эти люди не осознают, что у них нет души, они только слышали о ней, зато поняли, что душа – это важно. Обманщики и дешевые шлюхи.

Чтобы говорить о душе, нужно совсем другое, а главное – нужно, чтобы у тебя самого была душа. У меня она есть, у других – не думаю. Вы там поосторожнее с душой: если часто о ней говорить, вступаешь в игру с самим собой, а потом, когда гаснет свет, обнаруживаешь, что внутри уже нет того, ради чего стоит жить. Тогда совершаешь непоправимые поступки, на которые потом накидывается стая говорящих голодных шакалов – всякие психологи и социологи. Так называемая душа превращается в материал для статистики, в пухлую пачку ненужных бумажек. Похороны – последний праздник, там никто не льет настоящие слезы. Вы есть и будете мертвые, обреченные на вечную погибель, если не оставите свою душу в покое.

Впрочем, вернемся к географическому положению моего тела. Торчу я, значит, недалеко от туалета. Обычно с людьми ничего не происходит, потому что они любят тусоваться со всеми, но стоит отойти, встать там, где обычно никто не ходит, как непременно встретишь чудиков, устраивающих сюрпризы и неожиданности. Когда на самом стадионе не происходит ничего интересного, тогда интересное происходит в туалетах, – то же самое на светских вечеринках: на самой вечеринке скукотища, а заглянешь на кухню – жизнь бурлит, повара взмокли, официанты напуганы, все орут друг на друга, потому что каждая мелкая сошка ежеминутно доказывает, что она здесь главная, доверять никому нельзя, а еще все друг друга лапают, тянут руки, мужчины – женщин, женщины – мужчин, мужчины – мужчин, целуются и лапают друг друга среди тарелок, среди мусора, спрятавшись за бутылками дорогого вина, а еще там же работают грустные посудомойки, самые невезучие, моют посуду и думают о своем – не исключено, что мечтают кого-нибудь убить, а потом, в один прекрасный момент, посылают всех куда подальше и меняют место работы. Это тоже способ сделать карьеру – послать ближнего куда подальше.

Праздник – нечто удивительное. Люди думают, что в гостиных красивых домов занимаются невесть чем. Там танцуют. Но по-настоящему танцуют на двуспальной кровати, на которую сейчас навалили кучу пальто. Секреты и биографии прячутся в карманах чужой одежды. Я непременно в них залезаю. Роюсь тайком в карманах пальто и шуб. Не чтобы что-нибудь прихватить, просто подобный способ знакомства меня возбуждает.

Я всю жизнь сражаюсь против омерзительной мещанской жизни, но, поверьте, эта война изначально проиграна, мещане покрепче танков. В туалете на стадионе царит пустота, никого нет, нет даже использованных презервативов, чтобы я принялся рисовать в воображении горячие, запретные сцены, еще способные кое-как раздразнить мои фантазии. Поэтому я раньше, чем планировал, составлю компанию Рите Формизано, нашей царице скуки.

Дамочка в шубке так и не появилась, видать, побоялась, что потеряет добытые тяжким трудом привилегии, если вместе со мной оголит задницу в туалете на стадионе. Или она побоялась, что не найдет меня, зато столкнется с бандитом, а тот попытается отнять у нее шубу, которую она выклянчила у мужа, прибегая к угрозам, плодя гастрономические шедевры и скача в постели козой. Пометавшись между отчаянным совокуплением со знаменитым певцом и любимой шубой, она выбрала шубу. Решила не идти за судьбой, чтобы не столкнуться со страшным призраком: опасностью потерять все. Она не умеет терять, она умеет только приобретать. В этом смысле я для нее неподходящее убежище. Ненадежное, неустойчивое.

Рита, некогда приятная дама, встречает меня с усталым лицом и с раскрытой гладильной доской. Воскресный вечер, как две капли воды похожий на другие вечера, выжал из нее все соки, силенки остались разве что на партию в рамми – когда получается, я играю с ней и ее подружками. Как я уже сказал, у Риты изможденное лицо, слава богу, двое ее детишек спят, осоловев от домашки.

Рита варит мне кофе и начинает изводить жалобами, которые я слышу уже три недели и которые, клянусь всем святым, больше не могу выносить. Это ее личный крестовый поход, до которого никому дела нет, она это понимает и поэтому сходит с ума, ей хочется с кем-нибудь поругаться, но она давно потеряла настоящих собеседников, поэтому ругается с призраками, это сбивает ее с толку и делает еще ранимее, хотя куда уж ранимее – муж ушел, у порога притаилась менопауза, а она замерла с утюгом в руке у четырехметровой стены, на которой нет ни единой картины, только «Календарь мудрого монаха» в правом углу, вся стена белая, я сейчас умру от тоски, поднимаешь глаза – и тебя ослепляет белая, облупленная стена, а на ней на гвоздике висит календарь с картинками из жизни мудрого монаха, которые вообще ни о чем, а на самом гвоздике – высохшая пальмовая ветвь, оставшаяся с прошлой Пасхи. Как вообще можно жить там, где ничего нет? Где царит холод? Такой же, как холод ее чувств.

В общем, у Риты серьезная проблема: три недели назад у нее гостила сестра с маленьким сыном, который уснул на диване и описался. Сестра извинилась, но Рита и слышать ничего не желала, устроила сестре строгий выговор, словно та невесть что натворила, мол, испорченный диван – это беда, мол, сестра не умеет воспитывать детей, и Рита видеть ее не желает. Сестрица тоже не лыком шита: ответила не моргнув глазом, что, раз Рита такая жадная, мелочная и противная, она ее тоже не хочет знать. Ну а потом сестра преспокойно отправилась своей дорогой, наверное, ее сынуля и дальше писал на чужие диваны, что в этом такого, а Рита все не может успокоиться, злится, изводит себя, не может простить сестру, а еще она чувствует себя виноватой, вина сжирает тело, спрятавшееся в домашнем халатике, Рита выглядит как тяжело больная. Новость о том, что мальчик написал на диван, уже перестала быть новостью, всем надоела, но Риту можно понять, ужасное происшествие вставило Рите палки в колеса, поэтому она и меня терзает вопросом:

– Тони, как мне быть?

Она задает его мне последние три недели, я делаю вид, что сочувствую, и все ради того, чтобы не выдать истинное намерение: когда Рита играет в карты, она непременно проигрывает, так что я регулярно, каждое воскресенье, изымаю у нее пятьдесят тысяч лир. Но так уж я устроен: раз совру, другой совру, а на третий, если меня довести, взрываюсь и говорю то, что думаю. Так и на сей раз я бросаюсь с места в карьер и выкладываю Рите все как есть:

– Слушай, Рита, ты меня замучила этой историей, сестра говорит, что ты мещанка, а ты хуже мещанки, ты противная-препротивная-наипротивнейшая мещанка, от тебя мещанством несет за километр. Ребенок ничего такого не сделал, а ты всех достала вконец, ну что такого драгоценного в твоем диване? У него обивка из платины? Почисти, помой – и будет как прежде и даже лучше, я, знаешь ли, детей терпеть не могу, тут я тебя понимаю, но нельзя же так доставать сестру, меня и всех встречных и поперечных из-за какой-то ерунды.

Рита таращится на меня, раскрыв рот, глаза на мокром месте, она такого не ожидала, а я уже знаю, что в тупой голове, которая кое-как держится на дряблом теле, рождается еще бо́льшая глупость – что все мы сговорились против нее, хотя я ее сестру в глаза не видел, но Рите это не важно, вот почему я говорю, что сражаться с мещанами – гиблое дело, мещанство неистребимо, можно сносить дома, перекапывать землю, но мещанство прячется где-то там, в глубине, куда даже Господу Богу не дотянуться, против мещанства сработает только заказное убийство, идеальное убийство, но не могу же я убить Риту Формизано за то, что она задолбала меня историей про сестру? Вряд ли. Да и зачем: убьешь одну – рядом вырастут тысячи таких, как она. Мещане – как зомби из страшилки: прикончил троих, вздохнул с облегчением, а тут из могил вылезают еще сотни четыре красавцев. Сущий ад. Что тут говорить, сущий ад.

Я знаю, я прекрасно понял по ее исказившейся и побледневшей физиономии, по зеленоватым жилкам на висках, которые пульсируют, как искусственное сердце, что ее первым порывом было выставить меня за дверь, для Риты мои слова – это слишком, к тому же в отличие от сестры я ей не родня, вообще-то я посторонний, а услышать такое от постороннего, который вытаскивает из шкафа спрятанный там скелет, не шутка, и так-то скелеты в шкафу – не шутка, чувствуешь себя беззащитной, ноги подкашиваются, нечем обороняться, не прикроешься извинениями и враньем, в такие мгновения тебе мерзко, хочется сбежать, и Рита легко добьется желаемого, выгнав меня, но тогда она нарушит другое неписаное правило вежливости: выгнать постороннего, которого ты считаешь другом, – значит пойти против того, что для Риты самое главное, за что она душу отдаст, а называется это воспитанность.

Знаете, я вовсе не несу чепуху, когда утверждаю, что ради приличия миллионы людей умрут или позволят себя убить, самоконтроль – их стиль жизни, правила – их святые, бонтон – их бог. Они умирают от злости, изводят себя обидами и переживаниями, но посягнуть на приличия никому не позволят. Худшее оскорбление – когда их называют невежливыми. Подобную фразу и выдавливает из себя эта дура сдавленным, дрожащим от рыданий голосом, а сама до того на меня зла, что готова швырнуть мне в башку раскаленный утюг, но это было бы невоспитанно, поэтому она заявляет:

– Тони, ты грубиян.

Ее фраза полностью лишает меня способности мыслить.

Превращает меня в голого троглодита с дубинкой в руке.

К черту карты. Скажи мне, что я говно, так мне и надо, я вышел из говна и возвращаюсь в него каждый день, потому что говно воняет, а в жизни проходит все, кроме вони. Но если ты несешь ерунду и заявляешь, что я грубиян, то я превращусь в животное, на меня три тонны кокаина так не подействуют, да ты чего… Я совсем слетаю с тормозов, картинно вскакиваю, бросаюсь к белой стене, от которой можно сойти с ума, еле держась на ногах, приближаюсь к трясущейся от страха тетке в халате и хватаю за волосы – хватаю Риту Формизано, которой всего полтинник, но выглядит она куда старше. Я тяну ее за лохмы, тяжело дышу и слышу ее запах – запах ее плохо проветренной квартиры, запах ее страданий, родной и давно знакомый запах, хотя мы с ней не родня.

С запахом дома мы скоро простимся. В ближайшие годы армия моющих средств подавит наше обоняние, обречет нас на жалкое существование в пустом, дезинфицированном мире, который поглотит всё и вся. Поскольку запахи исчезнут, мы будем искать другие различия. Вследствие прогресса обоняние будет посрамлено.

Рита сдавленно, хрипло вскрикивает – она растерялась. Дети не просыпаются. Она вообще часто кричит по поводу и без повода, детишки привыкли. Я не выпускаю из руки противные, сеченые волосы и говорю, вне себя от злости, равномерно сдабривая фразы отборной руганью:

– Грубиянка ты и твоя тупая мамаша, что ты себе позволяешь, дрянь, ты меня достала просьбами дать совет, а сама – дрянь, тупая дура, раз я с тобой не согласен, обзываешь меня грубияном. Ты не понимаешь, что ты жалкая тварь, тебе хотелось посплетничать, а я не сплетничаю, у меня на это нет времени, понимаешь ты или нет? Ты скоро сдохнешь у себя в квартире с голыми стенами и тяжеленным утюгом, который у тебя не в руке, а в самом сердце, а еще требуешь от меня сочувствия. Да тебе хоть известно, кто я такой? Я тебя, Формизано, больше знать не желаю, ты просто убожество, а ну вали в коридор! – И я вышвыриваю ее в коридор. Она падает, скользя на натертом полу, как чемпион по бобслею, даю голову на отсечение, она через день натирает пол, катается по нему, что твоя фигуристка.

Я уже собрался опять наброситься на нее, как в голове ненадолго прояснилось – совсем ненадолго, я вдруг представил заявление в полицию с жалобой о побоях. Помятый машинописный лист, который держит в руке тупой и противный полицейский начальник – такой же, как Рита, и он ни за что меня не оправдает, потому что думает только о том, что я применил к Рите насилие, хотя я был тысячу раз прав. Поэтому я ограничиваюсь тем, что бью Риту по дряблой ноге и шустро выскакиваю за дверь. Когда у тебя всего пять минут, не грех пнуть того, кто валяется на полу.

Не успеваю я выскочить на улицу, как меня начинает трясти: ну я и дурак, потерял самообладание, а все из-за чего? Из-за того, что сын сестры Риты Формизано обоссал уродливый диван, на котором я никогда не сидел, да и сама Рита для меня никто, приятельница, с которой мы играем в карты. Но на самом деле я знаю, почему это произошло. Потому что я много лет нюхаю кокаин. Когда его действие ослабевает, становишься нервным. Яйцеголовые называют это «абстинентным синдромом». Становишься не то чтобы раздражительным – совершенно неуправляемым, запросто поколотишь бедную дурочку. Нюхаешь чудесный порошок – старайся держать себя в руках, но ведь не всегда получается. Часто порошок ведет тебя куда ему заблагорассудится, а ты – как полное ничтожество, которым ты стал благодаря кокаину или сам по себе. Или был им всегда. Люди нюхают кокаин, чтобы стать другими, но он лишь превращает тебя в то, что ты есть на самом деле. Ладно, это мои личные трудности. Мне кокаин все равно нравится. Так сказать, он мне люб. Но вернемся к Рите. Как можно быть таким идиотом? В такие минуты я готов сам себя убить, ну почему я такой дебил, что теперь делать? Хочется позвонить в домофон и попросить прощения. Но в мозгу еще не полная темнота, я еще не забыл, как устроена жизнь, поэтому отказываюсь от намерения: ясно, что у Риты такой шок, какого не бывает и после мощного землетрясения, сейчас она меня ненавидит больше, чем ненавидит саму себя, может, уже схватила телефон и звонит в полицию. Тело наполняет густая паника, словно мне поставили капельницу, жидкость в которой никак не кончается. Я расхаживаю туда-сюда по тротуару и прямо здесь, на ходу, отвернувшись от испуганных прохожих, нюхаю. Кокаин только усиливает страх, я сразу жалею о том, что заправился, а в таких случаях, чтобы загладить вину, я всегда нюхаю еще пару раз. Дикость, согласен, но так я устроен. Такой уж я непутевый. В общем, страх никак не проходит, боюсь, что полиция замучает меня из-за того, что я побил Формизано, а, учитывая мое прошлое, раз сглупишь, два сглупишь – и прощай турне по Южной Америке, дело серьезное – на кону шестьдесят миллионов в конверте для меня одного плюс все прихотливые, безудержные наслаждения, которые подарит мне Южная Америка, и ради чего такие жертвы? Господи, как вспомню, плакать хочется. Поэтому я продолжаю метаться как полоумный. Тем временем кокаин действует так, как должен, я резко останавливаюсь, черт возьми, в мою дурью башку сама собой заскочила гениальная мысль. Заключается она в следующем: сейчас я поеду к кузену, к моему любимому кузену, по совместительству моему адвокату, специалисту по уголовным делам, крутому парню, который все умеет и который меня очень любит.

О том, как в воскресенье после обеда я внезапно отправился к кузену, я уже, наверное, рассказывал каждому встречному и поперечному по полторы тысячи раз, своим музыкантам я наверняка рассказал об этом раз тридцать, и они каждый раз ржали, однажды я рассказал об этом шведской стюардессе, она ничего не поняла, потому что я говорил по-итальянски, как настоящий патриот, верный родному языку, и – о чудо! – она тоже засмеялась, это я к тому, что я сейчас вам об этом опять расскажу, не надейтесь, уж не премину.

Должен предупредить: мой кузен росточком метр девяносто шесть, а весит он ровно двести сорок килограммов – обойдемся без ненужных преувеличений. Его вес я хорошо помню, потому что уже лет двадцать кузен мучается сам и мучает всю родню рассказами о том, что, изводит ли он себя голодными диетами или съедает зараз четыре бифштекса по-флорентински полкило каждый, его вес остается ровно двести сорок килограммов, не больше и не меньше, и это какое-то проклятие, кузен не понимает причины уникального физиологического явления. На что моя тетя повторяет, как песню, одни и те же слова: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Услышав их, мой кузен, которому уже пятьдесят пять лет, превращается в разъяренного зверя, с ревом набрасывается на мать, крича, что у него не нарушен обмен веществ, что он четыреста раз ходил к врачам, и они его заверили, что нарушения нет, он орет, что нарушение обмена веществ – это болезнь, а он в жизни никогда не болел. Но тетя, как заевшая пластинка, не обращает внимания на его вопли и знай твердит свое: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Она говорит это, чтобы в корне решить проблему. Со смирением, которое помогает продолжать ежедневную войну. Вот вам еще один способ выжить. Обычно подобные сцены происходят в воскресенье, во время обеда, и, когда тетя пропевает свой припев в третий раз, кузен, несмотря на внушительную массу, резко и по-спортивному вскакивает из-за стола, забыв про тарелку с едой и стоящие перед ним угощения, и убегает из дома. По-моему, тете, если честно, нравится его доводить, она кричит ему вслед и всякий раз напоминает: «Ты чего? Больше не станешь есть? Ты сел на диету? Зачем? У тебя нарушение обмена веществ, малыш».

Впрочем, к этому времени кузен уже стоит на улице рядом с газетным киоском и разглядывает порножурналы, которые он вообще-то уже видел, потому что разглядывал их до того, как подняться к маме.

Другая идея фикс моего кузена, помимо того, что его вес замер на месте, словно он не человек, а статуя, – то, что мы называем между собой помешательством на дне рождения.

Когда я болтаю об этом с сестрами, мы умираем со смеху: никто на свете не обожает свой день рождения так, как наш кузен. Навязчивая идея развилась после того, как ему стукнуло восемнадцать. С какого перепугу – непонятно. С тех пор, если мы, его родня, забывали в этот знаменательный день, пятнадцатого марта, поздравить его – вы же понимаете, со всяким бывает, – он, словно кукушка в швейцарских часах, терпеливо ждал до полуночи. В одну минуту первого он начинал обзванивать всех родных, которые его не поздравили, чтобы оскорбить, заставить почувствовать себя полным ничтожеством. Признаваться, что ты забыл, что у тебя были дела или ты на что-то отвлекся, не имело смысла – он и слушать ничего не желал, только сыпал и сыпал ругательствами. Объяснял нам, какие мы гады, мерзавцы, дебилы, дураки, гомики и прочие невероятные твари, потому что мы его не поздравили. Поскольку среди двоюродных братьев он старший по возрасту, самый тяжелый и самый высокий, мы, младшие и мелкие, всю жизнь уважали его и боялись. Он постоянно напоминал нам о существовании вечной иерархии. В итоге многие годы мы с сестрами начинаем перезваниваться аж с десятого февраля, чтобы напомнить друг другу: приближается пятнадцатое марта, надо не забыть поздравить Винченцо, иначе нам несдобровать. В общем, начиная с февраля мы с сестрами, покатываясь со смеху, проявляем неизменную солидарность и уже многие годы день в день звоним поздравить кузена. А он, весь из себя довольный, каждый год заводит одну и ту же пластинку: растроганно благодарит со слезами на глазах за то, что мы такие милые и не забыли про день его рождения.

Однако в прошлом году, после того как мы пятнадцать лет подряд дисциплинированно его поздравляли, случилось непредвиденное: сын одной моей сестры свалился с велосипеда и здорово разбил коленку, сестра помчалась в отделение скорой помощи – испуг, слезы, страх, гора носовых платков, в общем, все, что сопровождает неожиданное происшествие. В результате сестра забыла поздравить Винченцо.

Сначала мальчишка неожиданно падает с велосипеда, а потом громы небесные…

Две минуты первого кузен Винченцо уже стоял у подъезда моей сестры, несмотря на дождь, ливший как из ведра, и на то, что, рассвирепев и обидевшись, он выскочил на улицу без зонта. Кузен принялся колотить в дверь квартиры. Наверное, в эту минуту, промокнув до нитки, он весил больше двухсот сорока килограммов, кто знает. Сестра увидела его и сразу догадалась, что в двухсотсорокакилограммовой громаде спрятаны налившиеся кровью глазки, каких она у кузена в жизни не видела.

Сестру охватил ужас, она поняла, что история с коленкой ей не поможет, что кузену на все наплевать, что он способен завалиться к мальчишке и заорать ему в лицо: «Никто не смеет получать травмы пятнадцатого марта, в день моего рождения!» В общем, сестра глядела на него, онемев. Кузен задал единственный вопрос:

– Ты что, вконец сбрендила, дура набитая?

Сестра была настолько напугана, что инстинктивно попыталась совершить огромную ошибку – захлопнуть перед ним дверь. Кузен, который, несмотря на все килограммы, шустрее и резвее угрей в дельте По, мгновенно выставил ногу, чтобы ей помешать.

Моя сестра Эмилия поняла, что дело плохо, и, охваченная паникой, рванула по коридору – ни дать ни взять Кэрри в знаменитом ужастике, а потом спряталась в спальне в объятиях спящего супруга. Дверь спальни она заперла на два оборота и затаилась, словно говоря: «Ну что, не поймал?» И тут произошло нечто такое, что всякий скажет: «Ну, приятель, ты заливаешь», а на самом деле это святая, истинная правда.

Грузный, дряблый, наделенный тяжелым характером кузен, оказавшись в коридоре в полном одиночестве, стал раздеваться. Воцарилось молчание – такое, будто пробил час оборотней. С мрачным видом, словно готовясь к смерти, брат снял трехметровый ремень и начал расстегивать штаны – неспешно, как красотка Роза Фуметто в кабаре «Дикая лошадь». Потом он приспустил трусы, напоминавшие римскую тогу, присел, выставив чугунные коленки, и не смигнув наложил кучу на красивый ковер. Клянусь Берлингуэром[28]! Так все и было. Потом он не глядя открыл комод – он хорошо знал квартиру сестры, – схватил тонкую льняную скатерть, которой сестра до того дорожила, что ни разу не стелила ее на стол, даже на Рождество, и краем, украшенным ручной вышивкой мастерицы из Лукки, вытер огромную задницу – бледную и бескрайнюю, словно полная луна летней ночью много лет назад. Это я опять вспомнил Беатриче.

После чего он успокоился.

Неправда, что мстить не нужно. Кузену мгновенно полегчало. Вот только он спутал месть с унижением. Постыдная, странная правда всегда выходит наружу, потом уже ничего не изменишь. Сначала грабят, потом испражняются. Обычно так ведут себя квартирные воры. Кстати, непонятно зачем: то ли они спешат, то ли боятся, то ли выражают политический протест. С довольством, которое я читал на лицах дорогих проституток после того, как они наконец-то выходили за миллиардеров, кузен удалился, улыбаясь в знак примирения с родней и со всем светом.

На самом деле он вывалил накопившиеся горы непонимания с моей сестрой, объявил ей войну, на которой врага атакуют молчанием и кислой рожей.

Вы только что познакомились с моим кузеном, а теперь познакомьтесь с моим зятем, который спал сном невинного младенца. Мой зять не строит кислые рожи, он человек действия. Сейчас вы станете свидетелями мгновенного, удивительного превращения младенца в дикого зверя. Всего за пару секунд. Если всю жизнь собираешься схватиться за пистолет, долго не размышляешь. Хватаешь мяч на лету. Сейчас или никогда. Ты всю жизнь мечтал кого-нибудь покалечить, а теперь случай представился сам, пока ты спал ангельским сном. Это я про мужа моей сестры. Метр пятьдесят шесть невыносимых страданий. Страданий, которые ему причиняют другие, а не наоборот. Семьдесят килограммов. Тридцать пять – тело и ноги, остальные тридцать пять – гигантская голова, как у слоновых черепах. Тело как банка с протертыми томатами, голова огромная, как телевизор «Телефункен», – это мой зять. Кстати, куда пропал «Телефункен»? Вроде был неплохой телевизор. Не знаю. В мире промышленности и финансов все непросто, все покрыто мраком. Не нашего ума это дело. В общем, к моему зятю понятие «пропорции» настолько же неприменимо, как понятие «бедный» к жителям острова Кавалло. Или «неотесанный» к придворным королевы Елизаветы. Такая вот неувязочка. Поэтому зятя всегда доводили. Люди не прощают физических недостатков. Не важно, что ты весь из себя прогрессивный. Не важно, что ты коммунист. Внутренний голос инстинкта не заглушить, а он, инстинкт, никогда не врет, ему нет дела до демократии. Он идет вперед, как зашоренный мул, и не слушает доводов, потому что доводы не признает. Он признает одно – дорогу. На которой моего зятя осыпают насмешками. А он, между прочим, с детства не знает слово «поражение». Он всю жизнь бьется, стараясь побольнее пнуть в задницу толпящихся в баре дебилов, которые отпускают шуточки в его адрес и которые, не обладая головой размером с «Телефункен», не способны соревноваться с ним в рассудительности, а она даже в нашей больной Италии сулит блестящую карьеру. Корпя над книгами и стараясь не транжирить деньги, этот неумело собранный из разномастных деталей человек стал прокурором, неумолимым защитником закона, у него нет свободного времени, тем паче нет времени на всякие глупости, он, этот человечек, похожий на трудолюбивого упрямого робота, не знает слова «поражение», не знает слова «довольствоваться». Согласен, его тело – проблема. Но не позволим внешности нас обмануть. Его проблема не в том, что он непропорционально сложен, а в том, что он росточком не вышел. Метр пятьдесят шесть – это и правда мало. От горшка два вершка. Поэтому у него все время болит шея. Приходится смотреть вверх на чужие уродливые тела да ловить косые высокомерные взгляды. Коротышка смотрит вверх, на бесконечное, бескрайнее море голов, которые на порядок уступают его голове, но которым в силу геометрии достается воздух, возможность совершать ошибки, возможность знать больше его. Это я к тому, что в нашей прекрасной жизни мало в чем можно быть уверенным, но есть то, в чем можно не сомневаться, в чем скрыта железобетонная логика, – называется это «синдром коротышки». Глубокая, пусть и банальная истина. Муж моей сестры тоже его не избежал, более того, он – один из ярчайших примеров, научное подтверждение, доказательство существования подобного комплекса. Утром, днем и вечером он умирает от зависти. И не дай бог вам его задеть – его уникальный ум давно придумал множество способов заставить вас заплатить за обиду.

В его руках статьи, параграфы, пункты, подзаконные акты – весь диковинный репертуар, который дарит нам юриспруденция. Но только не в этом случае. Сейчас нет. Потому что сейчас, находясь в ясном уме и твердой памяти, он теряет голову. Ночь. Хочется спать. Он проработал шестнадцать часов. Он переживал за сына, который разбил коленку. А этот идиот, мой кузен, взял и разбудил его, не имея на это срочных, веских и вообще каких-либо разумных причин, кроме желания нагадить на ковер и подтереться лучшей скатертью в доме. Это что еще такое? Разве можно так поступать с мужем моей сестры, который ростом метр пятьдесят шесть и которому не терпится поквитаться со всеми, кто выше его? То бишь с четырьмя пятыми земного шара. Даже не пытайтесь. Вы что, сошли с ума? Ну, кузен-то мой, конечно, сошел. Как и я, впрочем. Мы все сошли с ума. Но, слава богу, не по-настоящему.

Несколько лет назад мой зять, участвуя в ответственных и опасных расследованиях террористической деятельности, получил доступ к тому, что порадовало его сердце, к тому, что налило адреналином его руки вплоть до кончиков пальцев: ему выдали разрешение носить оружие. Поэтому у него есть пистолет. Разве можно давать пистолет человеку ниже метра восьмидесяти? А моему зятю выдали.

Он всю жизнь мечтал пустить его в ход. Что может быть лучше, чем применить пистолет против жирной свиньи, нагадившей у него в доме? Ничего. Сейчас или никогда. Точно-точно.

А теперь голые факты. Толком не проснувшись, зять слышит отчаянные рыдания супруги. Он мигом вскакивает, как дежурящий в ночную смену пожарный. Босиком, неслышно выскальзывает в коридор.

Он голый и даже без трусов. «Телефункен» анализирует проблему.

Дерьмо лежит на ковре, как трофей, как уродливый, гадкий предмет интерьера. Мгновение – и мой зять залезает в ящик с трусами. Но достает оттуда отнюдь не трусы.

Откопав «Смит и Вессон» не знаю какого калибра, он несется по коридору, как ураган. Как прыгун в длину Карл Льюис, он пролетает над прислонившейся к стене рыдающей женой и над дерьмом. Мягко приземляется у бронированной входной двери, прямо на мягкий джутовый коврик, пумой скачет по лестнице – сжавшиеся от волнения гениталии подпрыгивают в ритм прыжкам. Он беззвучно преодолевает по три ступеньки зараз. Он возбужден, как в день, когда у него родилась дочка. И тут он застигает моего кузена – с мрачным видом, ничего не замечая, тот выходит на улицу, с трудом волоча давящее на простату громадное пузо. Перед зятем в одно мгновение проносятся семьсот шестнадцать вестернов, которые он посмотрел, – единственное развлечение в жизни, состоящей из подвигов и нечеловеческих жертв, – поэтому он не может промазать. Он целится, как Клинт Иствуд. Впрочем, попасть в голень шириной с прогулочный катер нетрудно. Выстрел раздается прямо в лестничной шахте, где такая акустика – я как певец в этих делах разбираюсь, – что звук многократно усиливается, жители всех двенадцати квартир испуганно подпрыгивают на продавленных матрасах. Те, у кого под матрасом сетка, еще некоторое время покачиваются. Кузен медленно опускается на мостовую перед дверью подъезда, как корабли, которые неспешно заваливаются набок посреди глубоких, далеких, неизведанных морей.

Льет дождь. Но кузен его словно не замечает.

Ни стона, ни слова, ни оскорбления, мой кузен сумасшедший, но он прекрасно осознает последствия сумасшедших поступков. Он понимает: после того, что он натворил, пуля – справедливый ответ. Он медленно ложится на мостовую, прямо на булыжники, как усталый кит, житель ночи, как свидетельство экологической катастрофы. Он молчит, единственная слезинка боли мелькает в правом глазу – зажмуренном, превратившемся в щелку. Он начинает плакать, хотя на самом деле плачет уже давно.

Мой зять наблюдает за сценой. Наслаждается зрелищем.

Остальные жильцы, подстегиваемые любопытством, тем временем выползли из квартир и уселись на коврики у дверей, чтобы следить за происходящим. Надо сказать, что они столкнулись с нелегким выбором. То ли глазеть на простреленного толстяка, то ли на негармоничное тело прокурора, у которого из одежды один пистолет. Они выбирают прокурора. Ненасытные, неумные соглядатаи, они не способны смириться с тем, что не на все на свете можно смотреть, хватаются за картинку, как тонущие за обломок корабля.

Мой зять их не разочаровывает. Собранный, сохраняющий трезвость ума и неспешность движений, он поднимается по лестнице, объясняя всем, кого смущает уродство:

– Если бы я оделся, я мог в него не попасть.

Он невозмутим. Логика всегда была его сильной стороной. Нелогичное тело и развило в нем эту скучную, но чрезвычайно полезную умственную способность. В полицию на него не заявят: мой кузен, адвокат по профессии, прекрасно знает, чем кончаются подобные дела. Они окажутся в мутном, липком и сомнительном царстве, поскольку уголовное законодательство еще не определилось в отношении испражняющихся в чужом жилище. Бессмысленное преступление. Редкое и вонючее.

Я знаю, я ушел в сторону, я просто увлекся. Так вот, не лучшим воскресным вечером я отправился к своему кузену, специалисту по уголовным делам. Можно бесконечно разглагольствовать о том, что воскресного вечера больше не существует. Каждую неделю репетируют конец света. В воскресенье вечером время расширяется, превращается в непобедимого воина, течет не с обычной скоростью. Все погружается в печальное оцепенение. Во всем таится пропасть. Квартиры заполняет невидимая вата. Уши перестают слышать мир. Наркоманы начинают чудить. Кое-кто всерьез задумывается о самоубийстве. Прелестные селения напоминают маленькие Нагасаки в момент наибольшей известности этого японского города. Поездки и морское купанье положение не облегчают, депрессия проникает повсюду: постоянно помнишь, что скоро садиться в машину и катить домой. На автостраде единственный, кто похож на тебя и кто тебя понимает, – человек, взимающий плату за проезд. Твое зеркальное отражение. Впрочем, это не помогает, лишь искажает перспективу. Дома, когда ты возвращаешься вечером и обнаруживаешь неубранные постели, можно по-настоящему испугаться. Вокруг незаметно собираются сны. Отсутствие надежды способно нарушить покой самого воцерковленного католика. Убирать постель лень, все равно скоро ложиться спать. Но если постель не убрать, мысль о том, что ты чего-то не сделал, загоняет в клетку страданий. Смотришь по ящику скучный матч и ожидаешь, что из-за телевизора вот-вот выскочит священник, чтобы исповедовать тебя напоследок. А когда он появится, могу поклясться: он первым делом укажет на неубранную постель. Вина – огромный камень, который не засунешь в катапульту и не отправишь неизвестно куда, ночь проходит тревожно. Возишься под одеялом, которое превращается в тряпку. Вернее, уже превратилось в нее прошлой ночью. В ночной тьме, лежа в постели, думаешь, что понедельник – заговор, который весь мир готовит против тебя. А потом в понедельник текут потоки радости, хотя не все забывается, то и дело возникают тени печальных мыслей. Мыслей о том, что через шесть дней снова придет воскресенье.

Вот так.

Кузен открывает дверь и сразу лукаво предупреждает:

– Сиди в приемной и не шевелись. Придется тебе, приятель, чуток подождать.

Я не отвечаю. Кузен весь взмок. Хотя совсем не жарко. Значит, не зря он так возбужден. С адвокатами по уголовному праву шутки плохи. Воскресный вечер, здесь, дома, он занимается тем, чем на неделе нельзя заниматься в конторе. Я пробираюсь сквозь пыльную завесу, повисшую здесь еще в девятнадцатом столетии, но, войдя в приемную, изуродованную шкафом со старинными книгами – так принято у дорогих адвокатов по уголовным делам, – обнаруживаю, что я не один. Здесь еще четыре животных, каждое килограммов под девяносто. Ноги у меня подрагивают. Детины вылупились на меня и словно пытаются что-то сказать. Выразить жгучими взглядами, что мне дозволено находиться где угодно, но только не здесь. Вот что плохо у нас в Неаполе: даже если ты ничего не натворил, вечно приходится оправдываться.

Тебя произвели на свет, чтобы ты гулял под открытым небом, а тебя вынуждают прятаться. Потому что они тупые и злобные, а кокаин действует на них совсем скверно. Они его употребляют с единственной целью. И в этом противоречие, из-за которого они вступают в конфликт со вселенной. Сегодня вечером их вселенная – я. Это ясно, как джин-тоник.

– Я – кузен Винченцо, – бормочу я еле слышно, слюна закипает между нёбом и языком. Надеюсь, этими словами я снял все проблемы, связанные с недоверием. Куда там. Они решили принести меня в жертву на алтаре пустых разговоров, как понимают их преступники, то есть унизить ближнего. Сегодня вечером ближний – я.

– Тебя не спрашивали, закрой рот и сиди тихо, – резво и вполне вежливо отвечает за всех один из амбалов. Голос у него нежный, как у всякого, кто выкуривает по сто семьдесят сигарет за день. У глаза вертикальный шрам, тянущийся вниз по щеке. По форме шрам напоминает зонтик. У него на роже зонтик, вышитый хирургической ниткой. Всякие я видал рожи, но такую не сразу забудешь. Застрянет в мозгу как воплощение ужаса. Как-то так. Нелегко таскать на лице зонтик, наверняка это порядком раздражает. Каждый день думаешь о своей физиономии. Но ведь это игра, надо проявлять понимание, даже если тебя решили сжить со свету. Поэтому я начинаю строить догадки, которые потом подтвердятся. Небось передо мной охранники какого-нибудь важного члена каморры, который беседует с моим кузеном. Воскресный вечер, кузен принимает его не в конторе, а дома – знаете, почему? Потому что тот не в ладах с законом. Вот такие у меня роятся в голове грязные мысли, пока я усаживаюсь на табурет и закуриваю. Затягиваюсь и выпускаю густое облачко дыма на манускрипт какого-то аббата-францисканца, и вдруг ни с того ни с сего с типичной для южанина злобой один из амбалов приказывает:

– А ну гаси сигарету!

Я поднимаю глаза и вижу, что он тоже курит.

Бьющее через край, словно «Швепс», нахальство – несъедобная штука, если нахал не ты.

М-да, надо подумать.

Я их боюсь так, что словами не описать. Под мышками у них топорщатся револьверы, но это не важно, со мной револьвер ни к чему. Достаточно одному из этих придурков ударить меня по щеке, покрытой однодневной седой щетиной, и я растянусь на полу, как крокодил в болоте. В общем, от них исходит угроза, мне тревожно, но только сегодня – то ли из-за того, что я так и не могу отделаться от мысли о пустой тумбочке, то ли из-за загубленного воскресного вечера, то ли из-за того, что Рита Формизано потрепала мне нервы, то ли из-за того, что жена решила идти в ногу со временем, – в общем, сегодня я не стану прятаться от сидящих передо мной придурков. И не погашу сигарету. Вместо этого я сиплю с отвагой приговоренного к смерти:

– Да с какого перепугу! Вот покурю и засуну окурок тебе в задницу. А ты даже и не почувствуешь, ты привык к другому калибру.

Сейчас я, наверное, умру от инфаркта, испугавшись собственных слов. Любопытный клинический случай. Будьте уверены, меня будут изучать поступившие на медицинский папенькины сынки и крестьянские дети. Взгляды четверых амбалов сосредотачиваются на новом для них явлении. Новое явление – я. Вернее, мой ответ. Неожиданный, как ночное землетрясение.

Они не привыкли, что в ответ их тоже могут обидеть, да еще как. Они чувствовали себя как припаркованный в ночи одинокий автомобиль, а оказалось, что вокруг уйма машин. Ясно, что эти парни считают: светофор не для них. Самый старший расплывается в улыбке, поудобнее усаживается на стуле, чтобы насладиться продолжением спектакля, а спектакль, не сомневайтесь, обязательно будет. Ему любопытно увидеть, чем закончится поединок. Спорт доставляет нам подлинное наслаждение. К тому же бесплатно.

Тем временем вокруг старинных книг повисает тишина, обещающая, что сейчас начнется такое… Точно начнется. В подобных случаях предсказуемость неаполитанца может поспорить только с его непредсказуемостью. Поэтому я до сих пор здесь: решил подарить шанс четверым приятелям. В Варезе такого бы никогда не случилось.

Оскорбленный амбал размышляет. Спокойно, стараясь придумать достойный ответ, чтобы не разочаровать сотоварищей. Глазки-то уже налились кровью, как у графа Уголино. Он пару раз затягивается, поправляет брюки и словно в замедленной сцене дуэли направляется ко мне – голодный, как Фарината дельи Уберти[29]. Сегодня у меня день Данте. Любопытно почему. Наверное, потому, что ад совсем рядом. Слышны только тяжелые шаги по старинному паркету, которым так дорожит мой кузен. Настоящему паркету, не каким-то там деревяшкам. Боров подходит совсем близко. Его гениталии на уровне моей страдающей физиономии. Беатриче, я, наверное, скоро к тебе присоединюсь. Ну да. Я уже иду, Беатриче. Чувствую вонь тухлых яиц. Ясное дело: амбал экономит воду, как англичанин, и редко пользуется биде. Но об этом я ему не скажу. Вбейте себе в голову раз и навсегда: когда кого-нибудь обижаешь, надо держаться в рамках. Иначе сразу окажешься плохим, шоу станет вялым и скучным, игра – бесцветной и утомительной. Когда обмениваешься оскорблениями, дозволено все, но нужно быть точным. Хочешь вести игру – не теряй чувства меры. Зачем восемнадцать раз пырять ножом, когда достаточно одного?

Убийство – это убийство. Есть дилетанты, а есть профессионалы. Что касается обид, я – даю руку на отсечение – принадлежу ко вторым. Однако сегодня преимущество на стороне непредсказуемости. Я жду, что амбал вот-вот нассыт мне на голову, намочив от макушки до пяток, а он вместо этого вежливо отвечает, как выдрессированный слуга-филиппинец. Пытается договориться – для такого, как он, это трудно. А кому легко быть демохристианином в Освенциме?

– Пагода, гаси сигарету. Для певца с вокальными данными, как у тебя, от курения один вред, – говорит он голосом, в котором слышен милый ребенок – такой же, как все остальные дети.

Ладно, попробуем разложить все по полочкам:

А) Он меня знает.

Б) Он грамотно выражается на итальянском.

В) Он милосерден, как святой Антоний. Он не только меня не убил, он хочет вернуть меня к радостной жизни.

Г) Он передал мне мяч.

Зато я вовсе не собираюсь помогать ему голевой передачей. Если нужно забить, центральный нападающий – я. И точка. И вот что еще вам скажу: в футболе центральные нападающие всегда забивают, потому что у них есть одно качество – упрямство. Они видят только ворота, а об остальном забывают. В общем, сейчас и я проявлю упрямство. Я хочу забить гол. Поэтому, отказавшись от примирения, я твердо заявляю:

– Проси прощения за то, что повел себя грубо. Даже если просто понтовался, все равно проси прощения, на коленях, иначе, я тебя предупреждал, я докурю, а потом засуну тебе окурок в задницу.

Так-то! Если вы решили вести себя непредсказуемо, вы нашли подходящего собеседника. Я не позволю вам выиграть матч, который мы разыгрываем у кузена в приемной. Еще чего. Мяч опять у противника, что он намерен делать? Ему надо подумать. Вариантов немного. А будешь долго раздумывать – арбитр удалит с поля. Я вижу, как он пытается думать, получается плохо. Он ведь пытается сейчас, на ходу, собрать вместе знания, которых у него не было и в помине.

Приятели наслаждаются зрелищем, завывая: «Ооооооо!»

Лживые подстрекатели. Мерзкие шлюхи.

А теперь представьте себе, что к вам на физиономию с пятого этажа падает стиральная машина. Именно это со мной и происходит, только вместо стиральной машины на меня обрушивается здоровая пятерня. Пощечина прилетает со скоростью космического корабля, мгновенно, за какую-то долю секунды моя голова поворачивается. Прекрасный седой висок утыкается в юридический трактат, составленный каким-то выдающимся турком.

Это не пощечина, а полная анестезия, для которой не нужно шприца.

Три принадлежащие мне вещи одновременно падают на пол: сигарета, достоинство и очки с голубыми стеклами.

– Сам вставай на колени, Тони П. Быстро!

Я хотел забить гол, а попал в собственные ворота. Что тут сказать. Я провел на улице много времени, но успел забыть важную вещь: всегда найдется тот, кто был на улице дольше тебя. Как стоящий передо мной амбал. Улица многому учит. Хоть пиши трактаты про жизнь. Улица перечеркивает твои чувства и говорит: больше нельзя, не сейчас, еще рано, и опять – нет, нет, нельзя, нет и снова нет. На улице все мечты превращаются в вонючее дерьмо. А надежды – в предмет насмешек.

Улица – нигилистка, она не устает это доказывать.

Я падаю на колени, как спелая груша. К его ногам. Не подбираю ни сигарету, ни очки. Вы вряд ли поверите, но это единственный способ вернуть достоинство.

Схватка закончена, я знаю, пора делать дела. Сейчас слова ни к чему. Я подверг его интеллектуальные способности тяжкому испытанию, и его интеллект с ними не справился.

Все произошло быстро – не успеешь зевнуть.

Остальные трое тихо ржут. Для них это обычный воскресный вечер. Ничего выдающегося, будьте уверены. У этих ребят кокаин притупил чувство юмора. А у меня, ясное дело, нет.

Озлобленный парень никак не может успокоиться и твердит, как заведенный:

– Ты просто урод.

Будь любезен, позволь мне вернуть достоинство.

– Какой еще окурок! Я засуну тебе в задницу целый блок «Мультифильтра».

Достоинство стремительно удаляется, как мотоцикл с мощным двигателем. Интересно, почему он выбрал «Мультифильтр»? А, ну да, они длиннее обычных сигарет.

Даже в тяжелую минуту не стоит недооценивать силу иронии.

– Ну-ка, спой мне песню, менестрель!

Достоинство испарилось. Свернуло на улицу с односторонним движением. Как его вернуть? Обозвать меня менестрелем – это уже слишком.

Это знаю я, знает он и знают те трое.

– Красивую неаполитанскую песню!

Что же они все носятся с местным фольклором. Как подростки с прыщами. Для них это единственная связь с настоящей жизнью, потому что сами они с утра до вечера ведут ненастоящую жизнь.

Язык не ворочается, челюсти тяжеленные, меня словно парализовало: с трудом выдавливаю из себя «Кармелу»[30].

Слышал бы меня Серджо Бруни[31] – плюнул бы мне на причинное место.

Мое блеяние затихает, и тут распахиваются старинные двери с матовыми стеклами, ведущие в кабинет кузена. На пороге возникают сам кузен и мой давний знакомый – Пезанте, мой фанат, мой босс, а главное – босс четырех придурков.

Удивительное видение. Я словно попал в Меджугорье. Придурки – недужные. Но им не стоит ждать чуда. Чудо будет явлено мне одному.

Когда речь идет о главном, в жизни все сводится к количеству. Вернее, только количество определяет качество.

Унизивший меня амбал провел на улице порядочно времени, но все же меньше, чем Пезанте. А все решает количество. Правда-правда. Пезанте испепеляет взглядом урода, который довел меня до подобного состояния. Я поднимаю глаза на амбала и вижу по его лицу, что и его достоинство улепетывает, уселось на «кавасаки» и мчится вслед за моим достоинством по виа Кьяйя.

Они там сами катаются, без нас.

– Что здесь происходит? Это Тони П. Мой друг. – Пезанте задает риторический вопрос, на который уже знает ответ, поскольку он шустрее Генри Фонды вытащил пистолет с глушителем. Мой дебил издает странный звук, но ведь я Тони Пагода, Тони П., поэтому я успеваю все объяснить раньше его. Успеваю.

– Он назвал меня менестрелем.

Черт возьми, лаконично! Иногда я чувствую себя таким умным. И я прав.

Литры крови первой группы, резус-фактор положительный, приливают к голове Пезанте. Что происходит? Переливание в домашних условиях? Физиономия у него становится пунцовой, как нарядное вечернее платье. За пару секунд он находит глазами кроссовку дебила, а потом, ослепленный страшным, неконтролируемым гневом, простреливает ему ногу. Раздробив ее на мелкие кусочки. Словно в церкви со стены отвалилась мозаика.

Чудесный паркет испачкан кровью. Унизивший меня амбал падает на пол, забыв вскрикнуть от боли. Кузен раскрывает рот, его заботит, не поврежден ли паркет. Пезанте второй раз в жизни приобнимает меня и помогает подняться – нежно, как вели себя няни лет сто назад.

Скажем честно, для меня Пезанте – не человек, а Лурдская Богоматерь.

Он помогает мне подняться, а сам делает то, что из всего виденного мной в жизни можно назвать величайшим уроком человечеству: опускается на колени у моих ног, словно принося покаяние. Царит печальное, незабываемое молчание. Пезанте обращается ко всему миру. Он, павший низко недостойный преступник, раскрывает всем тайну жизни. Вернее, если быть реалистами, объясняет, как надо жить, хотя все мы живем иначе.

Он объясняет, что искусство важнее жизни. А это немало.

Потому что в искусстве есть нечто неисчерпаемое.

Порыв, движение вперед.

8

А что, если обратиться к Богу,

вдруг сработает?[32]

ОРНЕЛЛА ВАНОНИ

Люди делятся на две категории: те, кто выбирает удобную жизнь. И быстро увядают. И все остальные. Я из их числа.

Если задуматься, говорю я, вся жизнь – сказочная череда неприятностей. На чем нужно сосредоточиться? На неприятном? Или на сказочном? Те, кто выбирает удобную жизнь, на неприятности закрывают глаза. Неприятности их убаюкивают. Как вечерний выпуск новостей по телевизору. Остальные – ты их видишь – выскакивают на улицу в любое время, мчатся сквозь ночь – чего-то ищущие, нервные, немного потерянные, но не ослабляющие хватку. Они ищут сказку. И не находят. Потому что они ее уже пережили. А теперь притворяются, будто сказку можно повторить. Нет, нельзя. Хотя, если честно, нам этого знать не дано. Поэтому они вновь и вновь пытаются, никак не угомонятся, совсем как наркоманы. И, как у всех наркоманов, путь к сказке вымощен отступлениями и вспышками мерзкого, унизительного, убогого, подачками и уродством. Потом люди внезапно становятся взрослыми – что за дурацкое, непристойное слово «зрелость», – ну, в общем, вы поняли. И наконец осознают, что значит сказка, не вмещающаяся в золотую крипту юности. Во взрослом возрасте сказка – это грязь, унижение, убожество и уродство. Эй, философы, приходите поспорить со мной. Да вы сразу спрячетесь за мамины юбки. Поближе к мостовой. Как гордые нищие, которые выходят на точку в воскресенье после обеда. Потому что это правда. Я говорю о главном, пусть даже это главное мерзкое, словами его не описать. Пусть даже от него на душе тошно.

Разве вы не видели семидесятилетних политиканов, мечтающих о месте консультанта или замминистра? Вам это кажется чем-то сказочным, просто невероятным? Не видели продавцов, которые обвешивают покупателей на сто граммов колбасы? Отлично, у них получилось. И что? Они пережили нечто сказочное? Добились благополучия? Радости? Счастья? Или блаженства? О чем мы говорим?

Расставшись с юностью, строишь свою гадкую, кошмарную жизнь.

В этой партии в домино каждый выкладывает собственную костяшку. Забывая отправиться посмотреть на воды и горы, где царит холод, где чистые, доисторические краски придают всему неземное блаженство. Где все прозрачно.

Нет, мы предпочитаем резкие движения и мысли, мы испорчены мелкой властью, которая ослепляет. Однажды я поехал на море и увидел мальчишку, сбрасывавшего с себя одежду на бегу. У него смеялось все лицо, даже зубы. Он мечтал нырнуть в ледяную воду. И нырнул. И получил дикое удовольствие. Он плескался в пустоте, как человек, одержимый жизнью. Нет, правда. Он захватывал территорию. Вел себя как хозяин, но без намека на наглость. Эх, юность – это совсем другая история. Я уже говорил. Другая история. Время идет, и воспоминание о юности словно прожигает тебе глаза кислотой. Слезы как будто вытягивают клещами.

