Анна Исакова

Гитл и камень Андромеды

— …и человек бежал, и бежал, и бежал… от дерева к дереву, от крыльца к крыльцу, от одних городских стен к другим… ему сказали, что надо добежать до Самарры, тому Того нет власти. Человек добежал до Самарры, но Тот уже стоял у ворот с мечом наперевес.

— Кто стоял с мечом наперевес, реб Зейде?

— Ш-ш! Это имя нельзя произносить к ночи.

— Реб Зейде, я тоже должна бежать до Самарры?

— Нет, глупышка. Разве ты не поняла, что бежать бесполезно?

1. Начало

Вообще-то эта история началась не с минуты моего рождения, а намного раньше, но поначалу все шло так, что приключиться она не должна была. Однако момент ее поворота от безначалья к исходу можно все-таки обнаружить. Шел тысяча девятьсот семьдесят пятый год, а по еврейскому летосчислению год был пять тысяч какой-то. Какой? Этого я не знала тогда и не знаю теперь. Вычислить, конечно, несложно, но зачем? Я как жила тогда в общемировом летосчислении, так и сейчас живу, хотя никакого генетического или духовного отношения к христианству не имею. Иудейка со всех сторон. Мой прежний муж, тоже насквозь еврей, жил в ту пору рядом со мной и в том же историческом времени. Полагаю, мы с ним полные современники в этом отношении и сейчас, но утверждать не могу, я его лет десять не видела и о нем ничего не слышала. Страна у нас маленькая, но похожа на ларчик с тысячью отделений. Из одного в другое даже слухи не проникают. А нынешний мой супруг всегда обретался в шестом иудейском тысячелетии. Он и сейчас там живет, но запихнуть меня в это свое летосчисление даже не пытается. Не суждено. Каждый человек рождается в своем месте и в то время, какое течет в этом месте. Вы спросите, как сосуществуют муж и жена, живущие в разных временных категориях? Хорошо сосуществуют. Но речь пойдет не об этом.

Итак, год тысяча девятьсот семьдесят пятый. Мы с Мишкой, моим прежним или первым мужем, бездетная молодая пара беглецов из СССР, только что сошли с трапа самолета в аэропорту Бен-Гурион, и состояние духа у нас не просто приподнятое, но можно даже сказать, что мы под кайфом. А ведь ни грамма спиртного не было в крови с самых проводов в Питере, да и на них больше орали, чем пили. Но — покачивало.

Земля уходила из-под ног. Дома двоились, деревья плясали, еврейские карапузики с пейсиками и без улыбались нам на улицах, еврейские солдаты и солдатки гордо вышагивали, чуть пригибаясь под тяжестью ружей и рюкзаков, еврейские старички брели мимо в старомодных капотах и академических шапочках, никого не стесняясь, и от всего этого в глазах стояла непросыхающая радостная слеза. Диво ли, что сквозь нее мир виделся счастливым?

— Гляди, улица имени Рабиновича! — радостно воскликнул Мишка, и мы оба затряслись от смеха и счастливых рыданий.

Улица имени Рабиновича, и не в честь того последнего еврея в Одессе, которому предстоит гасить свет в обезлюдевшем городе, а в признание заслуг какого-то местного деятеля. Не сказка ли? Только тогда мы поняли, как надоели нам советские анекдоты про Рабиновича. И вот: нет их и быть больше не может!

Были мы оба кандидатами наук, из-за чего советская власть никак не хотела с нами расстаться. В результате пришлось шуметь и скандалить. За такие фортели тогда могли выпустить из СССР, но могли и дать срок. В Израиле же за них давали место в престижном Доме имени какого-то Бродецкого, где обучали языку иврит и кормили бананами с манной кашей. Место это располагалось в тихом районе к северу от Тель-Авива, и от него до моря было… нет, не рукой подать, но близко.

Вот я и решила, что непреходящий кайф — это из-за моря. Известно, что в приморском городе покачивает независимо от того, причален ли он к поребрикам улиц или налеплен на прибрежные скалы. А по ночам в нем, как в раковине, ухает море. Чуткие приморские ночи взрываются музыкой или гамом, смехом или криком. Дни же тут и ленивые, и суматошные сразу. Воздух струится. В глазах рябит. Мысли разбегаются. И дела налезают друг на друга, и все остается незавершенным, а происходит это потому, что в городе, обращенном к морю, человек всегда готов остановиться и замереть в изумленном созерцании мира и себя.

Так происходило со мной в Гурзуфе и Ялте, Сочи и Ниде — почему бы и Тель-Авиву не вести себя соответствующим образом?

Правда, прибыли мы из Питера, города вроде бы приморского. Но Питер — это вам не легкий башмачок, утонувший в приморском песочке, а бронзовый сапог, самой своей сутью отрицающий подобное трепетание воздуха, света и души. Дома-скалы, улицы-ущелья, все — громада, всюду — мощь. А тут — беленькие домики-лодочки с плоскими крышами, над которыми полощется выстиранное белье. Вот налетел ветер с моря, поднял простыни и полотенца на мощные свои кулаки и сдвинул с места хлипкий домишко, утянул его в голубое марево навстречу неизвестным приключениям. А если слишком тяжел дом, облеплен, как ракушками, пристроенными балконами и комнатушками на весу, тогда сдвигается и улетает в сверкающий простор только его крыша в тугих парусах простыней, скатертей, полотенец и купальных халатов.

Помню, развешивала я как-то на балконе свежевыстиранное белье… не простыни и не скатерти, разумеется, их — чистые и влажные — в нашем доме выдавали раз в неделю… а мелкое, носильное… дивилась тому, что и выстиранное в водопроводной воде оно пахнет морем… глядела на домики внизу… и вдруг один домик и впрямь взял и взлетел. Вспыхнул стеклами на солнце, махнул парусами-простынями, развернулся и уплыл вдаль. А я так обалдела, что разрыдалась. Пришла в себя, а слезы все льются. И перед глазами — радуга. Часа три так продолжалось. Потом мне сказали, что это я на солнце смотрела незащищенными глазами, а местное солнце такого не позволяет. Вот и к солнцу привычка требуется — а где ее взять питерскому человеку? Мы с Мишкой и солнцу этому, теплому посреди зимы, радовались как дети.

Так или иначе, но в первые месяцы жизни в Израиле я словно плыла по воздуху на белоснежной яхте, и Мишка был рядом. И его покачивало, и он то и дело счастливо замирал, раздув ноздри. Втягивал в себя шипучий дух свободы и блаженно улыбался. А потом у него началось что-то вроде морской болезни. Я даже помню, когда именно это началось. Я прибежала с уроков и тут же устроилась с тетрадками повторять пройденное. Иврит шел хорошо, а железо куют, пока оно горячо. А Мишке язык не давался. В тот день он прогулял занятия. Пошел болтаться в Тель-Авив. И вернулся другим человеком.

Нет, все, конечно, не так. В то утро Мишка получил первый отказ из университета. Не взяли его на кафедру теоретической математики. Он расстроился и поплелся в Тель-Авив развеивать тоску. Вот бы мне и отправиться с ним под ручку, ля-ля, тополя… Кинули бы десятку на пиво с закуской, полюбовались на море и витрины, все бы, может, и устаканилось. Но я брала иврит, как крепость. А в тот день мы штурмовали глаголы. И Мишка пошел в город один. И вернулся другим человеком.

Я даже испугалась. Опухший какой-то, налитый мраком, раздутый, как утопленник. Спиртным попахивает, но не пьян. А ноги явно не держат. Плюхнулся в кресло.

— Сашку Корха помнишь?

Как не помнить? Старый Мишкин дружок, школьный товарищ. С него все и началось. Он еще в Шестидневную войну этим заболел. Я его тогда, правда, не знала, потому что и с Мишкой не была знакома, но по рассказам Корх этот все те шесть дней израильско-арабской войны, которые потрясли мир, просидел в Комарово, в кустах со «Спидолой» в обнимку. И на карте отмечал красным пунктиром победное продвижение израильской военщины.

А потом: в Израиль, и все! Просто сбрендил. Хотел пробираться через южную границу пешком, все искал путей в Кушку, из которой, по его словам, шел древний караванный путь к Иерусалиму. До Кушки он, слава Господу, не добрался, иначе, если бы и остался жив, жизни бы не радовался. Я знала мать одного такого беглеца, который рвался на Запад, а попал на Дальний Восток, да не своим ходом, а по этапу. Бедная женщина!

Но Корху повезло. Начали пускать в Израиль, и он уехал на пять лет раньше нашего, был из первых, кому пофартило. И прямо с полпути, из Вены, его послали в Америку нести благостную весть о том, что советское еврейство проснулось. В Израиль Саша не вернулся. И мы вычеркнули его имя из списков благородных борцов за правое дело. Постановили, что Корх — сволочь, предатель и сукин сын.

— Помню, — кивнула я. — Ну?

— Я его встретил.

— Вернулся домой, блудный сын?

— Скажешь! Живет в Нью-Джерси, купил домик. Служит идее. Собирает деньги на Израиль и организует помощь советским евреям. Большой человек.

— И что?

— Обещал помочь. У него знакомства в университетах. Мы выпили, он расслабился, и знаешь, что он мне сказал? «Дураки вы! Такие блестящие ребята! Сдался вам этот Израиль! Его же построили богатые евреи, чтобы куда-нибудь сплавить бедных евреев. Приезжайте в Штаты, там будущее».

Что на это скажешь? На этот предмет столько было сказано еще в Питере, что оставалось только руками развести. Я и развела.

Прошло несколько дней, Мишка успокоился, только тяжесть эта в нем оставалась. Клубилась внутри, всплывала и обжигала вдруг ядовитой фразочкой. А тут пришел второй отказ из второго университета. Потом из третьего. Саша Корх делал вид, что суетится, а потом уже только держал телефонную паузу. Наконец Мишке, перспективному математику-теоретику с недописанной докторской, предложили записаться на курсы школьных учителей. Кошмар, конечно, но мне было хуже. Искусствовед с диссертацией по алтайской наскальной росписи тут никому на фиг не был нужен. И во что же прикажете переквалифицироваться?

Этот вопрос занимал меня с утра до ночи и ночью тоже, но решение не приходило. И я решила, что заходить следует с обратной стороны. Дом. Нужен дом. Квартира. Место. Печка, от которой можно прыгать. Если место окажется подходящим, что-то там обнаружится. Место само подскажет, куда двигаться. Найдет мне занятие. Такое в моей жизни уже бывало.

И вот с этой точки все у нас пошло не просто вкось, а под откос.

Мишка хотел остаться в районе Тель-Авива рядом с университетом или, на худой случай, поселиться в Реховоте рядом с Институтом имени Вейцмана. Видно, тоже надеялся, что место ему поможет. А я хотела жить у моря. Неважно где, но чтобы оно было рядом, гудело и ухало за окном, шлепало по щекам соленой прохладой, бередило и нежило душу. Я чувствовала, что спасение может прийти только из него, от него или рядом с ним.

Мишка не понимал, что это за каприз — море! И какое от него может прийти спасение? Разве что нырнуть с мола так, чтобы не выныривать, но это спасением не назовешь. Нет! Он считал, что следует просчитывать наперед каждый шаг, играть с жизнью не в прятки, а в шахматы. И раз я искусствовед, то надо мне знакомиться с местными коллегами, постараться стать кому-нибудь из них полезной. С диссертацией помочь или там что другое. А водятся эти птицы в Тель-Авиве. И не у моря, где трущобы и нормальный человек не селится, а в благополучных кварталах, где, правда, квартир нашему брату не дают. Значит, селиться надо в непосредственной близости от этих кварталов, да и неважно — где. На таком расстоянии от музеев и выставок, чтобы успеть к ночи вернуться в свою берлогу, вот и весь разговор!

И шел между нами месяц за месяцем глупый, вязкий, бессмысленный и бесконечный спор.

— Вот Тель-Авив, — гундосил Мишка, — так он же только носом выдвинут в море, а широкой кормой плотно покоится на суше. Но все равно весь он морской. И что есть нос Тель-Авива, а что — корма? И если нос — это дочь морей, Бат-Ям, или сын дюны, Холон, то в них бездетной паре с диссертациями дают только две комнатки на четвертом этаже, а в Петах-Тикве можно взять три с лоджией и на втором. Ну и пусть она корма, Петах-Тиква эта, но приморская же! И если продолжить прежнее сравнение — часть того же морского судна. Плоская, как стол, и скучная, как присутственное место, вся пыль и бетон, жара и запах жратвы, но и там можно уловить порыв морского ветра. Его тут называют «бризой». И автобусы до пляжа ходят. И из центра Тель-Авива дотуда можно даже пешком дойти. Не близко, конечно, но ходил же я из центра Питера к себе на Охту, засидевшись у тебя в гостях. И ничего, добирался и высыпался!

Я же отвечала, что преподавать алгебру школьникам можно и в приморской Нагарии. Жилье там дадут хорошее, туда же никто не едет. И пусть это чертовы кулички, но сколько простора! И улицы спланированы по-человечески немецкими архитекторами, постигшими гармонию света, цвета и предмета, не в пример захолустной Петах-Тикве, в переводе — Щель Надежды, где, кстати, квартиры дают даже не в центре этого архитектурного убожества, а на самой захудалой его окраине, заставленной как попало бетонными коробками. Ну не могу я ежедневно ходить по уродливым улицам, ну не приживусь я на этой блочной свалке! Пропадем мы там.

И потом, не хотелось мне писать за кого-то диссертацию. В этом кино мы уже были. Да и не нуждались местные люди в моих услугах. И диссертации — что я считала вполне справедливым — они, эти местные, не полагали смыслом жизни. Если бы мне только удалось понять, в чем этот смысл для них состоит, все бы тут же и уладилось. Но понять этого я не могла. И чем лучше узнавала иврит, тем в большее недоумение впадала. Не давался мне местный менталитет, как они тут этот поиск невыразимого называли. Вроде как его вовсе и не было. Живут себе местные и живут, о завтрашнем дне не загадывают. Какой придет, с таким станут справляться. Поначалу меня такое отношение к миру и себе раздражало, потом понравилось. А Мишка от признаков этой восточной лени лез в бутылку. Ни за что не хотел проникаться местным мироощущением. Но в вопросе выбора места жительства, разумеется, победил.

Я отчаянно грызла иврит, старалась успеть побольше, а перед ним маячил долгосрочный курс учительского дела, торопиться ему было некуда. Мишка и занялся квартирным вопросом. В результате мы оказались именно в Щели Надежды, только надежды там ни на что не было. Бетонные коробки, чахлая зелень, далеко от всего, и вокруг ничего не происходит. Даже кафе не откроешь! Кому оно тут нужно? Есть три будки, из которых торгуют лежалыми вафлями, теплой колой и яичницей в лепешке, больше и не требуется. А я была готова стать хозяйкой кафушки. И бог с ними, с наскальными росписями!

Я, конечно, в этом деле из первопроходцев и была истовым фанатом своего дела, но еще в Питере знала, что в Израиле с алтайскими петроглифами делать нечего. Надеялась пристроиться при музее, художниках, выставках, все-таки я и в этом кое-что понимаю, считалась не последним человеком в соответствующих кругах. Да и историю искусства знаю неплохо, могла бы преподавать. Только никуда меня не брали, вот и стала мечтать о кафушке. О чем-то небольшом и уютном с кружевными занавесочками и маленькими столиками. С запахом сдобы и кофе. С постоянными посетителями и звоном такой старинной кассы, выкидывающей мелочь на медный подносик. Как во французских фильмах.

А там уж между делом и разговорами с постоянными посетителями можно уткнуться в искусствоведческий журнал, обдумать проблему, кое-что записать. Искусствоведение не обязательно должно кормить, оно может доставлять удовольствие. Только в нашей Щели все это выглядело полной фата-морганой. А душа во мне трепыхалась бесприютной птахой и жаждала к чему-нибудь прилепиться. Не обязательно к человеку, можно и к виду, к идее, к назойливой мысли, наконец.

Но мысли разбегались, идеи исчезли, вид и пейзаж, открывавшиеся из окна, только отпугивали, а Мишка совсем отдалился. Ходил на свои курсы, сдавал экзамены и словно мехами какими раздувал клокочущий внутри него мрак. Иным словом это состояние и не назовешь — все его раздражало, все! А больше всего раздражала мысль: за каким чертом мы сюда приехали?! С этим он вставал, с этим ложился. И пришел к выводу, что нужно работать на отъезд. Все в это вложить. Записался на курс английского, разослал не меньше полусотни своих автобиографий по разным университетам мира и ждал ответов. Ответы приходили неутешительные: «Мы были бы счастливы, но…»

— Ничего! — бормотал Мишка, — придет и положительный.

Положительный пришел, наконец, из Беэр-Шевы, но Мишка его даже рассматривать не стал.

— Пусть сами барахтаются в своей пустыне! Я еще докажу!

Мне это надоело. И я принялась бродяжничать. Два года бродила по стране, заезжала в самые дальние уголки, знакомилась с людьми и достопримечательностями. Ну, не бродяжничала, конечно, но находилась в постоянном поиске какого-нибудь начала или конца, за которые можно уцепиться. И твердо знала: даже если Мишку позовут заниматься математикой в один из заморских университетов, в Америку или даже в Европу, я останусь тут. Почему и зачем — не знаю. Все сходилось на том, что надо отсюда бежать и незамедлительно, но есть такие состояния, которые ни практическими, ни непрактичными душевными причинами не объяснишь. Только идеология тут ни при чем. Я хоть и считалась воинствующей сионисткой, никогда ею, в отличие от Саши Корха и собственного благоверного, не была. Я не к историческим камням возвращалась, а шла навстречу чему-то, чего избежать нельзя было. Называйте это судьбой или блажью, как хотите, только я знала: мое место — здесь. Но где именно?

Поехала сначала в Беэр-Шеву, решив, что, если место позовет, я Мишку как-нибудь уболтаю переехать. Но место не позвало. Более того, по сравнению с ним даже наша Щель показалась привлекательной. Побродила по пыльному скучному городку, лишенному достопримечательностей, и отправилась на автобусе в пустыню. Тогда наша пустыня тянулась до самой Африки, до Суэцкого канала. Много ее у нас было. Тоже ведь своего рода море, песок кочует волнами, тишина, даль… Только пустыня меня сразу оттолкнула. Хоть и красивым показался сверкающий мириадами слюдяных вкраплений ребристый пол, пусть и вызвали удивление розоватые стены-отроги, по которым сказочно разливался невнимательный лунный свет, но душа на все эти красоты не отозвалась. Акриды и пески, жара и несложная игра теней — это не для меня. Не пустынный я человек. Нет во мне страсти к одиночеству и эстетическому минимализму.

Следующий бросок — в Иерусалим. Куда же еще? Но не отозвалась душа и на иерусалимский призыв. Старый город показался скоплением камня и людей, не имеющих между собой ничего общего. Да и стенка эта… ну, стена… не прошибло. Я даже поленилась засунуть в щель между камнями заранее заготовленную записочку. А уж пестрый арабский базар, пахнущий козами, и церкви, втиснутые между домами… He-а… Новостройки, те и вовсе ни в какие ворота! Ни одного гармоничного здания, ни одной с умом затеянной и выполненной постройки. А лачуги! А чахлая зелень! Вверх и вниз, вверх и вниз. Словно наломали, накрошили камень и глину, а потом приделали окна и двери, так и живи. Нет! Не мое это, вот хоть ты тресни!

Впрочем, с Иерусалимом дело обстоит непросто. Подъезжаешь к нему, взбираешься, ползешь, преклонив главу, а он тем временем проявляется в небесах, медленно опускается на землю, приседает на мощные лапы и не то чтобы рычит, но всем своим видом показывает: вались в ноги, козявка! Большинство подчиняется, сюсюкает, бьет себя перстами в грудь. Даже заболевают, бывает, иерусалимским синдромом, обнаруживают в себе нежданный дар пророчества и принимаются выть Иеремией.

Свят, свят, град, град… небесный и земной с заварным кремом из камней и облаков между ними. Будьте ласка, положите мне кусочек этого дивного блюда на тарелочку с голубой каемочкой! И никуда от этого восторга перед святостью места не денешься.

Вот и я тащила бренные кости по замусоренным кишкам иерусалимских улиц, восторгалась чему-то и тут же себя одергивала — ну, не о чем слезы лить! Нет вокруг никакой такой неземной красы. Хуже того — не на чем глаз остановить!

А он, глаз, все равно подергивался влажной дымкой, словно перед ним покадили едким дымом. И тут кто-то кидается мне на шею. А после короткого замешательства выясняется, что это Лилька. Мы с ней подрабатывали экскурсиями в Павловске и Царском Селе. И какая же она там была патриотка Питера! Ах, ах! Старички-пенсионеры уходили с ее экскурсий помолодевшими, а девицы прямо от нее бежали поступать на искусствоведческий факультет. И вот — такая неожиданная встреча! А Лилька даже удивиться не позволила, тут же затарахтела:

— Как я рада, что ты обосновалась в Иерусалиме! Другого города тут нет! В ином месте жить просто невозможно и непристойно. Когда я ступаю по этим древним камням, у меня начинают гореть подошвы! Ты уже ходила по стене вокруг Старого города? Сегодня же я тебя туда поведу! Нет, но как же я рада, что именно ты встретилась мне именно сегодня!

И чего она так рада? И когда она успела так меня полюбить?! После того как я защитилась, а она кандидатскую провалила, мы были даже не на разговорных началах. До невозможности завистливая дрянь-баба. И надо же — родней человека во всем этом святом городе мне нынче не сыскать! Воистину, воля Твоя, Господи, и забавляешься Ты нами самым безжалостным образом.

Разумеется, мы с Лилькой пообнимались, погуляли и на ее любимую стену сходили. А я все соображала, как бы это мне обойтись без обмена адресами и телефонами. Не могла я доставить Лильке такое удовольствие.

Она — в Иерусалиме, а я — в занюханной Петах-Тикве!

Однако оказалось, что она еще не совсем здесь, тогда как я уже, можно сказать, была не совсем там. Так что я записала телефон Лилькиного временного пристанища, общежития для приезжих при курсах по изучению иврита, обещала позвонить, как только вернусь из командировки (Какие круглые глаза! Какое вытянувшееся лицо! Я — работаю! Меня посылают в командировки!), и с облегчением растворилась в иерусалимском мареве. А после этой встречи Иерусалим для меня погас. Небесный исчез, и земной померк. Больше я туда в мой скитальческий период не ездила. Неровен час, снова встречу противную завистницу и придется давать ей отчет о моей жизни-нескладухе.

Считайте, что Иерусалим все еще меня ждал. Я собиралась приехать туда, уже устроившись, снять номер в хорошей гостинице и рассматривать город как благополучная туристка. Надеялась при столь благоприятном стечении обстоятельств все-таки полюбить этот город нелегкою любовью. Заранее скажу, большой любви между нами и сегодня нет, но отношения вполне добрые. И когда лениво завтракаешь в ресторанчике Американской колонии ранним зимним утром, и клубы тумана, поднимающиеся из долины, доползают почти до каменных ступеней, а старый город колышется в этой сизой пене, то ли земной, то ли небесный… и то ли мэрия забыла выключить ночную подсветку, то ли включили подсветку на небесах… что там говорить! Но в те времена, о которых идет речь, мне и кофе с булочкой были не по карману, а в этой Колонии цены такие, что и богатые америкашки крякают, вытаскивая пухлые бумажники. Так что я оказалась права: любовь к месту, если она не вспыхивает вдруг от ничего, как сухая солома и русская женщина, требует времени, покоя и денег.

А Тель-Авив, что Тель-Авив? Я к нему привыкла. Он меня не манил и не влек, а словно дергал за косички. Ничего особо красивого по сторонам, но воздух такой… танцующий. И острый ветерок пощипывает щеки. Деревья шепчутся за спиной насмешливо, но не злобно. А торопливым и суматошным прохожим, заляпанным пятнами солнечного света, пробивающегося сквозь густые кроны бульвара, на тебя и вовсе наплевать. И это хорошо, потому что в тот день морда у меня была опухшая и в слезах. И вспоминать не хочется, из-за чего я стукнула тогда дверью и побежала задворками к автобусу. Горько было, так горько и тошно, впору удавиться. Я и поехала к морю.

Пока ехала, все еще было ничего. Но до моря не доехала. Слезла у бульвара имени Ротшильда, села на скамеечку и дала слезам волю. И никто, понимаете, никто не стал приставать. Старичок со старой таксой на красном ремешке подошел, взглянул задумчиво, потоптался и пошел дальше. Тель-Авив — правильный город. И бульвар Ротшильда был тогда правильным — пыльным, заброшенным, словно тысячу лет назад поставили тут кривенькие скамейки, насадили деревья и забыли, зачем это сделали.

А деревья выросли. И дети, для которых соорудили песочницы, выросли и разбежались. Песок посерел, свернулся от жгучей кошачьей мочи, стал похож на цемент. Мелкий гравий порос худосочной травой. За то время, что я там сидела, кроме старичка с таксой, прошел только один человек. Да и тот все озирался, не понимал, куда это он попал.

А от бульвара бежали в обе стороны мелкие ленивые улочки, редко где машина прошуршит. Куда же они, улочки, ведут?

Я выбрала одну со смешным названием «Шенкин». Ну, что это — Шенкин? Или кто это — Шенкин? Дефиску, что ли, пропустили или в написании ошиблись: Шен-Кин или Шон Кин.

Я побрела по улочке вниз, придумывая жизнь для таинственного Шен-Кина, еврейского мастера кунфу. Вот он появился в каком-нибудь первопроходческом кибуце, вроде Дгании. Нет, лучше поместим его в Тверию. Появился этакий невзрачный мужичонка, нанялся работать официантом в кафе. А тут налет федайюна[1]. И… медленный кадр — поднос кренится, выплескивается вино из бокала, летят на землю кубики сахара и ломтик лимона… и начинается… прыжок, полет, удар ногой. Приземлился на одну ногу, перевернулся в прыжке через стол, выдвинул кулаки… удар… араб-налетчик летит в кусты, кафия медленно планирует на землю…

— Эй! — крикнул водитель. — Смотреть надо, куда идешь! Корова!

Скандальный какой! Ему даже тормозить не пришлось, сделал дугу по пустой мостовой, фартово скрипнув тормозами, и всех дел. Но шла-то я не по тротуару, а по проезжей части, что нам, фантазирующим на ходу искусствоведам, делать напрочь запрещено. Даже на улочке имени Шен-Кина.

Надо вам сказать, что дело было давно, очень давно. Сейчас-то улица Шенкин — средоточие молодого тель-авивского бузотерства. Машины движутся по ней медленным сплошным потоком. Не улица, а сплошная пробка. И все из-за тусующихся в кафе и на тротуарах юнцов и юниц, растрепанных, но стильных, выскакивающих, как молодые бычки во время корриды, прямо под мулеты автомобилей.

Теперь я уже водитель. Но на улице Шенкин я по-прежнему пешеход душой и радуюсь, что пространство проезжей части на этой улице принадлежит водителям только номинально. Может, потому, что тот грубый окрик все еще торчит в ушах, а возможно, оттого, что хотя бы на этой улице суть жизни иная. Машина тут не Бог и не золотой телец, а досадная помеха. Дело не в ней, есть она у человека или нет, а в отголоске праздника, который создают толпы бычков и телок, шныряющих под носом друг у друга в поисках… черт их знает, что они могут найти в этом столпотворении: модную феньку в витрине магазина, любовное приключение, компанию для трепа, выход для безостановочно выделяющегося из молодых желез адреналина.

Но к нашему рассказу все это не имеет ровно никакого отношения, потому что улица Шенкин была тогда сонным и пыльным обломком истории, которую все еще помнили теперь уже вымершие старожилы. Нынешние-то обитатели и прохожие не помнят и того, о чем я вам рассказываю. А тогда старая история еще тут жила. Таилась, например, в выгоревших портретах, выставленных почему-то в витрине парикмахерской. Кто эти люди? Что они тут делали? Чем знамениты? Почему в витрине парикмахерской? А может, парикмахерская только прикидывается куаферной, а на деле она фотография? Или так: муж фотографирует что и кого ни попадя, а жена кормит семейство при помощи ножниц и фена. Так получается достовернее.

В Союзе я любила придумывать биографии незнакомым людям. Буфетчице на вокзале, приемщице в ателье, тетке с авоськами на трамвайной остановке. Иногда проверяла, угадала или нет. По большей части угадывала. И это создавало ощущение полной причастности ко всему вокруг и невыносимой статичности всего, что меня окружало. Ну никто, считай, не позволял себе выбиться из предписанных судьбой ли, внешностью или жизненными обстоятельствами рамок. Вписывались в роль, исполняли ее — когда на совесть, когда спустя рукава и маясь скукой. А по приезде в Израиль я эту способность угадывать судьбы потеряла. Мироощущение оставалось шатким-валким, а мир вокруг казался непредсказуемым. Иногда это состояние пугало до слез, а чаще — веселило. Я бы даже сказала — бодрило. Я болтала с кем ни попадя — в автобусе, на автобусных остановках и детских площадках, да и просто с первыми встречными, которым по какой-нибудь причине хотелось рассказать свою жизнь незнакомому человеку. И вот — кое-чему научилась.

Но все же чьи лица на этих фотографиях и почему их решили выставить в витрине? Должны ли они привлекать внимание случайных прохожих вроде меня или речь идет о специфическом круге лиц, знакомых только посетителям данного заведения?

Вот этого я знаю, это Давид Бен-Гурион. Поди пойми, зачем он тут? Из почтения или ввиду воспоминаний хозяина парикмахерской об интимном знакомстве — вместе служили, голодали, бревна таскали? Не из профессиональных соображений, это точно: до кнессета далеко. Впрочем, где-то тут неподалеку была квартира Старика. Возможно, именно эта парикмахерская обеспечивала ему ондулясьон на дому. О! Голда Меир, любимица моей мамы! Ну, эта в парикмахерскую отродясь не ходила! Моше Даян с повязкой на глазу. У него же волос на голове нет! Разве что бреется. Острым ножичком, жик-жик по ремешку. Нет, все-таки речь явно идет о личных или политических пристрастиях фотографа. И фотографии не самодельные, а купленные или подаренные.

Остальные лица мне не знакомы. Минуточку, минуточку… эта… похожа на Хану Ровину, великий диббук, бешенство еврейской крови, привитое на бессмысленный и беспощадный русский бунт. В «Габиму» я все же сходила, потратив на билет деньги, отложенные на босоножки. А Мишка не пошел и правильно сделал. Магия, положенная на систему Станиславского, ничего, кроме истерического крика и идиотического шепота, не порождает. Однако, насколько я помню, эта суккуба еврейского театра любит ходить растрепанной, значит, в данную парикмахерскую если когда и заходила, то разве что по дороге с изнурительной репетиции, находясь в полном забвении чувств и амнезии мысли. Фотография, впрочем, недурная. Изможденное лицо, злые глаза, напряженные желваки. Поймали во время неприятного для собеседника разговора. Может, примадонна и выговорила здешней парикмахерше за плохую работу. А муженек парикмахерши или владелец этого, с позволения сказать, салона не удержался и злорадно щелкнул затвором фотоаппарата.

Сквозь пыльное окно витрины можно было разглядеть двух скучающих теток в белых халатах. Парикмахерши прихлебывали чай и о чем-то лениво переговаривались между собой, словно им и дела не было до единственной клиентки, старой тетки с полунаверченной «бабеттой».

Тетка сидела молча, безразлично разглядывая в зеркало рулоны только что снятых с бигудей собственных волос. Эти безжизненные волосяные воланы парикмахершам еще только предстояло начесать и сложить в хрупкое подобие шара, который и держаться-то будет исключительно на лаковом клею. И хотя речь идет о временах давних, «бабетт» уже и тогда никто не носил — ни в Москве, ни в Париже, ни в Нью-Йорке. Но тогдашняя улица Шенкин, в отличие от нынешней, плевать хотела на всемирную моду, да и на мир этот, в котором «бабетты» входят в моду и из нее выходят. В середине семидесятых клиентке захотелось иметь на голове нечто из шестидесятых — ее право. Обязанность даже, потому что две провинциальные парикмахерши, небось, ничего, кроме этой «бабетты» и соорудить-то были не в состоянии.

Однако чего это я застряла перед окном парикмахерской? Не главная же это достопримечательность! Вон аптека на углу. Год открытия — 1937. Так написано в витрине. Значит, решила я, хозяин должен быть немцем. В том году сюда ехали в основном немецкие евреи.

В Израиле история мира, она наглядная. Случился погром в Кишиневе — вскочил на древней земле кибуц. Произошел раздел Польши — образовался поселок. Пришел к власти некто Шикльгрубер — на улице Шенкин появилась аптека. А парикмахерская, перед которой я только что стояла, очевидно, обязана своим существованием румынской неразберихе времен отречения короля Михая. И так — с начала времен. Потоп — ковчег, пирамиды — манна с перепелками, они нам порушат Храм, мы им развесим арфы по вербам. Какая уж тут плановая экономика!

Правда, со временем наше государство научилось держать удар. Гомулка погнал своих жидов, но выскочили они уже не в центральных городах Израиля, а в провинциальных. И мы, русские евреи, железную стену пробили, а местную ватную стенку разворошить оказались не в силах. Аукнулось громко, по всему миру шел о нас крик, а откликнулось разве что в Петах-Тикве, да еще в хайфских Крайотах, месте и вовсе невозможном.

Насчет аптеки я угадала. Хозяин, мрачный мужчина в очках с металлической оправой, говорил на иврите с тяжелым немецким акцентом. Анальгина, разумеется, нет. То, что они тут принимают от головной боли, называется как-то иначе, но как? Второй год я пыталась это выяснить, обходясь мокрым полотенцем. Анальгин! Голова! Шмерце! Нет, парацетамоль не помогает, ни вообще, ни в частности. Ну хорошо! Немцам помогает, а русским — ни за что! Почему наркотик? Зачем мне наркотик? С какой стати гашиш? Не продаешь анальгин, и не надо! До чего противный тип!

Вот, написала эти строчки и подумала: значит, уже тогда на сонной улице Шенкин курили дурь, заглатывали колеса, баловались наркотой. Иначе — почему именно там бдительный немец-аптекарь задал мне этот вопрос? Где только я не искала этот проклятый анальгин! И никто нигде, кроме как в этой аптеке, даже и не подумал о гашише! А возможно, именно на улице Шенкин наркотики существовали в потенции, желание баловаться ими висело в воздухе и призывало к себе еще не существовавших тогда в этих местах курителей опиума. Более того, можно предположить, что именно этот подозрительный немецкий аптекарь и привез с собой из Берлина микроб опиумного дурмана, миазму наркозависимости. Не будь его, на улице Шенкин могли поселиться не молодые обормоты, остро нуждающиеся в галлюциногенах, а солидные граждане, убивающие время за карточным столом и поеданием румынских бифштексов. Но — вот: Берлин горит, аптекарь — бежит, трясется, едет, плывет и везет с собой в тихую провинциальную Палестину страх перед гашишем и кокаином. Или привычку к ним свободно мыслящего берлинера. Покупает аптеку на улице Шенкин, спрашивает у случайных клиентов, таких как я, например: «Вы что, ищете наркотики?» Мысль западает в головы, ищущие находятся, собираются в кучки, снимают рядом друг с другом квартирки, благо они тут были дешевые. И возникает нынешняя улица Шенкин со всем ее дурманом.

Скажете, так не бывает. А как бывает? Городские власти сами рассаживают наркоманов по районам? Прививают их на бегонии и портулаки? Выращивают в горшках с примулами и резедой? Почему в одних районах этого люда пруд пруди, а в других днем с огнем не сыщешь? Не знаете? То-то. Я тоже не знаю, но у меня хотя бы версия есть.

Но тогда и версии не было, и денег на обед тоже не было, поэтому пришлось пропустить забегаловку, хоть она была недорогая.

За забегаловкой обнаружилась антикварная лавка — ложки, плошки, коврики, инкрустированные шкатулки, настенные тарелки с физиономией персидского шаха в золотом окладе. Персы, значит. И чего едут? Шах, говорят, евреям благоприятствует. Глазки у продавца масляные. Известное дело! Сам Саади велел целовать только в грудь и никуда больше. Спасибо, дорогой, зайду в другой раз!

А вот лавка точильщика ножей меня заинтересовала. Уж больно нетипичным показался ее хозяин. Высушенный старичок, морда зловещая, глаза живые. Небось рассказчик. Враль. Но очень жесткий изнутри. Концлагерь. Таких выводит концлагерь, немецкий или советский, какая разница! На руке должен быть номер. Номер обнаружился, а точить мне было нечего. Идти дальше сил не стало. Шляпки… Кофейня… Обжорка с крутящимися вертелами. Опустошив кошелек, но набрав нужное количество копеек, я поела шаурмы, отдохнула душой и телом и поплелась вперед.

Не стану описывать свой дальнейший маршрут по полусонным проулкам и лениво потягивающимся в полуденном мороке улицам, потому что нужно же нам когда-нибудь добраться до Яффы. Вернее, до тель-авивского пляжа, потому что до Яффы я тогда добралась не сразу.

Но вот — вышла к морю, и оно не то чтобы притянуло меня, а втянуло в себя разом, словно было гигантским носом, а я — пылинкой в потоке воздуха. Втянуло и до сих пор мной не чихнуло. Слишком я ничтожна и сегодня, чтобы заставить чихать самое древнее в человеческой истории море. Но тогда, оказавшись в посейдоновой ноздре вместе с солеными брызгами и вонью разложившихся водорослей, став частью зеленоватой морской слизи и грязной пены, ошметками летевшей с буйно гарцевавших у самого берега волн, я поняла, что все, приехали. Тут мое место, и тут я буду сидеть, лежать, валяться до второго пришествия, а может, и после него. Никогда не возвращусь в Петах-Тикву, не войду в подъезд, пахнущий скандалом, не открою дверь, за которой этот скандал поджидает моего прихода, чтобы разгореться с новой силой, раз уж топливо само подкатило. Никогда! Я остаюсь тут.

Стало просто и покойно.

Море возбужденно дышало, трепало черный флаг на будке спасателей, морщилось, хрюкало и рыгало, словно надралось давеча черт-те чем, а судя по цвету волн, так не иначе как дешевым кагором.

Горизонт был пуст, но сверкал грозно. Эк повело! У содрогателя вод явно начались корчи. Солнце светило по-прежнему, но море окуталось темью, поднимавшейся, как пар, из разволновавшихся морских глубин. И если минуту назад сквозь багрово-лилово-черт-те-какую волну там и сям все еще проглядывала бутылочная зелень, то сейчас бородатый повелитель волн словно стянул невидимую тесемку, сложив морскую гладь в тесные воланы чернильного цвета. Не чернильно-синего, как в современных авторучках, а того черно-грязно-фиолетового, каким отливали закупоренные бутыли этого вещества в шкафу учительской. С многочисленными вкраплениями грязных пленок и неприятных глазу и нюху ошметков чего-то органического, липнущего к вставке-перышку и черной кляксой сваливающегося на чистый тетрадный лист.

А вот и он, синебородый потрясатель основ! Ишь как несется по морю на семибалльных своих конях, сверкая доспехами, размахивая трезубцем и мотая огромной кучерявой головой! То ли и впрямь перепился амброзии на олимпийском банкете, то ли приснилась титану застрявшая под стенами ненавистной Трои беспомощная ахейская рать. Несется к ней на помощь, не разобравшись с бодуна, какое столетье на дворе. Где-нибудь на подходе к Турции опомнится и неохотно повернет назад.

Не ждет его нигде послушное священному оракулу войско, да и Атлантиду свою он сгубил, надо думать, в таком же пьяном порыве. Нечем больше командовать, нечем заняться, кроме как волны по морю гонять. А может, мы присутствуем при семейном скандале. Опять загуляла где-то Амфитрита. Пуст подводный дворец, холоден очаг, в холодильнике вчерашняя картошка и пара склизких сосисок.

Море разбушевалось не на шутку. Понесся резкий сырой ветер, взметнул, а потом разметал по пляжу обертки мороженого, пластиковые пакеты, забытую кем-то газету. Я представила себе, как соленый ветер несется по ложбине улицы Шенкин, срывая с аптеки запах лекарств, с парикмахерской — запах лака и одеколона… выбивает затхлые персидские ковры, отрясает от засохших листьев деревья. Сейчас бы еще дождь в крупную косую линейку, чтоб смыл уличную пыль, надраил крыши, впитал остатки июльского жара.

Дождя не будет. Не даст дождя в июле верховный небожитель, так и оставит томление по нему в воздухе. Ляжет оно тяжкой ношей на прибрежный наш городишко, придавит его непролившейся грудью, заставит тяжело ворочаться во сне.

Я повернула голову налево, пытаясь схватить всю картину бури на море в расширенный окоем, и застыла. Темными силуэтами выступили вдалеке фиолетовые башни и минареты, словно только что поднялись со дна морского. Мираж, что ли?

— Не знаешь, что это? — спросила у проходившего мима атлета, явно направлявшегося на поединок с волнами.

Атлет поглядел на меня легкомысленными голубыми глазами, пожал бронзовыми плечами с хорошо вылепленной мускулатурой и бросил на ходу, да еще и по-русски:

— Яффа… Чему же еще быть?

Атлет был сложен не просто хорошо, он был сложен классически правильно. Небольшая голова (зачем атлету голова?) в крупных кольцах русых волос с притянутыми к черепу ушами, мощная шея, про плечи мы уже говорили. Торс не раздутый, а вполне пропорциональный, литой, мощный. Бедра узкие, ноги правильной длины, все мышцы хорошо развиты, туго обтянуты смуглой намасленной кожей. Последнее, что мне удалось увидеть, — лодыжки, узкие, как и полагается, и светлые подошвы ног. Атлет ушел под волну прямо у берега. Дальше осталось только наблюдать за поблескивающим на солнце шариком, то вспрыгивающим на волну, то ухающим в ложбину под следующей. Вот для чего нужна атлету голова. Чтобы было чему качаться на волнах.

Я перевела взгляд на четко вырисовывавшийся вдали силуэт Яффы и замерла в восхищении. Сама не знаю, что меня так восхитило. С морем я встретилась не впервые. Часто бывала в детстве у Балтийского моря, на белых его песках, поросших горько пахнущим кустарником с листьями в пупырки. Не раз погружалась в волны Черного, любуясь из воды на мягкие отлогие берега, поросшие олеандрами и густой травой, на темные всплески кипарисов вдалеке и подходящие к самой воде горные отроги. Северное море мне не полюбилось, но красоты и в нем достаточно. Да и на Средиземном я была уже не впервой. Наблюдала его с узкой тропки в Кейсарии, вознесшейся над выемкой разрушенного порта, набитого обломками статуй и колонн; рассматривала с подъемника в Рош-га-Никра, где и общий вид недурен, и обрамленная стенками подъемника деталь морского пейзажа вполне привлекательна; вглядывалась в морской окоем с низкого ашкелонского берега, покрытого травой, из которой лезут, как грибы, детали зарывшихся в песок мраморных капителей — то ионическая завитушка сверкнет, то явится глазу коринфский акант. А еще я глазела на море, сидя на стене рыцарской крепости в Акко. Жарко было. Море — внизу и вдали. Мочой сильно пахло. Да.

Но до сих пор Средиземное меня в себя не принимало. Отталкивало даже. А тут разом всосало. Почему бы это?

Потому, решила я, что во всех других названных точках оно присвоено историей и приторочено к моменту. В Ашкелоне море филистимское, Самсон-и-Далиловское, а завитушки, хоть и не соответствуют историческому периоду, но все же напоминают о хулиганстве нашего героя в храме. Черт его знает, какой формы были колонны и какие у них были капители… у тех, которые Самсон притянул к себе, свернув им шею и обрушив свод на собственную голову, помри, душа моя, вместе с филистимлянами! Но аканты и загогулины, вылезающие из прибрежной травы, напоминают именно об этой истории, ни о какой другой. И так просто представить себе, как отчаливают от низкого, поросшего травой берега филистимские суденышки. На Карфаген, на Карфаген! Только я к этому отношения совсем не имею, я на этой странице лишняя.

А в Кейсарии море не более чем фон. Его бормотание, стоны и всплески перекрываются звоном мечей и лязгом щитов. Гладиаторы — вот истинные герои этого места. Амфитеатр спускается с пригорка к самому берегу, но закрыт от него стеной. Нет чтобы проводить потешные морские сражения прямо в море — сражались на фоне стенки, в пруду, можно сказать! А над рыком львов, ревом быков, криками окосевших от неразбавленного вина моритури и воплем трибун носился призрак рабби Акивы, богоугодного упрямца, освежеванного прямо здесь. Так и носится до сих пор над берегом, то пропадая в развалах острого и слепящего солнечного света, то возникая вновь из невесть откуда взявшейся тени, тощий старик с окровавленной бородой и худосочными мышцами напоказ, как фантом из учебника анатомии. И не шум моря слышится, а карканье хищных птиц, привлеченных запахом освежеванной туши. На один глоток вонючему стервятнику наш неуемный рабби. Как же мне его полюбить, место это?

В Акко же стоит невыветривающийся запах конского пота и конского навоза, вони тысяч паломников, разогревшегося металла и… что там они курили вместо ладана, эти крестоносцы? Гашиш, пожалуй. Где море, что море, причем оно? Сверкают мечи и кресты, вышитые золотой ниткой по плащам и попонам… мельтешат натуральные кресты, деревянные, в золотых и серебряных окладах, с таинственно поблескивающими драгоценными камнями… слямзенные в Константинополе, уворованные из монастырей по всей Европе… да какие там драгоценные камни! Их, поди, давно выковыряли, обменяли на жратву и плохое вино… стекляшки вставили, это точно. Ржут кони, орут оруженосцы, визжат маркитантки…

Маркитантки были всегда, даже если иначе назывались. Не до моря в этом Акко.

Да и в Рош-га-Никра главное не море, а вид на него, какой открывался пассажирам Ориент-экспресса на пути из чопорной Европы к разнузданным нравам Каира и Александрии. Голову на отсечение, не о море они думали, взглядывая из окна поезда на застывшие над волнами отроги, а о прелестях опиумных курилен и тайнах публичных сералей. О приятном на ощупь туке на бедрах каирских одалисок, а еще о свободных, по слухам, нравах египтянок семидесяти национальностей, самостоятельно, без чичероне, посещающих кофейни и ресторации наиевропейской из всех восточных колоний английской короны. Какое море? Кому оно тогда было нужно? А там, где флирт человека с морем никогда не случался, он никогда и не произойдет.

Зато в Тель-Авиве ничему и никому в истории море не принадлежит. Тут оно свободно от воспоминаний, тут все может случиться в первый раз. Потому, видно, именно тут и возникла любовь с первого взгляда между мной и Средиземным.

— О чем задумалась? — послышался справа приятный хрипловатый голос.

А я и забыла про атлета, бросившегося под ноги посейдоновым коням. Не заметила, как он вылез из моря и когда пристроился на песке рядом. Сидел вольно, как дискобол после ристалища, склонив голову, расслабленный, только мышцы там и сям вздрагивали непроизвольно, освобождаясь от набравшейся в них молочной кислоты. Смеркалось, но видимость все еще была хорошей. Лицо оказалось добротной лепки: нос с маленькой горбинкой, тщательно отмоделированный; губы полные, красивой формы; овал старательно прорисованный, аккуратно заретушированный. Вполне классический образец, без привычных семитских неправильностей. Это ж надо!

— Женя, — вяло пробормотал атлет и слегка двинул рукой, намереваясь отправить ее навстречу моей.

Но с моей стороны встречного движения не последовало. Не снятся мне атлеты, юноша. Устала я от них, пятьдесят отжимов с хрипом и шотландский душ. За одним таким я была замужем целых три года. Устала. Говорить с ними не о чем, любоваться ими хорошо издалека. Опасны для девушек все эти классические пропорции и тугие мышцы, обтянутые намасленной кожей. Утром проснешься, а в голове — чад. На подушке рядом — маленькая голова в растрепанных завитушках. Что с ней делать? Яичницей кормить? Да пошла она! Ан нет, кормить приходится, потому что лежит она на моей подушке на законных основаниях.

— С незнакомыми не знакомишься? Правильно делаешь, — прогудел атлет. — Так как тебя все же зовут? И что ты тут на пляже делаешь в этих сапогах-скороходах? Прямо с трапа самолета, что ли?

— Нет, на босоножки еще не заработала. Зачем тебе мое имя? Ну, Ламбда. Устраивает?

— He-а. Это по какому поводу, Ламбда-бда? Лена что ли? Люся, Лера, Лизавета? По виду — что-то другое. Вид у тебя притязательный. Тянет на Лилиан или что другое столь же лилейное.

Атлет, надо же, а рассуждает! Еще один физик-лирик с гантелями на мою голову, что ли? Хладный разум подсказывал — беги! А тупенькое и тепленькое сердечко вдруг растаяло. Ну свой же! Ну что он мне сделает? Этих, местных, я побаивалась. Непонятное что-то. Чужое. И как оно работает, я не знаю. А таких, как этот Женя… да мы и не таких бушлатами по зоне гоняли. Если зарвутся. В общем, только что радовалась, что те, посторонние, на слезы не отзываются и в душу не лезут, и вот, пожалуйста, готова рассказать чужому парню всю свою жизнь и даже в жилетку поплакаться.

— Прикрываю этой несуразицей недоумие родителей. Хотели сына и придумали ему имя «Лал». В смысле, драгоценный. Изумруд, а может, и сапфир. А получилась я, поэтому — Лала.

— На грузинку не похожа, — постановил атлет. — Отзывайся на Суламифь.

— Не хочу!

— Ага. Тогда Ляля. «Ламбда» звучит как ругательство. Со слухом у вас, барышня, плоховато.

Весь этот вроде бы бодрый поток красноречия был произнесен нудным тихим голосом. Атлет даже не привстал, на локте не приподнялся. Словно сам с собой в ванне разглагольствовал. Странный, однако, парень! И вспомнила, как подруга Маша мне про одного человека сказала: «Шизик! Ты обрати внимание на несоответствие между тоном и эмоциональным содержанием фразы. Точно шизик!» Мне бы, вспомнив эти слова, задуматься. Маша все же психиатр. И дело свое знает. Наверное, уже защитилась. Только двигаться никуда не хотелось. И что, если шизик? Нормальных мужиков не бывает, об этом мы с той же Машей давно договорились.

— Ладно, — согласилась я, — Ляля. Так меня всю жизнь и звали.

— И что это ты тут делаешь в шторм и непогоду?

Атлет повернулся, приняв позу микельанджеловского «Утра».

— Развернись в «День», — насмешливо попросила я.

Он без труда исполнил задание.

— Ты что, натурщиком работаешь?

— Приходилось. Так что ты тут делаешь? — спросил он, не выказывая, впрочем, голосом особой заинтересованности в ответе.

— Черт меня знает, — ответила я совершенно искренне.

— Вот и я тоже. И считаю это лучшим из возможных занятий. Самым близким к истинной природе человека.

— Философия за грош, — лениво отбила я. — Просто более интересного занятия не находится. Натурщикам еще ничего, а специалистам по алтайским петроглифам совсем кранты.

— Это если держаться за резинку от трусов. А если забыть о ней, можно пробиться. Не сошелся же на этих петроглифах свет клином!

— Нет, конечно. Вот я и ищу, чем бы заняться. Старичков обихаживаю, полы мою. Уеду к чертовой бабушке! Только куда — не знаю.

— Чего мотаться по свету за пером жар-птицы? — не меняя тона, сказал атлет и о чем-то задумался. — Есть у меня один знакомый из местных, — проговорил, наконец, с сомнением в голосе. — Тварь, конечно, но не дурак. Открыл антикварную лавку в отстроенной Яффе, а сам ни бельмеса в этом деле не понимает. Да и за стойкой стоять ленится. Поговорю.

— И как это я буду таскаться туда из Петах-Тиквы? Да и в той щели мне делать нечего. Нет, уеду, пускай квартира остается бывшему благоверному. Иначе по судам затаскает.

— Вот оно как… с этим ничего… это можно… Подселяйся ко мне, потом подыщем тебе жилье. Тут, в Яффе, такие норы встречаются, мечта художника! Потолки — во, стены — во, еще и при двориках бывают. И бесхозные. Хозяева-арабы сбежали, устрашившись мести бесстрашных иудеев.

— Кто ж мне их подарит?

— Не скажи, — лениво протянул атлет, — местные власти сговорчивые, им бы только заселить норы работающим людом, чтобы потом с него налоги драть. Иначе — наркоманы их захватывают и всякая шелупонь. Кое-какие знакомые имеются. Может, и выгорит.

Не зря, значит, поклонилась я Тритонову батьке. Внял повелитель волн. А любовь к фиолетовому абрису на горизонте, выходит, небескорыстная у меня случилась. Врет атлет, цену себе набивает? А может, и не врет. Кто же заливает таким нудным голосом? Для столь вдохновенного полива энтузиазм требуется.

— Ты, что ли, в такой норе устроился?

Атлет помотал головой.

— Не, я на яхте. Это моя стародавняя мечта, чтобы дом был плавучий.

— Ну ты даешь! Скажи еще, что тебе наше дорогое Еврейское агентство дало на яхту денег.

— Не дало. Я с ними долго бился. Какое вам дело, говорю, на что я свою льготу истрачу? Не хочу я вашей квартиры, хочу жить на яхте, а вам что? Она же дешевле квартиры стоит! Нет, и все. Порядок такой. Ну, я взял квартиру, думал, придется за нее семью семь лет горбатиться на Лавана этого, но инфляция помогла. Долг мой в копейки превратился. Я быстренько долг выплатил, квартиру продал и яхту купил.

— Понятно. Выходит, ты вовремя приехал. Лет пять здесь живешь, надо понимать?

— Семь.

— Какой прыткий! Разве тогда пускали?

— А я не спрашивал. По отцу я русский, хотя и это вранье. Выпустили на корабле в загранку, а я с этого корабля спрыгнул и поплыл подальше от родных берегов.

— Так прямо и поплыл?

— Нет, просто сошел на берег и пропал из вида.

— Чего же ты приехал в Израиль? Другого места не нашлось?

— А оно — мое. Про меня здесь целую декларацию сочинили, специальные права выдали. К американцам нужно стучаться, проситься на ночлег, а сюда еще и зазывают. Кроме того, тут квартиры давали. Без привязки ссуды к индексу.

— А что тебе с яхты? Туристов, что ли, катаешь?

— Случается. Но вообще я археолог. И еще подводник. Плаваю, опять же, умело. Мастер спорта. Так я от Управления древностями по побережью шастаю, археологию из моря добываю. Ее тут видимо-невидимо.

— И приторговываешь находками, — предположила я.

— Бывает, — спокойно ответил атлет. — Но только мелочами: амфорками, монетками. Их в этой стране никто и не считает. Тут такая старина древнючая под ногами лежит, а ее раскапывать ленятся. Или не хотят. Вот бедуины могилы грабят, это плохо. А я никому не нужную амфорку налево пускаю. Их, этих амфорок, на дне морском больше, чем морских звезд.

— Чего же ты такие секреты первой встречной-поперечной рассказываешь?

— А что ты мне сделаешь? — лениво спросил атлет и перевернулся на спину.

Я ничего сделать не могла и делать не стала бы. А что он собирался делать со мной? То есть черт с ним, конечно. Чего мне надо? Недурен собой, мужеподобен, пойдем дальше, богоподобен, хорош собой до невероятности. И неглуп. Живет на яхте. Перспектива открывается — во снах не снилось. Да и сердечко постукивает неровно. Тянет. Ухает. Влюбляется или уже влюбилось.

— Только вот что, — сказал атлет, неторопливо отгрызая заусенец, — я тебе предлагаю одиночное спальное место. Это — чтобы с самого начала было ясно. Никаких там… этих.

— А мне от тебя ничего больше и не надо, — с облегчением выпалила я.

С облегчением, потому что ненавижу это… чтобы с ходу в койку. Чувству надо позволить расцвести, желательно еще и заколоситься, созреть, чтобы зерно само на землю упало.

Атлет поглядел на меня внимательно, усмехнулся недобро и засопел.

— Чего так? — спросила я.

— Сам не знаю. Злость берет. Гляжу на тебя, ты со всех сторон ничего. Да и прежние были ничего. Гомик я, что ли?

— Пора бы выяснить.

— Пробовал, — насупился атлет. — От мужиков меня и вовсе тошнит.

— Так ты у нас фригидный! Это с атлетами бывает. Это, я думаю, от избытка молочной кислоты. У нас, у баб, она из груди течет, а у вас, у атлетов, по мышцам разливается. И потенцию гасит. Это я тебе говорю, как подруга специалистки по потенции.

Речь опять о моей дважды разведенной Машке. И так ее мужья достали, что она сочинила кандидатскую по мужской импотенции. Защитить при мне еще не успела, но уже стала самым востребованным человеком в Питере. Кто с ней только не шушукался!

— По-моему, ты какую-то чушь несешь, — лениво возразил атлет. — Ладно, пошли. Тут до Яффы недалеко. Если ходить умеешь. А старик Кароль как раз ужинать собирается. Кофе он готовит классный. Заодно попробуем найти тебе работу.

Яффа надвигалась на меня, как судьба. Правда, я не слишком верила атлету. Врать можно и невдохновенно. Но фиолетовые стены, минареты и башни за морской излучиной — они были реальные. Как и засветившиеся вдруг фонари с туманным лиловым флером вокруг размытого желтого пятна. Как и развалины домов, сохранившие каждый хоть что-то от былой красоты: арку, флорентийское окно, кусок мозаики или консольку, черт-те что некогда поддерживавшую. Мне не хотелось покидать эту потрясающую фиолетовую реальность и ступать на недавно отстроенную лестницу, сверкающую белизной и ведущую в бутафорский парадиз. Однако и реставрированный кусок города оказался хорош.

Дома громоздились друг на дружку, играли в мал мала меньше, толкались, пихались, выбегали вперед или вспрыгивали друг дружке на плечи, но при этом все они были повернуты к морю террасой ли, крышей, обвитой порыжевшим виноградным листом, или пусть даже только балкончиком или окном-фонарем. Словно поднимались на цыпочки, нетерпеливо теребили передних за плечо, требовали: дай вдохнуть!

Где-то скрипел флюгер. Море, почувствовавшее свою востребованность в этом месте, отдавалось людям с удовольствием. Узкие проулки были залиты его духом, оно ухало вдалеке, пробуждая в закоулках эхо, вздыхало и ахало, колебало фонари, а те, в свою очередь, колебали брусчатку под ногами. Хорошо, как на палубе таинственного судна, брошенного на произвол судьбы с заснувшими аргонавтами на борту!

А парадиз явно укололся о веретено. Спало качающееся на волнах царство, ни одного человека не было на улицах, редко где выскальзывал из-под ставня луч света. Ни музыки, ни городского шума, ни автомобильного грохота. Только море подавало голос, напоминая, что мы двигаемся не во сне.

И что бы сказала моя бедная любвеобильная мать, с виду ходячее благочестие, если бы узнала, что ее единственная случайно рожденная дочь вот только что бросила мужа и поплелась за незнакомым мужиком черт-те куда и черт-те зачем?! И что бы сказал на это мамин нынешний муж, партийный докторант, которому падчерица сломала карьеру необдуманным отъездом на ПМЖ в логово сионистского агрессора? Ну, что бы сказал мой очередной отчим, представить себе легко. А насчет матери — тут картина сложная. Ее саму интуиция водит по жизни кругами. «На сей раз у меня есть твердое внутреннее ощущение, что ошибки быть не может!» Сколько раз я это от нее слышала! Интуиция ее и не подводила. Мужья попадались неплохие, любящие. Не их вина, что мать ни одного из этих мужей не обещала любить. Кончилась в ней любовь. На моем отце кончилась. И сколько она потом ни пробовала, не выходил у нее этот иллюзион. Но интуиция у нее была мощная. И мне она передалась по наследству! Чувствовала, что подходит мне этот Женька. Хотя бы на время, но подходит! Кроме того, уходя — уходи! Уйти из семейного кошмара необходимо, а куда — это жизнь покажет. Яхта фригидного атлета — не самый плохой вариант. Якорь обрубили, теперь уж отдайся на волю волн, глупая Медея!

Звук наших шагов отлетал недалеко и немедленно возвращался, усиленный эхо. Что за безлюдье такое!

— Вечером тут тихо, — прервал мои размышления Женя. — Гулянье начинается позже, в десятом часу. Тогда от толп спасенья нет. Идут косяками, как сардины в нерест. Тогда и лавки откроются, кафушки. Есть тут одна, подают сыры и вино. Терпимо. Сходим как-нибудь.

Перед тем как войти в дом Кароля, следует объяснить, почему Женька назвал это место не «Яффо», в среднем роде, а «Яффа». Можно, конечно, и не объяснять, но хочется помедлить. Уж очень судьбоносным оказался тот визит. Надо бы мне тогда, пожалуй, не лезть с размаху в пекло, так я хоть сейчас, рассказывая, чуть задержусь. Значит так: путаница с именем не Женькой придумана. Одни говорят «Яффо», другие — «Яффа». На иврите «Яфа» — «красивая». Красавица она и есть. Только историки против. Нет связи, говорят.

Толкуют, что когда-то этот порт звали Иоппа, что напоминает, скорее, не о красавице, а о гиппопотаме. Лежит этот гиппопотам в низине, только уши церквей и минаретов торчат, а как раззявит зловонную пасть, хоть всех святых выноси! Вонь тут и впрямь бедствие. Вонь и грязь. Мусорные ящики выворочены, дворы загажены, дома запущены, зелени не так уж много, а нищета прет из каждой двери, свисает лохмотьями с балконов, нахально зырится из запыленных витрин. Нет покупателей на дорогие вещи, их и не завозят. Торгуют барахлом. Только все это к Иоппе никакого отношения тоже не имеет. Не уверены даже, кто эту Иоппу придумал, на каком языке, что слово означало? Может, оно к красоте никакого отношения вообще не имело?

Только есть красота преходящая, а есть — вечная. С преходящей в Яффе и сейчас плохо. А вечную красоту надо уметь увидеть. Женька ее видел. Но, в отличие от меня, он не был влюблен в Яффу, которую считал всего лишь сравнительно дешевой стоянкой для своей яхты. В других местах стоянка стоила дороже. Да и жизнь в Яффе была недорогой и веселой. Если бы не это обстоятельство, Женька устроил бы себе стоянку в Ахзиве, где один сумасшедший купил кусок берега и объявил его государством, а себя — единоличным правителем. Правитель звал Женьку к себе и обещал вообще не брать денег за стоянку, но Женьке он не понравился. «То ли псих, то ли придурок. Что не одно и то же», — добавлял обычно Женька.

Тип, к которому Женька привел меня тогда с пляжа, ему тоже не нравился. Он мне так и сказал. Но добавил, что все другие варианты — хуже. И вот я стояла за дверью, украшенной немалого размера медным львом со сверкающим кольцом в зубах, и корежилась от страха. Предчувствия во мне просто бурлили, только я никак не могла понять, хорошие они или плохие.

На наш звонок в дверь никто не ответил. Пришлось спуститься на соседнюю улочку в магазин, называемый галереей. Ее хозяин Кароль оказался вовсе не лысым толстячком-колобком, каким я его себе представляла, а длинной патлатой жердью, просмоленной до кости. И не поляком, а балканцем. С папой-турком, который давно забыл его, и мамой-сербкой, которую Кароль, наделенный друзьями неблагозвучной кличкой Каакуа, что на иврите означает «наколка», а их, этих наколок, на нем было хоть в витрину парня ставь, так вот, маму он благополучно забыл в каком-то кибуце. Нет, правда, он ее там забыл. И не мог вспомнить, где именно: в Хацоре, что возле Реховота, или в том, который в Галилее. Потому и не удосужился ее оттуда забрать, когда разбогател.

По словам Кароля, его мамаша тоже не слишком обременяла себя памятью о сыне. Она переходила из рук в руки, но все по кибуцам. Городская жизнь ей не нравилась. Кароля она сдала государству восьми лет. Его тоже передавали с рук на руки различные интернаты. В одних полагалось носить кипу и блюсти законы Торы, в других это не только не поощрялось, но и порицалось. Каролю приходилось полагаться только на себя как в вопросах веры, так и в устройстве собственной жизни. Он распорядился собой вполне резонно. Приобрел несколько профессий, дослужился в армии до чина подполковника, завел огромное количество армейских дружков и, по всей вероятности, продолжал какой-то неявный вид службы в организациях, о которых говорил туманно и намеками. Ему часто приходилось уезжать в дальние страны. Что он там делал, оставалось его тайной. Однако антикварную лавку он открыл не случайно.

Помимо амфор и кратеров, поднятых со дна моря, стеллажи и закрытые шкафы полнились японскими нецке, старинными рукописями, среди которых были даже пергаменты, китайскими акварелями, английским серебром, вывезенным из Индии, и большим количеством пыльных папок, содержимое которых мне предстояло разобрать, поскольку речь шла о рисунках и гравюрах. Кроме того, следовало разобраться с картинами, аккуратно сложенными в штабеля в подсобке, и с книгами, так же аккуратно разложенными по коробкам.

Увидев большое количество растрепанных книг с ивритскими буквами, я испугалась. У меня не было даже представления, что с этим делать.

— Найдем специалиста, — ободрил меня Кароль. — Только они все жулики. Но тебя, кажется, непросто обвести вокруг пальца. Сдается мне, что ты мне подходишь. Только смотри, — добавил он после небольшого раздумья, — налево не торгуй, с клиентами не хитри. Я этого не люблю. Если будешь вести себя правильно, не пожалеешь.

Я поняла, что уже состою в должности. Хорошо бы выяснить насчет зарплаты. И как бы это мне подойти к этому вопросу?

Кароль не сразу, но отозвался на мой немой вопрос:

— Первые полгода будешь работать почти за так, но с комиссионными. А если сойдемся, получишь пай, и зарплату положу хорошую. А с комиссионными так: заранее назначим на всё цену. Что добудешь с клиента сверх цены, с того — десять процентов.

— Тридцать, — хмуро бросил молчавший до сих пор атлет Женя.

— Пятнадцать, а через полгода поговорим снова, — сказал Каакуа, как отрезал.

После этого разговора я так и не поняла, хватит ли мне денег, чтобы платить за кефир и стрижку, или нет. Про босоножки, судя по всему, придется забыть. Впрочем, багаж уже прибыл, а там все, что Сима сумела собрать по блату за месяц со складов и из магазинных загашников. Багаж получился небольшим, но качественным. Если бы у Симы было больше времени, я бы, пожалуй, привезла в Израиль половину товарного довольствия Питера и окрестностей. Но Сима суеверна и, пока не пришло разрешение — черным по белому, — никаких приготовлений не совершала. Тут я вспомнила, что багаж еще в порту, идти за ним надо с Мишкой, а это исключается. Плакали мои итальянские босоножки, особый раздел Симиных достижений!

— Сегодня и начнешь, — объявил Кароль. — Откроем в девять.

— Мне надо хотя бы с ценами разобраться, — взвизгнула я.

— Вот и будем разбираться. Сегодня я с тобой. А завтра утром улетаю на две недели. Будешь открывать по утрам часа на три, с десяти до часа например, а потом — с девяти вечера до полуночи. В остальное время будешь разбирать картинки и составлять к ним… как это у вас называется? Аннотации. И еще: тут есть вещи, которые с прилавка не продаются. Поняла?

Я ничего не поняла, кроме того что речь не идет о семичасовом рабочем дне. А как с выходными?

— Выходные — наши лучшие дни, — удивленно взмахнул бровями мой новый хозяин. — Только тогда и идет торговля.

— И как я доберусь ночью до яхты?

Сросшиеся на переносице брови сербо-турка опять полезли вверх.

— Она живет у меня, — буркнул Женя.

— Переедет ко мне, — сообщил ему Кароль, засунул руки в карманы и принялся перекатываться с носка на каблук.

Вот это уж фиг. Я ничего не имела против того, чтобы разделить каюту с фригидным атлетом. Но балканские страсти исключались. Лучше вернуться в Петах-Тикву.

— Не переедет, — лениво ответил Женя, предварительно взглянув на меня и оценив ситуацию. Он не стал менять позы, но бицепсы дрогнули, и шея напряглась.

— Ну-ну! — осклабился Кароль. Неумелая улыбка тут же облупилась, открыв закушенные губы. — Ладно, — сказал он после минутного раздумья. — Твоя так твоя. Мы у своих не одалживаемся. Пошли ко мне, выпьем кофейку.

Они пошли вперед. А я вдруг поняла, что меня (меня!) только что разыграли на кону, как какую-нибудь маруху в малине. И что теперь делать? Идти за ними? Дать деру? Я влипла черт-те во что, помоги мне еврейский Бог и алтайский шаман. С другой стороны, работа неплохая, почти по специальности. А с Женькой этим еще надо сообразить. Заступился все ж, поиграл бицепсами. А нас, баб, хлебом не корми, дай посмотреть, как олешки из-за нашей особы рогами сцепятся. Может, не такой уж и замороженный. В умелых руках оттает.

И я пошла за ними, стараясь не трусить.

Ах, какой дом отхватил и отгрохал себе подполковник! Ну, отхватил же, потому что давали эти дома за большие заслуги и сравнительно небольшие деньги. Но были дома развалюхами, тут уж кто во что горазд оказался. А Кароль явно обладал большими талантами и немалыми возможностями. Мы прошли сквозь несколько помещений, которые комнатами грех было назвать. Нечто этакое, вытянутое в высоту на два этажа, богатое лестницами и приступочками, галереями и антресолями. Где штукатурка, где каменная кладка, где и вовсе громадные булыжники, притертые каменотесом по средневековому образцу. На стенах дьявольские африканские маски, копья, луки, сабли, картины и ковры. А на приступочках, ступенях и антресолях — кратеры, амфоры и даже мраморные торсы. Не Пракситель их ваял, но работы вроде подлинные и, если не музейные, то по крайней мере дворцовые.

Залезли мы на самую верхотуру, на галерею под потолком, откуда дом виделся отрогами. Там и расположились в удобных креслах с бархатной обивкой и кистями. Погрузили спины в подушки, обитые полосатой дамасской тканью, и занялись приготовлением кофе. Варили его в маленьких джезвах, поставленных в гигантскую медную посудину, наполненную песком. А что там горело под этой посудиной: уголь, дрова или что еще — не разобрала. Оно внутри огромного каменного жернова горело. И как втащили этот жернов на верхотуру — значения не имеет. И зачем он тут, этот жернов, неважно. Фиолетовый морок меня не обманул. Я попала во что-то ненормальное, и мне это понравилось.

Привычка к ненормальностям выработалась у меня в детстве. Ну каково это ребенку ложиться в постельку при отчиме-художнике, в доме постоянный балаган, пирушки и натурщицы, фактура и безденежье, а проснуться падчерицей знаменитого хирурга, чистота, как в аптеке, время разложено по полочкам, вода только кипяченая, даже в кране, моем руки перед едой и после, а едим по расписанию? Каково, я вас спрашиваю?! Таких метаморфоз было — считать не сосчитать, собьешься. Кого мы только не перепробовали! У нас даже дрессировщик слонов случился. Правда, долго не задержался. Не с каждым моя мамаша бежала в ЗАГС.

Впрочем, я с ней и ее мужиками и не жила, оставалась в материнском доме только на выходные. А жила при Симе.

Комнату закачало. Это черный подполковник открыл окно, впустил море. Кофе, ром и морское дыхание у плеча — что может быть лучше? Вскоре снизу стал подыматься человечий шум.

— Скоро спустимся, — предупредил хозяин, прислушавшись. — А ты, Женья, шел бы домой. Вернешься в полночь, поджарим шашлыки. Я привез из Канады жаровню на углях, медь и дуб, на надувных колесах. Точно как у семейства Кеннеди. И виски есть хороший.

— Посижу с вами, — еле двигая губами, соизволил произнести мой атлет. — Неохота туда-сюда таскаться.

Первый рабочий день оказался необременительным. Несколько человек зашли, покрутились, потыкались носом в витрины, словно наша лавка была частью обязательной туристической программы, и вышли. Потом заглянула пара — он в тирольской шляпке с перышком, она в шляпке-тазике. Костюмчики кургузенькие, но льняные. Бриллианты в кольцах средней величины, но чистые. Муж потянулся за грошовым медным портсигаром, неизвестно как очутившемся на прилавке. Ну помоги мне, божество с большой дороги, ножки в крылышках. Время позднее, а мне комиссионные нужны позарез.

— Сколько просить? — шепнула я подполковнику на бегу.

— Красная цена — полтинник.

Я схватила портсигар, осторожно отложенный покупателем на стойку.

— Это, простите, сейчас не продается — защебетала по-аглицки, — это меня просили придержать. Иудаика. Исраэлистика. Полагают, что принадлежал брату Сарры Аронсон. Вы, конечно, знаете, кто была Сарра Аронсон?

Покупатель растерянно замигал. Зато у его жены глаза зажглись и пошли вертеться, как прожектор на маяке, испуская сигналы — точка, тире, тире, точка, точка. Мужик не реагировал. Туповатый.

— Мы там были! — возмущенно напомнила бестолковому супругу тетка в шляпке-тазике. — Ванная. С колонкой. Где ее убили. Ну, ванная… ты еще сказал, что точно такая была у твоей мамы в ваших Городницах. Ну!

— Yes, yes, surely! — расцвел муженек.

И тут же полез в карман.

— Сколько?

— Мы уже договорились с одним… тоже из ваших… за… двести… долларов, — выпалила я одним духом, стараясь вытравить из голоса остаток сомнения. — Он обещал прийти завтра.

— Дай ей двести пятьдесят, — приказала жена.

Муж торопливо кивнул.

— Двести пятьдесят!

— Право, не знаю. Не знаю…

Ну-ка поставим себя на его место. Девочка стильная. Говорит по-английски чисто, но с акцентом. Одета недорого, но с претензией. Да ладно, чего требовать от продавщицы! А вот и нет! (Это я уже говорю себе.) Если хочешь получать хорошие комиссионные, детка, первые деньги придется потратить на стильный наряд. На чем мы остановились? У жены в глазах негодование, у мужа — упрямство. Без этого портсигара семейная жизнь у них, пожалуй, не заладится. Во всяком случае, сегодняшним вечером.

— Я обещала придержать, — говорю с мукой в голосе. — Обещала… Но, в конце концов, пока предмет не продан, каждый покупатель имеет право… Но… вы должны понять, мы — солидное заведение. Может быть, зайдете завтра? Если первый покупатель передумает…

— Дай ей триста! — взвизгнула супруга.

— Триста, и ни копейки больше! — важно и многозначительно сообщил мне супруг.

Чем он там торгует в своей Аризоне? Зерном или покрышками?

— Право же, не знаю. Но если эта вещица вам так понравилась… Ей, действительно, место в хорошем еврейском доме. А тот, которому я обещала, он не еврей. И священник. Прямо и не знаю, что я ему скажу!

Они вышли, победно сверкая глазами и задрав головы. Хозяин галереи и атлет глядели на меня расширенными глазами. Первым расхохотался подполковник. Потом, прикрыв рот ладонью, заблеял атлет.

— Я имел в виду пятьдесят отечественных тугриков, а не зелень, — сказал подполковник и снова заржал. — Эту дрянь забыл тут Стивчик, он работал до тебя, но оказался ужасно ленив. По-моему, он держал в ней марихуану.

Они заржали еще веселей.

— На тебе комиссионные, — хозяин протянул мне полсотни в израильской валюте, подумал и добавил еще двадцать.

Это было хорошо, нужно и вовремя. Но атлет перехватил деньги в воздухе и пихнул их полковнику в карман рубашки.

— Сто и зелеными, — сказал он холодно.

— Это неправильно, — возразил Кароль, — мы договорились.

— Если бы я знал, на что она способна, договор был бы другим, — атлет прищурил глаза и покатал бицепсы по плечу. — Впрочем, и сейчас не поздно. Такую работницу косой Сулейман возьмет с удовольствием. Пошли, куропатка!

Это я — куропатка?! Ах ты, сутенер вшивый! Однако оставаться наедине с черным подполковником мне тоже не хотелось.

— Ладно! — недовольно сказал Кароль и протянул мне зеленую бумажку. — На сифтах. На счастливое начало, — пояснил он, заметив мою растерянность.

— Давай сюда! — велел атлет. — Рассчитываться будешь со мной, — бросил в никуда, но подполковник понял, кому адресовано повеление.

— Так значит… — совсем уж мрачно произнес он. — А за сколько ты ее продаешь на ночь?

— Тебе? Ни за какие деньги на свете.

— А другим?

— Зависит.

Вид у атлета был спокойный, даже меланхоличный. Никакой бравады. Ну и дела! Как же я смоюсь от этого сутенера среди ночи с пустым кошельком? Ладно! Не до Петах-Тиквы, так до какого-нибудь сквера добреду. А сейчас нужно мотать удочки.

Принятое решение облегчило жизнь на данный момент. Однако атлет крепенько обхватил меня мощной дланью и не отпускал от себя ни на минуту даже в кресле с обивкой из бархата и подушками из полосатой дамасской ткани. Ну и черт с ним, решила я, расслабилась и даже задремала на его плече. Ноздри же в это время обоняли запах горящего тука, лука, пряностей и каких-то незнакомых трав-приправ.

Нет, если отрешиться от того факта, что все это происходит со мной, очень даже забавно наблюдать за сложившейся ситуацией. А бежать необходимо. И немедленно. Прямо отсюда и вот сейчас!

— Где тут у вас туалет? — спросила я чуть сдавленным голосом.

— Я покажу, — вызвался атлет. — А оттуда пойдем, пожалуй. Время позднее.

— А как же шашлыки? — недовольно спросил Каакуа. — И виски хороший. Из Гибралтара.

— В другой раз, — зевнул атлет. — Мне завтра рано вставать. Сегодня, впрочем…

Бдительный попался. Ладно, посмотрим дальше. Куда он меня поведет? Где стоит на причале его яхта? По дороге точно будут темные уголки, тут их до черта. Или такси словится. Да и плаваю я недурно, в крайнем случае сигану с этой яхты в море, когда мой тюремщик заснет. Но не прошли мы и трехсот метров от дома Кароля, как атлет выпустил меня из рук, протянул мне мятую стодолларовую бумажку и плюхнулся на скамейку хохотать. Теперь уж он не прикрывал рот рукой, а гоготал как оглашенный, показывая здоровые зубы, в которых по виду еще не копался ни один стоматолог.

— Как мы его! — веселился атлет. — Ты и представления не имеешь, что это за сквалыга и какая дрянь! Он мне как-то девочек предлагал в обмен на товар. Вышибить из него копейку, это еще попотеть надо! Нет, ну как мы его! Как в песне! Скажи, — нахмурился он вдруг, — ты и вправду поверила, что я… ну, в общем, что я вроде как за сутенера собираюсь быть?

— Убедительно было, — промямлила я.

— Дура. Ну извини. Уж очень хотелось этого прохвоста прижать. У нас с ним есть общий приятель, Шука. Они вместе в разведке служили. Тот про этого Кароля такие истории рассказывает… кажется, даже парни из разведки, на что уж крепенькие, а пакость эту побаиваются. Но ты не дрейфь! Намек он понял, тебя не тронет, ему со мной ссориться незачем. Ключ от магазина он тебе дал? Вот и хорошо! Поработаешь недельки две, пока наш подполковник в отъезде, а там найдем тебе что-нибудь получше. Я потому и сказал, что рассчитываться он будет со мной. Так надежней будет. А косой Сулейман, хоть и бандит, но договориться с ним можно. К тебе он не полезет, у него свой гарем. Пробьемся, сестрица. Но как же ты этих америкашек расколола?! Такому на алтайских росписях не научишься. Фарцевала, что ли?

— Нет. Призвала на помощь Трисмегиста.

— Вот оно что… — улыбнулся атлет. — Ты, значит, с олимпийцами дружишь. Ну-ну… тут с ними ухо надо держать востро. В наших местах этих граждан недолюбливают. А хочешь, покажу тебе камень Андромеды?

Мы спустились к морю по узкому проходу между домами. Реставрационная бутафория закончилась на верхней кромке откоса, по которому вилась тропинка. Как отрезали ножиком эту бутафорию. Запах перегоревшей земли, деревья, поставленные тесно и беспорядочно, между ними строительный мусор, забытая стремянка, ведра, наполовину забитые окаменевшим цементом, бутылки из-под пива. А внизу — ничейное, страшное и большое, ворочалось, кряхтело и выдыхало вонючий перегар Средиземное. Тут оно начиналось сразу с глубины и черноты, усугубленной лунным светом, без всяких там мелководных подходов и прибрежного мерцания.

— А вот и камушек, — сказал Женя, тыча пальцем вниз. Я вгляделась. Лунного света хватало ровно на то, чтобы отделить черноту гладкого камня от черноты окружавших его вод, изредка набрасывавших на базальтовую поверхность жидкое кружевце пены. Камушков было несколько.

— Который? — спросила я недоверчиво.

— Вон тот, слева.

— Маленький такой!

— Много ли надо места, чтобы посадить тощую девицу? А там приплыло чудище и слизнуло ее языком, как ящерку.

— Нет, ее спас Персей!

— Вот это уж враки! Не успел. Хвастался только.

— Нет, спас! Иначе не было бы сказки! А почему здесь? — пришло мне вдруг в голову. — Эта Андромеда, она же эфиопская принцесса.

— М-м… Ну, в Эфиопии нет моря, так ее сюда притащили, сказку-то надо сказывать.

В голосе атлета послышалась не приличествующая случаю тоска.

— В Эфиопии нет моря? — раздумчиво спросила я, представив себе карту мира, висевшую над моей детской кроваткой.

Кроватку потом заменили диванчиком, а карта осталась на своем месте. Ангины, корь, свинка, скарлатина и ветрянка тесно связаны в моей памяти с синими проливами, коричневыми горными хребтами и зелеными равнинами на карте, которую позволялось рассматривать при температуре не выше тридцати восьми с половиной. А книги и при такой температуре читать не разрешали: жар и книги считались несовместимыми. Карта Африки, чуть помедлив, все же возникла перед глазами памяти. — Сейчас и вправду нет. А тогда, может, никакой Эритреи не было. Зато море было, — мотнула я головой уже в полной уверенности в своей правоте. — А чего это ты так затосковал?

— Я думаю, что смог бы полюбить только такую вот Андромеду, которую нужно спасти от морского чудища.

— Тебе надо за муки? Ты у нас садо-мазо?

— Не… Это звучит иначе: джентльмен, спасший девицу от смертельной опасности, обязан на ней жениться. Обязан, понимаешь? А если меня не обязать, я в последнюю минуту сбегу. Но если женюсь, буду тащить лямку. Вот я и пытаюсь понять, был ли черный подполковник смертельной опасностью для тебя или только притворялся?

— И не надейся! — вспыхнула я. — За муки можно полюбить разве что кошку, которую из-под колес вытащил.

— И какую же ты тут усматриваешь разницу, сестрица? — искренне удивился мой попутчик.

Он поместил меня в спальную каюту, а сам ушел спать на палубу. Яхта оказалась удобной, как нормальная трехкомнатная квартирка. Еще и покачивало, еще и завтрак на палубе, еще и утренние купания, и морские прогулки. Жизнь пошла сказочная. Была в ней, правда, примесь бесприютности. Женька часто уводил нашу квартиру в море ранним утром, отправляясь куда-то по своим археологическим и подводным надобностям. Тогда приходилось перекочевывать на пляж или в лавку Кароля и кантоваться там до Женькиного приезда. К ночи он обычно возвращался. Но случалось, что отсутствовал несколько дней. Тогда приходилось ночевать в доме подполковника, и было это неудобно.

Приставать он больше не приставал. Да и кто бы ему позволил приставать? Дело в том, что наш подполковник привез себе из странствий наложницу. Звали ее так чудно, что не выговоришь. Мы с Женькой назвали ее Бандеранайкой, потому что была она с Цейлона.

Кароль заплатил за нее стоимость одного слона, а Бандеранайка считала, что стоит по меньшей мере двух. У ее родителей этих слонов было больше дюжины, а еще они владели домами и плантациями. Но отдать дочь чужеземцу за так все же не согласились. Никак не удавалось выяснить у подполковника, сколько же стоит слон. Он многозначительно молчал и застенчиво ухмылялся. Пришлось подкатиться к Бандеранайке. Та долго не ломалась и объяснила, что Кароль выложил за нее горсть необработанных алмазов, что, по представлениям ее родителей, с лихвой покрывало стоимость одного слона. А надо было просить две горсти. Это привязало бы подполковника к покупке более надежно.

Бандеранайка была сухощавой, высокой, жилистой кобылицей вороного колера. Черные жесткие волосы. Черные как смоль, брови. Темная кожа и вся она — сплошное полыхание кокса в топке. Едва проснувшись, Бандеранайка начинала вопить и вопила до поздней ночи.

Женька считал, что ор для Бандеранайки — просто привычка. Если с рождения перекрикивать дюжину трубящих слонов, какие выработаются голосовые связки? Только Бандеранайка справилась бы и со стадом побольше. Голос у нее был огромной силы, но манеры — отменные, как у Мэри Поппинс.

Воспитывалась она в миссионерском монастыре. Говорила на изысканном английском, но англичан не любила. И целыми днями вытанцовывала какие-то свои штуки, гримасничая и мелькая тысячей рук. Кароль соорудил ей особую печку, которую она называла тандури. В нее Бандеранайка, пришептывая, кидала лепешки, овощи, фрукты и травы. Вонь в доме стояла невыносимая, но полагалось считать эту вонь благоуханием. Поначалу наш подполковник просто торчал от этой бабы, а потом пустился в бега. Бандеранайка попыталась орать на меня и Женьку, но ей быстро объяснили, где ее место. Женька голос не поднимал. Он говорил тихо и с ленцой, как истинный плантатор и белый человек. Слова были убийственные. Типа: если не хочешь отведать плетки, ступай на свою циновку.

Бандеранайка замахнулась, но тут же отступила назад, а потом ретировалась. Не на циновку, правда, а в дом. И захлопнула дверь перед нашим носом. Но, кроме нас с Женькой, она тут никого не знала. Дружки Кароля держались от нее на расстоянии пушечного выстрела, их жены — тоже. Да еще перешептывались между собой не только за ее спиной, но и у Бандеранайки на виду.

Короче, потосковала наша птичка в своей золотой клетке и вернулась к своим слонам. Однако успела приучить подполковника к порядку. Стал он тихий и задумчивый. Женщин боялся. И мечтал найти себе еще одну атаманшу, только менее крикливую. Откуда-нибудь с Балкан. Болгарку, например. Они тоже при усах и характере, но меру знают.

В конечном счете он такую нашел, Марой зовут. С ней у меня отношения сложились сразу, но до того времени еще много воды утечет.

А пока Бандеранайка хозяйничала у Кароля в доме, ночевать там было тягостно. Тогда мы с Женькой и оборудовали в лавке душ и маленькую кухоньку, поставили диван, и я перестала зависеть от графика Женькиной жизни. Между тем Кароль подыскивал для меня постоянную жилплощадь. Боялся, что найду квартиру вне Яффы и оставлю его галерею. Но хотя яффские норы стоили недорого, у меня таких денег не было.

Кароль даже объявил, что готов дать мне в долг горсть алмазов, только мы с Женькой решили, что одалживаться у него не следует. А план, как набрать денег не на каморку даже, а на целый дом не хуже подполковничьего, у меня к тому времени появился. Разбирая залежи картин и гравюр, натасканных Каролем черт-те откуда, я поначалу ничего интересного не обнаружила. Подписанные никакой ценности не представляли, имена были миру неизвестные. Неподписанные — тем более. Но работы встречались вовсе недурные, только продавать их надо было там, где этих художников знали. На всемирную известность они не тянули. Не то что не тянули, вполне даже тянули, но не вытянули.

В общем, из этих находок нельзя было ни коллекцию составить, ни на рознице заработать.

Я бы сменила все это барахло на самую захудалую иудаику-израэлистику, да хоть и на поделки школы Бецалель начала сионистской эры, но Кароль утверждал, что художники были хорошо известны, кто в Шанхае, кто в Кении, кто в Венгрии и Румынии. И что специалисты ему сказали — каждая картинка стоит больших денег.

Вот и увез бы эти картинки туда, где за них готовы платить, а взамен притащил нефритовые браслеты, деревянных божков и зуб Дракулы. Но у подполковника изменилась география интересов. Он пропадал теперь в Пакистане и сопредельных областях, откуда можно было вывезти только опиумный сап, что, как я подозревала, он и делал. Мне же нужны были комиссионные, а на чем их сделаешь?

И я придумала создать неизвестного миру художника-еврея, путешествовавшего по дальним странам и малевавшего то Гималаи, то джонки в проливе Йохоры, то придунайских коров, то есть именно то, что имело место быть на натасканных Каролем со всего мира картинках. А придумав биографию, художника этого раскрутить, устроить ему ретроспективную выставку, книжку, если надо, о нем написать. И загонять картинки, чем дороже, тем лучше.

Разумеется, приписать картины одного художника другому, да еще и выдуманному, дело нечистое. В нашем цехе за такое не жалуют. Но покупка квартиры волновала меня тогда куда больше, чем незапятнанность профессионального имени. Кроме того, будет иметь место мистификация, то есть своего рода концепт. И что есть жизнь, как не игра, слоны, алмазы и небывший художник с невероятной биографией?

Плохо было то, что наш подполковник брал в каждом месте своего недолгого там пребывания только по одной картинке рекомендованного ему местными знатоками художника. То ли из скаредности чертовой, то ли полагая, что так есть больше шансов напороться на клад. А слепить из этого разномастья одну производящую руку было невозможно.

Допустим, наш художник, вдохновленный примером Биньямина из Туделы, шныряет по миру, усваивая не только особенности местного колера, но и местного живописного письма. Допустим… Однако не может же он работать каждый раз под иного местного живописца с хорошо установившимся стилем! Не может, ерунда это. Консультантов Кароль подбирал опытных и честных. Будь они более невежественны или хитры, подсунули бы ему картины начинающих художников. Тогда бы могло и получиться.

Женька со мной согласился. Он предложил нанять кого-нибудь из приличных и бедствующих русских художников. Пусть пишет нам картины великого еврейского живописца-бродяги, погибшего при попытке одолеть перевал в Тибете где-то в году… 1920-м. Раньше не надо, будет много возни с красками и холстами, которые придется старить.

А биографию надо придумать сионистскую, но не очень, чтобы не начали копать. Сионисты, они штучный товар, все пересчитаны. Пусть будет таким, слегка сионистом, чуток помешанным авантюристом. Баб надо ему придумать, разбитые сердца, ужасные трагедии. Опять же, не слишком ужасные. Все равно всех баб придется убивать молоденькими, чтобы дети-наследники не объявились.

Поначалу проект мне понравился, но потом я его зарубила. Живой художник-фальсификатор — это проблема. Еще поверят в созданную нами легенду о его гениальности, хлопот тогда не оберешься. Нет, необходимо раздобыть где-то картинок тридцать высокого качества, выполненных одной рукой. И… почему бы заранее не договориться с этим художником о мистификации? Ему же лучше. Реклама и все такое. Живет себе какой-то неизвестный миру, но талантливый албанец, азиат или африканец. А мы делаем из него сиониста? Бред, все бред!

Женька предложил оставить эту идею и вернуться к морскому дну. В конце концов, от подполковника не убудет, если мы с Женькой впарим нескольким его клиентам амфорки или монетки постороннего происхождения и не проведем эти операции через кассу. Он же не делится с нами доходами от макового сапа.

Женька говорил уверенно, а я испытывала неудобство. Честно заработанные комиссионные меня больше устраивали. Поговорив с Шукой, приятелем Кароля, Женька перешел на мою сторону. С подполковником такие шутки шутить не рекомендовалось. Решили подождать его возвращения, а если он ничего дельного не привезет, менять хозяина. Правда, надувать кривого Сулеймана нам тоже не рекомендовали. Все шло к тому, что нужно открывать свое дело. Женьке — переходить на откровенное браконьерство, то есть — на археологическое пиратство, а мне — брать на себя ответственность за реализацию некошерного товара. Пока же — набирать клиентуру и составлять себе имя.

Однако одна амфорка сама выскользнула из рук и пролетела мимо кассы, а за ней пришел заказ на целую трирему этих амфор и кратеров. Дело было так: мы с Женькой уговорились поужинать в кафе. А у него был славный денек, на морском дне обнаружилась потонувшая посудина с большим грузом глины. И Женька припер одну амфорку с собой, чтобы показать мне, какая она целехонькая и гармоничная. Мы поставили амфорку на стол и стали спорить о периоде и месте ее изготовления. А дамочка, сидевшая за соседним столиком, вся из себя натуральный лен и туфельки от Гуччи, запала, как говорится, на эту амфорку. Подсела к нам и стала торговаться.

Цену она предлагала завышенную, но при этом явно была готова дать больше. А когда амфорка вместе с Женькиной спортивной сумкой перешла в ее владение, сунула нам записочку с адресом. Мол, требуется штук двадцать этой старины для оборудования дома в Иерусалиме. Она сама — модный дизайнер. А дом — в Старом городе. И ей хотелось бы украсить его именно вот такими древностями. Сертификаты не нужны, она понимает в этих вещах и видит, что амфора подлинная.

Мы и продали весь Женькин улов за такую сумму, что голова кругом пошла. А Женька, принципиальный Персей, велел положить всю сумму, за вычетом трети, на которую он купит какое-то приспособление для своей яхты, в банк, как основу совместного капитала, необходимого для раскрутки нашего художника-фантома.

Подполковника Женька решил взять на себя. Мол, это он велел мне продавать его амфорки и монетки налево, пусть с него и спрашивает. Получалось, что Женька оказался вовлеченным в экспедицию по спасанию меня, и это обстоятельство пробило брешь в его фригидности. Мой Персей стал оживать, проявлять чувства, заявлять права и все такое прочее. Если бы у меня хватило мозгов как следует и до конца играть вечно испуганную и бесконечно благодарную Андромеду, дело могло дойти и до свадьбы. Но характер не изменишь. И тут появилась Луиз. Привела ее к нам Чума. Не чума, а Чума. С ударением на первом слоге и по-польски плюющим «ч».

А что такое Чума, это надо рассказывать отдельно. И рассказ получится не для слабонервных.

2. Куриная Мадонна

На Блошином рынке в Яффо нет блох, и Бенджи считает, что это его заслуга. Когда его спрашивают, что это значит, Бенджи рассказывает, как провел роту по минному полю, и ни один человек не пострадал, хотя мины были старые, иорданские, и никто не знал, как именно и где именно они закопаны. Мне так и не удалось разгадать, как иорданские мины связаны с яффскими блохами, но я верю Бенджи. Он, если чего не знает, в этом, конечно, не признается и соврет. Но если знает, ему можно верить. Про мины Бенджи знает, потому что в военное время он сапер. И про блох знает, потому что в мирное время сидит в своей лавке старья на Блошином рынке.

С Бенджи меня познакомил Кароль. А Бенджи представил меня старейшинам Блошиного рынка. Кароль вменил мне в обязанность потихоньку прикупать барахло для нашего магазина. А чтобы купить с толком, надо знать рынок. В вещах разбираться, это само собой. Но одного понимания в этом деле мало. Надо учитывать торговые потоки, понимать, что откуда пришло и как. На рынке всякое крутится. Если попадется что-то стоящее, но оно не прошло через таможню — это не беда, с этим мой хозяин справится. А вот ворованное… тут надо с умом подходить. И Бенджи в этом деле — эксперт.

И лавка, и профессия перешли к Бенджи по наследству от отца, антиквара-контрабандиста, отец которого был знаменитым во всем блошином мире антикваром-контрабандистом, да и дед с прадедом тоже. Предки Бенджи жили все в Тегеране и торговали, кроме антиквариата, персидскими коврами. У его деда были склады, лавки и представительства не только в Тегеране, но и в Париже, Лондоне и Лодзи, которыми управляли дедовы сыновья. Папаше Бенджи повезло меньше, чем его братьям, потому что именно он стал представителем фирмы «Табриз» в Лодзи.

Впрочем, везение — это как посмотреть, с какой стороны и в каком направлении. Гнилое место Лодзь переходило из рук в руки, не было там никакого порядка, но покупатели ковров были всегда. Кроме того, отцу Бенджи удалось бежать из Лодзи вовремя. Он успел даже ликвидировать склад и эвакуировать ковры. Но, убегая из Лодзи, Яаков Падизада, да продлит Господь его дни, потому что он не только все еще жив, но и торгует, когда здоровье позволяет, заразился сионистским вирусом и поехал не к братьям в Лондон и не к сестрам в Париж, а потащился в Палестину.

То, что Бенджи родился в Лодзи, уже смешно. Самый персидский человек из всех персов Блошиного рынка носит в паспорте такое клеймо! Рынок бы с удовольствием потешался над этим фактом, но подшучивать над Бенджи никто не решался. Даже за его спиной, даже шепотом и даже про себя.

Вообще-то его зовут Биньямин. А старец Яаков, когда Бенджи уж очень его достает своими необузданными выходками, называет сына «Пшякрев». Бенджи не обижался на отца за прозвище до тех пор, пока я ему не объяснила, что «пшякрев» переводится как «сукин сын». Бенджи дулся на старца дня два, потом успокоился. И попросил меня не объяснять ему больше то, что не приносит никакой пользы.

