М. Р. Маллоу

Дело дамы с леопардами

Действующие лица:

Джейк (Д.Э.) Саммерс (35 лет) – рыцарь без стыда и совести. Ивент-менеджер на «Форд-Мотор». Бывший совладелец «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу». Бывший совладелец рекламного бюро этой же фирмы.

Бывший шарлатан. Бывший владелец «Музея-аукциона Знаменитые Вещи». Половина бывшей газетной советчицы Джулии Дей. Соавтор книги «Как выйти замуж». Бывший владелец кинематографической фабрики.

Дюк (М.Р.) Маллоу – (34 года) – поэт, большой дипломат.

Ивент-менеджер на «Форд-Мотор». Бывший совладелец «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу». Бывший совладелец рекламного бюро этой же фирмы.

Бывший шарлатан. Бывший совладелец «Музея-аукциона Знаменитые Вещи». Вторая половина бывшей газетной советчицы Джулии Дей. Автор книги «Как выйти замуж». Бывший совладелец кинематографической фабрики.

Сын неудачливого физика-изобретателя. Родился в Бордо, затем переехал с родителями в Квебек. После того, как отец проиграл многолетнее дело по спорному патенту, разорившаяся семья перебралась в Вермонт.

Где и познакомился с Д.Э. Саммерсом.

Доктор Бэнкс, она же «Ирен Адлер» (34 года) – дама-врач. Водит автомобиль «Форд-Т». Подозрительна. Недоверчива. Предельно сдержанна в чувствах. Решительна. Дисциплинирована. Хладнокровна. Лишена сантиментов.

Миссис Кистенмахер (67 лет) – нянька в амбулатории доктора Бэнкс. Вдова.

Из числа немецких эмигрантов. Говорит с акцентом. Имеет специфическое чувство юмора. Довольно строга, очень дисциплинирована, придерживается передовых взглядов на науку и консервативных на семью. Имела двоих детей, умерших во младенчестве. Муж умер также от оспы в 1900 г.

Добрая приятельница мисс Дэрроу.

Миссис Фокс, она же Алекс Фокс (48 лет) – авантюрист, которого безуспешно пытается найти и арестовать агентство Пинкертона.

Внебрачный сын кафешантанной певички, после смерти которой был взят незамужней богатой тётушкой (Элизабет М. Фокс, дочь торговца колониальными товарами) из сиротского приюта в Париже. Вырос в её доме (Кембридж, Вермонт), откуда и сбежал в возрасте 14 лет.

В 1905 году после смерти тёти тайно вернулся в Соединённые Штаты, чтобы вступить в права наследства. В облике миссис Фокс случайно познакомился в поезде (Берлингтон) с компаньонами, только что покинувшими родительские дома. Бежал с места ареста (Уинчендон, Массачусетс), оставив в руках Д.Э. Саммерса свой самый обычный саквояж.

Очень любит и прекрасно разбирается в кофе.

Профессор Найтли (59 лет) – химик. Обладает чрезвычайно широким кругом заказчиков и вообще знакомств. Широчайшая сфера интересов: полимеры, фальсификация пищевых продуктов и артефактов, фармакология и проч.

Разработал быстросохнущий чёрный лак для «Форда-Т». С компаньонами познакомился в Детройте, куда перебрался из Чикаго после скандальной женитьбы на юной студентке.

Вскоре после истории с чёрным лаком, несмотря на то, как обошёлся с ним Генри Форд, переехал из тесной квартирки в Детройте в дом в Плимуте, где и живёт в настоящий момент.

Жена: Люси-Элеонора Найтли (27 лет). Оставила обучение химии после замужества, став ассистенткой мужа.

Мисс Дэрроу (65 лет) – хозяйка «Мигли» – маленькой старой виллы в провинциальном Блинвилле. Засидевшись в девушках из-за высоких моральных принципов, должна была выйти за местного писца, но накануне свадьбы тот покинул город, навсегда запятнав своим поступком репутацию мисс Дэрроу.

Мисс Дэрроу всё видит, всё слышит, в курсе помолвок, браков, разводов, семейных ссор, родственных и внебрачных связей и проч.

Очень любит детективы про Шерлока Холмса, Ната Пинкертона, Ника Картера. Покупает все книги и иллюстрированные журналы. Периодически предпринимает тайные расследования по полицейским хроникам из газет. Расследования, впрочем, не встречают энтузиазма у горожан.

Пользуется славой особы слегка «ку-ку».

Генри Форд (51 год) – великий промышленник, владелец заводов компании «Форд Мотор», изобретатель, автор множества патентов. Посадил весь мир на колёса «Форда-Т», или, как его называли в народе, «Жестянки Лиззи».

Считает, что мир спасёт эффективный менеджмент и насаждает корпоративную культуру. Презирает всё бесполезное.

Знаменит фразой: «Автомобиль может быть любого цвета при условии, что он чёрный».

Мики Фрейшнер (25 лет) – помощник компаньонов. Очень любит детективы про Ната Пинкертона, поэтому себя видит этаким Бобом Руландом при Д.Э. Саммерсе. (Боб Руланд – помощник и правая рука Ната, обожавший своего великого шефа, отчаянно смелый парень, мастер гримироваться и переодеваться. Время от времени звони Нату Пинкертону по телефону, для того чтобы получить от него дальнейшие инструкции).

Дитя своего времени, вдохновлён духом коммерции, унаследованным от дедушки.

Дедушка Фрейшнер – владелец придорожного кафе. Очень любит лечиться методами народной медицины, порицает доктора Бэнкс (хотя и воздаёт ей должное), и строго воспитывает внука.

Мистер Халло (39 лет) – механик в «Автомобильном сервисе Саммерса и Маллоу». Социалист крайних левых взглядов, из-за чего всё время навлекает на себя неприятности.

Пролог

Десять лет назад. 1916 год

Автопробег в Мон-Флери, Канны

М.Р. Маллоу выбрался из покореженного автомобиля.

– О, дьявольщина, – он хлопнул по колесу, которое все еще вращалось с тележным скрипом, – всмятку. А где же полиция? Нет полиции, что ли?

Никто не отозвался. Где-то впереди еще слышался шум моторов. «Слепая лошадь» шла последней.

– Нет полиции, – повторил Дюк. – Ну, и слава тебе, господи. Сэр! Если вы будете так выражаться, нам никто не поможет!

Он вынул из кармана часы, развел руками и с растерянными видом огляделся по сторонам.

– Помогите! Кто-нибудь! Эй!

Затем оглядел «Слепую Лошадь». Авто лежал на боку, как три года назад, когда двое джентльменов на ралли в Монте-Карло демонстрировали чудесные возможности «Модели-Т».

Эту машину, как хором написали тогда газеты, «можно починить со сказочной легкостью, даже если вам кажется, что от нее осталась только груда искореженного металла». Правда, в тот раз у компаньонов был Халло. Который и сконструировал вдребезги разбитую «Слепую Лошадь» из остатков другого «Модель-Т», спрятанных в старой каменоломне.

В тот раз участники пробега подошли к переезду, когда дал сигнал поезд. Один за другим автомобили останавливались. Они были серыми от пыли. Из-под них подтекало масло.

И только «Форд», с трудом догнавший товарищей, остановиться не пожелал. Шум поезда заглушил крики и звон дежурного колокола у переезда.

Когда дым рассеялся, на оливе в десяти футах от рельсов застряло колесо. Двое джентльменов убито топтались у того, что осталось от их машины.

Да-да, повезло буквально чудом, леди и джентльмены. Успели выпрыгнуть в последний момент.

От помощи расстроенные гонщики отмахнулись. Даже не оглянувшись, они побрели через переезд. На вопрос, куда, сказали – в гостиницу.

Через пять минут Д.Э. Саммерс и М.Р. Маллоу сели в свой авто. Он стоял прямо за поворотом.

Механик Халло пошел назад, в гостиницу, а разбитый «Модель-Т» остался на переезде, благополучно перегородив дорогу остальным участникам автопробега. Детище Форда, неотличимое от тысяч таких же, охранял, топорща свои алжирские усы, дежурный по переезду. Этот человек наотрез отказывался позволить оттолкнуть машину в канаву до прибытия полиции.

До финиша оставалось всего три мили.

Потом Халло и слышать не хотел о том, чтобы каждый раз придумывать новый план. Ему было наплевать, что «повторение одной и той же ситуации будет выглядеть подозрительно». Его это не касалось. Подобно Форду, он не мог понять, зачем менять то, что работает. Он считал свой план безупречным и ему этого было достаточно.

Решили обойтись без Халло.

В первую самостоятельную аварию М.Р. Маллоу сломал ключицу. Д.Э. Саммерс разбил бровь и разодрал любимую куртку из свиной кожи. Два шва, наложенные на бровь, не так волновали его, как один, наложенный на куртку.

Третье место в пробеге Альпенфарт. (Очень смешно звучит по-английски).

Халло не впечатлило третье место. Он обозвал обоих обидным словом. Дискуссия кончилась бы дракой, когда бы М.Р. Маллоу не призвал Д.Э. Саммерса отдать должное возрасту мистера Халло и не увел компаньона с поля боя. Механик швырнул им вслед жестянкой от масла «Бензо-Мотор».

Через неделю компаньоны начали тренировки.

Требовалось резко тормозить, пока механик замеряет время хронометром. Выворачивать почти вплотную к препятствию. Становиться на боковые колеса. Уметь опрокидывать авто. Опрокидывать авто так и этак.

Со стороны должно было создаться безупречное впечатление, что все пропало.

«Слепую Лошадь «доставляли к точке на карте крестьянские телеги, ломовые извозчики, молочные фургоны и даже танк «Форца, Италиа!«[„Forza Italia” – «Вперед, Италия!»] на параде в честь окончания войны. Потом спасители выслушивали застенчивые извинения, понимали, что этим американским парням неловко и хочется сохранить хотя бы остатки гордости. Им махали на прощанье и сочувственно улыбались.

Все эти люди даже не подозревали, что только что помогли провернуть самый настоящий подлог.

Последний трюк «Слепая лошадь» демонстрировала перед финишем. Годилось все: рытвина или выбоина, лужа, придорожная канава, курица (которая ехала с двумя джентльменами добрую половину пути после того, как ее купили по дороге). Не говоря уже про лед и снег, слякоть, внезапно взбесившихся лошадей или конкурентов. Эти последние, как правило, предпринимали все возможное и невозможное, чтобы избежать столкновения.

В котором не были виноваты.

Машина шла юзом, вставала на дыбы, теряла колеса, переворачивалась – и все это со страшным лязгом, с грохотом, скрежеща тормозами, стреляя, как чикагский гангстер и исходя черным дымом.

Толпа кричала от ужаса, а через минуту аплодировала от восторга.

Техническая комиссия осматривала машину, отмечала, что для такой аварии «Жестянка Лиззи» дает минимум повреждений, подсчитывала время починки – самое малое, какое можно придумать, и у нее не оставалось иного выхода, кроме как признать, что «Форд-Т», может быть, и не самая быстроходная машина, зато невероятно легко справляется с любыми неприятностями.

Из которых самой страшной единодушно признавалась одна: шофер-идиот.

На подготовку трюка у компаньонов ушло долгих полгода. Халло и слышать не хотел о том, чтобы прекратить тренировки раньше. Он говорил, что это и без того до смеха мало. Брюзжал, ругался и совершенно замучил компаньонов историями аварий. Любой, даже самый незначительный, случай на дороге, который только появлялся в газетах, немедленно вырезался чумазой рукой механика, бережно вклеивался в тетрадь – и потом показывался и рассказывался со всех сторон, покуда от Халло не начинали прятаться.

От механика не было никакого спасения.

Второе место в Монако. Третье – в «500 миль Индианаполиса». Специальный приз в Монте-Карло. Утешительный приз 1923 года на «24 часа Ле-Мана». Приз симпатий от Женского Общества Теннесси.

После войны самое старое ралли в Европе было уже не то. Победа в Альпенфарт в 1924 году почти ничего не значила, но все-таки стала победой.

Блинвилль, Мичиган, 1926 год

Двенадцать лет назад Мармадьюк Реджинальд Маллоу известил своих родителей о том, как идут его дела после отъезда из родного дома. Ловко описал свою карьеру газетной советчицы Джулии Дей, рассказал все нужное и умолчал обо всем ненужном – короче говоря, вывернулся. Но…

Все тайное рано или поздно становится явным.

«Владельцы бензоколонки«– вот единственное, что более или менее было понятно родителям Дюка из рассказов двоих джентльменов об их роде занятий. «Эвент-мэнеджеры у Форда» звучало непонятно, но респектабельно. Автомобильные гонки, в которых компаньоны время от времени участвовали, были в глазах мистера и миссис Маллоу только автомобильными гонками. Честным спортом. Ну, а «Рекламное бюро» и вовсе упоминалось редко. Проигранные тяжбы изобретателя имели одну-единственную причину: мистер Маллоу-старший знал, как делается реклама. И он никогда в жизни не одобрил бы, если бы узнал, что его сын встал на путь вранья. Не говоря уже о том, что он сказал бы, узнав, кто наставил его на этот путь.

В общем, мистеру и миссис Маллоу не следовало знать правду.

Часть первая

Глава 1, в которой все неопределенно как никогда

1 марта 1926 года

Сидя за письменным столом, М.Р. Маллоу оперся на локоть, прикрыв рот пальцами. Потом стиснул лацканы своего твидового пиджака. Наконец, выдохнул, снял очки и решительно вытянул лист из печатной машинки.

Затем достал из ящика письменного стола картонную папку, вынул оттуда толстую пачку отпечатанных листов, добавил последний, аккуратно постучал пачкой о стол, сунул назад и завязал тесемки.

Теперь уже ничего не поделаешь. Пора.

Маллоу вышел в коридор, мельком остановился у зеркала, оценил свой рост. Не такой уж и маленький – пять футов, шесть дюймов. Нос велик. Рот широк. Глаза вообще блестят, как у умалишенного. Маллоу пригладил черные кудри и тонкие усы а ля Дуглас Фербенкс.

– Уехал в издательство! – крикнул он, постучав в дверь комнаты компаньона.

Джейк вышел, еще в пижаме, поверх которой был наброшен халат, промычал «угу» и направился в ванную. Здоровенный, светловолосый, взлохмаченный. Шесть футов, пять дюймов, мрачно почесывающие рыжеватую щетину.

Ему не нужно было ни вставать в пять утра, чтобы успеть закончить последнюю главу, ни ехать, дергаясь от волнения, в Нью-Йорк, где располагалось издательство Шерри Мэзона, каковой мистер Мэзон благосклонно согласился рассмотреть рукопись первой части романа «Пять баксов для доктора Брауна» и, в случае, если она ему понравится, напечатать в еженедельном журнале «Мэзонс Эдвенчурез Сториз».

Д.Э. Саммерс вошел в ванную. Он собрался бриться – без особенного энтузиазма.

После завершения дела с кражей мумии из-под носа у биржевого магната Вандерера с вывески «Автомобильный сервис» исчезли имена компаньонов. Затем в один прекрасный день прибыл судебный исполнитель и предъявил бумагу, в каковой значилось:

Мистер Форд разрывает контракт с господами М.Р. Маллоу и Д.Э. Самерсом «в силу форс-мажорных обстоятельств таких, как ураган, землетрясение, цунами, война и проч. обстоятельства непреодолимой силы».

Принимая во внимание, что случившееся произошло «без злоумышленного намерения гг. Маллоу и Саммерса», обозначалась сумма ущерба, нанесенного «Форд Мотор» скандалом с дочерью Вандерера. Очень скромная сумма – в сравнении с миллионом неустойки.

Через два дня контора двоих джентльменов была опечатана. Вместе с «Автосервисом» у них отобрали рекламное бюро.

Подавать в суд адвокат настоятельно не советовал. Да и без него это обстоятельство было яснее ясного. Бодаться с Фордом – то же самое, что голыми руками драться с паровозом Тихоокеанской железнодорожной компании. Оставшиеся накопления утекли в Шартр, где учились в школе авиаторов младшие Маллоу, и компаньоны оказались перед правдой: у них не осталось ничего.

Саммерс закончил взбивать в чашке мыло и бросил взгляд в зеркало: на лбу глубокие озабоченные морщины, вокруг глаз темные круги.

Последние крохи капитала решили использовать как можно лучше – приобрести все необходимое. Гардероб подбирали с таким расчетом, чтобы обеспечить двум джентльменам приличный вид в течение возможно длительного времени – самый лучший, какой смогли. Вышло ох, как дорого, зато надежно: человек в костюме за сто долларов – отличного классического фасона, из английской шерсти – имеет право долго не беспокоиться о своем гардеробе.

Саммерс провел по щекам тыльной стороной ладони и ополоснулся холодной водой.

Если бы Дюк не забыл в такси пакет с двумя костюмами от портного, шестью галстуками от Куппенхеймера и четыре коробки туфель «Балли», получилось бы вполне.

Джейк (теперь у него во рту была зубная щетка) выругался. Он до сих пор не мог вспоминать это свинство спокойно. Правда, благодаря ему у компаньонов все-таки осталось по дюжине новых сорочек, белья, отличных носков «Интерваувен» и один на двоих флакон одеколона «Найз Тен». Это несколько утешало, но…

– Чертов писака, – пробормотал бывший коммерсант. – Богема, якорь тебе в корму!

Но еще хуже, – он промокнул лицо полотенцем, – еще хуже были смутные сомнения, которые вызывала теперь у него вся собственная предыдущая деятельность. Получалось, что даже в рамках закона надувательство – какое-то не то дело. Ну, во всяком случае, не то, чем стоит продолжать заниматься.

Как был, в халате, он прошел в библиотеку, уселся там за письменный стол и уставился в окно.

За окном пел дрозд. Весенний ветер гнал облака-оборванцы.

Джейк Саммерс был, наконец, свободен от Форда. Но что теперь? «У нас с вами ничего не может быть потому, что вы жулик», – подумаешь! Он щелкнул зажигалкой. Дело было не в докторе.

Важные вещи всегда имеют много причин. Всегда. Доктор Бэнкс своим отказом спустила курок, это правда, ну и что с того? Прицел был наведен давно. Когда подписывали контракт с Фордом. Когда отдала концы фабрика фильмов. Когда двое молодых шарлатанов решили перейти на законную деятельность. Когда…

Так, может, и не было дела? Ничего не было, кроме иллюзий? Чепуха. Было оно или его не было – теперь неважно. Важно, чтобы настоящее дело все-таки появилось.

Рассчитывать на компаньона не приходилось. Во-первых, придумывание новых идей всегда было прерогативой и почетной обязанностью Д.Э. Саммерса. А во-вторых, Дюк ударился в писательство. День и ночь он колотил на машинке. А если не колотил, то разглагольствовал.

О любимом деле, которое должно быть у каждого человека. О «формуле счастья по Д.Э. Саммерсу». О головоломке – что все необходимое всегда находится у вас под носом, нужно только уметь его увидеть и использовать. О том, что ничего не бывает случайно и зря. Что даже потеря в такси приобретенного на последние деньги гардероба наверняка имеет свой смысл. Важный смысл. Пока неизвестный двоим джентльменам.

Словом, книга поглотила компаньона. Конечно, Дюк втайне надеется, что она-то как раз и принесет ему и успех, и большие деньги. Разве может быть по-другому, когда человек нашел свое истинное призвание?

Спорить с этим Саммерс не стал.

Дюк родился писателем, это была правда. Нашел свое дело. Что-нибудь из этого будет. Ну, или не будет – с ними, писателями, вечно не слава богу.

В вялом настроении бывший коммерсант прикидывал, что можно придумать.

– Доброе утро, сэр, – вошла с подносом мисс Дэрроу.

Саммерс пробормотал «доброе утро» и взял с подноса газету. Открыл на середине, пробежал глазами рубрику «Требуются». Отодвинул поднос с завтраком и безотлагательно написал два письма, в которых уведомлял, что заинтересован в указанном в объявлении месте корреспондента и редактора (о, господи!) студенческой газеты. Многочисленные «требуется рекламный агент» он пропустил – это было просто опасно. Если пронюхает Форд, то…

Это соображение навело еще на одну мысль. Может быть, он и не знает, чего хочет. Зато он знает, чего не хочет!

Саммерс равнодушно сжевал завтрак, выпил кофе и отправился одеваться. Старые брюки и рубашка – надо же! – помнили еще 1912 год, избиение своего владельца представителями блинвилльской коммерции.

Одевшись, бывший коммерсант вышел из дома. Выгнал из-под навеса авто.

Блестящий «Линкольн», черно-красный, с оранжевыми спицами на белых колесах, свернул с главной дороги, сбавил скорость и, шурша неубранными с осени листьями, подъехал к старой, очень старой лачуге.

«То, что я ищу, – думал Джейк, шагая к сараю, – законно по-настоящему. Не просто в рамках закона, а вообще приличное дело. Полезное. Нужное».

Уведомлять о своем прибытии он не стал. Знал, что несмотря на свою кажущуюся необитаемость дом битком набит старыми кошелками, старыми клячами, старыми кошками, старушенциями – словом, пожилыми леди, которые следят за ним из всех щелей своими подслеповатыми глазами. И миссис Христоподуло, и миссис Палпит, и все три бабки Грацци – словом, блинвилльские сливки в полном составе.

Старые, скисшие сливки.

Он подошел к сараю, нашарил ключ в треснутом цветочном горшке – на полке под самой крышей. Вошел, пригнувшись, в низенькое помещение.

На грубо сколоченных полках стояли бутыли, банки и жестянки. На полу – ящики и коробки. К скипидарному духу свежих досок примешивался запах керосина, масла, старых тряпок, луковиц, чего-то еще – в сарай не входили с самой осени.

Прислонившись к ножке старого верстака с прикрученными тисками и выдолбленной квадратной ямкой для всякой всячины, ожидал своего хозяина топор. Молоток и клещи успели покрыться ржавчиной – еще бы, перезимовали на верстаке!

Дверь со скрипом захлопнулась за спиной бывшего коммерсанта и он, нагнувшись, подпер ее топором – так, чтобы в помещение проникал дневной свет. Надел брезентовые рукавицы.

«Но все-таки об этом не распространяются, – продолжал размышлять он. – Это – дело такого свойства, до которого Генри не дотянется своими загребущими руками даже, если захочет».

Но и этот здравый подход не помог. Потому что таких дел не бывает. Обо всем рано или поздно узнают все, и нет такого дела, до которого не дотянется мистер Форд. Если захочет.

Работа пошла неожиданно хорошо. То, что в дни юности вызывало громы и молнии на голову сына похоронного церемониймейстера, внезапно оказалось простым и понятным. Все эти ребра и шпонки, с которыми он когда-то так мучился, получались теперь вполне… черт возьми, вполне! Стоило лишь обозреть поле деятельности и прикинуть, как и что. Он работал уже четыре дня, и все удивлялся, что за двадцать лет руки не забыли. Саммерс вытер пот и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Протер олифой края крышки гроба. Примерил кант.

Никакие воспоминания не тревожили его. Человеку работающему вообще-то не до воспоминаний.

– Добрый день, мистер Саммерс, – произнес вдруг знакомый холодноватый голос.

Рубанок споткнулся и застрял на ровном месте.

– Здравствуйте, доктор, – отозвался бывший коммерсант. – Что, бабуле не лучше?

Доктор Бэнкс отошла от двери в сарай, поняв, что заслоняет ему свет.

– Миссис Смит не помнит своего возраста, – сказала она после некоторого молчания. – Полагаю, ей не меньше восьмидесяти. В этом возрасте трудно переносить потери. Она была очень привязана к мужу.

Теперь молчал он. Доктор стояла и смотрела.

– Не знаю, – она переложила саквояж из одной руки в другую, – не знаю, что вам сказать, мистер Саммерс, но…

– Да не надо мне ничего говорить.

– Простите, но вы уверены? – сама доктор, судя по тону, уверена не была. – Нет-нет, вы, безусловно, делаете хорошее дело, только… Я хочу сказать, город не так велик, чтобы… обеспечить вам заработок.

Бывший коммерсант молча строгал гроб. В Блинвилле было три похоронных конторы и пять плотницких мастерских.

– У миссис Смит ничего нет, – неохотно произнес он. – Случайно разговорились в лавке. Я, собственно, хотел только выразить соболезнования. Ну, и узнал, что расходы на похороны ей не по карману. Вы что, считаете меня скотиной до такой степени, чтобы взять ее жалкие крохи, что ли?

– Я считаю вас человеком из плоти и крови, – ответила она. – Которому надо на что-то жить. Я знаю, что ваши дела пошли плохо. И я рада видеть вас здесь. Правда, мистер Саммерс. Не ожидала, что наш разговор произведет на вас такое впечатление. Но я все же хотела бы напомнить вам, что…

Саммерс собрался было выразиться насчет поведения мисс Дэрроу с ее привычкой болтать, но тут услышал последние слова доктора.

– Вот уж, право, не стоит ничего напоминать, – оборвал он.

– Вы так думаете?

– А я должен об этом думать?

Она улыбнулась. Пожала плечами.

– Что ж, хорошо. Удачного вам дня.

– Ага.

Оказалось, что авто доктора припаркован с другой стороны дома – там, где кусты сирени уже окружила зеленая дымка будущих листьев.

Вот почему он не заметил. Джейк бросил взгляд вслед отъезжающему «Форду-Т» и опять вернулся к делу.

«О чем бы я сам не стал распространяться? О неприятностях? О том, что мне жена рога наставила? О суммах долгов? Ну, да. И что? Что из этого можно сделать?»

Но тут в мысли коммерсанта опять ворвался звук едущего автомобиля. Не «Форда-Т».

«Развелось вас тут, – недовольно подумал Саммерс. – Нашли себе Бродвей».

Между тем, это и вправду было необычно: дорога, точнее, то, что называлось здесь дорогой, вела в тупик. Автомобилей в бедных домах не водилось, срезать путь было невозможно – а это значило, что шофер, попавший в эти края, или сбился с дороги, или… намеренно ехал именно сюда?

Снаружи раздался скрип тормозов, хлопнула дверца и в сарай ворвался двадцатидвухлетний Майкл Фрейшнер – бывший управляющий компаньонов.

– Алло, шеф! – закричал он, отдуваясь и выражая восторг всей своей толстой мордой. – Вы не поверите! Свободен! Волен, как ветер!

С этими словами он налетел пузом на сломанный велосипед. Велосипед зацепился за старое одеяло, лежавшее на полке. Одеяло развернулось, шлепнуло Микки по шляпе, уронило вместе со шляпой связку железных кольев и вывалило корзину с луковицами так и не посаженных тюльпанов.

Луковицы запрыгали по полу, но Саммерс стоял с опущенными руками. Неизвестно, сколько бы он простоял так, если бы руль велосипеда, который Мики Фрейшнер безуспешно пристраивал на более удачное место, не боднул бывшего коммерсанта сзади.

– Старая болтливая кляча, – скручивая одеяло, возмутился Джейк. – Просил же говорить, где я, только в случае необходимости!

Он оглядел сарай в поисках веревки, нашел ее в ящике под верстаком и стал привязывать одеяло на раму велосипеда.

– Вы думаете, что? – мальчишка сиял, как начищенный медный чайник. – Уволился из «Сервиса». Ушел. Сбежал!

Он выпрямился, эффектно, как в кинематографе, устроив локоть на одеяле и хвастливо отставив ногу. Хрустнула раздавленная луковица.

– Ты ушел? – поинтересовался Джейк. – Или это он тебя ушел?

– Я что, дурак? – усмехнулся Микки. – Стану я ждать, пока старый хрен меня вышвырнет! Говоря по совести, шеф, я не желаю работать на Форда. Я и при Халло-то еле терпел. Все вас ждал, пока вы приедете.

– Погоди-погоди, что ты сказал, Халло? – остановил его бывший коммерсант.

Новости, как обычно, лились из мальчишки водопадом.

– А Халло, – Фрейшнер оперся задом о верстак, триумфально сложив на груди руки, – товарищ Халло умотал в СССР. Хочет строить новую жизнь. Он уже успел оценить своего обожаемого Форда, вот и решил: надо ехать в Россию.

– В Россию, в Россию… – задумчиво повторил Саммерс.

Гробу оставались мелочи: ручки и обивка. Дело одного дня.

Он сделал Микки знак выйти, запер сарай и положил ключ на место.

– Ну-ну. А что, товарищ Халло решил ехать в Россию до того, как Форд выкинул его вон или после?

– Да какая разница, – махнул рукой тот. – Если честно, шеф, мы оба чувствовали: дело пахнет керосином. Халло сказал, пропащая у нас страна, совсем пропащая.

– Ну да, ну да, – пробормотал Саммерс.

– Чего – ну да? – вскричал Микки. – Шеф! Да что с вами? Я говорю, вот он я! Давайте сюда ваши дела!

Саммерс невесело усмехнулся.

– Дела, говоришь? Продай этого красавца, – он кивнул в сторону «Линкольна». – Как можешь дороже. Пятнадцать процентов – твои.

– Это-то заметано, – Фрейшнер уважительно оглядел остатки былой роскоши. – Давайте все. Ну, чего там у вас – бумаги, сделки…

– Да какие там сделки, – Саммерс бросил равнодушный взгляд на желтый «Додж» Микки, припаркованный прямо в луже, и направился к дому миссис Смит.

Молодой человек даже рот раскрыл.

– Мистер Саммерс?

– А? – кисло сказал мистер Саммерс.

– Так, выходит, у вас нет никаких дел?

Бывший коммерсант ничего не ответил.

– А, понимаю, – Микки рассмеялся и потряс пальцем. – Понимаю, шеф, не дурак. Вы что-то такое обдумываете?