Потом, с годами чувства ослабевают. Впадают в такое грустное-прегрустное оцепенение, что даже меланхолии места не остается. Осязание перестает ценить то, что ему попадается, слух наполняют омерзительные шумы, зрение мечется в пространстве уже увиденного, обоняние притупляется, измученное сигаретами и простудами, которые подхватываешь от нечего делать. Взрослый уплывает, оставив юношу на берегу, постепенно его силуэт исчезает за маяком. Ты взошел на корабль. А потом оглядываешься и видишь, что корабль – это не корабль. А раздолбанный паром. Так воняет дизелем – не очухаешься. Дизель шепчет: прощайся с мидиями, с плоским животом, с моллюсками, с не заросшей волосами грудью и морским трюфелем. Кстати, их потребление собираются запретить. Наши помешавшиеся на гигиене нацисты. Прощайте, сладкие поцелуи на улице. Придется довольствоваться ксероксами поцелуев. Прощай, рождественское печенье, в которое ты впивался крепкими жевательными зубами. Здравствуй, пронзительная боль в деснах! Хватит разочарований, от которых сжимается сердце. Теперь тебя ничего по-настоящему не разочарует, взрослые обречены быстро принимать решения. Хоть какие-то решения. Пошел обратный отсчет, причем в конце ты никуда не придешь. Сегодня при мысли об этом мне становится больно. Как будто болтаешься в море бессмысленности. Если бы в нем можно было поплавать. А я просто лежу на спине.

Какой позор! Зрелость – это бесконечный репертуар наказаний. Медленный поток все новых и новых разрушений. Шарики старости уже катаются в твоем теле. Быстрые, как стеклянные шарики с нарисованными внутри велосипедистами, которыми дети играют на пляже. Идешь и идешь вперед, к собственным похоронам. Накануне которых понимаешь: м-да, жизнь, конечно, это не то чтобы… но жить стоило. По одной простой причине. Отсутствие альтернатив.

Или жизнь, или жизнь.

А мудрость и опыт – это все вранье. Ненадежное алиби. Мыльный пузырь, а не спасительные меры. Избавление от существования. Вранье. Прежде ты играл в основном составе, а теперь сидишь на скамейке запасных, с завязанными глазами – даже следить за игрой не позволяют. Вот так.

Поэтому, если присмотреться, взрослые тщательно избегают молодых. Ясное дело, им не хочется вспоминать. А когда избежать встречи с молодостью не получается, они просто тонут. Им больно. Потому что они все-таки вспоминают. Но воспоминания – не настоящая жизнь. Воспоминания – совсем не то.

Блеклые. Выцветшие. Высохшие. И тогда погружаешься в послеобеденную дрему. Там, в дреме, пробуждается нечто, воспоминания обретают более четкие контуры. Это длится мгновения. Когда ты уже собираешься их схватить, в домофон трезвонят другие взрослые люди, у которых свои страдания и обыденные дела. Где бы ты ни был, кто-нибудь всегда посоветует избавиться от воспоминаний. Все словно сговорились и мешают думать о прошлом.

Мы мечтали о поэзии, а заработали кучу болячек.

Мечтали о невероятных эмоциях, а получили телевизионную бурду. Отвратительную, как плохо подготовленные преступления. Вялую, как ее кипящие злобой, никому не доверяющие сочинители. Неизбежное поражение.

Потный, усыпанный перхотью взрослый пытается сбежать, но почти всегда оказывается в третьесортной светской толпе. Нет, я вовсе не хочу сказать, что первосортная лучше. Там прикрываются аксессуарами подороже и с пафосом произносят речи. Это да. Мы все встречали на перекрестках умирающих пенсионеров, с напором и страстью разглагольствующих о прошлом. Они выглядят живыми. С возбуждением, словно маньяки, следят за ведущимися на перекрестке строительными работами. Поднимают выпученные от удивления глаза на механический экскаватор. Повсюду обнаруживают чудеса. Значит, они еще живы. Значит, нам не все известно. Есть что-то еще. Кто, черт возьми, скрывает от нас правду? Есть то, что нас не касается. Есть недалекие люди, уверенные, что жизнь длится вечно. Это неправда. Энтузиазм – для меня просто ругательство. Из-за чего я выгляжу просто уродом. Энтузиазм высасывает последние силы. Из-за его отсутствия я чувствую себя мертвым в полдень, когда открываю глаза и изображаю желание жить. Пожалуйста, не называйте это депрессией. Не опускайтесь до пересудов, до журнальчика с результатами социологического опроса, тем паче до встреч с психологами, которые берут сто пятьдесят тысяч лир в час. Не делайте того, в чем вы не уверены, даже если другие будут настаивать. Не стоит недооценивать мою, вашу уникальность, которую не понять специалисту, даже если у него за спиной, словно топор, висит диплом об окончании университета. Я не доверяю университетскому образованию с тех пор, как понял, что преподаватели университетов – противные, никчемные, трусливые люди. Университетский преподаватель – неисправимый трус. Зарывшийся в книгах. Его оружие – печатная работа. Но за всем этим огромная пустота. Разве что имеется сварливая жена-страхолюдина или муж, который вечером, сидя в кресле, портит воздух и сам того не замечает. Правда, клянусь. Я видел своими глазами, а меня так просто не проведешь. Университетского преподавателя сопровождает вонь. Его снобизм прямо пропорционален незнанию жизни. Они невероятные снобы. Проблема здесь, перед их глазами, а они настолько привыкли прятаться в книжках, что ничегошеньки не замечают. Жизнь течет анархичным потоком повсюду, но только – о ирония судьбы! – не в бумажках, которые они держат в руках. Они пытаются всё понять. А жить забывают. Накачивают себя знаниями. Оказываются на обочине существования. В этом-то и проблема. Повернувшись к жизни спиной, они мчатся к письменному столу. Приковывают себя к нему, зачем-то пытаясь себя возбудить. Их бурная преждевременная эякуляция может длиться всю жизнь. Не доверяйте им. Ни за что.

Сифилитики интеллекта, они сомневаются в существовании иронии, потому что ирония обладает гибкостью и сбивает их с ног, обгоняет, уничтожает чистым прозрачным смехом. Смех – это кобра. Никогда не угадаешь, откуда она появится. Вылезет из-под пола, и ты сразу чувствуешь себя смешным, беззащитным. Ничем не прикрытым, ранимым. Ирония уничтожает показную сложность университетских преподавателей. Для них ирония – недопустимая экстравагантность. Растерянные, они злятся, прячутся за книжными шкафами, кричат, но у них нет оружия против иронии. Нет голоса. Вы уж поверьте мне, тому, у кого голоса хоть отбавляй, хоть продавай его оптом.

Они так заняты рассуждениями, что забывают об удовольствиях, в которых и скрыт секрет удачного дня. Они составляют сложные классификации и забывают про оттенки, которые, слава богу, и есть сама жизнь, не поддающаяся описанию, – она как надежно спрятавшийся преступник.

Поэтому они возмутительно поверхностны.

Но, осознав их поверхностность, мы неожиданно начинаем по ним скучать. Они ведь были начеку, ханжески разоблачали иронию, боролись с оттенками жизни. А потом радостно вызывали нас на бой. Теперь, когда интеллектуалов и в помине не осталось, приходится сражаться против собственных слов и против всяких придурков, которые превратили невежество в кредо. Пустота бывает разной, лучше уж пустота, опирающаяся хоть на какое-то образование.

А потом неожиданно, а может, не столь неожиданно объявляют очередной поход на Рим, и армия новых умников, дерзких юношей с наметившейся лысиной, марширует под звуки старых, набивших оскомину фанфар.

Болтуны, жертвы, герои. Весь набор, который больше невозможно терпеть. Но у которого есть свои опустившиеся почитатели. Без стыда, без сомнений, не думая, они проглатывают все что угодно. С тех пор, как существует мир, он нуждается в болтунах. Похоже, что так. Они всех очаровывают, как Маг Сильван на первых представлениях. А после жертвы спускают с цепи страшного зверя по кличке солидарность. Которого нельзя приручить. Спроси меня, что нужно убрать из нашей глупой жизни, я не раздумывая скажу: солидарность. Настолько отвлеченное понятие, что оно нравится только живым мертвецам. Некогда высокомерные и хвастливые герои уступили место робким, забитым – новым жертвам. Вот что нужно людям. Вот чем кормят их прохиндеи. Правильными, готовыми идеями – как замороженной пиццей. Так людей окончательно убаюкивают. Все, что сбивало с толку, заставляло задуматься, им сегодня противно. Они говорят: пригласите хоть вора в свой дом, но провокатора на порог не пускайте. До чего же мы опустились. Катимся по бескрайней Паданской равнине, устланной глупостью. Так и есть. Мало для кого, не исключено, что для одного меня, прогресс – невероятное, приносящее грусть разочарование.

По совету кузена я отправился просить прощения у чокнутой Риты Формизано. Скажем сразу, Винченцо был прав. Так и следовало поступить. Можешь продумать разные стратегии, сказал мне кузен, но сам увидишь, так лучше всего, забудь про гордость, и не придется терять время в суде.

– Италия – страна компромиссов, – объяснил мне этот святой человек, способный испражняться неожиданно и стремительно.

Впрочем, как нередко бывает, дело этим не ограничилось. Рита ждала меня. Меня и больше никого. Я был для нее мессией, опорой. Кузен был прав. Но дело не только в этом. Мы с Ритой мгновенно стали лучшими друзьями, поняли, что должны друг друга поддерживать. Мы обнялись так, словно не виделись много лет. Мы плакали вместе. Иногда горе одного человека и горе другого ведут беседу друг с другом. Ищут друг друга, находят, а потом целыми днями друг друга оплакивают. Мы с Ритой любили друг друга чистой любовью, как тайские подростки. Вот это да! Ты уже решил, что от Риты Формизано нечего ждать, а тронешь нужные струны – и она, как и все, выплескивает на тебя тонны нежности, прятавшиеся под спудом серой повседневности. Эта человеческая нежность ждет не дождется, когда ее разглядят и полюбят. Если бы можно было выкупить ее всю, я бы набрал долгов и умер от рук ростовщиков. Вдали от машины, излюбленного места любовных утех, я оказался рядом с Ритой, стал ей кем-то вроде друга. Я слыхал о дружбе между мужчинами и женщинами, но, разумеется, сломленный диктатурой репродуктивного аппарата, я, фетишист и любитель того, что прячут в трусах, не верил, что со мной такое случится. А теперь это произошло, и, знаете, я почувствовал себя добрее и лучше. Человек среди людей. Необременительный конформизм помогает чувствовать себя уютнее. Ты попадаешь в многочисленную группу. Ты не один. Это избавляет от необходимости постоянно себя подстегивать. Что, в свою очередь, какое-то время дает силы двигаться дальше. Так, не отказывая себе в развлечениях, вскакиваешь на подножку трамвая старости. И поминай как звали.

Рита открыла дверь, обливаясь горючими и в то же время холодными слезами. Она не молила о передышке, но мы живем в мире, где все делается напоказ, где ничему нельзя верить. Я упорно хранил скорбное молчание, следуя наставлениям кузена. А потом – сюрприз.

Рита вдруг заявила:

– Тони, ты раскрыл мне глаза.

– Ты меня переоцениваешь, Ритучча, – ответил я настолько искренне, что сам себя застеснялся.

– С сегодняшнего дня, после того, что ты мне сказал, я решила изменить свою жизнь, – сообщила она.

– А себя ты недооцениваешь, Ритучча, – ответил я, чувствуя себя в своей тарелке, играя привычную роль. И наконец-то поймав, как опытный сочинитель песен, полезный для здоровья ритм диалога.

Так дольше проживешь.

Опускался вечер, все вокруг утратило непорочность. Потому что вечер непременно сражается с призраками завтрашнего дня, так и есть. Вечер – грязная прихожая следующего несчастья.

– Заходи! – велела Рита и направилась в глубь квартиры.

В коридоре, на ходу, она сказала так, словно это само собой разумеется:

– Нам всем нужно быть добрее, Тони.

– Тогда пора обращаться за помощью к святому Антонию, – трезво заметил я.

Она настойчиво повторила:

– Нужно быть добрее, Тони.

– Не думаю, что много добьешься одной доброй волей, – возразил я со знанием дела.

Добрая воля – еще одна вспышка в ночи. Только ты ее заметил, а она исчезла. Хочешь добиться своего? Для этого надо родиться упорным и оставаться им всю жизнь.

Как Джанни Мильо. Мой товарищ.

Доброта? Это для тех, у кого нет более увлекательных перспектив.

Ритин сын стоял в дверях своей комнаты с отсутствующим видом, держа в руках какой-то учебник. Я не удержался:

– Что изучаешь, Альбертино?

– Границы Никарагуа, – ответил отрок.

– Говорят, на границах с Никарагуа полным-полно шлюх.

Вы уже сами поняли, что как учителя начальной школы меня ожидало блестящее будущее. Педагогика у меня в крови. По венам течет.

И возвращается обратно по артериям.

Альбертино засмеялся. Нет, ты глянь, и он решил играть против меня. Он не должен был смеяться, черт побери, он должен был возмутиться или в лучшем случае взглянуть на меня как на человека, у которого поехала крыша.

А он, оказывается, усвоил урок.

Альбертино ждет огромное будущее. Надо за ним приглядывать. Так в свое время обнаружили талант Марадоны. Для Альбертино слова учительницы – один из возможных вариантов, а не единственная правда. И в любом случае учительница никогда не расскажет всего. Это я понял по тому, как он рассмеялся.

Значит, у парня талант. Свой подход к жизни. Между прочим, это немало. Это утешает, как чашка чая, как гостиничный мармелад.

Не думайте, что я сам не замечаю за собой пристрастия к рассуждениям о шлюхах, даже когда подобные рассуждения ни к чему. Все просто: шлюхи – символ разложившегося человечества, я смотрюсь в них, как в зеркало. А еще это позволяет постоянно возвращаться к излюбленной теме – ко мне самому. Так что мы еще не раз вернемся к шлюхам, так или иначе. С упорством террористов. Вернемся к их биографиям, которые никогда не бывают черно-белыми. У шлюх масса свободного времени, поэтому в их жизни масса оттенков, не то что у занятых людей.

Меня это увлекает.

Я притопал в убогую гостиную и обнаружил, что Рита уже оккупировала стол. Вид у нее был мрачный, к столу было страшно подойти. В воздухе пахло серьезным разговором, а его не ведут, удобно развалившись в креслах. Только сидя на краешке стула, повернувшись на сорок пять градусов и разместившись вокруг стола. Границу между спорящими отмечает в таких случаях пепельница с эмблемой «Амаро Аверна», которой пользуются оба соперника.

Неподалеку, на шкафчике из темного палисандра, Рита в одном месте не вытерла пыль. Я всегда замечаю подобные детали, потому что все детство наблюдал, как мама вела дом. Видя, как мама отдает себя всю тяжкому труду, от которого ничего не останется, ни малейшего следа, я ее очень жалел.

Я сел и только тогда осознал, насколько долгим выдался день: ноги болели, наливались страшной усталостью. Надо еще потерпеть. Чуть-чуть. Не откинуть копыта раньше времени.

Рита так глубоко вздохнула, что заглушила бы любой пылесос, – она тщательно подбирала слова. Со старанием упорной отличницы. Я ожидал чего угодно, но не того, что она найдет нужные фразы, угадает их.

Потому что всем известно: не буди человеческую глупость, глупость обернется железной логикой, умными рассуждениями, которые загонят тебя в тупик. В таких случаях рассуждения бывают убийственно просты. Только непонятно, что делать с подобной риторикой.

Так вот, она сказала:

– Тони, все, что ты до этого мне кричал, – правда. Я то самое убожество, о котором ты говорил. Но если все это правда, скажи мне, зачем меня бить? Зачем бить убожество? Где твое сострадание? Где жалость? Я тебя не упрекаю, мне не нужны извинения, я не пытаюсь загнать тебя в угол. Я просто хочу понять. Я не скрываю слабые стороны, потому что хорошо к тебе отношусь, потому что мы друзья. Как можно громко меня обличать, раз я сама тебе обо всем рассказала?

Я бы с удовольствием присоединился к Альбертино и изучал Никарагуа… Рита загнала меня в угол. Унизила, не унижая. Я ожидал, что она станет меня упрекать, я был готов вести себя как отважный воин, а она пошла другим путем, менее предсказуемым, прижала меня спиной к стенке рядом со своим монахом. Только монах нарисованный и помочь мне не может. Я пытаюсь выиграть время, закуриваю, надеваю очки с голубыми стеклами, смотрю в сторону – взгляд падает на видеомагнитофон «Бетамакс», мою давнюю мечту. Не забыть бы купить. На видеомагнитофоне лежит одна-единственная кассета – «Влюбленные» с Робертом Де Ниро и Мерил Стрип, при виде которой у меня сразу встает. Говорят, она неплохая актриса. Наверное. Мне она нравится как женщина. Наша худышка в любой роли рождает у меня сложные и подробные сексуальные фантазии. Я этот фильм видел, и – вы, конечно, не поверите, потому что вы ничему не верите, – я рыдал, как рыдает младенец, оставленный в мусорном баке. Этот фильм со своими психологическими тонкостями просто разделал меня на куски. Я, знаете ли, если нужно оценить еле заметные оттенки чувств, проявляю невероятную чуткость. Хотя с виду не скажешь. Рита глядит на меня, а я все не отвечаю, все смотрю на коробку с кассетой. Почему не отвечаю? И тут меня осеняет – да так, что мне бы позавидовал сам Эдуардо Де Филиппо на пике карьеры. Наконец-то я понял. Если у тебя нет слов, это значит, что тебе нужно выполнить некое движение. Его-то от тебя и ожидают. Прозрачная и сверкающая мысль, как вода «Феррарелле». И тогда я поворачиваюсь к Рите. Кладу сигарету в спонсорскую пепельницу «Аверна». Беру Риту за руку. Рита густо краснеет. Густо краснеет от любви. Потому что этого ей не хватало. Физического контакта. Когда в жизни все не так, когда тебя преследуют поражения и донимают мысли о смерти, нужен физический контакт.

Но пожатия руки мне недостаточно, потому что его недостаточно Рите.

Я встаю на ноги, а потом опускаюсь на колени. И обнимаю ее со всем жаром, который ей необходим и который я готов ей подарить. Сейчас мне хочется отдать Рите все свое тепло. Отдать все, что могу, потому что мне прекрасно известно: что бы я ей ни дал, мне не заполнить пустыню, которая ширится в ней с девятнадцати лет. С тех пор, когда она сказала самой себе: «Прощай, жизнь».

Рита отвечает взаимностью. Она обнимает меня и плачет. Плачет и обнимает. А я закрываю глаза. Потому что я люблю Риту. Потому что умею остановиться за мгновение до полной трагедии. Потому что даже такие вонючки, как я, периодически, без всяких объяснений издают дурманящий аромат.

На Рите халат, пропахший жареными кабачками. У меня слюнки текут. Спорим, что после подобной незабываемой сцены она меня угостит? Угостит, клянусь всем святым.

– Хочешь жареных кабачков? – спрашивает Рита.

Ну, что я говорил? Рита не могла меня разочаровать. Она помирилась со вселенной. Постепенно обретает внутреннее равновесие. Ритучча, красавица моя. В эту благостную картину вписывается предложение поесть кабачков.

– Нужно быть круглым дураком, чтобы отказаться от твоих кабачков, – отвечаю я в демократическом порыве. Рита смеется сквозь слезы. К ней возвращается веселость, давно уплывшая в сток раковины.

Держась за руки, мы перемещаемся на кухню. Но только не думайте, что это прелюдия к чему-то большему. Между нами царит дружба. Наверное, поэтому я растерян и плохо соображаю. Для меня это нечто новенькое. Женщина берет меня за руку, а я впервые не подношу ее руку к своему члену. Да что с тобой, Тони? Давай, ешь кабачки, а то станешь педиком, думаю я про себя.

Сидя за убогим пластмассовым столом, за которыми так неудобно – приходится класть ногу на ногу, – я набрасываюсь на кабачок, запивая его красным вином. Наша Рита умеет готовить. Ничего не скажешь.

Она наблюдает за мной, опершись о мойку. Сама не ест.

Я решаю нарушить тишину, в которой раздается лишь наглый стук настенных часов – Рите подарили их вместе с каталогом интернет-магазина. О каталоги интернет-магазинов! Снятые в них модели в скандальном белье телесного цвета подталкивали к неутомимому, упорному самоудовлетворению представителей не одного поколения.

Я говорю:

– Альбертино у тебя молодец.

– Он чудак, – отвечает Рита. – На прошлой неделе я спросила его, кем он хочет стать, когда вырастет, а он ответил, что хочет открыть фабрику по производству дорожных знаков. Что за мечта для девятилетнего мальчишки?

Я смеюсь. Потом говорю:

– Он родился в Неаполе по ошибке. С его душой надо было родиться в Виченце. Ему известен недоступный нам смысл слова «трудолюбие».

– Возможно, но почему дорожные знаки?

– Чтобы навести порядок, – объясняю я.

– Те, кто в девять лет мечтает навести порядок, хотят стать полицейскими, – справедливо возражает Рита.

– Доходы предпринимателя и полицейского не равны. Это нельзя не учитывать. Я же тебе говорю: в душе он житель Виченцы.

– Вообще-то… – говорит Рита задумчиво, явно собираясь прибавить что-то еще.

– Что «вообще-то»? – спрашиваю я.

– Вообще-то я не уверена, что Альбертино сын моего бывшего мужа. В то время я крутила роман с двумя коммивояжерами из Северной Италии.

А ну тихо. Не приставайте ко мне сейчас. Мои ноги возвращаются к жизни. Теперь можно завязать с кокаином. Я самодостаточен. К черту кабачок. Сердце учащенно бьется. Ты глянь, на что способна наша Ритучча, с виду – отжившая свое тетка в линялом халатике, с отросшими на полметра корнями волос, – на такую даже на все согласный епископ Эквадора не позарится. Ты глянь, каких признаний я добиваюсь, будучи инакомыслящим и иконоборцем.

Рита глядит на меня и лукаво улыбается. Она раскрыла мне свой секрет, призналась, что нарушила правила. Внезапно она вновь превращается в женщину. Она всю жизнь умирала от желания с кем-нибудь поделиться. Чтобы доказать, что умеет жить. Прямо как я. Чтобы продемонстрировать, что висящий за гладильной доской монах ничегошеньки о Рите не знает.

Сейчас я бы не смог проглотить даже дорогущих устриц, кусок в горло не лезет, меня переполняет огромное, нездоровое любопытство. Объясню почему: Рита упомянула двух коммивояжеров. Скажи она «один», я бы и дальше жевал кабачок. Но она сказала «с двумя». Я умираю от любопытства, хочется узнать простую вещь: два по отдельности или два вместе, одновременно? Поверьте, это отнюдь не второстепенная деталь, потому что Ритучча, как я говорил, дальше всех на свете от представления о половом влечении, а это, в силу логики противоположностей, неожиданно пробуждает во мне половое влечение.

Рита все уже просекла, чего уж там. С ее лица не сходит улыбка – ясно, что она другого и не ожидала. Теперь ей хочется, чтобы я сам спросил. А не спрошу – обидится. Поэтому я задаю вопрос.

– Двое вместе или по отдельности? – спрашиваю я, замечая, что голос у меня хрипловатый и чуть запинающийся, ведь я донельзя разволновался.

Знаете, что делает наша богиня секса, наша мастерица неукротимого эротизма? То, что лично я никогда не забуду. Идет и закрывает кухонную дверь. Вот именно. Поверьте мне, не надо торопиться, не надо скакать по верхам: то, как ведет себя Рита, – это нечто, это нужно изучать в школе, знай о ней Альберони[33], он бы не написал столько глупостей в своих книжках, которые я не читал, потому что нет времени и вообще мне о них даже думать противно.

Закрыв дверь, Рита Формизано добилась трех важнейших результатов:

Так дети не узна́ют ее секретов. Она ограничится обществом взрослых.

Между нами возникла бесконечно доверительная, дружественная атмосфера.

Она так ловко выстроила напряженную сцену, что сам Дарио Ардженто[34] в мгновения умственного просветления не способен с ней тягаться.

У меня от любопытства и волнения коленки трясутся. Гениталии сжались до размеров точки в далекой галактике. Так бывает, когда волнение берет верх над возбуждением.

Один-ноль в пользу волнения.

Рита неспешно возвращается к мойке. Эта сцена – ее. Я даже не мечтаю сыграть главную роль. Рита, вся сцена твоя. Твои десять минут. Она ведет себя как перед включенными телекамерами. Телекамера – это я. Ой, Рита, ты меня сейчас уморишь. Ну, говори, дорогая. Но она не говорит. Держит меня, как дурачка, на коврике у двери, а пальчики тем временем поигрывают цепочкой, которая посверкивает у нее в руке. Рита словно гадает на ромашке: «Впустить или не впустить, впустить или не впустить…»

Потом она шепчет знойным голосом, как шепчут ночью, накануне государственного переворота:

– Не знаю, может, лучше тебе не рассказывать.

Рита не решила, впустить меня или нет. И она не притворяется. Это правда.

Что это еще за стратегия? Кто она такая? Клеопатра? Грета Гарбо? Ева? Так я скоро окажусь в психушке. Рита все увереннее играет свою роль. Где она набралась женственности? Сколько всего в запасе у человека, если постараться? Спрашиваю я себя, не находя ответа. Она хочет, чтобы я ее умолял. Она так убедительно играет роль, что я думаю: надо вести себя осторожно, ляпну что-нибудь не то – и она замолчит, вообще ничего не расскажет. Она играет всерьез. Предусмотрев возможность отказа. У нее ничего не произойдет просто так.

Нельзя, чтобы она застигла меня врасплох. Я должен быть как коварный, добивающийся своего ягуар. Начинается словесный поединок.

Что за прелесть, когда жизнь превращается в подобную битву! Ты знаешь, что готов умереть за правое дело. Начинаешь понимать Аттилу и Наполеона. Они хотели утвердить свою власть. Как я в данный момент.

А что, если в этой дурацкой кухне притаилась сказка?

– Если не скажешь, я разозлюсь еще больше, чем после обеда. – Я решил сыграть так. То ли всерьез, то ли в шутку. Надеюсь, сработает. Рита пристально смотрит на меня с улыбкой человека, от которого ничего не скроешь, от нее пахнет живым, непреодолимым, жарким желанием. Она стоит во главе войска и думает, могу ли я стать ее солдатом. Решать ей. Все в ее руках. Я держусь за ее халатик. Как младенец за сиську. Рита медлит, погружаясь в пропасть молчания, которое сжигает меня изнутри. Прикрывшись челкой оттенка «красное дерево», я весь вспотел. Мне это известно, Рита, не знаю как, тоже обо всем догадалась.

– Тони, ты взмок.

– Ну да, от любопытства.

Я в ее руках. Вели она сплясать чечетку, я бы сплясал. Я в агонии, и мерзавке Рите это прекрасно известно. Она наслаждается. Чувствует себя на вершине власти. Власти, от которой кружится голова – то ли от ужаса, то ли от счастья, быстро в себя не придешь. А еще она знает мой характер: часто меня охватывает опасное нетерпение, которое может мгновенно превратиться в нечто иное, в бессмысленную злую игру, поэтому долго тянуть не стоит. Хотя и спешить нельзя, иначе снизится напряжение. И Рита сотрясает кухню своим шепотом:

– Они меня трахали по очереди, всякий раз, когда им хотелось.

Вот как останавливают движение Земли.

Привяжите меня к стулу, ради всего святого, иначе я всех убью. Позовите Альбертино, пусть сядет рядом со мной учить географию – наедине с Ритой я больше не выдержу. Надо отвлечься.

А теперь подведем итоги.

Поскольку я вольный политеист, я посвятил жизнь изучению буддисток, католичек, англиканок, индуисток и вообще всех на свете.

Я кувыркался в семи тысячах постелей, я соблазнял везде и всегда, как самолет, проводящий ковровую бомбардировку, я целовал обнаженных, похожих на статуэтки менекенщиц в каприйских переулках, хотя нас могли застукать в любую секунду, я ссал на немок-близняшек в одном из районов Ганновера, я трахался в грязном вокзальном сортире с Мафальдой Гамбургской – одной из самых недоступных и утонченных женщин на свете, смотрящей на все свысока, в трансатлантической ночи я пользовал в хвосте самолета американских стюардесс, не снимавших пилоток и принимавших пластичные позы, а потом как ни в чем не бывало продолжавших разносить сухой мартини, я любовался беспредельностью Беатриче изо всех углов сексуальной и сентиментальной вселенной, а после оплакал ее, заручившись железным алиби и неопровержимыми доказательствами, я положил конец религиозному кризису послушницы, совокупившись с ней в святилище Скорбящей Богоматери в Монтеротондо, я взял сзади свою помощницу, финансового консультанта, пока она составляла опись в магазине восточных тканей, я вытащил из блузки мягкую грудь ассистентки моего адвоката, когда в первый раз оказался в тюрьме, я отымел в гримерке свою фанатку в день ее свадьбы, пока жених ожидал за дверью, – ничего не подозревающий, счастливый, он стоял и курил «Ким», мечтая, что скоро увидит пляж и теплое море на Мальдивах, я трахнул хозяйку шикарной квартиры в Париоли, ловя на себе удивленные взгляды серых глаз четырех строительных рабочих и прораба, я бывал с девственницами и с истисканными толпами мужчин нимфоманками, я четыре с половиной часа ублажал даму, не испытывавшую оргазма с 1963 года, – неужели вы думаете, что со мной у нее получилось? Я старался, это правда, но я умею честно, не теряя лица, признать поражение. Я тайком поглаживал неохватную задницу землевладелицы, пока та подписывала завещание перед спокойным и неумолимым нотариусом, я переспал с лилипуткой, поселившейся в Провансе после многих лет тяжелой работы в цирке, я повидал и пережил самое невероятное – от сверхчеловеческого совершенства тела оперной певицы из Флориды до болгарской сиротки, изуродованной восемнадцатью глубокими шрамами – без одежды она напоминала карту дорог Лос-Анджелеса. В зависимости от обстоятельств я безжалостно или нежно ласкал между ног не помню сколько женщин – небрежно и беззастенчиво, как пожилые контролеры проверяют билеты в кино. Я совокуплялся под водой по крайней мере с шестнадцатью существами женского пола, я сношался в надувных лодках в штормовую погоду, я спал с содержанками, продавщицами, шлюхами, малоизвестными писательницами, лесбиянками, с целыми стайками студенток финансового института, с несколькими ученицами классического лицея, с несметными полчищами гостиничных горничных, с чешской гимнасткой, с датскими крестьянками, с матерями, зарегистрированными на бирже труда и изнывающими от безделья, с подсевшими на кокаин аптекаршами, с вегетарианками, которые жестоко испытывали силу моей эрекции, воскуряя в квартире благовония, я переспал со многими чужими женами, а еще с грубой дамой – пилотом вертолета, во время тихого часа я перепихнулся с двумя воспитательницами детского сада, – и это я вам не описал и шестнадцатой части своего репертуара, так вот, хотя в жизни я прочел целую энциклопедию чувств, я никогда не был настолько поражен, ошеломлен, потрясен, возбужден, как сейчас, услышав признание Риты Формизано. Но почему?

Потому что я не был одним из приехавших с Севера коммивояжеров. Это произошло не со мной. Как известно, на чужом дворе трава зеленее, все мы рассматриваем чужую жизнь через увеличительное стекло мечты о чем-то большем. Мечты о чем-то большем. Но дело даже не в этом. Нас сражает загадка. А Рита Формизано была загадкой. Не знаешь, с какой стороны к ней подойти. Она ускользает, как угорь, а ты остаешься с пустыми руками. Она валит тебя на землю и лишает сил. Заполняет все вокруг женственностью. Так бывает в ходе войны между людьми. Пытаешься поймать непредсказуемого соперника и забываешь, что и сам должен быть непредсказуем, становишься второстепенным, ненужным, чувствуешь себя лишним, хуже остальных, и все равно пытаешься дорасти до духовной красоты другого. Так рождаются истории любви и семьи, империи и диктатуры. Так верная секретарша стареет в тени начальника. Она живет трудной, ничем не примечательной жизнью, но иначе не может. Невольно превращаясь в паразита. Но все-таки в паразита. Как чайка пытается поймать рыбу, так и мы пытаемся уловить чужую, загадочную неоднозначность. Недооценивая возможность того, что и сам ты можешь быть источником загадочной неоднозначности. Ты растишь свой прекрасный сад, наверняка тебе даже позволят им похвастаться, блеснуть, но ты понимаешь, что это уловка, что завтра ты перелезешь через забор и снова окажешься в тени. Точно так же возникают общественные классы. Как и разный доход, как все неравенство в мире. Одни блистают, другие никак не могут выбраться из тусклого болота недооцененности и зарплаты восемьсот тысяч лир. Не будем врать друг другу. Мир полон насилия, безжалостен – так везде, даже в мирных и крепких отношениях, даже там, где царят спокойствие и гармония. Гармонии нет, есть только зависть и постоянный кризис самооценки. Вот так. А потом, чтобы отстоять собственную неповторимость, придумали психоанализ. Еще один способ доказать, что сверкает всегда психоаналитик, а пациент остается в тени. Только меня вы в эту ловушку не затянете. Я всю жизнь лезу из кожи вон, чтобы оказаться рядом с теми, кто блистает, но сейчас я не сделаю первый шаг. Я могу неожиданно проявить великодушие к таким, как Рита Формизано, но это лишь интермеццо, которое еще больше подстегнет мое безграничное и бескрайнее эго.

И тут Ритучча, выглядящая как порочная домохозяйка, делает пару шагов в мою сторону. Халатик превращается в платье с глубоким вырезом. Она пожимает полными плечами и произносит фразу, вписывающуюся в эротический контекст:

– Вот видишь, я не такая, как ты думал.

Ошибка.

Ее слова – ошибка, услышав их, я сдуваюсь, как шарик. Вечно одна и та же ошибка: она себя судит. Лишая меня мечты. Непростительная ошибка! Так миллионы женщин садятся в лужу. Им хочется себя контролировать. Всегда. Они постоянно сражаются с трезвым взглядом на жизнь. Судить должен я. Выносить суждение, пропущенное через реалистичные фантазии. Я хотел, чтобы ты вела в этой игре, ладно, но теперь все кончено, как когда садишься играть в настольные игры. Не терпится приступить, но рядом вечно оказывается кто-то, кто принимается дотошно объяснять правила. В итоге игра еще не начата, а тебе уже скучно. Здесь то же самое. Рита хочет устанавливать правила, а не только вести игру. Ей хочется, чтобы я думал о ней так, как она сама думает о себе. Это скучно. Она меня подавляет. Хочет, чтобы мы стремились к одному и тому же, чтобы у нас было одно оружие. Хочет, чтобы не осталось состязательности и мечты. Скатывается в рутину. Как я говорил, сказка – словно ящерка, взрослому ее не поймать. Если вы просите меня не отдаляться от реальности, моя реальность будет тяжелой и назойливой. Вы выгоняете меня из игры, где требуется воображение. Мир вновь предстает передо мной безнадежно мелким. Часы от «Постал Маркет», халатик, приунывший на тарелке кабачок, и в компании с ним ломтик хлеба. Я путешествовал вместе с возбуждающими сатанинскими тенями североитальянских коммивояжеров, а вы опять толкаете меня в грязную лужу. Я уже слышал стоны любовников, видел пинии в холодном тумане, а вы мне напоминаете, что дома меня ждет рассерженная жена. Вы отвлекаете меня от фантазий и от воспоминаний о том, чего не было, но что мечтало произойти, тем самым причиняя мне боль. Рита, ты причиняешь мне боль. Как мне теперь выпутываться? Сама Рита, потревожив бурные воспоминания молодости, довела себя до точки возбужденного кипения. Как мне от нее отделаться? Сейчас она готова изнасиловать добермана, если только не начнется землетрясение. Придется проявить незаурядную хитрость. Вспомнить целый репертуар уловок. Тогда это сработает. Рита немного поблуждала, но потом прямиком зашла в болото никчемности, с репертуаром у нее совсем плохо. Она уверена, что достаточно распахнуть двери, ударившись в интимность, и польется поток совокуплений. Не все так просто. Рита слишком примитивно и плоско смотрит на жизнь. Как Евклид. Это меня безумно разочаровывает. Где та Рита, которую я видел несколько минут назад? Пугающая, разнообразная. Исчезла. Я хотел, чтобы она затерялась в воспоминаниях о запретной, безудержной любви, а обнаруживаю, что она как опытный демагог использовала блеклые картины прошлого, чтобы отдаться плотской страсти со мной. Какой может быть плотская страсть, если напрягаешь голову? Никакой или убогой. Зато рядом с Ритой я вновь открыл для себя дружбу. Что ты несешь, Тонино? Ты что, и правда превращаешься в гомика? Забудь о принятых рамках, Тони, они не для тебя, твержу я беззвучно, словно выученные наизусть стихи.

С меня снова льет пот – на сей раз не от волнения, а оттого, что я боюсь ее обидеть, она этого не заслуживает. Трудно быть осажденной крепостью. Теперь я понимаю тысячи женщин, честно пытавшихся увернуться от моих приставаний. Им было неловко. Им больше не хотелось играть, а я этого упорно не замечал. Сам того не осознавая, я играл в одиночку. Брал неаполитанские карты и раскладывал пасьянс, как наевшиеся вареных овощей пенсионеры. Сколько раз я переигрывал – только теперь понимаю. Теперь, когда я неожиданно оказался на другой стороне баррикады.

Что за странная причуда для человека с моей биографией – не отдаться. Проявление неописуемого, страшного эгоизма. И все же в подобные мгновения я желаю одного – не отдаваться, идти своим путем. Свобода. Меня завлек в свои сети аромат жареного кабачка, смешавшийся с иными, гинекологическими, запахами, поскольку Рита встала прямо перед моими ноздрями, путешествовавшими по бескрайним просторам кокаина. Она предлагает себя как реликвию, которую музей после десятилетий забвения вытащил на свет божий и которой можно наконец-то угостить возбужденных зрителей. Но только возбужденные зрители – в данном случае я – вообще-то не собирались в музей. Я уже не раз говорил: меня от музеев тошнит. Поинтересуйтесь – вы не обнаружите следа моей ноги ни в одном музее, будь то Лувр или Прадо, я предпочитаю сидеть в кафе и смотреть на мир. А потом прятаться в подъезде, где случайно не закрыли входную дверь, и слушать, чем пахнет обыденная жизнь незнакомых мне людей. Читать фамилии на почтовых ящиках, а иногда воровать письма, чтобы почувствовать себя хозяином чужих судеб. А вы говорите Джоконда…

Вот это я называю жизнью. И точка.

Значит, Рита пытается на меня давить, встала так, что трусики под халатом оказались на уровне моего носа. Я не сдаюсь и тоже поднимаюсь на ноги. Теперь наши лица разделяет несколько сантиметров. Пухлым указательным пальцем я убираю прядку волос, испорченных скверным окрашиванием. Вглядываюсь Рите в лицо. Сейчас оно прекрасно. Несмотря на то что кожа и здоровье не те, что в тридцать лет, когда она моталась по дешевым пансионам Паданской равнины.

Откуда-то изнутри, словно это говорю не я, звучит настолько искренняя фраза, что я сам изумляюсь. Правда всегда изумляет.

В общем, у меня вырывается:

– Ты очень красивая, Рита. Красивая, как моя мама.

Рита вздрагивает – вздрагивает невольно, почти незаметно. Словно я добрался буром до ее совести.

Я смотрю на нее, охваченный нежностью, которая плохо сочетается с моей внешностью, а она трепещет, как влюбленная, она не учла, что я способен быть романтичным.

Ей словно опять шестнадцать лет, когда она в первый раз поцеловала неуклюжего паренька с книжками под мышкой, недалеко от школы, рядом с лавкой, где продавали такие вкусные соленые пироги, каких она больше не пробовала. Я ласково целую ее в глаза, а перед ней возникает ее мама – ей столько лет, сколько сейчас самой Рите, у мамы необычный и добрый взгляд, она сразу поняла, что дочка в первый раз целовалась. Рита слышит запах вкусного соуса, который стоит на столе. В этом далеком воспоминании, в воздухе и в Ритином сердце все словно наэлектризовано – больше такого с ней не случалось.

Порой от испорченности до невинности один короткий шаг.

Я поглаживаю ее по щеке, а она видит дом, где провела детство: дом наполнен ясным солнечным светом, проникающим через жалюзи, которые приходилось вечно чинить, – трос застревал или рвался, в ожидании мастера его завязывали узлом, чтобы жалюзи не опускались, или блокировали жалюзи половинкой бельевой скрепки. Рита слышит, что, несмотря на скрепку, жалюзи медленно опускаются, поскрипывая мягко и убаюкивающе, утро перетекает в день – так непринужденно и так естественно, как после уже не будет. Рита помнит ощущение бесконечного, словно сильно разбавленного времени. Изнуряющие дни, дарившие радость и благодать.

Я кладу ей ладонь на затылок, а потом медленно и нежно прижимаю ее лицо к своей груди. Она закрывает глаза и видит отца, который появляется дома в семь вечера с огромной коробкой в руках. Где-то в дисконте, за окружной, рядом с Казорией, он купил то ли красные, то ли розовые сапоги, о которых она мечтала больше всего на свете.

Несколько мгновений – и Рита понимает: эти сапоги – первый и единственный подарок отца. Ладошки побаливают, она их ободрала, трос жалюзи грубый, царапает руки, Рита долго спорила с братом и сестрой, чья очередь поднимать жалюзи. Никто не хотел браться за трос. Чтобы не поранить руки.

Я поглаживаю ее волосы с нежностью, которой за собой не подозревал, а она видит, как стоит и обнимает отца, рассмотрев подарок. Прижимается щекой к грубой отцовской щеке и внезапно взрослеет, становится женщиной: теперь она знает, как пахнет одеколон «Аква Вельва», который в те годы был в моде, а она и не подозревала. Она видит ясно, словно все происходит перед ее глазами: последние всплески радости, душевный покой девчонки, которая становится взрослой, вокруг – прекрасная, работящая семья. Прекрасная работящая семья. Потом на смену благополучию приходит горе. Потому что благополучие и горе всегда идут рука об руку. Даже если все происходит случайно. Она видит посерьезневшие глаза отца, впервые читает в них взгляд мужчины. Глаза отца, который принимает болезненное и необратимое решение. Как в комедии, которую она видела много раз: отец уходит из семьи, несмотря на всеобщие рыдания, – у него есть другая. И тогда в силу предсказуемых ассоциаций, потому что ассоциации всегда предсказуемы, она снова видит глаза неуклюжего паренька, которого целовала утром, и понимает, что этот парень ей окончательно и бесповоротно разонравился. Что делать с сапогами – она не знает, на какие праздники их надевать? Теперь придется утешать маму, которая словно прилипла к окну в ожидании того, чего не стоит ожидать, – возвращения отца: он ушел, но теперь еще больше несчастлив. Она представляет отца: он бьет себя в грудь, потом бьется головой о свежевыкрашенную стену и плачет. Плачет, потому что ему прекрасно известно: в той, прежней жизни было счастье, которое он недооценивал и которое ему не найти с новой женщиной, но как человек, который пользуется одеколоном для гордых мужчин, он твердо решил, что в прошлое уже не вернется.

Я шепчу ей:

– Рита.

Теперь она плачет настолько тихо, что даже я не замечаю, что она плачет. Потому что она видит то, что случится дальше. Видит то, что пришло на смену беззаботной юности, что отняло ее, пинаясь, работая кулаками и больно кусаясь. Видит брата, ставшего козлом отпущения. Слишком ранимого. О котором все только и думали, потому что в девятнадцать лет он начал пить и быстро сгорел в разваливающейся никудышной больнице от цирроза печени – болезни, которая не знает пощады.

Жаль, что болезнь никогда не учитывает, что человеку действительно может не повезти. Со стороны творца это непростительная ошибка. Он все связал в этом мире, но забыл простейшую вещь. Он не признал фатализма. От невнимательности никто не застрахован, даже Иисус Христос, хотя он-то вел себя предусмотрительно.

Ритина слеза стекает по моей волосатой груди, и тут я понимаю, почему она плачет. И еще крепче ее обнимаю. Сейчас я и правда сама доброта. Я прижимаю Риту крепко-крепко. Я так сильно ее люблю, как не может любить никто на свете, никто не понимает, что такое любовь. Вернее, любовь – это много всего, так много, что все краткие и емкие определения любви разбегаются в стороны, словно крысы, когда затапливает канализацию.

Я закрываю глаза.

Рита закрывает глаза.

Мы закрываем глаза. И почти вместе, я и Рита, видим похороны спившегося брата. Из-за слез картина нечеткая, смазанная. Здесь, на кладбище, у нас временно ухудшается зрение. А дальше Рита видит то, что случится в будущем. То, что будет потом.

Видит себя, лежащую на узкой девичьей постели. Она лежит на спине – спокойная, похолодевшая, неотрывно глядя на люстру в морском стиле, с единственной горящей лампочкой, комната залита жутким, тусклым светом, жалюзи опущены из-за траура, как опускают ставни в магазинах воскресным вечером. Рита видит, что происходит. В день, когда похоронили брата, она решается на странный поступок. С пожелтевшими от слез глазами она открывает шкаф и достает эти проклятые то ли красные, то ли розовые сапоги. Надевает их вместе с короткой юбчонкой. У Риты красивые ноги, ей это известно. Она берет сумочку, две тысячи лир и выходит из дома. По-прежнему светит солнце, все как обычно. Как когда весна была просто весной. Раздававшей обещания, которые она не выполнила. Рита идет с гордо поднятой головой, парни оборачиваются на нее, но она не обращает на них внимания, даже не замечает. У нее есть цель: табачная лавка. Заходит внутрь с нахальным видом, как совершеннолетняя. Продавец не решается спросить, сколько ей лет. А она произносит слова, которые навсегда изменят течение ее дней:

– Пачку «Мальборо».

От этой привычки ей уже не избавиться, курить будет всю жизнь.

Если взглянуть на стол, рядом с тарелкой с кабачком можно увидеть сигареты, они так и лежат – пачка «Мальборо», хотя прошел не один десяток лет. Вместе с зажигалкой «Бик» в потрепанном чехле из кожзаменителя. Дурная привычка, с которой нужно как можно скорее расстаться.

Но прежде чем доставать людей разговорами о вреде курения, испытайте настоящую боль. Пусть сперва у вас дома не останется ничего от настоящего дома, потом дома не останется ничего от семьи, вот тогда я выслушаю ваши глупые рассуждения о вреде табака.

Мы отрываемся друг от друга. Желание слиться воедино и всякое порочное желание исчезли, это ясно. Я уже стою в белом коридоре и гляжу на Риту.

– Передай привет своему гениальному сыну, – говорю я.

Она кивает и улыбается. Мы еще раз глядим друг на друга. Бесстрашно. Увязнув в прожитом и накопленном опыте, который не помогает.

Мы подарили друг другу пару чудесных, безумных улыбок, да и вообще все произошедшее за этот день было безумием.

Мы видели трагедию, но после пришли в себя, нам полегчало – вот что означали наши улыбки.

Я открываю дверь, ноги вновь наливаются усталостью. Тогда я решаю, что, спускаясь по лестнице, пару раз нюхну.

Но прежде я посылаю Рите воздушный поцелуй, а она опытными пальцами вытаскивает из пачки миллионную сигарету.

Вот так.

Но и это еще не все.

9

Как бриллиант в самом сердце[35].

МИА МАРТИНИ

Мы были так молоды. Без гроша в кармане и с большими надеждами на будущее.

Мы – это я и Димитрий.

Страна пыталась вскочить в неспешный поезд современности.

Появились холодильники и стиральные машины. Пятидесятые годы.

Свет в конце туннеля. Больше не будет голода. Нищеты. Погибших и пропавших без вести там, где по-настоящему холодно.

Люди оплакивали прошлое. Улыбались будущему. Повсюду.

Приглушенные тона исчезли, началась новая жизнь.

Про эту жизнь было известно одно: она нас ждет. На каждом перекрестке. И все. Мы продвигались на ощупь. Как когда играли с девчонками в жмурки. Надеясь, что ненароком дотронемся до девичьей груди. Мы ничего не знали. Совсем мальчишки. Наш эротизм был нежным. А секс окутан тьмой, которую никто не торопился рассеять.

Мы с Димитрием. Девственники и совсем еще дети, несмотря на щетину.

Я сочинял песенки. Воспевал цветочки и бескрайние луга. Упоминал пикник, который тогда был внове, полагая, что смело заглядываю в будущее. Куда там. Рассказывал о старших сестрах, моих собственных сестрах, которые хлопали дверью, когда отец в очередной раз им что-то не разрешал. Худшего горя я в то время не представлял.

Я бредил, расплывчато описывая любовь. Потому что ничего о ней не знал. Потом я относил свои тексты великому Репетто. Он на них даже не смотрел. Вел себя так, словно он их раньше уже читал. И он был чертовски прав.

Он говорил:

– Пора тебе пробовать.

А потом великолепный, блистательный Репетто садился на телефон и, не выпуская изо рта сигарету, договаривался о концертах в местах, добраться до которых можно было, как мне казалось, только если переплыть океан. Хотя туда можно было доехать на машине часа за три.

Когда на другом конце провода его о чем-то просили, Репетто с высокомерным, нахальным видом выдавал бесконечную, немузыкальную последовательность «нет». Тем временем пепел падал на накрахмаленную белую рубашку. Или на пол. Репетто его не смахивал. Никто не мог заставить его смахнуть пепел.

Небрежно проведя рукой по волосам, он бормотал:

– Как же они меня достали!

Кто его достал, мне знать не полагалось.

Миммо был богом. Принявшим обличье певца.

Мы с Димитрием любили стоять на виа Караччоло. Эта улица была нашим окном в мир. Мы, невезучие приятели, замирали рядышком у балюстрады, складывали руки на перилах, опирались о них подбородками и разглядывали лежащий вдали профиль Капри. Далекий, словно луна. Для нас остров Капри был чем-то таинственным, как сладострастие, мы знали о Капри по обрывкам фраз, которые слышали в баре от взрослых: столики на улице; автомобили припаркованы перед арендованными виллами – стекла опущены; обдолбанные парочки ждут официантов с первым на сегодня бокалом мартини.

– Ну правда, ты знаешь, как трахаются? – допрашивал я Димитрия, вконец обессилев.

На что он, разочарованный моей неопытностью, отвечал:

– Нет, но догадываюсь.

После чего мы ржали минут двадцать. Затем повисало неловкое молчание. Наполненное душераздирающим ожиданием. И мыслью: когда же нам расскажут, как все на самом деле?

Мы даже представить себе не могли, что однажды сами это переживем. Нам было бы достаточно объяснений.

Получив их, мы бы безмятежно растянулись на скалах, лаская руками гладкие водоросли, и ждали, пока придет наш черед. Терпеливо, словно нас ожидало бессмертие. Потому что именно так чувствуешь себя в юности. Бессмертным.

А еще тебя распирает от желания, направленного неизвестно на кого. Непомерного, мучительного желания.

Мы прожили юность с раскрытым ртом. Надеясь, что кто-нибудь положит в него ложечкой кусочек настоящей жизни.

Наконец, протерев в локтях рукава доброй сотни рубашек на любимой балюстраде, мы увидели эту ложечку.