Бенджи считает сионистский пыл отца пророческим даром и катастрофическим невезением одновременно. Когда доллар падает, а покупательная способность населения растет, он говорит о Лодзи с почтением. Именно там старец Яаков впервые услышал речь Жаботинского, и был в этом перст судьбы, поскольку в Париже и Лондоне любовь к персидским коврам продолжает неукоснительно падать, тогда как в Палестине она только растет благодаря постоянной иммиграции.

— Каждый еврей, которому удалось переселиться из сохнутовской дыры в приличную квартиру, думает в первую очередь о хорошем ковре, — объясняет в такие дни Бенджи, — а хороший ковер по сходной цене лежит у меня. Мои лондонские и парижские кузены большие шмоки[2]. Они шьют костюмы в долг и заливают страх перед банкротством вином и виски, потому что англичане и французы передают старые ковры по наследству, вместе с блохами и клопами, а новые покупают неохотно и в основном синтетические бельгийские. А иммигранты не получают ничего в наследство, тогда как в моих коврах не водится никакой живности, потому что они обработаны…

Тут Бенджи замолкает и ни под каким видом не выдает секрет обработки своих ковров. Но когда дела идут плохо, война с арабами вспыхивает с новой силой, настроение обывателей падает, а доллар растет, Бенджи говорит прямо противоположное.

— В Лодзи, с ее поляками, польскими евреями, русскими властями и их блохами можно было поддаться любой пропаганде, — вздыхает он тогда. — Мой отец, да продлит Господь его дни, мог поехать в Лондон и мог поехать в Париж. А я бы сегодня шил костюмы у модных портных, пусть даже и в долг, и пил вино и виски. Хороший исфаган, он и в Бельгии исфаган, посмотрите сами, сколько ниток лежит в его основе и как плотно он соткан. Но мой папаша поехал в эту нищую сумасшедшую страну, где людям не до ковров и не до нормальной жизни. И кто думает о передаче ковра в наследство, когда родители хоронят своих детей и живут дальше без мысли о будущем? Я сам видел, как убитого солдата завернули в старинный ковер и так похоронили. Может быть, это была самая дорогая вещь в их доме. Так я вас спрашиваю, можно ли рассчитывать на хорошую торговлю, когда персидские ковры идут на тахрихим?[3]

Отец Бенджи, Яаков Падизада, торгует за углом старинными монетами и камнями. Не бриллиантами, разумеется, хотя и в них неплохо разбирается, а индийской бирюзой, персидскими гранатами и крашеным кораллом из Таиланда. Он слеп, почти совершенно слеп, но его пальцы легко и быстро отличают настоящую монету времен царя Агриппы от подделки. К нему приходят за советом из отдела нумизматики в музее, и он консультирует этот отдел бесплатно, выполняя сионистский долг. Яаков говорит по-польски и понимает по-русски, поэтому мы с ним друзья. Я не покупаю у него ни монет, ни гранатов с бирюзой, я вообще ничего не покупаю, кроме мелочей вроде бецалелевского китча, которым грош цена в базарный день, но это никак не сказывается на наших с Яаковом отношениях.

Правда, Яаков и Бенджи знают, что если я положу глаз на какую-нибудь дорогую вещицу, за ней придет Кароль. И они будут торговаться с ним до хрипа, и то ли сторгуются, то ли нет. Но и это не сказывается на наших отношениях. Падизады верят в мой добрый глаз, говорят, что, если я покупаю что-нибудь с утра, день у них получается удачный. Поэтому и отдают мне мой китч за гроши, надо же дать мне заработать.

А бецалелевский китч — это бронзовые поделки, которые выпускало заведение Бориса Шаца в довоенные, военные и ранние послевоенные годы. Европейские художники зарабатывали в этом заведении спасительные для них копейки, создавая эскизы для кошмарного вида бронзовых безделушек, которые отливали иммигранты из Йемена. Вроде зажигалки с оселком, изображающей сатира, но с пейсами и феской на голове. Или наподобие ростральной колонны с причаленной к ней китайской джонкой, из которой еврейский бородатый кули достает свиток Торы. Между колонной и джонкой оставлено место для бумаги, а в колонне спрятан нож для этой бумаги, увенчанный рокайльным бантом и шестиконечным щитом Давида.

Бенджи разыскивал для меня эти бронзовые несуразности, а слепой старец Яаков наставлял меня в сионизме, иудейской нумизматике, камнях и правилах торговли антиквариатом. Это он рассказал мне о Великом караванном пути, по которому по сей день в валких корабликах, на ослах и верблюдах, а также в мешках на спинах контрабандистов путешествуют камни, монеты и антиквариат.

Вообще-то антиквары заливают так, как и не снилось охотникам с рыбаками. И суеверны они не меньше. Но старец Падизада уже не играет в эти игры. Он передал священные книги старшему сыну, гаону[4] Меиру Падизада, корпящему над этими и другими фолиантами в одной из иерусалимских ешив, а байки отдал Бенджи, который и передает эту устную тору дальше, неукоснительно ссылаясь на авторитет дедов и прадедов. Мне же старец сообщает то, что Меир знать не хочет, а Бенджи не в состоянии понять и оценить. А знание — каждая крупица его — не должно пропасть втуне. Особенно сионистское знание.

Из рассказов слепого старца вырисовывается вот какая картина: не бурный, но постоянный ручей подделок и подлинных раритетов течет сегодня, как тек сто и двести, и триста лет назад из Азии в Европу и обе Америки. Только сейчас он не убегает прямым ходом из Каира, Тегерана и Багдада за моря и океаны, а заворачивает на Блошиный рынок в Яффе. И в этом заслуга Яакова и еще нескольких семей, использующих старые и даже старинные связи на благо нового еврейского государства.

Как-то Яаков позволил мне спуститься в подвал своей крошечной лавки, некогда служившей подсобкой для лавки, в которой нынче торгует Бенджи, чтобы увидеть сундуки. Старые железные сундуки, деревянные сундуки, окованные железом, и даже просто фибровые чемоданы, какие евреи Лодзи тащили с собой в Маутхаузен, Аушвиц и Берген-Бельзен. Слепец безошибочно вставлял в замки нужные ключики из большой связки, откидывал крышки и — о! Сезам надо видеть, описывать его бесполезно.

В одном таком старом чемодане лежали, например, связки жемчуга — розового, сероватого, лиловатого, коричневого и даже зеленоватого. От бусин шел собственный свет, он был особенно хорош в полутьме и чем-то напоминал поразившее меня в первый день знакомства с Яффой чернильное свечение башен и минаретов.

Яаков согласился с этим сравнением и добавил, что свечение требует полной луны и перебоев с электричеством. Значит, в тот вечер, когда мне было позволено увидеть это жемчужное сияние, опять плохо работала проклятая Электрокомпания, в которой у старца Яакова есть сионистская доля. Он купил акции этой компании, еще живя в Лодзи. Сколько у старца акций — большой секрет, но Бенджи и его дети, и их дети должны эти акции беречь и не продавать даже в черный час, потому что Израиль вечен.

Я могла бы рассказывать о старце Яакове и его тайных сокровищах часами, но речь в этой главе должна была пойти не о Бенджи и не о старце Яакове, а о Чуме. С ударением на первом слоге. В лавке Бенджи я с ней и познакомилась. Ее мамаша, блажная Берта, получала через Бенджи ежемесячное содержание от Яакова Падизады. Через Бенджи, потому что старец Яаков не желал слушать Бертины причитания и не выносил исходившего от нее запаха.

Но Берта недавно умерла, а Чума денег не брала. Она приходила к Бенджи поболтать и выпить чашечку кофе. И Бенджи ее любил. Не братской любовью, а любовью мужской, персидской, бурной и многословной. Однако Чума на эту любовь не отвечала даже простой женской привязанностью. Она приходила и уходила, покупала старье и всегда платила. Торговалась, но в меру. И никогда ничего не брала в подарок. В долг брала, а в подарок — нет, и это обижало Бенджи.

Бенджи давно пора было обзаводиться семьей, чтобы было кому передать акции сионистской Электрокомпании, но Чума идти за него отказалась, а все остальные женщины в мире были хуже. Бенджи не хотел себе жены хуже той, которая лучше. И старец Яаков устал с ним ругаться.

— Если Чума не пойдет за тебя в этом году, — сказал он сыну в прошедший праздник Рош га-Шана[5], — я сам приведу тебе невесту.

Дни облетали с календаря, Бенджи нервничал и тосковал, а Чума пожимала плечами и говорила «нет». Старец Яаков шутить не любил, и Бенджи собирался под хупу с той, которая хуже, становясь ото дня ко дню все более злым и молчаливым. Я страстно желала познакомиться с Чумой. Почему-то мне казалось, что я смогу уговорить ее пойти за Бенджи. Ну кто она такая, эта Чума, дочь Берты, сумасшедшей нищенки с рынка Кармель?! И чем ей Бенджи не пара?!

В тот день, когда судьба свела меня с Чумой, я провела большую часть обеденного перерыва в лавке Яакова, где обмазывала монеты вонючей смесью, проверяла химией интуицию слепца. Смесь зеленела или оставалась серой точно в соответствии с предсказаниями старца Яакова. Старец пытался не реагировать на мои восторженные возгласы, но к каждой своей новой победе присовокуплял рассказ о былом подвиге. Так я узнала о тайне золота Пенджаба, о том, как отличить настоящих скарабеев от поддельных, и о фальшивомонетчиках Нимбароды, мелкого пустынного племени, хранящего старинные формы для отливки поддельных монет. Этого улова мне хватило, и я отправилась к Бенджи пить кофе.

В темной пещере, куда свет проникал только через ворота, заставленные старыми торшерами, афганскими самоварами, бедуинскими медными котлами, ливийскими седлами, остатками рижских и японских сервизов и прочей ерундой, на которую Бенджи рекомендовал мне не обращать внимания, было тепло, пыльно и тихо. Свет от многочисленных зажженных светильников отражался в тусклых витринах, выбивал искру из развешенных по стенам бус, венецианских, гранатовых, янтарных и прочих, пробуждал к жизни богемское стекло и играл на серебряных блюдах, на черенках ножей из слоновой кости и в скоплениях хрустальных рюмок всевозможных размеров и форм.

Бенджи сидел в продавленном вольтеровском кресле, а я примостилась на покрытой персидским ковром кушетке. Ковры, скатанные в рулоны и сложенные в штабеля изнанкой наружу, занимали всю заднюю стену пещеры от пола до потолка.

Бенджи варил кофе на спиртовке.

— А ты не боишься, что твой драгоценный склад обчистят? — спросила я. — Тут этих исфаганов на миллионы, а стенка хлипкая, ее простое кайло возьмет.

Бенджи посмотрел на меня, как на недоумка, и опустил чуткий нос к финджану. Готовность кофе выдает его запах, и тут главное — не ошибиться. Секундой раньше, секундой позже, и кофе уже совсем не тот, что надо.

— Оказывается, ты плохо знаешь, кто такой Бенджи, — ответил мне с минутным опозданием Биньямин Падизада. — Слушай же и запоминай. Большой Сулейман и Сулейман маленький, одноглазый Алкалай и хромой Муса, глупый Цадок и хитрый Рахман-Моше — все они должны Бенджи проценты от своих денег и своей славы. Когда одна шайка не может поделить что-нибудь с другой, их главы приходят сюда, сидят на том же диване, на котором сидишь ты, и просят у Бенджи сделать справедливость. А когда Бенджи говорит «так и так», с ним не спорят. Даже если это не по нраву какой-нибудь стороне, с ним не спорят. Потому что, если решения Бенджи не будут исполняться, в Яффе начнется большая война, в которой не будет победителей. А если Бенджи на кого-нибудь из этих своих, с позволения сказать, друзей разозлится, то тому человеку останется надеяться на выигрыш в спортивный тотализатор, потому что караванные пути перестанут проходить через него. Теперь ты все поняла? И еще: если когда-нибудь кто-нибудь в Яффе захочет поднять на тебя голос или руку, скажи: «Я — друг Бенджи», и другой защиты тебе не надо. Другая защита может тебе только помешать. Теперь я все сказал, и мы можем поговорить о твоих фитюльках. Знаешь, я подумал, что если ты соберешь достаточно этих бронзовых меджнунов и сумеешь как-нибудь хитро их описать, мы устроим выставку в Париже, в галерее моего брата. И они сразу поднимутся в цене. Тогда мы их продадим как коллекцию и еще немножко не как коллекцию, но дороже, и ты сумеешь купить себе приличное жилье. А я подарю тебе на новоселье исфаган. Как тебе нравится мое предложение?

— Что ты будешь с этого иметь? — спросила я, прищурив глаз.

— Хорошо. Правильно. Ты быстро учишься, — похвалил меня Бенджи. — Я буду иметь с этого моду на твои фитюльки. Мне их наштампуют столько, сколько надо. Твои будут подлинные, мои — не совсем, но я все равно заработаю больше тебя.

Я открыла рот, чтобы ответить, что согласна, но Бенджи уже не видел ни меня, ни лавки, ни нашего общего финансового будущего. Лицо его опало, кожа прилипла к вискам и желвакам, глаза покрылись поволокой, а шея вытянулась в направлении входа. Там, невнимательно разглядывая выставленный на продажу хлам, стояла огромная девка, плотно сбитая, высокая и полностью себе на уме.

Я бы не назвала ее красивой в обычном понимании этого слова. Нет, красивой она не была. Она была… большой, лепной, великолепной! Такое непросто объяснить, но я попробую. Только прежде вам придется честно ответить на вопрос: красив ли Гибралтарский пролив? А если честно, то ответить вы не сможете, поскольку пролив не находится в категории красоты. Вот и девке, застрявшей у входа в пещеру Бенджи, не подходила эта категория. Девка — ни женщиной, ни девушкой, ни барышней ее не назовешь, да и ничего бабского в этой натуре не проступало — была мощной. Рядом с ней люди и вещи казались малозначительными. В ней все было большим: глаза, губы, нос, руки, тело. Большим и сплоченным. Ничто не могло и не должно было быть ни большим, ни меньшим. По взгляду Бенджи я поняла, что это и есть Чума, его большая и отвергнутая любовь.

Бенджи был великим зазывалой. Кто бы ни остановился у дверей его лавки, должен был войти внутрь. Если бы Бенджи не удалось его зазвать, это выглядело бы поражением, а Бенджи не знал поражений. Но сейчас он молчал, позволяя Чуме медлить у входа.

Молчание Бенджи было громче любого крика. Оно могло перекрыть трубные звуки стада слонов. Бандеранайке бы научиться столь громогласному молчанию. Но Чума казалась сильнее даже этого молчания. Однако, помедлив, она все-таки вошла. Переждала, прислушалась, убедилась, что безмолвный призывный крик Бенджи смолк, и переступила через порог. Подошла к нам, молча взяла в руку финджан, болтнула его и выпила остатки кофе прямо из этой медной кастрюльки. Бенджи вскочил, намереваясь сварить новую порцию кофе, но Чума остановила его коротким движением руки.

— Я получила твою записку. Где она?

Бенджи суетливо кинулся к чему-то большому, прикрытому старой бархатной скатертью. Он сдернул скатерть, и глазам предстала деревянная мадонна, покрытая облезшей краской. Плащ, как водится, синий, платье красное, нос отбит, волосы посерели от пыли и босые ноги в наростах засохшей слюны от прикладывавшихся к деревянной ступне слюнявых губ. Деревянная церковная скульптура, не лучший образец, лицо глупое, внутренней энергии ноль. Елы-палы, зачем понадобилась Чуме эта матка-боска, сработанная плохим подмастерьем?

— Ну как? Нравится? — спросила меня Чума.

Я осторожно пожала плечами. Не перебивать же Бенджи торговлю!

— А мне нравится, — сказала Чума с вызовом. — Как раз то, что надо, чтобы устроить Шмулику понос.

Я не очень-то понимала, как именно деревянная мадонна, уволенная из церкви по старости или украденная из нее по просьбе Чумы, могла устроить понос какому-то Шмулику.

— Беру, — сказала Чума. — Сколько?

— Она ничего мне не стоила, — просительно взглянул на Чуму Бенджи.

— Назови цену, я дам вдвое больше, — спокойно ответила Чума.

— К которому часу доставить?

— Сама заберу. Сейчас. Вот она поможет мне донести, — Чума кивнула в мою сторону. — Это твоя русская, правда? Я согласна с ней познакомиться. Заверни куклу в скатерть и свяжи концы, — велела, повернув в мою сторону лицо градусов на семнадцать.

Я совершенно не собиралась подчиняться приказам этой дамы.

— Это рядом, — обратилась ко мне Чума неожиданно ласково. — А я напою тебя настоящим кофе, не этой бурдой.

Бенджи покраснел и опустил голову.

И мы пошли. Идти и вправду было недалеко. До улицы Яфет, потом вверх и тут же вправо. А там я запуталась. Мы вошли в ворота, спустились в подвал, поднялись по одной из трех лестниц вверх и вышли во внутренний дворик, украшенный обсыпавшимся гипсовым львом, из пасти которого торчали ржавая арматура и резиновая трубка. Из трубки капала вода. Рядом с этим, с позволения сказать, фонтаном стояла большая клетка для попугая. Для очень большого попугая. Клетка для попугая в человеческий рост. В клетке копошились куры. Со двора мы вошли в подъезд, украшенный дверью из ажурного чугуна. А за дверью лестница поднималась в синее небо, по которому медленно тащились облака.

— Пришли, — сказала Чума.

Она отворила большим ключом небольшую деревянную дверь, за которой открывалось самое невероятное помещение, какое мне приходилось видеть. А уж я навидалась этих старых яффских домов, посещая приятелей и присматривая жилье для себя.

Чумин дом и домом назвать нельзя было. Развал дома, макет, разрез по вертикали, геометрическая проекция или в крайнем случае декорация. Посреди большого помещения зияла пустота в два этажа, прикрытая сверху большим куском белого пластика. По бокам пустота была поделена надвое по горизонтали. Но и там ничто не напоминало нормальный архитектурный уклад, потому что вертикали нигде не доходили до горизонталей обоими концами, — то, что должно было называться стенами, либо не начиналось от пола, либо не доходило до потолка. Забираться на верхнюю половину нужно было по нескольким деревянным лестницам, каждая из которых была не шире стремянки. И в этом развале, разрезе, макете, в этой декорации прочитывался смысл, была своеобразная гармония, создаваемая торшерами, рыбацкими сетями, канатами и железными тросами, через которые были перекинуты ткани разных расцветок.

— Нравится? — деловито спросила Чума.

— А что это? — неуверенно спросила я.

— Разрушенный дом. Его обнаружила Берта, моя покойная мамаша. До того мы жили в подвале, где было много котов и крыс. Пятнадцать лет мы прожили здесь, после того как Яаков приказал двум арабам сложить нам крышу. Еще он провел электричество прямо от уличного столба. И никому это не мешало. А потом мэрия решила отдать разрушенные арабские дома художникам. И Шмулик получил ордер на наш дом. Но рынок нас отстоял. Бенджи с ним поговорил, и Шмулик испугался. Он сидел в дворике у фонтана и трясся от злости и страха. Мне стало его жалко, и я впустила это дерьмо в свой дом. С тех пор мы живем тут вдвоем, то деремся, то трахаемся. Но дом мой. Шмулик это знает. Давай поставим это деревянное чучело вон у того столба, а потом будем пить кофе.

Я задрала голову:

— И как мы ее туда затащим?

— У меня есть подъемник.

Чума указала на трос, перекинутый через подвешенный под потолком блок. Мы обвязали скульптуру веревками, привязали ее к тросу, и мне пришлось лезть по стремянке на второй этаж с веревкой в руке. Я придерживала скульптуру при помощи веревки и направляла ее движение, Чума крутила ручку, мадонна дергалась, кренилась, грозила выскользнуть из веревок, которыми мы ее обвязали, но в конце концов встала на предназначенное место. Можно было только подивиться Чуминому пониманию пространства: мадонна царила над всем этим безумием плоскостей и пустот, а ее манерно сложенные пальцы посылали благословение в каждый угол дурацкого Чуминого дома.

— На черта она тебе? — спросила я раздраженно.

— Насолить Шмулику. Он из набожных. Его от одного вида этой идолицы будет мутить и крутить днем и ночью.

— А зачем тебе это? Чтобы его крутило и мутило.

— Я хочу его выжить.

— Так скажи Бенджи. Пусть пугнет этого недоноска еще разок.

— Бесполезно. У него есть ордер. Пока Шмулик живет тут, его пакости хотя бы на виду. А если он начнет делать их издалека, мне придется иметь дело с чиновниками из мэрии, что еще хуже. Здесь Шмулик боится Бенджи. И меня тоже. А с чиновниками и полицией никто не хочет иметь дела. Ни я, ни Бенджи. Бенджи даже разыскал настоящих хозяев дома. Они живут в Канаде. Хотел купить этот дом для меня, потом судиться с мэрией. Но они заломили такую цену, что никому не по зубам.

— Даже Бенджи не по зубам?

— А что Бенджи? Думаешь, он миллионер? Трепло он. Ты его побаивайся. Он перс. А они коварны, как арабы, но намного хитрее.

— Бенджи тебя любит.

— Знаю. Мне от этого ни тепло, ни холодно. У меня есть план. Они дают дома художникам, так? Вот я и стану художницей. Шмулик нищий, но он умеет рисовать. И он меня учит за еду и за деньги на травку.

— Можно посмотреть твои картины?

— Еще нет. Но скоро будет можно. Я хочу сделать выставку. Бенджи сказал, что ты понимаешь в картинах и выставках. Я хочу, чтобы ты мне помогла. Он сказал, что ты лоха. Я не думаю, что ты лоха. Просто ты еще не понимаешь, где ты живешь. Я буду опекать тебя, а ты меня, хорошо? А что ты делаешь в Яффе?

— Болтаюсь. И немного работаю. У Кароля в лавке.

— На зарплату?

— За проценты.

Услыхав это, Чума помрачнела. Сверкнула глазами, но ничего не сказала.

— Ты знаешь Кароля? — спросила я осторожно.

— Знаю. Передай ему, если тронет тебя, будет иметь дело с Чумой.

— Думаешь, он испугается?

— А ты передай. Давно ты у него?

— Полгода.

Чума недоверчиво покрутила головой.

— Это ж надо, как меня живопись захватила! Совсем не знаю, что делается в Яффе, — выговорила она себе с неудовольствием. — А раньше ты где жила?

— В Шаарии. Ты знаешь, где это?

— Знаю. Главная достопримечательность — автобусная остановка.

— Ага. А тебя туда как занесло? Эта Шаария, она не по пути никому и никуда.

— Меня держали в интернате неподалеку. Социальные пробовали забрать меня у Берты. Ее часто запирали в дурдом. А я убегала от них семь раз — два раза от приемных родителей и пять из интерната. Потом они оставили меня в покое.

— Ты так любила эту… Берту?

— Ненавидела. Но кто-то должен был о ней заботиться. Она не всегда была сумасшедшая. Когда-то она играла на рояле и читала книжки. Это было в городе Лодзь. А потом она бежала от немцев и скиталась по деревням. В одной деревне ее держали в собачьей будке. На цепи с ошейником. След на шее так и остался. Она говорила, что ей обязательно надо повеситься, потому что след от веревки уже есть.

— Чем она занималась?

— Воровала. Попрошайничала. Она не хотела брать немецкие деньги, да они ей и не полагались. Она же бежала по пути в концлагерь.

— А кто твой отец?

— Черт его знает. Берта забыла сделать аборт. Она часто забывала. Потушить огонь, закрыть кран. Пока я не подросла, мы не ели горячего, потому что Берта могла спалить дом. Меня на базаре подкармливали.

— Ты говоришь о ней хорошо. Ты ее не ненавидела.

— Ненавидела! Я бегала не только из интерната, но и от нее тоже. Она всего боялась. Боялась, что меня увидят фрицы и заберут в публичный дом. Закрывала меня на ключ. А когда я сбежала в последний раз… на три дня всего… и вернулась… она висела там… — Чума показала на столб, к которому мы привязали деревянную мадонну. — Сволочь! Она знала, что я вернусь. Я всегда возвращалась. И она повесилась, чтобы меня проучить. Сволочь!

Мы помолчали. Кофе, который сварила Чума, был и вправду особенный. Густой и терпкий, с укрощенной сахаром горечью. Он проникал в кровь и придавал телу крепость. Хороший кофе, лучшего я нигде не пила.

— А может, и не сволочь. Может, она решила, что меня схватило гестапо. Она всегда этого боялась. Расскажи мне лучше про Яффу, — попросила Чума. — Что ты тут видишь? Я родилась в Яффе, выросла в Яффе, состарюсь в Яффе, эта Яффа мне так надоела, что кишки выворачивает, но ничего другого я не знаю и, видно, ни на что другое не гожусь.

— Здесь хорошо, — сказала я и задумалась. — Лучше, чем в других местах. В Израиле, я имею в виду. У израильских городов нет истории, а здесь на каждом камне кто-нибудь уже сидел, стоял…

— Скажешь тоже! А Иерусалим?

— Там другое. Там стоял и сидел не кто-нибудь, а некто уже описанный и известный. Там у каждого камня есть имя. Долина привидений, Крестовая долина, башня Давида, купальни султана. А здесь камни ничьи, но они много повидали. Знаешь, что мне рассказала Това… ну, которая открыла забегаловку напротив Сами и печет болгарские бурекасы лучше, чем этот знаменитый болгарский турок…

— У нее была свекровь турчанка. Она от нее научилась. Так что она тебе сказала? Видишь, почему тебя надо было об этом спросить? Мне бы и в голову не пришло есть у Товы бурекасы и слушать ее дурацкие рассказы. Что она может рассказать? Заспала свою жизнь, как младенца, и даже поплакать по этому поводу не собралась.

— Она мне рассказала, как тут все раньше было. Когда дома еще не хотели умирать, а наоборот, рождались заново. Когда по мощеному булыжнику бегали пролетки, а кавалеры носили усы и трости с фасоном. И деревья на Иерусалимском кольце были молодые, и вороны на них были молодые, и девушки должны были иметь узкие лодыжки. Потому что мужчины в нафабренных усах приподнимали концом трости их юбки. И если лодыжки были толстые, то жениха приходилось искать через сваху.

— Все это она тебе рассказала?

— Ага. Еще она рассказала про десять маленьких кафе на этом кольце и про то, как дамы под, кружевными зонтиками, от солнца, а не от дождя, она эти зонтики называет «парасоль», ходили в кафе под присмотром старых дев и как старые девы портили молодым барышням романы.

— Скажи еще, что этой старой грымзе кто-нибудь испортил роман! Да на нее ни один мужик за всю ее жизнь не позарился! Вот уж кого женили через сваху!

— Ошибаешься. Она говорит, что был один турок по имени Иса-бей, и она ему очень понравилась. А ее тетка сказала этому Исе, что Това — гнилое яблоко, от которого у него все кишки вылезут наружу, если их раньше не выпустит Залман Каро, большой Сулиман, положивший на Тову глаз.

— Помню я этого Сулимана. Огромный идиот с выпученными глазами. Сдох от обжорства. И жену его знаю. Она потом вышла за Мусу-портного. Он и сейчас шьет старикам пиджаки из гнилой шерсти. Старикам неважно, что шерсть гнилая, из старых складов на Флорентине, им важно, что не синтетика. Дикое место эта наша Яффа. Последнее место на земле, где шьют пиджаки по моде тридцатого года.

— Может, еще на улице Шенкин.

— Скажешь тоже! Мода, может, и та же, а шерсть другая! А твоя Това никогда не была за Сулиманом. При ней был маленький кругленький Нисим Полука. Мать у него была из Турции, это я помню. Вредная такая, с косым глазом. Куда этот Нисим девался, не знаю. Исчез вдруг. И старуха пропала. Врет все эта Това.

— А она говорит, что Сулиман был красавец, и трость у него была с лошадиной головой из чистого золота.

— У этого биндюжника, таскавшего мешки в пекарне?

— Она мне показывала набалдашник. С пробой. Сулиман сломал трость в ярости, когда увидел Тову в кафе с Исой-беем. Сломал о колено и бросил наземь. Товина тетка набалдашник подняла, а отдать Сулиману забыла. Он не хотел с ней разговаривать. Ну, в общем, не знаю. Проба сомнительная, конечно. Что-то написано, а что — не разберешь. Но Иса-бей был обходительней Сулимана и держал бричку со складным верхом. Однажды Тове удалось покататься с ним на этой бричке. Тетка тоже полезла было в бричку, но места там не осталось. А Иса-бей крикнул кучеру: «Пошел!» И они ехали по кольцу, и солнце сверкало в спицах, и ветер щекотал лопатки, и все глядели им вслед.

— Какие дела! — изумилась Чума. — Хочешь бурекас? Я сбегаю на угол. Мигом.

— Мне надо идти. А почему тебя назвали Чумой? Это же не имя, а ругательство.

— Мало кто знает, что оно означает. Так звала меня Берта. А вообще-то меня зовут Иледи. Представляешь, назвать ребенка «Чтоб ты не появлялся на свет»! Это же все равно что проклясть! Так я и осталась проклятая со дня своего рождения. Думала поменять имя. Но ни одно имя ко мне не прилипло. Я уже была и Илана, и Авиталь, и Мирьям. А осталась Чумой. Прежде чем уйдешь, скажи: ты раньше слышала про Яффу? До того, как сюда приехала?

— Да. К Новому году в нашем городе появлялись апельсины с красной мякотью, на которые была наклеена этикетка с одним словом: «Яффо». И все евреи стояли в очереди, чтобы купить еще и еще этих апельсинов. А из книг я узнала, что тут спаслась Андромеда и заразился холерой Наполеон.

— Про меня в книгах еще не пишут. Но будут писать, — спокойно ответила Чума.

Потом мы встречались с ней часто. Она ждала меня на пляже, напротив того места, куда выходит своей задней стороной базар Кармель. Этот базар не похож на Блошиный рынок. Нет в нем внутреннего порядка. И таинственности Блошиного рынка с его неожиданными находками тоже нет. Обыкновенное крикливое место, толчея и вонь, кишки и кошки, туши на крюках и помидоры в картонных ящиках. Все по дешевке, поэтому именно от стоимости помидоров на этом рынке зависит индекс прибавки к зарплате. А от цен на Блошином рынке не зависит ничего. Это потому, что цену помидоров можно рассчитать, а цену на старый секретер — нельзя. Он может достаться по дешевке и оказаться бесценным, если в потайном ящичке найдется забытое письмо, а человек, писавший или получивший его, успел вырасти в цене за годы, прошедшие со времени написания письма. А время это просчитать нельзя никак. Иногда оно назначает новую цену за человека, который при его жизни не стоил ничего. Так бывает.

Я пыталась объяснить это Чуме под рокот прибоя, но Чума хотела, чтобы цена на нее повысилась немедленно. Ее не интересовала посмертная слава. Она хотела получить из славы немедленную выгоду в виде ордера на разрушенный дом. А слава Чуме полагалась. Она писала маслом и акварелью, сангиной и фломастерами, и всегда одно и то же. Если судить о содержании Чуминой головы по тому, что выплескивалось из нее на холст, картон и бумагу, в этой голове жило одно только женское лицо, нисколько не похожее на лицо Чумы. Оно было то молодым, то старым, а иногда и молодым и старым одновременно. В нем были страх и наглость, мудрость и безумие. Оно бывало нежным и задумчивым, а порой скалило страшную беззубую пасть. У этого лица не было постоянных черт. Глаза могли быть и большими и маленькими, губы и тонкими и пухлыми, нос — то курносым, то прямым. Иногда на подбородке была ямочка, а иногда ее не было. Но оно везде было узнаваемым, это лицо. Не возникало сомнения, что это всегда один и тот же человек.

— Кто это? — спросила я, и Чума пожала плечами.

Я поняла, что речь идет о лице, черты которого не запечатлела ни одна фотография, потому что Берта считала каждого фотографа доносчиком, который отнесет ее портрет в гестапо.

— Это безумие, — сказала я.

Чума опять пожала плечами. Она была талантлива как черт. И она была одержима дьяволом.

— Напиши что-нибудь с натуры. Яблоко, вилку, кошачий хвост, неважно. Что-нибудь живое, что-нибудь, принадлежащее этому миру, — попросила я.

— Зачем? — не поняла Чума.

— Иначе ты не станешь художником.

— Хорошо, — сказала Чума и принялась писать все что под руку попадалось: цветы, яйца, кастрюли, башмаки и шашлычницы с шашлыками. Хорошо писала, крепко, необычно.

Как-то мы гуляли по улочкам арабского квартала. Здесь Чуму знали и, судя по косым взглядам, побаивались.

— Купи у меня курицу, — обратилась к ней большая толстая арабка, застрявшая в крошечной калитке, встроенной в высокий забор.

— Она несет коричневые яйца? — с подозрением спросила Чума.

— Она еще молодая. Но очень бойкая.

— Давай.

Курица была черная и блестящая, как деготь. У нее был ярко-красный гребень и несколько рыжих перьев на груди, напоминавших запекшуюся кровь.

— Если яйца будут белые, принесу обратно, — пригрозила Чума.

— Я тебе отдала ее по дешевке. Если яйца будут белые, свари из нее суп.

— Ладно, — буркнула Чума.

— Для чего тебе коричневые яйца? — не выдержала я.

— Берта кормила меня свежими яйцами. Поэтому я такая толстая. Берта кормила меня с утра до вечера, а иногда будила ночью, чтобы засунуть что-нибудь в рот. Больше всего на свете она боялась, что я останусь голодной. А яйца должны быть коричневые, потому что в других нет всех нужных витаминов.

Теперь я поняла, зачем Чуме клетка с курами. Но сколько же яиц в день сжирает эта сумасшедшая Пантагрюэльша? Тремя днями позже Чума сообщила мне, что черная курица орет петухом.

— Шмулик в штаны наделал, когда она впервые заорала, — веселилась Чума. — Сейчас живет в страхе. Орет, что зарежет курицу и меня. А сам трясется. Даже деревянная чурка напугала его меньше. Клянусь куриным богом!

— Что это за бог такой?

— Берта собирала желтые цветочки и кидала их курам. Говорила: «Курина шлепота куркиному бугу, од сглазу рончка, от вшисткего подмуга».

Чума произнесла эту фразу по-польски, правильно проставляя акценты и верно выговаривая шипящие.

Мы повернули к Чуминому дому. У входа стоял Шмулик в майке и старом бархатном берете. Морда у него была веселая. Я ничего подозрительного не увидала, а Чума незамедлительно ухватила глазом причину веселья Шмулика и заорала благим матом:

— Неси идолицу на место! Иначе я сама отнесу, но тогда тебе не жить!

— Она убила черную нечисть, — расхихикался Шмулик. — Видно, одного поля ягода!

В клетке с отвинченным верхом стояла деревянная мадонна. Куры испуганно жались по углам, а у ног мадонны лежала черная курица, некогда кричавшая петухом. Сейчас она была мертва, и ветер ерошил ее потускневшие перья.

— Тьфу! — разозлилась Чума. — Паскудство. Бери идолицу и неси в дом! А курицу я похороню. Если не поставишь идолицу на место, сварю из этой дохлятины суп и силком в тебя волью.

Шмулик вытащил мадонну из клетки и, не переставая хихикать, понес ее в дом.

— Какая сволочь эта Фатма, — потемнела лицом Чума, — продала мне больную курицу. Как бы она мне других кур не заразила! А я эту куриную дьяволицу не дорисовала. Пойдем, покажу.

На холсте черная курица расположилась на красном пунктирном кресте. А вокруг нее теснились лица Берты. Все, какие были на других картинах Чумы. Все вместе. Одно крыло курицы осталось незаконченным. Чума подумала и дорисовала его красной краской.

— Финита! — объявила громогласно и отправилась копать курице могилу.

Познакомившись со Шмуликом, я перестала понимать Чуму. Я-то думала, что речь идет о здоровом мужике, а этого Рафаэля в берете можно было просто сдунуть. Так я и сказала Бенджи.

— Чума велела оставить его в покое, — грустно ответил Бенджи. — Моя бы воля, его бы в Средиземном море с водолазами искали.

— Ты же не хочешь ссориться с законом.

— Ради такого дела стоит и поссориться, — пробормотал Бенджи.

Я постановила, что картины с курицей достаточно для небольшой выставки. В окружении всех Берт она выглядела совершенно законченной экспозицией. К ней надо было добавить несколько эскизов и все акварели с видами Яффы. Чума и не догадывалась о существовании Утрилло, но писала ненамного хуже. Выставку назначили на конец сентября в галерее «Три с полтиной». Славная такая галерейка, и хозяин, хоть и полный чушка во всем, что касается живописи, но человек приятный. Обещал привести журналистов. Я в этом помочь Чуме не могла. Если бы выставка происходила на ленинградской или московской квартире, тогда конечно! И Чума бы вписалась там в пейзаж. А тут в пейзаж не вписывалась я, и с этим пока ничего нельзя было поделать.

Мы готовили выставку недолго, но тщательно. Даже каталог выпустили. У Бенджи были знакомые в типографии. Правда, денег хватило всего на тридцать экземпляров. Бенджи заказал бы сотню, но Чума ни за что не соглашалась у него одалживаться.

Поначалу все шло прекрасно. Было несколько журналистов, а одна — из центральной газеты. Она ходила за Чумой, за мной и за тремя бородатыми недомерками в потных майках и записывала все, что мы говорили. Чума запретила рассказывать про Берту. Это осложняло дело. Пришлось писать про навязчивый образ, и все такое прочее. Как мне сказали, я навертела в статье для каталога слишком много философской бредятины. А по-моему, статья хорошая. Недомерки из местной живопишущей братии остались мной довольны. Черная курица с красным крылом их даже, можно сказать, потрясла. Я не помню, символом чего она им показалась, но была уверена, что их трепотни, изложенной журналисткой в центральной газете, должно хватить для ордера на Чумину развалюху.

И тут ввалилась шумная компания во главе со Шмуликом. Мужиков штук пять и баб с полдюжины. Все поддатые, как полагается. Рассыпались по помещению — и давай перекрикиваться и гоготать. Мазня, бред, жульничество, детский лепет, ерунда, дешевые поделки. Девочке надо поучиться в художественной школе, впрочем, таланта нет, жалко бумагу марать. И «хи!», и «ха!», и «Боже мой!». Недомерки растерялись и исчезли. За ними бочком-бочком смылась журналистка. А эти твари стали лакать вино, жрать испеченный Чумой торт, а потом кидать тортом в картины.

Я бы вмешалась и поставила этих сволочей на место, но мне не хватило слов на иврите. Одно дело трепаться с Бенджи и Чумой, спорить с Каролем и нести чушь случайным покупателям в нашей лавке, другое — дать авторитетный отпор. Мы с Чумой и мою статью-то дня три переводили со словарем.

Я не заметила, как Чума исчезла. Стала ее искать, а хозяин галереи сказал, что она давно ушла. Когда я добежала до Чуминого дома, его уже не было. Она обрубила тросы, на которых держались обломки стен, облила пол бензином, подожгла и с мрачным восторгом следила за вспыхивающими огненными фонтанами.

— Идиотка, — орала я, заглатывая сопли, слезы и вонючий дым, — кретинка, дура, сумасшедшая, психопатка!

Чума сосредоточенно кивала.

— Тебя арестуют!

— Не найдут, — спокойно ответила Чума. — И ты убирайся отсюда.

— Я хотела привести завтра компанию русских художников. Они бы поняли…

— Прощай, — обрубила Чума, — спасибо за все.

3. Ошибка Персея

Не было у меня лучше подруги, чем Чума, и сейчас нет. Но развела нас судьба руками Луиз. А знай Чума, сколько бед приключится из-за этой Луиз, она бы ни за что не притащила ее на наш пикник в честь Дня независимости. Только зря Чума себя виноватит. Это у нее из-за Берты. Все свое детство Чума трудилась за покойников. Ела манную кашу за дядю Мотеле, который, кстати, манную кашу не любил. Убили его неполных шести лет за то, что воровал хлеб в гетто. Еще Чума не имела права ходить босиком, потому что кузина Фейгл этим запретом пренебрегала, вот черти и схватили ее за босые лапки. Схватили и утащили в печь. В крематорий то есть. Чума даже музыке училась за других и в долг. За дядю Зундла и тетю Рейзл, которые точно стали бы великими музыкантами, если бы их не расстреляли.

И хоть Чума постоянно бунтовала против материнских причуд, с чувством ответственности у нее до сих пор проблема. Любой датчик зашкалит. Вот и эту историю с Луиз Чума себе, пожалуй, до сих пор не простила, хотя из той вонючей истории получился толк и родился Малах Шмерль, но попробую рассказать по порядку.

Мы с Женькой в то время наслаждались друг другом и обрушившимся на нас любовным шквалом. Спасал ли Женька себя, меня или просто вибрировал в любовном поле, не особо отдавая отчет, что заставляет его это делать, но вибрировал он классно. Жил для меня, мной дышал и при этом себя не обижал. Говорил, что впервые в жизни собой доволен. А когда твой мужчина доволен собой — это почти орден. И не ему, а тебе. Но видно, мы с Женькой заигрались, как дельфины в тихой заводи, и потеряли бдительность, потому что удар застал нас врасплох. Случилось это из-за моего муженька, про которого мы оба совершенно забыли.

Нам с Чумой настоятельно потребовалось забрать вещички из дома в Щели Надежды. Не тряпки, они к местному климату и вкусу все равно не подходили, а кое-какие документы, альбомы с фотографиями, книги и безделушки. Женька предупреждал: «Брось!», а я не послушалась. А послушайся я, все бы сложилось иначе. Муженек успел бы найти мне замену и как миленький принес бы в зубах все это добро в обмен на развод. Что и сделал года два спустя со всем багажом, который набрала для меня перед нашим отъездом Сима. Но нам с Чумой вдруг оказались позарез нужны старые фотоальбомы, потому что из разговоров выяснилось такое… в общем, оказалось, что мы сестры. Не по крови, а по бумагам.

И опять придется рассказывать все по порядку. Моя девичья фамилия — Белоконь. Лала Александровна Белоконь, белоруска. Никакая я не Александровна, не Белоконь и не белоруска, но для того чтобы понять, кто я есть и почему так, вам придется выслушать еще одну невероятную историю.

Сидим мы как-то с Чумой у нее дома. Это еще до выставки и пожара, годом раньше примерно. А жара такая, что даже трепаться лень. На столике передо мной — Чумины ключи и документы. Я взяла ее водительские права и читаю: «Иледи Александр Белокон».

— Кто этот Белокон, — спрашиваю, — кем он тебе приходится? Ты же говорила, что не знаешь, кто твой папаша.

— А я и не знаю, — отвечает Чума лениво. — Разве Берте можно верить? Она меня в матке сюда привезла. Откуда — черт ее знает. А на все вопросы отвечала, будто урок вызубрила: «Отец ребенка — партизанский генерал Александр Белокон». И так — кто бы ни спросил, я или социальная работница. Глаза вытаращит, живот втянет, плечи расправит, руку поднесет к уху, словно салютует, и: «Отец ребенка… Белокон».

— Белоконь, — поправила я осторожно. — Александр Евсеевич Белоконь.

— Ты откуда знаешь? — спросила Чума подозрительно.

— У меня так в паспорте написано: отец — Белоконь Александр Евсеевич.

Мы словно в дурном сне глядели друг на друга, не решаясь расправить мышцы или двинуть хотя бы одной из них.

— Ты… мне… сестра? — спросила наконец Чума и вдохнула-выдохнула с шумом и всхлипом.

— Нет, — очнулась и я. — Этот Белоконь… он то ли действительно всех своих партизанок трахал, то ли их младенцев своим именем покрывал. Из благородства. Замечательный человек! Но насчет себя я уверена — дядя Саша мне не отец.

— Значит, ты его знала?

— Знала. Только он жив. Поначалу мне говорили, что мой отец, герой-партизан, погиб смертью храбрых. И фотография на столе стояла. Сейчас я думаю… ты на него похожа. Огромный мужик, голубоглазый, красивый, все в нем большое, но ладное. А я, когда стала пионерской следопыткой, додумалась его искать. Могилу то есть и документы.

Мы все этим занимались, искали защитников Родины. Пришла… уже не помню куда… штаб какой-то был этих… юных следопытов. Ну, которые следы ищут. Какая разница, что это такое! Оно тебе нужно? Что-то вроде ваших «цофим», или как их там. Да не правые и не левые! Не было в СССР правых и левых! Пошли дальше! В общем, подаю дядечке бумажку с именем отца, говорю: «Хочу заняться поиском могилы и родственников». А он прочитал и засмеялся. «Почему — могилы? Какой еще могилы? Саша Белоконь в соседнем кабинете сидит. Сейчас проверю, свободен ли». И звонит по телефону: «Юная следопытка пришла по твою душу, могилку твою искать собралась».

Мне так стыдно стало! Я бы убежала, но дяденька меня взял за плечо и повел в соседний кабинет. А Белоконь уже встал из-за стола, сам к нам шел. Один к одному, как на портрете. Я ему этот портрет протянула, он у меня в кармане лежал. Белоконь перевернул карточку, прочел надпись, нахмурился и попросил моего провожатого оставить нас одних. «Ты, значит, дочка Маруси? Вот ты какая?!»

Маруся — это моя мама, а вообще-то ее зовут Муся. Полное имя — Мирьям. А у героя-партизана глаза были такие теплые, что я чуть не крикнула: «Папочка!»

— А почему ты не крикнула? — спросила Чума и посмотрела на меня… глазами дяди Саши Белоконя, чего уж тут! И как ей объяснишь, что у советских детей было основополагающее знание, что можно говорить и делать, а что нет! Ну как это им, этим здешним, объяснить? Мама мне сто раз говорила: «Отец погиб. И лучше без нужды это ни с кем не обсуждать». А у нее был разный тон при разных «нет». Порой мамино «нет» даже подталкивало сделать наоборот. А были такие «нет!», за которыми пушки палили. Это «нет!» было как раз из таких.

— Почему? Почему? Почему ты не сказала: «Папа!»? — теребила меня Чума.

— Не знаю. Я только попросила разрешения приходить. Он не просто разрешил, а даже приказал. И мы гуляли. Он меня в зоопарк водил. И в кино. И все время рассказывал про маму, какая она замечательная. И расспрашивал. И рассказывал.

— А ты не пробовала свести их с мамой?

— Нет, конечно. Мама тогда была с одним… У нее за это время разные были.

— А я бы попробовала! — произнесла Чума торжественно и мрачно. — А что было потом? Почему ты мне не сестра, если так?

— А потому что, когда мама серьезно заболела… ее отвезли в больницу, оперировали даже… она меня позвала и вручила сверток. Велела раскрыть дома. И сказала, что там все правда, даже если кто-нибудь скажет иначе.

— И что там было? — Чума подалась вперед, ее щеки пылали, и дышала она со свистом.

— Фотография субтильного мужчины в серой фетровой шляпе. И письмо, желтый листочек, датированный 1943 годом. Написано незадолго до разгрома Варшавского гетто. Мужчина — мой отец. А письмо короткое: «Дорогой сын (или дочь). Если мы никогда не встретимся, знай, что я бы тебя очень любил. Любил так, как люблю твою маму. Будь большим, сильным и никого не бойся. Будь счастливым. Или счастливой. И делай только то, что считаешь необходимым. Заботься о маме. Твой отец: Ежи Беринский».

— И все?

— И все.

— Почему же у тебя в паспорте была другая фамилия?

— Потому что отец сумел отослать мою беременную маму к партизанам. Вынес ее из гетто в мешке со строительным мусором. А я была внутри мамы. Мама попала в отряд к Белоконю. А в СССР не любили тех, кто бежал с Запада, даже из Польши. Даже из Варшавского гетто. Белоконь предложил маме записать ребенка на свое имя. И ее тоже. Он привез ее в Ленинград, какое-то время они, кажется, даже жили вместе. Я уже тогда родилась, но ничего этого не помню. Потом Белоконь вернулся к жене, а мама принялась искать себе мужа. У нее это хорошо получалось, только каждый раз продолжалось недолго. Она была очень красивая. И сейчас еще красивая.

— Значит, мы не сестры, — вздохнула Чума.

— Значит, нет, — ответила я и тоже вздохнула.

И вот Чуме срочно потребовались все фотографии Белоконя, сколько их у меня было. А дядя Саша подарил мне еще три фотографии, кроме той, что стояла на этажерке в моей комнате. И все они были в альбоме, а альбом — в моей старой квартире. И, согласитесь, что бы ни говорил Женька, а вручить дочери фотографии никогда ею не виденного отца — это срочно.

Между тем за прошедшие месяцы я привыкла жить так, как живут местные люди, а они, когда еще молодые и не в конец измочаленные жизнью, ездить в пригороды на автобусах не умеют. Из города в город, например, из Яффы в Тель-Авив — это запросто. Из Тель-Авива в Хайфу — с гримасой, но без проблем. А уж в Эйлат — это из любого места и с энтузиазмом, пусть даже на попутке. Но в Шаарию, пригород Щели Надежды, куда мы по прихоти Мишки завалились, как монетки в пыльный угол подкладки, местные ездили только на «прайвете», в смысле на частной машине. То ли из желания установить некую дистанцию между собой и тамошней голытьбой, то ли потому, что прямого маршрута и удобного автобуса туда не было, да и сейчас, скорее всего, нет. Отвечать за эти слова я, однако, не могу: давно никуда на автобусах не путешествую.

Чума хотела везти нас на своей старой таратайке, но что-то у нее не сложилось. Думаю, боялась не удержаться, знала, что попросит показать фотографию Белоконя тут же на месте. А делить с чужими людьми свое переживание она не умела. Бенджи вызвался меня отвезти, но Женька рассудил, что это негоже. Не та физиономия за рулем.

Сам Женька на права еще не сдал, но отпускать меня одну он не собирался. А за рулем нужен был кто-нибудь представительный. Нет сомнения, что мой муженек выглянет из окна, чтобы знать, с кем я приехала, вернее, к кому от него ушла. И видеть Бенджи, даже принаряженного, ему совсем ни к чему. Обязательно решит, что кто меня на машине возит, тот и всем прочим обеспечивает.

И тут нежданно вернулся из заморского круиза Кароль. Вернулся возбужденный. Подтянулся. Стал щеголять в брюках. Даже дома не надевал привычные свои шорты, из которых сверху вылезал пуп, снизу — шерсть, сзади — по четверти ягодицы с каждой стороны, а спереди при неосторожной посадке еще и то, что не рекомендуется выносить на люди ни в коем случае. Брюки он выбрал черные и купил их за границей в оптовом количестве. Еще купил дюжину дорогих рубашек — шелковых кремовых с большими накладными карманами, парижский шик под названием «сафари».

Мы не сразу разгадали, что это с ним произошло, но он денек-другой потомился, потом пригласил на шашлыки и все рассказал. И этот рассказ придется тоже рассказывать по порядку, а мы еще не дошли до Шаарии, тогда как сюжет подгоняет нас к пикнику в День независимости. Когда же мы туда дошлепаем?!

Дело в том, что события налетали на нас тогда со всех сторон, потому что мы были молоды и жили весело. А с Каролем случилось вот что: он влюбился еще в конце Войны Судного дня, но не знал в кого. Вернее, он знал, что его любовь зовут Марой, что она болгарка и врач. Еще он знал, что Мара пересекала на плоту Атлантику и что она прыгает с мостов с канатом за спиной, каковое прыганье называется «банджи». А даже бывшие «коммандос» боятся прыгать «банджи», так что эта баба — танк, и лучше ее в мире нет.

Все это он рассказывал нам с Женькой за шашлыками, когда Бандеранайка еще жила при нем, плясала, орала и кидала травы в этот свой тандури. И однажды даже признался, что Бандеранайка оказалась плохой заменой его платонической любви. У Мары и волос чернее, и голос более зычный, и походка стремительнее, и жаром она пышет, как духовка в праздник, тогда как купленная за горсть алмазов цейлонская баба страсть только симулирует.

Я решила, что подполковник знает о предмете своей платонической любви очень даже много, но он справедливо утверждал, что не знает главного: где эта Мара живет и с кем, где работает, как ее фамилия, сколько ей лет и что ей в жизни нужно. Женька согласился с Каролем — Мара остается инкогнито.

Познакомились же они вот как: Кароль лежал в ортопедическом отделении со сломанной ногой и желтухой. Нога срасталась, а желтуха была какой-то не такой, и никто не знал, как ее лечить. Но в тот вечер дело было вовсе не в Кароле, а в его соседе, у которого рука вылетела из плечевого сустава, когда он пытался потянуть к себе через голову коробку с виноградом. Вообще же этот сосед переломал себе ребра, упав с грузовика где-то в Синае, потому и прохлаждался в ортопедии. С поломанным ребром лежат дома, но у этого сверхсрочника армейских грузовиков дома как такового не было. Кроме того, шла война. И его оставили в больнице. И вот: сосед орет, в отделении только стажер, который не знает, что с ним делать, дежурный ортопед оперирует, а старший дежурный ортопед куда-то смылся и не оставил телефона. Одним словом, бардак!

— Зови кого угодно! — велел стажеру Кароль. — Не то я позвоню директору этого чертова заведения! Со мной лучше не шутить!

А его к тому времени представили к высшей награде за храбрость и должны были дать ему звание подполковника. Угроза такого человека не шутка. Стажер кинулся куда-то звонить. Звонил туда, звонил сюда — отовсюду его посылали нехорошими словами. Больница была переполнена, врачей не хватало, война никак не кончалась, дежурить за себя и за мобилизованных коллег всем надоело и тащиться в чужое отделение вправлять вывихнутую руку ни одному дежурному доктору не хотелось. И вдруг морда стажера залоснилась, он стал важный и хмурый.

— Сейчас придет Мара, — сказал он, положив телефонную трубку. — Она умеет все. Ее взяли врачом на плот того норвежца, который пересек Атлантику. И она прыгает «банджи».

Кароль, тогда еще только майор, не знал, что это такое — прыгать «банджи». Стажер ему объяснил, и Кароль решил обязательно попробовать, если, конечно, выживет. Стажер покачал головой. По его мнению, у этого пациента было мало шансов выжить. А если он и переживет свою атипичную желтуху, то все равно останется инвалидом и «банджи» прыгать не сможет.

— Буду прыгать! — хмуро заверил стажера орденоносный майор и отвернулся к стене.

Но тут железная кровать под ним заплясала, и тяжелые жалюзи, намертво закрепленные над оконной рамой, грохнулись на пол. Тут же вбежала санитарка и запричитала. Унесла жалюзи и смела осыпавшуюся штукатурку в фартук. Потом влетела ленивая медсестра Ирис, оглядела помещение, схватила одной рукой утку, полную мочи, а другой рукой — тяжелый поднос с тарелками, не убранными еще с обеда. Вышла, танцуя, словно это для нее — ежедневная гимнастика. А попроси ее в обычный день вынести утку или поднос — «Не могу, спина болит!»

Но не успела Ирис скрыться за дверью, как вбежал растрепанный стажер и стал рыскать глазами по палате, выискивая непорядок. А вскоре пахнуло жаром, как из печи, в которой скворчит мясо и поднимается сдоба. И вошла она. Дальше Кароль помнил плохо. Мара одним махом вправила соседу руку, тот и ойкнуть не успел. Потом повернулась к Каролю, подняла ему веко, заглянула в глаз и деловито запустила жесткую ладошку под печень.

— Лептоспироз, — сказала стажеру, — пошли кровь и мочу в Петах-Тикву к Якову Шамушке.

— Кто это? — удивился стажер.

— Старый микробиолог из Черновиц. Только он во всем этом сраном государстве еще помнит, что такое микробиология.

— А ты откуда про это знаешь? — почтительно справился стажер.

— В Болгарии нас учили медицине, а вас тут учат черт знает чему! Ты, — она ткнула пальцем в сторону Кароля, — жрал уток с Черных озер?

— Гусей, — виновато ответил тот.

— Ну и дурак! — постановила Мара и вышла вон.

У Кароля оказался этот самый лептоспироз. А признание в том, что он ел гусей с Черных озер, расположенных в земле Гошен, что на подступах к Египту, чуть не стоило ему звания, потому что солдатам было строго запрещено охотиться там на диких свиней и диких птиц. А уж офицеру нарушать строгий приказ было и вовсе нельзя. Но звание Каролю все же присвоили. Очень он перед тем отличился. И он, теперь уже подполковник, не держал зла на Мару. Она его спасла тем, что поставила диагноз. И потом вовсе не она, а дурак-стажер рассказал другим врачам про гусей. Но драма была в другом: пока Кароль проваландался с этой гусиной желтухой, Мара исчезла из больницы. И никто не мог сказать, куда она девалась.

Одни говорили, что уехала лечить какие-то жуткие болезни в Южную Америку, другие — что отправилась налаживать прививки в Африке, а третьи утверждали, что она еще раньше вышла замуж за миллиардера и живет в Штатах, а в Израиль приезжала только на время войны. Война кончилась, и Мара уехала назад, а адреса не оставила.

Кароль дошел до самого главврача, но и тот ничего толком ему не рассказал.

— Поверь мне, парень, — пробормотал, — от этого тайфуна нам всем лучше держаться подальше.

И вот, представьте себе, стоит наш подполковник в очереди на посадку в аэропорту Орли, это в Париже, чтобы лететь в Камерун, и вдруг видит: мимо него идет — кто бы вы думали? Да, Мара!

Кароль вышел из очереди и пошел за ней. Выяснил, куда она летит, переплатил, но взял-таки билет на тот же самолет, а самолет летел в Гренландию. Каролю же было все равно, куда лететь — в Гренландию или в Камерун, лишь бы вместе с Марой. Он сел в самолете рядом с ней, отправив какого-то шибздика-француза на свое место. И такой вид был у нашего подполковника, когда он просил французика пересесть, что тот и не подумал спорить, хотя предлагаемое место было в самом хвосте самолета.

А уж пристроившись рядом с Марой, Кароль не отходил от нее до тех пор, пока не оказался вместе с ней в гостиничном номере паршивой гостиницы, которая в Гренландии считается самой хорошей. Но ему было наплевать на недостатки гостиничного сервиса в Гренландии, потому что Мара подарила ему такое счастье, о котором он даже не смел мечтать.

И в День независимости они решили отпраздновать помолвку.

Замуж за Кароля Мара пока не шла, но согласилась пожить вместе, чтобы присмотреться. «Ты пока дерьмо, — объяснила она возлюбленному, — но мне кажется, из тебя еще можно сделать человека». И от этих слов подполковник вознесся на седьмое небо, где и продолжал находиться.

Может быть, по этой причине, а может, по другой он немедленно согласился везти нас в Шаарию на своем серебристом «понтиаке», что должно было убедить моего бывшего мужа в моей, а не его правоте. А что муж — бывший, в этом я не сомневалась. С тех пор как я ушла от него, жизнь стала нормальной. Сумасшедшей, конечно, но нормальной, без вечного страха за завтрашний день и без нытья. Нормальная жизнь, крепкая, как наваристый бульон. Жизнь, в которой я себе и ей, этой жизни, полная хозяйка. И никогда больше не будет иначе.

Если бы все это происходило в Питере, за спиной вился бы шепоток: «Она — дочь своей матери!» Да и вился наверняка! Уж Мишкина мать точно не преминула употребить это восклицание, когда получила от сына письмо с сообщением о моем непорядочном поведении. Ну что ж! Не такая уж плохая у меня мать. Красавица. И умница. Переводит с четырех языков и все еще держится молодцом, хотя ей уже под пятьдесят. Берет себе тех мужиков, какие ее устраивают. И делает то, что хочет. Как покойный отец мне завещал. А я, дура, старалась жить по линеечке, чтобы все как у людей, чтобы ни ниточки за прошвочку не вылезло. Так что — бывший муж, совсем бывший. И никаких шансов на примирение. Кроме того, Женька ему дает фору по всем параметрам.

Приехали мы в Шаарию в седьмом часу вечера. В окнах моей бывшей квартиры — во всех разом — горел свет. Мне бы задуматься: с чего это? Эмигрантская жизнь, она осторожная, экономная. По телефону долго не болтать, свет без нужды не жечь, чтобы перебиться и выжить. А уж в деле экономии на Мишку можно было положиться. Он из дому и не звонил никогда. Привязывал ниточку к телефонному жетону, звонил из телефонной будки, потом свой жетончик назад выуживал. А тут — свет везде! Понять надо было, что не в себе человек!

Но я к тому времени про экономию вовсе забыла. Может, потому мне жизнь и стала казаться нормальной. Женька экономить не любил. «Я на свои нужды всегда заработаю!» И Кароль экономию не признавал, утверждал, что она — путь к бедности. Нормальный человек должен не экономить, а обеспечивать себя и своих близких всем необходимым и особенно лишним. Мы и в галерее оставляли электричество включенным на целые сутки.

Да ладно! Какая теперь разница! Я же удивилась тогда, что свет всюду горит. Удивилась и пропустила мимо. Не до того мне было.

Женька вышел со мной из машины и проводил до входной двери. А полковник закурил и открыл дверцу — выпускать дым и шугать местных пацанов, для которых появление «понтиака» — праздник. А если этим мальчишкам удастся еще и отвинтить фирменный знак, тогда уж не просто праздник, а, можно сказать, пир духа. Все просто, все нормально. Я шла к подъезду, смеясь.

А на лестнице силы меня оставили, ноги налились тяжестью, а голова, напротив, закружилась от непереносимой легкости. Все мысли из нее выдуло. Поднималась я на третий этаж, а казалось, что на Эверест. Или — по гороховому стеблю — в небо. Или по винтовой лестнице в башню с привидениями. Или… Звонок тявкнул и затих. И хорошо. И пусть его не будет дома. Открою своим ключом. А где этот ключ? Со мной? Потерян? Упал в пропасть?

Мысль о ключе вдруг стала непереносимо важной. Куда он мог деться? Я отчаянно шарила в сумке вспотевшей ладонью и даже не расслышала шагов за дверью и не сразу поняла, что дверь открылась. А когда поняла, что-то обожгло щеку, обрушилось на голову, сумка вылетела из рук, голова шмякнулась о притолоку, воротник впился в шею. И снова о притолоку, и волоком по коридору, плечом об стену.

Я пыталась понять, что это, но боль вспыхивала то с одной стороны, то с другой. Свет потух в правом глазу, что-то горячее полилось из носа… все стихло на короткое время, но ноги не держали. Я стала сползать по стенке на пол, и тогда в поле зрения попало лезвие ножа. Оно надвигалось, отодвигалось, танцевало в смутном свете… а вокруг грохало и валилось… что? Что происходит? Что?!

Боль в левом плече была оглушительной, и у нее оказался знакомый запах. Мишкин запах. Он словно разбудил меня. Я принялась толкать и лупить то, от чего этот запах исходил. А еще — визжать и брыкаться. Почувствовала, что держусь за дверь, протиснулась за нее и захлопнула дверь изо всех сил, преодолев чье-то сопротивление. Сползла на пол, уткнулась во что-то и не сразу уразумела, что это моя сумка. Вытащила впившуюся в ногу железку и не то чтобы увидела, а поняла, что это — ключ, который я искала. Пошарила в темноте руками по полу, сложила предметы сначала в кучку, потом переложила их в сумку. Помню, что долго пыталась понять, портмоне ли то, что держу в руке, или записная книжка. Терять нельзя было ни то, ни это. Пошарила еще, нашла книжку. Поднялась, попыталась нащупать ногой ступеньку, не удержалась и съехала на спине по всему лестничному пролету, два этажа с четвертью.

Голова ударяла о ступени с медным гулом. Словно вдалеке били в колокол. Бам-бам-бам. Потом все выключилось. Потом включилось, не знаю что, но включилось. Я поднялась и медленно, стараясь не давить на горячую и непослушную правую лодыжку, сползла, спустилась, сошла в вестибюль, а оттуда во двор. Куда идти дальше, я не знала. Был ли свет на улице или нет, тоже не могла понять. В левом глазу света осталось совсем чуть-чуть, а правый давно закрылся. И все-таки я шла — куда, бог меня знает. Женька догнал меня у выхода на улицу. «Под автобус…» Я слышала, как он это сказал, а потом все снова исчезло, и очнулась я в машине. Надо мной хлопотал Кароль, обтирал мне щеки платком, смоченным «Кока-колой». Лицо у него было нечеткое, но казалось озабоченным. Или заботливым. Поди разбери, если раньше ничего похожего это лицо никогда не выражало.

— Очнулась, — сказал он ворчливо. — Ну слава богу! Если бы ты сказала, что он — сумасшедший, мы бы тебя одну не пустили. Зачем ты жила с таким сумасшедшим? Зачем?

Я не жила с сумасшедшим. Мишка был вполне нормальным занудой. А поначалу даже занудой не был. Такой… Гитара, турпоходы, рубайаты и сонеты. Йога головой вниз, чтобы наполнять мозг кислородом. И еще это… кирпичи ладонью рубить… как это у них называется… карате, вот! На случай самообороны и чтобы выручать мамзелей из дистресса. А меня выручать не надо, я сама кого хочешь вгоню в этот… в дистресс.

Голова гудела так, что ток по временам выключался. На секунду. Потом включался снова. Когда включался, я бежала по пылающему гонгу, и пятки выбивали из меди гулкий звук. А когда выключался, гонг погасал, но я все равно бежала по нему, только в полной тишине, и это было еще страшнее. Бам-бам-бам. Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Ш-ш…

— Только полная сволочь или законченный псих может так избить женщину! — кричал Кароль.

И тут я вдруг поняла, что со мной случилось. А поняв, потеряла сознание. Оно вскоре вернулось вместе с тошнотой. И я услыхала чей-то голос, тупо повторяющий две фразы: «Он посмел поднять руку на моего ребенка! Он ударил сироту!»

Слова были мамины. А голос — нет. Может быть, это был мой голос, но я не была в этом уверена.

— Что ты сказала? Что это? — Кароль почему-то кричал, а чего сейчас кричать? А, это потому, что голос говорит по-русски, а Каакуа не понимает, что он говорит. Значит, это мой голос. Какой странный. Губы, поняла я, губы опухли. — Мы едем в больницу! — орал Кароль. — Я хотел подняться к нему и раскрошить этому уроду зубы. Но Женья сказал, что это его мужское дело. Так правильно, но я не хочу больше ждать. Мы едем в больницу. А потом я пришлю сюда полицию.

— Не надо… Нет…

— Идите оба к черту! Вы, русские, все сумасшедшие. Мы едем в больницу! Все! Все! Это не твое дело! Я сам вызову полицию! Он должен сидеть за решеткой, как опасный бабуин! Как зверь, который почуял кровь! Держись! Я сажусь за руль.

— Надо… посмотреть, что с Женей…

— Не надо! Женья сам справится. Он мужчина.

— Надо… Мишка чемпион в тяжелом весе… и он… он… он не в себе. Он может убить!

— Кто? Женья?

Я помотала головой, отчего ток снова выключился. Откуда-то издалека услыхала: «Хорошо! Я пойду, но ты держись!», и с усилием кивнула. Кароль захлопнул дверцу машины, и хлопок гулко прозвучал в моей голове. Потом я опять услыхала: «Он ударил сироту! Он бил моего ребенка!» Но теперь это был мамин голос.

Маму бил гестаповец. Он бил ее прикладом. Я была внутри, но такая мелкая, что у меня не хватило сил даже на то, чтобы произвести выкидыш. И, наверное, даже не испугалась. Трехмесячные зародыши не умеют бояться. А когда мама очнулась и пришла в себя, папа вынес ее из гетто в мешке со строительным мусором. Он был субтильный, мой папа. Узкокостный и очень элегантный. У него были узкие ладони и длинные пальцы. Он играл на кларнете и любил английских поэтов. Но он нанялся выносить строительный мусор. И носил тяжелые мешки так, словно только этим всю жизнь и занимался. А один мешок был особо тяжелым. И он нес его очень осторожно. Мама была тогда совсем худая. Не было еды, и еще ее все время тошнило. И когда я родилась, подросла и начала вредить, мама никогда меня не била.

Но как-то, когда у нее завелся новый муж, или кем он ей там приходился… я не жила тогда с ними… случилось так, что меня забрали в милицию, потому что мы бросали патроны в костер… а Сима, мамина подруга, у которой я жила, иногда дралась, и за патроны могла побить по-настоящему. Обычно она дралась не больно, шлепала по попе или давала щелбана. Но наказывала сурово. Могла не разрешить месяц выходить во двор. Ну вот… я не хотела. чтобы милиция отвезла меня к Симе, и дала мамин адрес. А этого ее тогдашнего мужа я плохо помню. Он был большой и лохматый. Кажется, его звали Фимой. И он снял ремень… Я не кричала. Мама вошла случайно. И как она размахнулась табуреткой! А потом крикнула так, словно выдрала этот крик из собственного живота: «Пошел вон! Вон! Вон!» И потом сидела на том же табурете и повторяла без выражения: «Он ударил моего ребенка! Он поднял руку на сироту!» Кому она это говорила? Симе? Да, пожалуй. Потому что я помню Симин голос: «Мало ли. Он хотел ей добра».

Дверца машины опять хлопнула.

— Садись! — крикнул Кароль. — Садись, я отвезу вас к вашей яхте и больше не хочу видеть! Никого! Вы — ненормальные!

Над спинкой правого переднего сиденья показалась голова Женьки, а в машине запахло перегаром.

— Они пили! — крикнул подполковник еще громче. — Они сидели вдвоем на кухне и пили!

— Я вошел, а он сидел на полу и плакал, — сказал Женька глухим безразличным голосом. — Я разбил его жизнь.

— Заткнись, — велел Кароль. — Заткнись, не то я размозжу тебе челюсть. Вы, русские, вы все — опасные сумасшедшие. Вас всех надо держать за решеткой.

Машина то неслась плавно, то дергалась и прыгала, причиняя каждым скачком многократную боль: сначала стукало в голове, потом било в плечо, разносило зубы, ударяло под дых, отдавалось в спине и взрывалось в лодыжке.

— Кароль, — не выдержала я, — Кароль… Тише… пожалуйста…

Справа и спереди доносилось тяжелое Женькино сопение. Иногда он бормотал что-то, но мне не удавалось разобрать слова.

— Убирайся! — вдруг завопил Кароль. Машина дернулась и затихла. — Иди! Отсюда дойдешь ногами. Заодно протрезвеешь. Ее я отвезу к себе. Если Мара дома, она сама решит, нужно ли ехать в больницу. Ну! Я кому сказал! Ты мне мешаешь вести машину. Пошел отсюда!

Я поняла, что Кароль все же выгнал Женьку из машины, и снова потеряла мир из виду. Очнулась я уже в постели. Надо мной висело незнакомое сосредоточенное женское лицо с усами и очень большими и очень черными глазами.

— Очнулась? Значит, ничего. Попей! — велел хриплый, сильный, но приятный голос. — Лодыжку я тебе вправила. Рану зашила. Грудную клетку стянула бинтами. Остальное заживет. А сотрясение мозга — с этим делать нечего. Это надо вылежать. А почему ты не хочешь ехать в больницу? На тебе что-нибудь висит? Ты пырнула его ножом?

Я не помнила, что не хотела ехать в больницу. Не помнила, что говорила такое.

— Я никого не пыряла. Он мой муж… бывший.

— A-а! Может, ты и права. Зачем выносить сор из избы? Ножевая ранка, но неглубокая, многочисленные ушибы, сломанное ребро и сотрясение мозга. Записать все это надо. Развод тогда проще. Кароль, возьми большую машину, положим ее на заднее сиденье. До приемного покоя и назад. В больнице ей делать нечего. Я уже все, что нужно, сделала. Заберем домой. В полицию пока жаловаться не пойдем. Но какая же ты тряпка! Я бы его так отделала! Он бы у меня блевал кровью в туалетное очко!

— Все случилось сразу… я не ожидала.

— Надо бить головой в живот. Изо всех сил. Или — по яйцам! А потом, когда согнется от боли, рукой в челюсть… снизу… вот так! — Смуглый и не такой уж большой кулак врубился в парчовую подушку, и подушка взлетела к самому потолку. — Когда очухаешься, я тебя научу. Это просто.

— Пошел он к черту! — сказала я своим голосом, что было странно. Я ощупала губы. Они сильно уменьшились в размере. Стали почти такими, какими были прежде.

— Рот не пострадал, — успокоил меня голос, принадлежавший, очевидно, легендарной Маре, которая переплыла Атлантику на плоту и прыгала «банджи». — Зубы целы, челюсть тоже. А опухлость я сняла. Но рентген все же сделать придется.

— А рана, откуда она?

— На ножик напоролась.

Ножик? Мишка действительно хотел меня убить?! А Женька, зная это, с ним пил? Или Мишка возился на кухне и просто вышел с ножом в руке, а я на этот нож напоролась? Что же там было на самом деле? Все с ума посходили?

— Не плачь, — ласково, но твердо сказала Мара. — Выплюнь, выбрось, забудь. Не вздумай разбираться. У таких историй нет одной правды.

Так началась моя дружба с Марой. И закончилась счастливая любовь с Женькой. Никаких взаимных претензий не осталось. Просто растаяло все, что между нами было, словно его никогда и не было. Какая из меня Андромеда? Я же своя, со мной все просто, потому что понятно. Мишка плакал. Женька отнял у него любимую женщину. Что им оставалось? Убить друг друга или чокнуться и запить проблему. Хорошо, что выбрали второе. А Персей ничего про чудище не знал. И не понимал, что у того на душе. Не мог вникнуть в его проблему, иначе Персею этому никак бы не удалось совершить подвиг. Чудище должно быть потусторонним и совершенно непонятным, иначе получится совсем другая история. Что-то вроде того, что случилось у Красавицы со Зверем, у Иванушки с лягушкой и у Машеньки с медведями.

Наконец я поняла, почему Андромеду притащили сюда аж из Эфиопии для того, чтобы посадить на камушек напротив ресторана «Алладин» в Яффе. И почему Персей и все прочие ланселоты перлись за три моря выручать из беды Прекрасных Дамзелей. Это — для остранения. Чтобы чудище оставалось чудищем, дрянью заморской. Чтобы убивать его было легко. А кроме того, я поняла, что, описывая мою тогдашнюю жизнь, нужно оставить на потом все другие, приключившиеся за это время истории, иначе мы никогда не доберемся до пикника на берегу моря в честь Дня независимости и помолвки Кароля и Мары.

Впрочем, личный праздник был не только у Кароля и Мары. Бенджи прощался с холостой жизнью, потому что старец Яаков нашел ему жену раньше назначенного срока. Персиянка была большой и сильной с огромными бархатными глазами. Бенджи решил принять этот дар судьбы, но прежде потребовал от Чумы окончательного ответа. И Чума снова сказала решительное «нет!».

На пикнике Бенджи должен был представить свою Шахерезаду обществу. Шахерезаду звали Рахель. Была она из хорошего рода правильного племени, и прийти могла только в сопровождении брата, которого Бенджи уже ненавидел, как полагается ненавидеть такого родственника.

Чума тоже праздновала целых три события: освобождение от назойливой страсти Бенджи, приближение своей выставки, приобретавшей конкретные формы, и что-то еще, о чем говорить она пока не хотела.

— Я приду не одна, — предупредила Чума. — Со мной будет арабка Луиз.

— Это еще зачем? — взвился подполковник, которого Мара назвала Каро, что на ладино и прочих похожих языках означает «драгоценный».

Мара была сефардкой, Кароль, во всяком случае по матери, тоже был с Балкан, а там почти все евреи — сефарды. Так что им теперь пристало переговариваться разве что на ладино, которого ни один из них не знал. Но как бы там ни было, «Каро» звучит лучше, чем «Каакуа».

— А что? — напряглась Чума. — Тебе-то что? Она — моя гостья, кто ее тронет или заденет, будет иметь дело со мной!

Надо сказать, что Кароль, по его собственному признанию, готов был смотреть на арабов только через прицел ружья. Но к Чуме он относился уважительно. Что там между ними было, не знаю, но они были знакомы давно и без особой причины друг друга не задевали.

— А то, — нахмурился Кароль, — что это День независимости. Твоей Луиз и самой не поздоровится, если другие арабы узнают, что она была с нами. И нам праздник испортит, и себе навредит.

— Уже навредила, — усмехнулась Чума. — Она чокнутая. Хочет быть с евреями. Говорит, они ей больше нравятся. Кроме того, она христианка.

— Час от часу не легче, — буркнул Кароль. — Из яффских, что ли? Как бы она нам на хвосте драку не принесла. Неохота с этим пачкаться в праздник.

— Все будет нормально, — успокоила его Чума. — Ее папаша держит таксопарк.

— Саид, что ли?

Чума кивнула. Кароль тоже кивнул, и больше они об этом не разговаривали.

Еще собирались прийти армейские друзья Кароля. Чума позвала и Женьку, хотя Кароль после того случая его и видеть не хотел. Но Женька, как истинный мазохист, только к нам и таскался. Когда пришел в первый раз, я еще была сильно нехороша. Рана нагноилась, головные боли не отступали, синяки только начали линять. Он потоптался у постели, присел на корточки и спросил с тоской в голосе: «Ты меня ненавидишь?» Говорить мне не хотелось, и я только помотала головой.

— Почему? — не согласился Женька. — Ты должна меня ненавидеть! Я сам себя ненавижу. Но — представь себе: я захожу, а там здоровенный мужик сидит на полу и ревет. Что я должен был делать? Бить ногой?

Я снова помотала головой.

— Должен был! — не согласился Женька. — Надо было его поднять, а потом — врезать. Но я это только потом сообразил. А тут — сел за стол, налил себе рюмку… дурацкая ситуация… а он вдруг подполз и рядом сел… Я прощения не прошу. А что я мог сделать?

Я прикрыла глаза. И правда — что? Альбомы искать? Так любовнику не полагается шастать по квартире и шарить по полкам! Но говорить на эту тему мне не хотелось, думать — тоже. Я заснула, а когда проснулась, Женька так и сидел на полу возле кровати. С места не сдвинулся. Кароль его несколько раз из дома выкидывал, а он снова приползал. На него махнули рукой. Ходил за нами, как побитая собака, сам себе наливал кофе из финджана после того, как Мара всем остальным разлила.

Наверно, я должна была его простить. Любовь зла, но она и отходчива. А меня словно заморозили. Такое со мной бывало, когда случалось что-то очень нехорошее. Хожу, гляжу, делаю то, что требуется, говорю то, что полагается, но вся словно замороженный зуб. И поди пойми — есть он или на его месте дыра. Женька мучился, я это видела, но не реагировала. Не могла. Что с этим сделаешь?

Итак, на пикник собиралось человек двадцать. Кароль и Чума считали, что еще человек десять подойдет, так что надо покупать целого барана. За бараном Кароль поехал к своим друзам в горы. Они под его началом воевали. А Чума с Марой покатили на базар. Привезли гору продуктов и снова поехали. Три раза ездили, потом быстренько овощи почистили, что замариновали, что потушили, что-то чем-то нафаршировали. Коробки с едой не влезали в холодильник, и Кароль, недолго думая, поехал в магазин за вторым холодильником. Судя по всему, семейная жизнь представлялась ему непрекращающимся застольем, потому что, посоветовавшись с Марой, Кароль решил купить огромный американский холодильник на две двери.

— Старый поставим на крыше, — кивнула Мара. — Там можно держать напитки.

— И мясо для шашлыков, — тут же добавил ее Каро.

Они были необычайно согласованными во всех движениях и проявлениях. Создавалось впечатление, что им не только хочется одного и того же, но что это совместное желание даже просыпается в обоих в одну и ту же единицу времени. Вот Мара только направилась к тяжелому вазону с деревцем, чтобы переставить его в другой угол террасы, а Кароль уже несет этот вазон в направлении ее взгляда и ставит его, очевидно, точно туда, куда сама Мара предполагала поставить, потому что она лишь согласно кивает головой. Или Кароль только собирается куда-то идти, по глазам видно, что он еще даже не решил, идти ли, а Мара уже спускается по лестнице из спальни и несет вниз его кожаный пиджак. Каролю остается согласно кивнуть, чмокнуть ее в щечку и отправиться туда, куда собрался. Но ее-то в комнате вообще не было, когда Кароль встал и отправился за пиджаком!

Вот и сейчас они двигались по пляжу в согласованном ритме, молча, но так, словно неведомый хореограф заранее расписал каждый их шаг. Кароль несет тюфяк, привезенный для меня, в тень под дерево, а Мара уже выходит с другой стороны этого дерева с одеялом и подушкой. Мара несет шашлычницу и оглядывается, куда бы ее поставить. Приносит на выбранное место, а там уже лежат стопкой кирпичи, которые необходимо под шашлычницу подоткнуть. Говорят, семейные люди приходят к такому безмолвному пониманию желаний и намерений друг друга после долгих лет совместной жизни, но эта пара только собиралась стартовать в семейном забеге, и мне казалось, что стартовать из позиции, уготовленной для финиша, опасно.

Мара то и дело подходила ко мне справиться, удобно ли лежать, не достает ли прохладный ветер, не нужно ли мне чего. Я потянула ее за рукав, приглашая сесть.

— Почему ты решила выйти за него замуж? — спросила я неожиданно для самой себя. И тут же поправилась, объяснилась: — Мужики, когда добьются своего, они это… становятся другими.

Мара опустила голову. Я видела только ее жесткие, как стружка, смоляные кудряшки, по которым уже бежала обильная седина.

— Ты думаешь, на свете есть много мужчин, которые прощают нам прыжки с моста? Или пересеченную на плоте Атлантику? Я его выправлю! — сказала она решительно, подняла голову и рассмеялась громким гортанным смехом. — Он у меня станет человеком! И мы будем жить вместе долго и счастливо. — Потом снова опустила голову и сказала тихо, почти шепотом: — Я ездила к его матери.

— Говорят, кошмар…

— Моя тоже не сахар, — задумчиво ответила Мара. — Но, может, оно и хорошо. Мужчина выбирает жену наподобие собственной мамаши или полную ее противоположность.

— И что оказалось?

— Не знаю, — вздохнула Мара. — Ее подобрали с суденышка, которое перевозило нелегальных иммигрантов. Ни отца, ни матери. Своего дома никогда не было, своей жизни тоже. В пятнадцать лет родила ребенка. От кого — не знает. Их много было. Не насиловали даже, а брали за кусок хлеба. Хлеб бросали на расстеленный рядом старый платок. Платок был в клетку. А внешне… внешне мы, пожалуй, похожи. Я пыталась узнать, откуда прибыло суденышко. Вроде как из наших краев.

Мы посидели с Марой молча, и тут на тюфяк рядом со мной плюхнулась большая картонная коробка.

— Забирай! — сказала Чума. — Тут твои вещи. Не все, еще я привезла два чемодана, но они у меня дома.

— Ты ездила… туда?

— Ездила. Твой муженек пытался трепыхаться. Пришлось пригрозить. А теперь покажи мне моего папашу.

Ее глаза победно сверкали. Я решила, что это и был Чумин сюрприз, о котором она не хотела говорить. Все в ней горело, фотография Белоконя была нужна ей позарез. Но оказалось, что дело не только в Чумином горении, вернее, не в нем одном. Она успела съездить в музей «Яд ва-Шем» и потребовать признать Белоконя спасителем евреев. Есть, оказывается, такая должность. Звание. И теперь она собирала свидетельства. Нашла еще трех человек, бежавших из гетто, которым дядя Саша помог.

— Это ему и Берте, — произнесла Чума торжественным голосом. — Как жаль, что он не дожил! И она тоже.

Так я узнала, что дяди Саши уже нет в живых. Интересно, как узнала об этом Чума?

Получив все фотографии Александра Белоконя, Чума удалилась. Мара поглядела ей вслед, передернула плечами, словно озябла, и произнесла:

— Сколько же тут сирот, Господи помилуй!

Вскочила и отправилась навстречу обеспокоенно глядевшему в нашу сторону Каролю, а на ходу бросила:

— Скажу Каро, пусть съездит за моими стариками. Что-то я по ним соскучилась.

Не поверите, но Кароль уже играл ключами от машины. Мара шепнула ему что-то на ухо, и он тут же собрался в путь. На сей раз не на шикарной американской птице-тройке, а на стареньком грузовичке. Мой тюфяк, корзины с едой, углем и шашлычницами в «понтиак» бы не поместились. Вот Кароль и взял эту колымагу, она в углу двора стояла.

Мара торопливо выгружала из кузова то, что еще в нем оставалось, а Кароль принимал у нее корзины и шашлычницы. Работали они так споро, что и десяти минут не прошло, как грузовичок запылил по песку и скрылся за прибрежной скалой.

И тут я увидала Луиз. Она, видно, пришла с Чумой, но остановилась шагов за десять до моего тюфяка. Там и осталась стоять. И, боже мой, разве не так должна была выглядеть Андромеда?

Ветер пытался сорвать с нее хламиду, длинную и легкую. Ткань прилипала к стройному телу, обтягивала его, морщилась на груди и трепетала по бокам. Луиз ее оттягивала, оправляла, беспокойно покусывала нижнюю губу, но не вертелась и лишних движений не производила. Просто беспокоилась о пристойности, как и полагается испуганной девственнице. Она явно была очень напряжена, незнакомые люди ее пугали, но в круглых черных глазах светилось любопытство. Длинные черные волосы спадали до пояса. Ветер и их не пропустил, подхватывал прядь за прядью, вертел в невидимых пальцах, швырял в разные стороны, как нервический куафер, поймавший вдохновение, но еще не решивший, под каким углом пустить в ход ножницы. Я поманила арабку пальцем. Она подошла легкой бесшумной походкой. Подошла, как и должны ходить — по воздуху! — прекрасные принцессы, предназначенные в жертву морским чудищам.

— Луиз, — представилась тихим голоском и протянула ладошку.

Я потянулась навстречу и ойкнула.

— Извини! — пробормотала Луиз, быстро и ловко забралась на мой тюфяк, поджала ноги и удобно устроилась на крошечном пространстве. — Ты — Ляля?

У нее были тонкие черты лица, пухлые губы и совсем еще детская шея, со складочками даже.

— Чума сказала, что тебя избил муж. Я думала, у вас этого не бывает. А у нас — сколько угодно! Мой отец не бьет мать. Но у всех знакомых такое случалось. А я думаю: если меня кто-нибудь ударит, я, наверное, умру.

— Не умрешь.

— Умру! Я лучше умру! А хочешь, я принесу тебе питу с чем-нибудь? Мы с Чумой принесли совсем горячие питы. С чем тебе, с салатом или с сыром? Мясо еще не начали жарить, только сейчас выкладывают на огонь.

Откуда эта тараторка знает, что выкладывают на огонь метров за триста от нашего тюфяка? Луиз двинула ноздрями разок-другой, они, очевидно, и служили ей источником информации.

— С сыром и с овощами.

Она поднялась так легко, словно ветер смахнул ее с тюфяка и снес к корзинам. И тут на горизонте, то есть на невысокой прибрежной дюне, появился Женька. И спикировал оттуда навстречу своей судьбе.

А вообще-то я сейчас занимаюсь сочинительством, потому что ничего такого андромедного в этой Луиз при первом ее появлении не было. Ветер был, платье на ней он обжимал, волосы трепал, как и на всех остальных, но — ничего особого. Милая такая тараторка. Услужливая до невозможности. С любопытством в глазах и затаенным страхом в походке. Говорила на иврите с легким акцентом. Женька обратил на нее внимание только к концу пикника, но Кароль что-то ему сказал тихо и твердо. Женька отпрянул. А потом его как магнитом потянуло к этой девчушке. Они ушли гулять вдоль берега. Долго гуляли. Вернулись, возбужденные ветром и разговором. И разошлись. Луиз ушла с Чумой, предварительно хорошенько поработав на сборе мусора. И коронкой вечера была вовсе не она, а Марина мамаша.

Кароль привез их, мамашу и папашу, довольно поздно. Шашлыки уже съели. Песни спели, костер потушили. Как раз выковыривали картошку из-под углей. Никому она уже не была нужна, эта картошка, но какой без нее пикник у моря? И тут на дюне появился знакомый грузовичок. А до того Мара места себе не находила. Металась туда и сюда, сюда и туда. И все время взглядывала на дюну, ждала. Ну и дождалась!

Я думала, из кабины вылезет нечто громадное, усатое, громомечущее и молниеобразующее. А оттуда, как из зеркал версальского пассажа, выпорхнуло крохотное изящное создание в длинном платье с кружевами. Лицо срисовано с Греты Гарбо, а походка — меленькая, с упором на носок, заимствована у героинь мелодрам. Вот сейчас заломит руки и пойдет причитать, благословляя и проклиная непослушную дочь одновременно. Но нет. Досеменила до спуска к морю и оглянулась. Не растерянно, а властно. И с обеих сторон к ней немедленно побежали с протянутыми руками Кароль и крупный пожилой мужчина в элегантном костюме и при фетровой шляпе. Кароль оказался прытче. Ему и повезло снести фею по песчаному склону и поднести ее к самому костру.

Вообще-то ему надо было не спускать ее осторожно на землю, словно драгоценную китайскую вазу эпохи Тан, а бросить прямо в костер. И повалил бы дым, черный и вонючий.

Мара бросилась к матушке, та потрепала ее по щеке и нахмурилась. Фее явно не понравился наряд дочери, майка и брюки. А майка-то, между прочим, была фирменная, и брюки тоже.

— Ну и зачем нас привезли на эту… на этот потухший костер? — спросила фея так холодно, что у всех присутствовавших мороз по коже прошел.

— Я думала… — пробормотала Мара, опустив голову, — я думала… — Она подняла голову и посмотрела на мать так же, как та смотрела на нее. В воздухе скрестились два жестких луча, две стальные шпаги. — Я думала, тебе захочется побывать на моей помолвке.

— Помолвка? В первый раз слышу! Но как бы то не было, твои помолвки и свадьбы для меня давно уже не повод для веселья. И кто тут жених? — Фея переводила взгляд с одного мужского лица на другое, и взгляд был одинаково неодобрительный.

— Он тебя привез. И не ври, что не знала. Я разговаривала с папой и оставила тебе записку.

— А! На сей раз ты вышла замуж за грузчика?! Поздравляю! Жорж, ты знал, что человек, который нас привез, собирается стать нашим зятем? Хорошо, что я забыла дать ему чаевые! Получился бы ужасный конфуз. Нельзя ставить мать в подобное положение, Мара!

— Моя мать сама умеет поставить себя в любое положение и выйти из него, — четко и спокойно парировала Мара. — А я готова ей помочь. Каро, милый, поезжай за «понтиаком» и отвези мою матушку в ее хрустальный дворец. Или лучше вызови такси.

Кароль не шелохнулся. Он стоял, набычившись, минут пять, удерживая на склоненной голове тяжелую тишину, только усиленную шумом моря.

— Твоя матушка достойна хрустального дворца и «понтиака», — сказал он вдруг. — Я должен был думать, что делаю. Мы взяли старый грузовичок, чтобы заодно привезти все необходимое для пикника, — обратился он уже непосредственно к будущей теще. — Я прошу прощения. Но у меня есть для вас удобное раскладное кресло. Сейчас я его принесу. И угощу вас таким бараньим шашлыком, что вы не пожалеете, что приехали. Костер для этого не нужен, у меня есть шашлычница. Еще у меня есть винтажное шабли, очень хороший год, прекрасный урожай. И позвольте представиться: подполковник Кароль Гуэта, предприниматель.

Поскольку гости сидели вокруг затухающего костра, вздох облегчения они передавали по кругу. Раздался и короткий хлопок в ладоши. Хлопал Жорж, отец Мары. Очень на нее похожий. Наоборот, конечно, но сравнивала-то я его с Марой, а не ее с ним. Раскладное кресло оказалось под рукой, фея села в него, отвесив Каролю вежливый кивок. Мара обвела присутствующих влажным страстным взглядом.

— Кажется, мне не придется его выправлять, — шепнула она, пробегая мимо меня. — Кажется, мне есть чему у него учиться, — шепнула, пробегая в обратную сторону.

А я, честно говоря, не удивилась ни внезапной галантности нашего подполковника, ни его светским манерам. Кароль был человеком с тысячью лиц, мог вести себя и так и этак, потому его и побаивались. Какой он на самом деле, не знал никто. Чума тоже не удивилась.

— Знаешь, — сказала она задумчивым тоном, — Кароль… он из тех мужчин, с которыми хорошо попасть в беду. Я бы не испугалась, останься мы с ним вдвоем посреди пустыни и без воды… он бы что-нибудь придумал и спас нас обоих. Ни за что меня там одну не оставил бы. Но на необитаемый остров я бы с ним не хотела попасть. Один из нас должен был бы умереть.

Ах, какие шашлыки подал Кароль Гуэта будущей теще! Фея съела всего три кусочка, так что и нам перепало. А шабли вредная Марина мамаша поставила около себя, сама не пила и другим не дала. Потом долго пели. Оказалось, что Марина матушка была знаменитой болгарской эстрадной певицей, а в Израиле ей с трудом удалось организовать пару концертов. Кароль это, очевидно, знал и стал умолять бывшую диву спеть. Та долго не ломалась и спела несколько старых шлягеров. Овация публики была ей наградой. А затем она вступила в оживленный разговор с Каролем по поводу возможного возвращения на сцену. Спустя четверть часа Кароль был назначен импресарио тещи, которая расцеловала дочь и зятя и горячо их благословила прямо над потухшим костром.

Но публика хотела новых песен, и в круг вступила Луиз. Голосок у нее был небольшой, но приятный. Женька внимательно слушал.

— Нашел свою Прекрасную Даму? — спросила я с непонятным мне самой раздражением.

— Скажи одно слово, и она исчезнет с горизонта.

— Мне нечего сказать. Надеюсь, эта Андромеда не потребует от тебя подвига.

Женька почернел лицом, скрипнул зубами и исчез. А отец Мары спел песню на ладино, и дива ему подпевала. Потом… В общем, пели все, каждый свое. Даже я спела какое-то русское страдание из фольклорного репертуара нашей студенческой компании. Хлопали и мне, потом хором орали «Катюшу». А под конец, как водится, в ход пошел репертуар армейских ансамблей и израильский шансон.

Кароль успел за это время съездить за «Понтиаком», отвезти тещу с тестем, вернуть «понтиак» на место, приехать на наше стойбище на грузовичке и собрать в него все, что оставалось от пикника, включая меня и мой тюфяк. Потом дорулил вопреки запрещающему дорожному знаку до самого дома, затащил меня на средний этаж, устроил на одном из диванов, разгрузил и расставил по местам вещи, сварил кофе, налил его в термосы и повез туда, где, как я поняла из утреннего доклада счастливой Мары, пели до рассвета и даже с рассветом не хотели расходиться.

На этом рассказ о событиях, завершившихся пикником у моря, можно было бы и закончить. Но к нему прилежит история, случившаяся двумя неделями позже. Мне хотелось бы рассказать о ней здесь, потому что в последующем повествовании для нее вряд ли найдется место.

Чума продолжала хлопотать о присвоении дяде Саше Белоконю звания спасителя еврейского народа и добилась своего. Ее упорство меня заразило. И я решила заняться поиском друзей, родственников и знакомых моего родного отца.

Почему я не занялась этим раньше? Как-то не до того было, а кроме того, мама меня предупредила: никаких поисков родни! Мне еще в раннем детстве сказали правду: мой отец погиб. Звали его Ежи Беринский. И что бы кто бы о нем не сказал, я должна помнить: он был самым хорошим человеком на свете и очень любил маму и будущего ребенка, то есть меня.

Но у Чумы была своя точка зрения. Известно, что моего отца расстреляли за то, что он вынес свою любовницу, мою будущую маму, из гетто. Значит, какая-то сволочь донесла немцам. Так? Так. Эту сволочь неплохо бы опознать. Кроме того, родственники и друзья отца могут плохо относиться к женщине, из-за которой он погиб. То есть к моей маме. Так? Так и не иначе, незачем спорить! Мама об этом знает, поэтому велела к ним не соваться. Но я — родная дочь, единственная живая память об отце. А это — другое! Совсем другое! Его близкие могут очень мне обрадоваться. И оказаться прекрасными людьми. У них могут быть фотографии отца. Они могут много о нем рассказать. Значит, надо искать!

И мы объявили поиск.

Чума, регулярно навещавшая заведение «Яд вашем», нашла там сведения о моем отце, потом обнаружила адрес его выжившего и — надо же! — приехавшего именно в Израиль брата, который эти сведения и представил. Я поехала в Хайфу.

Я бы не хотела, чтобы мой отец выглядел как инженер Станислав-Шимон Беринский. Лысый, с вытянутым вперед лицом, напоминающим лисью морду, с тонкими губами и обиженным выражением лица. Судя по виду, неудачник, но: инженер при мэрии, большой человек по самоощущению. Как это совмещается? Да просто: не получилось из человека то, что он сам себе изначально назначил, а он не то чтобы удовлетворился меньшим, а пытается раздуть это малое в то большое, чего не было и, наверное, не могло быть. Поэтому обижен на судьбу, но пытается сделать вид, будто она, судьба, просто придавила его подарками из рога изобилия. История банальная и противная. Такие люди вызывают у меня физическую тошноту. Мишка, мой бывший муж, тоже из этих.