При этом он повертел пальцами, почти в точности повторяя жест бывшего шефа.

Но Саммерс только махнул рукой и вошел в дом. Нужно было повидаться с миссис Смит.

2 марта, вечер

Вилла «Мигли»

В библиотеке было сыровато. Камин только затопили.

Д.Э. Саммерс сидел в кресле и вертел в руках кочергу. Микки Фрейшнер болтал без умолку и остановить его можно было разве что хорошим ударом по башке.

– …Вы же сами всегда говорили: не бывает безвыходных. Жив, здоров, руки-ноги на месте, а? Так ведь? Нет, я понимаю, понимаю. Все так быстро изменилось. Вы переживаете. Это нормально.

Джейк закрыл лицо ладонями и промычал:

– …кастратофически слонжа.

– Слонжа? Ложа? Все сложено? – не понял бывший управляющий.

Он устроился в кресле напротив, приложив к уху оранжево-белую раковину Conus magus. Память о Каире. «Дело тетушки Кеннел», как назвал эту историю Дюк.

Саммерс со вздохом выпрямил спину.

– Понять бы, куда оно сложено. Как сложено. Зачем сложено. Как сложить все таким образом, чтобы Форд и тут не смог мне навредить?

– Дался вам этот Форд! – воскликнул молодой человек, вернул раковину на каминную полку и поправил свой щегольский желтый галстук. – Шеф! У меня от него зубы болят! У вас какой-то запор от этого Форда. Забудьте вы его к свиньям собачьим!

– Ага, – промямлил Джейк. – Если бы. По обе стороны Атлантики нет ни одного поставщика чего угодно, крупного или мелкого, с которым я мог бы теперь работать.

Микки взял у него пачку писем, которые все до единого содержали отказ, и просто отправил их в камин.

Саммерс машинально обозрел клетчатые бриджи бывшего управляющего, заметил скипидарное пятно на его толстом заду, подумал, что надо бы все-таки пойти переодеться, и никуда не пошел.

– А вы смотрите на вещи проще, – Микки плюхнулся в соседнее кресло и теперь ковырял зубочисткой в зубах. – Обойдитесь без поставщиков. Не станет же Генри бегать за каждым гражданином. Это невозможно!

– Обслуживание частных лиц? – произнес Саммерс после некоторого молчания.

Микки пожал плечами.

– Выходит, так.

– Предлагаешь пойти в коммивояжеры? – Саммерс подумал. – В сущности, что мне остается… Хотел бы я посмотреть, кто рискнет меня нанять.

– Вот еще. Пусть сами к вами приходят.

– Выгул собак? – бывший коммерсант засмеялся.

Микки прогудел что-то неразборчивое, смял модный чуб, сообразив, что задачка сложнее, чем он думал сначала, и стал соображать. Соображал Фрейшнер долго и, наконец, произнес:

– Эх, тинктура катеху. Ничего не придумывается, шеф.

Саммерс открыл рот сказать, что как раз обдумывал эту свежую мысль, но тут вошла мисс Дэрроу.

Она сказала:

– Детектив, сэр.

– А? – хором переспросили оба.

– Ваша головоломка, мистер Саммерс. Вы столько лет говорили, что любые обстоятельства во что-то да складываются. Ваши обстоятельства складываются в одно: частный детектив.

В библиотеке повисла тишина. Бывший коммерсант медленно оглядел полки, на которых пылились книги о Нате Пинкертоне – сокровище мисс Дэрроу, и издал нервный смешок.

Сказать ему не дали. В «Мигли» началась перепалка. Мисс Дэрроу и Микки заговорили хором. Что «я всегда знала, сэр!» и «у вас прямо-таки природная склонность». И что почти пятнадцать лет рекламных акций стоят опыта констебля, решившего открыть частную лавочку, как оно обычно у сыщиков и бывает – это все знают. И что работа на шарлатанов, мошенников и прохиндеев дает такие преимущества, какие полиции и не снились. И что основатель сыскной полиции в Париже Видок в молодости был беглым каторжником. И что мистер Форд будет почище любого мошенника.

И что книги о Пинкертоне были написаны в качестве рекламы сыскного бюро. Ре-кла-мы! И что-то про Ника Картера. И еще что-то, и еще что-то.

Саммерс отбивался. Говорил, что оба начитались романов. Убеждал, что шеф детективного бюро правильно не принял его в свое время. Твердил, что и сам бы себя не принял. Что у него нет опыта. Призывал рассуждать здраво и трезво. И, наконец, вздохнул, поняв, что будет так разоряться до утра.

– Ну, хорошо, пусть, – сказал он. – Можно открыть офис и сидеть там в надежде, что кто-нибудь придет. А если повезет, разыскивать пропавших пекинесов, следить за гулящими женами и расследовать кражи велосипедов. Вы вообще тут все представляете, что такое на самом деле карьера сыщика?

– Это верно, сэр, – заметила мисс Дэрроу. – Вам нужно настоящее дело. Дело, которое заставит о вас заговорить.

– Этого еще не хватало.

– Форд ничего не сможет вам сделать, сэр. Люди не любят распространяться, что пользуются услугами детектива.

– Мисс Дэрроу, миленькая, – Саммерс прижал руки к груди, – будем реалистами. Во-первых, кому я нужен. И во-вторых, даже, подвернись мне сколько-нибудь серьезное дело, меня грохнут в первый же день.

– У вас будут помощники, – возразила на это экономка.

– Ну, – жуя зубочистку, подтвердил Микки.

– Тоже мне, Боб Руланд. [Боб Руланд – преданный помощник знаменитого детектива Ната Пинкертона]

Бывший коммерсант оглядел своего бывшего управляющего. Потом залпом выпил чай в своей чашке. Сделав это, он, во-первых, обнаружил, что обжег язык, а во-вторых, сказал:

– Тридцать пять лет я гонялся за своими фанабериями. Дайте мне хоть теперь начать жить по-человечески! Я хочу стать нормальным человеком!

И он ушел в свою комнату.

Глава 2, в которой Д.Э. Саммерса не узнать

Маллоу вернулся домой через четверо суток в компании профессора Найтли. Д.Э. Самерса нигде не было. Он не спустился, чтобы посмотреть, кто пришел, не высунулся с лестницы, не крикнул из библиотеки.

Дверь в библиотеку была распахнута, граммофон стонал «Кто теперь жалеет?», но внутри было пусто. В гостиной, как убедились Дюк с профессором, тоже не было ни души. Маллоу пожал плечами и пошел в кухню, спросить экономку.

И тут понял, что кухня преобразилась.

Сверкали, как новые, краны. Трубы были покрашены замечательной голубой краской. Сияла печь – с кастрюлями и всем, что на ней стояло, до последнего ковшика. Светился неземным светом кофейник. Окно тоже блестело и мисс Дэрроу как раз собралась уносить ведро и тряпку. Компаньон вешал занавески.

– Мистер Саммерс говорит, физический труд помогает ему думать, – сказала мисс Дэрроу.

М.Р. Маллоу покивал.

– Сэр, – позвал он как можно непринужденнее.

Джейк долго не отвечал. У него был не очень большой опыт в вешаньи занавесок. Наконец, он слез с табуретки.

– Отказали, – сказал он и вытер со лба пот. – Отказали везде.

– Ну, и черт с ними, – беспечно отозвался Дюк. – Я получил гонорар, сэр. Деньги небольшие, но настоящие. К ноябрю обязался написать вторую часть.

Джейк присвистнул.

– Так ты теперь у нас настоящий писатель! Ну, поздравляю.

Он обозрел свою работу.

– Нет, правда, поздравляю. Очень за тебя рад. Это ведь и есть твое дело. К тому же, деньги за то, что любишь, пусть даже и небольшие – это победа, сэр. Настоящая.

Дюк улыбнулся, стесняясь.

– На бензин хватит. У нас есть с вами время. Что-нибудь придумаем!

Он хлопнул компаньона по спине.

– Как твои гробы?

– Готово, – коротко сказал Джейк.

Что-то в его голосе напомнило о гире, пущенной когда-то в механика.

Когда-то? Но ведь это было совсем недавно! Всего лишь… всего лишь… только полтора года прошло!

Надо же.

– А я есть хочу, – Маллоу принюхался, стараясь, чтобы вышло натурально. Вышло фальшиво, хоть и было чистой правдой. – Жареная рыба? Отлично. Не очень-то разбежишься с теперешними ценами в этом ихнем вагоне-ресторане. Идемте обедать, сэр?

Все трое пошли в гостиную. Пока мисс Дэрроу накрывала на стол, выяснилось, что профессора Найтли Дюк встретил на станции в Нью-Йорке, что профессор как раз вернулся из Вены, где был на конференции, где читал лекцию о воздействии йода на жизненные функции человека.

– Применение этого вещества, – профессор сиял от радости, – показывает удивительные результаты. Приходило ли вам в голову, мой мальчик, что простой йод, введенный в гипотоламус человека, способен сделать абсолютно здорового человека из безнадежного идиота? И наоборот!

Маллоу ткнул вилкой в кусок трески.

– Подумаешь, фокус, – жуя, сказал он. – Я вам без всякого йода сделаю идиота из нормального человека за пять минут. Джейк – за три. А вам, уважаемый мистер Найтли, понадобится не меньше получаса, но зато эффект! Эффект будет фантастическим.

Профессор погладил свою бороду.

– Чем же именно я достигну такого эффекта?

– Не скромничайте, профессор. Человек, которого можно убедить, что эрзац-кофе способен заменить настоящий; что русская икра – сорок долларов маленькая баночка – действительно приехала из России, а не из Бостона, где ловкие ребята слепили ее из трески и желатина; что вишневый сок из порошка получают, разводя водой высушенные вишни; личность, которая радуется, как дитя от того, что в журнале написано, что маргарин лучше масла – такой человек наверняка готовый кретин. Ему уже никакой йод не поможет.

– Вы преувеличиваете, мой мальчик. И как вы стали консервативны! Подумайте, как поменяется уровень жизни! Дешевые товары окажут большую услугу бедным. Они смогут покупать синтетическую еду, дешевую одежду, недорогую мебель. Разве это не хорошо?

Но Дюк махнул рукой.

– Да все теперь только и будут покупать эти ваши дешевые товары. Скоро и хорошего кофе-то не увидишь. И простая табуретка окажется роскошью. Куда катится мир!

Профессор промокнул рот салфеткой. Он был в настроении. К тому же, жареная треска мисс Дэрроу сама по себе делала жизнь гораздо более сносной.

– Вы просто устали, Дюк, и от того не в духе, – произнес он. – На наших глазах наука совершает гигантские шаги, о которых раньше нельзя было и помыслить! Ведь, может быть, совсем скоро мы увидим гомункулуса – человека, рожденного научным способом! Уже сейчас проводятся опыты по пересадке головы! И очень возможно, что еще при нашей с вами жизни человек получит шанс стать бессмертным! Жизнеобеспечение организма будет поддерживаться специальными препаратами. Это вполне реально, молодые люди, более, чем!

Повисла пауза.

– Ну да, ну да, – со вздохом пробормотал Д.Э. Саммерс.

– Чего «ну да«? – Дюк возмущенно бросил вилку. – Да кому он оно нужно, это ваше бессмертие? Вы что, с ума посходили? Да тогда жизнь не будет стоить ломаного гроша! Эй! Ты оглох, что ли?

Но Джейк смотрел в пространство. Пришлось пнуть его под столом.

– Да она и так гроша не стоит… – пробормотал Д.Э. Саммерс. – Профессор, а сможет наука усыпить – на долгий срок, без вреда? Чтобы пережить, э-э-э, может быть, выиграть время?

– Ты что выигрывать собрался? – зашипел, как кот, Маллоу. – Идиот! Тебе и так тридцать четыре, сколько осталось-то! Подумаешь, Форд! Подумаешь, отказали!

– Вот и подумай, – спокойно сказал его компаньон. – Мне уже тридцать четыре. И мне теперь везде будут отказывать. Подумай над этим хорошенько.

– Молодые люди, я думаю, нам не повредит немножко взбодриться, – быстро сказал профессор Найтли.

Он раскрыл портфель и оттуда появилась тяжелая черная бутылка в форме шара с золотым крестом на этикетке. Потом квадратная зеленая с головой кабана. Потом пузатая коричневая с гномом. Потом опять зеленая, со всадником.

– Разумеется, все это – чисто медицинские средства, – сказал профессор.

– Разумеется, – с готовностью согласились компаньоны.

– Настойки, микстуры, бальзамы. Разумеется, в чисто лечебных целях,

– Ну, разумеется! – хором подтвердили компаньоны.

Найтли взял черную бутылку.

– Знаменитый венгерский бальзам «Уникум»! Весьма приятный. А это «Шварцхог» – горькая настойка из Германии. Дивный букет. Лесные травы – очень, знаете ли, придает сил.

Не выпуская бутылки, он приглашающим жестом указал на другую, с гномом.

– «Вюрцельпетер» – прекрасный яблочный аромат! Поразительно повышает тонус! А это «Сироп де Пикон» – отменная микстура из апельсинов! Карамель, хина и горечавка – божественный вкус, господа, просто божественный!

Пробка выстрелила, как резиновая пулька из игрушечного пистолета. Профессорский нос приник к горлышку.

Мисс Дэрроу, которая как раз собиралась что-то сказать, так этого и не сделала, а повернулась и пошла. Маллоу вскочил.

– Мисс Дэрроу! Мисс Дэрроу! – уговаривал он. – Ну что вы, милая мисс Дэрроу! Мы просто не успели! Профессор приехал издалека и должен же похвастаться! Разумеется, мы ждем не дождемся, когда же вы предложите ваше медицинское средство!

Экономка «Мигли», видите ли, тоже имела в своем шкафчике лечебный бальзам. Собственный, на клюкве и дикой вишне. Каковое средство (совершенно законно, поскольку разливалось в аптечные бутылки!) употреблялось в качестве «лечебной настойки».

С момента введения сухого закона шесть лет назад жители города жестоко страдали от простуды, прострела, ломоты в суставах, всевозможных нарушений пищеварения – короче говоря, без горьких настоек и бальзамов Блинвиллю грозила трагедия.

Пять-шесть рюмочек каждого медицинского средства по очереди разогрели профессора.

– А знаете ли, молодые люди, что я почти разгадал одно преступление? – Найтли громко поставил рюмку. – Кровь стынет от этого ужаса. Волосы шевелятся на голове!

Он указал на свою облысевшую голову.

– Я уже сказал вам, что австрийская столица в панике?

– Какое дело? – спросил Маллоу, смеясь.

Тогда Найтли полез во внутренний карман своего пиджака и извлек оттуда потрепанную записную книжку. Из книжки он бережно вынул несколько газетных вырезок.

В округе Марияхильф, – говорилось там, – опять видели леопарда.

Слово «опять» было подчеркнуто химическим карандашом.

– «Опять», – сказал Найтли. – «Опять», молодые люди! Я прошу вас это запомнить. Далее.

…Хищника удалось испугать выстрелами из пистолета. Все попытки поимки оказались тщетными. Животное скрылось.

Кроме того.

…На Штефанплац, Грабен, нашли растерзанную собачку. Пожилая особа опознала по ошейнику своего пекинеса и упала в обморок.

И, наконец:

…В зоологическом саду Шенбрунн отрицают пропажу животного. Полиция считает, что животное сбежало из частного зверинца. Владелец хищника будет найден и привлечен к ответственности.

– Но слушайте дальше, – профессор поднял палец. – Тут же, рядом, в рубрике «Происшествия» появилось вот это.

Он полез за пазуху. На сей раз на свет появилась целая газета.

– «В полицию округа Марияхильф, – прочел Найтли, – обратился господин С., отец пропавшей неделю назад семнадцатилетней мадемуазель Д. Девушка сказала отцу, что отправляется к подруге и не вернулась. Подруга, фрейлейн П., дочь близких друзей семьи, говорит, что ждала ее в кофейне Ландтмана на Рингштрассе, чтобы пойти в театр с общими друзьями, но не дождалась. Пропавшая описывается как «стройная, достаточно рослая, волосы светлые, черты лица правильные, особые приметы отсутствуют».

Маллоу молчал.

– Так, – равнодушно сказал Саммерс.

– Я обратил внимание, – продолжал профессор, – что эта заметка уже третья. Если верить газетам, за прошедший месяц бесследно исчезли три барышни. Все, как одна, рослые особы со светлыми волосами.

– И что? – лениво спросил Джейк.

Профессор откинулся на спинку стула. Нос у него покраснел, глаза блестели, и вообще он пришел в крайнее воодушевление.

– А вот что, мой мальчик. Вот, знаете ли, что. Приходилось ли вам слышать об атлантах? Сверхрасе, породившей, по некоторым предположениям, европейскую цивилизацию?

Саммерс скорчил рожу.

– Розенкрейцеры? – усмехнулся Маллоу.

– Именно! – обрадовался профессор. – Именно розенкрейцеры! Семь эпох эволюции человека. Семь рас-прародительниц [Согласно одной из теорий розенкцрейцеров – адептов Блаватской, существует семь эпох развития цивилизации: полярная, гиперборейская, лемурийская, атлантическая, арийская – и затем будущие шестая и седьмая эпохи]. Как вам известно, как раз сейчас мы проходим так называемую арийскую эпоху.

Саммерс неохотно засмеялся.

– Бесноватые поклонники мадам Пи-Эйч?

– Они самые, – подтвердил Найтли. – Значит, кое-какое представление об атлантах у вас есть. Это хорошо. Теперь слушайте. В Вене мне случилось присутствовать на лекции некоего доктора Сойки. Это довольно известный человек в городе, профессор психиатрии, доктор физиологии, о нем было много разговоров. Но дело не в этом. Дело в том, что этот человек – поклонник мадам Блаватской.

Найтли наклонился над столом.

– Герр Сойка уделяет особенное внимание даме с леопардами, – понизив голос, сказал он вполголоса и налил себе еще медицинского средства.

– Какой даме? – переспросил Маллоу.

– Ну, дама с леопардами – метафизическая фигура. Мой ученый коллега цитировал «Дверь в стене» Уэллса так, как пастор – Библию. Кроме этого, он указал на, – профессор прокашлялся, – богиню Бастет.

– Что? – удивился Саммерс.

– Я тоже не ждал получить такое напоминание о нашем египетском деле, – Найтли развел руками. – Этот человек приводил в качестве доказательства своей теории могущественных женщин-кошек. Богинь и полубогинь, которые так часто встречаются в мифологии. По его мнению, богиня с телом женщины и головой кошки, устойчиво присутствует в культах разных народов. Ergo, не повод ли это устранить любые сомнения в нашем происхождении? Происхождении европейской расы от полулюдей-полубогов, которых древние греки называли героями. Джейк, вы, может быть, помните некоторые обломки барельефа в находках Вандерера? На них как раз находились изображения Бастет в виде женщины с двумя леопардами. Помните? Прекрасно. Эту же женщину – или очень на нее похожую – упоминает в своем рассказе Уэллс. Дама с леопардами. Сверхженщина. Воплощение женского начала. Богиня-мать, понимаете?

– Нет, – Саммерс пожал плечами.

Профессор прокашлялся, вынул из-за воротника салфетку и положил вилку. Затем встал.

– Боюсь, господа, мне самому придется прочесть вам небольшую лекцию.

Он прошелся по комнате.

– Итак, в своих лекциях мадам Блаватская не раз называла праматерь европейской расы: скандинавскую Фригг, жену Одина – повелителя мира. Мать богов, сидящую на золотом троне. Подобную всепитающей Земле матери всего сущего. Мадам Пи-Эйч уподобляет Фригг всем богиням: она есть германская Фрея и славянская Адити. Она есть Изида и Диана одновременно, ибо она также есть Хольда – могущественная охотница. Она же и Деметра – покровительница земледелия, которую римляне называли Церерой. Она Луна. В ней воплощается сама природа. И тут Сойка особо отмечает следующий факт: эпос описывает Фригг как высокую светловолосую даму, чью повозку влекут кошки.

Он сделал паузу.

– Кошки, господа. Вы чувствуете?

Саммерс ничего не сказал.

– Так и Уэллс был поклонником мадам Пи-Эйч? – поинтересовался Маллоу.

– Да, мой мальчик, он был ее почитателем. И вот вам еще одно имя: Уильям Стид, – профессор потянул себя за бороду. – Филантроп, известный журналист, едва не получил Нобелевскую премию. Издатель журнала «Обозрение обозрений». Очень интересная личность. Сторонник социальных реформ. Именно вокруг его журнала образовался некий кружок реформаторов – в который входил и Уэллс. Именно там вместе со Стидом они начали интересоваться оккультизмом, фотографировать духов и тому подобное. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Стид был одержим идеей греховности. Понимаете? Похоже, эта одержимость и вызвала у него интерес к трудам мадам Блаватской. Европейская раса вырождается и все такое прочее. Эту идею и унаследовал от него Уэллс в своем произведении.

– И что? – кисло спросил Саммерс.

Профессор помолчал.

– Удивительно, – пробормотал он. – Такой незаурядный человек – и такое мракобесие! Однако, при всем этом Уильям Стид погиб на «Титанике» как настоящий мужчина. [Во время спасательной операции на «Титанике» пассажиры-мужчины старались уступить место в шлюпке женщинам и детям. Уильям Стид остался на тонущем корабле.]

– И что? – опять спросил Джейк.

– Теперь будьте внимательны, – профессор поднял палец. – Сойка отмечает следующие факты. Устами своего маленького героя Уэллс называет даму в пурпурном платье матерью. Сойка же настаивает, что эта дама поразительно напоминает Кибелу – великую мать богов, как ее называют в Малой Азии. Которая, в свою очередь, обнаруживает очевидное сходство с греческой Артемидой – божественной охотницей и покровительницей домашнего очага. Римляне звали ее Дианой. Вам, конечно, неизвестно, что постоянный спутник Дианы – кот? Далее. Золотоволосая Диана оборачивается кошкой, чтобы ускользнуть от преследующего ее Тифона. Ну, а в Египте ей соответствует уже знакомая вам Баст, или Бастет – женщина с головой кошки, покровительница семейного очага.

Профессор налил себе сельтерской из сифона и долго пил. Компаньоны ждали.

– Далее, – Найтли прошелся по комнате. – У язычников существует дианический культ – поклонение Матери Всего Сущего. Эту особу изображают высокой, сильной, хорошо сложенной белокурой женщиной. Так, например, греко-римская Селена – одно из многих божеств этого пантеона… впрочем, этого должно хватить.

Профессор прокашлялся.

– Вот, собственно, в двух словах содержание его лекции. Следуя рассуждениям доктора Сойки, из всего сказанного следует, что в облике дамы с леопардами мистер Уэллс описал именно Праматерь и, вольно или невольно, особо подчеркнул ее неразрывную связь с кошками. Наконец, сфинкс! Тело льва, голова женщины! О чем это может свидетельствовать? Связь. Образ Праматери связан с кошачьими не метафизически, а физически!

Воцарилась тишина.

– Чего-чего? – пробормотал М. Р. Маллоу.

Профессор накрутил бороду на палец, чуть не вырвал ее с корнем и положил ладони на стол. Видно было, что он так и норовит замахать руками и только страшным усилием воли сохраняет спокойствие.

– Видите ли, мой мальчик, – заговорил он вполголоса, – конференция, как я уже упоминал, затрагивала внутренние ресурсы организма, возможности здравоохранения, различные вопросы улучшения здоровья. Иммунитет – и так далее. Лекция была прочитана доктором Сойкой в аспекте евгеники. Этот человек размышляет о неком… улучшении человеческой породы.

– Подождите, – перебил Саммерс. – Что вы хотите сказать?

Найтли вскочил.

– Сойка заявил, – продолжал он, держась за спинку стула, как если бы это была кафедра, – что исследование арийской расы в аспекте евгеники делает возможным улучшение человека!

Профессор опять поднял палец. Компаньоны молча смотрели на него. Найтли наклонился над столом и зашептал:

– Не указывают ли эти странные исчезновения, а также появление животных на улице, на некие эксперименты? Чудовищные эксперименты! Возможна ли попытка воссоздать праматерь рода человеческого для создания, так сказать, новой европейской расы? Сверхрасы?

– Значит! – брякнул пьяный Маллоу. – А вы что думали! Что же еще, прах меня побери, это может значить?

– Правильно! – Найтли стукнул стулом об пол.

Тут Дюк взглянул в лицо компаньона.

– Нет доказательств, – спокойно сказал Джейк. – Все, что мы имеем – предположение профессора. Только предположение.

– Предположение? – профессор нагнулся над столом и только чудом не потерял равновесие. – Вы говорите «предположение«?! Джейк, вы?

– Кто-то должен сохранять здравый смысл, – откидываясь на спинку стула, отозвался бывший коммерсант.

– Он у нас теперь анахорет, – Маллоу налил профессору. – Намерен ложиться не позже двенадцати, собирается вставать не позже семи, каждое утро думает выливать на себя ведро холодной воды, хочет лечить меланхолию физическим трудом и размышляет о том, как приносить пользу обществу.

Профессор с готовностью засмеялся.

– Видел бы его папенька за работой, – продолжал Дюк. – Вот бы порадовался. Мне прямо жалко, что твой папаша тебя не видит!

– Да что такого? – мрачно сказал Д.Э. Саммерс. – У меня голова чугунная от всех этих валяний в постели до обеда. А холодная вода отличная вещь. Рекомендую. Это вон ты у нас богема.

– Я? Богема?

– А кто, я богема? Да, ты богема. Оранжерейное растение. Финик вялый. Сосиска арлингтонская. Заветренная арлингтонская сосиска!

– Это вы мне, что ли?

– Вам, вам. Смотрите, профессор, как он медленно соображает. Видите? Вот вам богемный образ жизни. Вырождается на глазах!

Маллоу уже приготовился острить, но компаньон безнадежно махнул рукой.

– Я делаю, что умею, – произнес он. – Человек должен что-нибудь уметь, иначе он ничего не стоит. Это вон ты у нас писатель. А я – простой смертный.

Найтли уже улыбался в предвкушении развязки комической сценки, которые так любили компаньоны, но ее не последовало.

Повисло молчание. Маллоу уткнул подбородок в сложенные руки.

– Жизнь, – сказал он, обращаясь к профессору, – кастратофически слонжа.

– Пожалуй, – не стал спорить тот. – Она еще и очень трунда, и умчительна, хотя инретесна тоже.

Джейк встал и подошел к окну. Посмотрел, как скачет по двору ворона, отвернулся.

– Вы оба умеете что-то полезное. Можно использовать его в какую угодно сторону, важен сам факт. Компаньон у меня пишет книжки – хотя жулик порядочный. Вы, профессор, тоже впариваете гражданам всякие фокусы, но при этом делаете краски, лаки, искусственные ткани, все эти бакелитовые смеси – полезные вещи. А я…

Д.Э. оборвал фразу.

– Ладно, – он махнул рукой. – Это все ваши медицинские средства. Забудьте.

– Вы понимаете, к чему он ведет? – Маллоу повернулся к профессору.

– Не вполне, – отозвался тот, глядя на Джейка. – Но, кажется, я улавливаю. Вы хотите сказать, что бесполезны?

Саммерс усмехнулся.

– Стоило Генри перекрыть мне кислород. И если бы только это. Сначала Эдисон с его патентом на монопольное производство кинематографической продукции позавтракал маленькими компаниями вроде нашей. Потом меня предложил купить Вандерер для развлечения своей дочери. Меня или моего компаньона – все равно. И впрямь, какая разница! Теперь Форд. Всегда находится крупный хищник, чтобы подмять под себя всех, кто слабее. Что остается таким, как я? Ремесло? Об этом я должен был думать двадцать лет назад. Теперь рынок занят. В Блинвилле два гробовщика и человек шесть плотников. Кому я нужен, если их услугами пользуются много лет? Переезжать и начинать все сначала? Бюро по трудоустройству под завязку набиты молодыми парнями, которые занимают очередь с семи утра. Значит, или жулик, или… – он развел руками. – Все очевидно. Я не умею ничего такого, что позволило бы мне вести порядочную жизнь.

Опять воцарилось молчание.

Профессор Найтли сообразил, что продолжения не последует.

– Вы не виноваты, мой мальчик. Бодаться с Фордом…

Саммерс жестом отмахнулся. Он так и стоял у окна, прислонившись спиной к стене, засунув руки в карманы и глядя в пустой камин.

– Гм, – сказал профессор. – Да, положение сложное. Джейк, вы предпочитаете комплименты или сразу дело?

– А у вас ко мне дело? – Саммерс выпрямился.

– Молодые люди, вы слепы и глухи! – возмутился Найтли. – Я уже битый час толкую вам о необходимости заняться делом дамы с леопардами!

– Хватит жить святошей, – поддакнул Маллоу. – А? А, сэр?

Но Д.Э. уже опять обмяк, ссутулился и уставился в камин.

– Заигрался, – произнес он, ни к кому особенно не обращаясь. – Слишком долго валял дурака. Сэр, вы хоть понимаете, что у нас нет денег? Нам не на что жить. Какие, к черту, европы!

– А, – Маллоу моргнул, – но… ты обычно…

– В том-то и дело! – отрезал Джейк. – Я больше не могу, как обычно.

Взглянул на примолкшего компаньона и произнес уже мягче:

– У меня не осталось куража. Сэр.

Он вернулся на свое место и сел, закрыв лицо руками.

– В башке теперь только одно: деньги, деньги, деньги. Где взять денег?

– Но ведь раньше вас, – попробовал вставить профессор, – не останавливало это обстоятельство? Наоборот, именно оно заставляло вас импровизировать! Рисковать! Ставить все на карту! Не так ли?