Звали ее Элеонора Фонсека – баронесса, вдова, пятьдесят шесть лет и много лишних килограммов.

Подцепил ее Димитрий. Через подругу кузины племянницы сестры близкой приятельницы его мамы.

Итак, перед вами баронесса Элеонора, или Ложечка.

Она проживала, словно императрица, в Сириньяно – небольшом квартале, где гнездилась богатая знать. В квартире, которую я, попав туда в первый раз, принял за музей. Я даже спросил:

– Извините, синьора, а где вы живете?

Она не ответила. Лишь слегка повела головой – шея была покрыта розоватой сеткой морщин. В переводе на человеческий язык это означало: это и есть мой дом, дурень.

Чтобы понять, почему мы принялись усердно посещать баронессу Фонсеку, сперва нужно прояснить, кем был, кем является и кем всегда будет Димитрий. По прозвищу Великолепный.

Профиль как у греческой статуи, высокий, прекрасно сложенный, элегантный, как Порфирио Рубироса[36], порой неуклюжий, что никак не вязалось с его исключительной красотой, наделенный невероятным и всеохватывающим любопытством, Димитрий всю жизнь неутомимо и упорно стремился к единственной цели: не работать.

Одна только мысль о работе, пусть даже далекая и имеющая мало отношения к реальности, приводила его в болезненное состояние. Тело мгновенно реагировало самым печальным образом. Позывы к рвоте, тошнота, бледность, красные пятна на коже, псориаз на лице и ушах, потеря аппетита… юноша умолкал и погружался в депрессию. Я не шучу. Шутить было не над чем. Родители Димитрия знали об этой его особенности и избегали всяких разговоров о работе из страха потерять сына в цвете лет, а после рыдать над его могилой. В присутствии Димитрия нельзя было упоминать о том, что сын кого-нибудь из родни участвовал в конкурсе, чтобы поступить на работу в банк или в Институт экономического развития. Да вы что! Дома у Димитрия об этом говорили шепотом, предусмотрительно спрятавшись от отпрыска. Заперев дверь ванной на ключ с видом заговорщиков из «Красных бригад»[37], открыв кран, чтобы ничего не было слышно, и для надежности спустив воду в унитазе, мать Димитрия шептала отцу, испытывая муки, которые стремительно укорачивали ее дни:

– Ты слышал, что этого кретина Джиджино, сыночка консьержа, взяли в Банк Неаполя! А как же наш Димитрий?

Отец, человек мягкий, как только что выпеченный хлеб, невозмутимо, с видом заложника судьбы отвечал:

– Он тоже найдет свой путь.

Однако Димитрий свой путь так и не нашел.

Увлекавшийся всем подряд, не способный выносить рутину больше трех дней, непоследовательный и непостоянный, как Мэрилин Монро, он предпринял самые разнообразные попытки заработать за неделю миллиард, которого должно было хватить, чтобы жить на ренту и постоянно кататься на Капри, как королева.

Чтобы достичь этой недостижимой цели, он попытался открыть фирму, торгующую невиданными баллонами с кислородом для аквалангистов, потом пробовал продавать арабам «альфа-ромео», наконец, вложил чужие деньги в издательство, которое должно было печатать одну эротическую литературу, причем преимущественно со сценами анального секса.

– Тони, людям нравится все запретное, – убежденно объяснял мне Димитрий. Потом он был менеджером у одной красивой и холодной, как сталактит, датской актрисы, занимался импортом уродливых ковров из какой-то тибетской деревни, сконструировал подставку для книг, чтобы пользоваться ею, сидя в туалете, запатентовал и запустил в продажу шоколадку с начинкой из копченого сыра «провола», наживался на больных и стариках, обещая им паломнические поездки в Лурд, выдавал себя за оценщика бриллиантов, пуская по миру семейства, четыре поколения которых копили на украшения, прикидывался, что умеет проектировать мудреные английские сады для нуворишей из Брианцы, и еще придумал много всяких затей, которые я уже не вспомню. И представьте себе, ему никогда не везло. Ни одно из этих предприятий не принесло ему и пары тысяч лир.

А знаете, чем все закончилось?

Сейчас он обитает на Капри, гуляет себе круглый год, как настоящая королева, каждое лето разбивает сердца паре тысяч женщин, одевается как Порфирио Рубироса, а живет, знаете, на что? Ему помогаем мы, друзья молодости. Я, Пеппино ди Капри, Альдо и Патрицио. А еще говорят, что я не добрый. С нашим Димитрием Великолепным я добрый, очень добрый. Каждый месяц мы откладываем деньги, потом скидываемся и передаем их Димитрию: чтобы не унижать его, мы врем, будто это отчисления за музыкальные заставки двух телепередач, которые сто лет назад Димитрий предложил Коррадо Мантони[38]. На самом деле Мантони ему даже не ответил. Поскольку Димитрий ненавидит телевидение и не смотрит его, он уверен, что Мантони до сих пор использует эти два притопа, три прихлопа в своих программах. Димитрий похваляется этим в баре на пьяццетте, встречая молчаливое непонимание.

А вот Пеппино практически подарил ему пристройку своей виллы. Уже двадцать лет Димитрий тщательно записывает, сколько он должен приятелю за аренду. Потому что за двадцать лет он так ни разу и не заплатил.

Каждый месяц Димитрий говорит Пеппино как ни в чем не бывало:

– Потерпишь этот месяц, Пеппино?

А тот, стараясь не прыснуть, напускает на себя серьезный вид и всякий раз отвечает:

– Ладно, Димитрий, потерплю. Но только не превращай это в традицию.

Как я говорил, комедия продолжается уже двадцать лет и не окончится, пока один из них не умрет.

Но вернемся к нашей молодости. И к дому Фонсеки.

В то время Димитрий без особого энтузиазма пытался воплотить в жизнь план, имевший, на мой взгляд, некоторый смысл: написать путеводитель по самым дорогим отелям мира. Он считал, что проще всего добиться успеха в этом деле через Элеонору Фонсеку. Для начала он хотел выведать у нее, светской и много чего повидавшей женщины, как называются эти самые эксклюзивные отели, поскольку мы сами ни разу, даже по ошибке, не выезжали из Неаполя. А еще он дерзко мечтал, что Элеонора даст ему денег, чтобы он поехал и самолично проверил эти сияющие дворцы. Разумеется, вместе со мной. Мне предстояло стать его правой рукой. Делать за него всякие скучные дела, пока он строчит путеводитель с проворностью Пруста. Мы предавались безумным мечтам о том, что четыре года будем колесить по свету, жить в огромных номерах люкс, спать на свежайших простынях из кремового льна, среди цветов и бутылок дорогущего шампанского, которое мы никогда не пробовали, общаться с кокетливыми и на все готовыми горничными, пить шипучие коктейли и ужинать при свечах с целыми отрядами женщин с волнующими формами, знающими все о жизни и о любви. Да, именно так. Но мы не учли, что Фонсека была знаменита своей скаредностью во всей Центральной и Южной Италии. Мы были совсем темные, не знали даже местных легенд.

Баронесса Элеонора была из тех, кто не предложит гостю даже стакан воды. А если, вскарабкавшись на пятый этаж, чтобы попасть в ее личный музей, ты осмеливался попросить водички, она широко улыбалась и по-матерински ласково тебя затыкала, проявляя фантазию, достойную великого драматурга.

Однажды она невозмутимо ответила:

– Милый, я бы дала тебе попить, но уже два дня из-под крана течет одна ржавчина. Не хочу, чтобы с тобой что-то приключилось. Вдруг ты умрешь.

Баронесса обращалась ко всем, используя одно имя: Милый.

Я не растерялся:

– А как же вы, баронесса?

Не ожидавшая такого, но не растерявшая унаследованного от далеких предков апломба, баронесса парировала:

– Я? Я вообще не пью.

Вот такая она, наша баронесса. И это еще что. Она бы не дала нам денег и на трамвай, зато учила главному в жизни. Красивых и правильных слов ей было не жалко. Бери сколько хочешь.

Она усаживала нас с Димитрием в золоченые низкие кресла с красной обивкой и заявляла как нечто само собой разумеющееся:

– Я серьезная, склонная к философствованию женщина. Сродни Чехову. Знаете, кто такой Чехов?

Мы не знали. Тогда баронесса рассказывала. Приводя по памяти знаменитые афоризмы. Шокируя нас прекрасным.

По дороге домой Димитрий завывал от радости, наскакивал на меня и твердил:

– Тони, я понял, я стану писателем, как Чехов. Деньги потекут ручьем.

В общем, он сразу переходил от высокого искусства к бухгалтерским расчетам, а через пару часов обо всем забывал.

Я как дурак расстраивался и наседал на него:

– Ты что? Больше не хочешь быть как Чехов?

А он рассеянно, уже думая о чем-то другом, закрывал тему:

– Тони, спустись на землю, разве ты видишь меня за письменным столом? Склонного к философствованию? Я даже не знаю, что это такое!

С ним было трудно не согласиться.

Баронесса Элеонора не угощала даже черствой коркой, но, если ты являлся без ее любимого лакомства, страшно обижалась. Любимым лакомством, которое она поглощала за двадцать секунд, ни с кем не делясь, были глазированные каштаны. Мы таскали деньги у мамы с папой, чтобы всякий раз порадовать баронессу, а она всякий раз жеманно благодарила:

– Ребята, какие вы милые! Не то что мои дети – эти негодяи мне даже спокойной ночи не желают, хотят только поскорее присвоить мои деньжата. А вы, вы такие бескорыстные, возитесь с бедной старенькой баронессой, у которой куча болячек, и всякий раз приносите ей любимое угощение.

Рухнув на жесткий, как римский триклиний, диван и усадив нас, как обычно, в неудобные кресла, баронесса с застрявшим в зубах каштаном выдавала громкие фразы:

– Западное сознание утратило ясность.

Лишь годы спустя мы поняли, что она говорила невероятно умные вещи, а тогда мы ее разбалтывали в надежде, что подвернется удачный момент, мы изложим свой план и попросим денег на путешествия.

Еще она любила повторять:

– В наши дни с аристократами больше уже не считаются, Неаполь в руках у пошлых приземленных мещан. Ваши родители тоже пошлые и приземленные. Потому что они не аристократы.

Она не хотела нас обидеть. Она верила в эту истину, как верил в свои идеи Лаплас. А потом нехотя отвечала на телефонные звонки. Было слышно, как на другом конце провода какой-нибудь ее приятель что-то долго и взволнованно объяснял, а когда наступал черед баронессы, она отвечала одними и теми же фразами вроде следующей: «Милый, ты же знаешь: я всегда готова проголосовать за себя».

Она говорила так всякий раз, когда ей предлагали возглавить какой-нибудь клуб, благотворительную организацию или другой балаган для бездельников. Она на все соглашалась. Но, когда доходило до дела, не желала и пальцем пошевелить, много чести.

Ленивая, как мексиканка.

Ей быстро становилось скучно. Она просто жила посреди пустыни, где царила скука. Порой казалось, что развлечет ее только убийство.

А порой, заведя нас в зыбучие пески поэзии и мудреных речей, которые мы тогда воспринимали как научно-фантастические рассказы, она еле слышно сетовала:

– Милый, между мной и миром мутное стекло противоречий.

Но чаще всего она заставляла нас просиживать часами в низких креслах, пока болтала по телефону с такими же знатными дамами: они сплетничали о знакомых и обсуждали сложные семейные узы между аристократами. Нам было скучно до смерти, но, когда мы пытались встать и походить по комнате, баронесса бросала на нас такие испепеляющие взгляды, что нам казалось, будто она мечет кинжалы. Она боялась, что мы станем одни бродить по дому. И что-нибудь стибрим. Баронесса считала, что все на свете крадут – разумеется, кроме нее. Честность начиналась и заканчивалась на ней одной. Служанок она увольняла одну за другой. Те же, кого она не увольняла, уходили сами, потому что им платили гроши.

Прикованные к неудобным креслам, мы ловили воздух, выслушивая бесконечные телефонные проповеди, которые баронесса читала на одной и той же ноте:

– Изабелла была со мной высокомерна тем вечером, потому что она считает, что графиня может помыкать баронессой когда ей вздумается. Она всегда была дурно воспитанной. А еще везучей. А ты, Джованелла, так и не вернула мне шаль, которую я одолжила тебе в ноябре двенадцать лет назад: мы играли в карты, и ты озябла. Помнишь? Неужели не помнишь? Зеленую. Зеленую, как сосны на курорте в Бардонеккье. Отдай поскорее, пожалуйста. Она мне дорога. Это память о моей тете-княгине.

Наглая ложь: никакой тети-княгини не было и в помине.

И дальше невозмутимо:

– Серенелле не стоит так вести себя с мужем. Он, конечно, глупец, все это знают, но все-таки зарабатывает пару миллионов в месяц, это не шутки. Не будь его, Серенелле, чтобы так жить, пришлось бы пойти на панель.

На этом слове мы оживали. Выпрямляли спины. Слова «пойти на панель» мгновенно нас возбуждали. Мы следили за баронессой, не отрывали глаз от ее лица, надеясь на продолжение, ожидая, что она расскажет что-нибудь малоприличное. Но продолжения не было.

В ее старость внезапно врывался свежий ветер, и мы узнавали настоящую жизнь. Ту, которой живут в молодости.

То там, то сям за скукой проглядывал настоящий мир, которого мы не знали и с которым страстно желали познакомиться. Поэтому, когда баронесса после долгого телефонного разговора возвращалась к нам, Димитрий не отчаивался, а с мечтательным видом, словно Леопарди перед нагой и манкой Сильвией, принимался умолять:

– Баронесса, прошу вас, расскажите нам о любви!

Она еле заметно вздрагивала. На глазах выступали горькие слезы. Она думала о покойном муже. Вздыхая, как Элеонора Дузе, говорила:

– Ах, любовь! Есть только один вид любви. Когда обнажаешь всего себя. Та еще катастрофа.

Нам хотелось, чтобы она рассказала о другой любви, но приходилось довольствоваться слетавшим с уст нашей культурной баронессы «обнажаешь всего себя», а после изводиться, лежа вечером под одеялом. Баронесса не была красавицей. И не была молодой. Но она была единственной женщиной, с которой мы общались в решающее для нас время гормональной перестройки жизни.

А значит, она была Женщиной с большой буквы.

«Пора тебе попробовать», – твердил великий Миммо Репетто. А до меня никак не доходило.

Димитрий, вне себя от возбуждения, с напором, не давая баронессе продыху, продолжал давить, неуклюже пытаясь выражаться высокопарно, как она:

– Баронесса, мы с Антонио еще не познали счастья влюбиться, не хочу показаться излишне откровенным, но мы еще не прожили первую ночь любви. Как это бывает? Умоляем вас, расскажите!

Она и бровью не вела. Я уверен, что в душе она покатывалась со смеху. Но высокомерная и холодная, как и предполагал ее статус, далекая от нашего прозаичного мира на тысячи световых лет, она отвечала:

– Спешка познать любовь, мои милые юноши, первейшее свидетельство того, что вы еще от нее далеки. Женщинам неинтересно знать, чем все закончится. Потому что они не хотят, чтобы это заканчивалось.

Она глядела на нас и словно подмигивала. Давая понять, что вообще-то она на нашей стороне. Но мы тогда этого не понимали. В тот раз мы с Димитрием до пяти утра ломали головы над произнесенной баронессой загадочной фразой. Но так ни до чего и не додумались. Женщинам неинтересно знать, чем все закончится, потому что они не хотят, чтобы это заканчивалось. Мозг закипал, воздуха не хватало. Что же она имела в виду? Смысл глубокомысленной сентенции был недоступен таким темным людям, как мы.

Тем не менее.

Иногда она читала вслух газету «Иль Маттино», чтобы нас просветить. А мы, сраженные скукой, мысленно вылетали в окно и отправлялись к чистому морю, которое было видно из длинной анфилады комнат баронессы.

Баронесса считала, что современные квартиры с коридорами – очевидный признак упадка нравов, как и скандальная, но уже повсеместно распространившаяся привычка мужчин появляться на улице без шляпы.

Она из-за этого ночами спать не могла.

А уж если в газете ей попадалась фотография Де Гас-пери или Тольятти[39], дело было совсем плохо. Баронесса выходила из себя, почти визжала:

– Эти прохиндеи возомнили себя хозяевами всех на свете!

И, раз уж она набрала громкость, баронесса не упускала случая кликнуть Марчелло, своего мажордома, которому было семьдесят девять годков. Мощный баритон баронессы легко преодолевал девятнадцать комнат:

– Марчелло, приготовь мне рыбки на ужин!

При этих словах мы с Димитрием, знавшие, что в Неаполе рыбкой называют мужское достоинство, даже не трогая себя, сразу же кончали в трусы. Мы видели двойной смысл во всем, мечтая хоть где-то обнаружить настоящий секс. Мы сходили с ума. Знаю, знаю.

Девственность душила нас, как тесно прижатая подушка.

Марчелло каким-то чудом дотопывал до гостиной, где мы сидели, и всякий раз принимался протестовать:

– Баронесса, здесь холодно. Надо купить обогреватели. Иначе я замерзну и умру.

Она и бровью не вела. И всякий раз терпеливо отвечала:

– Лишь укладываясь на ножи, факир чувствует себя по-настоящему живым. Удобство – удел посредственности.

Потом она переворачивала страницу и натыкалась на фотографию кого-нибудь из Савойской династии. Тут баронесса расплывалась в теплой улыбке. Для ее возраста зубы у нее были отличные. Она заявляла:

– Глянь-ка, Савойя! Ну, наконец. Савойя такие противные. За это я их и люблю.

Потом всякий раз происходило одно и то же. Она внезапно складывала газету. Вперивала взгляд в потолок. Становилась мрачная, как Бетт Дэвис[40], и тихо задавала один и тот же вопрос:

– Слышите велосипеды?

Сексуальное возбуждение мгновенно сменялось страхом. Мы отрицательно мотали головами. Но она не сдавалась:

– Велосипеды. Привидения катаются по крыше на велосипедах. Каждый день, в одно и то же время. Мне страшно. Я одинокая женщина. Неужели вы их не слышите?

Не знаю, было ли это самовнушением или правдой, но тут и мы слышали леденящий душу, непрерывный шум колес и цепей. Велосипеды у нас над головами.

Не знаю, сколько их было, но мы их слышали.

Баронесса, в чьих глазах читался страх, смешанный с детским возбуждением, потому что история с призраками была одной из немногих вещей, спасавших ее от скуки, предлагала:

– Пошли посмотрим!

Мы с Димитрием, еле живые от ужаса, плелись за ней. Она шла впереди по узкой, сырой, темной лестнице с местами обвалившимися ступенями. Лестница пугала нас еще больше, чем призраки, увидь мы их на самом деле. Мы обливались холодным потом и готовы были наложить от страха в штаны, поэтому пялились на задницу баронессы, которая плыла перед нами, – единственное светлое пятно в ситуации, когда на нас в любой момент могли наброситься обезумевшие вампиры.

Когда же мы выходили на залитую солнышком крышу, оказывалось, что все в порядке. Никаких велосипедов. Никаких призраков. Лишь развешенное сушиться белье и бескрайнее море. Только мы успевали с облегчением вздохнуть, как баронесса возвращала нас на землю:

– Ну вот. Я была права. Вон они, призраки.

Несколько раздраженный Димитрий осмеливался возразить:

– Какие еще призраки, баронесса? Вы разве не видите? Там никого нет.

А она в ответ:

– Разумеется. Призраков просто так не увидишь.

Тут я хватался за рациональный аргумент:

– Совершенно согласен, баронесса: призраков не увидишь. Но велосипеды должны быть видны?

Тогда она меняла тему. Потирая предплечья, ставила точку в споре:

– Что-то сегодня холодно. Пойдемте вниз, я хочу выпить чаю. А потом расскажу вам об одной гостинице в Лондоне, которая пригодится для вашего путеводителя.

Мы вновь приходили в возбуждение, надеясь, что наконец-то можно будет повернуть разговор в нужную сторону, а потом попросить денег.

Тогда все было другим. Совсем непохожим на то, что сегодня видишь вокруг. Мы были такими наивными, такими неопытными, куда все это подевалось… Когда я вспоминаю, как мы ходили в гости к баронессе, мне кажется, что это был не я. А человек другой эпохи.

А потом однажды произошло нечто невероятное.

Мы карабкаемся по лестнице, обливаясь потом, заходим в квартиру баронессы, а она спрашивает:

– Съездите завтра со мной на море?

У нас с Димитрием в горле пересохло, но реагируем мы стремительно, как леопарды:

– На Капри, баронесса? Конечно!

Она смотрит на нас так, будто увидела двух громадных крыс. С отвращением.

И рявкает:

– Что за ерунда! Что за пошлость! На Капри! Там место только таким бездельникам, как мои дети. Остров похоти и разврата. А главное – пошлое, пошлейшее место, где все делается напоказ. Нет, я покажу вам то, чего никто не знает.

Мы не отрываем от нее глаз, надеясь хотя бы на Искью, но баронесса громко объявляет, сияя, как фея, у которой сработало заклинание:

– Вентотене!

Мы с Димитрием переглядываемся. Клянусь, мы слышим это название в первый раз. Черт знает, где это, может, в Испании.

Вечером мы склоняемся над географической картой и обнаруживаем это экзотическое местечко где-то напротив области Лацио. Тем временем наши с Димитрием сестры заботливо собирают деньги нам на поездку, поскольку баронесса – я был готов не только отдать руку на отсечение, но и засунуть ее в экскременты, – не купит нам билеты на корабль, даже если мы пригрозим ее утопить.

Тоже мне прогулка. Море штормит. Да так, что Тихий океан отдыхает. Повинуясь четкому ритму, корабль то выныривает из волн, то заныривает обратно. Суша кажется далекой мечтой, а потом и вовсе исчезает за высокой стеной темной, коварной воды. Сказать, что дует ветер, – ничего не сказать. Это обстрел из пушки – беспрерывный, беспощадный, мы еле держимся на ногах.

Господь упустил нас из виду в этот день. Он просто про нас забыл.

Кроме нашей глупой троицы других пассажиров нет. Мы одни не сообразили, что в такой денек в море лучше не выходить.

Элеонора мгновенно утрачивает породистость, копившуюся в ее семействе на протяжении четырех столетий. Ее выворачивает. Забыв про условности, она издает такие звуки, каких не слышали ни обычные люди, ни ученые, ни врачи, ни дикие звери в джунглях. Мы с Димитрием по очереди придерживаем ей лоб. Она так старается, что пару раз чуть не падает с палубы прямо в пучину.

Она уже подарила морю съеденные накануне салат и треску. Теперь пришел черед поделиться запасами желчи. Ее рвет уже два часа. Мы тоже измучены. Мы будто два часа двигали мебель.

Как вдруг внезапно, меньше чем за милю до Вентотене, море успокаивается. Превращается в озеро. Мы оживаем. С моря Вентотене выглядит как только что достроенное аббатство. Где еще никто не бывал. Мы ощущаем себя первопроходцами.

Сходим на землю. Вокруг ни души. Только рыбацкие хижины. Через тучки проглядывает жаркое солнце. Карабкаемся в гору. Выходим на красивую площадь. С простой, скромной церковью. А что, нам нравится. Это не Капри, но тут тоже неплохо. Мы с Димитрием довольно переглядываемся. Если честно, нам тогда понравилось бы что угодно. Потому что это было приключение. Все происходило в первый раз. Подчеркнуто не обращая внимания на заезжих, появляются три крестьянки, работающие где-то неподалеку. Есть бар, но он закрыт. Есть нечто вроде траттории, но и она закрыта. Кажется, остров уснул. Полдень. Лицо баронессы постепенно обретает обычный цвет. А еще она проголодалась. Но есть нечего. Бродя наугад по улицам, мы с Димитрием достаем бутерброды с колбасой, которые накануне приготовили наши сестры, святые женщины. Элеонора с завистью поглядывает на бутерброды. У меня в голове созревает мысль: слава богу, сегодня я отомщу за все стаканы воды, которые эта проклятая тетка не захотела нам предложить.

Димитрий доказывает, насколько я жалок. Как ни в чем не бывало он предлагает:

– Баронесса, я с вами поделюсь.

Потом отламывает кусочек хлеба и протягивает ей. Она благодарит сияющей улыбкой.

Я, чтобы не выглядеть дураком, повторяю за Димитрием.

В итоге, если сложить, баронесса проглатывает целый бутерброд. Мы с Димитрием – по половинке.

Залезаем на самую верхотуру. Отсюда видно остров Святого Стефана с мрачной каменной тюрьмой. Царит первородная тишина. Море спокойно, его плеск затих. Если постараться, можно услышать тюремные звуки. Гул голосов, стук тарелок, отдельные слова. Убаюкивающие звуки подтверждают: там, в тюрьме, жизнь идет своим чередом, пока здесь, на Вентотене, на свободе, жизнь куда-то исчезла. Наверное, пошла поработать в поле. Втайне от всех. Как масоны.

Мы с Димитрием и баронессой – единственные туристы. С трудом спускаемся по пыльной, усыпанной галькой тропинке. Рискуя свалиться. Качаясь, словно гондолы в море. А потом, свободные, как воробушки, оказываемся в потрясающем месте. На пляже. Где нет никого. Вот он, вкус свободы. Наша беззаботность обретает новый оттенок. Мы падаем на песок. Баронесса погружается в чтение газеты. Мы с Димитрием долго не раздумываем. Сбрасываем одежду – плавки мы надели еще в Неаполе. Носимся как обезумевшие по пляжу, а потом с разбегу ныряем. Туча брызг. Вода холодная. И прозрачная, как вода из-под крана в доме у баронессы, которую нам так и не посчастливилось попробовать на вкус. Нас касаются рыбешки. Но длится это недолго. Мы орем и бесимся как идиоты. Свобода! Свобода! Свобода неизвестно от чего. Баронесса смотрит на нас. Улыбается. Мы улыбаемся в ответ и машем ей рукой, словно торжественно прощаясь.

Потом из-за мыса неожиданно появляется белая моторная лодка. Подплывает к берегу. За рулем мужчина лет тридцати. Он глушит мотор, лодка утыкается носом в песок. Мужчина ловко спрыгивает, держа в руке канат. Обвязывает его вокруг валуна. Димитрий настойчиво трясет меня за руку. Не понимаю, чего ему надо. Оборачиваюсь. Он глазами показывает, куда смотреть. Я смотрю и не верю своим глазам. Тридцатилетний красавец стоит в чем мать родила. Но удивление, охватившее меня, семнадцатилетнего, длится недолго – его вытесняет другое, еще более удивительное зрелище. От которого по спине мурашки бегут. Словно появляющаяся из кувшина змея, в лодке возникает девушка, о существовании которой мы еще мгновение назад не догадывались.

Она тоже в чем мать родила.

Конец света.

Не скажу за весь Апеннинский полуостров, но мы с Димитрием перед этой картиной испытали одно и то же ясное чувство: нам показалось, что мы в одно мгновение стали современными людьми. И это нам страшно понравилось.

Раньше мы таких видели только в газетах, теперь, увидев ее своими глазами, мы не сомневаемся: она манекенщица. Безупречная. Существо из другого мира. Мы на Вентотене, пятидесятые годы, а нам кажется, будто мы оказались, не знаю, в Малибу или Сен-Тропе, – в общем, там, куда только благодаря деньгам и пронырливости не попадешь. Мы остолбенели. Мы не могли глаз от нее оторвать. Мы превратились в камни. Застыли в мокрых плавках с таким видом, будто оба неожиданно сели в лужу. Димитрий описался.

Нудисты даже не замечают нашего присутствия. Непринужденные, расслабленные, они растягиваются на песке. Позагорать под палящим солнцем. Появление совершенно голой девушки настолько невероятно и ослепительно, что мы даже не испытываем желания. По крайней мере, сразу. Найдя силы оторвать взгляд от прекрасного видения, мы робко смотрим на баронессу. Она тоже заметила парочку, но вопреки нашим ожиданиям не смутилась, не разволновалась, не рассердилась. Она просто смотрела на то, чего она прежде никогда не видела и чего даже вообразить не могла: голые мужчина и женщина на людях. Потом баронесса снова утыкается в газету.

Онемев, мы вяло трепыхаемся в воде. Как морские коньки. Не поднимая глаз. Задумчивые и сосредоточенные, как философ Платон, разве что в наших головах не рождается ничего путного, лишь бессвязные мысли. Мы огорошены. Расстроены. Жизнь меняется в прямом эфире, у нас на глазах. Жизнь идет вперед. А мы, черт возьми, остаемся девственниками. Мы отстали. Мы представляем, как эта парочка проведет вечер, – горячие, загорелые на кровати в комнате с балконом. Мы с трудом воображаем весь репертуар сексуальных забав, к которым сами еще не причастны. И тут нам становится больно. До того больно, как после этого дня на Вентотене никогда не было.

Мы тайком поглядываем на обнаженные, потемневшие благодаря меланину, спящие, предающиеся неге тела, бродя вдоль берега, стараясь еще чуть-чуть приблизиться, чтобы получше рассмотреть темные, покрытые песком волоски нашей красавицы. Какое там – настоящие волосы. Мысль об этом не перестает нас удивлять. Прогуливаясь туда-сюда, мы и не замечаем, что превратились в сгоревшие головешки. Красные, как карнавальный костюм дьявола.

В тот же день мы возвращаемся в Неаполь.

Мы расположились на палубе и любуемся на гладкое, неподвижное, словно ненастоящее море. Все трое сидим рядом. Потерявшие дар речи, взволнованные, смотрим в пустоту. Что тут скажешь… Впервые все не такое, как прежде. В воздухе пахнет переменами. Как раньше, уже не будет. Это чувствуется. Невинность то ли собралась с нами попрощаться, то ли уже попрощалась. С нами и с баронессой. Футболки прилипли, почти приклеились к обожженной пылающей коже. А еще к ней прилипла настоящая жизнь. Мы так мечтали о ней, так мечтали, а теперь, когда она наступила, не знаем, что же с ней делать.

Мы чувствуем себя одинокими. Мертвыми. Ответственными. Взрослыми.

Глядя на это сегодняшними глазами, хочется рассмеяться. Ведь с сегодняшней точки зрения с нами ничего не произошло. Или почти ничего.

Я пытаюсь прогнать охватившее нас оцепенение. Встаю, медленно, на деревянных ногах подхожу к перилам. Гляжу вниз на двигающееся море. Потрясающее зрелище. Ковер из медуз. Миллиардов медуз. Цепляющихся друг за друга, как испуганные, выжившие в кораблекрушении люди. Под прозрачным желатином что-то поблескивает. Но я не окликаю ни баронессу, ни Димитрия. Этим зрелищем я хочу насладиться один. Чтобы навсегда запомнить волшебный день. Который еще не закончился. Потому что, если пряники вкусные, не заметишь, как проглотишь целую кучу.

Так что слушайте дальше.

Наконец-то я дома, валяюсь в постели после путешествия на Вентотене. Прикрывшись одеялом. Поздний вечер. Я так обгорел, что температура, похоже, ползет к тридцати девяти. Треплю свой член, но он из-за температуры сжался, ничего у меня не выходит. Перед глазами словно висящая на стене картина: голая манекенщица на пляже. Вдруг в комнате появляется мама и вежливо сообщает:

– Тебе звонит этот дурак Димитрий.

Я неохотно плетусь в коридор. Наверняка он уже пришел в себя и готов бесконечно обсуждать то, что мы сегодня увидели. А мне хочется бесконечно вспоминать это без слов, словно я был единственным зрителем.

Беру трубку, и тут Димитрий заявляет:

– Нам надо немедленно пойти к баронессе.

– Зачем?

– К ней залетел попугай, мечется по квартире как ненормальный, а она умирает от страха.

Я фыркаю и выдаю шесть длинных ругательств.

Прежде чем положить трубку, он говорит:

– Через полчаса у музея.

Я злобно пинаю плинтус. Прервали мое кино на самом интересном месте. Самое интересное место – мое заслуженное семяизвержение.

Полночь. Добираюсь до Сириньяно. Стучу в дверь баронессы. Открывает мажордом Марчелло, в руке у него канделябр с тремя тощими свечками. Вылитый Дракула.

Я спрашиваю:

– Что случилось? Нет света?

А он в ответ:

– Почему? Просто мы экономим.

Я никогда не бывал у баронессы вечером. Совсем другое дело. Другая картина. Полный мрак. Я напрягаюсь, мне страшно. Вспоминаю призраков на велосипедах.

Еле слышно бормочу:

– Димитрий уже пришел?

– Он звонил. Сказал, что не придет. Он устал. Сказал, чтобы ты сам прогнал попугая.

В уме я уже выбираю подходящее оружие, которым завтра, не дрогнув, прикончу Димитрия.

Потом возвращаюсь в реальность и спрашиваю:

– А где попугай?

– Вроде в библиотеке.

– Пошли вместе.

– Мне страшно.

– А мне не страшно, Марчелло? Или ты думаешь, что я дружу с попугаями, которые вламываются в чужие квартиры?

– Ладно, но ты иди первым.

– Почему это?

– Ты молодой, а я нет.

Да, с ним не поспоришь. Медленно шагаем вперед. Я и старик Марчелло. Страшно так, что поджилки трясутся. В слабом свете канделябра мы проходим через новые и новые комнаты. Огарок одной из свечек тухнет. Теперь видно еще хуже. Все пугает, даже диваны и серебряные безделушки.

Поскольку в тишине еще страшнее, я спрашиваю:

– А где баронесса?

– Заперлась в спальне. Она напугана.

Чтобы подбодрить Марчелло и заодно подбодрить себя, я интересуюсь:

– Окна открыли?

– Мы их уже пару лет не открываем.

– Как же сюда проник этот придурок?

– Загадка, – отвечает Марчелло. – Как и многое в нашем доме.

– Марчелло, так ты мне не поможешь. Если будешь продолжать в том же духе, я уйду, – говорю я, охваченный страхом – чистым, незамутненным, прозрачным страхом.

И тут я совершаю огромную, непростительную ошибку.

Я спрашиваю:

– Сегодня велосипеды катались по крыше?

А он, с обезоруживающей непринужденностью:

– Конечно, они каждый день катаются.

Я сейчас умру. Этот разговор до добра не доведет.

Я умоляю:

– Верно, но ведь их слышно днем, а не вечером?

Марчелло не сдается и старательно уточняет:

– Нет-нет, иногда и вечером слышно.

Язык у меня еле ворочается. Голос звучит так, будто я только что пережил сердечный приступ:

– А сегодня?

Марчелло, неумолимо:

– Да, вроде были.

Я ставлю ультиматум:

– Марчелло, я умираю от страха, давай включим свет.

Не на того напал. Марчелло говорит ангельским голосом:

– Конечно, включай. Ты лампочку захватил?

– В каком смысле?

В том, что баронесса вывернула все лампочки, чтобы служанки их тайком не включали.

Минута трезвых размышлений, и я обещаю себе: сегодня я задушу баронессу, а завтра Димитрия. Серьезно, шутки кончены.

Тем временем поднявшаяся из-за солнечного удара температура спадает.

Наконец мы приходим в мрачную библиотеку. Вокруг шкафы из темного дерева с огромными темными книгами. Не комната, а гроб площадью семьдесят квадратных метров. На полу драгоценная черно-белая плитка, уложенная в шахматном порядке. Но при таком свете даже белые плитки кажутся черными. Похоже на мавзолей.

Мы с Марчелло замираем посреди комнаты, словно лодки без компаса, как вдруг до наших ушей доносится свист – теперь я знаю, что чувствует человек перед инфарктом.

Он пролетает совсем близко, стремительно, как орел. Попугай. По глухому шуму понятно: стукнулся об оконное стекло.

Тишина.

Долгая тишина.

Мрачная тишина.

Я говорю с оптимизмом:

– Наверняка сдох. Слышал, какой удар?

Марчелло отвечает с пессимизмом:

– Не уверен.

Вы сами знаете: в этой жизни пессимисты всегда правы, а оптимисты нет.

Он не сдох. И вообще это не попугай.

Это то, с чем я не пожелал бы встретиться не только Димитрию, но и Муссолини, будь он еще жив.

Потому что это летучая мышь. Дикая. Обезумевшая.

Радар у мыши сломался, она ведет себя странно: ей повсюду чудятся стены и прочие препятствия, звоночек в мозгу звонит каждые полсекунды. Эта зверюга вновь начинает летать и биться обо все, что ни встретит, пока мы с Марчелло буквально умираем от страха. Мы одновременно присаживаемся, словно соревнуясь, кто первым займет биде. Но, даже скрючившись, мы чуем неминуемую опасность. В итоге, забыв о приличиях, мы буквально распластываемся на полу. При этом Марчелло совершает ошибку, из-за которой я чуть не рыдаю.

Он выпускает из рук канделябр, две оставшиеся свечки гаснут.

Вокруг полный мрак. А эта проклятая тварь все носится вокруг нас, как сатана. Черт, как теперь быть? Ведь нас никто не спасет. Тут не поможет даже привидение на велосипеде.

– Что будем делать? – стенаю я, стоя одной ногой в могиле.

В темноте Марчелло отвечает фразой, которая станет одной из немногих наших крылатых и нескабрезных фраз:

– Дождемся, пока она сдохнет от старости.

Не смешно.

Однако у летучей мыши другие планы, умирать от старости она не собирается. Она выбирает иную тактику. Резко пикирует и оказывается прямо у меня в волосах. Запутывается. Не может выбраться. И я не знаю, как из этого выбраться. Мне до того страшно, что я вот-вот впаду в кому. Я в отчаянии, словно укушенный тарантулом. Теперь я по-настоящему плачу. Прожитая короткая жизнь проносится перед глазами, завершаясь прекрасным образом голой красавицы на Вентотене. Потом я умираю. То есть не умираю, а теряю сознание.

И тут все встает на свои места. Не зря люди становятся мажордомами. Мажордомом может быть тот, кто способен решить кучу маленьких и больших проблем. Придя в себя, я возвращаюсь к нормальной жизни. Лежа на полу, я вижу, что Марчелло сидит по-турецки. В свете канделябра, в котором он каким-то образом зажег свечки. Сидит и плачет. Я растерян. Он плачет, как ребенок, и смотрит себе в ладони. Я тоже смотрю ему в ладони. Там лежит летучая мышь. Дохлая. Марчелло говорит полным сострадания голосом:

– Тони, тебе ее не жалко?

– Очень жалко, – говорю я, чувствуя, как счастье разливается по всему телу.

Мы поднимаемся и идем в кухню, чтобы выкинуть труп мыши в мусорный бак, как вдруг, словно с того света, гремит баритон:

– Милый! – с долгим-предолгим «и».

Марчелло смотрит на меня и говорит с видом профессионала:

– Баронесса желает тебя отблагодарить. Иди. Держи канделябр, а я пошел спать.

Мгновение – и он исчезает. Я один. В застывшей тишине дома, похожего на музей с египетскими саркофагами. Хочется умереть, а еще лучше – вернуться домой. Но тогда я был молод, надо мной еще довлело хорошее воспитание. Лишь позднее я открою, что невоспитанность как стиль жизни дает массу преимуществ. А пока придется пойти к баронессе, которая заперлась в спальне. Разумеется, это самая дальняя комната. Я прохожу все величественные покои. Их так много, что я совершаю целое путешествие. Не зря дети баронессы катались по дому на велосипеде.

Вне себя от страха, наконец-то я добираюсь до спальни.

– Заходи, – говорит баронесса.

Я немного успокаиваюсь. Еще один живой человек. Вхожу. Ставлю на трюмо канделябр – единственный источник света.

– Присаживайся на постель, – говорит баронесса, торжественно возлежащая в самом центре, под балдахином. Баронесса закрыта по пояс одеялом, на ней теплая коричневая ночная рубашка, выражение лица загадочное.

Я сажусь с краешку со скорбной физиономией, как у агента похоронной службы.

– Ну что, поймали? – спрашивает она.

– В конце все-таки поймали, – говорю я.

– В конце? Да мы только начали, – говорит она.

Ничего не понимаю. Открываю рот, чтобы попросить объяснений, но баронесса опережает меня грозным вопросом:

– Каштаны принес?

Ты смотри, что в голове у этой прохиндейки. Мы чуть не умерли во время сафари, а она спокойненько ждала себе каштанов в сахаре. Пытаясь быть дипломатичным, я говорю:

– Магазины закрыты.

Баронесса не верит. Чревоугодие мешает работе мозга. Она не соображает, что важно, а что нет.

Затем, с капризным смирением, ласково говорит:

– «Гамбринус» работает допоздна. У них всегда есть каштаны.

Я стараюсь не выдать раздражения:

– Времени не было. Надо было поймать попугая.

– Ах, ну да, – соглашается она.

А потом неожиданно меняет тему:

– Возьми с комода щетку!

Я выполняю ее просьбу. Подхожу к баронессе. Щетку она не забирает. Усаживается на кровати. Поднимает руки и распускает волосы – я никогда не видел их распущенными. Оказывается, у нее длинные гладкие волосы, до самой попы. Это открытие вызывает у меня удивление, смешанное с восхищением. Так всегда бывает, когда давно знакомые люди, привыкшие держать дистанцию, неожиданно сближаются. Баронесса улыбается, показывая ровные зубы, и приказывает:

– Причеши меня!

У меня подрагивают ляжки – отнюдь не от страха.

Обхожу вокруг кровати. Усаживаюсь за спиной баронессы. Она склоняется вперед, подставляя мне волосы. Под ночной рубашкой видны пышные груди. Баронесса еще немного наклонилась вперед, груди легли на живот. Теперь и не разобрать, где живот, а где грудь. Округлое прижато к округлому.

Мой член по твердости и форме приближается к молотку. За секунду.

Я неловко начинаю причесывать это море волос. Утыкаюсь бедром в копчик баронессы. Расчесываю, расчесываю – так, что болит рука. Будто гимнастику делаю.

Она ничего не говорит. Ничего не делает. Ни к чему меня не подталкивает. Ни в каком направлении.

Мозг бешено работает. Порождая все возможные мысли на свете и одновременно противоположные им мысли. Я грежу о сексе, чтобы потом, спустя мгновение, себя осадить. Говорю себе: ты с ума сошел, ты бредишь, у тебя больная фантазия, неужели ты думаешь, что баронесса… знатная дама… женщина под шестьдесят, мать, бабушка, интеллектуалка, известная своей репутацией в самой Вене, о чем ты, Тони Пагода?

В общем, я возвращаюсь на землю и пытаюсь убедить самого себя, что баронессе просто захотелось, чтобы кто-нибудь ее причесал.

Так и есть. Она довольна, говорит ровным голосом:

– Молодец, спасибо, милый, хватит, хватит.

Ну вот. Я встаю. Кладу расческу на комод, думая об одном: теперь придется проделать обратно весь путь в полной темноте. Утешаю себя тем, что на сей раз я не пойду, а побегу, как вдруг баронесса прерывает мои размышления:

– А теперь, Тони, снова возьми щетку и причеши меня там, в середине.

Я гляжу на нее с тем же изумлением, с которым всякий человек, не разбирающийся в машинах, пялится на сломавшийся мотор. Как на загадку. Загадку в чистом виде. Где это – в середине? Может, я что-то не разглядел у нее на голове? Лучше уточнить:

– Баронесса, что вы подразумеваете под серединой?

Она смотрит на меня и как будто улыбается. Откидывается на спинку кровати. Медленно, не суетясь, тянет вверх подол ночной рубашки. Раздвигает толстые ляжки. Она без трусов. В середине я вижу огромную черную воронку – царство мрака, как и ее библиотека. Между ног у баронессы темная клоака. И одновременно я понимаю, что из ее нутра пахнет как на Понцианских островах. Этот запах ни с чем не спутаешь. Тут баронесса пальцем, отягощенным огромным бриллиантом, который подарил ей на серебряную свадьбу муж, указывает мне на темную пропасть и без лишних слов, не ходя вокруг да около, говорит:

– Середина здесь.

Бог существует.

И он обо мне вспомнил.

Молоток пульсирует. Держит ритм. Четыре четверти. Бьется, как сердце.

Внезапно я обнаруживаю, что способен сохранять хладнокровие – потом мне это не раз поможет в постели. Потому что как ни в чем не бывало, не поддаваясь эмоциям, я беру с комода щетку, устраиваюсь у баронессы между ног и с прилежанием ремесленника начинаю расчесывать налево и направо длинные волосы, похожие на спагетти с чернилами каракатицы.

Я чувствую, что доставляю ей наслаждение. Баронесса издает звуки, похожие на те, которые издавала, когда ее выворачивало на пароходе, но только не такие громкие.

Разумеется, я все это только воображаю, ведь нам с Димитрием никто не объяснил, как доставить удовольствие женщине.

Я улыбаюсь про себя. Вспоминая об идиоте Димитрии, который не увидит того, что мы ждали годами. А зрелище не разочаровывает.

Я причесываю. И ожидаю дальнейших указаний.

Вдруг я чувствую постукивание бриллианта по затылку. А потом громадная рука подталкивает мою голову к черной пропасти. Которая до сих пор пахнет как море на Вентотене. Надо же, она так и не промокнула морскую воду, заключаю я со всей неопытностью семнадцати лет, потому что все лицо у меня мокрое. Баронесса дергается, как круизный лайнер, пытающийся втиснуться в порт. Выкрикивает что-то несвязное, среди глухих стонов я разбираю чье-то имя. Точно. Имя.

– Витторино, – стонет она.

Так звали ее мужа.

– Витторино, наконец-то ты вернулся, – упорствует баронесса.

Потом она хватает меня за руку и притягивает к себе. Позволив мне снова дышать, как дышат все живые существа. Свет свечи отражается от бриллианта, чуть ярче освещая лицо баронессы. Я в сантиметре от него.

Вот она, неприглядная действительность. Теперь я вижу, какая баронесса некрасивая. Она читает это у меня в глазах и решает помочь фразой, которая поддержит эрекцию:

– Представь, что это не я. А девушка, которую ты видел сегодня на пляже.

Годы спустя, когда я стану взрослым, я вспомню ее слова. И почувствую невероятную нежность. Буду искренне тронут.

Зато благодаря этой фразе я сразу, с самого первого раза понял важную вещь: только женщины знают, что значит заниматься сексом. Мужчины всегда суетятся. Неуклюжие и смешные, даже если у них было семь тысяч женщин. В сексе мужчины вечные дилетанты.

Вот так.

А еще этими словами баронесса объяснила мне, на какое унижение, на какие страдания готовы пойти люди, чтобы испытать миг блаженства и облегчения. Жестокое убийство собственной личности – вот чем были ее слова. Так, зараз, я понял кучу всего.

А потом я скользнул в огромную пропасть. Баронесса задавала мне ритм рукой. Бриллиант вонзился мне в кожу. Она преподала мне и второй урок: как заниматься любовью. Я двигался шесть секунд, за которые, как мне показалось, я тоже услышал, как по крыше ездят велосипеды, а потом кончил – так, как сам, один, никогда не кончал. Потом я растянулся на баронессе – словно на мягкой постели, разложенной на другой, настоящей постели. Уставший и счастливый. За шесть секунд я избавился от кошмара девственности.

Вот и все. В этот мир меня привела баронесса Элеонора Фонсека. Это она выпустила меня во взрослую жизнь.

После того как я, обессилев, растянулся на ее необъятном теле и постепенно задышал спокойнее, баронесса легонько взяла меня за шкирку, как летучую мышь, и потянула. Попросила лечь рядом. Ей предстояло научить меня, как вести себя «после». Это был третий урок – возможно, куда более удивительный и неожиданный, чем недавнее наше занятие. В темноте она протянула руку к комоду, повернулась ко мне спиной, а потом вновь возникла в слабом свете, держа в руке тарелку. Я был тронут, решив, что впервые за время нашего знакомства она меня чем-нибудь угостит для подъема сил. Не знаю, мандарином, кофе или тортом. Какое разочарование: тарелка была пуста. Нет. Стойте. Дайте-ка присмотреться. На ней что-то есть. Что-то белое. Я решил: ну ладно, после любовных трудов нужен сахар, чтобы прийти в себя. Пока я лежал и гадал как идиот, баронесса достала откуда-то золотую трубочку и вставила себе в ноздрю. Потом нагнулась к тарелке и засосала немного белого порошка. Протянула трубочку мне. Я решил повторять за ней. Я был так наивен, что даже подумал: надо же, сахар можно вдыхать через нос.

Я наклонился к порошку, но баронесса опередила меня:

– Милый, в первый раз все совершают одну и ту же ошибку. Не надо выдувать. Надо втягивать воздух.

Я все сделал правильно. Как вы уже поняли, я быстро учился всему, что связано с кокаином.

Баронесса расслабилась. Прикрыла глаза. Я повторял за ней. Потом она заговорила:

– Если ты кому-нибудь обо всем этом расскажешь, я прикажу призракам на велосипедах тебя убить.

Так я окончательно стал взрослым. Она научила меня не только сексу, но и другой важной вещи – хранить секреты.

Сразу после этого, раздуваясь от гордости, вспотевший и запыхавшийся, я примчался к Миммо Репетто. Было два часа ночи. Я постучал. Миммо открыл. На нем был смокинг. Из гостиной доносились голоса его друзей, которые мило беседовали. Внутрь Миммо меня не впустил. С сигареты, которую он, как водится, держал во рту, упал пепел. Он посмотрел мне в лицо. И прочитал все, что было в моей душе. Не в первый раз. По-отечески улыбнулся и сказал:

– Я понял, наконец-то ты стал мужчиной. Ладно, можешь написать для меня пару песен. Но только не задирай нос. Не думай, что кое-как перепихнувшись разок, ты что-то понял. Чтобы по-настоящему понять, нужно трахаться так, чтобы скулы свело. Понял, малыш Пагода? Запомни хорошенько! Чтобы скулы свело.

Такой он, Миммо Репетто.

Вот они, в моей памяти, словно на фотографии, – парочка нудистов на Вентотене. Рядом мажордом Марчелло, баронесса Элеонора Фонсека и Димитрий Великолепный. А там, в глубине, на выцветшем снимке, – я, когда я еще был счастлив.

10

Дождь…

небо рвется

и падает в море[41].

РИККАРДО КОЧЧАНТЕ

В какой-то момент, когда я уже прожил целую жизнь, катясь по накатанной колее, я вдруг почувствовал, что заканчивается очередная глава. Живешь себе, живешь и неожиданно понимаешь, что давно делаешь все на автомате, что устал бороться. Люди, с которыми ты сталкиваешься в жизни, – друзья и приятели, раньше были людьми, а теперь превратились в безликих статистов. Проходишь сквозь них так, словно рассекаешь воздух. Словно они прозрачные.

Для тебя их присутствие утратило смысл.