Возможно, это мое неприязненное отношение с первого взгляда и определило все, что на той встрече произошло. Сейчас в этом уже не разобраться.

Я пришла в мэрию, спросила, где могу найти Шимона Беринского. Меня даже не спросили, по какому поводу. Сказали: «Двести восемнадцать, второй этаж», и я стала подниматься по лестнице.

Судя по всему, инженер Беринский был не так уж и нужен хайфской мэрии. У других кабинетов толпился народ, а перед двести восемнадцатым было пусто. Я постучала и вошла. Инженер Беринский стоял спиной ко мне и глядел в окно. Рабочий стол был пуст, зато стены кабинета были густо завешаны фотографиями в одинаковых рамках. Под фотографиями красовались белые полоски целлулоида с выдавленными буквами — красными, синими и черными. Несколько надписей удалось прочесть за время, понадобившееся инженеру Беринскому на то, чтобы повернуться к посетителю передом, к окну задом. На одной — зелеными буквами — сообщалось, что перед нами — инженер Беринский в обществе заместителя председателя союза ветеранов. Красные буквы связывали инженера Беринского с главой какой-то фракции. Черные — с заместителем главы хайфской мэрии. Я решила разглядеть другие фотографии, чтобы понять, означает ли цвет букв общественную или иную градацию людей, которым инженер Беринский оказывает честь сняться рядом с собой, или же цвет зависит только от наличия тех или иных чернил в приспособлении для печатания надписей. Но инженер Беринский спросил: «Ну-с, чем могу быть полезен?» — и расследование пришлось прервать.

Первую фразу я заготовила заранее. «Расскажите мне о Ежи Беринском. Это — мой отец».

— И кто же сказал, что он твой отец? — насмешливо спросил инженер Беринский.

Такой немедленной и лобовой атаки я не ожидала. Можно было подумать, что инженер Беринский изнурен набегами неправомочных детей брата.

Я молча протянула письмо отца. Беринский пробежал его глазами, хмыкнул, подержал в руках и неохотно вернул листочек.

— Это ничего не значит! — сказал он, тряхнув головой. — Судя по всему, твою мать зовут Мирьям. Она спала с немецким офицером. Так что я еще не знаю, полагается ли тебе израильский паспорт.

Инженер Беринский был явно доволен собой. Он засунул руки в карманы и прошел от стола к окну фривольной походкой человека, получившего в карточном раскладе полный марьяж.

— Вы держали свечку? — спросила я, как мне казалось, спокойно. Унять дрожь, подступавшую к горлу, было непросто.

— Это знали все!

— Кроме моего отца?

— Ха! Так бывает со всеми рогоносцами.

— Видно, отец хорошо знал вашу пакостную натуру, поэтому и призвал меня не верить тому, что будут говорить вам подобные. Кстати, кто донес? Этот вопрос меня чрезвычайно интересует. Кто донес фрицам, что мой отец вынес мою маму в мешке с мусором?

Я сказала это, чтобы что-нибудь сказать. Надо было уходить, но у этого типа наверняка сохранились фотографии. Он мог многое рассказать. Ах, как все нехорошо получилось! За мыслями о том, можно ли поправить ситуацию, я не сразу заметила перемены, произошедшие с инженером Беринским. Его лицо вытянулось вперед еще больше. Юркие глазки носились туда и сюда, как шарик детского бильярда, не находящий лузу. Инженер Беринский присел, руки у него мелко тряслись.

— Ты ничего не сможешь доказать! — прошипел он натужно.

— Смогу, — сама не знаю, зачем и почему ответила я.

Инженер Беринский прыгнул ко мне, протянув руку к прощальному письму отца, которое я все еще держала в руках, но промахнулся.

— Почему! — крикнула я. — Почему ты это сделал?!

— Он украл все семейные драгоценности и отдал этой своей шмакодявке! Он оставил меня и свою мать без гроша.

— Его мать и моя бабушка сама отдала ему все эти цацки. Я их видела не раз. И — вот! — кольцо на мне. Мама не раз говорила, что это — подарок бабушки! Я сделаю все, чтобы Израиль узнал, кто такой Шимон Беринский! — мой охрипший до сдавленного шепота в конце фразы голос удивил меня самое. Я и не знала, что способна на такое.

— Я выкину тебя из Израиля! — заорал мне вслед озверевший голос убийцы моего отца.

Чума рассказала эту историю какому-то сочувственному дядечке в «Яд ва-Шем».

— Мы знаем, что там что-то нечисто, — вздохнул дядечка, — но про гетто и так ходит столько нехороших слухов. Не надо ворошить старую историю. Я сам оттуда. А этот Шимон Беринский… про него многое говорили. Зато сам Ежи был славным парнем. Люди его любили. Смелый и надежный. Я до сих пор не знаю, как он вынес свою Мирьям вместе с мусором. Такой щупленький был. Невероятная история! Скажи твоей приятельнице… впрочем, Ежи все сказал сам. Мирьям была красоткой. На нее многие заглядывались. Но шлюхой она не была. Совсем еще девчонка. Кстати, мне кажется, что ее отец, дед твоей подруги, живет в Париже. Он расстался с ее бабушкой еще до войны. Говорили, что это она рассталась с ним. Такой тип был, одно слово — художник! Приезжал как-то сюда с какой-то делегацией. Я с ним разговаривал. Сумасшедший старик, но занятный. Передай это твоей приятельнице. Адрес я достану.

Про деда, живущего в Париже, я знала и без него. И адрес лежал в сумке. Я даже писала по этому адресу, но ответа не получила. Тогда это меня нисколько не огорчило. Но сейчас стало настоятельно необходимо разыскать деда, пребывающего в бегах. Моя мать мне не звонила и не писала. Тетя Сима писала, но что толку? Приехать она никогда не сможет, потому что никакая она мне не тетя, да и не еврейка к тому же. Родной дядя меня не признал и грозил выгнать из Израиля. Мужа я оставила, любовник ушел к другой. У Кароля на худой случай есть мать, пусть и брошенная в кибуце, а у меня — никого! Все говорят, что от родственников, когда они есть, проку немного. Но когда их нет, в эту правду жизни трудно поверить.

4. Пирог из вчерашнего дня

Дед мой известен миру как Паньоль. Он — знаменитый французский концептуалист, что означает в нашем случае — скандалист, зачинщик всевозможных провокаций и создатель кошмарных инсталляций, сопровождаемых фейерверком трепотни.

Паньоль болтается по миру, правда, уже не лазит по стенам знаменитых зданий на специальных канатах, но все еще пирует в помойных ящиках и рассылает критикам свое дерьмо и прочие гадости, что, впрочем, есть плагиат. Однако он оспаривает первенство Дюшана в этом вопросе, и вполне возможно, он прав.

Быть внучкой Паньоля — это и почетно, и накладно, но в моей личной ситуации это в первую очередь неудобно. У Паньоля нет обязательств перед миром и людьми, он сам по себе, и если я хочу погреться в лучах его славы, мое дело, как я это устрою. А если мне не хочется соединять свое имя с Паньолевым, опять же — мое дело, как я смогу этого избежать.

Мама никогда не рассказывала мне о своем отце. В детстве я была уверена, что она родилась, как сиротка в сказке, из макового зерна и бабкиной слезы. Про родительский дом речи не было никогда, неизвестно было даже, где этот дом находился. Поэтому я долго не знала, что у меня есть живой дед.

Во времена моей юности в советских газетах и журналах проскальзывали сведения о безобразиях Паньоля, но безобразия причесывали, смазывали брильянтином и обливали духами, потому что тогда Паньоль еще был коммунистом. Это нам, компании молодых и принципиальных жриц и жрецов свободы, уверовавших в высокое назначение искусства, не нравилось. Коммуняк, да еще западных, мы не любили. Но выходки Паньоля одобряли. Наш парень!

Сообщение о том, что знаменитый Паньоль — мой родной дед, упало на мою голову как снег в июле, но мне предписали сохранять это невероятное приключение в тайне. Рассказала мне об этом Сима по поводу приезда Паньоля в СССР. Рассказала на всякий случай, если Паньоль вспомнит о дочери и внучке. Мама встречаться с ним не станет, объяснила, а мне, возможно, стоит встретиться. Но никто из моих друзей, включая ближайшую подругу Машу, не должен знать, что у меня возник дед и зовут его Паньоль. Потому что, если Паньоль о нас с мамой забыл, это лучше для нас обеих.

Я тут же смекнула, что если мой родной дед родился в Варшаве, как сообщают журналы, там должен был быть и мамин отчий дом. Естественно, об этом лучше не знать никому, даже подруге Маше. И лучше, если Паньоль не станет нас с мамой разыскивать. Все же эта позиция укрепилась в моем сознании не сразу. Поначалу жутко хотелось ткнуть пальцем в газетный лист или журнальную страницу и хвастливо сообщить: «Между прочим, Паньоль — мой дед. Какая сволочь!»

Первые такие позывы я погасила силой воли. А потом никакой воли уже не требовалось. Желание погасло. Приехав в Израиль, я поначалу и не вспомнила о Паньоле. Потом в порыве отчаяния написала ему, просила рекомендации к местным искусствоведам. Ответа не поступило, но к тому времени я уже поняла, что рекомендация Паньоля — штука опасная. Врагов у него много, особенно в моем цехе.

Я не стала продолжать поиски. Тут уж и Чумины уговоры не помогли. Не хотела я встречаться с дедом, который не хотел меня знать. Только Чумино упрямство не знает пределов. Она аккуратно переписала старый адрес деда в записную книжку и прищурилась. Этот прищур я знала. Он означал: ты, мол, как себе хочешь, а я, Чума, сдаваться не собираюсь. Пришлось пойти на шантаж. Я страшилась встречи с дедом, но и у Чумы был свой страх. Она тогда еще не знала, что дядя Саша Белоконь умер, и боялась, что он узнает о ее существовании как-нибудь не так.

— Пока он обо мне ничего не знает, у меня есть отец, — бубнила Чума. — И я не хочу его потерять.

Вот и пришлось пригрозить: если Чума разыщет Паньоля, я сообщу дяде Саше, что в Израиле у него объявилась дочь. Ну а потом мы вместе оплакали дядю Сашу Белоконя. А спустя некоторое время случилась проклятая выставка. Когда Чума исчезла, я оказалась круглой сиротой. Иногда изливала душу Маре, но облегчения это не приносило. Чума была повернута ко мне всей полостью своей души, а Мара разве что форточку приоткрывала. И то сказать: Чумина душа — ночь со всей ее чуткой осторожной глубиной. Может испугать до смерти, но может и убаюкать, приласкать, открыть тайну, заворожить. А Марина душа — грозовые сумерки, так и слышишь, как пролетают бесчисленные разряды. И что бы Мара ни говорила, о ком бы ни рассказывала, все у нее о себе. Нет там места, в этой душе, ни для чего и ни для кого другого. Слушает внимательно, но слышит вряд ли. В пустыне и с ней не страшно, а вот оказаться вдвоем с Марой на необитаемом острове… нет, такого я бы себе не пожелала.

Но если продолжать рассказ дальше в порядке поступления событий, у этих записей не будет конца. Поэтому начну дальнейшее повествование так: «Это было давным-давно, когда израильские старики с гордостью рассказывали, что ни разу не покидали насиженного места, а молодые, слушая их, покорно вздыхали. Молодых всегда куда-нибудь тянет, а зачем, спрашивается, человеку болтаться по миру, когда вокруг столько несделанных дел? Старикам тогда редко перечили, и автобусы ходили редко. Людей в Израиле было вполовину меньше, чем сегодня, и расстояние еще было расстоянием: два часа от Тель-Авива до Ришона — это же не рядом! А мне нужно было найти одну шляпную мастерскую».

Нет, конечно, если бы мне действительно вдруг пришло в голову тащиться в Ришон за шляпкой, сюжет оказался бы прост и незатейлив. Ну, слетела-таки баба с колес, и всех делов. Разошлась с нормальным работящим мужиком, кандидатом наук, связалась с браконьерами и аферистами и в этом сбрендившем состоянии поперлась из Тель-Авива в Ришон за шляпкой.

Рассказывать эту историю надо было бы в таком случае в назидание неразумным женам. Но я-то считала себя как раз очень разумной. Да и жизнь моя тогдашняя, которая сегодня вспоминается в виде пилы, разномастные зубья которой впивались в тело со всех сторон, виделась норовистым конем, скачущим напролом, туда и сюда, не зная дороги. И такая жизнь мне нравилась. Может, я и сорвалась с цепи, но сидеть на цепи мне так опостылело, что скакать с гиканьем на неоседланном коне было не в пример веселее.

Только в Ришон я поехала вовсе не за шляпкой. Поехала я за долгом. Задолжали не мне, а Паньолю. И не сейчас, а сорок лет назад. Более того, получить деньги по этому долгу, пусть даже с процентами и привязкой к индексу, я не только не надеялась, но и не хотела. А суть дела такова: уезжая из Израиля в 1935 году, Паньоль оставил человеку по имени Йехезкель Кац тридцать своих картин. И полагал, что Кац картины продал, а деньги присвоил. Так он сказал своей сестре и маминой тете Соне, живущей с давних пор в Париже, узнав от нее, что я приехала в Израиль. Оказывается, до этого разговора он вообще не имел представления о моем существовании. И письма моего, выходит, не получал. Возможно, адрес был старый, или выпало оно из его почтового ящика. Или выпало из его суматошного сознания. А вероятнее всего, просто не хотело в этом сознании оставаться.

Что до Сони, тут положение было еще более сложным. До ее первого письма о существовании этой родственницы я вообще никогда не слышала. И вдруг — получаю от нее письмо. Откуда она узнала о моем существовании — представления не имею. Подозреваю, что сообщила ей обо мне вездесущая Чума, но та отказывается. Получается, что адрес Бенджи, на который было отправлено письмо, тете Соне приснился.

Однако конверт был настоящий, из хорошей бумаги с обратным адресом мадам Сони Сомон: «Париж, улица Сент-Оноре, дом и, бельэтаж». А внутри лежало коротенькое письмецо, написанное по-польски детским почерком. Тетя Соня была бы счастлива увидеть дочку маленькой Мирьям, которую она считала погибшей, так пусть я скорее приеду. А «пуки цо» мой дед Паньоль отдает мне свои картины. Дальше следовала приписка уже по-французски и графически отработанным почерком. Мой дед Паньоль сообщал этими строками мне и Йехезкелю Кацу, живущему в Ришоне и имеющему пуговичную мастерскую на городской автобусной станции, что оставленные им, Паньолем, названному Кацу картины принадлежат теперь мне. Я должна эти картины забрать и продать, но не под именем Паньоля, а под тем именем, каким они подписаны. В случае если картины были проданы, полученные за них деньги должны быть переданы мне для последующей передачи Паньолю.

Под сухим, деловым и строгим распоряжением Паньоля разбросала во все стороны уже французские буквы тети Сонина приписка. Мадам Сомон стыдливо сомневалась в том, что картины сохранились, но получить с Каца деньги все же стоит попробовать. Когда-то Кац с Паньолем были друзьями. Я же понадеялась как раз на то, что этот Кац сложил картины на антресолях и забыл об их существовании, а потому картинки как лежали, так и лежат. Объясню, для чего они мне были нужны.

Напомню, что я остро нуждалась в жилье. А в Яффе тогда было много домов, принадлежавших убежавшим или пропавшим без вести арабам. Дома эти мэрия присвоила (а что с ними делать, если налог взимать не с кого?) и продавала за сравнительно небольшие деньги художникам и прочей творческой интеллигенции. А в официальных бумагах Министерства абсорбции было написано черным по белому, что творческой интеллигенцией являюсь именно я.

Эта запись произвела должное впечатление на работников мэрии, с которыми по поводу ковров и по моему поводу общался Бенджи. В результате мне предложили найти подходящую развалюху и внести за нее первый взнос. Развалюху я нашла. Она стояла в старом саду за высоким и вполне еще крепким деревянным забором. И начиналась с крыльца, к которому вели каменные ступени, выложенные расписанной вручную плиткой. Однако подниматься по этим ступеням было небезопасно. Они покачивались под ногой и при каждом шаге что-то там, под исподом, осыпалось. Но само крыльцо было великолепно — фактически не крыльцо, а терраса. Правда, с выломанными боками. Зато — прекрасных пропорций, с выщербленными, но в целом неплохо сохранившимися колоннами и двумя нишами, а в них — с остатками каменных ваз, в которых некогда, очевидно, выращивали петунию и душистый горошек. Иначе — откуда было взяться там чахлым росткам именно этих растений? А вход в дом украшала огромная резная дверь, замка на которой не было.

Через эту дверь вы попадали в залу гигантского размера и неописуемой красоты. В настоящую залу с венецианским окном от потолка до пола, в котором еще торчали остатки витражного стекла, и с резным и расписным деревянным потолком, в котором роились летучие мыши.

В таких залах с выбитыми стеклами и летучими мышами должны пировать призраки, и они пировали. На выщербленных, но тоже вручную расписанных плитках пола валялись использованные шприцы, банки, бутылки, остатки трапезы и бумага: оберточная, газетная, туалетная и непонятного назначения. А углы залы служили призракам уборной. Призраки произвели немалое количество дерьма, что означает: бездомные питались в Яффе вполне прилично.

По определенным причинам, которые прояснятся дальше, не могу описать великолепие остальных комнат, над которыми сверкало небо. Крыша над ними то ли улетела, то ли распалась, то ли была содрана реставраторами соседних домов. Но можете мне поверить: и в таком разгромленном виде неприметное с улицы здание представляло собой настоящий дворец, который требовал срочного и большого ремонта.

С ремонтом я надеялась справиться собственными силами, изредка прибегая к посторонней помощи. Класть кирпичи и штукатурить я умела. Наш дом на улице Каляева в Ленинграде имел тенденцию к саморазрушению, и мы с Симой противостояли этой тенденции достаточно успешно. Ремонт не прекращался ни на день. И производился он нашими женскими руками. Поэтому дыры в стенах, шаткие ступени и штукатурка, осыпающаяся при неосторожном дыхании, меня не пугали.

С крышей было хуже. Я представления не имела, как подступиться к этой задаче, но понадеялась на помощь башибузуков Бенджи. Вокруг Бенджи вертелась целая армия бездельников, несколько часов в день таскавших кули, коробки, мешки и ковры, а все остальное время пивших кофе и придумывавших повод для ссоры друг с другом или с окружающим миром. Я предполагала, что Бенджи с удовольствием отправит парочку этих бандитов на починку моей крыши, лишь бы не вертелись весь день перед глазами. А я уж сумею заставить башибузуков заняться производительным трудом. Вот только надо было внести мэрии первый взнос за дом, а денег у меня не было. Вернее, были. Те, которые мы заработали вместе с Женькой продажей амфор и монет. Но трогать этот клад я не хотела.

Деньги можно было одолжить у Кароля, но тогда я попадала к нему в прямую долговую зависимость, а внутренний голос советовал мне этого не делать, и Бенджи этот совет одобрил. Я пыталась указать внутреннему голосу на то, что рядом с Каролем теперь находится Мара, которая в случае чего придет мне на помощь, но он, голос, своей точки зрения не менял и продолжал бубнить. А бубнил он о том, что Кароль не позволит мне привести комиссионные в соответствие с выплатами по долгу, долг будет расти, а комиссионные — нет. Доказать ничего нельзя будет, и я превращусь в вечного и безответного должника.

Бенджи вздыхал вместе со мной по поводу того, что вот, нашелся такой дом и пропадет втуне, но денег не предлагал. Беспроцентную ссуду предложил, к моему удивлению, старец Яаков. Просто так предложил. Спросил, сколько нужно, и велел открыть средний ящик невзрачного комодика. Я отсчитала нужную мне сумму и протянула Яакову для проверки. Он махнул рукой. Ящик был набит купюрами. И хотя сумма, которую я себе отсчитала, была немаленькой, ящик оставался полным.

Но после того как я отдала деньги кассирше в мэрии и расписалась на десятке бланков, пришлось экономить даже на автобусе. Денег, которые платил мне Кароль, хватало только на ежемесячные выплаты старцу Яакову, на муниципальный налог, оплату членства в больничной кассе и две булки с тремя баночками кефира. Овощи и фрукты почти насильно впихивала в меня заботливая Мара, перешедшая к тому времени в вегетарианство. А шашлыки и паленые куриные крылышки, которыми изобиловали пикники у моря, у Кароля на крыше и у Бенджи на рынке покрывали изъяны рациона.

Мне были обещаны хорошие комиссионные, и слово свое Кароль держал, но в его галерее не было вещей, продажа которых принесла бы приличную сумму этих самых комиссионных. Так я оказалась в положении хуже губернаторского. Жить в моей развалюхе было нельзя, ремонтировать ее было не на что, снимать квартиру — тоже. Жила я все в том же чулане при галерее, а свободное время проводила в собственном саду, где благоухали одичавшие розы, томно пахло туей и буйствовали лопухи.

Старую грушу надо было спилить, она прогнила до основания, но весной на ней вдруг распустился пустоцвет. А две сливы были вполне живые и все еще порождали сочные и сладкие плоды, что говорило о силе породы и жизнестойкости натуры этих плодовых деревьев, которые вот уже тридцать лет никто не окучивал, не белил, не удобрял и не поливал.

Я потихоньку чинила крыльцо и штукатурила стены, хотя и знала, что первый же дождь зальет эту мою штукатурку и ее разрушит. Дом не может выстоять без крыши, а башибузукам Бенджи надо было платить, и желательно не отходя от места. К моему счастью и несчастью нормальных владельцев садов и огородов, зима выдалась почти без дождей.

Короче, деньги нужны были срочно, и голова гудела от всяческих идей, как и где можно эти деньги заработать. Но что бы я ни придумывала, все оказывалось хуже, чем давняя фантазия: найти или выдумать неизвестного миру великого еврейского художника, раскрутить его, то есть прославить, и объявить себя единственным душеприказчиком этого небывшего персонажа. А уж потом — продать картины, окончательно расплатиться со старцем Яаковом, отремонтировать дом силами профессиональных тружеников и на этом успокоиться.

Осуществить этот потрясающий по красоте и эффективности план мешало одно: никак не попадался незаслуженно похеренный, волей судеб забытый или по собственной вине не открывшийся миру художник, которому мой эффективный пиар помог бы подняться во весь рост из полного небытия.

Я облазила все израильские музеи и галереи, обошла владельцев коллекций, перерыла массу архивных материалов, и все впустую. Многих художников я бы с легкостью вывела из-под ореола незаслуженной славы, но возложить венец на чью-то непризнанную голову не могла. Не оказалось такой головы. И тут пришло письмо от тети Сони.

У меня не было сомнения в том, что до того как Паньоль стал известным авангардистом, он писал в традиционной манере. Все авангардисты одним миром мазаны. Поэтому я нисколько не удивилась, обнаружив в старых палестинских журналах несколько репродукций его ранних картин. Долго разглядывала серые журнальные оттиски и решила: подходит! Дед был очень недурным живописцем, но эти свои работы теперь не выставлял и не разрешал публиковать. Авангардисту они не подходили. И все же получить его согласие на мистификацию надо, иначе может выйти гнусный скандал, а уж в таком случае Паньоль точно побеспокоится о собственной выгоде больше, чем о репутации внучки. Зато если удастся с дедом договориться, можно считать, что я нашла своего неизвестного художника!

Биографию можно было списать с деда. Она была хоть куда: Палестина, Испания, поиски, скитания, французское Сопротивление, да еще и коммуняка! Тут и исправлять ничего не надо. Погиб в гестапо, как еврей и коммунист. Под другим, разумеется, именем. Хорошо бы Паньоль сам подтвердил, что был такой художник. Был и пропал в застенках вместе с семейным архивом! А картины случайно сохранились.

Нет, положительно все сходилось и требовалось выпить, но пить стало не с кем. Кароль и Мара снова болтались по свету. Бенджи молодая жена запретила не то чтобы пить, смотреть на спиртное. Не будь она беременна, он бы рюмочку пропустил, а так — боялся расстроить супругу. Ждали сына и внука. Старец Яаков следил за Бенджи строго. Приказал во всем жене потакать и ежедневно дарить подарки, чтобы она смеялась, потому что наследника акций Электрокомпании следовало назвать Ицхак. У Падизадов всех первенцев называли только так. А Ицхак, «тот, кто будет смеяться», как он будет смеяться, если его к этому не приучили еще в утробе матери?!

И тут мадам Сомон сообщила в очередном письме, что очень хочет меня видеть и что Паньоль в Париже и обещал заглянуть на часок, если я появлюсь. Познакомиться, так сказать. Если бы к этому письму был приложен билет, дело бы решалось просто. Но билета не было. Помогла Мара. Сказала, что человек без семьи — это ничто и никто, а заботиться о работниках — прямая обязанность хозяина. Деньги на билет и гостиницу были выписаны мне в качестве вознаграждения за усердный труд и еще в качестве праздничного подарка. О каком празднике речь, я и спрашивать не стала. Мало ли их уже прошло, а сколько еще будет! Кароль сам заказал билет и гостиницу, а Мара добавила от себя триста долларов на расходы и наказала питаться в хороших ресторанах.

— Твоя тетушка будет кормить тебя фаршированными голубями, а это — жуткая гадость, — доверительно сообщила она. — Я этих старых эмигранток знаю, у меня там тоже есть такая тетушка. А понять Францию можно только через французскую кухню. У них любой мусор идет в пищу, но прежде его превращают в конфетку. Научиться этому — значит научиться жить.

Тетя Соня, родная сестра Паньоля, названного при рождении Пинхасом Брылей, и не менее родная тетка моей мамы, оказалась моложавой дамой. Ноги еще держали ее крепко. Стряпню она ненавидела, а фаршированных голубей терпеть не могла. Жила тетя Соня в небольшой уютной квартирке. Квартира и деньги в банке остались ей от мужа, а от безвременно умершей дочери осталась кровать под кружевной накидкой, на которой мне было велено располагаться.

— Ты можешь взять в шкафу все, что хочешь, — прощебетала тетя Соня. — Кати, моя дочь, была ужасной франтихой.

Но в шкафу обнаружилась только куча кукол и огромная коробка, битком набитая балетными тапочками тридцать пятого размера.

— У нее был рак лимфатических узлов, а мы думали, что тапочки плохо сшиты, — сокрушенно объяснила мне тетя Соня.

Говорить о дочери Соня не хотела. Зато без конца рассказывала, как осталась в живых потому, что поехала к брату в Париж после окончания гимназии.

А пока то и пока се, в Варшаву вошли немцы. Маму и младшего брата убили. Впрочем, нет! Меирке убили не немцы, а испанцы. Но немцы убили старших сестер. С семьями. И двоюродных тоже. И жену Пини, то есть Паньоля, убили, хорошо хоть Мирале (это моя мама) спаслась.

В войну Соня пряталась от немцев, которых она называла «бошами», у старого друга Пинхаса Брыли, француза, за которого потом вышла замуж. Месье Сомон вместе с Паньолем воевал в Испании. Соня показала мне его фотографию. Усы у месье Сомона были потрясающие.

Однако на месье Сомоне мы долго не задержались. С гораздо большей настойчивостью Соня тыкала пальчиком в пожелтевшие от времени фотографии, на которых можно было разглядеть испуганную хорошенькую девушку в белом беретике.

— Это я! — гордо восклицала тетя Соня. — И пальто, и платье приехали со мной из Варшавы. Паньоль тогда бедствовал и даже туфель купить мне не мог.

Все стены квартиры были увешаны картинами моего деда. Рассмотрев их, я поняла, что дело плохо. Дед был хорошим ремесленником, умелым и изобретательным, но он не умел быть самим собой. Одни картины выдавали близость Модильяни, другие — Сутина. Кое-где Паньоль поднимался до самых высот кисти Брака, на других — смело раскидывал радуги в духе Делоне. Я не нашла подражания только Шагалу, но тетя Соня объяснила, что дед с ним на ножах.

И что из этого получается? Получается вот что: сиди Паньоль каждый день с утра до обеда на своем крылечке и рисуй зайчиков, кувыркающихся на копнах сионистского сена, мы бы стали богачами. А из Ноева ковчега, в котором каждой твари по паре, великого мастера выкроить невозможно. Тетя Соня заметила мое разочарование и нисколько ему не удивилась. Она наверняка знала то, что я не хотела произносить вслух. И Паньоль знал. Потому и не выставлял свои старые работы. В авангарде он стал королем, а в традиционной живописи так и остался подмастерьем.

— Когда Паньоль жил в Палестине, — задумчиво сказала тетя Соня, — он работал совсем иначе. Вот, смотри!

И она показала мне небольшой этюд — пейзажик, несколько крестьян, жара, мальчик, очень напоминающий мою маму в детстве, так, как она выглядит на старых фотографиях в Сонином альбоме. Мальчик глядит в небо, с которого летят вниз его, мальчика, исполненные желания: невеста в фате («Этого он мне желал, это я», — Соня с гордостью ткнула в невесту пальчиком), зеленый кот, велосипед, подкова и вписанная в нее рыжая кошка. Шагал, конечно, подозревался, но поскольку картина подписана 1935 годом, можно постулировать независимое видение. Шагал был уже в моде, но прямого подражания тут не было. И если таких картин есть хотя бы десятка два, можно начинать.

— Я уже телефонировала Пине, — сообщила тетя Соня. — Но ты же его знаешь: весь мир остановится в ожидании Паньоля, но он спешить не станет! А куда тебе торопиться? У меня нет других наследниц. Переезжай ко мне. Решено! Я посылаю месье Фосет, нашего консьержа, в гостиницу за твоими вещами.

Насколько я поняла, месье Фосет был и шофером тети Сони, и ее компаньоном в походах по ресторанам, а его жена, Франсин, следила за домом, пока муж находился на Сониной службе.

— Фосеты думают, что я оставлю им наследство. А я не оставлю! — обрадованно сообщила мне тетя Соня. — И как это мне раньше в голову не пришло? Но я же не знала раньше, что ты приедешь в Израиль! Я даже не знала, что ты есть. А они, — тетя Соня оглянулась, словно месье Фосет мог стоять за дверью, — они были коллабо! Выдавали евреев бошам. Я завещала все, что у меня есть, Управлению железной дороги. Там работал мой муж, и они хорошо обошлись со мной, когда он умер. Помогли организовать похороны, прислали сиделок, дали хорошую пенсию. А теперь я перепишу все на тебя. Если ты останешься со мной.

Так я стала не очень богатой, но все же наследницей. Можно было расслабиться и ждать появления Паньоля. Но расслабиться не давала тетя Соня. Она страдала от бессонницы, а поэтому могла заявиться и в три ночи. Придвигала кресло к кровати и дышала мне в ухо. Дышала до тех пор, пока я не решала открыть глаза.

— Ой! — восклицала она испуганно. — Я тебя разбудила! А я хотела только посидеть рядом. Так одиноко, так ужасно одиноко, особенно ночью. Хочешь, я сварю тебе какао? Когда твоя мама была ребенком, я всегда варила ей какао.

А утром она просыпалась рано и была деловита, как птичка.

— Можно подумать, что ты приехала в Париж, чтобы спать! — вскрикивала тетя Соня, рывком отодвигая гардину в моей комнате и впуская в нее солнце. — Смотри, какое утро! Завтрак уже на столе, и мы поедем… куда мы поедем? Я знаю, мы поедем в Версаль! Ты посмотришь, как жили французские короли, очень так себе, я тебе скажу, они жили, у них не было даже приличной уборной. Моя мама говорила про французов: «Фун эйбн глянцн, фун унтн — ванцн!» Ты понимаешь, что это значит? Сверху они как глянцевые обложки их журналов, а под юбками у них вонь, клопы и вши. Французы не любят мыться, у многих нет ванной в доме, а там, где она есть, ее держат для красоты. Вставай, иди в ванную! У меня она всегда мокрая, потому что я моюсь даже дважды в день! А потом мы съедим хороший дежюне, я знаю одно местечко… они готовят такую рыбу, пальчики оближешь. А потом мы поедем покупать тебе костюм. Тот, который мы купили вчера, это для вечера, а днем тоже надо в чем-то ходить. То, что ты привезла с собой из Палестины, это же просто кошмар! А потом мы будем есть мороженое в одном кафе возле Тюильри. И погуляем по парку. Надо нагулять аппетит, потому что обедать мы поедем на Лионский вокзал. Там дают замечательный эскалоп.

Если бы тетя Соня съедала все то, о чем мечтала ранним утром, месье Фосету пришлось бы передвигаться по Парижу на подъемном кране. Но Соня оставалась тощей маленькой птичкой, поскольку все эти деликатесы она заказывала, но не ела. Зато старалась впихнуть в меня все, что в нее не лезло.

Поковыряет мороженое, съест вишенку, возложенную на башенку из розовых сливок, и станет пихать мне свое мороженое в рот, ложечку за ложечкой. И приговаривать: «Зачем же мы заказали этот шоколадный пломбир, если ты не собиралась его есть?! А ну-ка, открывай рот!» И так с рыбой, эскалопом и всем остальным, да еще в двойном количестве! Я уже подумывала, не воспользоваться ли римским способом «два пальца в рот», но месье Фосет меня спас.

— Заказывайте одну порцию на двоих, — шепнул он мне, деликатно отказавшись присоединиться к нашему пиршеству.

Из этого совета я поняла, что тетя Соня пыталась раскармливать и месье Фосета. Неужели она и его кормила с ложечки, прикрикивая и подтирая остатки еды с его бороды? Бедная Соня, не успевшая насладиться материнством!

Однако контакт с месье Фосетом, в основе которого лежал комплот против Сони, оказался весьма полезным. Так, по непредсказуемому стечению обстоятельств Версаль оказался закрытым. Месье Фосет позвонил туда заказать билеты, не будем же мы толкаться у касс в общей толпе, если билеты можно заказать. И какое счастье, что он позвонил! Именно сегодня они меняют экспозицию! Так мы оказались в Латинском квартале, куда месье Фосет завез нас тоже чисто случайно. Но раз уж движение по Парижу столь затруднено, что другого маршрута просто не нашлось, месье Фосет позволит себе оставить нас на два часа, чтобы навестить внезапно заболевшую старую мадам Фосет, его матушку, которая живет неподалеку. И — ах! — опять проблема со стоянками. Повернули налево, потом направо — и надо же! — по чистейшей случайности оказались не просто в Латинском квартале, а перед входом в антикварный магазин братьев Падизада.

Месье Фосет убежал, и мне пришлось мобилизовать весь запас детских хитростей, чтобы затащить тетю Соню внутрь магазина. Антиквариат она не любила, поскольку корь и ветрянка передаются через старые книги, подушки и игрушки. Я стала лепетать что-то про старые часы, к которым нужен ремешок, а старая кожа не только не переносит корь, она лучший от нее защитник. Мы вошли в магазин, и — о чудо! — Чума стояла за стойкой.

После скандала с выставкой Бенджи отправил Чуму в Париж к своим двоюродным братьям. Чума велела не рассказывать, куда она едет, даже мне. Бенджи слово держал, но когда я объявила, что еду в Париж, не выдержал и дал адрес. И вот: Чума летела мне навстречу из-за прилавка антикварной лавки братьев Падизада, а я могла только осторожно пожать ей руку и показать глазами на тетю Соню. Чума недоуменно пожала плечами.

Ровно через десять минут тете Соне надоело разглядывать витрины.

— Когда ты снова придешь? Где можно тебя найти? — теребила меня Чума.

Я обещала прийти назавтра, но Соня не отпустила меня до четверга. В четверг она играла в бридж с вдовой одного железнодорожника и женами двух других, один из которых еще не вышел на пенсию. Железнодорожники были коллегами ее покойного мужа, а с их женами Соня была знакома целую вечность. Других подруг у нее, кажется, не было.

В четверг месье Фосет отдыхал. Я могла ему только позавидовать. Утром мы ходили в кондитерскую заказывать пирожные, которые тетя Соня отвезет на бридж. Потом мы ходили к парикмахеру. Затем нужно было идти к мяснику, чтобы выбрать мясо для лангетов. Потом к зеленщику. Затем тете Соне захотелось купить эскарго и сыра. Потом мы выбирали цветы, которые тоже полагалось нести на железнодорожный бридж. После легкого ланча мне пришлось бежать за программой телевидения, потому что в перерыве между партиями железнодорожного бриджа принято смотреть телевизор и каждый должен сказать, какую программу он хочет смотреть, а в прошлый раз тете Соне нечего было сказать, и мадам Дюваль ей выговорила, нельзя же быть такой отсталой. Потом надо было помочь Соне выбрать платье и бижутерию, поправить ей прическу, сказать Франсин, чтобы вызвала такси… Я была уверена, что Чума уже закрыла свою лавку, но лавка, к счастью, оказалась открытой.

Чума выслушала отчет о моей новой жизни в полном молчании. Я бы сказала, что ее молчание, поначалу просто внимательное, к концу рассказа стало настороженным.

— Сколько лет этой тетушке? — спросила Чума задумчиво.

— Шестьдесят три.

— Чем она больна?

— Вроде ничем, но боится гипертонии.

— Значит, тебе предстоят минимум еще двадцать лет такой счастливой и вдохновенной жизни. И все ради квартиры на улице Сент-Оноре? Дом в Яффе ты сможешь отремонтировать намного раньше. И потом… У меня есть ощущение, что кое-что ждет тебя там, в Яффе. Кое-что очень важное. Знаешь, бывает такое ощущение, что за человеком по пятам ходит приключение. Оно ходит за тобой, я это чувствую.

Чумина интуиция была притчей во языцех. Например, она предсказывала, что ее дом сгорит, задолго до того, как пожар случился. Она многое правильно предсказала. И потерянные вещи находила. Однажды точно сказала, кто своровал «понтиак» Кароля. И Кароль нашел машину в тот же день. Арабские мальчишки из Аджами ее стырили, покатались и бросили возле промзоны в Ришоне. Чума так точно описала, где стоит машина, что Кароль приехал туда, пошел вдоль описанного Чумой забора и пришел прямо к своей машине.

Так что к Чуминым словам насчет предстоящих мне двадцати лет рабства за наследство и тем более к обещанию замечательного приключения, которое ходит за мной по пятам в Яффе, я отнеслась серьезно.

В тот вечер я вернулась домой поздно и нарвалась на скандал. Скандал был такой: Соня ходила по дому в полном молчании и швыряла вещи. Я уже давно лежала в постели, а дом все еще тарахтел: падали стулья, звенели столовые приборы, грохало сиденье унитаза, звякали корзины для мусора, гремели крышки кастрюль. Соня швыряла только то, что не имело свойства разбиваться. Я задремала и проснулась от стука в дверь. Вернее, то, что я приняла спросонья за стук, оказалось шлепками. Что-то шлепалось о дверь, потом глухо стукало о ковер. Я открыла дверь и увидала за ней Соню со стопкой книг в руках. Несколько книг лежало на полу.

— Вот, книги рассыпались, а поднять их некому. И я, старая, больная женщина…

— Соня, — сказала я, стараясь не рассмеяться и не перейти на крик, — завтра я уезжаю. А сейчас прекрати швыряться книгами, отправляйся в свою комнату и не смей выходить оттуда до утра. Завтракать я не буду, а выспаться хочу.

Соня посмотрела на меня с обидой, бросила всю стопку книг на пол и разрыдалась.

— В спальне! — велела я. — Рыдать — в спальне. Швырять вещи — в спальне! Сходить с ума — в спальне!

— Я хотела завещать тебе все, что у меня есть! А ты уходишь неизвестно куда и ничего не рассказываешь!

— Любопытной Варваре хвост оборвали!

— Как? — переспросила Соня сквозь слезы.

— Неважно. Это по-русски. Я не знаю, что говорят французы в таких случаях. Но если я не сбегу, ты доведешь меня до дурдома, а там мне ничего не понадобится! Никакого наследства! Там меня будут содержать за счет «Гистадрута».

— Кто это? — спросила тетя Соня с любопытством. И слезы тут же высохли.

— Не твоего ума дело! Иди спать, делай ночь, Нехама.

— Ты уже забыла, как меня зовут?!

— Тьфу! Это тоже по-русски. Нет, сегодня я еще помню, как тебя зовут, но надеюсь, что завтра забуду. Иди!

И она пошла. И была за завтраком ниже травы и тише воды. И умоляла меня остаться. Ходила за мной на цыпочках, а если я оборачивалась, махала руками и испуганно улыбалась.

Я ушла из дома в полдень, обещав прийти за вещами к ужину. В тот день Чума взяла отгул. Мы побродили по Парижу, потом пошли обедать в маленький семейный ресторанчик. Посетителей было немного, но и столиков — всего пять. Посередине зала стоял детский манежик, в нем играла с куклой и гремела крышками от кастрюль белобрысая малышка лет трех. Рядом с манежем расположился огромный лабрадор с львиной башкой. Пахло едой и пеленками. Еда была недосолена.

— Я хочу открыть свой ресторан, — вдруг заявила Чума. — Мне не нравится их пища. — И тут же, не давая себе труда переходить с темы на тему сложными ходами, продолжила: — Когда ты вернешься к тетушке, все будет иначе. Не дури себе голову глупыми размышлениями. Все уже решилось, и все хорошо. Тебе не придется переезжать ни ко мне, ни в гостиницу. А я хочу купить именно это место. Оно удобно расположено. А хозяйка опять беременна. Муж ее, зеленщик, собирается расширять свое дело, ему нужны деньги. И Жаклин не хочет больше работать. Трое детей — это уже серьезно. Думаю, в следующий твой приезд я подам тебе тут хорошие шашлыки, шуарму и острые закуски. Буду стоять вон там, где сейчас повешено распятие. Там я собираюсь поставить кассу и бар с напитками. А вот тут…

Жаклин следила за жестами Чумы и кивала. Касса, бар… Она и сама бы все сделала точно так, но зеленщик не давал ей денег.

Чума посадила меня в такси, таксист мурлыкал себе под нос песенку Азнавура, частил мелкий дождик, сверкали цинковые крыши. И мне вдруг отчаянно захотелось немедленно покинуть этот чужой праздник, принять участие в котором никто меня не приглашал и приглашать не собирался, и вернуться в Яффу, в свой сад, свою конуру, к своим многочисленным недругам и немногочисленным друзьям.

А с Паньолем я так и не встретилась. Да оно и правильно было: если у Каца сохранились картины наподобие той, которая поразила меня в доме тети Сони, есть о чем говорить и встречаться. А если там одни этюды на тему картин известных художников, тогда увольте! На нет и суда нет!

И вот, приехав в Израиль и дождавшись законного выходного, приходившегося всегда на будни, я решила поехать в Ришон-ле-Цион к Кацу. Все во мне кричало, что за тридцать пять лет этот Кац либо уехал из Ришона, либо… Но магазин Йехезкеля Каца все еще располагался на центральной автобусной станции и торговал пуговицами. К сожалению, он оказался закрыт. На двери не было записки типа: «Вернусь вскоре», «Открою после обеда» или «Приходите после 22 октября». Просто закрыто, и все.

Я ходила туда и ходила сюда, справлялась о намерениях Каца в соседних лавках: болен, уехал в отпуск, пошел в поликлинику и вскоре вернется? Ответы были неуверенные и не по делу: может, заболел; может, откроет позже; может, уехал за товаром. Судя по этим ответам, Йехезкель Кац не был любимцем автобусной станции города Ришон-ле-Цион. Столько лет торчит на этой станции, и никому нет дела до того, открыл он свою лавку или нет! Это же о чем-то говорит!

Да не открой я нашу галерею вовремя, Ади Мазуз из лавки напротив тут же побежит звонить Каролю. Не затем, чтобы ябедничать, а из искренней заботы о моем благополучии. И долговязая соседка Эти отметит, что галерея закрыта. Попробует пробраться со двора и постучит в окно моего чуланчика — все ли в порядке? А знают они меня всего ничего, да и не дружим мы вовсе, так… здороваемся. Нет, что-то с этим Йехезкелем не то.

И пока я так бродила туда и сюда между лавками, мой взгляд упал на витрину магазина, запрятанного внутрь станции, за билетную кассу и общественный туалет. В витрине были выставлены шляпки. Какие шляпки! Веселые и смешные, ну просто само изящество! Такую витрину надо было вынести на главную улицу города, а не затыривать в самый темный угол!

Ах, какие шляпки! Маленькие, как божьи коровки, полураскрывшие красные крылышки, между которыми уже колыхался, представляя себе попутный ветер, черный пушок. И большие шляпы, легко вздымавшие с боков полупрозрачные поля, чтобы краше загибались они книзу спереди, кидая на лицо загадочную тень. А какие цветы украшали хитро оплетенные тюлем, газом или атласом тульи! Сиреневые и серо-голубые, желтовато-лиловые и бордово-зеленые, похожие на сказочных птичек или заморских бабочек. Но одна… одна шляпка была просто невообразимо хороша. Маленький черный ток из жирного фетра и блестящего атласа, сложенного веером, а с макушки на этот загадочно поблескивающий веер лился поток сверкающих тонких и длинных перьев, исчерна-фиолетовых, как римская ночь, как лаковое ландо в свете газовых фонарей, как… Ну не знаю, с чем еще ее можно сравнить! И мне захотелось купить эту шляпку.

Бред, конечно, куда ее наденешь? В оперу? Так даже если решишься на такой нелепый шаг — засмеют. Это сейчас в Тель-Авиве можно надеть шляпку и не вызвать раздраженную реакцию окружающих. А тогда дело решалось однозначно: шляпки носили только религиозные тетеньки, но что это были за шляпки! Горшочки, кастрюльки, бесформенное построение, закрывавшее неудачную стрижку, вернее, спутанные пряди дешевого парика. Ну и что? Что с того, что кому-то моя шляпка не понравится? С каких это пор я интересуюсь тем, что люди скажут? А если не осмелюсь надеть — пусть висит на гвозде как напоминание о моей трусости!

Я толкнула дверь.

Что за магазин! Прилавка нет, полок — тоже. Со всех сторон торчат изогнутые прутья с наверченными на них шарами, а на шарах сидят шляпки — наглые и задумчивые, нахальные и серьезные, грустные и смешливые. Насмешливые тоже были. А у стены в огромном бархатном кресле, украшенном золотыми кистями, убранном переливчатой парчой, усеянном рукодельными цветами небывалой формы и немыслимой окраски, прикорнула крошечная старушка, такая красивая, глаз не отвести. Она была одета в черное платье. Сделано было это платье из всего, что умеет струиться, ниспадать, шуршать, змеиться, поблескивать, взлетать, опадать и веселиться.

Звякнули тоненькие трубочки, повешенные у двери, чтобы ловить ветер, и старушка открыла глаза. Они были цвета незабудок, васильков и одновременно лютиков. Что-то вроде камня александрита, меняющего цвет на свету. Еще у старушки был крошечный носик, ротик бантиком, крепкие, как райские яблочки, щечки и фиолетовые кудельки на голове.

Старушка поглядела на меня испытующе и указала пальцем на ту самую шляпку с исчерна-фиолетовым плюмажем.

Я радостно кивнула. Надела шляпку на лоб, подвинула ее вправо, потом влево, немножко назад и чуточку вперед, потом опустила вуальку и отошла от зеркала на несколько шагов.

Старушка глядела на меня внимательно, но чувств не выражала. Наконец вспорхнула, как колибри, поднялась на цыпочки, — а каблуки тоненькие-тоненькие и во-о-т такой высоты, но мне все равно пришлось нагнуться. Старушка поправила на мне шляпку, подколола вуальку сбоку. Я взглянула в зеркало: вот оно!

Что-то, однако, раздражало. Рядом со старушкой я выглядела неуклюжей дылдой. Старушка кивнула моим мыслям, пальцем потребовала шляпку себе, надела ее и… ну что вам сказать! Как была колибри, так и осталась. Только сморщенное личико скрылось под вуалькой, а вокруг меня расположился киношный Париж. Газовые рожки выхватывают из темноты вздохи и всхлипы веселой ночи, где-то звучит музыка, где-то колышет завесу темноты жемчужный смех. И слетаются на площадь со всех сторон птички-колибри, бездумные и легкие. Несут с собой волну духов и праздничного возбуждения. Мужчины… нет, не в них дело. И любовь дело пятое. Смысл совсем в другом: в этом самом возбуждении, в трепещущем женском начале, сомнительном и сомнамбулическом, легком и подвижном, как лунный свет.

Старушка сняла шляпку и надела ее на шарик. Жест был непререкаемый. Мол, ты — не колибри, колибри — не ты. Не успела я возразить, как голову охватило нечто плотное. Движения старушки были столь легки и быстры, что казалось — шляпка сама слетела мне на голову и на ней устроилась. Она была хороша, и я в ней была хороша. Коричневый фетровый шлем с поднятым забралом из рыжего бархата. Амазонка, Афина Паллада, решительная воительница. А вот этого нам не надо! Это мы и без шляпки умеем изобразить. И вешать наш шлем на стенку нам еще рано.

Я отрицательно помотала головой. Старушка помотала своей, но утвердительно. И села в кресло, сложив ручки на груди. Так, и никак иначе! Вредная какая!

— Я хочу купить ту шляпку! Сколько?

— Она тебе не идет. Моей шляпке будет плохо на твоей голове.

— Мне решать. Это магазин или филиал психоаналитического общества?

— Да! — оживилась старушка. — Я была членом общества! Шляпка — это кульминация нашей внутренней сути. По одежде не всегда можно определить человека, а по тому, какая шляпка ему подходит, — безошибочно!

— Я все равно куплю эту шляпку. Но сначала скажите: куда девался Йехезкель Кац? Он нужен мне по срочному делу.

— Йехезкель, моя милочка, повез машинку «Зингер» на улицу Нахлат Биньямин в Тель-Авиве. Только там умеют чинить этого др-р-ревнего монстр-р-ра.

Эти слова старушка произнесла по-русски. Ее русский был замечательно высокопарен. Она картавила обаятельно и естественно. Эмигрантский Париж или эмигрантский Берлин?

— Когда он может вернуться?

— Не может, а должен. Он должен вернуться через три часа.

— Чем можно заняться тут три часа?

— Тем, чем занимаются на автобусной станции: пить кофе, есть шуарму, смотреть на автобусы, листать расписание.

Я вышла из шляпной лавки злая и униженная. И села в первый попавшийся автобус. Пусть себе везет, куда хочет. А потом привезет обратно. К таким шатаниям я привыкла. И потом — район вокруг Ришона остался мной неисследованным. По какой-то причине меня еще не заносило в эти края. Я спросила у водителя, не идет ли автобус в Эйлат. Спросила потому, что только это расстояние нельзя преодолеть за три часа. Единственный дальнобойный маршрут в этой стране. Водитель помотал головой и открыл передо мной уже закрывшуюся было дверь. Выходи, мол, раз тебе нужен Эйлат. Теперь я помотала головой, давая понять, что выходить не буду, поскольку ехать в Эйлат не собираюсь, и спросила, сколько стоит билет до конечной остановки. Билет стоил всего ничего. Значит, это где-то рядом. Поехали!

Автобус был совсем пустой. Я прикрыла глаза и увидела себя в черной шляпке с перьями водопадом. Но никак не удавалось слиться с праздничной парижской толпой. Стоило сделать шаг, и я оказывалась в похоронной процессии, медленно бредущей вдоль кирпичной стены, освещенной бликами факелов. Впереди плыл черный гроб, покрытый лаком и украшенный бархатом. С золотыми кистями и сверкающей парчой по краям. С рукодельными мерцающими цветами, похожими на трепещущих стрекоз. Маленький такой гробик. Не детский, но и не гроб нормального взрослого человека. А птичка-старушка из шляпной лавки в нем бы вполне уместилась.

— Нес-Циона, — объявил грубый хриплый голос. — Вылезай!

— Где это? — спросила я, испуганно тараща глаза.

— А тебе куда надо?

Водитель, большой грузный парень, рассматривал меня с безразличным нахальством.

— Вообще-то в Тель-Авив. Но сейчас мне надо обратно в Ришон. Который час?

Оказывается, прошло всего двадцать минут. Ладно, осмотрим это чудо Сиона. Нес-Циона! Умели же называть города в прежние времена! Впрочем, «нес» — это, кажется, еще и стяг. «Стяг Сиона», «Чудо Сиона» — какая разница!

— Следующий автобус на Тель-Авив в пять вечера, — лениво сказал водитель. — И он — последний.

— А назад в Ришон?

— Вот тот автобус и довезет. Другого нет.

Он слез и побрел по узкой дорожке к вагончику, видневшемуся сквозь купы пыльных кустов. А я побрела в противоположную сторону.

Пережить два унижения за один час — это тяжело. Ну хорошо, я не колибри, мне не хватает и всегда будет не хватать парижского шика, тут вредная старушенция была права. Но как смеет идиот-шофер указывать мне на мою неукорененность в месте и времени?! Да, я не родилась в этих местах, я живу в этой стране всего пару лет, у меня все еще есть сложности с местным языком и местными нравами. И я никогда не была в Нес-Ционе. Означает ли это, что меня можно выбросить на автобусной станции, как использованный билет?!

Он мог сказать, что едет в Нес-Циону, когда я спросила про Эйлат. Тогда я бы спросила, когда он возвращается в Ришон. А он бы сказал, что никогда. И что следующий автобус — через шесть часов. Но он не сказал, я не спросила, а теперь жди этого автобуса! Тем временем Йехезкель Кац уже закроет свою лавку. Какой прокол! Придется приехать снова.

Нес-Циона, Нес-Циона! Далась мне эта Нес-Циона!

Сейчас, когда я пишу эти записки, я, разумеется, знаю, какие дороги ведут в Нес-Циону, а какие — выводят из нее. И не стала бы торчать тут в ожидании автобуса. Надо думать, что и тогда мелькнула мысль о том, что пешком можно дойти куда как быстрее, чем дожидаясь автобуса. Мелькнула ли, не помню, но должна была мелькнуть. Но тогда я в местной топографии совсем не разбиралась. У меня и с географией были нелады. Вот спросили бы меня, где он, этот Ришон, расположен, на севере или на юге страны, задумалась бы. Это теперь Нес-Циона располагается в центре израильской ойкумены, и автобусы носятся, как сумасшедшие, мимо нее и сквозь нее. Но то, о чем я рассказываю, случилось давно. Израиль жил тогда тихо и медленно, не умея или не желая выходить из провинциальной дремоты. Даже Тель-Авив жил неторопливо, а уж провинция и вовсе спала.

Что такого интересного могло лежать за пределами этого сна, наполненного созидательным трудом, войнами и борьбой за хорошее место на государственной службе, где можно провести жизнь в относительном спокойствии, получая раз в году деньги на одежду и — как это называли поляки? — ага! на рекреацию в профсоюзном доме отдыха? Прекрасное было время! Но я ему не подходила, как мне не подходила шляпка-колибри.

Пожалуй, Каролю это время тоже казалось чем-то вроде кожаной куртки юношеского размера. А Чума, например, вполне бы в нем устроилась, если бы не Шмулик. Более того, нынешние израильские нравы для нее — скандал! Интересно, как выглядели эти места, когда по ним бродил Паньоль? Я разглядывала окружающий пейзаж и представляла, каким образом Паньоль припечатывал его к холсту. Пленэр — помешательство того времени, несомненно, вывело его хоть раз, например, на эту вот лужайку. У Йехезкеля Каца наверняка валяются холсты с видом во-он того куста. Куст помогает схватить перспективу довольно унылой местности, в которой есть все-таки некоторая живописная прелесть.

А маленькая ришонская колибри… ох, должна была быть у Паньоля пассия с александритовым глазом. Не случайно именно этот камешек и перепал мне от деда через тетю Соню в смешном и изысканном колечке, чем-то напоминающем стайку шляпок, окружавших волшебную старушку. Соня же рассказала, что Пиня застрял на целых три года в Палестине из-за барышни, беленькой, как французская сдоба, и похожей на райское яблочко. Ну вот, это оно самое и есть. Приду забирать свою шляпку и спрошу у старушки про Паньоля. Она еще пожалеет, что так меня обхамила!

Но как только у меня появилась возможность рассчитаться с вредной старушонкой за шляпку, в которой мне отказали, шляпка вылетела из головы, а ее место занял пленэр Нес-Ционы. Трава — выгорела. Кусты в пыли. Вокруг лужайки — дома, какой-то магазинчик, кажется, почта, нет, похоже, банк. Мимо меня прошла вислозадая тетка. Когда Паньоль здесь гулял, она могла быть еще вполне ничего. Нет, пожалуй, ее тогда еще не было на свете. Но Паньоль мог наблюдать ее мамашу. Наверное, и та переваливалась на ходу. И так же сосредоточенно ела на ходу банан.

Тетка вошла в то, что я приняла за банк. Лицо озабоченное. А что, если Йехезкель пошлет меня к такой-то маме? Что, если он выбросил все картины Паньоля, сжег их в костре на Иван-Купалов день — Лаг ба-омер? Тогда — стоп, приехали. Придется искать что-то другое. А если картины сохранились, что делать с торговцем пуговицами, который знает, кто их автор? Убить? Взять в долю? Проигнорировать?

А! На центральной автобусной станции городка Ришон-ле-Цион наверняка не знают, что происходит в галерее Кароля Гуэты в Яффе! И никто этому Йехезкелю ничего не расскажет. В крайнем случае скажу, что пуговичных дел мастер фантазирует.

Тетка вышла из банка. Лицо жутко озабоченное. Все еще ест банан. Догрызает до основания. Кем был Йехезкель Кац до того, как стал продавать пуговицы? Почему Паньоль оставил картины именно ему? Может, хавер Кац был тогда галерейщиком и прогорел? И, возможно, он до сих пор ходит на все выставки, здороваясь издалека с бывшими коллегами? А что, если он преподает рисунок в студии живописи или читает лекции по раннему периоду израильского изобразительного искусства? Такое тут случается. Жить на доходы от продажи картин могут всего несколько человек. Остальным приходится ввозить из Азии маковый сап или искать другие дополнительные источники дохода. Например, продавать пуговицы. И тогда дело плохо. Если Кац все еще крутится в нашем цехе, его придется брать в долю.

Тетка вышла из здания почты-банка и вошла в то, что издали выглядело как вход в квартиру. Оставила дверь открытой. Теперь место выглядело как продуктовая лавка. Почему без витрины и вывески? Вот, вышла, плетется мимо моей скамейки. Лицо благостное, гладкое, довольное. В руках — кульки с продуктами. Нес-Циона — город, в котором можно уладить все проблемы за время поедания одного банана! Однако жарко. Я поднялась и побрела осматривать окрестности. Ну и место! Чтобы это ни пейзажа, ни монумента, ни дома с вывертом, ни клумбы с особым цветком! Как есть — ничего.

Из одноэтажного домика, горбатого и конопатого, донесся крик. Я подошла, вслушалась. Галдела тетка. Но как галдела! Как Кальварийский базар в Вильне или, вернее, как галдел виленский еврейский охлос, называвшийся «амхо».

Тут снова требуется отступление. В моем раннем детстве мы ездили летом отдыхать не в Репино и не в Сестрорецк, как это принято у ленинградцев, а в Литву, где мама могла блеснуть нарядами и безукоризненным польским языком с варшавским акцентом.

Прибалтика была единственным местом в СССР, напоминавшим маме о прежней жизни. Там люди все делали правильно. Не шумели в очередях, да и очередей не было. Ходили друг к другу в гости в крепдешиновых платьях и пили чай с кондитерскими изделиями, имевшими привычные для мамы названия: «винбротл» и «безе», а не «пирожные с заварным кремом» и «меренги». И еще: только в Прибалтике выпекали торт «Наполеон» так, как это делали у мамы дома — из тонких хрустящих коржей, залитых заварным кремом на лимонной цедре. И только там евреи болтали между собой на правильном идише.

В Паланге, которую мама величала «Паланген», она пристраивалась к обществу теток, которые вели себя «как полагается» и на идиш говорили только изредка, тогда как я предпочитала крутиться среди «амхо», иного языка не признававшей. И я откуда-то знала идиш, хотя выросла в Ленинграде при Симе, русской женщине, не имевшей о языке идиш ни малейшего представления. Приличные евреи, с которыми предпочитала дружить моя мама, были адвокатами, врачами и архитекторами. А «амхо» состоял из водопроводчиков, скорняков и торговок. И именно среди детей этого простого люда у меня было много друзей и подружек.

Маме не нравилось, что я дружу с ними и болтаюсь не на пляже, а в лесочке около пляжа, пронизанном криком-стоном-шепотом: «шлинг ароп!», что означает: «проглоти!». Это еврейские мамаши из «амхо» с бигуди в волосах и в халатах на голое тело бегают за своими детенышами с мисочкой супа или котлетками в пюре и, поймав сорванца, ловко запихивают ему в рот ложку с едой. Детеныши сердито отпихивают мисочки и назло мамашам долго перекладывают запихнутый кусок из-за одной щеки за другую.

Мойше, шлинг ароп! Фридл, шлинг ароп! Велвке, шлинг ароп! Пешке, шлинг ароп шейн! Мойше, проглоти! Фридл, проглоти! Велвке, проглоти! Песька, ну проглоти же, наконец!

Мама недовольно морщилась и старалась обойти лесок справа или очень быстро пройти мимо него слева по дорожке, ведущей к пляжу. А как-то, услыхав: «Ляля, ду эйх шлинг шейн ароп», что в переводе означает «И ты, Ляля, проглоти, наконец!», мама решительно вклинилась в лесок, выудила меня из прочей детворы, крепко схватила за руку и вывела на дорогу, ни с кем не разговаривая, со мной — тем более.

Впрочем, обо мне на отдыхе никто особо не заботился. Сима ездила в Прибалтику для того, чтобы во время отпуска «жить как человек среди людей, которые живут как люди», а потому не слишком за мной приглядывала. Мама же, окруженная поклонниками, приятелями и приятельницами, вспоминала обо мне только к вечеру, а порой забывала вспомнить вообще. Однажды я заснула в гостях, меня уложили вместе с другими детьми и маме о моем местонахождении сообщить забыли. Но она даже не удивилась, когда я появилась назавтра к обеду. Не спросила, где я была. Кивнула тем, кто меня привел, и ушла в свою комнату.

Я была предоставлена самой себе и, по сути, жила в этом лесочке, где меня подкармливали, вздыхая: «Ви кемен фарлозн а кинд!» Мол, как же можно запустить ребенка! Мне было обидно ощущать себя запущенной, но по сравнению с пышными путти этого лесочка я и впрямь выглядела болезненно тощим, неухоженным ребенком. А возвращалась из Литвы окрепшей и округлившейся. Сима радовалась прибавке в весе и румянце и относила их за счет качества места, в котором «даже курица живет как вольная птица». Мама же к прибавке в весе вообще всегда относилась беспокойно, потому что была склонна к полноте. Усилия «амхо» по выхаживанию еврейского заморыша из Ленинграда в нашей семье в расчет не принимались хотя бы потому, что этих усилий никто не замечал.

Лесочек «амхо» подарил мне замечательную подружку по имени Малка Цукер. Она была маленькая, квадратная и тяжелая, как танкетка. И когда Малка наклоняла голову, а за ней и тело, взметала вверх руки и начинала гудеть, как «У-2», разогревающий мотор, пузатым водопроводчикам и завмагам лучше было не попадаться на ее пути. Идя на таран, она била их головой в живот, и случалось, что пузатый дяденька даже шлепался на спину от неожиданности.

Мама Малки, Хайка Цукер, продавала кур на Кальварийском рынке в Вильнюсе. Она так громко орала «ди бесте хун ин штот!», «лучшие в городе куры!», что посадила голос навсегда и говорила грозным шепотом. И если протараненный Малкой дядечка бежал к Хайке с жалобой, Хайка отвечала таким взрывом хрипа, всхлипов и гневного шепота, что дядечка смущенно ретировался. Но дядечки редко шли к Хайке жаловаться, потому что, взяв их на таран, Малка тут же поднимала головку, распахивала свои необыкновенные глаза, огромные и карие, выглядывавшие из ресниц, как выглядывает из материнской шкуры застенчивый медвежонок, и тихонько произносила: «Чу-у-лигт!»

Это чистосердечное «простите!», вернее, «-стите!», умело растопить даже заскорузлое сердце Гершона-водопроводчика, отца нашей общей подружки Этке.

— Почему это дочка грубиянки Хайки умеет попросить прощения, а наш змееныш только молчит и скребет ногой землю?! — орал он на мать Этке.

Между тем Этке была тихой и нежной, она никого не таранила и в играх всем всегда уступала. Где же ей было научиться обманно-вкрадчивому «ч-у-у-лигт!»?

Да, так к чему это я? А к тому, что в лесочке я отточила свой идиш в хороший народный говор со всеми его коленцами, загогулинами и причиндалами. Мама называла этот идиш «базарным». И я тут же распознала его в крике, раздавшемся из окна подслеповатого домишки в Нес-Ционе.

— Это случится, когда у селедки вырастут крылья! А они не вырастут, потому что ваши селедки — это не селедки, а селедочные выкидыши! Чтобы я еще когда-нибудь зашла в это безбожное место! Не дождетесь! Колтун на ваши головы, типун вам на язык!

И она вылетела из двери и скатилась по ступенькам крыльца. Похожая не на райское яблочко, а на засохший тейгл с имбирем. Вся в сахарных колючках на тесте, превратившемся силой муки, воды и времени в несокрушимый цемент.

— Почему еврейка кричит и чего она хочет? — спросила я на идише, используя вкрадчивый язык вильнюсского «амхо».

Тейгл затормозила пяткой, остановив таким образом колесо с парусом, состоящее из двух кривых ног с запутавшейся между ними трикотажной юбкой. Потом отошла на шаг назад и стала меня разглядывать, поворачивая голову налево и направо.

— Чья такая? — спросила наконец.

Я назвала имя и девичью фамилию моей матери, не надеясь на ритуал узнавания. Тут нужно было только дать время для обнюхивания. Главное — учуять знакомый запах.

— Из Вильно или из Слободки? — спросила Тейгл недоверчиво.

— Из Варшавы. А в Вильне жила моя подружка Малка Цукер, дочь Хайки Гладштейн.

— Хайка Гладштейн жива! — крикнула Тейгл. — Жива моя Хайка! Я думала, ее сожгли. Там немцы всех сожгли. Где же она?

— В Нетании. Из Вильно все уехали.

Я вспомнила, что давно не виделась с Малкой, и эта мысль причинила мне боль. Подругами детства не бросаются, а Малка была мне хорошей подругой и такой осталась. Надо бы съездить в Нетанию. Кстати, отец Малки — водопроводчик. А в мой дом вода не притекает и из него не вытекает. Цукеры же мне в помощи не откажут и с оплатой подождут. И как это я о них забыла!

— Мы с Хайкой… с самого детства… вместе в школе, — лепетала Тейгл.

Я не была уверена, что Хайка, которую я знала, когда-нибудь училась в школе. Зачем после этого продавать кур? А не будучи уверенной, не могла гарантировать, что речь идет о той же Хайке. Так и объяснила. Мой логический вывод Тейгл удивил. Видно, думать она была непривычна, но действие это уважала.

— Ой-ой! — помотала она головой. — Какая у тебя головка! — И тут же постановила: — Ты еще станешь у нас премьер-министром. — И немедленно поинтересовалась: — И когда же ты в последний раз ела курицу?

Говоря эту сакраментальную фразу виленской еврейки, тетка оглядела меня оценивающим взглядом и поморщилась. Моя комплекция ей не понравилась. Не было во мне приятной глазу округлости, которую можно приписать действию вареной курицы с картофельным пюре, плавающим в масле.

Кстати, как же я попала в тот лесочек? Не ветром же меня туда занесло. Помню, что пришла с кем-то, и меня приняли из рук в руки с большим почтением к передающим рукам. Мама? Никогда! Сима? Ни за что! Кто же это был?

— Пошли! — велела Тейгл. — Сегодня утром я как раз варила бульон. Как знала!

И она покатилась вперед, не оставив мне иного выхода, как следовать за ней.

Шли мы, шли и шли мимо одинаковых домиков, словно скопированных с бедных пригородов того же Вильно. С виленского Заречья, например, где некогда жила Малка Цукер. Я у них гостила, и не раз. Сама туда ездила, не ставя маму и Симу в известность. Малка подросла и уже не изображала таран. Она превратилась в застенчивого подростка, потом в плотную, но красивую барышню. И говорили мы с ней, бродя по узким улочкам Вильно, о композиторах и художниках, о жизни вообще и наших с ней жизнях в частности.

Малка училась в консерватории, успешно образовывалась и самообразовывалась, а во всем, что касается музыки, давала мне фору. И как же она умела слушать! Втягивала в себя каждое слово. Слова словно проваливались в немыслимую глубину ее глаз, все еще сохранявших взгляд испуганного медвежонка, выглядывающего из косматой материнской шкуры. И как же не вязалась элегантная Малка Цукер, многообещающая студентка консерватории, с мышиного цвета деревом и камнем заборов, стен, крыш, колодцев, тротуаров и водокачек бедняцкого пригорода литовской столицы!

Неприметность, бесцветность, честная бедность, ничто ни подо что не рядится, никаких поддельных колонн и портиков, — так выглядели и задворки Нес-Ционы. Неправильные квадраты и перекошенные треугольники. Во дворах трава пучками, как борода молодого ешиботника, лопухи и несколько плодовых деревьев. Наконец пришли. Ох, что за место!

Выселки на выселках, старая хибара, превращенная в авторемонтную мастерскую. Кривой домишко на пыльной улочке, серая зелень, тощие куры на узких полосках придорожных сорняков. Плохо. Совсем плохо.

А Тейгл ничего этого как будто и не замечала. Помедлила у косо навешенной калитки, обернулась, протянула руку лодочкой:

— Песя! — И добавила: — Будем знакомы!

— Тут ты живешь?! — вылетело у меня.

Лицо, очевидно, выражало недоумение, потому что Песя стала махать руками, как мельница крыльями.

— Это — депо моего Абрашки, — сказала она грустно и сморщила нос. — Они выкинули его из кибуца, сволочи, жулики, чтоб им не знать покоя днем и удовольствия ночью!

Я слушала знакомый жаргон с удовольствием и надеялась, что Песя заведется, как заводилась Хайка Цукер, и будет тарахтеть так минут десять, нагромождая одно несуразное проклятие на другое. Но Песя не стала раскручивать мотор. Сообщила то, что мне нужно было узнать, и толкнула калитку.

— А за что его выгнали из кибуца?

Мне не так уж важно было узнать правду о каком-то Абрашке, но очень хотелось, чтобы Песя продолжала шуметь на идише моего детства. Кроме того, было что-то очень важное в моих воспоминаниях о палангинском лесочке и виленских еврейских закоулках. Там пряталась тайна, и мне показалось насущным немедленно ее раскрыть. Но я знала натуру виленской еврейки. Ничто не остановит ее при выполнении задачи: накормить тощего. Поэтому воспоминания стоило отодвинуть на потом. Так за что же выгнали из кибуца сына Песи?

— Это все Мордехай, — сказала Песя и заговорщицки оглянулась. Теперь она должна была приблизить палец ко рту запретительным жестом, и она его придвинула. — Ш-ш! Ты же не знаешь, что такое кибуц! И лучше тебе об этом не знать! Это… — Песя поискала в голове определение и, не найдя его, принялась перечислять разные возможности: осиный рой, топкое болото, юденрат, гнилое место, стая гусей, куриная задница.

Последнее определение меня заинтересовало. Куриной задницей в лесочке называли сжатый в узелок усилием воли рот городской сплетницы. Вы спросите, для чего сплетнице зажимать себе рот усилием воли, если она — сплетница? Но вы не учитываете того, что это не фокус — болтать бездумно, позволяя словам вылетать изо рта, как каким-нибудь мыльным пузырям из соломинки. Кто поверит такому злословию?! Нет, для того чтобы сплетня возымела действие, ее необходимо придерживать за зубами, расставаясь со словами неохотно. Пусть у слушателя создастся впечатление, что он клещами вырывает правду из сопротивляющейся куриной гузки.

— Сплетники, что ли? — переспросила я.

— Только сплетники?! Злоумышленники!

Песя снова оглянулась, ничего подозрительного не заметила и дала словам волю.

— У Мордехая есть сын Элифаз. Полный болван. Такие должны пасти гусей и радоваться, что имеют работу. А ему захотелось идти учиться в ОРТ. На механика. Ну и какой из него механик, когда он не знает, с какой стороны кладут мясо в мясорубку? А Гершон, это мой муж, был тогда секретарем кибуца. У него золотая голова, у моего Гершона! Он должен был идти в «Гистадрут», там он стал бы большим человеком. Но для него кибуц — родная мама, разве он может бросить родную маму?! И Гершон сказал на собрании про этого подпаска Элифаза все, что надо было сказать. И его не пустили на механика. А потом секретарем стал Мордке, Мордехай. Отец Элифаза. И он дал нам ответный бой! Но разве можно сравнить нашего Абку с его Элифазом?! Абка, это мой сын, он в пятилетием возрасте разобрал папины часы. А когда ему исполнилось двенадцать, он их собрал. И часы пошли! И до сих пор идут! Абка родился, чтобы быть механиком. Он мог дойти до инженера! А Мордке его не пустил! Весь кибуц возмущался, это я тебе говорю! Но наш Абка… он похож на моего Гершона. Заводится с первого поворота и не помнит, где у него тормоз. Он собрал чемоданчик и ночью ушел из кибуца. Снял вот эту хибару и открыл гараж. Теперь он самый лучший автомеханик в Нес-Ционе! И он уже собрал деньги на настоящий гараж. Я пошла к Менахему — теперь он у нас главный. И я ему сказала: «Дайте мальчику учиться, и он вернется, и кибуцу будет от этого большая польза».

— Не дали?

— Почему же! — Песя повела головой особым жестом оскорбленной гордости, пытающейся вести себя скромно. Этот жест еврейки из лесочка оставляли для разговора об успехах своих детей и особом вкусе цимеса, сотворенного их руками. Именно таким жестом Хайка Цукер сопровождала рассказ о музыкальных успехах Малки. — Дали. Но он не взял!

Песя вспыхнула от удовольствия, как вспыхивает в печи огонь, обнаружив особо сухой и восприимчивый к горению кусок дерева.

— Почему же еврейка скандалит? — спросила я осторожно.

— Потому что они должны знать, что потеряли! — гордо ответила Песя и начала взбираться на покосившееся крыльцо.

Мы вошли в пропахшую машинным маслом комнату, явно служившую конторой.

— Располагайся! — велела Песя, сдвигая лежащие на столе бумажки к внутреннему его краю, упирающемуся в незанавешенное окно. — Я приехала сегодня рано. Взяла выходной. Абка ест всякую дрянь из соседней забегаловки. Я сварила курицу, нажарила котлет и блинов. Мой сын никогда не ходил голодным, даже в самые плохие времена. Вот видишь, — она сняла с полки старую жестяную коробку, — это очень важная вещь в доме! Я научу тебя печь мой знаменитый сливовый пирог! Все голодали, весь кибуц и вся страна. В Иерусалиме была блокада, еду давали по карточкам, а мой Абка ел сливовый пирог! Для этого пирога хватает одного яйца и одной баночки кефира. Но на двух яйцах и на сметане он просто объедение. А печь его просто. Надо взять остатки прежнего сливового пирога и раскрошить их… — Тут Песя, возившаяся с проржавевшей коробкой, наконец оторвала крышку с изображением летящего по волнам фрегата его или ее величества от подлежащей фрегату надписи: «Цейлонский чай из колоний. Лучшего качества. От королевского поставщика». — Вот, смотри! Старого пирога осталось так много, что почти не надо добавлять муки. А яйца, слава богу, теперь считать не надо. Ах, если бы Гершон согласился уйти из кибуца, каких бы я развела курочек! Разве можно сравнить эти новомодные яйца с теми, что мы ели раньше? Я сама видела, как нынешние курицы, которых держат в клетках, отворачиваются от своих яиц. Им противно такие яйца нести. А сметана?! Ты должна еще помнить вкус виленской сметаны. У меня он всегда стоит перед глазами.

Вкус виленской сметаны, очевидно, стоял перед глазами и носом Песи никогда не рассеивающимся туманом, потому что она прикрыла глаза и с удовольствием принялась внюхиваться в запах машинного масла и табака, въевшегося в мебель и стены.

— Песя, — спросила я неосторожно, — а где ты взяла первые крошки?

— Что?!

Песя неохотно вернулась с виленского рынка и поглядела на меня все еще затуманенными сметанным духом глазами.

— Я спрашиваю: где ты взяла крошки для первого пирога?

Песя озабоченно поблуждала глазами по стенам, что-то припоминая.

— Мне дала их покойная свекровь! — выпалила она наконец и вздохнула. Она знала меня с детства. И маму Хайки Гладштейн она тоже знала. И Хайку! Какая у нее была голова! Боже мой, какая голова была у моей свекрови! Она помнила все до последней минуты своей жизни! Ее уже нет с нами семь лет. — Песя поникла головой. — Я тебе скажу, — прошептала она, снова предварительно оглянувшись, — если бы Циля была жива, они бы не посмели сделать такое с нашим Абкой! Цилю в кибуце уважали. Она закончила гимназию на иврите.

— Здесь? — не поняла я.

— Почему здесь? В Вильне! Разве здесь были такие гимназии, как там?

Тут Песя в который уже раз закатала рукава вязаной кофты. Она закатывала их каждые пять минут, но рукава от этого становились только длиннее. С этим особым качеством виленской вязки я тоже была знакома с детства. Эта вязка, она как хорошее слоеное тесто, которое не нужно раскатывать. Поднимешь его на ладони, и оно само вытягивается в тонкую пленку. Вот так и виленская еврейская домашняя вязка: пока лежит себе на полке, имеет нормальный вид. Но стоит надеть это изделие, и его полы тут же устремляются к земле, а рукава к бесконечности. И сколько их ни закатывай, они от каждого такого витка несутся вниз только быстрее.

Ах, сколько таких кофт связала мне Хайка и сколько этих кофт мама с раздражением выбросила в помойное ведро! Но нет! Хайка никогда не вязала для меня никаких кофт. Не было этого! А мама точно выкинула в помойное ведро много моих вещей. Помню, что я рвалась к этим вещам и плакала. Что это было?

Пирог и впрямь спекся чрезвычайно быстро. Я еще доедала курицу, сверкавшую белизной, словно ее предварительно вымочили в хлорке, а Песя уже поставила на стол дымящийся пирог и закопченный чайник.

— Руки вымой! — крикнула она, не оглядываясь. — Это Абка, зашел пообедать, — сообщила она мне опять-таки шепотом, словно кибуцные враги ее сына могли подслушать и эти слова, обратив их ее Абке во вред.

Абка оказался крепким широкоплечим мужичком, неразговорчивым и неглупым. Он предложил отвезти меня в Ришон. Что-то там ему было нужно в любом случае, а ехать завтра или сегодня — это без разницы.

Обещав наезжать и не забывать, я стала собираться в путь, но кое-какие вещи все же требовали выяснения, пока Абка проверял почту, попивая чай и отталкивая блюдце с очевидно приевшимся сливовым пирогом, которое Песя незамедлительно опять к нему подталкивала.

— Песя, — задала я первый вопрос, — а зачем ты пошла в кибуц?

— Влюбилась в Гершона, — сладко улыбнулась Песя. Она бы, наверное, замурлыкала, но присутствие сына сдержало этот порыв. — Он был самый умный парень в нашей гимназии. И его потянуло на революцию. А Циля, его еще более умная мама, справедливо рассудила, что делать революцию для всех этих шкоцим[6] — русских, поляков и литовцев, — это все равно что скармливать Тору свиньям. Она увезла Гершона в Палестину, а он прихватил меня с собой. Ну а что тут тогда было, кроме кибуца? Эти важные дамы из Нес-Ционы, они же фыркали, когда мы шли по улице!

Пришло время второго вопроса: знает ли Песя старушку-колибри и ее шляпки, и была ли она знакома с моим французским дедом Паньолем, иначе говоря — с Пинхасом Брылей, с того момента, когда его сюда непонятно как занесло, и до того дня, как тем же манером отсюда вынесло.

— Ты имеешь в виду Розу-шляпницу? — спросила Песя с прищуром. — Ой, какие у тебя знакомые! Она же сумасшедшая! Прилетела из Парижа перед самой войной и открыла салон. И все нес-ционские дамы, все эти толстозадые лавочницы Ришона начали бегать вокруг нее на задних лапках! Ай! Она мечтала одеть в свои дурацкие шляпки всю Палестину. Но мы дали ей отпор! Это было на Пурим. Роз устроила показ моделей. Надо было видеть, как все эти богатые коровы спотыкались в своих платьях до пола с кружевами и рюшечками! А мы — кибуцницы — пришли с кастрюлями на голове. С кастрюлями, обвязанными тряпками и цветочками. И мы ходили вокруг салона этой парижской штучки и пели наши песни. И все хохотали над разряженными лавочницами. Мы победили! — гордо заключила Песя и закатала рукава кофты, вытянувшиеся за время доклада почти до колен.

— Если хочешь успеть, поторапливайся! — велел мне Песин сын Абка.

— Она еще не слышала про своего деда, — недовольно возразила Песя, — тут его звали Пиня, и он всегда хотел кушать.

— Он был влюблен в эту… Роз?

— Какая Роз! Он был влюблен в мой картофл-цимес со сливами и морковкой!

— А кем был в те времена Йехезкель Кац?

— Я не хочу о нем говорить! — Песя протестующе подняла руку. — О мертвых плохо не говорят. Но то, что случилось сегодня на улице Нахлат Биньямин, — это большое несчастье. Для всех нас и для всего еврейского народа! Пусть нашему Хези земля будет пухом!

— Что случилось сегодня на улице Нахлат Биньямин? — спросила я с беспокойством.

— Так ты не знаешь?! Хезька Кац полез в багажник за старой машинкой «Зингер», а крышка багажника вдруг закрылась и ударила его по голове насмерть. Но Абка не притрагивался к этой машине! Хезька считал, что он умеет все — писать стихи, рисовать голых женщин и чинить свой разбитый «Форд»! И вот что из этого получилось!

— У него есть наследники?

— Нет.

— И что будет с наследством?

— С наследством? Какое наследство! Пуговицы и старый «Форд»? А!

Песя раздраженно махнула рукой, и я поняла, что расспрашивать дальше неуместно.

Где теперь искать картины Паньоля? И что же теперь делать?

Абка довез меня до автобусной станции в Ришоне, и я снова толкнула дверь в шляпную лавку. Трубочки звякнули, веки птички-колибри дрогнули, александритовые глаза открылись. В них возник вопрос.

— Я покупаю эту шляпку! — объявила я, ткнув в сторону черно-фиолетового чуда.

Птичка-колибри пожала плечами и неохотно поднялась из глубин бархатно-парчового трона. Охлопала бока и вытащила из потайного кармана пачку сигарет.

— Куришь? — спросила голосом то ли охрипшим от табака, то ли осипшим от сна.

Мы закурили. Птичка курила крепкие французские сигареты «Голуаз». А лет ей было — в обед сто, а со сна так и все сто пятьдесят.

— Чего ты привязалась к этой шляпке? — спросила она, лениво доставая круглую картонку. Вернее, достала она просто кусок картона, а вместилище для шляпки умело и проворно слепила на моих глазах. Обмотанная глянцевой бумагой и лентами, картонка производила впечатление настоящей. Будто все происходило не на автобусной станции Ришона, а на рю де Риволи.

— В твоей шляпке я перемещаюсь в Париж.

Роз кивнула. Ее глаза позеленели и покрылись легким паром. В них накрапывал дождик, сверкали цинковые крыши, отражались витрины под маркизами и фланирующие парижанки. Одеты они были по моде тридцатых годов.

— Давно была в Париже? — спросила птичка-колибри, приспустив веки.

— Недавно…

— И как?

— Праздник, который всегда с тобой.

Роз кивнула и улыбнулась так, как дети улыбаются во сне. Блаженной потусторонней улыбкой. Потом мы пили крепкий кофе. Знала ли она Паньоля? Роз так решительно и зло сказала «нет!», что я даже вытаращила глаза. Она немедленно объяснила, что вообще терпеть не может художников, а парижских — в особенности, потому что это народ грубый, невежественный и ущербный. Кроме разве что погибшего сегодня Йехезкеля Каца, который, впрочем, давно уже не художник. Но когда-то он подавал большие надежды.

Что станется с имуществом Каца, Роз не знала и знать не хотела. Этим должна заняться мэрия, которой покойный сильно задолжал. Но они дерут такой налог с лавок на автобусной станции, что задолжать мэрии должен всякий. Вот ее лавка уже давно подлежит закрытию. Но за Роз вступился сам городской голова. Старый друг не дает пропасть. А его скоро сменит какой-нибудь молодой, и что тогда?! Тут Роз опрокинула в рот малюсенькую рюмочку ликера.

— Это согревает кровь! — сказала небрежно. — А как подумаешь о том, что случилось с Кацем из-за допотопной швейной машинки, кровь тут же опять застывает. Сегодня я выпила пять рюмок ликера! — добавила Роз раздраженно.

Я спросила, как выглядел парад кибуцниц с кастрюлями на головах.

— Ничего более подходящего для своих голов они выбрать не могли, — Роз удовлетворенно кивнула этому своему воспоминанию. — Это тебе наука. Если не научишься выбирать только ту шляпку, которая тебе предназначена, не справишься с жизнью. Одно расстройство останется. Ах! Если бы я могла одеть каждого в подходящую ему шляпу, жизнь пошла бы совсем по другому пути!

Александрит полиловел, заголубился и погас. Роз заснула посередине разговора, успев, однако, поставить изящную чашечку с недопитым кофе на подлокотник. А я еще долго пыталась вникнуть в то, что рассказал мне на обратном пути из Нес-Ционы Абка, сын Гершона и Песи.

— Что такое она тебе наговорила? — спросил он хмуро, имея в виду собственную мамашу. — Небось, опять про Пазю врала.

— Это какой Пазя? Который должен пасти гусей?

— Так я и знал! Пазя — это Элифаз, мой лучший друг. Таких парней поискать надо! И механик классный. Я забираю его из кибуца. Мы с ним будем партнерами.

— А как же мама Песя?

— Слушай стариков — раньше их в дурдом попадешь. Пазя спас мне жизнь в Шестидневную. Сколько я ей об этом говорил, не понимает! Рассказывает всем, что это я вытащил Пазю из горящего танка. Стыд и позор! А что можно поделать? Нас у нее было трое. Давид погиб в Синайскую, а Мотке подстрелили еще раньше в Петре. И она их забыла! Забыла своих сыновей, понимаешь?! Не было, говорит, у нее никаких других детей, кроме Абки. Ну что ты будешь делать?!

Потом Абка спросил, где я живу и что делаю. А услыхав, что и живу, и работаю у Кароля Гуэты по прозвищу Каакуа, растрогался.

— Он был нашим командиром. Он нас много раз спасал, вытаскивал из беды, понимаешь? Из большой беды. Он — во!

— А говорят, что он — человек страшный.

— Для врагов — страшный. А для друзей — лучше не бывает. Я вас навещу, — обещал Абка на прощание. — Я бы отвез тебя домой, но должен приехать клиент с машиной. Ты уж извини и передавай подполковнику большой привет.

Странная история. А что в ней, собственно, странного? Что Песя не хочет вспоминать о погибших сыновьях? Так это по Фрейду. Что Кароль — специалист вытаскивать из большой беды? Так это я и сама знаю. Только он же и специалист большую беду устроить. Поэтому прав тот, кто говорит, что от него лучше держаться подальше. Кто это говорит? А хоть бы и Женька! И тот факт, что он не сенбернар, не из этой спасательной породы и команды, ничего не значит! А я — дура! Такого мужика отдала этой арабке! И сделала это своими руками!

5. Дом и крыша

После Нес-Ционы Яффа любому покажется столицей мира. А по сравнению с Абкиной хибарой моя развалюха — дворец и чертог, даже и без крыши.

Слабое утешение, но другого у меня не было. Дом без крыши — не дом, жить в нем нельзя, ремонтировать его не на что, а надежда на заработок погибла вместе с незадачливым специалистом по пуговицам.

Но странным образом именно после неудачной поездки к безвременно погибшему Кацу у меня появилась ни на чем не основанная уверенность, что крыша сама прилетит. Ну не может же быть, что взбесившаяся крышка багажника просто так бьет по темечку своего хозяина, вследствие чего погибает моя единственная надежда жить под крышей!

У всего в этой жизни должен быть смысл. Йехезкель Кац знал, кем писаны дедовы картины. И это было плохо. Каца больше нет. Но это еще хуже, потому что картин этих тоже нет. И нет надежды устроить мистификацию, продать картины и починить крышу. Эрго, крыша должна прилететь сама. Другого просто не дано.

А пока срочно требовалось выпустить из дома воду. Дело в том, что ввиду многолетнего отсутствия крыши, комнаты превратились в пруды с илом, лягушками и ряской. Прочная арабская кладка, высокие пороги и разбухшие резные двери не давали вешним водам, несшимся с неба, стечь на землю, завершив круговорот. Из залы, над которой крыша почему-то сохранилась, вода, попадавшая внутрь сквозь зияющие окна, убегала в сад по ступенькам крыльца. А в комнатах она стояла и квакала.

По этой причине ни я, ни зловредные духи Яффы, ни муниципальные работники не могли в эти комнаты попасть. Ни я, ни мэрия даже не знали, сколько в доме комнат. Предположили, что три и еще ванная. И мэрия согласилась с Бенджи, что, пока в комнатах живут лягушки, я за них не должна платить налог.

Ясно было, что кухня есть. Дом без кухни — это еще менее вероятно, чем дом без крыши. Но где она, эта кухня, оставалось неизвестно. Сквозь выбитые окна можно было разглядеть в глубине двух комнат двери, а куда они ведут — кто знает? Может, там еще комнаты, наверняка — очаг, печь или газовая плита, но не исключается и спуск в царские подвалы, набитые сокровищами и наполненные зерном, медом и вином.

Добраться до этих дальних помещений было невозможно ни снаружи, ни изнутри. Почему изнутри, я уже объяснила. А снаружи — потому что задняя часть дома была плотно охвачена могучими и непроходимыми зарослями, вырубить которые я не решалась. Там сплелись сладко пахнущий персидский жасмин, плющ, невиданной мощи местный вьюн с огромными лиловыми цветами и еще какие-то кусты и деревья. И зачем их вырубать? Красота-то какая! И то сказать, не за ночь же они выросли, эти заросли, прикрывая замок уколовшейся о веретено дурочки. Кто-то их сажал. Стал бы он сажать жасмин перед дверью и плющ перед окнами, чтобы они оплели и закрыли на века все входы и выходы?

Нет, наверное. Хотя… Сажая в землю нежный безобидный прутик, люди не всегда представляют себе, во что он может превратиться. В моем заброшенном саду рядом друг с дружкой росли две здоровенные пальмы. Как-то, лежа возле них на траве, я тупо разглядывала качели, привязанные к пальмам-близнецам. Качели поскрипывали высоко над моей головой, и я напряженно размышляла: кто и зачем их туда повесил? Только к вечеру догадалась, что повесили-то на нормальной высоте, но снять забыли. А пальмы тянулись и тянулись вверх. Качели им расти не мешали. Да и сейчас не мешают. Скрипят себе на уровне второго этажа. Которого, извините, нет!

Дом занимал теперь все мои мысли, в нем сосредоточился смысл жизни. Дом пропадал, и я пропадала. Нам нужно было держаться друг за дружку и друг дружку спасать. Как? Денег нет, а картины тю-тю! Где их искать? И кто, кроме погибшего Йехезкеля Каца, может вообще сказать, есть ли они в природе? Лучше уж сосредоточиться на трубах и стоках. А для этого необходимо вспомнить, на какой улице в городке Нетания поселились Цукеры. Кто передавал мне от них привет и звал от их имени в гости? Кто?

Галерея Кароля мне опротивела, опротивели продавленный диванчик в кладовке, сырые простыни, кефир и булки. Опротивел Блошиный рынок, тошнило от разъевшегося Бенджи, от яффской вони, от всей окружавшей меня дури. Работала я спустя рукава, и Кароль стал было придираться, но Мара его остановила. С человеком явно что-то стряслось, надо выяснить, что. Свой же человек, не чужой!

И я, дура, распустила нюни и все им рассказала.

— Мы найдем эти картины, — воскликнул Кароль, — но я в доле! Пятьдесят процентов!

— Пятнадцать комиссионных, — ответила я, вспомнив Женьку и давний разговор, происходивший в том же месте. Вот только обивка кресел полиняла от травяного дыма, которым кадила Бандеранайка, а Марин щенок-шарпей, привезенный из Италии, где он был куплен за большие деньги, съел шелковые кисти подушек.

— Тридцать. Учитывая расходы. В Париж ты, получается, ездила не по семейным делам.

— По семейным. И чуть там не осталась. И если ничего не изменится, уеду туда не позже сентября навсегда. Пятнадцать, на больше я не согласна! А подарки к праздникам полагаются всем работникам в этой стране.

— Ладно! — махнула рукой Мара и строго посмотрела на Кароля. — Если дело выгорит, деньги будут неплохие.

Кароль потемнел лицом, надулся, но телефонную трубку, протянутую Марой, взял.

— Израильская армия не сдается и не отступает, — произнес он многозначительно. — Мэр Ришона, конечно, дурак. Зато я знаком с Виктором.

В этой фразе было не больше смысла, чем в рассказе Бенджи о яффских блохах и иорданских минах. Вернее, смысл наверняка был, только я его не улавливала. Кароль произнес имя «Виктор» так, как я бы произнесла: «золотой ключик». И Мара понимающе кивнула.

Заметив мое недоумение, мне объяснили, что мэры приходят и уходят, а Виктор остается. И без его санкции в городе ничего не происходит. Ни один мэр не может сделать то, что Виктору не нравится. И ни один заместитель мэра не может не сделать того, что хочет Виктор. А все потому, что родители Виктора были из людей Барона, и Виктор убежден, что город принадлежит ему по праву.

Разуверить его в этом мог бы разве что сам барон де Ротшильд, но ни он, ни его наследники в дела города давно не вмешиваются, хотя деньги на кое-какие городские нужды все еще дают. А Виктор держит руку на этом кране. Открыть кран шире он не в состоянии, но прикрыть его вполне может. И с этим нельзя не считаться. Поэтому, а быть может и не поэтому, а потому, что город привык к Виктору и не представляет себя без него, как Виктора невозможно себе представить без Ришон-ле-Циона, Виктор всегда будет при городе и при мэре, а мэр и город будут при Викторе. У Виктора нет сыновей. С его уходом из жизни в Ришоне бесповоротно закончится Время Барона, но с этим уже ничего поделать нельзя. Барон не подготовил Виктору смену, а теперь поздно. И если Барон спит спокойно, то и нам незачем волноваться по этому поводу.

Кароль ловил ришонского кудесника целый день, но Виктор оказывался то на одной стройке, то на другой, инспектировал городской бассейн, решал спор между хозяевами двух овощных лавок, принимал делегацию из штата Коннектикут и проверял работу травильщиков крыс. И все это время ласковая секретарша вселяла в душу Кароля надежду на встречу и поливала его водопадом слов.

Виктор помнит Кароля, любит Кароля, умирает от желания с ним встретиться, извиняется и проклинает текучку, постарается найти телефон в овощной лавке, там может произойти убийство, это не шутки, разве Кароль не знает, что такое жертвователи-американцы из Коннектикута, они же Виктора не отпустят от себя ни на минуту, сколько не оказывай им почета, всегда мало… ах, в подвалы под супермаркетом нужно спускаться в маске, хорошо бы в противогазе, еще лучше в скафандре, телефонов там нет, пусть господин Кароль подождет всего несколько минут. Виктор не забывает об услуге, которую оказал ему Кароль, он только и говорит о Кароле и молится за него каждый день, алло! Господин Кароль? Виктор у телефона.

— Надо встретиться, — сказал Кароль хмуро, прервав словоизвержение, обрушенное на него еще и Виктором. Кивнул и положил трубку.

— Какую услугу ты ему оказал? — поинтересовалась Мара.

Оказалось, что Кароль спас репутацию Виктора и его ставленника, взяв на себя какие-то обязательства по отношению к правительству Родезии. Эти обязательства дал подопечный Виктора под поручительство не только прямого начальства, но еще и самого Барона, а выполнить их не смог. Кароль все сделал за него, заработал на этом деле, да еще взял Виктора в долю.

— За это можно потребовать много, — задумчиво пробормотала Мара.

Надо сказать, что именно в Ришоне жили Марины родители, да и сама Мара провела в нем достаточно времени, чтобы считать городок своим. И у нее созрел план: присвоить город, не забирая его из рук Виктора, а напротив, воспользовавшись этими руками. Короче, Мара решила, что Кароль должен стать мэром Ришона.

В Яффе у Кароля есть имущество, бизнес и много врагов. Яффа привязана к Тель-Авиву, а Тель-Авив — слишком большая ставка для начала игры. Зато в Ришоне у Кароля нет ни имущества, ни врагов, и есть Виктор, что дает Ришону большое преимущество перед всеми остальными городами и городками страны. А Каролю — перед всеми остальными кандидатами в мэры этого города.

Кароль выслушал Марины мечтания с удивлением, у него самого подобных планов вовсе не было. Но мысль стать мэром ему понравилась до такой степени, что наш подполковник целую неделю ходил по гостиной в обнимку с телефонным аппаратом.