– Это было раньше, – отрезал Саммерс. – По молодости. По глупости. Если бы я тогда знал, что так будет – уж поверьте, профессор, много чего сделал бы по-другому.

– Черт возьми, да мы бы просто с голоду умерли, если бы ты сделал тогда по-другому! – возмутился Маллоу.

– Да что ты? – изумился его компаньон. – Умерли бы, если бы пошли в почтовую контору? Кассирами? Какими-нибудь грузчиками или завинчивателями гаек?

– Гаек? – Маллоу дернулся, голос его сделался елейным. – На завод «Форд Мотор», сэр? Восьмичасовой рабочий день, достойная оплата? Права человека? Журнал рекордов? Вышел в уборную десять тридцать, вернулся на рабочее место десять тридцать пять? В случае отъезда обязуюсь дать полный отчет компании? Может, вам нравятся корпоративные вечеринки? Народные танцы? Комитет нравственности, который ходит по квартирам проверять, порядочный ли ты человек, на той ли женат, и нет ли у тебя, случайно, любовницы?

– Да что вам всем дался этот Форд! – рявкнул Джейк. – Ушли бы мы оттуда. Ушли бы и спокойно…

– …шлепали крышки на консервном заводе? Ходили бутербродом? Мечтали бы, как достигнем вершины карьеры продавцами в универсальном магазине? Ты об этом?

– Вот потому и гробы, – тихо сказал Саммерс. – И дурак я был, что не занялся этим раньше. Стал бы теперь не хуже папаши. Уметь делать что-то руками, знаешь, дорогого стоит. Черт, надо было нам тогда опять на китобой. Надо было…

Он безнадежно умолк.

– Теперь даже она не поможет, – пробормотал Дюк. – Ей бы это понравилось.

– Я бы даже сказал больше! – профессор крякнул. – Эта особа дурно на него влияет.

Дрожащей рукой он достал из кармана пенсне и нацепил на нос.

– Джейк, мой мальчик. У меня было много женщин. Даже теперь в Вене живет одна интересная…

– Поздравляю, профессор.

– Но я хотел вам заметить, что неудачи на… – Найтли опять крякнул и разделил надвое свою бороду, – амурном, так сказать, поприще…

– Чего?! – Саммерс выпрямил спину. – Каком еще поприще! Профессор, вы перебрали.

– Я трезв! – возмутился ученый. – Как стекло! Как горный хрусталь! Как алмаз самой чистой воды!

В доказательство он сплел две половины своей бороды вместе.

Маллоу засмеялся.

– Идемте, мистер Найтли. По-моему, вы хотите спать.

Глава 3, в которой меланхолию Д.Э. Саммерса развеяли неожиданным способом

М.Р. Маллоу был пьян и весел. Он продал рукопись, которую, между нами, продать не надеялся. Не надеялся, когда написал Шерри Мэзону:

«Что бы вы сказали об истории про пятнадцатилетнего юношу, сына гробовщика, который начитался приключенческих романов и отправился из дому, чтобы найти дело по душе? У него, видите ли, от унылой жизни и за трудом, располагающим к мыслям о вечном, родилась формула: для счастья нужно дело, которое любишь, верный друг и деньги. И вот он решил найти такое дело».

Не надеялся, когда, вернувшись из Египта, прочел сухое письмо, в котором, тем не менее, выражали согласие взглянуть на рукопись. Ни на что он не надеялся. Он послал телеграмму, что закончит роман за десять дней, чуть не умер от нервов, и теперь имел полное право чувствовать себя счастливым.

Настроение Д.Э. Саммерса тоже слегка улучшилось. Так что к моменту, когда профессор Найтли ушел спать, а мисс Дэрроу унесла опустевшие бутылки, чтобы вымыть и разлить в них свою лечебную настойку, двое джентльменов развеселились.

Маллоу играл на пианино. Он давно не садился за инструмент и получалось так себе. Но все равно он играл и играл.

Кекуок. Тустеп. Рэгтайм.

Как вдруг заметил, что компаньон – Джейк устроился рядом, – щурится, словно неудачно откусил заусенец.

Дюк как ни в чем ни бывало сменил мелодию.

– Ну? – спросил он.

Д.Э. покачал головой.

– А это?

Но ни «Везунчики», ни «Деревенский клуб», ни «Затейник», ни даже «Кленовый лист» – любимая мелодия Джейка, не годились.

– Не то! – Джейк с досадой пощелкал пальцами. – Все не то!

Дюк бросил играть.

– «Магнето»? – не без иронии спросил он.

– Нет. Не надо.

Воцарилось молчание. Д.Э. Саммерс прошелся по комнате.

Посмотрел в окно. Остановился у часов, к которым не так давно часовщик повесил заново гири. Ему опять захотелось выдрать гири к чертям, только… какой в этом толк?

Он вернулся к пианино и стал перебирать ноты на крышке. Нашел несколько новых песенок, которые раньше не видел. «Ревю «Музыкальной Шкатулки» Ирвинга Берлина – в новом сезоне оно называлось «Монмартр». «Букет красоток» Эдди Кантора из мюзикла «Делай это живо!». «Блюз синего котенка»…

Как вдруг взгляд бывшего коммерсанта уперся в «Ланцет», лежавший среди ярких обложек. «2 декабря 1924 года».

Прошлогодний рождественский номер.

– Что это?

Чарльстон сбился, сфальшивил и затих. Саммерс смотрел на компаньона.

– А что сразу я! – заморгал М.Р. Маллоу. – Она позвонила. Не мог же я сказать, нет, мол, не приезжайте, видеть вас не хочу.

– Что-что она сделала? – Джейк даже рассмеялся. – Позвонила? Тебе? Сама?

– Ну да. Сама. Мне, – Маллоу развел руками. – Что ты смотришь, я сам от неожиданности обалдел. Я даже не сразу понял, на что она намекает.

– Да что ты.

– Ну, честное слово. Клянусь.

– Ах, вот оно, как, – Саммерс прошел к столу и сел в кресло. – Ладно. Хорошо.

– А что?

– Да нет, ничего. Раз сама…

Повисла тишина. Маллоу выбрался из-за пианино. Постоял, не зная, куда девать руки. Потом подошел к компаньону.

– Между нами, – вполголоса сказал он.

Д.Э. усмехнулся и от этой усмешки Дюк скис. Но все-таки придал себе бодрый вид и, заикаясь и путаясь, принялся объяснять.

С его слов выходило, что тогда, год назад, в канун Рождества доктор Бэнкс неожиданно позвонила в «Мигли», намекнула, что скучает, и что была бы не против, если бы М.Р. Маллоу составил ей компанию. Или, вернее, пожелала сама составить компанию М.Р. Маллоу. Ну, в общем, она приехала. При этом выглядела доктор потрясающе, на ней было надето что-то такое новое, выгодно подчеркивающее все, что можно выгодно подчеркнуть, с голой спиной и стеклянными штучками. Маллоу еще тогда обратил внимание, что вещь эта, если только она не досталась докторше на какой-нибудь невероятной распродаже, влетела ей в копеечку так, что теперь до осени придется жить впроголодь. Поведение доктора тоже было каким-то… не то, чтобы странным, но… ну… не таким, как всегда. Она, как бы сказать, была весела – чуточку слишком. На удивление М.Р. (высказанное, конечно, в положенном выражении удовольствия) доктор Бэнкс рассмеялась и заявила, что это было внезапное решение. На комплимент тоже отозвалась с охотой, а дальше, – тут Дюк опять замялся, – ну, в общем, дальше вежливость требовала… или, вернее, ситуация располагала… короче говоря, некто М.Р. Маллоу увлекся и разговор приобрел… игривый получился разговор.

– Какой разговор? – поинтересовался Д.Э. Саммерс.

Тон его был тем самым задушевным тоном, который обыкновенно вызывал у собеседника желание немедленно убежать и запереться в уборной.

Он прикурил. Маллоу прошелся по комнате. Остановился у камина. Помялся.

– Она спросила, не слишком ли вызывающе выглядит. Я сказал: «Думаю, это гораздо больше вы, чем раньше». Она спросила, что я имею в виду. Я сказал: «Вы – смелая. Вы – дерзкая. Вы – кокетливая. И, конечно, совсем не такая строгая, какой привыкли притворяться. И…»

– И? – прищурился Джейк.

– И, пожалуй, смешная.

Д.Э. Саммерс молча выпустил дым.

– Я даже знаю, что она тебе ответила. «Что же вас так насмешило, позвольте спросить?»

М.Р. заморгал, улыбнулся и кивнул.

– На это ты квакнул ей, – Джейк пододвинул пепельницу ближе, – «Ох, сказал бы я, да боюсь». И плюнь мне в глаз, если она не ответила: «Да? Очень хорошо, бойтесь». Ты, пошлая рожа, конечно, рассыпался: «Благоговейно трепещу». Потом подмазал: «Как вы красивы». Потом: «Вы не представляете, как действуете на мужчин», а потом…

М.Р. Маллоу только руками развел.

– Чтоб мне лопнуть, она выглядела на все сто.

– А потом? – потребовал Джейк. – Что было потом?

Маллоу прикусил губу.

– Ну, и она спросила: «А как я на них действую?»

– И ты, верблюд, ответил, «страшно», так?

Маллоу молча кивнул.

– Что же, – Джейк глубоко затянулся, – что же она?

– Она, – Дюк совершил отступательный маневр в сторону лестницы, – она… постой, что же было? А! Она мне: «Никогда в этом не сомневалась».

– И тут ты этак поправился: «Я хотел сказать, ужасно!» Она тебе: «Это мне тоже известно». Ты ей: «Обольщаете, сами того не замечая». Потом наверняка прибавил, что было преступлением скрывать такую красоту… да?

– Ну, да, – хлопая своими девчачьими ресницами, признался Дюк. – То есть, нет.

– Нет?

– Нет! Наоборот было. Я сказал наоборот: сначала «ужасно«, потом «страшно».

Улыбка Джейка сделалась, как у опереточного Мефистофеля.

– И-и-и что же она?

Маллоу еще подвинулся к лестнице.

– Она сказала… она… ну…

– Говорите, сэр, говорите! – поторопил Джейк.

– «Ничего, я наверстаю упущенное».

– Ах! – Д.Э. хлопнул в ладоши и расхохотался так, что прибежала мисс Дэрроу.

– Черт, – Дюк сконфузился, – я тоже сказал тогда: «ах!»

– И она? – Д.Э. сделал пригласительный жест компаньону.

– Она? – забуксовал тот.

– Да. Она. Слово в слово. Все, что она сказала.

– Она сказала… она сказала… – бормотал, отступая, Дюк. – Она сказала: «Да-да. Теперь я намерена разбивать сердца направо и налево!»

– Очень мило, – Джейк опять прикурил, откинулся на спинку кресла, сложил ногу на ногу, рассматривая лампу на потолке, и повторил. – Очень мило… Ну, потом что? Что было, я тебя спрашиваю?

Маллоу взглянул компаньону в лицо – и бросился вверх по ступенькам.

Глава 4, в которой доброе утро тоже довольно странно

Саммерс нашарил на туалетном столе часы: они показывали пять утра. Он отвернулся к стене, удивляясь, что это разбудило его в такую рань, и вдруг сообразил, что у кровати стоит доктор Бэнкс со своим саквояжем.

– Доброе утро, – бывший коммерсант подтянул одеяло повыше. – А… э… что, с ним что-то не так?

Выглядело, будто «что-то не так», скорее, с доктором: лицо ее было бледным – краше в гроб кладут, веки покраснели, припухли; худые щеки впали еще больше.

– Доброе утро, мистер Саммерс, – взгляд доктора был холоден. – Что у вас под глазом?

– Что же вы спрашиваете, если видите.

– Выглядит свежим.

– Правильно. Споткнулся на лестнице.

– Мистер Маллоу тоже споткнулся на лестнице?

– Мы оба споткнулись на лестнице.

Доктор покосилась на кресло. Накануне туда как попало сбросили одежду. Было заметно, что жилет лишился пуговиц и лопнул по шву, а у сорочки с мясом выдран рукав.

– Что с Маллоу? – опять спросил Саммерс. – Как у него там самочувствие?

– Мистера Маллоу я видела только мельком. И сразу направилась к вам. Я привезла мисс Дэрроу.

– Она же просила отправить ей вещи с возчиком…

– Я ее выгнала.

– Почему?

– Мне пора, мистер Саммерс.

– Вы что, доктор, струсили?

Доктор переложила саквояж в другую руку.

– Послушайте. Давайте сделаем вид, что я верю, что она не сообщила вам причину своего ухода из дома, который сдает в аренду, а вы, в свою очередь, верите, что я верю вам.

С минуту оба изучали медальоны на обоях.

Потом Саммерс вылез из кровати, надел халат (доктор поставила саквояж на пол). Подошел к окну и отдернул штору. Поднял раму и высунулся на улицу.

– О, – сказал он, изучив обстановку во дворе. – Ого, как. Да, это серьезно.

Доктор выглянула из-за его плеча.

– Пожалуйста, объясните ей, что она должна вернуться домой.

– Не буду.

– Почему?

– Это ее дело.

Доктор взяла свой саквояж.

– Всего хорошего, мистер Саммерс.

– Какое уж теперь хорошее, – он опустился на подоконник, глядя не на нее, а во двор.

– Я все же прошу вас с ней поговорить.

– Не собираюсь я ее уговаривать. Это ее дело, пусть делает, что хочет.

– Исключено. Я не позволю ей остаться.

Коммерсант неторопливо встал с подоконника и пересел в кресло.

– Ну, доктор, почему нет, – он пододвинул было пепельницу, но курить как будто раздумал. – Мисс Дэрроу так к вам хотела. Так мечтала служить у вас. Ее всю жизнь тянуло к медицине – вы же знаете, как она варит все эти уксусомеды. А столетник? С солью. C медом. С шалфеем! Да за мной в жизни так не ухаживали! Она вообще здорово умеет возиться с больными. Вам же не хватает персонала? А миссис Кистенмахер старенькая и уже очень слаба. Мисс Дэрроу тоже, конечно, не девочка, зато готова работать. Небось, и без жалованья. Почему вы не хотите ее взять?

– Вам, я полагаю, это известно.

– Доктор Бэнкс.

– Мистер Саммерс.

Лицо у доктора было такое, словно она сама хлебнула уксусомеда. И закусила столетником мисс Дэрроу.

– Возьмите ее к себе, – ободрял коммерсант. – Честное слово, очень обяжете. Ну, если она сама хочет!

Тут выяснилось невиданное: доктор Бэнкс теребила пояс жакета, словно школьница, попавшаяся с невыученным уроком.

– Послушайте, мне правда неловко. Мисс Дэрроу уже немолода и, знаете, пожилым одиноким женщинам, у которых не удалась семейная жизнь, свойственно…

Лицо ее собеседника выражало скуку.

– У нее… – доктор страдала, – как вам сказать… боюсь, у нее навязчивая идея.

– Какая идея? – ласково спросил он.

– Идея… относительно нас с вами.

Последовало молчание.

– Тогда, после вашего отъезда в Каир, – неохотно пояснила доктор, – мисс Дэрроу нашла мою брошь. На полу в гостевой спальне.

– Оу.

– Мисс Дэрроу призналась, – в голосе доктора зазвенел металл, – что произвела расследование. Залезла в корзину для стирки. Пересчитала белье. Она даже додумалась понюхать наволочку!

– Ну-ну, – успокоил он. – А вы что же?

– Мне пришлось ей все объяснить. В двух словах. Что у меня сломалась машина, что была ужасная погода, и что такси вызвать не удалось, потому что было уже очень поздно и у мистера Элькока никто не брал трубку. И, кроме того, вы предложили… настояли… я, наконец, была вынуждена согласиться!

Доктор Бэнкс решительно посмотрела в глаза бывшему коммерсанту.

– У меня действительно не было выхода.

Саммерс почесал подбородок.

– А! – сказал он. – Понял. Боже мой, а я-то думаю, какого рожна вы тут ерунду городите. Ну да, она все время пытается меня женить. Потому-то мы и поругались. Она, видите ли, вылезла из своей берлоги и как начала…

– Вы не имели права бить вашего компаньона.

– Я забыл спросить вашего разрешения?

– Я хочу, чтобы вы как следует запомнили: это моя частная жизнь.

– Ерунда. Вы просто ни черта не знаете, э-э-э, о мужчинах. Подумаешь, полезли к нему целоваться! Что вы на меня смотрите такой мегерой? Вы не первая и не последняя, кого обольстил этот горбатый змей.

Лицо доктора приобрело выражение, от которого бывшему коммерсанту захотелось выскочить из собственной комнаты и запереть ее снаружи на ключ.

– Мистер Саммерс, – холодно проговорила доктор Бэнкс, – еще раз повторяю: я не нуждаюсь в советах!

– Нет, доктор, на сей раз нуждаетесь. Что полезли – это я преувеличил. Я его знаю. Умеет, гад, сделать так, чтобы женщины сами на шею вешались, а потом сделать большие глаза с этим своим: «А что сразу я?!».

Доктор Бэнкс собралась резко ответить, но коммерсант дрогнул ноздрями и пробормотал:

– Ну, ничего, больше он не сунется.

– Да кто вам дал право!

– Что? – воскликнул Саммерс. – Отлично. Идите в полицию. Жалуйтесь. Скажите там, что я вмешиваюсь в вашу частную жизнь, не даю вам бегать за моим компаньоном, и…

– Не вам решать, – оборвала его доктор Бэнкс. – Буду бегать, если захочу!

– А что, хотите?

– Да, он мне нравится.

– Ах, так?

– Да, так. Мистер Саммерс, это не ваше дело. И если вы еще позволите себе вмешаться, я действительно пойду в полицию.

– Идите-идите.

– И пойду.

Он встал и подошел к окну. Опустил раму. Задернул штору.

– Давайте. Топайте. Можете отправляться прямо сейчас.

– Еще слишком рано, – возразила доктор Бэнкс. – В участке никого нет.

– Ничего, я вам дам номер комиссара.

– Не нужно. У меня он есть.

– Отлично! Звоните прямо от нас. Как раз удобно.

Саммерс пригладил волосы, затянул пояс халата и подошел к ней, явно готовясь сопровождать в библиотеку, где на стене висел аппарат.

– Сама разберусь, – отрезала доктор. – Так что, вы говорите, у вас здесь произошло?

– А? – он растерялся. – Да ничего не произошло! Ну, дал я ему в морду. Ну, и он мне… тоже.

– А мисс Дэрроу?

– Да я и пытался об этом сказать! А вы меня перебили! Мисс Дэрроу пыталась нас растащить. Ругала Маллоу. Угрожала уйти, если я на вас не женюсь. «После всего, что произошло». Совсем рехнулась, старая курица.

– После всего, что произошло?! – ахнула доктор. – Но между вами и мной ничего не произошло!

– Конечно, не произошло.

– Вам, я полагаю, это известно и без моих объяснений.

– Конечно, известно.

– Безусловно.

– Естественно.

Доктор Бэнкс села на диван.

– Слава богу, теперь вы меня понимаете. Возмутительная наглость, правда?

– Никогда не думал, что она дойдет до такого.

– Поразительно, до каких пределов глупости доводит желание делать добро.

– До слабоумия, доктор. До старческого слабоумия!

– И ведь ни словом, ни делом, никогда я не давала повода…

Коммерсант махнул рукой:

– Да не берите вы в голову! Жениться! На вас! Что я, идиот, что ли?

– Я просто слов не нахожу, – подтвердила доктор. – Удивительная бесцеремонность! Что она себе думает, хотела бы я знать? Что все равно, за кого, был бы хоть какой-нибудь муж? Немыслимо!

Ей не ответили.

– За жулика! – продолжала возмущаться доктор Бэнкс. – Профессионального мошенника, которого нанимают, чтобы совершить кражу! За человека, который не гнушается тем, чтобы в интересах дела обольстить девушку! Юную девочку! Совсем дитя!

Саммерс молчал.

– Битый час я убеждала мисс Дэрроу, что деньги, обаяние и остроумие еще не делают порядочного человека…

– Денег нет, – тихо напомнил он. – Я нищий.

– И что же? Все это время она говорила одновременно со мной! – доктор Бэнкс сделала жест в сторону своего собеседника: – Конечно, ее можно понять. Слава богу, мы с вами можем говорить прямо. Мы достаточно знаем друг друга, чтобы…

– Мисс Бэнкс, похоже, вы погорячились, – произнес, наконец, Саммерс. – Не стоило принимать все так всерьез. Просто пошутили бы, да и шли бы себе… ах, я забыл, с вашим чувством юмора… В общем, не мучьте себя напрасно, примите ее к себе и не обращайте внимания.

– Никогда!

Саммерс смотрел на нее с таким несчастным видом, что она схватилась за часы, висевшие у нее на шее.

– Послушайте, мало того, что это старое чучело вынуло из меня душу… – голос доктора как-то подозрительно зазвенел.

– Из меня, – Саммерс с трудом скрыл зевок, – из меня оно тоже ее вынуло. Это оно к вам явилось уже обессиленное, потому что до часу ночи вынимало душу из меня.

Доктор Бэнкс, только что вынувшая вторую руку из кармана, застыла с платком в руке.

– Еще неизвестно, кому хуже, – продолжал бывший коммерсант. – Кстати, что ей от вас было нужно? От меня-то понятно, на вас жениться. А от вас что? Не собиралась же он отправить вас делать же мне предложение, в конце-то концов.

– Она… – доктор высморкалась, – настаивала, чтобы я немедленно к вам отправилась.

– Так в чем дело? И отправились бы.

– Зачем?

– Ну, я бы помог вам объяснить, что…

– Я совершенно ясно ей объяснила, что между вами и мной ничего нет, не было и не может быть!

– Конечно, не может, – пробормотал он. – Так вы могли мне телефонировать!

– Мне не хотелось.

Повисла тишина. Доктор встала.

– Я пойду, мистер Саммерс.

Он встал.

– Мне и в самом деле пора.

Молчаливое согласие.

– До свидания.

– Всех благ.

Доктор Бэнкс подхватила саквояж и направилась к двери.

– Завтрак готов! – послышался за дверью голос мисс Дэрроу.

Мгновение – и доктор Бэнкс оказалась у окна, поставила саквояж на пол и уже подняла раму.

– Куда! – Саммерс схватил ее за локоть. – Вы соображаете, что творите?

– Отвлеките ее! – выдиралась доктор. – Уведите куда-нибудь!

– Хватит делать из меня идиота!

Саммерс крикнул мисс Дэрроу: «Сейчас спустимся!», увел доктора от окна и усадил на диван. Сел сам, спросил разрешения закурить, придвинул пепельницу.

– Уедете спокойно после завтрака.

– Но я не хочу! Я не собираюсь у вас завтракать!

– Это вы зря, – он чиркнул зажигалкой. – Все-таки следовало бы посмелее.

– В чем дело? – доктор отодвинулась от него. – Имею право.

– Какое право?

– Право спокойно позавтракать у себя дома.

– Ну, знаете, – Саммерс сложил ногу на ногу и усмехнулся. – Вот уж не ожидал от вас. Боже мой, столько лет держала фасон, и вдруг здрасьте – ведет себя, как нашкодившая кошка.

– О чем вы?

– Вы знаете, о чем.

– Я вас не понимаю.

– Прекрасно вы все понимаете. Ну что, так и будете дальше прятаться от моего компаньона?

– Что вы себе позволяете! – разгневалась доктор Бэнкс.

– А вы скажите, что это неправда.

– Это чушь. У нас с ним ничего не было.

– Ого-го, – бывший коммерсант присвистнул. – Посмотрите на нее, врет мне прямо в глаза и не краснеет!

– Вы что, сумасшедший? Оставьте свои фантазии при себе!

Саммерс встал и сунул руки в карманы халата. Сигарета дымилась у него в зубах.

– Вот так, да? Слушайте, пусть не совесть, но хоть здравый-то смысл у вас должен быть? Я знаю Маллоу почти двадцать лет. Он, конечно, тот еще…. э-э-э, – он нагнулся стряхнуть пепел. – Но оклеветать женщину – вот тут увольте. Плюньте мне в глаза, но чтобы Дюк сказал, что было то, чего не было, да еще про вас – ну, нет. Этого быть не может.

– Рада это слышать.

Саммерс опустился на диван. Повисла пауза.

– Но ведь он сам… – пробормотал бывший коммерсант и вдруг запнулся. – Хм. Надо было все-таки дать ему договорить.

Доктор Бэнкс обхватила себя за плечи.

– Я передумала, если вам угодно знать, – сообщила она ледяным тоном. – Хотя признаю, что сделала это в последний момент. Это был просто минутный порыв, помутнение, глупость. Я…

– Знаете, – поморщился бывший коммерсант, – сделайте одолжение, увольте меня от подробностей. Не хочу я слушать про ваши амурные приключения.

– Что-что?! – ахнула она.

– Что слышали.

Доктор Бэнкс побледнела еще больше, глаза у нее сузились. Она вскочила, будто собираясь не то дать ему пощечину, не то вцепиться в лицо. Но почему-то это не произвело никакого впечатления.

– Я, значит, нехорош, да? – Саммерс курил, глядя мимо нее в стену. – Потому что я жулик, мошенник, шаромыжник. Так?

– Да, – она сжала губы. – Да, так.

Бывший коммерсант выпустил струю дыма.

– Мерси. А я думал, наши отношения располагают хотя бы к тому, чтобы… – он на мгновение умолк, – …не вешать мне на уши лапшу, а просто сказать: так, мол, и так, мне нравитесь не вы, а он. Или: мне нравится он, а не вы.

Саммерс хлопнул ладонью по крышке стола.

– Нет, ну надо же! Мне – жулик, жулик, а сама…

– Не говорите ерунды, – отрезала доктор. – Я же объяснила вам!

– Да чего уж теперь, – он смял в пепельнице окурок и встал. – Ладно, дело ваше. Идемте завтракать. Не хватает только вам от него бегать.

Эти слова Саммерс произнес уже на ходу. Доктор догнала его на лестнице.

– К вашему сведению, – шепот ее был уничтожающим, – я передумала потому, что вы оба жулики!

Глава 4, в которой происходит то, чего Д.Э. Саммерс так надеялся избежать

За завтраком двое джентльменов блистали в обществе: один – роскошным фонарем под глазом, второй – ссадиной, которая не оставляла иных версий, кроме одной: М.Р. Маллоу возили лицом по ковру. Завтрак проходил в молчании. Как вдруг Найтли спросил:

– А скажите, доктор, не приходилось ли вам сталкиваться в последнее время с какими-либо интересными работами по евгенике? Что-нибудь о сверхчеловеке, сверхрасе, создании улучшенного рода homo sapiens?

Доктор Бэнкс посмотрела на профессора.

– Да, это популярная тема. Вас интересует что-то определенное, мистер Найтли?

– Нет-нет, – отвертелся старый химик, – я просто полюбопытствовал. Только что вернулся из Европы, знаете ли. Меня некоторым образом тревожит темп, с которым растет популярность этой темы. Но, возможно, это только мое собственное ощущение.

На лицо доктор набежала тень.

– Пожалуй, нет. Я бы сказала, что разделяю вашу точку зрения. Впечатление действительно настораживающее.

– Да, да, – забормотал Найтли. – Хотя, разумеется, это естественно. Вполне естественно. Наука достигла небывалых высот, человечество вступает в новую эпоху…

– Вне всяких сомнений, – подтвердила доктор. – Общественная мысль так сконцентрирована, что становится видна невооруженным глазом. Достаточно только… секунду, профессор.

Она полезла в саквояж, а когда выпрямилась, в руках у нее оказался журнал.

– Вы позволите? – сказал Найтли.

– Пожалуйста, – доктор отдала журнал профессору. —

Это был свежий номер «Физикал Калчер».

«Зрение: укрепление и болезни»

«Удаление аденоид без хирургического вмешательства»

«Пути и способы достичь идеальной женственности и мужественности»

«Нужно ли есть сахар?»

«Молочная диета»

«Советы как достичь совершенной формы от Анны Павловой»

«Дуглас Фэрбенкс: Как он тренируется. История одного успеха»

«Можно ли вывести лучшую породу человека?»

«Ожидает ли Европу полигамия?»

«Правда о евгенике»

«Двадцать доводов против корсета»

«Настоящий брак – что это?»

«Жена – ревнивая фурия. Персональная история»

«Ваше притворство и ваш успех»

«Купание и мораль»

– В точности повторяет предыдущие, – констатировала доктор. – Идеальная женственность и мужественность, дебаты об отношениях полов, полигамия, улучшение рода. С военного времени каждый номер содержит одну-две статьи о евгенике – прямо или косвенно. Так или иначе.

– Вы правы, – листая журнал, бормотал Найтли. – Вы правы…

– Господин профессор! Ну, как? – закричала из кухни мисс Дэрроу. – Нашли что-нибудь?

– Э, нет, – пробормотал тот.

Взгляд доктора выразил легкое недоумение.

– А что именно вы ищете? – опять спросила она.

– Ничего, ничего, – опять ответил Найтли.

Он был погружен в чтение.

– А я вам говорю, что так вы ничего не найдете! – опять закричала мисс Дэрроу. – Вы уже решили, когда едете, джентльмены?

Саммерс закашлялся.

– Простыл, – сказал он, поймав взгляд доктора. – Наверное.

– Поперхнулись, – отмахнулась та. – Мистер Найтли, это довольно интересно. Вы не откажете рассказать немного о вашей поездке? Я так давно не была в Европе, что, боюсь….

– На вашем месте, – громко продолжала с кухни чертова любительница детективов, – я бы поспешила. Иначе этот маньяк изведет на свои опыты половину венских девушек!

– Простите? – уже с напором произнесла доктор. – Что здесь происходит?