То, что прежде дарило радость, теперь приносит только разочарование и скуку. Жизнь ускользает из рук по одной простой причине: ты ее уже прожил. И все равно мчишься к зеркалу – убедиться, что еще жив, что тебе не сто лет, но при этом ощущаешь такую тяжесть, словно прожил уже лет пятьсот. Что делать – непонятно. Это как лихорадка. Чтобы принять решение, в такую минуту нужен свежий и ясный ум. Так что вы не по адресу. У меня в голове луна-парк, причем воскресным утром: миллиарды шустрых детишек вопят и носятся, несмотря на тонны кокаина, который я безостановочно нюхал и который так и не переварил. Не помогла даже очистка крови, которую я сделал в Лозанне, потратив целое состояние. Как вспомню – так вздрогну: всем известно, что я не скупердяй, но в моей жизни это одна из самых неприятных страниц. Наверное, из-за обманутых ожиданий. Я-то думал, что после очистки крови весело и беззаботно, как Хайди[42], начну все сначала – как когда я в самый первый раз взял и принял сразу четыре грамма, мне было лет двадцать, и я был не парень, а загляденье. Но ничего подобного. Хотя швейцарский врач так и говорил, объяснил все на пальцах, без заумных словечек. С подозрительной швейцарской честностью он погрозил мне длинным указательным пальцем и произнес: «Мой дорогой, вам и правда пора успокоиться. Состояние у вас хуже, чем общее здоровье всех членов английских рок-групп, которые наведываются к нам раз в два месяца». Так и сказал, сурово обратившись ко мне на «вы». Но я решил, что он, как и все западные врачи, склонен драматизировать ситуацию. Он все рисует мрачными красками, успокаивал я себя, чтобы меня запугать.

Ничего подобного. Он был прав. Выйдя из клиники, я чувствовал себя как раньше. И даже хуже. Как мокрая половая тряпка. Отяжелевший, резиновый, дряблый, словно протухшая моцарелла. Кровь – важная штука, но она мало связана с душой. Эти ребята трудятся в разных отделах.

В общем, учитывая клиническую картину и психологическое состояние вашего покорного слуги, могу ли я ожидать от себя рациональных поступков и мыслей? Я был бы безумцем или крайне самоуверенным человеком. Хоть с этим-то вы согласны? И все равно я чувствую – так бывает, когда начинают побаливать зубы: знаешь заранее, скоро так прихватит, что мало не покажется, как еще не бывало… В общем, где-то внутри зреет понимание: в моей жизни что-то завершается. Скоро конечная остановка. Не поймите меня неправильно, я не разыгрываю трагедию, не рассуждаю о болезнях и смерти. Я говорю о самых простых вещах. Но я не могу отделаться от ощущения, что скоро все закончится. Я уже и забыл, что такое тоска, а она тут как тут, как ее не заметить? Тоска пытается мне что-то сказать, а до меня не доходит.

Вот о чем я думаю, пока пешком возвращаюсь от Ритуччи домой. Десять вечера, еще не холодно. Для других этот город жив, а для меня – нет. И это тоже предупреждение. Места, которые я знаю как свои пять пальцев, внезапно оказываются чужими или, что еще хуже, не вызывают никаких чувств. Да что с тобой, Тони? Мне даже боязно, но ничего, я справлюсь. Вполне пристойный, терпимый страх. Порхающий бабочкой. Если правильно подойти к делу, такой страх помогает по-новому увидеть жизнь. Перезапустить ее маховик.

На парковке полно таксистов. Все меня узнают. Машут руками, улыбаются, отпускают обычные шуточки, скалят гнилые зубы, предлагают довезти бесплатно. Я отказываюсь – не потому, что они мне не нравятся, просто хочется пройтись. Хочется прислушаться к медленно текущим мыслям. Как обычному человеку. Да, как самому обычному человеку. Опустошенному, живущему по инерции. Уходя от Ритуччи, я пару раз нюхнул на лестнице, но это не помогло, я только перестал чувствовать нижнюю челюсть.

Еще десять минут назад мне нужна была не только собственная жизнь, но и жизнь всех остальных. Я был ненасытен, хотелось окунуться с головой в боль и в наслаждение, в порядок и полную неразбериху. Мне нужна была жизнь всех остальных, я был как рак-отшельник, сжирающий всех на своем пути. А теперь я барахтаюсь в мутной жиже посредственности и при этом не испытываю огорчения. Я превратился в бледную копию себя прежнего. Но я еще жив. А это уже кое-что.

Неаполь, гомон, мои собратья, которых я еще недавно любил и ненавидел, – внезапно все это стало далеким. Я словно гляжу на аквариум, который годами не чистили. Я утрачиваю нечто важное – то, чему не учат, но что должно быть у человека: чувство принадлежности. Ага, вот в чем дело. Наконец-то горы белого порошка, которым набита моя голова, помогают видеть яснее. Я понимаю, в чем дело, и голова идет кругом. Новый мир. Внезапно мне открываются сотни дорог. Голова кружится, но это не пугает и не тревожит. Как редко бывало в моей непутевой жизни, все оказывается просто. Быстро выстраивается логическая связь. Ты больше не чувствуешь себя причастным к тому, что раньше было для тебя самым важным? Отлично, подыщем что-нибудь другое. Другое место, другие лица, другую жизнь. Деньжат я успел отложить. Отнес их в банк, чтобы починить зубы и сделать лифтинг. Ладно, мосты и коронки подождут. Перестану разгрызать орехи в скорлупе, а на обожаемый торроне[43] буду коситься с подозрением. Разве новые зубы и гладкая физиономия сравнятся с волнующей возможностью ткнуть пальцем в карту мира и сказать: что было – то было, а сейчас я отправлюсь сюда. И все окажется внове. Господи, я радуюсь, как ребенок, как когда дядя в первый раз взял меня порыбачить у Прочиды вместе со своими приятелями – я их прекрасно помню, помню, как они болтали – добродушно, с шутками-прибаутками. Мальчишке хочется одного – поржать вместе со взрослыми. Сразу чувствуешь себя другим. Полноценным. Вот что нужно ребенку. Вырасти раньше времени. На зависть другим ребятам. Дети постоянно соревнуются друг с другом. У них беспрерывный цикл, как посменная работа в больнице.

Да, вашему Тони стоило взять паузу, а он и не догадался.

Это как математика: забываешь, кто ты и где находишься, а в самом конце все равно нащупываешь решение. Решение под названием «свобода».

Изображаешь из себя живчика, пока тошно не станет, а тем временем окружающая мерзкая посредственность проникает сквозь поры, в ней вязнут ноги, она открыто напоминает: ты такой же, как все, не лучше и не хуже, ни к чему трепыхаться. Ни к чему строить из себя невесть что. Хоть на голове ходи: у людей разные биографии, но сами люди при этом одинаковые. Среди человеческих тел давно настал коммунизм. Можно прожить разное число лет – прожить по-разному, говоря на разных диалектах, но в конце всех засасывает в одну воронку. Там тебе ощипывают перышки и говорят: да кем ты себя возомнил, дурень ты эдакий! Говорят всем – мне, нам, вам, им, самому Иисусу Христу и его апостолам.

Прохожу мимо района Сириньяно. Невольно бросаю томный взгляд на величественное здание. Баронесса Фонсека давно умерла. Давно умер нищий Неаполь пятидесятых годов. Давно умер Пагодина – я, молодой, живший будущим, воспитанный, принимавший все близко к сердцу. Да, да. Давно уже все готово, чтобы лить слезы, вспоминая и оплакивая прошлое, – рыдать и рыдать. Спокойно, спокойно, Тони, не заводись – похоже, время у тебя еще есть.

Посмотрим, что будет.

Пробираюсь через пьяцца Саннадзаро, машины виляют туда-сюда, как слаломщики. Неожиданно облака опускаются до третьего этажа домов. Как будто мы высоко в горах. Порывистый ветер с моря носит промасленную бумагу из-под аранчини[44] и гоняет миллионы банок из-под кока-колы и фанты – позже фанта сойдет с дистанции, а пока ее изобретатель плещется в джакузи. Не думайте, что это техасский миллиардер. Фанту изобрел неаполитанец. Я с ним однажды виделся, он пригласил меня спеть на крестинах сына. На столе стояли другие напитки – дорогущие, я таких и не пробовал. У него дома все деньгами набито, наверное, даже биде. А свой напиток он придумал после войны и назвал «Фантазия». Потом его перекупили американцы и превратили в «Фанту». Ему-то плевать, что теперь название другое. Он придумал рецепт, запатентовал и гребет деньги лопатой – как неломающийся музыкальный автомат. Ну да ладно.

Все кружится. Ветер разбудил оцепеневшие от лени деревья, которые сейчас пляшут, как артисты балета, в воздухе разливается запах зимы, перебивающий выхлопные газы. Меня окутывают смог и пыльца. Мир снова становится ближе – таким я его не знал. Что бы со мной ни происходило, мне это нравится. Клянусь Альбертино, клянусь дочкой, клянусь кем угодно: я медленно иду, чувствуя ветер и запахи деревьев – похоже, начинается дождь, – и ясно понимаю, что на меня сверху льется новый смысл жизни. Озарение. Буря, после которой все становится просто, – вот что мне было нужно. Как моя мама. Еще одно озарение. Держите меня крепче. Я знаю: вспоминая маму, я вновь превращаюсь в ее раба. Держите меня, если я начну нести обычную чепуху, расчувствуюсь, как кисейная барышня.

Ни от чего я не защищен. Знаю. Потому что мама… Ведь мама – снова и снова. В общем, певцы и барды не выдумали любовь. С ловкостью коммерсантов они перенесли это чувство на мужчину и женщину, потому что это приносило больший доход, помогало найти новых клиентов, но пели они о другом. В своих песнях они пели о мамах, обо всех наших мамах. О единственной любви, которую помнишь, которую испытываешь всем телом, потому что твое тело целиком вмещалось в мамин живот. Любовь вмещающая. Единственная любовь, в которой невозможна замена. Вот так. Вот такая любовь.

Когда же это случилось? Когда между нами окончательно пролегла пропасть? Больше нельзя делать вид, будто все в порядке, и не задавать себе этот вопрос. Ведь произошло нечто страшное и болезненное. Потому что, пересматривая семь маминых фотографий, я до смерти по ней скучаю – хочется умереть, по-настоящему умереть и ни о чем больше не думать. Передо мной семь маминых фотографий, на которых нет меня. Сразу предупрежу: это не обычная тоска по умершей матери. Дело не в том, что мне не хватает маминой любви. Не в сентиментальных упреках сына, который наконец-то заговорил. Вовсе не в этом. А в другом. Меня волнует то, что на них изображено. Как волнует и вас, потому что и у вас есть такие же фотографии, хотя они выглядят по-другому. Я-то знаю, в чем дело. Знаю, почему я всегда, беспрерывно плачу, даже когда хожу за сигаретами или притворяюсь, будто смеюсь над шутками какого-нибудь приятеля. Знаю. На этих фотографиях сохранилось то, чего у нас уже не было. Простота. В этих чертовых фотографиях во всем ощущается простота жизни, которую мы утратили. Наша жизнь превратилась в запутанный клубок, и какой только дряни в ней нет, какой только дряни…

Глядя на фотографии наших матерей, чувствуешь неподдельное, искреннее наслаждение жизнью. Умение радоваться каждый миг. Простота помогает принимать жизнь. А когда мы ее принимаем, мы счастливы. Потому что простота не равна примитивности. Что вы, разве можно путать два настолько далеких понятия? Почему-то, попав в ловушку, которую мы сами же и расставили, мы вдруг решили, что простой и примитивный – одно и то же. Разрушив за несколько мгновений образ жизни, приносящий достоинство и благоденствие.

Мы сами себе вредим – так, что слов не хватит об этом рассказать.

Сначала квартет «Четра» твердил нам об этом в дурацких припевах своих песенок, а мы посылали их куда подальше, не верили, высмеивали за преждевременный старческий маразм. Потом мы не поверили «Рикки э Повери», которые распевали о том, как прекрасно есть, пить и веселиться, – мы их не слышали, смеялись, оплевывали, издевались над их рифмами и биографиями, беззлобно похлопывали их вертлявые задницы и лишь спустя много десятилетий признали, что правы были они – те, кто в то время казался нам идиотами.

Для нас они не были авторитетом, мы замечали только их белоснежные улыбки. Как на рекламе.

Надо верить телерекламе, а мы сами себе запудрили мозги, мучаясь от неудовлетворенности, возомнив себя мыслителями, а еще, упрямые и неутомимые, как пчелки, мы хотели во что бы то ни стало заниматься своим делом, толком не разобрав, в чем же оно заключается. Сваливая все в одну кучу, готовя из того, что оказалось под рукой, жалкое подобие соуса по рецепту знаменитого повара. Вот дураки… Но ведь нас убеждали, что у нас все получится. Огромная ложь, породившая толпы токсикоманов и сотни мечтателей сколотить миллиард. Мечтавших разбогатеть, чтобы наслаждаться жизнью, а в итоге превративших жизнь в одну большую тюрьму. Что за идиоты… Зараза одиночества крепко засела в их мозгах, а потом заполнила некогда крепкие головы. А ведь они знали секрет – те, кто для нас не был авторитетом. Но людям нравится подсмеиваться над другими. Мы сами себе усложняем жизнь, не веря, что все происходит просто и без усилий. Когда, почему мы совершили грубейшую ошибку, неправильно оценив ситуацию? Интересно, почему? – спрашиваю я себя и не нахожу желаемого простого ответа. Сложные рассуждения не помогают. Объяснить все может простой ответ, которого пока не нашли. Когда простые люди умерли, появились мы – мрачные, суровые, напускающие на себя загадочный вид, мол, нам-то известна тайна жизни. Мы тешили себя надеждой, что сумели стать сложными людьми, а на самом деле стали людьми со сложностями. А это совсем другая, печальная история. Прежде мы умели смеяться, как наши матери, которые соревновались, устраивая бег в мешках, но потом мы вылезли из мешков и полезли кто куда. В ночные клубы и университеты, на первые яхты и фабрики. В зависимости от происхождения, круга знакомств, пронырливости и удачи. И все равно мы ничего не добились, мы чувствуем себя потерянными, ненужными, совершившими страшную ошибку. Мысль об этом не дает покоя. Постоянно гудит в ушах. Вот как вышло. Но теперь хватит. Возьму и брошу все. Клянусь младенцем, лежащим в яслях перед волом и ослом.

С засевшей у меня в голове пустой тумбочкой я боролся все воскресенье. Теперь меня переполняет простота. Я как ребенок, шагающий в воскресенье по виа Караччоло между мамой и папой. Можно просто смотреть на море, вдыхать его резкий запах и жевать теплую баранку. Об остальном позаботятся родители, и вообще, у них не так много забот. Выпить кофейку, зайти в скромную тратторию – и жизнь удалась. Да, малышу – макароны с соусом. Еще принесите домашнее вино. На десерт бисквит или что-нибудь экзотическое, непонятное – крем-карамель.

– Это еще что такое? – интересуется отец почти раздраженно, напуганный тем, что сейчас узнает правду.

– Крем-карамель? – переспрашивает, старательно произнося название на французский манер, горделивый официант с перекинутой через руку салфеткой и в разбитых ботинках, в которых он прошагал по траттории пару тысяч километров. – Это настоящая революция.

Тогда считалось, что все французское непременно связано с революцией. И правда: разве упадок в нашей жизни не начался с этой чертовой крем-карамели? Мы опускались все ниже, готовя ризотто в шампанском, глотая «перышки» с водкой и домашнюю лапшу с ароматом роз, смирившись с очевидным, стремительным разложением. Мир меняется вместе с меню, а мы не обращаем на это внимания. Впрочем, отец спас меня в тот день, как выполнивший боковой удар футболист. Его не убедили.

– Мой сын будет бисквит, – заявил он с самоуверенностью южноамериканского диктатора.

Хотя меня от бисквита выворачивало и я бы охотно попробовал на зубок революцию.

После обеда мы пошли смотреть на две шлюпки, привязанные у раздолбанного деревянного причала. Отец не был завистлив, но тоже мечтал о собственной лодке. Тем летом он арендовал лодку на пару дней. Потому что боготворил рыбалку, хотя ничегошеньки в ней не понимал. К вечеру он поймал пару радужников. Не рыба, а ерунда, сгодится разве что на уху. Но отец достойно пережил разочарование и даже сумел отнестись к нему с юмором. Такой была жизнь, которую мы опрометчиво, совершая чудовищную ошибку, ни с того ни с сего приняли за смерть. Какими же мы были дураками! Что тут скажешь… Круглыми дураками. Но теперь, клянусь Мадонной, я верну все обратно. Легко. Мне достаточно самолета, пляжа, хибары и какой-нибудь отсталой страны. Я буду забрасывать сеть и не успокоюсь, пока она не вернется ко мне пустой. Есть, пить и веселиться. Я хочу того, к чему всегда призывали «Рикки э Повери». Хочу жить, как участники квартета «Четра». Хочу задернуть на окнах занавески. Выпить для успокоения ромашки и забыть обо всем, что бушует вокруг. И все. Хочу, чтобы меня чмокали в шею сзади, а еще заниматься любовью, почти стыдясь. Хочу, чтобы дни опять тянулись долго-долго. А на закате плакать, как Риккардо Коччанте. Хочу, чтобы опять было много нежности – прежде я ее стеснялся, потому что считал, что нежность равносильна слабости. Хочу научиться отметать все трудности одной рукой, а не нырять в их бездну стойким оловянным солдатиком. Хочу надеть очки и спокойно смотреть, как приближается старость.

Смотреть, как приближается старость.

Вот почему, вставляя ключ в дверной замок, я был спокоен, как Будда. Моя жена Мария сразу поняла, что перед ней уже не прежний псих. А вот она, к сожалению, была прежней. Застывшей, как кардинал.

Теперь, пролив шесть бутылок слез, она восседает с неподкупным видом на краешке дивана, у хрустального столика. И явно намерена продолжить с того места, на котором мы остановились. Хочет, чтобы я, как обычно, начал с ней ссориться, иначе ей кажется, что она не живет полной жизнью. Но вместо этого она наталкивается на целый грузовик спокойствия и молчания. Земля уходит у нее из-под ног. Она меня не узнает, и это в день, когда я наконец-то узнаю себя сам. Современные женщины, даже самые покорные, упорно не хотят заканчивать ссору. Современная женщина – как клоп. Медленно карабкается вверх по телу, попивая твою кровушку. Потом спускается вниз и начинает сначала – тем временем старые ранки зажили. Бесконечная ссора доставляет ей такое неимоверное удовольствие, что отказаться от него она не способна. Ни за что. Никогда. Она, как стервятник, впивается когтями в спор, которому не видно конца. Твердо уверенная, что скандал – путь к решению проблемы. Но поскольку она считает, что решение не может быть простым, то и ссора по определению должна быть долгой и изматывающей. Знайте: если женщина воздерживается от столкновения, это просто рекламная пауза. Стратегия, позволяющая дороже продать ссору. Глоток воздуха, чтобы начать все сначала. С новыми силами. Я же устроен иначе: чтобы предотвратить ссору, я готов ходить по квартирам и торговать энциклопедиями. Но потом кровь приливает к голове, начинает бурлить, я разражаюсь криками и ругательствами. Но сейчас этого не случится. Сейчас я занят другим. Сейчас, после двадцатипятилетнего перерыва, я снова настроился на простую жизнь.

Мария, играющая на одной струне, начинает не с той ноты. Она шипит, как из загробного мира:

– Я хочу развестись.

Начинает с того, на чем остановилась.

Полагая, что подсказала мне первую строчку для воинственной поэмы, от которой потолок часа четыре будет ходить ходуном. На самом деле, хотя ей это неизвестно, она нашла кратчайшее решение задачки, потому что я отвечаю спокойно, искренне, как не говорил с ней с тех пор, когда мы были женихом и невестой:

– Согласен.

Я гляжу на Марию. Она замерла, окаменела. Так бывает, когда падаешь в грязь: летишь, не понимая, куда летишь, и долю секунды не знаешь, куда и как упадешь. Паника.

Но, видимо, Мария упала, но не ушиблась: она подхватывает нить разговора и дает задний ход, заявляя с пафосом:

– А о дочери ты подумал?

– Конечно, подумал, но она уже взрослая, поймет. Ей пора жить собственной жизнью. Настоящая жизнь часто начинается с большого горя.

Я умудрился выдать столько здравых мыслей, что Мария пялится на меня удивленно, как кальмар, наклонив голову на пятнадцать градусов. Она в изумлении от услышанного, глаза ее распахиваются, будто она внезапно увидела Сикстинскую капеллу.

Мария хлопает ресницами, издавая странные звуки.

Раскрывает рот. Только сейчас, благодаря изменчивости человеческого тела, я готов признать, что у нее очень красивый рот. Давно эта мысль не посещала меня.

Обезоруженная и обессиленная, Мария встает с дивана. Я приближаюсь и обнимаю ее с нежностью и заботливостью, которых за собой не знал. Потом говорю:

– Сейчас я соберу чемодан и уйду.

В мгновение, когда я с ней расстаюсь, она неожиданно обретает мужчину, о котором всегда мечтала. Ласкового. Понимающего. Спокойного.

А еще надежного.

Мир рушится. И она это понимает. Она отправилась бы за мной на край света. Как раз туда я и собираюсь. Но без нее. Слишком часто наши жизни не пересекаются, и из-за этого мы страдаем, как дети в Центральной Африке, у которых нет ни еды, ни воды. Вот и все. Но если проблему Африки, проявив добрую волю, все же можно решить, в нашем случае уже ничего не поделать. Так-то.

Наши страдания гуманитарной помощью не заглушить.

У Марии дрожат коленки, губы превращаются в тонкие белесые полоски, зрачки закатываются, она без чувств падает на ковер. Ей нужно было взять рекламную паузу. Вот она, сама того не желая, и взяла. Тело пересилило мозг. Она рухнула на пол, не стукнувшись головой. Это хорошо, потому что я могу складывать чемодан, а не вызывать неотложку и испытывать чувство вины. Но я не рад. Я холоден. Сам того не желая, я поступаю с ней дурно. Просто потому, что я мужчина. Как поступают остальные мужчины.

В спальне я, словно Тарзан на пенсии, шарю по самым высоким полкам. Все так просто и ясно, как будто я сам выдумал этот мир. Костюмчик сшит на меня. Поэтому я швыряю вниз только летние рубашки и мягкие льняные штаны. Складываю небольшую сумку, с кухни доносятся душераздирающие, горестные стоны. Мария пришла в себя и решила, что кухня станет местом ее упокоения.

Хватаю фотографию дочки, снятую, когда ей было два годика, и застегиваю молнию сумки. Прохожу через коридор, словно сквозь горячую вату. Я готов попрощаться просто, без лишних слов. Я стал другим.

– Я поступлю как порядочный человек. Оставлю тебе все – дом, машину, все, возьму только несколько миллионов на первое время. Вы больше обо мне не услышите, но не беспокойтесь: считайте, что я жив и у меня все в порядке. Вы получите весточку, только когда я умру. Но не волнуйтесь, я сам позабочусь о похоронах. А теперь хватит плакать, Мария. Ты плачешь, потому что считаешь, что на земле можно прожить одну жизнь. А это не так. Можно прожить три и даже четыре жизни. Запомни мои слова. Потому что отныне это единственная ценная мысль, с которой будет легче жить и тебе, и мне.

Мария меня не слышит. Пока что ей хочется плакать. Но она не раз вспомнит эти слова, сказанные от самого сердца.

И они ее утешат.

Я поворачиваюсь и ухожу, больше ничего не сказав, не взглянув на дом, на город, не попрощавшись с Самантой, с маэстро Миммо Репетто, ни с кем. Не надо вдыхать эти запахи, не то повеет ностальгией, которая свяжет по рукам и ногам. Еще одно незначительное усилие – и я расстанусь с этим загнивающим мирком. И с человеком, которым я был еще полчаса назад.

Пока я ехал на такси в аэропорт, этот человек попытался меня остановить. В очередной раз чувствую: водитель разглядывает меня в зеркало заднего вида и умирает от любопытства. Потом набирается смелости, преодолевает неловкость – все-таки он давно не ребенок – и спрашивает:

– Это вы? Вы же певец?

Мы катим по окружной: за окном мелькает незнакомый город, в котором я живу с рождения. Я не поворачиваюсь к водителю. Не шевелюсь, глаза впиваются в лес антенн, обезобразивший чудесные крыши, а потом я отвечаю устало и глухо:

– Нет, вы обознались.

Он не верит. Но он не первый день живет на свете и понимает: мне не нужно лишних проблем. Он опять смотрит вперед, но проезд по платной дороге оплачивает сам.

А потом мне приходит в голову простая мысль: он навсегда останется здесь, а я навсегда уеду. Новая жизнь уже не кажется такой новой. Но это ощущение быстро проходит. Перед всяким путешествием бывает страшновато. Что уж говорить о путешествии в один конец.

Когда я снова оборачиваюсь взглянуть на город, его больше нет. Он исчез. Есть только забор, отделяющий проезжую часть, и дикие растения. То, что спешно, кое-как спроектировали при строительстве. Город исчез, исчезла и тоска, сопровождавшая меня весь вечер. Лишь теперь я понимаю, что одинок. И что я всегда был одинок.

Но теперь чуть больше, чем прежде.

11

Тем серым утром

они открыли дверь

и в полной тишине ушли,

оставив лишь

два тела на постели[45].

ДЖИНО ПАОЛИ

А потом я уже был не одинок.

Нас таких миллион.

Потому что я подхватил лобковых вшей. Это Бразилия, детка.

Чтобы не страдать от одиночества, лобковые вши обмениваются информацией с приятелями. С обычными вшами. Так что я вдобавок подхватил обычных вшей.

Что хуже зуда? Другой зуд. Непроходящий. Изматывающий. Неутолимый.

Я смотрел на бутылочку с зеленым крестом и чувствовал, что растроган. Воображал себе химика в очках, который изобрел это лекарство, и понимал, что готов его расцеловать. Обнять. Засыпать цветами. Нобелевка – фарс в интересах коррумпированных мажоров. Как так вышло, что такому гению ее не дали? Мы даже не знаем, как его зовут. А потом еще говорят, что у успеха есть свои правила. Ну да, есть. Только все они полное фуфло. Мы знаем имя участника викторины о сырах, которые делают в Альто-Адидже, и не знаем, как звали гения, придумавшего, как избавиться от невыносимых, адских мучений под названием «зуд». И после этого мы считаем себя серьезными людьми? Дайте мне какое-нибудь захолустное государство, и я сделаю изобретателя этого снадобья почетным сенатором, пожизненным министром здравоохранения. К тому же такое название, черт возьми! Cruz verde. «Зеленый крест». Коктейль-афродизиак, зелье, воскрешающее мертвецов, изобретение искусных барменов: Cruz verde – это аргентинская поэзия! Знаменитая на Кубе певица! Многоопытная шлюха из Панамы!

Прежде чем поэзия подействовала, я чуть не окочурился. Прежде чем кубинская певица перебила все отложенные яички размером с атом, я усвоил одну важную вещь: две руки – это вообще ничего. Их не хватает, когда одновременно чешутся голова и яйца, локти и подмышки. Приходится определять приоритеты. По очереди успокаивать каждый сантиметр тела, жаждущий, чтобы его поскребли ногтем. Ночью мне снились дрессированные коты, царапающие меня, чтобы мне полегчало. Я просто сходил с ума. Уставившись широко открытыми глазами на вентилятор, я мечтал о том, что сейчас появится гепард: сначала он меня загрызет, а потом вопьется в мой труп острыми когтями, и тогда зуд утихнет. Все что угодно, даже страшная смерть, лишь бы я прекратил бесстыдно раздирать свое тело.

Я скупал «Зеленый крест» тоннами. В Рио мне его доставляли в гостиницу в больших упаковках – по шесть бутылок, как пиво.

Вечером, в театре «Линдо», когда мы с ребятами выступали, это был просто кошмар. Посмотрел бы я на вас: вам предстоит спеть двенадцать номеров публике, которая жаждет вас видеть, вы стоите на сцене, рвете глотку, а в голове крутится единственная, назойливая мысль – как бы почесаться.

Краем глаза – конечно, я все замечал – я видел, что эти дебилы Джино, Титта, Лелло и Рино смеются себе в усы, хотя усов у них нет. Они еле сдерживались, наблюдая, как я извиваюсь, что твой мангуст в клетке. В душе эти педики все время ржали. Зато мой менеджер Дженни Афродите, бдительно следящий за нами с первого ряда, не засмеялся бы даже случайно. Он мне сострадал. Напряженный, встревоженный, он вел себя так, что было понятно: он меня понимает. Потому что Дженни (но это только мое подозрение, чужая душа – потемки) похож на человека, который познал человеческое страдание во всей его полноте, заглянул в самые темные углы. Ему известно, где прячется боль. Словом, хотя ему недавно стукнуло тридцать, он мудрый. У боли есть авторитет, перед которым бледнеют ученые и главы государств.

А виноват во всем сон. То есть я сам виноват. В первый вечер из-за разницы часовых поясов мне не спалось. Тогда я безмятежно спустился на гостиничный пляж и преспокойно улегся на покрывавшую лежак старую тряпку – мою убийцу. Пока я так валялся, ни о чем не подозревая, пока выкурил одиннадцать сигарет, лобковые и обычные вши, взявшись за руки, как школьники на экскурсии, завладели моим разнежившимся вялым телом. Приняли меня за автобус. Потом разница во времени перестала меня мучить, я все-таки уснул прямо на лежаке, вокруг опустилась тихая ночь, и эти твари принялись спариваться и откладывать яйца – я плохо себе представляю, как занимаются сексом все, кроме людей. А меня они превратили в свое жилище. Вот как все произошло.

Сейчас – голый, еле держась на ногах, – я извиваюсь, как уж на сковородке, в гостиничном номере, вооруженный «Зеленым крестом» и бритвой. Я сбрил все, что мог. Теперь я похож на самого уродливого в мире ребенка. Но я готов на все, лишь бы победить этих хватающихся за жизнь тварей. Как просто умереть человеку и как трудно сдохнуть твари размером полмиллиметра, не наделенной сознанием… Интересно, о чем думал наш создатель, когда приступал к воплощению своего амбициозного замысла. Ясно одно: вселенная была для него велика, он с ней не справился, натворил невесть что, запутался в бумажках, как неопытный чиновник, а человек много веков неловко пытается все исправить. Мы только и делаем, что пытаемся все исправить, придумываем, как преодолеть последствия столкновений и смертельных аварий, которые он устраивал и продолжает устраивать каждый день. Господи, а уж насколько был самоуверенным Иисус Христос! Сколько терпения пришлось проявить с ним людям. Словами не описать, сколько терпения вмещается в человеческое тело. Неисчерпаемые запасы – хватит на всю жизнь, да еще и на прободную язву.

В общем, я кое-как выступил в «Линдо» восемь дней подряд. Но больше меня ни на что не хватало. Я пел и чесался, пел и чесался. Никакого кокаина, никаких ресторанов, никаких бразильянок с круглыми попками и бедрами, которые творят чудеса. Ничего. Я был монахом в миру, соскребавшим с себя всю мерзкую грязь, накопившуюся за десятилетия, а не только поселившихся на мне вшей. Вот кем я был. Для такого, как я, искупление – это не только горячая ванна и изменение сознания. Нужно другое. Вроде конторы, занимающейся дезинсекцией. Пришлось убрать с себя все. Зуд следовал за мной неотступно, как сборщик налогов в кантоне Тичино. Я все с себя счесал. Мощными ногтями я соскреб один за другим все образы, которые воплощал. В окно мне было видно моих уродов-музыкантов, валяющихся у бассейна в шезлонгах, ржущих так, что закипает мозг, упившихся кайпириньями. Ржали они над тем, что я чесался.

Они впервые поняли, что я уязвим.

Неизвестно почему, это привело их в безудержное, яростное веселье. Впрочем, последние дни у меня в голове с удивительной настойчивостью крутится слово «прощение». Откуда его занесло… Когда меняешься по-настоящему, в тебе собираются все противоположности. Бесконечная процессия. Так что я не строю планы мести и даже не завидую им. Я вижу, как мои так называемые музыканты – разжиревшие, кожа лежит глубокими, словно каньоны, складками – тусуются со стайкой девятнадцатилетних шлюшек редкой красоты, особенно заметной по контрасту с моими ребятами, – так вот, мне на это плевать. Мои ребята носят девиц на руках, как трофеи или котлеты, которыми не обожжешься, беспрерывно лапают, словно их обуяло болезненное желание щупать все вокруг, а у меня нет желания к ним присоединиться и даже не закрадывается мысль, что отказ от секса равен тому, что я гомик. Я так больше не думаю.

Я реформирую себя самого, превращаюсь в современное государство.

Я выбросил из головы всю бюрократию и только теперь констатирую – ошеломленный, подскакивая от блаженства, – что уже восемь дней не нюхаю кокаин, мне даже не хочется. Никакого напряга. Такого со мной не бывало, если не считать школьные годы и раннее детство. Но потом баронесса Фонсека произвела меня на свет, с тех пор я нюхаю без остановки.

Наверное, за это тот, кто управляет людьми, послал мне достойную награду: «Зеленый крест» наконец-то начинает действовать, пока я стою, впившись глазами в океан, зуд проходит. Я возвращаюсь к жизни: жаркие стоны из соседней комнаты дразнят мое любопытство. Прижимаюсь ухом к стене, тем временем стоны сменяются голосами: ясно, что он – взрослый немец, а она – бразильская девчонка не старше двенадцати лет. Сквозь картонные стены доносится непристойный шорох купюр, потом соседи что-то смущенно бормочут. Секс по необходимости, которому нет оправдания. Нет оправдания сексу, когда в него не подливают топлива легкости и иронии.

Теперь я сам во всем убедился. Я не самый плохой человек. Ну уж нет. И никогда им не был. У меня еще есть шанс, впереди долгое будущее. Мне еще многое нужно сказать и доказать. Я заново появился на свет, и жизнь не намерена меня разочаровывать. Если я не прогнусь под изменчивый мир, однажды он прогнется под меня. Приблизительно так говорил один мой коллега, имени которого я сейчас не припомню.

Гастроли закончились, пора возвращаться в Италию. Я гладко выбрит и свеж. Новый человек. В третий терминал аэропорта Рио я прибываю бодрый, улыбающийся, радующийся всему на свете, сияющий как медный таз. Но не из-за этого мои музыканты и мой менеджер вздрогнули, когда увидели, что я подхожу на регистрацию. Их смутил мой вольный наряд. На мне костюм в цветочек, белое канотье и шлепанцы. Багаж отсутствует. Обливаясь потом, они разглядывают меня из-за тележек, нагруженных чемоданами и музыкальными инструментами, и не понимают. Лишь Дженни Афродите все видит. Он уже обо всем догадался. Афродите у нас умный.

Приближаясь, я читаю по их губам. Дженни скорбно говорит ребятам, без намека на иронию:

– С сегодняшнего дня вы безработные.

Да, Дженни Афродите все правильно понял.

Потому что я ни за что не вернусь к прошлой жизни. Ни за что не буду петь, набрасываться на все проходящие мимо юбки, выискивать граммы кокаина в грязных притонах по всему земному шару. Ни за что не буду мужем, отцом, любовником, женихом, другом. Ничего мне больше не надо. Я хочу задернуть занавески на окнах. Дженни это понимает – ему хочется того же самого, поэтому он знает, как я поступлю. Знает в теории, а теперь еще и на практике – на моем примере. Правда, от меня он такого не ожидал. Меня считали избалованным и поверхностным человеком, который уже не изменится. Не догадываясь, что, когда ты избавляешься от дурной привычки жить так, как я жил, в тебе остается нечто поверхностное, но оно обогащает, а не обедняет. Ребята засыпают меня вопросами – хаотично, перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое, никак не уймутся. Им не верится. Потому что их сердца мало что видят. Меня они по-настоящему так и не знают.

На все их вопросы я даю один исчерпывающий ответ:

– Ребята, я устал. А усталость – лучшая подруга свободы. Живешь всю жизнь и думаешь, что воля, упорство, старание приблизят тебя к свободе. Ни фига. Только усталость приведет в знаменитую комнату без стен под названием свобода. Только когда ты от всего устанешь, можно сказать: я не пойду. Не стану в этом участвовать. Нет, нет и еще раз нет. Свобода – это на все отвечать «нет».

Вот что я сказал, полагая, что ответ был исчерпывающим, но глаза Титты наполнились слезами. Он так расстроился, что не сумел скрыть, насколько я ему дорог, а меня почти зашатало: я ждал от жизни чего угодно, но не думал, что Титта испытывает ко мне искренние чувства.

Человек похож на кока-колу, это всем известно. Встряхнешь его – и во все стороны брызги летят. Кровь и чувства. Тепло и переживания. Все вылетает наружу.

Срывающимся голосом, с подрагивающей нижней губой, Титта, не скрывая рыданий, начинает умолять:

– Какого хрена ты будешь торчать один в Бразилии до конца жизни, Тони?

У меня есть ответ. А вы что думали? Есть ответ, я не вру.

– Я сделаю все, что не успел сделать до сегодняшнего дня, Титта.

– А именно?

– Расслаблюсь, – говорю я с расслабленным видом.

Они мне верят. Гонят прочь сомнения, скептицизм, подозрительность, надежду, что я шучу, и все остальное.

Я объясняю:

– Ребята, я мечтал об этом всю жизнь. Мечтал расслабиться, хотя сам этого не понимал. Когда те, кого ты любишь, рано уходят, они не успевают научить тебя многим важным вещам. Например, умению расслабиться. И мне этому еще учиться и учиться.

Но Рино Паппалардо никак не сдается. Он тоже плачет. Надо же, все меня любят, а я и не знал. Рино в смятении твердит:

– Даем тебе полгода. Нагуляешься и вернешься к нам.

– Посмотрим, – отвечаю я. Но отвечаю так спокойно, не споря, так расслабленно, что они убеждаются: я не шучу. И тут Дженни отделяется от ребят, первый раз в жизни подходит ко мне близко-близко и делает то, чего я никогда не забуду: медленно, нежно целует меня в бритый лоб.

А потом, впервые изменив своей легендарной манере выражаться туманно, он говорит так прочувствованно, что становится страшно:

– Тони, ты мой кумир.

– Я просто никто, – возражаю я.

– Верно, но ты мой кумир.

– Дженни, только, пожалуйста, скажи мне честно, раз все уже кончено. Мы с ребятами умираем от любопытства. Годами места себе не находим.

– Говори.

– Дженни, ты сидишь на героине?

На что Дженни расплывается в искренней улыбке.

И отвечает так просто, как мы от него не ожидали:

– Ребята, вы могли и раньше спросить. Я бы сразу ответил. Конечно, я употребляю героин, и знаете, почему?

– Нет, Дженни, откуда нам знать. У нашего поколения этого не было, – честно говорю я.

– Потому что жить настоящей жизнью очень трудно, – отвечает Тони и улыбается, как дитя.

Ну что? Да, я не ошибался, когда говорил, что Дженни Афродите мудрец. Он тонкокожий и уж точно немало пережил.

Аэропорт Рио умолкает на пару секунд. Я не вру. Иногда так бывает, надо только прислушаться. Находишься в самом шумном месте в мире, и вдруг ни с того ни с сего на какие-то доли секунды внезапно воцаряется тишина. Хотя это кажется невероятным. Вот и сейчас так.

Я тоже долго целую Дженни Афродите в лоб, но у меня нет готового ответа. Я же не интеллектуал.

Я целую их всех по очереди, потом поворачиваюсь и ухожу, шаркая шлепанцами по сверкающему полу аэропорта, как завсегдатай сауны. Не оборачиваюсь, потому что знаю: увижу слезы. Выхожу из терминала и окунаюсь в вечную тропическую жару, с которой больше не расстанусь. Раз, два, три – и проблемы с кровообращением исчезают как по волшебству после долгих лет монашеского смирения. Жара – мой новый друг с тех пор, как, избавившись от вшей, я остался один. Один, зато в Бразилии. Где все возможно и невозможно – и в этом нет ни противоречия, ни логики.

Не думайте только, что все так просто. Не стоит слепо верить всему, что я вам наболтал. На самом деле все не совсем так. Жизнь течет себе потихоньку. Новая жизнь. Старая жизнь. Порой наступает время подвести черту, но не настолько резко, окончательно, бесповоротно, как нас пытаются убедить или как мы сами себя убеждаем, размышляя о жизни. Да, бывает, что раз – и принял решение, но потом все как-то складывается само собой, а ты просто живешь, плывешь по течению. Как-то само и вышло, что я прожил в Бразилии двадцать лет. Мне бы очень хотелось сказать, что я оставался тверд и непоколебим, что я не отказывался от своих намерений. Но так получилось, что иногда я позволял себе вольности. Пару раз сходил в бар, пару раз купил порошка, пару раз подцепил местную красулю. Спокойно, не зацикливаясь. Почти нехотя. Словно для того, чтоб не забыть, как жил прежде. Но искра во мне пропала. Я ненадолго возвращался к прежней жизни так, словно слышал о ней от кого-то другого, но больше не чувствовал во рту вкуса зубной пасты. Ее живительного аромата. Двадцать лет – это много, чтобы твердо идти к поставленной цели, нужно быть очень упорным, а находить рациональные доводы в пользу упорства непросто. За эти годы я расслабился, я, скажем так, жил нормальной жизнью. Но одного я все же не делал: я ни разу не спел. Даже стоя в душе, даже отменно подрочив. Ни разу. Теперь песни – вообще не мое. Окончательно и бесповоротно. А еще, чтобы не накатила тоска по дому, я ни разу, слышите, ни разу не звонил в Италию. Только поддерживал необременительную почтовую связь с Дженни Афродите, чтобы получать деньги за права и существовать на скромные отчисления. Бразилия – красивая и милая страна, окна закрыты занавесочками, жизнь здесь спокойная и размеренная, но иногда от этого на стенку лезешь. Но я понимал, что усталость не прошла и что, позвони я приятелю, жене или дочке, весь выстроенный мной прекрасный замок рухнет. Накатят сомнения, а вскоре я буду сидеть в самолете, чтобы начать все сначала. Удерживал меня призрак усталости от Европы. Лучше так, лучше растянуть удовольствие жить, спрятавшись от всех. За эти двадцать лет в Италии так и не узнали, куда я пропал. Официально я исчез. Не знаю даже, вспоминали ли обо мне, потому что я больше не смотрел итальянское телевидение и не покупал итальянских газет.

Да, поначалу тяжело приходилось. Ноги сами несли к газетному киоску. Я покупал какую-нибудь итальянскую газетенку. Не мог побороть искушение. Какое-то время. Но итальянцы вечно ломают одну и ту же комедию, а для меня в ней больше не было роли. Звучат новые имена, а пейзаж за окном не меняется. Итальянцы – большие мастера устраивать бурю в стакане воды. Они вечно путают кофе с героином. Взрыв бомбы с громким чавканьем. Так что мне вскоре расхотелось покупать газеты. Я решил, что это выкинутые деньги, отжившая привычка.

Когда понимаешь, что новости тебя больше не касаются, ощущаешь собственное величие. В мире может происходить что угодно, но ты не изменишься. Словно ты не человек, а статуя.

Впрочем, я так и не бросил курить, потому что в дальнем углу прекрасной страны, где человеческая жизнь кажется ясной и определенной – мы тешим себя надеждой туда пробраться, а это место недоступнее швейцарского банка, – затаилась боль и не позволяет стать по-настоящему новым, очиститься. Я был полным придурком, теперь этот придурок угомонился, но я знаю, я чувствую, что окончательно он не исчез. Он стоит у дверей, словно вышибала, и, когда вечер окончится, последние гости уйдут, вполне способен пробраться внутрь и все разгромить. Конечно, люди меняются, но всему есть предел.

Измениться – вопрос времени, только если смерть не явится за тобой до срока.

Первые два года в Бразилии я провел на пляже – просто сидел в воде. А еще я бесконечно назначал свидания воспоминаниям. Раньше я жил на такой скорости, что в памяти ничего не укладывалось. Когда всю жизнь нервно дергаешься, хочется остановиться. Моя остановка называлась Натал – красивое местечко у темных, коварных вод, населенных несъедобной атлантической рыбой. Всю жизнь я мечтал о домике у моря, и теперь, когда это стоило пригоршню крузейро, сделал себе подарок. За две комнаты и выходящую на океан террасу я заплатил как за подержанный скутер.

В другой стране можно стать богачом, не надо бояться переездов.

Женщины приближались ко мне с той же беззастенчивостью, с какой в Рио действовали вши, но я наслаждался тем, что напускал на себя загадочность и отвергал бесплатный секс. Домыслы о гомосексуальности я тоже развеял, отвергая авансы со стороны ребят, а этого добра в нищих странах всегда хватает. Они не догадывались, что я просто стал вялым. Весь мир виделся мне размытым. За пару месяцев я завоевал славу таинственного человека, аскета. Тот, кто отказывается от удовольствия, находясь в Бразилии, настоящем рае для искателей удовольствий, либо сумасшедший, либо аскет. А раз я не вел себя как сумасшедший, меня автоматически стали считать кем-то вроде итальянского далай-ламы. Тем, кому можно полностью доверять. Дело дошло до того, что спустя четыре месяца ко мне стали приближаться всякие опасные типы, просившие об одном: дать им совет, как избавиться от страданий. Как легко порой обмануть людей. Даже таких пройдох, как бразильцы. Держись неприступно и строго – и все попадутся на крючок. Я был не похож на других, и из-за этого они воспринимали меня в мистическом свете.

Чисто математический расчет. Если ни с кем не разговаривать и не суетиться, скоро они сами начнут подходить, вот увидите, – так опадает перезревший виноград. Движимые единственным желанием – водрузить вас на пьедестал. Быть подданным куда удобнее, чем принимать решения, хотя и скучнее, с этим не поспоришь.

Я мог соврать, что предсказываю будущее, – они бы поверили. Так появляются маги, шарлатаны и «хирурги», копающиеся у больных в животе. Они врут, а люди верят, потому что им больше нечего терять. Люди – сложно устроенные существа, они вечно воображают, будто движутся по краю обрыва и что путь назад закрыт, хотя они просто проживают жизнь. Путают однообразие с катастрофой. Распространенное заблуждение. Рано или поздно в это болото попадают и тибетский монах, и успешный плейбой. Откажись от общения, и все изгои земли соберутся вокруг тебя, как много лет назад люди собирались вокруг костров на пляже в Форте-деи-Марми.

Ты отказываешься от удовольствий, а им хочется знать, как это у тебя получается, – не потому, что сами они от чего-то намерены отказаться, еще чего! Им просто хочется, хочется, страшно хочется. Хочется детей, которых они не могут иметь, хочется денег, которые они не способны заработать, хочется мужчин и женщин, которых они не умеют соблазнять, хочется, чтобы отступили болезни, которые они не умеют лечить, хочется, чтобы в пятьдесят шесть лет тело, поврежденное акушерскими щипцами при появлении на свет, стало как новенькое, хочется, чтобы у них появились удивительные, меняющие все вокруг способности, хочется, чтобы их жизнь превратилась в череду сенсаций, в центре которых они сами, хочется любой ценой стать другими, заполучить то, что есть у других. Если бы не это неослабевающее, словно отлитое из чугуна желание обезьянничать, люди бы сдулись, как валяющиеся на полках футбольные мячи. Им все время хочется карабкаться вверх, мысль о том, что там, где они сейчас, тоже неплохо, заранее с ужасом отвергается. Голова у них забита глупыми фантазиями. Ничего не поделать. Мы ведем себя сами с собой как снобы. Нервно перелистывающие глянцевые журналы. Из-за этого люди ставят себе цели, придумывают проекты. Из-за этого они совершенно невыносимые. Напыщенные. Старые мешки с костями, строящие воинственные планы вернуться в мир, словно впереди у них целая жизнь, и забывающие прихватить с собой катетер. Со слезящимися от надежды глазами они вглядываются в будущее так, словно оно маячит на горизонте, а оно, это будущее, давно обосновалось в столовой. Юнцы, недооценивающие очевидные и необратимые последствия физического упадка и считающие, что они-то никогда не заржавеют. Годы идут, а они обижаются. Когда им понадобится на четырнадцать секунд больше, чтобы выйти из автомобиля, они поймут. Привет, радикулит, мой навязчивый приятель. Тут они, как волынщики, спускаются с гор на землю, вооруженные неоплаченными счетами от армии мускулистых остеопатов и жизнерадостных физиотерапевтов. От сегодняшних знахарей. Которые наболтают с три короба, и никто, даже Господь Бог не разберет, правда это или вымысел. Но, чтобы не терять надежду, приходится верить. Надо как-то жить дальше, даже если болячки поймали тебя в свои сети.

Среди менее странных случаев помню женщину, которая умоляла помочь ее собаке, страдавшей от сильной головной боли. Как ей удалось догадаться, что у собаки болит голова, – вот загадка. Впрочем, каких только бед мы не воображаем себе в малейших подробностях, когда свободное время несется под откос, отпустив ручной тормоз. Никто больше не верит в то, что у него все благополучно, если благополучие не выряжается как шлю-ха и не выкрикивает лозунги в громкоговоритель. Нужно, чтобы нам о нашем благополучии орали в лицо, как орут проходящие военную службу идиоты, выстроившись на плацу, иначе мы не поверим. Нам кажется обманом, глупой шуткой, когда уставшая шлюха уходит спать и ты остаешься один, а потом утром выпиваешь стакан воды и понимаешь: у тебя все в порядке.

Нет, нам не верится.

Всем кажется, что сначала нужно запустить над морем фейерверк, потом долго трахаться, как в порнофильме, и только потом можно сказать: о да, у меня все в порядке. Распространенное заблуждение. Все, чему нас учила улица, одноклассники, вбитая в голову дурь, заводит нас не туда. Чтобы хоть что-то понять, нужно ждать, пока станешь умирающим старикашкой с изношенной простатой. В итоге слабый свет может увидеть только сердечник, диабетик или человек, переживший инфаркт. Поэтому мы и стоим, раскрыв рот, выуживая советы. С этим тоже ничего не поделать. Пока ты здоров, вынашиваешь нездоровые надежды. Несоразмерные. Нужно, чтобы тебя хорошенько стукнули по голове. Или по яйцам. Чтобы ты успокоился.

Постепенно я стал это понимать, и поэтому в моей новой жизни приключения в обычном смысле закончились. Но я не жалел. Вернее, были новые приключения – новая, неизвестная доселе рутина, пьянящая повторяемость действий, расширившееся пространство, которое на самом деле примиряло меня со вселенной и со всем, что меня окружало, – в Бразилии тебя мало что окружает, и это прекрасно. Не отвлекаешься на пустяки, не чувствуешь себя отсталым, никуда не надо бежать. Да пребудет с вами покой, как пребывал со мной, пока я находился в Бразилии. В одиннадцать – баиньки, я сразу же засыпал, как счастливый младенец. Рано утром меня ждал щедрый, как в гостинице, завтрак. Спокойная жизнь невероятно притягательна, можно позволить себе завернуться в одеяло повседневности и тихо дремать. Спокойная жизнь – как дорогое датское пуховое одеяло. Отодвигаешь занавеску и в очередной раз говоришь «доброе утро»: запахи бьют в лицо, но не больно. Пойду прогуляюсь, а после поем кальмаров. То, что останется, доем вечером. Сам на себя любуешься, хотя ничегошеньки не происходит. Готовишь кофе и смотришь, как он поднимается в кофейнике, до последней капельки, все равно нечем заняться. Придумываешь повседневные ритуалы. Медленно моешься, разглядывая в зеркало увядающее тело – некогда прекрасный храм. Умерли все архитекторы, умевшие ремонтировать наши тела, когда те переставали выполнять акробатические трюки, как в молодости. У тела существует предел возможностей, вернее, у меня нет денег, чтобы расширить эти пределы. Влюбиться в собственные морщины и неровности кожи, обнаружить забытые бородавки и родинки, мечтать, что сможешь родить, как рожают женщины, чтобы не быть одному. Впрочем, и одиночество – друг, «спутник», как представляют своих женихов всякие цацы в модных, таящих опасность миланских гостиных. Я этот Милан хорошо знал, возьмись я бегло описывать самые невероятные миланские приключения, воспоминаний хватит на семь романов.