В пятницу мы уже знали, что правящая партия поддержит кандидатуру Кароля, что ему окажут помощь канцелярия премьер-министра, восемь членов кнессета, среди них министры, несколько генералов в отставке, возглавляющих крупные концерны, и «Гистадрут». Казалось, что Ришон у нас в кармане.

— Еще не в кармане, — нахмурился Кароль, — но скажем так: этот бой можно выиграть, если правильно рассчитать и расположить войска, амуницию и провиант.

Войск у него пока не было. Кароль не решался объявить призыв и собирать народ под свои штандарты, не поговорив прежде с Виктором. А вот про амуницию и провиант он уже подумал. И если Виктор возьмет на себя тыл и слегка прикроет фланги, амуниции и провианта должно хватить на все, в том числе и на самого Виктора.

Разговор о картинах Паньоля, валяющихся в запечатанной квартире Йехезкеля Каца, задолжавшего мэрии большие деньги, мог служить разве что дивертисментом в грядущей оратории. Предстояла встреча гигантов, и к ней было необходимо подготовиться. Разведка должна была принести Каролю такие улики против Виктора, что даже если бы этот хитрый вассал Барона хотел забыть о правительстве Родезии и о Кароле, ему было бы очень и очень невыгодно о них забывать.

Во главе своего личного абвера Кароль поставил Хону из налогового управления. Хона воевал под началом Кароля в Синае. И свое дело он знал.

Не прошло и недели, как папка с документами и нарочным прибыла почему-то в галерею, откуда я быстренько переправила ее наверх, в дом. Разумеется, пробежав глазами содержимое. Ну и сволочь этот Виктор! Клейма на нем негде ставить. В тюрьму — и бессрочно. Но у Кароля было совсем иное представление о том, что такое хорошо и что такое плохо.

— Прекрасно! — мурлыкал он. — Ах, какой умница! Что за дьявольская голова! Пять миллионов! В один заход! Цены парню нет! Гений! Просто гений! Повалиться в пыль и целовать ему ноги! Нет, до такого даже я бы не додумался! Какой ход! Нет, с таким помощником только дурак не станет миллиардером!

Мара не обращала внимания на возгласы Кароля. Ее внимание было отдано мусаке, голубцам в виноградных листьях, жареным сардинам — прямо из моря на сковородку! — и фаршированным перцам. Марина мама готовить не любила, а бабушка стала так стара, что с трудом отличала ступку от тарелки. Но нельзя же было Каролю идти в мэры, не получив прежде одобрения Мариного отца! Пригласить родителей в ресторан? Нет, обед должен был быть семейным. И нельзя возложить эту заботу на плечи Мариной мамы.

Все эти «нельзя» придумала сама Мара, но за день-два они приобрели силу завета и заповедей. И Мара — кровь из носу! — должна приготовить праздничный стол, запаковать его в коробки, корзинки, картонки, обложить со всех сторон подушками и доставить в Ришон теплым. Потому что в небольшой маминой духовке будет потеть яблочный пирог — единственная съедобная вещь, которую бывшая певица научилась производить, доведя, впрочем, по словам Мары, этот рецепт до совершенства.

В атмосфере подготовки семейного крестового похода на Ришон мне было неуютно. Я перебирала папки, сумки, баулы и делала это бесцельно. Что называется, наводила порядок в делах и вещах. И наткнулась на обрывок газетной бумаги с адресом Цукеров, так и не вспомнив, откуда он у меня взялся. Мара с радостью дала мне отгул. Дни непраздничные, посетителей мало, езжай на все четыре стороны! И я поехала. И — ох! Дом Цукеров оказался юдолью слез.

Незадолго до отъезда из Вильнюса в Израиль Малка вышла замуж за оперного тенора Казиса Жюгжду. Я об этом знала, была даже звана на свадьбу, но приехать в назначенный день не могла и послала подарок почтой.

— И я спросила, — стукнула себя по колену Хайка Цукер, — я спросила свою еврейскую дочь: «Что ты будешь делать с этим антисемитом?»

— Казис не был антисемитом, — махнула ресницами Малка. — Он стал им тут.

— Антисемитами не становятся, а рождаются, — возразила Хайка. — Почему твой Казис не хотел большой свадьбы? Потому что он стеснялся новой родни! Не хотел показывать своим тетушкам и дядюшкам, сколько евреев они не добили во время войны!

— Ты знаешь, что родители Казиса не участвовали в убийствах евреев, — грустным тоном отпиралась Малка. — Их вывезли в Сибирь. Их в Литве не было.

— А! Все это пустые разговоры! Я же оказалась права!

Малка опустила голову, оттянула плечи назад, завела мотор и пошла на таран.

— Большую свадьбу не хотела устраивать ты! И именно потому, что стеснялась новой родни! Ты даже хотела посыпать себе голову пеплом и сесть на землю! Ты желала мне смерти!

— Я не желала. Я только сказала, что так поступили бы со мной мои родители. И разве они были неправы? Смотри, чем это кончилось!

Кончилось, как я поняла из дальнейшего разговора, тем, что в Израиле не нашлось певческой работы ни для Малки, ни для Казиса. Израильской опере они не подошли. И поехали на разведку в Чикаго, где у Казиса была родня. А родня не приняла в свой круг еврейку, и Казис от нее отступился. Впрочем, он все еще писал Малке письма и обещал либо вернуться, либо завоевать место на американской сцене и тогда вызвать Малку к себе. Пока же Казис работал помощником у собственного дядюшки, имевшего фирму по травле крыс и жуков.

— Очень правильная работа для литовского прохвоста! — сказал маленький ласковый еврей Иче Цукер, откладывая газету.

— Казне не травит жуков, а сидит в конторе! — возмутилась Малка.

— Чего нельзя сказать о его американском дядюшке, который таки травил евреев газом в Треблинке, — парировал ее отец.

— Этот дядюшка — единственный в их семье, кто травил евреев! — выкрикнула Малка, прежде чем ушла рыдать в ванную.

— И твой Казис ничего против этого не имеет! — крикнула ей вдогонку Хайка. — Я еще подумаю, не написать ли об этом американскому президенту!

— Если писать, то Визенталю, — возразил Иче. — Или ты думаешь, что американскому президенту больно оттого, что какой-то убийца евреев травит жуков в его государстве? Или ему есть до этого дело?! Ой, как обидно, — произнес он с такой болью, что слезы сами навернулись у меня на глаза, — ты даже не понимаешь, как это обидно! Я сказал Хайке — преодолей! Это твоя дочь — преодолей! Нет выхода, дети не поступают больше по заветам наших дедушек и бабушек. Преодолей, молчи, и пусть этот Казис чувствует себя в нашем доме хорошо. И он чувствовал себя хорошо! Я помог им с мебелью и машиной. Мы все купили для нашей Малки сами, его родители не дали ни гроша! Потом мы заплатили за его диплом и за переезд. Потом, уже тут, он два года не работал, только тренировал свой голос и пил сырые желтки. Но я работал, и дети ни в чем не нуждались. Даже Левка и Менька, ты ведь помнишь наших близнецов, помогали этому Казису чем могли. Они пошли в армию и тянули эту лямку до конца. Но никогда не отказывались сходить туда и сходить сюда, отнести то и принести другое. Даже когда приходили из армии на побывку, мертвые от усталости, поднимались с дивана и шли. Потому что никто из нас не хотел, чтобы в доме были скандалы. А этот Казис, он устраивал Малке по скандалу в день. Ой, как обидно! Они вышвырнули ее из дома, не допустили к праздничному столу! И он остался с ними, а она вернулась в гостиницу. А кто дал деньги на билеты до Чикаго? Может, их прислал этот его дядюшка? Нет, можешь мне верить! Я вытащил эти деньги из дерьма Нетании вот этими руками! Прочищал канализацию и клал трубы. А! — Иче махнул рукой и отвернулся. Наверное, чтобы скрыть слезы.

И правда, набрякшая рука водопроводчика шарила в заднем кармане, разыскивая носовой платок.

— Иче, — сказала я, помедлив, — я не знала, что у вас такая беда. Но и у меня беда. Муж выкинул меня из дома. Я купила себе старый дом в Яффе, но там есть большая проблема с канализацией и водопроводом.

— Мы решим эту проблему, — кивнул Иче и высморкался.

— Проблема большая, а денег у меня нет. Но я постепенно выплачу все до копейки.

— Ладно. Работы сейчас немного. Завтра мы подъедем к тебе с Левкой и Менькой. Они работают со мной. Я гоню их учиться, а они говорят, что хотят открыть семейный бизнес. Ну зачем это? Какой отец хочет, чтобы его дети копались в чужом дерьме? Попробуй уговорить мальчиков, чтобы они пошли учиться. Я за все заплачу, только бы они получили хорошие профессии. Попробуй, когда-то они тебя слушались.

Два юных бандита никогда никого не слушались. Но один был склонен к живописи и в детстве сидел тихо, если я показывала ему, как рисовать стакан или чайник. А второй… Второй был склонен только к игре в ножички и к собиранию монет. Стоп! Этого можно пристроить к старцу Яакову. Но кто же из близнецов Менька, а кто Левка? А! Один черт!

Итак, поездка в Ришон откладывалась, потому что ко мне должны были приехать Цукеры. Мара обиделась, но Кароль, как бывший отец солдатам, оценил ситуацию правильно. В первую очередь необходимо решить малые, но насущные проблемы, потому что большие умеют ждать. Канализация важнее Виктора. А поездку можно разделить на две части — семейный ужин с родителями Мары отдельно, и встреча с Виктором тоже отдельно.

Я ждала Цукеров во дворе моего дома и жутко волновалась. Улица Афарсемон спрятана в Яффе более надежно, чем мастерская Роз на автобусной станции Ришона. Афарсемон — это вообще-то хурма. И может быть, хурма когда-то здесь росла. В Яффе за тысячелетия ее существования росло все, чем может похвастаться атлас Королевского общества садоводов Великобритании, в котором изображено все, что имеет свойство цвести на нашей планете.

Почему вся эта экзотика могла цвести именно в Яффе? Потому что тут побывали люди из всех уголков земли, а люди имеют такое свойство: они хотят видеть вокруг себя то, к чему питает склонность их глаз. Крестоносцы притащили сюда свою знаменитую розу. Впрочем, они же ранее утащили ее в Европу из Палестины. Можно предположить, что королевские лилии, которых в моем саду было немало, завезли в Яффо люди Наполеона. Тамплиеры вывезли отсюда тюльпаны и гиацинты, а улучшив породу, вернули луковицы на Святую землю. Ну а какой-нибудь чудак-армянин или зороастриец был вполне способен припереть и хурму. Возможно, как раз в моем саду она некогда и росла. Другого места для нее не находилось.

Справа и слева от дома простирались пустыри. Бенджи постановил, что пустыри принадлежат мне, потому что раньше там стояли хозяйственные постройки, магазин и склады хозяина дома, Ахмад-бея. Мэрия не согласилась с мнением Бенджи и отдала в мое владение только прилежащий к дому сад. Хурмы в нем не было, но были сливы, груша, пальмы, тис, заросли жасмина и несколько засохших деревьев; поди знай, какие плоды они приносили. А во дворах домов напротив и сегодня не растет ничего, кроме травы и колючек. Бенджи говорил, что там и домов раньше не было. И что понастроенные в глубине крохотных участков хибары не имеют муниципальных прав на существование. Так что эта земля, в сущности, тоже моя, поскольку Ахмад-бей ее купил и специально оставил в девственном виде. Чтобы не было у него соседей и соглядатаев. Так что негде было этой хурме расти, кроме как в моем саду.

Но сейчас-то никакой хурмы на улице Хурмы не было. И где расположена эта улица, не мог сказать в Яффе никто, кроме жителей самой улицы. Как же Цукеры меня найдут?

Почему я не догадалась назначить встречу у часов на улице Яфет, где только влюбленные не назначают в Яффе свидания? Не назначила потому, что решила: уж больно это место шумное и бойкое из-за поджидающих друг дружку машин и туристических групп. Влюбленные, кстати, не назначают там встречу по той же причине.

Можно было встретиться и у только что построенного на морском берегу недалеко от въезда в Яффу бетонного здания для дельфинов и змей, раскрашенного такими яркими красками, что Цукеры его ни с чем не спутают.

Я металась по саду и вдруг заметила мужскую фигуру на крыше, вернее, на том, что от нее осталось и покрывало мою великолепную гостиную.

— Эй ты! — крикнула грозно. — Убирайся, не то позову Бенджи!

— Зови хоть Господа Бога! — ответил мне сверху нахальный молодой голос.

Я раздумывала, как следует поступить. Человек, на которого имя «Бенджи» не произвело ни малейшего впечатления, он либо не из Яффы, либо из Яффы, но зарвался. А надо сказать, что у Бенджи есть власть даже над духами Яффы. Он запретил им посещать мой дом, и духи до сих пор этим запретом не пренебрегали. Так кто же посмел залезть на мою крышу?

— Менька! Слезай немедленно! — раздался хриплый женский голос.

Потом моим глазам стало темно, шее горячо, плечам влажно. Отгадать, кто это, было не сложно, потому что оно пахло духами «Дом Труссо». Таких духов не было тогда в продаже, но целых семь флаконов этого загадочно-призывного и скандально-утверждающего духа покоились в ящике комода Малки Цукер.

Малка рассказала, что, уезжая из негостеприимного Нью-Йорка, принюхалась к случайно снятому с полки в дьюти-фри флакону и скупила весь запас духов «Дом Труссо» в беспошлинной парфюмерной лавке. Это помогло ей взойти на трап и сесть в самолет, улетавший в Израиль. Да, она возвращалась домой без мужа, но зато с какими духами!

Малка использовала каждую каплю «Дом Труссо» рачительно, но готова была подарить мне целый флакон, только я не взяла. У каждого должен быть свой заветный запах. Я еще не нашла духи, которые выражали бы мое внутреннее «я» хотя бы на пятьдесят процентов. А «Дом Труссо» вообще не имели права говорить от моего имени.

— Какой дом! Какое место! — восторженно шептала мне прямо в ухо Малка. — Тут я могла бы быть счастлива.

— Комнат много, — ответила я небрежно, — когда в них можно будет жить, выбирай любую. Поставим рояль, и пой себе с утра до вечера. Даже ночью можно петь, соседи не услышат.

— Только учти, мои родители и близнецы наговорят тебе о твоем доме кучу гадостей. Не обращай внимания. Дом великолепен!

Милая моя Малка, где те времена, когда наставления старших еще повергали меня в пучину сомнений и страданий? Ясное дело, что дом не понравится твоим родителям, на то они — Хайка и Иче, люди основательные и разумные.

— Ой-ой-ой! — послышался голос Хайки Цукер. — Неужели «Сохнут» теперь дает такие трущобы новым репатриантам? Это же надо прописать в американских газетах! Наши американские братья жертвуют последние копейки на Израиль, а на них тут покупают такие развалины! Готеню! Вос туцех?!

Не получив от Господа ответа на вопрос, что же это делается на белом свете, Хайка громко и деловито высморкалась.

— Что ты будешь делать с крышей? — спросил Иче Цукер.

— Когда-нибудь закажу новую. А пока буду жить в комнате, в которой есть крыша. Только мне мешают эти пруды. Они воняют. И я не могу спать под кваканье лягушек. А кроме того, мне нужен водопровод.

— А я не могу делать бессмысленную работу! — Иче тряхнул головой и топнул ногой. — Сначала настилают крышу. Пусть она даже немного течет, но крыша — это крыша, и крыша — это дом. А дом без крыши — это фью, — Иче присвистнул, — это… я не знаю, что это. Даже не скворечник!

— Но у меня нет денег на крышу!

— А на водопровод у тебя есть?

Что правда, то правда, денег на водопровод тоже не было.

— Значит, так, мы настелем какую-нибудь крышу, выпустим лягушек в сад и дадим тебе воду. На это уйдет три дня, а может быть, неделя или две. Работать нам придется урывками, когда платной работы нет. Дай нам ключи.

— Ключей нет. Дверь не закрывается.

— Вейз мир ништ! — заломила руки Хайка Цукер. — Она живет без ключей! И где? В этом бандитском Яффо! Ее украдут и изнасилуют.

— А красть зачем? — спросил подошедший близнец. Второй все еще прохлаждался на крыше.

— Ты Левка? — спросила я строго.

— Ну, Левка.

— Тот, который рисует, или тот, кто собирает монеты?

— Рисует Менька.

— Понятно. Тогда позже пойдешь со мной на Блошиный рынок. Я познакомлю тебя с самым большим специалистом по нумизматике в Израиле. Ему нужен помощник.

— Идем сейчас. Этот дом как швейцарский сыр — одни дыры. Отдай его «Сохнуту» и возьми себе что-нибудь нормальное.

— Нет, это мой дом, и другого мне не надо. Кроме того, «Сохнут» мне ничего не должен. Он дал мне квартиру в Петах-Тикве, но она осталась бывшему мужу.

— Так мы с Менькой враз его оттуда выселим. Он у нас возьмет свою котомочку и пойдет… в общем, — Левка оглянулся на Хайку и Иче, — ну, пойдет себе!

— Нет. Я хочу жить тут.

— Ну и дура!

— Левка, — перебил сына отец, — где мы можем взять столько водопроводных труб и шифера на крышу?

— Мадам Ципори выкапывает совсем еще хорошие трубы и кладет новые, — задумчиво ответил Левка. — Она не велела нам хранить старые трубы. И ее старые ванны-унитазы-умывальники вполне годятся. Эта идиотка перестраивает свою виллу каждые пять лет. Все старое там еще вполне новое.

Иче кивнул и закурил.

— Ну? — сказал он. — Я же спрашивал про крышу.

— А что крыша?! Ерунда — крыша. Черепицу возьмем там и здесь. Так крыша будет не совсем одного цвета! С балками плохо.

— Про балки я и думаю, — вздохнул Иче.

— Балки лежат вон там, — Менька спрыгнул с крыши прямо на землю, спланировал, как кузнечик.

— Где — там? — недоверчиво переспросил Левка.

— Мне сверху видно все, ты так и знай! — пропел Менька приятным баритоном. — Там, на пустыре, лежит гора старых телеграфных столбов. Они никому не нужны, сквозь них пророс лопух. Чем не балки?

Близнецы отправились на разведку, а Хайка раскинула на траве привезенное с собой одеяло и стала раскладывать на нем мисочки и пластиковые коробки с едой.

— Где тут покупают напитки? — спросил Иче деловито. — Мы забыли привезти колу.

Он отправился за напитками, а мы с Малкой уселись на тех самых старых скрипучих качелях, которые раньше висели на уровне второго этажа. Близнецы уже успели спустить их, перевесить и опробовать.

— Это неправда, что Казис от меня отказался, — сказала Малка не столько убежденно, сколько убеждающе. — Он пытается спасти наш брак. Он много работает. Знаешь, как он плакал, когда я уезжала! Вот, ты вышла замуж за еврея, и что?

— Ничего. Только… Ты-то почему не пытаешься что-нибудь спасти? У тебя есть голос, замечательный голос. А ты сидишь дома и ревешь. Начни крутиться!

— Где? Тут одна опера, и у нее нет денег. Они берут своих, даже если те поют плохо.

— А ты пой! Давай концерты. Разъезжай по кибуцам и городкам. Твое дело — петь, а не записывать телефонные заказы на починку водопровода и канализации. Пусть Израиль привыкнет к звучанию твоего голоса и решит, что без него — это уже не совсем Израиль.

— Отец содержит семью. Близнецы ему помогают. Я не хочу сидеть на их шее!

— Вот и не сиди! Начни двигаться. А твой Казис… либо он придет и повалится тебе в ноги, либо…

— Никаких «либо» не будет!

— Кто его знает? Вдруг он тебе больше вообще не понадобится?

— Как такое может быть?!

— Может. Знаешь, Мишка меня не бросал. Это я его бросила.

— Ты? — пушистые Малкины ресницы затрепетали. — И кто вместо?

— Пока никто. Но все равно хорошо. Все равно намного лучше.

Я прислушалась к разговору Хайки с мужем.

— Тут куча работы! — сказала Хайка сердито. — Кто нам за это заплатит?

— Я делаю это для реб Меирке, — ответил Иче.

Хайка вздохнула.

— Я понимаю, что для реб Меирке… — сказала она уже без злости, — но согласись, что этот дом — мишугас. Не лучше ли направить девочку на нормальный путь?

— Кто знает, какой путь нормальный? Реб Меирке ее не оставляет. Видишь, она приехала в Израиль. Кто бы мог подумать, что такое случится?

— Наверное, ты прав, — вздохнула Хайка. — Наверное, реб Меирке знает лучше. Сделайте ей крышу и канализацию. Но, Боже мой, какими путями все идет!

— Я и говорю, — согласился Иче. — Но так будет правильно.

Кто такой этот реб Меирке, ради которого мне собираются настлать крышу, провести и вывести воду? И как об этом спросить? Я уже повернулась было к Малке, вдруг она знает что-нибудь о таинственном ребе, но в этот момент в калитку вошел Левка. Вошел и застрял, потому что он держал передний конец длиннющего телеграфного столба, а задний конец держал, очевидно, Менька, не сообразивший вовремя развернуться. Левка крикнул: «Иди направо!», но Менька его не слышал. Я побежала к дыре в заборе, передать Меньке то, что сказал Левка. Иче тоже вскочил и стал оглядывать забор, надеясь найти еще один лаз. Потом он побежал за мной, и работа закипела.

— Сначала необходимо подкрепиться! — шумела Хайка.

Малка повела ее на качели, там они о чем-то оживленно разговаривали. А поленница телеграфных столбов все росла. Когда все столбы перекочевали с пустыря в мой сад, Левка с Менькой стали собирать сухие ветки и обдирать кусты, потому что поленницу было решено закамуфлировать.

— Столбы, конечно, никому не были нужны, пока лежали там, на пустыре. А сейчас они могут оказаться соринкой в завистливом глазу, — объяснил мне Менька.

Закончив камуфляж, мужчины принялись долбить дырки в стенах, чтобы выпустить воду из комнат. Болото стало вытекать, и поднялась такая вонь, что есть уже никому не хотелось. Левка надел резиновые сапоги и бывалым канализатором смело ступил в скользкий ил, покрывавший полы моего дворца. В первую очередь он, разумеется, побрел к таинственным дверям. Одна вела в огромную кухню, набитую почерневшей медной посудой, другая — в ванную, в которой все прогнило, третья — в боковую комнату.

Значит, у меня дворец не из трех комнат, как было написано в документах мэрии, а из четырех. И это славно. А подвал в таком доме просто обязан быть. Он откроется, этот Сезам, и в нем ждут меня сказочные сокровища — бутылки скисшего вина и мешки проросшей и сгнившей пшеницы.

Забегая вперед, скажу, что подвала не оказалось. И Иче посчитал, что это хорошо, потому что подвалы порождают крыс.

После того как мы поели и Иче с Хайкой устроились на одеяле поспать, произошел серьезный разговор с близнецами.

— А я говорю, — кипятился Левка, — что, если у человека есть настоящий интерес, плевать ему на маму с папой, на все плевать! Он свое сделает и своего добьется. У Меньки нет настоящего интереса рисовать, вот и все! А поэтому пусть сидит в дерьме и не чирикает!

— Я бы пошел в ешиву, — сказал Менька с тоской. — Мне нравится.

— Ну уж нет! — ответил Левка спокойно. — Вот этого я не допущу! Это мракобесие у тебя от тоски. Найдешь хорошую бабу и успокоишься. Художником — это пожалуйста! Даже кибуцником — пожалуйста! А ешиботником — нет! Этого никогда не будет!

Малка молчала. Не ей говорить. Она уже и так натворила черт-те что. Менька тоже не слишком распалялся. Видно, считал, что спорить не о чем. Зато Левка явно завелся.

— Он устроил нам кошер! — чуть не кричал Левка. — Нам! Ему не хватает маминой кошерности, ему нужна своя! Тебе это понятно?

Я вообще не разбиралась в подобных тонкостях. Даже свинину ела без угрызений совести. И все вокруг делали то же самое. Правда, Мара свинину из рациона исключила. Сказала, что в теплых странах ее нельзя есть из-за какой-то свинячей болезни. Ну, нельзя и нельзя. Не больно надо. А вот чем отличается Хайкина кошерность от Менькиной кошерности, это было за семью замками. И почему Левка так убивается из-за желания брата-близнеца идти в ешиву, я тоже не понимала. Не схиму же они там принимают! Тут бы мне и спросить про этого рава Меирке, но я о нем начисто забыла. Столько всего навалилось за день!

— Я хочу изучать Тору, — тихо, но настойчиво объявил Менька. — Мне это интересно.

— Ну и изучай после работы! — взвился Левка. — Гимели тебе на это не положены!

— Какие «гимели»? — переспросила я.

— В армии дают отпуск по болезни или придури. Называется «гимель», — невнимательно объяснил мне Левка. — Я тебе скажу так: я бы послушался отца и пошел учиться. Сейчас самое интересное в мире — это компьютеры. Но я сижу в дерьме из-за этого кретина, потому что отец не удержит его дома. Он пропадет среди пейсатых, и нет у меня больше брата! А я к нему привык, к придурку этому.

— У каждого свой путь, — упрямо пробормотал Менька. — Я знаю, куда ведет мой сегодня. Но никто не знает, куда приведет Господь в конце концов моего брата. Может случиться, что он как раз станет раввином, а я окажусь художником.

— Вот этого не будет никогда! — вспыхнул Левка. — Художником ты, может, и станешь, а я раввином — нет! От одного вида этих вонючих бездельников меня тошнит! И мой брат среди них крутиться не будет. Они же в армию не идут, трусы паршивые! Знаешь, почему была Катастрофа? Потому что их Господу захотелось избавиться — разом! — от этих своих вшей. Они дохли за колючей проволокой с удовольствием. Понимаешь, с удовольствием! А я с удовольствием отремонтирую этот арабский дом, чтобы в нем поселилась хорошая еврейская девчонка! И с удовольствием прошибу голову каждому, кто поднимет руку на мое государство. И я не понимаю, зачем я должен кормить своей кровью всю эту кучу религиозных бездельников, всех этих вшей. Я же не Господь Бог! Да вот и тому надоело! Нет! Если Менька хочет идти на поселения, защищать Эрец-Исраэль и учить там Тору, пожалуйста! Я и сам с ним пойду. За ним присмотр нужен. А в ешиву — фиг! Не выйдет!

Менька спокойно грыз яблоко. По его лицу я видела, что ничего Левке не поможет. Менька уйдет в ешиву, где его будут звать Мендл, то есть именно так, как назвали при рождении. Плохо это или хорошо, я не знала. Поняла только, что упрямые близнецы в моей помощи не нуждаются. Нечем мне их одарить. Найдут каждый свой путь. Вот Малкой надо бы заняться. У Кароля есть дружки во всяких организациях. Пусть устроит Малке концерты. Вместе со своей тещей. Старая грымза все равно не удержит зал больше двадцати минут. А у Малки голос драгоценного тембра, ее необходимо спасти. Не от этого Казиса, а от распада, как мой дворец. Этим и займемся.

Вверив Цукерам судьбу моего дома, я стала торопить Кароля и Мару с поездкой в Ришон. Виктор ждал. Где-то ждали картинки Паньоля. Ждал мой дворец. На Ришон! Но как раз в тот момент, когда Кароль решал, надевать ли пиджак, а Мара — добавлять ли к заготовленным для Виктора подаркам бутылку импортного виски, в дверь вошел Женька, и лица на нем не было. Лицо словно стерли ластиком. Женька был бледен до невероятности, в его глазах стоял ужас, а ладони были обильно смочены в крови.

— Что это? — спросил Кароль строго, устремив взгляд на Женькины ладони.

— Луиз… — прохрипел Женька и повалился на пол, словно его хлестнули под колени.

А надо сказать, что пока я ездила в Париж и в Ришон, на Женькиной яхте «Андромеда» разворачивались потрясающие события. Правда, сначала они развивались в укромных уголках города, на скамейках в парке и в тель-авивских кафе. Но вскоре Луиз примелькалась на яхте, а потом на нее переселилась. Любовь пылала, Женька таял в мареве страсти, а лицо Луиз, раз приняв удивленно-радостное выражение, больше его не теряло. К нам они не заходили, но и я, и Кароль, и Мара встречали влюбленную парочку то тут, то там.

— Хорошо это не кончится, — хмурился Кароль.

— Саид — цивилизованный человек, да еще и христианин, — возражала ему Мара. — Русскому, конечно, придется жениться на этой арабке, а до того принять христианство. Но мне кажется, с этим проблем у него не будет. Буддистам это не запрещается.

У меня были сомнения относительно того, что Женька буддист. Мы все увлекались дзеном, йогой, хокку и творчеством поэта Басе, но к буддизму все это имело опосредованное отношение. Зато креститься Женьке было вовсе ни к чему, он был уже крещеный. То есть так: Женька искал смысл жизни еще в СССР и нашел его в церкви, но не православной, а протестантской. Из любви к Мандельштаму и Максу Веберу, надо думать. Крестился он в Риге. Но вскоре передумал и стал сионистом. Надел на шею магендавид, а крестик держал в портмоне. Снять магендавид, нацепить опять крестик — дело двух минут. И, насколько я знала из рассказов разных людей, Луиз не согласилась перебраться на «Андромеду», не побывав прежде в церкви.

Когда я все это рассказала Каролю, тот кивнул и сообщил мне по большому секрету даже от Мары, что венчались Женька и Луиз где-то под Тверией. Но Луиз все медлила с представлением мужа родителям. И дело было не в том, что родители этот брак не одобрят, а в том, что все шло не по правилам. Женька должен был сначала попросить руки Луиз, пройти через смотрины и прочие процедуры, и только потом тащить ее под венец. Но случилось то, что случилось. Они поехали в Галилею, где воздух пьян и миндаль всегда в цвету, во всяком случае, до первых летних хамсинов. Луиз всего боялась, ей казалось, что за ней следят. Арабка дрожала, как осиновый лист, а тут подвернулась церквушка.

Женька побежал к священнику, предъявил свой крестик, вручил несколько крупных банкнот и… в общем, Женька унял нервную дрожь своей возлюбленной. Оставалось сообщить об этом родителям Луиз, и, насколько я поняла, сообщение было отправлено через посредников, одним из которых был сам Кароль. Родители кочевряжились. Луиз временами рыдала. Но дело явно шло к счастливой развязке. Посредников было много, и все они приносили на «Андромеду» и Каролю утешительные сводки. В семействе Луиз ветер постепенно менял направление, тучи рассеивались, и скоро должно было взойти солнце.

Что же произошло? Что?!

Путаный Женькин рассказ был кошмарен. Они проснулись рано, и Женька отправился в пекарню Абулафии за свежими питами к завтраку. Питы вскоре поспели, и Женька вернулся минут через двадцать, не больше. Уже с причала он услыхал крик. И кинулся на «Андромеду», не разбирая дороги. А там… там… Луиз билась в последних судорогах с перерезанным горлом, и кровь кипела вокруг ее прекрасного лица… кипела и шипела, как газировка… Алая… Яркая… Женька видел, как Луиз напряглась, открыла глаза, потянулась к нему и… все. И все.

А в углу каюты Женька увидал среднего брата Луиз… его в семье не любили, он был помешанный. Луиз считала, что этот Фарид-Поль тайно принял мусульманство. Как бы там ни было, он стоял в углу, выставив окровавленный нож. И Женька принял вызов. Он не понимал в тот момент, что делает. Кинулся на Фарида, недолго с ним боролся, а когда нож оказался у Женьки в руках, вонзил его в левый карман на рубашке этого подонка.

— Нож вошел, как в масло, — удивленно бормотал Женька. — Я думал, это тяжело, а это просто.

Кароль пошел к телефону и сообщил полиции, что на «Андромеде» два трупа. Дочь Саида-таксиста и его сын. Опять честь семьи. Эта проклятая арабская честь семьи! А Мара отвела Женьку в ванную, отмывать и приводить в чувство.

— Мара! — вдруг заорал Кароль. — Скажи ему, что это была самооборона. Фарид был с ножом и занес нож! Объясни ему! Ни фига это не поможет, — пробормотал он мрачно, не мне даже, а самому себе, — сейчас начнется кровная месть. Этому русскому все равно не жить!

Кароль нанял для Женьки самого хорошего и очень грязного адвоката. Грязного в том смысле, что этот адвокат никакими методами не гнушался. Наверное, можно было обойтись более дешевым и более чистым защитником. Фарид наследил в каюте так, что Женьку ни в чем, кроме самозащиты, никто и не подозревал. Фарид напал, Женька защищался. Фарид убил Луиз. Женька убил Фарида. Теперь предстояло организовать сульху, то есть примирение. Кароль не стал действовать сам. Он послал Бенджи к Саиду-таксисту. За сульху потребовали всю «Андромеду». Кароль рекомендовал Женьке согласиться. Жизнь дороже, а клан Саида — меджнуны, сумасшедший воинственный клан. Сам Саид человек цивилизованный, но его сыновья, братья и кузены — это совсем другое дело. И Женька отдал яхту. Он и подниматься на нее не захотел. Ему было все равно, что с этой яхтой будет.

Встал вопрос, где Женька собирается жить? Оказалось, что нигде. Нет у него такого желания. Тридцать три года он шел к своей Андромеде — и вот, не сумел ее защитить. За каким чертом ему теперь нужна эта его проклятая жизнь?! Тут Кароль вспомнил про Абку из Ришона и про его друга Пазю. Эти ребята знали, что такое чернуха и как с ней бороться. Правда, Кароль назвал чернуху «шоком от атаки», но дела это не меняло. Абка и Пазя все еще просыпались по ночам и орали друг другу через стены, а порой — километры: «Огонь! Горит! Надо прыгать! Кто прикрывает?» Потом пили воду, курили на крылечке и опять пытались заснуть. Для них Женькино ночное повизгивание и всхлипы: «Луиз, Луиз!» — дело привычное.

Кароль сговорился с Абкой по телефону, и мы повезли Женьку в Ришон. В механике он кое-что понимал. Будет ремонтировать машины и тракторы, пока не оклемается. К тому времени Женька уже не просыхал, водка булькала во всех отверстиях и порах его съежившегося тела. А Абка и Пазя этого дела совсем не понимают и враз это безобразие прекратят. Выходила двойная польза. Впрочем, доброго чувства к Женьке ни Кароль, ни Мара не испытывали. Женька был «свой», ему следовало помочь, но делали это чуть нехотя, брезгливо и раздраженно.

Возможно, они были правы, но мне было не по себе. Мы отправляли Женьку в колонию трудового режима, а ему было сильно плохо. Его надо было отогреть в руках, как птенчика, дать выговориться и выкричаться и тихонечко подтолкнуть в спину. Он бы и пошел. Споткнулся бы разок, другой, но оклемался бы в хороших-то руках. И сделать это должна была я.

Почему я? А потому что он все еще был мой, несмотря на Луиз. Я сама его отдала. Если бы рыдала, а того вернее — вены себе вскрыла, он бы у меня в ногах еще лет пять провалялся. А я сказала: «Пошел ты!» Он и пошел. И потом… когда мне было совсем худо, он меня выходил.

Нет, все нормально, все правильно. Женька меня предал. И с чего бы это мне самоубиваться? Из-за обманутой любви? Да не любила я его! Просто все вокруг — чужие, другие. Захотелось прильнуть к чему-то знакомому, своему.

Нет, любила! И раньше любила, и когда он с Луиз был, на стены от тоски и злости лезла. Думала — ничего, ты еще приползешь! Кончатся шуры-муры, тебя такая тоска охватит, так разберет… Вот только бы дети не появились! А теперь это. Если бы не Кароль и Мара, я бы… А что «я бы»? И чем мне Мара и Кароль мешают? Но не лезть же к человеку со своей любовью, когда он как отравленный! Только он меня когда-то спас, а я его отсылаю в Нес-Циону эту недоделанную, посылаю на перевоспитание к двум контуженым парням!

Меня так и подмывало остановить машину, отозвать Женьку в сторонку и сказать: «Пошло оно все к черту! Дом скоро починят, место есть. За Фарида ты расплатился, они тебя не тронут. А я тебя выхожу!» Но ничего такого я не сделала и не сказала. Чувствовала, что Женька ждет от меня именно этих слов. Но промолчала. Скажи он тогда что-нибудь дельное, даже покажи взглядом, что хочет сказать, я бы отозвалась. Но Женька глядел не на меня, а в окно. И руки засунул в карманы поглубже, чтобы даже случайно до меня не дотронуться.

Мы сидели рядом на заднем сиденье. Между нами — несколько сумок с тем, что Мара успела настряпать. На случай, если останется время для посещения родных пенат. А Женька все смотрел в окно, отвернулся даже. И я разозлилась. «И слава богу, что все обошлось, — начала я безмолвный диалог с самой собой, — и слава богу, что есть на свете Кароль и Мара. Что бы с нами, со мной и с тобой, дураком, было, если бы не они? Ну, привез бы ты меня избитую на „Андромеду“, и что? И сдал бы полиции. Мишку бы посадили. Я бы носила ему передачи — больше же у него тут никого родного нет. А тебя кто просил лезть к этой Луиз? Двух недель не прошло с той истории в Шаарии, а тебе уже долго показалось! Сволочь ты. Ты, а не я! И сиди в собственном дерьме, и не чирикай! Благодари Мару и Кароля, если бы не они, валялся бы сейчас на нарах или, того хуже, в канаве с перерезанным горлом!»

Женька вздохнул и затих. То ли услыхал третьим ухом мои слова, то ли сам до чего-то додумался. Мы сдали его Абке и поехали к Виктору.

Не помню, что там трепетало над нашими головами, — вязы, клены или фикус Биньямина, огромное дерево с мясистыми листьями и темно-фиолетовыми плодами размером с небольшую сливу, которые шмякаются на ветровое стекло машины и долго кровоточат фиолетовыми подтеками, — но колыхание листьев в высоте создавало ощущение патриархального покоя. Тогда Ришон был тихим городишкой. Тихие улочки, неторопливые прохожие, медленные машины, яркая зелень.

В ожидании Кароля, беседовавшего где-то с Виктором, я снова и снова прокручивала в голове нашу поездку. Никак не могла избавиться от мыслей о Женьке. Нас с Марой Кароль на встречу с Виктором не взял. Мы сидели в кафе и ели мороженое. Разговаривать не хотелось. Меня занимали мои мысли, а Мара нервничала, но вида не показывала. Видно, ей очень хотелось сделать своего Каро мэром. А я считала, что ничего хорошего из этой затеи не получится. Но и об этом мне не хотелось говорить с Марой. Ни о чем мне с ней разговаривать не хотелось. И не была я ей благодарна за Женьку.

Мы сами справились бы; может, и хуже, но правильнее. Будь моя воля, я бы остановила первое такси и поехала за Женькой в Абкину исправительную колонию строгого режима. Но своей воли у меня не осталось. Уложила ли ее на лопатки неодолимая воля женщины, пересекавшей Атлантику на плоту и прыгавшей с мостов «банджи», или она, эта воля, сама скукожилась, утомившись от нескончаемых перипетий, в которые судьба раз за разом погружала меня по самую макушку, я и теперь не знаю. Помню только, что была я какая-то подневольная.

— Что он обещал? — спросила Мара, когда подсевший к нам Кароль съел свое мороженое и допил кофе.

— Все, — усмехнулся Кароль. — Просил оставить ему папочку на недельку, мол, необходимо внимательно прочитать и ознакомиться.

— Ты оставил?

— За кого ты меня принимаешь? Я объяснил, что такая папочка должна храниться в надежном месте, мало ли кто может на нее наткнуться. Он съел и не поперхнулся.

— А что с моими картинками? — спросила я осторожно.

Кароль кинул на стол связку ключей.

— Можем искать там, сколько хотим. Не найдем, помогут искать в другом месте. Этот Кац — он что-то вроде городского сумасшедшего. Картинки его никому не нужны, а за квартиру не плачено лет пять. Да еще огромный долг за лавку и мастерскую.

— Где эта мастерская?

— Во дворе дома, в котором он жил. Большой ключ — от нее. Маленький — от лавки. Остальные — от квартиры. Ключи надо вернуть.

Неприятно копаться в чужой квартире, оставленной хозяином на несколько часов только для того, чтобы отвезти в починку швейную машинку. Еще менее приятно не найти там то, что искал, а нужных мне картин в двухкомнатной квартире Каца не оказалось.

Йехезкель Кац жил экономно, но ни в коем случае не скромно, потому что в буфете стоял такой дорогой коньяк, что Кароль только крякнул и тут же прибрал обе бутылки в портфель.

— Для чиновников мэрии или налоговой инспекции, которые придут делать опись, — пояснил он, — это слишком жирно. Они даже не поймут, что пьют.

В ящиках комода обнаружилось не менее десяти колод карт, да еще было колод пять нераспечатанных. Кроме того, мы нашли две рулетки и несколько блокнотов с записями. Записи однозначно указывали на то, что Йехезкель Кац держал подпольное казино. Листы были поделены пополам — слева какие-то инициалы, справа — суммы проигрышей и выигрышей.

— Играли по-крупному, — кивнул самому себе Кароль.

Центр гостиной занимал огромный стол, окруженный крепкими дубовыми стульями. У стен были расставлены дополнительные стулья и кресла. Телевизора в комнате не было. Было несколько картин в позолоченных массивных рамах. Копии, к тому же небрежные. Художник не хотел даже скрывать, что они — подделки. Может, сам Кац все это и намалевал. Но ничего даже отдаленно похожего на картины Паньоля на стенах гостиной не было. Модерн сюда вообще не допускали. А сервант был забит хрусталем и мейсенским фарфором.

— В описи ничего этого не будет, — хмуро сказал Кароль, любовно оглаживая фарфоровые кружева мейсенской танцовщицы.

— Поставь на место, — холодно велела Мара. — Вот когда станешь мэром, потребуешь опись и накажешь виновных.

— Еще чего! — ухмыльнулся Кароль. — Мэрия заберет все это за долги, а я у нее перекуплю. Недорого встанет.

— Лучше бы ты этого не делал, — пробормотала Мара.

А я размышляла: что заставляло Каца жить экономно при таких-то ценностях в серванте? Обтерханные полотенца и старенький бритвенный прибор в ванной, серое и расползающееся от старости белье на неубранной кровати, в холодильнике: две баночки кефира, коробочка со слабительным и свечками от геморроя, пластиковый судок с остатками фаршированной рыбы, очевидно, подношение жалостливой соседки, и больше — ничего. А на кухонном столике, покрытом липкой клеенкой, в алюминиевой мисочке остатки тартуры, любимого блюда экономных холостяков и беременных женщин.

О, тартура! Как сладок был ее вид на кухонном столе тогда еще холостяка, моего бывшего супруга, когда я пришла к нему договариваться о разводе!

Вообще-то эта штука называется суп-тартар, и я, хоть и знаю, что «тартар» переводится как «мелкорубленое мясо по-татарски», а возможно, первоначально имелось в виду вообще «мелкорубленная татарскими кривыми ножами человечина», предпочитаю видеть перед собой татарского воина, вялившего конину под собственной задницей, то есть под седлом. Он видеть уже, очевидно, не мог это кишащее личинками насекомых бордовое мясо. И как только случай выводил его к стойбищу, юрте, дымку и куреню, он орал не «курки, млеко, яйки», а «кумыс!». Но соглашался и на простоквашу, если ничего другого не было.

В кумыс он крошил что ни попадя: лук, репчатый или зеленый, чеснок, огурец, укроп, все, чем удавалось разжиться. Солил, перчил и, если хватало терпения дожидаться, ставил миску на лед или в холодную ручьевую воду. Ах! — особенно в жару, особенно после горячки долгого перехода, когда натруженное тело умоляет: витаминов и прохлады!

Что же до холостяков — чего легче? Простокваша в холодильнике, огурцы и лук — в лавке. Соль и перец на столе. Но! Разборчивый холостяк положит в тартуру не только свежий огурец, но и маринованный. Добавит кунжутные зерна или кедровые орешки. Повозится со специями — кориандр в тартуре хорош, а имбирь еще лучше.

Йехезкель Кац ел зеленый огурец в простокваше, присыпанной зеленым луком. Без изысков. Но почему-то не доел. Видно, торопился. Или прозвучал телефонный звонок. Какой? О чем? О том, что ему необходимо собираться и ехать в Сараево, тьфу, на улицу Нахлат Биньямин?

Как бы то ни было, моих картин не было и на антресолях, где Кац держал сношенные ботинки и почему-то старые автомобильные покрышки.

— Золото он, что ли, в них прячет? — спросил себя Кароль и полоснул по покрышке ножом.

Покрышки были пусты.

— Дурак какой-то, — пожала плечами Мара.

— Жмот, скряга и дерьмо, — обозленно добавил Кароль. — Держит дорогой коньяк на виду, а в холодильнике — вонючую рыбу. И копит старые покрышки на антресолях. Голову даю на отрез, что носки у него дырявые.

— Он умер, — напомнила Мара.

— Туда ему и дорога! Терпеть не могу таких типов! Пошли в мастерскую.

Мастерская была устроена в подвале. Маленькая клетушка, набитая железками, старыми кистями, пустыми тюбиками из-под красок и разбитыми глиняными горшками. Что он там делал, в этой мастерской? Судя по толщине слоя пыли, ничего. И давно так. Когда-то он там чертил или рисовал. На столе лежала пыльная рейсшина. В углу стоял ветхий мольберт. Но картин не было и здесь. Никаких. На стене — карта обоих полушарий, наклеенная прямо на штукатурку. Вешалка с рваными полотенцами и запыленными серыми халатами, рабочая одежда. Грязная раковина с остатками кофе, присохшими к стенкам. И больше ничего. Ни-че-го.

— Осталась только лавка на автобусной станции, — вздохнула я.

— Минуточку! — попросил Кароль и вышел. Он измерял что-то снаружи, потом измерял внутри. Качал головой и снова считал плитки. — Не сходится! — объявил, наконец, торжественно. — Тут должна быть еще конура.

Кароль внимательно оглядел стены, приподнял халаты, потом принялся разглядывать карту. Разглядывал долго, хмыкнул и велел принести связку ключей. И пока мы с Марой искали проклятые ключи, потому что их куда-то бросил Кароль и, как всегда, не помнил, куда именно, наш следопыт не решался сдвинуть палец с желтого пятнышка, погруженного в синий океан.

— Мадагаскар, — усмехнулся Кароль. — Я там был. Красивая дыра!

Первый же ключ вошел в остров Мадагаскар, как родной. И провернулся без скрипа. А за дверью, заклеенной картой, открылась кладовка, набитая холстами.

Первое же вытащенное Марой из общего ряда небольшое полотно имело явное сходство с картиной Паньоля, которую я видела у тети Сони в Париже.

— Ладно, разбирайся тут с этим барахлом, — велел Кароль. — А мы поедем к теще и тестю.

Итак, что мы имели в этой каморке? Во-первых, значительно больше картин, чем оставил Паньоль, а они, как известно, не размножаются почкованием. Эрго: тут не только картины Паньоля.

Чьи же?

Очевидно, есть картины самого Каца. И, возможно, еще каких-то художников. Могу ли я определить с первого взгляда, какие картины принадлежат кисти Паньоля, какие — нет?

Ага! Это — не Паньоль. Грязные цвета, неумелый мазок, мрак и тоска. Кажется, это та самая опушка городского парка, которую я наблюдала со скамейки в Нес-Ционе. То же дерево и под ним — куст, а под кустом — подобие фонтана. Только домов вокруг еще нет. Или есть, но не те дома. Какие-то скалы, или это контуры домов, замазанные так, что кажется, будто это — скалы. В общем, бред. Мазня. Откладываем.

Еще одна мазня и еще две. А вот это… кто-то пытался делать абстракт. Подписано… подписано «П. Б.». Пинхас Брыля? Черт с ним, нам это не подходит.

А вот эта бабочка на носу у женщины-облака — это для нас. Радостная какая! Надо же — куст, бабочки и облако. Бабочки раскачиваются на ветке, смеются и, кажется, целуются. Цвета чистые, но не очень интенсивные. И — красиво! Вот что хотите делайте, красиво! Не холодный сюр кишками наружу, а этакая весенняя фантазия, легкая и экспрессивная. Хорош! Минуточку, она подписана. Еврейские буквы. Малах Шмерль! Значит, Паньоль именно так подписывал тогда свои работы. Черт же его дернул уподобляться Браку, Делони и Сутину! Дурак, какой дурак! Откладываем. И эту — портрет молодого человека с четырьмя лицами, каждое в иной цветовой гамме, тоже откладываем. Тоже подписана. И опять Малах Шмерль.

А эту мазню — вон! И эту тоже — вон! А это у нас кто? Паньоль малюет под Кандинского? Ну не подлинный же Кандинский тут валяется?! Вон! Жалко, конечно, работа неплохая. Ладно, поставим в угол, поглядим, сколько у нас чего наберется. А это кто на картине? Роз! Точно — Роз! И уже совсем немолодая. Работа, значит, не такая старая. Но какой кондовый расейский реализм! Школа плохая, провинциальная. Подписано — Хези Кац. Он что, подписывался по-русски?

За этой картинкой открылась целая серия холстов с лицом музы Малаха Шмерля. Какое лицо! То дьявольское, то ангельское, но везде прекрасное, озаренное светом изнутри, и где-то я это лицо уже видела. Где?

Среди картин была торчком встроена большая папка, а в ней — десятки листиков бумаги разной величины и назначения — от обложек старых книг до листов, вырванных из школьных тетрадок. И все изрисованы, испещрены какими-то схемами и набросками. В папке встречались и картинки маслом. Шмерль, вернее, Паньоль писал их прямо по холсту книжных обложек, порой специально позволяя некоторым буквам заголовков входить в картину. Буквы были немецкие. А на одном листике красовалась головка той самой музы и было по-немецки же написано: «Эстерке! Не ищи меня! Я обязательно найдусь!» И подпись: М.

Я поглядела на свет: виднелись две дырочки от кнопок — одна посередине наверху, другая — тоже посередине, но внизу. Надо думать, что Малах приколол эту картинку на дверь или на стенку, сообщая таким образом своей музе, что куда-то ушел или уехал, а может, запил.

Эстерке! Это облегчало дело. Песя должна знать, о какой Эстерке идет речь. Эстерке — ласкательное от Эстер, а Эстер — это Эсфирь, то есть Фира, Фирочка, Эткале, Этуш, Эська, Эсенька, Эти. Эстерке — сокращение не такое уж частое. Ну что ж! Ищем Эстерке.

Подписанных картин Малаха Шмерля набралось чуть больше тридцати. Тридцать две для точного счета. И еще пять под вопросом. Эти пять не были подписаны. На неподписанных танцевали хасиды и цадики. А что мы знаем о хасидских танцах? Ничего мы о них не знаем! Я их видела, эти танцы, когда болталась в Цфате. Попала там на свадьбу под открытым небом и глядела во все глаза. Вот пузатый ребе выкидывает ноги налево и направо, идет почти вприсядку, а руками вертит над головой, словно тянет небо за сосцы. И не говорите мне, знатоку алтайской наскальной росписи, что ребе просто напился горячительного и вертит-крутит ручонками и ножонками в полузабытье или исступлении. Этот танец — моление о дожде. И не просто о дожде — о ливне, трещине в сводах небесных, откуда и должна излиться требовательно вызываемая влага.

Ах, доит наш ребе небесную корову, тянет упрямую за сосцы, крутит колесо ног, колесо вселенной, пытается запутать ветер и облака, заговорить, заболтать, умолить пролить драгоценную влагу не там, где облака собирались это делать, а там, где в том нуждаются люди. Но прочти я тогда в Цфате хоть и тридцать лекций по символике шаманского жеста, никто бы мне не поверил. А на рисунке этого Шмерля ребе добыл-таки воду из сосцов небесной коровы! Вот она, вода, льется сверху, наш ребе вымок до нитки и пляшет в радости. Он заставил Небеса дать людям дождь!

Я подумала: «на рисунке Шмерля», а речь между тем шла об одной из пяти неподписанных картин. Шмерль ли их рисовал? Я была уверена, что он. Вернее, Паньоль. Но есть еще какой-то художник, подписывавший картины буквами «П. Б.». И эти картины отдаленно напоминают картины, подписанные буквой «М» или полным именем — Малах Шмерль. Допустим, что речь идет о разных периодах творчества Паньоля. Назовем это: период «П» и период «М».

Однако в разные периоды творчества могут измениться колорит, мазок, способ раскрытия формы, точка зрения на перспективу, но не сам художник. «П», судя по картинам, человек жесткий, насмешливый, даже желчный, нервный и, пожалуй, злой. А «М» и «Шмерль» — весельчак, легкая натура, увлеченная миром и собой. Он моложе «П», наивнее, нежнее. Совсем без житейской горечи, даже на самом донышке души. Я бы сказала — просветленный тип человека…

— Ты еще здесь! — воскликнула Мара. — Давай картинки, едем!

— Я еще не до конца разобралась.

— Тогда тебя отвезет Абка. А мы поехали. Я уже еле на ногах держусь.

Назад я ехала в маленьком автобусике в обнимку с картинами. Вернее, картины ехали сзади, а я — спереди, рядом с Абкой.

— Это картины Хези? — спросил Абка вроде бы безразличным тоном, но в голосе явно чувствовалось скрытое недовольство.

— Эти картины оставил Кацу мой дед. Твоя мама его помнит, она его цимесом кормила. За ними я и приезжала в Ришон. На день бы раньше… даже на час. Может, Кац и не поехал бы в Тель-Авив. Я собиралась расспросить его о деде и тех временах. Он должен был продать картины Паньоля, но зачем-то их сберег. Или их никто не купил. Дед просил меня забрать эти картины у Каца.

— Кому они нужны! — сказал Абка потеплевшим голосом. Я поняла, что подозрение в мародерстве с меня снято. — Твой дед стал знаменитым?

— В другом смысле. А художник из него получился средний.

— Средний — это тоже хорошо. А что ты собираешься делать с картинами? Развесишь по стенкам?

— Еще не придумала. Может, все же удастся продать. Если даже только по тысяче долларов, уже набирается на первый взнос за дом. А мне еще полагается особая ссуда на квартиру.

— Ну, это ты загнула! — рассмеялся Абка. — Кто даст тебе за эти картинки по тысяче долларов? У моей мамы одна такая висит, так она ее всем даром предлагает, никто не берет. Там голая тетка нарисована, но, слава богу, сзади.

— Я хочу посмотреть эту картину. Может, я ее куплю.

— Приезжай. Мать тебе будет рада. А картину она тебе, пожалуй, так отдаст. Или, знаешь что, привези ей куклу. Она собирает куклы в национальных костюмах. У нее их штук сто. Обменяетесь.

Я не спросила у Абки, как дела у Женьки. Абка хотел мне что-то сказать, но так и не решился.

6. Дом, построенный буквой «Б», и рождение Малаха Шмерля

Картинки Паньоля, вернее, Малаха Шмерля превратили меня в скупого рыцаря. Я без конца их перебирала, разглядывала, позволяла то одному, то другому полотну утянуть меня внутрь, а себе раствориться в нем, чтобы прочувствовать каждый штрих изнутри, так, словно это я держу кисть и должна сделать нужное движение, никакими логическими факторами не обоснованное. Здесь нужно зеленое… Почему? Так. Потому что зелено на душе, в окне, в зеркале, черт его знает где! Кстати, зеленого много. Что означал этот цвет для моего деда? Тоску по европейской зелени, радость оттого, что на дворе весна, а у плиты хлопочет Эстерке, или… или более сложную символику зеленого как знака обновления мира? И то, и это, и третье, очевидно.

Кароль моего восторга не разделял.

— Ты что, всерьез надеешься сделать из этого большие деньги?! — спросил с раздражением. — Лучше вспомни дом Каца. Это же не дом, а сокровищница! И таких домов много. Я уже договорился с полицией. Нам будут сообщать о смерти одиноких старичков. А тебе придется ездить и смотреть. В качестве эксперта. Поедешь, посмотришь, отложишь в сторону то, что нужно, и доложишь мне. И все! И больше никаких забот!

Только этого не хватало! Мародерство какое-то! А как откажешь?

— Так никто не делает! — попробовала я мягкую линию защиты.

— А мы будем первыми! Куда деваются вещи покойников, не имеющих наследников? Их забирает за долги мэрия. Или государство. А по дороге вещи пропадают. В лучшем случае оказываются в квартирке мелкого служащего или на Блошином рынке, в худшем — на помойке. А я не собираюсь эти вещи красть. Заплачу по сходной цене. И государству выгодно, потому что иначе оно никаких денег никогда не увидит. И нам полезно, потому что первый покупатель всегда выигрывает. Ну, как?

Он был очень доволен собой. Понимает, гад, что я не хочу этим заниматься, и радуется, что прижал к стенке.

— Ладно, — согласилась я. — Поеду и оценю. По приглашению полиции или мэрии. И составлю документ под копирку. В трех копиях, одна мне. Согласен? А за консультацию мне должны платить. Не ты, а они.

— Еще чего! Я с ними так не договаривался.

— А на других условиях я этого делать не буду. И тебе не советую. Ты же собрался в мэры.

— Пошла ты! — разозлился Кароль. — Я тебе предлагаю хороший бизнес, а ты кочевряжишься. Сиди тогда на своих булках с кефиром! Не будет тебе комиссионных! Дура ты!

— Может, и так. Только после того, как я напишу о Шмерле, обо мне заговорят. И я не хочу, чтобы за мной тянулись грязные истории.

— Заговорят, заговорят! Это еще бабушка надвое сказала! А тут — живые деньги. И не грязные, а очень даже законные! Ну, не хочешь, как хочешь. Я найду специалиста. Только тебе с этого — шиш с маслом.

И подсунул мне под нос дулю, словно родился и вырос не в пригороде Тель-Авива, а на Лиговке. Ну и черт с ним! Только картины Шмерля нужно поскорее из чуланчика забрать. Чтобы у нашего подполковника глаза на них не разгорелись. Пусть думает, что они ничего не стоят! Значит, придется торопить Цукеров. Прошла всего неделя. Я робко набрала номер телефона и позвала Малку. Ей-то проще объяснить, почему вдруг появилась такая срочность. Но Иче узнал мой голос.

— Малки нет, — сообщил он ворчливо. — Придет вечером. А крышу мы уже сложили. В пятницу вручим тебе ключ.

И был пикник. Цукеры привезли скатерть-самобранку. Хайка начинила куриные шейки, нафаршировала карпов, сварила мой любимый цимес из слив и картошки с мясом и галушками, а близнецы где-то достали «Советское шампанское».

— Пятилетней выдержки, — хвастал Левка. — Один хмырь привез и пять лет держал в шкафу.

Инвентаризация заняла всего семь минут, но началась она неожиданно. Иче начертил на земле квадрат, открытый слева, и многозначительно посмотрел на сыновей.

— С буквы «бет»! — крикнул он вдруг.

— С буквы «бет»! — четырехкратно отозвалось его семейство.

— С буквы «бет»! — пробормотала и я, не понимая, что такое говорю. И тихонько спросила у Малки, о чем это?

— Буквой «бет» построен мир, — серьезно сообщила Малка. — На ней он и стоит.

— Потому что с той же буквы начинается слово «благословение», — важно пояснил Иче Цукер.

— А я бы начала с первой буквы алфавита, потому что главное — сказать «А». «Б» само произойдет, — возразила я.

— Грубая ошибка, — нахмурился Иче. — Все, что начинается с самого начала, быстрее приходит к своему концу. А приближать концы — большой грех. Пусть твой дом тебя переживет.

Я так и не поняла, имело ли место благословение или проклятие. Хотя зачем Цукерам меня проклинать? Что я им сделала? Значит, все путем, все как надо. И тут я произнесла нечто словно против собственной воли. Так, будто кто-то мне подсказал эти слова во сне, не объяснив смысла.

— Нельзя сближать концы. Сближать, а не приближать. И это большая разница!

Иче поглядел на меня внимательно и кивнул.

Мы перешли к делу. Иче стоял перед домом и загибал пальцы.

— Крыши не было — крыша есть. Разноцветная и разномастная, где красная, где — оранжевая, где — серая. Где из новой черепицы, где из старой, а где — с заплатами из шифера. Но — крыша. Это — раз.

Стекол в окнах не было, стекла есть. Не разноцветные, а простые, местами сильно поцарапанные, в одном окне прозрачные, в другом — молочно-белые, зато — полная защита от дождя и ветра. Это — два. А для витражного окна в гостиной Левке удалось достать три совершенно новых листа дымчатого стекла. Вставили как получилось, но держаться будет.

Унитаза не было, унитаз есть. Две трещинки его только украшают, они не сквозные, течь не будут. Могу замазать эмалью. Бачок не новый, но работает как часики. А умывальник — нет, ты только посмотри! У него есть скол, но он сзади, его не видно. Новый, совсем новый, итальянский, выменяли у поставщика, ничего тебе не стоит. Светло-коричневый! С бортиком и пасиком! Такого нет даже у мадам Ципори! Ну, с кантиком, пасик — это на иврите. Пользуйся на здоровье.

Канализация в порядке, водопровод подключен. Трубы лучше новых, таких теперь не делают. Выпускают дрэк, и через год нужно бежать к водопроводчику. А этих труб на твой век точно хватит! Краны хорошие, прокладки новые, а ручки мы сняли со старых кранов и подогнали по размеру. Они с позолотой. Таких нет даже у жены начальника налогового управления Нетании, а у нее есть все!

Ванна не новая, зато вместительная. Нынешние ванны плоские, а эта — глубокая. Ну хорошо, будут деньги, поменяешь. Мы поставим. Ну да, ты ничего не сказала! Мы сами видим ее дефекты, но другой не было. Хайка гоняла нас по всей Нетании. Не нашли!

А из второй ванной мы сделали тебе кладовку. Зачем человеку две ванные? И что делать, если вторую ванну раздобыть не удалось? А кладовка — первое дело в доме. Там даже оконной рамы не было, так мы проем замуровали и оштукатурили. И навесили такой замок, ни один вор не откроет! С цифрами. Как сейф.

Входной замок тоже хороший. Старинный. Дверь дубовая, крепкая. Не забудь подпирать ее на ночь щеколдой. Ты же живешь в самом бандитском месте мира! Уму непостижимо, что мы нашли в грязи, которая скопилась под водой! Один ножичек точно со следами крови. А шприцы! Нет, ты посмотри! Мы врезали два замка. Верхний держит только изнутри. Это — когда ты дома днем. Но про щеколду все же не забудь! А нижний — это когда ты уходишь из дома. Он изнутри тоже закрывается, но почему-то тяжело проворачивается. А снаружи — как новенький. Проворачивай ключ три раза, язычок длинный. Когда-то делали замки, так они таки запирали!

А Малка помыла полы. Смотри, какие они красивые! Как ковры. Красиво?

Что там — красиво! Великолепно! И шампанское лилось рекой. И было оно кислым, но никто не сплюнул. А Иче даже сделал из этой кислятины философский вывод.

— Вот так все, — сказал обиженно. — Бережешь что-нибудь на особый день, а пока этот день придет, оно скисает. Я говорю Хайке, давай поедем посмотрим мир, пока ноги еще носят. А она: «Малке нужна отдельная квартира!» Нужна, конечно.

— Не нужна! — возразила Малка.

— И развод не нужен! — немедленно вмешалась Хайка. — Хупы не было, мужа не было, можно начинать сначала!

— Есть муж… — прошептала Малка обиженно. И потупилась.

— Нет мужа! — Хайка деловито собирала остатки трапезы в пластиковый мешок, ее руки беспрерывно двигались, а губы не уставали повторять — нет, нет, нет! Нет никакого мужа, никогда не было, все это только сон.

— Где ты возьмешь мебель? — хрипло спросил меня Иче. — Обставить такой дом — это же нужен мебельный склад!

— Рынок поможет.

— Какой еще рынок? — взвилась Хайка. — Там же клопы и древесный червь! Не смей ничего брать с рынка! Есть благотворительные склады. Там дают кровати, одеяла и кухонные столы. Моя соседка взяла. Они приличные!

— Ага! На эти склады свозят то, от чего рынок отказывается. Не волнуйся! Кровать я уже присмотрела. А тюфяк сама набью соломой.

— Ой! Как будто у нас война! Тиф и голод! Мальчики! Завтра же возьмете у мадам Ципори тот матрац, который я хотела отвезти Сарке Буним. Сарка хотя бы спит на диване. А эта сумасшедшая собирается спать на соломе, как старая лошадь. Это же с ума сойти можно. Не было у тебя мужа! — крикнула она Малке и побежала к машине. — Не было! Не было! Не было!

— Есть у меня муж! — тряхнула кудряшками Малка.

Она подняла на меня глазища. Огромные, как фары, и совершенно пустые. Неубедительные глаза, как сказал бы Женька.

— Ну вот! — Иче развел руками, словно хотел обнять на прощание меня и мой дом. — Мы тебе помогли. Дай бог, и нам помогут.

Кто должен был или мог помочь Иче Цукеру и его семейству, я так и не поняла. Но на всякий случай сказала:

— Я постараюсь.

— При чем тут ты? — удивился Иче. — Там, — он ткнул пальцем в небо, — там все засчитывается. Я только спрашиваю, за что? Нам все это — за что?!

И снова, совершенно непонятно как и почему, я вдруг произнесла:

— Не за что, а для чего. Упасть, чтобы подняться. Низко упасть, чтобы высоко подняться.

Иче замер. Хотел что-то сказать, почесал затылок, помотал головой и поплелся к машине, совершенно ошарашенный. Издалека я услыхала его бормотание: «Реб Меирке!» Вспомнила, что нужно расспросить Цукеров, кто это такой. Но мотор затарахтел, и я осталась стоять на крыльце. Потом вошла в гулкую тишину своих чертогов и ошалела от счастья. Все мысли вылетели из головы. Мой дом! У меня есть дом! Дом! Начало! Не удержалась и погладила стену. Поднесла руку к лицу и уловила запах плесени. Штукатурить, красить, наряжать как елку! Ах, если бы Чума была рядом! Как бы мы разошлись! Чего бы мы тут только не наворотили! Наворочу. И без Чумы наворочу! Мой дом, мой собственный дом, в котором никто другой ни мне, ни ему не хозяин!

С чего же начать? Ясное дело, с картин, которые необходимо увезти от Кароля и закрыть в кладовке с замком и шифром. Сложив картины на старую тележку, я повезла свое богатство по кривым улочкам Яффы. Тележка была, в сущности, тачкой. Тяжелой, ржавой, с присохшими к железу ошметками цемента. Ее подарил мне Бенджи, которому сообщение о ковровых плиточных полах испортило настроение на неделю. Как это — ковры не нужны?! Как это — ковер испортит вид?! Хороший ковер может украсить любой вид, а плохих он, Бенджи, мне предлагать не станет! И возьмет недорого, меньше себестоимости. Впрочем, кто теперь знает, какова себестоимость старого хорошего исфагана? Кто может определить? Но время для покупки правильное, арабы снова распоясались, дело идет к войне, и ковры упали в цене.

С великим трудом отбившись от исфагана по себестоимости и получив взамен старую тачку, я плелась поначалу медленно, с грустью в душе. Разве мне не хочется иметь старый персидский ковер, разве я его не достойна? Бенджи прав, покупать ковры самое время, но свободных денег нет и долго еще не будет. А я почему-то думала, что Бенджи подарит мне коврик. Маленький, только ступни утопить, слезая с кровати. Но кто я ему, чтобы делать такие дорогие подарки? Он и так многим мне помог. А разве я ему не отплатила? Разве мои советы ничего не стоят? Одна только история со старым дельфтом принесла Бенджи несколько тысяч долларов. Он хотел отдать сервиз за бесценок. И я могла купить его за копейки, а потом продать дорого. Но я честно сказала Бенджи, что сервиз дорогой, его нужно поставить на аукцион. А этот урод даже не признался, сколько же ему за сервиз выложили. Ходил довольный, насвистывал и оглаживал выросший за время семейной жизни животик! Нет уж! Я за все заплатила, никому ничего не должна, а что должна — выплачиваю. Придет время — куплю себе ковер. И не обязательно у Бенджи. Черт! У тачки было три колеса, и все вертелись в разные стороны.

Тачка тянула меня на мостовую, встречные прохожие чертыхались, потому что я воевала с тачкой, не обращая на них, этих прохожих, должного внимания. Ты толкаешь ее влево, она заносит тебя вправо, ты устремляешь ее вперед, а она пихает тебя назад, словно это не тачка, а приклад стреляющего мушкета. Простите! Так я же извинилась! Ну на ногу, ну не могу я с этой тачкой совладать! А пошел ты к черту! Иди домой и ругайся там с женой! Уф! Да, кирпичи, да! А их что, по воздуху перевозят? Да не нужна мне твоя помощь, только отвяжись! А красивые тачек не возят? Скучная тебе выпала жизнь, парниша! А мне — веселая! Есть у меня муж, отстань! Нет! Нет! Да отстанешь ты или полицию звать? Топай отсюда, не то и вправду придавлю.

Сама не знаю, чего это я взорвалась. Противный такой, рыхлый, глазки масляные. И обручальное кольцо сверкает. Как они все мне надоели! Урод на уроде! А вот прятать картины в кладовке нельзя. Сыро. Поставим в одной из комнат. Пусть там живут. Мне-то одной столько комнат не нужно. А если когда-нибудь приедут мама и Сима, только одна комната мне и останется. Зато веселая, с двумя окнами в сад. Не то что бывшая детская Шиповых в Симиной фамильной квартире — большая, хмурая, с видом на стену и водосточную трубу. Одно окно можно будет превратить в дверь, вырубив жасмин.

Устроить себе отдельный вход-выход. Эх, зря они убрали вторую ванную, она же при этой комнате была! А в гостиную меня Сима не пустит. Гостиная у нас будет парадная. Ее разрешат только прибирать. На том и закончится моя прекрасная самостоятельная жизнь. И черт с ней!

Тут зазвонил телефон:

— Вас говорить друг Симы. Я плохо говорить русскому. У меня важное письмо.

Маленький плешивый человечек беседовать со мной не собирался. Вручил письмо, огляделся, сказал «минюточку» и исчез. Я сунула письмо под подушку, решив прочесть его перед сном. Новости в письме, скорее всего, плохие, иначе зачем посылать его с таким посыльным? И почему не по почте, что там за секреты такие невероятные? А вдруг что-то случилось с мамой?

Она мне не писала. Вернее, так: мама перестала разговаривать со мной с того момента, как я объявила, что выхожу замуж за Мишку. Зато решение об отъезде в Израиль приняла хорошо, долго кивала, что-то складывала и вычитала в уме, отмеряла и отрезала. Голос у нее так и не прорезался, но каждую неделю она являлась с чем-нибудь дефицитным и совершенно необходимым. Немецкие занавеси, лапландские пледы, льняные скатерти, чешский сервиз, китайская шкатулка, белорусские лапти сорок шестого размера, гуцульские вышитые сорочки, ваза из богемского стекла. Передавала она все это посредством Симы, отказаться нельзя было. Но когда на стол легли веники, а к стулу прильнула метла, я решила взбрыкнуть.

— Это зачем?

— Муся говорит, что там живут в палатках.

— Если так, наломаю веток и свяжу веник. Уноси!

— Дурак хорошего веника не свяжет. А ты и щеткой действовать не умеешь.

— И кто же убирал твое семейное гнездо?

— Я!

— Задохнуться! Это же надо сказать такое!

— Ну хорошо, щетку ты освоила. — Сима натужно хохотнула. — Делай с этим добром, что хочешь. Но учти: Муся ищет для тебя химический туалет.

— Чего?

— Говорят, есть такие. Ей бывалый полярник подсказал. Вроде горшка с крышкой. Кидаешь туда таблетку, справляешь любую нужду, а от нее остается чистая вода.

— Ага! С водой там, говорят, тоже плохо. Значит, придется пить свою, из этого горшка. Двойная польза получится. Бред какой-то! Не вздумай приносить эту гадость, выкину из окна!

— Да не кипятись ты. Подойди с пониманием. Муся совсем помешалась. Только о том и думает, чем бы тебя еще снабдить. Мать все-таки.

— Лучше бы поговорила со мной, как человек.

— Это — нет! Пока твой, — Сима опасливо оглянулась и понизила голос, — пока твой лопух при тебе — никаких контактов!

Но хоть я и сообщила давно через Симу, что лопух уже не при мне, мама так и не написала. Считает, что это я должна ей написать и повиниться. А мы не одалживаемся! Не хочет писать, пусть не пишет! А вдруг? И — таки да! Почерк был мамин.

Лялька!

Я опять одна. Времена стали совсем плохие, всюду хамье, на деньги ничего не купишь, едим гадость, пьем гадость. Я слышала, ты купила дом и разошлась с мужем. Это хорошо. Надеюсь, тот, кто теперь с тобой, за тобой лучше присмотрит. Пришли нам немного одежды. Лучше всего джинсы «Ливайс» и цветные рубашки. Их можно обменять на еду. Надеюсь, это тебя не затруднит. Сима готова бросить все, даже квартиру, чтобы ехать к тебе. Я ее отговариваю. Даже если отпустят, что она там будет делать? Если бы намечались дети — это другое дело, нянька тебе нужна. А так — нечего на шею садиться. Но все же ты реши сама. Если надумаешь звать Симу к себе, зови в гости как партизанку и спасительницу евреев. Саша Белоконь свидетельство давно подписал. Да и есть это стопроцентная правда. Если бы не крайняя ситуация, я бы тебя не затруднила. Да, не знала, писать ли об этом… Саша Белоконь умер от инфаркта. Впрочем, Сима твоей подруге об этом уже давно написала. То, что мы пережили, не любое сердце может выдержать. Будь здорова! Мама.

Дальше шла длинная приписка убористым Симиным почерком. На чтение этой части у меня просто не хватило душевных сил. Не письмо, а удар ниже пояса. Ну ладно! Джинсы и рубашки — с этим справлюсь. А вот с Симой… тут нужно подумать. Сима-Серафима…

Она была связной в партизанской дивизии того самого легендарного Александра Белоконя, и список ее подвигов так велик, что самой своей величиной помешал снять о Симе фильм. Сима не умещалась в полтора часа показа. Когда очередной подвиг выпадал из списка, нам звонили со студии, и Сима говорила: «Помилуйте, но это же было самое интересное и значительное во всей эпопээ!» А положив трубку, хихикала: «Пусть попотеют!»

Кончилось тем, что сценарий положили на полку, а знаменитая разведчица осталась никому не известным товароведом. Только перед Девятым мая о ней вдруг вспоминали. Сима надевала синий шерстяной костюм. Мама срочно перешивала одну из своих белых блузок, в которую приходилось вставлять много клиньев, поскольку наша Сима была полногруда. А я чистила зубным порошком Симины ордена и медали. Мама пришпиливала их к пиджаку, и Сима отправлялась «в люди». Мама оставалась дома. Она не любила «людей из партизанки». Сима понимающе кивала. Она и сама их не жаловала, но праздник есть праздник.

Сима-Серафима и заставила некогда Александра Белоконя принять в отряд маму — тощую, заморенную, да еще и беременную жидовку в прыщах и коросте, и назначила ее своей помощницей. Еще Сима была единственной особой женского пола во всей партизанке, на которую дядя Саша не смел положить ни глаз, ни руку. Он ее слушался и даже побаивался. Сима никогда никому ничего не спускала.

Считается, что маму привез в послевоенный Ленинград Александр Белоконь, но на самом деле ее привезла в свой родной город Серафима Попова, а дядя Саша потащился за ними. И поскольку я уже жила и даже ходила, он поехал не за ними, а за нами. И мы поселились в довоенной Симиной квартире на улице Каляева, бывшей Захарьевской, где когда-то жили в казармах кавалергарды, которыми командовал Захарий Шипов, Симин прадед.

Захарий, писанный маслом, глядел на нас из убогой рамы. Прежнюю, позолоченную, в цветах и яблоках, сожгли в блокаду. А новую Сима никак не могла подобрать. Захарию Шипову требовался настоящий дореволюционный багет, который после революции стоил непозволительно дорого.

Я думаю, портрет в блокаду тоже бы сожгли, да испугались указующего всякому его место перста и сверкающих гневом глаз. Рисовал прадеда Захария художник третьего ряда, да, видно, фактура была такая, что ее и из третьего ряда видно. Чем занимался дед Симы, Федор, я не знаю. Об этом Сима не любила рассказывать. А семейную квартиру спас от советской власти знаменитый химик Валентин Николаевич Попов, Симин папа, муж Екатерины Шиповой, Симиной мамы. Он вернулся из Европы в красную Россию как военспец. И, заметим, вернулся по собственному желанию и убеждению. А потом работал на оборонку, преподавал в университете и на курсах красных командиров. Стал большим человеком в коверкотовом пальто и папахе из смушки. Разумеется, в конечном счете его расстреляли, а Сима отправилась на войну смывать позор семьи кровью.

В квартире на улице Каляева она оставила маму и двух сестер, которых после ареста военспеца почему-то не арестовали и не выслали, а только уплотнили. Но в блокаду вымерли и уплотнители, и уплотненные. Сима нашла квартиру пустой и разгромленной. Мы в нее вселились: Сима, мама и я. Какое-то время вместе с нами жил и Александр Белоконь, но вскоре он переселился на улицу Марата и вызвал туда свою довоенную семью.

Симины ордена, медали и армейские связи подействовали на горисполком, квартиру оставили нам одним. А было в ней пять комнат, камин и кухня, в которой можно было разместить полк солдат (но не кавалергардов, отмечала Сима). Ордер был и на маму, но она то въезжала, то выезжала. А мы с Симой жили там всегда.

Несоразмерность нашего семейства занимаемой жилплощади раздражала соседей. Вопрос о разделе нашей квартиры постоянно стоял на повестке дня различных организаций, но Сима воевала за семейное гнездо, как орлица. Для нее это был принцип, она делала это в память о прадеде, отце, маме и сестрах. Если бы советская власть, считавшая, что именно за нее Сима проливала кровь в белорусских лесах, знала, как страстно и полнокровно Сима эту власть ненавидит, она, эта власть, отняла бы у Симы не только квартиру, но и жизнь.

Только советская власть не знала того, чего ей знать не надо было. Сима ей о своих мыслях и чувствах не докладывала. Работала товароведом, была честна до неприличия и так воинственна на вид, что сделать ей подлянку никто не решался. От повышения в должности непременно отказывалась, объясняя это тем, что недоучилась, ушла на войну из десятого класса. И в партии не состояла — расплатилась за это право шестью ранениями и одной контузией.

Теперь, когда вы представляете себе, что такое наша Сима-Серафима, можно идти дальше. Дочитать письмо я собралась дня через два. Оказывается, Сима поскакала к Мишкиной маме и устроила ей скандал. Мишкины родители сдались и выплачивают ей долг за нашу свадьбу и чешский гарнитур. Эти деньги Сима собирается отдать мне. Господи! Ну что это? Ну зачем это! Ну кто ее просил? И ведь не отмоешься теперь. Никто не поверит, что делалось это без моего ведома и совершенно вопреки моему желанию. Впрочем, Сима всегда вела себя именно так и никак иначе. Я просто отвыкла от этого постоянного стихийного фактора в моей жизни. А раз природное бедствие перемещается из Питера в Яффу, не имеет ли смысл и мне переместиться куда-нибудь?

Нет уж! Дом — мой, жизнь — моя, сегодня я не стерплю Симины придирки и капризы. Только дочитав письмо до конца, я выяснила, что, приехав на Святую землю, Сима собирается уйти в монастырь замаливать грехи, которых у нее достаточно и главный из которых — моя мама, которая столько лет терпит Симину любовь и мечтает от нее освободиться.

В этой фразе было нечто значимое, какая-то тайна сквозила из щелей между словами. Однако мне не хотелось в этой склизкой материи разбираться. Мало ли… Есть у меня более важные дела.

Первое — разобраться с картинами Малаха Шмерля. Вернее, Паньоля. Нет, все же Шмерля. Ну не страдает же Паньоль раздвоением личности. Или страдает? Страдает, потому что эвакуированные из кладовки Каца картины открывали мне человека, который не был похож на знаменитого Паньоля. Знаменитый Паньоль написать эти картины просто не мог. Я прочитала кучу интервью с ним. Не было у самодовольного, нагловатого, хитроватого Паньоля той душевной простоты, безыскусности и даже наивности, какими дышали оставленные у Каца картины.

А может, дед потому и не захотел выставлять эти картины, что выбрал себе маску и был вынужден писать подражательные вещи, скрывая свою подлинную суть. Придумать себе образ несложно. Войти в него можно. А вот писать картины от имени выдуманного персонажа — такое редко кому удается.

Натренировать руку, конечно, не трудно. Но рукой должна двигать душа. Так вот, руку я сравнила. Разложила несколько фотографий ранних и поздних работ Паньоля и расставила рядом картины Малаха Шмерля. Что вам сказать? Все, что имеет отношение к постановке руки, к школе, учителю — если не совпадало, то не слишком и разнилось. Не до конца, конечно, не во всех деталях, но напоминало. А вот душа… Малах Шмерль — существо нежное. Я бы даже сказала — помешавшееся на любви. Он любит все, что рисует, все, что видит. Влюблен в свою натурщицу, в листик и корову, в свою семью, в детство, в какой-то садик и в Палестину. Просто до одури влюблен. Этакое восторженное теля. И любовь эту Шмерль не скрывает.

А Паньоль — человек без детства, без воспоминаний. Живых цветочков и листочков, тем более бабочек и птичек ни в одной из его картин вообще нет. К природе относится со скептической улыбочкой горожанина. Листочки и цветочки, бабочки и птички для него разве что предмет для издевательства. И еще — в каждой работе Паньоля есть большая или меньшая доза желчи. А в работах Шмерля ее нет вовсе. Получается, что картины написаны разными людьми. Но это — абсурд! Паньоль ясно сказал, что картины, отданные когда-то Кацу, писал он. Неужели человек может так кардинально измениться?

Война, сопротивление — все это, конечно, прибавило желчи и убавило вселенской любви. А где он, кстати, родился, мой дед? Мама называет себя потомственной варшавянкой. И Паньоль сказал, что его жена была родом из Варшавы. А он-то сам где родился? По картинам Шмерля об этом судить нельзя. Его пейзажи, люди и звери существуют везде и нигде, как и он сам. Можно написать о них в каталоге, что они есть в природе, но не у каждого хватит фантазии, чтобы так эту природу увидеть. По-моему, хорошо сказано. Можно даже вынести на обложку. А судя по повадкам и картинам Паньоля, дед мой — уроженец большого и шумного города. Берлин, Париж, пусть даже довоенная Варшава. Господи, что я вообще знаю о своем деде? И что я знаю о своей семье? О какой грешной любви к моей маме говорит толстая усатая Сима?

Захотелось спрятать уши в ладони и голову под подушку, как я делала в детстве, когда из Симиной и маминой спальни раздавался безумный мамин голос: «Не прикасайся ко мне! Не смей! Я наложу на себя руки!» Потом — всхлипы, тихое сюсюканье, нечистый смех. Что я знала обо всем этом? Что понимала? А что я знала о муже, с которым прожила три года? И что я знаю о самой себе?

Год за годом, месяц за месяцем, день за днем я обещала себе сбежать из родного дома. Все равно куда, но далеко. Алтай был одним из выходов. Но с Алтая приходилось возвращаться. А когда Мишка сказал, что ищет жену, готовую ехать за ним на край света, то есть в Израиль, я сказала: «Да!» Только поэтому? Ерунда, пустое! Возможно, не случилось любви, слишком уж быстро она испарилась, но влюбленность была точно. И чему же научил нас этот поток сознания? Тому, что шизофрения есть самое нормальное человеческое состояние, а маска способна управлять нами так же естественно и четко, как и то, что скрывается под ней? То есть тому, что коммунист Паньоль является в основе своей человеком восторженным, влюбленным в дурацкую мечту о счастье для всего человечества. Герой войны в Испании к тому же. Так что сходится. Паньоль и Малах Шмерль — две половинки того же естества. Отдадим же Шмерлю Шмерлево, а Паньолю — Паньолево. Вернее, оставим Паньоля за кадром и расскажем эту историю иначе.

Жил-был простоватый и влюбленный в жизнь парень, наделенный огромным талантом к живописи. Звали его не Паньоль, а Пиня. И любил он вовсе не устриц в шампанском и не щуплых парижанок, а цимес и сдобных барышень. Но что-то мешало ему оставаться таким вот Пиней. А что — не наше дело, потому что, превратившись из Пини в Паньоля, Малах Шмерль закончил свое существование.

Малах, кстати, означает «ангел», а Шмерль… черт его знает, что это означает, и надо выяснить, но в фамилии есть некая насмешка… какое-то пренебрежение: Шмерль, шмендрик, шум давар, пустое, ерунда… Паньоль взял себе этот псевдоним, уже ощущая, очевидно, грядущую перемену. Шмерль — кокон, гусеница, а Паньоль — вылупившаяся из кокона громадная пестрая бабочка. И я еще не знаю, где мы убьем Малаха Шмерля, в Палестине, в Испании или, может быть, в Салониках, но Паньолем он не станет.

Жизнь его была проста, коротка и безыскусна: родился, учился, приехал в Палестину, влюбился… тут нужна осторожность… будем надеяться, что Эстерке умерла молодой и детей от Шмерля у нее не было. Хорошо, если ее убили арабы или казнили англичане… Нет, это не годится, все казненные англичанами переписаны, запротоколированы, отслежены до малейших деталей. Убиенные арабами, кажется, тоже. Хорошо… умерла от тифа. Утонула в Генисаретском озере. Упала со скалы во время прогулки по Иудейской пустыне. Заразилась от йеменского ребенка, за которым ходила в местной амбулатории. Попала под корову или, лучше, быка. Исчезла из пространства Ришона, как исчез из него Йехезкель Кац, единственная на свете жертва швейной машинки «Зингер», в принципе и по существу своему совершенно не склонной к кровавой агрессии.

Нет, Ришон не годится. И Нес-Циона не годится. Там помнят все и никому ничего не забывают. Там до сих пор говорят с придыханием о параде шляпок и кастрюль, состоявшемся тридцать пять лет тому назад. А он писал именно эти места, и они совершенно узнаваемы на его картинах. Что он делал в этой Нес-Ционе? Давай подумаем!

В Нес-Ционе тысяча девятьсот тридцать пятого года Малах Шмерль не мог заработать живописью себе на пропитание. Песя и сегодня не хочет держать у себя его голую бабу, пусть это и вид сзади. Значит… Значит, он работал на строительстве дороги, копнил сено, доил коров, таскал цемент. Наемный рабочий у зажиточных евреев Барона, человечек, на которого никто не обращал особого внимания. Местных барышень за таких выдавали неохотно. Если подобных бедняков и приглашали в дом, то только на пасхальный седер, чтобы выполнить мицву насыщения голодных. В кибуце он, понятное дело, не прижился. Блажной, неэффективный, политически нейтральный.

Стоп! Мы уже много насочиняли. Теперь следует поехать к Песе и выслушать подлинную историю тогдашней жизни Паньоля. И выяснить, где обретается и чем занимается нынче его Эстерке. Если она жива, то наверняка замужем и не станет рассказывать налево и направо, с кем грешила в молодости. А потом сотворим мистификацию!

Эта мысль приходила ко мне уже несколько раз и поднимала в моей смущенной душе волну законной гордости. Мистификация — это не фальшивка и не обман, а законная и актуальная форма творчества, игра художника со зрителем, коллегами по цеху и собственным воображением. Многие искусствоведы пытаются загадать миру такие загадки, но только единицам удается придумать хорошие головоломки на радость и потеху следующих поколений. Мистификация — высокий класс профессионализма.

Стоп-стоп! Вот и решение проблемы Нес-Ционы. Мы должны разбросать по нашему повествованию намеки на наличие противоречивых фактов, относящихся к биографии художника, которые в данное время нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Пусть ломают голову, поднимают архивы, роются в воспоминаниях. Никто не помнит Малаха Шмерля? Замечательно! В картинах есть намеки на руку Паньоля? Еще лучше! Остается позаботиться о том, чтобы и в моем тексте эти вопросы имели место. Разумеется, в завуалированной форме.

Трясясь в автобусе, идущем в Ришон, я размышляла, где взять для Шмерля учителя. Брать его надо из небольшого польского местечка, полностью уничтоженного во время Второй мировой войны. Ну, явился же из такого ниоткуда Бруно Шульц. Я как раз на неделе купила в польской книжной лавке на Алленби его книжку «Коричные лавки».

Интересное место этот польский книжный магазинчик. Его посещают томные дамы в изысканных платьях, со сломанными ногтями и рабочими руками, обильно смазанными волшебным кремом «Нивея». Еще они собираются у косметолога пани Стефы в маленьком салоне на улице Геула в старом Тель-Авиве. Пани Стефа сама готовит кремы, но баночки для них велит приносить из дома. И какие волшебные разговоры ведутся в книжной лавке и в косметическом салоне «Старе място», о! Там говорят о книгах и спектаклях, которые вызывают толки в сегодняшней Варшаве и о которых никто ничего не слышал в занятом своими делами Тель-Авиве. Вспоминают довоенные времена, пьют особый кофе из маленьких фарфоровых чашечек, едят изумительное «тястко», пирожные домашней выпечки, и мурлычут про себя песенки, очаровательные, как шляпки сумасшедшей Роз, и такие же интеллектуально рокальные.

Да, всплыл же Бруно Шульц! А сколько таких Шульцев осталось в безвестности, потому что их рукописи сгорели не вместо хозяев, а вместе с ними? Или сгнили в каком-нибудь тайнике, куда сложил самое для него дорогое — картины, записки, стихи — польский юноша перед тем, как пойти на плац и отдать себя в руки тех, для кого он был дымом еще до того, как стал им? Вот и учитель Шмерля, и его соученики исчезли, улетели дымом в хмурое небо.

А мы поможем им появиться на свет, для чего мне предстоит провести очень много времени в польской книжной лавке и в салоне «Старе място»; одна комнатка с крошечной прихожей, старый протертый диван, покрытый белоснежной накрахмаленной простыней, пять потертых стульев, прикрытых вязаными салфетками, коллекция старых польских открыток и кафешантанных плакатов на стене.

Из рассказов изысканных полек с испорченными тяжелой работой руками, из их воспоминаний и фантазий обязательно всплывет школа какого-нибудь провинциального мастера, а уж мне предстоит отдать ему в ученье нашего Шмерля. Ах, каких только рассказов я не наслушалась в салоне пани Стефы, истово боровшейся с моими веснушками!

Фантастические вещи, скажу я вам, творились до войны в маленьких еврейско-польских городках; потрясающие события, ничуть не похожие на привычные россказни о еврейских местечках с их глупыми раввинами и хитрыми ешиботниками, происходили там. В рассказах клиенток пани Стефы вообще не было ни ешиботников, ни раввинов. В них томились, страдали и веселились очаровательные барышни, прекрасно игравшие на фортепиано и сходившие с ума от Ницше. Барышням соответствовали талантливые студенты, приезжавшие на каникулы и крутившие с этими барышнями необязательные романы.

Ах, эти провинциальные еврейские мальчики, мечтавшие завоевать Варшаву, Берлин и Париж! Какие стихи они сочиняли! Какую музыку писали! Как тонко разбирались в живописи и как изысканно шутили! Как горячо они рассуждали о мировой политике, всеобщей справедливости, о закате старой Европы и восходе новой культуры! И какую же готовность они проявляли к тому, чтобы стать создателями этой культуры! Если бы не Гитлер, — вздыхали изысканные польки, — наши мальчики стали бы духовной силой мира, их имена были бы на устах у всего человечества.

Вот тут я и должна вступить с предложением вспомнить замечательного молодого живописца Малаха Шмерля. Учился поначалу в какой-то провинциальной мастерской, но у хорошего учителя. Старого неудачника, в сердцах покинувшего негостеприимный Берлин.

Берлин? Именно Берлин. В работах Шмерля угадывалась берлинская школа. Как и у Паньоля, впрочем.

А в косметическом салоне «Старе място» мне тут же подскажут имя этого неудачника и название провинциального городка, в котором тот поселился, да и Шмерля, разумеется, вспомнят. Одна скажет, что он был высоким блондином, другая — плотным брюнетом, в рассказе одной он будет прихрамывать, по памяти другой — заикаться. И не стоит называть моих дам милыми лгуньями, они не лгут, а реставрируют порванное варварами в клочья бесценное полотно. Если неизвестно, что находилось в правом нижнем углу картины, поскольку ни точных описаний этой картины, ни ее копий и снимков не осталось, что делает реставратор? Пририсовывает то, что могло, должно было там находиться с большой вероятностью, основанной на детальном знании нравов эпохи, ее стиля и смысловых акцентов. Вот и эти польки… Ну был же на самом деле Пинхас Брыля, и были похожие на него молодые художники, отвечающие условиям моего запроса! Как же не подставить их в прореху, вернуть к жизни, заполнить ими место, которое принадлежит им по праву!

И мы запишем эти рассказы слово в слово. Оставим и брюнета, и блондина, и хромоножку, и заику. Мистификация это позволяет. Да и картины Шмерля, на которых дважды появляется молодое мужское лицо, напоминающее Паньоля на его юношеских фотографиях из Сониного альбома, не заставят остановиться на определенном варианте. Юноша на картинах, скорее всего являющихся автопортретами, то серьезен, хмур и мудр, как высокий блондин-заика, то беспечен, весел и беспутен, как плотный брюнет-хромоножка.

Мне еще предстоит материализовать этого типа из сумбурных рассказов Песи и бывших сдобных барышень, ныне матрон, о тех, давних временах. Обнаружится и старый забулдыга, готовый поклясться, что пил с Малахом плохое вино в далеком тридцать пятом году. Да что там! Рассказы о Малахе Шмерле, записанные в Нес-Ционе, превзойдут по красочности деталей то, что мне предстоит услышать в салоне пани Стефы! Не раз приходилось в прежней советской жизни собирать сведения у местных жителей о полузабытых провинциальных художниках. Что только мне о них не рассказывали! Спорить с этими псевдоочевидцами и якобы собутыльниками смысла не было. Они готовы были на кресте присягнуть, что ни словом против правды не погрешили, хотя правды в их рассказах и на грош не обнаруживалось.

Дорога к Песе оказалась долгой. Из Тель-Авива я поехала в Нес-Циону и там выяснила, что в Яд-Манья, небольшой кибуц, расположенный между Нес-Ционой и Реховотом, нет прямого автобуса. Ехать туда нужно на попутках, но можно дождаться и кибуцного грузовичка, приезжающего в Нес-Циону несколько раз в день. Грузовичок пришел. Его прислала за мной Песя. Этот факт не избавил меня от расспросов: кем я ей прихожусь, зачем приехала, на сколько и когда точно уезжаю.

Песин домик утопал в зелени. Он был двухэтажный, две комнатушки внизу, одна — наверху, и веранда с кухонькой. Очень похож на дачу, которую мы снимали на Рижском взморье. Только заборов в кибуце не было, цветники возле домов были не индивидуальные, а общественные, и все, что из земли росло, даже деревья, требовало полива. Песин муж Гершон как раз пошел в ихний сельсовет, или как он там называется, обсуждать судьбу старой разлапистой смоковницы у него во дворе. Много воды пьет, гадина, а плодов уже второй год нет. Срубить или оставить?

На сей раз Песя не испускала дым и не изрыгала серу. Она сидела в стареньком кресле-качалке на сверкающей чистотой террасе и мелко трясла головой.

— Теперь они привязались к моей фиге, — бубнила Песя, едва ответив на мое приветствие. — Теперь им фига мешает. Она давала прекрасные плоды, эта фига, красные и сладкие. Весь кибуц ходил под это дерево собирать фиги. А теперь она состарилась. Так ее надо срубить, я тебя спрашиваю? Боже мой, Боже мой, чего они хотят от меня и моего единственного ребенка? С тех пор как этот Пазя ушел из кибуца в гараж к Абке… Боже мой, они решили нас извести! И опять Абка виноват, это он якобы подговорил Пазю уйти. А если эти их порядки встали детям поперек горла?! Я тебе скажу… — Песя снова оглянулась по сторонам и понизила голос до шепота, — вся эта выдумка с кибуцем… она для ненормальных. Человек должен иметь свой дом и сам решать свою судьбу. Это неправильно, чтобы все за тебя решали другие! Хочу поить бесплодную фигу — и пою! Не хочу — срубаю, и грех лежит на мне. Но что ты будешь делать, если Гершон хочет именно такой жизни? Что ты будешь делать, я тебя спрашиваю? — Тут она снова подняла голос и даже повысила его. — А я сказала Гершону вот сейчас, когда провожала его на это собрание… я ему сказала: если фигу срубят, я уйду к Абке. Мне надоело. Я хочу жить по-человечески. Пусть оставят в покое меня и мою фигу! Если ты этого не добьешься, можешь оставаться в своем кибуце, но без меня! Посмотрим, что они ответят на это! — добавила она опять шепотом.

— Песя, — спросила я осторожно. — Разве у тебя не было детей, кроме Абки?

— Были или не были, кого это касается и интересует? У меня есть один сын, и я, как всякая нормальная мать, хочу, чтобы он был счастлив. Разве я прошу так много?