Профессор был вынужден поднять глаза от журнала.

– Ничего! – честно ответили компаньоны.

– А вот хотела бы я знать, почему! – снова прокричала с кухни мисс Дэрроу.

– Потому что… – замялся Маллоу, – э-э…

Доктор отодвинула стул.

– Всего доброго, джентльмены. Прошу простить мне это вторжение.

– Э, э, – Саммерс стал подниматься и, наконец, вскочил. – Да стойте же вы! Упрямая баба! Мало ли, что.

– Я вас не понимаю, – доктор Бэнкс дернула плечом. – Дайте сюда. Дайте мое пальто, вам говорят! Мистер Саммерс, вы что, не слышите?

– Слышу, – удерживая ее весеннее пальто, сказал Д.Э. Саммерс. – Я просто… мы просто решили… мы не можем позволить вам… если вы окажетесь втянутой… ох. Ну, словом, дело слишком опасное.

Он посмотрел на компаньона.

– Э… да! – подтвердил Маллоу.

– Что за чепуха, – с недоумением произнесла доктор. – Не понимаю, о чем вы.

Маллоу закрылся газетой.

– Пятнадцать лет назад, – проговорил его компаньон, – вы представились «Ирен Адлер».

Доктор вырвала пальто у него из рук, аккуратно повесила на вешалку, вернулась в гостиную и села опять на свое место.

Найтли крякнул.

– Я не знал, мадам, – он галантно склонил лысую голову. – Неужели это правда?

Доктор не успела ничего ответить. Саммерс повернулся в сторону кухни.

– Мисс Дэрроу! – рявкнул он. – Хватит носиться со своими фантазиями! Думайте, что творите!

С этими словами он сложил руки на груди и опять обратился к доктору.

– Так вот. Только идиот не понял бы, что пронюхай вы об этом деле, оно вызовет у вас интерес.

– Что вы говорите, – Найтли погладил свою всклокоченную бороду, – я и представить не мог. Вы выглядите такой…

По-стариковски неторопливо он подбирал нужное слово.

– Старый павиан, – сказал себе под нос Саммерс.

– А то сразу я, – вставил Маллоу. – Вечно я во всем…

– …безупречной, – нашелся, наконец, Найтли. – Я бы даже сказал, строгой.

Химик обвел лучистым взглядом присутствовавших.

– Неправда ли, господа? Она выглядит строгой?

Доктор приготовилась пресечь неуместные ухаживания, но бывший коммерсант навис над ней, чуть не вплотную приблизив свое лицо.

– Слушайте меня. Слушайте внимательно. Через мой труп вы влезете в эту историю, ясно?

Доктор Бэнкс спокойно смотрела ему в глаза.

– Вполне, – сказала она. – Мне только хотелось бы уточнить некоторые детали. Где именно и какого характера опыты?

Саммерс испепелил взглядом профессора. Тот почесал лысину.

– Но мы не можем позволить вам такой риск! – пробормотал он. – Это в самом деле опасно!

– Вы опять повторяете, что существует какая-то опасность, – промолвила доктор Бэнкс. – Это опасность для меня лично?

Некоторое время все молчали.

– Да, – сказал Саммерс.

– Так расскажите мне о ней.

– Поверьте, доктор, это совсем не то дело, чтобы…

– Мистер Саммерс, за сегодняшнее утро вы надоели мне больше, чем за последние десять лет.

– Пятнадцать.

– Не имеет значения, – она повернулась к остальным. – Так я жду объяснений, господа. Раз вы взялись мне что-то запрещать, объясните причину. Я не могу последовать вашему совету, не имея о ней представления.

– Кое-где пропадают девушки, – неохотно отозвался Дюк. – Похоже, какой-то псих занимается чем-то вроде вивисекции.

– Почему вы считаете, что это вивисекция человека?

Без особенного желания, прокашливаясь, крякая и терзая и без того уже всклокоченную бороду, Найтли пересказал обстоятельства дела.

– Доказательств, само собой, никаких, – прибавил Саммерс.

– Не думаю, – доктор закусила губу и повторила: – Нет, не думаю. Слишком много совпадений.

– Все эти ваши «совпадения» – просто кучка фактов, – возразил Д.Э. – Скорее всего, они вообще не имеют друг к другу отношения.

– Это сомнительно.

– Не более сомнительно, чем все это «дело дамы с леопардами».

– Ах, вот что! – доктор рассмеялась. – Мне кажется, мистер Саммерс, что ваши слова – ни что иное, как провокация. Мне следует понимать их как приглашение?

– Мои слова следует понимать так, как вы их слышали, – проговорил Д.Э. с своим жестким вермонтским акцентом. – Ни больше, ни меньше.

– Хорошо, я поняла. Разрешите не согласиться с вашей позицией.

– Не разрешу.

– Но тем не менее…

– Никогда.

– И все же я позволю себе настаивать…

Теперь они стояли вплотную.

– Я сказал: «только через мой труп вы влезете в это дело», – раздельно произнес Саммерс. – Что именно в этой фразе вам непонятно?

– Может быть, вы дадите и мне высказать свою точку зрения? – поинтересовалась доктор Бэнкс.

– На кой дьявол мне сдалась ваша точка зрения.

– Но вы могли бы поинтересоваться моим мнением?

– Зачем? – бывший коммерсант нагло пожал плечами.

– А на каком основании, – я правильно понимаю, что именно за вами здесь последнее слово? – на каком основании вы взяли на себя право решать, что мне делать?

Саммерс, наконец, собрался сообщить этой сумасшедшей, что ничем и никем не командует, никто никуда не едет и вообще двое джентльменов не имеют к этому делу никакого отношения.

– Мистер Саммерс открывает детективное агентство, – сообщила из кухни мисс Дэрроу.

Глава 5, в которой доктор Бэнкс нарушает приличия

8 апреля 1925 года

Четыре часа двадцать две минуты пополудни

Наверху зазвонил телефонный аппарат. Мисс Дэрроу с кряхтеньем поднималась по лестнице.

– Алло! – послышался из библиотеки ее зычный голос. – Алло, алло! Да, мистер Фрейшнер, я вас слушаю. Есть какие-нибудь новости?

– Что там? – крикнул из ванной Маллоу.

– Мистер Фрейшнер просил передать, – доложила экономка из-за двери, – что он продал ваш «Линкольн». Две тысячи семьсот пятьдесят пять долларов!

Машину брали два года назад по лояльной цене у Форда – пять пятьсот.

«Две семьсот пятьдесят пять, – считал Маллоу, – пятнадцать процентов Мики. Семьсот родителям – нет, тысячу. Джейк против не будет. Мало ли, как теперь получится. Заплатить за дом мисс Дэрроу… вода… уголь… Триста да триста – за два года… Лучше ведь за два года? Ведь неизвестно, как теперь получится. Нет, родителям лучше восемьсот. Что же останется?»

Маллоу побледнел. Поездка на двоих в Европу обходилась в полторы тысячи по самым скромным подсчетам.

Пароходно-железнодорожный билет компании «Мессажери Маритим «в оба конца – сто пятьдесят на одного человека.

«Надо было Джейку взять хоть что-нибудь за гроб. Все равно старушка не жилец – слепому видно. Родственников нет. Половина, говорит, у нее, половина. Ну, так и взял бы половину! Или хоть половину половины. Гуманист!»

Дюк опять пересчитал. Сначала.

На все предприятие оставалось около девятисот долларов. И тысячу двести – если платить мисс Дэрроу за год.

– «Слепая лошадь» на ходу! – продолжала за дверью экономка. – Мистер Халло перед отъездом ей занимался. Она в сарае!

* * *

– Думаю, что удобнее всего будет наняться к этому человеку под видом медицинской сестры, – говорила доктор Бэнкс, держа Д.Э. Саммерса за рукав.

Весь день она не могла застать его ни в «Мигли», ни в доме умершей вчера миссис Смит и, наконец, дождалась у бензоколонки. Той самой бензоколонки, которая еще недавно было его собственностью.

– Я смогу сказать, что меня уволили из частной психиатрической клиники. Адрес по понятным причинам называть не стану. Намекну, что клиника находится в Вене. Упомяну кое-какие детали. Продемонстрирую некоторую излишнюю склонность к точности и скрупулезному соблюдению полученных указаний. Это мне свойственно. К тому же, одинокая женщина, иностранка, прекрасно подойдет. Ей некому будет болтать, ее можно без хлопот поселить при лаборатории, и меньше шансов, что кто-нибудь будет ее искать, если она вдруг исчезнет. Особенно если она предварительно сообщила соседям, что уезжает. Правда, – тут лицо доктора омрачилось, – мне придется предварительно снять жилье.

– И там пожить, – добавил Саммерс. – Разведать обстановку. – Он высвободил свой рукав. – Другими словами, вы ухватились бы за это дело и без нас, но у вас ни цента на накладные расходы.

Доктор подумала.

– Знаете, что? – сказала она, наконец. – Катитесь в ад.

– С удовольствием, – новоявленный детектив вежливо прикоснулся к шляпе. – Без вас, мисс.

И «Слепая лошадь» уехала.

2 марта 1926 года,

полдень

– Я не блондинка, – шепотом сказала доктор Бэнкс (на сей раз она догнала бывшего коммерсанта в мясной лавке). – Это совершенно другой цвет! Скорее, это можно назвать «пепельная шатенка«.

– Отстаньте, – тоже шепотом велел он.

Тишину нарушало только тремоло пальцами по прилавку бывшего коммерсанта и стук большого ножа, которым орудовал мясник за прилавком.

– Вы не знаете немецкого, – торжествующе прошептала доктор Бэнкс. – А я знаю. И даже хорошо знаю! Тетя заставила меня выучить его еще в детстве!

– Я помню, – Саммерс неохотно повернулся к ней. – Вам будет трудно поверить, доктор, но и я, представьте, провел не один месяц в Австрии, Германии и немецкой Швейцарии.

Вошедшие в лавку пожилые дамы тотчас прервали свою беседу. Обоих исподтишка рассматривали. Но доктор Бэнкс и не подумала уйти. Она вынула из сумки блокнот, делая вид, что выписывает некие рекомендации, сделала бывшему коммерсанту знак нагнуться и сказала на ухо:

– Я значительно старше пропавших девушек.

– Я это уже слышал, – тоже вполголоса ответил он.

– Я надену очки.

– Вы еще коньки наденьте.

– Что?

Ее не удостоили ответом. Саммерс взял у мясника три фунта говяжьей вырезки и вышел.

Телефон в «Мигли» второй день врал голосом экономки, что мистера Маллоу нет дома.

4 марта 1926 года,

без четверти час ночи

Маллоу уже ушел спать. Мисс Дэрроу снизу осведомилась, не хочет ли мистер Саммерс, чтобы ему в комнату принесли чаю и долго ли еще собирается бодрствовать, получила ответ, что нет, совсем недолго, и собралась на покой. Но в это время с улицы послышался скрип тормозов, на каминную полку упал отсвет фар, хлопнула дверца автомобиля.

Доктор Бэнкс никак не объяснила свой поздний визит. Она молча поднялась в библиотеку.

– Я, между прочим, вам не агентство Пинкертона, – объявил ей Д.Э. Саммерс. – Я дилетант и иногда, знаете, сплю [Девиз Международного Детективного Агенства Пинкертона: «Мы никогда не спим»].

– Я увидела в окнах свет, – сдержанно отозвалась доктор.

– Ну, даже, если вы начнете врываться ко мне среди ночи, чтобы взять измором, не надейтесь, – он пожал плечами. – Мой ответ вы знаете. Я сказал «нет «и повторю это, сколько потребуется.

Доктор без приглашения уселась в кресло.

– Вы не думаете того, что говорите, – сказала она спокойно. – Более того: вы сами знаете, что хотите, чтобы я присоединилась к вам в этом деле.

– А это не имеет значения, – Саммерс придвинул пепельницу и закурил. – Разговор не о том, чего хочу я, или вы, или кто-то еще. Я делаю то, что должен. Ни больше, ни меньше.

– Не имеете же вы в виду, что собираетесь провалить дело?

Доктор Бэнкс подняла ироническую бровь и тут только сообразила, что наделала.

– Ох, мистер Саммерс, простите меня! – поторопилась она. – Проклятый характер. Я хочу сказать, что с вашей… вашим… вашими способностями… или талантом…. гм… ну, я просто знаю, как вам свойственно… это, кажется, называется «зрить в корень«. Не можете же вы не понимать, что характер дела диктует необходимость моего участия?

Закончив, наконец, фразу, доктор Бэнкс почувствовала большое облегчение.

– Господи, мало того, что вы не умеете льстить… – начал было Д.Э.

Но почему-то никак не мог придумать окончание этой многообещающей фразы.

– Ну… э…

Саммерс пораскинул мозгами и сообразил, что взялся за дело не с того конца.

– Нет, доктор, – сказал он. – Тут, понимаете, дело не в том, что вы умеете как раз то, что нужно. Умеете, да. Это очень мило, но, как ни прискорбно, совершенно неважно.

– Поясните, пожалуйста. Что же, в таком случае, для вас важно?

Он глубоко затянулся.

– Хорошо, я повторю. Как вы уже слышали все эти четыре дня, важно то, что мне не хотелось бы, то есть, нет, я ни под каким видом, и вообще категорически не могу допустить, чтобы вы стали жертвой вивисектора. Нет, что за бред. Никогда. Ни за что. Нет.

– Не слышу уверенности в вашем голосе, – нахально заявила доктор Бэнкс.

– Это потому, что мне досадно. Мне и самому хотелось бы пригласить вас. Правда. Но это невозможно, вы сами все прекрасно понимаете, поэтому разговор окончен.

– Ах, так? – сказала доктор.

– Да, так.

Бывший коммерсант действительно испытывал нешуточную досаду, но сейчас с интересом наблюдал сцену: «я даже не собиралась уходить, хлопнув дверью у вас перед носом«.

– Пожалуйста, – с некоторым усилием, но совершенно отчетливо выговорила доктор Бэнкс. – Я прошу вас.

– Кого? – поперхнулся он.

– Я прошу вас позволить мне участвовать в этом деле, – ясным голосом произнесла доктор.

Она посмотрела в глаза собеседнику.

Как и любая женщина, доктор Бэнкс довольно часто смотрелась в зеркало. Она имела представление о том, как выглядит, в частности, тогда, когда воздерживается от принятия ошибочных решений. Было чрезвычайно похоже, что кое-кто сейчас копирует ее собственный взгляд. Или, – уверенность таяла с каждой секундой, – нет?

– Доктор Бэнкс, – мягко, но непреклонно произнес новоявленный детектив, – мне почему-то кажется, что вы собрались рыдать. Ну, рыдайте. Но имейте в виду: у вас ничего не выйдет.

– Почему? – ее голос как будто дрогнул.

– Потому что я не хочу, чтобы вас убили.

– Ах, так? – опять повторила доктор.

Саммерс вынул платок и хотел вручить ей, но она оттолкнула его руку.

Он подошел к окну и посмотрел на темную улицу. Постоял, сложив руки за спиной, сунул их в карманы. Взял с журнального стола бумаги и некоторое время рассеянно их читал. Доктор Бэнкс достала собственный платок.

– Да ну вас в задницу! – рявкнул, поворачиваясь к ней, Д.Э. Саммерс. – Чокнутая баба! Бешеная ку…

– Кукушка? – с готовностью подсказала доктор Бэнкс. – Куница? Кугуар? Кускус? Кубинский плоскоклюв?

Она вздернула голову.

– Что, очень хочется меня прибить? Из гуманных соображений, не так ли? А не кажется ли вам, что…

М.Р. Маллоу, который подслушивал за дверью, вошел в библиотеку.

– Сэр, – произнес он и оперся о дверной косяк, небрежно засунув руки в карманы халата, – совершенно с вами согласен. Полностью поддерживаю. Только последний дурак в состоянии принять ее безумное предложение. Только круглый идиот может взять женщину в логово маньяка. Надо совсем растерять последние крохи ума, чтобы тащить ее с собой.

– Сделай одолжение, уйди, – глядя не на него, а на доктора, – отозвался Джейк. – Я сам ей все скажу.

– …но в то же время мы с тобой оба понимаем: все бесполезно.

Образовалось молчание.

– Абсолютно, – подтвердила доктор.

– Хуже того, – продолжал Дюк. – Ты ее знаешь. И я ее знаю.

– Надеюсь, – добавила доктор Бэнкс.

– И мы оба понимаем, что так или иначе встретим ее там, у него в логове, – М.Р. усмехнулся. – Даром, что ли, она у нас Ирен Адлер? Я прямо так и вижу: «И вы здесь, доктор Бэнкс? Какой сюрприз!» Нам все равно придется ее вытаскивать, понимаешь?

– Еще посмотрим, кому и кого придется вытаскивать, – доктор скрестила на груди руки. – Если память мне не изменяет…

– Да помолчите вы! – взорвался Маллоу. Но, впрочем, тут же продолжил обычным тоном: – Так что давай-ка не станем тянуть резину. Сдадим, как разумные люди, позиции и подумаем, как все устроить. А вы, доктор, не улыбайтесь. Нечего тут улыбаться.

И скромно прибавил:

– Просто я реалист. Исхожу из фактов. И не смотри на меня так. Я не виноват!

Доктор – тоже скромно – улыбнулась.

– А как же пациенты? – спросил ее Саммерс.

– А к кому вы сами обращаетесь последние пятнадцать лет? – съязвила доктор Бэнкс.

Это была правда. Если в дело не вмешивались Маллоу, или мисс Дэрроу, или еще какие-нибудь обстоятельства непреодолимой силы, Саммерс звонил доктору Хоппу. Час езды на автомобиле против пятнадцати минут амбулатории доктора Бэнкс.

– К тому же, есть больница, – продолжала та. – И, наконец, миссис Кистенмахер прекрасно справляется с моими распоряжениями.

– Кстати, о миссис Кистенмахер, – Д.Э. прищурился. – Она знает, где вы?

– Я не отчитываюсь перед своим персоналом.

– Ладно. Но что вы ей скажете? Ведь как-то придется объяснить ваш отъезд?

– Некоторые дела в Европе.

Саммерс поднял бровь. Улыбнулся. Неторопливо прошел к креслу, сел, положил ногу на ногу.

– Если я ничего не забыл, однажды ваши «дела в Европе» окончились возвращением на год позже обещанного миссис Кистенмахер и без цента денег?

– На полтора года, – сухо поправила доктор Бэнкс. – С тех пор я уже была там. Не думаю, что моя поездка станет для миссис Кистенмахер неожиданностью.

– А как насчет нашего общества? – поинтересовался Маллоу. – Оно для нее неожиданностью не станет?

– Полагаю, ей незачем о нем знать, – доктор Бэнкс посмотрела Д.Э. Саммерсу в глаза.

– Не скажите, – ухмыльнулся тот. – На вашем месте я бы сделал этот факт своего рода козырем. Некой финансовой гарантией для прожигательницы жизни.

Доктор хотела съязвить, но, поразмыслив над тем, к чему это приведет, сказала только одно:

– Джентльмены, я сама решу этот вопрос.

– Я уже ей сказала, доктор! – закричала из коридора мисс Дэрроу. – Я звонила ей и сказала, что вы у нас!

С этими словами экономка вошла в библиотеку.

– Да кто вас… – начал Д. Э. Саммерс.

– Но сэр, она так тревожилась! – мисс Дэрроу развела руками. – Распоряжения мисс Бэнкс «на случай экстренных обстоятельств» не могли не навести Марту на мысли. Она говорит, ей теперь каждый раз кажется, что доктор хочет уехать тайно.

Доктор Бэнкс явственно пришла в замешательство.

– Что еще вы ей сказали? – спросила она.

– Все, мисс. Что у вас здесь совещание. Что вы собираетесь в Европу с джентльменами, чтобы расследовать кровавую драму. Что мистер Саммерс принял решение начать новую жизнь и собирается открыть детективное бюро. Что мистер Маллоу теперь настоящий писатель. И что им обоим пойдет только на пользу, если вы будете рядом.

За столом повисла тишина.

– Мисс Дэрроу! – произнес Д.Э. Саммерс тем своим тоном, который вызывал у его собеседника желание убежать и закрыться в уборной.

– Да, сэр?

– Больше вы ей ничего не сказали?

– Нет, сэр.

– Мисс Дэрроу, вы опять?

– Что, сэр?

Маллоу прокашлялся.

– Мисс Дэрроу, вы не хотите принести нам что-нибудь выпить? Раз уж у нас совещание. Господа, никто не против выпить?

В пятом часу утра доктор уехала. Маллоу, задевая за стены, побрел в свою комнату. Саммерс вошел к себе и рухнул в постель. Ему казалось, что он уснет, еще не успев забраться под одеяло. Но он вертелся с боку на бок, перекладывал так и этак подушку, переворачивал ее, сбрасывал и снова натягивал на себя одеяло – сна не было.

«… и вот что я подумала, – в который раз звучал в его голове голос доктора Бэнкс. – Дружба представляется мне существенно ценнее любви. Она, по сути, и есть любовь. Это ответ на ваш вопрос, мистер Саммерс, – помните, вы говорили, что не знаете, что такое любовь? – но только без всех тех бед, которые приносит приверженность страстям. Без лжи, без ревности, без уныния, без истерического отношения к своему внешнему виду, без всех тех опасностей, которые делают нас дураками, заставляют совершать пошлые вещи и наполняют нашу жизнь страхом. Любовь – этот опиум, которым пытаются опоить нас поэты, эта худая корова, питающая своими вялыми сосцами господ сочинителей, которым нечего написать интереснее, этот идол, которому поклоняются, даже не задумываясь. Все это удел дураков и бездельников, выдуманный от нечего делать. Да, от нечего делать. Вот это хорошо сказано. Любовь – язва, которая наполняется гноем лжи. Джентльмены, вы знаете лучше меня: стоит женщине сказать «да», как ее песенка спета. Я категорически против такого исхода. Да, это означает, что никакого счастья в браке не может быть. Как и в страсти. Но его и не бывает! Кратковременные минуты радости гибнут в пучине скорби. Жалкая иллюзия счастья тонет в мрачной трясине реальности. Зачем жить обманом? Дружба – вот что делает отношения между нами честными и счастливыми!»

«Господа, – провозгласил за ней голос Маллоу, – добро пожаловать в Тайное Общество Холостяков. Поднимемте же чаши. За дружбу! За свободу!»

И доктор подхватила: «За дружбу! За свободу!»

«За дружбу! За свободу!» – поддержал он сам.

Зазвенели бокалы.

«Господи Иисусе! – высказался голос мисс Дэрроу. – Доктор Бэнкс? Вы что же, собрались стать такой же развратницей, как эти двое?»

«Чем я хуже? – поинтересовался голос доктора. – Тем, что женщина? Чепуха. Мы будем собираться, чтобы пропустить рюмочку – время от времени, сплетничать, читать вслух детективы, слушать музыку, играть на пианино. Ходить в кинематограф, театр, мюзик-холлы. Перемывать кости своим любовникам. То есть, любовницам. Ну, это неважно».

«Матерь Божья! – ахнул голос мисс Дэрроу. – Что вы несете?»

«Правду, мисс Дэрроу. Мне уже тридцать четыре. Смешно заботиться о репутации в таком возрасте. Может у меня, в конце концов, быть любовник?»

«Хоть двадцать!» – успокоил ее бывший коммерсант.

К вящему возмущению мисс Дэрроу. Она всегда понимает все слишком всерьез. Нет, слишком буквально. Нет. Дело не в том, сколько именно любовников у доктора, а в том, что…

Все смешалось в голове Д.Э. Саммерса, и он уснул.

Глава 6, в которой доктор Бэнкс беззастенчиво пользуется своей безупречной репутацией

Они толкнули низенькую дверь и оказались на лестнице. Маленькой, всего пять ступенек, но очень крутой лестнице «Мигли», ведшей на чердак. Саммерс отпер дверь.

– Не разбейтесь.

– Я могу доехать до Нью-Йорка сама. Как я уже говорила, я в состоянии купить билет.

– Не говорите глупости. Нам только случайностей не хватало.

– Хорошо, но билет я куплю сама. Это мое последнее слово.

Саммерс устало возвел глаза потолку, но решил не тратить времени. Он закончил заряжать дамский браунинг и вручил ей.

Жестяная коробка от сардин уже была надета на гвоздь в балке.

Маленький автоматический пистолет 6,35 мм. Очень удобно носить в кармане или сумочке

– Правую ногу вперед, – велел Саммерс. – Нет, вот так. Выпрямите корпус. Спину немного назад. Руки выше. Теперь ниже. Пли.

В это время Микки Фрейшнер сидел на почте между телефоном и телеграфом. Он играл на бирже. Распоряжение от шефа гласило: как можно дороже продать десять акций «Тэмпико петролеум» – весь их неприкосновенный запас.

Курс «Тэмпико» был в последнее время не очень-то.

Акции превратились в двести долларов. Двое джентльменов остались без неприкосновенного запаса.

М.Р. Маллоу как раз беседовал с ювелиром в Детройте. Это не был Бауэр, с которым обычно вели дела. Это был еще один человек, который уверил, что перстень с сапфиром, приблизительная стоимость которого оценивается в восемьдесят долларов, платиновые запонки приблизительной ценой в сорок, и золотая подвеска в виде подковы с бриллиантами, приблизительная цена которой вместе с цепочкой составляет сто десять, вне всякого сомнения отправятся за границу.

Все эти вещи были подарками от их старой подруги – миссис Бауэр. Перстень – черт побери, какой был перстень! – Дюк получил от нее на свой тридцатый день рождения.

Если бы ему уже исполнилось тридцать пять, движимого капитала могло быть больше. Но ему все еще было тридцать четыре.

Д.Э. Саммерс тоже получил на свои тридцать лет запонки. Он был почти на год старше. компаньона. На тридцатипятилетие миссис Бауэр подарила ему цепочку с подковой и он носил ее, не снимая, до сегодняшнего дня.

* * *

Вернувшись, Дюк застал у «Мигли» столпотворение. Здесь были миссис Христодопуло с мужем и все многочисленное семейство Грацци. И Палпиты, и учительница мисс Чикеринг, так и не ставшая за пятнадцать лет миссис. И бывший владелец экипажей, ныне «Элькок-такси» со своим кузеном-кузнецом и сыновьями. И аптекарь Аджет, и преподобный отец Бродмеркель – все эти люди толклись у дверей, обсуждая, не стоит ли вызвать полицию. Дюк хотел спросить, что стряслось, как вдруг из дома раздались выстрелы.

Бах! – сверху посыпались стекла.

Все задрали головы: окно чердака было разбито.

Бах!

На балконе Палпитов разлетелся горшок с рассадой.

Короткая передышка – и снова: бах! Один раз, потом два… три, четыре, пять, шесть! Миссис Палпит вскрикнула. Мисс Чикеринг взвизгнула. Миссис Аджет схватилась за сердце. Отец Бродмеркель перекрестился и заколотил дверным молотком.

– Мисс Дэрроу! Мисс Дэрроу! С вами все в порядке?

Ему никто не ответил.

– Мистер Саммерс, я прошу вас убрать руки! – раздалось сверху.

Голос принадлежал доктору Бэнкс.

Пуля прожужжала где-то совсем рядом и пробила ковер, который висел на заборе.

– Уберите руки, вы мне мешаете! – голос доктора был, как всегда, хладнокровным. – Уберите, вам говорят!

Прежде, чем кто-либо успел высказаться по этому поводу, дверь открылась, вышла мисс Дэрроу и сердито стала стаскивать ковер с забора.

– Мистер Саммерс плохо себя чувствует? – поинтересовался аптекарь.

– Доктору требуется помощь? – засучил рукава кузнец.

– Как это похоже на мужчин, – прокомментировала мисс Чикеринг, – задавать риторический вопрос, когда нужно действовать!

Мисс Дэрроу оглядела толпу граждан. Лицо у нее было свирепое.

– Нет! – рявкнула она.

В толпе недоуменно переглядывались. Маллоу задрал голову.

– Эй! – крикнул он.

В разбитом окне чердака появилась доктор.

– Все в порядке, – сообщила она. – Мистер Саммерс пытается прострелить на стене чердака свои инициалы.

– Скажите ему: если он испортил мои простыни, ему и спать на них! – крикнула ей экономка.

Доктор обещала, что непременно передаст.

– Вам точно не нужна помощь, доктор Бэнкс? – крикнул кузнец.

Доктор заверила, что абсолютно.

Горожане разочарованно расходились. Мисс Дэрроу собралась за стекольщиком. Маллоу забрал у нее испорченный ковер и пошел в дом.

– Всего лишь небольшая дырочка, – доктор Бэнкс отошла от окна.

Вид у нее был независимый.

– Врушка, – Саммерс курил, сидя на старом комоде, – клеветница и хулиганка. Устроили погром в моем доме, испортили людям имущество да еще на меня же и свалили. Да на вас клейма негде ставить!

– Что мне оставалось! – защищалась доктор Бэнкс. – Вряд ли ваша репутация станет более… или, скорее, менее… я хочу сказать, она не пострадает.

– Да? – с интересом спросил бывший коммерсант.

– Боюсь, ваша ирония неуместна. Что может грозить репутации дома, в котором по ночам кто-то воет и что-то взрывается? Из которого распространяется зловоние, потому что там гостит профессор химии со своими опытами по изготовлению русского осетра? Дому, к которому посреди ночи едет пожарная команда, потому что там экспериментируют с дымовой шашкой?

Бывший коммерсант пожал плечами.

– Почему сразу «экспериментируют»? Я просто споткнулся. В темноте. Откуда я знал, что этой шашке так мало надо, чтобы сработать! А без нее мы бы никогда не выиграли ралли в Кракове.