Готовить, словно революцию, поход в магазин с единственной целью: купить лупу, чтобы разглядывать свои волоски. Вот что я вам скажу: когда дни текут медленно, ты снова обретаешь связь с телом, которое прежде просто использовал, а теперь бережешь. Дотронуться до собственной руки и сказать удивленно: это рука, а не инструмент, чтобы щупать, хватать, пихать. Обыкновенная рука. Чудо, которым хочется любоваться.

А еще ценить как наивысшую радость, если поднимается температура. Прежде лихорадка была досадным препятствием, мешавшим жить на всю катушку, теперь она подчеркивает твои слабые и сильные стороны. Когда ты один, из-за лихорадки можно поплакать – слезы принесут облегчение, помогут быстрее аспирина.

Чувствовать себя как коты, ведущие блаженную жизнь, потому что им на всех наплевать, им важно найти идеальную, удобную позу. Поэтому я котов ненавижу. Они решили проблему, даже не поняв, в чем она заключается. Люди на такое не способны.

Часами наблюдать прохожих за окном. Бразильцам неведомо, что такое «спешить». Это типично для стран с высокой безработицей. В этом бразильцев никто не обскачет. Вглядываться в неспешные движения людей так, чтобы эти движения стали твоими. Развалиться в шезлонге и смотреть, как парни заигрывают с девчонками, а девчонки с парнями. Тихо посмеиваясь с видом много всего повидавшего человека. У них в голове один секс, и это правильно. Но они, занимаясь самым популярным в мире видом гимнастики, мечтают влюбиться, получать удовольствие, смеяться, не быть одинокими. Поразительно, сколько надежд люди связывают с сексом. Кажется, что он панацея от всех бед, а все дело в адреналине, который в течение семи минут зашкаливает – забываешь, что простужен, – но потом все будет как раньше и даже хуже, потому что нельзя сразу же снова прокатиться на этой карусели.

Впрочем, и пляж, если к нему привыкнуть, действует как анестезия, нагоняет скуку. Вначале ты наслаждаешься, потом шум волн начинает казаться однообразным, превращается в колыбельную, из-за которой трудно дышать, особенно когда терзает бессонница. Наблюдать за двенадцатилетними пареньками – теми, кто от природы мастерски владеет мячом, а потом в Европе будет принимать допинг, – поначалу здорово, потом все превращается в грустный цирк. Я набивал пузо морскими гадами – вкуснейшими, огромными, размером с арбуз. Но всякий шикарный обед когда-нибудь заканчивается. Невозможно прожить всю жизнь, сидя перед морем. Лоредана[46], можно сколько угодно обманывать ближнего, распевая про штормящее зимнее море и огромные волны, заставляющие примириться с жестокими силами природы, но потом смотришь на улицу и понимаешь: погода плохая. Зимой с моря дует такой ветрила, что ноет душа и одновременно ноет все тело. Что тут поделаешь. Ни один зонт не выдерживает льющегося горизонтально дождя. Плохая погода в Бразилии хуже плохой погоды в Исландии. Песок висит в воздухе, не позволяя открыть глаза и превращая тебя в сфинкса росточком метр семьдесят. Забивается под ногти и под волоски на руках. Зимой на море не лучше, чем высоко в горах. Океан пробуждает первобытный страх. Превращается во врага, которого невозможно победить, никогда, ни за что. Если долго смотреть, понимаешь, что в море пусто. Прелестный вид становится в тягость. Красоты природы тешат до известного предела. Мне, если честно, больше нравится там, где умирают и трудятся люди. Или трудятся и умирают. Но дело не в этом. Дело в том, что я совсем недолго могу жить оседлой жизнью. Бродяжничество у меня в крови. На самом деле мы меняемся ради того, чтобы меняться. Вряд ли стоит беспокоить Господа Бога мелкими людскими поступками.

Так я переехал в Манаус, огромный город в самом сердце Амазонии. Кстати, что немаловажно, самые мерзкие в мире итальянские чартеры туда еще не добрались, в то время как Натал уже превращался в филиал Кастель-Вольтурно или Беллария-Иджеа-Марина.

Впрочем, приехав в Манаус, я сразу понял одну простую вещь: зачем-то я усложнил себе жизнь.

Люди здесь испокон веков мирно уживаются с тараканами. Огромными и вонючими. Похожими на патинированных собак. Блестящими, как черный бильярдный шар. Пугающе молчаливыми, ведь тараканы не лают. Переходя улицу, они сначала смотрят направо, а потом налево, чтобы не попасть под колеса. У них много дел, они торопятся. Носятся по всем районам города со скоростью олимпийцев, привыкнуть к их присутствию невозможно.

Я боялся их, когда приехал, и так же боялся до последнего дня восемнадцатого года пребывания в Бразилии.

Они живут у тебя за кроватью и моются в твоей раковине. Смотрят на ДДТ и ехидно смеются, как вожаки каморры. Тараканам Манауса плевать на ДДТ. Они поглощают его вместо аперитива круглые сутки, не заедая орешками. Война с ними заранее проиграна – впрочем, против них воевал я один, потому что местные – за что я их невероятно уважаю – к тараканам совершенно равнодушны. Они их не замечают и сохраняют превосходство, которое предписывает вести себя величественно, как люди из высшего общества, и не обращать на тараканов внимания. Так жители Монако не замечают бедняков.

Потом, спустя несколько недель, я поспрашивал местных, и мне посоветовали поставить ножки кровати в тазики с водой, чтобы тараканы не пробрались туда, где я сплю. Но тараканам на это было плевать. Холодные и рациональные, как снаряженная всем необходимым команда скорой помощи из Хьюстона, они изучали проблемы, анализировали и решали их. Тратя на размышления две-три секунды. И ни секундой больше. Нечто невероятное, оставалось лить горькие слезы, признавая собственное поражение и бессилие. Можно было бы разинуть рот от удивления, но вряд ли стоило это делать – не дай бог таракан запрыгнет в рот, как попкорн.

Они ныряли в воду, задерживали дыхание, плавали в тазике без маски и трубки, а потом деловито карабкались по ножке кровати. Тренированные, мощные и упорные, как морпехи. Тараканы умеют все. Им подвластны все виды спорта и все способы ведения войны. Да кто же они такие? У меня нет слов. Чемпионы по десятиборью. В день, когда их пригласят участвовать в олимпиаде, темнокожих чемпионов охватит паника.

Таракан умеет все. Таракан из Манауса – бог. Я не преувеличиваю.

Но, если честно, что больше всего удивляет, вводит в ступор и поражает, как будто ты увидел летающую тарелку, – это размер тараканов. Тараканы Манауса воистину монументальны. Они не попадают под определение насекомых – по размерам они ближе к кошачьим. Чем внушительнее их размеры, тем большее мазохистское наслаждение ты испытываешь – ты словно встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь. Все равно что всю жизнь прожить в зоопарке. Нельзя привыкнуть к жирафу, никак нельзя. Жираф – это живое чудо, причем и для самого жирафа тоже. И тараканы такие. Все время удивляешься одному и тому же. Их быстрота поражает, как мировой рекорд на стометровке. И так каждый день, каждый час.

Порой ночью случается фатальная встреча: таракан оказывается на тебе. Но не успеваешь ты соскочить с постели – он уже на плинтусе. Стремительный, как гепард, и даже быстрее. Потешается над тобой и каждое мгновение напоминает, что победить его невозможно. Битву против скорости не выиграть. Лежа во тьме, мокрый от пота, радуешься, что не умер от разрыва сердца, а он, стремительно, как падающая звезда, уже умчался к даме с нижнего этажа. Ищешь повсюду этого доисторического мерзавца, а его и след простыл. В конце концов в ужасе, почти против воли, шепчешь древние жалобные молитвы, которые мама напевала, не вкладывая в них серьезного смысла: «Явитесь, спасители, сгиньте, мучители».

Половину времени, прожитого в Манаусе, я был занят одной неотступной мыслью: куда же заполз таракан?

Иногда кого-нибудь из них удается убить, но особого удовлетворения не испытываешь: тебе прекрасно известно, что проблема не решена. Убьешь одного – придет сотня. Здесь, в Амазонии, маоизм не выживет. Выживут только древние чудовищные звери да вьющиеся растения, которые хлещут по плечам. Спишь и видишь кошмары, бредишь: чудится, будто тараканы окончательно победили, ты видишь, как они сидят в баре, пьют пиво, поздравляют таракана, который взял в лизинг машину у другого таракана, как они флиртуют друг с другом в ресторане, как поднимают бокалы с «Вдовой Клико», как заправляют машины бензином, а люди неуклюже ползают на четырех лапах, и никто над ними не смеется, даже тараканы – суровые, осознающее свое превосходство хозяева мира.

Это тараканы терпят тебя в Манаусе. А не наоборот.

Деятельные, как пчелы, стремительные, как гепарды, хитрые, как лисы, осторожные, как муравьи, голодные, как стервятники, благоразумные, как белки, а еще они никогда не спят. Никогда. Клянусь. Ни разу не видел спящего таракана. Им некогда, им надо захватить мир, и они решили, что начнут с места, где сейчас проживаю я. С квартиры на четвертом этаже в безликом районе не в самом центре Манауса, ближе к окраине. Здесь у них генеральный штаб, где они готовят серию государственных переворотов по всему миру. Тараканы решили войти в историю, не поднимая шума в газетах и не теша самолюбие появлением в телевизоре. Как масонская ложа. Тараканы не тщеславны, они как гиены или шакалы. Когда вся твоя жизнь подчинена единственному, грандиозному проекту, для тщеславия места не остается.

Тщеславие – ненужная мишура.

Другое, что, как мишура, мешает жить в Манаусе, – это влажность.

Если в какой-нибудь забегаловке вы упомянете ветерок, на вас посмотрят так, будто вы рассказали сказку без конца. Как на инопланетянина. Который еще не врубился. В Манаусе никогда, даже по чистой случайности ветер не дует: вокруг, в Амазонии, возвышаются миллиарды деревьев высотой тридцать пять метров. Кислород словно попал в старую лужу, застыл на ее поверхности, ты дышишь кислородом, произведенным миллиарды лет назад, всегда одним и тем же. Вдыхаешь то, чем дышали динозавры и лишайники. Здесь есть три вещи: влажность, тараканы и красивейшие женщины на земле. Много лет назад орды немцев, искавших здесь каучук, заодно искали общества бразильянок, которым они дарили дочек-мулаток с голубыми глазами. Сегодня эти женщины живут в Манаусе. Здесь больше всего в мире метисов. Однако только наивный и неискушенный человек может подумать, что женщины приносят радость и облегчение в награду за жизнь, где есть одни тараканы и липкая жара. Ничего подобного. Достаточно посмотреть на этих спустившихся на землю богинь секунды три, и у тебя сразу возникает комплекс неполноценности. Не догадываясь о своей красоте, эти женщины в огромном количестве бродят по городу. Успешный бродвейский спектакль, который показывают круглые сутки. Их можно встретить даже глубокой ночью – влажность и тараканы не дают уснуть. Если в мире есть совершенство, оно обрело пристанище здесь, среди женщин Манауса. Похороненных заживо среди умирающих, непроходимых лесов. Увидишь таких женщин – и задохнешься от восторга, они настолько красивы, что подавляют всякое желание. Неслыханная по своей мощи красота просто парализует. Никто не мечтает перепихнуться с «Венерой» Кранаха. На нее можно только смотреть, не веря, что с этой дамой можно и роман закрутить. Так и эти создания. Смотришь на них – и все. А если они дают понять, что готовы сблизиться, ты оказываешься не готов. Ведь тебе хочется смотреть и смотреть. Нельзя изнасиловать произведение искусства, нельзя совокупиться с картиной Караваджо. Нет, так не делают. Совершенство руками не трогают, никогда. Иначе дойдешь до самоубийства. Вот что я думаю. А вы и не ожидали. Только дураки могли решить, что упорное нежелание ходить в музеи и повышать культурный уровень означает, что я не знаю и не люблю «Венеру» Кранаха. Каждый человек способен чем-нибудь удивить. А я – больше других. Фонсека многому научила меня и Димитрия Великолепного.

И все-таки в Манаусе надо быть осторожным и с женщинами, и с тараканами: здесь, выйдя на улицу, не отправляются в уютную тратторию, куда там, здесь повсюду пираньи и анаконды, черные вдовы и не описанные учеными насекомые. Рыгнут на тебя – и на всю жизнь отравят.

Окрестности Манауса – поле битвы бога и человека. Дуэль без начала и конца. Меня об этом предупреждал один друг, он сразу мне объяснил, что, если бы нам было суждено умереть, мы бы погибли здесь, в Амазонии. Ударит хвостом крокодил – и можно спокойно ложиться в подобранный по размерчику гроб.

Главное – чтобы гроб не забыли закрыть, иначе кое-кто составит вам компанию и после смерти. Вы наверняка уже догадались. Ну конечно! Они, кто же еще. Мерзкие черные какашки на ножках.

Поскольку в этом совершенно ни на что не похожем городе было так много враждебного, я сразу решил найти себе настоящего друга, ни на кого не похожего друга. Поверьте, когда из-за тараканов не можешь спать, из-за влажности не можешь дышать, из-за женщин утрачиваешь желание и постоянно помнишь, что ты урод, нужно, чтобы кто-нибудь бескорыстно утешил.

Мое утешение явилось в облике Альберто. Итальянца из Ангри, самой глухой провинции, который жил здесь уже долгое время и который в отличие от меня рискнул жизнью и женился на одной из местных богинь ростом метр семьдесят семь. И это Альберто, по сравнению с которым Аминторе Фанфани[47] красавчик. У Альберто не ноги – буксиры. Такие легко сдвинут дом.

А вот как я с ним познакомился. Я сидел в баре и пил кофе: за столиком я был один вместе с шестью тараканами, явившимися без приглашения. Как вдруг какой-то человек – невысокий и полноватый, но вместе с тем плотный, как железобетонная плита, – увидел меня и заорал, как орали зрители на концертах:

– Надо же, Тони П.!

Отлично. Признаюсь, приятно быть настолько знаменитым, что тебя узнают даже в джунглях.

Он повернулся ко всем находившимся в баре бразильцам и стал вопить, словно в него вселился бес:

– Вы только поглядите, мои темнокожие друзья! Вы знаете, кто он такой? Это бог. Когда он поет, деревья падают. Поняли, дурачье?

Местные смотрели на него как на пустое место. Им было вообще плевать. Но он не унимался, не замечал, что всем вокруг неинтересно, схватил за руку одного парня и приказал ему с жесткостью, которая, как я обнаружил позже, была ему свойственна:

– Иди поздоровайся с ним, с этим чудаковатым богом, который поет лучше Синатры.

Бразильца это окончательно достало, и со скоростью, которой можно научиться только у тараканов, он выхватил нож и приставил его к волосатому круглому пузу Альберто.

Потом я вам все подробнее объясню, а пока скажу, что у Альберто не хватает четырех пальцев – трех на правой и одного на левой руке, потому что одно время он водил туристов по лесам Амазонии, а там, если опыта маловато и плохо знаком с местным зверьем, нередко приходится жертвовать пальцами.

Тем не менее ладонью правой руки, не обращая внимания на нож, Альберто залепил парню такую пощечину, что бедняга рухнул прямо к моим ногам, – он летел, как лыжник на крутом склоне, когда тот падает и не может остановиться. Так и этот парень пролетел мимо меня и очутился в заснеженном лесу. То бишь прокатился по полу, скользкому от разлитого вчера пива, и брякнулся о плинтус, как самолет падает на землю. Правда, он принес некоторую пользу и, возможно, установил мировой рекорд, укокошив за полсекунды шестнадцать мирно пасшихся здоровенных тараканов. А нож оказался в руке у Альбертино. Тут из-за ржавых железных столиков повскакивали четырнадцать красавцев-бразильцев, встретиться с которыми я никому не пожелаю. Приятели лыжника из Манауса. Не пожелаю никому с ними встретиться, потому что они привыкли орудовать мачете, как мы с вами привыкли орудовать вилкой и ложкой. И все уставились на Альберто с выражением, которое можно было понять по-разному, но только не как симпатию. А тот швырнул на пол нож почти с отвращением. Так он показал, что уверен в себе: я один, вас четырнадцать, неужели я не справлюсь без ножа? Легко.

Альберто Ратто можно упрекать во всем, чем угодно, но только не в трусости.

Потом он поднял руки и, располагая всего шестью пальцами, сказал с уверенностью, которой я не встречал у самых крутых мафиозных боссов:

– Сейчас я вам задницу надеру – всем четырнадцати.

Я не верил своим ушам и своим глазам. Именно в тот момент, соединив несколько нейронов, я произвел следующую мысль: «Надо непременно подружиться с этим парнем».

И я закурил «Ротманс лайт», надеясь насладиться шоу, в ходе которого бар будет разрушен.

Потому что даже дураку понятно: сейчас начнется драка, которая войдет в историю. Драка драк.

Нечего морщить носики, мои образованные друзья, не надо идти против природы и строить из себя культурных людей, не надо пересказывать пару-тройку скучных и скверно изданных книжонок, которые вы прочитали, драка – это прекрасно, это даже лучше, чем трахнуть Раффаэллу Карра, когда та была на пике сексуальной доступности и предлагала себя всем подряд – «от Триеста до юга страны»[48]. Кто о драке противоположного мнения – жертвы психоанализа и прогресса, такие не пойдут далеко. Даже если их лечит по страховке сам Фрейд.

Драка – это прекрасно. Драка – как наркотик. Драка – это драка.

Не без удивления отмечаю: услышав угрозы Альберто, эти четырнадцать, несмотря на количественное преимущество, вздрогнули. Наверняка они подумали: лучше не связываться с парнем, который спокойно, не без удовольствия ожидает возможности схватиться с противником, явно превосходящим его числом. Эта мысль пришла им одновременно, арифметика их не убеждала, но было поздно. Когда зашел слишком далеко, трудно вернуться назад, если только не боишься показать себя последним козлом, а современный бразилец, надо признать, не хочет выглядеть последним козлом. Поэтому все четырнадцать выстроились в узеньком проходе, надежно перекрытом стальными заграждениями.

Я сказал себе: не может быть, что все так просто. Или этот Альберто прячет в трусах автомат, или через пару секунд появятся пятьдесят шесть его дружков.

Я ошибался. Он был один. Один с шестью пальцами.

И с твердым, непоколебимым намерением отправить всех четырнадцать парней туда, куда он уже отправил истребителя тараканов. Альберто не остановился бы ни перед стеной, ни перед Господом Богом, ни перед бумагой, на которой написано, что ему грозит каторга. Альберто никому не остановить. Потому что ему нечего терять. А мне очень нравятся люди, которым нечего терять. Когда я таких встречаю, мне словно вводят сто граммов кокаина. Я закипаю. Благодаря таким, как он, я сажусь за игровой стол и наслаждаюсь жизнью. Я так растроган, что готов смеяться и плакать.

Такие они, нынешние дети: чтобы поиграть лишние полчаса, продадут мать родную.

Люди, которым нечего терять, ненасытны. Жрут, пока не начнет тошнить. Но разница между мной и всеми остальными в том, что мне, когда меня тошнит, очень даже нормально. Для меня это не проблема. Поэтому я не приспособлен к жизни. Поэтому я один. Теперь я наконец-то нашел того, кто не отстает от меня. И даже больше: идет на шаг впереди. Этот демон – Альберто Ратто, уроженец Ангри. Селения, соответствующего тонкому, доселе неизвестному науке звену цепочки, которая соединяет шимпанзе и человека, края, где появились на свет многие подобные Альберто. Пусть жители Ангри не обижаются. Для меня это достоинство, а не недостаток.

А потом, словно по волшебству, как в самой прекрасной сказке, началась драка драк. Спроси меня по ее окончании, готов ли я заплатить десять тысяч долларов за то, чтобы увидеть то, что я увидел бесплатно, я бы не раздумывая согласился. Влез бы в долги, лишь бы увидеть в деле Альберто Ратто.

То, как люди проявляют себя в деле, не перестает удивлять тех, кто рядом, да-да.

Следить за игрой величайшего в мире футболиста, читать величайшего в мире писателя, изучать безошибочные, точные до миллиметра движения величайшего в мире плотника, слушать с восторгом величайших в мире певцов – от этого на глаза наворачиваются слезы. Те же слезы сейчас, спустя целую вечность после той драки, стоят у меня в глазах, потому что я твердо знаю: передо мной, чтобы доставить мне удовольствие, выступил величайший боец всех времен. А если вспомнить о физическом недостатке, который мешал ему хватать противника за ворот, нос, волосы и руки, вы сами поймете, насколько ему было трудно. Но в тот день у Альберто Ратто трудностей не возникло. Он был в своей тарелке. Чего не скажешь о четырнадцати бразильцах. Которым требовался важнейший ресурс – время. А его никто и никогда не подарит. Особенно Альберто Ратто. Ну уж нет, Альберто прекрасно известно, что время дарить нельзя, иначе не справиться с количественным превосходством. Этим четырнадцати еще бы пару секунд, чтобы выстроить оборону, но фигушки.

А теперь представьте, как здоровый, тяжелый мяч начинает носиться по бару, словно отскакивая от стен, с неслыханной скоростью, с безжалостной силой сметая все на своем пути, кроме меня – я схоронился под столиком в привычной компании семнадцати тараканов.

Вы уже догадались: мяч – это Альберто Ратто.

Беспорядочно, непредсказуемо, действуя почти наобум, Ратто носится и крушит все подряд, не разбирая, люди перед ним или предметы. Он уничтожает все, что ему попадается, бросаясь всем телом на посетителей, кофейные чашечки, пивные бутылки, настенные календари, официантов, бестелесную кассиршу, хозяина заведения, тараканов, транзистор, старый кассовый аппарат, мелкие монеты, ведра для мытья пола, бутылки с кашасой, железные стулья, витрины, стаканы, перегоревшие лампочки и вентилятор, годами тщетно боровшийся с влажностью. На все, все, все.

Наш Ратто – ураган, превосходящий мощью обычные ураганы.

Наш Ратто – горизонтально летящая бомба.

За восемнадцать минут он уничтожает все, буквально все. Все и всех, кроме меня – своего нового друга. Трудно об этом рассказывать, особенно если вспомнить, что Ратто – пятьдесят лет, а не двадцать пять. И что смертельный ураган носится в полном, абсолютном молчании. Ни оскорбления, ни крика, не слышно даже напряженного дыхания. Сейчас он серьезен, хотя обычно весел и любит шутить. Максимально сосредоточен, хотя в жизни много на что отвлекается и много чем увлекается. Но не сейчас, не в это мгновение. Он как дорожный каток, за рулем которого настоящий профессионал, и у того мало времени. Поэтому он делает все как надо. Чтобы ничего не осталось, чтобы все, что находилось в этом баре, было разрушено. Дело принципа. Он хочет, чтобы этот бар навеки запомнил: жизнь поделилась на две части – до Ратто и после Ратто. По сути, каждый мечтает вписать свою страницу в историю человечества. Альбертино из Ангри сделал этот бар главой книги, в которой школьник прочитает о новом герое.

Когда наконец Альберто Ратто замирает, выясняется, что никому и ничему не удалось сохранить вертикального положения. Все и всё, вещи и люди валяются на полу. Бар кажется намного просторнее. Визуально он выиграл. Так бывает, когда покупаешь пустую квартиру, а заставишь ее всякой дурацкой мебелью – и она кажется малюсенькой, тесной. Здесь же произошло обратное. Если взглянуть на Альбертино, можно прочесть в его глазах, что он доволен. Он все сделал как надо, хотя сам в крови: пока он носился, сметая все на своем пути, в его тело, с головы до ног, вонзались осколки стекла, он похож на любителя радикального иглоукалывания.

Ему на капающую кровь наплевать, хотя я бы на его месте испугался до обморока. Куда там! Он опять насмешлив и весел. Улыбается. Все ясно. Работа сделана, впереди куча свободного времени. Самое малое, что я могу сделать, – отвести его к врачу, чтобы остановить кровотечение. И тут знаете, как поступает наш Альберто, словно мальчишка, которому после школы разрешили зайти к приятелю?

Он говорит с нежной улыбкой, которую я никогда не забуду:

– Как здорово, что ты меня проводишь. Спасибо, Тони!

Говорит звонким, как у подростка, голосом.

Неужели я жил такой насыщенной жизнью? Невероятно, говорю я себе сейчас. Особенно когда Альберто берет меня под руку, словно мы дружим всю жизнь, и шустро, как молодой козлик, тащит меня по улице, а за ним тянется кровавый след, который он оставляет с видом беззаботной баронессы.

Он словно мгновенно забыл о том, какой погром только что учинил. Он уже далеко. «Жизнь не ждет» – вот что он хочет сказать. В отличие от всякого другого, который мог бы оказаться на его месте, он не заводит речь о драке, не вспоминает ее, ничего не говорит. Куда там. Для него это прошлое, причем не слишком-то памятное, я готов рассуждать об этом годами, а для него это обыкновенная история, которую проще забыть, отчасти раздражающая, отчасти неловкая: он сделал все, что нужно, пора двигаться вперед. Он расспрашивает меня о музыкальных планах, не спрашивая, как я очутился в Манаусе, словно нет ничего необычного в том, чтобы встретить такого, как я, в баре на окраине далекой окраины мира.

Когда мы добираемся до врача, оказывается, что все не так просто. Единственного доктора ожидает целая толпа. Среди страдальцев заходящиеся в крике дети, беременные женщины и собравшиеся распрощаться с жизнью старики.

Такого не увидишь даже в Конго во время голода и гражданской войны.

Но рядом с Альберто я словно стою на сцене, и, если честно, мало что в жизни настолько меня веселит.

Он подходит к задумчивому медбрату и объявляет торжественно, как император: «Я упал в колючий кустарник, поэтому меня надо принять без очереди».

Тот не находит слов, потому что второй раз за день Альберто не дает ближнему единственного спасительного средства, которое позволяет справиться со всем, чем угодно. Это средство – время.

Пока медбрат соображает, что ответить, Альберто, под ручку с вашим покорным слугой, распахивает дверь и завладевает врачом. Буквально похищает его двумя пальцами правой руки, безымянным и большим, и без лишних слов просит решить проблему: унять кровотечение в двухстах восемнадцати разных местах.

Врач оглядывает Альберто и встревоженно говорит:

– Надо спешить, а то умрете от потери крови.

Со спокойствием, не знающим равных в истории прямоходящего человечества, Альберто Ратто скромно возражает:

– Доктор, такие, как я, от потери крови не умирают.

Не знаю почему, но я воспринимаю его ответ как несомненную истину.

Тут мы с врачом обмениваемся взглядами, и, клянусь чем угодно, нам в голову приходит одинаковая мысль: «Такие, как Альберто Ратто, вообще не умирают».

Постепенно эта мысль превращается в убеждение. Раз мой новый друг наделен от природы силой и жизнелюбием и ему, в отличие от меня, не нужны стимуляторы, мы с доктором не можем прийти к другому разумному заключению. Врач успокаивается и с невероятным терпением начинает извлекать из крепкого, словно танк, тела Альберто все, что в нем оказалось. Доктор извлекает и промакивает ваткой, а Альберто – я вижу это собственными глазами – зажмуривается, словно вот-вот выдаст глубокую мысль, а потом торжественно, как папа Пий IX, обращается с просьбой:

– А теперь, Тони, расскажи мне подробно о себе!

Этот человек сводит меня с ума. Я уже его полюбил. Не будь он женат на четвертой по красоте женщине Манауса, я бы, клянусь всем святым, сам на нем женился, наплевав на дурацкие предрассудки в отношении гомосексуалов. С ним я словно попал в сумасшедший дом, только в положительном смысле. Я ничего не успеваю понять. Ничего не решаю, я в его власти. Всякий раз, когда я думаю: сейчас он скажет то-то и то-то, сделает то-то и то-то, он сбивает меня с толку. Выдает бесконечный поток новостей, острот и шуток. Каждые тридцать секунд откупоривает новую бутылку шампанского. Он нашел собственный, чудесный способ жить на свете, все, на кого он налетает, от него отскакивают. Никто не создает ему трудностей. Как-то само по себе получается. Жизнь не готовит ему препятствий. Главное – подойти к ней с правильной стороны. То, что ему кажется правильным, тебе всякий раз кажется ошибкой, таящей кучу опасностей, но это не страшно. Ерунда, всякий раз он доказывает обратное. Правда за ним. Он добивается всего, чего хочет, без малейших усилий, и, что еще поразительнее, ему ничего особенно и не нужно. Он не амбициозен, не злоупотребляет своими способностями, он просто живет, но при этом не позволяет себя обмануть. Хочу на нем жениться, повторю я еще раз и больше уже повторять не стану.

В общем, так я и познакомился с Альберто Ратто. Чудесное начало дружбы, благодаря которому я на мгновение поверил, что, если он будет рядом, у меня начнется новая прекрасная жизнь, похожая на ту, что была в Неаполе. Но Альберто дружил со мной, как дружил со многими, я для него означал покой, возможность снять напряжение. Он не брал меня в ночные набеги, в приключения, от которых запросто могло остановиться сердце, на дела, за которые грозила смертная казнь, – все это он проделывал, беззаботно труся по улицам. Нет, для этого у него были другие, я уже не рассчитывал остаться целым и невредимым после суровой бразильской ночи, мне было и так хорошо. Я жил своей покойницкой, однообразной жизнью, которая мне была по душе. И все же, когда возникали трудности, хотелось поболтать или требовался совет, Ратто был рядом, готовый протянуть мне руку, на которой не хватало пальцев, и напомнить, что здесь, среди джунглей, есть тот, кто любит меня, не прося ничего взамен. А это немало, если ты прожил восемнадцать лет в доме, в который редко заглядывает солнце, дремлющем во влажной бразильской тени. С тараканами, которые сидят в засаде, как партизаны времен Вьетнамской войны.

Другое несомненное достоинство Ратто в том, что он воспринимает Манаус – бессмысленное скопление домов, место, о котором большинство даже не слыхало, – как Париж или Нью-Йорк. Не замечая его очевидной ограниченности. Игнорируя бросающиеся в глаза противоречия. Он полагает, что все различия – в голове у людей. Можно подумать, что он фанатик, сумасшедший. А он словно небольно бьет тебя головой о стенку, потому что он прав.

В его руках Манаус превращается в Париж Прекрасной эпохи, в Нью-Йорк тридцатых годов, в Рим сладкой жизни. В Ратто сосредоточено столько энергии, что она распространяется, разливается рекой по всему, что его окружает. Внезапно ты видишь, как благодаря ему распускавшие нюни выпячивают грудь, чтобы ему угодить. Подавленные снова учатся улыбаться. Разочаровавшиеся вспоминают, что такое любопытство. Рабы привычек внезапно начинают скакать и вопить:

– Куда пойдем? Чем займемся? Что скажет Ратто?

Невероятное зрелище.

Как в тот день в великолепном Оперном театре в Манаусе.

Альберто ворвался ко мне, как влетает в окно насекомое, разряженный, как посол, и, не обращая внимания на то, что я очень вялый, заявил:

– Пошли, Тони. Надевай смокинг. Через полчаса выходим.

Я посмотрел на него из-за горы нестиранного белья.

И неуверенно забормотал, зная, что он добьется от меня всего, чего хочет, сопротивляться бесполезно – все равно проиграю.

Но я все же попытался:

– О чем ты, Альберто? Мои семь смокингов остались в Неаполе.

Но Альберто не потеряет присутствия духа, даже если ему объявят, что через семь минут он умрет. Он хватает мой телефон и одновременно закуривает два «Мальборо». Протягивает мне одну сигарету, набирает номер и говорит на безупречном португальском:

– Карлос, принеси парадный смокинг к Тони домой. Постарайся быть здесь минут через десять.

«Постарайся» прозвучало как приказ успеть меньше чем за десять минут.

Отлично.

Карлос, его помощник в джунглях, индеец, у которого только одна рука, через шесть минут явился ко мне со смокингом. Разумеется, как всегда бывает с Ратто, я не успел ничего сообразить, а он уже опережает меня на шесть-семь шагов. Как в школе, с задачками по математике. Ты еще читаешь условие, а сидящий рядом отличник переписывает решение на чистовик. Вызывая восхищение, которого ты никогда не забудешь. С Ратто то же самое. Своими коротенькими ножками он уже в будущем – без малейших усилий и стресса.

Тем не менее.

Альберто забирает смокинг. С чувством целует Карлоса в висок и отсылает его. Поцелованный Карлос улыбается искренней детской улыбкой.

Ратто поворачивается ко мне, проделывая финт, как отличный игрок в регби, и говорит:

– Примерь-ка этот смокинг, а пока что я объясню тебе пару важных вещей про индейцев.

Он очень спешит, но он не из тех, кто думает только о спешке. Ратто не так прост, как кажется. Я уступаю, потому что у меня нет альтернатив, и натягиваю длинноватый смокинг, пока он объясняет:

– Знаешь, Тони, если тебя все достало, можешь никого не уважать, даже меня, я прекрасно пойму. Но есть те, с кем подобную ошибку нельзя совершать. Никогда. Никогда. Это индейцы, и они живут в джунглях. Дело не в культуре, не в расе и не в уважении к меньшинствам. Мне наплевать на культуру и уважение к исчезающим меньшинствам. Нет. Все намного проще. Индейцы наделены физической силой, какая нам и не снилась. А поскольку за нами не стоит армия и наши страны, нужно вести себя крайне осторожно. Ты думаешь, что я отлично дерусь, но клянусь: при желании Карлос одной рукой и даже без рук, если рассвирепеет, сделает так, что я буду валяться, как половая тряпка. Когда ты растешь среди бурных рек и анаконд, начинаешь воспринимать людей как муравьев. Индейцы запросто раздавят тебя своими мозолистыми, незнакомыми с обувью ногами. Пока мы тренировались в холодном зале на шведской стенке, они раскачивались на лианах над коврами из оголодавших крокодилов. Уловил мою мысль?

Я уловил, только никак не возьму в толк, почему он говорит это, присев на корточки у моих ног, к тому же сдавленным голосом. Потом присматриваюсь и понимаю. Излагая свои теории, он быстро и тихо, словно змея, незаметно для меня, снимает мерки, чтобы подкоротить длинноватые брюки. А голос сдавленный, потому что у него во рту шесть булавок, взявшихся неизвестно откуда. Вы говорите, время. Он тебя обогнал, а ты даже не заметил. Много раз бывало так: я думал, что наш вечер только начинается, а он с улыбкой, запросто сообщал, что все закончилось, пора спать.

Прочитав мне лекцию про индейцев, он вскакивает и заявляет:

– Снимай штаны – подкорочу.

Я повинуюсь, а сам тем временем стенаю:

– Куда мы идем?

А он вне себя от удивления, как будто я единственный в мире об этом не знаю:

– О господи, Тони! Мы идем в Оперный театр. Сегодня завершает карьеру этот сумасшедший, Карл Герман Шуман. Ты его знаешь, да?

– Разве он не актер?

– Тони, ты совсем темный! Да ты чего! У тебя огромные провалы в знаниях. Сейчас все расскажу.

Альберто говорит это, скрючившись на стуле и держа в руках нитку с иголкой: он подшивает мне штаны, не выпуская сигарету изо рта и не имея возможности ее вытащить – руки-то заняты. Он все умеет. Как тараканы и как когда-то умели итальянки. Я смотрю на него с восторгом, не переставая им любоваться и открывать в нем новые и новые достоинства.

Он шьет, дымит и объясняет:

– Шуман был величайшим немецким тенором, а еще он был самым красивым, хищным и жадным человеком в Германии, поэтому он стал актером и после успешного фильма бросил оперу. Но сейчас решил дать последний концерт.

– И ты хочешь с ним познакомиться?

– Это он хочет со мной познакомиться. Наш долг – проявлять гостеприимство.

Многие решат, что он соврал. Но я ни капли не сомневаюсь: он сказал чистую правду. Я даже не удивлюсь, если все так и есть. Иногда к нам заносит невероятных персонажей, людей из других миров, с другой историей. И первое, о чем они просят администратора отеля: «Познакомите меня с Альберто Ратто?»

Четыре минуты – и он вручает мне брюки, словно сшитые на меня портным из Лондона или Неаполя.

Я одеваюсь, напомаживаю волосы перед зеркалом в ванной, а он ждет на пороге с бокалом красного, которое сам налил себе в кухне, не спрашивая моего разрешения. Потом смеривает меня взглядом и говорит спокойным тоном:

– Тони, ты еще красивый мужчина. Помни об этом. А еще ты добрый. Это я тебе говорю. Если в прошлом тебе говорили другое – забудь.

Ратто – как Спенсер Трейси[49].

В смысле, что всякий раз, когда ему этого хочется, он умеет меня пронять. Мое сердце, и не только сердце, в его руках. Ему это известно, потому что сейчас, даже не взглянув на меня и не удостоверившись, что я растроган, он с деликатностью бледнолицей гейши отрывает туалетной бумаги, подходит ко мне и, протянув руку с оставшимися короткими пальцами к моим глазам, промокает выступившие на них слезы.

А потом, сияющий, просветленный, счастливый, как деревенский жених, шепчет:

– Пошли, нельзя опаздывать, в театре нас ждет Белла.

Признаюсь: я снова растроган. Это имя способно излечить искривление позвоночника у всех мужчин на свете: Белла. Жена Альберто. Которая почти никуда не ходит. Чтобы не расплескать свою красоту.

Вы что думаете? Что мы тут живем среди троглодитов? Ничего подобного. В Манаусе тоже есть буржуазия, которая сегодня решила показать всем свои наряды, свой стиль и теперь, чрезвычайно элегантная, выстроилась на парадной лестнице. Все болтают, ожидая начала концерта, и тут прибываем мы с Ратто в сером «бентли», который принадлежит Альберто и который каким-то невероятным образом ведет Карлос – тот самый, у которого одна рука, а значит, одна кисть. Ратто выскальзывает из машины, и сразу выстраивается целая процессия бизнесменов и местных красавиц-метисок, чтобы поприветствовать его и засвидетельствовать почтение. Некоторые кланяются ему, как мессии. Ратто со всеми любезен. Он не выказывает превосходства. Держится по-дружески. Зато другие ведут себя с ним не как равные. Их можно понять. Но когда ты видишь, как старики, рискуя получить перелом шейки бедра, прыгают через четыре ступеньки, чтобы поклониться Ратто, сам собой возникает вопрос: что он делает в джунглях? Какова его роль? Какие он ведет дела? Сейчас он похож на великодушного главу государства, а всего полчаса назад стоял на коленях передо мной и подшивал мне штаны. Загадка. Вы знаете, чем он занимается? Я – нет. Вряд ли он просто сопровождает людей в лесу, как обычный проводник. Наверное, этого не знают даже те, кто сейчас жадно ловит каждое его слово. Есть всякие загадки, но, если пытаться разгадать все загадки Ратто, потеряешь сон. Ни на один вопрос нет ответа. Только смутные предположения. Самое вероятное – он просто околдовал всех умением жить, как околдовал меня в тот день в баре.

Внезапно толпа замирает, словно на стадионе перед началом матча. На вершине лестницы возникает богиня. В открытом, идеально сидящем черном платье. Красавица Белла.

Белла Ратто. До свадьбы – Белла Коимбра душ Сан-туш.

Красивая, как Помпейская Мадонна, только смуглее. Безупречный наряд делает ее похожей на мисс мира. Теперь это не четвертая красавица Манауса. Она вырвалась вперед. Теперь она на первом месте.

Галактики замирают.

Мысли у всех останавливаются. Слышно, как все сердца бьются с бешеной скоростью. Все. И у мужчин, и у женщин. И у меня, и у Альберто.

Спрятавшиеся в ветвях похотливые разноцветные попугаи принимаются себя ласкать. Присутствующие женщины даже не пытаются завидовать, они испытывают единственное чувство, позволяющее не сойти с ума: безоговорочное восхищение.

Рты у всех раскрываются от изумления. В воздухе пахнет восторгом.

Руки у всех потеют, потому что существует отдаленная перспектива пожать руку ей, Белле Ратто. Самой очаровательной на свете женщине. Поэтому все тайком вытирают липкие ладони о брюки.

Ратто придвигается ко мне и, словно в сказке, сообщает на ухо то, что я никогда не забуду.

Он возбужденно шепчет:

– Видал, какое красивое платье? Это я придумал и сшил. Тебе нравится?

Наверное, я еле заметно кивнул. Я настолько обалдел, что плохо помню, как все было.

Белла, сверкая голубыми глазами прирученной, но не укрощенной пантеры, осознавая собственное величие и несравненную красоту, спускается по лестнице с робким видом, что лишь увеличивает до неслыханной степени эротическое воздействие, – математики даже в самых смелых фантазиях не придумали подобных чисел.

Она идет так, словно сейчас весь мир рухнет.

Под возбужденными взглядами.

Приближается к нам с Альберто – мы стоим в самом низу. Белла улыбается мне: мы знакомы. Я вдруг вижу маму. Мама в молодости была очень красивая. Тут я вылавливаю свой разум, нырнувший в Марианскую впадину, и изящно целую ручку, словно поклоняясь божеству.

Ратто все замечает и довольно улыбается: я не подвел, я станцевал как надо. Белла улыбается, а потом оставляет меня в состоянии прострации и отчаяния – настало время обратиться к единственному счастливчику, к ее мужу. Великий Ратто. Он глядит на нее. Она глядит на него. Все остальные глядят на них. Она ростом метр семьдесят семь, он ниже на двадцать сантиметров. Они улыбаются так, словно только что в первый раз признались друг другу в любви. Хотя они много лет женаты. Они держат внимание зрителей так, как не получалось ни у Гассмана, ни у Брамьери[50] перед заключительной репликой анекдота, над которым потом никто не смеялся. И тут Белла, медленно и осторожно, словно змея, готовящаяся заглотить мышь целиком, наклоняется вперед, выставляя идеальную попку, породившую массу анекдотов, которые потом годами рассказывали об этих незабываемых четырех секундах. Попка медленно движется к западу, как закатное солнце, мне не хватит слов, чтобы рассказать, насколько дурно становится в это мгновение всем присутствующим мужчинам. Я сам чуть не падаю на землю. Но Белла не собирается никого дразнить. Она столь прекрасна, что в этом нет надобности. Для нее это было бы слишком примитивной игрой. А она не рядовая бразильянка. Просто ей нужно выполнить это невероятно эротичное движение, чтобы оказаться на уровне губ Ратто и поцеловать его. И они целуются. Взасос. Четыре минуты. Как подростки в гараже, спрятавшись за припаркованными машинами. Белла, словно склонившись над колыбелькой, тискает Ратто, ворошит ему волосы, щупает грубые, шероховатые уши, ласкает воображаемые и оставшиеся пальцы и тем временем целует так, что невозможно описать, словно она хочет его проглотить. Превращая лягушку в принца. Он в ее руках. Люди смотрят. И тут отставной полковник принимает лучшее решение, которое можно принять, наблюдая за потрясающим зрелищем. Он начинает аплодировать. Поначалу он один. Вскоре раздаются бурные аплодисменты присутствующих тысячи двухсот человек. Я никогда не видел, чтобы аплодировали поцелую, даже в кино. Но сейчас поцелуй того стоит. Ратто, не отрывая губ от жены, поднимает два пальца в знак победы. Толпа ревет. Амазония выходит из спячки и оживает. Поцелуй окончен. Ратто приходит в себя. Белла уже пришла. Чтобы воплощение женственности испытало смущение, нужно нечто другое.

Довольный, радостный, Альберто громко заявляет толпе:

– Пойдемте в театр, сегодня обещали отличную музыку.

Мы все снова спускаемся на землю.

С оперой в Манаусе не шутят. Это не просто времяпрепровождение.

Опера – серьезное дело, она рождает дискуссии, нередко перетекающие в ссоры, в разрыв отношений лет на двадцать, в потешные стычки между культурными людьми, которые не привыкли драться; обвешанные драгоценностями жены пытаются разнять взбесившихся меломанов, которые ведут себя как воришки, подравшиеся при дележе награбленного. Только не сегодня, пожалуйста. Выступление Шумана всех примирило. Даже с тараканами.

Теперь мы все толпимся у служебного выхода, ожидая, когда же появится несравненный Карл Герман Шуман.

Сегодня вечером он взял высокую ноту, и люстра задрожала, потом звуковой волной он разбил три хрустальных светильника в боковой ложе. Весь театр чуть не рухнул, чуть не завяли слабые уши тех, кому за семьдесят.

Поэтому сейчас все глаза прикованы к маленькой дверце, из-за которой с минуты на минуту должен появиться маэстро. Король певцов. А также звезда немецкого кино и актер, замечательно сыгравший в нескольких знаменитых голливудских лентах.

Волнующее зрелище пробуждает во мне желание петь. Хорошо, когда умеешь трезво смотреть на жизнь. Я не Шуман. Со мной ничего подобного не произойдет. Дожив до определенного возраста, пора стать честным. Хватит паясничать.

Наконец выходит Шуман. У него влажные волосы – наверное, принял душ, но это не взбодрило его, он еле жив. И неудивительно. Он совершил нечеловеческое усилие, другой на его месте сразу бы от напряга выплюнул голосовые связки в ладони первой скрипке. За два часа он постарел на шесть лет. Люди видят это и умолкают. Шуман невероятно, чертовски красив, у него такая же таящая опасность красота, как и у другого знаменитого актера – Клауса Кински.

Он замирает в дверях – серьезный, до сих пор дышащий тяжело, как лесной царь перед смертью: мощный, проникающий сквозь стены взгляд, длинные, непослушные волосы, белая широкополая шляпа, трость из слоновой кости, на которую опираются отданные искусству пятьдесят пять лет, облаченные в белый льняной костюм. Харизмы у него столько, сколько в табачной лавке блоков сигарет. Та же проблема: Шуман уже не знает, куда девать свою харизму. Харизмой забиты все полки в его разбросанных по миру четырех домах. Всем хочется к нему подойти, но никто не подходит. Боятся потревожить гения. У нас на глазах творится история. Я еле дышу. Вот это вечер, ребята!

А потом происходит нечто неожиданное и чудесное. Словно повинуясь неписаному приказу, люди в гробовом молчании выстраиваются в два ряда и все, один за другим, опускаются на колени, склонив голову перед Шуманом. Опускаются на колени Ратто и его Белла. Забыв о красоте, которая может расплескаться, и о черном платье, которое может помяться.

Даже красота рано или поздно уступает дорогу таланту.

По крайней мере, так должно быть.

Чтобы не ошибиться, я тоже встаю на колени и, разумеется, давлю проходившего мимо таракана, хотя я не очень понял, что происходит. Я ожидал, что при появлении великого артиста раздадутся громкие аплодисменты, а кажется, будто все мы каким-то чудом перенеслись в собор. Впрочем, меня переполняют эмоции. Похоже, эта минута войдет в историю. Тысячи людей стоят на коленях, не слышно ни мухи. Позже я узна́ю, что мы действовали по русской традиции. Когда великому актеру или великой актрисе удавалось тронуть людские сердца, все опускались перед ними на колени. Видя происходящее, Шуман расправляет плечи и принимает торжественный вид. Он тронут. За свою карьеру он не раз удостаивался признания, но сегодня у него просто разрывается сердце. Я понимаю его лучше других. В его выразительных глазах появляются огромные слезы. Медленно, в тишине он идет по коридору из коленопреклоненных людей. Единственный звук – мерное постукивание тросточки из слоновой кости. Он шепчет чуть жеманно, как не любящий публичности римский папа: «Спасибо, спасибо, спасибо вам всем!»

Карьера окончена, он плачет, как ребенок.

Порой любовь и уважение вызывают слезы.

О своем последнем концерте я вам не стану рассказывать. Даже когда открываешь сердце, когда исповедуешься перед смертью, нужно сохранять достоинство и стыдливость – о некоторых вещах лучше умолчать.

Только представьте: пока я выступал, если забыть про историю с Синатрой, меня обычно поджидали не больше четырех возбужденных телок, мечтавших перепихнуться со мной в гримерке. Просто потому, что в то время у телок была мода трахаться со мной, а не потому, что на них действовало мое пение. А я-то считал, что познал успех. Куда там. Нужно было пережить эту незабываемую минуту, чтобы понять значение слова «успех». Нечто, что напрямую связано с богом – всерьез, без посредников, не как когда я трещал без умолку с умным видом, уверенный – я был человеком темным и никогда не слышал Шумана, – что у меня сильный голос. Какая ерунда. Сильный голос – у Шумана, и, поверьте, это дар божий. Такого ни у кого нет.

Потом наш немецкий апостол, пройдя мимо склонившихся перед ним людей, останавливается рядом с Альберто Ратто. Тот вскакивает на ноги. Мы с Беллой поднимаем глаза, чтобы узнать, что они друг другу скажут. Шуман с чувством обнимает Ратто. Ратто отвечает ему тем же и широко улыбается.

Шуман заговаривает на итальянском:

– Мой друг, дирижер из Рима, рассказывал о тебе невероятные вещи.

Ратто поправляет его:

– Дирижеры склонны преувеличивать. Им нравится все грандиозное. Они мечтают сами одновременно играть на всех инструментах.

Шуман улыбается и кивает:

– Верно.

Потом наш артист переходит к конкретике. Карьера завершена, но жизнь продолжается. Привыкший к тому, что все его балуют, все за ним ухаживают, он говорит почти с угрозой:

– Альберто, что ты приготовил для меня сегодняшним вечером?

Альберто Ратто не перестает нас удивлять. Вот и сейчас, не растерявшись, он отвечает спокойно:

– Я? Ничего.

Шуману не удается скрыть разочарование, рискующее перерасти в грандиозный скандал.

– Как так – ничего? Ты подумал об ужине? О вечеринке в мою честь?

Мы все хвалим красоту. А наивысшая красота в краткости.

Поэтому Ратто старается быть кратким. Он отвечает:

– Нет.

Мы с Беллой, стоя на коленях и наблюдая за сценой со стороны, видим все краем глаза и тихо хихикаем, чтобы великий Шуман случайно не заметил. Он взмахивает рукой, и мы окончательно убеждаемся: Шуман – педик. Рассердившись, он повышает голос:

– Почему ты ничего не устроил? Ты что, шутишь?