Песя откинулась на спинку кресла и стала рассматривать меня в упор.

— Что случилось? — не выдержала я.

— Абка тобой интересуется. Хорошо, я не против. Ты очень худая, и я не знаю, что у тебя в голове, а главное — тут, — Песя положила руку на левую грудь, — но Абка сам знает, где его судьба.

Только этого мне не хватало! Впрочем, я имела дело с душевно ущербным человеком. Скорее всего, Песя все это выдумала. Решила найти Абке жену. Бог с ней, возражать не стоит. И я перешла к разговору о Паньоле. Вернее, о Пинхасе Брыле.

— Что ты хочешь о нем знать? Говоришь, он твой дед? — невнимательно спросила Песя, все еще витавшая в мыслях об угрозе, нависшей над ее смоковницей.

— Да. Абка сказал, что у тебя есть его картина. Я хочу ее купить.

— А кто тебе сказал, что она продается? Эта картинка стоила мне больших цорес. Весь кибуц считал, что на ней изображена я. Хорошо, что Гершон знает, как выглядит мой зад и как выглядит не мой зад. А я знаю, чья это задница висит над моим диваном, и мне не нравится то, что именно она над ним висит.

— Я привезла тебе несколько кукол в национальных платьях на случай, если ты захочешь обменять на них картину. Если не захочешь, пусть остаются у тебя. Я их купила на Блошином рынке.

— Покажи! — велела Песя.

Она внимательно разглядывала кукол, дула им под юбки, совсем как виленские еврейки дуют курам в зад, чтобы решить, несет ли эта кура добрые яйца.

— Это тиролка, а это — мексиканка, а это — сторож английской королевы, такой у меня есть. А кто это?

— Таиландка. Каро, то есть Кароль, привез ее оттуда.

— Таиландка… Ладно, бери эту краснозадую Тю-тю и будьте вместе счастливы.

— Кто такая Тю-тю?

— Та задница, о которой ты говоришь. Ее звали Тю-тю, потому что она и была тю-тю.

— Что такое «тю-тю»?

— А ты не знаешь? Курва. И не просто курва, а с придурью. Она не была кибуцницей. Тогда многие приходили из города. И эта пришла. Кушать-то в городе было нечего. Она быстро отъела у нас зад, а потом стала им вилять. Ой, что это была за курва! Никого не пропускала. Мой Гершон кипел, как кофе в финджане, когда ему рассказали, что Пиня нарисовал меня голой. И побежал в Пинин сарай, схватил эту картину и вынес на свет. Вгляделся и расхохотался. Расхохотался и закричал: «Так это же Тю-тю!» Ты понимаешь? Он узнал ее задницу! Значит, она и моего Гершона не обошла своим вниманием! А Гершон принес картинку домой и сказал: «Пусть висит на видном месте мне в назидание!» С тех пор она и висит.

— А что сталось с этой Тю-тю? И как ее звали на самом деле?

— Как звали — не помню. Спроси у Роз, та должна знать. Тю-тю сначала ей помогала шляпки делать. Потом Роз ее прогнала. Из-за чего, не помню. А что с ней сталось… Не знаю. Она пропала. Ушла вечером гулять за эвкалипты и не вернулась. Искали всю ночь, потом искали днем. Не нашли. Боялись, что обнаружим труп, тогда тут было не так спокойно, как сейчас. Ничего не нашли. Решили, что она просто ушла. Как пришла, так ушла.

— А что у нее было с моим дедом?

— Наверное, все. Но у нее со всеми было все и ничего. Твой дед путался с дурой Роз.

— А ты говорила, он любил только твой цимес!

— «Путался» не означает «любил». А он сначала выяснял, собираюсь ли я делать цимес, и только потом назначал Роз свидание.

— А с кем еще дружил мой дед и что он тут у вас делал?

— Что он делал? Ты думаешь, я знаю, что каждый из нас тут делал? Одни искали свое счастье, другие думали, что они его уже нашли, а третьи приезжали сюда потому, что их выгнали из другого места, и оставались потому, что больше их никто и нигде не принимал. А! Что тут было? Голод, жара, война. Но тогда голод и война были всюду. Так что… кто его знает? Он ходил с криком внутри, твой дед. Есть такие люди: торчит в глотке крик, и выкрикнуть его так, чтобы стало спокойно на душе, никак не удается. Он бегал тут, агитировал, кричал. Его так и прозвали — «Пиня-крикун». Но к нему липла молодежь. Ему уже тогда было под тридцать, не мальчик. Они собирались в сарае на окраине. Пили, пели, рисовали, читали стихи и тискали кибуцных дур. У меня на такие развлечения не было времени, у меня было двое маленьких на руках…

Тут Песя запнулась и замолкла.

— А кто с ним дружил? Ты их знаешь?

— Нет уже никого. Хези был последним. Мотке погиб в Шестидневную. Готлиб умер от удара. Лошадь его пришибла копытом. Потому что тот, кто не умеет подковывать лошадь, пусть лучше не пробует это сделать. Ну! Кто еще? Я же тебе говорю: тут много народа крутилось. Давали поесть, вот они и приходили из города. Потом уходили. Ладно, не дури мне больше голову. Пойдем, я накормлю тебя и езжай в город. Я бы пригласила тебя переночевать, но день сегодня плохой. Если они решили срубить мою фигу, я буду орать и злиться. И не забудь забрать эту задницу! Гершон уже согласился снять ее со стенки. Она стоит за кухонным шкафчиком.

Картину я рассмотрела дома. Вечером она показалась мне прелестной, а дневной свет эту прелесть убил. И не смотрелась она на фоне остальных картин. Рука — похожа, мазок — тоже, а глаз и человек, в котором этот глаз торчит, хоть убей, другой! Скептический глаз, оценивающий. Желчный, я бы сказала. С кислинкой. Правда, эта Тю-тю могла в тот момент Шмерлю насолить. Может, его воротило от нее в тот день, может, он ее с кем-нибудь поймал… Не знаю. И еще я заметила вот что. В нескольких местах картина словно оживала. Появлялся трепет, что ли… краски веселели, мазки ложились задорнее. Слой краски в этих местах был толще. Рука художника явно прошлась по ним лишний раз. Та же рука? А чья же еще? И чем так обидели или разозлили Паньоля сионисты, что с того самого тридцать пятого года он ни разу сюда не приезжал? Это предстоит выяснить. А пока необходимо встретиться со знатоком израильской живописи тридцатых годов и выяснить, что он знает о Паньоле и о Шмерле.

7. Найти и потерять

Поиск специалиста, способного произнести авторитетное суждение, — штука непростая. Не случайно отцы наши, а более того, деды и прадеды не упускали возможности выяснить: кто сказал то, что сказал; что это был за человек, у кого он учился и узнал то, что передал дальше, и кто был учителем того, кто наставлял этого мудреца о вещах, задуманных в начале всех начал.

В столь бережном и разборчивом отношении к источнику знания есть глубокий смысл. Мало ли кто может сказать нечто — а когда он это сказал, зачем и по какой причине? Ведь одно дело, если я спрошу совета по поводу нес-ционских художников тридцатых годов у старого Вайса, уже забывшего, с кем он воевал в этом самом тридцать пятом году, кого хотел возвысить, а кого втаптывал в грязь, — и совсем другое дело советоваться с Шевахом Моско, человеком сравнительно молодым и все еще делающим карьеру на возвышении и втаптывании.

Вайс постарается всех обелить, всем отдать должное и никого не забыть, а Моско — тот, наоборот, такого нарасскажет о каждом, что волосы дыбом встанут.

Однако и Моско не может себе позволить сказать даже полсловечка втуне, потому что заботится о собственной репутации. Суровый и даже несправедливый критик — это еще не болтун. Он обязан подвести под каждое уничтожающее слово платформу, под каждую гневную тираду — мощный фундамент. А платформа похвалы должна быть еще шире и выше платформы хулы, фундамент — крепче и глубже. Хвале верят меньше, чем хуле.

Но на мнении одного Шеваха Моско строить предположение нельзя. Необходимо посоветоваться и с Николь Парецки. Что бы ни сказал Шевах Моско, Николь скажет ровно обратное. И тоже подведет под сказанное мощную платформу, а уж фундамент выстроит такой, что здание будет стоять, какие бы тараны против него ни выставил Моско. Так что надо бы опросить всех трех специалистов и составить мнение самостоятельно — только где же взять на это время и силы?

Кароль считал мои сомнения, метания и искания пустым делом. Он полагал, что любой дурак может объявить себя знатоком израильского искусства. Для этого не требуется университетского диплома. Хватит справки о рождении в Израиле или Палестине. И все потому, что укоренилось твердое мнение: только рожденный в Биньямине может понять, почему и зачем малевал или малюет то или это некто, рожденный в Кирьят-Гате. А рожденному, например, в Питере проникнуть в эту тайну никак не удастся. И непонятно: потому ли, что тайна эта велика есть или, напротив, потому что она настолько мала, что постороннему глазу трудно догадаться о ее существовании.

Кароль-то родился как раз в Биньямине, но несмотря на это, а может, и именно поэтому, в грош не ставил местных художников, а местных критиков презирал. Меня же он считал великим знатоком живописи только на том основании, что израильские искусствоведы знают то, что известно и неискусствоведам, тогда как про алтайскую наскальную живопись никто, кроме меня, здесь и в любом другом месте ни черта не понимает. Основание не то чтобы солидное, а я бы даже сказала пугающе дурацкое, но меня оно устраивало. Уважение непосредственного начальства не много весит, но дорогого стоит.

Кроме того, в своих путешествиях по свету Кароль захаживал во многие галереи, даже завел знакомства со знаменитостями и убедился: с русскими художниками и критиками там считаются, некоторых знают по именам и даже в лицо. Но! — тут Кароль ставил указательный палец вертикально и повышал голос — ему ни разу не пришлось слышать, чтобы кто-нибудь в Милане, Цюрихе, Париже или Нью-Йорке цитировал Шеваха Моско или Николь Парецки! И будь я старше, умнее и опытнее, путь мой лежал бы не в Яффу, а в Европу или США, где я бы давала советы Моско и Николь, а не наоборот.

Тут Кароль немедленно объявляет, что ценит мой сионистский порыв, и добавляет, что жизнь я себе все-таки испортила, поехав именно в Израиль. Такой поступок превращает порыв в подвиг, за который надо бы повысить мне зарплату, но, хотя дела в галерее идут лучше, чем раньше, они все еще недостаточно хороши. Вот выйдем в свет с нашим Малахом Шмерлем, тогда и наступит розовое завтра.

Если этот разговор происходил при людях, Кароль превращал последние слова в тост, а ежели присутствовали только мы с Марой, восторженно шлепал меня по плечу или по заднице. Обижаться на Кароля глупо, а спорить с ним — напрасный труд. И по поводу зарплаты, и относительно профессионализма израильских специалистов. Я иного мнения об израильских знатоках. Есть, конечно, невежды, но те не монографии пишут, а по клубам лекции читают. Для старичков и любознательных домохозяек. А есть толковые люди, и они, как в любой стране, наперечет. Вот взять старика Вайса. Он был знаком со всеми, кто хоть чего-нибудь стоил в местной живопишущей лоханке. Всех и все видел, всех и все слышал, а главное, помнил, что кто про что и про кого говорил.

Кароль убеждал меня, что Вайс не столько помнит, сколько выдумывает, и не столько знает, сколько врет, но я с этим не соглашусь. Старый Вайс смотрел в корень и говорил дело. Только он уже с год как уехал к внучке в Швецию, где прохлада и тишина хорошо действуют на его уставшие от жары и беспокойства почки. А кто же остался в нашей конторе?

Николь Парецки была из компании Шмулика, которого мы с моей русской компанией знатоков уничтожили за то, что Шмулик и его компания уничтожили Чуму. Она еще наверняка помнит эту историю и вряд ли примет меня с распростертыми объятиями. А Шевах Моско уехал в Японию и собирался вернуться не раньше октября. Меж тем стоял знойный август. И поскольку отпуск мне не полагался, осталось сосредоточиться на рынке и оставить Шмерля на осень.

Блошиный рынок тоже страдал от жары и жаловался на отсутствие покупателей, хотя лето — время для него неплохое. Туристы-сионисты в массе своей почему-то тащатся в Израиль именно летом, несмотря на жару. Еще они любят приезжать на праздники, но это уж рынку без разницы. Еврейские праздники рынок соблюдает. Торговцы — люди семейные, перед Песахом они заняты приготовлениями к праздничному столу, за который полагается посадить как можно больше народу, в Дни покаяния — спасением души, вымолить которое у Небес непросто. А торговля в эти дни идет так, как идет. Даже лучше, если идет плохо. Считается, что на Небесах это засчитывается в плюс.

Так что только лето и остается. В тот год лето в Европе выдалось особо холодное и дождливое, а в Израиле оно было настолько горячее и влажное, что даже арабы приутихли, взрывали мало и стреляли редко. Для рынка такое положение дел весьма благоприятно. Но рынок все равно лихорадило. Цены то взлетали, то падали, не имея на то ни основания, ни оправдания. Я пыталась понять, в чем дело.

Жара здесь дело привычное, чего на нее жаловаться? И стоны по поводу плохой посещаемости рынка туристами — всего лишь амулет от сглаза. А вот чтобы цены играли, как дурак на бирже, такое бывает редко. Пришлось идти за разъяснениями к старцу Яакову.

— Война! — сказал старец и вздохнул. — Большая война, и победителей в ней не будет.

Партизанская разведчица Сима научила меня, что во время любой войны, настоящей или пусть даже детской, главное — рекогносцировка. Сначала следует разобраться, кто с кем, кто против кого, почему и зачем. И только потом можно с толком квасить носы и подкладывать мины с далеко идущими последствиями. Исходя из этой стратегической установки, я оставила старца Яакова колдовать над монетами и поплелась к Бенджи.

Мы выпили целый кофейник кофе, таким сложным было положение вещей. После пятой чашечки бодрящего напитка сердце стало прыгать через веревочку, но кругозор мой расширился неимоверно. Знать, что происходит с рынком, было жизненно необходимо.

Амфор и монет, поднятых с морского дна, больше не было, да и Кароль с появлением Мары перестал болтаться по свету и покупать незнамо что, так что рынок превратился в единственный источник моего дохода. Я могла заработать, только перепродавая то, что удавалось купить по дешевке на рынке. А на рынке действительно шла война. За место под жарким средиземноморским солнцем воевали персы, «салоника», старьевщики, грузины и торговцы европейским антиквариатом.

Начать подобает с персов. Персы, вернее, евреи, потомки знаменитого Мордехая, победившего злобного Амана, издавна владели караванными путями, ведущими к рынку с юга и востока. Они владели этими путями более надежно, когда сидели и в Тегеране, и в Яффе, но исход из страны Ахашвероша, слава Господу, не заблокировал ни караванные пути, ни доступ к ним.

По этим путям тек на рынок и перетекал дальше поток нефритовых будд, лотосов и четок; слоновой кости в браслетах, амулетах, нецке и прочих поделках; старинной монеты, то ли поднятой со дна Индийского океана, из трюмов затонувших в древности кораблей, то ли изготовленной в Бангкоке или еще где-нибудь в Азии, а то и в Африке; кораллов, настоящих и рукодельных; китайских ваз и персидской керамической плитки, как выковырянной из допотопных стен, так и слепленной-размалеванной прямо сейчас в лавчонках, расположенных под этими самыми стенами. А еще сокровища разграбленных пирамид и очищенных от излишеств храмов, все, что не попало в костры хунвейбинской инквизиции: настоящий жемчуг и дорогие камни, и, разумеется, ковры — шерстяные и шелковые, исфаганские, турецкие и китайские, настоящие и поддельные. И многое другое, о чем даже у завсегдатая рынка ни малейшего понятия не было, поскольку на прилавках эти предметы не появлялись. Персы торговали ими в глубокой рыночной тени, передавая дорогостоящий товар из рук в руки настоящим коллекционерам и крупным перекупщикам.

Бенджи был из персов и держал их сторону, но он был человеком широких взглядов и понимал позицию тель-авивских старьевщиков. Эти старикашки, выползшие из трещин в стенах местечковых лавок Восточной Европы, пережившие гетто и концлагеря, должны были чем-то кормиться. И они кормились древним еврейским ремеслом: скупали у людей старье и поставляли его на рынок.

Приобрести лавку им было не на что, да они и не пытались. А если отрывали свое дело, то не на рынке, а в городе, в узких улочках, прилежавших к городским базарам. Так бы оно и шло дальше, но новый тель-авивский мэр выпустил запрет на передвижение лошадей и возов старьевщиков по центральным улицам города. Пришлось сменить лошадей на старенькие грузовички, а они — большой расход. Чтобы покрыть расходы, старьевщики организовали на территории Блошиного рынка свой рынок под открытым небом. Ставили машину на одной из улочек и торговали прямо с нее или с раскладного столика, поставленного у грузовичка. А самые бедные, у которых и старого грузовичка не было, просто вертелись среди покупателей с картонными коробками в руках.

Если бы они продавали все эти бабкины сервизы и теткины вышитые подушки по рыночным ценам, Бенджи бы не возражал и отстоял бы право несчастных старикашек на кусок хлеба. Но старьевщики сбивали цены, гнали свой товар совсем по дешевке, а это уже смерть рынку.

Справиться со старичками для людей рынка сложности не представляло, но против этого восстал старейшина Блошиной рати, слепой Яаков, отец Бенджи, призвавший оставить в покое несчастных барахольщиков, недобитых Гитлером. Это — правильно и справедливо, но только с одной стороны, потому что рынок и не объявлял старикашкам войну. Войну объявили рынку сыновья старьевщиков, дети израильских предместий, выходцы из боевых подразделений ЦАХАЛа, которые и управляли грузовичками. Они не только не собирались давать отцов в обиду, но не хотели считаться с претензиями персов на верховенство. А это — война, в которой пленных не берут. Вмешательство Яакова тут неуместно и несвоевременно. На рынке стали поговаривать о том, что старца пора отправить на покой.

Бенджи этого боялся, потому и предложил организовать специальный открытый рынок, где старьевщики смогут реализовать свое барахло. Со временем их жадные детки сойдутся с рынком во взгляде на цены, поднимут их, и проблема решится сама собой.

И она бы решилась, но в драку полезла «салоника», представленная веселыми и статно-кучерявыми разбойниками, которые надумали стать рынку крышей. Где это видано, чтобы овечка просто запутывалась в золотом руне, а стричь его было некому? И где это видано, чтобы гордые персы подчинились какой-то «салонике»?

Впрочем, «салоника» — это только так говорится. Были когда-то бедовые парни родом из Салоник, да давно все вышли. «Салоникой» Бенджи называл и быстрых на удар ножа марокканцев, которых считал не евреями, а берберами, дикарями, спустившимися с Атласских гор и зачем-то принявшими иудаизм, и яффских арабов, и другой веселый народ, в котором играла сила и горела страсть. Вся Яффа, по словам Бенджи, ходила сейчас стенка на стенку и играла ножами.

Ах, Яффа, Яффа, не зря Бенджи научил меня и Женьку называть этот город его женским именем — не Яффо, а Яффа. Как еще можно именовать город-страсть, смуглую красавицу, равнодушно глядящую на потасовки своих кавалеров и посверкивание их ножей! Она достанется самому удачливому, она только его и захочет взять себе, возвысив до звания короля ее темных переулков. Пусть себе режут друг друга, сколько влезет, ей-то какое дело?!

Но ни мне, ни Бенджи не нравилось, что за власть в темных переулках нашего полуразрушенного города бились горы Атласа с Аравийской пустыней. Уж слишком кровавыми стали эти переулки, слишком дурная слава поползла оттуда и доползла до редакций тель-авивских газет. Пугливый покупатель, у которого водились деньги и имелся интерес к старым вещам, стал бояться ходить не только на рынок, но и к нам, в бутафорную туристскую Яффу.

Бенджи держал рынок в кулаке. В переулках рынка было тихо и днем, и ночью. Но поход в Яффу совершался любителями старины и приключений не только и не столько ради одноразовой покупки чайника, ковра или занятной вещицы. Аттракция была комплексной: сначала шли на рынок, потом ели хороший шашлык или настоящую балканскую мусаку в забегаловке на прилежащих к рынку улицах, затем отправлялись на прогулку в отреставрированный старый Яффо. Побродить по галереям, выпить чашечку кофе на открытом воздухе, послушать игру уличных музыкантов, а там и, махнув рукой на экономию, выпить стаканчик вина, а за ним еще один в недорогом баре. А после этого уже сам черт не брат. Можно сходить и на представление со стриптизом, танцами живота и битьем тарелок, а можно приземлиться в дорогом ресторане.

Теперь же ни дешевая забегаловка, ни дорогой ресторан, ни даже простая прогулка по тенистым улочкам не сулили покоя, и прожигатели жизни искали другие места для развлечений. Война кланов нарушила тонкий механизм жизни в Яффе. И с этим необходимо было что-то делать.

С помощью комиссара яффской полиции, некогда служившего с ним в одном полку, Бенджи справился бы с бешенством крови марокканских банд и арабских хамул, но на овладение рынком нацелились еще и приехавшие из СССР грузины. А эти, по словам Бенджи, были ничем не лучше марокканцев, ножами владели так же умело, да еще казались более сплоченными.

Бенджи говорил «твои грузины», поскольку мы — я и они — приехали из той же страны в одно и то же время. Я пыталась объяснить, что, живя в Питере, ни сном ни духом не знала о существовании грузинских евреев и даже представить себе не могла, что небритые типы в кепках-аэродромах с огромными козырьками, продающие мимозу в переходах метро и мандарины на рынке, являются гражданами одной со мной национальности. Бенджи моим заверениям не верил. Еврей должен узнавать еврея издалека. А уж относительно грузин ошибаться было просто непростительно.

Что касается грузин, то, как случае с марокканцами и арабами, старец Яаков был непреклонен и лаконичен: убрать! А Бенджи был обязан выполнить приказ старца и надеялся на мою помощь в решении грузинской проблемы. Надо поговорить с грузинами и выяснить их намерения.

— Это — твоя доля, — строго и экономно объяснил мне Бенджи.

Оказалось, что грузины на власть в городе вовсе не претендуют. Они выбрали себе Ашдод и Ор-Йегуду, там и шла главная война за место под израильским солнцем. Но торговля антиквариатом и камушками, вывезенными из СССР, требовала пространства и своей доли рынка. Отказаться от этой доли грузины не желали.

— Если так, — кивнул головой Бенджи, — мы с ними справимся. В камушках они понимают плохо, в антиквариате совсем не разбираются. Да и поставки у них не налажены. Продадут, что привезли, и все. Амба. Глухо. А наши ходы для них закрыты.

Казалось бы, Бенджи, как какой-нибудь американский шериф, сможет успокоить рынок. Все уже на мази. Но не тут-то было! В Израиле появились не торговцы старыми вещами, а антиквары.

Они понаехали из Европы и Америки. И если раньше эти знатоки старины только оттягивали антикварные потоки из Яффы за море или за океан, то теперь они стали наводнять рынок своим товаром. Появились и доморощенные антиквары. Эти желали поставить дело на широкую ногу по европейскому образцу, а потому скупали вскладчину в провинциальной Европе целые дворцы, заваливая рынок товаром и сбивая персам цены.

Антикварные магазины с шикарными витринами расположились поначалу на улице Алленби, потом расползлись по городу, и не было дня, чтобы где-нибудь не разливали по хрустальным бокалам шампанское, отмечая открытие новой торговой точки.

Правда, антиквары хотели ввозить в основном мебель и картины. Они были готовы покупать у рынка камни, слоновую кость, ковры и контрабанду. С антикварами можно было договориться, но персидские кланы, владевшие караванными путями и имевшие долю в господстве над рынком, а их было не меньше трех, воевали друг с другом с незапамятных времен. И сейчас, вместо того чтобы сплотиться и отстаивать общее персидское превосходство, каждый клан пытался возглавить шаткую коалицию старьевщиков, «салоники» и антикваров, выступая против двух других кланов.

Грузин персы в коалицию не брали принципиально. Грузины были подозрительны, и персам они были подозрительны, и старьевщикам, и «салонике» тоже. Кроме того, их было трудно отличить друг от друга. А еще шел слух, будто они убивают конкурентов исподтишка и закапывают трупы на пустырях. Трупов никто не видел, но слухам верили.

Такая вот чехарда. И если верить предсказаниям Бенджи (а если не верить ему, кому же тогда верить?), рынок не собирался успокаиваться в ближайшее время, а сколько это ближайшее время продлится, не знал никто. А это означало, что пользоваться прикрытием Бенджи стало небезопасно. Теперь он многим на рынке не друг и не судья, а враг. И мне придется самостоятельно выйти на тропу войны. Заводить новые знакомства, не вступая ни в какие коалиции, и камнем падать на любую добычу. А добыча ждала в каждом углу, потому что, когда рынок так бурлит и продавцы настолько заняты междоусобной войной, цены и товары остаются без присмотра.

Складывавшиеся и распадавшиеся коалиции отвлекали внимание старейшин от дела и взвинчивали молодым нервы. Опытный глаз не успевал оценить ситуацию и товар, а неопытный не знал, что к чему, но хотел воспользоваться внезапно появившейся свободой. Поэтому дорогие вещи уходили за бесценок, а хлам взлетал в цене.

Плохое время для рынка. Зато хорошее для коллекционера и непредсказуемое для скупщиков невысокого ранга вроде меня. Рынок знает и уважает коллекционеров, владеющих большими коллекциями. А скупщиков, имеющих богатую клиентуру, он уважает даже больше. Их впускают с заднего хода и шепчутся с ними за закрытыми дверьми. Но дурашки вроде меня, не имеющие доступа к оптовым сделкам и рассчитывающие самостоятельно найти клад, не распознанный торговцами, на рынке гости нежелательные.

Хорошо купить, чтобы хорошо продать, можно было только у мелких торговцев, старьевщиков, грузин и начинающих антикваров, не знающих вещам цены или спускающим ее из принципа. Старые торговцы в такие времена как раз прячут хорошие вещи, торгуют барахлом и развлекаются участием в войнах, потому что антиквариат держит цену не хуже золота, а порой и лучше него. Их банковские счета это позволяют.

Но старьевщики, грузины и мелкие торговцы ждать не умеют и не могут. Эти господа не признают власть Бенджи, так что в их компании не стоит выставлять знакомство с ним. А поскольку они ничего не знают ни обо мне, ни о лавке-галерее Кароля, а люди Бенджи им об этом не расскажут, лучше всего прикинуться не скупщиком, а коллекционером-лохом, энтузиастом, которому легко впарить что угодно.

Такой коллекционер не должен быть распознан. Никто не должен догадываться, что он понимает что-нибудь в клеймах, формах, фактуре и расцветке, исторических периодах, камнях, фарфоре, да в чем бы то ни было. Коллекционер-лох должен вызвать доверие торговцев своей неопытностью и бестолковостью, чтобы в конечном счете купить по дешевке дорогую вещь.

Это — особое умение. Заметив на прилавке желанную игрушку, коллекционер должен сразу потушить голодный блеск в глазах, пройти мимо, вернуться и начать торговлю с чего-нибудь совершенно другого. Следует иметь вид последнего идиота и знать, когда нужно безнадежно ошибиться в оценке этого побочного товара, ошибиться так, чтобы продавец вконец успокоился и перестал подозревать в тебе знатока. Только тогда удается купить то, что хочется.

Но на сей раз мне попался незнакомый продавец, горячий, как молодой осел. А вещи у него были интересные. Тот самый палестинский и ранний израильский китч, о котором шла речь выше и который я уже превратила в дорогостоящую иудаику для знатоков. Рынок, исключая Бенджи, об этой моей находке еще не знал. Знали, что я скупаю такое барахло, и охотно мне его продавали за копейки.

Но к тому времени я оказалась в сложном положении. То ли выход мелкой бронзовой скульптуры в предгосударственной Палестине был столь ограниченным, что я уже скупила все мало-мальски стоящее, то ли владельцы этого барахла и старьевщики даже не подозревали, что на него есть покупатель, и не выкладывали этот товар на прилавки, но проходила неделя за неделей, и ничего значимого на рынке не появлялось. Я уж подумывала, не перекинуться ли к грузинам, остро нуждавшимся в знатоке-перекупщике, но этой надобности пока не осознавшим, как вдруг передо мной оказалось сокровище. Кто-то явно собирал бронзовые китчевые поделки, а возможно, и сам их производил.

Впечатление было такое, словно в лавку, возникшую ну прямо на днях, опустошили целую мастерскую. А продавец называл цены с потолка и отчаянно торговался. Я отступила и пошла к Бенджи пить кофе и производить рекогносцировку.

Разумеется, Бенджи знал этого перса, но вмешиваться не захотел. Парня зовут Мордехай, называют Мордук. Он происходит из боковой ветви противоборствующего Бенджи клана, ветви, которая досель занималась собиранием старья по домам. Этих персов-надомников не надо путать с хозяевами лошадок, измученных жарой и постоянным недоеданием, которые все еще, несмотря на запрет мэра, лениво волокут грохочущие телеги по улицам Тель-Авива под усталый крик возницы: «Алте за-а-хен! У кого есть алте захен? Даю цену, беру товар!»

Тут Бенджи позволил себе выпад против ашкеназов-старьевщиков, шикнозов, вусвусов[7], презираемого рынком жалкого порождения восточноевропейских местечек. Что они там видели, в своих деревушках?! Для них любое серебро серебряное, каждый фарфор на одно лицо и все ковры — ковровые! Разве они умеют определить ценность монеты на зубок и отличить подлинник от подделки?! Им даже лень зайти в дом и подняться по лестнице! Ждут на улице, пока хозяйка снесет вниз шевелящийся от блох коврик или позовет к себе забрать продавленный диван.

Нет, персы, представители младших или побочных ветвей благородного племени контрабандистов, обирателей могил и магов караванных путей, поступали иначе. Они не оставляли обывателю выбора: снести ли бабкино старье вниз к телеге старьевщика или оставить его пылиться на старом месте, — а сами шли в дома, стучали в двери, обещали глупой хозяйке златые горы, вымаливали стакан воды, потом чашку кофе, разговаривали с хозяйкой о ее болячках, а тем временем осматривали украдкой квартиру, выбирали нужное, оценивали его стоимость, после чего покупали не один этот предмет, а половину содержимого серванта, следя за тем, чтобы общая цена покупки не превышала минимальной рыночной цены за облюбованный раритет.

Мордехай был представителем самой захудалой ветви этого племени. Но он стал любимцем домохозяек, поскольку был молод, красив, черен, худ, грязен и лохмат. Домохозяйки его жалели и кормили. А он рассказывал им о горькой своей сиротской судьбе, постукивая под столом или в кармане ногтем по дереву. Родители его были живы.

Мордехая научили вызнавать семейную историю клиента, из которой можно было сделать далеко идущие выводы. Если семья притащилась в Палестину налегке, искать в доме следовало одно, если с багажом — другое. Если бабка хозяйки или ее мамаша приехали из польского местечка, сторговать можно было разве что недорогую старинную бронзу, олово и вышивку, которые на рынке важно величали иудаикой. И самовары, разумеется. А вот если бабка хозяйки была варшавской или, например, черновицкой дамой, тут могло пахнуть настоящим товаром: старыми коврами, хорошей ювелиркой, столовым серебром и мейсенским фарфором. Книгами и картинами персы-надомники не занимались, а если попадалось что-нибудь по дешевке, отдавали товар городским антикварам.

У домохозяек, прибывших из Марокко, Персии, Бухары, Вавилона и прочих неевропейских мест, таким перекупщикам антиквариата, как Мордехай, разжиться не удавалось. Эти тут же ставили бедолагу на место, его чернота и худоба не вызывали у них жалости, а тем более — доверия. Кроме того, они ценили старину, помнили, что от кого им досталось и что чего стоит. Если и продавали семейные реликвии, то только в час великой нужды, да и то людям проверенным. Торговались они истово и цену всегда назначали выше высокой. С ними имели дело старейшины клана. А Мордехай специализировался на невежественных наследницах немецких и польских бабок и свекровей, а также на новоприбывших из СССР, Аргентины и Румынии, которые так растерялись от обступившей их новой жизни, что все привезенное из прежнего мира стали считать ворохом сухих листьев, в которые чертова уловка сионистов превратила то, что прежде мнилось червонным золотом.

Мордехай так преуспел с этими основными своими клиентками, что ему стало скучно карабкаться по этажам и бродить по квартирам, а потом сдавать выторгованное добро матерым владельцам базарных лавок. Он решил сам стать себе хозяином.

Борьба Мордехая со старейшинами клана да еще без поддержки влиятельных родственников была нелегкой, но завершилась успехом. Лучше уж один из своих, решили старейшины, чем какая-нибудь «салоника» или, хуже того, какой-нибудь грузин. И Мордехаю даже помогли купить четверть базарной развалюхи.

По мнению Бенджи, Мордук, несмотря на сопутствовавший его деятельности успех, ничего не понимал в антиквариате. Выманивая и выцыганивая у глупой хозяйки то, что ему казалось наиболее в доме ценным, он чаще всего ошибался. Про растущую моду на бронзовые поделки он знать не знает, а если так задрался со мной, то это из-за моего французского платья, подарка Чумы. В этом Мордук как раз разбирается. Он даже пытался торговать трикотажем и французским шиком, снял на Алленби помещение и открыл магазин, но прогорел. Однако по заграницам немного поездил и цену таким вещам знает. Тетка в дорогом платье не должна торговаться за копейку, более того, она не понесет домой копеечный товар. Он и назвал солидную сумму. Надо дать Мордуку остыть и прийти недели через две в полинявшем трикотаже израильского производства. А Бенджи присмотрит за товаром. Попробует объяснить Мордуку, что за дрянь эти мои бронзовые игрушки, и взять всю партию по бросовой цене или обменять ее на ковер.

Бенджи можно было доверять во всем, кроме сделки такого рода. Если он заберет у молодого перса мою бронзу, я ее больше не увижу. Продаст. А мне скажет, что его опять посетил злой дух, йецер га-ра, с которым бороться бесполезно. Легче дать потом денег на синагогу, где грех отмолят.

Я и сказала Бенджи, что о безделушках беспокоиться не стоит: никому они не нужны, да и мне нужны только как особая блажь. Полковник и так злится, что я набиваю его галерею этим, пардон, дерьмом. Мордук задрался, я не купила, будем считать это предупреждением свыше. Кароль хочет, чтобы я занялась картинами, ими и займусь. Бронза, кстати, плохая, самодельная, клейма «Бецалель» на ней нет.

Бенджи важно кивнул. Он, мол, полностью разделяет точку зрения подполковника и принимает мою концепцию о предупреждении свыше. Самодельной бронзы он и сам может наштамповать сколько угодно. А в картинах он, к сожалению, ничего не понимает, но слышал, что на них можно сделать деньги.

Я явилась к Мордуку не через две недели, а назавтра. Нацепила на нос дешевые пластиковые очки с темными стеклами, оделась в тряпье с рынка Бецалель, где продавали бракованные полотенца на вес и трикотажные юбки по три штуки за десятку. Мордук меня не узнал. Оглядел с презрением и зевнул.

Лавка его была забита старыми шкафами, чешскими полками под стекло и немецкими полированными сервантами. А в шкафах, на полках и в сервантах — полный ералаш. Битое и целое, старое и новое, ценное и грошовое — все вперемешку. Бронзовое барахло уже валялось в дырявой плетеной корзине. Вот и хорошо! Теперь следовало найти не относящийся к делу предмет, перенести внимание продавца на него и только потом обратить свое внимание на корзину. Я оглядела полки и ткнула пальцем в большую бронзовую рамку для фотографии с пузатым купидоном, двуглавым орлом, горлицами, незабудками, крестом и семисвечником. Ни один стиль реально протекавшего времени не мог соединить все эти предметы вместе. Тут требовался совершенно девственный и безумный творческий посыл.

— Сделано в Газе, — вырвалось у меня при внимательном рассмотрении этой невероятности. На одесском базаре я бы сказала — «сделано на Малой Арнаутской».

— Обижаешь, — надулся Мордехай, — это антика (с ударением на «и»). — Настоящая антика. Старая. Пятьдесят лет лежала в ящике вот этого стола.

Он пнул ногой фанерный письменный стол местного производства, из тех, что загромождали присутственные места до внедрения новейших мебельных конструкций из алюминиевых трубок и пластикового покрытия, столь же уродливых, как и их предшественники. Столу могло быть от силы лет тридцать, большего груза времени он бы не вынес по хлипкости своей природы. И мне показалось, что где-то я уже этот стол видела.

— А стол откуда?

— Стол? — Мордехай на минуту задумался. — Стол с телеги. Думаешь, «алте захен», вусвусы проклятые, меня обманули? Я взял у них этот стол, чтобы рамку заполучить. Они их в связке продавали.

— Сколько просишь?

— Тридцать, — сказал Мордехай грустно. Он уже не надеялся получить и эти небольшие деньги. — Вместе со столом.

— А стол мне зачем?

— Стол тоже антика, — выпалил Мордехай. — Ему все сто. Там была тетрадка, так бумага вся пожелтела и буквы выцвели. Вот, смотри, две последние странички остались. Видишь, какая она старая?

Пожелтевшая бумага была исписана кириллицей. Буквы ложились с одинаковым наклоном, крупные, тщательно выписанные непривычной к ежедневному письменному усилию рукой. Но где-то я видела и этот почерк. Может такое быть? Не может! Значит, жарко и очень тянет запустить руку в корзину с бронзовыми поделками, а потому меня обсели галлюцинации.

«…И я говорю себе: „Разве Марк Шагал стал другим оттого, что он стал Марком Шагалом?“ И я думаю: „Разве наши жизни разошлись так уж далеко оттого, что я уехал из Витебска в Палестину, а не в Париж?“

И я не решаюсь послать тебе это письмо, не знаю адреса, не знаю, нужно ли тебе знать, где хранится папка с твоими рисунками. И не только с твоими, но это уже тебя не касается.

Говорят, что ты стал плохо относиться к Израилю, и ты не ценишь наш сионистский подвиг, и ты думаешь только о деньгах. Так должен ли я отдавать тебе эти рисунки и вообще вытаскивать их на свет Божий? Вот я умру, и чужие люди выкинут все мое барахло на помойку. А тут есть много интересного. Но все это принадлежит не мне, а другому человеку. А твои рисунки я мог с полным правом продать и жить как барин. Но я не вор. Мне было приятно знать, что вот, у меня есть такая ценность, которой мог бы позавидовать Ротшильд, а я на это плюю. Я — выше этого. И я нашел свой способ зарабатывать деньги. Но что мне в них? Если хочешь знать, я зарабатываю их неправедно, но праведно трачу. Отдаю беднякам. И это делает меня богачом! Я богаче их и богаче тебя, потому что все говорят, что ты — скуп и жаден.

Но сейчас я чувствую, что смерть ходит за мной по пятам. Она дышит мне в нос и затылок, и я почему-то уверен, что она охотится не за мной, а за этими проклятыми картинками.

Папочка надежно спрятана. В этом письме я рассказал тебе, куда я ее спрятал. Может быть, я пошлю тебе это письмо. А может быть, я его не пошлю. И пусть эта папка горит синим пламенем или сгниет там, куда я ее спрятал. Потому что ты никогда не интересовался мной и не искал меня. А когда-то великий Шагал спрашивал у меня совета, и я давал ему хорошие советы, и он благодаря моим советам стал тем, кто он есть. А теперь ты, говорят, продался фашистам и малюешь для них Деву Марию. Какая же ты сволочь!

Когда ты был в Израиле, я написал тебе открытку. Напомнил о старом друге, который хочет с тобой встретиться. И подписался. И написал сбоку мой телефон. Но ты не позвонил.

Все! Я решил! Я не буду отправлять это письмо. Вот я прижимаю его бронзовой рамкой. Не знаю, откуда она тут взялась. Ах да, теперь я вспомнил! Есть тут один чудак, который льет рамки из чугуна. Я делаю для него формы. Самые дурацкие, какие только можно придумать. А он ничего не понимает и льет в них чугун. Раньше я работал и для Бориса Шаца, для „Бецалеля“. Делал формы по заказу и придумывал собственные вещи. Но они там тоже стали свиньями. Им перестала нравиться моя работа. Я не хочу сказать, что эта рамка такая же дурацкая, как твои картины и витражи, но в ней есть намек. Только ты стал уже таким надутым гусем, что моих намеков не поймешь. Иди к черту!»

Подпись была четкой, как на банковской бумаге — Йехезкель Кац.

Мне стало так жарко, что пот потек по лицу. Мордук посмотрел на меня внимательно, в глазах у него торчал вопрос.

— Женские дела, — пробормотала я, и Мордук кивнул. Вопрос не исчез окончательно, но его очертания в лукавых глазах перса несколько побледнели.

— Ты помнишь, у кого купил стол?

Мордехай отрицательно помотал головой. Старьевщик приехал, кажется, из Реховота. Или из Ришона. В общем, из тех краев.

— А где начало этого письма?

— Я пустил его по листочку на обертку.

Кому он продавал бусы, ложки-плошки и иные безделушки, завернув их в бесценные листочки, Мордехай тоже не помнил. А если бы и помнил, что с того? Где можно найти этих случайных покупателей?

— Что написано на этих листочках? — спросил Мордук с беззлобным детским любопытством. — Чем они тебя так заинтересовали?

— Да так… Кто-то кого-то обокрал. Но тут только конец, а интересно, что было в начале. Там что-то про мэра Ришона. А я иногда пишу в местную газету.

— А! — успокоился Мордук. — Тогда к лучшему, что листочки разлетелись. Мне этот мэр не сделал ничего плохого. Я его не знаю. Ну так ты берешь эту рамку за тридцатку? Дешевле нельзя.

— Беру, — кивнула я, полезла в сумку за кошельком и, словно в забывчивости, оставила в сумке письмо. Мордук о нем и не вспомнил.

— А это барахло, — я кивнула на корзину с бецалелевской бронзой, — сколько ты за него просишь? Я учу детей рисовать, мне нужны всякие недорогие штучки. Сколько возьмешь за все?

Теперь капли пота выступили на лбу Мордехая.

— Я платил старьевщику… я заплатил…

— Ты уже сказал, что дорого заплатил за рамку и получил в придачу стол. Наверное, это барахло ты тоже получил в придачу!

— Но не к столу, а к старому токарному станку. Я его уже продал тут одному… отдал дешево. А станок еще в рабочем состоянии. Еще там были ящики с пуговицами. Их я продал в магазин на Нахлат Биньямин.

— Мне станок не нужен. И пуговицы не нужны. Сколько ты хочешь за всю корзину?

— Я должен посоветоваться со специалистом, — заюлил Мордехай.

— Ладно, советуйся. Я поищу что-нибудь другое. Там, за углом, продают гипсовые бюсты.

— А сколько ты хочешь платить?

— Школа выдала мне триста пятьдесят шекелей на покупку пособий. А я уже потратила из них тридцать на эту рамку. Она мне нравится. Я поставлю ее дома. Осталось триста двадцать.

— Накинь еще тридцать.

— И что я выиграю от этого гешефта? Моя начальница не захотела заказывать пособия в специальном магазине, как все делают. Я сама потащилась на базар. Мне за это что-то полагается?

— Накинь двадцать.

— Пятнадцать. И донеси корзину до угла, там можно взять такси. Она тяжелая.

Мы пошли по боковой улице, потому что я не хотела проходить мимо Бенджи. Ему совсем не надо было знать об этой истории. Ну, купила какая-то дура кучу бронзовых безделушек за небольшие деньги. Об этом базар не шепчется. А вот сообщение о том, что я купила для галереи Кароля безумное количество старой израильской бронзы, взвинтит базарную цену на эти поделки до потолка. И хотя я была теперь обеспечена товаром на ближайшие полгода, не следовало пилить сук, на котором сидишь.

Итак, что мы имеем? Даже если бы Йехезкель Кац не расписался на неотправленном письме, я узнала его почерк. И узнала стол, он стоял в мастерской Каца. Узнала по исписанной цифрами поверхности. Мы еще спорили с Каролем, что означают эти цифры. Кароль считал, что это еще один список карточных долгов. А я полагала, что нечто иное. И оказалась права! Под запыленной рейсшиной была надпись: «Таблица перевода дюймов в сантиметры». Хези Кац не надеялся на свою память и в этом вопросе! Помню, как я рассмеялась, представив себе остекленевшие глаза Каца, не понимающего с бодуна, что за цифры мельтешат перед его глазами. Если бы не ощущение чуть ли не преступности нашего тогдашнего присутствия в доме покойного, я бы точно пошарила в ящиках стола, нашла и прочла это письмо. И знала бы, где спрятана папка с рисунками Шагала. Так мне, стыдливой дуре, и надо!

А мэрия пустила все с молотка. Хорошо хоть, что альбом с фотографиями, валявшийся среди картин в мастерской, я забрала себе. Но в серванте рядом с коньяком и рулетками лежало еще три альбома. И в них — наверняка! — нужные мне фотографии. Какая же я идиотка! И незачем теперь рассказывать эту историю Каролю, он меня просто застрелит.

А папка… где ее можно было спрятать? Антресоли проверяла Мара. Папка с рисунками не прошла бы мимо ее внимания. Нет, на антресоли полез Кароль. И долго возился там с идиотскими старыми шинами. Он не стал бы обращать внимания на старую папку, особенно после этих шин. Мы же искали не папку, а картины!

Значит, придется все же рассказать Каролю, может быть, он что-нибудь и вспомнит. Я же не одна делала обыск в квартире Каца. Необходимо попасть в эту квартиру еще раз. Ленивый работник мэрии вряд ли полез на антресоли. Ему было велено очистить квартиру, он и вызвал старьевщика. А на антресолях тут редко хранят что-нибудь ценное. Больше старую одежду и поломанные радиоприемники.

— На антресолях ничего не было! — решительно заявил Кароль. — Я перевернул там каждый вонючий ботинок и каждую бумажку. Думал, старые письма найдутся или какие другие улики. Ничего там не было! И не стал бы Йехезкель Кац прятать ценные, ценнейшие рисунки на антресолях.

Где же он их спрятал?

— Ты говоришь, он пригрозил, что папка сгниет… Я вот что думаю, — Кароль прищурился и потер висок, что являлось у него признаком большой сосредоточенности. Этот жест даже Абка помнил, «прищурится, почешет бровь и скажет: „Идем в том направлении“… И выходили к своим!» — Я считаю так, — сказал Кароль, — Хези зарыл папку. Только где? Ты говоришь, на подводе старьевщика был токарный станок? Этого в доме не было! А в мастерской?

— Не было, — вмешалась Мара. — А что с его лавкой на автобусной станции? Станок мог стоять там, тем более что старьевщик вез и пуговицы.

— Точно! — согласился Кароль. — И если уж прятать где-то папку, то под полом собственной лавки. Там она всегда под руками. Поехали в Ришон! К Виктору!

— Обойдемся на сей раз без Виктора. Пожалуйста, — попросила Мара. — Не стоит одалживаться у него по такому ничтожному поводу. Мой папа мечтает торговать машинами. Что может быть лучше, чем помещение на центральной автобусной станции? Там же столько народу вертится! Давай купим у мэрии лавку Каца, а во время ремонта пол все равно придется вскрыть.

— Ха, ха! — раздраженно произнес Кароль и оглянулся на меня, но тут же махнул рукой. — Скажешь тоже: твой папа мечтает торговать машинами! Это я хочу торговать машинами, а он согласился мне помочь!

— Потому что мэр не должен торговать машинами.

— Так, может, сделаем мэром твоего папу? А я буду спокойно торговать машинами и приторговывать антиквариатом. Деньги польются рекой, а твой папаша будет говорить замечательные речи на всяких собраниях. Правда, с акцентом, но это уже никому здесь не мешает.

Такую перепалку между ними я слышала впервые. Что-то испортилось? Впрочем, какое мне дело!

Мы домчались до Ришона за полчаса. На сей раз машину вела Мара. Мы летели, но правила дорожного движения соблюдали неукоснительно.

— Как хорошо ты водишь машину! — не удержалась я.

— Статистика говорит, что женщины водят машину и управляют станками лучше мужчин, — спокойно ответила Мара. — В них тестостерон не взрывается, — добавила она, мельком взглянув на Кароля.

— Что это — тестостерон?

— Такой вот цирк с вами, с русскими. Про каких-то шаманов знаешь, а про главный двигатель мужского прогресса даже не слыхала! Тестостерон ударяет мужикам в голову, как только что-нибудь под них ложится, — портовая шлюха или шоссейная дорога.

Судя по всему, Мару разозлила не шоссейная дорога, а портовая шлюха. И где только Кароль ее подцепил? И для чего? Устал от превосходства своей женской половины?

Лавку Каца уже, по всей видимости, продали. В ней шел ремонт. Ленивый араб неспешно ковырялся в ящике с цементом. Не менее ленивый иудей курил, рассевшись на подоконнике.

— Пол вскрывать будете? — спросил Кароль.

— Будем, — обещал араб. — Плитка старая. Надо класть линолеум.

— А может, и не будем, — задумчиво возразил иудей. — За такие небольшие деньги можно приклеить линолеум и поверх старых плиток.

Араб хотел что-то возразить, но справедливо рассудил, что незачем бросать слова на ветер.

— Так-так, — Кароль постучал каблуком дорогого и начищенного до зеркального блеска ботинка по пыльному полу. — Ничего не поделаешь. Надо ехать к Виктору.

Виктор тут же объявил о своем желании стать компаньоном в автомобильном бизнесе. Каролю пришлось согласиться. Но он скрипнул зубами.

— А как ты избавишься от прежнего покупателя? — спросил Кароль.

— Скажу Пундику, чтобы убирался ко всем чертям! Лавки на станции не продаются, а сдаются. И сдает их мэрия. Какая проблема? У Пундика нет денег на залог. Вот он и послал рабочего ковыряться, пока деньги найдутся. А мэрия передумала. Нет денег, нет лавки. Все! Завтра посылай Мариного отца оформлять документы. А я посылаю работника закрыть лавку.

— Кароль, — сказала я уже за ужином, — допустим, что папка найдется под полом этой лавки. Мы же все равно не можем продать рисунки! Шагал — дело громкое. Продавать нужно на большом аукционе и лучше в Европе. А аукционщики потребуют документы, кому это принадлежало, у кого купили.

— Можно продать втемную, — буркнул Кароль. — Коллекционерам. Возьмем меньше, зато все наше!

— Появятся эксперты, начнут копать. Шагал вроде как забыл о своих рисунках. Настоящий хозяин папки, судя по письму Каца, умер. Так что Каца свободно посчитают хозяином папки, ему наследует мэрия, которой Кац задолжал. А у нас — никаких прав. Мы проиграем суд и потеряем много денег.

— Пошли все к черту! — вспыхнул Кароль. — Я нашел рисунки, я их продаю! Кому какое дело! И вообще — я купил папку у Йехезкеля Каца! Он сам мне ее принес, в мою галерею. Сейчас составлю расписку задним числом, и все!

— Ой, ой! — вздохнула Мара. — Абка видел, как мы забирали картины, видели это и соседи покойного Каца. Сегодня Кароля никто в Ришоне не знает, а когда его портреты появятся на улицах, соседи Каца тут же его вспомнят. И если появится какое-то недоразумение с рисунками Шагала, все начнут кричать, что мэр — вор, что он обобрал покойника. Пусть Ляля получит от своего деда письменное разрешение забрать его картины. Все картины. А что было в кладовке и что в папке — с этим ни один суд не сможет разобраться.

— С такой женой я могу баллотироваться даже в президенты, — ухмыльнулся Кароль и тут же повернулся ко мне. — Поезжай в Париж и привези от деда расписку.

8. Малах Шмерль и вождь индейцев

Под полом мастерской Йехезкеля Каца папка с рисунками Шагала не обнаружилась. Не нашлась она ни в каком другом месте. Мара рассудила, что, скорее всего, этой папки и не было. Весь Ришон был готов подтвердить, что покойный Хези Кац был вралем и швицером, то есть выпендрежником. На том и порешили. Жаль, конечно. Стать публикатором неизвестных работ Шагала — это не фунт изюма. Но дело получалось темное, продавать эти рисунки в открытую мы бы не решились, так что бог с ними.

Беспокоило другое — Шагал стал уже не просто современником и единомышленником Шмерля, он превратился в наличный фактор. Если Шагала знал Кац, знал его и Шмерль. Во всяком случае, видел рисунки из папки. Если, конечно, папка была…

Как бы то ни было, Кароль командировал меня за письмом деда, а Паньоль носился по свету, как сбрендивший шмель: то прогудит над Пальма-де-Мальоркой, то разбудит гудением Париж, то спрячется на Ньюфаундлендах. В Монреале я его почти поймала — постучала в дверь к Паньолевой любовнице буквально через час после того, как Паньоль этой дверью хлопнул.

Сравнительно молодая бабка с зареванными глазами разговаривать со мной отказалась. Сказала только, что Паньоль ушел навсегда и больше никогда… Тут она издала такое мычание-сморкание-форте на всю Канаду, что меня просто сдуло с ее крыльца. Пришлось возвращаться в гостиницу не солоно хлебавши.

Одно я вам скажу, господа: в Монреале подают плохой кофе. Тот, который мне полагался по купону «постель плюс завтрак», я, пригубив, оставила еще утром на столе, а время приближалось к полудню. И я отправилась в город в надежде раздобыть нечто более соответствующее своему названию и назначению. А каково назначение этой пахучей горечи? Проникнуть в кровь, взвихрить ее кофеином, вогнать шпоры в вялые бока притомившегося сердца, чтобы скакало арабским жеребцом, а не тащилось еле-еле, как кобыла старьевщика. Чтобы высветлило взор, напрягло слух, взбодрило нервные клетки. Короче, чтобы подействовало. А в забегаловках подавали тошнотворную бурду и, если была в этом городе настоящая кофейня, где знали толк в кофейных зернах, она была спрятана так хорошо, что о ее местонахождении ни один прохожий даже не догадывался.

Кофе? Так вот же автомат! Или там, в бутербродной. Или тут. Вот вывеска. Я послушно тыкалась в указанное место. Бурда, бурда и еще раз бурда! Такой кофе подают в абортариях и правильно делают. После того как все уже позади, кому оно нужно, чтобы сердце скакало, а голова была ясной? Не к добру, а к мигрени вспомнился мне ленинградский абортарий: сонная теплынь, невыносимый запах потревоженного женского тела, склизкие плитки пола, невнимательный, а то и презрительный взгляд персонала, мечтавшего делать добро, а оказавшегося на грани зла. И сколько абортов я сделала? Два. Нет, три. Два в Питере и один в Израиле. Мишка не хотел детей. Женька не хотел детей. А кто из современных мужиков их хочет?

Вот Кароль хочет. Мечтает просто. Чтобы за стол садилось не менее пяти человек. Но Мара еще не достигла состояния внутреннего равновесия. Когда Кароль станет мэром, тогда она и родит мэрского ребенка. Поздний ребенок будет, и может получиться урод.

Башка разболелась не на шутку. Тот, кто страдал или страдает мигренями, поймет, о чем я говорю. Осеннее монреальское солнце не грело. Дул ветер, и было даже зябко, но правая половина головы налилась таким внутренним жаром, что его хватало на обогрев всего организма. Мир померк, в ушах звенело, под ложечкой сосало, потом стали лупить в гонг. Бам-бам-бам! И кровавые лохмотья выплыли из-под висков и застили свет. Два дня постельного режима. И делать с этим нечего. Я вернулась в гостиницу и нырнула под одеяло.

Когда удавалось заснуть, спала. Когда меня выворачивало наизнанку, с трудом добиралась до унитаза. Когда сознание уплывало в полумрак, плыла за ним. А в перерывах думала о Малахе Шмерле, вернее, о деде и его творческих загадках, а также решала свою: ехать ли в Париж, потратив на это путешествие весь отложенный капитал, то есть семьсот долларов, на которые я собиралась завалить свой дворец рухлядью, купленной на рынке? Пока что удалось приобрести только кровать и обеденный стол. А шкаф? А диван в гостиную? Обязательно — зеркало. Даже два: в спальню и в гостиную. Вешалку. Кресла. Стулья. Журнальный столик. И большой письменный стол. Без всего этого мой дом все еще был не домом, а пристанищем. Нет, хватит гоняться за Паньолем. Напишу Соне письмо и буду дожидаться ответа.

Вообще-то Соня отвечала на письма неохотно. Но, начав писать, не могла остановиться. А на вопрос о Шмерле разразилась целым памфлетом, из которого выяснилось, что Малах был деревенским дурачком в местечке под Варшавой, куда семья Брылей выезжала на вакации. Он был не простой дурачок: умел превращать сухих коров в дойных и играл на дудочке. Но попал под телегу и погиб. А Паньоль, писала Соня, утверждает, что Малах Шмерль погиб в Испании за пролетарское дело, с чем она, Соня, категорически не согласна. О смерти Шмерля под телегой она узнала от Каськи, которой можно верить гораздо больше, чем Пине. Правда, муж Сони, воевавший в Испании вместе с Паньолем, знал какого-то Малаха Шмерля, но говорить на эту тему отказывался. А Пиня звереет, когда с ним начинают говорить об Испании.

Письмо это лишило меня покоя надолго. Если допустить, что Соня говорит дело, художника Малаха Шмерля никогда не было. Паньоль взял себе этот псевдоним, использовав запомнившееся с детства имя деревенского дурачка. Но тогда в Испании воевал только Паньоль-Шмерль. То, что он воевал под чужим именем и с чужим паспортом в кармане, не подозрительно. Не он один воевал там именно так. И даже если он уже тогда был коммунякой и энкаведешным наемником, меня это не касается. Но если Паньоль и был Шмерлем, кто писал картины, подписанные этим именем?

Хорошо, согласимся с тем, что в 1935 году Паньоль еще верил в свои силы и умел расправить крылья, что кисть художника слушалась сердца, сердце — своей особой правды, а потом этот талант пропал. Правдоподобно? Нет. Вот это уже совершенно нелогично.

Талант, конечно, может пропасть. Выдохнуться, захиреть, сломаться под давлением обстоятельств. Вот и Чума больше не берет в руки кисть. Не берет — в этом все дело. А Паньоль-то с кистью не расстается, но ничего похожего на свои палестинские картины создать не может. В его нынешней мазне нет и намека на тот, прежний, необычный взгляд на мир. И нет былого умения этот мир передать в цвете, форме и композиции. Значит… значит, придется вернуться к мысли, что был такой художник — Малах Шмерль. Не тот Малах, который погиб под телегой, а другой, присвоивший его имя и погибший в Испании. Тогда по какому праву Паньоль распоряжается его картинами?

Оставим этот вопрос в стороне. Паньоль явно не хочет раскрывать тайну, поэтому бегает от меня, как от чумы или другой эпидемии. Ну и ладно! Я же с самого начала собиралась создать мифическую личность под названием Малах Шмерль. Если такой художник и впрямь существовал — чем это мне мешает? Паньоль в любом случае не должен был фигурировать в нашей истории. Он и не будет фигурировать.

Мы решаем, что Малах Шмерль все-таки не попал под телегу, несмотря на свидетельство какой-то Каськи, и не покоится на деревенском кладбище в каких-то Ясеницах. И даже если на этом кладбище есть надгробный камень с его именем, западным искусствоведам еще надо доехать до Ясениц, которых ни в одном справочнике нет. Соня и сама нетвердо помнит, как называлась деревня, в которой отдыхала семья Брылей.

Идем дальше: в тридцатых годах Малах Шмерль притащился бог весть откуда в Палестину. И тут же написал около сорока замечательных работ, одна — просто гениальная. И еще оставил энное количество акварелей и эскизов, весьма профессиональных. Не обучавшись до того живописи?! Чушь!

Значит, обучался. У кого?

Месяцем раньше я была бы готова придумать никому не известную художественную школу в Ясеницах, все ученики и учителя которой погибли, картины — пропали, а свидетели повесились. Но теперь настоящий Малах Шмерль захватил все подступы к моему сознанию. Я не хотела больше ничего придумывать. Мне стало необходимо обнаружить правду.

А правда состояла, очевидно, в том, что кто-то, присвоивший себе имя городского дурачка из Ясениц, жил короткое время под этим именем, проехал через Палестину, дружил с Паньолем и Йехезкелем Кацем и погиб в Испании. Почему же его не помнит Песя, кормившая Паньоля цимесом? Или Роз, служившая в тот же период времени моделью и для Паньоля, и для Каца, и, судя по одной картине, для самого Шмерля? А может, помнят, но по какой-то причине не хотят об этом говорить?

Нет, как себе хотите, а поиски в районе Нес-Ционы и Ришона следовало расширить и углубить. Хорошо бы тут же уехать назад в Израиль, но обратный билет требовал от меня кантоваться в Канаде еще трое суток, иначе надо было платить немалый штраф. Значит, надо идти искать харчевню и развлечения в Монреале, потому что я не ела двое суток и потому что мне надоело думать о Малахе Шмерле. В таком состоянии легко наступить на грабли, что я и сделала.

Лифт долго не поднимался, а поднявшись, привез странного типа. Тип был очень высокого роста, поэтому создавалось впечатление, что он держит крышу лифта на своих плечах. Увидев меня, гигант улыбнулся. Не улыбнуться в ответ было невозможно, таково было свойство его улыбки. Она спустилась сверху на мою щеку и расплылась по ней, оставив ощущение талой воды. Потом опустилась вторая улыбка, за ней третья. Когда лифт дополз до фойе, снегопад из улыбок прекратился так же внезапно, как и начался, но все вокруг оказалось залито улыбчивым радостным светом.

— Я — вождь индейцев, — сообщил гигант.

— Очень приятно. А я — королева Англии.

— Я действительно вождь индейцев. Ищу компанию на вечер. Пойдете со мной?

— Смотря куда. Но до вечера далеко. Могу составить компанию на ланч.

— А потом?

— Про «потом» я еще ничего не знаю. Если честно, у меня предубеждение против вигвамов и томагавков. И против самураев тоже.

— Вы видели живого самурая?

— Пока самурай жив, нельзя знать, самурай он или нет.

Вождь индейцев снова улыбнулся. Эта улыбка казалась уже не снежинкой, а стрекозой. Она сверкнула крыльями и исчезла.

— Тут за углом есть прекрасный ресторан. Французский. Пойдем?

Читатель, однажды уже последовавший со мной за незнакомым атлетом в Яффу, может подумать, что таков мой жизненный обычай: доверяться первому встречному двухметровому столбу и не думать о последствиях. Это неправильная точка зрения, хотя и не лишенная определенной справедливости. Мне нравятся большие мужчины, гиганты, облепленные мышцами, эманация мужской силы. Но именно с такими встречными-поперечными я обычно бываю особо осторожна. Приказывать сердцу — искусство, которым я владею плохо. Поэтому там, где соблазн изначально велик, я немедленно строю стену, а дверь в ней прорубаю медленно и осторожно.

Но есть мгновения, в которые большой мужчина может застать меня врасплох. Не хочется вспоминать, как выглядело то ленинградское утро, в которое мне встретился мой бывший муж. Оно не слишком отличалось от кошмарного полдня, в который я вышла к тель-авивскому пляжу, чтобы встретить Женьку, или от утра в монреальской гостинице, когда лифт подкинул мне вождя индейцев.

Эти особые мгновения имеет смысл описать. Читателю предлагается представить себе мир после потопа, а в нем все в беспорядке: земля не отделена от суши, воды от неба и свет от тьмы. И на этом фоне вдруг возникает силуэт последнего человека, причем силуэт этот так огромен, что занимает собой все окружающее пространство. Это особый соблазн, соблазн безвыходности и страха перед ней. Жизнь представляется в виде западни, склепа, волчьей ямы. И необходимо отодвинуть огромный камень, плиту, крышку гроба, потому что воздух кончается. А задача непосильна. В такой момент двухметровый вождь индейцев выглядит посланной свыше подмогой.

И кому какой вред, если три лишних дня в Монреале я проведу, скажем так, безнравственно? И кто об этом узнает? Впрочем, ничего безнравственного, кроме этой, пролетевшей по диагонали, мысли так и не случилось. Вождь индейцев не был красавцем, и со второго взгляда мне вовсе не понравился: лицо не прорисованное, грубое, я бы сказала, идолоподобное. Тело большое, вздернутое вверх, но не массивное. Нарочито тощее и скандально поджаристое. Да еще нижняя губа презрительно оттопырена. Весь из себя — оскорбленное достоинство. Если бы не улыбка, просто отталкивающее лицо.

Съесть антрекот в компании этакого идолища — дело ненаказуемое. А о большем я не то что не загадывала, а заранее решила — не будет! И зря Кароль потом приписывал мне безответственность в особо крупных размерах, тогда как я вела себя очень даже ответственно: не позволила этому Тони платить за себя, пила только легкое вино и вела на удивление светскую беседу.

Вождь индейцев рассказал, что живет где-то на севере Канады, рядом с нефтяными вышками, построенными на земле, принадлежащей его племени. Старый вождь, отец Тони, потому и послал сына в Гарвард, заложив золотые семейные реликвии, что надеялся отсудить нефть и вышки. Но был согласен и на долю в государственных барышах. Не для себя, а для всего племени. На эти деньги старый вождь собирался построить школу не хуже английского Итона и посылать ее выпускников в Гарвард с тем, чтобы они потом могли баллотироваться в конгресс и сенат.

Выглядело это жутко благородно, и Тони почитал отца как святого. В университете он учился на адвоката, и учился неплохо. Сам Тони прилагал к этому не так уж много усилий, но ему помогали все кому не лень, да еще заставляли помогать и тех, кому было лень, потому что на глазах у восторженного общества совершалась историческая справедливость: абориген превращался в человека!

Мне стало интересно, кокетничает ли вождь индейцев, принижая собственные интеллектуальные достижения.

— И что, так-таки все тебя любили и почитали за своего? Вот прямо расползались в глину от счастья, что какой-то краснокожий ведет себя как белый человек, а в науках его даже превосходит?

Тони потемнел лицом, обмакнул рот платком, спрятал в платок улыбку и поглядел на меня из внезапно запавших глазниц, как змий глядел на Олега из конской черепушки.

— Не смей говорить «краснокожий»! — сказал он с придыханием.

— Мне можно, я — жидовка!

Вождь откинулся на спинку стула, поглядел на меня с изумлением и вдруг затрясся мелким смехом. А отсмеявшись, сказал с неожиданной злостью в голосе:

— Ваши — всех хуже. Подают милостыню крупными купюрами.

— Откупаются, но не от тебя. Твои индейцы, когда позаканчивают Итоны и Гарварды, будут поступать так же.

— Значит? — спросил вождь и хищно чмокнул, дожидаясь нужного ему ответа. Что он хотел услышать, я не знала, а догадываться не хотела.

— Значит, так устроен мир. Либо ты берешь милостыню и молчишь в тряпочку, либо не берешь и изрыгаешь пламя. А результат от этого не меняется. Как тебе удобно жить, так и живи.

— А ты, ты как живешь?

— Я от природы неулыбчивая. Мне плохо подают.

— Да уж… — согласился вождь и занялся ростбифом.

Я заметила, что он пьет много, но не пьянеет в привычном понимании слова, а наливается мраком. Когда мрак заколыхался на уровне его плеч, я решила, что пришло время бежать. И убежала.

Но наутро в номер внесли огромный букет желтых роз. А когда я спустилась в фойе, Тони уже валялся на банкетке под лестницей и испускал улыбки. Улыбки кружились по фойе, садились на голые плечи регистраторши, взъерошенные волосы рыжей служащей и форменные фартуки уборщиц. Они вымаливали ответное движение души у персонала и даже заставили рассеянно улыбнуться деловую даму с кожаной папкой подмышкой.

— Я ищу лобстера, — объявила я строго.

Тони задумался, посчитал в голове, проверил на костяшках пальцев и объявил, что месяц нелобстерный. То, что август — месяц нераковый, поскольку в нем нет буквы «р», я знала. Очевидно, лобстеров высчитывают по тому же признаку. Раки они и есть, только большие! Интересно, как обстоит дело с лангустами?

— Мне сказали, что в Канаде необходимо попробовать лобстера, — заупрямилась я. — У нас они безумно дорогие.

— А здесь в это время года они не свежие, а мороженые, — заупрямился и Тони. — Сейчас хороша птица.

Я решила съесть лобстера в одиночестве и незамедлительно, но потом передумала и отправилась звонить. В списке, полученном от Кароля, одна фамилия была подчеркнута красным карандашом. А наверху было написано: «От Мары. Передать синий пакетик». Подавая его мне, Мара залилась жаром и сказала: «Это для Карен, жены самого богатого и влиятельного еврея Канады. Передай, что я ее люблю. Но постарайся вручить подарок не ей, а ее мужу, Саймону. И прислушайся к его советам. Саймон может все!»

До самого мистера Саймона Кушнера я по телефону не добралась, но секретарша обещала все выяснить и обо всем доложить, в связи с чем мне пришлось остаться в номере. Тони расположился было в кресле, но я его выставила. Разговор с мистером Кушнером не предназначался для посторонних ушей. Ответный звонок не заставил себя ждать. Мистер Кушнер будет счастлив побеседовать с вестницей от Мары через сорок пять минут. Я так торопилась, что не заметила, как Тони оказался в такси.

— Ты куда? — удивилась уже в пути.

— Я тебя подожду, потом пойдем есть перепелок.

Саймон Кушнер оказался крупным вальяжным мужчиной лет шестидесяти. Его кабинет — дерево, стекло и кожа — производил нужное впечатление. От Кушнера пахло не только деньгами, но и умением эти деньги тратить. Он разорвал обертку, открыл картонную коробочку и внимательно рассмотрел прелестную арт-декошную брошь с рубинами, жемчугом и алмазами. Я помнила эту вещицу, сама и указала на нее Маре в антикварном магазине Шнейдера. Стоила она десять тысяч долларов. Шнейдер не спустил ни копейки, утверждал, что на аукционе может получить больше. И мог! А я швыряла сумочку, в которой лежало такое богатство, на все кресла. И в туалет в самолете ходила без нее. Ну Мара! Хоть бы сказала, что я везу в этом пакетике.

Самому влиятельному человеку Канады подарок понравился. Он даже замурлыкал.

— Карен обрадуется. Это красиво. Мара понимает в красивых вещах. А что у нее слышно?

Мара не наставляла меня относительно этой части разговора с Саймоном Кушнером. Черт его знает, кем он ей приходится, что можно рассказать, что — нет. Но Кушнер был настойчив. Я дала самую лестную характеристику Каролю и описала их брак в мажорных жизнеутверждающих тонах.

— Так ему и надо! — вспыхнул мистер Кушнер.

— Кому? Каролю?

— Так ему и надо, моему кузену! Отпустить такую женщину, как Мара, это же надо быть полным дураком! Дурак он и есть, — засопел мистер Кушнер и почему-то загрустил.

Потом вспомнил обо мне и спросил, попыхивая сигарой, что привело меня в Монреаль. При этом его серые глаза покрылись поволокой, а мысли явно бродили черт-те где, так что я могла говорить о делах, а могла и прочитать лекцию о пользе льняного семени. Но я все-таки заговорила о делах. Как это получилось, не знаю. Мистер Кушнер подавлял своим видом и авторитетом. В нем было что-то от главнокомандующего. С такими людьми не спорят. Велено рассказать, значит, нужно выложить все как на духу. Я говорила, говорила, потом замолкла. Молчал и мистер Кушнер.

Вдруг он оживился. Глаза снова видели, и уши слышали. Оказалось, они, эти уши, не пропустили ни одного моего слова.

— Значит, ты внучка Паньоля! — удивился Кушнер. — Надо же! А я и не знал, что Паньоль был женат. Мы считали, что он… немножко педераст. Твой дед — жулик! — вдруг взвизгнул мой визави и гулко расхохотался. — Впрочем, я тоже жулик, — добавил он, отсмеявшись. — И в конечном счете я обманул Паньоля.

Рассказывать, почему мой дед жулик и как мистер Кушнер его обманул, мой визави явно не собирался. Попробовать все же стоило.

— Оставь, — усмехнулся Марин приятель. — Талмуд говорит, что там, где собираются два еврея, правды нет, потому что даже если один говорит правду, второй этого не подтвердит, а один свидетель — не свидетель.

Он нажал на кнопку звонка. Вошла постная барышня в юбке до пят и жакете, не позволяющем догадаться, как выглядит то, что под ним. Она положила несколько папок на стол Саймона Кушнера, сказала, что ланч уже в пути, и вышла, аккуратно и бесшумно прикрыв за собой дверь.

Кушнер проследил направление моего взгляда и точно определил содержание мыслей,

— Моя жена Карен не хочет рисковать, — хохотнул он. — Она сама выбирает моих секретарш и предпочитает религиозных. А вот и ланч!

Внесли блюдо с бутербродами и бутылки с соком. Из одной булочки вылезало красно-белое крабье мясо. Я нацелилась на нее, но Кушнер перегнулся через стол и перехватил добычу. При этом он явно развеселился. Подмигивал и похохатывал. Пришлось жевать пресную говядину с не менее пресным огурцом.

— А что это за человек ждет тебя в приемной? — спросил Саймон Кушнер, когда мы уже собирались расстаться.

— Меня?

— Какой-то индеец.

— Ждет? Я его не приглашала! Привязался в гостинице.

— Ты с ними поосторожнее! Я попрошу моего сотрудника избавиться от твоего спутника и проводить тебя до места.

Толстенький коротконогий сотрудник по имени Вэнс доставал Тони до подмышки. Он не слишком радел, выполняя поручение босса. Подвез нас на своей машине до гостиницы и испарился, оставив меня на попечение все того же двухметрового вождя индейцев.

Не стану пересказывать в деталях, как мы с Тони ели канадских перепелок, катались на канадских горках, посещали музей канадской истории и летели в Торонто на частном самолете. Тони объявил, что его дела в Монреале закончились, вернее, у них не было шанса начаться. А дела были такие: старый вождь помер, теперь вождем стал Тони, он пытался отсудить вышки, но все двери захлопывались прямо перед его носом. Одно дело — помочь индейцу пройти через Гарвард, другое — отдать ему канадскую нефть. Теперь путь вождя лежал в Торонто, и что мне до этого? Я даже гостиницу там не заказывала, поскольку самолет вылетал в Израиль в девять вечера. Мы с Тони только и успели, что побродить по городу и съесть мороженого лобстера в шумном заведении, нашпигованном юными ослами и ослицами в разномастных джинсах, мотавшими головами под оглушительные звуки налетающего со всех сторон рок-н-ролла: «И-о! И-о! О-е!»

Но, обнаружив Тони рядом с собой в самолете, летящем в Тель-Авив, я испугалась.

— А в Израиле тебе что надо?

— Хочу посмотреть. Давно хотел. Покажешь мне ваш Иерусалим?

— Я его не знаю.

— Значит, будем осматривать вместе.

— И когда же ты успел получить визу?

— Я гражданин США. Мне виза не нужна.

— Как знаешь, только я тебя не приглашала. У меня дел невпроворот, и болтаться с тобой по Израилю мне некогда.

Мы проболтали все то время, что не удавалось заснуть. О чем болтали? О всякой ерунде. Я подробно изложила израильскому агенту национальной безопасности все повороты и загогулины этой беседы, более того, почти дословно ее записала и расписалась. Скорее всего, этот документ все еще желтеет в папочке под грифом «совершенно секретно». Но это было потом. А сразу по прилете Тони пошел к стойке билетного контроля для иностранцев, я же пристроилась в длинную и шумную очередь израильтян. Стояла и думала, как отвязаться от индейской каланчи. Решила действовать грубо и напрямик. Но получилось худо.

Девица в окошечке повертела в руках мой паспорт, куда-то позвонила и попросила подождать. Тут же возле меня выросли мальчики в одинаковых голубых рубашках и попросили пройти. Я вошла в кабинет в три тридцать, а к семи попросила вызвать Кароля. Меньше всего мне хотелось запутывать его в эту историю, но выхода не было.

По словам лысого и коренастого дяди из ШАБАКа, я привезла с собой в Израиль опасного международного террориста, разыскиваемого Интерполом. Дядя утверждал, что террорист объявил меня своей невестой. А в портфеле террориста нашли… в общем, что-то нехорошее.

— Бомбу? — спросила я по глупости, и тут же последовал шквал вопросов: о какой бомбе речь, почему я подумала о бомбе, говорили ли мы о бомбах?

Поди объясни, что я в жизни не видела настоящей бомбы, а если увижу, не смогу отличить ее от консервной банки. Что ни о каких бомбах речи между мной и этим Тони не было. Речь шла о лобстере. А про бомбу я ляпнула просто так, не подумав, да и о чем тут думать вообще?! Но лучше уж не упоминать и лобстера, они могут подумать, что это какой-то код. Поди знай, что они могут подумать о том, о чем я либо вообще не думаю, либо думаю совершенно иначе. И тут, запутавшись во всем и не понимая, что происходит, я вспомнила о Кароле.

Он приехал, долго и внимательно слушал, что говорит ему дяденька из ШАБАКа, потом сам произнес короткую речь. Все это происходило за бетонной стенкой с врезанным в нее окном. Слов я не слышала, со своего стула не сходила и видела в окно только то, что было видно со стула.

Это ж надо! Привезти в Израиль международного террориста! Он мог меня застрелить, между прочим, отомстив белым и особенно евреям за хорошее к себе отношение. Мстить мне за канадскую нефть было бы глупо. Я к ней непричастна. А мог взять меня в заложницы и стрелять из-за моей спины. Господи! Да этот жлоб мог сделать все что угодно! Проклятая нефть, видно, сковырнула его с рельс. Он же чокнутый! А я тут при чем?! И что я должна была делать? Звать полицию уже в гостиничном лифте? Спрятаться за спину коротконогого Вэнса и не выходить из его машины? Кстати, в качестве причины для посещения Канады я назвала визит к Саймону Кушнеру. Глупо, конечно. Самого влиятельного гражданина Канады впутывать в эту глупую историю не следовало.

Оказалось — следовало. Меня не отпустили, пока не позвонили этому Саймону. Тот мои слова полностью подтвердил. Тогда дверь в комнату открылась, и Кароль коротко бросил:

— Пошли!

Меня отдали ему на поруки, попросив подписать декларацию о невыезде. Я подписала. С удовольствием. Ехать я никуда больше не собиралась. Пропади оно все пропадом!

Всю дорогу из аэропорта Кароль сосредоточенно молчал. Разговорить его мне не удавалось. Но стоило нам войти в дом, как Кароль разорался. Он орал, что ему надоели эти русские идиоты с их проблемами, что он хочет жить спокойно, что хватит и точка, и я могу убираться ко всем чертям, но из дома — ни ногой, сидеть в лавке, не поднимая глаз, и черт его дернул со мной связаться!

Надо сказать, я его понимала. Но может и он понять меня! Я ничего не сделала, ни в чем не виновата, я даже рада, что стала невыездной, потому что каждая поездка — это очередная неприятность. Откуда я могла знать, что этот вождь индейцев международный террорист? Да и это еще надо доказать. С чего бы такой тип полетел в Израиль под своим подлинным именем? Впрочем, я не знаю, какое имя у него подлинное, какое — нет, и мне нет до этого никакого дела! И что это за мир, в котором нельзя съесть в компании незнакомого человека жесткую перепелку, чтобы не попасть после этого как кур в ощип?!

Тут я разревелась, что вообще-то мне несвойственно. Кароль отступил, зато стала наступать Мара.

— И почему это необходимо трахаться с первым встречным!

— А я с ним и не трахалась!

Тут Марины и без того круглые глаза превратились в блюдца.

— Не трахалась? Так что же вы делали?

— Разговаривали.

— О политике?

— О политике тоже. Но больше о нефтяных вышках.

— И что ты ему рассказала об Израиле?

— Не помню.

Мара посмотрела на меня как на больную и вышла из комнаты на цыпочках. Кароль тоже исчез. А я сидела и сидела в пустой комнате, по которой гулял морской ветер, слушала всхлипы моря и вдруг решила поехать к Женьке. Оставила записку, где я, чтобы не стали искать меня через Интерпол, выскользнула из дома, села в такси и назвала адрес.

Вы скажете — дался мне этот Женька! Да в том-то и дело, что не дался. Ускользнул, убежал, вырвался из рук. А кто кроме него у меня есть и кто еще может меня понять? Цукеры? Так я же не поеду к ним после того, как ухитрилась притащить в Израиль международного террориста! У людей могут случиться из-за меня неприятности. А Женьке уже ничто не может повредить. Ему и объяснять много не придется. Он с трех слов все поймет. Маре, Каролю и лысому дяденьке из ШАБАКа не объяснишь, что для бывших советских граждан угнетенный индеец — это низшее млекопитающее, с которым полагается курить трубку мира, многозначительно покачивая головой?! И что всерьез такого типа никто не принимает. Кто же мог подумать, что эти монтесумы все еще охотятся за скальпами? Кому бы такое в голову пришло?! Они же погибают в своих резервациях от пьянства и чесотки! А потом — вождь индейцев! Как можно отказать себе в удовольствии преломить с ним мороженого лобстера во славу Фенимора Купера?! Но чтобы это трахаться с индейцем, кому такое в голову придет?! Нет, Женька должен меня понять, а другие — не могут.

Правда, я Женьку предала. Позволила загнать к Абке. Тоже своего рода резервация. Но и он поступил со мной плохо, мы, выходит, квиты.

И что он мне такого плохого сделал? Ну не стал он драться с Мишкой. А я бы хотела, чтобы они подрались? Мне оно надо?!

Когда Мишка потом приполз ко мне мириться и просить прощения, он же его получил! Главное — остаться друзьями. Мишка тоже парень нехлипкий. Если бы Женька полез защищать мое достоинство, а Мишка в пылу своей дури его бы покалечил, — что тогда? Разве я бы этому идиоту своему бывшему не носила в тюрьму передачи, не нанимала адвоката? И к Женьке в больницу тоже бы бегала. Так мы устроены — я, Женька, Мишка. А Кароль и Мара устроены иначе.

А теперь что? Женька копается в моторах, пьет, чего раньше не делал, и никак не может выйти из пике. Летит вниз и думает только о том, чтобы все скорее кончилось. Бам! И дым пошел.

Я и не заметила, как обгрызла себе пальцы до крови. Не обратила внимания и на время. И получилось так, что оказалась в четыре часа утра напротив ветхой избушки на окраине Нес-Ционы. Уселась на кривую скамейку под косым окошком. Что и говорить: руки у Абки золотые, но глазомер латунный, поддержанный кибуцной психологией: красота и пропорции значения не имеют, абы оно держалось и кое-как выполняло возложенную на него функцию. Окошко открывается и закрывается — уже хорошо. А что оно вставлено по диагонали — какая проблема? И на кособокой скамейке можно же сидеть, не сползая, если крепко упереться ногами в землю. Чего еще надо!

Нет, Нес-Циона, конечно, не пустынь, и местные муравьи, которых Песя называет муравчиками, они не акриды, кусавшие пустынников. Но я же и не приехала очищаться от грехов! И потом — не акриды питались пустынниками, а как раз наоборот. И мне тошно и зябко. Собаки не лают. Месяц не светит. Уличный фонарь, как всегда, не горит. Господи, какая тишина! И какой воздух! Густой, настоянный на испарениях близлежащих апельсиновых плантаций, с примесью кипарисного духа… Вот накатила волна цитрусовой сладости, а вот и запах выпечки. Значит, хозяин пекарни уже приступил к работе.

Внюхиваясь в запахи, я не заметила, как на крыльце появилась тень. Почувствовала запах табака. И поняла, что это Женька. Вообще-то он бережет свои легкие, без них о подводной охоте и думать нечего, но по ночам выходит покурить. Раньше устраивался на палубе «Андромеды». Теперь вот на кривом крылечке.

— Как съездила? — спросил Женька хриплым голосом.

— Плохо. И еще привезла с собой террориста.

— Под дулом? — в голосе Женьки послышалось неподдельное беспокойство.

— Нет. Увязался. Я думала: так, дурак, и делать нечего. Назвался вождем индейцев. Болтал всякую чушь. А у меня в этом Монреале ни одной знакомой души. Я думала, шутка. А он потащился за мной в Израиль да еще объявил себя моим женихом. Пришлось дать подписку о невыезде.

— Ерунда какая-то. А зачем его впустили, если знали, кто он? Ловили, что ли, на живца? Так тебе за это еще и премия положена. А сюда зачем?

— Решила, что ты мне нужен. Хочу забрать тебя в Яффу.

— Куда это? — ухмыльнулся Женька. — Или ты уже заработала на дом?

— Еще не заработала. Одолжила. А еще и отремонтировала в долг. Но ты не думай, я и без тебя его выплачу. Если, конечно, Кароль не выгонит меня ко всем чертям после этой истории. Он взял меня на поруки.

— Не выгонит, — сказал Женька твердо. — Ты несешь золотые яйца. Чего тебя выгонять? А в эту историю с террористом он не верит. Так, пугает, чтобы покорнее была. А насчет того, что ты сказала… Я и сам об этом думал. Глупо все получилось.

— И Луиз?

— И Луиз тоже, — вздохнул Женька. На этих словах он посадил голос и долго молчал. Я не перебивала. — Но знаешь, — начал он почти шепотом, постепенно взвинчивая голос, пока тот не окреп и не дошел почти до крика, — знаешь, я понял очень важную вещь: жить надо набело!

— Это как?

— Помнить, что то, что сделал сегодня, завтра ластиком не сотрешь.

— Глубокая мысль. А если послезавтра окажется, что и стирать не надо? Что тогда?

— Тогда лучше повеситься, потому что ни в чем не будет смысла.

— По мне, так оно и лучше.

— Ну что ж, — сказал Женька раздумчиво, — поживем, увидим. Сейчас ты меня не убедила, но спорить рано. Пойду приготовлю кофе. Пошли в дом.

— Абки нет?

— Они уехали джиповать пустыню. Собрали черт знает из чего джип и укатили. Счастливые, как дети.

— Тебя не взяли?

— Предлагали. Не захотел. Они хорошие ребята, но… Не знаю. Я вроде как знал, что ты приедешь. Мне этого очень хотелось. Мишка твой приезжал. Нашел себе кралю, интересуется, как решишь с квартирой. Тебя нет, Кароль его выставил, вот он и приехал ко мне.

— И что?

— Я ему сказал, чтобы убирался к чертовой матери вместе с этим подарком от Еврейского агентства.

— Смело.

— Ошибка?

— Нет, все нормально. У меня же есть дом. Кроме того, Мишка твоим согласием не удовлетворился, разыскал меня.

Мы пили кофе и молчали. Все произошло так просто, словно иначе и быть не могло. А может, действительно не могло. Бедную Луиз, конечно, жалко. И пока мы будем учиться жить набело, хорошо бы ее родичи поучились, как пользоваться ластиком. Очень уж она суровая, эта жизнь под копирку и без исправлений. Эх, Женька, Женька! Итака приветствует тебя. И все твои приключения — псу под хвост. Несчастной Луиз как не было. А что ты вынес из своей Одиссеи? Банальную задумку о жизни не по лжи? Выеденного яйца она не стоит, эта твоя благоприобретенная мудрость. Но положимся на время, оно от любой дури лечит.

Ох как я ошибалась!

Луиз торчала между нами, как незримая ухмылка Джоконды. Оказалось, арабка припекла Женьку к себе неземной чистотой. Все помыслы у нее были эдельвейсовой белизны, коварная мысль никогда не пересекала ее мозговых извилин, все в ней было устроено просто и правильно. И я оказалась вынуждена покойной великомученице соответствовать. А потому, живя не по лжи и поступая каждый раз набело, мы теперь не могли заниматься нашими темными делишками. Честному Бог подает, а у нечестного сатана все равно все отнимет.

У лицемерия тысяча лиц, но Женька, выдумавший небывшую Луиз, являл собой самое отвратительное из них, потому что верил в то, что придумал. Вывести на чистую воду лицемерную соперницу — дело чести, доблести и геройства для любой нормальной стервы. С этим я справилась бы без особого труда. Но со мной боролся призрак. И я растерялась. Рассказывать Женьке правду о Луиз, о том, как она врала и придумывала, списывала на экзаменах и предавала подруг, было глупо. Эта девочка, в отличие от меня, еще не жила настоящей жизнью. А встреть меня Женька, когда я была в Луизином возрасте, мы бы с ним не сошлись, настолько я была принципиально чистой дурой. Где там этой яффской барышне из миссионерской школы до выпускницы сурового Симиного пансиона!

А теперь… Ну какое, спрашивается, воровство в том, чтобы взять подороже за вещь, цена которой потерялась в веках? И почему труд по обнаружению ценного товара в корзине с мусором не считается за труд и не подлежит оплате? Да и обмануть Кароля не грех, он сам кого хочешь надует. Мы с Женькой крутились в системе координат, не признававшей и не требовавшей прямолинейной честности. И крутиться в этой системе по правилам монастырской школы нельзя, а другой системы для нас никто не припас.

Я пыталась объяснить все это Женьке, но тщетно. И тут решение пришло само. Случилось это вдруг. Мы гуляли вдоль тель-авивской марины, и Женьку неожиданно свело. Он схватился руками за живот, согнулся в две погибели и не мог оторвать глаз от чего-то в правом ряду яхт. Близорукая я подошла поближе. А там стояла «Андромеда». Уже не белоснежная горлица, а замызганная болотная утка. Но со следами былой красоты. Называлась она теперь «Шахав», что означает «Чайка», и, судя по всему, катала пассажиров.

Увидев, где именно размещается Женькина боль, я решила ударить клином в клин. Только на той самой палубе и в той самой каюте я могла померяться силой с призраком, связать его и нежно пересадить на знаменитый камешек посреди морских волн. Пусть льет там невидимые слезы и приманивает печальных дураков вздохами в ночи. И уж будьте уверены, Женькин маршрут никогда больше не проляжет мимо Камня Андромеды. Об этом я позабочусь.

Выяснить, что произошло с «Андромедой», оказалось парой пустяков. Рынок об этом знал, и кофейни Яффы шептались о том без удержу. Итак, получив «Андромеду» в оплату за жалкую Женькину жизнь, братья Луиз попытались возить на нашей яхте праздный люд до Нетании и обратно, но желающих было мало. Тогда они превратили «Андромеду» в казино. Нелегальное, разумеется, других тогда не было. И попались. Теперь «Андромеда» стояла на причале, зловредные братцы сидели в кутузке, а их папаша искал деньги, чтобы заплатить наложенный на сыновей штраф. Он хотел продать три из шести принадлежащих ему таксомоторов, но цену предлагали смешную. И то правда, машины были старые, кому они такие нужны. Вывод напрашивался сам собой, и я снова пошла к Бенджи.

Идти к Каролю мне не хотелось. Во-первых, и идти-то было некуда: Кароль и Мара снова болтались за границей. Во-вторых, я не хотела, чтобы Кароль знал, что мы вернули себе «Андромеду». Не хотела даже, чтобы Кароль знал, что Женька и я — это теперь «мы».

«Андромеда» должна была выкупить себя сама, то есть вернуть Бенджи одолженные нам деньги. Значит… Значит, так: о том, что я одолжила деньги на выкуп «Андромеды», не должен знать даже Женька. Пусть она стоит себе, как приманка, в марине. А Женька пускай мотается по морским глубинам и вершит нечистые дела ради святой цели. Иначе мне не вернуть долг, а Женька никогда не получит в нераздельную собственность свою голубку, свою возлюбленную, свою ненаглядную яхту.

И Бенджи поначалу незачем знать, как и на что я собираюсь выкупить «Андромеду». Пусть сторгует ее у папаши Луиз за минимальную цену, потом уж поговорим о ссуде. На сей раз — под проценты и без одолжений. Бенджи — ростовщик, половина рынка и треть Яффы у него в долгу и в кулаке. В этом, а вовсе не в родовой славе, его сила, так что хватит рассказывать мне сказки.

Я стала мыслить предельно трезво. Случилось это неожиданно для меня самой. Можно подумать, что террорист Тони и впрямь треснул меня пистолетом по башке, в результате чего все там развернулось и встало на свое место. Вы скажете, женщина, спасающая свою любовь, ничем не отличается от той, что пытается спасти собственного младенца? Вполне возможно. А то, что я любили Женьку до… ну ладно, умопомрачение — дело непростое… любила, в том у меня сомнения не было. И сейчас нет.

Услыхав, что можно спасти «Андромеду», Женька впал в транс. На разговоры о mores у нас просто не осталось времени. На воспоминания о Луиз — тоже. И поверьте мне, мужчина прекрасен вовсе не тогда, когда он с утра до вечера размышляет и рассуждает о чистоте помыслов и принципах жизни набело. Он прекрасен, когда во имя своей мечты, вернее, ради исполнения насущного и труднодостижимого желания, корежится по-черному, извивается, как червь в пригрунтовой мути, чтобы достать амфорку или железку, готов любому горло перегрызть, но настоять на своем — короче, когда он хватает в воздухе канат, перекидывает его через плечо и волочит тяжеленную баржу, не обращая внимания на охи и вздохи высокоморальных сторонних наблюдателей.

Как мы любили друг друга в ту пору! Как сумасшедшие. И ведь оба без сил, носимся как угорелые, считаем копейки, отворачиваемся от любого удовольствия, которое может у нас часть этих копеек отнять, а сил только прибавляется! Женька мотался по прибрежным городкам, нанимал лодки, сбивал банды, нырял в одиночку, порой рисковал по-глупому. Но нужная сумма скапливалась медленно.

Бенджи не торопил с выплатами по долгу за «Андромеду», однако порой принимался рассказывать, от какой выгодной партии товара ему пришлось отказаться, потому что наличности не хватило. А я размышляла о процентах, которые росли. И тут меня осенило: нужно загонять выуженный Женькой из моря товар не здесь, где товара много и платят мало, а за границей, где такого товара как раз мало, а платят щедро. И для этого — подключить Чуму.

Между тем выяснилось, что в Париже состоится инициированная Чумой встреча ветеранов Сопротивления с бывшими советскими партизанами. И что Чума постаралась, чтобы Сима попала в эту делегацию. Короче, Чума велела мне немедленно вылететь в Париж. А у меня подписка о невыезде!

Я уже готова была снова идти на поклон к Каролю, но Женька меня остановил. За прошедшее время он так возненавидел нашего подполковника, что не мог даже спокойно находиться с ним рядом. Завидев Кароля еще издали, засовывал руки в карманы брюк, начинал свистеть и быстренько уходил куда-нибудь.

— Ты про Шуку слышала? — спросил меня Женька. — Это бывший командир нашего черного, тоже из этих, неуловимых, но человек нормальный. Мы с ним не раз ходили под воду. Хороший парень. Он все еще на службе. В той самой организации, которая тебя закрыла. Пойдем к нему.

Полковник Шука оказался крепким мужичком не очень высокого роста. Каролю — до мочки уха, Женьке тоже. Короче, чуть выше меня. Одет был в штатское и без фокусов — майка, джинсы, на голове кипа. Не то чтобы улыбчивый, но и не бука. Выслушав Женьку, он кивнул, расспросил меня о моем канадском приключении и таки да — улыбнулся. Светло и легко. Я поняла, что дело улажено. Оно и впрямь уладилось дня за два.

И вот — прилетаю я в Орли, а в аэропорту меня встречают Чума и Сима. Красиво? Красиво!

— Я остаюсь в Париже. У меня тут много родни, — выпалила Сима после первых пяти поцелуев. — Видела бы ты морду Афанасия Ивановича, когда ему сообщили, что я сбежала! — она залилась смехом и влепила мне еще пять мокрых поцелуев. — Он посинел и хрюкал!

— Кто этот Афанасий Иванович? Мой теперешний отчим?

— Да что ты! Муся уже третий год с Ефимом. Не могут надышаться друг другом. Они живут на Каляева. Ефим раньше в какой-то жуткой дыре кантовался, семей десять в одной квартире, а квартирка — меньше нашей. После моего демарша комнаты две у них, конечно, заберут, но им хватит и того, что останется. А Афанасий… ну как же ты не помнишь Афанасия! Гэбэшник, приставленный к нашему союзу бывших партизан, ну! Сколько мы о нем говорили!

Симины ветеранские дела обычно пролетали мимо моего уха. К тому же «говорили» — это сильно сказано. Когда Сима обсуждала дела своего союза, собеседники ей не требовались.

— А, Афанасий! Так бы сразу и сказала. Кто же может забыть Афанасия! И какая у него была морда?

— Да что с тобой?! Я же сказала: посинел и хрюкал!

Сима выглядела непривычно. Одетая по европейскому фасону и постриженная парижским парикмахером, она и впрямь стала похожа на дочь камергера, летучую мышь и черную моль. С осанкой и повадками воспитанницы Института благородных девиц и пороком на донышке глаз. Ай да Сима! Обалдеть! И где все это пряталось столько лет? А я собиралась сдать ее в Горний монастырь!

Тут я посчитала на пальцах и поняла, что наша Сима не так уж стара — всего пятьдесят с небольшим хвостиком. Молодица! Еще и замуж выйдет.

Меж тем на улице Сент-Оноре хозяйничал Паньоль: строгал морковь, шинковал капусту и крошил помидоры. Сразу видно — заскорузлый холостяк. И хоть бы сделал вид, что обрадовался внучке, которую никогда не видел. Так нет! Посмотрел внимательно, вздохнул и отвернулся. Я рассказала про Шмерля, про Каца, про картинки и про вывод, к которому пришла.