– Да, я читала в газетах. Я сразу поняла, что грузовик по дороге из Кракова в Познань не случайно перевозил шашки. Подставная машина была в нем, правда?

– Это все в прошлом.

– Что можно думать о доме, в который врываются чужие жены с чемоданами!

– Это была одна жена! Одна… несчастная женщина. Не наша вина, что она орала за десятерых!

– А звуки? Что это были за звуки вчера ночью? У человека со слабыми нервами подобные вещи могут вызвать обморок!

– Маллоу пришла мысль, – бывший эвент-менеджер Форда махнул рукой. – Есть вероятность, что эти звуки помогут нам в деле.

– Но что это? Я проезжала мимо и едва не поседела, когда услышала.

– Отлично! – обрадовался Саммерс. – Если даже вы – просто отлично! Это, доктор, несколько простых фокусов с бутылкой и усилителем звука. У Маллоу, видите ли, отец изобретатель. Физик.

– А ведь родители мистера Маллоу – очень приличные люди. Не так ли?

Саммерс даже не обиделся.

– Кстати, вы с ними скоро познакомитесь, – он погасил окурок в жестянке из-под сгущенного молока. – Миссис Маллоу ждет нас в Вермонте к своему дню рождения.

– Нам есть смысл встретиться в Нью-Йорке, – холодно возразила доктор.

– Никакого. Она уже знает, что вы с нами.

– Передайте ей мои поздравления.

– Не могу. Нас ждут.

– Меня неожиданно вызвали к пациенту.

– Так, может, и затевать ничего не стоит? Я же говорил. Вы нужны пациентам.

Доктор сунула пистолет в сумочку и направилась к двери.

– Не удивлюсь, – ей пришлось пригнуть голову, чтобы не стукнуться о балку, – если выяснится, что «по дороге» нам придется завернуть на Берег Слоновой Кости.

Саммерс протиснулся вперед.

– Нет, не на Берег Слоновой Кости, – возразил он, нащупывая ногой ступеньку. – Всего лишь в Женеву. Там к нам присоединится Фокс.

Он помог ей спуститься и подал руку.

– Знаете, что меня поражает? Опять я во всем виноват. Хоть бы одна собака сегодня спросила: если мистер Саммерс палит в стену просто так, что доктор-то здесь делает?

Доктор улыбнулась своей улыбкой благотворительницы.

– Безупречная репутация – мой испытанный козырь.

Глава 7, в которой беззастенчиво врут родителям

Второго апреля в восемь часов утра «Слепая лошадь» въехала в Берлингтон, штат Вермонт. Авто выделялся среди прочих «Моделей-Т» своим почтенным возрастом. Можно было подумать, что он принадлежит служащему, мужественно скопившему на «жестянку Лиззи», не сумев получив кредит из-за слишком маленького жалованья. На перекрестке машина развернулась, обогнала тележку зеленщика, пересекла трамвайные рельсы и, дребезжа по булыжной мостовой, поехала по Колчестер-стрит.

Авто остановился у небольшого деревянного дома, какие любили строить в прошлом столетии – низеньком, всего-то в два этажа, с флигелем и галерейкой. Но белые колонны у входа больше не выглядели облезлыми. Наоборот, дом не так давно красили. Да и каменные ступеньки крыльца не стали руинами, как того можно было ожидать двадцать лет назад. Теперь они были новыми, и обещали простоять долго.

Двое джентльменов вложили кое-что в ремонт дома, прежде, чем потерпеть крах.

– Мальчики! Наконец-то! – миссис Маллоу обнимала по очереди то одного, то другого.

Годы здорово состарили ее. Но глаза цвета спелой вишни по-прежнему горели, талия, затянутая в платье шафранного цвета, стала еще тоньше, и еще ярче пламенели теперь уже не каштановые, а рыжие волосы. Она и смеялась, и плакала, и ругала компаньонов за долгое отсутствие, и требовала дать слово, что с этого момента они будут приезжать часто, очень часто, не реже четырех раз в год, и теребила их, и обнимала их, и даже успела дать М.Р. Маллоу любящей рукой подзатыльник за какую-то шутку.

– Томас! Они приехали! Джейк, негодяй, два года!

– Исправлюсь, миссис Маллоу, честное слово! – смеялся тот, бережно обнимая ее плечи.

– Вы всегда так говорите, бессовестный! – миссис Маллоу расправила ему лацканы. – А потом от вас ни слуху, ни духу!

– Ну мам, ты же знаешь… – попробовал оправдаться Дюк.

– Молчи, поросенок! Совести нет ни на вот столько! А почему вы на старой машине? Опять авария?

– Ага, – сказал Дюк.

– Надеюсь, ничего серьезного?

Тут миссис Маллоу рассмотрела их лица и пришла в ужас.

– Мы оба споткнулись на лестнице! – хором сообщили двое джентльменов.

За двадцать лет в доме почти ничего не изменилось: так же стоял у окна круглый столик с лампой и рукоделием, брошенным поверх стопки книг. Тот же диван перед камином, с ножками в форме шаров. И покачивалось кресло-качалка, и на крышке пианино по-прежнему стоял торшер и валялись пьесы. Но вместо акварелей миссис Маллоу на стенах висели теперь детские рисунки, а угол на потолке, у окна, как раз там, где проходил желоб водосточной трубы, опять отсырел.

В гостиную, смущенно покашливая в бороду, вошел изобретатель.

– Вы, наверное, доктор Бэнкс? А это, конечно, профессор Найтли? – живо поинтересовался он. – Рад приветствовать. Мой сын много рассказывал о вас. И о вас, доктор. Мне кажется, что я знаю вас давным-давно – так ловко он описывает вас в письмах!

Доктор Бэнкс понадеялась, что сын мистера Маллоу в своих письмах все же опустил некоторые эпизоды.

– Устали, дорогая? – вопрос миссис Маллоу был скорее утверждением.

Саквояж был немедленно отобран, а сама доктор Бэнкс препровождена в предназначенную ей комнату, оттуда в ванную и, признаться честно, не без удовольствия отдала себя заботам деятельной женщины.

– Томас! – кричала миссис Маллоу из коридора. – Помоги же мне с этими чемоданами! Хетти, куда вы опять подевались? Мне нужна ваша помощь! Хетти!

Из столовой показалась очень молоденькая и очень застенчивая горничная, пролепетала извинения и со всех ног бросилась исполнять свои обязанности. Простыни, полотенца, ванна, все, все.

Чемоданы, те, что не входили в личный багаж путешественников, были сложены в углу маленького холла внушительной горой, на которую с уважением посматривал изобретатель.

– Так, значит, Вена? – спросил он, когда крики, беготня и прочая суета затихли, и все сели завтракать.

– Да, – кивнул Джейк.

Эту тему следовало объехать с аккуратностью: родители понятия не имели о последствиях разрыва с Фордом. Изобретатель полагал, что компаньоны устраивают очередной рекламный эвент, в каковом заблуждении ему полагалось оставаться до… разрешения финансовой ситуации.

Отец подергал себя за бороду.

– Эх! – сказал он, не находя подходящих слов.

– Джейк, вы, конечно, навестите родных? – с улыбкой проговорила жена изобретателя.

Тот уставился в тарелку.

– Ну, миссис Маллоу! – тоскливо пробормотал он.

Она вздохнула.

– Милый, нельзя так.

– Почему нельзя? – коммерсант положил вилку и умоляюще посмотрел ей в глаза. – В этом нет никакого смысла.

– Будьте хорошим мальчиком и не спорьте. Это ваши родные.

У бывшего коммерсанта сделался окончательно несчастный вид, но миссис Маллоу строго постучала пальцем по столу.

– Нет-нет, этот номер не пройдет. Джейк, перестаньте. Доешьте, отправляйтесь и возвращайтесь к чаю. Соблюдем хотя бы вежливость.

Саммерс со вздохом кивнул. Доедать он не стал, вышел, извинившись, из-за стола, а через минуту, судя по звуку, открылась и закрылась входная дверь.

Дюк поморщился. Взгляд его тоже был устремлен в тарелку.

– Ты права, дорогая, – поспешно сказал Маллоу-старший.

– Эти дети, – продолжала его жена, – с ума с ними сойти, да и только.

– Может быть, не стоит настаивать? – осторожно спросила доктор Бэнкс. – Мне показалось, что мистер Саммерс не испытывает большого желания видеться со своей семьей.

– Дорогая, – голос миссис Маллоу звучал мягко, но твердо, – ему только так кажется.

– Да ничего ему не кажется, – мрачно пробормотал Дюк. – Зачем его каждый раз мучить – не понимаю. Ну, правда, мам. Его дом здесь. Ты же сама всегда говоришь, что у тебя не три сына, а четыре!

– Конечно, милый, – сказала миссис Маллоу.

Отец молча жевал.

– Вот ты говоришь, тяжело жить в ненависти, – продолжал Дюк. – Да разве ему делается легче от того, что ты заставляешь его туда ходить? Что-то я этого не вижу. Он мог бы просто плюнуть и забыть. Махнуть рукой. А вместо этого каждый раз….

– Ох, дети, – вздохнула миссис Маллоу. – Какие же вы все-таки бестолочи!

Дюк сверкнул было глазами, но тоже вздохнул, махнул рукой – и занялся обедом. Профессор Найтли – не очень к месту – рассмеялся.

За столом образовалась напряженная тишина.

* * *

Выйдя из-за стола, Саммерс поблагодарил миссис Маллоу, взял трость, перебросил через локоть пиджак, надел шляпу и вышел на улицу.

Там, куда он направлялся, никто не ждал коммерсанта с распростертыми объятиями, и он решил прогуляться пешком.

С того времени, когда компаньоны покинули Берлингтон, город существенно переменился. По улицам ездили автомобили, появилось много новых зданий, а зелени стало меньше. Набережную Винуски, где когда-то они познакомились с Дюком и по которой Джейк в детстве любил ходить босиком, расчертили каменные дорожки.

Ступеньки заросли травой и осыпались.

У самых ног коммерсанта речная волна обливала запутавшийся в сухих водорослях, белый от солнца, кусок каната. По воде проскакал мальчишка. Он увлеченно свистел в какую-то дудку.

Янтарная вода колыхалась на солнце.

Коммерсант выкурил сигаретку и взял курс на Чейс-стрит.

Вот уже больше десяти лет два или три раза в год приходил он к родительскому дому, молясь, чтобы его не заметили, топтался на углу – и уходил. Все равно миссис Маллоу не станет задавать вопросов. Так что это было своего рода традицией.

Но на сей раз во дворе было пусто.

Джейк подошел ближе. В конце концов, ему давно не пятнадцать. Можно спокойно сказать миссис Маллоу: «Не хочу». Эта мысль нравилась Д.Э. Саммерсу. Но по неизвестной причине всякий раз, когда он собирался завести этот разговор, находилась тысяча обстоятельств, чтобы его отложить.

В доме хлопнула дверь. Бывший коммерсант как раз щурился на вывеску: «Похоронный дом Саммерса: Гробы, саваны etc. Быстрый сервис ночью и днем», висевшую над флигелем. Он увидел, как на крыльцо вышла рослая молодая женщина в унылом платье со старомодным черным бантом на груди.

– Да, отец, – произнесла она, торопливо закрыла дверь, повернулась – и тут увидела его.

Мгновение женщина стояла неподвижно, затем вихрем сбежала по ступенькам.

– Ты! – потрясенно выговорил Джейк.

– Я, – все еще не веря своим глазам, подтвердила Эмми.

Саммерс стоял, как громом пораженный. Он открыл было рот, чтобы сказать сестре: «Он сказал, что я больше тебя не увижу. Я представления не имел, где тебя искать!». Как вдруг подумал, что если бы искал, то уж, конечно, нашел бы.

А Эмми говорила без остановки:

– Он все-таки отдал меня в пансион. Сказал, что я больше тебя не увижу. Пансионов было три, я не закончила ни один, и они отправили меня к тете Рейчел. Тетя умерла в этом году, на Рождество. Они никогда не передавали мне писем! Я же представления не имела, где тебя искать!

– А…

– Знаешь, никого не осталось. Роза у нас уже давно не служит. Дороти и София повыходили замуж. Дороти за Еноха, а София – за Мафусаила, ну этого, помнишь….

– Сколько же ему лет? – ахнул Джейк, припомнив свирепого джентльмена с большим носом и седыми бакенбардами, не упускавшему случая напомнить пресвитеру Саммерсу, что его сын опозорил общину в очередной раз.

– Шестьдесят два, но это неважно, – отмахнулась Эмми. – Ей самой-то уже тридцать семь! Зато он богат и благочестив. По крайней мере, с виду. Мистер Уксус и миссис Уксус в лучшем виде.

– Ну, а ты что же?

– Я?

Эмми взяла брата под руку.

– Пойдем? Мне нужно в лавочку.

– Керосин, – догадался бывший коммерсант.

– Он самый. Послушай, а ты можешь…

– Что за вопрос, конечно, я тебя увезу!

– Куда ты все время спешишь! – засмеялась Эмми. – Я знаю. Я хотела сказать: ты можешь купить мне мороженое?

Глава 8, в которой сплошной скандал из-за женщин

«Ванхеллер», «Уолдорф», имбирное, потом «Мараскино»[1], розовое, кофейное и еще пломбир «Дельмонико» – все это поместилось в Эмми за один раз.

Восемь рожков мороженого.

«Отец всегда был скрягой», – думал Джейк, не в силах определить, есть в доме деньги или отцовский «скорбный труд искупающий» все-таки пришел в упадок. В темноте и пыли стоял тот теплый, неряшливый запах, что издают старые дома с плохой вентиляцией, проржавевшими трубами водопровода и большим количеством нафталина, которым прислуга, не жалеючи, посыпает старье.

В холле, захламленном старой мебелью, среди которой торчала вешалка, громоздились сундуки. На сундуках валялись стопки слежавшихся газет, перевязанных веревками, пустые мешки, на них – таз. Горку дров рядом со входом в гостиную венчал чайник.

Мистер Эзра Джосайя Саммерс – рукоположенный пресвитер берлингтонской общины «Первая баптистская церковь», почетный председатель городского Общества трезвости и похоронный церемониймейстер сидел у камина, опираясь на свою палку. Ему уже исполнилось восемьдесят. Его старческие руки скрючила подагра. Его волосы стали седыми, редкими, а вечно мешающая прядь – такая же, как у сына, спадала сосулькой на лоб. Но фигура, хотя и стала еще более грузной, сохранила гордую осанку, темный сюртук «Принц Альберт» был ладно скроен и крепко сшит, и Джейк готов был поклясться, что на отце один из тех костюмов, что шились еще в те времена, когда будущего коммерсанта Д.Э. Саммерса водили гулять в платьице.

Пресвитер даже привстал в кресле, когда увидел, кто пришел вместе с дочерью. В горле у него захрипело и засвистело.

– Вернулся, блудный сын? – во рту похоронного церемониймейстера обнаружилась прекрасная вставная челюсть. – Хорошо. Очень хорошо.

Он долго и пристально смотрел на Джейка, потом тяжело поднялся, подошел и похлопал его по груди.

– Твой галстук неплохо выглядит. Мне нравится, как ты его завязываешь. Мистер Льюис тоже неплохо завязывал галстуки на покойниках, пока не попытался украсть бобы с огорода этих пройдох Лароз. Твой приятель Альфред выстрелил в него картечью.

Отец ухмыльнулся и Саммерса передернуло. Ни Альфред, ни Генри Лароз никогда не были его приятелями. Обоих братьев он и сейчас удавил бы собственными руками.

– Вспомни мои слова, – спокойно произнес он. – Из ябед не вырастают порядочные люди.

Отец закашлялся и долго, надсадно перхал.

– Альфред всегда стрелял солью, но на этот раз перепутал дробовики. Выстрел, – он взмахнул палкой, – и мистер Льюис больше не может так прекрасно завязывать галстуки. Ты вовремя. Идем. Мне надо работать.

Джейк улыбнулся.

– Боюсь, что придется тебе обратиться с этим соблазнительным предложением к Альфу. Раз уж он лишил тебя персонала, пусть…

– Альфред Лароз – г****! И Генри Лароз – г****! – гробовщик тяжело сжал пальцы на рукояти своей палки. – Никому нельзя верить. Идем.

Саммерс представил скальпель, не нуждающийся в стерилизации, и оцинкованный стол со стоком для омерзительных жидкостей, и зеленую банку с формалином, и фиолетовую с денатуратом, и большой шприц для заливания воска под кожу мертвеца – и множество других вещей. Встреча со всем этим была неизбежна, но бывший коммерсант надеялся, что состоится она тогда, когда его уже не будут волновать никакие вещи, проблемы и дела.

Похоронный церемониймейстер поднялся, подошел и сжал его локоть.

– Ты наследуешь мое дело. Нет, никаких вопросов! Ты вернулся. Значит, все в порядке.

Бывший коммерсант с тоской смотрел в щель между занавесей, где только что скрылась сестра.

* * *

Тем временем дела на Колчестер-авеню обстояли так себе. М.Р. Маллоу объяснял мачехе, почему он до сих пор не женат, затем отбрехивался по очереди от всех местных невест от шестнадцати до тридцати трех лет, и, наконец, должен был ответить нечто такое, чтобы миссис Маллоу перестала допытываться, когда же она, наконец, будет нянчить внуков.

– Я старый больной человек, – жалобно сказал он. – У меня живот болит. Наверное, что-то съел. И еще, ты знаешь, мам, кажется, я стал хуже видеть.

.

* * *

Опираясь на свою палку, отец вернулся к камину и опустился в кресло.

– Погоди, я только немного переведу дух – и пойдем.

Он дышал и со свистом.

– Как я устал. У меня совсем не осталось силы. Эти проклятые гимны по четыре раза за службу – они сделали меня глухим. Я провел всю жизнь в обществе полоумных. Я ничего не соображаю. Практическая сторона дела каждый день требует последних жалких остатков моих мозгов, а я устал.

Отец показал палкой на окно.

– У нас тут орудуют итальяшки, всякие Пистотти и Макарони. Хоронят вовсю. Хорошо еще, что они убивают друг друга, всегда есть работа. Да, итальяшки – это удар. Но ничего, сынок. Я выдал дочерей замуж – теперь я могу вздохнуть спокойнее. Мы справимся с тобой, справимся.

Джейк молчал.

– Что за времена, – бубнил похоронный церемониймейстер, – хоронить некого. Все разъехались.

– Да? – бывшему коммерсанту нужно было срочно отвлечь внимание отца на какую-нибудь другую тему. – А мне показалось, наоборот: понаехали.

– Понаехали, – брюзжал отец. – Знаешь, кого я хоронил до итальяшек? Ирландцев! Ирландцы, немцы, поляки – как только появился итальяшка со своей похоронной конторой, все переметнулись к нему. «Пресвятая Дева Мария!» – и все. Чертовы католики!

Он посидел молча несколько секунд, глядя в пустой камин, и произнес:

– Сейчас, сейчас. Я только немного посижу, и мы пойдем с тобой работать.

– Отец, – сказал Джейк, – ты неправильно меня понял. Я заглянул к тебе ненадолго. Хотел просто навестить и…

И осекся. Если сейчас заговорить об Эмми – добром это не кончится.

– Придется тебе нанять кого-нибудь в помощь, – продолжал бывший коммерсант.

Гробовщик шевелил губами, по-прежнему глядя в темный камин.

– Ты просто меня убиваешь, вот все, что я могу сказать. Славьте Господа! Я отдал своему делу всю жизнь. Оно кормило меня, мою семью. Я жил своими трудами. Я похоронил половину этого города. Нам было здесь очень трудно, очень. Со времен Гражданской войны так мало людей умирало здесь не своей смертью… Это же не Запад. Вот там гробовщики процветали. Но мы оставались здесь. Посмотри в мою приходную книгу. Посмотри на их возраст: восемьдесят пять, семьдесят девять, семьдесят восемь… Мне приходилось гоняться за каждым центом, как последнему жиду из Нью-Йорка. А ты хочешь, чтобы все это исчезло? Ни за что на свете! Ты явился и ты должен меня поддержать.

Раздался жуткий скрежет и хрип: часы над камином пробили час. Потом засипели – и продолжили свое зловещее тиканье.

– Не могу, – пробормотал Джейк. – Да и не хочу, ты же знаешь, что никогда не хотел. Я приехал ненадолго. Но у нас есть несколько дней и я могу поискать кого-нибудь, кто бы…

Отец протянул руку, как если бы собирался сказать что-то ему на ухо. Джейк наклонился – и похоронный церемониймейстер долго и с удовольствием щупал его галстук.

– Хорошо, очень хорошо, – прошептал он.

Бывший коммерсант замер.

– Папаша, что ты делаешь? Я не покойник.

Всю жизнь Д.Э. Саммерс гордился неизменно безупречным узлом своего галстука.

«Как?! – М.Р. Маллоу смотрел в зеркало, зверски вращая глазами. – Как ты это делаешь?

– Как-как, обыкновенно», – бубнил, даже не глядя на себя, Д.Э. Саммерс.

Галстуки-жабо, широкие галстуки из атласа, галстуки-бабочки на тонкой полоске стоячего воротника, пластроны и манишки – всему этому он учился с детства. Все эти разновидности респектабельных удавок должны были лежать на впавшей мокрой груди покойника так, как если бы снизу их подпирало невидимое дыхание.

Гробовщик с огорчением выпустил галстук из рук.

– Все пропадает, вот честное слово, пропадает, – пробормотал он, заглядывая в глаза сыну.

– Я же сказал тебе: нет.

Отец ласково заморгал. Его выцветшие зенки сочились старческими слезами, под ними набрякли мешки, улыбка была бессмысленной.

– Вот чего я дождался от сына, – промолвил гробовщик совсем как в былые времена, и сложил руки на животе. – Правильно. Правильно. И с Иовом так же было. Иов был праведником, Господь решил испытать его, как испытывает меня сейчас.

– Что тебе дались эти покойники? – как мог, мягко, произнес его сын. – Тебе девятый десяток. Почему ты никак не успокоишься?

– Я понял, – покивал отец. – Я успокоюсь. Я брошу все, уйду за стены города и буду сидеть в выгребной яме. Я буду ждать Господа. Как Иов.

– Не знаю, чем тебе и помочь, – бывший коммерсант пожал плечами. – Где я возьму для тебя городские стены? Но если ты так хочешь, чего для папаши не сделаешь, сам построю. Выгребных ям у нас хватает. Ты сможешь, как Иов, сидеть в навозе и скоблить свои струпья черепком.

– Аллилуйя.

– Да, вот что. Я хотел поговорить с тобой об Эмми.

– А? – удивился отец. – Что?

– Она уезжает со мной.

Джейк произнес это небрежно, ожидая бури.

– Пусть уезжает, – отец с кряхтением вытянул ноги и прислонил рядом упавшую палку. – Пусть едет, куда хочет. Но выслушай меня. Я тебе говорю о моем предприятии.

Он сделал сыну знак нагнуться так, чтобы их лица оказались как можно ближе.

– Оно должно сохраниться. Великие белые парни хоронили друг друга в этой стране, когда их убивали индейцы. А что было хорошо для них, хорошо и для меня.

– Ты что, папаша, окосел? – ахнул Джейк. – Какие великие белые парни?

– Я не окосел, – сказал отец безо всякой обиды и радостно захихикал.

– Какие великие белые парни! – заорал Саммерс. – Что ты несешь, старый?

– Франклин, Джефферсон и прочие разные великие люди, – серьезно сказал гробовщик.

Он поднимался, тяжело опираясь на свою палку.

– Я хочу, чтобы ты остался здесь. Чтобы ты высоко нес знамя скорбного дела нашего, потому что без него ко времени тысячелетнего царствования Его в Вермонте не останется ни одного порядочного похоронного заведения.

Старик медленно выживал из ума.

* * *

Разговор с миссис Маллоу кончился визитом к оптику. Дюк боролся до последнего. Он проявлял ловкость, изворотливость и прямо-таки головокружительную дипломатию.

Результатом стал заказ новых золотых очков. Которые должны были обойтись компаньонам в двадцать два восемьдесят. Которые, в случае, если клиент не придет за заказом, забрала бы мачеха этого клиента. Которой опять ударило в голову творить добро.

Деваться было некуда. Маллоу разменял последнюю стодолларовую купюру.

Беда не приходит одна. После оптики пришлось идти с мачехой к портному. Потом к сапожнику. Потом миссис Маллоу решила заглянуть в галантерейную лавку.

Удивительно, как в ситуации, когда необходимо экономить, каждая мелочь так и норовит ударить вас по карману.

* * *

– Ну, я пойду, – Джейк поправил висевший на локте пиджак и крикнул: – Эмми, ты готова? Все, отец, теперь ты сможешь вздохнуть спокойно.

Он уже почти подошел к двери. Эмми, крикнувшая сверху «да», уже сбегала по лестнице.

– Подожди-подожди-подожди, сыночек, – гробовщик поманил пальцем. – Иди-ка сюда.

Джейк неохотно вернулся.

– У меня похоронное дело, – сказал отец. – Бывали времена и получше, но я могу показать свои расходные книги и тот налог, который я плачу штату. Контора приносит мне одиннадцать тысяч в год. Скажи-ка мне, любезный сыночек: каковы твои доходы?

Возникла пауза.

– Зачем тебе? – хмуро спросил Саммерс.

– Мне это интересно. Ты куда-то собрался увезти мою дочь и свою сестру. Скажи мне свои доходы. Открой тайну. Назови мне цифру.

– Цифра «достаточно» тебя устроит?

Отцовская палка пригвоздила его туфель к полу.

– Так говорят в магазине, где продают «роллс-ройс»: «Мощность двигателя достаточна». Ты, кажется, не в магазин пришел, а к папаше.

– Ого! – развеселился коммерсант. – Откуда это ты знаешь такие вещи?

– Это написано в каждой газете. Сыночек, не перебивай меня и скажи: сколько ты зарабатываешь и как?

Последовало долгое молчание. «Его контору нужно продавать сейчас, – лихорадочно думал Саммерс, – когда он умрет, за нее не дадут ни цента».

– Ну, хорошо, – сказал, наконец, он. – У меня… Какого черта я должен называть тебе цифры!

– Плевать, я сам назову тебе цифру. Скажи мне только, как ты зарабатываешь на жизнь.

– Автомобильный сервис и рекламное бюро. Ты знаешь, отец, что такое рекламное бюро?

– Я не могу, держите меня! – гробовщик засмеялся астматическим смехом. – А то я не знаю, что такое рекламное бюро! Боже, какой ерундой занимается мой сын. Всегда удивлялся, что за это кто-то платит. Автомобильный сервис – это интереснее. И что? Что ты делаешь?

– Обслуживаю автомобили на дороге.

– Ты стоишь на дороге?

– Да, – Саммерс улыбнулся. – Мое заведение стоит на дороге.

– И сколько оно тебе приносит?

– В год – тысяч двадцать.

– Гм, это неплохо. А скажи мне, сыночек, от чего зависят доходы в твоем деле?

– Папаша, – прищурился коммерсант, – что-то ты выглядишь слишком бодрым для немощного старика.

– Я бодрый потому, что передо мной счастливое будущее, – кротко ответил гробовщик. – Оно безгранично и бесконечно. Оно залито сияющим светом. Я ведь не суетен. Меня ничего не тревожит, не вносит разлад в душу. Люди умирают всегда, и всегда их будут хоронить. А твои поганые автомобили… Двадцать лет назад твой поганый бензин продавался в аптеке по одному центу за галлон. Сейчас человека, который захочет открыть свою собственную газолиновую станцию на шоссе, сметут быстрее, чем улетает испорченный воздух, когда открывают форточку. Если, к примеру, я продам контору, куплю две бочки, покрашу их желтой краской и выставлю на шоссе, я не проживу и двадцати минут. И ты хочешь сказать, что вполне преуспеваешь?

Он засмеялся, задохнулся, закашлялся и, наконец, уставился на сына.

– Видишь ли, папаша, это не просто газолиновая станция. Во-первых, это станция обслуживания. Заправляем, чиним, красим и все такое. Все, что может понадобиться. А во-вторых, я работаю… – Саммерс замешкался. – …я работаю на Форда.

– Ты работаешь на заводе? – глумливо усмехнулся отец.

– Нет, – отрезал Джейк. – Долгая история.

– Изложи мне ее покороче, чтобы я понял.

– Черт возьми, какой у меня занудный папаша.

– Я не занудный.

Саммерс наклонился к самому уху гробовщика.

– Ты измучил меня. Почему я должен перед тобой отчитываться?

– Потому что ты никак не можешь уяснить сам себе, что…

– …ты всего за полчаса вынул из меня душу! – заорал бывший коммерсант. – Я закрою тебя в уборной, ты, старый лунатик!

– Мне и так приходится проводить там много времени, – кротко отозвался отец. – Я не против. Если ты будешь приносить туда несколько кусочков колбасы, мне этого будет достаточно.

Он крепко ухватил сына за рукав.

– Так, значит, ты остаешься?

Саммерс был рад, что его сейчас не видит компаньон, миссис Маллоу, или, не приведи Боже, доктор Бэнкс. Никто не должен был видеть его в таком состоянии. Грудь бывшего коммерсанта вздымалась, ноздри подергивались. Он чувствовал, что у него дрожат колени, словно в те времена, когда братья Лароз ждали его за углом после уроков.

– «Мы работаем на Форда»! – передразнил отец. – Ха, ха, ха. Я понимаю такую работу: сборка автомобилей, прикручивание гаек, притирание клапанов и тому подобные вещи. Это мистер Форд не делает без тех, кто это умеет. Дорогой сыночек, ты этого не умеешь, верно? А что касается всего остального – неужели ему никак не обойтись без тебя? Да? Значит, есть какая-то работа, которую мистер Форд не может выполнить без тебя?