Ратто закуривает. Он уже понял, что дело быстро не закончится, дело сложное, все еще впереди. Люди постепенно встают с колен, волшебство рассеивается. За мгновение мы переходим от сакрального к обыденному. Мы только что славили бога, а сейчас готовы вцепиться друг другу в волосы из-за тарталеток, которых, увы, у нас нет. Мы столкнулись со страшной, неразрешимой, давнишней проблемой Манауса, заключающейся в том, что здесь не принято ходить в ресторан после театра. Все заведения закрыты, хотя я подозреваю, что маэстро не радует мысль завалиться спать на голодный желудок. Тем не менее. Ратто выпускает дым и молчит: не знает, что ответить. Шуман в смятении, ему не верится, впервые за великолепную тридцатипятилетнюю карьеру никто ничего не организовал в честь прекрасного выступления. Но не организовать ничего в день, когда он завершает карьеру, – от этого можно сойти с ума. Он почти кричит, стараясь не изменять приличиям, почти кричит, глаза пышут злобой, он покрывается потом, вызванная усталостью бледность сменяется красными пятнами гнева, его вот-вот хватит удар. Он не сдается:

– Я не верю! Это какое-то недоразумение. Где мэр Манауса?

Ратто – невозмутимый и вялый, как соня, – отвечает:

– Мэр не пришел. Геморрой замучил. Но вообще он в порядке. Он прислал меня. Никакого недоразумения.

Карл Герман теряет самообладание и швыряет на землю трость из слоновой кости. Я обнаруживаю, что готов ему прислужить, и отправляюсь за тростью. Протягиваю ее Шуману. Он берет. Не взглянув на меня и не сказав «спасибо». Он с вызовом смотрит на Ратто. Ему интересно, до чего готов дойти этот Ратто, не испытывающий к нему ни малейшего уважения.

Я тоже смотрю на Ратто. Теперь мне боязно.

Невозмутимость постепенно исчезает с его сосредоточенной физиономии, он все сильнее хмурит брови, соединившиеся в единую линию. Это меня пугает. Потому что выражение лица Ратто свидетельствует об одном: скоро начнется драка. Упаси Господь! Что вы, нельзя же бить величайшего в мире тенора, равных которому не было тридцать лет. Пора вмешаться.

Я набираюсь смелости:

– Давайте успокоимся. Я уверен, мы что-нибудь придумаем.

Все тщетно, и тут в разговор вступает Белла. Еще больше все усложняя:

– Я хочу поехать домой, Альберто. Немного устала.

Шуман ее уже ненавидит. Как все великие гомосексуалы, он терпеть не может, когда женщины вмешиваются в мужские дела. Он шипит, словно фашистский начальник:

– А это еще кто такая?

Он произносит это с таким презрением, что просто нет сил.

Ратто напрягается. Я думаю, что через секунду рвану, как Меннеа[51]: не хочу присутствовать при трагедии, которая разразится с минуты на минуту, еще больше испортив замечательный вечер.

– Это моя жена, – рычит Ратто.

– Попросите ее больше не разговаривать в моем присутствии, – велит Шуман Ратто и сразу поворачивается к нему боком, почти спиной, демонстрируя враждебность к Белле. Шуман гордо и самонадеянно смотрит вверх. Но не уходит. Он считает, что Белла должна вести себя тихо и не высовываться, а Ратто решит проблему, которая важнее всего: Ратто должен его развлечь. Шуман столько всего повидал в жизни, что его трудно чем-либо удивить.

Но я отвлекся.

Сейчас самое интересное – проследить реакцию Ратто после того, как впервые в истории его семьи кто-то, проявив безумие и полную безответственность, осмелился неуважительно отнестись к его жене. Даже командующий бразильской армией, спрятавшись в бронетранспортере, побоялся бы так поступить. Клянусь. А Шуман сделал это. Словно это обычный и вполне уместный поступок.

Я и сейчас легко могу вообразить Альберто Ратто из Ангри.

Я вижу пастуха, крестьянина, желающего по-своему решить вечную проблему сельского хозяйства и всей жизни: где провести границу.

«По-своему» означает, что Ратто использует анатомию. Поджелудочная железа, печень, гортань, желудок, главные и вспомогательные мышцы – в общем, все внутренности Ратто сжимаются, превращаясь в цельную железобетонную структуру. Внутри его тела раздаются команды и сигналы тревоги. Все кричат: «Ребята, готовьтесь к бою! Нужно сразить врага – немца, артиста, возможно нациста, по фамилии Шуман». Вот что, как мне кажется, происходит в теле у Ратто. Это подтверждают внешние признаки. Глаза сузились, как у хищника. Губы втянулись, рот почти исчез. В общем, если в тот раз он разгромил целый бар, неужели сейчас он не побьет усталого, нездорового и капризного гомосексуала?

Так и есть: Альберто делает шаг веред.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь вспомнить молитву – в голове, разумеется, пусто.

И тут события принимают неожиданный оборот. На сцену выходит Белла. Потому что она не только настоящая красавица, она знает жизнь. Белла протягивает изящные пальчики к напряженному предплечью мужа, а потом произносит бархатным голосом, способным остановить толпы возбужденных девственников:

– Альберто, Карл Герман Шуман – великий артист, он может говорить все что хочет. Я помолчу, а ты, пожалуйста, устрой ему незабываемый вечер.

Шуман так и стоит с гордым видом, не поворачиваясь, но даже белая шляпа не может скрыть, что он счастлив. Несчастный гордец так никогда и не догадается, что чудом избежал гибели.

Просто невероятно: жизнь ему спасла Белла.

Я с облегчением выдыхаю, словно только что вырвался из лап смерти.

Ратто сдувается, как воздушный шарик, и мгновенно принимает цивилизованный облик. Для него слова жены – все равно что слова отца. Главы семьи. Он повинуется не раздумывая.

С благодушным и радостным видом он ласково говорит Шуману:

– Мне тут надо решить один рабочий вопрос в самой опасной фавеле. Буду рад вам ее показать, маэстро Шуман.

Живущий в Шумане актер не желает расставаться с рассерженным персонажем, он возмущен:

– Я поеду в фавелу?

А Ратто в ответ:

– Да, маэстро, вы поедете в фавелу, там я вам покажу, где пролегает линия между жизнью и смертью.

И вот что происходит. Шуман задумывается. Потом поворачивается к Ратто. Взирает на него с высоты собственного величия.

Улыбается и говорит устало:

– Да, мне это нравится.

И повисает на шее у Ратто с мрачным, неподражаемым трагизмом.

Как нибелунг.

Потом маэстро Шуман возвращается в реальность и спрашивает испуганно:

– А это не опасно?

Ратто улыбается и ставит точку:

– Я – намного опаснее.

Я вам соврал. Обещал, что больше не буду этого говорить, но повторю еще раз: я хочу жениться на Альберто Ратто.

Сказать «бар» будет преувеличением. Неточностью. Кирпичные стены со штукатуркой, без дверей. Место, где собираются обитатели самой нищей и страшной фа-велы Манауса. На полу – ковер из тараканов, крупных и куда более многочисленных, чем те, с которыми тусуюсь я. Здесь они бездельничают – нищие, неприглядные, как местные жители. Бродят посреди остатков того, что некогда было полом. Испражняются среди осколков уродливой плитки. Разномастной плитки.

Старый холодильник для мороженого больше не работает, мороженого в нем нет. Зато там возлежит тощая, костлявая свинья, неспособная издать ни звука. Еле живая.

Все остальное – грязные остатки былой роскоши. Ножки столика лучше не трогать руками, а то прилипнут. От столешницы осталось две трети. В углу какает голый малыш, тараканы расступаются и отходят. Хозяин бара – мужчина лет шестидесяти, развалился за стойкой, подперев рукой огромную голову. У него что-то с веками: по сравнению с лицом они громадные. Он почти ничего не видит. Но все равно пытается смотреть кое-как прилаженный в углу телевизор, по которому показывают викторину. Экран пересекают беспорядочные линии, в центре – дырка от пули. Похоже на площадь, от которой отходят улицы. Видно плохо. Но можно догадаться, что идет викторина. У хозяина под мышкой блестящая кобура, в ней новый пистолет, на который у него нет разрешения. Он устал, ему ничего не хочется. Нас он не удостаивает даже взглядом.

Мы – это я, Белла и Шуман. Неподвижно сидящие за столиком. Перед тремя бутылками паленой пепси-колы, которую мы не пьем. Боимся.

Стоит смрад, разнообразная вонь соединяется в жуткую смесь, нечем дышать.

Нищета бывает куда страшнее, чем в самом лучшем черно-белом фоторепортаже.

Нищета не знает предела, она опускается все ниже и ниже.

Альберто не с нами. Он, как всегда, делает где-то неподалеку свои дела. Шуман даже здесь ведет себя подчеркнуто строго, словно он таким уродился. Белле не страшно. Но ее красота, природное благородство просто-напросто не вяжутся со всем, что нас окружает. Входят два типа лет тридцати. В руках у них автомат и женская сумочка, которую они наверняка только что украли. Шуман сжимает в руке трость из слоновой кости. На всякий случай. Один из парней замечает Беллу. Она старается на него не смотреть. Я дрожу. Но спустя несколько секунд он, словно смутившись, отводит глаза. Словно он ее внезапно узнал. Другой роется в сумочке. Достает визитку с номером телефона, автобусный билетик, сломанный карандаш для глаз. Засовывает все в карман штанов. Ищет кошелек хозяйки. Нету. Он обокрал такую же нищую. Он что-то бормочет. Что – не разобрать.

Вокруг царит величественное молчание. Слышен только далекий храп. Фавела спит. В подобиях хижин без окон и дверей, где нашли приют изнемогшие. Про́-клятые.

Уже очень поздно.

Шуман голоден. Но он не признается в этом даже под дулом автомата. Он боится меню. И качества пищи.

Появляется Ратто. Сосредоточенный. Стремительный.

Он спрашивает:

– Заказали напитки?

Мы все киваем, хотя напитки так и стоят нетронутыми. Ратто оставляет на стойке несколько монет. Хозяин их не берет. Отказывается. Не надо ему платить. Почему – непонятно.

Здесь все общаются на тайном языке. Которого мы с Шуманом не понимаем.

А потом Альберто нам говорит:

– Пошли погуляем!

Мы встаем. Еле-еле. На нас давит груз убогой смерти, которой здесь пропахло все.

Двое парней – это очевидно – стараются не встречаться с Ратто глазами.

Царит новая, серьезная атмосфера. Никаких выкрутасов. Шутить не хочется. А может, шутки здесь запрещены.

Мы выходим во тьму.

Бредем по кочкам из грязи и тараканов.

Белые туфли Шумана испачканы чем-то темным, но он не возмущается.

Мы в вечерних костюмах.

Идем по подобию переулка.

Стыдливо заглядывая в жилища без окон и дверей.

Очень жарко.

В какой-то лачуге, на жалком подобии койки, лежат две совершенно голые, больные проститутки.

В другом месте мы видим мать, убаюкивающую терзаемого лихорадкой ребенка: она прикладывает ему к лобику влажную грязную тряпку.

Опять тараканы.

Обитатели хижин с громким звуком портят воздух.

Никто ничего не говорит. Никто не смеется. Никто на нас не реагирует.

Мы просто идем.

Медленно, но не как на прогулке. Мы видим, что в домах многие спят.

Лежа на соломенных тюфяках, как пленные, как беженцы, как выжившие.

Шуман думает об Освенциме. О Маутхаузене.

Жуткий смрад.

Повторяю: уже очень поздно. Почти рассвет.

Проходит мул. Одинокий. Хромая. Одна нога короче других.

Выбираемся на нечто напоминающее перекресток.

Чуть шире соседних переулков.

Мы не говорим друг другу ни слова.

Светает. Теперь видно лучше.

Появляются четыре женщины.

Три молодые, одна старуха.

Молча, глядя в пустоту, они проходят перекресток. Неся небольшую прямоугольную коробку, сколоченную из разномастных кусков ДСП.

Коробка без крышки.

Внутри новорожденный. Голенький, мертвый.

Вот где она проходит, линия между жизнью и смертью.

Когда становится нестерпимо скучно, я выхожу из дома в колониальных бермудах и раздолбанных шлепанцах и отправляюсь в гости к Альберто в тесную контору, набитую вентиляторами и кожаными диванами. Усаживаюсь по другую сторону стола, и Альберто, проворачивая по телефону свои темные, совершенно невероятные делишки, как бы между прочим рассказывает мне о своей жизни, рядом с которой приключения, описанные Саль-гари и Жюлем Верном, вообще ничто. Восемнадцать лет трижды в неделю я приходил к нему в контору, и он ни разу не повторялся. Разнообразная, красочная жизнь, сохраненная крепкой памятью, – вот что такое Альберто.

И сейчас я сижу у него в приемной, где полным-полно стеклянных банок с водой и хлороформом, а в них некогда безжалостные, а теперь мертвые насекомые амазонских лесов. Куча тарантулов и черных вдов. Хотя именно они лишили его пальцев, он их не выкинул. Он любуется ими каждое утро. Он про них помнит. «Нужно уважать тех, кто причинил тебе боль», – годами твердит мне Альберто, расплываясь в широкой улыбке. Это еще один урок.

Родившись в крестьянской семье, Альберто в двадцать лет приехал в Неаполь. Всякий раз, когда крестьянин перебирается в большой город, это похоже на то, как гроза обрушивается на засушливую землю.

Крестьянин может потерпеть поражение у себя в полях, но, открывая для себя город, он его буквально захватывает. Применяя к горожанам те же законы, что к овцам и курицам. Он смотрит на дешевые уловки политиков как на поведение стерегущей стадо собаки. И это работает. Позволяет убрать конкурентов. Звери – люди, а люди – зверье. Альберто это известно, он не делает из этого тайны, если ему не верят, он приводит в доказательство своей правоты самый яркий и убедительный пример: клан Корлеоне в Палермо. Что на это ответишь? Только то, что перед угрозой применения огнестрельного оружия всякий отступит. Но Альберто не сдается.

Он говорит с безмятежной улыбкой:

– Неужели у городских не было огнестрельного оружия? Было, еще как было, но крестьяне его отобрали и засунули им в тощую задницу. Так-то. Помни, Тони, что преступление тоже требует изобретательности, ума, умения анализировать факты, смотреть вперед. И хорошо, что это так, иначе у нас было бы куда больше преступников, а пока что преобладает естественный отбор, пока что мелкие преступники умирают в лужах крови во всяких мрачных дырах, среди сваленных на пол матрасов и старых газет. Для общества это хорошо. Если где-то и важны личные достоинства, так это в криминальной среде, будь уверен.

Я кое-что вспомнил и решил поделиться с Альберто:

– Кстати о матрасах, Альбе́. Ты понимаешь, почему только в Неаполе рядом с мусорными баками валяется столько матрасов? Почему их так часто меняют?

Он смеется, потому что знает ответ.

– Полагаешь, я сам об этом не задумывался? Тридцать лет назад, когда я был юнцом, я сразу догадался и даже построил на этом бизнес. Заработал кучу денег. Тонино, когда кто-нибудь умирает, выбрасывают не только мертвеца, но и его матрас. Это психоз: они думают, что смерть застревает в шерсти матраса. Как паразит. Знаешь, сколько народу умирает одновременно? Целая толпа. Прогуляйся по городу. Посмотри, сколько голубых и розовых бантиков вешают у дверей в знак того, что в доме родился ребенок. На каждое рождение приходится смерть: теперь ты понимаешь, о каких цифрах идет речь. Я сговорился с одним масоном, который занимался матрасами в Чочарии, он поставлял мне товар, в похоронных конторах у меня были свои люди, всякий раз, когда кто-нибудь умирал, родственники получали предложение приобрести новый матрас. Я их тоннами продавал.

Мне становится любопытно.

– Прости, Альбе, ты говорил о масоне, это не…

Он перебивает меня, потому что не хочет или не может об этом говорить, и закрывает тему, помахивая выбранной наугад парой пальцев:

– Да, да, этот тот, о ком ты думаешь, Тони.

Я униженно прошу:

– Альбе, можно мне тогда еще кое-что спросить в этой связи?

– В этой связи, Тони, не надо больше ни о чем спрашивать.

Я смеюсь. Но не отступаю:

– Ладно, я не люблю сплетен, но, Альбе, мы в десяти тысячах километров от Италии, никто нас не слышит, а ты, насколько я понимаю, причастен к кое-каким важным делам в истории нашей чудесной страны. Разве не так? Может, с высоты неисчерпаемой мудрости ты кое в чем меня просветишь?

– Нечего подлизываться, чтобы получить информацию, тебе это не идет, умник ты наш.

– Тебе прекрасно известно, что твой покорный слуга никогда не позволит себе подобного. Я правда считаю тебя мудрецом.

– Ладно, доставлю тебе удовольствие. Мне все известно. Факты, кто к ним причастен, как на самом деле произошли убийства, так называемые самоубийства, кто бросал бомбы налево и направо, – мне все известно, но ты сказал, что не любишь сплетни, так что я тебе ни о чем и ни о ком не расскажу.

– Альбе, я передумал, я обожаю сплетни. Рассказывай!

– Тони, все очень просто. Мир делится на две части – представь, что ты разрезаешь персик. Половина наций опускает голову и начинает производить: металл, ткани, пиццу с цикорием – все, что душе угодно. На практике мы говорим о половине мира, которая получает половинку персика, выковыривает косточку, сажает ее и разводит плантацию в тысячу гектаров. А что делает вторая половина? Берет половинку персика и съедает. Вторая половина ни черта не делает с утра до вечера. Италия среди таких на почетном месте. Она не хочет работать. Чем заняты люди? Висят на телефоне, судачат часами в гостиных, уходят в служебные помещения потрепаться, поглощают коктейли и тарталетки, купаются в море у скал. И что они все это время делают? Болтают. Они обречены беспрерывно болтать. Больше они ничего не умеют. Болтают о том о сем, потом становится скучно. Потом болтают о бабах, но быстро исчерпывают и эту тему, тогда они лезут купаться – так, чтобы можно было поболтать, потом меняются женами, но им опять становится скучно, потом планируют вместе открыть бизнес, начать работать, но сразу отказываются от этой идеи, потому что трудиться – утомительно, потом они отправляются в ресторан и говорят о еде, но эта тема тоже исчерпывается, тогда они перемывают косточки друзьям и знакомым, знаменитым и не очень знаменитым людям, сплетничают, но и этого недостаточно, ведь у того, кто ни фига не делает, куча свободного времени, и тогда знаешь, что они придумывают? Начинают устраивать заговоры. То на одного нападут, то на другого, за этим занятием проходит весь день, можно спокойно ложиться спать. Теперь ты понял? Понял, откуда в Италии столько тайн? Потому что нам нечем заняться. Нам хочется прожить жизнь, как в отпуске: наверное, потому что у нас моря в избытке, но дело обстоит именно так.

Я молча гляжу на него некоторое время. Он смотрит на меня с бесстыдным выражением человека, которому на самом деле на всех наплевать. Мне смешно, он знает, что я сейчас рассмеюсь.

Поэтому прибавляет:

– Ну что, не убедил?

– Ни капли, – честно отвечаю я.

– Знаю. Что поделать? Я бедный крестьянин из Ангри, я в этом мире никто, чего ты от меня хочешь?

– Ты меня и сейчас не убедил.

Неожиданно, потому что неожиданность – его фирменный стиль, он выдает то, от чего у меня начинают подрагивать руки. Подавшись вперед в кожаном кресле, он скрещивает оставшиеся пальцы и заявляет с нарочитой серьезностью:

– Тони, но ведь ты понимаешь, что, если я буду убедителен, я умру.

Изумленное молчание.

Я тоже подаюсь вперед в кресле. Закуриваю «Ротманс». Выпускаю дым, раздумываю, а потом спрашиваю:

– Скажи правду, Альбе, мы знакомы с тобой восемнадцать лет, восемнадцать лет ты мне рассказывал все, но ни разу не рассказал, почему ты на самом деле приехал в Бразилию. Давай я сам попробую тебе сказать. Ты приехал сюда, потому что тебе пришлось бежать. Останься ты в Италии, тебя бы убили. Потому что ты в курсе очень серьезных, опасных дел.

Впервые с нашего знакомства с его лица исчезает вечная улыбка. Он тронут. Подобное состояние – нечто новое и для него, и для меня.

Он достает черный похоронный платок, вытирает мокрые глаза и голосом, дрожащим от слез, вызванных воспоминаниями о прошлом, тихо говорит:

– Мне в Италии было очень хорошо. И дома было хорошо. Человек должен жить дома, Тонино.

Ну вот наконец я и нащупал его больное место. Наверное, теперь мне и правда можно уехать из Бразилии и начать третью жизнь. Пока я не получил подтверждения того, во что всегда верил – того, что у каждого есть больное место, – я не уезжал. С Альберто на этом фронте побед до сегодняшнего дня не было. Теперь все иначе. Я словно выполнил свою скромную миссию.

Теперь он плачет, не стесняясь. Я подхожу и кладу ему руку на плечо. Он мне благодарен. Кладет свою руку сверху. Мы настоящие друзья. У него звонит телефон. Он отвечает. Слушает девять секунд и начинает хохотать – хохочет целых четыре минуты, прежде чем заткнуть собеседника:

– Голубчик мой голубенький, как дела? Как ты меня рассмешил. Прости, мне надо попрощаться с приятелем.

Он засовывает трубку между ног и говорит будничным тоном:

– Тони, рад был повидаться. Заходи завтра, прошу тебя.

– Хорошо, – говорю я, думая о том, что «прошу тебя» прозвучало весьма необычно. Так уж он устроен, Альберто Ратто. Не боится выпачкаться во всякой грязи, как мы не боимся купаться в речке.

Альберто Ратто не сломить.

Я повторяю в уме это звучное, выразительное имя, и тут у меня возникает страшное подозрение. Я замираю на пороге, пока он смеется, разговаривая по телефону. Мой мозг пронзает невероятная догадка. Я резко поворачиваюсь, бросаю на него проницательный взгляд:

– Альбе, мне нужно тебе кое-то сказать.

Альберто просит человека на другом конце провода подождать секундочку и обращается ко мне:

– Все что угодно, дражайший Тонино.

– Тебя зовут не Альберто Ратто. Это псевдоним. Чтобы надежнее спрятаться.

Я его поймал: он разевает рот, пораженный моей прозорливостью, редким качеством для ресторанного певца.

Он понимает, что нужно что-то сказать. Нельзя это так оставить.

Он прикрывает рукой трубку, чтобы нас не услышали, и, тяжело вздохнув, отвечает:

– В конце концов догадался? Ну да, слишком красивое имя. Чувствуется, что его придумал человек со вкусом. Искушенный. Нет, Тони, меня зовут не Альберто Ратто.

У меня само собой вырывается:

– Так как же тебя зовут, Альбе?

Он подносит трубку к уху, убирает ладонь и говорит:

– Джиджино, сокровище мое, я перезвоню.

Он вешает трубку. Буравит меня глазами, раздумывает. Он еще не решил, выложить мне всю правду или нет.

Столько лет прошло, а он так и не понял, можно ли мне доверять.

Он не доверяет.

И обращается ко мне как отец. Что редко бывало и отчего мне всегда становится хорошо.

– Тони, если я скажу тебе, как меня зовут, тебя хватит инфаркт. Ты сам это понимаешь? Потому что, когда ты жил в Италии, ты часто слышал или читал мое имя в газетах. Я тоже, знаешь ли, был знаменит. Но я в отличие от тебя не овладел никаким искусством. Для тебя мое настоящее имя – имя того, кто умер. Все так считают, но я-то знаю, что ты со дня нашей первой встречи понял: Альберто Ратто никогда не умрет. Правильно? Точно, ты это понял. И ты был прав. Потому что я жив. В Бразилии, а не в Италии, но жив. И вообще открывать правду поздно. Ее либо говорят сразу, либо она портится, как моцарелла. Для тебя я всегда был и всегда останусь Альберто Ратто, тебе этого недостаточно?

– Нет, недостаточно. Потому что ты обманывал меня восемнадцать лет, а еще, Альберто, ты обманул нашу дружбу.

Как все дети, я поднимаю бунт.

Первый раз мы сталкиваемся с открытым забралом, на равных, честно.

Он выглядит опечаленным.

– Тони, я тебя не обманывал, изображая Альберто Ратто, я разыграл великолепное представление. Ты не можешь этого отрицать.

– Я не отрицаю, что представление было великолепным. Но это было представление, а не правда, которая должна царить между настоящими друзьями, как мы с тобой, Альберто, или как там тебя зовут.

Где вы сейчас? Сидите на стуле? На лавочке в метро? Валяетесь в постели? Или на пляжном лежаке? Где бы вы ни были, крепче держитесь за то, на чем сидите или лежите. Умоляю. А то ударитесь и набьете шишку. Слушайте.

Альберто резво подскакивает, как заяц. Он страшно зол, но не волнуйтесь, он меня не побьет. Он сделает нечто похуже. Он оживит худший призрак из моего прошлого. Напомнит о том, что такое вина и боль. Сделает так, что у меня задрожат коленки. По спине пробежит холодок – здесь, в жаркой Бразилии, это новое ощущение, посреди вечного лета я уже и забыл, как это бывает.

И вот что говорит мне Альберто после того, как не спеша закуривает:

– Правда, Тони? Ты говоришь мне о правде? А разве ты рассказал мне всю правду о себе?

Мне дурно. Клянусь Господом Богом. У меня нехорошие предчувствия. Еле-еле бормочу:

– Я? Я-то… да.

– Не говори глупостей, Тонино.

– О чем ты?

– Я о Беатриче – о женщине, с которой у тебя много лет назад был роман.

Мне не хватает воздуха. Вот-вот грохнусь в обморок. Рот онемел, как будто я принял сто граммов кокаина.

– Ну и что? Я рассказал тебе про Беатриче. Я ее любил. Большой любовью. Потом мы расстались. И что?

Он немного повышает голос. Альберто похож на грозного бога, хотя на самом деле он мне не угрожает. А только доказывает, что он настоящий друг.

– Вы расстались, Тони? Ты в этом уверен?

– Ну да, расстались, а что? – говорю я, а голова идет кругом, Бразилия и целый мир куда-то проваливаются.

– Потому что вы не расстались. Вот почему. Она хотела уехать. А ты был против. И тогда ты ее убил. Намеренно. Осознанно. Обдуманно. Это был ты. Просто тебе страшно повезло, что полиция не догадалась, что это было убийство, и не пришла за тобой. Но убил ее ты. Столкнул ее с лестницы. Ты. Ты это знаешь. А мне никогда не рассказывал. Вот тебе еще одна правда, Тони. Один-один.

Я ору как одержимый, не сдерживаясь, не стыдясь, потому что разум покидает меня, как жених, которому надоела невеста:

– А тебе откуда известно?

Он орет еще громче. Потому что он во всем круче меня.

– Я знаю, потому что я не Альберто Ратто. Знаю, потому что до тысяча девятьсот восемьдесят пятого в Италии, от Моэны до Вибо-Валентии, яблоко не могло упасть, чтобы мне об этом не доложили. Я, Тони, храню секреты. Много секретов. Среди которых случайно попался и твой.

– Но ведь никто об этом не знал, черт возьми. Кроме меня.

– И меня. И свидетеля. Который не заговорил. И который, можешь не волноваться, не заговорит. Не беспокойся. Тебе нечего бояться. Тебя не посадят в тюрьму за убийство. Наслаждайся старостью, Тони. Только не надо приходить ко мне и требовать правды: как видишь, у каждого есть то, о чем нельзя рассказать.

Это нокаут.

Одолеть Альберто нельзя, потому что он человек-загадка.

Я не поражен. Я потрясен. Он словно разбил мне череп, теперь я лежу в грязи, среди полчища тараканов. Но одновременно он подарил мне новую жизнь, избавив от груза, который я больше не мог тащить. Опоры развязок автострад не выдерживали.

Я даже не подозревал, что где-то надо мной живет и движется целый мир. Какой же я наивный дурак. Целый мир загадок и тайного знания. Умеющий правильно действовать и спасший мне жизнь. Тридцать лет я хранил секрет, о котором никому не мог рассказать. Да, я убийца, и я это знаю.

Да, это правда, главная женщина в моей жизни уже ушла в мир иной.

Тридцать лет каждое утро я просыпаюсь с одной и той же гнетущей мыслью: «Сегодня меня схватят, и я проведу остаток дней в тюрьме». Но ничего не происходит. Еще один день прожит. И так день за днем. Победа за победой.

А ведь он мог сказать мне еще восемнадцать лет назад, что мне не о чем беспокоиться.

Где ты, Беатриче? Что же я натворил, Беатриче? Почему нельзя вернуться назад? Почему за глупость, совершенную в минуту безумия, приходится расплачиваться всю жизнь? Есть то, что хуже тюрьмы, – жить, помня каждый день, что у тебя есть все шансы туда попасть. Словно призрак по нескольку раз за день сжимает тебе горло. Почему угрызения совести и сожаления превращаются в мучительное наваждение, от которого не избавиться? Почему? Ты могла прожить прекрасную жизнь. А я не позволил. Я заслуживаю смерти. Но я слишком большой трус, чтобы на самом деле умереть. Я слишком плохой человек. А главное – слишком глупый. Скажем правду, Беатриче, я и тогда, и сейчас блефовал. Дергался, как субретка в третьем ряду, чтобы казаться тем, кем я не был на самом деле. Строил из себя невесть что. Но, если честно, кто я такой? Шут и болтун, фанфарон, напыщенное ничтожество, несмотря на отсутствие таланта, я разевал рот и выдавал одни и те же четыре ноты во всех возможных комбинациях, потому что больше ничего не умел. Вот кем я был, кто я есть и кем буду всегда, Беатриче. Я всех обманывал, я обманул и тебя. Остальные избавлялись от меня, потряхивая ногой, – так отгоняли вошедших в моду мелких собачонок, которые впивались в голень и доводили до бешенства. Правда в том, что и ты пыталась избавиться от меня, а я, несчастный, обманывавший себя человек, которому нет прощения, тебе этого не позволил. Я верил в себя только потому, что верил в тебя, я правда считал, что ты помогла мне переселиться на другую планету, где живут достойные люди, а я отплатил тебе, столкнув вниз с лестницы. Лишь в мгновение смерти ты не была на вершине своей красоты. Смерть красоты не обернулась красотой смерти. Потому что ты была рождена, чтобы жить. Чтобы в тебя влюблялись все вокруг.

А сейчас я столкнулся с правдой во всей ее чудовищной, неистощимой жестокости. Прошла целая жизнь, и только теперь Ратто заверил меня, что нет причин беспокоиться. Можно снова обнимать подушку, как обнимает ребенок, прежде чем родители пожелают ему спокойной ночи. Я освободился, а это самое главное для таких, как я. Для тех, кто не может позволить себе лишних переживаний.

Я гляжу Альберто в лицо. Повисло молчание – неизбежное, вынужденное, иначе прозвучит слишком много слов. У которых будет кисловатый привкус чего-то лишнего.

Мы оба знаем, что дошли до конца. А еще почему-то оба знаем, что видимся в последний раз. Порой не стоит докапываться до истины. Она разрушает дружбу. Портит ее. Порой отношения держатся на блефе. Который и делает их настоящими.

И вот теперь я плачу.

Альберто плачет.

Я бросаюсь ему на шею.

Прощай, Альберто Ратто. Ничто тебя не убьет.

А я тебя никогда не забуду. Никогда.

12

Неописуемое нас смущает[52].

АННА ОКСА

И вдруг – нечто неописуемое.

Утро. Без пятнадцати девять. Влажность двести процентов. Темные стены кухни, где я сижу полуживой, пропитаны тухлой водой, почти жидкой грязью. Хоть в этот угол моей квартиры солнце не проникает, как, впрочем, и в остальные углы, меня окутывает влажный жар, как в финской сауне. Как и вся страна, я обессилен и измучен бессмысленной парилкой. На мне только линялые трусы – некогда белоснежные, а теперь, после семисот стирок, – противного грязного оттенка, который надо запретить в мире моды. Никогда не видел такого отвратительного цвета. Тяжелыми, словно контейнеры, руками я отчаянно пытаюсь поднести к вялому, пересохшему рту кусочек хлеба с джемом. В общем, я завтракаю. Впиваясь зубами в хлеб, я замечаю нечто для Бразилии невиданное. Внизу, в углу, таракан двигается замедленно, задумчиво, как старушка из Бирмингема. Впервые вижу, что таракан не мчится, как сумасшедший. Он не ранен, не болен, куда там, просто на него, как на меня и на всех, действует бьющая рекорды жара. По радио и бразильскому телевидению ясно объяснили: братья и сестры, сидите дома, включите вентиляторы и молитесь о том, чтобы выжить. Только не двигайтесь. Иначе вспотеете и умрете. В общем, мы судорожно ловим воздух, словно лежа под выхлопной трубой «порше каррера».

Хочется свежести, но еще больше хочется воздуха.

Мало мне тошнотворной, неописуемой жары, сегодня к тому же 31 декабря 1999 года. Я всегда впадаю в тоску в последний день года, так и не смог к этому привыкнуть. Но мне известно, что делать: сидеть дома. В одиннадцать лягу спать, а завтра проснусь в новом тысячелетии.

У меня это не вызывает никаких чувств. Никакого страха, о чем вы. Обычное дело.

И тут, в этот апокалиптический момент, в дверь стучат. Ну и что, ничего неожиданного. В это время всегда является помощница по хозяйству: она продлевает мне жизнь и, чтобы проявить подобную бессмысленную щедрость, каждое утро едет на четырех автобусах из фавелы, куда не сунется даже морская пехота – разве что морпехи решат умереть, обстрелянные засохшим говном. Туда даже Иисус Христос не забредет по ошибке. Он испугается. Людей и смрада. А еще ему будет страшно своими глазами увидеть, что он натворил.

Естественно, Ратто спокойно туда заходит. Он один.

От кухни до входной двери пять метров, но, когда жара пятьдесят шесть градусов восседает на огненном троне, кажется, будто пересекаешь на веслах Тихий океан. Я шаркаю, заодно пиная парочку тараканов. Гол я не забил, открываю дверь, но на лестничной клетке стоит не моя помощница. О нет.

Там нечто неописуемое.

Неописуемому шестьдесят лет, ростом он метр девяносто два, весь словно состоящий из ниточек – шестилетки любят рисовать так людей. Он стоит, слегка нагнувшись вперед, как ставят микрофоны, – поза выработана годами, чтобы избежать столкновения с препятствиями, он похож на баскетболиста. Но сразу понятно: он не такой симпатичный, как баскетболисты. Рука засунута в карман синего пиджака с золотыми пуговицами. Держится как фашистский начальник – отец мне про них рассказывал. Белая, сшитая на заказ рубашка с красным галстуком – позже я обнаружу, что галстук из магазина моего соотечественника, который, затягивая людям узлы на шее, сколотил целое состояние. Неисповедимы и трудны пути, ведущие к накоплению денег. У неописуемого непокорные, курчавые черные волосы средней длины – он пытается нас убедить, что еще молод, на губах застыла улыбка – так не улыбался сам Арильяно[53], который в рекламе облегчающих пищеварение таблеток рыгнул одиннадцать раз, и только потом у него в животе все наладилось.

Я должен был сразу понять: с ним что-то не то. Вскарабкавшись на четвертый этаж пешком, в подобном наряде, во влажную, адскую жару, этот тип даже не вспотел. Глубоки тайны человеческой анатомии. От них становится не по себе.

Тем не менее.

«Подставляйте ваши физиономии, – говорил мне один знакомый любитель подраться, – а то у меня руки чешутся». Вот какая мысль родилась в том, что осталось от моей истерзанной жарой головы.

– Ты кто? – с трудом выдавливаю слова, доносящиеся из залитого потом загробного мира.

Он отвечает не раздумывая, как неломающийся автоответчик:

– Твой большой поклонник.

У него не зубы – клыки. Просто вампир на отдыхе.

У меня получается выдать остроумный ответ:

– Все мои поклонники умерли. Из-за преклонного возраста.

Он сразу решает установить правила, хотя никто его не просил, и заявляет не церемонясь:

– Сразу предупреждаю: не люблю пессимистов. Пессимизм – это ложь. Оптимизм – правда. То, что ты сказал, – неправда. Твои поклонники вовсе не умерли. Они рассеяны по миру. Стоят на коленях перед твоим изображением и молятся об одном – чтобы ты снова вышел на сцену.

Давясь от смеха, я говорю:

– Видать, моим соотечественникам неплохо живется, раз у них есть время и возможность просить о такой жуткой глупости.

А он и не моргнув глазом продолжает, причем его губы не двигаются. Словно он чревовещатель:

– Да, с тех пор как мы помогаем соотечественникам, они как сыр в масле катаются. А что? Ты разве не читаешь газет, в которых написано, что у них все хорошо?

– Нет, – отвечаю я. – Я не читаю итальянские газеты двадцать лет, более или менее. Об Италии мне ничего не известно. Я остановился на тысяча девятьсот восьмидесятом годе. Помню, Беттино Кракси подавал надежды.

– Верно, они сбылись, – уверенно отвечает он. Затронутый за живое.

– А потом? – коварно интересуюсь я, потому что кое-что понимаю в жизни и, даже в отсутствие информации, могу вообразить, что потом возникла куча проблем.

Неописуемый сглатывает с удрученным видом. Голос дрожит от волнения. Сейчас он заплачет. Вспоминая Беттино. Так и не пролив слезы, растроганный, он все же находит слова, стоя на лестничной клетке, потому что я еще не решил, впускать его или нет. Природная недоверчивость.

Так или иначе, пока что ему положено меня соблазнять, он дает мне ответы, которых я от него ожидаю. Потом будет иначе.

Но лучше не перескакивать через ступеньки. Он говорит:

– Потом цена обещаний слишком выросла. А мы можем позволить себе все что угодно, но в рамках бюджета. Беттино вышел за них. Поэтому его сослали в Тунис, в Хаммамет.

– Я не врубился, – честно признаюсь я.

– Потом я все хорошенько тебе объясню, – говорит он, а я напрягаюсь: из его слов ясно, что у него на меня большие планы. Мой единственный план – пережить удушающую жару до одиннадцати, потом лечь спать и проснуться в двухтысячном году. Для того, кто, как я, многое повидал на своем веку, это достойная цель. Другого не надо. Засунуть ненадолго нос в третье тысячелетие – и поминай как звали. Неглубоко нырну в будущее, потом сложу чемодан, выдавлю из себя «Спокойной ночи!» и попрощаюсь со всеми и с жизнью тоже. Но у этого человека в двубортном пиджаке другие планы. В которые он намерен меня втянуть. У него голова аниматора. Он принимает людей за туристов, которые ему платят. Его уверенность подсказывает, что он собирается подарить мне третью жизнь – долгую и насыщенную. Все прозрачно, как лимонад: этот тип решил превратить мою старость в нечто пока что не очень внятное. В этом я совершенно уверен, иначе зачем ему тратить на меня время в последний день тысячелетия?

А пока что здесь, в Бразилии, у меня возникает пара вопросов:

Кто это такой, черт возьми?

И как, черт возьми, он меня нашел?

Но он набрасывается на меня первым с любопытством ребенка:

– Ты правда не знаешь о том, что произошло в Италии?

– А что там произошло?

– Все переменилось. – Гордая ухмылка не сулит ничего хорошего.

Я говорю неискренним, таинственным голосом:

– Долг артиста – забыть о суете и сосредоточиться на главном.

Потом, чтобы смягчить непроизвольную торжественность тона, я возвращаюсь к обычной манере и ставлю точку:

– Мне на вас всех насрать.

Пропустив мимо ушей грубость, он говорит:

– Это правильно. Но главное вырастает из суеты. Из того, как ты воспринимаешь события. Я, знаешь ли, тоже парень не промах.

Строит из себя важную шишку. Это ясно. Но что-то в нем должно быть. И тут он сообщает подробность, о которой его никто не спрашивал:

– У твоего дома широкая крыша. Вертолет сел без труда.

Не выдержал. Через три минуты спалился. Сразу дал мне понять, кто он такой. Богатенький буратино.

– Ты прилетел на вертолете? – спрашиваю я безо всякого любопытства.

– Как обычно, – отвечает он совершенно спокойно.

– А как ты заработал денег? – перехожу я к самому интересному.

– Снижая и диверсифицируя риски. Вкладываясь в разные бизнесы. Доходы компенсируют расходы.

– Значит, ты предприниматель?

– Этого недостаточно, по крайней мене в Италии. Пришлось стать депутатом парламента.

– А ты говоришь, что в Италии все изменилось! – подкалываю я его.

– Абсолютно все. Например, в Италии больше нет коммунистов.

– Их там и раньше не было, – заявляю я дерзко и торжественно, а потом говорю: – В общем, по сути ничего не изменилось. Сплетничают теперь о другом, но в глубине, в сердцах людей, дорогой мой депутат и предприниматель, Италия остается страной, где боятся поменять даже плитку в туалете. Поверь мне: я бывал в миллионах итальянских туалетов, чтобы воспользоваться биде после того, как меня принимали на ложе любви. Там у вас вообще ничего не меняется.

– Вот увидишь, увидишь, – обещает он.

Но я решаю быть кратким и неприступным:

– Ничего я не увижу, мой элегантный красавец. Мне пора возвращаться к своим делам. Всего доброго.

Я уже собираюсь захлопнуть дверь, как он останавливает меня:

– Что у тебя за дела?

– Снижать и диверсифицировать риски общения с тараканами.

Он смеется. Потому что знает: сейчас положено смеяться. Потом становится серьезным, как опасный человек, и говорит:

– Я прилетел из Рима в Бразилию, чтобы выпить кофе с тобой. Угостишь кофейком?

Обычно, чтобы дверь не захлопнули, в нее просовывают ногу. Он же работает языком.

Я вздыхаю. Ничего не поделаешь. Впускаю его. Он оглядывается, ничего не говоря о царящей в квартире печальной разрухе. Усаживается на краешек стула, кладет руки на колени: его переполняют прожекты и воинственные планы, в которых роль воина предстоит сыграть мне. Этот человек верит в будущее, поэтому он способен за одно мгновение превратиться из велеречивого в опасного типа. Но я уверенно держусь курса, как нефтяной танкер.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– У меня свои источники информации.

Или Дженни Афродите, или Альберто Ратто. Больше никто. Только эти двое знают, где я нахожусь. Ладно, проехали. Не хочу увязнуть в очередной игре-угадайке. Хотя ему играть нравится.

Он широко улыбается и говорит:

– Тони, с годами ты полысел.

Я завожусь:

– Господин депутат, если вы пришли подвести итоги, вы ошиблись адресом.

– Я не люблю подводить итоги, – говорит он и демонически хохочет.

– Я тоже.

– Отлично, тогда вношу поправку: какие у тебя до сих пор красивые и густые волосы, Тони, – говорит он, не прекращая громко хохотать.

– Молодец, – говорю я и понимаю, что мне становится скучно.

Пора закругляться.

– Чего тебе от меня надо?

Он мгновенно перестает смеяться, словно у него в теле спрятан невидимый пульт. Это мое подозрение со временем перерастет в уверенность.

Он поправляет узел галстука и снимает пиджак, который, усевшись, он даже не расстегнул. Ничуть не вспотевший – удивительная тайна, – он принимает вид человека, торгующего кастрюлями или бижутерией. И начинает так, словно декламирует выученное в школе стихотворение Пасколи:

– Я заплачу тебе, сколько попросишь, если ты споешь сегодня на моей вечеринке в честь завершения тысячелетия. Мы сядем в мой частный самолет и полетим на Корсику. Завтра я доставлю тебя обратно. И помни: когда я говорю «сколько попросишь», я имею в виду «сколько попросишь».

– Миллиард лир, – говорю я не моргнув. Вырвалось из самого сердца.

– Я дам тебе миллиард лир, но что ты с ними будешь делать? Лиры скоро отменят. Их место займут дурацкие евро. Я тебе говорил, что все изменилось. А про динамику цен я рассуждаю со знанием дела. Через год покупательная способность миллиарда лир снизится вполовину. Послушай меня, не противься: лучше я заплачу два миллиарда.

Я размышляю. Не могу отрицать: после многих лет по телу вновь пробежало электричество. А вдруг мне действительно пора расстаться с этой никчемной жизнью? Хотя со всех сторон подступают подозрения. Сбегаются, как тараканы. Где это видано, чтобы во время переговоров тот, кому предстоит платить, удваивал цену? Вообще-то у него вид нормального мецената. А еще заклятого мошенника. За все деньги, которые мы зарабатываем за жизнь, мы расплачиваемся страданиями и невыносимой болью. Можете высечь эти слова на камне. Тем не менее.

– Только заплатишь авансом, – выпаливаю я со скоростью пумы.

Я поражен: он вытаскивает заполненный чек на мое имя с обговоренной суммой. Он видит, что сразил меня, и не может об этом промолчать. Опять принимает важный вид:

– Я умею тактично вести дела.

Но я сразу возвращаю его на землю, найдя подходящие слова, потому что он меня бесит:

– Поверь мне, приятель, ты понятия не имеешь о том, что такое такт. К деньгам такт не имеет ни малейшего отношения. Кто мне гарантирует, что чек не поддельный?

– Позови Альберто Ратто. Ты доверяешь Альберто Ратто, нет?

Вот кто выдал ему мое убежище. Я киваю. Да, Альберто Ратто я доверяю. Нужно принять решение. Стараюсь выиграть время.

– Сколько человек соберется? Я двадцать лет не пою.

– Моя жена и наши трое детей. Больше никого.

– Не слишком ли для вас одних? – ехидничаю я.

– Значимые события отмечают с самыми близкими.

– Наверное. Поэтому я буду встречать Новый год один, – заявляю я громко, а потом уточняю: – А музыканты?

– Твои ребята. Сидят на чемоданах, готовые выехать, если ты скажешь «да».

– Я скажу «нет». – Здорово я блефанул. Он поверил. От удивления раскрыл рот.

– Но почему?

– Потому что мне не нужны лишние проблемы. А ты – лишняя проблема.

Он серьезно смотрит на меня четыре секунды. Поражение его злит, как злило, когда он проигрывал в детстве соседским ребятам. Потом он рвет чек. Я дрожу: на самом деле я уже решил сказать «да». Он возвращает меня к жизни: опять достает чековую книжку и начинает писать. Заходим на новый круг. Его жизнь – бесконечный кубок УЕФА. Он пишет на чеке «два миллиарда триста миллионов». Почерк прихотливый, кокетливый, как у подростка, который пытается все скруглить и выводит головокружительные завитушки. У меня подгибаются ноги. Он протягивает чек. Мой гость полон надежды. Я тоже полон надежды.

Я размышляю сосредоточенно, как ученый, который вот-вот сделает важное открытие. На самом деле я не верю своим глазам. Царство богатого безумия ворвалось в мою грязную дыру после двадцати лет молчания, скуки и черных тараканов-чемпионов на стометровке.

Я вспоминаю об одном серьезном препятствии и немедленно заявляю:

– Мне рассказывали, что теперь в самолетах не разрешают курить. А в твоем частном самолете можно курить?

– Вообще-то я не выношу дым, но для тебя охотно сделаю исключение.

Я закуриваю «Ротманс» и выпускаю дым ему в холеную физиономию. Он расплывается в такой же улыбке, как прежде: он знает, что я его провоцирую, а еще знает, что нельзя поддаваться на провокацию, если он хочет доставить домой свой трофей.

Впрочем, если честно, я нервничаю. И я прекрасно знаю почему. Потому что этот человек олицетворяет власть денег и власть вообще. А к этому привыкнуть нельзя. Сразу тушуешься. Я неплохо умею блефовать и строить из себя невесть что, но не знаю, надолго ли меня хватит.

Когда с тобой заговаривают богачи, сразу проникаешься к ним любовью.

Я познакомился с этим типом двадцать минут назад, но опять стремительно превращаюсь в западного человека. В того, кем я был двадцать лет назад. Возвращаюсь к тому, о чем и думать забыл, вновь чувствую адреналин, в голове крутятся привычные мысли: я снова хочу каждый день нюхать порошок, хочу гоняться за всеми юбками, которые попадаются на пути, хочу снова услышать запахи Италии, хочу прежнюю жизнь, – согласен, я опоздал, но тем не менее. Я хочу умереть голым в луже «Баллантайнса» в компании четырех шлюх. Вот чего я внезапно хочу, очень-очень хочу. Но неплохо скрываю. Продолжая ломать комедию, говорю:

– Для человека моего возраста это весьма утомительно.

Он не отвечает. Лишь улыбается, как экспонат музея восковых фигур. Он провернул много сделок и знает, что сейчас владеет ситуацией. А еще знает, что в бизнесе молчание нередко ведет к успеху. Знает, что сейчас все слова на свете разбиваются и исчезают, словно волны, внутри написанного несмываемыми чернилами числа: два миллиарда триста миллионов. Когда от таких чисел голова идет кругом, другие аргументы не нужны. Богатые люди умеют убеждать.

Повисает молчание. Жара становится невыносимой, но он ее не замечает.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я недоверчиво.

– Фабио, – отвечает он, нарочно не называя фамилии: он уже считает себя моим другом.

– Осторожно, Фабио, по твоим мокасинам за миллион двести тысяч лир карабкается таракан.

Он не смотрит на мокасины, не перестает мне улыбаться, лишь, ничуть не испугавшись, еле заметно подергивает ногой, а таракан невероятно послушно соскальзывает с его дорогого носка – я-то считал этих насекомых бессмертными и несгибаемыми.

– Откуда ты знаешь Альберто Ратто? – спрашиваю я.

– Много лет назад мы были в одной компании, – говорит он открыто. И прибавляет: – Должен уточнить, что это была компания порядочных людей, что бы о них ни говорили.

То, что он врет, не скрыть, как длинный хвост гигантского муравьеда.

У него такие белые зубы, что солнечный луч, неизвестно как проникший из окна в столовую, отражается от резцов и лупит мне прямо в глаза: я ничего не вижу и, к великой радости Архимеда, любившего поджигать корабли, рискую загореться.

Не знаю, что делать. Стою как дурак, а у него на лице застыла улыбка – кажется, что завод кончился, нужно потянуть за веревочку, чтобы кукла снова задвигалась. Похоже на музыкальную шкатулку. Мелодия доиграла, он ждет ответа. Но я не хочу так быстро дарить ему очередную победу, у этого ферзя их и так было много, а у меня – ни одной или вроде того.

Выхожу из ступора:

– Ну что, сварю кофе?

Он отвечает мгновенно, смеясь:

– Я про кофе сказал просто так. Вообще-то я его не пью.

– Тогда стакан воды из-под крана?

– Спасибо, мне не хочется пить.

– Всем хочется в такую жару.

– Жару? По-моему, умеренный климат.

– Ладно. Тогда, может, ты мне кое-что дашь? У тебя, случайно, не завалялось несколько граммов кокаина, а то мне вдруг захотелось.

– Мне очень жаль, но я не употребляю наркотики, – ответил он, ни капли не удивившись.

– А что доставляет тебе удовольствие? – интересуюсь я.

У него, разумеется, готов ответ.