— Чего тебе от меня надо? — холодно спросил Паньоль. — Допустим, что Малах Шмерль жил, был и рисовал. Но он погиб в Испании. Все правильно. Делай с его картинками что хочешь. Не так уж хорошо я его и знал.

— Песя и Роза… — начала я.

Паньоль нахмурился. Так, нахохлившись, выслушал все, что я могла рассказать о его кибуцной и шляпной пассиях. Потом рассмеялся громко и, на мой взгляд, деланно.

— Этих баб я помню смутно. По-моему, они уже тогда были не в себе. А вот задницу Тю-тю я у тебя охотно перекуплю. Ее звали Эстерка. Она была очень хороша, — сказал Паньоль и заторопился уходить, хотя раньше собирался остаться на ужин.

Уходя, он протянул мне заверенную нотариусом дарственную на все картины Малаха Шмерля, хранившиеся у Йехезкеля Каца. Вот и все.

Зато я не могла не удивиться тем изменениям, какие Сима, поселившаяся у Сони, произвела с моей тетушкой, всего за пару дней превратив ее в старательную Золушку. Вот Соня по Симиному поручению свернула салфетки кулечками и запихнула каждую в декоративное кольцо, высунув при этом язык и раздувая щеки, как старательная малолетка. Потом стала собираться в магазин за хлебом. О консьержке и ее муже тетушка даже не вспомнила.

— Постой! — сверкнула глазами Сима. — Я еще не насладилась покупками в ваших лавках. Наконец-то можно купить хлеб в буланжери, а не в булочной! Лялька, вперед!

Сказала она это по-французски с неплохим выговором. Откуда такое? У мамы французский из гимназии, а у Симы? Тут я вспомнила, что фотографии в Симиных семейных фотоальбомах были тоже подписаны по-французски. Ай да наша Сима-Серафима! Вот, значит, почему при всей мощи своего характера она пожелала остаться скромным товароведом! Высокие должности, они правильной биографии требуют. Впрочем, прадед Захарий не мог быть из пролетариев, командуя кавалергардами. И про папу-военспеца я знала. Не сложила, значит, одно с другим, не вычла, не помножила и не поделила, кто ж мне виноват?! Сима послала Соне воздушный поцелуй, и строптивая Соня, наполнив глаза слезами, тут же их промокнула, приветственно помахала нам ручкой и тоже послала воздушный поцелуй.

— Потрясающе! — не удержалась я.

— Что именно? — прищурилась Сима.

— То, как ты укротила эту гарпию.

— Какую такую гарпию? Соню, что ли? Так дитя на травку просится, ее надо замуж отдать, она без мужика вянет и сохнет. Вот осмотрюсь тут маленько, разом это устрою. Ее возьмут с удовольствием, она — типичная мужская игрушка. Да еще хорошо отполированная умелой рукой покойного мужа.

— Какой у тебе лексикон выработался! Прямо профессиональная сваха. На ком ты тренировалась? Не на моей ли мамаше?

— И на ней тоже. Если бы не я, наша красавица Мусенька провела бы всю жизнь за прялкой, убиваясь по своему герою, твоему покойному папочке.

— Скажешь тоже!

— А ты так ничего и не поняла? Дура, значит.

— И что: все эти кавалеры, женихи и мужья — твоя работа?

— Моя. А что?

— Как же случилось, что ни одного подходящего ей за всю жизнь так и не попалось?

— Были и ничего. Находили к ней подход. Но все они старались немедленно избавиться от меня. А вот это уже ни к чему. Мы с Мусенькой в такое время друг к другу прилепились, не дай бог никому. И уж найдется там для нее подходящий мужик или нет, а терять друг друга нам с Мусей было нельзя. Невозможно это было. А еще — какой бы мужик ни попался, с твоим папашей его и рядом поставить нельзя было. Сплошное не то! Но ничего! Она от одного убежит, мы ей другого подставим. Нас на мякине не проведешь!

— И чего это ты для других так стараешься, а себе до сих пор отказывала?

— Я — другое дело! — Сима нахмурилась и собрала глаза в щелочки. — Мне мужик и вовсе не нужен. Я сама знаю, что мне хорошо, что плохо, сама себе это и устроить могу. Лучше расскажи толком, что у тебя стряслось с Мишей? У Чумы пальцы в кулак собираются, когда я спрашиваю.

Я рассказала. Все до мелочей. Сима меня приучила все ей повествовать, как на исповеди. Услыхав про неприглядную сцену избиения, она потемнела лицом.

— И что, он так и ходит гоголем? Не нашла на него управы?

— Да черт с ним! Я сама виновата. Нужно было заканчивать эту бодягу годом раньше. Себя измотала и его тоже.

— Не-е, — Сима выдвинула нижнюю челюсть, что обычно ничего хорошего не предвещало. — Это ему так не пройдет. И квартиру отдаст с поклоном, и еще добавит! Ишь ты! Размахался!

— Сим, — попыталась я перевести разговор на другие рельсы, — а этот нынешний материн-то… как его?

— Ефим Исаакович.

— Ты что, сдала ее ему за ненадобностью? Скинула мать на чужие руки?

— Скажешь! Я бы этот крест до конца жизни несла, если бы Фима не нашелся. А они с ним из одного гетто. Он твоего папашу помнит. Сидят вечерами и воркуют — счастливую пору молодости вспоминают. Как плац выглядел, кого раньше на него повели, кого позже. Кто что, кто с кем… Аж противно. И кто же знал, что нашей Мусеньке для счастья требуется? Он в союзе ветеранов кресла обтирал. Придет и сядет. Ему ветеранские льготы не были положены, он же поляк, да они ему и не нужны были. Работал до пенсии адвокатом, скопил. А ветеранам от души помогал — жалобу за кого-то написать, прошение там правильно составить. А как-то увязался со мной до дома, и как сцепились они с Мусей языками, так до полуночи и просидели на диванчике. С того вечера я лишней стала. В первый раз за все время. Такие вот дела. А сейчас что? — спросила Сима вдруг, ощупав мое лицо пристальным взглядом. — С кем ты, что ты? Рассказывай!

— Мы твою буланжери уже позади оставили.

— И черт с ней! Тут этих лавок на каждом углу понатыкано! Без хлеба не останемся. Выкладывай, что там у тебя! Вид-то не больно сытый.

Я рассказала про Женьку. Без лишних подробностей, разумеется. Сима задумалась.

— Ладно! — постановила Сима сурово. — Выкупим эту его лоханку. Тут ты права — без этого между вами добра не будет. Только зачем тебе такой слизняк?

Я вступилась за Женьку. Какой такой слизняк?! А идти в море с бандой грабителей, на которых клейма ставить негде? И чтобы не только руку не подняли, но еще и слушались, как атамана?!

Сима кивнула.

— А что арабку свою не отбил — это судьба, получается, — вздохнула она горестно. — Хоть отомстил, и то дело. И с чего это вы на мировую пошли, яхту отдали? Надо было за себя постоять! Ну да ладно! Сделаем. Я сама за это дело возьмусь. Мы с Чумой уже договорились. Она галерею открывает, а я ресторанчиком ее заведовать буду. Бойкое местечко, я тебе скажу! И не нужны мне тогда милости кузенов моих здешних недоделанных.

Я поняла, что в Париже не все гладко, но порадовалась за Чуму. Хозяйка ресторана из Симы должна выйти отличная. И для нашего с Женькой дела она просто находка.

В этом вопросе я не ошиблась, пошел-покатил потом наш бизнес через ловкие руки советского товароведа. Уже через полгода я отдала Бенджи большую часть долга. Осталось совсем немного.

А Женька как озверел. Читал какие-то старые книги, рисовал маршруты римских галер и трирем, испанских галеонов и даже турецких фелюг, на которых якобы возили османское золото. Золота он не нашел, но набрал на морском дне немало товару и решил отвезти его в Европу сам.

— Последняя ездка, — объяснял Женька. — Заодно отдохну в Париже. Или еще где-нибудь. Жди меня месяца через три. Потом устроим на «Андромеде» вечеринку по случаю ее выкупа из рабства. А заодно сыграем свадебку. Без лишнего шика. Согласна?

И почему это разговор о желанной свадьбе причиняет бабам ту же особую приятность, что и верчение их младенца в утробе, и вызывает у них ту же странную улыбку смущенной святости? Словно происходит таинство искупления первородного греха. Не напрасно, не зря все это было — смятые простыни, нечистый пот, грешный визг. Стук изнутри — и все освятилось. Так и разговор про свадьбу, когда этого разговора ждешь, а самой его заводить кажется лишним. Женька отметил мою улыбку и улыбнулся в ответ. Только улыбка его больше походила на гримасу. И весь праздник — к черту!

— Насчет свадьбы еще посмотрим! — взвилась я. — Езжай с богом. И кстати, Бенджи готов отдать тебе «Андромеду» уже сейчас. Ремонтируй и кати на ней, куда душе угодно.

Женька остолбенел. Потом засуетился и помчался в марину. Я было побежала за ним, но вовремя спохватилась. Еще не время встречаться с призраком. Не так. Все не так. И с «Андромедой» надо было подождать.

Он вернулся под утро. Усталый, но бодрый. Счастливый даже. Яхта была в плохих руках, требуется ремонт, но небольшой. В несколько тысяч уложимся. И все. И никаких страданий. Вот и пойми, в которую из Андромед он был влюблен. В яхту, пожалуй.

Того, чтобы провожать милого в море, распустив косы по ветру, в заводе у нас не было. Женька поехал собирать товар по каким-то своим явкам от Ашкелона до Нагарии, потом ушел в море. Месяца три от него не было известий. Правда, Сима сообщила, что приезжал, все дела провернул, не понравился и назад уехал. А спустя три месяца — звонок в пять утра. Голос хриплый и далекий.

— Слушай, мать, шторм треплет второй день, и яхта идет ко дну. Не держи зла. У меня в жизни лучше тебя ничего и никого не было.

— Где ты?! — заорала я так, словно шторм бушевал не за окном даже, а прямо в спальне. — Координаты! Дай координаты.

Он молчал. А я продолжала орать. Тогда он эти проклятые координаты назвал. Прошипел: «Поздно уже!» Потом что-то забулькало в трубке, и все. Что там у него приключилось — черт знает.

Рация не отвечала. И я стала соображать, кого звать на помощь. Кароля снова нет. Абке в такую рань не дозвониться. В армию, полицию? Куда звонят по такому случаю? На стене рядом с кроватью была прикноплена бумажка с телефоном Шуки. У того тоже яхта была, они с Женькой иногда с ним на пару в море ходили. Женька эту бумажку и прикнопил. Сказал даже: если что-то серьезное, звони ему. Можно положиться. Я позвонила.

Мне ответил свежий голос. Три часа ночи, а голос — как после душа и утреннего кофе.

— Где? Минуточку. Сейчас. Пишу. Не выходи из дома, сиди на телефоне, даже в туалет не ходи. Вдруг он снова позвонит. Сама никому не звони. Я скоро приеду.

Приехал он часа через два. Все это время я металась по дому. Телефон не звонит. Женькина рация молчит. Чего я жду?! Почему понадеялась на какого-то Шуку? Где Женька?! Что делать?!

И только я начала соображать, где сейчас может быть Кароль и как туда дозваниваться, как в дверь позвонили.

До этого я видела Шуку только раз. Запомнила глаза. Глаза примечательные: серые, но яркие. И очень пронзительный взгляд. Полковник, чином старше Кароля. И при высшей воинской награде за какие-то там дела, про которые в местных учебниках истории написано. При этом — Женькин приятель, это я уже сообщила. Только в связи с прежней Женькиной любовной эпопеей они сильно поссорились. Шука считал, что Женька не должен был умыкать Луиз. Да и история с венчанием ему не понравилась. Он орал: «Если ты мужчина, реши: ты — еврей или христианин! От кого ты прячешься? И если решил жениться, иди к ее папаше и действуй по всем правилам! А ты — трус! Все вы такие, у вас черт знает что в голове!»

Женька на него обиделся, да и я после Женькиного рассказа надулась. «Все мы такие»! Мы! А они — ангельской породы. Но после жуткой истории, приключившейся на «Андромеде», Шука все же приехал к Женьке в Нес-Циону и предложил помощь. Брал его на своей яхте в море и, как мог, лечил от мерехлюндии. Только я ему этого «мы — вы» не простила. А тут налетела с поцелуями.

Впрочем, давайте по порядку! Шука вошел со словами: «Жив твой Женька! Пограничная охрана сняла его с яхты. В последний момент успели. Яхта пошла ко дну на глазах. Говорят, страшное было зрелище. Как в воронку ее утащило. Может, Женька на что-то наскочил в темноте. Явная пробоина. И большая. Чудом успели».

Тут я и накинулась на Шуку с поцелуями. А он не отмахивался. Принимал с удовольствием, даже поучаствовал в этом празднике духа. Потом велел: «Жарь яичницу, вари кофе. Нам далеко ехать за твоим морским волком. Он на военной базе под Нагарией».

Шука вел «Форд» как самолет: у-у-у, выходим на взлетную полосу, ж-ж-ж, разгон, фью-и! — полетели! Так мы летели до самой Хайфы, благо время было утреннее, раннее, машин мало. А на чек-пойнте за Хайфой застряли. И там меня осенило: Женька сам устроил эту пробоину! Какой же он подлец! Впрочем, почему обязательно он? Это она, Андромеда проклятая, Луиз эта с душой эдельвейса! Ручки сцепила вокруг Женькиной шеи и потащила к себе. Тварь! Хоть бы осталась там, в трюме. Пусть ее нашли бы через триста лет — в свадебном платье на супружеской постели. В веночке из белых роз и с перерезанной шеей. Пусть!

— Чего ты? — спросил Шука.

— А что?

— Я спрашиваю, чего это ты колотишь кулаками? Хочешь выйти?

— Я и не заметила, что хулиганю. Шука! Понимаешь… я подумала… это Женька пробил в яхте днище.

— Ну да?! Зачем?

— Его Луиз достала. Не надо было мне отпускать его одного на «Андромеде».

Шука помрачнел.

— Если так, Женьку необходимо лечить, — сказал строго, когда мы уже подлетали к Акко. — У меня есть знакомый психиатр.

— Он не пойдет. И не больной он. Просто… он — русский. Тебе не понять.

Шука помолчал минут пять. Потом спросил:

— У вас долги?

— И что?

— Может, он пожертвовал яхтой, чтобы получить компенсацию от страховки? А ты — призраки, привидения!

И впрямь, что со мной случилось? Откуда столько чертовщины в голове? От Чумы, что ли, заразилась? Так спокойно и славно на душе стало. И вдруг внутри снова похолодело. Женька же ушел в море без страховки! Пришла бумага из какого-то учреждения. Грозили штрафом за неуплату страховки. Женька махнул рукой. Мол, по возвращении уладим! Значит, все-таки Луиз, а не страховка. И значит, он с самого начала так решил.

Женька сидел на скамеечке во дворе военной базы. Его переодели в сухую майку и чьи-то джинсы.

— Вот и все! — сказал он и осклабился зловещей улыбкой.

— Что все?

— Пропала «Андромеда», и все наши труды пошли прахом. Не будет тебе свадебного подарка! Начнем с нуля, зато набело.

— А я на твой подарок и не рассчитывала. Ты его себе готовил. Сам и утопил. Не будет этой «Андромеды», так не будет. И что дальше?

Женька взглянул на меня исподлобья.

— Будем жить, как все люди. Мне предлагают работу инструктором по подводному плаванию в Эйлате.

— Да? А что я там буду делать?

— Рожать детей.

— А-а.

— Ну не получилось у меня забыть Луиз, — сказал Женька тихонько. — Может, еще получится. Ты меня жди! И это… ты свои приключения брось. Они добром не кончатся.

— Ладно. Тебя это уже не касается.

— Не держи зла, — вздохнул Женька.

— Негде мне его держать.

— Тогда я тебе еще кое-что расскажу. Долги у меня были, понимаешь. Неправедные. В общем, так мне хотелось заполучить «Андромеду», что себя не помнил. А перед поездкой я… ну, в общем, раздал я все долги.

— А деньги откуда?

— Заложил твой дом.

— Это как?!

— А ты разве глядишь, какие бумаги подписываешь?

— И это называется жить набело?!

— Клин клином вышибают. Но ты не печалься, я в долгу и у тебя не останусь. Все верну, до копейки.

На том мы и расстались. Шука всю обратную дорогу молчал. Уже на подъезде к Тель-Авиву спросил:

— Что у вас случилось?

Ну как ему объяснить? Пожала плечами и сказала:

— Мозги у парня помутились.

— А под воду его пускать можно? — нахмурился Шука. — Это ведь не шутка. Он людей с собой берет. Если он действительно сам утопил свою яхту…

— Все будет в порядке. Он, конечно, псих, но для других не опасный. Самоед. Себя самого кушает, — перевела с русского. И вдруг добавила, сама не знаю почему: — Вчера у меня был день рождения. И никто меня не поздравил.

— В таком случае, едем к Мотке! Это тут по дороге. Да не тоскуй ты так! Попсихует твой Женька и придет в себя. Он парень неплохой. И разве можно сравнить тебя с этой арабкой?!

9. О разбитых тарелках и счете в банке

Если хотите знать, что такое хорошо приготовленная баранина, езжайте к Мотке. Это в нижней Хайфе, и любой вам покажет, где расположен Моткин ресторанчик. А в баранине я понимаю, она — пища богов и искусствоведов, поскольку и те и другие тяготеют к местам, где гостей потчуют барашком. Вот армяне, например. Славны и стариной, и бараниной. Армянская баранина пряная и пьяная, и это вкусно. Приходилось мне есть баранину и в Средней Азии посреди раскопок. Вся Средняя Азия размещается посреди раскопок и между овечьими отарами. Баранина у них жирная и сочная, но скучноватая. Чего-то в ней не хватает. Ела я баранину и на Алтае. Насыщает, но пованивает. А еврейская баранина, она особая.

Во-первых, не забудем, что Господь наш любил бараний бок, приготовленный на храмовой жаровне, и ради того чтобы обонять этот запах, приказал построить Храм. Говорят, посвященный небу бараний дух распространялся из Храма не только вертикально, но и горизонтально. Уже на подступах к Иерусалиму нюх наших праотцев улавливал его и им наслаждался, объединяя таким образом Небо и Землю в единое праздничное застолье.

Да и сегодня не только в праздники, но и в святую субботу бараний дым столпами уходит в небо, поднимаясь от многочисленных жаровен, называемых здесь мангалами. И Мотке считает, что это правильно, даже если нарушается суббота, потому что свою порцию бараньего дыма Небо должно получить и в отсутствие Храма, а единение Неба и Земли даже важнее соблюдения субботы, ибо суббота для евреев, а не евреи для субботы. Шука кивает и улыбается.

Разговор о мангалах зашел потому, что я рассказала моим сотрапезникам про пикник на обочине. Еду как-то по широкому шоссе, связывающему Яффу с Петах-Тиквой. Шоссе пыльное, разделено на две части узкой полоской чахлой зелени. И такое движение по этому шоссе, что прилежащие к нему дома почернели от копоти. И вот на этой узкой полоске отравленной природы семейство затеяло пикник. Поставили мангал, расстелили одеяло и вознесли бараний дым к небу. Ну не смешно ли?

Мотке тут же возразил, что служить Небу можно и на обочине шоссе, а Шука объявил с обычной своей улыбкой, то ли одобряющей, то ли подсмеивающейся над сказанным, что подобное служение наверняка засчитывается по повышенному тарифу. Что до мангального сумасшествия, подхватил Мотке, которым объята вся страна, то так надо и так правильно. Ни одно массовое увлечение не возникает, не получив на то соизволения Небес. А с тех пор как он, Мотке, открыл ресторан и специализируется на баранине, на него низошло благословение. Дела идут хорошо, и на душе стало спокойно. Тут уж Шука кивнул с серьезным и даже торжественным выражением на лице. Состоянием дел бывшего подопечного он был доволен.

Мотке служил под началом Шуки в двух войнах и между двумя войнами, когда им тоже приходилось нелегко. Мотке пришел в часть плохим солдатом, а ушел из нее исправленным человеком, и помогла ему в этом страсть к баранине. Европейские евреи, вусвусы-ашкеназы, баранину не чтят. То ли ее было мало на базарах европейского галута, и она стоила дорого, то ли наоборот или по иной какой-нибудь причине, но вусвусы предпочитают говядину, птицу и рыбу. А восточные евреи остались верны баранине Святой земли и именно ее едят за пасхальным столом. Как можно сравнить предписанное традицией баранье бедро с куриным крылышком, которое ашкеназы бесстыдно кладут на пасхальную тарелку?

Но Мотке был как раз ашкеназом, только отбившимся от рук. Его родители честно трудились и вдохновенно строили еврейский социализм, являясь членами «Гистадрута» и партии МАПАЙ, а их сын якшался с марокканскими головорезами и прочей непотребной чернью. Мотке отправили в армию, как в исправительную колонию. Его папаша ходил по пыльной площади призывного пункта с видом человека, победившего дракона, а мамаша утирала двухчастную слезу, наполовину печальную, наполовину счастливую.

Новобранец Мотке немедленно попал в опалу к сержанту, поскольку бузил и хулиганил, воровал еду и носки у товарищей по бараку, не хотел правильно чистить оружие и играл в карты, ставя на кон ночные дежурства. При этом он жульничал, неправедно выигрывал и спал ночь за ночью, а его товарищи несли вахту вместо него. Мотке решили сплавить из армии по нехорошему профилю, за идиотизм, что навсегда отрезало бы ему путь к водительским правам и приличной службе. Тогда и вмешался Шука. Он взял Мотке под собственный контроль, помогал ему честно нести бремя ночных дежурств и спасал от гнева сержанта. И Мотке стал человеком. Более того, он стал образцовым солдатом, остался на сверхсрочную службу и вышел из армии младшим офицером. Шука открыл перед Мотке и кладезь еврейской премудрости, поручив парня приятелю-ешиботнику. И вот — Мотке стал специалистом по служению Небу и людям через баранину, которую полюбил, еще болтаясь в обществе непотребной черни.

Он подавал баранину в любом виде — со специями и кедровыми орешками, в плове или просто с хорошо сваренным рисом. Он подавал ее в шашлыках и кебабах, с жаровни и сковородки, из котла и кассероли, в кишах и мантах. Он топил баранину в тхине и хумусе, вываривал ее в лимонной траве, кипятил в вине, обжигал на углях и вялил на солнце. Не было такого способа приготовить баранину, какого Мотке бы не знал. Он разговаривал с персами и курдами, бухарами и грузинами, французами и итальянцами, и говорил с ними только о баранине. Вызнавал рецепты, передаваемые веками от матери к дочери и от свекрови к невестке. Листал поваренные книги на любых языках, прибегая к помощи тургеманов, то есть переводчиков и толкователей. И готов был поехать в самую отдаленную друзскую деревню, чтобы попробовать баранину, приготовленную так, как он ее еще не готовил.

И — ах! — посрамлены были в моих глазах и армянские умельцы, и ташкентские харчевни, и алтайские жены, и знаменитые повара московского ресторана «Арагви». Мотке готовил баранину лучше. Я в этом охотно призналась и даже расписалась на особой стене харчевни, где оставляли свои подписи лучшие люди Израиля.

Казалось бы, дым, восходивший от бараньего бока, мариновавшегося три дня в травах, собранных Мотке в специальной поездке по Галилее, должен был вытравить едкий дым обиды, нанесенной моему самолюбию Женькой. Но этого не случилось. Поэтому на следующее утро я набрала на Блошином рынке целую корзину плохой посуды — хорошую крошить незачем, в нее разумный труд вложен — и часа три грохала ее о камень.

Осталась одна кривобокая супница и две стеклянные миски, которые отказывались не только разлететься на куски, но даже потрескаться. Разлетятся в конце концов, никуда они не денутся! Потом отполируем это событие супницей — и дело с концом! И тут позвонили в дверь.

Я тупо глядела на покрытый осколками пол и думала — кого это черт принес? Наверняка соседи чертовы. Пусть идут к бесам! Человек имеет право делать в собственном доме, что хочет! И не открывать дверь, если ему не хочется, тоже имеет право.

Имеет. Только для этого дверь должна быть сначала закрыта. А Шука толкнул ее и вошел.

— Так, — полуспросил, полупостановил с легким удивлением в голосе. — И что это?

Я повела рукой в сторону оставшегося от очередного ремонта кухни куска гранита, поставленного на попа, словно приглашала экскурсанта полюбоваться на скульптуру Родена.

— Ты проверяла, что крепче, посуда или гранит? — спросил Шука совершенно без издевки в голосе.

Пришлось объяснить, чем я занималась и как это делается.

Технику освобождения от ярости путем битья посуды разработала Сима. Как вы помните, она работала товароведом. В тресте столовых. В отделе посуды и оборудования. И списывала кучи испорченных сервизов. Ну, не сервизов, а просто — тарелок, мисок, чайников, чашек и блюдец. Списывали старые и битые, списывали и новые с дефектами. Все это гнали ящиками на особый склад, где списанную посуду полагалось раскукошивать в черепки. А начальник этой базы, разумеется, ничего не разбивал, а просто торговал списанным некондиционным товаром. И Симу это взбесило.

Она поехала на базу вместе с очередной партией некондиционки и стала объяснять, что с этой партией положено делать.

— Вот так! — показала она директору, который, по словам Симы, стоял перед ней с полными штанами и навытяжку. — Так! — И запустила блюдцем в стену конторы. — И так! И так тоже! — крикнула, выпустив из рук на цементный пол целую стопку блюдец. А потом пошла швырять тарелки и чашки о стены и железный шкаф-сейф.

— А так? — спросил директор и грохнул на пол целый ящик.

Сима заглянула в ящик и вздохнула.

— Нет! — сказала она и отметила, что ярости в ней поубавилось. — Все-таки — так! — и стала швырять о сейф то, что осталось в ящике недобитым.

— А я думаю — так! — не согласился директор и, подняв следующий ящик над головой, швырнул его изо всех сил на пол.

— Пусть так, — согласилась Сима.

Потом они с директором выпили чайку, поговорили за жизнь, и Сима закрыла глаза на незаконную торговлю некондиционной посудой. Директор продавал ее за гроши и не ради выпивки, а потому что у него были больная жена и несчастные дети. Но перед тем как расстаться с этим добрым семьянином, Сима попросила доставить ей на дом несколько ящиков этого барахла.

— Понимаешь, — объяснила она мне, лихорадочно сверкая глазами, — после того как я пошвыряла десятка три тарелок о стены, душа во мне разрядилась. Столько лет все это дерьмо внутри сидело, а тут — тихо стало. Покойно. Мне эти тарелки как лекарство. Пусть поставят ящики в папин кабинет.

А надо сказать, что мы жили в трех комнатах. Четвертая комната — тот самый кабинет — была закрыта. Ключ торчал в двери, но мы в нее не входили. Иногда Сима убирала там и плакала. Ей нельзя было мешать.

Первый тарелочный концерт случился, когда мама нашла себе нового хахаля. Сима поила их чаем, кормила голубцами, хохотала, даже выпила рюмочку КВ. А когда они ушли к нему, прихватив два маминых чемодана, Сима расстелила на полу в кухне ватное одеяло, поставила на него чурбан для рубки мяса — он у нас без дела в кладовке стоял. Потом принесла из кабинета штук пятьдесят некондиционных тарелок и начала запускать их в чурбан.

Тут необходимо пояснить, что с тарелками можно работать по-разному. Если злобы в человеке немного, пяти-шести тарелок вполне хватает. Можно бить их о стол, а можно просто сбросить на пол. Если очень тянет под ложечкой — лучше швырять предметы по одному, а если от накипевшей злости гудит в ушах и застит глаза, надо швырять сразу по две, чтобы было больше грохота.

Когда в доме гости и за столом произошло нечто неприятное, можно просто уронить стопку некондиционки и развести руками. Гости и не поймут, что посуда была специальной. Бросятся собирать, разахаются и обо всем забудут. Как его и не было, этого скандала. А если злости много — без двадцати тарелок не обойтись. Но если бьющих больше одного, надо брать тридцать.

Помню, как-то Сима не хотела пускать меня на танцы в Дом милиции. А у них играл хороший оркестр, там даже рок бацали, мильтонам-то для себя ничего не жалко. И мы с Симой стали разговаривать тарелками. Бац! Бам! Бац! Бам! Даже не заметили, как разгрохали пол-ящика некондиционки. Потом сели пить чай. Идти на танцы мне расхотелось.

Но если злость засела в душе, как заноза, и уже нарвало, а выхода гною нет, тут необходимы и одеяло — это если внизу есть соседи, и чурбан. Или вот такая гранитная доска. Посуды понадобится не меньше ста единиц. Это — чтобы весь гной вышел до самой последней капли и первой кровинки. Теперь требуется установка на постановку.

Начать можно с блюдец и чашек. Запускаем о доску или чурбан прицельно, по одной, стараемся попасть в центр, сучок или намеченное пятно. Мелодию отбиваем барабаном. Там. Там. Там-там! Там!

Ускоряем темп. Запускаем тарелки как диски — ладонь сверху, локоть назад, работаем плечом. Тут подходит стаккато из какой-нибудь бодрой увертюры. Там-тара-там-там! Там! Тара-там-там! Там!

А сейчас уже можно войти в раж: одну за другой, не глядя, с размаху, как получится, без перерыва! Там! Там! Тара-там-там! Там!

Полегчало? Легкие расправились? Дыхание выровнялось? Вот и чудно. Теперь по одной, и лучше, чтобы предметы были крупные: вазы с отбитым горлышком, супницы без ручек, чайники без носика. Это должно быть как ворчание грома, когда гроза кончается. А после последнего броска опуститься на пол или в кресло, и — конец. Если пошли слезы, значит, сеанс был удачный.

Бывает, что слезы не идут потому, что они уже не нужны. Это тоже хорошо. Осталось смести черепки, убрать доску или колоду, свернуть одеяло и настоять крепкий чай. Спросите, откуда взять такое количество посуды для битья? Ну, для товароведа это не проблема. Для специалиста по алтайским петроглифам, приятельствующим с половиной продавцов Блошиного рынка — тоже. Мне эту некондиционку ящиками доставляют. Расплачиваюсь чашкой хорошего кофе. А черепками усыпаю садовые дорожки.

Что до стакана горячего сладкого чая в конце процедуры — лично я люблю пить его еще до уборки, прямо среди осколков. Есть в этом нечто дополнительно успокаивающее. Сима считает такое поведение распущенностью. А Шука — нет. Ему осколки не мешают.

— Оставь, — сказал, взглянув на усыпанный осколками пол. Потом соберешь. Я заказал столик в ресторане «У Бени». Пойдем смотреть на закат над морем. Им свежих сардин привезли, а Муса их так готовит, пальчики оближешь!

Ах, если бы вы знали, какие закаты расцвечивают задник ресторана «У Бени», глядящего с невысокой скальной гряды в море! Выходишь на веранду, садишься в кресло, солнце висит над морем, еще не касаясь воды, в воздухе тает сиреневая дымка. День стекает по краям грязными полосами, а посередине образуется пронзительная пустота. Она постепенно заполняется — сначала зеленоватым колыханием, потом оранжевыми сполохами, затем багровеет и словно раскаляется, а после остывает, превращается в лиловую окалину. И исчезает. А вокруг лежит лазоревый вечер. Тихий. Мягкий. Пахнущий ванилью, духами, жасмином, если время года подходящее. И осторожно, медленно подкрадывается ночь, заштриховывает то один квадрат, то другой, проливает тушь, та растекается поначалу серым пятном, но ее все больше, и темнота все интенсивнее. А там зажигаются огни, задник пропадает, проносится официант с горящим бананом, ударяет по всем струнам сумасшедший оркестрик.

Гостей еще немного, музыканты играют вроде как для себя, балуются, импровизируют, перешучиваются. В голове шумит от вина, шумит море, где-то вдалеке шуршат по шоссе шины…

Сима утверждала, что разбитых жизней не бывает. Говоря это, она всегда поглядывала на портрет мамы, нарисованный нашим художником, тем самым, который всерьез считал меня своей падчерицей и пытался воспитывать. Когда он выставил этот портрет на вернисаже, какая-то тетка сказала: «Ну разве бывают такие фиолетовые глаза!» Она стояла рядом с мамой, и мама обернулась. Тетка зажала рот рукой.

Об остальных деталях маминого образа я рассказывать не буду. Скажу только, что один режиссер (сейчас он ужасно знаменитый) встал в буквальном смысле на колени, чтобы мама согласилась сняться в его фильме, хотя бы в эпизоде. И такая женщина может оказаться парадигмой разбитой жизни?! Да, может. Была парадигмой и есть парадигма, если ничего не изменилось. Только все равно Сима была с этим определением не согласна.

— Разбитых жизней не бывает, — повторяла она с горечью, — если только человек сам не постановил, что жизнь его разбита! А уж если он постановил — тут никто не поможет. Есть такой вид самоубийства — живьем! Мир вокруг такого человека — могила, и все окружающие люди — покойники. Никто не мил, и ничто не радует. Ну хорошо, самоубийце-то это не в тягость, а окружающим каково? Я, что ли, ее соседка по кладбищу, могилка рядом и цветы ни на ту, ни на эту никто не носит? Вот скажи мне, зачем она весь дом этими букетами заставила? Ходит между ними, как блажная, поет свои тоскливые песни. А что произошло, что случилось? Война? Так это когда было! Большой любви больше не случилось? Так у скольких она, хоть одна, в жизни случается?! И колотится, колотится об углы столов и сервантов, словно нет для нее большего счастья, как в этом сне наяву оказаться за спиной своего героя в мешке со строймусором.

Сима, конечно, преувеличивала, строймусор мама не любила, ремонты не переносила, да и не колотилась она ни о какие углы. Все мы мучились синяками, потому что мебель была жутко громоздкой. Мама ее называла «Симины гробы». А Сима эти семейные реликвии холила, натирала рыбьим жиром и ни за что на свете не хотела сдавать в комиссионку. Но одно правда: если бы жизнь ее не тормошила и растормашивала, моя мамаша так и бродила бы в своем призрачном саду, составленном из букетов, и даже в соседнюю булочную бы не выходила.

Хорошо, что благодаря фиалковым глазам и прочей красоте находился очередной остроумец, красавец, хитрец или мудрец, который умел вывести нашу затворницу из сомнамбулического состояния, и она ненадолго пропадала. Потом возвращалась и тут же садилась за швейную машинку. Бить тарелки было не по ней.

Я считала, что это она так к нам с Симой подлизывается: нашьет нам ворох платьев, блузок и юбок, словно извиняется за долгое отсутствие. Потом несколько месяцев — полное спокойствие и тишина. То ли сидит с закрытыми глазами в своей комнате за запертой дверью, то ли корпит над переводом. И вдруг опять начинает таскать букеты.

Когда я выходила замуж за Мишку, Сима переколотила все свои запасы тарелок. А между битьем тарелок вела разговоры о разбитой жизни. По ее мнению, я сознательно собралась разбить свою жизнь, выходя замуж за идиота.

— Зачем нам этот танк? — причитала Сима. — Какой от него прок?! Он же вслепую прет, для него что друг, что враг — один черт! Другие по очкам выигрывают, а этот понимает только нокаут. Ну за что нам такое несчастье?! Ну чем он тебя приманил?

Чем, чем?! Сейчас-то в этом нетрудно разобраться, а тогда — любовь, и все! А из чего эта любовь состояла? Во-первых, Мишка был моим тотальным прикрытием от всех невзгод. У него не было сомнения ни в собственной правоте, ни в моей, о чем бы мы с ним не говорили и что бы ни делали. Вокруг роились одни нытики, а Мишка утверждал, что ныть не умеет. Он ставил перед собой цель и пер, тут Сима была права, как танк, не разбирая дороги. В диссиде, а потом среди сионистов о нем ходили легенды. И далеко не дурак. Кандидатскую защитил. Физик-теоретик, это тоже не хухры-мухры. Подруги мне завидовали. Атлет, красавец!

Все! С атлетами покончено! Они хрупкие. Пережать пружинку — и ломаются. Мишка сломался уже на второй месяц после приезда сюда. Ехал как герой, думал, его будут встречать с оркестром. А оказалось, что никто его здесь не ждет и никому он не интересен. Этого хватило, чтобы превратиться в нытика. И какого!

Женька тоже неслабой породы. И надо же — та же история! Привык играть по правилам, и только по своим правилам. А если игра идет по другим правилам, он, как робот какой-нибудь, вырубается. Экран погас, нет человека.

Да что это я — Женька да Женька! Кончилось, прошло, не случилось, кануло в Лету. Вернемся к Малаху Шмерлю, и больше — обещаю! — читателя не ждут никакие отступления!

Да! Чуть не забыла — разбитая любовь… Нет, такого вообще не бывает. Любовь — товар скоропортящийся, но небьющийся. Она может выдохнуться, как крепкие духи и старое вино. Поначалу запах духов умел вскружить голову, а глоток вина помогал дотянуться до облаков, но со временем крепость и сила исчезли. Вино, оно вообще может скиснуть, а духи — обессилеть настолько, что даже придвинув флакон к самому носу, трудно отличить их запах от запаха туалетного мыла, оставшегося на коже с утреннего умывания. Вот и с любовью такое часто случается. И сожалений никаких. Как было хорошо, милый!

Еще любовь умеет рассосаться, как ложная беременность. Вот только что шевелилась в утробе, заставляла сюсюкать, реветь и улыбаться без особой причины, наполняла душу томлением, а грудь предчувствием чего-то невероятного. И вдруг — нет ничего. Пусто. Дите не родилось, потому что никакого плода в утробе не было, а было только желание, чтобы он там появился. Такая любовь оставляет плохое послевкусие. Мы где-то с вами встречались, молодой человек?

Еще хуже, когда любовь перегорает, как неправильно присоединенный провод. Горела вроде, хоть и помаргивала, и вот потухла. Пахнет гарью, пробку выбило, света нет. Худо. Хорошо еще, что пожара не случилось, а могло. Занавески бы сгорели, в матраце — черная дыра. И не дай бог, если в кроватке спал младенец, а его в суматохе забыли! Ну, это уже несчастье. Да пошел ты ко всем чертям, кретин!

Что еще может с любовью случиться? Есть упоминания в литературе о любви, которая сверкнула копеечкой на обочине дороги, а человек ее не подобрал, о чем потом жалел, поскольку именно этой копеечки ему не хватило, чтобы купить мороженое там или трамвайный билет.

Или, напротив, копеечку-то человек подобрал, но бросил ее в фонтан, рассчитывая к нему вернуться, а пути ему легли такие, что не собрался. Или… Или встретилась кому-то любовь, прекрасная, как невиданный цветок. Он ее сорвал, засунул в книжку, чтобы она навеки с ним осталась, а высушенным этот цветочек ему показался мерзким и скучным. Об этом целые тома написаны. Со мной такого не случалось, но раз описано и неоднократно, значит, были болваны, которые переживали такую вот идиотскую ситуацию.

Что еще? Какими эпитетами наделяют эту странную эмоцию, этот прилив, тянущий за собой тело помимо его воли, или отлив, оставляющий то же тело сохнуть на берегу?

Любовь безответная, взаимная, нежданная, долгожданная, странная, обманная, ранняя и поздняя, как сорта яблок, крупная и мелкая, словно картошка, свежая или завядшая, как салат и огурцы. Все это бывает, а разбитая, нет, это уже противоречие в терминах. Если любовь взаимная, то есть двое держатся за кувшин, разбить ее можно, только отпустив руки на счет «раз-два». А уж если те двое, что держат кувшин, способны договориться между собой и произнести «раз-два» в унисон, — зачем им разжимать руки? Если же любовь безответная или обманная, то есть один любит, а другой нет, — как ее разобьешь? Тогда она, как мои миски из пуленепробиваемого стекла, — швыряй, не швыряй, целехонька. Ничего ей не делается. С такой любовью нужно поступать так, как Шука поступил с моими мисками. Поглядел, как я мучаюсь, пытаясь добить эти неразбиваемые предметы, порылся в кухонном шкафу, нашел молоток, набросил на миски кухонное полотенце, чтобы осколки не разлетелись, и жахнул прицельно и аккуратно. Раз, два, и — пошли любоваться на закат и есть жареные сардины. Никакого послевкусия, только ощущение хорошо сделанной работы.

Я была уверена, что битьем тарелок и Щукиными стараниями история с «Андромедой» закончилась без последствий. Но была неправа, потому что так разоралась в банке, что вызвали сразу и директора, и охранника. Началось все очень мирно. Я проверила счет, удивилась его наполненности, вложила несколько чеков и собралась уже отправляться восвояси, но тут мое внимание привлекла крупная сумма, пришедшая неизвестно откуда. Не получала я чека на такую сумму, а Кароль, тот вообще платил наличными. Какая-нибудь страховка или банковская программа, о которых я забыла?

Оказалось, перевод из Эйлата. От Женьки.

— Отправьте обратно, я больше не хочу получать деньги от этого адресата!

Черненькая девуля в мелких кудряшках удивленно раскрыла глаза, цветом и формой напоминавшие спелый инжир.

— Такое действие нашими правилами не предусмотрено.

— Какие еще правила! Я не хочу получать эти деньги! Не хочу, чтобы они даже час были на моем счету! Я требую заблокировать мой банковский счет для этого адресата!

В глазах чернушки загорелась искорка.

— А кто этот адресат? — спросила она с детским любопытством.

— Это никого не касается. Вот тот самый. С эйлатским номером счета! Ни на минуту!

— Вам придется самой позвонить ему и сказать, чтобы не посылал денег, — пролепетала девчушка, а глаза уже полыхали, потому что она поняла, что смотрит фильм про любовь.

— Я не буду никуда звонить! Эти деньги меня оскорбляют! И я требую защитить вашего клиента от оскорбления! Я не желаю получать эти деньги!

— Но как? Что мы можем сделать?

— Делайте что хотите! Иначе я переведу деньги в другой банк! Или — откройте мне другой счет!

— С другого счета никто не сможет снять деньги по старым чекам, — сказала девчушка уже взрослым деловым тоном, — но если деньги будут приходить, они останутся на счету — старом или новом. Таковы правила.

И тут я саданула кулаком по стойке. И прибежали охранник и директор. Директор повторил то, что я уже слышала. Можно сделать так, чтобы банк не отдал твои деньги, если ты не хочешь их отдавать, но нельзя устроить, чтобы деньги, приходящие на твой счет, на него не попали. Банк к такому не привык и заводить подобные правила не желает.

— Как хотите, — сказала я резко, — но если на мой счет еще раз попадут деньги с того счета, я меняю банк! А те, что пришли, — немедленно отослать обратно!

И вышла.

И подивилась собственной ярости. Значит, гнойник очистился не до конца, и это плохо.

Когда я снова пришла в банк, там была очередь.

Я села в кресло и почувствовала взгляд, прожигавший мою щеку, словно кто-то баловался зеркальцем и пускал на меня солнечных зайчиков. Это девчушка с кудряшками умоляла меня взглядом подойти к ней. Я кивнула. Пропустила двух человек и подошла.

— Я звонила в Эйлат, — торопливо сообщила кудрявая. — Мне дали в том банке телефон вашего… ну в общем… я ему позвонила и сказала, что вы отказываетесь получать эти деньги и чтобы он не посылал. А он сказал, что это не мое дело. Деньги будут переводить ежемесячно, он дал такое распоряжение. Что же теперь делать?

— Не брать!

— Как?!

— Не брать, и все!

— Это невозможно. Не предусмотрено. Нет такого порядка.

— Я уже сказала: увижу лишние деньги на счету, уйду из вашего банка!

Восхищению девчушки не было предела. Глаза сверкали, как яхонты. И тут же налились слезами. Девчушка очень хотела выполнить мое приказание. Она была полностью на моей стороне. Судя по обращенным на меня взглядам остальных кассирш, этот случай не раз обсуждался в кулуарах банка. Возможно, кучерявая и романтичная даже поспорила по этому поводу со своими меркантильными товарками. Но помочь мне она не могла.

— Это невозможно. Идите к директору.

— Вам придется самой отправлять обратные переводы, — вздохнул директор. Возможно, и он относился к романтикам. — Но это будет стоить денег. А если вы переведете счет в другой банк, узнать новый адрес, чтобы перевести на него деньги, тому, кто решит их послать, трудности не составит. Я же вам объяснил: банк не может отдать ваши деньги без спроса, но он не может отказаться получать деньги. Ваше согласие для этого не требуется.

И деньги стали кочевать из Эйлата в Яффу и обратно. Женька присылал те, что я отправляла назад, и добавлял новую порцию. Я гнала волну в Эйлат, а она опять накатывала. Прошел год, и мы оперировали уже крупными суммами. Директор банка снова вызвал меня к себе.

— Я советовался с коллегами, — сказал он. — Ваш случай рассматривается на самом высоком уровне. Мы предлагаем открыть особый счет, с которого любой из вас сможет взять эти деньги. Мы привяжем их к индексу и… делайте с ними что хотите.

— Нет! — взвилась я. — У меня не будет общего счета с… этим человеком. Нет, и нет, и нет!

— Я ни разу не встречался с подобным безумием, — вздохнул директор.

Мне стало смешно, как от щекотки. И, не удержавшись, я расхохоталась. Это была последняя тарелка в истории с «Андромедой». И я решила повесить ее на стену.

— Будете оформлять перевод в Эйлат? — спросила кучерявая.

— Нет, я отдам распоряжение купить на эти деньги ценные бумаги.

— И все? — спросила она с тоской.

— Все. Конец фильма.

— А что делать с деньгами, которые придут в следующем месяце?

— Они не придут.

Деньги больше не приходили.

10. Дед, баба и курица Ряба

Я обещала покончить с отступлениями, и я обязательно постараюсь с ними покончить. Книга должна была быть не обо мне, а о Малахе Шмерле. Но так уж получилось, что без рассказа о себе я ничего толком не могу рассказать и о нем. А кто кому обязан своим существованием: я Шмерлю или он мне — вопрос неразрешимый.

Без Шмерля не было бы меня нынешней. Но в те времена, с которых я начала рассказ, я-то была, а вот Шмерля не было в природе. Никто о нем не знал, никто его не помнил, никто не видел его картин.

А в тот момент, когда Женька исчез из моей жизни навсегда, у меня, кроме этого Шмерля, ничего в Израиле не оставалось. На месте моей возлюбленной Яффы, с ее запахами моря, гнили, свежих лепешек, асфальта, жасмина и кофе, который здешние понимающие люди покупают в зернах, самостоятельно жарят и размалывают, а потом осторожно варят в медных турках с тяжелым дном, разверзлась черная дыра. Ни черта мне тогда не было нужно в Яффе. Рынок обрыднул, и малаби — мой любимый приторный миндальный кисель в розовом сиропе — стал горчить.

Да и я никому больше не была тут нужна.

Бенджи делал детей, а дети требуют денег, и Бенджи уже не делал справедливость. Ему перестали доверять, потому что Бенджи стал по-настоящему алчен. Старец Яаков считал, что алчность можно обуздать, только Бенджи больше не внимал его увещеваниям. Он уважал отца, но не почитал его, — а чего стоит уважение без почитания?!

Каролю и Маре было совсем не до меня. Что-то испортилось в их отношениях, а они, вместо того чтобы замереть и оглядеться, заменить неисправную деталь и только потом ехать дальше, неслись как безумные в предвыборной гонке. Кофепития на крыше стали скучным занятием. Дом четы Гуэта кишел мальчиками из предвыборного штаба. Кормить их шашлыками Мара отказалась наотрез, да и Кароль не хотел умалять свое достоинство и появляться перед молокососами в фартуке. Мальчики и так ели из его рук. Поэтому заказывали пиццу из соседней пиццерии. А что это за посиделки на крыше без вина и шашлыков, да еще под бесконечные сплетни о Викторе и старом мэре? Ни о чем другом мальчики Гуэты говорить не хотели и не умели.

А мои соседи по улице воевали с мэрией, Электрокомпанией и Телефонной компанией. За столбы.

Столбы, которые несли на себе электрические провода и телефонные кабели в наш район, были старые. Они наклонились, расщепились и требовали замены. Провода просели, голоса ускользали, важные беседы прерывались шумом и треском, электричество часто прекращало поступательный ход, и все соглашались с тем, что столбы надо менять. Но мэрия кивала на Электрокомпанию, а та на Телефонную компанию, которая упрямо твердила, что столбы давно завезли.

Где они, эти столбы, никто не знал, а я знала, но раскрывать тайну не собиралась, поскольку именно на этих столбах покоилась крыша моего дворца. По этой причине принимать участие в борьбе мне было неловко. И соседи на меня обиделись.

Раньше не успевала я распахнуть ставни, объявляя миру тем самым о своем желании встретиться с ним лицом к лицу, как появлялась соседка Варда с шипящей яичницей на сковородке. Семенила в своих застиранных шароварах, меленько перебирая рваными сандалиями по уличной пыли. Сковорода впереди, за ней едва поспевает тяжелый Вардин нос, густо смазанный сливками. О, этот белоснежный нос-айсберг на фоне малиновых щек с ошметками клубники, утренний косметический салон на дому!

Жизнь Варды была проста, сурова, богата хлопотами и бедна событиями. В шесть утра — подать завтрак мужу Эзре, шоферу-дальнобойщику, слепить ему бутерброды из разрезанных вдоль булок, заполнить термосы кофе, потом запустить стиральную машину. Это означает: разобрать грязное белье, загрузить машину, снять с веревок то, что развешивала вчера, сложить аккуратно и разложить по шкафам, вытащить белье из машины, закончившей стирать, загрузить следующую порцию, а вытащенное развесить. И так — бегом! — шесть дней в неделю. В субботу машина отдыхает, а Варда кормит собственную семью и еще пять семей мужниных братьев и сестер. Детей у нее тоже пять. Стиральная машина стонет и журчит, дети орут, не желают просыпаться. На кого-то не хватило молока, у кого-то не оказалось парных носков, порвался шнурок от ботинка, пропала книжка, разболелся живот. Наконец старшие ушли в школу, Варда оттащила младшего в садик, вернулась бегом, — и вот она у моей калитки. Преданная, смешливая, вовсе не глупая дура-баба. И наш с ней совместный завтрак в десятом часу утра совсем не скучная процедура.

Но не успевает Варда убраться вместе со своей сковородой, как в калитку тихонько стучит мадам Провансаль. Это я ее так назвала, потому что Марсель Коэн родилась в Провансе, и больше ей гордиться нечем. Приходится она Варде дальней родственницей, живет в маленьком домике на ее участке, помогает по хозяйству, два раза в неделю дежурит на почте, и я никак не могу взять в толк, зачем на почте дежурные? Что там может произойти с шести вечера до пяти утра? Но какие-никакие деньги они все же платят, а в остальное время мадам Провансаль вяжет тапочки и шали. Стучит она в калитку терпеливо. Пока не выйду на крыльцо, так и будет тюкать кулачком. И обязательно что-нибудь несет: самовязанные носочки, сливу, пирожок или чашечку, наполненную вареньем.

Пристроится в кресле с чашечкой кофе и будет пить из этой чашечки час, а то и два. И стрекотать будет, как швейная машинка. Про Варду, про свой Прованс, про людей, которых я не знаю, черт знает про что еще. Безобидное существо, но зоркое. Новое пятнышко на скатерке и то разглядит: «Ай, ай! Не огорчайся. Я тебе вышью новую скатерку!» А уж если новый предмет в доме появился, обнюхает его со всех сторон, обгложет глазами, рассмотрит до последнего гвоздика. Как-то я посадила ее напротив антикварной вазочки, так она тут же настрекотала полное ее описание. Просто создана для того, чтобы каталоги заполнять.

А еще Муса, сосед Варды. И домовладелец Глуска с женой, последний дом на нашей улице. И Венди, сумасшедшая американка с соседней улицы, работающая в галерее Пинхаса. И Якутиэль, хозяин торговой точки на углу, привыкший к прозвищу Якут. Нет, не получается у меня, чтоб без отступлений.

Бывало, прихожу домой, а на моей террасе пир горой. Принесли с собой угощение и сидят перед закрытой дверью, словно мое крыльцо — это местный клуб, домашнее бистро. И вдруг — никого. Пусто. Ни Варда, ни мадам Прованс, ни даже бесстрастный Якут не заходят. А на улице отворачиваются. И все из-за этих проклятых столбов. Ну и черт с ними!

А если ни Чумы, ни Кароля, ни Мары, ни Бенджи, ни Женьки, ни соседей — кто остается? Один только Шмерль, глядящий на меня из Паньолевых картинок, как дитя бессловесное, как душа, тела не обретшая и молящая: «Выпусти! Обозначь! Создай! Восстанови! Оживи!»

И тут случилось вот что: Кароль продал мне свою галерею. Имеет ли это отношение к Шмерлю? Ясное дело, имеет. Но какое? У этого вопроса есть два измерения: рациональное и мистическое. Начнем со второго. Если Малах Шмерль — один из тридцати шести праведников, ввиду чего ему открыты дела земные и небесные, тогда надо предположить, что он вмешался и заставил Кароля продать мне галерею. И сделал это именно тогда, когда я уже подумывала о том, чтобы плюнуть на все, в том числе и на Шмерлевы картинки, и уехать в Париж. А если идти к началу, тогда так: Кароль предложил мне галерею, а без картин Малаха не было смысла в моем решении согласиться взять ее. Дело в том, что галерея Кароля была, в сущности, обыкновенной лавкой древностей, к тому же древностей не слишком древних и не особо интересных. Но я-то не Кароль. Если уж мне, искусствоведу, попала в руки галерея, то ее полагалось выстроить по всем правилам.

А чем занимается настоящая галерея? Поиском талантов, их продвижением и — это уж вытекает само из себя — созданием капитала, направленного на еще более изощренный поиск и активное продвижение этих самых талантов. Только кто же из серьезных художников пойдет ко мне выставляться, если у меня ни связей, ни имени? Что я могу для него сделать?

Связи и репутацию предстояло создать. И начать я могла только с того, что имела, со Шмерля. И не в том суть, был ли Шмерль Шмерлем или Шмерлем какое-то время был Паньоль. Это дело десятое. Важно то, что в 1935 году в Нес-Ционе жил замечательный художник, которого не заметили, не оценили, а потом начисто забыли. Открыть такого художника и заставить мир его признать — большая заслуга, после которой ни один искусствовед безвестным уже не остается.

В том, что Малах Шмерль был замечательным художником, я не сомневалась. Это подтвердил мне и искусствовед Шевах Моско, вернувшийся из Японии, но не в сентябре, а в январе.

Январь — месяц не туристический. Море злится, ветер носится по узким улочкам Яффы, как злобный хулиган. Стены старых домов пропускают сквозь трещины влагу, куда ни войдешь — на стенах пятна сырости, капает с потолков и тошнит от запаха плесени. А главное — холодно, до костей пробирает.

Мой дом не течет, я все щели законопатила и стены оштукатурила на совесть. Но помещение с потолками на высоте почти пяти метров прогреть невозможно. Посреди шикарного пола дымит керосиновая печка, и жизнь вертится вокруг этого воняющего и коптящего источника тепла. Кресла жмутся к печке-вонялке, столик перебрался к ней поближе, радио соскочило с привычного места и устроилось рядом. А чуть поодаль и прямо на полу выстроилась батарея чашек с присохшей к стенкам и донышку кофейной гущей. Вода в моем доме нагревается солнцем, подключать воду к электричеству дорого. Солнца нет, эрго: горячей воды тоже нет. А мыть посуду в ледяной воде — это уж извините!

Сама я купалась в душе при галерее, там и мелкой постирушкой занималась, чашек же, разномастных, но великолепных, рыночные торговцы мне не жалели. За так отдавали. Я брала. Пила кофе и отставляла очередную чашку до лучших времен и солнечных дней.

Если ожидались гости, я кипятила воду в кастрюле и устраивала чашкам банный день. Но в гости давно никто не приходил. А тут явился Моско.

Ради столь почетного гостя я бы снесла в гостиную все печки-вонялки в доме, даже одолжила бы у Кароля дорогой электрический обогреватель. И чашки бы убрала, и кресла вернула на место. Но Моско появился неожиданно, навещал кого-то поблизости и зашел, поскольку я его когда-то разыскивала. Неловко получилось.

Моско огляделся, хмыкнул и устроился поближе к печке. Правда, до этого, подпрыгивая, как озябший воробей, обошел гостиную по периметру, вглядываясь в картинки Шмерля, которые я — все до единой, включая акварельки, — вывесила на стены. Из-за картин я и возилась столько со штукатуркой, предварительно выспросив у лучших яффских мастеров этого дела секреты их мастерства. Стены, на которых висят картины, должны оставаться сухими. А сухой холод маслу не помеха. Жара мешает ему больше.

— Странно, что мне никогда не встречались эти картины, — сказал Моско и потер руки. — Странно. Этого Шмерля нет нигде. Ни в музейных запасниках, ни в коллекциях, ни в старых каталогах не встречал. Как же он проскочил мимо? Но пейзажи узнаваемые, вид краски соответствует времени, похоже, мы раскопали клад. Значит так, я с этими картинами поработаю, буду брать домой по две-три, опишу их, попробую разобраться с кое-какими вещами…

— Работать с ними я буду сама. И из дома ни одной картины не выпущу.

Огорошенный Моско поглядел на меня так, словно с чистого неба на него посыпалась щебенка.

— Как это ты? А кто ты такая?

— Дипломированный искусствовед. Кстати, какой у тебя диплом? Бецалелевский или каких-нибудь курсов?

Моско сглотнул, затравленно огляделся и промолчал.

Я знала, что диплома у него вообще нет. То есть имеется диплом об окончании сельскохозяйственной школы «Микве Исраэль», где обучают всему, кроме искусствоведения, а главное, заводят нужные связи, но предъявлять этот диплом в данной ситуации было бы глупо. Однако, в противоположность Каролю, я вовсе не считала, что толковому знатоку живописи требуется университетский диплом. Моско терся среди художников с детства, много ездил, много видел и неплохо разбирался в предмете. А уж израильскую живопишущую лоханку знал назубок.

Но снять с него первый слой профессиональной фанаберии было просто необходимо. Со вторым слоем придется повозиться: блеснуть чем-нибудь оригинальным или малоизвестным, проставить нужные имена рядом с заковыристыми терминами и так далее. Только после этого пойдет нормальный рабочий разговор. Если Моско до этого не сбежит, разумеется.

— Мне нужен консультант, знающий местную специфику. За консультации я готова платить, если они будут дельные. И вот первый вопрос: попадалось ли тебе имя Малаха Шмерля? В разговорах, воспоминаниях, письмах, статьях?

Моско обиженно шмыгнул носом, но скоренько успокоился и задумался.

— Нет! — сказал наконец решительно. — Нет! Я никогда ничего не слышал о Малахе Шмерле.

— А о Паньоле?

— Кто о нем не слышал? Он тут был году в тридцать седьмом. Или раньше. Но не позже.

— В тридцать четвертом — тридцать пятом. В тридцать седьмом он уже был в Испании. А могут эти картины принадлежать его кисти?

Моско расхохотался, даже не дав себе труда задуматься.

— Картины Паньоля могут быть похожи на что угодно, в том числе и на картины этого Шмерля, но для этого надо, чтобы сначала был Шмерль. И знаешь, если Шмерль умер молодым или пробыл тут недолго и уехал, его могли и не заметить. Времена такие были, не до гениальных художников. Это потом то одного, то другого стали объявлять великими. А тогда на них никто внимания не обращал. Нет, такую находку нельзя пропустить! И одной тебе не справиться. Искусствовед ты, может, и неплохой, но страны не знаешь, истории нашего искусства тоже. Без меня тебе не обойтись.

— А я и не собираюсь. Только отодвинуть себя за рампу не позволю. Эти картины нашла я. Я и буду первой. Вот и все.

— Наглая ты, — нахмурился Шевах Моско. — Все вы, русские, наглые и самоуверенные. Вот я завтра же напишу статью об этом Шмерле. И ее напечатают в любой газете. А ты — пиши, не пиши, кто тебя станет печатать?

— И не надо. Пусть не печатают. До поры до времени. Но картин Шмерля я тебе не дам, иллюстрировать статью будет нечем. Никаких данных о художнике у тебя тоже нет. И не будет. А у меня кое-что есть. Так что — выбирай. Либо ты будешь моим консультантом, либо консультантом станет Николь.

Услыхав имя соперницы, Моско присмирел. Обещал перерыть всю прессу за тридцатые годы и ушел расстроенный.

Это отступление касается Шмерля напрямую. А то, как я стала владелицей галереи в Яффе, его вообще не касается. Но не случись этой истории, не было бы истории Шмерля, потому что я уехала бы в Париж. Стала бы компаньонкой Чумы, а может, открыла бы вместе с Симой свое дело по продаже картин и антиквариата. Такие планы вертелись в моей голове, когда Кароль пригласил меня для серьезного разговора.

Я-то думала, что разговор будет о другом, и заранее раскипятилась. А дело вышло вот как: потеряв Женьку и обретя торричеллиеву пустоту в душе и на банковском счету, я решила распродать большую часть галерейного барахла, а также обессмертить имя нашей галереи, и устроила целый фестиваль. Сначала — вечер бронзовых поделок. Потом — и без какой бы то не было связи с ними — выставку картин отдельных мастеров из разных стран, то есть всего того, что Кароль накупил в своих поездках. Выставки я подготовила по всем правилам: атрибутировала все предметы, выпустила каталоги, обозначила концепцию. Кароль выделил на эту затею совсем немного денег, а идея выставить отдельные картины отдельных зарубежных художников была бредовой с точки зрения искусствоведения, музееведения и галерейного дела, но получилось все неплохо.

Бронзовый хлам вызвал просто бурю восторгов. Местные искусствоведы взволнованно трепались, газетчики строчили в блокноты, меценаты толпились в очереди за облюбованными предметами и отзывали меня в сторонку, чтобы закрепить покупку за собой. Даже телевидение подключилось.

А спустя два месяца открылась выставка зарубежников. Более скромная, конечно, чем первая. И обреченная заранее на провал, если бы мне не удалось получить несколько видеофильмов о выставляемых художниках. Один фильм прислали из Сингапура, другой — из Софии. А не пожалей Кароль денег на билет и гостиницу, из Софии бы и сам художник притащился. Концепция спорная, не стану отрицать: «Что производит современный мир в живописи на периферии критического зрения?» Иначе говоря: что и как рисуют там, куда не попадают нью-йоркские, а за ними и израильские критики?

Под эту сурдинку я вставила в список и двух молодых и непризнанных, но обещающих израильских художников. Несколько картин купили, что уже хорошо. А о двух израильских незнаменитостях и о галерее заговорили всерьез, что еще лучше. И тут появилась статья Шеваха Моско. Что, мол, все перепутано, что зарубежные художники не имеют никакого отношения к бронзовым поделкам, да и подлинность этих поделок сомнительна, откуда они вдруг появились в таком небывалом количестве?

Статья повторяла то, что они проделали с Чумой во время ее выставки. Ушаты вранья с подоплекой. Фактов, разумеется, никаких, зато сколько грязи! Разве я связывала бронзу с живописцами многих стран и народов, которых обнаружил Кароль? И на чем Моско основывает заключение, что бронза поддельная? К ней же приложены свидетельства двух преподавателей из того же «Бецалеля», да еще эскизы? И с чего это кто-то станет подделывать то, что до сих пор лежит мертвым грузом в лавках старьевщиков?

Я понимала, что Моско решил таким образом понизить мне цену, рассчитывая, что я прибегу к нему на поклон с картинами Шмерля в зубах. Но я решила дать бой.

К счастью, Николь давно забыла про Шмулика и выставку Чумы и очень мне обрадовалась. Мы обсудили, как поставить Моско на место. Решили, что я дам интервью в центральную газету, а Николь независимо от этого напишет статью о моем собрании бронзовой дребедени. Пришлось подарить этой Николь свою любимую находку — медную пластину, на которой изображены крестьяне Милле, но в фесках и при пейсах-локонах, судя по всему — салют «Бецалеля» йеменским евреям. Но комплот против Моско стоил дороже.

Я была уверена, что об этом разгорающемся скандале Кароль и хотел со мной поговорить. Ему сейчас любой скандал мог помешать, он же полез в мэры! А мне этот скандал был необходим. И пусть поступится своими политическими интересами, раз это пойдет на пользу его же галерее.

Но, к моему удивлению, Кароль был благодушен, я бы даже сказала заискивающе-благодушен. Скандал — в чем, кстати, его суть? — ему, конечно, мешает. Кандидат в мэры должен быть чист, как стеклышко, а врагов много. Но мешать мне он не хочет, поскольку понимает, насколько важно то, что я задумала. В таком случае, не соглашусь ли я переписать галерею на себя?

Вот так финт! Как это — переписать? Превратиться в зиц-председателя, что ли? И тут же мелькнуло — ни за что!

Скандал с Моско выборам не помеха. Помеха им — тайна запертой комнаты, от которой Кароль так и не дал мне ключа. С первого дня моего появления в его галерее об этой комнате лучше не говорить и не спрашивать. «Тебя это не касается!» — один раз отбрил меня Кароль таким тоном, что больше мы на эту тему не разговаривали. Но там точно хранится нечто незаконное, и эту грязь я на себя брать не собираюсь. То есть никто не сказал, что там хранится маковый сап. Может, эта комната вообще пуста. Но, переписав на себя галерею, я окажусь за нее в ответе. Если придут с проверкой и что-нибудь найдут, Кароль без угрызений совести скинет это на меня. Тогда — конец. Это вам не амфорки с монетками. Это — серьезно. Из такой истории мне никогда не выкопаться.

— Продай мне галерею по-настоящему, — предложила я Каролю и сама удивилась произведенным мною звукам. — Я за тебя в тюрьму все равно не пойду. И если потянется какой-то след, защищать буду себя, а не тебя. А так — галерея не твоя, и что тут было раньше — я не знаю. А чего не знаю я, не знают и другие.

— И чем ты собираешься платить?

— Первый взнос организую прямо сейчас, — обещала я. — Остальное выплачу частями. Крайний срок — три года, но надеюсь, что справлюсь значительно раньше. С «Андромедой» справились за полгода, но мы были вдвоем. Помножь полгода на два и прибавь еще шесть месяцев. Но учти, я плачу только за помещение. А наличный товар — на паях. Что продам — тебе половина.

Кароль задумался.

— Ладно, — сказал устало. — Пусть будет по-твоему. Но ты должна мне помочь. В Ришоне много ваших, русских. Мне нужны их голоса. Возьмешь на себя?

Теперь задумалась я. Бегать по Ришону, собирать избирателей — потеря времени. Кароль назначил вполне божескую цену за галерею, но выплатить такую сумму — дело нешуточное. Двадцати часов в сутки не хватит, чтобы заработать, придется занимать у четырех часов, отведенных на сон. Какой еще Ришон! Но и отказать нельзя. Никто мне за эти деньги, да еще в рассрочку, такое шикарное помещение не продаст. И Кароль не продаст, если не получит свою выгоду.

Решение пришло неожиданно и было единственно правильным.

— Я дам тебе человека. Обещай ему место в совете мэрии. Получишь все русские голоса в одной кошелке.

Имела же я в виду вот что: мой бывший муженек Мишка со своей новой кралей перебрались аккурат в Ришон. Поближе к всемирно известному Институту имени Вейцмана в Реховоте, куда Мишка все еще мечтал попасть. А уж он своего не упустит! И место в мэрии — трамплинчик. Да и просто снова стать борцом за что-нибудь для Мишки счастье. А уж в том, что он враз станет предводителем русских ришонских команчей, я не сомневалась на основе ленинградского опыта. Мишка был, как тут говорят, прирожденным лидером с ярко выраженной харизмой.

— Хорошо, — согласился Кароль. — А что тебе нужно для того, чтобы поставить на место этого Моско?

— Дать интервью центральной газете. Помоги мне сделать так, чтобы это интервью взяли.

— Обратись к моему помощнику по печати.

Надо же! А я и не знала, что у него уже есть помощник по печати! Споро они с Марой работают!

Так я стала хозяйкой галереи, у которой до сих пор не было названия. Галерея Кароля, вот и все. Переименовывать ее в галерею Ляли было бы глупо. И я заказала вывеску «Тайны Яффы». И тут же назначила срок для первой выставки картин Шмерля — через полгода.

Я люблю, когда сроки подгоняют. Это не дает расслабиться. Не пропала и надежда за это время найти папку Йехезкеля Каца. Под полом его пуговичной лавки никакой папки не обнаружилось. Но Кароль не зря приобрел эту развалюху. Его тесть был счастлив. Что до папки, закономерно было бы спросить: какая связь между ней и Шмерлем? Этого я не знала, но нутром чувствовала, что связь есть. И мне предстояло ее разгадать, распутать, показать и доказать. Чувство номер шесть подводит меня редко. А оно, это чувство, требовало продолжить поиск папки. И я опять поехала в Нес-Циону устраивать дела Кароля и продвигать свои.

Мишка, конечно, пришел в восторг от того, что его наконец призвали на общественную арену. И тут же стал строить громадье планов и двигать пласты идей. Его близорукая Лора чувствовала себя в моем присутствии ужасно, одергивала платье, рассматривала ногти, кидалась поправлять салфетки и оправлять скатерки, обрушивая при этом то стул, то мою сумку. Потом долго извинялась и чуть не плакала.

— Планы изложишь руководству предвыборного штаба, — я придвинула к Мишке листок с телефонами. — Но лично я советую тебе так: о планах помолчи, обещай победу, и все! Взамен потребуй место в мэрии после выборов и бюджет на предвыборную борьбу. Деньги — двигатель прогресса должны быть у тебя в руках до того, как ты устроишь первую встречу Кароля с его восторженными русскими почитателями. Не устраивай показательное выступление за так, тебя неправильно поймут. За то, что можно получить даром, они и копейки потом не заплатят. А если Кароль не даст тебе отдельный бюджет, его мальчики будут считать тебя пешкой и отодвинут на обочину. И еще: заставь Кароля подписать бумажку насчет будущего места в списке, а комплименты пропускай мимо ушей.

Выпалив все это, я собралась уходить. Наблюдать мучения Лоры было невыносимо.

— Стой! — придержал меня Мишка. — Дай-ка на тебя взглянуть. И откуда ты у нас стала такая умная и такая… стервозная? Этого в тебе не было.

— Жизнь научила, — усмехнулась я и решительно прошла к выходу.

Мой бывший супруг понравился мне еще меньше, чем когда я его оставила. И почему я не решилась ему сообщить, что он — неслабое звено того учебного процесса, который сделал меня умной и стервозной? Почему я всегда забываю сказать главное? И зачем я вообще поперлась в этот дом? Можно же было вызвать Мишку в ближайшее кафе. Но я этого не сделала, потому что боялась чрезмерной интимности. Думала, что встреча при новой жене будет более спокойной. А встреча была нервной. В любом случае, была бы нервной. В любом.

По дороге в кибуц Яд-Манья я решила навестить Роз и еще раз поглядеть на ее шляпки. Я понимала, что она знает о Паньоле и Шмерле гораздо больше, чем говорит, но секреты мне враз не раскроет. А в разговорах о шляпках, кибуцницах и смысле жизни что-то важное может и мелькнуть, если вести разговор правильно. И Роз не должна даже подозревать, что я что-то знаю. Тут, как при торговле на Блошином рынке, следует сыграть идиотку, интересующуюся не папками, а шляпками.

Роз мне обрадовалась, что уже было странно.

— У меня новая коллекция, — объявила она торжественно, — а показать ее некому.

Новая коллекция или новое настроение Роз вели уже не в Париж, а в тоску по далекой, недостижимой и прекрасной стране. Розовая дымка, сиреневый туман, лиловый вздох, ах! Роз переживала декаданс.

Ее кресло было покрыто нежной тканью в цветочек, подушки отливали пастельными оттенками весеннего букета, а сама Роз превратилась в клумбу, засеянную белой вербеной и розовым маком. Ее личико выглядывало из-под лохматой шляпки «а-ля пейзан» и напоминало косточку от абрикоса. Даже александритовые глаза изменились. Теперь они казались болотно-оливковыми и были недобрыми, как у лешихи.

— Знаешь, — сказала Роз, осенившись хитрой усмешечкой, — я работала для тебя. Надень, — она показала сухонькой ладошкой на нечто сенокосно-огородное, украшенное пучками соломы, в которой запутались лютики, смородина, паучки и бабочки.

Я надела это невесть что на голову и обалдела: оно действительно было создано для меня! Мое лицо должно выглядывать из такого вот хаоса, тогда в нем все становится на место: нос не мешает глазам, а скулы — рту и подбородку.

Мои родители были очень растеряны, когда они меня создавали. Они предавались греху, убегали от страха и пытались преодолеть смерть. Я думаю, их акт был скорее актом решимости, чем актом нежности или страсти. И все это передалось их произведению, то есть мне.

Я довольна своей внешностью. Многие считают меня даже красивой. Но на моем лице не просто написана отчаянная решимость, она высечена в линиях носа и скул, в прорисовке глаз, во всем моем облике. Бывало, пионервожатая в пионерлагере оглядит всех новеньких на линейке и тут же ткнет пальцем в меня: «Ты! Запомни! У нас дисциплина! Чтоб никаких фокусов!» А я что? Я и не собиралась.

Но копна соломы на голове со всеми этими цветочками и бабочками превратила меня в озорную девчонку, не более того. Озорная, но славная, веселая и смешная. О такой можно водиться, она своя. Спасибо, Роз! И каким таким нюхом ты все это поняла и прочувствовала? Талант, однако.

— Говорят, ты своровала картины Каца, — сказала Роз скрежещущим голосом.

— Своровала — у кого?

— У Каца.

— У Каца я не могла своровать. Он умер. Но эти картины Кацу и не принадлежали. Он их только хранил.

— Кому же они принадлежали?

— Моему деду. Паньолю.

— Паньолю? Ах, да! Паньолю. Он, значит, твой дед? Сволочь этот твой дед.

— Может быть. Но в прошлый раз ты сказала, что его не знаешь.

— Сказала. Не знаю и знать не хочу! Он тоже своровал эти картины!

— У кого?

— У всех. Он приехал сюда и создал артель. Собрал художников, и они рисовали вывески. Но не только вывески. А Паньоль сказал, что все картины принадлежат ему, потому что он — учитель, и он покупает холсты и краски. Но Кац не отдал ему свою папку.

— Какую папку?

— У Каца была папка. Она стоит целое состояние. И он ее спрятал.

— Допустим. Но картины, которые я забрала, написаны одной рукой. Ты хочешь сказать, что их написал Кац?

— Кац говорил, что в папке есть разгадка. Там есть разгадка всему. А что ты собираешься делать с этими картинами?

— Еще не знаю. А кто такой Шмерль?

— Шмерль? — Роз замерла, ее личико пошло багровыми пятнами. — Я не знаю никакого Шмерля.

— Но картины подписаны его именем. Малах Шмерль.

— A-а. Может быть, Кац так подписывался. У него не все было в порядке с головой.

— Роз, если это картины Каца, я сделаю все, чтобы об этом узнал весь мир. Чтобы Кац стал большим художником, пускай после смерти. Скажи, у тебя есть какие-нибудь картины Каца, подписанные его настоящим именем?

— Нет. Мы все смеялись над ним, потому что никто не верил, что он художник. Я много раз говорила: «Если ты художник, нарисуй меня». Он обещал, но ему вечно что-нибудь мешало. То слишком много света, то слишком мало, то нет настроения.

— Это неправда, Роз. Я видела твой портрет среди картин Каца. Эти картины я не взяла. Ищи свой портрет в чуланах мэрии. Кац — очень плохой художник. Но он — художник, и ты это знала. В его мастерской было много картин, которые рисовали разные люди, это правда. Все они никуда не годятся. Хороши только картины Шмерля. Паньоль утверждает, что он и есть Шмерль, а я в этом сомневаюсь. Но уверена, что картины Шмерля почему-то стали собственностью Паньоля. У меня есть письмо от него к Кацу, написанное задолго до того, как Кац поехал чинить швейную машинку. В этом письме Паньоль велит Кацу отдать мне картины Шмерля, которые он, Паньоль, оставил Кацу на хранение. Почему ты мне врешь и чего ты от меня хочешь?

— Никому не нравится, когда приходит посторонняя девчонка и обворовывает мертвецов.

— Я ничего не своровала. Меня послал к Кацу Паньоль. И я не виновата, что Кац погиб в тот самый день, когда я поехала к нему за своими картинами.

— Это знак. Он не хотел отдавать тебе картины.

— Возможно. Но если бы я не забрала картины Шмерля, мэрия выбросила бы их на помойку.

— Они сволочи! — оживилась Роз. — Они все забирают. Мои шляпки они тоже заберут. И выбросят на помойку.

— Роз, кто входил в артель Паньоля? Ты помнишь этих людей?

— Артель! Ты называешь это артелью?

— Это ты сказала, что Паньоль создал артель.

— Это я сказала?

Роз вздохнула и прикрыла глаза. Когда она их открыла, глаза снова засветились оттенками лилового и зеленого. В них уже не было болотной жижи, да и лешачье злобное упрямство куда-то исчезло.

— Я была неправа, — хмуро созналась Роз. — Не было никакой артели. Паньоль писал вывески и портреты местных дам. И он взял несколько парней себе в помощь. Они готовили холсты, а за это он учил их писать вывески. За вывески платили, а денег тогда ни у кого не было. Брались за любую работу. Кто были эти парни, я не знаю. Они приходили и уходили. Потом приехал Кац. Он хвастал, что учился живописи и набивался к Паньолю в компаньоны. Но Паньоль над ним смеялся. Называл его мазилой. А потом изменил точку зрения и назначил Каца своим агентом. Хези торговался с хозяевами, которые заказывали вывески, принимал заказы и выступал на собраниях. Паньоль говорил мне, что у Каца неплохая рука, он может работать, но он лентяй.

— Значит, ты все-таки была знакома с Паньолем.

— Он бросил меня, как какую-нибудь подзаборную девку! — каркнула Роз и стала на полметра выше. — Он обещал жениться и вдруг исчез. Исчез и не оставил ничего, даже записки! Он сволочь и подлец, я ничего не хочу о нем знать!

Она снова сократилась до своих прежних птичьих размеров. Но внутри у нее все еще клокотала давняя обида. Клекот перерабатывался в сердитое сопение, от которого тряслись лиловые кудельки под сиреневой вуалькой.

— У тебя есть картины Паньоля того периода? — спросила я осторожно.

— Нет! Я порезала эти его картины на мелкие кусочки.

— А что на них было нарисовано?

— Я!

— Он подписывался «Шмерль»?

— Нет. Он писал Пэ, тире, Бе. Латинскими буквами.

— Кто же такой этот Шмерль?

— Понятия не имею! Паньоль ругал всех художников, ему никто не нравился. И называл Палестину «сионистским болотом». Он обещал увезти меня в Париж.

— Разве ты не из Парижа приехала?

— Ха! Я приехала из деревни под Варшавой.

— И ты никогда не была в Париже?

— Никогда! — У старушки задрожали губы. Она собиралась расплакаться, но сумела взять себя в руки. В маленькие крепкие, чудо какие талантливые ручки. — Я была любовницей, понимаешь? Нет, ты ничего не понимаешь! В маленьком городке это — кошмар. Он меня обесчестил. Паньоль. Потом я уже не могла выйти замуж.

— Тебя не брали замуж потому, что ты когда-то была любовницей Паньоля?

— Нет. Не поэтому, а потому что потом я уже не могла идти замуж за кого угодно. Паньоль меня выдумал. Это он выдумал, что я приехала из Парижа. И он помог мне открыть ателье. И рисовал для меня модели. И придумывал такие замечательные показы, что на них приезжали дамы из Тель-Авива и из Хайфы. Рассказывали, что сама Зина Дизенгоф приезжала, хотя известно, что к тому времени она уже лежала под могильной плитой. Но кто еще из тогдашних светских дам был так известен всему ишуву[8], как Зина Дизенгоф, которую сейчас обозначают непонятным именем «Цинна»?! А потом он исчез. Уехал в Тель-Авив по делам и никогда больше не возвращался.

— Но ты продолжала делать шляпки.

— Да. А что еще мне оставалось делать?

— Ну, это не так плохо. Я думаю, такой модистки, как ты, нет и в Париже.

— В этом все дело! — сказала Роз жестко, и по ее щечкам покатились крупные слезы.

— Роз! Мне необходимо найти разгадку. Я должна знать, кто этот Шмерль.

— Спроси у Паньоля. Ты же говоришь, что он твой дед.

— Паньоль говорит, что это его картины. И не хочет ничего больше рассказать.

— Он — такой, — кивнула Роз. — Он не может жить без своих хитростей. Он здоров?

— Не жалуется.

— Женат?

— Нет.

— А, ну я все равно не хотела бы с ним встретиться. Я была красоткой, знаешь? Я устала, — сказала Роз неожиданно жалобно, и по ее лицу было видно, что на сей раз речь не идет об уловке. — Я очень устала. Забирай свою шляпку и уходи. Приходи через неделю. Или две. Когда-то я вела дневник. Я его найду. Может быть, я не все помню. Может быть, я смогу тебе помочь.

— Ухожу. Только скажи мне, кто знал Паньоля в этом городе. Или вокруг. С кем имеет смысл поговорить?

— Его знали все, кто жил тут тогда. Но его никто не знал. И не знает. У Паньоля тысяча лиц. А как зовут твою мать?

— Мирьям. Муся.

— A-а! Это от жены, которую он бросил в Варшаве? Ну да… Он ее любил.

— Кого?

— Твою бабушку. И знаешь, по-моему, это она его выгнала. Да! — оживилась старушка, — Да, да! Я всегда так думала. Когда он говорил о жене и дочке, создавалось впечатление, что его туда не пускают! Как смешно! Приходи через неделю, — велела она ворчливым, но уже совсем домашним тоном.

— Постой! — крикнула я неизвестно кому уже в такси и зажала себе рот.

Мне вдруг стало страшно. Я представила себе, как приду к магазину Роз, а на окне будет висеть фотография в траурной рамке. Ой! Я же нашла конец нити, куда я еду?! Надо размотать клубок, пока не поздно. Я готова была вернуться в Ришон, но время подбегало к пяти. Песя ждала меня на автобусной остановке кибуца с четырех. А Роз уже, скорее всего, закрыла свой магазин.

Господи, как прожить эту никому не нужную неделю? Все так просто: пойти к Роз домой, поглядеть, что она там прячет. Тоже та еще врунья! Небось не порезала картины Паньоля, они наверняка висят в ее гостиной. Но у старушек есть принципы! Сказала — через неделю, значит, через неделю. Только бы не потащилась чинить машинку «Зингер» и не полезла под автобус! Храни ее, мой добрый ангел, от удара, сердечного приступа, расслоения аорты. От гриппа и ангины тоже храни. От злых людей хранить не надо, эта старушка умеет за себя постоять.

— О! Смотрите! — завопила Песя. — Смотрите! У нее много денег, она приехала на такси! И что это у тебя на голове? Хорошо, что я не держу коз! Сними эту шляпу, не смеши людей! Что ты тащишь в этом мешке? Постель? Мы не спим на досках! Что же ты тогда притащила? Весь свой шкаф? Ты думаешь, у нас ходят на променад показывать наряды? Что? Мясорубка и кофе из цикория? Ой, моя светлая головка, живи до ста двадцати лет и все безбедно! Она запомнила, что я хочу кофе из цикория! Она притащила мне мясорубку! Она таки достала мясорубку! Дай мне этот мешок! Нет, дай! Он тяжелый! Малка! Это моя гостья, внучка Паньоля! Ты не помнишь Паньоля?! Так может, ты помнишь Пиню Брылю? Тоже нет?! Что ты тогда помнишь? Представляешь, она приехала ко мне на такси! И привезла мясорубку. Настоящую мясорубку с винтом и ручкой, а не этот электрический дрэк! Ай! Сегодня вечером ты уже можешь прийти на блинчики с мясом. Маня, Соня, знакомьтесь, это внучка Паньоля, Пини Брыли. Вы должны помнить Пиню. Это художник, тот, который нарисовал задницу Тю-тю! Какой Тю-тю? Ну, знаешь, если ты не помнишь Тю-тю, ты уже сама «тю-тю»! Ну да, ее задница висела в моей гостиной! Что стало с Тю-тю? Откуда я знаю, что стало с Тю-тю?! Ты видела Тю-тю в Ришоне? Манька, она видела Тю-тю! Так почему ты молчишь? А почему это не должно меня интересовать? Какая история с задницей? При чем тут задница? Соня, не суй мне палец в рот, я могу откусить! И что она сейчас делает? Ну хорошо, ее звали Эстерка, а не Тю-тю, но что она делает?

Покупала сливы и бананы? Хорошо! Я рада, что ей живется хорошо. Откуда я знаю, что ей живется хорошо? Потому что она покупала сливы и бананы, а не веревку, чтобы повеситься! Очень хорошо, что она так выглядит! Нет, она не моложе нас! Она не может быть моложе нас, мы были тогда совсем девчонки, а она уже носила бюстгальтер пятого размера! Сколько же лет прошло? Ой, сколько лет прошло! Но я помню эту Тю-тю так, как будто это было вчера. Сонька, ты опять про задницу? Ты хочешь поссориться? На! Я с тобой не разговариваю! Хорошо, так мой Гершон любовался на две задницы — на мою и на задницу Тю-тю, а твой Моня всю жизнь сидел на диете и, кроме твоей задницы, ничего не видел! Твоя задница самая красивая? Так это по-твоему, а я спрошу у Мони. У него может быть другая точка зрения. Маня, ты можешь прийти вечером на блинчики с мясом. А Сонька пусть не приходит! Я не хочу ее видеть! Маня, девочка привезла мне настоящую мясорубку. Русские привозят их из России. Там есть все, там есть даже кофе из цикория. Ты помнишь вкус кофе из цикория? А я не могу забыть! Голодное время, но какое веселое! Так приходи вечером, она привезла мне этот кофе тоже. Нет, — сказала она Соне, но не глядя в ее сторону, — я же сказала, что не хочу тебя видеть! Зачем ты суешь мне под нос эту задницу? Нет, меня это не раздражает. Но от лучшей подруги я не должна это слышать! Хорошо, приходи, но держи язык на привязи!

Итак, пройдя всего пятьсот метров от автобусной остановки, мы уже опросили примерно тридцать процентов кибуцниц, знавших Паньоля, и выяснили, что Тю-тю по имени Эстер живет в Ришоне или хотя бы покупает там сливы и бананы. Из старой гвардии в кибуце осталось всего двенадцать семей, но одна семья сейчас находится в сионистской командировке в Перу, а с двумя Песя не разговаривает и не общается. Придется искать покровительство у Мани и Сони. Соня интереснее. Сплетницы живут дольше и знают больше.

Ах, кибуц, кибуц! Волшебное место, где все знают все друг о друге и хранят старые сплетни сорок лет, не позволяя им ни забыться, ни даже выдохнуться! Ах, благословенная провинция, если б не ты, мир потерял бы память!

Помнит ли Паньоль о Песе, Мане и Соне? В его жизни столько произошло, мимо глаз промелькнуло такое количество лиц! Как можно всех запомнить?

А эти тетки в неспешном и подробном своем существовании поставили Паньоля вехой, от которой они что-то отсчитывают, с которой сверяются, вокруг которой все еще бродят на привязи, пощипывая выгоревшую траву воспоминаний. Да нет, не выгоревшую! Свежую, будто она выросла вчера. Песя не хочет помнить о том, что двое ее сыновей погибли. Но она помнит Тю-тю и обиду, нанесенную ее самолюбию сорок лет назад! Непостижимо! И как хорошо, что я захватила фотоальбом Каца. Вот и разберемся за блинчиками и ностальгическим кофе из цикория, кто там есть кто и что есть что.

А я хотела выкинуть этот кофе перед вылетом из Ленинграда! Его сунула мне в сумку подруга Маша. Сунула и извинилась за то, что другого кофе в гастрономе не нашлось. На первых порах и такой сгодится, сказала она тогда и вздохнула. Вздохнула от того, что мне больше не придется пить настой из этой сорной травы, тогда как она все так же будет охотиться за баночками с растворимым кофе фирмы «Нестле» и стоять за ними в очередях. Если я скажу ей, что хорошего растворимого кофе вообще не бывает, Маша, пожалуй, обидится. Сейчас, после всего, что со мной приключилось, нам было бы непросто понять друг дружку. А Песя и ее подружки могут не разговаривать друг с дружкой год, два и три. Но они живут рядом, переживают события совместно и, если решат помириться, никакого зияния между ними не будет.

Хорошо, что две пачки эрзаца под домашним названием «бурда», поскольку Сима не разрешала называть этот напиток благородным словом «кофе», завалились за подкладку сумки, иначе я бы выкинула их еще в Вене. А в кибуце устраивают праздник, потому что появился эрзац-кафе! Но и мама с Симой устраивали партизанские посиделки при одной свече со стаканом кипятка без заварки. Назывался этот напиток «чай белая роза». К нему подавали по половине сухаря на брата, а сухари сушили специально для этой цели из ржаного хлеба. Такими сухарями теперь не торгуют, даже там, где все еще продают кофе из цикория.

Ностальгия — сильная штука. А лишения — чудесный стимул для памяти. Говорят, люди помнят минуты счастья и забывают годы горя. Не уверена. По-моему, все происходит ровно наоборот. За мгновения пронзительного восторга приходится платить годами разочарований и невзгод, которые и составляют основу жизни. О них помнят и говорят без конца, находя сладость в самом факте преодоления, в том, что выстояли, в том, как выстаивали. А минуты счастья… полно, были они или только привиделись? Эти минуты не более чем тени на стенах Платоновой пещеры, нечто вроде прорыва в тучах во время летнего ненастья. Показалось солнышко — уже хорошо, уже весело. Но там, где солнце шпарит круглый год, счастье видится как раз дождевой тучкой, проносящейся мимо.

Вот в этом все дело. Светлое воспринимается относительно темного. Что же такое ужасно плохое случилось в тридцать пятом году, если Паньоль оказался самым ярко окрашенным позитивным пятном их жизни? Это необходимо выяснить, чтобы дать опору воспоминаниям. Когда приключилось то-то и то-то, что делал Паньоль, кто был рядом с ним и где были вы? Как это все происходило?

Правда, Песю так расспрашивать не стоит. Это же не баба, а тридцать три несчастья. В котором году погиб ее первый сын?.. Нет, это было позже. Но спрашивать все равно опасно. У ее подружек не меньше бед в жизни и скелетов в шкафах, чем у нашей Песи. Правильнее сначала расспросить мужиков, у них другое отношение к жизни. Вот Гершон — он должен помнить эту Тю-тю, а значит, и Паньоля в той же связи. Песя не дает мужу забыть историю с чужой задницей. Уверена, что не Гершон, а именно она повесила картину над диваном, чтоб служила мужу уроком и постоянным напоминанием.

Плохо было то, что Гершон меня в упор не замечал. Здоровался, когда натыкался и, если пять раз в день натыкался, пять раз здоровался. И все. Кроме ответного «здравствуйте!», он, пожалуй, ничего и слышать не хотел. В цикориепитии не участвовал. Сидел в кресле и читал газету.

Трактат о пользе и вреде механической мясорубки — отступление, которого не должно быть

Читать сугубо по собственному желанию

Если бы не блины, начинка которых была создана при помощи мясорубки советского производства ГОСТ 4035, мой путь к Шмерлю мог оказаться в десять раз длиннее. А прежде проклятая мясорубка извела Симу и старинный кухонный стол, к которому мясорубку прикручивали винтом. Сделано было это чудище явно из остатков металла, шедшего на опоры мостов, и весило только чуть меньше трехлетнего слона. Мясорубка плясала, обламывая край стола, и грозила, обрушившись, покалечить Симе ноги. Кроме того, она вдруг переставала молоть или испускала фарш не из решетки, а из жерла. Рвало ее наполовину перемолотым фаршем.

Поэтому, как только появились кухонные комбайны, мясорубка была отправлена в сундук для ненужных вещей, которые могут все-таки когда-нибудь понадобиться. Порой Сима использовала ее как гнет для закваски капусты. Иногда заколачивала ею особо упрямый гвоздь. Но как же я удивилась, обнаружив старую мясорубку в моем багаже! Вернее, в ящике, в который мой бывший супруг сложил все то из нашего общего багажа, что было ему абсолютно не нужно. Вроде моих бюстгальтеров и этой вот мясорубки.

Я приписала наличие мясорубки в багаже Симиной растерянности, связанной с моим отъездом. Но, выслушав в Париже рассказ о позорном конце моего замужества, Сима сказала задумчиво:

— Почему же ты не воспользовалась мясорубкой?

В ответ на мой вопрос, какое отношение имеет мясорубка к Мишкиному безумию, Сима пожала плечами, потом рассмеялась.

— Да бог знает! Ты же ничего, кроме котлет, готовить не умеешь. Как же без мясорубки. А еще говорили, что у вас арабы заходят в дома и убивают. Я и большие ножи положила. Мало ли…

Я хотела выбросить мясорубку, но все забывала. А когда Песя завела разговор об излишках мяса на кибуцном столе и о том, что, будь у нее мясорубка, она бы уж знала, что с этими излишками делать, я решила презентовать ей наше фамильное чудовище. Господи, если бы я знала, чем это для меня обернется!

Получив в руки мясорубку, Песя пошла пихать в нее, что только на глаза попадалось. Она перемалывала излишки мяса и излишки салатов, излишки вареной картошки и излишки куриц, излишки рыбы и излишки яблок. А перемолотое заворачивала в блины. В доме установился мерзкий дух перегоревшего масла, и каждые полчаса Песя подкатывалась то ко мне, то к Гершону, то к соседкам с предложением: «Съешь блинчик!»

К кофе из цикория она подала блинчики пяти сортов: картофельные под сметаной, с яблоками под сахарной пудрой, мясные просто так, овощные под сиропом из апельсиновых корок и блины из рыбных остатков под соусом пяти островов. Я не шучу. Этот покупной соус так и называется «Соус пяти островов», и подают его к чему угодно, но ни одно кушанье от этого вкуснее не становится.

Я завопила, что рыбные блины — это кошмар! И вопила не столько из-за начинки, сколько из-за соуса: мы рассматривали альбом Каца, и соус мог оказаться стратегическим оружием. Черт его знает, из чего варят этот соус на пяти островах, но с одежды он не снимается ни одним моющим средством. Правда, Песя раздала подружкам салфетки, и Маня с Соней старательно обтирали ими пальцы, переворачивая страницы.

Я-то глядела на эти фотографии как на пятна света и тени. Ни одного знакомого лица и ни малейшего понятия — где кто и что они там делают. А Песя с подружками веселились, как барышни, играющие в фанты.

— Ну, скажи, кто это? Кто? Моник? Чепуха! Вот Моник, вот его нос и вот его рваная куртка. Собственного мужа перепутала! А может, это не случайно? Ой, как этот Стефан закружил твою голову! Сознайся, сознайся!

— А это кто? Ни за что! У Сарки никогда не было такого платья! Разве ты не помнишь, как она всегда клянчила что-нибудь надеть? Я думаю, это Рейзл, которая приезжала из Лемберга, а потом уехала назад. Говорят, она погибла в гетто.

Мне было приятно узнать собственного деда в стройном красавце, одетом как опереточный актер. Хорош, хорош! И на всех фотокарточках при позе. Впрочем, рассматривая альбом ранее, я и сама предполагала, что этот красавчик — Паньоль.

— А кто это? — спросила я, ткнув пальцем в фотографию светловолосой барышни с большими задумчивыми глазами и тонким лицом, одетую строго, но интересно и со вкусом. Это лицо постоянно возникало на картинах Шмерля не только в виде фронтального портрета, но и в игре теней, в расположении лепестков цветка и очертаниях облаков. Правда, там оно было иным, беспечно нежным, ангельским, умилительно прелестным. Вместе с тем портреты оставляли впечатление незавершенных, словно художника томила какая-то тайна, будто он всякий раз убеждался в том, что портрет не удался.

— Не знаю, — сказала Песя сухо и поднялась. — Я принесу еще блинчиков. Мне кажется, мы проголодались.

Маня и Соня переглянулись, и каждая отрицательно помотала головой, мол, не знают, кто это такая. Но глаза у обеих были лживые. Кофепитие расстроилось. Песины подружки куда-то заторопились, а Песя ушла вслед за ними, унося с собой полную миску блинчиков.

Я вышла на террасу. Значит, эта женщина и есть Тю-тю? Что же могло заставить элегантную красавицу спать с кем ни попадя и позировать нагишом? Экстравагантность? Вряд ли. А о Шмерле никто ничего не знал. Правда, при рассматривании альбома всплыла еще одна неожиданность: у Паньоля появился брат. Я никогда о нем не слышала, Соня о нем не рассказывала, Паньоль — тоже. Разглядеть его как следует нельзя было — на всех фотографиях он оказывался в тени, на заднем плане или в углу. Странное существо, совершенно не ложащееся на фотографическую эмульсию. Все лица четкие, а его лицо — обязательно расплывшееся, я бы даже сказала, растаявшее.