– Есть такая работа, – спокойно ответил Джейк. – Она называется эвент-менеджер.

Отец ласково заморгал.

– Мне всегда казалось, что на тебе плохо отразилось, когда ты в детстве упал с качелей. Я знал, что это не пройдет даром.

– Да пошел ты к черту.

И Саммерс направился к выходу.

– А ты знаешь, что я видел мистера Форда? – отец нехорошо усмехнулся ему вслед.

Бывший коммерсант остановился.

– Где же ты его видел?

– Тогда он еще не был настолько богат, как сейчас. Но он заезжал, проездом был в нашем городе. Я встретил его в ресторане, где обедал тогда.

– Ты? – с улыбкой переспросил Джейк. – Обедал в ресторане?

– Я обедал, – подтвердил отец.

– Ты? В ресторане? – Саммерс хлопнул себя по колену и рассмеялся. – Да никогда в жизни не поверю, что ты там обедал. Я не был в ресторане ни разу, пока не уехал из дома. Ты же всю жизнь скряжничал. Ты всегда говорил, что подобные заведения – порождение греха!

– В молодости мы ведем себя не так, как хотелось бы, чтобы мы вели себя в старости, – смиренно сказал отец. – Иногда, – он особенно подчеркнул это слово, – я бывал в ресторанах. И вот однажды туда зашел мистер Генри Форд. Все сказали: «Вот это – мистер Форд«. Ты сидел тогда рядом со мной, такой маленький, славный, с такими белоснежными волосиками на голове. Мистер Форд погладил тебя по ним и сказал: «Знаете, сэр, у вас неплохой мальчуган. Он станет вам надежной опорой в старости».

Джейк в изумлении смотрел на отца. Даже при самых грубых подсчетах получалось, что в 1908 году, когда к Форду пришла первая слава, и где-нибудь, вероятно, уже могли узнавать его в лицо, Джейк Саммерс и сам мог сидеть в ресторане с маленьким сыном – при некотором стечении обстоятельств.

– И что? – усмехнулся он. – Это что-то меняет?

– Неважно, – отмахнулся пресвитер. – Я просто хочу сказать, что похоронное дело надежно. В конце концов на Сент-Какамбер-авеню есть Церковь Последних Двадцати Трех Дней Иисуса Святой Пятницы. Пока она стоит, все ее члены будут хорониться исключительно у меня. Их довольно много.

– Ну и сколько же этих членов? – едко поинтересовался бывший коммерсант. – Трое? Пятеро?

– Хотя бы и так! – не сдался гробовщик. – С их чадами и домочадцами получается…

– Ах, вот что, – протянул Саммерс и небрежно скрестил руки на груди. – Ну-ка, теперь ты мне расскажи: сколько народу в год там умирает?

– По двое, – быстро сказал отец. – По двое, по трое.

– Сколько же ты с этого имеешь?

– Неважно, я буду иметь это всегда. Никто из их родных никогда не пойдет к итальяшкам.

– Сколько же покойников ты обрабатываешь в год? И что ты с этого имеешь? Не рассказывай мне, что ты еще печатаешься в ваших вонючих газетах.

– Истинная репутация… – начал пресвитер баптистов.

Он посмотрел в глаза сыну. Повисло долгое молчание.

– У тебя подагра, – негромко произнес Саммерс.

– Голос Господа нашего движет нашими членами ежедневно и ежечасно без всяких болезней, – упрямо возразил пресвитер.

– Посмотри на свои руки, ты, старая развалина!

– Это руки человека, который всю свою жизнь зарабатывал хлеб своими руками. Как Иов!

– Вряд ли этому человеку заказывают такие же шикарные похоронные церемонии, как раньше, – заметил сын. – Кроме того, магазин цветов, в котором он покупал венки раньше – что-то я не вижу больше его на углу Какамбер-стрит с Черч-стрит.

Гробовщик опять ласково заморгал.

– Да, – сказал он. – Потому что весь угол угол Какамбер-стрит с Черч-стрит, и далее от Мелон-стрит и Гранд-Какамбер-авеню – все это принадлежит мне. Я вложил все деньги в эту недвижимость. Эта земля и все, что на ней стоит – мое. Я богат, сын мой.

Глава 9, в которой бывший коммерсант узнает о себе нечто новое

– Как же ты не понимаешь, что я хочу тебе добра? – сказал Саммерс-старший, увидев, что Джейк твердо намерен уйти.

– Ой, – устало отмахнулся тот.

– Глас Господа нашего отчего не раздается в ушах твоих? – послышалось ему в спину. – Неужели ты не слышишь, что я всячески призываю тебя к нему? Чтобы ты понял греховность всего суетного, тленного. Уж кому и знать про суетность тленного, как не мне?

Ему не ответили. Джейк Саммерс уже был в дверях.

– Ты каким идиотом был, таким и остался, – сказал гробовщик. – Я думаю, что падение с качелей было причиной… Ты был совсем крошкой тогда.

– Отец, может, у тебя есть какие-то другие сыновья? – обернулся Джейк. – У нас никогда не было качелей.

Возникла пауза. Саммерс машинально прикоснулся к маленькой отметине с правой стороны рта, которая как-то бросилась в глаза Фоксу, о которой в свое время спрашивал компаньон, и даже миссис Маллоу когда-то поинтересовалась: «Откуда у вас этот шрам, Джейк?»

– Болван! – рявкнул отец. – С каких качелей ты упал, в таком случае?

– Я упал с качелей в Баттери-парке. Мне было тринадцать. Когда я вернулся домой, ты выпорол меня, не задавая никаких вопросов.

– Ну, значит, я про эти качели и говорю. Я так переживал! Так переживал, когда ты упал с качелей! Потому и выпорол!

Саммерс фыркнул.

– Да ты вообще не знал, что я упал с качелей.

– Я знал, – уперся отец. – Мне сказали.

– Кто тебе сказал?

– Доктор Моррис.

Саммерс попытался вспомнить, знакомо ли ему это имя. Выходило, что нет. В случае, если в доме кто-нибудь болел, приходил доктор Питерс. Но доктора Питерса он помнил лет с десяти. До него был какой-то другой – совершенно точно. Может быть, как раз он? Но ведь…

Отец прищурил глаза.

– Он тебя видел.

– Чертов докторишка, – рассмеялся Джейк. – Ишь, ябеда. Надо было его тогда прибить.

– Я его зимой похоронил, – успокоил отец. – Он и тогда-то был очень стар. Славьте Господа!

Гробовщик помолчал.

– Моррис, – пробормотал он. – Ты прожил не такую длинную, как моя, но удивительно бессмысленную жизнь. Ты не понял ничего. Ты думаешь, если я хороню одиннадцать покойников в год и получаю с этого тысячу сто долларов, то это все?

– А что еще? – изо всех сил удивился коммерсант. – Ах да, ты ведь говорил про недвижимость.

И он небрежно махнул перчатками.

– Ты знаешь, откуда взялась эта недвижимость? – поинтересовался отец.

– А откуда взялась эта недвижимость?

– Я полагаю, ты помнишь, что доктор Моррис известен в нашем городе, и не только в нем, но и в значительной части штата как хороший зубной протезист.

Бывший коммерсант пожал плечами.

– Так это дантист? Тогда понятно. Ну, пап, ты даешь. Откуда же я могу помнить фамилию дантиста?

Фамилия дантиста, точно, была ни к чему. В детском возрасте Саммерс был в его кресле всего один раз, и дал себе железную клятву ни под каким видом не допустить второго. Второй раз состоялся ровно восемь лет назад. М.Р. Маллоу страшно завидовал компаньону по этому поводу, хотя и говорил, что только конченый маньяк может чистить зубы дважды в сутки по пять минут независимо от времени, настроения, степени опьянения, плохого самочувствия, усталости или спешки.

– Я не удивлен, что ты так и не научился видеть дальше собственного носа, – снисходительно произнес отец. – Доктор Моррис был чудесный золотых дел мастер. Никто, как он, не мог облачить в золото абсолютно железные зубы. Ты догадываешься, мой дорогой мальчик, откуда у него были такие зубы?

– Папаша! – потрясенно прошептал коммерсант.

– Да, я тебя слушаю? Аллилуйя, славьте Господа!

– Папаша, – задушевно повторил Джейк, – когда я продавал бальзам «Друг мужчин» – почти чистое слабительное – честным гражданам в Калифорнии и разные другие штуки – то и тогда меня не хватало на такое свинство! И после этого ты обвиняешь меня в беспутности?

– Унция золота [аптекарская унция – 30 г] с одного покойника – совсем не мало, – отец потряс пальцем. – Господь Бог наш постоянно, во всех откровениях своих учит нас рачительному отношению к имуществу. Даже Исав продал свое первородство за миску чечевичной похлебки. Сейчас этот суп, хороший бобовый суп с томатом наливают даром разгильдяям вроде тебя, чтобы они не работали. Как меняются времена!

«Черта с два они меняются, – подумал бывший коммерсант. – Вот, оказывается, в чем дело. Я не паршивая овца, а достойный наследник. Не беспутный тип, позорящий семью, не авантюрист, сбившийся с пути, а потомственный жулик. Настоящий, беспримесный».

– Папаша, папаша, – Саммерс покачал головой. – Да на тебе клейма негде ставить! А еще беспомощным прикидываешься. Гуляй в саду, ешь мороженое, корми лебедей в парке и не приставай ко мне со своими покойниками!

– Да, о клеймах, – не унимался похоронный церемониймейстер. – Половину золота доктор Моррис забирал себе. Ну, а свою половину я должен был как-то легализовать.

Бывший коммерсант почувствовал, как опустело в животе.

– О Господи! – воскликнул он. – Это же тридцать лет тюрьмы. Как ты это делал?

– Очень просто, – с улыбкой сказал отец. – Я переправлял свою половину золота в Соединенное Королевство.

Саммерс помолчал. Сдвинул брови.

– Погоди, что-то я не понял. Куда ты девал золото, на котором нет клейма?

– Бестолочь, – отмахнулся отец. – В Англии нет клеймения золота. А у нас, любезный сыночек, ставится клеймо Федерального Резерва. Ты и этого не знаешь? Что же ты тогда знаешь?

Теперь уже Саммерсу было плевать на оскорбления. С золотом он дел не имел. Ему было интересно другое.

– А… через кого ты это делал?

Лицо пресвитера просветлело.

– Ну, если ты войдешь в долю и, наконец, отбросишь все свои фанаберии, я тебе…

– Нет, в долю я не войду.

Бедность, позор, голод, что угодно, только не это.

– …много чего объясню, – триумфально закончил отец и с заговорщицким видом прошептал: – По правде говоря, эти итальяшки мне многим обязаны. У них постоянно масса проблем. Ты помнишь старый добрый кольт, из которого я учил тебя стрелять в подвале? Сейчас в моде страшные пушки, которые превращают человека в фарш! Они разносят его голову спереди! Помнишь, как раньше выглядело выходное отверстие от пули? Теперь вместо выходного отверстия сносит полбашки! А ведь мать должна видеть своего сына в гробу, как живого! Эти макаронники совершенно не в состоянии ничего сделать аккуратно. Они вообще ничего не умеют!

Он поманил сына пальцем:

– Никому не говори, но, между прочим, многие из клиентов этих макаронников привозятся ко мне. Это я придаю им благообразное католическое выражение лица человека, умершего своей смертью. Ты не поверишь, большинство из них в первый раз в жизни имеет приличное выражение лица.

В повисшей тишине стало видно, как исчезает солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавеси: должно быть, над домом проплывала туча.

– Старый… – медленно начал Джейк.

– Оставайся с нами! – отец шутливо пихнул его в бок. – Это далеко не все. У нас большие перспективы!

Он приподнялся и прошептал ему на ухо:

– Огненное погребение. Оно дает невероятные возможности!

«Нет, меня все-таки заберут в сумасшедший дом, – подумал бывший коммерсант. – Сам сдамся. Если когда-нибудь выберусь отсюда».

– Что же ты имеешь с огненного погребения? – спросил он вслух.

– Многое, – похоронный церемониймейстер преисполнился энтузиазма. – Например, кое-что от людей, которые застраховали своих родственников.

И он захихикал в кулак.

С момента, как ушел Д.Э. Саммерс прошло уже три с половиной часа. В доме Маллоу забеспокоились.

Глава 10, в которой все еще хуже, чем было

Отец сел удобно, сложил руки на животе.

– Представь себе, сыночек, что, например, умерла престарелая мисс Смит, которая заключила договор в «Страховом обществе Ллойда» и вдруг скоропостижно скончалась. Вечером ко мне приходит молодой человек из страховой компании и говорит: «Э-э-э, э-э-э, это у вас мисс Смит?» Я говорю: «Да». – «Мне нужно получить решение суда. Когда она отправится в крематорий?» Я говорю: «Боже мой, через три дня, как и положено». Молодой человек говорит: «Благодарю вас», – и отправляется за решением суда. На следующий день утром мы отправляем мисс Смит в крематорий, а я говорю молодому человеку: «Боже мой, извините! У меня голова пошла кругом. Я все перепутал!»

– Ты отправил мисс Смит в крематорий раньше времени? – едва дыша, переспросил Саммерс.

– Да, – гробовщик почесал голову, – произошло недоразумение. Сам не знаю, как это вышло. Я не хотел причинять страданий скорбящим родным.

– Сколько же раз ты…

Похоронный церемониймейстер вскочил и замахал руками.

– Еще ни одного! Это только мои мечты! У нас еще нет огненного погребения, – он чуть не плакал. – Мы отстаем от жизни!

– Отстаем от жизни? – Джейку едва не стало смешно. – Да у тебя в доме даже электричества до сих пор нет, старый дурак!

– Ты знаешь, сколько стоит электричество? – тут же поинтересовался похоронный церемониймейстер.

– Знаю!

– А то! – отец крякнул. – Я и без электричества хорошо вижу. У меня прекрасная хирургическая лампа с рефлектором.

– То-то ты все время щуришься. Ты бы хоть занавеси раздвинул. Сидишь в темноте, как крот.

– Сыночек, ты дурень! – отец направился к занавесям, но не отдернул их, а только посмотрел на улицу в щель между ними. – Ты что думаешь, я всерьез? Милый мой, если ты сбежал из дома от такого папаши, которого ты себе вообразил, ты бежал от призрака. Я совсем не такой.

Он подошел к сыну и шутя стукнул его палкой по ноге.

– Давай, я веду тебя в курс дела, а? Как-нибудь на днях, ночью, мы обработаем очередного итальянского покойничка, разопьем у меня в морге бутылочку виски и все обсудим. Я расскажу тебе много интересного!

– Ну все, сейчас точно надо отступать, – вполголоса сказал коммерсант как бы самому себе.

– Ты можешь отступать, сколько хочешь. Но я зародил сомнения в твоем сердце?

– Ох, совершенно забыл, – коммерсант почесал затылок, изображая досаду. – Я же паршивая овца.

– Слушай, овца! – рявкнул гробовщик и Саммерс шарахнулся, чтобы не дать отцу схватить себя за галстук. – Здесь сам Господь Бог Спаситель наш незримо предстоит!

– Ну, пускай себе предстоит, а я пойду.

Пресвитер со скрипом усаживался.

– Хорошо, – добродушно сказал он. – Лишу наследства.

– Лишай, – задушевно согласился сын. – Далось мне твое наследство.

– Какой интересный вопрос, – произнес отец каким-то новым тоном. – Значит, тебе мое наследство не нужно?

– Нет. Не нужно, – улыбнулся бывший коммерсант.

– А вот мне твое очень даже нужно.

Бывший коммерсант с облегчением рассмеялся.

– Мое завещание у нотариуса. Тебя там нет.

– Мы с мистером Скьявони этот вопрос обсудим, – заметил гробовщик с нехорошей усмешкой.

Саммерс ослабил узел галстука, делая вид, что поправляет его небрежным жестом.

– Знаешь, отец, по-моему, ты устал. Тебе нужно отдохнуть в каком-нибудь комфортабельном санатории.

– Никогда этим делом не баловался, – возразил гробовщик. – Не отдыхал. Всю жизнь работал. Я привык.

– Думаю, самое время. У меня есть знакомые. Тебе помогут устроиться в отличное респектабельное место. Там есть озеро, парк. Библиотека. Ты сможешь найти там много книг и журналов… э-э-э, на интересующие тебя темы.

В эту минуту он с ужасом вспомнил, что устраивать отца даже в самом скромном «санатории» денег нет. Засунуть отца в сумасшедший дом для бедных?! Да милосерднее будет его застрелить!

– У тебя есть какая-нибудь девка из психушки, что ли? – отец гадко засмеялся.

Коммерсант вздрогнул от своих мыслей.

– Что делать, папаша, ты совсем выжил из ума.

– Сыночек, оставь свои фанаберии! – похоронный церемониймейстер молитвенно простер к нему руки. – Войди в мое дело. Тебе понравится.

– Так, – сказал Саммерс. – Прежде, чем я пойду, скажи мне. Мне просто интересно: как ты думаешь, на что нужны деньги?

На этот раз молчание было особенно долгим.

– Тебе не нужны деньги? – удивился отец.

– Нет, почему же. Но как ты думаешь, на что они мне нужны?

– Но я не знаю! – отец развел руками. – Наверное, ты хочешь семью?

Саммерс фыркнул.

– Да кто за меня пойдет с таким папашей.

– Очень мне нужна твоя семья и твои ублюдки, которые будут мне тут вонять, орать и гадить в саду, – тоже фыркнул гробовщик.

– Тогда зачем тебе понадобилось тянуть меня в свое дело, когда у меня есть собственное?

– Да потому что я хочу передать тебе свое дело!

– Папаша. Хватит.

Саммерс понимал, что будет почти болен, когда окажется в доме Маллоу, но первое, что он сделает – достанет бювар и напишет: «Дорогой Мики, ситуация обстоит так-то и так-то. Похоронное дело нужно продать уже сейчас. До возвращения из Европы заниматься им не смогу. Возьми с собой старого мистера Фрейшнера. Вдвоем у вас наверняка получится убедить моего отца продать дело и тогда…»

Старый гробовщик выбрался из кресла и приблизился к сыну вплотную.

– Голубчик мой, если ты при мне живом собираешься продавать дело, это будет то же самое, как если бы ты собирался продавать его после меня мертвого! Ибо тебе тоже предложат одни гроши. Все в городе ждут, когда я помру и надеются, что оно достанется им за тридцать долларов, – он потыкал сына пальцем в грудь. – Ты, ангел мой, вынужден будешь принять его и продолжить, чтобы продать спустя какое-то время. И ты останешься здесь и познакомишься со всеми моими клиентами. И ты войдешь в Церковь Простых Предпоследних дней. И я познакомлю тебя с мистером Скьявони. Чтобы все в городе знали, что дело продолжено, а не продано мистеру Скьявони с молотка!

– Мне не нужно твое дело! – потеряв терпение, тоже заорал бывший коммерсант. – Пусть оно уходит с молотка. Пусть оно катится к черту в задницу! Ты изуродовал мне всю жизнь своим делом!

Гробовщик чуть не плакал.

– Но оно же пропадет!

– Туда ему и дорога!

– Ладно, – с мстительной покорностью сказал отец. – Ладно. Я усыновлю молодого итальянца.

– Валяй, – Джейк пожал плечами. – Усынови. Хоть молодого итальянца, хоть старую итальянку.

Он опять хотел уйти, но отец поймал его за рукав.

– Хорошо, быть посему, – сказал он. – Если ты не хочешь, если ты не можешь, если у тебя нет… – он замолк. – Так ты продаешь автомобили?

– Да.

– И сколько же ты продаешь автомобилей в год?

– Несколько сотен.

– Войди в берега, – посоветовал отец. – Несколько десятков, ты хотел сказать? Двадцать автомобилей? Двадцать пять? Тридцать?

– Они дешевые, – коммерсант небрежно махнул рукой. – Автомобили стали покупать чаще, чем ботинки. Ты не представляешь, как расхватывают фордовские жестянки.

Отец зевнул.

– А если продать столько жестянок, что на них упадет спрос?

– Я подумываю об этом.

– О чем ты думаешь?

– Я как раз и не хочу вступать в твое дело, потому что у меня есть планы на другие дела.

– И что же это за планы? Скажи мне, сыночек.

Запоздалая мысль догнала Джейка Саммерса и он застыл от ужаса. Перед ним была головоломка – как всегда. Предложение отца было недостающей частью неизвестного целого. Следовательно, все шло правильно. Но то, во что сложились эти части, оказалось худшим кошмаром его жизни.

Сделав то, что говорит отец, завтра он забудет все денежные проблемы. А послезавтра сможет застрелиться с легкой душой, потому что жизнь его не будет иметь смысла. Все, ради чего он в свое время сбежал из дома, все, чему научился и что делал, все, чем был счастлив – все было зря.

Значит, проиграл? Проиграл всю жизнь со своими мечтами?

Пусть.

«Я не приму его предложения. Никогда. Независимо от того, чего это будет стоить и какими будут последствия».

– Не хочешь говорить? – гробовщик засмеялся. – Значит, я прав, сыночек. Дела у тебя плохо. А ведь я искал тебя! Что, не веришь? А я искал. И знаешь, что я тебе скажу?

Сын молча смотрел на него.

– Первая твоя профессия была китобой, – эти слова старый гробовщик произнес со значением. – Так? Так или нет?

– Нет. Я был простым палубным матросом на китобойном судне.

– Ты должен был научиться бить китов. Не научился. Поэтому…

– Каких, в жопу, китов! – Джейк почувствовал, как яростно бьется сердце. – Вот юнга, вот палубный матрос, матрос, два помощника капитана, капитан. А вот китобой. Понимаешь разницу? Я шел в ма-тро-сы!

– Но все равно ты был в доле, – спокойно заметил отец.

– Папаша, я драил палубу, вязал снасти, никаких китов никогда не добывал, делать этого не умею, не хочу и не буду.

– Значит, ты не умеешь добывать китов, – отец развалился в кресле. – Кем ты стал потом?

– Шарлатаном, – лаконично ответил Джейк.

– Много заработал?

– Кое-что, – Саммерс пожал плечами. – Но дело оказалось такое… или, вернее, дела оказались такие… Знаешь, папаша, лучше быть жуликом на законном положении.

Тут Саммерс умолк.

– Итак? – вопросил отец.

Ответа не было.

«Единственная атака, которую я мог бы предпринять, – думал бывший коммерсант, – прямое обращение к этому Скьявони. «Все ждут моей смерти». Все – это же явно он. Сколько он даст за то, чтобы я убрался из города? Боюсь, что ничего. Нет, так не пойдет».

– Матрос из тебя получился, я в этом не сомневаюсь, – неторопливо проговорил похоронный церемониймейстер. – Шарлатан, мошенник, автомобильный дилер – все они получились из тебя будь здоров, но дело не в этом, – отец почесал седую голову. – Итак, я тебе предлагаю возможность – только потому, что я твой отец. Иначе ты, конечно, никогда бы не получил этого. Вот посмотри, ты уже прошел длинный путь своей жизни. Ты потерпел крушение. Не так ли, дорогой бывший шарлатан, неудавшийся китобой? А я даю тебе Возможность. Подумай как следует. Ты уже немолод. О, это очень неприятно, я знаю! То, что я говорю, оскорбительно. Но подумай, сын мой. Я знаю, что тебя дразнили в школе. Я знаю, что ты так любил стрелять из револьвера, потому что пороховой запах перебивает запах покойника. Он впитывается в рукава, в обшлага сюртука, в воротник. (Он понюхал рукав). Я знаю это очень хорошо. Я сам страдал от этого. Но сейчас я даю тебе дело и оно стоит на твердых основаниях.

Он лукаво посмотрел на сына.

– Ты, конечно, хочешь жениться?

– Папаша, – кисло спросил Джейк, – ну, ты-то с чего решил, что я хочу жениться? Тебе опять сказал доктор Моррис? Или это был мистер Скьявони? Может, сам Форд?

– Женишься ты или ты не женишься, – небрежно отмахнулся отец, – не забывай, у тебя есть сестры. И их надо будет обеспечивать.

– Ты же сказал, что они обеспечены.

– Они обеспечены, – гробовщик пожевал губами. – Ну, хорошо. Но если бы я записался на китобой, убежав из дома – я вернулся бы помощником капитана.

– А если бы ты записавшись на китобой, чтобы только убежать из дома, понял бы, что хочешь другого? Ты еще не знаешь чего, но уже понял, что не этого – тогда ты бы тоже вернулся домой помощником капитана?

– Да, конечно, я бы вернулся домой помощником капитана! – воодушевился отец. – И я тебе объясню, почему. На капитана я бы не потянул.

Саммерс тяжело вздохнул.

– Я тебе еще раз говорю: ты понял, что ты дождешься окончания рейса, чтобы у тебя в кармане были деньги. Тебе просто нужны деньги, чтобы искать свое дело.

Отец кивнул.

– Тогда я сказал бы себе так: я год проплавал на китобое – одним из последних китобоев в Америке. Неужели я уйду отсюда неудачником? Нет, я не уйду отсюда неудачником. Я запишусь к Фреду Хойну в норвежскую флотилию и буду добиваться…

– Да зачем же ты, как последний идиот, запишешься во флотилию, если твоя цель – заниматься тем, что ты любишь, а ты, как дурак, как последний идиот, занимаешься тем, что ненавидишь?! Почему люди вечно вешают себе на шею первый попавшийся хомут – и потом носят его всю жизнь? Ведь это самая главная глупость. Ты понимаешь, что я готов умереть, но, пока жив, хочу заниматься тем, что люблю?!

В эту минуту Саммерс решительно отрекся от мыслей о своей маленькой похоронной мастерской, которые еще недавно казались ему трезвыми и здравыми, и о студенческой газете, и о всех других местах, где был готов работать с отчаяния. Черта с два! Они его не получат!

– Дорогой мой, я это понимаю, – смиренно ответил отец. – Если ты отвергаешь дело – не отвергай своего престарелого папашу. Дай ему возможность отдохнуть на старости лет. Я, например, всегда хотел бы отдохнуть на Кубе. Небольшой особняк на берегу моря…

Отец потеребил пальцем нижнюю губу.

– Ты же только что сказал, что не хочешь? – опешил Саммерс. – Да ты и никогда не отдыхал…

– Да, но теперь я подумал, что хочу отдохнуть. Мне ведь девятый десяток. И у меня такой успешный сын! Он отвергает мое дело! Он хорош собой, у него все получается, и моя просьба о небольшом одноэтажном особняке с окнами на море где-нибудь в Сантьяго – это такая мелочь для него. Мне будет так приятно. Я буду сидеть на берегу океана со свежесваренным омаром и удить рыбу. Я люблю рыбалку.

– Да не любишь ты рыбалку. Ты никогда не удил.

В эту минуту Джейк вспомнил, как сам удил рыбу – второй раз в своей жизни, в компании одного тут… кудрявой бестолочи. Д.Э. Саммерс чуть не взвыл в голос. Ему стало казаться, что та встреча с М.Р. Маллоу и все последующее – все было только сном.

– Я удил! – уперся похоронный церемониймейстер. – Знаешь, из какого количества щек я вынимал рыболовные крючки? Я очень люблю рыбалку!

Он посмотрел на сына и прокашлялся.

– Ты подумай, подумай. У меня столько интересных идей… – отец побарабанил пальцами по ручке кресла. – А ты знаешь, что именно я изобрел морилку под красное дерево?

Глава 11. Да что же такое!

– Ну, что ты врешь? – устало спросил коммерсант, ругая себя последними словами, что не может просто заткнуться. – Это не ты изобрел морилку. Тебе просто нужна лицензия на покупку спирта.

– Ну да, я подал патентную заявку.

– И где же ты покупаешь спирт?

– В Канаде.

– Ну, сколько?

– Почти галлон[2] на гроб.

– Папаша!

Пресвитер поднял палец.

– Я в рот не беру спиртного! Ты что, этого не знаешь?

– А что это за запах? – Джейк наклонился к отцу и принюхался. – Почему ты отворачиваешься? Морилка на кукурузном виски? А, папаша?

– Как ты мог такое подумать! – Похоронный церемониймейстер повел руками вокруг себя. – Мы ее просто здесь разливаем.

– Зачем ты разливаешь морилку в гостиной? Кто «мы»? – тут Джейка осенило. – Так вот, откуда у тебя покойники! Ты что творишь, старый дурак!

– Да по бутылкам, Господи! – гробовщик возмущенно постучал себя костяшками по лбу. – Тут делаем и тут разливаем. Я не дурак. Я никого не отравил.

– Почему же ты занимаешься этим здесь, – Саммерс про себя выдохнул с облегчением, – а не у себя во флигеле?

– Потому что в гостиную я никогда не пущу полицию, – отец фыркнул. – Ты не знаешь даже законов штата!

– Мне-то это зачем? Я покупаю коньяк у контрабандистов. Иногда покупаю.

– Когда ты покупаешь коньяк у контрабандистов, это твое дело, где его покупать. А если ты его разливаешь по бутылкам… хе-хе… – гробовщик потер висок пальцем. – Это совсем другое дело.

– Ну… – коммерсант подумал. – Значит, ты проворачиваешь дела со спиртом? Молодец, папаша. Тут ты определенно молодец. Но я все равно в дело не войду. Прощай.

Он уже дошел до дверей и тут остановился.

По морщинистому лицу отца катились крупные слезы и он вытирал их пальцем.

– А я уже так рассчитывал на тебя… Я ведь уже старенький и скоро помру…

– Вот видишь, – коммерсант опустился на краешек стула. – Ну, зачем тебе эти гробы? Ты отдохни на старости лет, может, выиграешь год-другой. Порадуешься, погреешься на солнышке. А?