И он выпаливает:

– Я сам.

Не будь моя голова расплавлена жарой, я бы мог догадаться.

Снова тупик. Ничто его не берет. У него все разложено по полочкам, разговаривать с ним бесполезно. Он словно толкает речь на митинге, но при этом совершенно спокоен. Двигается от одной цели к другой. Я совершенно растерян: у меня в жизни никогда не было цели, кроме цели заработать на следующий день, не причинив никому особого вреда. Придется опять сменить тему.

– Покажи-ка чек, – прошу я.

Не успеваю я договорить, как он его мне уже протягивает, этот бандит с Севера стоит одной ногой в будущем, из-под рукава пиджака появляется манжета рубашки – я вижу золотые запонки неслыханной красоты. И тут он делает нечто, что вынуждает меня капитулировать.

Он ловит мой взгляд.

Читает мои мысли и говорит:

– Хочу подарить тебе эти запонки, знаю: они тебе нравятся.

И, не дожидаясь ответа, снимает их.

Я беру, невольно испытывая благодарность. Верчу их в руках с дурацкой улыбкой. А когда поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на напоминающие космический корабль часы и говорит еле слышно:

– Если мы хотим провести последние минуты уходящего года в Италии, нам пора.

Италия. Легкомыслие поднимается во мне, как поднимался бензин, который мальчишкой я высасывал шлангом из баков чужих мотоциклов. Я гляжу на этого серьезного мужчину, неподвижного, словно памятник на площади провинциального города. Тщеславного, как красавицы-коровы, стоящие на обочинах дорог, среди австрийских полей.

А потом произношу три слова, которые в очередной раз меняют мою жизнь:

– Я соберу чемодан.

Он говорит:

– Как хочешь. Но я позволил себе приготовить для тебя в самолете полный гардероб, подобранный на твой вкус.

Я оживляюсь, как малое дитя:

– Мелкая клетка?

– Четыре. Еще два костюма – гусиная лапка, один серый в мелкую красную полоску, один в голубую полоску, – быстро говорит он.

Этот пройдоха разбирается в одежде. Пытаюсь его подловить:

– А твид?

– Я позволил себе выбрать донегал[54].

– Отлично, – говорю я, содрогаясь, словно в оргазме.

– Еще я позволил себе заказать визитку[55].

– Ты не ошибся, – говорю я примирительно.

Однако страшное подозрение, что он все-таки не разбирается в моде, крутится у меня в голове, и я уточняю:

– Прости, а как ты узнал размеры?

Его не проведешь.

– Ратто велел снять с тебя мерки, когда ты однажды задремал у него в конторе.

Этот чертов миллиардер твердо знает, что и как положено делать. Ничего не попишешь. Лучше следовать за ним. Иначе он последует за мной, тут уж мне будет худо.

Двигаюсь дальше по списку необходимых расходов и неожиданно выпаливаю:

– Я четыре года не трахался. Можешь с этим помочь?

Он дает понять, что это вообще ерунда:

– Даже не беспокойся…

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не представляешь, кого я намерен тебе предложить в качестве будущей спутницы.

– Знаешь, я избалованный. К тому же я привык к Манаусу, а здесь эстетика на высочайшем уровне. Почти как в раю.

– Точно, – говорит он. – Тому свету до Манауса далеко. Но ведь ты знаешь, что и Италия не хуже. А в Италии я как фараон. Если тебе не понравится, знай, что за годы твоего отсутствия в Италию началась самая настоящая миграция из Восточной Европы, ты даже не представляешь, что это за тип красоты. Ледяные тигрицы.

– Нечего строить из себя умника, – говорю я. – Я много раз бывал в Будапеште. А потом завоевал Польшу.

Он смеется:

– Все это в прошлом. Я говорю о Таллине, Риге, Вильнюсе.

– Странные имена у этих девушек. – Я сажусь в лужу.

Признаюсь, в географии у меня большие пробелы. А виновата во всем эта дура, учительница средней школы. Она любила пить в восемь утра кофе с анисовым ликером, а не пыхтеть над учебниками.

Фабио, у которого в голову загружен атлас мира, улыбается и поправляет меня:

– Это не имена, это столицы Эстонии, Латвии и Литвы. Девчонки оттуда. С ними ты не как в раю, а просто в раю.

– Посмотрим на этот рай, – говорю я и прибавляю: – Возьму зубную щетку.

Тут даже он понимает: было бы смешно сообщать мне, что на борту самолета меня ожидает новая зубная щетка. Поэтому он сидит молча. Пока что.

Чуть позже я пытаюсь найти в просторной спальне частного самолета Фабио хоть одну книжку. На тумбочке – целая коллекция спортивных журналов. Печально. На комоде прошлого века – журналы о винах. Покажите мне гомика, который признается, что ничего не понимает в вине, и я вам отдам все, что у меня есть. За спинкой кровати – там, где у итальянцев обычно распятие, у него вымпел знаменитой команды «Формулы-1». Если это ирония, я такого за свою не очень короткую жизнь пока не встречал. Валяюсь на постели, наряженный в габардин. Примерил костюм, чтобы понять, не наврал ли он мне про костюмчики по размеру. Нет, не наврал. После многолетних мучений я вспомнил значение слова «свежесть» благодаря работающему кондиционеру. Лежа на постели, я смотрю в иллюминатор и вижу внизу Бразилию – дельту Амазонки шириной сто километров. Похоже на море, хотя это река. Наверное, Бразилия слишком велика для меня. Ее невозможно завоевать до конца. Теоретически послезавтра я вернусь сюда, в убогую квартирку с держащимися на честном слове занавесками, которые меня уже достали, и двумя или тремя миллиардами лир – для Бразилии это так много, что я даже не представляю, куда их девать, при одной мысли об этом голова идет кругом. На самом деле в глубине души я понимаю, хотя и не хочу признавать, что веселое приключение закончилось. Прошло двадцать лет. Я возвращаюсь в Италию, и не только ради мешка денег и восемнадцати отлично сшитых костюмов. И не потому, что хочется петь. И не из-за тоски по дому. Я возвращаюсь, потому что это лучшее, что я могу сделать.

Потому что проходит время, и запал иссякает.

Здравствуй, новая жизнь. Все по новой. По телу пробегает волна довольства, что тут скрывать. Я встаю и выхожу в другое помещение. Сейчас подойду к малышу Фабио и скажу, что больше в Бразилию не вернусь. А он, не дожидаясь, пока я открою рот, сделает мне предложение, от которого не отказываются. Вокруг все блестит, никого нет – пусто. Один Фабио сидит напряженный, словно на защите диплома. Уставился в иллюминатор. Серьезный, задумчивый. Повернулся ко мне спиной. Тишина, вдалеке слышен шум моторов. Он смотрит наружу. Чувствует мое присутствие и, не оборачиваясь, с интонацией тосканского аристократа, сразу переходит к делу:

– Не хочешь поработать у меня? Платить буду сорок миллионов в месяц.

Я почти механически сглатываю. Любопытно, что, по его мнению, я умею? За что он готов вывалить столько денег?

Не выдерживаю и спрашиваю:

– Фабио, что я должен делать, чтобы заслужить такую зарплату?

А он отвечает грустно-прегрустно:

– Ничего. Иногда будешь петь для меня, иногда – в одном из моих домов.

– И все? Найми за такие деньги Синатру.

– Синатра умер.

– Правда? Ну, за такие деньги врачи тебе его воскресят.

Он смеется. Но все равно ему грустно. Словно у него вечный траур. Словно он постоянно недоволен самим собой. Нормально, если твоя конечная цель – стать Господом Богом. В подобных случаях каждые три минуты накапливается целая куча поводов для недовольства. Как мусор в больших городах.

Вконец убитый печалью, он говорит:

– Я хочу, чтобы ты не только пел мне красивые неаполитанские песни. Я хочу, чтобы ты стал моим другом.

У одиночества тысяча оттенков. Но случай Фабио – тайна, недоступная людям. Сколько раз все мы жаловались на то, что одни на свете? Но это ничто по сравнению с высокими горами, с пиками одиночества, среди которых обитает наш Фабио.

Поэтому он не одинок. Не совсем. Ему кажется, что все его бросили. А это уже другая история.

Из одиночества можно вырваться, оно со всех сторон граничит с настоящими чувствами, а когда тебе кажется, что все тебя бросили, ты, наоборот, повсюду натыкаешься на застывшие, жесткие рамки трагедии.

Трагедия, этот стоящий посреди жизни храм смерти, не оставляет путей отступления. Из всего, чем занимается Фабио, его личная трагедия – самое неудачное дело. Бросающее тень на все прочие дела, которые он выигрывает при помощи банковских чеков и прочих финансовых хитростей.

Пронзив мое тело снизу доверху, из меня вырывается замечательная, простая и искренняя фраза:

– Фабио, друзей невозможно купить.

Он отвечает сурово, не принимая возражений:

– Еще как. Все можно купить, Тони.

Неверно. Я прав. Но этого ему никогда не понять. Разве что после смерти. Позднее.

Как все трагические фигуры, он не догадывается о своем положении. Поэтому остается вечным ребенком. Разве дети понимают, что происходит?

Потом он признается:

– Знаешь, даже мама меня не любит.

– Потому что матери прощают своим детям все, кроме мании величия, – говорю я со знанием дела.

– Золотые слова.

Он говорит это с болью в голосе, словно страдая от невылеченной экземы.

Повисает гробовое молчание, которое нарушают только шаги стюардессы – прекрасная, как святая, только полураздетая, она словно спустилась к нам из кругов рая (если в раю существуют круги), нежно, словно японка, протянула Фабио стакан воды и исчезла за дверцей – вероятно, изящно нырнула, двигаясь неспешно, как принято на востоке, в постель, благоухающую розами, как и она сама. За ней тянется шлейф живого аромата, который воскресил бы не только Синатру, но и Дина Мартина[56].

Я глубоко дышу, чтобы опьянеть от этого запаха, вновь примирившего меня с полной наслаждений жизнью, а потом, не раздумывая и не ходя вокруг да около, четко и ясно говорю Фабио:

– Предложение принято.

– Вот и отлично.

Только он говорит это без радости в голосе. Наверное, потому, что знал: я все равно соглашусь.

Нищие вечно разыгрывают одну и ту же комедию. Надоевшую, предсказуемую. За которой стоит коррупция – правда, в скромных масштабах.

Или потому, что он слишком умен, чтобы не понимать: у него начинается очередной роман.

Фабио давно решил, что мир – продажная шлюха. А он хочет купить этот мир. Вот он и покупает. Потом мир, как и всё на свете, перестанет его выносить. Выносить его миллиардные счета. Такой обмен долго не длится: мир никогда не променяет свободу на что-то другое, его рощицы, его парковки требуют полной свободы, поэтому он в конце концов пошлет Фабио куда подальше. Но Фабио и об этом пока не догадывается. И это он поймет после смерти. Потому что никто, даже я, не наберется смелости ему сказать. Миллиардеры неизбежно оказываются в иллюзорном, застывшем мирке: люди не хотят раскрывать им глаза, боясь утратить завоеванные привилегии.

Присосавшиеся паразиты не общаются со своим работодателем.

Это просто, как Первая мировая война.

Просто, как Вторая мировая война.

Просто, как милые личики подростков.

Впрочем, я прожил не один десяток лет, я видел много, слишком много милых личиков, которые распускаются, словно розы, в подростковом возрасте, от которых так и веет желанием жить, которым хочется говорить комплименты, в то время как наши тела переполняет печаль и зависть – мы, уже начавшие увядать, выглядим рядом с ними мерзкими и озлобленными, а еще поникшими и сдавшимися бойцами.

Я с мрачным видом брожу по самолету, надеясь хоть на мгновение увидеть похожую на святую стюардессу. Ее нигде нет. Наверняка заперли, словно комнату с драгоценной фреской, чтобы никто не испортил. Опять мне не дали насладиться красотой.

Из самолета Италия похожа на несимметричную выкройку. Пора тебе, Тони, сделать очередное усилие в этой долгой-предолгой жизни.

13

А ты, девчонка, даже ты,

красневшая, когда моя рука скользила вниз,

подумай, что однажды станешь мамой[57].

РЕНАТО ДЗЕРО

Ну вот, я вернулся к тому, с чего начал.

Праздновать Новый год, выступая на сцене, развлекая других. Хоть бы раз кто-нибудь что-нибудь замутил, чтобы развлечь меня. Ладно, о чем говорить, когда приходится начинать новую жизнь, так и не отметив по-человечески ни один праздник? Вечно кого-то обслуживаю. Все мои благие намерения растворились в противном январском холоде. Вот так. В прошлом я выступал на площадях в Мачерате, Асколи-Пичено и Катандзаро, теперь я на Корсике, пою в огромной, прекрасной гостиной на вилле Фабио и его семейства.

Со временем благие намерения превращаются в смутные ожидания – ощущение не из приятных. Так бывает, когда исполняешь плохую песню.

И вот я стою перед микрофоном, из-за дырявой памяти то и дело забываю слова, хотя мой работодатель проявил неслыханную заботу и, чтобы я не переживал, спас меня, поставив пюпитр с текстами. Спасибо огромное, чего тут переживать. Взять до требует немыслимых усилий, да и мои ребята – кто с копной седых волос, кто с залысинами, с изувеченными артрозом пальцами – с трудом цепляются за струны гитары, как цепляются за скалу терпящие бедствие альпинисты, да лупят по тарелкам и по клавишам расстроенного, раздолбанного «Роланда». Смертельно опасное восхождение. Разве их можно ругать? Ни в коем случае. Мы все состарились. Просто состарились. На моих глазах, словно в прямом эфире. Не стоило идти на поводу у миллиардера, лучше было и дальше сидеть себе тихо в Бразилии. Тараканы все одинаковые, молодых от старых не отличишь. А это большое утешение, между прочим. За свалившееся на меня богатство приходится расплачиваться самым большим несчастьем – столкновением с действительностью. Ну да ладно. Я пережил стычки, перестрелки, разводы, убийство, бессонницу, пощечины, я даже стоял на коленях. Переживу и упадок, который надвигается на меня, как военный парад. А пока что нужно только забежать в служебное помещение и принять то, что мне помогает.

Тогда я еще немного протяну.

Как все нищеброды, которых неожиданно выбросило туда, где текут потоки денег, Фабио и его семейство живут в мире строгих правил, доведенных до блеска, до крайности, удушающих, хотя мои новые друзья этого не осознают.

Рано или поздно их хватит инфаркт, когда они обнаружат, что, накрывая на стол, положили вилку для рыбы не туда, куда надо.

Точно вам говорю.

Все деньги на свете придуманы для того, чтобы люди сами загоняли себя в клетку.

Дети Фабио наряжены под цвет обоев. Они питаются икрой с примесью тоски или тортеллини ручной лепки с запахом до срока ушедшей юности. Потому что безответственные взрослые объяснили: деньги с детства накладывают на вас большие обязанности. Для ребят это чересчур тяжкий груз. Ответственность сначала ослабляет, а потом убивает молодость. Их нельзя совместить.

Вот что сближает богатую и нищую молодежь, хотя ни те ни другие об этом не догадываются: они взваливают на себя неподходящий груз, в неподходящее время, до срока осознают собственную ответственность.

Больше всего на этих ребят похожи головы косуль, которыми украшены стены теплых альпийских приютов в Трентино-Альто-Адидже.

Я раньше тоже катался на лыжах. Я тоже много чего натворил.

Один из сыновей – тот, которому шестнадцать лет, – во время нашего хита заснул прямо за столом, как старый диабетик. Это не нарколепсия. В душе он старик. Но от старости он получил только полный набор недостатков.

Жена Фабио, прекрасная, как мечта Феллини, жестикулирует сдержанно, словно знаменитый дирижер оркестра, по национальности еврей. Она хозяйка в доме, где все принято строго контролировать. Но в этом доме приходится контролировать столько всего, что в ней постепенно и неумолимо зреет целая гроздь нервных кризисов, – они приближаются стройными рядами, как высадившиеся в Нормандии союзники.

Пытаясь все держать под контролем, она будит сына – тот просыпается с трагической, натянутой улыбкой. Мать глядит на него с суровым упреком, как самурай.

Мы, музыканты, смотрим на нее издалека: она похожа не на живого человека, а на оболочку, футляр со светлыми волосами. Мы думаем, что изумительные линии ее тела можно увидеть без одежды лишь в пышной кровати с балдахином. Эта женщина прекрасна, но ее красота далека. Из-за этого о ней даже думать не хочется.

Зато в позе сидящего во главе стола Фабио ощущается вонючая отрыжка фашистского двадцатилетия. Выпятив грудь и раздувшись от гордости, он наслаждается зрелищем, полученным в обмен на миллиардный чек. Полное музыкальное невежество не позволяет ему понять, что он спустил деньги в унитаз.

Ладно, нам только лучше. Но доверять ему нельзя. Ни за что. Я всегда говорил: нувориши куда опаснее нацистов.

Фабио не шевелится. Запаянный в целлофан высокомерия и самоуверенности. Рука замерла рядом с пуговицами двубортного пиджака. Каждое мгновение его жизни должно подтверждать то, что всем и так известно: он – отважный капитан, ведущий по морю корабль бизнеса.

Ему хочется, чтобы об этом не забывали, потому что он шел к этому всю жизнь.

Тратил силы, время, деньги, бесконечно налаживал нужные знакомства – как вспомнишь, так становится тошно, словами не описать.

При этом ему хочется, чтобы никто не догадался, что у него на душе. Совсем никто. Даже жена. Даже дети.

Зато я скоро это узнаю. Оказавшись перед ним ночью, которую он с трудом переживет, в одну из ночей, когда все переулки кажутся грязными тупиками, когда все предвещает смерть, – в ту ночь я увижу, как появляются призраки-мучители. В такие жуткие ночи ни за что не хочется возвращаться домой, даже если настал конец света. Потому что тебя терзает самый кошмарный страх: страх того, что твой дом больше не твой. Уверяю вас, это не шутка, если вы понимаете, о чем я.

Короче, за ним неотступно следует призрак отца. Мужественного и миролюбивого человека. Угрюмого, лишенного амбиций, не знавшего смешных анекдотов, но зато каким-то образом, без малейших усилий, вызывавшего привязанность, дружеские, теплые чувства, уважение. С обезоруживающей безыскусностью. Тень отца нависает над биографией Фабио. Для него он всегда был и будет непреодолимой помехой. Все, что делает Фабио – поверьте, порой он совершает отчаянные поступки, – он делает, чтобы избавиться от тени отца. Но борьба заранее проиграна. Врага не существует, бороться не с кем. Отец давно мирно скончался.

Трудности в самом Фабио, он впитал их, они просочились внутрь. Он борется с воспоминаниями, которые хранит он один. Похожими на наросты, которые не только торчат над кожей, а уходят вглубь.

А еще его мама. Второй призрак – прозрачный, словно муранское стекло. Не дающий Фабио покоя: молчание призрака похоже на приговор.

Вообще-то дело в другом, и Фабио это известно. У отца был дар, который сначала вышел из моды, а затем был и вовсе утрачен. Дар вести скромную жизнь.

Наш Фабио – и это убивает его изо дня в день – не умеет жить скромно. А хуже всего другое: обладай он этим даром, он бы его в себе не открыл.

Поэтому его терзает тоска размером с кита. Которая его убивает. Плохо родиться не в свое время. Живешь как в ночном клубе, а мечтаешь ходить во фраке и курить сигары в комнатах с буазери после легкого, изысканного ужина. Подобные мысли надо сразу же гнать, если не хочешь прийти к роковому финалу.

В общем, здесь, в этой семейке, все твердо уверены, что подавлять природную живость – единственный подобающий миллиардерам стиль жизни. Они подражают королеве Елизавете, не подозревая, что та разгуливает по дому в тапочках и громко выкрикивает каждое утро, что ей нужно в туалет.

Настоящим королевам на подданных наплевать.

Зато рядовые солдаты, отстаивающие амбиции, лезут из кожи вон, постоянно доказывая окружающим, что они выше их. Иначе они ночами не спят. Отсутствие признания со стороны нищих, у которых полно своих забот, двигает промышленность и финансы. Нищие, которым все фиолетово, сами того не зная, толкают наш мир вперед. Не догадываясь об этом, нищие кусают богачей за икры. А те, спасаясь от их укусов, несутся вперед. Так и появляются новые изобретения, а также печенье, которым торгуют по всей стране. Только наивный экономист полагает, что конкуренция разворачивается среди богачей. Наоборот: соперники – богатые и бедные. Невероятно, но богачи мечутся, словно бродячие собаки в поисках пищи, а бедняки и пальцем не пошевелят, чтобы подстегнуть конкуренцию. Обленившиеся, уверенные, что у них все и всегда будет плохо, они в лучшем случае тихо поругивают непонятного, постоянно меняющегося врага. Врагом может быть государство, Бог, работодатель, неряха-жена или сын-наркоман. Бедные никогда не изменяют себе. Потому что в глубине души, не рассуждая и даже не думая об этом, они считают, что им и так хорошо. И они правы.

За эти годы я превратился в ходячую экономическую энциклопедию. Точно-точно.

Когда – после изматывающего сражения с музыкой, с которой мы, сказать по правде, и раньше-то не справлялись, – концерт закончился, я, Джино, Лелло, Рино, Титта и наш великий Дженни Афродите развалились на частном пляже Фабио. В три часа ночи нового тысячелетия. Обессилев, мы рухнули на влажный песок, нежный, как боротальк, которым посыпаешь себя после ванны.

Мы сняли галстуки, а Титта в темноте громко, звонко, взволнованно пукнул. Мы все заржали как ненормальные, почти до слез, и на мгновение, глядя на облака – клянусь, это длилось всего мгновение, не хочу показаться сентиментальным, – я вдруг ясно понял, что испытываю то, что называется затертым и пошловатым словом «счастье».

Когда мы с трудом успокоились – ржали мы долго, раззадоривая друг друга, – начался обычный бесконечный треп. Как будто мы не виделись четверть часа, хотя прошло двадцать лет. Мы настолько сроднились, что время и расстояние для нас не помеха, но мы разволновались. Ей-богу. Ведь это настоящее, редкое чудо. Сначала мы ржали, потом чуть не плакали, а потом признались себе: в жизни много страдаешь, но все-таки она стоит того, чтобы ее прожить, раз мы были и всегда будем друзьями.

Мы не виделись двадцать лет, но первое, о чем мы заговорили, – работы по прокладке метро на Аминейских холмах в Неаполе: копают прямо под домом Лелло. С утра до вечера грохочут отбойные молотки, Лелло еле жив. Не повезло!

Каким же я был зазнайкой! Смотрел свысока на тех, кто сейчас рядом со мной, а ведь они были и остаются прекрасными, добрейшими людьми. В молодости у меня имелись амбиции, и ради их удовлетворения я систематически унижал окружающих. За это мне нет прощения, как и за то, что я столкнул с лестницы Беатриче. Поверьте, это равные по тяжести преступления. Гибель тела ничем не страшнее гибели убеждений и честности у этих прекрасных ребят.

Я настолько в этом уверен, что чувствую потребность объявить городам и весям, как римский папа:

– Ребята, я обязан перед вами извиниться.

Они умолкают. Я пытаюсь продолжить:

– Сейчас объясню за что.

Но Дженни перебивает меня, в очередной раз поражая способностью мгновенно понимать других.

Он говорит:

– Нет, Тони, не надо ничего объяснять. Мы знаем, за что ты хочешь просить прощение. Ты считал, что мы не очень важные и не очень интересные тебе люди. А теперь понял, что это не так.

Я просто онемел. Когда Дженни открывает рот, он выдает энциклики, звучит глас разума.

Поскольку Дженни страшно умный, он прибавляет:

– Сейчас ты понял, что ты, я и все мы – просто гении.

– Это кто тут гений? – интересуется Джино.

Дженни спокойно отвечает:

– Гении – те, с кем тебе легко. Ненапряжно.

У нас, как всегда, нет слов. Он прав, черт возьми! Все они – точно гении. Я тоже не против считаться гением, но сомневаюсь, что имею на это право. Когда пытаешься понять людей, всегда так: с ближними все ясно, с самим собой – не очень. Потому что, рассуждая о ближних, можно строить схемы, придумывать сценарии, сочинять романы. Проецировать на них невероятные фантазии, которые не имеют к тебе ни малейшего отношения.

Я растроган до слез, ребята это понимают, хотя совсем темно. В эту ночь, когда мы отмечаем историческое событие и что-то еще, луна куда-то запропастилась. Мы вступаем в новое тысячелетие наихудшим образом – в полном мраке. Ладно, не будем воспринимать проблески света как символы.

Рино говорит:

– С другой стороны, Титта так навонял, что до сих пор хочется зажать нос. Вот кто у нас настоящий гений.

И мы опять громко ржем.

Потом я говорю:

– Дженни, ну что там у тебя с героином?

А он, ничуть не смутившись, слово я попросил его передать соль:

– Я с ним покончил, Тони. Жить в придуманном мире столь же утомительно, как жить в настоящем.

А я отвечаю с искренностью, какой сам от себя не ожидал:

– Я так рад, Дженни! Впервые я за кого-то так рад.

Потом Титта совершает нечто прекрасное и неожиданное. Вскочив на ноги, словно куда-то спеша, он неожиданно, с чувством восклицает:

– Ребята, до чего же хорошо! Сидим здесь с вами, а на остальное плевать. Обещайте мне одно: мы навсегда останемся друзьями, до самой смерти. Давайте поклянемся в вечной дружбе!

Я плачу, как маленький.

Дженни тоже плачет, как маленький.

Джино, Рино и даже Титта плачут. Мы все плачем хором, как малые дети. Не стыдясь. Потому что мы все в одной лодке. В чудесной и изящной деревянной яхте. Яхте дружбы.

Мы обнимаемся так крепко, как не обнимались в шестнадцать лет, когда впервые влюбились. И почти со злостью выкрикиваем друг другу в лицо:

– Клянусь, клянусь, клянусь, клянусь, клянусь!

Целый водоворот ярких и неукротимых чувств. Слишком сильных. Таких, что мы еле способны пережить. Поэтому мы потихоньку успокаиваемся. Опять растягиваемся на белоснежном, окутанном мраком песке.

Я закуриваю, выпускаю облачко дыма в невидимое небо, а потом говорю:

– Ребята, просветите меня! Что я пропустил за двадцать лет?

Первым говорит Дженни:

– Мобильники, кучу дерьмового музона, плазменные телевизоры, частные, а потом и кабельные каналы, анальгетики, которые не спасают меня от зубной боли, потому что я нюхал много порошка, а он притупляет их действие, море порножурналов и глянца, в котором читать нечего, можно только разглядывать топ-моделей на обложке и на разворотах, толпы вегетарианцев, которые всех достали, постепенное, непростительное умирание магазинов, где продавали диски с музыкой, а еще раньше – смерть винила, энергосберегающие лампочки, у которых омерзительный свет, первого тореадора не испанца, а итальянца, бывшего автомеханика по имени Аттилио, который впал в кому. Бык ни при чем. Аттилио поскользнулся в ванной и ударился головой о биде. Получив миллиардный аванс, он сел сочинять автобиографию, дошел до ночи, когда решил бросить гараж, в котором работал сторожем, и уехать. Ты пропустил «Икею» и одинаковую мебель от Торонто до Могадишо, смену коррумпированного политического класса новым поколением – не менее коррумпированным и более вульгарным, пропустил моду подавать на яхтах нуворишей свежего тунца с кунжутом – кунжут застревает в зубах, поэтому выросли продажи зубной нити, тонны китайцев в привокзальных районах, украинских, доминиканских, цейлонских, белорусских, румынских, албанских, марокканских сиделок. Тех, кто приехал к нам за куском хлеба и кого мы отправили собирать помидоры под палящим, ставшим тропическим солнцем или подтирать дряблую задницу умирающим, а подтирать задницу умирающим за шестьсот тысяч лир – невеселое дело, понятно, почему потом кто-нибудь из них пытается пристрелить тебя в переулке, ты говоришь, что он неправ, но звучишь неубедительно; ты пропустил день, когда Рино угадал выигрышную комбинацию, а спустя неделю понял, что забыл зарегистрироваться в лотерее, и чуть не умер – правда-правда, он не притворялся. Зато Джино ходил на первый канал участвовать в викторине, назвал одно число и одно слово – 2927 фасолин – и выиграл шестнадцать миллионов, которые он потратил на три веранды, но поскольку разрешения на строительство не было, их сломали – не просто редкий, а уникальный случай соблюдения закона, тебе не кажется? В нашей стране везучих не уважают, уважают только пронырливых. Так нас воспитали. Ты пропустил землетрясения и наводнения, самоубийства предпринимателей и политиков, считавших, что садиться в тюрьму не почетно, что с ними поступили невоспитанно: где уважение и восхищение людьми, которые умеют делать дела? Ты пропустил компьютеры, которых теперь пруд пруди и которые всем надоели, в общем, ты много чего пропустил, но я не думаю, что ты на самом деле пропустил что-то важное.

Потом слово взял Джино:

– Тони, ты пропустил то, что происходило в жизни твоих знакомых.

Я напрягся, потому что мне это не приходило в голову, и сказал:

– Правильно, Джино, просвети меня.

А он в ответ:

– Возьмем твою жену. Оказалось, что, когда вы еще жили вместе, у нее был любовник. Через два дня после твоего отъезда он к ней примчался. Но спустя месяц помер, и она унаследовала кучу долгов. Ее преследовали кредиторы, тогда она вскочила в поезд и отправилась куда глаза глядят. А может, она все же знала, куда направляется, потому что сошла во Франкфурте. Говорят, она тайком учила немецкий, зачем – не знаю, с тех пор о ней никто ничего не слышал. А твоя дочка, барышня с железным характером, решила, что ей порядком надоели психованные родители, и укатила в Париж, теперь работает модельером, живет с невестой-бельгийкой, однажды я видел ее интервью по телику. Она сказала ледяным голосом, словно на допросе в полиции: «Да, мои родители погибли в страшной аварии».

Потом настал черед Лелло:

– Подруга, с которой ты резался в карты, Рита Формизано, однажды открыла окно и прямо в халате выбросилась с пятого этажа. Приземлилась на тент магазина «Овощи-фрукты», поэтому не умерла, но ее парализовало, ездит теперь в инвалидной коляске. Когда ее спросили, зачем она это сделала, она ответила, что больше не справлялась с воспоминаниями о прошлом. Зато после попытки самоубийства кое-что изменилось к лучшему: Рита бросила курить.

Ее сыну Альберто нет еще и тридцати, но его уже трижды арестовывали за организацию проституции.

Услышав это, я невольно улыбнулся.

Потом заговорил Рино Паппалардо:

– Миммо Репетто. Твой и мой учитель. Ты не поверишь, но он еще жив. Два месяца назад ему исполнилось сто лет. Его сестра тоже жива, ей сто два года.

Долгожители. Нечто невероятное.

Они не покидают столовой.

Она больше не разговаривает и очень редко, когда хорошо себя чувствует, плюет на пол. Он тоже как будто потерял дар речи, но каждое утро с трудом выдавливает из себя фразу, обращенную к прислуге-румынке. На то, чтобы произнести несколько слов, у него уходит десять минут. Одни и те же слова. Он говорит: «Пожалуйста, в последний раз в жизни, приготовь мне картофельные клецки, как готовила мама». Говорят, но мне слабо верится, что, услышав это, служанка всякий раз плачет. Потому что клецки у нее не выходят. Ей всегда попадается водянистая картошка, и вместо теста получается размазня. А еще говорят, что сестра Миммо, которая больше не разговаривает, не видит и не слышит, при этих словах удивительным образом начинает тихо плакать.

В общем, меня просветили. Я стараюсь не думать о том, что мне только что рассказали, иначе твердая почва уйдет из-под ног и разверзнется бездна.

Повисла тишина. Слышен лишь неспешный, размеренный шум волн.

Потом я говорю:

– Титта, а ты что расскажешь?

Ответа нет.

– Этот дурачок всегда засыпает, когда нам становится весело. Он всегда был такой, сколько его помню, – говорит Дженни с досадой.

На самом деле мы все понимаем, потому что некоторые вещи понимаешь без слов: вечер подходит к концу. Было здорово, но сейчас накатила усталость, а у меня к тому же смена часовых поясов. Поэтому мы нехотя поднимаемся с песка и собираемся уходить. Но сначала надо отряхнуть мелкий песок, забившийся в трусы, в ботинки и даже под мышки.

Лелло трясет Титту:

– Котик, пора, пошли к богатенькому буратине, который уже приготовил тебе теплую норку.

Титта не шевелится.

– Титта, ну хватит, просыпайся! – не отстает Лелло.

Еще секунда. А потом мы все одновременно понимаем, что произошло, ведь мы всегда были и будем вместе. Только теперь мы понимаем, что в очередной раз вечер не задался. Мы всякий раз забываем и всякий раз вспоминаем, снова и снова, что эта чертова жизнь всегда, упорно, не зная отдыха, готовит нам очередную подлянку. Подарит горсть радости – и сразу отнимет. Так и сегодня. Здесь и повсюду на белом свете.

Мы все стоим неподвижно и мерзнем, поднялся легкий ветерок – бледный, как труп, ветерок, и тут – я ведь главный, нет? – я беру на себя страшную и тяжелую ответственность. Выхода нет. Да, беру на себя, потому что с годами понимаешь: нельзя всю жизнь убегать. Нужно смотреть событиям в лицо, одному за другим – не чтобы понять их, а чтобы перенести хоть с каплей достоинства. Все равно они произойдут, чему быть – того не миновать. Поэтому я подхожу к лежащему на земле Титте. Кладу ему руку на сердце. Оно больше не бьется. Сердце нашего гениального Тит-ты. Остановилось во сне, чтобы не нарушать атмосферу вечера.

За ним пришла смерть. Интересно, сколько раз она приходила и не заставала Титту. Он был на гастролях.

Но ничего, Титта. Смерть – это не страшно, если совсем недавно мы все вместе, к счастью, успели поклясться, что до конца жизни останемся твоими друзьями.

14

Главное – поставить точку[58].

МИНА

Рим, долгий закат.

Я здесь уже два года, потому что мой босс Фабьетто в Вечном городе: озверев, как обыкновенный преступник, собравшийся нанести смертельный удар, Фабио орудует и совершает свои набеги посреди откровенной анархии, напоминающей южноамериканский режим, к которому постепенно скатывается наша родная Италия.

Впрочем, наша Италия – глухая деревня, она так давно в отстающих, что даже живительный климат нас скоро покинет под предлогом озоновой дыры.

Я мог вообразить все что угодно, но не думал, что проживу старость в этом огромном корыте. Здесь найдется место для всех: Рим – демократичный, а еще равнодушный и недоброжелательный город. Правда, ты этого не замечаешь. Как грабитель, незаметно пробирающийся в банковское хранилище по канализации, Рим постоянно расставляет тебе хитроумные ловушки, а виноватых никогда не найти. Слишком много их, виноватых.

Виноваты все. Все здесь – обчищающие банки наглые воришки.

В прошлой жизни я редко приезжал в Рим, разве что выступить на важном концерте, этот город запомнился мне по сценке, которую я однажды увидел на Испанской площади: актер Энрико-Мария Салерно с гордым, отсутствующим видом прогуливался в льняной ассиро-вавилонской тунике. Величественный, царственный Салерно стал для меня символом Рима. Почему – не знаю. Наверное, потому, что, когда тщеславие превращается в общепринятую манеру поведения, его безжалостно высмеивают, за его фасадом не спрячешься. Видимо, дело в этом.

В общем, вступив в бесконечный закат под названием Рим, я многого не знал, а многое забыл о светской жизни, которую, по мнению Фабио, мне, будучи его приятелем, предстояло вести.

К примеру, он решил познакомить меня с другим своим наемным приятелем – Тонино Пацьенте. Официально – выдающимся, первоклассным косметологом, на самом деле, как я вскоре догадался, тем, кто неустанно добывал лиц женского пола, чтобы они развлекали императора Фабио, скрашивая тяжкую жизнь миллиардера. Одним словом, сводника. Симпатичного педика, с кокетливой прядью светлых волос посреди черной шевелюры и с опасной, пошловатой манерой говорить о себе в третьем лице.

Первая встреча с Пацьенте стоит того, чтобы о ней рассказать. Она произошла в кафе «Розати»: Пацьен-те пришел расфуфыренный и возбужденный. Уселся, заказал коктейль, о котором я раньше не слыхал, оглядел окружавшую нас публику и, удостоверившись, что никто его не знает – в кафе находились только американские туристы, у которых ноги опухли от бесконечных экскурсий, – затараторил, не давая мне вставить даже запятую.

Он объяснил мне, что к чему, начав с фразы, словно позаимствованной из учебника: «Правы все».

Для меня уже это было открытием. Я об этом не знал.

Тем временем Тонино Пацьенте тарахтел:

«Опираясь на этот исходный принцип, можно добиться благополучия и солидного счета в банке.

Хорошенько запомни, Тони. Когда кто-то поливает грязью Антонеллу, Тонино Пацьенте тоже ее ругает.

Но Тонино Пацьенте никогда не начнет первым поливать ее грязью.

Я сказал “Антонелла”, но на ее месте могут быть Ульдерико, Фабио, Арианна или Фабрицио.

Ты профессиональная шлюха? Тонино Пацьенте будет относиться к тебе как к ученой даме.

Ты ученая дама? Тонино Пацьенте будет обращаться с тобой как с самой главной ученой дамой.

Тебе дали Нобеля? Тонино Пацьенте расстроен. Ведь ты заслуживала двух Нобелей.

У тебя вросший ноготь? Тебе плохо сделали прядки? Тонино Пацьенте тебя понимает. Он никогда не скажет, что это глупости, ни за что!

Он всегда рядом. Он утешает. Поддерживает. Легко, с юмором. У него нет правильных слов. Есть правильные прилагательные. Милые и необычные. А это куда важнее. Он перезванивает на сотовый, когда ты этого не ожидаешь.

“Зайчик, как поживает твой ноготок?”

(11 января 1991 года, Тонино Пацьенте – Джулио Сантелле, то бишь Зайчику.)

Распродали сандалии, на которые ты заглядывалась? Тонино Пацьенте не говорит, что это полная ерунда. Он бывает капризным, у него меняется настроение, он нащупывает проблему кончиками пальцев, ласково ее поглаживает, он даже способен тебе заявить, что это страшное безобразие. А если разгуляется фантазия, скажет, что это чьи-то козни. Ты, кисуля, заслуживала эти сандалии. Тебе сказали, что они закончились, из страха, что ты разгонишь всех покупателей, ведь ты, Грация, – просто воплощение грации, ты вся ею благоухаешь. Уловил мою мысль, Тони?»

«В общем», – бормочу я, но ощущение такое, что я разговариваю с кем-то другим, потому что Тонино старается не потерять нить размышления, он меня не слушает, держится так, словно раздумывал над этим лет двенадцать. Не давая мне передышки, он делает то, что у него лучше всего получается, – цитирует самого себя:

«Клянусь нищими Люксембурга, красавица, с этими сандалиями дело нечисто».

(Рим, 21 апреля 1993 года. Тонино Пацьенте – баронессе Грации Педанте.)

Он набирает скорость, как гоночный автомобиль.

«Представь себе, Педанте не засмеялась: у нее, как и у большинства аристократов, начисто отсутствует чувство юмора.

Зато у Пацьенте с самоиронией все в порядке, клянусь! Иначе к полудню откинешь копыта.

А ему нужно протянуть до четырех утра.

Лежа в постели, Тонино Пацьенте не спит. Он придумывает.

Придумывает эпитеты, придумывает, как будет льстить и подхалимничать в высшем обществе.

Потом, на заре, когда на небе появляется нездоровый румянец и лохматые облака, он пересчитывает свои денежки. А их немало.

Тонино Пацьенте в этой долине слез и моцареллы – человек с железными яйцами, они у него в форме параллелепипеда, а сверху рожок мороженого. И оно не тает. Не тает, черт возьми!

Тонино Пацьенте – это я. Первоклассный мастер ногтевого сервиса и второсортный музыкант-любитель. Я стучу по клавишам – порой до глубокой ночи, чтобы убежать от стайки разочарований, которые гоняются за мной много лет, словно сторожевые псы. Разве что не кусачие.

Видный представитель общества, которое кое-что значит, я не брезгую частными перелетами.

И не колеблясь, с легкостью, граничащей с пошлостью, часто говорю о себе в третьем лице.

Сразу разъясню как культурный человек культурным людям: чтобы не утонуть в адском болоте светской жизни, нужно забыть две вещи. Стыд и мораль. А если у тебя есть эти досадные недостатки, лучше ютиться в двухкомнатной квартирке где-нибудь в глухомани – в Катандзаро или в Сельва-ди-Валь-Гардена. И тянуть себе лямку с утра до вечера, каждый день. Тот, у кого есть стыд и мораль, сгинет, как груша спадона на жарком солнце – такие груши годятся только на сок.

“Сок делают из подгнивших фруктов, ты разве не знал, Тони?”

(Рим, 11 ноября 1988 года, Лелло Лепоре по кличке Пекора, то бишь Овца, крупный предприниматель, занимающийся сельским хозяйством, – Тонино Пацьенте, у дверей знаменитой пиццерии.)

В общем, Тонино Пацьенте вас ласково обнимает. Как дорогущий спальный мешок. Дает понять, что вы много значите. Что без вас не обойтись. Что вы в центре всего. Не важно, снобы вы или популисты. Глупцы или мыслители. Серьезные или ироничные. Тонино Пацьенте сразу поймет, что нравится именно вам. В этом он, конечно, поверхностен. Но, как известно, в жизни почти все поверхностно. Поверхностным быть нельзя, когда речь заходит о детях, но у меня не может быть детей.

Ясно, что, выстраивая отношения подобным образом, Тонино Пацьенте получает в день от пятисот до восьмисот телефонных звонков. А еще тонны приглашений. А еще, скажу как культурный человек культурному человеку, Тонино Пацьенте никогда не признается, что он спешит. Он вас терпеливо выслушает. Пацьенте – как пациент, готовый вытерпеть все.

Слушаешь-слушаешь и в итоге выведываешь столько секретов, что никто и никогда не пойдет против тебя. Я слишком много знаю. Знаю секреты. Понял, Тони? А они знают, что я буду держать рот на замке. Вернее, знали. Потому что я почти передумал. Вот возьму и расскажу все, что мне известно. Ну, пока еще не решил. Сегодня утром от меня ушел Филиппо, вот это плохо. Поэтому я такой дерганый. Господи! Я просто очень расстроен, понимаешь? И задерган. Вот так.

“Почему ты передумал, Тонино? Хочешь, чтобы тебя повесили под мостом Блэкфрайерс в Лондоне, как повесили Кальви[59]? Арка моста – как гигантский лобок, а ты болтаешься под ним, как маленький член”.

(Орал мне вчера вечером по телефону мой брат Эрман-но, охваченный паникой, в ожидании худшего.)

Если кто и разбирается в современной истории, так это мой брат Эрманно Пацьенте. Зато он не любит неожиданностей и эффектных ходов.

Для него жизнь – стремительный поток, он еще не разучился удивляться тому, что творится в мире. В этом смысле я ему искренне завидую.

И все же, услышав простой и вполне закономерный вопрос брата, Тонино Пацьенте промолчал. Знаете, почему? Секундочку.

Не надо на меня набрасываться, не надо на меня нападать, хватит выносить мне мозг. Тонино Пацьенте – хорошая девочка. Добрая и отзывчивая. Прежде чем дать ответ, ей нужно подумать. Наша девочка расстроена. Задергана».

Пацьенте повышает голос, почти кричит. Сначала он просвещает, что такое светское общество, потом воспевает его, слагает о нем песни. Ему чудится, будто вокруг одни сплетники, но рядом сижу только я, который до сих пор «ни буя» не понял, как сказал бы он сам. Внезапно, как всякий, у кого настроение меняется каждые полчаса, он опять дрыгается в ловушке ласковых слов и тараторит:

«Забегая вперед, скажу, что у самого безнравственного и бесстыжего из людей в душе спрятана боль – чистая, безупречная, как наряд Мадонны на Вентотене.

Всякая боль похожа на мышь. Мыши появляются летом, как оголодают. Так и боль может оголодать, истосковаться по правде. Не по чужой глупой правде, а по глупой правде о тебе самом. Но чтобы добраться до этой правды, Тонино Пацьенте, благодаря неслыханным жертвам и скандалам доучившийся до третьего класса средней школы, должен сперва рассказать правду о других.

Усаживайся поудобнее на стуле, красавчик мой Тони. Тонино Пацьенте сейчас подарит тебе кучу лживых и грязных историй. Расскажет о красоте и о том, как она умирает. О вспыльчивости и о человеческой малости. Об Италии. Об итальянцах. О гражданах страны и о мести.

В общем, о современном человеке.

О своей девственности. О своей гомосексуальности. Об огромном чувстве к Филиппо. О своем горе, которое заглушает тысяча горестных голосов. Все это я. И не только. Еще есть поющие о любви барды и панические атаки. Цветные шарфы и панама на лето. Холодное белое сухое вино среди тосканских холмов на закате. А еще поцелуи и улыбки. Дорогой, дорогая, мои драгоценные. Опять поцелуи и улыбки. Как выросла Элизабетта! Поцелуи, приветствия. У нее теперь совсем светлые волосы, надо же! Улыбки, приветствия. Неужели Лилли развелась с мужем? А ты что скажешь? Это безумие! Нет, хуже: это трагедия! Приветствия, приветствия. Которые никогда не кончаются. Знал бы ты, Тони, как нелегко это выносить! Как это долго тянется! В светском обществе невозможно дышать. Там никто и не дышит, чтобы ненароком не пустить ветры. Связи в обществе превращают тебя в необщительного человека. Этим летом все на отдыхе занимаются детоксом. Скажем честно: будут жрать спагетти и пить шампанское. И никто не поправит здоровье. Маризелла устраивает грандиозную вечеринку. Да, я в курсе. Тематическую вечеринку, все нарядятся колонизаторами. Так и живем. Донателлина, про Нью-Йорк ты написала просто гениально. Да, про иллюзию благополучия. Осенне-зимняя коллекция Джады и Мариано – редкая гадость. Снова приветствия. Артуро, мне надоели папарацци у дверей, ты можешь что-нибудь сделать? Хватит врать. В прошлый раз я их разогнал, а ты потом жаловалась, что никто тебя больше не преследует. Тонкая, но колючая месть. Джеппино, ты прав, что идешь на выборы. У тебя получится. Лживые комплименты. Все это неправда, Тони. Но может принести пользу. Все бывает полезным. Полезным чему? Ты так ничего и не понял. Потом, когда я наконец-то останусь один, в сортире или в постели, я наконец-то встречусь с самим собой. Опять вокруг носа осядет белый порошок. И еще разок. Потому что, Тони, тяжело выдерживать фальшивые поцелуи, запах духов, вежливые слова, лесть, комплименты, праздники спагетти и тематические вечеринки, свечи в саду, сплетни и все такое. Все дамы пытаются выглядеть странными, экстравагантными, а на самом деле они полные идиотки. Их муженьки стараются урвать хоть немного власти. Завоевать Рим. Куда им. В последнюю минуту их спасут, схватив за пиджак, их чокнутые, экстравагантные жены, которые эротично падут ниц перед настоящими, молчаливыми, темными, рвущимися к власти силами и прикроют своих муженьков, у которых кишка тонка. Поверь мне, Тони, нужны тонны кокаина, чтобы оставаться поверхностным. Но не будем жаловаться, ни в коем случае. Все лучше, чем дремать в кресле перед телевизором в мертвой и серой провинции, где я появился на свет.

Да, Тони, да, придет время и мне стать пупом земли, а пока что мой грязный непримечательный пупок прикрыт коричневым ремнем. Пупок забит пылью, голубоватыми волосками и фразами, которые вечно твердят туристы. У нас с тобой, Тони, огромное будущее, если только мы захотим».

Это еще вопрос. Ну ладно.

Вот каким предстал передо мной Тонино Пацьенте. Вышедшая из берегов река, в которой я стараюсь не утонуть. Я отметил, что он очень любит слово «задерганный», тычет им всем в лицо, словно охотничьим трофеем. В остальном он щебетал, рассчитывая на то, что изнанка римской жизни всем хорошо известна, хотя для меня все это было внове, он раскрыл мне глаза. Для того, кто родился в тесной квартирке на окраине, Рим – настоящая химера. У него свои неписаные законы – настолько гадкие, что в них не хочется верить. А может, я просто стар для того, чтобы выслушивать потоки глупостей, которые обрушиваются на меня со скоростью двести километров в час, пока я сижу, обессиленный, перед теплым пивом за одиннадцать евро. За такие цены продавцу должны назначить два пожизненных заключения.

В общем, я слишком стар, чтобы пробиться в обществе.

Позднее я обдумал слова, сказанные Тонино Пацьенте в тот первый римский день, и должен признать, что он точно и кратко, словно в математической формуле, выразил все, что нужно знать о грязном пупе этой земли, о столице нашей несчастной Италии. Все.

Тем же вечером, не дав мне времени принять душ, Тонино решил немедленно ввести меня в светское общество и потащил домой к одному писателю: Джедже́ Райя, восемьдесят три года, проживает в Риме с той поры, когда чайки еще водились только у моря; будучи неаполитанцем и человеком с университетским дипломом, он лучше всех наводит мосты. Старческое слабоумие не повлияло на природный талант вводить мяч в игру. Это переполняет меня эмоциями, я снова чувствую дурманящие весенние запахи.

Я любил весенний дурман. Любил дурман первого купания в море. Потом полюбил дурман от попавшего в ноздри кокаина. И разлюбил все остальное. Остальное полетело в вонючий мусорный бак. Который открываешь кончиками пальцев, чтобы не запачкаться, и задерживаешь дыхание, чтобы не столкнуться с миазмами, хотя они по-прежнему дарят ощущения, которыми ты пожертвовал ради местной анестезии.

А вот и Джедже, человек, жонглирующий словами и чувствами.

По сути, он словно говорит: добро пожаловать в новое тысячелетие, дорогие друзья и недруги! Мне скоро в путь, вы дальше как-нибудь сами.

Такой он, наш Джедже.

Журчит рекой:

«Рим, а значит, и вся Италия свелись к одному-единственному неологизму – “круто”. Теперь все круто или не круто. Словесная анорексия. Или эмоциональный запор.

Вы скажете: “Так говорят подростки”. Ничего подобного! Тогда эта мода прошла бы стремительно, как пролетает юность. Разве вы не слышали это слово от политиков, профессоров, выпускников университетов, студентов, торговцев и безработных? Его употребляют все, сплошь и рядом. Так часто и так охотно, что у меня трещит голова. Я не преувеличиваю. Это круто. А это не круто. Сил больше нет. Почему вы не предупредили меня, чем все закончится? Я и мои враги-писатели сорок лет ломаем голову, пытаясь подобрать точные слова и получая за это гроши, а что от нас останется? Одно слово: “круто”.

Которое сами мы, как ни смешно, ни разу не произнесли.