Песя и ее подружки утверждали, что брата звали Марек, что он был тихий и что Паньоль защищал его, как лев ягненка. Марек всегда был при брате, обычно молчал, и вообще был немножко… того, тю-тю. У него даже были пейсы, он их закладывал за уши. Говорили, что этот Марек учился в ешиве. И что Пиня забрал его оттуда и привез сюда. Привез в кибуц, чтобы он отвык от своего бога. Рисовал ли он? Нет, этого кибуцницы не помнили. Сидел в уголке и улыбался, как дурачок. Что с ним стало? Кто его знает? Пропал вслед за Паньолем.

Судя по часам, вечер еще только наступал, но вокруг уже дышала влажная ночь. День был жаркий, или, как тут говорят, хамсинный. Хамсин — это жара, которую пригоняет ветер с Аравийского полуострова, она не рассеивается и не проходит, а ломается. Разом задувает холодный ветерок, что-то в природе щелкает, словно невидимые пальцы на столь же невидимом пульте передвигают рычажок, и становится легче дышать. Высыхает пот, успокаиваются нервы, проходит ломота в костях. Мир становится терпимым, порой даже прекрасным.

Но хамсин не ломался, да этот день и не был хамсинным. Просто жара в начале весны, явление обычное. В горах жара напрямую зависит от солнца — солнце спрячется, и становится прохладно. А тут, в низине, жара застывает, как жир на сковородке. Так и будет стоять всю ночь — влажная, как в парилке, душная, вобравшая в себя все запахи и не имеющая возможности перебросить их ветру. Пахнет травой, мятой, гарью, асфальтом, жасмином и еще чем-то едким и неприятным.

Жара не может отдать ветру запахи, а тело не знает, куда девать пот. Он течет из всех пор и не испаряется. Одежда прилипает и становится влажным компрессом. Сейчас бы под душ, но в Песином доме строгие порядки: в душ идут перед сном, а впереди еще ужин в кибуцной столовой, потом будет лекция. Я ее слушать не обязана, но сидеть в душной комнате рядом с не замечающим моего присутствия и тяжело молчащим Гершоном — хуже лекции.

— Что тебе здесь надо? — услыхала я вдруг его низкий носовой голос.

— Я мешаю?

— Нет. Я хочу понять, что ты ищешь.

— Малаха Шмерля.

— Никто тут не слышал про Малаха Шмерля.

— Но картины, которые Паньоль оставил у Каца, подписаны его именем. Паньоль говорит, что это его, Паньоля, картины, а я не верю. Эти картины писал человек, влюбленный в мир. Паньоль — другой, и мне кажется — он всегда был таким, как сейчас.

— Зачем тебе этот Малах Шмерль?

— Чтобы был, вернее, чтобы стал. Вы его заспали, не заметили, что рядом с вами бродит уникальный человек, великий художник. Никто о нем не знает. Никто ничего не помнит. Паньоль что-то скрывает и добровольно не признается. Почему? Что за тайна? Роз сказала, что картины написал Йехезкель Кац. Я ей не верю. Я видела его картины. Кац был желчный, больной, разбитый, сумасшедший человек. Он жаждал славы, но у него не было таланта.

— Хези был слабым человеком, это правда. Я его знал, — ответил из темноты гнусавый голос. — Он действительно искал славы. Но он не мнил себя великим художником. В молодости немного учился, потом подрабатывал, делая формы для какого-то литейщика. А мечтал он стать ни больше ни меньше как членом кнессета. Пытался агитировать, попался на фальшивых подписях избирателей, помешался на этом деле. И стал изгоем. И Роз эта… тоже немного помешанная. Мы все тут немного помешанные. Ты думаешь, я хотел выращивать авокадо? Нет, я мечтал стать великим писателем. Нормальные люди не убегали из своих стран и городов, от своих семей в эту глушь. А у меня была сумасшедшая мать, которая решила сделать из меня великого человека. Еще она была помешана на иврите и на воссоздании еврейского государства.

Поначалу, по приезде сюда, мы жили в Тель-Авиве. Я писал свой первый бессмертный роман, а мама работала машинисткой и платила за мои уроки скрипки и литературы. Я ходил к профессору Шарфштейну, выходцу из Германии. О, он бы сделал из меня знатока литературы, но мать нагрубила своему боссу, и деньги кончились. А мать была социалисткой. И мы пошли в кибуц. Вызвали Песю из Вильно. Жили. А в тридцать пятом году, ты же про этот год спрашиваешь, жизнь тут казалась адом и раем одновременно. Еды мало, одна пара выходных ботинок на трех друзей, зато какие мечты и какие возможности! Борьба! И каждый может стать героем.

— Ты знал Песю еще там?

— Да. Она была из очень простой семьи, но моя мама ее полюбила. Она… как бы это сказать… она очень верная, понимаешь? Надежная. Мама считала, что в Палестину можно везти только такую девушку. Все было хорошо, пока не появился Паньоль. Вокруг него всегда было весело и интересно. Споры, разговоры, атмосфера большого мира. Мы все ему слегка завидовали. А наши дамы в него влюбились. И моя Песя не избежала этого поветрия. Вокруг Пини вертелся разный люд. Но Шмерль… нет, я не помню такого имени. И не помню, чтобы Пиня так представлялся или подписывал свои работы. Как, кстати, звали его отца? Может быть, Малах? Или Шмерль?

— Не знаю. Я вообще ничего не знаю о своей семье. Мою маму отец вынес из гетто в мешке со строительным мусором. А мой дядя выдал за это своего брата немцам. Я об этом узнала недавно.

— A-а… Ну, я не знаю, как тебе помочь. Впрочем, была тут во времена Паньоля одна девушка родом из Кракова. Она была не такой, как мы все. — Да… — Гершон мотнул головой, словно отгонял воспоминание, запутавшееся в сетях памяти. — Да… Все мы были в нее немножко влюблены. Но она никому не отдавала предпочтения. Паньоль ее рисовал. Все местные художники готовы были отдать последнюю пару ботинок, чтобы она им позировала… А она одним позировала бесплатно, а другим не хотела позировать даже за деньги. Очень нуждалась, но не позировала! Она и сама рисовала. Училась в Краковской академии. Паньоль считал, что она очень талантлива.

— Они были… любовниками?

— Эстер и Пиня? Нет! Она над ним посмеивалась. Только она одна и позволяла себе смеяться над Пинхасом Брылей. Но он не был в нее влюблен. Они были друзьями. Потом она вышла замуж за… даже говорить тошно. Какой-то идиот! То ли кузнец, то ли неудавшийся механик. Кац делал формы, а этот Шлойма заливал в них металл, потом шлифовал отливки. Кац говорил, что они неплохо зарабатывают. Это случилось, когда… а, да что уж! Ты же знаешь эту историю! Песя отдала тебе картину. Вышел шум, крик, даже визг. Все напали на бедную Эстерку, и она сбежала замуж.

— Она жива?

— Да. Живет в Ришоне. Адреса я не знаю. Мы больше не встречались. Но я не раз видел ее вместе с Роз. Шли по улице и смеялись.

Я представила себе сумрачного Гершона, застывшего за деревом и вывернутого наизнанку встречей с дамой сердца, оглушенного ее непереносимым смехом. Наверное он не раз подглядывал за своей Эстеркой, искал ее на улицах, крутился возле ее дома.

Я пошла за альбомом. Гершон взглянул мельком на фотографию, положившую конец кофепитию с блинчиками, и утвердительно кивнул.

— Это она. Найди ее. Она знала всех художников. И знала Пиню. Она тебе поможет. Если захочет, конечно. Эстерка, она такая. Одним отдаст всю себя, другим не позволит даже подступиться.

В его словах послышалась разбавленная горечь, словно разболелась старая мозоль. Это ж надо! Люди потеряли двух сыновей и сумели стереть их из памяти, Песя — целиком, а Гершон — в той степени, какая позволяет жить дальше, не ощущая ежедневно пустоты и потери. Но забыть любовную историю сорокалетней давности ни один из них не смог. Одна не простила измену, которая не произошла, другой — того, что она не произошла.

Я предполагала провести у Песи неделю. Ее подружек следовало расспрашивать наедине, не торопясь, начав издалека. И постепенно перейти к именам и лицам, которые всплывут в разговорах. Песины подружки настроены против Эстерке, но, возможно, другие кибуцницы с ней встречаются и знают, где она живет и как фамилия ее мужа, кузнеца Шлойме.

Но тем же вечером произошло неожиданное: Песя вернулась с лекции, как сказала бы Сима, «накрученная». Кто ее там «накрутил», я не знала, да и много ли надо? Песя заводится с пол-оборота, достаточно одного косого взгляда, чтобы вся муть, скопившаяся в этой душе, закипела и забулькала.

Увидев меня в шезлонге на крыльце, Песя прошла мимо, принципиально отвернув голову. Я вошла за ней в дом и готова была съесть еще один блинчик, чтобы разрядить атмосферу. Но на сей раз Песя не предложила мне даже блинов.

— Что случилось? — спросила я осторожно.

— Идем во двор, поговорим! — Тон был воинственный. — Ну, ну! — хмуро сказала Песя и оглядела меня так, словно я прячу в кармане слямзенные с ее стола серебряные ложечки. — Говорят, ты обокрала не только Хези, но и Кароля, который вытащил тебя из грязи!

Кровь бросилась мне в лицо. Песя не выбирает выражений, но такую гадость она бы сама не придумала.

— Что тебе наврали и кто это сделал? — спросила я резко.

— Почему же наврали? Абка теперь работает в штабе Кароля. Он приехал, сидит в столовой. Узнал, что ты у нас, и не захотел даже зайти. Весь штаб знает, как ты забрала у Кароля галерею.

— Как я это сделала?

— Шантажом!

— И чем же я Кароля шантажировала?

— Кто тебя знает? У тебя голова — три тома Талмуда, и все — хитрость! Абка сказал, что ты была готова дать за мою картину тысячу долларов, а мне ты дала несколько куколок!

— Ты сама не хотела ее продавать. И Кароль сам просил меня взять его галерею, потому что в биографии кандидата в мэры не должно быть таких зацепок. Я заставлю его рассказать своим бандитам, как все было. Уж поверь мне, я заставлю его заткнуть грязные рты, будь то рот твоего Абки или его дружков.

— Это у моего Абки грязный рот?!

— Как и у тебя. А я пошла! И можешь прислать Абку за своей картиной.

— И куда же ты пойдешь ночью?

— Это тебя не касается! Лишь бы не дышать с тобой одним воздухом!

— А я не хочу забирать картину! Отдай мне тысячу долларов.

— Для того чтобы продать эту картину за такие деньги, надо сильно постараться. А стараться для тебя я не собираюсь. Продавай сама.

— Нет, ты украла мою картину, так верни деньги!

— Я возвращаю якобы украденное. Денег я у тебя не брала. А куколок можешь оставить себе. Кстати, привет тебе от Хайки, с которой ты училась в школе. Она тебя помнит и предупредила меня, чтобы я к тебе близко не подходила.

Песя явно растерялась.

— Я постелю тебе на террасе, — сказала она, помявшись. — Нехорошо, если будут говорить, что я среди ночи выкинула человека на улицу.

— О тебе и не такое говорят. А я не собираюсь оставаться ни на час!

— Тогда подожди, пока я помою мясорубку.

— И ее оставь себе. Вы нашли друг друга. Но запомни — если будешь распространять про меня такие слухи, я заставлю Кароля выгнать твоего Абку вон! За это вранье он у меня разгонит весь свой штаб! Я его шантажировала! Это ж надо! Ах, сволочь!

Только сейчас до меня дошло, что про якобы шантаж рассказал своим людям сам Кароль. И что он мне эту историю с галереей не простит. Вот пройдут выборы, а потом настанет час расплаты. Найдут ли у меня подброшенный людьми Кароля маковый сап или еще что, но мне несдобровать. Ну что ж! Славно, что Абка проболтался Песе, а Песя мне. Что делать дальше, я пока не знала, но бой придется давать и на этом фронте. Господи, что за наваждение такое!

А на что я рассчитывала, связавшись с Каролем? На добрую волю черного подполковника? На его порядочность? Это при той славе, которая за ним идет? Нет уж, действовать необходимо немедленно, пока выборы и пока я могу пригрозить раскрыть некоторые секреты. Это же надо! На человеке клейма негде ставить, его из армии убрали куда подальше, чтобы не пострадала честь мундира, но обвинят все равно не его, а меня. Потому что он родился в Биньямине, а я черт-те где, потому что он — местный герой, а я — галутная козявка.

И тут я вдруг не только поняла, но и почувствовала на своей шкуре, чем стала для моей мамы Сима в белорусских лесах. Спасением, скалой, завесой от дурного мира и залогом если не свободы, то какой-никакой справедливости. Спасением, от которого часто хотелось бежать, но к которому приходилось всякий раз добровольно возвращаться. Мне не хотелось попадать в такую же зависимость к Шуке, но выхода не было. Без его помощи мне с Каролем не справиться.

Кибуц остался позади, тащиться дальше не было сил, и я решила заночевать под каким-нибудь деревом. Шмерль, наверно, часто так делал. У него есть три ночных пейзажа. А его самого ни на одной из этих картин нет. Есть какое-то смазанное пятно, словно воронка, и не обязательно в центре картины. Но перспектива — всегда из нее! А вокруг — смятенное дерево, обычно апельсиновое. Эстерка, то грустная, то испуганная, то задумчивая, то гневная. И какой-то юноша в тени. Значит, автор? Кто же тогда глядит из этой воронки? И почему вокруг дерева и влюбленных забор из оранжевых полос? Оранжевые апельсины в темной зелени, желтые луны в фиолетовом небе и перекрещивающиеся по углам картины огненные штрихи — это, конечно, красиво, но должен быть и смысл.

Я вдохнула цитрусовый аромат, пристроила голову на сумке, легла на бок и вдруг поняла: Шмерль писал изгнание из рая! Лучи вокруг — это огненный меч, который не пускает назад, в кущи. Хлещет по периметру, рассекает все, что движется. Потому и апельсины такие кривые, мазок крученый, листва ходит волнами, лун — где три, где пять, и рыжий пес задирает к ним голову, но не воет. Он пошел за хозяином добровольно, и вот принюхивается и присматривается. Не зря эти три картинки вызывают у меня чувство смертной тоски, приглушенной смутным обещанием, что все еще устроится и наладится.

Из какого же рая выгнали нашего художника? Из кибуцного? Или семейного? И черт бы побрал здешних муравчиков, они хуже Песи. А Хайка Цукер, когда я ей сказала про Песю, действительно нахмурилась и сказала:

— В моем классе была только одна Песя, и если это та же Песя, старайся пройти мимо и не наступить.

— Разве ты училась в гимназии? — спросила я.

— Это была не гимназия, а ОРТ[9]. Нас учили шить и ивриту тоже. Многому учили. Школа была хорошая. В нее было нелегко попасть.

— Тогда почему ты стала базарной торговкой?

— Кем еще я могла оказаться? Портнихой в ателье? А чем ателье лучше, чем базар? Цукер стал хорошим семьянином и занялся канализацией много позже. Я вышла замуж за хосида, детка, а хосид хочет хорошо есть и много пить. Еще он хочет, чтобы у него в голове небо каждую минуту соединялось с землей. И хочет учить Тору. А советская власть этого не любит. И он отсидел восемь лет от звонка до звонка. А мне нужно было кормить троих детей. Базар давал такую возможность, а ателье — нет. В ателье я сидела бы, не открывая рта, как испуганная курица. Шутка ли — жена лагерника! А базару — какая разница?

Уже засыпая, я подумала, что при взгляде на лицо Эстерке мне каждый раз почему-то вспоминаются Цукеры. Но связи не было и быть не могло. А Песя! Черт бы ее подрал! Дрянь какая! Змея подколодная! Да нет, просто скандальная дура, несчастная баба с запутавшимися мозгами. Абка, скорее всего, не приедет за картинкой.

Одно вам скажу: засыпать под апельсином не так страшно, как просыпаться. Может быть, я и перекрыла своим телом муравчикам их главное шоссе, но они могли пойти в обход, не так уж я огромна. А эти ниндзи пытались меня загрызть. Даже Гулливер не смог бы похвастать таким количеством зудящих и пылающих болевых точек. От муравьиного яда я вся опухла. Оказалось, что в темноте я недалеко ушла и от нашего, человеческого, шоссе. Только поднялась на пригорок и тут же оказалась на обочине. Пыльный «Форд» остановился по первому взмаху моей руки. Неужели я выгляжу как существо, нуждающееся в скорой помощи?

— Сколько берешь? — спросил у меня жилистый потный мужичок лет пятидесяти.

— За что?

Он ухмыльнулся и сделал непонятное телодвижение.

— Мне надо в Ришон, желательно на автобусную станцию. Подвезешь?

— Это в другую сторону, — ответил мужичок, и в его голосе прозвучало удивление.

— Ну извини.

Я вылезла, мужичок поехал дальше, а я пересекла шоссе и снова подняла руку.

Опять подъехал тот же пыльный «Форд». Сплю я, что ли?!

— Садись! — велел мужичок. — Можно и в Ришон. Есть дело.

Он косился на меня минут десять, потом спросил:

— Так ты не проститутка?

Вопрос интересный, а в моем положении — даже заковыристый, потому что муравчик укусил и в левое веко тоже. Веко распухло, и разглядеть мужичка краем глаза было невозможно. Пришлось повернуться всем телом. Мужичок как мужичок, в мятой рубашке и с усами.

— Нет. Не проститутка. Это меня муравьи покусали.

— А что ты тут на плантации делала?

— Спала. Ушла ночью из Яд-Маньи, заблудилась и заснула под апельсиновым деревом. А почему ты решил, что я проститутка?

— На этой плантации водятся проститутки. Приезжают целыми шайками и ловят тут клиентов.

— Не знаю. Тихо было. Ничего такого не слышала.

— Ну извини, — смущенно пробормотал мужичок. — А что ты делала в Манье?

— Навещала знакомую, поссорилась с ней и решила идти пешком до шоссе.

— Они вредные, эти из Маньи. У них стакана воды не допросишься.

— А ты откуда?

— Из Нес-Ционы.

— Давно?

— Всегда.

— И сколько же лет было тебе в тридцать пятом году?

— Десять, а что?

— Я ищу знакомых деда. Имя Малах Шмерль тебе что-нибудь говорит?

Мужичок подумал и отрицательно помотал головой. Потом вздохнул и сказал с обидой:

— Жалко, что ты не проститутка.

Дальше мы ехали в полном молчании, благо ехали быстро и приехали скоро.

Первое дело — купить спирта, ваты и обтереть лицо. Нет, лучше, пожалуй, куплю лосьона. Если попрошу в аптеке спирт, решат, что я еще и пьяница.

— Что с тобой случилось? — спросила аптекарша.

— Муравчики покусали.

— Это кто?

— Ну, маленькие такие, черные, не знаю, как они называются на иврите.

— Блохи?

— Нет. Они еще выпускают кислоту.

— Скорпионы?

— Нет. Они еще строят такие кучи. Я легла на их шоссе.

— A-а! Муравьи. Помажь цинковой болтушкой. Она снимает зуд.

Физиономия человека, искусанная муравчиками, вымазанная цинковой болтушкой и наполовину спрятанная под широкополую соломенную шляпу с маками и колокольчиками, выглядит устрашающе, но — делать нечего, и я отправилась в этом виде навещать Роз.

Закрыто. Ни объявления, ни извинения. Просто закрыто, и даже жалюзи не спущены. Полдневное солнце безжалостно сжигает лилово-розово-фиолетовый флер в витрине, обесцвечивает цветную соломку и бабочек. Все они жухнут и тухнут на глазах. Непорядок. Роз опускает жалюзи даже на время обеденного перерыва.

— Говорят, ее опять отвезли в больницу, — охотно сообщил мне хозяин соседней лавки, предлагающей путникам сигареты и сладости. — Никто не знает, в какую больницу она ложится. Это секрет. Мы думаем, она тю-тю, — мужчина покрутил рукой у виска. Жест был необычный: он крутил не указательным пальцем, а сложенной ладонью, словно вкручивал отверткой винтик. И не успокоился, пока винтик не вошел в череп по самую шляпку. — Так что ищи ее в дурдоме, каком — не знаю.

— А какая у нее фамилия?

— Что-то на «ш», «Шмерль» по-моему. Эзра! — заорал он. — Как фамилия этой сумасшедшей торговки шляпами?

— Шмерль, — буркнул Эзра, не поднимая глаз от мотороллера, в моторе которого копался.

Шмерль? Как — Шмерль? Я же у нее спрашивала! Гершон прав, они все тут сумасшедшие.

В предвыборном штабе Кароля меня допустили к телефону. Наверное, шептались за спиной, ну и черт с ними. Этим мы займемся чуть позже. Любезная секретарша даже выписала для меня номера телефонов близлежащих дурдомов и ближайшей общей больницы имени какого-то Каплана. «Иногда везут в Асаф га-рофе», — пробормотала она осторожно. Я взяла телефон и этого заведения. Но ни в одном из лечебных учреждений Роз Шмерль не числилась.

Добравшись до дому, я обзвонила все остальные больницы и дурдома. Роз пропала без вести. Пришлось идти к Каролю. По его приказу с того дня весь предвыборный штаб следил за шляпной лавкой на центральной автобусной станции, и каждое утро я выслушивала очередной доклад: лавка закрыта, и жалюзи не спущены.

Попытка выяснить домашний адрес Роз успехом не увенчалась. Почту она получала на адрес лавки, его же дала мэрии и больничной кассе. Возможно, она и впрямь в этой лавке и жила, там есть задняя комнатка. Но требование взломать лавку мэрия отвергла. Вот если бы соседи пожаловались на трупный запах…

Ребята Кароля выехали на место и принюхивались втроем. Трупный запах отсутствовал. Роз Шмерль испарилась, не оставив вещественного следа. А меня занимал вопрос: могла ли она сама быть Малахом Шмерлем? Малах — это на иврите «ангел». Вполне подходит для псевдонима.

Роз с ее шляпками и неистребимой любовью к Паньолю. Выдумщица и фантазерка, злобная и мудрая, упрямая и хитрая, некогда похожая на крепкое райское яблочко, но со временем потерявшая вкус и цвет, как сухофрукт, залежавшийся в вазе… Нет, картины говорили от имени совсем иного персонажа. Этим персонажем Роз не была даже тогда, когда каждая клеточка ее тела полнилась сладким, но вязким соком. Художник не может вложить в картины то, чего в нем самом нет. Что ж! Видно, осталось прижать Паньоля. Но раньше следовало прижать Кароля Гуэту. Или сматываться из Яффы ко всем чертям, пока кости целы.

Шука выслушал мой рассказ молча. И молчал еще минут пять после того, как я закончила свои речи. Потом ударил кулаком по столу. Несильно, но зло.

— Каакуа зарвался! — сказал Шука. — Зачем он полез в политику?! Всему есть предел! Пусть снимет свою кандидатуру!

— Постой, а что будет с галереей?

— Какое мне дело!

— Так все же упирается в галерею!

— А зачем тебе галерея Кароля? Ты же не знаешь, что делать с двумя из четырех комнат своего дома. Преврати их в галерею. От Кароля дурно пахнет, детка. И от его галереи пахнет плохо. Отойди в сторону. Купи у него эти твои железки, сколько их осталось, и открывай свой бизнес.

Решение было таким простым и невероятно удобным, что я обалдела. И почему мне это самой в голову не пришло? Может, посвятить Шуку и в историю со Шмерлем? Может, и там есть простой ход, который я проглядела? Я несколько раз примеривалась, как бы подступиться к рассказу, но каждый раз пасовала.

Путаница ужасная, рассказывать долго, — да и что толку? Шука скажет: раз Паньоль все знает, надо спросить Паньоля. Я и сама так думала, только не знала, как заставить деда сказать правду. Может, начать с брата Марека? Куда он девался? Почему даже Соня о нем не упомянула? Что натворил таинственный брат, как стал черной овцой в столь и без того неблагополучном семействе? Или — напротив? Семейство провинилось в чем-то перед Мареком?

Господи, ну что это за мир такой? Этот вопрос я задала Шуке, а тот только развел руками.

— Мой мир ведет себя прилично, — сказал он. Помолчал и выдавил из себя нехотя: — Что-то с твоим миром не в порядке. Знаешь, мне иногда кажется, что ты не живешь и не радуешься жизни, а разглядываешь ее в волшебном шаре, где бродят тени. Ты словно что-то потеряла, а что — не помнишь. Ищешь вслепую, закрыв глаза и расставив руки, и каждый раз вздрагиваешь, когда пальцы упираются во что-то непонятное.

Мне было странно и неприятно услышать про себя такое. Чего ж он тогда от меня не отлипает, от сомнамбулы несчастной? Но только он, этот Шука, да еще Цукеры продолжали считать меня за человека. И тут мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Шука, — спросила я, — у тебя нет знакомых в Телефонной компании?

— Есть, а что?

— Тут соседи воюют за столбы. Столбов нужно всего пять. Ты не можешь помочь?

— Делов-то! — вздохнул Шука и подошел к телефону. Вечер был ветреный, и в трубке так трещало и гудело, словно за забором шел лесоповал. — Ты слышишь? Нет, ты слышишь? — сурово допрашивал Шука кого-то на другом конце провода. — Будут тебе столбы, — сообщил он, повесив трубку. — А с собой тебе все же необходимо разобраться.

11. Потерянный год

Жизнь моя неслась тогда на большой скорости, но кругами. То по часовой стрелке, то против нее, но непременно возвращала на то же пустое место, с которого началось коловращение. Лишь дом, построенный буквой «бет», еще стоял, а все остальное расползлось и растаяло, как туман. Строго говоря, провал за провалом.

Что делает человек в подобной ситуации?

Не знаю, что делают другие, а я заметалась.

Кто-то посоветовал мне снять дурной глаз, и я послушно облепила себя амулетами, спала на яйце, потом его закопала, переступила семь раз через веревочку, заколдованную ведуньей, и, как следствие этого лечебного процесса, заказала очередь к психологу. Тот заглянул в мое детство и ужаснулся. Этот кошмар следовало полностью изрыгнуть, после чего мастер брался пробурить в моей душе артезианский колодец и наполнить его родниковой водой. Лечение должно было длиться долго и стоило недешево. Я обещала подумать.

Нет лучше места для таких раздумий, чем кафе в фешенебельном жилом районе на севере Тель-Авива, где мой психолог и расположил свою модную клинику для тонко мыслящих стареющих дам и молодых психопатов. Думала я за стаканом холодного лимонного сока, подслащенного глюкозой и украшенного клубникой особо крупного размера. Казалось, все вокруг вырезано из картона и аккуратно раскрашено: изящные дамы, искусно подстриженные кусты и собаки, сверкающие детские коляски, надраенные стекла витрин и ровная зеленая щетина искусственной травы. На подобном пейзаже глаз задерживается не более секунды, ничто не отвлекает мысли, и они текут ровно и без задержек.

Что мы имеем? Кошмарное детство?

Чепуха! Любое детство — это кошмар узкой тропки, соскальзывающей в пропасть. Нет такого человеческого детеныша, который бы пробежал этой тропкой легко и бездумно, охотясь исключительно на бабочек. Детство — это опасность, подстерегающая в каждом углу, бесконечная череда неприятных открытий и мучительное приспособление к несовершенствам мира и природы, как собственной, так и окружающей. Мое детство не было в этом отношении ни хуже, ни лучше.

Да, моя матушка не идеал материнства, но если вспомнить, как она замучивала любовью своих котиков, цветиков и песиков, остается возблагодарить судьбу за то, что мамина любовь обошла меня стороной. А Сима и не мнила себя моей второй матерью, и не пыталась ею быть. Но если разобраться в особых качествах Симиной взыскующей любви, когда она на Симу находит, опять же — лучше не надо.

Меня, может, и не любили так, как хотелось бы этому психиатру, но обо мне резонно заботились, когда вспоминали о моем существовании. По счастью, о нем часто забывали, что позволило мне приобрести характер и сноровку в управлении двухколесным велосипедом и собственной жизнью.

Все. С детством покончили, с психологом тоже.

Остается разобраться, что к чему и что отчего. Для начала проведем инвентаризацию. Слева — минус, справа — плюс. Началось с того, что я ушла от мужа. Это в минус или в плюс? Если взглянуть сегодняшним глазом — в два плюса. А уходя, я тоже не в минус себе это действие ставила. Было и ушло. Забыли.

Пойдем дальше: Женька, любовь, «Андромеда». Началось с горстки песка под рукой, и ею же закончилось. А кому он был нужен, этот мираж на крутом вираже? Какое у него должно было быть продолжение? Разве я была способна стать нянькой при мальчике, который не знает, чего ему хотеть от себя и от других? Вынесем в плюс то, что благодаря Женьке я спозналась с Яффой, и закроем тему.

Дом, построенный буквой «бет», — это в плюс, в плюс, в плюс!

Временная работа у Кароля продлилась чуть дольше, чем надо, но вывела на такие подступы к мечте, на которых мне ни за что не удалось бы оказаться, продолжай я колесить по Израилю или по миру. В плюс!

Дед, Паньоль… ну, это вообще недоразумение. Не было у меня любящего деда, и нет у меня любящего деда. Это не повод скакать через заговоренную веревочку и сидеть на яйцах. По нулям.

Остается Шмерль. Тут дело вовсе не в том, что я никак не могу собрать достаточно сведений для каталога, чтобы устроить выставку. Дело в самих картинах. Они меня околдовали. Глядели на меня со всех стен и говорили со мной, словно во сне. Таково было свойство этого Малаха: он видел сны наяву или явь казалась ему сном. Глаза его персонажей были открыты, и даже широко открыты, но то, что отражалось в этих глазах, происходило не наяву. Вот так настигает человека нечто потустороннее, морская тоска, дальний призыв, нечто, не имеющее ни названия, ни формы, ни цвета, ни голоса. Настигнет, схватит и швырнет — то ли ко всем чертям, то ли к ангелам и серафимам.

Я пыталась понять, кто же виноват в этом странном впечатлении от картин моего загадочного художника: он или я. От зрителя порой зависит не меньше, чем от художника: один видит на картине одно, другой — иное. А мне в очертаниях этих лиц, потерявших что-то важное, но обретших гораздо более ценное, мерещилось… Не знаю, что мне мерещилось. Я словно их уже видела, и не могла вспомнить где.

И не только видела, я их когда-то любила, и они любили меня, но где и когда? Во сне? В прежних моих жизнях?

Откуда вообще у меня в голове эта глупость насчет прежних жизней? Не от мамы же, страдающей этой… как ее… жизненной булимией: постится, постится, потом вдруг как накинется на все, что упустила — мужиков, тряпки, музыку и рестораны — и глотает-заглатывает, пока ее не начинает от всего этого тошнить. Какие там прежние жизни! Жизнь у нее одна, и видится она моей маменьке чем-то вроде авоськи, в которую необходимо запихнуть как можно больше дефицитного товара, раз уж его выбросили перед самым носом и в очереди стоять не надо.

Только это и не от Симы-Серафимы, которая не заглатывает что ни попадя, а разбирает любую вещь на кусочки, выискивает косточки и гнильцу, убирает их при помощи вилочки и ножа и, если уж что отправит в рот, будет оно безупречным. И прислушивается к своему организму: не забурлило ли что внутри, не подняло ли температуру тела, не заставило его страдать? И при первых же признаках отравления, пусть даже только кажущегося, бежит ставить себе клизму и промывать желудок. Нет, нет и нет! Ни в какие другие жизни Сима не верит, так что эта странность, да и многие другие мои странности, идут не из дома.

Но уж и не из школы, и не из каляевского двора! Это совсем не те места, в которых пытаются собрать прежние и нынешние жизни в одну цепь, придать каждому событию особый смысл и искать его в вещах, к этому событию видимого отношения не имеющих. Школа и двор были великой школой выживания, но выживания сиюминутного, не рассчитанного ни на какие дополнительные сроки даже в этой жизни. Из книг? Оно конечно. Книги я выбираю по себе, одни откладываю в сторону, от других не могу оторваться. Почему так? Значит, есть во мне предварительное знание, уже сформированный особый интерес. И был — сколько я себя помню. Но чего-то я все-таки не помню. Был один год в моей жизни, который пропал. Исчез, словно его не было.

До моих пяти лет все нормально — фотографии в альбомах и рассказы Симы и мамы. Сима даже игрушки сохранила: сильно потертую лисичку, с которой я спала в обнимку, да так крепко ее обнимала, что рыжий пушок стерся до самого основания, и тяжелый, вовсе не детский ксилофон.

А в семь лет, как было положено педагогической наукой, я пошла в школу. Первого звонка не помню, но фотографии сохранились: мама в цветастом крепдешине, Сима в юбке-солнце и я в бантах на фоне запруженного детьми и взрослыми школьного двора.

На одной фотографии я в синем бархатном платье с огромной куклой в руках. Кто подарил, не помню. Сима считает, что куклу достала она, мама утверждает, что куклу привез из загранки какой-то ее ухажер. А физиономия у меня там несчастная, и волосы коротко острижены. Семейное предание этот год не любит: свинка, стоматит и скарлатина с августа по декабрь почти без передышки.

Но куда девалось время от пяти до шести с половиной? Об этом семейная хроника молчит. Мама темнеет лицом, когда я ее спрашиваю, а Сима тут же начинает суетиться и придумывать себе и мне занятия. А я знаю, что это было самое счастливое время моей жизни. Помню какие-то обрывки слов и мелодий, но во сне ли оно было или наяву, не уверена. И что это было? Как и зачем? И как такое может быть?

В моей сумасшедшей семье все может случиться. Допустим, что я попала в автокатастрофу и полтора года пролежала в больнице в коме. Может такое быть? Нет. Об этом мне бы рассказали. Приучили бы бояться машин, списывали бы на это несчастье частые головные боли, сообщили бы об этом, наконец, Доре Самуиловне, районному невропатологу, которая давала мне освобождения от физкультуры по причине мигреней. Но как могут целых полтора года выпасть из памяти, из фотоальбомов, из семейной хроники, как?!

Я часто вижу странные сны. В этих снах я говорю не по-русски, а на идиш, вставляя польские слова. Я считала, что идиш выучила в еврейском лесочке в Паланге, но это не совсем правда. Попала я туда впервые уже десятилетней. И было у меня чувство, словно и место это, и идиш я уже когда-то встречала, а они встречали меня. Идиш пришел почти сразу, потом показалось, что я где-то видела Малку, только сильно меньше ростом и без переднего зуба. Мы вроде бы впервые приехали в Палангу с мамой и Симой и поселились достаточно далеко от этого лесочка. Дорога к пляжу или в центр городка через него не вела. Как же я туда попала?

Я его искала! Да, я точно помню, как мама легла вздремнуть, Сима пошла к косметичке, а я выскользнула из дома на цыпочках и отправилась на поиски. Шла по невидимому следу, как собачонка, и вдруг услыхала нужный гам, остановилась, вслушалась и стала различать слова.

В лесочке меня поначалу не узнали, а потом пошел гомон: «реб-Меирке» хот гекумен, «реб-Меирка» пришла! И почему же в лесочке меня называли «реб-Меиркой»? Не Лалой и не Лялей, а именно так — «реб-Меирка». Да и Малка Цукер долго так меня называла!

Встретиться с Малкой, и немедленно, стало жизненно необходимо. Куда как более важно, чем выбрасывать деньги на модного психолога! Не каприз это был, нет! Я давно забыла про пропуск в моей биографии, никто мне о нем не напоминал, да и к чему это? Но с тех пор как я принесла картинки Шмерля домой и развесила их по стенам, нет, — с той самой минуты, как я взглянула на них в разоренном доме Йехезкеля Каца, что-то во мне стало приподниматься на цыпочки. Какое-то воспоминание, какая-то тоска… рая мне стало не хватать, и где-то в самой глубине собственного сознания хранилась память о том, что этот рай у меня был!

Как он может быть связан с картинами Малаха Шмерля? Ну не могла я видеть Малаха Шмерля. Я и Паньоля-то впервые увидала совсем недавно. Не могла я знать и женщину, лицо и фигура которой появлялись почти на всех картинах Шмерля. Они — она и художник — жили в ином месте и в ином времени, нам негде было пересечься. А я их знала. Знала, и все тут!

На картинах было всего два лица — мужское и женское. Мужское порой раздваивалось, на одной картине мужчина был даже с четырьмя лицами. А женское лицо всегда одно, но какое! Я бы назвала это выражение лица обретенной святостью. Огромные серые глаза пожирали пространство картины. Они искали что-то в себе и для себя, каялись, маялись, светились, мерцали. Выплакивали, вымаливали снисхождение для себя и дарили миру любовь и прощение. Тут нельзя было ошибиться: женщина Шмерля знала обман, жестокость, предательство, насмешку, даже издевку. Все это было ее уделом, было — и перестало быть.

А мужчина? Где я видела это лицо, нет, лица?! Где?! Искаженные нечеловеческим страхом, освещенные нечеловеческой любовью, не сонные, нет, одухотворенные, можно сказать, потусторонние, но явно принадлежащие существу из плоти и крови. С пятнами, бородавками, морщинками, небрежно выбритые, иногда гладкие, но чаще помятые. Живые, совершенно живые и абсолютно узнаваемые. Одно и то же лицо, всегда одно и то же лицо и лицо, которое я видела, где? Во сне?

Малка долго не открывала. Но, поднимаясь по лестнице, я слышала звуки фортепьяно. Значит, она дома. Пусть откроет. Помешаю, так помешаю.

— Это ты? — Малка весело хлопнула в ладоши. — А я думала — мама. Она теперь живет этажом выше. Там продавалась квартира, а Менька всех сводит с ума своим религиозным рвением, представляешь, мамина кухня для него теперь недостаточно кошерна, он варит себе кашу на спиртовке… в общем, он живет в старой родительской квартире, а Левка с родителями — здесь, наверху. Но мама мне так надоела, сил никаких нет. Казис зовет меня в Германию. Он нашел там работу! А родители стеной встали. «Ни за что!» А я сама думаю: как забыть и как простить? Ты что скажешь?

— Потом. Потом поговорим об этом. А сейчас мне нужно спросить что-то очень важное. Почему ты называла меня «реб-Меирка»?

Малка удивленно хлопнула ресницами.

— А как еще тебя называть? Ты же приемная дочь реб Меирке!

— Какого еще реб Меирке? Я такого не знаю!

— С ума сойти! Как это ты его не знаешь, если он привел тебя к нам за руку и просил маму нас с тобой подружить?

— Этого не было!

— Мама! — заорала Малка в окно.

— Уже иду! — донеслось не из окна, а с лестницы. — Рыба уже готова!

— Мама! У нас Ляля. Она говорит, что не знает никакого реб Меирке!

— Как так… — Хайка так растерялась, что поставила тарелку с рыбой на самый край стола, откуда тарелка незамедлительно слетела на пол. — Как же так… — шептала Хайка, ползая по полу, собирая осколки тарелки и остатки рыбы, всхлипывая и шмыгая носом, — как же так…

Видно было, что глубокое огорчение причинили ей не разбившаяся тарелка и упавшая на пол рыба, а мои слова.

— За этим я и пришла к вам. Что-то шевелится в моей памяти, но я сама не понимаю — что. Кто такой этот реб Меирке?

— Твоя мама никогда тебе о нем не рассказывала? — спросила Хайка тихонько и так печально, словно неизвестный мне реб Меирке только что умер и лежит, еще не остывший, в соседней комнате.

— Нет.

— Ай-я-яй! — Хайка горестно помотала головой и села в кресло. Она положила натруженные некрасивые руки на колени, потом вцепилась в колени этими руками и все качала головой, потихоньку вытравляя из себя невероятное и искреннее изумление. — Как же так? Как же так? Ай-я-ой! — вскрикнула она вдруг. — Это же неслыханно, до чего может дойти еврейка, когда ее нашпигуют свиным салом! Так знай же: твоя мама даже не приехала проститься с Гитл, когда та уезжала в Польшу, а оттуда в Израиль!

— Кто такая эта Гитл?

— Вейз мир! Ты сошла с ума! Боже, как она тебя любила! Можно было подумать, что ей подарили конфетку, а она не знает, что с ней делать: показать всем, чтобы порадовались вместе с ней, или спрятать так далеко в карман, чтобы не смогли отобрать или заставить поделиться. А тебя отдала ей твоя мама. Она сама нашла реб Меирке. Тот и не знал, что кто-то из семьи выжил.

— Реб Меирке мой родственник?

— Готеню! Что же это?! Ведь наш хейликер[10] реб Меирке — это младший брат твоего деда!

— Паньоля?

— Не знаю. Реб Меирке говорил «Пиня». И он так обрадовался, что Пиня жив и что нашлась его дочь, что взлетел в воздух. Это видели, я тебе говорю, люди это видели! Он висел в воздухе, может быть, пять минут, а может, и все десять!

— И что дальше?

— Дальше… Дальше твоя мама оставила тебя у реб Меирке и Гитл, а сама уехала в Ленинград. У нее не было сил с тобой возиться. И ты жила с ними целый год или полтора. Гитл называла тебя «доченька». Своих детей у нее не было. Ах, какая она была красавица! И какая умница! И какая помощница своему мужу! Все хотели попасть к реб Меирке и отдать ему свой квитл, потому что он брал у Бога взаймы и раздавал людям. Потом он за все заплатил. Страшную цену заплатил. Но если реб Меирке просил для кого-нибудь у Готеню, ему никогда не было отказа. Бездетные рожали, бедняки нагружались золотом, а больные выздоравливали. Только для себя он ничего не просил. Святой человек! Но слабый телом. И Гитл часто не допускала к нему просителей. Сама справлялась. Ее просьбы тоже внимательно выслушивали там, Наверху.

— И ты веришь во все это? — накинулась я на Малку, сидевшую, прикрыв глаза, и время от времени утвердительно кивавшую под бред своей матушки. Хайка — простая баба, но чтобы Малка верила во всякую потустороннюю чушь!

— А как не верить? Реб Меирке меня спас. У меня было двустороннее воспаление легких, врачи говорили, что обязательно нужен пенициллин, а его тогда покупали за большие деньги. Мать побежала к реб Меирке, и он тут же отложил все дела, кивнул своей Гитл и побежал к нам. А Гитл пошла собирать деньги на пенициллин. Ей любой давал, кто сколько мог. А реб Меирке сел у моей кровати, взял мою голову в руки, я это помню, и стал дуть и что-то приговаривать. До этого я ничего не слышала, не отвечала и была… словно меня в печку засунули. И вдруг что-то лопнуло в ушах. Жар упал. Глаза открылись. И реб Меирке захохотал, потом выдернул меня из-под одеяла и подкинул под потолок. А потом он пел песенку, и я заснула. Когда прибежала Гитл с деньгами на пенициллин, ни денег, ни пенициллина уже не надо было.

Малка рассказывала эту историю монотонно, словно в полудреме, явно повторяя сто раз слышанные слова. Ну хорошо! Кроме деда-скандалиста, был у меня еще дед-кудесник. И какое это может иметь отношение к Малаху Шмерлю? Никакого! Верующий еврей, да еще ребе, картинок с голыми тетками не рисует. И не святая же Гитл позировала ему совершенно обнаженной! В такое даже легковерная Малка поверить бы не смогла. Но почему мать отдала меня на целый год какому-то реб Меирке и почему в моей семейной истории на этом месте полный пробел? Что случилось дальше с Меирке, Гитл и со мной?

— Ты знаешь, чем занимался реб Меирке? — спросила Хайка осторожно. Она явно не только предполагала, что я не знаю, чем там он занимался, но и сомневалась в том, стоит ли раскрывать мне этот секрет. Понизила голос, оглянулась, словно все еще жила в Вильно и боялась властей, и прошептала: — Он хоронил священные буквы!

Час от часу не легче. Кажется, в моей семье нормальных людей вообще не было.

— И зачем он это делал?

— Ой! Так ты и этого не знаешь? Священные книги нельзя выбрасывать. Если священная книга порвалась, ее нужно с почестями похоронить. А после войны много наших книг осталось без хозяев. И гои рвали их на куски и пускали на самокрутки. Они подтирались священными буквами! И заворачивали в них селедку! Реб Меирке собирал деньги, выкупал священные книги и хоронил их. Знаешь, сколько евреев было в Литве до Гитлера? Миллион! Понимаешь, сколько книг нужно было выкупить и похоронить? А?

— В Литве до войны вряд ли было больше четверти миллиона евреев, но труд и в таком случае титанический. И что, он ходил по всем городкам и местечкам, выманивал Тору из домов нечестивых гоев и наполнял ею мешки?

— Так-таки да! — торжествующе взвизгнула Хайка. — Так-таки он делал именно это. И они его арестовали. И убили. Но когда реб Меирке встанет перед Престолом Силы, священная Тора придет и будет свидетельствовать за него!

— За что же его убили? За то, что он собирал старые книги?!

— За это, за это! Они хлестали кнутом, а он танцевал, как реб Зуся, танцевал и танцевал, пока не упал на землю замертво. Крикнул: «Шма Исроэл!», и в тот же момент испустил дух. А? Он святой, твой дед реб Меирке Брыля, и мы его почитаем. Он был не из наших, родился в Варшаве, потом жил в Берлине. И учился он не в нашей ешиве, а где-то около Брод. Он был хосид, понимаешь? А мы были миснагеды, но реб Меирке зажег моего мужа. И когда реб Меирке не стало, Иче вместо него собирал книги Торы. И тоже заплатил, но не так страшно. Отсидел свое, но, как видишь, жив и имеет заслуги перед Престолом. И все это благодаря реб Меирке!

Ну хорошо! Но не мог же реб Меирке, будь он трижды святым, рисовать голую бабу, пусть даже всем своим видом претендующую на звание если не мадонны, то Марии Магдалины. Не мог, и все!

Однако танцующий под кнутом реб Зуся сдвинул в моей памяти плиту, до тех пор прочно прикрывавшую невидимое отверстие. Оттуда подуло, как из разогретой печи, дохнуло запахом сдобы, выпеченной с ванилью и корицей, и я услыхала мягкий, приятный мужской голос, смешивающий слова на идиш со словами на польском языке: «Ай, любовь моя, Эстерл, поменташ ли ты, что говорил наш реб Зуся, святое дзецко Небес? Он говорил, что Наверху никто не упрекнет его в том, что он не был подобен праотцам. Но в том, что он не завше был собой, реб Зусей, упрекнуть могут. Я же должон думать о том, что меня не упрекнут в том, что я не былам реб Зусей. А что есть я? И разве я забочусь о Славе Торы ради ней самой? Нет, я надеюсь, что Великая Тора пшиде на Суд и будет свидетельствовать за меня и за тебя, чтобы нам списали наши грехи.

Своими неправедными делами и трудами я закабалил Великую Тору, сделал ее своей заложницей. За этот грех я хочу отвечать один. Поэтому кричи, моя любовь, и мешай мне, не давай спасать святые книги. Тебе это зачтется. А теперь приведи сюда ребенка, будем учить алеф-бейс. Повторяй, деточка, за мной!»

А дальний нежный и тихий голос протестовал: «Шу! Она еще дитя! У тебя еще будет время научить ее всему что надо». «Разве Тот, Кто снял мерку с моей жизни, раскрыл тебе Свои намерения? Вот и мне Он их не раскрывает. Пусть мои слова упадут в юную душу камнем. Если Он того захочет, даже камни прорастут».

— Меня забрали после того, как реб Меирке… это… танцевал под кнутом?

— Да. Твоя мама не могла приехать, она тогда была замужем за каким-то важным коммунистом. Приехала большая злая гоя. Она появилась в тот самый день, когда реб Меирке забрали в КГБ. Да, они его потащили, как мешок, лицом об асфальт. А злая гоя еще грозила ему кулаком, потом надела на тебя капор и пальто, взяла за руку и вывела на крыльцо. В доме было много народу. Никто не посмел сказать ни слова. Гитл убивалась, она кричала, она тянула к тебе руки и говорила, что ты ей обещана, что ты досталась ей от Бога за все ее слезы. Но гоя даже не взглянула в ее сторону. А Гитл бежала за ней по улице с узелком в руках. Кричала, что тебе будет холодно. И сунула-таки узелок с одеждой тебе в руки. А гоя дошла до угла, свистнула в два пальца, подъехало такси и увезло тебя и ее.

Потом Гитл кричала так, что сошла с ума. Когда ей стало лучше, мы отправили ее в Польшу, она была оттуда. Говорят, сейчас она живет в Ришоне. Кто-то из наших ее там видел. Боже мой, какая ужасная судьба досталась этой женщине! Ой-ой-ой, упаси нас, Боже! И дай той гое почувствовать, что чувствовала Гитл, когда забрали ее мужа и увели обещанного ей ребенка.

Я зябко поежилась и прошептала: «Не дай Боже!» Это была моя первая молитва, потому что я поставила запятую перед словом «Боже», значит, обращалась именно к нему, а не бормотала привычную фразу без смысла и намерения.

Мне не удалось ничего больше выжать ни из Хайки, ни из Малки. Они были готовы рассказывать до утра про чудеса, которые творил для людей и Торы «реб Зейде», то есть «реб Дедушка», как я, по их словам, называла реб Меирке в забытый год моей жизни. Но я хотела слушать совсем про другое.

Из-под сдвинувшейся в памяти плиты летели слова и вздохи. Они звучали в ушах и мешали сосредоточиться. Вернее, мне мешали сосредоточиться на этих словах и звуках Малка и ее мама.

Я вернулась домой и легла, не зажигая света. Не было сил и желания смотреть в глаза Малаху Шмерлю и его Эстерке. Эта парочка уже погоняла меня по свету, а сейчас втравила в такое, от чего вообще руки опускались. Впрочем, я была обещана какой-то Гитл, а не Эстерке. Обещана кем? Моей собственной матерью, которой не терпелось от меня избавиться, чтобы выйти замуж за человека, который позже пробовал отстегать меня ремнем? Я была брошенным ребенком, которого подобрали добрые реб Зейде и его блажная жена? И Сима — олицетворение добра и справедливости — повела себя столь дурно? Почему? И как мама и Сима потом замуровывали живой год моей памяти? Каким цементом они его заливали?

Я помню запрет, наложенный мамой на идиш. Очень суровый запрет. Если я произносила хотя бы одно слово на этом языке, мама и Сима становились не просто глухими, они еще и кипели от ярости. Наверное, запрещалось произносить имя реб Меирке и этой Гитл. Я не помню такого запрета, но он наверняка был. Если бы эти имена не оказались под запретом, они не могли стереться, исчезнуть и никогда в памяти не возникать.

А как только я легла в постель, раздались голоса. Они звучали совсем свободно — мягкий, чуть запинающийся мужской и нежный женский голос, произносивший идишские слова с немецким акцентом.

— Марек, — услыхала я вдруг так явственно, словно голос доносился из соседней комнаты, — Марек, Меир, Меирке! Я уже полюбила ее. Сделай так, чтобы эта Мирьям никогда за ней не приезжала.

— Что такое ты говоришь, моя радость? Разве можно отнять у матери ее ребенка?

— Но она же сама привезла ее сюда и оставила тебе! Ребенок мешает ей построить новую жизнь! Ну, подумай сам, какая жизнь будет у этого ребенка, если его заберут? Где эта женщина возьмет для него любовь?

— Перестань, Эстерл, оставь! Подумай, сколько несчастий пережила сама Мирьям. Она ведь совсем еще девочка. В восемнадцать лет на краю жизни родила ребенка, разве это не подвиг во имя Господа? А теперь край отодвинулся, жизнь легла перед ней широко, и она не знает, что делать с собой и ребенком. Одинока как перст. К кому ей было идти? У кого искать помощи? Чудо, что мы нашли ее, а она нашла нас. Никто вокруг не знает, кто мы и откуда. Никто из моей семьи, если кого-нибудь оставили в живых, не знает, где мы. Но я случайно узнал, что Мирьям спаслась из гетто, и призвал ее. Она услыхала и пришла. Это — Божий знак. И то, что Он дал ее ребенку родиться, — тоже знак. Сколько беременных женщин вынесли из гетто в мешке со строительным мусором? А? Ее одну! И скольким еврейкам дали родить ребенка в партизанском лесу? А? Подумай, какие усилия Неба и людей были приложены к тому, чтобы этот ребенок выжил, и спроси себя: «Зачем»?

— Я уже спрашивала.

— И что?

— Я столько молилась о ребенке! Знаю, что не могу родить, но чуда, я просила чуда! И мне обещали. И оно исполнилось! Вот зачем.

— Ой-ой, детка, выброси эти мысли из головы! Не сближай концы! Тебе дали возможность поддержать огонь в этой свечечке. Тебе дали ее на подержание. И больше ничего. Не клади птиц себе за пазуху! Лейг зих нит фейгалах ин бужим!

На этих словах я задремала, и мне приснился старый сон. Он приходил ко мне в детстве много раз и всегда пугал до пота и ночной истерики.

А снилась мне наша школьная директриса Пелагея Амвросьевна, огромная и так, а тут еще раздутая шевелящимися буграми и такая красная, словно только-только вылила злость на уборщицу Феню или на завуча, Михаила Иосифовича. Обычно краснота эта проходила сразу после крика и мата, которые были слышны на всю школу, но во сне она сгущалась. Пелагея Амвросьевна раскалялась и превращалась в огромного пылающего медного идола. Тело ее сотрясалось, бугры угрожающе шевелились, она хваталась огромными пылающими ладонями то за один бугор, то за другой и вдруг принималась хохотать колокольным смехом.

А из ее рта, из-за ворота наглаженной шелковой блузки, из рукавов и из-под коленей, покрытых тщательно натянутой коричневой юбкой, вырывались птицы. Они были разные — черные, белые и цветные. Одни выбирались из недр Пелагеи Амвросьевны, осторожно крутя головкой, другие выпархивали решительнее, а были и такие, что просто разрывали клювами юбку и кофту и взмывали вверх. Пелагея же хохотала и орала: «Щекотно, сволочи! Щекотно же, жидовские морды! Ще—кот—но!» И гремели колокола, и что-то обрушивалось.

Когда мне снился этот сон, я всегда просыпалась в поту и в ужасе. И тут проснулась едва живая. А очнувшись, начала объяснять самой себе идишскую идиому: «Не клади птиц себе за пазуху!» Она означала: не обманывай саму себя. Не выдумывай. Птицы все равно вырвутся наружу. Их не спрячешь. Не спрячешь.

Я встала, пошла в темноте в гостиную, помедлила, потом решительно повернула выключатель. И вот они глядели на меня: непривычно растрепанный молодой реб Зейде и совершенно голая, в чем мать родила, Гитл-Эстерке. Глядели и улыбались чуть смущенно, но вместе с тем, я бы сказала, торжествующе. Словно говорили: «Ну, вот мы и нашли друг друга! Вот и нет больше никаких тайн. Вот мы и вместе, как было обещано».

Тьфу! Что за чертовщина! Однако есть в мире человек, знающий правду! И что из того, что в Париже три часа ночи?! Выспится завтра, бежать в присутствие ему не надо.

— Паньоль, — крикнула я в трубку, — Малах Шмерль — это твой брат Меирке?

— Макс или Марек, так правильнее, — ответил совершенно свежий голос. Судя по голосу, Паньоль еще и не думал ложиться спать.

— Почему ты не сказал мне сразу?

— Зачем? И какая разница? Марек погиб. Его нет. Я тебя не обманывал. Картины принадлежат мне, других родственников нет. А я хотел, чтобы Марек прославился хотя бы посмертно. Он был большой художник. Куда мне до него!

— Почему же ты сам не устроил выставку его картин?

— Потому что я — Паньоль, и все мои грехи пали бы на голову покойного. Мне бы не поверили, из-за меня его бы не признали. Поэтому я хотел, чтобы это сделала ты.

— Бред, какой-то бред! Как мог ребе рисовать все эти картинки?

— Ребе? А! Ты говоришь про те выброшенные четыре года, которые он провел у этих вонючих хасидов? Ну, это была блажь. Он выправился. Надел нормальное платье и уехал со мной в Палестину. Так хотела моя мать. И мой отец. Он был совсем мальчишка. Но такой упрямый! А!

— Где он погиб?

— Я же тебе сказал — в Испании. Я послал его из Палестины домой в Варшаву, а он увязался за мной в Испанию. Считал, что ему необходимо что-то там сделать. У него были видения. Хорошо, придется признать, что он был не совсем нормальный. Ему мерещилось, что он должен кого-то там спасти. Я был зол на него, я с ним не разговаривал. Я требовал, чтобы он отправлялся к родителям в Варшаву. Потом мне сказали, что он погиб, кого-то спасая. Никто не мог объяснить, кого он там спасал и где это случилось. Пропал, и все.

— А Гитл?

— Какая Гитл? Я не знаю никакой Гитл.

— Как звали женщину, которую рисовал этот Шмерль? И почему, кстати, Шмерль?

— Марек искал псевдоним, а у одной нашей знакомой как раз умер сумасшедший братец. Телега его задавила. Мареку имя понравилось: «Малах Шмерль». А его женщина… как же ее звали? Ну да! Эстер, а Марек называл ее Тера. Мы оставили ее в Палестине замужем за одним идиотом. Он был соседом Каца. Такой большой рыжий олух. Как же его звали? Не помню! А зачем тебе?

— Просто так.

— Больше у тебя нет вопросов? Тогда не звони мне больше. Я не молод и не слишком здоров. Врачи не разрешают мне волноваться.

Так… теперь мы знаем, кто такой Малах Шмерль, но картинка все равно не складывается. Судя по всему, Паньоль не знает, что его брат Марек не погиб в Испании, а каким-то образом попал в Литву, успев прихватить с собой Эстерке-Гитл, жену рыжего дурака, делавшего отливки для предприятия Йехезкеля Каца. Не знает он и того, что этот Малах-Марек-Меирке повторил подвиг реб Зуси и погиб за веру, как и полагается честному тридцать шестому праведнику. Не знает и не хочет знать. До такой степени не хочет, что никогда в это не поверит.

Теперь уж мадам Тю-тю оказалась нужна мне позарез. Или как раз не нужна. Картинки-то, выходит, принадлежат не Паньолю, а ей. Но если бы картинки были нужны этой Гитл, она бы давно забрала их у Каца. Да черт с ними, с картинками! Я хотела повидать Гитл, еще раз услышать ее глубокий и нежный воркующий голос. Я была ей обещана.

Одна-единственная женщина в этом мире так любила меня, что готова была идти на преступление против святой совести, чтобы я досталась ей. Гитл. Гитл, просившая у мужа-праведника совершить неправедное чудо и оставить меня ей. Никогда и никому в этом мире я не была нужна так отчаянно и остро. Никому и никогда. Мне было необходимо хотя бы взглянуть на эту женщину. И потом… Я хотела вернуть себе потерянный год жизни. Пусть она расскажет мне, как все было. Раз уж в моей биографии образовалась неведомая мне дотоле лакуна, ее необходимо было заполнить.

12. Возвращение Гитл

Я предполагала, что Гитл оставила себе фамилию реб Меирке. Не была уверена, что она Гитл. Может, сейчас она Эстерке? Поэтому мальчики Кароля искали в Ришоне Гитл Брылю и Эстер Брылю.

Но ни Гитл, ни Эстер, ни Гитл-Эстер Брыля не платила муниципальный налог, не потребляла электричество и не владела телефоном. На ее попечении не находились дети дошкольного или школьного возраста, она не была хозяйкой ни собаки, ни осла, ни даже старенького «Форда». Не была она и абонентом городской библиотеки и не активничала в предвыборных штабах никакой партии. А человек, который не оставляет следов в списках, не может быть обнаружен.

Ребята Кароля не выказали ни малейшего огорчения из-за провала своей миссии. Человек, который не фиксирует свое имя в списках, с их точки зрения, является электоральным балластом, и искать такого человека глупо.

Что ж, придется самостоятельно заняться поиском моей драгоценной иголки в стоге муниципального сена. Итак, кто может знать, где живет Эстерке? Наверняка знает Гершон, бегает, небось, поглядеть на нее из-за угла. Только этот урод тайну мне не раскроет! А уж встречаться с Песей мне и вовсе не хотелось. Роз! Ну опусти же ты свои жалюзи! И жалюзи опустились. Об этом сообщил мне Эзра, тот самый помощник хозяина табачной лавки, который подтвердил, что фамилия Роз — Шмерль. Он позвонил поутру, лениво пробормотал: «Можешь приехать, Роз вернулась», и положил трубку.

— A-а, явилась — не запылилась! — мрачно приветствовала меня Роз.

Было непонятно, она рада моему приходу или, напротив, раздумывает, как поскорее выставить меня за дверь. Вредная старушка не поднялась из своего кресла, даже не приподнялась и вообще не сдвинулась с места. Сидела и глядела на меня, не меняя выражения лица. А выражение было то ли выжидательное, то ли неприязненное, то ли просто раздраженное.

— Где ты была? — спросила я тоже раздраженно.

— Какое тебе дело? У меня могут быть свои тайны!

Ах ты, дерганая провинция! Тайны у нее, видишь ли! Секретная жизнь души! И каждый секрет с булавочную головку, а держится за него как за последнее жизненное прибежище. Словно от этой маленькой тайны напрямую зависит все ее крошечное существование. Ну, хорошо же! Я тоже могу снять перчатки!

— Надо думать, ты лежала в дурдоме под чужой фамилией! Под твоей там пациентов не было. И чего ты секретничаешь, весь Ришон знает, где тебя искать, когда ты вдруг пропадаешь.

— Ничего они не знают. Я никогда не лежала в дурдоме. Это я им рассказываю. Пусть обсуждают и радуются за меня. А на самом деле я иногда уезжаю отдохнуть к двоюродной сестре в Тивон, — ответила Роз спокойным и даже как будто дружелюбным тоном.

— Звонила Паньолю? — спросила я.

— С чего бы это? — искренне удивилась Роз. — Я и телефона его не знаю, будь он проклят!

— А рассказать, что его брат Марек не погиб в Испании. Или что жена брата живет в Ришоне. Паньоль, кстати, помнит, что Малахом Шмерлем звали твоего погибшего сумасшедшего братца!

— Что ты говоришь?! — оживилась Роз и даже поправила прическу. — Он помнит! Но тогда Мотале был еще жив. Он умер позже. Так ты искала Марека Брылю? Надо было так и сказать.

— А ты не поняла, кого я имею в виду?! Не знала, кто скрывается под именем твоего брата?

— Не кричи на меня!

— Ага! А ты не дури мне голову! Дай адрес Гитл.

— Какой такой Гитл? — Роз подалась вперед, ее глаза стали почти черными, а нос и губы вытянулись вперед так, что вредная пташка стала похожа на хорька.

— Гитл Брыли или Эстерки, как угодно.

— Зачем тебе?

— Надо. Она воспитывала меня целых полтора года. Я хочу ее видеть.

Роз откинулась на спинку кресла и затрепыхалась, как подбитая куропатка.

— Ты? Да? Нет! Как?

Потом затихла и минут пять думала о чем-то и что-то самой себе втолковывала, беззвучно шевеля губами.

— Не надо идти к ней домой, — выдавила наконец Роз. — Ее муж, Шлойме, он немного не в себе… ему не нужно знать, что Эстерка уезжала из Израиля. Он… знаешь, он забыл, что ее тут не было несколько лет. И он не любит, когда ему об этом напоминают.

Хорошенькие несколько лет! По моим подсчетам, Гитл была в отлучке от своего рыжего кузнеца лет пятнадцать. И вот, значит, навели мостки над этой прорехой, и глядеть в нее запрещается. Ну и ну!

— Он что, не выходит из дома?

— Он… Ну как тебе это объяснить? Он боится, что ее снова украдут. Ходит за ней по пятам, не отпускает ни на шаг. Но мне он доверяет. Я позову Эстерке сюда. Жди.

— А что делать с твоими покупателями?

— Кто видел тут покупателей? До тебя никого не было, и после тебя тоже никто за шляпами не приходил. Шарфики иногда покупают. Они в этом ящике. Проси за них, сколько хочешь.

— Для кого же ты делаешь шляпки?

— Для себя. Иногда — для старых клиенток. Вот для тебя сделала.

— С чего же ты живешь?

— С фаты и искусственных цветов. Все магазины свадебных платьев заказывают мне фату и украшения на платья. Если бы ты знала, как мне эта работа надоела! Но в современной Палестине не принято ходить в шляпе, если ты не набожная. А если набожная, тебе велят покупать кастрюльку из фетра или соломки. Я их не произвожу. А Гитл набожная, — сказала она с непонятным вызовом. — Ты это знаешь?

— Знаю.

— Значит, она тебя все-таки выпросила, — пробормотала Роз, сбросила туфли на каблуках, сунула ноги в растоптанные ботинки и заковыляла к выходу. Еще раньше она вылезла из бархатного платья с цветами, плодами и птицами, под которым оказался ситцевый халатик из тех, в каких бродят по городу местные пенсионерки. В халатике и растоптанных ботинках великолепная Роз выглядела не лучше той тетки, которая встретилась мне в первый приезд в Нес-Циону. Только та ела на ходу банан, а Роз вытащила из кармана халатика сливу.

Я походила по магазину Роз, заглянула в каморку за зеркалом, где стоял старенький диванчик, не нашла ни шкафа, ни душевой и так и не смогла решить — живет ли тут Роз или у нее есть все-таки другое жилье. Умывальник был покрыт коричневой коростой из-под кофе, да и пол не мыли с прошлого Песаха. Видно, сил у нашей птички хватает только на то, чтобы почистить перышки и надраить витрину. А делает ли она новые шляпки или только переделывает старые — загадка.

Сколько, кстати, стоят шарфики? Я выдвинула ящик комода и принялась перебирать льнущую к рукам разноцветную ткань. Шарфики в основном индийские, недорогие. Но вкус у Роз был отменный. Даже среди этого барахла ей удавалось найти вещи удивительной красоты. В зеленом шарфике с бордовыми разводами я выглядела царственно. В розовом с желтым — бездумно. В голубом — легкомысленно.

Время тянулось медленно. Прошло около часа, а казалось — вечность. На улице не то чтобы стемнело, а словно сменили фильтр — со светло-желтого на оранжевый. Ночь в этих местах не подкрадывается тихонько, а падает стремительно, как коршун на зазевавшуюся голубку. Раз — и нет дня! Сглотнула и не поморщилась. Но какие-то градации света все же происходят. Вот пооранжевело. Потом прибавили зеленого. А вот сменили фильтр на фиолетовый.

Я взглянула в окно и увидала бегущую к лавке женщину. Сердце екнуло, но я решила, что это не может быть Гитл. И не потому, что она изменилась за прошедшие годы, а напротив, потому, что так не бывает, чтобы сквозь двадцать лет к тебе неслось ничуть не изменившееся существо. После поцелуев и ахов, и охов, и вздохов я все вглядывалась в ее лицо и не находила в нем ни одного признака старости или вообще возраста.

— Это подарок Марека, — сказала Гитл, заметив мой пристальный взгляд и без труда его расшифровав, — когда его забирали в тюрьму, он провел рукой по моему лицу и сказал: «Ты навсегда останешься такой!» И вот, — Гитл смущенно улыбнулась и даже залилась румянцем, — видишь, я не старею. Все спрашивают: «Как так?», а что я могу ответить? Но мы попросим у Марека такой подарок и для тебя. Хочешь?

Я пожала плечами. Зачем? Я была растеряна. Очень и очень растеряна. Роз устроила нас с Гитл в задней каморке, приготовила чаю и деликатно исчезла. А мы сидели, прижавшись друг к дружке, и утопали в чем-то, чего я до сих пор не знала, да и Гитл, похоже, тоже.

Мы… мы словно покатились с ней по склону зеленой горы и упали в заросли папоротников, выстеленные мягким мхом. Упали и лежали в этих пахучих, тихих, мягких, зеленых кущах, наслаждаясь тем, что спешить больше никуда не надо, и неважно, что колышется снаружи, — воздух или вода. И не имеет значения, кто стоит рядом или вдалеке, ничто не важно и не имеет значения, потому что мы друг у друга, друг в дружке, одно и вместе — навсегда. Наверное, это и называется любовью.

Гитл я хотя бы была обещана, а мне так и не обещал ее никто. Я не привыкла получать милости от природы. Брать их у нее — моя задача! Но вот — случилось. Без всяких усилий. Свалилось свыше, опустилось, как благодать. Благодать она и есть, эта невостребованная любовь, столько лет лежавшая под спудом, но вымоленная все-таки Гитл у Небес. И нет у меня никаких претензий ни к Симе, ни к маме, ни к ее мужьям и любовникам за то, что никто из них мне такого не дал. И к собственному мужу и моим любовникам никаких претензий тоже нет. Это надо уметь — дать любовь. Гитл умела, поэтому со мной такое случилось, а другим за всю их жизнь оно не перепадает.

Нужно было о стольком поговорить, но разговаривать не хотелось. Гитл обнимала меня, гладила, мурлыкала свои песенки, а я узнавала мелодии и думала о том, что в каждой музыке, которая до сих пор схватывала меня за душу и за горло, был этот напев. Она потому мне и нравилась, эта музыка, что в ней скользил кусочек любимой мелодии. Мелодии, услышанной некогда в состоянии безупречной любви, полного счастья и покоя.

Может, потому мне и удавалось до сих пор выкручиваться из всех моих дурацких и ужасных историй, что Гитл продолжала петь свою песенку, словно мы никогда не разлучались и никогда не разлучимся, потому что я ей обещана. И где бы я ни была, я все равно с ней. И как бы далеко ни отбросила меня судьба, Гитл меня защитит. Выходит, она и есть мой ангел-хранитель, пахнущий сеном и лавровым листом, совсем как когда-то.

Стукнула дверь, и вбежала Роз.

— Шлойме бегает по Ришону в бешенстве, ищет тебя! — выпалила она с порога.

Гитл устало улыбнулась, поцеловала меня в лоб и легко, словно годы и впрямь не навесили на ее кости никакой тяжести, вскочила.

— Пойду, а то он наделает дел, — сообщила весело. — Когда ты снова придешь? Нет! Не приезжай сюда. Дай мне твой адрес, я сама приеду. Завтра или послезавтра. Не позже послезавтра, а скорее, завтра. Не сиди дома, гуляй себе, занимайся своими делами, я тебя найду.

Но я не стала выходить из дома. Прибралась, что-то состряпала и бродила по комнатам, вглядываясь в лица на картинках. И было мне хорошо и покойно.

Стук оказался тихим, словно птичка клювиком потукала. Гитл впорхнула, легкая и ослепительно прекрасная, прохладная, будто и не тряслась два часа в раскаленном автобусе, а принеслась на волне в огромной раковине, держась за мерцающую глыбу гигантской жемчужины. Одежду Гитл совершенно незачем описывать. Да я и не запомнила, что на ней было надето. Одежда ничего к ней не добавляла. Наверное, она и в лохмотьях выглядела прекрасно, но я не помню никаких лохмотьев. Что-то такое, струящееся, как речная вода. С камешками на дне и мальками посередке. И как же она успокоила своего Гефеста? Напоила амброзией и услала под каким-нибудь предлогом в подземную кузню или отправила посидеть с Зевсом за шахматами и выпить пивка с Посейдоном?

— Шлойме меня любит, — ответила моим мыслям Гитл. — Боится, что я исчезну, ждет и трясется, дрожит каждой клеточкой. Ему сейчас больно.

— Ты должна скоро вернуться?

— Нет. Но его боль передается мне. Когда станет совсем невыносимо, я уеду.

— Через час?

— Или через день. А может, через два. Послушай, давай уберем со стен эти картинки. Они мне мешают.

Мы сняли картинки. Правда, не добрались до той, что с четырьмя лицами. Она висела высоко, нужна была лестница. Гитл закинула на картину шарфик. Он лег криво, одно лицо, испуганное видением до состояния божественного ужаса, глядело из-под шарфа, но не на нас, а в окно.

— Так хорошо, — сказала Гитл. — Вчера я весь вечер стряпала. Тут все, что ты любишь. Взбитая манная каша, пирожки с яблоками, куриные котлетки и вареники с черникой.

— Где ты взяла чернику? Она же тут не растет.

— Вот и я подумала: где бы это взять чернику? Смотрю, а она лежит на прилавке у Зислера. Он сказал, что ее стали выращивать на Голанах. Приятель дал ему на пробу несколько коробочек, а никто не покупает. Они же не знают, что это такое! Я купила все коробочки. Их было всего пять. Но получились и вареники, и компот, и пирог. Вот, садись за стол.

В доме установилась ласковая тишина. Боже, как мне ее не хватало все эти годы! Может, потому и не хватало, что я знала — она уже была и где-то все еще есть, ее необходимо найти, обрести снова, вернуть. Да, видно, так все и было. Я хотела попросить Гитл рассказать, как оно все было, а теперь раздумала. Мне предстояло обнаружить это самой, всматриваться и вслушиваться, узнавать и восхищаться. Тому, что мне предстояло узнать, наверняка можно было и ужаснуться. Но Гитл была настороже. Ничего такого, что смутило бы мой покой, она в беседу не допускала.

— Ты узнала нас на картинках? — спросила Гитл весело.

— Нет. Я сразу полюбила эти картинки, но не поняла за что. Реб Зейде был большим художником. Это очень хорошие работы. Я уже показала их другим специалистам, и все в восторге. Я полюбила их сначала как профессионал. Но они говорили мне больше, чем другим. Не давали покоя.

Гитл кивнула, словно признавалась, что да, это она теребила меня при помощи картин реб Зейде, звала к себе, просила, молила искать ее и не сдаваться.

— Я открываю в этом доме галерею, — продолжила я. — И я хочу выставить работы реб Зейде. Но продавать я их не стану. Ни за что! Пусть остаются со мной.

Гитл снова кивнула, но глаза ее затуманились. Вот именно так: будто над озерной водой сгустился грустный такой и зябкий туман.

— Не надо выставлять, — попросила она жалобно. — Люди не должны это видеть. Марек этого не хочет. Он рисовал эти картины, когда… когда только начинал свой путь. Рисовал картины, писал стихи, сочинял музыку. Он себя искал. А когда нашел, хотел все это уничтожить. Но картины были далеко. Ой как далеко! И я не смогла их сжечь, когда они оказались рядом. Не смогла! В этих картинах вся наша любовь. Пусть они живут, но выставлять их не надо. Пусть стоят в чуланчике, у тебя есть чуланчик?

Я кивнула. Пусть, пусть. Не надо так не надо. Придумаем что-нибудь другое. В крайнем случае — продам дом и отдам долги.

— Долги! — всполошилась Гитл, а я уже так привыкла к тому, что она читает мои мысли, что даже не удивилась. — Подожди! Мы что-нибудь придумаем. У меня есть одна папка… Мне отдал ее Хези Кац. Там много дорогих рисунков. Глупенький Хези хотел, чтобы я ушла от Шлойме. Он тоже называл его… нет, он называл его Полифемом. Отдал мне папку, чтобы я продала картины и ушла. Но папка не принадлежала Хези. Ее дал ему Марек.

— Откуда у реб Зейде такое богатство? — удивилась я.

— Он был очень беспокойным юношей. С детства видел в своих снах потоп, а себя Ноем. Он строил ковчег в каждом сне. Стал ходить в этнографические экспедиции, собирал еврейские древности, все собирал, что считал еврейским. И учился рисовать, полгода в одной школе, полгода — в другой. И там тоже собирал рисунки художников, которые ему нравились. Времена были беспокойные, везде воевали, делали революцию и контрреволюцию. Марек бежал от красных и бежал от белых и случайно попал к хасидам. Там он нашел свое место, но стал разрываться между Богом и живописью. Уехал от хасидов в Палестину, потом к нему приехал твой дед, его брат, и увез Марека в Испанию. А потом Марек вернулся за мной. Но я была такая глупая, я разозлилась, что он уехал, и вышла замуж за Шлойме.

— Песя считает, что ты вышла замуж из-за Гершона.

— Кто такая Песя и кто такой Гершон? — искренне удивилась Гитл.

Я махнула рукой. Дальше! Я хотела слышать, что было дальше.

— Мы поехали к моей маме в Краков, там Марек снова стал учиться живописи, мы оба учились, но его все куда-то тянуло. И мы поехали к его хасидам. Там сыграли свадьбу. А старый ребе сидел на нашей свадьбе мрачный и потом сказал Мареку: «Ты украл женщину у ее мужа. Ты должен ее вернуть». Он увидел, понимаешь? Увидел то, что было скрыто. Мы убежали. Марек был готов оставить живопись, но вернуть меня Шлойме он не мог и не хотел. Мы убежали от хасидов, а хасиды остались, и их уничтожили немцы. А мы бежали все дальше и добежали до самого Урала. И там со мной что-то случилось. Я начала видеть. Я все знала наперед, как оно будет. И Марек сказал, что нас простили ради той радости, которую мы доставляем друг другу и Небу.

Гитл задумалась и замолкла.

— Мы продадим рисунки из этой папки, — сказала она вдруг решительно, — и ты отдашь долги. Только скоро тебе все это не будет нужно. Лучше повременить. Скоро мы выдадим тебя замуж. Хорошо выдадим. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Я победила твоего демона! — добавила она и расправила плечи, словно посылала кому-то вызов. — Но ты должна быть осторожна. У тебя тонкая душа, за ней демоны охотятся с особым наслаждением.

С вещими словами Гитл приходилось считаться. Но замуж я не собиралась. Рисунки из папки? Ладно, разберемся, что с этим делать.

— Гитл, я не хочу замуж. Отмени, пожалуйста, этот план.

— Не могу. Там уже все решили, — Гитл ткнула пальцем в направлении потолка. — Марек очень обрадовался моей просьбе и обещал сделать все наилучшим образом. Я уже видела твоего жениха. Он нам понравился.

— А мне?

— Тебе он уже давно нравится, только ты не даешь своим чувствам бежать свободно.

О ком она говорит? И когда это я успела взнуздать свои чувства и засунула самой себе под язык мундштук? Но вот что хорошо: теперь всегда можно получить посредством Гитл предупреждение о грядущих неприятностях, чтобы их избежать. Присмотримся к окружающим мужчинам и отправим вероятных кандидатов в мужья подальше.

— И не подумай! — вскипела Гитл. — Нам нужно родить мальчика. Душа Марека получила приказ войти в тело твоего новорожденного сына.

— Что значит этот приказ? Душе не хочется, а ее посылают под конвоем?

— Ах, тебя еще столькому нужно учить! Душа не хочет спускаться в наш ужасный мир, но ей необходимо это сделать, чтобы исправить то, что произошло раньше. В Мареке жила душа реб Зуси. Знаешь, почему ее послали к нам, эту великую и святую душу? Потому что реб Зуся не знал искушений. Он был некрасив с детства, но ему не было еще и трех лет, а он уже наставлял гусей в Божьей премудрости. А в пять он стал наставлять людей. Премудрость простерла над ним крылья. Поэтому, когда к нему пришел замученный тяжелой долей хосид просить совета, как избавиться от жизненных неудач, реб Зуся, одетый в лохмотья, но не ощущавший ни холода, ни голода, ответил: «Представления не имею. У меня их, этих бед, никогда не было». Понимаешь?

— Нет.

— Подумай сама, — терпеливо ответила Гитл, — разве это правильно — считать совершенной душу, которая не преодолевала соблазнов потому, что она их не ощущала? Разве такая душа имеет право влиться в Божественное совершенство и закончить свой путь? Нет, не имеет. А Марек знал много искушений, но он их преодолел и даже вымолил себе право умереть во славу Божью. Это очень великая честь. Но и он многого не успел или не сумел. Например, оставил в мире картинки, которые смущают людей.

— И мой сын будет преследовать живописцев? Знаешь что, я аннулирую это ваше соглашение, совершенное, кстати, за моей спиной. Я вообще не выйду замуж и не буду рожать никого, ни мальчика, ни девочку, ни даже неведому зверушку!

— Ой-ой! — покачала головой Гитл. — За одни эти слова твоей бедной душе придется возвращаться в этот мир еще много-много раз. Но мы скажем судьям, что тебя долго держали взаперти, а разве тот, кто не видел света, может сразу понять, как с ним обращаться? Не надо было отнимать тебя у меня на столько лет! — добавила она обиженным голосом.

— Ты и не пыталась меня найти, — заметила я и удивилась тому, что мой голос тоже звучит обиженно.

— Нельзя было. Тебя забрали за мои грехи. Марек меня предупреждал. Я должна была понести наказание. Боже, как я грешила!

— Ты была блудницей, — подсказала я.

— А! Если бы только это! Мой отец не был евреем. Он был австриец с хорошим нюхом. И когда он унюхал, что наци будут заправлять миром, мой папаша записался в нацисты. Но мама была стопроцентной еврейкой. И папа Гутхарц, это Доброе Сердце, решил развестись. А меня с мамой он снабдил подложными паспортами и отправил в Прагу. Там нас можно было скрыть в толпе евреев, и туда не нужно было долго трястись на поезде. А Гутхарц не мог жить без своей Эрики, так звали мою маму, и без меня, его Минхен. Тогда меня звали Минной. И он собирался бывать у нас в Праге каждый конец недели.

Но я оставила маму в Праге и убежала в Краков. Училась там живописи, а потом убежала в Палестину. Тут я назвалась Эстер. И я хотела мстить мужчинам. Я делала ужасные вещи. Я имела дело только с женатыми, — хотела, чтобы их жены плакали так, как рыдала моя мать, когда Гутхарц велел ей дать ему развод. Но потом появился Марек, и все изменилось. А я должна была платить за свои грехи, и я все еще плачу за них. Смотри, — она подняла кофточку и показала мне жуткие сине-фиолетовые разводы на спине и боках. — Шлойме умеет бить! — объявила Гитл с восторгом. — Но на сей раз я наслала на него приступ падучей очень быстро. Мне необходимо было встретиться с тобой поскорее. Я не могла себе позволить настоящее наказание!

— И ты… И так продолжается давно? — я даже вскочила на ноги и сама не заметила, как пальцы сжались в кулаки.

— Да. Поэтому я не могу уйти от Шлойме. Так будет продолжаться до конца — его или моего. Я выплачу все долги! Но раз мне вернули тебя, я думаю, Шлойме скоро уйдет. Меня простили! Я это чувствую.

— Бред какой-то! — воскликнула я. И не помню, чтобы в этот момент я думала о себе и Мишке. Но Гитл читала и скрытые от меня мои собственные мысли.

— Не вспоминай о плохом, — попросила Гитл. — Он за это дорого заплатит.

— Кто? Шлойме?

— Твой бывший муж. И Шлойме тоже. Но Шлойме уже наказан, у него падучая. А ты должна думать, что говоришь. Наверху знают все твои слова. И мысли тоже, — добавила она тихонько. — Наверху знают все, и все предусматривают. А нам дан выбор: идти за злом или за добром. Ты должна родить сына. Душа реб Зуси и Марека должна закончить гильгуль[11]. А сейчас помоги мне собрать картинки. Сегодня я смогу забрать только часть.

— Ты их забираешь? Ты же сказала — пусть постоят в чуланчике.

— Это слишком большое искушение для тебя.

— Хорошо. Но скажи честно, что ты с ними сделаешь?

— Ничего. Ими займется Марек. Но они должны быть в каком-то одном месте, чтобы Мареку не пришлось их разыскивать. И я не хочу, чтобы они были у тебя. Это место должно быть безопасным для… для людей.

— Тогда почему ты хранила их у Йехезкеля Каца?

— Он их мне не отдавал. Боялся, что я их уничтожу. Вот его и отодвинули. Бедный Хези! Он бы и тебе не отдал картинки, но я очень боялась, что ты его уговоришь. А если бы ты их получила раньше, чем решила вернуться ко мне… Ой! Мне страшно подумать, что бы могло случиться с тобой.

— Так. Значит, это реб Зейде ударил Хези багажником по голове?!

— Ну что ты!

— Так это сделала ты?!

— Как я могу?! Просто время Хези пришло, а багажник был давно испорчен. Хези все пытался чинить сам, а он был плохой механик. Надо было попросить Шлойме.

— И тогда Хези остался бы жив?

— Конечно, нет. Все было подписано. Но крышка багажника не соблазнила бы глупых людей смеяться над смертью ближнего. — Заметив, что я покраснела, Гитл положила мне руку на плечо. — У тебя еще есть время исправиться.

— Все-таки скажи мне, Хези погиб из-за этих картинок?!

— Да нет же, глупая! Он совершил много нехороших дел, и его решили призвать. А я так торопилась увидеть тебя, прежде чем картинки попадут к тебе! Даже не из-за тебя, нет. Из-за Марека. Если бы пришлось причинить тебе зло, чтобы уничтожить картинки, Марек повторил бы дело Паньоля. Это было бы ужасно.

— Какое дело Паньоля?

— Ой, ты же не знаешь! — Гитл ударила себя пальцами по губам.

— Расскажи.

— Не надо, — попросила Гитл. — Ты не должна знать этого про своего деда.

— Он мне не дед. Так, биология. Я ему ничем не обязана.

— Родителей и родню нужно уважать, даже если кажется, что они этого не заслуживают. Боже мой, тебя вернули мне так поздно! Как я могу все успеть!

— Мне не нравится то, что вы сделали с Хези.

— Я ничего с ним не делала. Он все сделал сам. И мне его очень жаль. Он хотел быть хорошим человеком. И честным. Это ему зачтется. Я буду хорошим свидетелем. Ах, как мне его не хватает! Он все знал и молчал. Только писал письма самому себе.

— А как ты уехала из России? Тогда же никого не выпускали. Когда?

— Когда Марека не стало… потом… я решила поехать в Чехию, искать маму. Мне показали ее, она была жива. Но жила не в Праге. Тогда я пошла к цыганам, они как раз пришли из Средней Азии и тоже хотели попасть в Чехию. Их ведь тоже убивали. Они хотели знать, что случилось с родней. А цыгане тогда легко переходили через все границы. Они больше боялись минных полей, чем солдат. — Тут Гитл замерла на минуту, благостно улыбаясь. Видно, увидала нечто веселое и приятное в картинках, пробегавших мимо ее взгляда, обращенного в память. — Я нашла маму, — сказала Гитл, и улыбку словно смыло с ее губ. — Она была тяжело больна. За всю войну Гутхарц ни разу ее не навестил, а он нажил тогда у немцев огромное состояние. Правда, перед захватом Чехословакии Гитлером он успел выправить маме чешские документы и перевезти ее в Пльзень. Но денег он ей не дал и не посылал. Она заболела чахоткой. Только я думаю — это все от боли в сердце. Она была очень обижена на Гутхарца и на меня.

Господь послал меня к ней вовремя. Мама меня простила. А когда она умерла, я уехала. Это было нетрудно.

— А как Марек разыскал нас с мамой? Ему было видение?

— Ах! Ну как ты все путаешь! Наверху только решают, что открыть, а что скрыть. И открывают правду разными путями. Марек искал кого-нибудь, кто был связан с Варшавским гетто. И наткнулся на одного русского офицера. Тот ему рассказал, что из гетто спаслось немного народа, но нескольких он видел у Белоконя.

— Почему же реб Зейде сразу не поехал к маме в Ленинград?

— Он поехал. Но твоя мама поначалу не хотела ничего слышать про свою семью. Думала, что их убили за то, что она сбежала. Винила себя, понимаешь? А эта злая гоя, которая была при ней, не хотела никого к ней подпускать. — Тут Гитл, очевидно, почувствовала мой немой протест и вздохнула. — Ты поступаешь правильно, дитя мое, потому что если ребенка воспитала даже волчица, он должен любить эту волчицу до конца жизни. А она оказалась волчицей. Это она донесла на Марека. А! — Гитл передернуло изнутри. — Хватит рассказывать страшные истории. Жди меня дня через три.

— Хорошо, — согласилась я. — Только вот что: если я узнаю, что Шлойме поднял на тебя руку, я его убью!

— Лучше пожалей этого человека за все те муки, какие он на себя вызывает каждым ударом кулака. Это и есть его сумасшествие. Он так меня любит, что готов каждый раз убить самого себя за причиненную мне боль. Зато мне после каждого его удара становится легче.

Гитл еще раз чмокнула меня и решительно закрыла за собой дверь. Я видела в окно, как она пересекает двор, нагруженная пустыми кошелками и картинами. Такси подлетело без промедления. Видно, Гитл вызвала его через небесную АТС, потому что такси на моей улице не водятся.

После ее ухода я беспомощно бродила мимо составленных в ряд картин. Гитл прихватила с собой не больше пяти холстов. А что, если спрятать часть? Тут я вспомнила, каким взглядом смотрела Гитл на каждую картину, как ее глаза убегали за веки, освобождая место на экране памяти для воспоминаний, и оставила картины на месте. Пусть забирает. Спрятала только ту, которую мы с Гитл не могли достать. Портрет реб Зейде с четырьмя лицами. А если все произошло так, как рассказано, и Сима погубила реб Зейде… Чудны пути твои, Господи! И хорошо, что ты послал мне Гитл. Пусть у нее не все дома, но она хорошая и добрая, а вокруг — одни акулы, осьминоги и скаты.

Я совершенно запуталась, вернее, меня запутала Гитл. Нет, больше я Гитл картинок реб Зейде не отдам. Не буду их публиковать, уж бог с ним, но и не отдам! Марек не может помнить каждую картинку, вышедшую из-под его кисти! Пусть его рисунки лежат в моем шкафу. Лежали же картины у Йехезкеля Каца сорок лет и никому не мешали до тех пор, пока я не надумала их забрать. А у меня забирать их некому, я — законная хозяйка. Пусть уж реб Зейде подождет моей естественной смерти — что такое мой век на Божественной временной шкале! — а потом делает с ними, что хочет!

Но что же случилось в Испании? Что натворил Паньоль? Ах, дед, дед, не человек, а шкатулка с сюрпризами. А этого Шлойме я упеку в дурдом, в закрытое отделение. Надо поговорить с ребятами Кароля. И Шуке, кстати, надо позвонить. Что там с галереей? Она все еще висит на мне, Кароль не звонит и не пишет. Не вызвать ли Мару на разговор? Не знаю, что там может Шука, а Мара своего муженька запросто приструнит, если захочет, конечно.

13. Как Гитл противостояла злу

Гитл присутствовала на каждом рисунке реб Зейде. Порой — в фас, профиль или со спины, одетая или раздетая, в пестрой шали, намотанной на голову, как тюрбан, или в веночке из флердоранжа, в котором и цветы, и маленькие апельсины, и птички, и бабочки. Веночек явно существовал и был сплетен умелыми ручками Роз Шмерль.

А порой Гитл на картине отсутствовала, но ее заменяли облако, птица и даже кошка, в которых явственно проступали женские черты. Однако в заштриховке поля, женских волос, птичьего оперения или непрорисованной листвы порой проступали другие закономерности: штриховка ложилась так, словно картинку переворачивали, чтобы заштриховать то или иное место. Я стала вертеть картинки, разглядывать их, меняя и угол зрения, и угол падения света. Вскоре у меня не осталось сомнений. Этой странной штриховкой художник создавал и повторял в каждой картинке три ивритские буквы: ламед, йод и тав.

Ламед, ламед, йод и тав? Лилит? Первая жена Адама, демонесса и мать всех демонов?

Ничего себе! И на этой женщине он женился, вопреки предупреждению своего ребе, вернулся за ней из Испании, рискуя столкнуться с Полифемом-Гефестом, которому ничего не стоило сделать из щуплого варшавского дохлика безжизненную отбивную!

Надо же! Что ему приснилось или привиделось, этому моему внучатому деду, когда он писал свои картины?

Разбирать поступки реб Зейде, следуя картезианской логике и незатейливым психологическим мотивам, каковые эта логика приписывает обычным людям, невозможно. Тут необходимо искать выкрутасы — выкрутас на выкрутасе.

Чья же бессмертная душа, по мнению реб Зейде, пылала в тощем теле Эстерки из Нес-Ционы?

Лилит, ладно… Это не повод для нарушения заповеди «не возжелай» и запрета цадика. Подобная решимость требует от хасида святой веры в то, что перед ним более приемлемый гильгуль — Деборы-воительницы, например, праматерей Сарры или Рахель, а то и царицы Савской.

Но штриховка говорила «Лилит», а книжки о хасидах, которых я к тому времени начиталась до тошноты, не говорили об этом ничего.

Пойдем другим путем… лицо и тело Гитл на картинах светились. Можно было предположить, что реб Зейде, в миру Марек Брыля, приписал своей любовнице венец Святого Духа, то есть Шхины — а на каком основании?

Зазвонил телефон. Я взглянула на часы и подняла трубку. Стояла глубокая ночь.

— Приезжай в Париж и привези все картины Марека! — велел мне Паньоль голосом, не терпящим возражений. — Я договорился насчет выставки. Нет смысла делать ее в Палестине.

— Не могу привезти картины.

— Как это не можешь! Что значит — не можешь?!

— Они не принадлежат ни мне, ни тебе. Их хозяйка — вдова Марека. А она их выставлять не хочет.

— У Марека не было никакой жены! — заорал Паньоль.

— Была. Марек не погиб в Испании. Он вернулся в Палестину, потом уехал в Краков и бежал от немцев в Россию. И он женился по всем правилам, с хупой и благословением. В присутствии большого количества хасидов.

— Это ложь! — взвизгнул Паньоль.

— А ты позвони Симе, она все еще живет у Сони, и спроси, кому меня отдавали на полтора года. Эго многое объяснит.

— Тебя? Отдавали? При чем тут Марек? — голос Паньоля стал растерянным, в нем зазвучали старческие дребезжащие слезные нотки, и дед повесил трубку.

А мне вдруг страстно захотелось увидеть маму. С раннего детства что-то во мне настойчиво требует добиться маминого поцелуя. И что-то настойчиво говорит мне, что в один из дней это случится. Например, в аэропорту Орли. Все останется позади: ненавистная Россия, нелюбимые мужья, страх, что раскроется обман с местом и годом ее рождения. Неужели в честь полного раскрепощения ничто не шевельнется в моей матушке при виде единственной дочери и не приведет в движение ее губы?

Я заснула даже не под утро, а утром. Выпила чашку крепчайшего кофе, зевнула и поняла, что с трудом дойду до кровати. Но не успела я обрушиться в сон, как чьи-то пальцы вцепились в мое плечо. Я пыталась сбежать от них, перекатилась к самой стенке и накрылась подушкой, но пальцы были неумолимы.

Гитл?!

Нетрудно было определить, что Гитл необычайно взволнована. Ее глаза, обычно излучавшие негу полного штиля, потемнели и показывали шторм. В них бродила возбужденная глубинная волна, бурлили водовороты и плавали вырванные из придонных глубин бурые водоросли.

— Ты никуда не поедешь! — сказала она, с трудом удерживая дыхание на отметке «ветрено».

— Паньоль умоляет.

Я даже не удивилась тому, что Гитл знает о предполагаемой поездке.

— Пусть умоляет. Тебе нельзя туда ехать.

— Меня убьют, съедят, положат на костер? Самолет взорвется, такси попадет под обвал?

— Нет, но тебя там очень обидят.

— Это невозможно. Я потеряла способность обижаться на своих близких. Мне их просто жаль.

Гитл посмотрела на меня внимательно, потом горестно вздохнула. Ее глаза слегка посветлели, но буря еще не улеглась.

— Они хотят, чтобы ты привезла картинки. И они захотят оставить тебя там.

— И это невозможно. Оставаться там я не собираюсь, отдавать им картинки — тоже. Но кое-что мне необходимо у Симы узнать. И ты должна мне помочь. Ты поможешь?

— Зачем? Мне нельзя забирать тебя у женщины, которая тебя родила. Мне это запретили. Но она уже не хочет иметь тебя рядом с собой. Она тебя отпустила. Сама отпустила.

— Это твоя работа?

— Нет! Я не побуждала тебя приехать.

— А Мишку? Ну ладно! Ты мне лучше скажи: кто выдал реб Зейде?

— Об этом необходимо забыть.

Гитл прикрыла глаза и находилась где-то далеко-далеко минут десять.

— Шлойме тебя бил? — спросила я строго, когда она открыла глаза.

— Нет, — улыбнулась Гитл. — Он сдал себя врачам. Разбил витрину, попал в полицию, а оттуда его послали в сумасшедший дом. Мне сказали, что лечение будет долгим. Но он не будет есть их пищу.

— Пусть поголодает.

— Нет-нет! — испуганно воскликнула Гитл. — Когда он голоден, это просто беда! Его необходимо кормить вовремя. Я пойду.

Она покрыла мое лицо поцелуями и на сей раз позволила проводить себя до калитки. Улица была пуста.

— Такси не придет? — спросила я.

— Какое такси? — удивилась Гитл. — Тут пять минут до автобуса, а такси дорого стоит.

Предопределение создает кошмарную путаницу: невыплаченные в прошлых жизнях долги, интриги на самом верху небесной иерархии, ссоры между демонами и ангелами, постоянное взвешивание заслуг и проступков каждой души, а также мотивов к их совершению, да еще и обстоятельства этой души, со всеми ее слабостями и сильными сторонами, умением и неумением толковать Божественные предначертания, указующие знаки, запреты и ситуации, эти запреты отменяющие… В этой схеме мне было не разобраться. А вот выяснить у Симы, правда ли, что она сдала гэбухе реб Зейде при молчаливом согласии мамы, было необходимо.