Гробовщик стыдливо утирал глаза.

– Только я оставлю свое дело, я сразу же… – бормотал он, – умру. И… вряд ли что-нибудь может… заменить!

Он плакал, как ребенок.

«Застрелюсь», – подумал Джейк.

– Ты ведешь себя, как последняя сволочь! – выговорил отец. – Ты ничего не понимаешь!

– Это ты ничего не понимаешь, старый маньяк, – Саммерс поднялся. – Кончай меня шантажировать. Сами такие.

Гробовщик отер слезы и выпрямился.

– Ладно-ладно, – проговорил он. – Мы еще поговорим о том, чем ты занимаешься. И вообще я наведу справки о твоих делах.

– Это я наведу справки о твоих делах, – парировал сын. – Ты, кажется, что-то говорил о мертвых итальянцах, которых к тебе привозят по ночам?

– Привозят, – гробовщик пожал плечами. – Ну и что? Во всяком деле есть свои маленькие тайны!

Он захихикал, завязал на концах платка два узла и надел этот платок себе на голову так, что узлы воинственно торчали в стороны.

– Твой папаша – старый муравей!

– Бросай это дело, – посоветовал сын. – Я «скорую помощь» вызову.

– У нас нет «скорой помощи»! – дразнился отец. – Мы не в Нью-Йорке и не в Чикаго.

– У вас есть «скорая помощь», – усмехнулся сын. – Станция «скорой помощи» уже давно есть в каждом городе.

Гробовщик откинулся на спинку кресла.

– Давай, сынок. Зови их сюда. Я хочу посмотреть, как ты упечешь родного отца в психушку.

Коммерсант подумал.

– Как неловко, папаша. Если у меня папаша окажется в психушке… ээ, в санатории! – что же мне думать о себе? Неужели и я в твоем возрасте…

– Конечно! Ну, конечно! – с торжеством вскричал гробовщик. – В моем возрасте ты будешь полное г****.

– Почему это я буду г****?

– А ты и сейчас г****. Автомобилями он торгует. Га-га-га-га! – отец захохотал, показывая на него пальцем. – Приятно, да? Неприятно? Сопляк! Если ты чем-то торгуешь, ты должен быть железным, как скала! Как новая шляпа. Кстати, что у тебя за шляпа? Я никогда не видел, чтобы машинами торговали в таких шляпах. Это не шляпа, а г****! И сам ты г***!

– Сам ты г***, – не выдержал Джейк. – И гробы твои г****.

– Да!

– Что – да? Я сказал, что твои гробы г****!

– Сам знаю, что г****, – огрызнулся отец.

– И община твоя г****!

– И это я знаю не хуже тебя, – ответил гробовщик, – я в ней вырос. Славьте Господа!

И он приложил руку к сердцу.

Саммерс готов был молиться на коленях, чтобы кто-нибудь помог ему закрыть рот и уйти, но это было невозможно.

– Ты в ней не вырос, – обличил он, вернувшись, хотя совершенно этого не хотел. – Ты вошел в нее, потому твой папаша спустил все деньги, которые добыл на приисках, и ты всегда говорил, что он был невероятно легкомыслен. Ты же сто раз говорил мне, что поклялся себе, что никогда не будешь жить, как твой папаша!

Гробовщик поразился до глубины души.

– Кто тебе рассказал эту хреновину?

– Дедушка!

– Что, мой папаша?

– Твой папаша.

Глава 12, в которой Джейк Саммерс узнает кое-что новое о своей семье

Похоронный церемониймейстер не находил слов от возмущения. Можно было подумать, что его оскорбили.

– Мой папаша никогда не добывал золото на приисках! Он возил туда водку! И он вовсе не потратил все эти деньги, а привез их домой.

– Куда? – ляпнул опешивший Джейк.

– Сюда! – гробовщик ткнул в пол скрюченным пальцем.

– А за что же ты тогда всю жизнь его терпеть не мог? И говорил, что он старый пьяница, и…

– Это только слова.

– Да ты терпеть не мог своего отца!

– Я? – отец даже прижал к сердцу руки. – Нет. Что ты! У нас было полное сердечное согласие.

– Видел я это согласие.

– Ерунда, – отмахнулся отец. – Ты просто не… ненаблюдателен. Папаша со времен торговли водкой на Юконе привык собачиться. Ему это было необходимо. Мы с ним жили душа в душу! Он привозил много золотого песка. Вот тогда-то я и узнал впервые, как гнать золото через Англию.

Бывший коммерсант почувствовал желание выяснить, где у отца стоит спирт и немедленно употребить его в возможно большем количестве.

– Зачем же ты всю жизнь поносил и клеймил его? Ты же все время орал, что он пропил все деньги?

Отец долго молчал. Потом скорчил рожу.

– Неужели я похож на идиота, который рассказывает такие вещи?

И он добавил:

– Ты ничего не слышал. Мало ли, что может ляпнуть твой старый папаша.

Бывший коммерсант опять вздрогнул.

– Чертова семейка, – пробормотал он.

– Достойный плод, – парировал отец.

– Достойный плод хотел бы покинуть этот достойный склеп. Сестру я заберу.

– Если ты думаешь, что сделаешь ей лучше, забирай, – отмахнулся отец. – Скажи ей, что она всегда сможет вернуться в отчий дом. Ты собираешься выдать ее замуж?

– Ну, если она встретит человека по душе, – Саммерс пожал плечами, – почему я должен препятствовать?

– Представляю.

Тут надо было смолчать, но бывшего коммерсанта как сглазили.

– Что? – взвился он. – Что ты представляешь? Что ты вообще можешь представить, когда речь о живых?

– Этого парня, которого она выберет по душе и другое всякое, что ты там нагородил, бессмысленный урод.

Гробовщик стащил с головы платок и громко туда высморкался.

– На себя посмотри, – огрызнулся Джейк.

– Я это делаю часто – смотрю в зеркало, – засовывая платок в карман сюртука, послушно произнес похоронный церемониймейстер. – Я даже бреюсь сам.

– Я тоже бреюсь сам. Делать мне больше нечего, по парикмахерским лясы точить.

– Мне все-таки уже порядочно лет. Не тебе чета.

Бывший коммерсант собрал в кулак всю силу воли.

– Надеюсь, ты не отрежешь себе голову во время бритья, – произнес он. – Прощай. Ты меня больше не увидишь.

– А что, если дела с автомобилями пойдут плохо? – крикнул вслед гробовщик. – Куда ты денешь сестру?

– Разберемся! – ответил Джейк, не оборачиваясь. – У меня есть еще рекламное бюро.

Он схватил за руку сестру, которая ждала его в холле, и они пошли к дверям.

– Я разобрался уже с твоим бюро! – кричал отец. – Скажи ей: пусть она возвращается, когда захочет!

– Если она когда-нибудь захочет.

Эти слова Саммерс произнес уже с крыльца.

– Хе-хе-хе! – высунулся из дверей гробовщик (на нем опять был платок с узелками). – Она захочет!

– Ну, если она захочет, почему бы нет, – ответил Джейк. – Пусть возвращается.

Гробовщик с кряхтеньем спустился на несколько ступенек.

– Помни, сынок, – сказал он, – твой папаша уже старенький, выживший из ума, и уже ни черта не соображает. Он ведь разыскивал тебя на всем побережье Атлантической китобойной флотилии… или тресковой? Забыл. Где я тебя только не разыскивал.

– А что, – Эмми тащила за рукав, но Джейк уперся, – что мой папаша собирался делать со мной после того, как разыщет?

– Ничего, – заверил отец, – он просто волновался, что с тобой.

– Он не волновался, – обличил Джейк. – Он хотел заставить меня строгать опять гробы, возиться с покойниками и сопровождать похоронные процессии. Папаша, как тебе не стыдно врать, когда в этом нет никакого смысла!

– Отчего же я вру-то? – обиделся похоронный церемониймейстер. – Ай-яй-яй, ай-яй-яй-яй. Ладно. Живите, как хотите. Останусь, как Иов.

– Оставайся, как Иов.

– А когда явится мне Спаситель, я ему скажу: вот ты сделал крокодила, и левиафана, и вот это все разное, – гробовщик обвел вокруг себя руками, обозначая бескрайний мир. – Сколько же ты понаделал всякой дряни! Ты сотворил неблагодарных сыновей и дочерей человеческих! Ты отвратил их от отчего дома своими дурацкими выдумками! Ты вселил в них мечту – и заставил страдать! – он покивал собственным словам. – Угу, да.

Джейк тоже покивал.

– Знаешь, что Он тебе скажет? «Левиафан и прочее – это все глупые выдумки моего старого папаши. А ты ябеда».

– Кому же мне еще поплакаться? – пробормотал похоронный церемониймейстер.

– Да с твоим характером больше и некому. Кроме Господа, которому ты тоже надоел.

– Ты прав, – голос отца сделался кротким. – Более достойных собеседников у меня нет. Кроме Него.

Саммерс уже спустился с крыльца, но вновь вернулся.

– Слушай, папаша, а где мать? – спросил он. – Я, конечно, тот еще подарок, но… она могла хотя бы выйти.

– Мать? – поразился гробовщик.

– Мать, – повторил Джейк.

– По-моему, она умерла, – отец поскреб брюхо под жилетом. – Я плохо помню. Пес знает. Это важно?

Повисло молчание.

– Я очень удивлен, что ты не знаешь этого, – продолжал похоронный церемониймейстер. – Для тебя она была мать, а для меня всего лишь жена. Мне-то что? По крайней мере, ты мог бы писать мне, разузнавать об этом. Ты мог бы писать матери письма. Она скучала по тебе!

– Скучала? – не поверил Джейк. – Да она была счастлива, когда я уехал!

Он выждал немного.

– Может, и так, – отец устало махнул рукой. – Я не помню. Славьте Господа.

Глава 13, в которой творится уже полный апокалипсис

– Мама умерла давно, – Эмми вела зонтом по забору дома Лароз (с той стороны взбеленилась собака). – Это было через год – наверное? – ну, или немного больше, после того, как ты уехал. От родов.

– От родов? – поразился Саммерс.

Он посчитал: восемнадцать лет – София, семнадцать – Дороти, пятнадцать – он сам, и три – маленькая Эмми. Сколько же матери было тогда лет? Он никогда не знал этого. По его воспоминаниям, когда он уезжал из родительского дома, ей было лет тридцать пять-тридцать шесть. Не старше, значит, чем миссис Маллоу… ее близнецам сравнялось девятнадцать в этом году.

По ветру летел пух – где-то ощипывали курицу.

– А ребенок? – помолчав, спросил бывший коммерсант.

– Ребенок прожил до утра.

– Почему он не сказал мне?

– Для отца это было слишком давно. Для него существует только его дело. Дело его жизни – и больше ничего.

– Я бы его понял, но… – Джейк задохнулся, – не помнить матери своих детей?!

– Да все он прекрасно помнит, – отмахнулась Эмми. – Он просто издевался. Ты ведь его знаешь.

Саммерс почувствовал, что у нет больше никаких сил терзать свой мозг отцовскими фокусами.

– Эй, что у тебя там? – поинтересовался он, имея в виду облезлый чемодан, в котором нес пожитки сестры. – Последний номер журнала для девочек и кружевной воротничок? Что-то я не чувствую, что ты взяла с собой вещи.

– Журналы для мальчиков, – поправила Эмми. – Никогда не любила читать про кисочек и феечек. Ну, и еще кое-что. Хочешь на кладбище?

Кладбище в Вермонте

На кладбище они долго смотрели на внушительный надгробный камень, на котором сверху было пусто, а снизу написано: «Его жена, урожденная Матильда Льюис, 1867–1906».

Саммерс сидел на корточках. Эмми смотрела на него сверху, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Знаешь, я поняла: она не была злой. Просто она… не умела говорить с нами. Так же, как не могла понять, почему мы делаем то или это. Она только знала, что мы должны расти послушными. Как Дороти и София. Она любила бы нас, если бы не была такой…

– Да, слишком серьезной, – Саммерс все еще рассматривал надгробие.

– А вот отец нет.

– Пожалуй, нет, – согласился Джейк. – Он у нас бестия.

Он положил на могилу букет, встал, отряхнул брюки и они двинулись к выходу. В молчании дошли до ворот. Здесь Джейк махнул было рукой, подзывая такси, но Эмми предложила прогуляться.

– Я до шестнадцати лет ждала, что ты приедешь и увезешь меня, – поделилась она, шагая рядом с братом по Черч-стрит. – Даже составила список, что возьму с собой. А потом разуверилась.

Он не знал, что ответить.

– Думала, куда ты мог поехать, что могло с тобой произойти, – продолжала Эмми. – Старалась говорить, как ты. Поступать, как мог бы поступить ты. Пела сама себе песни, которые пел ты. Одно время даже думала уехать тебя искать. Потом, когда я уже почти поверила, что ты умер, София проболталась, что ты заходил, когда я приехала от тети. Я не знала, что думать. Ждала и не ждала. Представляла, как ты можешь выглядеть. Смотрела в газетах, нет ли тебя в списках прибывших на пароходах. Искала тебя в толпе на улице. Сто раз решила выбросить эти дурацкие мечты из головы. Кажется, выбросила. И вдруг ты приехал!

Джейк молчал до тех пор, пока не почувствовал, что ему необходимо полюбоваться витринами на той стороне улицы. Потом зашарил в карманах.

– Нет-нет, что ты! – испугалась Эмми, хватая его за рукав, и отобрала платок. – Какой теперь в этом смысл? Все случилось так, как случилось.

– Просто я никогда не думал, что столько для тебя значу. Ты была такой маленькой, когда я уехал. Я был уверен, что… в общем, я правда мало о тебе вспоминал. Мне стыдно, Кролик.

– Значит, все-таки вспоминал? – Эмми прищурила серые глаза.

– Да, ты знаешь. Я не написал тебе ни одного письма – никто бы в самом деле не передал тебе их. А мы с Маллоу много лет никак не могли придумать, как бы и домой написать, и не рассказывать, чем мы занимаемся.

Брат и сестра рассмеялись.

– Рассказывай! – потребовала Эмми.

Саммерс подумал.

– Ну, если в двух словах…

* * *

– Мне это не нравится, – сказал М.Р. Маллоу.

– Ума не приложу, – миссис Маллоу держалась за виски. – Хетти! Хетти, где вы? Сделайте нам лимонад.

И встала, не дожидаясь Хетти с лимонадом. Направилась в прихожую. Взяла зонтик.

– Томас, пожалуйста, не сопровождай меня.

– Нет, – остановил жену изобретатель. – Не надо никуда ходить. Давайте подождем еще немного.

* * *

«В двух словах» заняло около трех часов прогулки по улицам. Пришлось сказать о том, как все было. О «Форд Мотор». О том, как они с Маллоу познакомились с доктором Бэнкс и поселились в «Мигли».

О событиях последних двух лет Саммерс предпочел умолчать.

– Собственно, я могу прямо сейчас дать телеграмму мисс Дэрроу.

Он хотел войти в здание почты, но сестра удержала его за локоть.

– А что, с тобой нельзя? Ты говорил, что пробудешь здесь несколько дней перед отъездом в Европу. Ты прямо сегодня хочешь отправить меня в Мичиган?

– Посмотрим.

– А сейчас мы куда? Прямо сейчас.

– Прямо сейчас – обедать к Маллоу.

– А потом?

Саммерс развел руками.

– Начнем с обеда.

– И потом что?

– Кролик, – он непринужденным жестом предложил ей локоть, – ты же понимаешь, что мы с тобой – немного скандал.

– Думаешь, отец бегает по улице и вопит о том, что случилось?

– С него станется, – пробормотал Джейк. – Нет, нет, дело не в этом… Понимаешь, я бы не хотел оставлять тебя у них в доме. Берлингтон – маленький город, все друг друга знают. Вот если бы это был, скажем, Детройт, тогда, конечно…

Эмми пришла в ярость. Она кричала, нимало не заботясь о том, что их слышит вся Мейн-стрит. Более того, она нарочно громко заявляла, что современная женщина сама решает, где, с кем и как ей жить. Что она не понимает, с какого перепугу обязана жить с отцом, и во всех других случаях кроме замужества считаться гулящей девкой. И что это каменный век. И ничье собачье дело. И что официант в кафе, управляющий в банке и прочие жители провинции могут идти со своим мнением в…

В выражениях мисс Саммерс не стеснялась. Прохожие оглядывались. Даже, если среди них не было знакомых, сомнений не было: к вечеру весь город станет показывать на нее пальцем.

– И наплевать! – рявкнула сестра в завершение своего прочувствованного монолога.

– Пойдем, современная женщина, – сказал Саммерс. – Я есть хочу.

* * *

Когда они вошли, из столовой выглянул Дюк.

– Ну, ты даешь! Мы уже в полицию звонить хотели. Думали, не случилось ли чего!

– Случилось, – кивнул Джейк, отдавая Хетти шляпу и трость. – Одно экстренное обстоятельство.

Эмми вышла из-за спины брата.

– Угадай, кто это, – предложил Саммерс компаньону.

Тот пожал плечами.

– Тут и гадать нечего. То самое «экстренное обстоятельство». Рад познакомиться, мисс Саммерс. Вы очень похожи на своего брата.

– А вы – Дюк Маллоу, правда? – подавая руку, спросила Эмми.

– Правда, – улыбаясь, подтвердил Дюк. – Но, может, продолжим за обедом?

Миссис Маллоу в этот момент как раз направлялась в столовую. Она шла из кухни. Заметив, что Саммерс вернулся не один, она заранее вопросительно приподняла брови и дружески улыбнулась, но, надев очки и разглядев гостью, всплеснула руками.

– Боже! Вы ведь та самая маленькая девочка, Эмми! Я прекрасно вас помню!

– Не такая уж я маленькая девочка, – покраснела мисс Саммерс и на всякий случай ссутулила плечи..

– Идемте, идемте же обедать! – и миссис Маллоу увела ее к столу.

– Судя по всему, история повторяется, – сказала она, когда все уселись. – Джейк, я хочу, чтобы вы знали. Ваша сестра может гостить у нас столько, сколько ей понравится. Почему бы ей не дождаться вас из Европы у нас? Вы можете забрать ее и возвращаться в Мичиган вместе!

– Ох, миссис Маллоу, – пробормотал Д.Э. Саммерс.

– Не «ох», а вы сделали то, что должны были сделать. Я не дам девочку в обиду. Слава богу, всякого наслушалась за свою жизнь.

Компаньоны обменялись взглядами, а миссис Маллоу продолжала:

– Эмми, никого не слушайте. В конце концов вы не сделали ничего предосудительного. Хотя бы мое присутствие должно оградить вас от слухов!

Тут миссис Маллоу решительно рассыпала сахар, который накладывала себе в чашку – у нее дрожали руки.

– Моя жизнь тоже, знаете ли… – она прокашлялась, встретила успокаивающий взгляд мужа и уже другим, веселым тоном, произнесла: – Судя по всему, ваш отец остался верен себе?

Все посмотрели на Д.Э., но тот молчал. Взгляды устремились на мисс Саммерс.

– Два художника своего дела, – сообщила та. – Битва на палитрах. Вы много потеряли. Захватывающее зрелище.

– М-да, – сказал ее брат.

– О Господи, – пробормотала миссис Маллоу. – Бедные дети. Томас, не смотри на меня так. Они должны знать.

Изобретатель развел руками, давая понять то ли, что он тут ни при чем, то ли, что полностью разделяет ее точку зрения.

– Так вот, – миссис Маллоу дождалась, пока вошедшая Хетти закончит накладывать треску. – Может быть, это и не очень тактично – говорить такое о вашем отце, но я скажу. Джейк, милый, да ведь весь город знает, что этот человек – ку-ку. Единственное, что он умеет по-настоящему – произносить речи. Тут, конечно, ему нет равных. Но в остальном…

Она съела несколько ложек супа.

– Господи помилуй, он ведь потому и драпирует свои гробы – в городе так и говорят, «плиссированные гробы Саммерса», – чтобы не было заметно, как безобразно они сделаны! Этот юноша, которого он нанял в подмастерья – он, по-моему, нездоров. У него такое странное лицо… Да, Томас?

– Он и есть дурачок, – пробормотала Эмми. – Он даже не говорит, а мычит. Никто другой просто не согласился бы работать с утра до ночи за гроши. Да еще эти проповеди…

– Ваш отец стал городской знаменитостью со своими проповедями, – кивнула миссис Маллоу. – Он произносит их везде, где появляется. Лишился всякого чувства меры. Гремит и извергается на каждом углу. Его совершенно невозможно остановить. Словом, если он мучил вас разговорами о том, что дело его жизни должно быть продолжено…

– Дело его жизни… – почти прошептал Саммерс, вскидывая на нее взгляд.

– Да-да, – подтвердила миссис Маллоу. – Ничего другого он не видит, знать не хочет и, кажется, сходит с ума. Никто даже даром не возьмет его дела. Наследства он, конечно, вас лишил?

Она потрепала Д.Э. Саммерса по руке.

– Милый, ничего не бойтесь. Он просто больной старик. Единственное, что вы ему должны – чуточку заботы. Он ведь все-таки ваш отец.

Д.Э. измученно кивнул.

– Мисс Саммерс, – произнес вдруг Дюк, – а чем, собственно, вы занимаетесь? Вы не учительница?

– Ничем, – покраснела Эмми. – Ничем особенным. Ничего сверхъестественного.

Она собралась с духом и сказала, обращаясь к доктору:

– Миссис…

– Мисс, – поправила та несколько слишком вежливо.

– Мисс Бэнкс, могу я попросить вас об одном одолжении?

– Конечно.

Эмми покосилась на брата.

– Мне… необходимо пройтись по магазинам. А я… в общем… ну…

– Вы просите меня составить вам компанию? – подсказала доктор.

– Да! – с облегчением выдохнула Эмми.

– Хорошо, – просто сказала доктор Бэнкс.

– Сразу после обеда, если не возражаете.

Эмми закрыла глаза от собственной наглости. Миссис Маллоу сделала вид, что ее ничего не касается.

– Знаете, я впервые в Берлингтоне, – мягко проговорила доктор. – А вам ведь нужны платья. Может быть, попросим миссис Маллоу показать нам подходящее ателье?

– Долго ждать, – махнула рукой Эмми. – К тому же, теперь продают платья универсальных размеров: большой, маленький и средний. Как в модном доме Шанель. Так что мы купим готовые без всех этих церемоний.

Саммерс в ужасе подумал, что будет, если девчонка увлечется и начнет выбирать платья, как в Доме Шанель. Маллоу думал о том же самом. Доктор взглядом дала им понять, что не допустит ничего подобного.

– Ну, мисс Бэнкс, я смотрю, девушка выбрала своей наперсницей вас, – бодро сказала миссис Маллоу.

Эмми опять покраснела и уставилась прямо перед собой, но слов своих назад не взяла и ничего не прибавила. Миссис Маллоу и доктор Бэнкс посмотрели друг на друга, и последняя сделала едва заметно лицом: «Ну, что же тут поделаешь?». Доктор Бэнкс ответила тоже молча: «И в самом деле!»

– Не волнуйтесь, мистер Саммерс, все будет просто прекрасно! – заявила она вслух.

– Э… – попробовал остановить тот.

Но доктор с Эмми уже стояли в холле

– Не забивайте себе голову дамскими тряпками, – продолжала доктор Бэнкс, непринужденно улыбаясь. – Я помню, что вы не любите магазины. Вы ведь, если не ошибаюсь, хотели смотреть работы мистера Маллоу? Идите спокойно. Я займусь вашей сестрой. Мне и самой хотелось совершить такую прогулку.

Бывший коммерсант нерешительно топтался на месте.

– Да? Но ведь…

– Так что занимайтесь вашими делами и не тревожьтесь, – с этими словами доктор Бэнкс подхватила под руку Эмми и дамы были таковы.

Саммерс все еще смотрел на закрывшуюся дверь.

– Все-таки что-то здесь не так.

– Девочкам захотелось прогуляться по магазинам, только и всего, – миссис Маллоу примирительно погладила его по рукаву. – Платья, шляпки, прически… Дорогой, это совсем не то дело, в которое стоит посвящать мужчин!

Таким образом, все обошлось и разговор за столом продолжился.

* * *

Миссис Маллоу как в воду глядела, говоря, что «платья, шляпки и прически – совсем не то дело, в которое стоит посвящать мужчин». Когда ушел носильщик, а Эмми Саммерс появилась в гостиной, Дюк так и ахнул. Маллоу-старший хмыкнул, переворачивая страницу газеты. Профессор Найтли машинально погладил бороду. Эмми остановилась в дверях, робко оглядываясь на доктора.

«Очень милое платье, – заметила себе миссис Маллоу. – Из хорошего крепдешина. И такого славного голубого цвета. Правда, конечно, оно могло быть длиннее… и у него могли быть рукава… и этот пояс прямо на бедрах… и потом, этот вырез буквой V… он, конечно, мог быть… менее глубоким».

Но главным было не это. Волосы молодой женщины, еще несколько часов назад светлые – светлее, чем у брата, теперь пламенели, как лава. Завитые волнами и прихваченные на лбу бархатной лентой, они колыхались почти у колен.

Крашеная. Распущенная. Рыжая.

Куда бы ни направилась теперь мисс Саммерс, это был скандал.

– Вам очень подходит, – негромко заметил изобретатель, и Эмми благодарно ему улыбнулась.

– Слушай, компаньон, у тебя до неприличия хорошенькая сестра! – воскликнул Дюк.

Но Д. Э. молчал. Прошло много секунд тягостного молчания.

Все увидели, что у Эмми покраснел нос. Девушка стояла, не зная, куда девать руки.

– Извините меня, – произнесла она, наконец. – Кажется, я… – она запнулась и с трудом продолжила: —… плохо себя чувствую.

Она повернулась, явно намереваясь бежать. Саммерс поднялся, но его уже опередила миссис Маллоу.

– Конечно-конечно, дитя мое, – она подхватила Эмми под руку, – идемте, я провожу вас в вашу комнату.

Они вышли и из прихожей послышался голос миссис Маллоу. Она звала Хетти, чтобы та отнесла в комнату кофр с покупками.

Саммерс тоже вышел. За ним направилась доктор Бэнкс. «Мистер Саммерс, – услышали в гостиной, – я думаю, будет лучше, если вы отнесете вещи. Женщинам не стоит поднимать такую тяжесть».

И, между прочим, прическа доктора тоже изменилась. Ее волосы были теперь коротко пострижены.

– Папа, – Дюк почесал нос, – предлагаю твой кабинет в качестве безопасного места.

* * *

Спустя некоторое время Маллоу оставил отца обсуждать новости науки с профессором Найтли и пробрался в их с компаньоном комнату – бывшую гостевую спальню.

– Черт-те что, – входя и опускаясь на свою кровать, пробормотал Д.Э. Саммерс.

М.Р. изобразил, что читает.

– Сижу в столовой, – продолжал Д.Э., – и тут она меня настигла. Тиран, шипит, деспот, типично мужская тупость. Пойдите, мол, и извинитесь перед сестрой.

– Кто? – мирно поинтересовался Дюк и перевернул страницу. – Кто там тебя настигла?

– Доктор, конечно! – рявкнул Д.Э. – Что ты молчишь! Я говорю, обложила меня, как…

Он хватал ртом воздух.

– А что ты, собственно говоря, заткнулся? – поинтересовался М.Р. Маллоу. – Валяй, продолжай.

Саммерс похлопал по карманам – от возмущения он забыл, куда положил сигареты.

– Совсем сдурела, – пробормотал он. – Я думал, она приличная женщина!

– А она кто? – полюбопытствовал М.Р.

– Я говорю, как вы могли позволить моей сестре выставить себя шлюхой! – «Это абсолютно приличное платье-коктейль. Ей так или иначе нужно иметь в гардеробе что-то нарядное. Она только хотела сразу его надеть. Ничего страшного».

– Ну, в общем…

– Суфражистка несчастная! – не слушая компаньона, разорялся Д.Э. Саммерс. – «Дайте девушке ощутить свободу. Ей двадцать два года и у нее никогда ничего не было. Ни платьев, ни причесок, и никакой возможности соизмерить фантазии с образом жизни. Уверяю вас, она быстро все поймет. А если вы думаете, что вам поможет унижать ее, да еще прилюдно, то чем вы лучше своего отца?»

Он даже поперхнулся от злости.

– Я говорю, а вы понимаете, что это глупость? Этой прическе цена – шесть пар приличных чулок! Хорошее платье! Пара туфель! А она: ничего, я верну вам эти деньги. И еще маслица плеснула: надеюсь, вы позволите заплатить вам частями?

– Сэр, – попробовал опять М.Р. Маллоу.

– Я говорю, – закуривая, продолжал Джейк, – почему вы позволили ей краситься? Какого дьявола не остановили! А она мне: с какой стати я должна была это делать!

– А с какой стати она должна была это делать?

– Сама, говорит, едва не поддалась искушению.

– А чего не поддалась?

– Представляю! – фыркнул Д.Э. – Рыжая доктор Бэнкс – не угодно ли!

Дюк закрыл книгу.

– Так а не поддалась-то чего? – спросил он, не дождавшись продолжения.

– А? – очнулся задумавшийся компаньон. – Ну, ты что. У нее профессиональная репутация. Нет, но каково, а!

С этим словами Д.Э. Саммерс раздавил сигарету в хрустальной пепельнице и вышел, от души хлопнув дверью.

* * *

«Э. Беркли. Загадка Лейтон-корта» – значилось на обложке книги, которую в бешенстве оставил бывший коммерсант.