Это так вы от нас отрекаетесь? Так протестуете против надоевшего, боевитого, не сдающегося поколения? Выпаливая “круто” на каждом шагу? Отправляйтесь в сумасшедший дом и попросите надеть на вас смирительную рубашку. Нет, лучше пусть вам в рот вставят кляп. Какой-нибудь доктор Базалья[60] разберется.

Рядом с Сатурном обнаружили новую планету? Круто!

Открылся новый магазин цветных контактных линз? Круто!

У моего сына шесть сотовых. Круто, ответят мне и задумаются, на что ему шесть телефонов. А задуматься надо бы над другим: почему ты сам ответил “круто”?

Скажут, это, мол, слово-паразит. Но разве раньше слова-паразиты не появлялись одно за другим, чтобы нам жилось веселее? Вы что, против здоровой потребности веселиться? Разве не понятно: всякий раз, отвечая “круто”, вы упускаете возможность посмеяться? Чтобы всласть посмеяться, надобно шевелить мозгами… Хоть немного шевелить, а еще, конечно, нужен талант. А у нас никто и слышать не хочет про старание и талант. Кстати, это гендиадис, фигура речи. Талант и старание превратились в бранные слова.

Вот почему все смеются через силу.

Я все это говорю, рискуя выглядеть ретроградом, не потому, что жажду разоблачить бескультурье. Хотя оно очевидно присутствует. А потому, что мне самому охота посмеяться. Смех – высшая форма культуры, скажем так. Смеху не нужны объяснения. Все остальное – пища для любящих словоблудие библиотечных мышей. Все остальное – суррогат. В наши дни, когда по загадочным причинам больше никто не поскальзывается на банановой кожуре, люди должны смешить меня тем, как они говорят. А они не смешат. Оглохли. Вечно трындят одно и то же. Их язык обленился и отупел. Он давно в упадке, в депрессии. Вот что царит вокруг. Идите к психоаналитику и пожалуйтесь: “Доктор, у меня депрессия. Языковая депрессия. Упадок сил”. А он вам ответит: “Круто!”

Значит, психоаналитика надо сменить».

Джедже такой забавный, мы от души посмеялись, а еще мы все очень переживали: как бы случайно не произнести запретное слово.

Я – нет. Я не говорю «круто», а еще мне нравится, когда люди пытаются отыскать необычные слова. Я молчал, потому что силился догадаться, что это за зверь такой – гендиадис.

Некая Маринелла, в бордовых очках величиной с будку консьержа, решила высказать свое мнение:

– Джедже, мы не поскальзываемся на банановой кожуре, потому что больше никто ее не выкидывает. Не все так плохо. Гражданское общество шагнуло далеко вперед.

– Марине́, что такое гражданское общество? Это значит думать своей головой. Уважая других, но думать своей головой. Я что-то не замечаю, чтобы гражданское общество было у нас очень развито, Марине. Стоя перед дверью нашего главного хозяина, мы все перестаем думать своей головой, все становимся ущербными, Марине. Этот человек превратил страну в невесть что, заставил нас пожертвовать последними крохами достоинства. Мы живем сегодняшним днем, а это усиливает духовное и материальное рабство, если внутри нет демократического противовеса. Ты думаешь, что у этого человека есть внутри демократический противовес, что ему знакомо великодушие? Беда в том, что в последнее время в политику лезут только зацикленные на себе люди. Которые распространяют, навязывают свой мерзкий, отвратительный стиль поведения, плохо скрываемую внутреннюю пустоту, постоянную неуверенность, то и дело появляясь на телевидении и принимая срочные постановления, с которыми не было никакой срочности. Пожалуйста, не надо мне возражать. Признайтесь честно, разве тот, кому есть чем заняться, пойдет в политику? Да ни за что. Это все равно что сказать: «Сегодня я счастлив», а потом взять и выпрыгнуть с седьмого этажа.

– Мы и не возражаем, – необычайно резво и слащаво пропел Пацьенте.

Джедже не услышал, он уже перешел к следующей мысли, которую озвучил бархатным кокетливым голосом. Словно угомонившийся Тото[61], переставший шутить и корчить рожи. Наглотавшийся успокоительных и давно стоящий одной ногой в могиле. И все же упорно двигающийся вперед, как плывущий против течения лосось.

– Есть «круто», а еще есть «блин». Вы говорите «блин», а сами думаете «блядь». Так говорят про женщин. Кстати, вам известно, что в последнее время дамы в возрасте чаще всего просят пластических хирургов провести операцию по восстановлению влагалища? Не восстановлению девственности, до девственности больше никому дела нет, а восстановлению утративших эластичность тканей. Сложная, дорогая и болезненная операция. Но этих увядающих амазонок ничто не остановит. Они упертые и несгибаемые, как водосточные трубы. Так что и женщинам эта мысль близка. Все вертится вокруг этого органа. Сами дамы – как протухший томатный соус, а гениталии у них такие свежие, что хоть зови знаменитых художников-извращенцев. На меня это производит впечатление. Но я уже пережил самого себя, не только все остальное человечество. А все вокруг твердят «блин, блин, блин», думая о том, из-за чего не могут уснуть, – «блядь, блядь, блядь».

Ночами не спят, аппетит потеряли, глотают всякую гадость, чтобы вернуть так называемую эрекцию (жуткое слово, правда?), а потом войти внутрь, глубже, глубже.

Вот в чем цель, вот в чем задача, вот в чем смысл жизни. Что вокруг? Ничего. Вы не ощущаете запах смерти? Смерть – это не когда исчезает желание, в моем возрасте это необратимый физиологический процесс. Ничего не поделаешь. Ничего! Смерть – это когда желания становятся простыми. Или когда становится простым язык. Впрочем, желание всегда связано с пестрым и образным языком. Они ходят под ручку, как подружки. Но так было не всегда. Шестьдесят шесть лет назад жена повернулась ко мне и посмотрела на меня так, как никогда не смотрела. Так бывает, когда внезапно вспыхивают фонари вдоль дорожки, когда ребенок любуются на брызги воды. Она посмотрела на меня, и произошла революция. Я стал другим. Не то чтобы я влюбился. Но вся моя душа взыграла, когда она повернула голову. Правда, Карла? Ты помнишь, Карла? Мы были совсем детьми, Карла. Мы с изумлением открывали для себя мир, и мир открывался нам, не стыдясь. А жар, которым нас обдавало, когда мы учились быть нежными? Карла, разве это было не прекраснее, чем сама жизнь? Я думаю, да, Карла. Кивни еще разок, Карла. Ты всю жизнь со мной соглашалась, сделай и сейчас одолжение. Сейчас, когда я каждый день прощаюсь с жизнью, потому что каждый день может стать последним. Кивни еще разок. Когда мы целовались на Капри, наши слезы, наш пот сливались воедино. Мы терялись в лабиринтах вечного лета. И почти сразу мы поняли, как важно создать семью. Как важно взять на себя ответственность – противоядие от бед, которые, разумеется, нас не миновали. Ответственность, как доказала наука, – единственное проверенное средство против страха пустоты. Эмоциональное участие во всех переживаниях друг друга. Болезненная потребность друг в друге, Карла. Чувствовать, как кто-то гладит тебя по плечу, Карла. Где мы были тогда? Мы словно замерли в тот миг, мы словно купались в нем. Жаль, что не было божества, способного увековечить наше чувство. Превратить нас навеки в людей-сталактитов. Тогда бы мы не провели следующие шестьдесят лет в отчаянных попытках ухватить мгновение, которое ушло и больше не вернулось, потому что мы испортили его знанием, предпринятой нами попыткой, Карла. Мы бродили вдвоем, как уличные попрошайки, не в поисках дешевой выпивки, а в поисках мгновения или мгновений, когда мы любили. Все было прекрасно, Карла, наивность придавала нам сил, а невежество дарило знание. Мы говорили о летних цветах, что наполняли грустью наши сердца, говорили о том, что еще может случиться, как говорил бы Д’Аннунцио, – мы не могли говорить об этом иначе, Карла, ибо это видели лишь мы с тобой, мы оба, печальными и счастливыми глазами. Жить вместе, Карла, как мы захотели, ощущая себя священными существами, спрятавшимися в осажденной крепости, недостижимыми для всех остальных, означало умение видеть в тебе и во мне смешное – твоими и моими глазами, вместе или по отдельности, и, проявляя невероятное упорство и силу, ценить редкое среди мужчин и женщин умение находить смешное во всем, – это умение стремительно исчезает, как та змея, которая в Маратее пряталась от фейерверка. Измученные собственными нескончаемыми разговорами, плавая в бурном море скуки и раздражения, которое мы порой вызывали друг у друга, но уже сжившиеся с восторженной мыслью о собственной уникальности и незаменимости, которая не сделала нас уникальными, ибо по-настоящему не уникален никто, но сделала незаменимыми друг для друга.

Именно так: мы стали друг для друга незаменимыми.

Любовь – это когда кто-то незаменим.

А теперь эти потерявшие человеческий облик твари ждут не дождутся, пока перед ними раздвинут ноги, чтобы наконец-то совершить сулящий освобождение ритуал, соединить простейшую картину и простейшую мысль: то, что вертится у нас в голове, получает свое воплощение у нас между ног. Все прагматично, как у скупых на сантименты людей. Моя первая подружка Джузеппина прошептала под душистым платаном: «Теперь наш черед». Больше она ничего не сказала, но для меня это тоже была революция. Мы думаем о сексе, когда больше не о чем думать. Но клянусь, когда Джузеппина прошептала: «Теперь наш черед», секс превратился в чудо. Вот чем должен быть секс – чудом, необычайным событием. Ты наслаждаешься им, как всяким чудом, потому что ты изумлен, а не потому, что осознанно стремился к сексу. Кто стремится увидеть чудо? Лишь те, кто не в себе, одержимые, мучимые депрессией, безвольные. Мы вновь должны научиться воспринимать секс как религию, как таинство. Подчеркну: как религию, но без ханжества – речь совсем о другом. Научиться воспринимать секс как чудо. И тогда, только тогда мы поймем, что такое секс. Секс – это катапульта. А катапульты больше не в чести. Исчезли, как телефоны с вертушкой. Как светлячки в стихах поэтов-любителей. Уродство не знает границ. Люди занимаются чем-то, что они привыкли называть сексом, но это не секс. Не знаю, понятно ли я объяснил. И еще: я говорю это не как тоскующий по молодости старик. Я говорю как человек, который умеет рассуждать. Неужели всякий раз, излагая какую-то мысль, нужно обеднять ее, пропускать через фильтр собственной биографии и собственных слабостей? У того, кто так поступает, это проявление нездоровья, а у того, кто судит подобным образом о других, – проявление равнодушия. Но мне известно, что вы именно так и поступите. Выйдете отсюда, задержитесь у подъезда. Говорить будете тихо, чтобы я не услышал, пока закрываю окна. И скажете: «М-да, Джедже постарел. Сам не понимает, что несет, и, кстати, он об этом уже рассказывал на прошлой неделе». – «У него склероз…» – прибавит кто-нибудь со вздохом. Вот о чем вы будете болтать, прежде чем скажете: «Доброй ночи! Приходите ко мне в четверг вечером, я купила свежего тунца». Вот как вы поступаете, как вы поступите, но вы ничего не добьетесь, потому что из-за озлобленности и раздражения не сможете уснуть, пока сон над вами не смилостивится. А знаете, что будет потом? Однажды сон, этот на редкость галантный кавалер, уступит место чувству вины. И скажет ему: «Сходи к нему вечером, сегодня твой черед, объясни ему, насколько скудна его жизнь, а я пока загляну в “Розати”, выпью вермута». Вам покажется, будто вы потеряли сон – невежественные, недалекие, лишенные чувства юмора люди вечно путают одно с другим. Но это не бессонница, вас заставляют платить по счетам из-за того, что однажды летним вечером, когда вы были навеселе, но не пьяные, вы собрались у подъезда и объявили: «Джедже постарел». Люди не умеют мстить, но они с достоинством принимают свою судьбу. А она неумолима. Да, это правда, Джедже постарел, он скоро умрет, но у него еще хватит сил, чтобы собраться и прокричать летней ночью, сидя перед пустым бокалом, где было белое вино: «Кивни еще разок, Карла! Кивни еще разок!»

Никто не кивнул. Все словно окоченели на легком ветерке. Было уже поздно. Все мы, с сердцами, глухими к чужим словам, замерли в глухой тишине. Джедже уже устремил взгляд на что-то, видное ему одному. Внезапно, без объяснений, он перешел от беседы с нами к монологу, к беседе с самим собой. Внезапно мы оказались препятствием для приближавшейся к нему смерти. Мы были как мебель, которую, переехав, расставляешь и больше не трогаешь. Его водянистые, слезящиеся глаза, как у всех стариков, глядели на круживших над Алтарем Отечества чаек, сопровождавших свой ритуал глухими криками. Все замерли, было слышно, что все, выпив вина «Фалангина», стараются вести себя тихо. Музейная, сосредоточенная тишина окутала всех, заполнила террасу, повидавшую ссоры и бурные ночи, новые моды и надоевшие всем обычаи. Одна из красивейших террас в мире. С нее видно крыши, которые вечно наблюдают за человеческой комедией.

Мы все одновременно подумали: как важно находить правильные слова. Чтобы напугать или чтобы подарить невероятные эмоции. А Джедже, по-моему, подарил нам страх и эмоции, слитые воедино. Наложившиеся друг на друга, словно копирка на бумагу.

Но всех остальных мучило другое – уязвленная гордость. Не они, а кто-то другой – в данном случае Джедже – нашел нужные слова, в том числе слова, которых они не знали, до которых не доросли. Это подавляет. Как представишь, что нужно носить под мышкой словарь, сразу нервничаешь. Где-то, не очень понятно где, покушаются на твое достоинство. Это невыносимо, и Джедже об этом было прекрасно известно, поэтому он догадался, что мы начнем поливать его грязью. Можете совершить с человеком любое преступление, он вас простит, только не раньте его самолюбие. Иначе он превратится в мстительного, неудержимого зверя. Озлобленный, как шакал, он остановится и поднимет голову, только когда на восточном ковре в гостиной останутся следы ваших косточек.

Эмма Раписарда тайком взглянула на свои туфли. Четыре тысячи евро. Эмма – это бесталанная статистка, часто появляющаяся на светской сцене, все ее эмоции выплескиваются в необузданное желание покупать и покупать, в помешательство на материальном. Людям она не верит. Люди – все равно что предметы мебели. Зато она верит в туфли, а еще в принципы, вдохновленные масонскими идеалами.

А вообще-то его слова… Слова Джедже. Способ негромко попрощаться с жизнью. И одновременно удивительная попытка удержаться за жизнь, у которой нет будущего.

Я растроган, как в день, когда отец неожиданно заплакал за рулем автомобиля.

Он почувствовал, как тяжело ехать в напряженном потоке, и одновременно как тяжело, если в жизни нет смысла. Давно я не был настолько растроган.

Что еще сказать? Грустно возвращаться к обыденной повседневности, если ты видел театральный спектакль, который разыграл Джедже, кино, которое он нам показал. Поэтому я никогда не хожу в кино. Представление окончено, возвращаешься в куда-то спешащую серую жизнь. Этот резкий, болезненный контраст причиняет мне боль: я страдаю, ощущая себя заурядным человеком среди заурядных людей. Кажется, будто мне нет места в жизни, которой я всегда мечтал жить. Жить как в кино.

В обычной жизни я чувствую себя жертвой насилия.

Потом, спустившись вниз и собравшись у подъезда, мы неловко молчим. Все же что-то произошло. Благодаря Джедже что-то изменилось в мутном маразме бессмысленно проживаемых летних ночей. И теперь каждого из нас, погруженных во влажную римскую жару, одолевают обрывочные, расталкивающие друг друга мысли. Он верно изобразил наше тщеславие? Да. Короткими, резкими штрихами.

Плавая в море «Фалангины», мы не раз рисковали перевернуться, как корабль с албанцами.

Как вдруг Этторе Бойя, экономист, не брезгующий Каймановыми островами, хотя вообще-то он не купается в море, спросил:

– Кто там должен был кивнуть? Разве Карла не умерла?

– Пятнадцать лет назад, – небрежно отвечает Эмма Раписарда, разглядывая с завистью туфли Виоланте и уже готовясь приобрести такие же, как только наступит утро, – надо только понять, какой они марки. Порадовать Виоланте признанием, что у той красивые туфли, выше ее сил. Тонино Пацьенте все понимает и протягивает руку помощи, шепча на гладкое и чистое ушко: «Джимми Чу». Эмма глядит на него с благодарностью, словно мать на хирурга, который спас ее отпрыска.

Бойя сдавленно, мерзко хихикает. Потом шепчет:

– У Джедже с головой не в порядке. К тому же пламенные признания в любви к Карле в присутствии новой жены – это так некрасиво.

«А отмывать деньги, заработанные на торговле героином, красиво?»

(Ровно два года спустя. Прокурор Антонио Масса обвиняемому Этторе Бойе, который рыдает.)

– Да ведь она полька, по-итальянски знает от силы шесть слов.

Это сказал Эджидио Буонуморе, полтора метра злобы, бескрайние владения в Базиликате. Три почетных университетских диплома. При этом он забывает уточнить, что так и не взял крутую вершину и не перешел в пятый класс начальной школы.

– Понимает, понимает… – ехидно, с видом многоопытной женщины прибавляет Виоланте, заметив, что ее туфли разглядывают.

– Джедже – интеллектуал, пусть говорит все что хочет, – невольно вмешиваюсь я.

Непрошеный гость, я начал расставлять флажки на пути извращенной глупости, которая преследует эту компанию, как жертва ограбления гонится за преступником.

– Тони, ты опоздал на тридцать лет. Интеллектуалы больше не защищены дипломатическим иммунитетом. И слова тоже.

Верно, я опоздал на тридцать лет. За это время все, к чему я привык, встало с ног на голову. Я из другого поколения, поколения Джедже. Нынешнее поколение устанавливает новые правила, с которыми я не согласен.

Но я слишком долго жил среди резвых тараканов, по которым теперь вечерами, прежде чем уснуть, немного скучаю. Я вновь по кому-то скучаю, правда, я никогда не думал, что буду скучать по домашним животным, которые в Бразилии вызывали у меня тревогу, сравнимую со страхом матери за ребенка.

А пока что я стою здесь, и мы тихонько болтаем. Пустая болтовня вновь заняла важное место в жизни, подчиненной анархической, порхающей птичкой свободе – ненужной и одновременно помогающей не сдаваться. Я еще долго буду сталкиваться с этим в Риме – городе, который не меняется, вечно разыгрывает один и тот же сценарий. Здесь были границы, за которые не заступали, но сейчас они рушатся. Благодаря чему и выживает город с тысячелетней историей, постоянно перемешивающий карты, чтобы не убедиться раз и навсегда, что от него осталась только прекрасная оболочка, внутри которой больше нет жизни.

Эльза и Артуро как знатоки уже обмениваются рецептами тартара из тунца.

Скажу честно: я вынесу любую глупую болтовню, я и не к такому привык, но, когда при мне сыплют рецептами, я становлюсь буйным, как наркоман. И вообще, скажу честно, нам этот тартар из тунца надоел. Куда ни пойдешь – тартар из тунца. Как Альба Париетти[62]. Вы нас с этим тартаром достали. Я уже не ребенок. Я уже пережил эпоху «перышек» с водкой, эпоху «бабочек» с лососем, головокружение от пиццы с помидорами пакино и всеобщую наркотическую зависимость от запеченного в соли сибаса.

«Дайте мне свеженького сибаса! Как бедрышки моей жены».

(Лелло Поццуоли, владелец одиннадцати магазинов игрушек, неоднократно произносил эту фразу во всех ресторанах Центральной и Южной Италии, а также на островах.)

И тут наступает решающий момент, точка невозврата. Виоланте пристально глядит на меня, сверкая улыбкой, и шепчет так, слово затевает революцию:

– Тони, приходи ко мне в пятницу, я приготовлю пазл из сибаса в кунжуте.

Пазл из сибаса! До чего мы докатились! Я вновь вспоминаю отца. Человека, который боялся слова «крем-карамель». Раздавленного грубым натиском крем-брюле. Как бы он поступил на моем месте? Не исключаю, что, запутавшись, растерявшись, охваченный паникой, он бы залепил прекрасной Виоланте пощечину костяшками пальцев. Когда отцы хотят, чтобы их по-настоящему уважали, они держат руку именно так. И бьют наотмашь. Я, как фанат безудержного и бурного выяснения отношений, предпочел бы свалить ее классическим, точно выверенным ударом в голень, но сдерживаюсь. Хотя это непросто. Охваченный отчаяньем, я вздыхаю, и тут находится ответ:

– Мне очень жаль, но в пятницу я не могу.

Она уходит до того расстроенная, словно у нее только что умерла прислуга-украинка. Или любовник.

Что ж, мои культурные друзья, пора подводить итоги.

Я честно не знаю, выживу ли я в рабстве у тартара и сибаса. Я устал, я опять частенько нюхаю порошок вместе с Тонино Пацьенте, и у меня пропал аппетит.

А что Джедже? Про которого все уже успели забыть.

Он задавал вопросы, размышлял, делился переживаниями, ему хотелось смеяться.

– Кому ты пытался читать мораль, Джедже? – спросил, прощаясь, Альдо Валлелата, неаполитанский адвокат, востребованный специалист по уголовным делам. Все захохотали, на этом мы распрощались. Мгновение – и глубина пропала. Все опошлять – особый талант, Аль-до Валлелата обладает им в полной мере.

Но потом ночью, дома – то ли из-за жары, то ли из-за того, что, прежде чем натянуть трусы, я пару раз нюхнул, – сон никак не шел.

Нет, это не чувство вины. Дело не в этом. С возрастом, пройдя много сражений и драк, набив синяки, учишься заключать перемирие с чувством вины. Теперь вина – далекая, нечеткая, расплывчатая картинка, как застрявшая у меня в голове тумбочка, на которой ничего нет.

Зато спустя столько лет, что, кажется, прошли не года, а столетия, поднимает голову и встает из мраморного склепа грусть. Чувство, которое я выставил за дверь в восемнадцать лет. Видимо, это побочный эффект старения. Будучи не в состоянии уснуть, я, с трудом дыша, добрался до окна, из которого открывался вполне симпатичный вид. В этот ночной час я вдруг обнаружил, что у старости и юности неожиданно и невероятно много общего. Как у всяких настоящих бед. Старость и юность терпеть не могут боль и тоску. Набрасываются на них с равной силой. Со слепой яростью. Я опять закуриваю, слезы словно сами поднимаются к глазам из глубин тела. Из моего окна тоже видны чайки – возможно, те же чайки, которых сейчас видит Джедже, и у него тоже на глазах слезы. Я близок ему в это мгновение – так выражают сочувствие в телеграмме с соболезнованиями, – но я и правда словно стою рядом с ним. Да, Джедже, ты, я, наши чудесные друзья и летние приятели, мы все прыгали в море и всякий раз, прыгая в море, забывали обо всем на свете. Каждый прыжок – как священный обряд, как дерзкое и победное вторжение священного в профанное. Мы прыгаем, раскрыв руки, опустив голову, крепко сжав ноги. Давай держаться вместе, Джедже, держаться вместе, кричали друзья, им вторило эхо в Позиллипо, а то нырнешь некрасиво. Брызг должно быть как можно меньше. Это касается не только прыжков. Лишь теперь я по-настоящему, до конца все понимаю, слезы не только стоят в глазах – я плачу. Джедже, я безутешно рыдаю, потому что теперь я понял то, что разрывает мне сердце, но все же не обрекает на вечное несчастье, теперь я понял, Джедже, что я всю жизнь жду одного, жду исполнения чистого и одновременно скандального желания, единственного желания, которое, если честно, у меня было всю жизнь, – состариться.

Ну вот, все уже произошло. Наконец-то ко мне пришла старость. Как частенько случалось, я выбрал не ту цель, я полагал, что нужно изо всех сил гнаться за молодостью, но подлинные желания тянули меня в другом направлении. Наверное, из-за этого было так трудно. Я нырнул в старость, и весь мир остался где-то там, за спиной, как бывало в юности.

Тоска по прошлому. Прыжки в воду. Красивые девчонки на скалах. Сжать ноги. Без брызг. Держаться вместе, Джедже. До последней минуты. Держаться вместе. На кону наша репутация.

Позднее у меня в голове все сложилось. Лежа на спине, вверх наполненным алкоголем и спагетти «аматричана» пузом, я соединил идеи Тонино Пацьенте с идеями Джедже Райи. Я их сопоставил. Настоящее и прошлое – в этот миг я понял, какой жизнью буду отныне жить в Риме.

Все так и шло пару лет.

Но я сразу заметил, что когда подростки целуются на улице без остановки, отчаянно, жадно, словно через несколько секунд им предстоит умереть, так вот, я заметил, что это зрелище больше не заставляет мое сердце биться чаще. Все реплики когда-то кончаются. Все сценарии тоже. Я уже произнес почти все свои реплики, сыграл все сценарии.

Театр закрывается. Но меня ждет еще один акт.

Так вот, мне пришлось спеть несколько раз «Монастырь Святой Клары» для Фабио – голого и в душе глубоко одинокого, он беспорядочно совокуплялся с четырьмя украинками, у которых были прекрасные лица убийц; после я наблюдал, как он, словно водолаз, погружается в подправленные хирургом изгибы телес итальянок – вульгарных и неуместных, как пятна нефти в море у Фаральони. Чтобы не пошли сплетни, он щедро одаривал дам литографиями и дизайнерскими нарядами. Но как раз литографии и дизайнерские наряды и стали основной темой для сплетен. Внезапно этим ненасытным бабенкам, которым часто приходилось вести голодную и серую жизнь, этим примитивным созданиям, которые не блистали умом, барахтаясь в полученных в юности скудных знаниях и даже не осознавая, насколько они ограниченны, разовых подарков оказалось недостаточно, начались скандалы. Ну, это в их стиле. Они потребовали регулярных подачек – подобные иллюзии бывают у всех путан, которые молятся единственной богине – Золушке. Биография неизбежно становится разочаровывающей и запутанной, если вбить в голову, что можно попасть в сказку, регулярно, старательно раздвигая ноги. Все они почему-то уверены, что красота – их личная заслуга, подобная наивность не умиляет, ведь на самом деле все решила обычная, вполне удачная комбинация хромосом. Сколько же насмотришься за жизнь всякой дряни. Просто какое-то наводнение. Дойдешь до того, что совершишь серию убийств, а потом ляжешь спать – спокойно, с чистым сердцем, ни о чем не жалея. Трудно ненавидеть плохих людей, куда легче ненавидеть наивных дурочек. А еще тех, кто ищет короткий путь к счастью.

Впрочем, те же ненасытность и ограниченность свойственны Фабио. У него и у его шлюх на самом деле одинаковые амбиции. Одинаковые планы: умереть от обычной боли, которую выдают за неслыханное блаженство. Насладиться смертью. Которая разбудит тебя утром, ляжет рядом и проникнет в твое тело.

Не со всякой пошлостью можно смириться. Особенно если пошлость связана с полнейшим, поразительным незнанием жизни.

Я опять стал медленно умирать от кокаина у Тонино Пацьенте, на террасе с теплым паркетным полом, пополнив бесконечный каталог его друзей, которые не были настоящими друзьями, потому что им от него было нужно одно – дармовой порошок.

До чего же мне тебя жаль, Тонино Пацьенте! Я знал сострадание, но только рядом с Тонино я познал его подлинные вершины. С упорством японца, которому забыли сказать, что война окончена, он пытался играть свою роль, но своей роли у него не было. У него была только функция. Соединять мгновения недолговечного, неискреннего удовольствия. В душе он об этом догадывался, иначе почему я порой замечал у его напряженных и сжатых губ, у опущенных глаз глубокие грустные морщинки?

Порой он сам неожиданно обнаруживал, что его жизнь не имеет смысла, он словно спотыкался на ходу и в подобные тяжелые минуты страдал, как хромой бездомный пес. Как будто однажды, августовским днем, в страшную жару, его тоже бросили на обочине дороги на Лампедузе.

И все же именно он, Тонино, с тщательностью ученого-биолога, изучающего человеческие извращения, раскрыл мне все секреты, все опасные связи в бизнесе и в сексе, показал, кто с кем спаривается, – в общем, все, что только придумали люди, чтобы жить дальше. Сплетничая без удержу обо всех остальных, он надеялся хоть что-то узнать про себя. Бесконечное, выматывающее, не приносящее результатов исследование. Ему страшно хотелось рассказать мне о том, что он считал бьющимся больным сердцем нашего убогого Рима, поэтому он называл все новые и новые имена, объяснял, кто с кем крутит интрижку и кто кому доводится родней, – эти сведения нагружали мою и без того неверную и нечеткую память. Но все-таки он опоздал, с возрастом приобретаешь иммунитет против самых пикантных слухов – по сути, вариаций на одну и ту же тему.

Как точно подметил Джедже Райя, мы говорим «блин», а думаем «блядь».

К этому нечего прибавить.

Почему-то мне стало опять казаться, что жизнь никогда не кончится.

Даже если жизнь – просто мучение при полном отсутствии новостей, которые могут тебя на что-то сподвигнуть.

Закаты в Риме долгие, хотя солнце окончательно так и не заходит, все вокруг обманчиво – и то, что скрыто в глубине, и то, каким ты себя видишь. На самом деле ты не такой.

Я не раз бывал во дворцах римской знати, набитых шедеврами искусства, а также всяческой рухлядью, тамошнюю прислугу уже тошнит от бесконечного, зачаровывающего потока тарталеток и прочих обветрившихся закусок. Они мечтают об одном – поздней ночью очутиться в тихом и нищем, но дарящем покой и уверенность предместье.

Я видел, как раздуваются лица и груди женщин, лелеющих отчаянную, жалкую надежду хоть немного продлить молодость. Распродажа красоты. Нравиться, получать удовольствие, дарить удовольствие другим – оживленные ринопластикой, подтянутые и подклеенные, словно дешевые китайские игрушки, с корками на щеках и швами в потаенных местах, которые ты когда-то исследовал с азартом бойскаута, а сейчас боишься туда заглянуть – не дай бог обнаружишь сгнивший труп молодости.

Ласкать грудь и думать, что это творение хирурга. Что может быть отвратительнее.

Я тратил время на коктейли, мороженое и аперитивы; проводил воскресные дни в клубе или на стадионе вместе с самовлюбленными, пустыми торговцами автомобилями и их женами – расфуфыренными, скучающими и нагоняющими скуку, думающими об одном – как выгоднее показать ногу в разрезе юбки, готовыми быть преданными супругами или убить своих муженьков – какая разница, они все сделают с радостью; я жалел юмористов, у которых не получалось рассмешить зал; жалел замов крупных начальников, пытающихся все сцапать своими острыми, как у пумы, когтями и мечтающих отхватить еще больше полномочий, завязать еще больше связей; жалел шлюх, выряженных как шлюхи, и беззастенчивых судей, расследующих преступления мафии и ведущих себя как плейбой Джиджи Рицци[63]. Все они изголодались по самому главному – удивительным приключениям.

Они пытались поймать приключения, но те по определению не вписывались в их биографии. Да и статус мешал. А ведь они готовы были продать своих дочерей, только бы совершить умеренно героический подвиг, за который их наградят аплодисментами. Хотя вообще-то и сами дочери, взбалмошные и невоспитанные, если бы захотели, продали себя за гроши. А все ради того, чтобы хоть ненадолго оттянуть старость, которая на самом деле давно наступила. Но я этого не знал. Нездоровая надежда отсрочить мгновение, после которого не захочешь вернуться обратно, не строишь планы на следующий день – его, следующего дня, может и не быть.

Мне уже семьдесят шесть.

Когда я пою, мне хлопают из уважения к прошлым заслугам. Конечно, я никогда не считал себя Синатрой, но всякий раз, испытывая это неприятное чувство, я расстраиваюсь. Все ясно, ничего не изменишь. Вялые аплодисменты меня убивают. Зрителям положено хлопать, но думают они о другом. Им трудно распознать самое главное, самое важное. Потому что, мне кажется, больше нет главного и важного. Словно охваченные экстазом, они барахтаются в хаосе, и это пугает. Они поднялись на недостижимые вершины, где царит пустота. Все стало неуместным – смех, добрая шутка, похлопывание по плечу, еле заметная улыбка, обмен взглядами за спиной у зазевавшегося мужа. Ничего. Теперь нельзя ничего. Весь задорный репертуар моей молодости отменен, исчез, растворился за злосчастные годы, когда я голыми руками сражался против тараканов.

Одно ясно: у меня больше нет сил и желания быть для кого-то самым главным и самым важным человеком. Во мне больше нет ничего, что для этого требуется, даже самого минимума. Тут нужна справка о хорошем и крепком здоровье. Врачи бы покатились со смеху. Разумеется, где-то протекает настоящая жизнь, но она от меня далека. Старые песни, которые я пел, изображая бурную страсть, теперь кажутся просто старыми. Как Колизей. Теперь они годятся лишь для японцев – единственных, кто меня еще радует. Единственных, кто не разучился всему удивляться. Японцы – девственно чистый народ, кажется, они появились на земле только вчера.

Но разве можно получать удовольствие, злоупотребляя добротой новорожденного? Это совсем нехорошо.

Я вяло и нехотя таскался по второсортным оргиям, устало заглатывая пилюли, которые изобрели для стариков: проглотишь пару таблеток – и кажется, будто прежняя сила вернулась. Допинг, чтобы почувствовать себя живым. Но в очередной раз, как много лет назад, тебя преследует призрак: входишь в женское тело и понимаешь, что это ничего не изменит.

Потому что проблема в тебе.

Проблема идет впереди, ты – за ней.

Часто проблема называется «чувство юмора».

Впрочем, мне просто так кажется. Все, о чем я рассуждаю, мне кажется.

Рим – то, что нам кажется. Как Туринская плащаница. Выцветшая. Бога под ней нет.

«Думал, свечка-то горит, а там огарочек дымит», – говорила мама с досадой, а я ужасно боялся, что сделал что-то не так.

В этих маминых словах – все, что нужно знать о моей жизни и о жизни всех остальных.

Мама говорила это с такой досадой, что у нее начинал болеть живот: когда она ходила в монастырскую школу, ей рассказывали совсем другое. Ей врали. Из лучших побуждений, но врали. В школе ее лишили внутренней простоты, объяснили, что она живет в полном опасностей мире, где действуют правила, в которые мама больше не верила. И она была права.

А еще, чтобы окончательно все осознать, чтобы увидеть, во что превратилась наша серая жизнь, мне, спустя двадцать лет, пришлось еще разок свидеться с Антонеллой Ре.

Это потребовало от меня всей отваги, всей безрассудной смелости в подлинном смысле слова.

Отваги, как у настоящих героев.

Я оставил Антонеллу, одну из красивейших в мире женщин, на синем ковре в занюханной гостинице в Асколи-Пичено. Ноги у нее были длинные и крепкие, как сваи, декольте такое, что полдня будешь пялиться, она плавала в море сексуальности, как бакен, привязанный канатом к цементному блоку, у нее были черные, миндалевидные глаза, как у женщин из знатных берберских семейств. А теперь я увидел, что она не в себе, что она пытается складывать слова по правилам новой, непонятной грамматики, раздавленная транквилизаторами, раздувшаяся, как готовый к взлету воздушный шар, местами безобразно растолстевшая, изуродованная варикозными венами и похожими на шрамы растяжками, увядшая до срока, – ее жизнь была наполнена болью по вине матери, которая умерла совсем молодой из-за передозировки транквилизаторов, умерла в современном трехэтажном здании в провинции Аоста, среди белых и голых стен, в воскресенье, зимним вечером, в семь часов, ставни были закрыты, свет горел. Индия тоже всю жизнь горела, а потом сгорела. Покинула свое тело среди свежепокрашенных стен. Но не эта жуткая сцена меня потрясла или, по крайней мере, впечатлила. Конечно, нет. Я и не такое видал.

Дело в том, что Антонелла бредила, хотела во что бы то ни стало заняться со мной любовью, надеясь вернуть непонятно что. Охваченная страшным безумием, она пыталась вернуть ушедшее время, отомстить за все нанесенные ей обиды, за то, что ее оскорбляли всю жизнь, за то, что дома ее лупили, что к ней приставали владельцы студий звукозаписи, за быстро отваливавшихся женихов и за ненадежных подруг, за бездарных коллег-музыкантов, за циничных плейбоев, больше всего на свете любивших спорт, за донимавших ее претензиями управляющих кондоминиумом, за лживых, безбашенных фанатов, – теперь, этим печальным и серым днем она собиралась им всем отомстить вместе со мной. Но даже если бы я захотел ей помочь, я бы не смог заняться с ней любовью: она постоянно металась, говорила одно, а уже секунду спустя другое, она давно забыла простейшие правила соблазнения, носилась туда-сюда по комнате, набитой вешалками и уродливыми нарядами, которые сама же и сшила, обвешенной плакатами, на которых она была ослепительна и недоступна, как актриса эротических фильмов семидесятых годов; повсюду валялись остатки пиццы, которую она заказывала, вопя в телефонную трубку, и окурки, которые она швыряла под неубранную, залитую черным кофе кровать. Но не этот апокалиптический, безнадежный сценарий расстроил меня и все прояснил. Нет. Дело в другом. Внезапно, непонятно почему, Антонелла остановилась – утомленная, как львица после охоты. Рухнула в засаленное кресло и замерла в неудобной, нелепой, уродливой позе.

Потом она разглядела в конце туннеля умную фразу и озвучила ее:

– Поздно, Тони. Уже поздно, все поздно.

Она была вымотана. Жизнь была ей теперь не к лицу.

Потому что вымотанная женщина ничем не отличается от мужчины.

А еще она была права, настолько права, что хоть втридорога продавай ее правоту на виа Кондотти, все равно запасы останутся. Это меня потрясло. Заставило меня понять и еще раз сказать себе: хватит. В нашей жизни и так было слишком много всего.

Или слишком мало. Вряд ли кто-нибудь объяснит.

Нужно напрячься так, чтобы скулы свело. Иначе ничего не поймешь. Уяснил, Пагодина? Запомни хорошенько! Чтобы скулы свело! Так говорил Репетто. Шестьдесят лет назад. Да, Миммо, видимо, я наконец-то понял.

Домой я вернулся как в трансе. Еле живой от усталости. Было всего восемь вечера, когда, прошагав виа дель Корсо, я отыскал в своем куцем словаре неожиданное слово: «остаточный».

Остаточные явления. Вот что такое мы с Антонеллой.

Тем вечером меня ждали в четырех разных местах. Я никуда не пошел. Отключил телефон. Но этого было мало. Я швырнул его на пол, поднял и стал снова швырять – спокойно, пока тот не разлетелся на маленькие кусочки.

В постель я лег, не раздевшись.

За окном темнело.

Я уснул.

А потом, впервые за долгие годы, мне приснился сон.

Сейчас расскажу.

Мне десять лет, мама ведет меня за руку.

Я гляжу направо – там папа, он тоже ведет меня за руку.

Мы идем по виа Орацио солнечным субботним утром, зимой. Такое утро больше не повторится.

На мне маленькое зеленое пальто, как у взрослого, и я им очень горжусь.

Холодно, но руки в тепле.

А еще я счастлив. Потому что чувствую себя защищенным.

Настолько защищенным я никогда себя больше не чувствовал.

У родителей прекрасное настроение. Они не поссорились.

Папа говорит маме, что ей идет новое пальто, а мама удивляется – папа так редко говорит комплименты, что ей это кажется неуместным.

Так считает мама.

Только маленькие дети умеют защищать своих мам.

Это выглядит смешно и поэтому действует. Дети всегда побеждают.

А потом я вдруг, неизвестно почему, спрашиваю: «Когда вы умрете?»

Родители, ничуть не смутившись, уверенно отвечают, что никогда не умрут.

Я им верю.

И улыбаясь, смотрю вниз, на море, которое тогда было чистым.

А они сказали неправду.

С этого мгновения начались все мои беды.

И все мои радости.

Солнце зашло.

Сон закончился.

Только я больше не проснулся.

Еще секундочку, Беатриче.

Я уже здесь.

Слова благодарности

Когда мы все были уверены, что станем великими футболистами, те, кто был старше и играл лучше, твердили не допускающим возражений тоном: основы, вам надо усвоить основы.

Вот кто был для меня основой и кого мне хочется поблагодарить.

Моего брата Марко, который стал для меня всем. Братом, сыном и отцом.

Мою сестру Даниелу, у которой свой мир. Путь в который известен ей одной.

Тони Сервилло. Его физиономия в очках «Рэй-Бэн» с голубыми стеклами и рыжий парик служили мне ориентиром при создании Тони Пагоды.

Николу Джулиано. Моего друга. С терпением и энтузиазмом поддерживающего меня всю жизнь.

Луиджи Пачокко, который, когда мы сидели в школе на последнем уроке и ничего не соображали от усталости, подсовывал мне потрясающе смешные картинки, – спустя годы я пытался с ним соревноваться.

Роберто Де Франческо, который, с трудом сдерживая восторг, открыл мне многие великие книги.

Антонио Капуано, моего первого учителя. На виа Караччоло.

Умберто Контарелло, который много лет назад ввел меня в мир непонятных прилагательных и невозможных метафор. Во всем, что вам не понравилось в этой книге, виноват он.

Саса́ и Тину, моих родителей. И их друзей. У них были замечательные правила жизни, во многом отразившиеся в этой книге.

Сальваторе Д’Антонио и Нунцию Маттоцци, последних, кто связывает меня с этими чудесными, но почти исчезнувшими правилами жизни, и кто сегодня, как и в те годы, умеет меня рассмешить внезапно, неожиданно, с быстротой и изяществом гепардов.

Семейство Маранелли, особенно Пиппо и Карло, за тепло, которое они дарили мне в трудные времена и которое помогло мне держаться на плаву.

Благодарю всех взрослых, которые, сами того не зная, повлияли на меня в детстве.

Ребят из дома 24 по виа Сан-Доменико, которые научили меня впустую тратить время до поздней ночи. Мы дарили друг другу иллюзию беззаботной жизни.

Розарию Карпинелли и Роберто Минутилло Туртур, которые, обитая в старинных, обшитых деревом покоях, любезно обращаются друг к другу на «вы», хотя они ровесники, перенося меня, зрителя, в волшебную атмосферу прошлого века. И которые, обращаясь ко мне на «ты», очень помогли мне, когда я был маленьким.

Инге, Карло, Альберто и всех членов семейства Фельтринелли, присутствовавших на ужине в тот день, когда Милан встал из-за снегопада, удивившись подобному чуду. За несколько часов я почувствовал себя частью большой семьи.

А еще я хочу поблагодарить моих детей Анну и Карло и мою жену Даниелу, которые ведут меня по жизни и являются ее движущей силой, чтобы я мог позволить себе дорогое удовольствие играть необременительную, завидную роль багажника, который крепят на крыше машины и который наслаждается ветерком.

* * *

По этому QR-коду можно найти всю музыку, которая «звучит» в романе Паоло Соррентино

Примечания

1

Перевод А. Куприна. (Здесь и далее примеч. перев. и ред.)

2

Из песни «Napoli» («Неаполь», 1994), авторы – Франко Калифано, Альберто Лауренти и Антонио Гаудино.

3

Святой Януарий – главный неаполитанский святой.

4

Голос – прозвище Фрэнка Синатры.

5

«‘O sole mio» («О мое солнце», 1898), автор текста – Джованни Капурро, автор музыки – Эдуардо ди Капуа.

6

«Munasterio ‘e Santa Chiara» (1945), автор текста – Микеле Гальдьери, автор музыки – Альберто Барберис.

7

«Lunghe notti da bar» (2001), авторы – Пеппе Сервилло, Нино Бруно, Паоло Соррентино, Паскуале Каталано; песня в исполнении актера Тони Сервилло прозвучала в фильме Паоло Соррентино «Лишний человек» («L'uomo in più»).

8

Маг Сильван – псевдоним итальянского иллюзиониста Альдо Савольделло (р. 1937).

9

Билли Уайлдер (1906–2002) – американский кинорежиссер и сценарист, обладатель шести «Оскаров».

10

Я певец (англ.).

11

Из песни «Buon anniversario» («С юбилеем», 1963), автор текста – Джорджо Калабрезе, автор музыки Шарль Азнавур.

12

Из песни «Meraviglioso» («Чудесный», 1968), автор текста – Риккардо Паццалья, автор музыки – Доменико Модуньо.

13

Фред Бонгусто (Альфредо Бонгусто, 1935–2019) – итальянский композитор и певец, популярный в 1960–1970-е гг.

14

Эрминио Макарио (1902–1980) – итальянский киноактер и комик.

15

Клички у героев говорящие: Пезанте – от итал. pesante – тяжелый, серьезный; Петто Ди Полло – от итал. petto di pollo – куриная грудка; Роккоко – от итал. roccocо́ – неаполитанская сладкая выпечка.

16

Энцо Бьяджи (1920–2007) – итальянский журналист и писатель.

17

Из песни «Mi sono innamorato di te» («Я влюбился в тебя», 1962), автор текста и музыки – Луиджи Тенко.

18

Риккардо Винсент Коччанте (р. 1946) – итальянско-французский певец и композитор.

19

Из песни «E dimmi che non vuoi morire» («И скажи мне, что не хочешь умирать», 1997), автор текста – Васко Росси, автор музыки – Гаэтано Куррери.

20

Re – в переводе с итальянского «король».

21

Майк Бонджорно (1924–2009) – звезда итальянского телевидения, ведущий развлекательных программ. «Джан» Фабио Боско (1936–2010) – итальянский комик и актер.

22

«Amici non ne ho» («У меня нет друзей», 1994), автор текста – Лоредана Берте, автор музыки – Филипп Леон.

23

Паоло Росси (1956–2020) – итальянский футболист, нападающий сборной Италии в 1978–1986 гг.

24

Из песни «Certi momenti» («Бывают моменты», 1980), автор текста и музыки – Пьеранджело Бертоли.

25

Джованни Аньелли (1921–2003) – итальянский предприниматель, главный акционер и исполнительный директор автомобильного концерна FIAT, владелец футбольного клуба «Ювентус».

26

Вальтер Спеджорин (р. 1952) – итальянский футболист, нападающий команды «Наполи» (1976–1977, 1979–1981).

27

Мазаньелло (Томмазо Аньелло, 1620–1647) – рыбак, предводитель народного восстания в Неаполе в 1647 г.

28

Энрико Берлингуэр (1922–1984) – итальянский политик, секретарь Итальянской компартии с 1972 по 1984 г.

29

Граф Уголино делла Герардеска (ок. 1220–1289) – правитель Пизы с 1284 по 1288 г., глава пизанской партии гвельфов, сторонников папской власти. Фарината дельи Уберти (1212–1264) – глава флорентийских гибеллинов, сторонников императорской власти. Оба упоминаются в «Божественной комедии» Данте.

30

«Carmela» (1976), автор текста – Сальваторе Паломба, автор музыки – Серджо Бруни.

31

Серджо Бруни (1921–2003) – итальянский певец, гитарист и композитор.

32

Из песни «Domani è un altro giorno» («Завтра – новый день», 1971), автор текста – Джорджо Калабрезе, автор музыки – Джерри Чеснат.

33

Франческо Альберони (р. 1929) – итальянский журналист, социолог, писатель, чьи книги посвящены морально-этическим проблемам дружеских отношений и любви.

34

Дарио Ардженто (р. 1940) – итальянский кинорежиссер, известный своими фильмами ужасов.

35

Из песни «Almeno tu nell’universo» («Зато есть ты во вселенной», 1989), автор текста – Бруно Лауци, автор музыки – Маурицио Фабрицио.

36

Порфирио Рубироса (1909–1965) – доминиканский дипломат, автогонщик и игрок в поло; пользовался славой плейбоя благодаря активной светской жизни и легендарному успеху у женщин.

37

«Красные бригады» – подпольная леворадикальная организация, действовавшая в Италии с 1970 до конца 1980-х гг.

38

Коррадо Мантони (1924–1999) – популярный итальянский радио- и телеведущий.

39

Альчиде Де Гаспери (1881–1954) – премьер-министр Италии с 1945 по 1953 г. Пальмиро Тольятти (1893–1964) – итальянский политик, генеральный секретарь Итальянской компартии с 1926 по 1954 г.

40

Бетт Дэвис (1908–1989) – американская актриса.

41

Из песни «Piove» («Дождь», 1979), авторы – Паоло Америго Касселла, Риккардо Коччанте, Марко Луберти.

42

Хайди – главная героиня одноименной книги Иоханны Спири (1827–1901), классика швейцарской детской литературы.

43

Торроне – жареный миндаль в сахаре и в меду.

44

Аранчини – обжаренные или запеченные рисовые шарики с мясной начинкой.

45

Из песни «Albergo a ore» («Отель для свиданий», 1969), автор текста – Герберт Пагани, автор музыки – Маргерит Монно.

46

Лоредана Берте (р. 1950) – итальянская певица, исполнительница популярной песни «Зимнее море».

47

Аминторе Фанфани (1908–1999) – итальянский политик.

48

Отсылка к песне итальянской певицы Раффаэллы Карра́ (1943–2021) «Наилучшие пожелания» («Tanti auguri»).

49

Спенсер Трейси (1900–1967) – американский актер.

50

Витторио Гассман (1922–2000) – итальянский актер, режиссер театра и кино. Джино Брамьери (1928–1996) – итальянский комик и актер.

51

Пьетро Меннеа (1952–2013) – итальянский спринтер, олимпийский чемпион (1980).

52

Из песни «Un’emozione da poco» («Капля волнения», 1978), автор текста – Ивано Фоссати, автор музыки – Гвидо Гульельминетти.

53

Никола Арильяно (1923–2010) – итальянский джазовый певец, музыкант, актер.

54

Донегал – разновидность твида.

55

Здесь: визитка – род сюртука.

56

Дин Мартин (Дино Пол Крочетти, 1917–1995) – американский эстрадно-джазовый певец и актер итальянского происхождения.

57

Из песни «Amico» («Друг», 1980), авторы текста – Ренато Дзеро и Франка Эванджелисти, автор музыки – Дарио Бальдан Бембо.

58

Из песни «L’importante è finire» («Главное – поставить точку», 1975), автор текста – Кристиано Мальджольо, автор музыки – Альберто Анелли.

59

Роберто Кальви (1920–1982) – итальянский банкир, председатель банка «Амброзиано»; после скандала в связи с банкротством банка был обнаружен повешенным под мостом Блэкфрайерс в Лондоне.

60

Франко Базалья (1924–1980) – крупный итальянский психиатр и невролог, реформатор системы психиатрической помощи.

61

Тото́ (Антонио Винченцо Стефано Клементе, 1898–1967) – итальянский комик.

62

Альба Париетти (р. 1961) – итальянская киноактриса, с 1978 г. по настоящее время ведущая более 50 телепрограмм.

63

Джиджи Рицци (1944–2013) – итальянский актер и предприниматель.

Content

Паоло Соррентино
Правы все

Под маской

Предисловие

1

2

3

4

5

Первый урок соблазнения

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Слова благодарности

Примечания