И я вылетела в Париж.

А там выяснилось, что Сима хочет взять с Паньоля компенсацию за то, что он оставил нас с мамой на произвол судьбы.

— Она требует часть моих картин! — произнес Паньоль трагическим шепотом, перегнувшись через стол и донося это кошмарное известие до моего носа вместе с недобрым запахом изо рта.

— Твои картины? Зачем они ей?

— У меня есть много хороших картин. Я их покупал и выменивал, когда они ничего не стоили. Я понимаю в живописи! — обиженно проворчал Паньоль. — Я покупал картины у Модильяни, Сутина и Вламинка. У меня есть все, даже Пикассо. А этот жмот драл цену, даже когда его никто не знал, никто, кроме последних шлюх с плас Пигаль! Несколько картин я продал и живу на эти деньги уже много лет. А она хочет меня обобрать. Лучше я завещаю картины тебе.

— Ну а она кому их хочет завещать? Приюту для некрещеных младенцев?

— Она хочет потратить все деньги на адвокатов, чтобы отсудить какие-то лаборатории своего папаши!

Ого! Если Сима решила отстаивать семейное имущество, лучше не совать ей палки в колеса. Даже советская власть отодвинулась и оставила в Симиных руках неподеленную квартиру ее родителей. А сколько было наветов, подметных писем и зловредных интриг, но никому не удалось победить нашу Симу. Где уж Паньолю! Но все-таки… Использовать втемную нас с мамой против деда? Или мама в доле?

— Ты проверял, чего стоят эти лаборатории?

— Заводы! Они давно стали заводами, и это — миллионы!

— Так, может, стоит вложить деньги в адвокатов и стать рантье? Сима хоть и жадная, но честная. Когда отсудит свой принцип справедливости, отвалит тебе столько миллионов, сколько попросишь.

— Я не хочу этих денег. Мне нужны мои картины. И потом, в чем меня обвиняют? Вот ты — в чем ты меня обвиняешь?

— Ни в чем. И не буду. Не подтвержу обвинение в суде. Про маму ничего не знаю. Она мне даже не пишет. Но, по-моему, она не при делах, и тебя берут на пушку. Успокойся.

— Мой адвокат тоже так говорит. Но это же позор! Я — Паньоль! И эта история разойдется по всем газетам!

— А тебя это волнует?

— Кажется, да. Как ни странно — да! Я — сволочь. И я готов в этом признаться, но в узком семейном кругу. Уйми эту стерву, и я подарю тебе Сутина. Или Модильяни — за него сегодня дают больше.

Паньоль теребил меня взглядом, его большие мягкие губы шевелились, словно дед искал еще какие-то слова, более убедительные, более язвительные, сильнее бьющие в нужную точку. А я не хотела, да и не могла выдать ему индульгенцию за маму. Пусть добивается прощения сам.

«Гитл!» — позвала я тихонько, понимая, что из этой ситуации мне вряд ли удастся выкрутиться в одиночку. «Гитл!» — позвала я еще раз. Молчание становилось до неприличия долгим. Я уже была готова произнести твердое «нет». На сей раз у меня хотели забрать Симу, а своего я не отдаю, так уж воспитали. И тут прорезался знакомый шепоток: «Ты должна согласиться. Эту женщину необходимо наказать. Это она донесла на Марека».

— Этого не может быть! — крикнула я, испугав Паньоля. — Прости! — Я дружески похлопала Паньоля по морщинистой, в бурых пятнах, руке. — Это не к тебе. Я должна подумать. Мне только что сообщили нечто невероятное.

— Кто сообщил? Тут никого не было! — Паньоль принялся оглядываться. Вид у него был довольно дурацкий.

— Мой французский все еще меня подводит. Я хотела сказать, что подумала вдруг о чем-то очень необычном. Я не могу дать тебе ответ сейчас. Дай мне поговорить с Симой. Возможно, все закончится тихо и мирно. Максимум это будет стоить тебе того Сутина, которого ты все равно хотел мне подарить.

— Я не хочу ничего давать этой женщине! Она для нас никто!

— Она меня вырастила.

— У тебя была мать.

— Ровно в той степени, в какой у моей матери был отец.

Паньоль помрачнел и подозвал официанта нервным жестом.

— Подожди. Давай допьем кофе, — попросила я. — Я же не сказала «нет», а только попросила время на раздумье.

Сима ждала меня с обедом. Вернее, ждал обед. Сима думала о чем-то своем. Если она мне и обрадовалась, то в полрта, вполуха и полсердца.

— Ты с кем-нибудь встречалась? — спросила Сима подозрительно. — Самолет прилетел три часа назад. Я проверяла.

— Ну и что?

— Ничего, — вздохнула Сима. — Я тут пытаюсь получить с одного человечка должок.

Есть мне не хотелось, но пришлось сесть за стол. Мясо было переперчено, пересолено и пережарено. А Сони в доме не было. Сима отправила ее играть в бридж. Значит, следовало разобраться с ситуацией до вечера. Но сначала требовалось отдохнуть.

Разговор произошел за вечерним чаем.

— Сима, оставь Паньоля в покое, — сказала я твердо.

— Что? Что такое?

— И еще: ответь мне, как ты узнала, что реб Зейде, я имею в виду брата Паньоля, арестовали? Ты явилась, как только его увели. Значит, ты приехала в Вильнюс заранее.

— Какой еще реб Зейде? Что ты несешь?

— Сима, это ты сдала Марека Брылю гэбухе! Признавайся!

Сима покрылась багровыми пятнами и затряслась мелко-мелко. Она пыталась совладать с собой, нагибалась вперед, откидывалась на спинку стула, хватала себя одной ладонью за другую, терла виски, но трясучка не унималась.

— Зачем? — спросила я тихо.

Трясучка стала опасно сильной. Так трясут сливу или грушу, когда плоды еще не хотят опадать, а мальчишки настырны и не отступают.

— Я знаю зачем, — сказала я вдруг, словно по подсказке. — Мама отдала меня ему без твоего ведома. А я уже была твоя. Свое ты никому не отдаешь.

Сима закивала.

— Тогда изыди. Я возьму у Паньоля одну картину, мы ее продадим, денег на адвокатов тебе хватит. Еще и останется. Ты снимешь себе квартиру и забудешь эту улицу и этот дом, меня и маму. Предполагаю, что и она не станет тебя искать.

— Мне не нужны деньги, — сдавленным голосом сказала Сима. — Торговля антиквариатом идет хорошо. У меня есть деньги.

— Тогда съезжай сейчас.

— Куда?

— В гостиницу. А я поеду к Чуме.

— Ты ей все расскажешь? Она моя компаньонка.

— И моя ближайшая подруга.

— Тогда я сама ей все расскажу. И уеду отсюда завтра утром. Сниму квартиру. Маме ты тоже ничего не расскажешь?

Я поняла, какое оружие оказалось в моих руках.

— Смотря как ты будешь себя вести. Впрочем, я думаю, что она и сама все знает.

— Мы больше не увидимся?

— Сейчас мне этого не хочется. Возможно, со временем…

— Значит, никогда, — сказала Сима, и в голосе у нее появились слезы. — Я сама находила ей мужчин, чтобы Муся не чувствовала себя такой одинокой. И тебя не держала силой. Я помогала тебе уехать из России, помнишь?

— Все помню, Сима. Кроме того, все гораздо сложнее, чем ты думаешь. Ты сдала Марека, потому что так захотел реб Зуся.

— Какой еще реб Зуся?

— Это я не могу сейчас объяснить.

Сима снова затряслась, но на сей раз плач был мокрый, платок разбух чуть ли не сразу, так обильно лились слезы. Я тихонько вышла из-за стола, прихватила свой саквояж и осторожно прикрыла входную дверь. Вешаться или иным образом самоубиваться она не будет. Даже посуду бить не станет. Я впервые видела Симу плачущей. Зрелище оказалось нелегким, но утешительным.

— Разве я не предупреждала тебя, что там, в Яффо, за тобой по пятам ходит приключение? — спросила Чума, выслушав рассказ о Женьке и галерее.

— Лучше бы я на него не нарывалась.

— Когда приключение нас ищет, — раздумчиво сообщила Чума, — оно нас находит. А вот что: давай станем компаньонами. Мне не нравится эта Сима. А так: у тебя антиквариат в Яффе, у меня в Париже. Можно многое провернуть. Мне хочется пожить в Яффе, — призналась она вдруг смущенно. — Ты побудешь здесь, а я поживу там. Потом обменяемся.

— Подождем с этим, — попросила я. — Получится, что я выжила Симу из вашего бизнеса, а мне сейчас не хочется ее обижать. Разберитесь с ней сами, потом поговорим. А Яффа тебе сейчас не понравится. Там все изменилось.

Чума кивнула и задумалась.

— Ты говоришь, в Яффе стало плохо?

— Нет, стало иначе. Возможно, потому, что люди стали жить лучше. Легко делить одни штаны на двоих, а разделить поровну две пары — это уже непросто.

— Я понимаю, — сказала Чума. — Тут тоже так. Я к этому уже приспособилась. Но у нас с тобой все осталось по-прежнему?

— Да. Может, потому нам и не нужно становиться компаньонками?

— Может, и не нужно, — согласилась Чума. — Я просто приеду к тебе погостить.

И тогда я рассказала ей о Гитл. О том, что жизнь по системе предопределенности несомненно имеет свои плюсы. Вот Гитл простерла надо мной свои крылья, как наседка, и сложные вещи сразу стали простыми. Правда, мысль о том, что Сима оказалась в Вильне аккурат в день ареста реб Зейде, пролетела через мою голову и во время Хайкиного рассказа. Пролетела и где-то засела, спряталась за извилиной. А сейчас вдруг выпрыгнула оттуда. Но я же явственно слышала шепоток Гитл! А если так, скоро я выйду замуж и рожу реб Зейде. Кошмар какой-то!

— Почему? — удивилась Чума. — Мама мне тоже шепчет. Только я не всегда слушаю. Если ты не хочешь, чтобы что-нибудь произошло, ты просто говоришь «нет!».

Однако спокойная и независимая позиция Чумы мне не давалась. Скрыться бы в какой-нибудь Папуа — Новой Гвинее. Но Гитл найдет меня и там. Она будет гоняться за мной по свету, пока я не выполню своего предназначения. Будет гонять меня туда и сюда, как Гера гоняла злосчастную Ио. Нет, но если поверить во все эти чудеса, то какую же войну титанов вели за моей спиной всю жизнь Сима и Гитл, видевшие друг друга всего одно мгновение!

И Гитл упросила Небо, а Небо ожесточило сердце Мишки и послало мне навстречу Женьку, который и привел меня к Каролю в Яффо. Так началась история картинок, которая привела меня к Гитл и увела от Симы. Только зачем же было убивать Женькину Луиз и топить «Андромеду»? Чтобы навсегда отвратить меня от Женьки? Чистый перебор. Можно было обойтись легким скандалом. Правда, если предположить, что именно в этот момент Сима включила свои недюжинные моторы, и магнитные поля двух мощных теток столкнулись, тогда все правильно. Ну а сжечь Чумин дом, погнать Чуму в Париж, заманить туда Симу — это что?! Тут уж требуется такая творческая фантазия, какая и реб Зусе, пожалуй, не снилась. Впрочем, у Гитл мышление неординарное, фантазия тоже. Она еще и не такое способна придумать.

Аэропорт Бен-Гурион встретил меня, как обычно, сладким запахом цитрусовых, растворенном в теплом и влажном воздухе. И снова бормотало за окном море, орали яффские разносчики лимонада и яффские мальчишки. Суетились между мной и морем туристы. И вот снова рынок, галерея, куча дел и знакомых… и Гитл.

Когда я приехала из аэропорта, она уже сидела на крыльце моего дома, аккуратно расставив вокруг себя корзинки.

— Я привезла тебе домашнее варенье, — объявила Гитл после первых поцелуев. — А Роз послала тебе шляпку. Совсем не сумасшедшая шляпка и очень красивая. А еще мне попались такие туфельки, ну, такие туфельки! Я не смогла удержаться.

— Ты бы еще куклу прихватила.

— Ах, как я любила дарить тебе куклы! Я их делала сама по ночам, а Марек помогал их раскрашивать. Ты их уже не помнишь, но какие это были чудесные куклы! Одну ты унесла с собой.

— Она была негритянкой.

— Ой! — Гитл залилась краской. — Это потому, что одна добрая женщина подарила мне черный атласный халат с китайской вышивкой. Получилась негритянка в кимоно. Это было смешно.

— Мне часто снилась эта кукла. Во сне она разговаривала. И говорила страшные вещи.

Гитл продолжала краснеть, от нее несло жаром.

— Только негритянке и удавалось к тебе пробиться, — сказала она смущенно.

— Почему бы это?

— Не знаю, — вздохнула Гитл. — Белые куклы не хотели нести к тебе мои слова. Они говорили, что ты их не слушаешь.

Я не могу сказать, что фокусы Гитл мне надоели, конечно же, нет. Гитл принесла в мою жизнь то, чего в этой жизни никогда не было — ощущение, что обо мне постоянно думают и заботятся. Ее мучили предчувствия, она звонила по десять раз на дню, умоляя не идти туда, куда я идти и не собиралась, не делать то, чего у меня и в помыслах не было, и не говорить того, чего бы я и без ее предупреждения не сказала. Но жить по расписанному за тебя Небом графику все же нелегко. Потому беседа с Марой на террасе приморской харчевни показалась мне особенно приятной.

— Кароль сказал своим людям, что ты его шантажировала? — удивилась Мара. — Этого не может быть! Мне он сказал, что не хочет заставлять тебя залезать в долги. И что ты не справишься одна со всеми проблемами. Поэтому мы бы хотели остаться твоими компаньонами, но если ты возражаешь, я не вижу никаких проблем. Пусть галерея будет только твоей.

Знала ли Мара о тайне закрытой комнаты и макового сапа? Что она вообще знает о своем муже, вернее, хочет знать?

— Я не люблю зависеть от компаньонов. Чума предложила мне стать ее компаньонкой, но я и от этого отказалась. Оставьте меня в покое и забудьте о галерее. Или выкупите ее у меня обратно. А я найду себе другое занятие.

— Где ты возьмешь деньги на это занятие? — с искренним интересом вопросила Мара.

— Деньги для меня сейчас не проблема.

— Расскажи!

— У меня обнаружился богатый дед. И я — наследница большого состояния.

— Это приятная новость. А насчет шантажа — я не верю, что Кароль так сказал! Он жалеет, что отдал тебе галерею, но это пройдет.

— Сомневаюсь. И если он собирается выжить меня из галереи такими методами, это кончится плохо. Я не люблю, когда на меня давят. Пусть вернет только заплаченные деньги и расторгнет сделку. Я согласна.

— А твои картины? Мы помогли тебе их получить. Половина на половину?

— К сожалению, это невозможно. Нашелся настоящий хозяин картин и забрал их.

— Как! Но ты сказала, что это твои картины!

— Я так думала.

— Я видела письмо этого… Паньоля! — взвизгнула Мара. — Ты врешь! Это твои картины!

— Я не вру. И картин у меня уже нет. Я их отдала. Мой дед об этом знает.

— Ты не имела права! — раскипятилась Мара. — Мы тоже в доле!

— Я верну вам ваши деньги с процентами.

— Нет! Мы имеем право на эти картины! Это должно быть половина на половину!

— В таком случае разговор закончен. Галерею я перепродам, все, что должна, верну точно по договору. О картинах, насколько я помню, там нет ни слова. Не нравится — идите в суд.

— А зачем тебе продавать галерею? — спросила Мара голосом, сладким как мед. — Продолжай свое дело. И все условия остаются прежними.

Я решила, что Мара знает про маковый сап. Про казино — тоже. Вопрос — знает ли она о борделях и девочках, проходящих у Кароля проверку на профпригодность?

— Я твердо решила продать галерею. А про картины забудь, как я о них забыла.

— Ты их уже продала! — вспыхнула Мара. — Вот откуда у тебя деньги!

«Гитл, — сказала я, стараясь не шевелить губами, — успокойся! Твоим картинкам ничего не грозит. Не надо ожесточать сердце Мары, она неплохая баба. И прошу тебя, не причиняй этой паре зла. Пусть платят по своим счетам в небесную канцелярию в назначенный срок. Не сближай концы».

«Они плохие люди! — услыхала я обиженный голосок Гитл. — Они могут причинить тебе вред!»

— Я знаю, как с ними справиться, — ответила я вслух.

— Что ты сказала? — переспросила Мара. — На каком это языке?

— На идише. Я сказала, что если вы не оставите меня в покое, я знаю, как с вами справиться. Каролю грозят большие неприятности. Пусть лучше разберется со своими борделями.

— С какими борделями? — спросила Мара испуганно.

— Ты влипла в неприятную историю. Боюсь, тебе опять придется бежать за океан и прыгать «банджи» с мостов, чтобы забыться. Переделать Кароля тебе не удастся.

— Ты тоже так думаешь? — всхлипнула Мара. — Ты это серьезно насчет борделей?

— Вполне. Об этом говорит рынок. Пойди к Бенджи и выясни все до конца, пока еще не поздно. Боюсь, что ты потащила Кароля в мэры, не продумав последствия этого шага. И поверь — плевать, что будет думать об этом Кароль, но ты поверь — я не продавала никаких картинок и продавать их не буду.

— Какая разница! — Мара ревела уже вовсю, размазывая по щекам тушь с ресниц. — Какая мне теперь разница! Я уже слышала что-то про бордели, но не хотела верить. Бордели, наркотики, что еще?

— Торговля оружием и алмазами. Игорные дома. И небольшая, но эффективная армия яффских бандитов под контролем.

— Он меня не отпустит! — Мара спрятала лицо в бумажную салфетку и затряслась всем телом. — Он меня убьет!

— Отпустит. И ничего тебе не сделает. Он не бандит. Всего-навсего обиженный сирота, который пытается выжить. Ты сама так говорила.

— У меня будет ребенок! — прохрипела Мара и положила голову на стол.

— Если Кароль еще об этом не знает, беги сейчас.

— Он знает, — Мара произнесла эти слова шепотом и застыла с открытым ртом, словно только сейчас поняла, что с ней произошло.

— Ну ладно, показывай моего жениха, — велела я Гитл за обедом. — Нечего тянуть, я хочу знать наверняка, что меня ожидает. А вдруг он мне не понравится?

— А чего его показывать, если вы и так каждый день видитесь, — удивилась Гитл.

— Ты имеешь в виду Шуку?!

— Да.

— Мы просто друзья. И я тебя очень прошу, оставь Шуку в покое. Он не сделал мне ничего плохого.

— Там, — Гитл, как обычно, ткнула пальцем в потолок, — там уже все решено и подписано.

— Пусть отменят решение! Ты только посмотри, что случилось со всеми моими мужьями, любовниками и просто знакомыми. В чем они виноваты? В том, что спознались со мной?

— Такова их судьба. И потом, если бы ты вела себя иначе…

— A-а! Так это я во всем виновата! Вот это уж фиг! Больше, чем мне положено, я на себя не возьму.

— А сколько тебе положено?

— Не знаю, но не все вместе. И если с головы Шуки слетит хоть один волосок, я подниму такой крик во всех мирах, что мало никому не покажется.

— В тебе живет упрямая душа Брурии.

— Ш-ш! Знать не хочу, чья душа ко мне подселилась! Если бы реб Зейде не обнаружил в себе души этого реб Зуси, он мог стать знаменитым художником. В нем это было. Но победил реб Зуся. И чем это кончилось?! А?! Гляди, я тебя предупредила. И я готова родить тебе реб Зейде. Но не от Шуки. Найди какую-нибудь сволочь. Кого-нибудь, чтобы не было жалко. Я уже перепортила столько народа, что мне и смотреть не хочется на мужиков.

— Душа Марека — бесценная душа. Она не может войти в кого попало. Наверху посмотрели родословную Шуки и решили, что она подходит. У него много хороших предков. И потом, я не понимаю, чего ты вдруг так расстроилась. Твоего Шуку собираются поднять высоко, вам обещали хорошую жизнь и достойную смерть. Все устроено. Что тебе не нравится?

— Все! Например, то, что мне не предоставили выбора. Могли предложить несколько кандидатов.

— Ой! Мы считали, что ты уже кое-что понимаешь! — в голосе Гитл не было и тени сарказма. — Хорошо. Ты получишь своих кандидатов!

— Но в конечном счете выберу Шуку?

— Так предопределено.

— Тогда зачем вся эта комедия?

— Чтобы выбор был обоснован. Иные сразу знают, что им нужно делать. Другим предоставляется несколько вариантов. А порой человек тратит целую жизнь, чтобы сделать правильный выбор.

— И делает все наперекосяк.

— Случается.

— И это вы называете свободой выбора?

— Нет, это способ убеждения. Пока человек действует в рамках дозволенного, ему позволяют повторять попытки.

— А если он выходит за эти рамки?

— Доченька, зачем говорить о плохом? Съешь лучше сырник со сметаной.

— Хорошо, я согласна. Я выйду замуж за Шуку и рожу Мессию.

— Шуш![12] Ты родишь сына.

— Хорошо, я рожу сына. От Шуки и его родословной. Иначе история с «Андромедой» будет повторяться до бесконечности, и Женька за Женькой вместе с какими-нибудь Луизами пойдут ко дну. Хорошо! Но повторяю: мы с Шукой просто друзья. Хорошие друзья, и только. Понимаешь? Даже если он остается у меня ночевать, мы спим в разных постелях. Так что ответь: мне полагается его соблазнять?

— Нет, он уже влюблен, но сомневается.

— Хорошенькое дело! В чем он сомневается? Во мне?

— Нет. У него очень основательная душа. Она ищет правильные пути. Это занимает много времени.

— Я могу подсобить. Есть несколько способов помочь основательным душам сделать выбор.

— Живи как живется. Пойди погуляй. Все случится в свое время.

— Какая скука! Зачем же я пойду гулять вместо того, чтобы заниматься делом? Вот позвоню Шуке и объявлю, что хочу родить от него ребенка.

— Я думала, что ты умнее. Понимаешь теперь, почему людям нельзя открывать тайный смысл их существования? Я поступила плохо и буду наказана. Но мне так хотелось дожить до рождения этого ребенка, что я преступила черту. Рассказала тебе то, чего ты знать не должна.

— О Господи! Да я смирнее козленка! Я только болтаю. Вы и так напугали меня до смерти этим вашим предопределением! Я буду делать все, что мне велят. Только пусть оставят тебя в покое. Ничего ты не преступила, все путем. На тебе и так нет живого места от побоев этого зверюги Шлойме. Я съем сырник со сметаной и пойду гулять. Ни на кого не подниму глаз. И буду терпеливо ждать, пока Шука решает свои проблемы. Слышите, вы, там?! Я жду, и оставьте Гитл в покое!

Гитл неодобрительно покачала головой.

— Я должна ехать домой, у меня много дел, — сказала она противным скрипучим голосом. — Не жди меня на этой неделе и на следующей тоже не жди.

— Если тебя долго не будет, я приеду к тебе. К Роз. Все равно делать мне нечего. Выставки пришлось отменить. Искать мне больше нечего и заботиться не о чем. Чем ты хочешь, чтобы я занималась?

— Это ты должна решить сама, — вздохнула Гитл, сложила пустые пластиковые коробки в кошелки, прихватила еще несколько картинок Шмерля и исчезла.

Вот — все тайны наших с ней жизней ей открыты, а пластиковые коробки, в которых она носит мне пищу, приходится таскать. Могла бы выпросить себе скатерть-самобранку. И печь-самоходку. Горшок-кашеварку. Конька-горбунка. Или ковер-самолет. Ну что это, право, трястись в автобусе, обладая прямой связью с небесными чертогами? Непорядок!

А в этот момент Шука взял и позвонил. Не по телефону, а просто в дверной звонок. Вид у него был расстроенный и растерянный.

— Прости, что нагрянул без предупреждения, но я уже три часа хожу мимо твоего дома. Мне необходимо с тобой поговорить.

Начало хорошее. Правильное начало. Я терпеливо ждала продолжения.

— Ночью ко мне приходил Кароль. Я никак не мог собраться с духом и пойти к нему, а тут он сам пришел ко мне.

— Во сне?

— Я не шучу. Он в ужасном состоянии. От него ушла Мара.

— Да? Вот молодец!

— Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Кое-что. Она спросила, правда ли то, что говорят про его бордели, и я отправила ее к Бенджи.

Шука вздохнул и замолк.

— Я поступила плохо?

— Нет. Ей бы все равно кто-нибудь рассказал. Я же ему говорил: не лезь в мэры, для тебя это опасно. Но он хотел сделать Мару счастливой, а ей нужен был муж-мэр. А теперь вот собрала вещи и уехала неизвестно куда.

— Так ему и надо!

— Оставь! Я видел его в деле. Он жизнью рисковал, спасая других. Если кому и была положена высшая воинская награда, то ему. А дали мне. Я из хорошей семьи, меня можно без страха посылать к журналистам. У меня все чисто. Но героем все равно был он. А потом Каакуа захотел быстро разбогатеть, очистить деньги от грязи и жить спокойно, как порядочный человек. Он не вор и не убийца, просто ему в жизни сильно не везло с момента его рождения.

— Совсем недавно ты кипел и кричал, что всему есть предел!

— Да, но теперь я вижу все иначе. Мы говорили об этом всю ночь. Кароль просит, чтобы я заступил на его место в предвыборной гонке. Команда работает классно, все на ходу, победу можно считать обеспеченной. А с него слезут. Нет кандидата в мэры, нет проблем. Ну а я, как ты понимаешь, не стану раскручивать эту историю с его девками и рулетками.

— И ты согласился?

— Неохотно, но согласился. Кароля необходимо выручить. Да и работа предстоит интересная.

— Что ж, поздравляю.

— Это еще не все. Он просит отдать ему его галерею. Она — прикрытие всем остальным его бизнесам.

— Я уже сказала Маре, что он может забирать свою галерею! Пусть только вернет деньги.

— Он готов еще и приплатить. Спрашивал, не обидел ли тебя чем-нибудь. Я рассказал ему про историю с шантажом. Клянется, что, когда его спросили, как же ты забрала у него галерею, он сказал: «силой». Не «шантажом», а «силой».

Я вспомнила разговор с Марой и подумала, что Кароль врет.

— Ну, — спросила я, — на сегодня все? Можем пить чай?

— Нет, — смущенно пролепетал Шука и покраснел. — Есть еще кое-что… Мэр должен быть женатым. Так полагается. А я не хочу жениться на ком попало. Вообще пока не хочу жениться. Но надо. И я… вот… ну в общем… мы с тобой друзья, да? Выйди за меня замуж. Не взаправду, а так, для вида. Захочешь уйти, я немедленно дам тебе развод.

— Второй вариант галереи? Подержать место теплым, пока не найдется хозяин? Фиг. Нет. Не хочу.

— Как скажешь. Это дело тонкое. Я не в обиде.

— А по-настоящему ты бы на мне женился?

— Ты умная, образованная, а я… что я? Полковник уже в отставке и студент третьего курса юридического факультета. Мы с тобой не ровня.

— Да мне-то на твое формальное образование вообще плевать! И не пересчитать, сколько я перевидала дураков с дипломами. Женись на мне по-настоящему! Ты мне нравишься.

И поверьте, а не хотите — не верьте, но в тот момент я вообще не думала ни о Гитл, ни об этом проклятом предопределении. И только когда Шука сказал: «Ладно. Я не против», проснулась мысль о реб Зейде и ожидаемом приплоде.

— Только я пока не хочу детей, — предупредила я Шуку.

— Сейчас и не время, — согласился он. — Дел много. И надо посмотреть, что из всего этого получится. Дети — это навсегда.

Вид у него при этих словах был жалкий, и я так и не смогла понять почему. То ли оттого, что «навсегда» и это страшно, то ли потому, что женились мы вроде как с испытательным сроком и из сущей необходимости. Но свадьбу решили закатить такую, чтобы ни у кого, включая нас самих, не могло остаться и тени сомнения в искренности и прочности этого предприятия.

Решали это не мы с Шукой, потому что в тот момент, как мы объявили, что женимся, инициатива уплыла из наших рук.

Родители Шуки — люди состоятельные. Папа — глазной хирург по фамилии Глазер. Его это не смешит, потому что он из немцев и славянских языков не знает. Только немец наш папа по факту рождения, складу ума и характера, а по паспорту он американец. Папа папы Глазера знал, когда бежать из Франкфурта и куда везти принадлежащие ему антиквариат и деньги.

Профессор Глазер окончил университет в Соединенных Штатах, сделал там карьеру и приумножил унаследованный капитал, а потом, как и полагается хорошему прогрессивному еврею, сделал алию, и теперь оперирует полгода в Израиле и полгода в Бостоне. В Израиле он получает почет, в Бостоне делает деньги и на жизнь не жалуется.

У папы Глазера четверо детей. Старший, Иосиф, возглавляет банк в Лос-Анджелесе. Средний, Эфраим, — профессор в Беркли. Дочь, Дина, замужем за конгрессменом. А Шука — студент, но еще и еврейский герой в чине полковника. Зато я не несла в семейство Глазеров ни приданого, ни связей. Один только диплом Ленинградского университета и кандидатскую диссертацию по алтайским росписям. И все же приняли меня с распростертыми объятиями, как видно, решив, что Шуке больше и не положено.

Ну почему эта богатая и знатная семья должна радоваться тому, что их сын привел в дом нищую эмигрантку из СССР без роду-племени, без отца и фактически без матери? Почему? Нет такой причины в мире! Разве что Гитл расстаралась. А они вылетели меня встречать за калитку. Вилла в Герцлии-Питуах, обиталище миллионеров. Ухоженный сад и даже бассейн. Господи, как я ко всему этому приспособлюсь? Не зря Шука убежал отсюда в свои восемнадцать лет и больше не возвращался, скитаясь по съемным квартирам. Ох, не зря!

— Как мы счастливы! — тарахтела любезная мадам Глазер. — Дебора, лучше — Дэби, музыкант на пенсии, плохая домохозяйка. — Так она представилась. — Мы уже думали, что наш Шука никогда не женится. У Джози пятеро детей, у Эфи — трое, у Дины — четверо, а Шука — старый холостяк, не спорь, не спорь, ему уже под сорок, давно пора жениться, но все не находилось подходящей принцессы. Ах, как мы все счастливы! Я уже звонила детям, Дина просто орала от радости. Они все приедут. С детьми. Дина хочет привезти с собой двух еврейских конгрессменов. Шуке это поможет. А как ты уговорила его баллотироваться в мэры? Это же просто чудо! Еще неделю назад он ни о чем таком даже слушать не хотел! Боже мой, Боже мой, как мы счастливы! Скажи, — она понизила голос и оглянулась, нет ли рядом Шуки, — скажи, а ты не будешь возражать, если свадьба будет кошерная? Понимаешь, друзья Джонатана, это муж Дины — они религиозные. И он тоже. Ну, и мы… так… но нам бы это было очень приятно.

О, Гитл, ты заходишь слишком далеко! Об этом тоже позаботились!

— Нет, нет, я не возражаю.

— Ах, какое счастье! Я тут же позвоню Дине. Вы подружитесь. Она так любит нашего маленького Шуку. Ну да, ну да! Алтер бохер, старый холостяк, но все еще наш малыш!

Профессор Глазер намеревался позвать на свадьбу сына половину Израиля. И тот, кто не войдет в эту половину, ничего в еврейской стране не значит. Я же собиралась пригласить всего горстку друзей, в которой рыночный торговец Бенджи будет пятым.

Гитл сойдет за мать. Роз, конечно. Паньоль не приедет. У него свои счеты с Израилем. Зато Чума приедет. Кароль — наш общий с Шукой гость. У меня мелькнула было мысль пригласить Симу, объяснив Гитл, что ложка дегтя не может испортить бочку свадебного меда, но тут же от этой идеи отказалась. Да Сима и сама бы не приехала. Позвоню все же. Потом — все Цукеры. И Бенджи с женой. Надо позвать и старца Яакова. Он не пойдет, но пригласить необходимо. Итого одиннадцать. Ну, еще позову несколько знакомых галерейщиков и Николь. Выставки так и не случилось, но мы подружились. А больше звать некого. В полторы дюжины уложусь. От бедной невесты больше не требуется. Но Шука уговорил меня позвонить Паньолю.

Приехать дед не обещал, жизнь его расписана на год вперед, и в этот день у него открытие выставки в Новой Зеландии. Зато он потребовал номер телефона родителей Шуки, чтобы договориться о расходах на свадьбу, половину которых Паньоль желал оплатить из собственного кармана. Когда наверху выбирают жениха и решают устроить свадьбу по высшему разряду, чудеса случаются безостановочно.

— Почему ты сказал своим родителям, что это я уговорила тебя баллотироваться в мэры? — спросила я у Шуки, когда первый дым этой неожиданно радостной баталии развеялся. — Почему?

— А что еще я мог им сказать? Ты еще не знаешь нашу семейку, а когда узнаешь, можешь и пожалеть, что так легкомысленно в нее вступила. Моя мамаша дает фору старой миссис Кеннеди. Мы — клан. И каждый член клана обязан быть победителем. Меня спасает воинская награда, я — солдат Израиля. И я мог себе позволить оставаться на семейной доске пешкой. А теперь они все примутся двигать меня в нужном направлении. А я прикроюсь тобой. Гони их всех к чертовой матери вместе с их советами, наказами и претензиями!

И знаешь, это хорошо, что за тобой стоит Паньоль. Они уже было обрадовались, что им попалась Золушка. Моя мамаша мечтала управлять всеми нашими делами без помех. А когда позвонил Паньоль, мой папаша наделал в штаны. Месье Паньоль, сам знаменитый месье Паньоль! Приедут его друзья! — запищал Шука голосом Деборы Глазер. — Конечно, свадьба должна быть еврейская, но еду придется заказать из «Кинг Дэйвида». Готовят не очень вкусно, но там селятся президенты. И вообще, хорошо ли устраивать свадьбу в Герцлии? Нет, нет, ее необходимо перенести в Иерусалим. Нет, нет, — загудел он тут же голосом профессора Глазера, — Иерусалим — спорное место. Свадьбу необходимо сыграть в нейтральном городе Тель-Авиве! В самом шикарном ресторане Тель-Авива!

— А ты что?

— А я — что?! Пусть устраивают эту показуху где хотят. Мне-то она вообще ни к чему.

— Где бы ты хотел, чтобы мы поженились?

— В Греции. Или в Швеции. Можно на Филиппинах. Какая разница? Там, где тихо, спокойно и нет ни одного знакомого. Пригласить двух свидетелей прямо с улицы, двух прохожих, и все! А ты бы как хотела?

— Также.

— Тогда мы с тобой переженимся. Поедем куда-нибудь и переженимся.

— Но мы уже будем женаты.

— Ну и что? Гаси свет и спи. А я пойду к передатчику, послушаю, как шумит мир. И знаешь что: весь этот балаган мне даже нравится.

14. Горький мед

Готовиться к свадьбе нужно на трезвую голову, и я об этом не забывала. Но душа болела. Болела за Гитл, которую вежливо и аккуратно отстранили от участия в событии, ради которого она жила все последние годы и претерпевала страшные муки. Болела она и из-за Деборы, матери Шуки, не понимавшей, чем рискует, отодвигая Гитл в тень. Как объяснить будущей свекрови, атеистке с легким религиозным уклоном, что рука, отодвигающая Гитл, имеет свойство попадать в гипс, а нога, пытающаяся поставить ей подножку, может, упаси бог, опухнуть и нагноиться.

Странные вести текли и из Парижа. Паньоль ни с того ни с сего занялся Ежи Беринским, нашел несколько тетрадок его стихов и издал отдельной книжкой. Книжка стала гвоздем сезона наряду с антологией современной лесбийской лирики. Визенталь, Кларсфельды и, разумеется, Паньоль замелькали на всех телеэкранах Европы. Рассказ о судьбе сиротки Ляли, ныне проживающей в Израиле, был напечатан в «Фигаро», растиражирован в других газетах, а также прозвучал по радио и телевидению.

Сиротка Ляля поначалу отказывалась участвовать в этом представлении, но потом вспомнила встречу с инженером Шимоном Беринским и решила, что этот ее дядюшка должен получить по заслугам. Французский у меня вполне приличный. Имени инженера Беринского я в интервью не назвала. Говорила о предательстве и о том, что в то страшное время брат не жалел брата.

Между тем профессор Глазер, его жена, сыновья и дочь подняли на щит Шуку. Американская диаспора наконец узнала своего героя. И нас с Шукой пригласили в Вашингтон. Но не только там, а по всем США — от Бостона до Аризоны — евреи захотели посмотреть на дочь Беринского и на героя Израиля американского происхождения. Так Америка устроила нам с Шукой большое деловое свадебное путешествие. Мы тихонько чертыхались, зато профессор Глазер потирал руки.

Но, поскольку стихи Беринского были написаны по-польски, поляки выпустили свое издание его стихов в скромном, но впечатляющем переплете. После чего кому-то в Жечи Посполитой пришла в голову мысль о том, что свадебное путешествие знаменитой пары должно начаться в Освенциме! Противопоставить этому вызову можно было разве что свадебный полет на Луну в американской межконтинентальной ракете. И Глезеры спасовали. К счастью, Компартия Польши заколебалась, и нас оставили в покое. Хуже было то, что поднятая вокруг нас шумиха спутала карты и в израильской политике. Шуку стали двигать в кнессет.

— Гитл, — попросила я, — нельзя ли спустить паруса?

Гитл поглядела на меня с неискренним недоумением, но по лукавому блеску на донышке ее глаз можно было понять, что моя ведунья — не последнее лицо на командном пункте мероприятия.

Я решила хотя бы навести кое-какой порядок в собственных войсках, чтобы снайперы друг друга не перестреляли. Во-первых, необходимо было привести в чувство мать Шуки, которая всю жизнь мечтала снимать это кино и имела твердую концепцию относительно стиля действа, характера декораций и мельчайших деталей поведения действующих лиц. По ее сценарию я должна была играть роль Золушки, Шука — Принца, а она, Дэби, и не думала удовлетвориться бессловесной ролью королевы. Она будет доброй волшебницей, той самой, которая поставляет невесте-замарашке карету-тыкву, кучера-крысу и хрустальные башмачки.

Разведенная беженка из СССР, без отца-матери и без денег, но с прекрасной душой, образованная и работящая, была просто подарком, и американская демократка Дэби искренне полюбила этот образ еще до того, как ей улыбнулось счастье лицезреть меня лично. А я, бездумная выпендрежница, собираясь на смотрины, три дня решала, какое из парижских платьев надеть и у какого модного парикмахера оставить кучу денег. Ах, какое удовольствие я бы доставила будущей свекрови, появившись в ее доме в ситцевом платьишке, сандалиях на босу ногу и с растрепанной головой, а не в туфлях от Гуччи и платье от Сони Рикель, подаренных Чумой.

Кстати, когда Чума уговаривала меня принять дорогой подарок, свадьба еще не маячила на горизонте. Но подруга была непреклонна. «Платье тебе понадобится, — строго сказала она, — у меня есть такое чувство. А я Соне Рикель оформляла ателье. За ними должок».

Жемчуг одолжил мне для праздничного случая старец Яаков. Долго выбирал подходящую нитку и, разумеется, перестарался.

— Жемчуг поддельный? — спросила Дэби с надеждой в голосе.

— Натуральный.

— Речной?

— Почему же?

Дебора Глазер обиженно хрюкнула и замолкла.

— Я заказала очередь к Гидону Оберзону! — сказала она обиженно. — Мы должны поощрять израильских художников! Свадебное платье будет от него.

Я решила согласиться, тем самым уменьшив предсвадебные страдания будущей свекрови. И тогда на тропинке, ведущей к дому, появились Гитл и Роз. Они сияли. Гитл шла впереди, Роз сзади. Композиционно их связывала длинная палка для гардин, положенная на правое плечо. А на розовых лентах, привязанных к палке, раскачивался картонный гроб, обклеенный белыми обоями в мелкий цветочек и украшенный позументом и кистями. Не хватало только гвардейцев с белыми плюмажами на киверах во главе этой процессии и семи гномов на ее запятках.

Как они тащили это сооружение аж из Ришона, ума не приложу. Но о том, что именно лежит в гробу, я догадалась с первого взгляда. И похолодела от ужаса. А Гитл не просто лучилась, она сочилась счастьем, сдвигая ради коробки мебель к стенам, пристраивая картонный гроб на табуретки и отдавая Роз ласковые, но решительные распоряжения, каким концом куда следует поместить принесенное сокровище.

Сочилась счастьем — не метафора. Розовые капли этого продукта пробивались сквозь тонкую кожу лица Гитл, золотом сверкали на висках и скручивали волоски в тугие завитушки, а на затылке излучали видимое сияние. Из подрагивающих пальцев Гитл тоже исходило свечение, в котором можно было различить все цвета радуги с преобладанием оранжевого.

Роз, напротив, была объята страхом. Она напоминала застывший от священного ужаса бархат царственного эшафота. Все волосики на ее теле, от подкрашенной фиолетовым седины на голове до все еще черного пунктира усиков над верхней губой, стояли дыбом.

— Если тебе не понравится, — сказала Роз голосом, скрипевшим и повизгивавшим, как наждак о железо, — я на месте подправлю. Ножницы при мне, и иголки тоже.

— Раз-два-три! — скомандовала Гитл, и крышка взлетела вверх. А внутри лежало оно, вещь в себе, которой и полагалось выходить замуж за черный костюм от Оберзона с золочеными пуговицами, заказанный Деборой для ее Шуки.

Я рассматривала открывшееся моим глазам произведение искусства так, как полагается глядеть на шедевр: отходила, приближалась, отодвигала стул влево, потом вскакивала и тащила его в другой конец комнаты. Мастерство Роз этого заслуживало.

Начнем с главного: лиф, которому было доверено прикрывать нежнейшую грудь невинной голубки, являл собой чудо хитросплетения белых страусиных перьев. Я поняла, откуда они взялись. У Роз была великая ценность — белый страусиный веер в серебряном окладе, помеченный 1892 годом. Веер лежал в витрине за стеклом, и прикасаться к нему не разрешалось никому. Роз была уверена, что этим опахалом обмахивала царственные лицо, грудь и плечи сама императрица Мария Терезия. Замечание о том, что в 1892 году великая М. Т. делать этого уже никак не могла по причине преждевременной смерти, Роз не убедило. «Ты видишь инициалы? — вопросила она грозно. — Так о чем мы спорим?!»

Инициалы были, и приятно было думать, что какая-нибудь Моника Турель, француженка-кокотка и содержанка австрийского банкира, разгоняла этим гигантским белоснежным вентилятором запах своих не слишком дорогих духов по средним рядам венской Оперы. Впрочем, веер был так велик, что им скорее обмахивалась на сцене «Мулен Руж» обнаженная негритянка с подрагивающими ягодицами цвета переспевшей смоквы.

Перейдем к юбке. Ее сочинили из старинных кружев, белого бархата и сияющего атласа. И украсили бабочками и цветочками, сотворенными из настоящих жемчужин. Хорошо бы потребовать у Роз предъявить ее знаменитое жемчужное колье. Боюсь, предъявлять было бы нечего.

А фата! О! Ее явно сотворили в предпоследний день творения вместе с волшебным колодцем, посохом Моисея и знаменитым червяком Шамир, тесавшим для Соломона камни Храма. Не буду пытаться описать великолепие этого произведения. Я лишь прикидывала, смогу ли удержаться под его тяжестью.

— Ну как?! — торжествующе вопросила Гитл.

— Божественно! — и я не кривила душой.

Волосики Роз прилегли отдохнуть. Мы пили чай с пирогами, потом меня отправили в ванную, велели обсохнуть и только тогда вдели в шуршащее, пищащее и воркующее благолепие.

— Ах! — сладко вздохнула Гитл.

— Морщит под правой подмышкой, — огорченно постановила Роз.

— Не смей трогать, — улыбнулась Гитл. — Она еще похудеет до свадьбы. У нее столько хлопот! Ах да, я совсем забыла, — добавила она небрежно, — там на дне коробки — папка, которую я тебе обещала. Три рисунка Шагала — уже приданое. А там есть еще многое и даже Маурициус Готлиб. Дебора столько за своим Шукой не даст!

Как искусствовед я должна была немедленно броситься к папке, но я продолжала пить чай и лихорадочно думать, что же мне делать?

Дэби и не подумала отказаться от идеи заказать платье у Оберзона. «Мы еще посмотрим, — сказала она, — какое платье победит!» Я смотреть на это ристалище не хотела. Платье от Роз не имело соперниц. Но, увидев его, и Дебора склонила голову.

Ах, если бы все дело было только в свадебных платьях!

Паньоль вдруг объявил, что, поскольку некому вести сиротку Лялю под хупу, сделает это именно он! И прихватит с собой несколько европейских знаменитостей, чтобы было с кем разговаривать за свадебным столом. И фотокорреспондентов, конечно.

— Паньоль! — позвонила я в Париж, как уже полагалось традицией, в третьем часу ночи. — Не надо перебарщивать. Того, что ты успел совершить, вполне хватает, чтобы противостоять Симиной интриге, которую она не собирается и не может провернуть. Поезжай, пожалуйста, в свою Новую Зеландию, где тебя ждут.

— Ты уверена? — хмуро вопросил Паньоль.

Была ли я уверена?! Дэби затевала еврейскую свадьбу, которая пришлась бы по вкусу половине Америки, тогда как Гитл даже представить себе не могла, что свадьба будет нееврейской. Правда, и у меня, и у Глезеров, и у Шуки было много нерелигиозных приятелей, но эпикурейцы Паньоля — это одно, а наши приятели — другое. Да и не хотелось мне видеть ни деда под хупой, ни его насмешливых приятелей среди гостей.

Известие о том, что Паньоль не сможет прибыть на свадьбу, успокоило Глезеров, но меня только слегка ободрило. Одной трудностью меньше — это уже кое-что. Но знаете ли вы, в чем разница между еврейским самоощущением американского консерватора и хасида из Кочатина?[13] И как выглядит настоящая еврейская свадьба у одних, а как — у других?

Я не стану утомлять вас. Скажу только, что кочатинские хасиды не только не сядут за один стол с американскими консерваторами, они с ними на одном поле… Нет, оставим поле в покое. Скажем только, что Лютер и Кальвин не были столь ненавистны римскому папе, сколь ненавистны кочатинским хасидам американские реформисты. А кочатинские, как известно, способны устроить Варфоломеевскую ночь даже на свадьбе.

И откуда же возьмутся на нашей свадьбе кочатинские хасиды? А вот откуда: Гитл сообщила нескольким оставшимся в живых сообщникам реб Зейде по хасидским делам, что я планирую родить Мессию. И обе кочатинские ешивы (было бы странно, если бы за прошедшее время ешива, в которой некогда учился реб Зейде, не раскололась на две части) планировали быть в полном составе. А только одно это уже означало, что стол, за которым будет галдеть одна ешива, должен отстоять на расстоянии нескольких солнечных лет от стола, за которым будет галдеть другая ешива, потому что две соперничающие между собой хасидские ешивы так ненавидят друг друга, как каждая из них и обе они вместе взятые не способны ненавидеть даже американских реформистов.

Шука знал, что такое кочатинские хасиды, и понимал величину проблемы, но Дэби увидела в ней провиденческую миссию для себя. Пришло время помирить всех врагов внутри иудаизма, и она, Дебора-воительница, с радостью этим займется! Известие о том, что кочатинские не совсем сионисты, ее подкосило. Что же они собираются делать на нашей сионистской свадьбе, и зачем их на нее звать? Пришлось объяснить, что по сравнению с Садгорой или Сатмаром кочатинские не просто сионисты, а архисионисты! Полностью наши и почти Любавич.

Дэби растерялась. Она хотела бы приучить одного льва смирно лежать рядом с одним ягненком, но если для этого требуется не только примирить Ешива-Университет с Кочатином, но и Кочатин между собой, а потом с Садгорой, да еще и Садгору с Сатмаром — нет, это Дэби Глазер взвалить на свои плечи не могла!

Уныние моей свекрови в тот момент не поддается описанию. Ладно бы сиротка отказалась только от платья, заказанного у израильской звезды гламура Гидона Оберзона, но придется отказаться и от консервативного раввина, выписанного из Бруклина! Оценив обстановку и приняв во внимание нрав кочатинских хасидов, мы с Шукой заручились поддержкой старшего Глазера и его сыновей и пригласили раввина из уважаемых талмудистов-миснагедов, которые все равно ни кочатинских хасидов, ни американских консерваторов и реформистов за правоверных евреев не считают, а потому могут вести церемонию бракосочетания, не обращая внимания на стоны одних и вопли других.

Осталось решить, кто будет играть под хупой роль моей матери? Эта роль была отдана Гитл самой судьбой. Но Дебора возражала. Под хупой, видите ли, должны быть только самые близкие! А объяснить ей, кто такая Гитл, было совершенно невозможно. И Золушка наконец то ли вышла из себя, то ли стала самой собой.

— Если Гитл не поведет меня под хупу, хупы не будет! — пригрозила я будущей свекрови.

Та потупилась, но возразить в том же тоне не решилась.

Соперничество между Дэби и Гитл началось не с дуэли Роз и Гидона Оберзона. Вражда началась со званого ужина, на который Глазеры пригласили меня, Гитл и Кароля, двух последних в качестве родни невесты. Дэби оделась демократично и предложила такой демократичный стол, что Шука и Кароль, пошептавшись, куда-то укатили. Вернулись они с картонками и коробками, в которых разместился царский ужин из ресторана «Цезарь». А Гитл…

Нет, то была не Гитл и не Эстерке, а фрау Минна, уроженка Вены, дочь богача, светская дама! Ее платье смастерила Роз, но на сей раз она обошлась без выкрутасов. Серый шелк и серые кружева, нитка жемчуга и старинные жемчужные сережки. Спросить у Гитл, натуральный ли это жемчуг, Дэби не решилась. Глупо было и спрашивать. Жемчуг говорил за себя. Не знаю, привезла ли его Гитл с собой из отчего дома или взяла напрокат, но выглядел он безупречно. И вообще Дэби выглядела рядом с Гитл как скромная прислуга Белого дома рядом с Жаклин Кеннеди. А какой разговор вела моя Гитл! И как она играла на рояле — сначала одна, потом в четыре руки с Дэби! О! И пусть восклицательный знак покажется вам поднятым вверх указательным пальцем. О!

Простить подобный афронт своей тайной мечте быть доброй волшебницей ленинградской сиротке Дэби не могла. Но взяла себя в руки и почти справилась. Была любезна с Гитл просто до изнеможения. И от души хвалила дизайнерскую работу Роз. Даже обещала прислать ей клиентуру. С хупой, правда, оступилась. Прорвалось. Но и тут все кончилось миром. Гитл решила под хупу не идти.

— Нельзя мне. Не было разрешения.

— Тогда не будет хупы! — пригрозила я снова.

— Как это не будет? — удивилась Гитл. — Неужели не найдем мне замену? Не волнуйся, все само устроится наилучшим образом.

Тон сказанного был ласков, а голосок нежен, но лицо Гитл выражало такую непреклонную решимость, что на сей раз опустить голову и покорно вздохнуть пришлось мне.

За несколько дней до события я собралась с духом и позвонила Симе. Она не стала размахивать над моим ухом волшебной палочкой и шипеть грозно, как злая колдунья, которую не захотели пригласить на свадьбу подопечной принцессы. Напротив, наша непробиваемая Сима жалобно ныла, всхлипывала и вздыхала. Как же ее не позвали на свадьбу кровиночки, которую она лелеяла еще до того, как эта кровиночка родилась? Как же это?! И все из-за проклятого Паньоля!

— Я не могла пригласить тебя из-за Гитл.

— Какая еще Гитл? — мрачно поинтересовалась Сима.

— Вдова реб Меира, которого ты…

— Ладно. Желаю счастья! — торопливо сказала Сима и повесила трубку.

Между тем день свадьбы приближался и виделся лавиной, которая вот-вот погребет под собой весь мирный, лучащийся покоем пейзаж, который так радовал глаз.

— Перестань! — неожиданно рыкнул Шука, озверевший от споров. — Не хочу больше слышать про конгрессменов, хасидов, реформистов, миснагедов и апикойресов! Завтра мы уплываем на моей яхте на Кипр. Вернемся за день до свадьбы. Собирайся!

И мы уплыли просить благословения у Киприды. Правда, Шука не знал, кто она такая, а я не стала ему объяснять. За время нашего отсутствия Глазеры сняли райский сад у одного богача, которого они все равно собирались пригласить. И заказали три кейтеринга разной степени кошерности, решив рассадить три категории наших гостей так, что одну от другой отделяли плотные куртины роз. А розы в Израиле — это вам не индивидуальные кустики, а облака сиреневого дыма или пылающие багряным огнем заборы из мощных колючек.

Хупу поставили так близко к куртинам, что ни кочатинские хасиды, ни американские консерваторы, ни апикойресы-эпикурейцы не могли бы вцепиться друг другу в волосы, если бы и захотели. Каждый стоял в своем коридоре из роз и видел то, что ему показывали. А лезть сквозь колючки, чтобы выяснять отношения, да еще на свадьбе, — кому оно надо?

Отдавали меня Шуке Малка и Иче Цукер. А Гитл пристроилась между куртинами, где, по ее и по моему мнению, не хватало одного куста, — аккурат между хасидами и эпикурейцами.

— Где же мне еще стоять? — она дотронулась до своих золотистых волос, не покрытых ни косынкой, ни шляпкой, и печально улыбнулась. — Буду стоять тут и смотреть прямо на тебя. А ты смотри на меня и ничего не бойся.

Поскольку читатель не осведомлен во всех нюансах еврейских правил хорошего тона, изложенных в сборнике под названием «Накрытый стол», смущение Гитл требует объяснения. Дело в том, что кочатинские хасиды, да и все прочие истинно религиозные евреи, не переносят вида женских волос. Замужняя женщина должна даже не просто спрятать волосы под косынку или шляпку, а налысо их сбрить. Но Шлойме рычал и размахивал кулаками, не позволяя Гитл ни обрить голову, ни покрывать золото волос шляпками или платками. Когда Гитл вернулась из России в Ришон, ей уже было за сорок, и по всем Божеским и человеческим законам золотистые кудри должны были вскоре поседеть. Кочатинский ребе решил, что, когда это случится, Шлойме образумится и позволит жене покрыть голову.

Но волосы Гитл не седели. Сама рабанит Бренделе срезала клок волос с ее головы, чтобы проверить, не красит ли Гитл волосы, — избавь, Господи! Ответ специалистов был твердым и однозначным: не красит. И ни одного седого волоса! Не чудо ли? А раз имело место чудо, то Гитл оставили в покое. В синагогу она приходила с покрытой головой, а на улице хасиды старались ее не замечать. Вот потому Гитл определила себе место между хасидами и эпикурейцами, которых евреи называют «апикойресами».

Вклинить эпикурейцев между Кочатином и американскими реформистами предложил Динин муж-конгрессмен, рассудив, что хасидам нет дела до людей неверующих, в отличие от тех, кто верит не так как надо. А вот чтобы американским реформистам, ежедневно совершающим непотребства как бы во славу Имени Божьего, было дозволено присутствовать на свадьбе, в результате которой должен появиться на свет Мессия, — нет, от одной этой мысли в жилах учеников обеих кочатинских ешив закипала кровь.

И Гитл, не менее мудрая, чем конгрессмен, решила укрепить кордон и расположилась в таком месте, где закипевшая кровь могла, упаси господь, пролиться. Встала на место недостающего розового куста. На всякий случай и чтобы не понадобилось! Только ее я и запомнила из всей этой суматохи. Как она была хороша! Солнце дрогнуло на небосклоне и, направленное рукой опытного осветителя, чуть переместилось вправо, чтобы от волос Гитл пошло требуемое свечение и сияние. Я услышала «…и сияло лицо его» из уст сурового талмудиста и благодарно кивнула. Слова эти, относящиеся к законодателю Моше-рабейну, были лишними в обряде кидушин.

Сказал их суровый ребе как бы невольно или даже помимо собственного желания, ухватив краем глаза сияющее лицо Гитл. В том, что слова относились именно к ней, я уверена, потому что перехватила его взгляд. Но когда я рассказываю об этом в присутствии Шуки, мой супруг добродушно ухмыляется. Он не слышал этих слов. И считает, что талмудист их не произносил и не мог произнести.

Я думала, что Шуку будут раздражать гости, приглашенные Гитл, а он, напротив, все порывался попасть в руки кочатинских хасидов, которые таскали его на стуле, вертели в своем диком танце и так хлопали по спине, что легкие опадали и дыхание на секунду задерживалось.

А с музыкой вышло так: решили не приглашать клезмеров, иначе дикий хасидский оркестр совершенно заглушит изысканный джаз, все музыканты которого когда-то были учениками моей свекрови. Но оркестр на хасидской трети пространства все же появился. Я подумала, что его пригласила Гитл или привели с собой хасиды. Несколько раз порывалась об этом спросить, но все забывала. Простить не могу себе этой забывчивости!

Я носилась между отсеками для гостей, заключенными в куртины роз. Папа Глазер пригласил одну киногруппу. Его дочь Дина заказала еще одну, а ее братец притащил третью из США. Камеры гудели безостановочно. Встань сюда, сядь туда, подойди к пятому, седьмому, тридцатому столику, нагнись, выпрямись, улыбнись, пройдись, замри на месте. Жена американского сенатора потеряла брошку. Какие-то люди ищут месье Дювалье, он им нужен срочно. Кто такой этот месье и как он выглядит? Он приехал из Парижа с Чумой? Да нет же! Дювалье из Америки. Тогда поищите Дину. Да, тут все кошер, но в разной мере. Слева — для консерваторов, справа — для гурманов, а «глат кошер» — за теми кустами.

«За теми кустами» было спокойно. Там меня никто не дергал и не донимал. Хасиды мужеского пола веселились в чисто мужском обществе, которому не было дела до невесты. Этим отсеком заведовал Шука. А на женской половине, где квохтали хасидки, я побывала трижды. Там царила Гитл. Она предводительствовала в хороводах, заставила меня станцевать «ределе» и, прижимая одной рукой к себе, другой подтолкнула к выходу. Беги, детка, у тебя куча дел! А я задержалась возле хасидского оркестра и долго не могла оторвать от него глаза и уши.

На скрипке играл высокий вдохновенный старик. Ах, как он играл! За куртиной трубили саксофоны, дудел и гудел новенький японский синтезатор, бряцали гитары, а надо всем этим и совершенно не в лад, но и ничуть не мешая, пела божественная скрипка. И вот что странно: джазисты ее не слышали. Скрипку слышали только мы с Чумой, Шука и еще хасиды, внимавшие скрипачу восторженно и послушно вертевшие свои хороводы под несложный лад: три восьмушки, три восьмушки и две восьмых. Но какая то была музыка! Сам Пан бы позавидовал. Она уносила и возносила, швыряла в пучины боли и ласково вытягивала из них, помещая слушателя на облако для просушки.

Что именно играл вдохновенный старик?

Тут мы с Шукой не сходимся в суждениях. Он, конечно, сын преподавательницы фортепьяно, но и у меня есть диплом музыкальной школы при консерватории, иначе я не была бы дочерью моей матери, варшавско-ленинградской дамы. Так вот, Шука утверждает, что хасидский оркестрик играл «Ахава раба» на фригийский лад и «Ми ше-бирех» на балканский манер, а закончил свое представление песнопением «Адонай мелех»[14] в стиле сефардской тфилы, я же утверждаю, что играли сначала обыкновенный «Фрейлехс», потом «Ножницы», которые на идиш называют «Шерл», и закончили «Куличом», после которого я уже ничего не помню.

Но как играли! Про старика-скрипача я уже говорила. И откуда он такой взялся: лицо сияет, глаза смеются и грустят одновременно, белая грива несется под музыку вслед за облаками, а белоснежная борода взметается и опадает, как разыгравшаяся метель. И от каждого его движения вокруг разносится благоухание, в котором мой нос различил примесь лаванды, туберозы и сандалового дерева.

— Ты нюхала свои собственные духи, — утверждает Шука, а я тогда надушилась Малкиными «Дом Труссо», у которых все компоненты совершенно другие!

Еще был в хасидском оркестре юноша с очень странным лицом, выглядевшем в фас так, будто смотришь на него в профиль. Тонкие, едва намеченные черты, этакое сплошное сфумато, словно художник затер все линии пальцем, но какое благостное! Нет, не благостное, а лучистое. Нет, не лучистое, а… излучающее… что? Любовь, наверное. Или радость. Упоение, вот! Не лицо, а сплошное упоение — музыкой ли, событием или чем-то еще. Он играл на флейте. И когда флейта взметала свои трели к небесам, скрипка стихала или тихо-тихо вторила.

Зато хозяин гобоя был, мягко выражаясь, неприятен, а по чести говоря, совершенно ужасен. Огромный, черный, грозный, страшный. Стоило ему дунуть в мундштук инструмента, как из раструба выползала черная туча. Старик останавливал гобоиста смычком, и тот замолкал, недовольно урча.

Со стариком и его спутниками пришли мальчики-акробаты. Они были прелестны, но казались не детьми, а мудрецами. Такие у них были лица. Не старые, а всеведающие. Мальчики вертелись и кувыркались, глотали огонь, крутили на ножах тяжелые блюда с курицей и рисом и смешили публику. Смешил ее веселыми историями и старик-скрипач. От этих историй хасиды валились на траву в пароксизме смеха.

Я не особо вслушивалась, потому что старик говорил на украинском идише, который меня раздражает. В моем лесочке такой идиш называли бессарабским и смеялись над ним и над теми, кто пробовал на этом непроваренном языке говорить. «Идиш, — утверждала Хайка Цукер, — должен быть мягким, сладким и влажным. Он должен течь и перетекать изо рта в ухо, как пасхальный мед, который иногда и забродит, и ударит в голову, но никогда не завязает между зубами и не лопается на губах».

Цукеров свадьба разделила. Близнец Левка устроился рядом с джазистами, сочувствовал каждой ноте душой и телом, даже попросил подпустить его к ударным и выдал такую вдохновенную дробь, что удостоен был аплодисментов. Малка же послушала старика-скрипача, удивленно вскинула бровь, подошла к Чуме, с которой успела подружиться, и стала ей что-то взволнованно объяснять. Но тут ее выловил Кароль. Малка пошла за ним, а потом Левка подбежал к Чуме, а Чума ко мне: Малка будет петь!

Малка пела под джаз. Она начала с «Лунного света», потом перешла к Гершвину, спела спиричуэлс и совершенно обаяла Глазеров и их американских гостей. Гости о чем-то совещались, затем Малку пригласили к их столику, а Кароль подошел ко мне и мрачно сказал: «Они хотят ее сманить!» Тут я вспомнила, что Кароль готовит концерт своей свекрови и Малки, надеясь так вернуть себе Мару.

Хайка с удовольствием слушала, как поет дочь, но видно было, что она ждет конца выступления, чтобы убежать к старику и его скрипке. Иче же даже не встал ради дочери из-за стола, за которым сидел в обнимку с кочатинскими. Он словно попал на райское застолье. А близнец Менька как смешался с кочатинскими, так и пропал. Растворился среди них, как гречневое зернышко в гречневой каше. Вот попади гречневое зерно в рис, его издалека видно. А среди своих — нипочем не отличишь.

Да, я же еще не рассказала, как произошла встреча Гитл с Цукерами. Хайка бросилась к Гитл, задрав вверх руки. Лаковая сумочка слетела при этом с ее локтя на плечо и шлепнула хозяйку по щеке. Гитл радостно улыбнулась и тоже подняла руки. Я была уверена, что они поцелуются. Но Хайка вдруг опустилась на одно колено и поцеловала край платья Гитл. А та и не подумала поднимать с колен старую знакомую, а только положила ладонь ей на голову и что-то прошептала. Иче, полусогнувшись, стоял рядом. Можно было подумать, что дело происходит в Ватикане, где двум простым прихожанам повезло встретить прогуливающегося по тропинке сада понтифика! Да что там папа римский, когда Хайка и Иче напоминали пастуха и пастушку, сподобившихся приблизиться к сидящей на камушке деве Марии. Те же съежившиеся спины и потупленные взгляды. Ох ты!

— Она что, их цадика? — спросила Чума, от зоркого глаза которой ничто не ускользает.

— Она — жена реб Зейде, — ответила я небрежно. Объяснять, кто такой реб Зейде, в тот момент у меня не было сил.

Веселье уже шло к концу, джазисты еще лабали, а хасидский оркестрик уже устал и затих, но тут…

Лучше бы меня не было в тот момент в кочатинском загоне! А случилось вот что: старик повернулся, нашел глазами Гитл, ткнул в ее сторону смычком и сказал: «Собирайся. Ты уйдешь с нами». Я возмутилась. Старик наверняка был приятелем этого убийцы Шлойме. И я не собиралась отпускать с ним Гитл. А Гитл так испугалась, так растерялась… задрожала, пригнулась и охватила голову руками. Я никогда не видела ее такой и не хотела видеть. Надо было бежать к Гитл на помощь, но невозможно было оторвать ноги от земли, словно в кошмарном сне.

А Гитл вдруг распрямилась, раскинула руки, запрокинула к небу голову и топнула ногой, словно не старику, а небу сказала: «Нет!» Старик склонил голову, провел смычком по струнам и стал тихонько наигрывать мелодию. Тут мы с Шукой сходимся во мнениях: он играл «Иштабах», славословие Господу.

Старик играл в полной тишине. На этой, кочатинской, трети райского сада джаза и раньше слышно не было, но сейчас тишина была такой, что каждый слышал только биение собственной крови в ушах. И Гитл, сделав несколько неверных шагов, пошла на старика в странном танце. Она то грозила небесам, то складывала руки в фигуру молитвенной просьбы, то пошатывалась под тяжестью невидимой ноши, то с раздражением и гневом пыталась сбросить ее со своих плеч. Стелилась, почти касаясь земли, потом выпрямлялась и шла на старика, как разъяренный матадором бык. Струилась, изгибалась, восставала, напрягала все свои силы и мышцы, кружилась до изнеможения и снова взлетала, вернее, подпрыгивала, потрясая кулаками. Старик и не глядел на нее. Но когда кончил играть, отрицательно покачал головой. И Гитл рухнула на землю.

Мне стало дурно, голова закружилась, и я отключилась. А когда очнулась, надо мной стояли Гитл, Шука и Дэби, все сбежались. И никто не понимал, что стряслось. Только Роз, сидевшая рядом на траве, гладила меня по руке, мелко трясла головой и по-собачьи тихонько скулила. Гитл мне шепнула, чтобы я не обращала на это внимания. Ее подруга выпила слишком много вина и видела слишком много хорошо одетых людей за один короткий вечер.

Шука, тот хотя бы помнит старика и его необыкновенную скрипку, а его мамаша утверждает, что никакого хасидского оркестра вообще не было. Шукина сестра тупо повторяет, что было жарко, даже душно, и такое напряжение… чего же удивляться, что невеста упала в обморок? Но глаза у нее при этом признаются, что лгут. Чума же темнеет лицом и не хочет говорить об этом событии.

Потом все стали расходиться. Старик со своим оркестром исчез, пока я валялась без чувств. Гитл и Роз уехали на такси, как только я очнулась, а перед этим Гитл отвела меня в сторону и долго наставляла, как жить дальше. Я не запомнила ее наставлений, мне хотелось, чтобы вечер скорее закончился. Я действительно страшно устала. Кароль договаривался с Шукой о поездке в Ришон. Пора познакомить Шуку с Виктором. А папа-Глазер обеспокоенно гулял вокруг сейфа с чеками-подарками, который он не собирался оставлять в райском саду до утра. И кто же, наконец, поможет ему нести этот сейф, и в какую из семейных машин эта металлическая коробка может влезть наилучшим образом, не повредив обивки?!

Для названной цели годился только вездеход Шуки, но Шука порядком выпил с кочатинскими хасидами. Поэтому за руль села Чума. Тяжело сидела, словно отлитая из бронзы. А перед въездом в Яффу сказала, насупившись еще больше: «На твоем месте я бы сейчас поехала к Гитл».

Но голова гудела, и никакие мысли в ней не задерживались. Только бы добраться до подушки.

Добралась, заснула и отчетливо услыхала голос Гитл: «Господи, перед Тобой все открыто! Сколько труда я положила и сколько скорби испытала! И Ты говорил мне: как в несчастий ты видишь ее, дам тебе увидеть и в счастии. Зачем же Ты призываешь меня к Себе, не дав поглядеть на рождение младенца? Ведь если Ты пошлешь Меира сюда, мы с ним не увидимся и там, куда ты меня забираешь?»

Так явственно был слышен этот голос, что я не могла понять, почему Шука спокойно сопит и не просыпается. Мне с трудом удалось его растеребить.

— Зачем ехать в Ришон? — бормотал Шука, спуская ноги на пол. — Куда тебя несет в три часа ночи?

Но Шука — человек военный. Раз надо, так надо. Всю дорогу до Ришона мы мчались с той же скоростью, с какой ездили выручать Женьку. Шука качал головой, но не бурчал, не скандалил, не упрекал меня за дурацкие видения. Только один раз сказал:

— Вот увидишь, мы приедем, а она спит. И ее зверюга раскроит мне голову.

— Зверюга живет теперь в дурдоме.

— Ну если так… — согласился Шука.

15. Прощание с «Андромедой»

И вот мы несемся, рассекая ночь, на зов, которого не было, на звонок, который не прозвучал. А я вовсе не подвержена мистическим причудам. Шука — тот, возможно, склонен вслушиваться в голоса и звуки, которые одни слышат, а другие нет. Я же и в то, что сказано живым голосом, верю с трудом.

Мир, с моей точки зрения, — это большая мышеловка, в которую никто не положит кусок сыра, не имея для того резонных оснований и не надеясь получить прибыль. А смысл жизни в том и состоит, чтобы распознать эти основания вовремя и не продаться за грош. Право на прибыль от работы собственных мозгов имеет каждый, и за все полагается платить, но я не люблю переплачивать. И совсем уж не выношу, когда меня напаривают.

Ну чем она меня подчинила себе, эта Гитл? Какой хитростью? Как я могла поверить, что она и впрямь вхожа в Небесную канцелярию, знает все наперед и выполняет какую-то сверхъестественную миссию? Все это чистой воды жульничество.

Допустим, что Гитл так умна, что сочинила очень сложную интригу для того, чтобы заполучить работы Шмерля. Хези ей их не отдавал, так? Не отдал бы и мне, несмотря на письмо Паньоля. Он же был сумасшедший, этот Хези Кац. Тронутый, двинутый, больной на голову. И Гитл подпиливает что-то там в крышке багажника и посылает дурака Хези чинить машинку «Зингер». Машинка, кстати, принадлежала Роз. Хези просто оказал любезность старой приятельнице и повез старое барахло на улицу Нахлат Биньямин.

Хорошо. Но тогда следует предположить, что Гитл заранее знала о моем приезде в Израиль, подсадила на пляж Женьку и отправила нас в Яффу к Каролю. Маловероятно. Скорее, иначе: Гитл узнала от Роз, что я интересуюсь Шмерлем и собираю его картины. И тогда она решила убрать Хези. Не сходится. Я познакомилась с Роз только в тот день, когда Хези засунул голову в багажник.

Ладно, пойдем с другого конца. Паньоль подсунул мне картины Шмерля по тайному сговору с Гитл. Тогда Хези укладывается в схему. А я, как последняя идиотка, пошла по следу, забрала картины и безропотно их отдала.

Опять не так.

Что значит — Хези укладывается в схему? Они не могли знать, поеду ли я за картинами вообще, а уж тем более — поеду ли в тот день. Оставим Хези в покое — его смерть была случайной, никто ничего не подпиливал. Сговора между Гитл и Паньолем не было. Все, что произошло, — цепь случайностей, которым Гитл придала видимость причинно-следственной связи своими выдумками.

Перейдем ко второму разделу. История с пропавшим годом. Какой-то суггестией Гитл удалось внушить мне мысль об этом странном событии и вызвать такую бурю в моей, не столь уж чувствительной, душе, что я превратилась в испуганную куропатку, готовую отдать картины Малаха Шмерля, которые должны были стать основой моего грядущего профессионального существования, этой идолице, которую даже ее возлюбленный Марек считал воплощением демонессы Лилит, что имеет для хасида исключительно отрицательную коннотацию. Сходится? Нет.

Нет! Ничего не сходится! Пропавший год был, реб Зейде жил, все происходило так, как происходило, но я все равно отказываюсь верить в чудеса. Не могу! Так уж устроена!

Никто не сможет меня убедить, что на мою свадьбу прибыл сам Илья-пророк со скрипкой в компании ангела смерти, играющего на гобое. Я же видела, как этот черный дьявол что-то сказал старцу и показал на Гитл. Старец вздохнул, потер щеку, но все-таки обратился к Гитл и сказал то, что сказал.

Сказал? Кто? Илья-пророк со скрипкой? Я точно сошла с ума!

Значит, не было этого. Гитл не вытанцовывала спор с Небом, как пророк Моисей под горой Нево, и не отстаивала права дождаться нового рождения своего Марека. И волшебного оркестра не было! Кто его видел? Хасиды, страстно жаждущие прихода Мессии, и несколько склонных к мистическому ощущению персонажей, вроде Чумы и моего супруга?

Но почему тогда таинственный оркестр привиделся мне?

Значит, и впрямь: усталость, духота, возбуждение, возможно, белая поганка в салате. Впрочем, я не ела салат. Я вообще ничего не ела на собственной свадьбе. Кусок в горло не лез. И выпила два, нет, три стакана вина, потому что все лезли чокаться, и бокал шампанского. На голодный желудок? Вот это оно и есть! Тогда зачем я сижу в этой машине и куда это я еду среди ночи? А Шука тоже хорош! Мог бы сказать: «Ну и свадебную ночь ты мне устроила!»

— Куда поворачивать? — спросил Шука.

— Я знаю только, где живет Роз! Едем к ней!

Шука послушно повернул руль.

Сумасшедшая Роз поймет. Или выругает и отправит к чертовой бабушке. Во всяком случае, ее мой ночной визит не удивит, и она о нем никому не расскажет.

Но у Роз было темно, и на звонок никто не отвечал. А я звонила так отчаянно, что из двери справа выглянул заспанный сосед в пижаме и сообщил, что, по его мнению, Роз сегодня и не возвращалась.

— Она всегда приносит сладости со свадьбы, знает, что наш дед ужасный сладкоежка. Но дед ждал до часа ночи своих гостинцев, да так и лег спать злой.

Значит, Роз поехала ночевать к Гитл. Это уже с концами, потому что я так и не выяснила, где живет Гитл. Что же делать?

— А что ты вообще собиралась там делать? — спросил Шука.

— Не знаю. По-моему, я сошла с ума. Мне приснилось, будто этот старик со скрипкой — Илья-пророк. И будто он велел Гитл собираться на тот свет. И будто в танце Гитл был какой-то мистический смысл. В общем, полная ерунда. Поехали домой.

Шука вздохнул и отрицательно покачал головой.

— Что?

— Необычный был танец, — сказал Шука тихо. — И музыканты необычные. Да и Гитл твоя… Хорошо бы ее найти.

Мы молча покурили в припаркованной машине.

— Давай проедем мимо автобусной станции, — предложила я. — Вдруг Роз пошла не домой, а в мастерскую? Она иногда сидит там допоздна. Может, и сегодня на нее нашла муза.

Витрина лавки Роз и впрямь светилась слабым светом. Я постучала, потом толкнула дверь и вошла. Роз сидела в своем кресле в вечернем платье. Так и не переоделась. Лицо ее распухло от слез, пробивших широкие бороздки в плотном слое штукатурки на увядших щечках.

— Вы приехали… — сказала Роз, не проставив вопросительного знака. — Все уже кончено.

— Что кончено?

— Забрали нашу Гитл.

— Куда?

Роз подняла глаза к потолку, потом смахнула с бархатной подушки, на которую опиралась, невидимую пылинку.

— Они считают, что им она нужнее. Они даже не позволили ей взглянуть на твоего сына! И что она им сделала? Что?! За все заплатила тройную, нет, десятикратную цену. А мне что теперь делать? Кому я нужна, и кто нужен мне?

— Где Гитл, Роз?!

— Ее уже увезли. Хасиды боялись, что будут делать вскрытие, а она для них святая. Вот они ее и увезли, а завтра похоронят. Но ты на похороны не ходи. Гитл так просила. Ты должна запомнить ее молодой и живой. Всю дорогу домой она только об этом и говорила. Еще просила у кого-то, чтобы дали доехать до Ришона, до дома. И вдруг такси выехало на освещенный перекресток, я взглянула — ай! Гитл совсем седая. Я глазам своим не поверила. Седая и вся сморщенная. Потом она опустила голову — и все. Ой!

Из глаз Роз снова полились слезы. Она их не сдерживала, но и не стонала и не хлюпала носом. Пролила соленый дождь, подняла голову — глаза сухие:

— А ко мне на похороны можешь прийти. И принеси мне желтые розы. Я люблю желтые.

— Я хочу видеть Гитл!

— Ты не можешь ее увидеть, — уже неприязненно сказала Роз и махнула рукой, предлагая нам с Шукой убраться вон.

До дома я не доехала. Шука до сих пор не рассказал мне, что я вытворяла в машине. Сказал только, что не мог со мной справиться, пришлось меня связать, а потом везти в больницу.

Я не помню ни приемного покоя, ни как меня отвезли в палату. Помню только, что проснулась среди ночи и была очень слаба, совсем без сил. Шука дремал в кресле возле изголовья. Я пошевелилась, и он тут же открыл глаза.

— Почему я здесь? — спросила я не тихо, а вообще без голоса. Но Шука услышал.

— Как ты себя чувствуешь? — он нагнулся и посмотрел мне в глаза, в самое их донышко. А на мой вопрос не ответил.

— Слабая. Сил нет.

— Хорошо. Лежи и не шевелись.

Шука исчез за дверью, но вскоре вернулся и запихнул что-то за ремень брюк.

— Давай одеваться! Я спрятал твою одежду. Вот так. И вот так.

Стоять на ногах я не могла. Кружилась голова, и ноги были как ватные.

— Надо, — сказал Шука. — Идем в обнимку, обопрись на меня всей тяжестью.

Мы пошли пустым больничным коридором. Ни одной души, ни больных, ни персонала.

— Почему так пусто?

— Ночь, слава богу, ночь, — пробормотал Шука.

В машине я заснула, а проснулась в кровати. Но не в собственном доме, а в квартире Шуки, в которой он не жил. Родители купили для него эту квартиру давно, но он почему-то снимал две комнаты в другом конце города. Мебель была случайной и старой. Шторы в комнате спущены. Где тут выход? Нет, это ванная. А это — шкаф.

Шука сидел в единственном кресле посреди необорудованной гостиной, пил кофе и просматривал газету.

— Как дела? — спросил он, не вылезая из-за газетного листа.

— Вроде ничего. А что было? И почему мы здесь?

— Ты ничего не помнишь?

— Какие-то обрывки. Голова как корзина для мусора. Что-нибудь случилось?

— Нет. Да. В общем, случилось. Гитл умерла.

— Это я помню. Когда похороны?

— Уже похоронили. Но она все равно не хотела, чтобы ты шла на кладбище.

— Да. Гитл не хотела. Я проспала ее похороны. Все правильно.

— Что правильно?

— Гитл наслала на меня сон.

— Она наслала на тебя вещь похуже.

— Что?

— Ты немножко… это… сошла с ума.

— Как это? Что я делала?

— Выпрыгивала из машины на ходу. Орала. Дралась. Проклинала Илью-пророка. Спорила с Богом.

— Когда это случилось?

— Ночью. Мы были у Роз, потом поехали домой. И ты начала чудить. Пришлось связать тебя и отвезти в больницу. Они сделали тебе несколько уколов, но ты не приходила в себя. Была… там, — Шука ткнул пальцем в потолок, и я тут же вспомнила Роз и всю сцену у нее в мастерской.

— А потом?

— Ты пролежала в больнице два дня. Потом я тебя выкрал ночью. И историю болезни забрал. У них остались пустые железные корочки от нее и пустая кровать без тебя. А в приемном покое тебя не успели зарегистрировать. Я должен был прийти туда позже и все оформить, но не хотел оставлять тебя одну. Так что ты не была в этой больнице.

— Так надо?

— Да. Ты не была в психушке.

— Хорошо. А где я была?

— Лежала дома, вот в этой квартире, о существовании которой, по-моему, забыли даже мои родители, и не хотела никого видеть. Даже Чуму.

— Она уехала?

— Нет, Чума хочет пожить немного в Израиле. Я поселил ее в твоем доме.

— Шука! — сказала я возбужденно. — Надо ехать к Роз и с ней — в квартиру Гитл. Там картины Марека. Если их найдет Шлойме — ой, что будет! И надо забрать папку из моего шкафа. Гитл привезла мне эту папку вместе со свадебным платьем. Там мое приданое. Там есть рисунки Шагала.

— Хорошо, — спокойно ответил Шука, — позавтракай, и мы поедем в Ришон. А твой шкаф я закрыл и ключик положил в карман. Даже неудобно — разве нужно закрывать что-нибудь от Чумы? Но — ничего не поделаешь. Военная привычка.

Военная привычка закрывать шкафы на ключ? Ну да! Это же не шкафы, а шкафчики в раздевалках и еще ящики столов, небольшое пространство для личного и единичного. Вот и весь Шука. Я хорошо вышла замуж. У меня замечательный муж. Гитл постаралась. При чем тут Гитл? И зачем мы едем в Ришон?

— Мне кажется, надо навестить Роз, — твердо и спокойно произнес Шука.

Мы нашли Роз на ее рабочем месте, но она была нехороша. Отечная, тяжелая и дышала с присвистом и бульканьем. В больницу она ехать отказалась, а оставить ее одну мы не могли.

— Домой не поеду, в больницу не поеду, — прохрипела Роз. — Я хочу умереть тут.

Мы решили положиться на «скорую», они там лучше знают, как уговаривают сумасшедших лечь в больницу.

— Отек легких, — смертельно перепугалась молодая докторица и, не задерживая себя разговором с Роз, воткнула ей иголку в вену. Потом вторую. Потом поставила капельницу. И позвала санитаров. Роз пыталась что-то сказать, но ничего, кроме бульканья, у нее уже не получалось. «Скорая» понеслась с воем, мы еле поспевали за ней. Но за то время, что мы искали парковку и пробивались в приемный покой, Роз успела посинеть.

— Роз! — крикнула я. — Где мои картины? Где картины Шмерля? У Гитл дома?

Роз повела из стороны в сторону головой, напоминавшей в ту минуту кочан почерневшей капусты.

— А где они? Где?

Роз повторила движение головой и пошевелила руками, явно пытаясь их скрестить.

— Что? Роз, милая, попытайся объяснить.

— Ты их никогда не найдешь… — остатки голоса с шипением прошли через губы Роз. Так выходит воздух из проколотой покрышки.

И все. Роз не стало.

В ее квартирке картин Шмерля не оказалось. Не было их и в квартире Гитл. Обстановка в этой квартире была совсем нищенская: самодельные кровати, самодельный стол, накрытый клеенкой. Ни вазочки, ни цветочка.

Оказалось, что, пока я путешествовала в Париж, Гитл забрала из моего дома все до единой картины Малаха Шмерля и все его рисунки. Не осталось ни-че-го, кроме моего описания этих работ, заготовок к каталогу, который я собиралась выпустить.

— У меня нет даже фотографии Гитл, — пожаловалась я Шуке.

— Почему же? Я попросил снять на видеокассету хасидский оркестрик. И это было как раз перед тем, как Гитл пустилась в пляс. Пленка уже у меня. Только я не знаю… не знаю, можно ли тебе ее смотреть. Давай посоветуемся со знакомым психиатром.

Звали знакомого психиатра Гай, он обожал тушеную капусту с сардельками. А я была мастером этого деликатеса. Гай полностью одобрил поведение Шуки в больнице и долго гоготал, представляя себе, как утром его коллеги не нашли ни пациентки, ни ее документов.

— Так им и надо! — кричал он сквозь набитый капустой рот. — Мы не полицейское государство! Человек имеет право сойти с рельс, и нет никакой нужды сообщать всему свету, что с ним это случилось!

— Ну, если психи начнут разбегаться из больниц и шастать по улицам, из этого черт знает что может получиться, — возразила я.

— С ней все в порядке, — сказал Гай, взглянув на Шуку. — Она даже слишком нормальная. Включай свою кассету. Заодно и я посмотрю, что это там было за психоделическое явление. Может, вам кто-нибудь подсунул в свадебный торт колесико, порошочек или травку?

— Я этот торт не ела, — ответила я нетвердо и взглянула на Шуку. — Не ела?

— Никто его не ел, — подтвердил Шука. — Он до сих пор стоит у моих родителей на террасе. И наркоты на свадьбе не было. Приятели просили покурить травки. Я спросил у Кароля. Спросил у нескольких местных весельчаков. Не было.

Шука уселся в кресло и почти силой посадил меня рядом с собой. Кассета долго шипела и не хотела разматываться. Вдруг кадр дернулся, словно снимавший закрыл раззявленный от удивления рот и нажал наконец на нужную кнопку. На экране появилось радужное пятно, похожее на световое колесо из опыта по получению белого цвета из его цветовых составляющих. Пятно то нестерпимо сверкало, то распадалось на цветные лучи, то махало четырьмя разноцветными лопастями. Оно плясало на экране, передвигалось с места на место, кувыркалось и вообще вело себя странно.

— Освещение плохое, — сказал Гай.

— Нет, там было светло, — возразил Шука. — Я еще подумал: вот джазистам пришлось ставить два прожектора, а эти обходятся одним садовым фонарем, и эффект тот же.

А колесо все крутилось и крутилось, пока камера не повернула влево и не выхватила лица трех хасидов с выпученными глазами и раскрытыми ртами.

— Публика явно чем-то поражена, — констатировал Гай.

— Не вся публика, — возразил Шука. — Это меня и удивило: одни слушают, разинув рты, а другие этих клезмеров в упор не видят. Едят, пьют, болтают, даже поют что-то свое и вовсе не в лад.

— Интересный феномен, — задумался Гай. — Ты хочешь сказать, что одни видели эту галлюцинацию, а другие нет?

— Я описываю то, что видел, и ничего не хочу сказать.

Вдруг на экране появилась Гитл. Ее глаза были широко открыты, и в них сквозил страх. Но вот бледная пленка страха стала опадать, а под ней обнаружилась более темная пелена злости. Я никогда не видела Гитл озлобленной, а с экрана на меня глядело злое, даже хищное лицо с ввалившимися щеками, вытянувшимся носом, зло шевелящимися губами и красными пятнами на скулах. Она кричала!

— Звук! — крикнул Гай.

Звука не было. Обалдевший оператор забыл нажать на кнопку.

— Значит, мы не услышим и музыку, — огорченно отметил Шука.

— Звук был, — вдруг вспомнила я. — В начале пленки был шум от топтания этого оператора. И какие-то выкрики. Выключили нам музыку.

— Кто выключил? — удивился Гай.

— Кому надо, тот и выключил, — хмуро ответил Шука.

А Гитл тем временем продолжала свой странный танец. Вот она бьет себя костяшками пальцев в грудь, поднимает руки и глаза к небу и трясет руками. Этот жест я запомнила. А вот она нагнулась и подняла что-то с земли. Нет, руки пусты, значит, как будто подняла. А сейчас качает младенца. Поет ему песню. Кто этот младенец? Я? А вот она грозит кому-то. Я помню кому — скрипачу. Поворачивается, опершись на правую пятку. Еще раз. А сейчас то же, но с опором на левую. Что означает это движение?

— Отрицание. Несогласие. Уход. Она замкнулась в себе, — комментировал Гай. — Видишь, скрестила руки на груди, обняла себя за бедра, теперь за колени. Отстаивает свою целостность.

— Это такой международный язык психов?

— Общечеловеческий язык жестов. А вот это движение уже специфически еврейское: крутит пальцами, словно пытается сорвать запретный плод. Смотрите, как неожиданно она перешла к смирению. Полная сдача. Руки над головой, голова наклонена вниз.

Гитл сползала на землю, словно по стенке, хотя впереди нее был только воздух. Цеплялась за невидимую стенку пальцами, пыталась прильнуть к ней, опереться на нее. Но вот опять появилось радужное пятно. Оно двигалось, становилось то ярче, то бледнее, а порой утончалось до пленки и сквозь него можно было различить фигуры хасидов.

— Проклятый оператор! У него что-то с аппаратурой! — вскипела я.

— Он уже каялся, — сказал Шука, — чуть не плачет, говорит, что все было в порядке. И что в конце есть несколько кадров, это подтверждающих.

И впрямь, камера пробежалась по лицам: вот я с вытаращенными глазами и вжатыми в живот кулаками. Вот Чума, глаза широко открыты, лицо напряженное, маска, а не лицо. А вот довольное лицо Дэби. И вот к Чуме подбегает смеющаяся Малка. А это хасиды. Лица по большей части спокойные, но есть и совершенно смятые физиономии. А этот — воплощение ужаса. И этот. И тот тоже.

— Какой потрясающий феномен! — воскликнул Гай. — По-моему, там у вас действительно что-то произошло. Кто-то показывал фокусы. Кочатинские это умеют. Я наблюдал несколько пси-феноменов в их исполнении. Впечатляет.

У меня началось сердцебиение, но это у меня с детства. Побьется и перестанет. Однако Гай тут же вытащил из кармана коробочку с таблетками, а Шука побежал за водой. Конец их беседы я слышала словно издалека.

— Спрячь эту кассету и никогда ее больше не показывай. Скажи, что пропала, — сказал Гай.

— А что ты про это думаешь?

— Ничего не думаю! Я психиатр, а не фокусник. И меня такие штуки не интересуют. Какое мне дело?! Какой-то феномен, интересный, не спорю, но он плохо действует на ее психику. Спрячь, мой тебе совет.

— А как ее лечить?

— Пока лечить не надо. Я-то как раз о тебе беспокоюсь. Ты у нас чувствительный.

— Я в полном порядке.

— Ладно. Тогда вот тебе мой медицинский совет: когда твоя жена проснется, займитесь любовью. Снимите напряжение. Оба. И забудьте всю эту историю. Не говорите о ней, не вспоминайте, не пытайтесь понять. В таинственный сад вошло, как известно, четверо, а живым и здоровым оттуда вышел только один. Поверь мне, ни ты, ни твоя жена не кандидаты на такое чудесное спасение.

— А ты? — спросил Шука со смешком. — Ты знаешь выход из таинственного сада?

— Я стараюсь туда не входить. Я вообще хожу только в такие места, где есть запасной выход, — незлобиво ответил Гай.

Мальчик родился ровно через девять месяцев после свадьбы. Назвали его, разумеется, Меир, Меирка. Но он долго не выговаривал букву «р», а потому представлялся: Мейка. Так его зовут и сейчас.

Ему уже пятнадцать, нашему сыну, и он пустоцвет, пустобрех, пустозвон, лентяй, бездельник и зубоскал. Но он везунчик, поэтому все эти качества без усилия с его стороны превращаются в свою противоположность. Мне твердят со всех сторон, что наш Мейка — златоуст, остроумец, гений и фантазер. Я с ними соглашаюсь.

Учительницы от Мейки без ума и ставят «отлично» там, где и «посредственно» — завышенная оценка. Девочки таскают за ним его портфель, дружки глядят ему в рот, а нас с Шукой он без труда обводит вокруг пальца. И вот доказательство божественной легкости, дарованной моему сыну для забавы и обмана: он часто опаздывает, а порой и просто забывает прийти туда, где обещал всенепременно быть, но небо каждый раз подкидывает ему оправдание. Опоздал на урок — у учительницы заболел ребенок, урок отменили. Опоздал в театр — задержали представление, потому что осветитель заболел, актриса сломала каблук или кому-то почудилось, что в мусорный ящик подлюжили бомбу. Опоздал записаться на тест — компьютер испортился, приходите завтра.

И разве только опоздания?! А Мейкина неудачная контрольная, которую сын учительницы, на наше счастье, выпустил в окно в виде воздушного змея? А школьный дебош, который только потому и не закончился исключением моего сына-зачинщика из школы, что учительский совет ровно в тот день и час объявил забастовку?

Глядя на Мейку, я фантазирую, что многострадальная душа реб Зейде, созданная в предвечные времена и прошедшая все положенные и неположенные трансмиграции в иссохших телах мудрецов, пророков и аскетов, просто получила заслуженный отпуск и была послана к нам, чтобы отдохнуть и повеселиться.

Знать бы, какой длины отпуска дают заслуженным душам. Впрочем, зачем мне это знать? С тех пор как Гитл была призвана и некому мне объяснить, что из чего проистекает в моей жизни и что к чему ведет, все встало на свои места.

Вот недавно, гуляя по яффской набережной, мы с Шукой вдруг остановились, словно нас оглушило. Лихо огибая другие лодки, кораблики и катера, болтающиеся в бухте, в море выходила белая яхта. А на ее борту красовалась выведенная красной краской надпись по-русски и по-английски: «Андромеда».

— Неужели Женья? — спросил Шука. — Проверим?

Я пожала плечами и отрицательно помотала головой. Не в том смысле, что «не-Женья», а в том, что «ничего не хочу об этом знать».

А Гитл все-таки вмешалась в нашу жизнь еще раз, надеюсь, последний. Когда у нас родилась первая дочь, мы назвали ее Эстер и звали Тера, как называл свою возлюбленную Марек Брыля. Шука объяснил мне, что Гита, Гитл — имя галутное. Израильским детям такие имена не дают. Дети в садике будут смеяться, и первая же воспитательница переименует девочку в Тову, что, как и Гитл, означает «хорошая». Но годам к пяти Тера, существо упрямое и самостоятельное, объявила, что ее будут звать так, как зовут воспитательницу в детском садике. А воспитательницу звали Гита.

Мы с Шукой переглянулись и рассмеялись.

Израиль, 2006-2019

Об авторе

Анна Исакова, врач, журналист, писатель, общественный деятель. Из Литвы. Живет с 1971 года в Израиле. Печаталась на русском языке в журналах «22», «Звезда», «Нева», «Лехаим».

Книга «Ах, эта черная луна» вышла в 2004 году в издательстве «Время» и была переведена на иврит. Имела благоприятную критику на обоих языках, участвовала в списке российского «Букера». Книга «Мой Израиль» была издана в 2015 году издательством «Книжники».

На иврите и английском вела колонки в центральной израильской прессе, ее многочисленные статьи и эссе печатались в израильских альманахах и центральных журналах на иврите, а также на английском языке в США.

Была одним из основателей популярной израильской газеты на русском языке «Вести», создателем и редактором нескольких ее приложений, в том числе самого популярного в девяностых годах литературно-публицистического приложения «Окна».

В связи с общественной деятельностью в пользу замены системы абсорбции системой интеграции была назначена советником премьер-министра. Работала в этой должности в Министерстве главы правительства.

Примечания

1

Федайюн (арабск. фидаин) — термин, обозначающий члена боевых партий, участника национально-освободительных движений, террористических организаций и групп. — Здесь и далее примеч. автора.

2

Шмок — ничтожество (идиш).

3

Тахрихим — белое похоронное одеяние (саван).

4

Гаон (ивр.; букв.: величие, гордость; в современном иврите также гений) — духовный лидер еврейского народа.

5

Рош га-Шана — еврейский Новый год.

6

Шкоцим (ед. ч. шкоц; идиш) — уничижительное прозвище нееврея.

7

Шикнозами и вусвусами израильтяне восточного, не ашкеназского происхождения обзывают израильтян-ашкеназов, т. е. выходцев из европейского анклава.

8

Ишув — еврейская общность в Палестине.

9

ОРТ (аббревиатура от «Общество ремесленного труда», позже от «Общество распространения труда»; полное первоначальное название — Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России) — изначально филантропически-просветительская организация по распространению и поощрению среди евреев России квалифицированного профессионального и сельскохозяйственного труда; с 1921 г. — всемирная еврейская просветительская и благотворительная организация.

10

Хейликер — святой, благословенный.

11

Гильгуль (гильгуль нешамот; ивр.; букв. «колесо души») — пребывание души в человеческом теле. Душе положено сколько-то оборотов от вселения в тело новорожденного до его смерти и снова пребывания в человеческом образе, прежде чем она заканчивает свое человеческое существование, свою предназначенную судьбу. Каждая человеческая жизнь есть один гильгуль. И каждый такой гильгуль заведомо имеет свои особенности.

12

Шуш! (идиш) — ша!

13

Название местечка вымышленное, как и кочатинские хасиды.

14

Иудейские песнопения и молитвы.

Content

Анна Исакова
Гитл и камень Андромеды

1. Начало

2. Куриная Мадонна

3. Ошибка Персея

4. Пирог из вчерашнего дня

5. Дом и крыша

6. Дом, построенный буквой «Б», и рождение Малаха Шмерля

7. Найти и потерять

8. Малах Шмерль и вождь индейцев

9. О разбитых тарелках и счете в банке

10. Дед, баба и курица Ряба

11. Потерянный год

12. Возвращение Гитл

13. Как Гитл противостояла злу

14. Горький мед

15. Прощание с «Андромедой»

Об авторе

Примечания