Некоторое время доктор Бэнкс бессмысленно смотрела в книгу, потом незаметно для себя увлеклась, затем закрыла и с книгой в руках направилась в комнату, которую, по случаю неожиданного прибавления гостей, они делили с Эмми. Доктор более или менее справилась с раздражением, а девушку стоило утешить. Но перед дверью она остановилась.

– Да-да, ты просто вылитый наш папаша! – со смехом сказал с той стороны голос Эмми.

– А вот это шантаж, – заметил голос бывшего коммерсанта.

И оба захохотали.

Сочтя свое вмешательство излишним, доктор Бэнкс повернулась, чтобы уйти. Но тут дверь открылась, и Эмми Саммерс с извиняющейся улыбкой убежала, дробно стуча по ступенькам каблуками новых туфель.

* * *

Часам к семи доктор Бэнкс, которая читала в их общей комнате, отметила, что девушка долго не показывается. Она и сама предпочитала уединение, но к половине восьмого это уединение стало подозрительным. В половине восьмого Эмми все еще не было. Доктор отложила журнал и спустилась в столовую. Затем заглянула в гостиную, послушала под дверью комнаты двоих джентльменов, и наконец вежливо постучала в дверь гардеробной.

– Миссис Маллоу, – поинтересовалась она, – вы не видели Эмми?

– Нет, дорогая, – отозвалась та, стоя на маленькой стремянке и перекладывая на полке бумажные свертки, – но, думаю, она где-нибудь здесь. Возьмите, если вам не трудно.

Она протянула доктору стопку постельного белья и спустилась на пол.

– Эти мужчины! – заявила она, забирая белье. – Зла иногда не хватает!

– Он извинился, – сообщила доктор Бэнкс.

– Уже? – обрадовалась миссис Маллоу.

– Правда, – добавила доктор, – теперь Эмми нигде нет.

– Вероятно, девочка убежала в расстроенных чувствах и бродит где-нибудь в сквере. Надо ее найти. Ах, как ужасно! С минуты на минуту должны прибыть мальчики. У меня, – прибавила она, – есть еще младшие, Сирил и Рой.

Женщины прошли по коридору и миссис Маллоу распахнула одну из дверей. Комната оказалась убрана – в ней явно давно не жили. Но гадать о ее обитателях было не нужно: тут и там висели фотографические изображения воздушных шаров, дирижаблей и аэропланов. На гипсовом бюсте, стоявшем у книжного шкафа, был намотан белый шелковый шарф. Большую часть стены над одной из кроватей занимала карта. С потолка свисала фанерная модель аэроплана братьев Райт. Над второй кроватью висело несколько газетных вырезок, помещенных в картонные паспарту.

«Авиатор побил рекорд скорости!«

http://cdnc.ucr.edu/cdnc/cgi-bin/cdnc?a=d&cl=search&d=SN19210129.2.62&srpos=7&e=-1920–1924-en-Logical-20-1–IN-pilot--#

Капитан К. К. Морли, Соединенные Штаты, принимает поздравления на своем самолете «Вервилль-Паккард«, на котором он выиграл международный приз Пулитцера в аэрогонке в Миннесоте. Первый из тридцати четырех! 178 миль в час!

215 миль за 84 минуты беспосадочного перелета проделал пилот Джеймс Найт с грузом почты из Кливленда в Беллефонт, Пенсильвания!

На 15 миль в час и 7 минут больше, чем в прошлом году!

http://cdnc.ucr.edu/cdnc/cgi-bin/cdnc?a=d&cl=search&d=SN19200110.2.62&srpos=11&e=-1920–1924-en-Logical-20-1–IN-pilot--#

– Сирил и Рой – авиаторы! Конечно! – рассмеялась доктор Бэнкс. – Теперь я вспомнила.

Миссис Маллоу гордо улыбнулась.

– Никакого сладу с этими мальчишками, – скорее похвасталась, чем пожаловалась она. – Томас хотел их встретить – и вот, пожалуйста: «не надо, мы сами!» Фу-ты, ну-ты, слова им не скажи, все сами да сами!

– Если у меня когда-нибудь будут дети, – тоже улыбаясь, проговорила доктор, – мне хотелось бы, чтобы они были похожи на ваших.

– Обязательно будут! – пообещала миссис Маллоу. – Вы еще достаточно молоды!

– Мне уже тридцать три, – печально покачала головой доктор, – и, кроме того…

– Ах, я и сама когда-то так говорила! – засмеялась ее собеседница и распахнула шкаф. – К вашему сведению, когда Томас сделал мне предложение, мне как раз исполнилось тридцать. Я считала себя старой девой.

– Чем же вы занимались до брака, если не секрет?

– Чем занималась? Да почти тем же, что и сейчас. Была гувернанткой. Хетти, Хетти! – закричала миссис Маллоу. – Где вы?

Затем, как ни в чем не бывало, продолжила:

– Это только вам кажется, что другие ничего не замечают. На самом деле… Ах, вот вы где, Хетти. Возьмите эти простыни и принесите другие. Что же вы вечно крахмалите их, будто в угол ставить собрались!

Бедная, красная как свекла, Хетти пролепетала оправдания и убежала с простынями, а миссис Маллоу, пообещав, что если подобное повторится, Хетти будет спать на перекрахмаленных простынях сама, обернулась к доктору.

– Дорогая, неужели вы думаете, что…

Но тут в дверь раздался звонок. За ним последовал другой, долгий и настойчивый Миссис Маллоу ахнула, захлопнула шкаф и помчалась в холл.

– Привет, мам! – на два голоса закричали оттуда.

Молодые люди были очень похожи: невысокие, тощие, кареглазые, длинноносые и темнокудрые – типичные представители фамилии. Но если Дюк лицом более напоминал отца, то будущие авиаторы были точной копией матери.

За спинами молодых людей неловко пыталась спрятаться высокая Эмми.

– Где пропадали вы? – весело поинтересовался у нее мистер Маллоу.

– Понимаешь, пап, – в тон ему ответил один из братьев (как скоро выяснилось, это был Сирил), у нас тут было одно дело.

– Вот как? – удивился мистер Маллоу.

– Вот как? – поразилась миссис Маллоу. – Так вы знакомы?

– Ну, – Сирил слегка замялся, – вроде как… да.

Глава 14, в которой Д.Э. Саммерса приходится посвятить в одно дело

Эмили Саммерс сбежала, чтобы ровно в шесть часов оказаться на станции. В половине восьмого она стала миссис Сирил Томас Маллоу. Молодожены стояли рядом – он пять футов пять дюймов, она – пять футов восемь дюймов[3].

– Ну вот, детка, – произнес Сирил, – я говорил, что все устроится?

– Ага, – сказал Рой. – Только теперь придется посвятить в ваше дело мистера Саммерса.

Он повернулся к компаньонам:

– Мистер Саммерс, на два слова.

И они отошли в сторону.

Разговора слышно не было. Было видно, как бывший коммерсант покачнулся и как Рой взял его за рукав.

Эмми в панике смотрела на доктора. Доктор сдержанно прокашлялась и пошла навстречу бывшему коммерсанту.

– Ребенок – это прекрасно, – она была спокойна, как надгробие.

– Как? – с трудом произнес Д. Э. Саммерс и уставился на нее безумными глазами. – Как?!

– Как-как, – пожала плечами доктор Бэнкс. – Я думаю, вы представляете себе в общих чертах, как это бывает.

– Я тебе потом объясню, – пообещал компаньон.

Сирил нервно хрюкнул и зажал себе рот. Эмми захихикала. Д.Э. Саммерс стал поворачиваться в их сторону и они удрали.

– Гм-гм, – изобретатель потеребил бороду. – Ну, что ж… согласен, мисс Бэнкс. Ребенок – это прекрасно!

– Ох, – выдохнула, наконец, миссис Маллоу, – Хетти, куда вы опять запропастились? Хетти! Принесите нам… ну, вы знаете, где шампанское.

Она с улыбкой повернулась к Д.Э. Саммерсу. Тот тоже изобразил улыбку. Потом медленно поднял руку, неуверенно провел по груди – и вдруг схватился за сердце.

Спустя пять минут

Вся компания сгрудилась, наблюдая, как расхристанный мистер Саммерс рассматривает потолок.

– Болит или давит? – спрашивала его доктор Бэнкс.

– Болит, – выдавил он.

– Спокойно, спокойно, – подбодрила она. – Как болит? Давит, колет, ноет? Сильно?

Бывший коммерсант сделал неопределенную гримасу.

– Джейк! – укорила его миссис Маллоу. – Не надо говорить неправду! Ведь я же знаю, что болит сильно! Не слушайте его, доктор.

– Ну-ка, еще раз, где? – доктор не обращала на нее внимания.

Саммерс честно показал.

– Симулянт! – доктор Бэнкс убрала стетоскоп в саквояж. – Вы даже не знаете, где у вас сердце!

– Но что-то же у меня схватило!

– Вас просто продуло. Должно быть, в поезде.

– Да?

– Да.

Доктор Бэнкс застегнула саквояж, а бывший коммерсант – сорочку.

– Вы переволновались потому, – миссис Маллоу гладила его по плечу, – что у вас девочка.

– А у вас мальчик, – Саммерс подтянул галстук. – Вам легко.

– Легко! – возмутилась хозяйка дома. – Плохо вы знаете этого мальчика!

Тут Хетти принесла шампанское.

– А ведь могли бы по-человечески! – Д.Э. выпил залпом, поставил опустевший бокал на поднос и обратил суровый взгляд на зятя. – Я тебе все уши… в смысле, поздравляю.

– Спасибо, сэр.

– Скажи, дорогой, почему ты никогда не говорил, что твоя невеста – сестра мистера Саммерса? – осторожно спросила миссис Маллоу.

– Ну, – Сирил поскреб в затылке, – я же тогда не знал, как ее фамилия.

– Ты, – ужаснулся бывший коммерсант, – сделал девчонке ребенка, не удосужившись даже узнать ее фамилию?!

– Они познакомились в школе. А потом обменивались письмами через одну знакомую, – пояснил Рой. – Вкладывали два письма в один конверт, чтобы ваш папаша думал, что это от нее. И обратно таким же манером. Ну, что он, виноват, что не допер про фамилию? Мы сами обалдели, когда узнали.

– Боже мой! – простонал Саммерс.

– На черта мне ее фамилия? – бормотал Сирил. – Прости, мама. Простите, мисс Бэнкс. Я хотел сказать, детка, на что мне твоя фамилия? Ведь не на ней же я женился, а на тебе!

Глава 15. Железная женщина. Железный мужчина

Наутро Дюк засел в библиотеке в компании сифона, бутылки виски и мельхиоровой чаши, доверху наполненной кубиками льда. Под томное бормотание гавайского фокстрота он искал «что-нибудь полезное «в «Сайентифик Америкэн». Что это может быть, он понятия не имел, но предполагал что-то вроде вроде нарезной пневматической пушки или патентованной грядки для шампиньонов. Авиаторы в своей комнате экспериментировали с топливом. Судя по запаху, они смешивали касторку с керосином. Профессор Найтли пустил корни в кабинете мистера Маллоу, а миссис Маллоу с измученным видом лежала в кресле в гостиной, слабым голосом ругая Хетти за нерасторопность. Чем была занята доктор Бэнкс, Саммерс не знал. За завтраком их разговор ограничился двумя-тремя вежливыми репликами, затем она поднялась в свою комнату, и все. Потом он слышал, как туда вошла Эмми. Очень скоро дверь хлопнула снова. Саммерс сосредоточенно уставился в книгу. Он угадал: сестра решила нанести визит.

– Поссорились? – не тратя ни слов, ни времени, спросила Эмми.

Саммерс отложил книгу. Только и успел дочитать до того места, где весь вид детектива Роджера Шерингема «свидетельствовал об эксцентричности и пренебрежении к условностям», и что лет ему было «более тридцати и менее сорока». Рост детектива, как ни странно, не составлял шесть футов, но взгляд серых глаз сыщика, разумеется, проникал в самую суть дела.

– А? – удивился бывший коммерсант. – О чем ты? Ни с кем я не ссорился, и со мной, надеюсь, тоже никто.

Сестра засмеялась. Она открыла картонную папку, которую принесла с собой и которой Джейк сперва не заметил.

– Неужели твое? – поразился он.

Спрашивать, кого изображает короткий, в две картинки, сюжет, было бы глупо. Диспозиция тоже легко узнавалась: гостиная в доме Маллоу. Мужчина на диване. Женщина в кресле. О да, ошибки быть не могло.

На первой картинке она исподтишка рассматривала его, делая вид, что поглощена книгой. На второй – он, как идиот, глазел на нее, прикрываясь газетой.

«Железная женщина» – гласила подпись под первой картинкой. «Железный мужчина» – под второй.

Высокие скулы и холодно опущенные ресницы дамы. Квадратный подбородок и иронически приподнятая бровь мужчины. Эмми изобразила обоих с безжалостной точностью.

Джейк опустил рисунок.

– Эмили Саммерс, – сказал он. – То, чем ты занимаешься, называется «шпионить» и я этого категорически не одобряю. А если это увидит мисс Бэнкс…

– Простите, сэр, моя фамилия Маллоу, – сестра сунула комикс обратно в папку. – Не бойся, она не увидит.

От возмущения Саммерс поперхнулся, но сделал вид, что прокашливается.

– Да ты просто… Это не то, что… Одним словом, не суй свой нос. Покажи-ка мне лучше свои рисунки.

– Ладно, – сказала Эмми. – Но мы еще с тобой поговорим. Потом. Вот, гляди.

На свет появился еще один листок, совсем пожелтевший, вырванный, должно быть, когда-то из школьной тетради.

– Помнишь? Я нашла это под матрацем. Тогда мне казалось, что ничего лучше и быть не может.

«Это» напоминало аэростат, каковым, во всей видимости, и являлось. В тот период творчества художнику было тринадцать лет. Тем хмурым февральским днем Джейк Саммерс сидел наказанный в своей комнате, и пытался скопировать картинку из «Таинственного острова» Жюля Верна. Время от времени он прислушивался, не идет ли кто, чтобы в случае тревоги успеть сунуть книгу в то самое убежище, откуда через два года маленькая Эмми Саммерс извлечет рисунок.

– Ну, теперь-то, я смотрю, у тебя есть много вещей получше!

– Отдай!

Эмми забрала у него листок, бережно расправила и вернула в папку.

– Я жила в твоей комнате, – она выбрала из папки несколько рисунков и дала брату. – Девочки стали взрослые, им нужны были свои спальни, а от меня, как говорила Дотти, всегда столько шума. Ну, я только порадовалась. Люблю рисовать сценки. Тебе нравится? Здорово?

– Еще бы не здорово. У тебя явный талант!

Эмми скромно пожала плечами.

– Редактор тоже так говорит.

– Какой редактор?

– «Ле Монд».

– Париж?

– Париж.

– А как они туда попадают? Сирил?

– Да, – Эмми поправила брату галстук и вздохнула. – Я хотела стать репортером, но что я могу из этого города? Кому нужны сюжеты из Берлингтона? Даже здесь никому не интересно, что на газолиновой станции взорвался огнетушитель, потому что весь город видел, как пара негров ловила его растопыренными руками. Даже если я найду что-то интересное, нужно еще изловчиться – отец. И потом, газеты хотят с пылу, с жару. Где я возьму материал? Вот мы и приспособились. Я рисую комиксы – раз в месяц, Сирил их переводит и пристраивает в газеты.

– Под твоим именем?

– Мадемуазель S, – Эмми отмахнулась от этого, как от чего-то неважного. – Ничего, мы едем в Европу, а там, надеюсь, все будет по-другому.

– В Европу?

– Поэтому я и спешила с платьями. Уезжаем завтра.

– Погоди-погоди. Как?!

– Чего – как? – удивилась молодая особа.

– Ничего себе, «чего», – возмутился бывший коммерсант. В его голове с трудом укладывалась мысль о том, что Эмми – жена своего мужа, и если мнение брата что-нибудь для нее значит, то в любом случае уже «во-вторых». – Ты бы хоть сказала, что у тебя за планы. Где вы собираетесь жить… У нас?

– Сирил хочет, чтобы я поехала с ним. Ему еще год учиться, а потом…

Дальнейшие планы авиаторов зависели от возможности получить место пилота воздушной почты. Или инженера авиации (но лучше пилота). В Америке или Европе – как получится. Это двое джентльменов слышали уже сто раз.

– Так, – опять сказал Саммерс. – А куда именно в Европу вы собрались?

Эмми потянулась к туалетному столу, взяла без спроса одеколон и открыла понюхать.

– Ну, каникулы мы проведем в Вене. Потом едем в Шартр. А ты как будто тоже собираешься в Вену? Или я не так поняла?

– Потом, – отмахнулся он. – Давай-ка, расскажи мне про свою работу.

– Да там почти нечего рассказывать, – Эмми поставила флакон на место. – Я как раз надеялась найти сюжет. Ну, сделала бы серию фельетонов, очерков – так обычно все начинают. Мы уговорились с Диной, что летние каникулы проведем у нее. С самого начала так договаривались – как только она сказала, что уезжает. Но стоило ей уехать, как она перестала отвечать на письма. С самого Рождества – ни строчки! Ни одной, представляешь? Вот я и думаю…

Лицо ее помрачнело.

– Сирил решил, что мы просто нагрянем и все узнаем на месте.

Саммерс похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

– Давай по порядку. Какая-то твоя подруга уехала в Вену, правильно?

– Не какая-то, – буркнула Эмми. – В том-то и дело, что не какая-то! Дина Студебеккер – мой самый верный товарищ! Если бы не она, мы с Сирилом просто погибли бы! И она перестала отвечать мне!

Как выяснилось, Дина Студебеккер была той самой особой, через которую передавались письма. От Эмми к Сирилу и обратно.

– Так, может, у нее…

Саммерс хотел сказать: «какие-то дела». Но какие-такие дела не позволят девице написать письмо лучшей подруге?

– Сирил говорит, – продолжала Эмми, – мало ли, мол, у нее закрутилось.

– Прости?

Эмми хлопнула брата по колену.

– Ой, какой ты старомодный! Ну, мужчина же! Может быть, Дина влюбилась – и тогда… Это единственная уважительная причина, по которой можно не отвечать на письма лучших друзей.

– А что, – с интересом спросил Саммерс, – хороша ли собой Дина Студебеккер?

Но он уже и так знал знал ответ. Высокая стройная блондинка с правильными чертами лица.

– Она рослая, – продолжала Эмми. – Почти такая же, как я. Ну, или такая же. Мы и подружились-то поэтому – я была выше всех и она тоже.

Она взглянула на брата.

– Бабник.

– Кель выражанс, мадемуазель! – обиделся Джейк. – Почему сразу бабник!

– А кто?

Он рассмеялся и встал.

– Эмми, слушай. Мне нужно переговорить с компаньоном. Но я быстро закончу и приду. Вы же ведь, – он все держал ее за руку, – завтра уезжаете?

– Да, – Эмми тоже встала. – Завтра.

Глава 16, в которой компаньоны испытывают муки совести

Библиотека в доме Маллоу

Поездка в Вену обходилась компаньонам в последние тысячу семьсот долларов. Последние окончательно. Правда, доктор Бэнкс решительно и даже не без скандала настояла, что сама купит себе билет через Атлантику – но что могли изменить полторы сотни? Платья, туфли, пальто и необходимые мелочи для Эмми – вот что они такое.

Европа, черт возьми! Мальчишки даже не подозревают, как изменилось финансовое положение. Они по уши рады, что все вместе едут в Вену. Они ожидают, что старшие, как всегда, оплатят их расходы!

А миссис Маллоу…

На этом месте Дюк вцепился в свои кудри. Миссис Маллоу!

Каникулы в доме родителей были для двоих джентльменов тем еще испытанием.

Двенадцать лет назад, после долгого перерыва, М. Р. Маллоу написал родителям письмо. Ловко описал карьеру доброй газетной советчицы Джулии Дей, рассказал все нужное о знакомстве с фотографом Козебродски и умолчал обо всем ненужном, – короче говоря, вывернулся.

С этого момента начиналось нечто сложное, не поддающееся никакому разумному описанию.

«Владельцы бензоколонки» – вот единственное, что более или менее было понятно родителям из рассказов двоих джентльменов об их роде занятий.

«Эвент-мэнеджеры на Форда-Мотор» звучало непонятно, но респектабельно. Автомобильные гонки, в которых компаньоны время от времени участвовали, были в глазах мистера и миссис Маллоу только автомобильными гонками.

Ну, а «Рекламное бюро» и вовсе упоминалось редко. Проигранные тяжбы изобретателя имели одну-единственную причину: мистер Маллоу знал, как делается реклама. И потому никогда в жизни не одобрил бы, если бы узнал, что его сын встал на путь вранья. Не говоря уже о том, что он сказал бы, узнав, кто наставил его на этот путь.

Короче говоря, мистеру и миссис Маллоу не следовало знать правду.

А правда, сто крабов в задницу, так и лезла наружу – все эти двенадцать лет!

Самым ужасным были для М.Р. муки совести. Он уговаривал себя, что нет смысла говорить о том, что и так почило в бозе. Что какая разница. Что это никому не принесло бы пользы.

Но каждый раз, бывая у родителей, боялся не выдержать и проболтаться.

Кроме того, и миссис Маллоу всякий раз подливала маслица в огонь. Как расчувствуется после рождественского шампанского – между прочим, запрещенного законом шампанского! – и как начнет благодарить Джейка за то, что он «помог ее непутевому сыну выбиться в люди» – никаких сил нет смотреть. А Джейк ведь всегда относился к ней, как… какие, черт возьми, некоторые из нас трепетные, чувствительные люди.

Однажды, это было на Рождество, Д. Э. Саммерс чуть не испортил все дело. Дюк вошел в гостиную в тот самый момент, когда тот сидел, закрыв лицо руками, на ковре перед креслом миссис Маллоу, и бормотал, что она понятия не имеет, какой он мерзавец. Что его не нужно хвалить. Что она выгнала бы его из дома зонтиком и даже ночным горшком, если бы знала всю правду. А миссис Маллоу гладила его по голове, говоря, что «все мы не ангелы», что Д. Э. Саммерс просто слишком сурово к себе относится – всегда таким был, и, кажется, немножко перестарался с шампанским. С этими словами она подняла засранца с пола и повела, утешая на ходу, спать. И если бы сам М. Р. Маллоу не вмешался, кто его знает, чем бы все кончилось!

Теперь, когда разом накрылись и «Автомобильный сервис», и работа у Форда, и вместе с ними «Рекламное бюро», а на горизонте появились мальчишки с Эмми в кильватере – именно теперь проклятая правда могла вылезти наружу.

– И что еще хуже, она полностью подходит под описание пропавших девушек! На половине картин Фригг изображена рыжей!

– вне себя рявкнул Д. Э. Саммерс.

И ухватился за голову.

– Значит, мы должны сделать так, чтобы девчонка никуда не поехала, – резонно заметил М. Р. Маллоу. – Это единственный способ не сойти от беспокойства с ума.

– Ну, вот и сделай это! Она моя сестра! Легко сказать.

Дюк задумчиво вертел глобус.

– Я так понимаю, что что бы мы ни сделали, и эта тоже все равно смоется, куда хотела. Почему это вокруг тебя вечно вьются упрямые чертовки?

Саммерс молчал. Он думал, как бы отбиться от мальчишек и в то же время не спускать с Эмми глаз. Как вдруг понял.

– Надеюсь, Фокс не откажется опять изобразить тетушку. Тетушка и племянница – это отлично. Преступник попытается подобраться к Эмми и тогда…

Джейк полез в карман пиджака, перечел письмо мсье Паркура, в котором тот выражал радость от скорой встречи и давал адрес недорогого отеля в Вене, опять упал в кресло и уставился в потолок.

– Боюсь даже представить эти расходы. Что я скажу девчонке? Она ведь ждет от меня подарков. Кафе, платья, театр – что я теперь буду делать?

– Что мы будем делать с мальчишками? – вопросил Дюк. – Нам на каждом шагу придется объяснять им, почему мы не можем позволить себе того и этого. Мы изовремся. Лучше честно: у нас ничего не осталось. Но это дойдет до миссис Маллоу и тогда…

Он принялся грызть ногти, но тут же хлопнул себя по руке.

– Черт возьми. Ну, во всяком случае, поселить их у тех друзей Найтли вместо нас, да приставить к Эмми Фокса в качестве тетки – можно.

Химик уже успел предложить остановиться у его друзей – пожилой пары с Мария-Терезиен-платц.

– Пусть Фокс следит с той стороны, – продолжал Дюк. – Нам, сэр, с вами не надо, чтобы этот Сойка знал, что мы с Эмми – одна компания. Снимем какой-нибудь чердак. Что нам, в первый раз, что ли?

Но тут его догнала еще одна мысль.

– Доктора мы тоже засунем на чердак?!

Джейк вытянул ноги.

– Раньше у нас был рецепт для таких случаев.

– Какой рецепт?

– Исключить предмет расходов. Полностью. Абсолютно.

– Ты собираешься… – ахнул Маллоу.

– Да, – кивнул Д. Э. Саммерс. – Поселиться прямо у Сойки. Другой возможности у нас теперь нет.

Он встал, прошелся вдоль книжных полок и продолжил:

– Кроме того, это решает еще одну проблему: связь с доктором Бэнкс после ее внедрения в логово.

Маллоу вертел глобус. Глобус завертелся быстрее, еще быстрее, а затем океаны и материки слились в одно голубое пятно и завращались с бешеной скоростью.

– Как ты собираешься это сделать?

– Идиот. Единственный выход – полный идиот. Человек, у которого в доме творятся темные дела, не примет никаких гостей, кем бы они ни были. Мы не знаем, чем этот тип занимается, но знаем, или, вернее, предполагаем, что это что-то вроде вивисекции. Беспомощная жертва, понимаешь?

Про жертву Маллоу понравилось.

– Идиот вообще отличная вещь, – вдохновенно рассуждал он. – Совершенно беспомощный человек, который для чего-нибудь да пригоден. Его можно истыкать ножами. Провести через него ток. Его можно гипнотизировать! Да с ним что хочешь можно делать, хоть ты его…

На этом месте М. Р. Маллоу осекся, встретившись взглядом с компаньоном.

– Все прекрасно, – гораздо более хладнокровно заключил он. – Нам нужен повод. Может, авария? Идиот, которого принесли, чтобы от него избавиться – чистое бревно, оно и раньше ничего не соображало. Вы врач – превосходно! Нам очень нужна ваша помощь. Несчастный случай, поймите правильно.

Что-то вроде этого, согласился Д. Э. Саммерс. Он тоже считал аварию отличным поводом проникнуть в дом профессора Сойки.

– Что, если куда-нибудь пристроить радиостанцию? – М. Р. достал из шкафчика два стакана, попросил Хетти принести лед и сделал две порции виски. – Нам просто необходим передатчик. Радиосвязь очень пригодится для сообщения. И уж если кто может устроить нам такую прелесть, так это…

– Радио еще нужно научиться пользоваться, – напомнил компаньон.

– Нужно – научимся, – Дюк с хрустом разгрыз кусочек льда. – Плохо, что это задержка. День? Два? Неделя? Нужно придумать что-то, чтобы поторопить отца. Эмми рискует.

План, тем не менее, был.

– Вдвоем, – прибавил Джейк, – мы таким способом туда не пролезем. Но других я не вижу. А ты прекрасно поселишься у тех друзей Найтли вместе с…

– Сэр, – Маллоу сунул руки в карманы. – Головоломка сложилась.

– Используем обстоятельства себе на пользу.

– Ни слова вранья без крайней необходимости.

– Никаких сложных схем.

– Каждый делает то, что умеет.

– Все естественно. Совершенно естественно. Не считая того, что безумно.

– Все, я спокоен, – заявил Джейк.

Он стал и направился к дверям. Уже взявшись за ручку, остановился:

– Кураж, сэр. Чего расселся? Идем. Нужно все устроить, пока есть время.

* * *

– Инвалидное кресло? – переспросил изобретатель. – Да, у меня есть такое. Вам повезло, господа.

Они вышли из кабинета мистера Маллоу, прошли мимо столика у двери, на котором не было теперь вазы с сушеными цветами, а был телефон. Мимо полысевшего бархатного дивана в маленьком холле. Мимо кухни. Здесь мистер Маллоу отпер чулан и, не без некоторого труда – чулан был забит хламом, – выкатил из его недр аппарат.

– Новейшая конструкция. Меня назвали сумасшедшим фанатиком. Вот, поглядите.

Он повернул эбонитовую ручку. Ручка располагалась сбоку сиденья – как раз там, где находилась бы опущенная человеческая рука.

– Полностью механическое управление, – изобретатель принялся щелкать рычагами. – Раскрывающийся и закрывающийся зонт. Выдвигающийся столик для чтения или еды. Подкладное судно. Портативное устройство для мытья. Выдвигающийся сифон с сельтерской. Электрический звонок для вызова персонала. Грелка и механический массаж по всей поверхности. Отсек для аптечки в левой ручке кресла. Отсек для бутербродов в правой ручке кресла. Кроме того, система безопасности. Пациент пристегивает брезентовые ремни и – гоп-ля! – он надежно застрахован от несчастного случая. Очень хороши для неровной местности и горных курортов.

– А отстегнуть их он может? – поинтересовался Д. Э. Саммерс.

– Это зависит от состояния пациента, – мистер Маллоу продемонстрировал устройство – четыре широких брезентовых ремня, закрепленных поперек на уровне плеч, груди, колен и лодыжек сидящего. – Бывают случаи, когда – разумеется, в целях собственной безопасности пациента…

– Да, такие случаи бывают, – подтвердила доктор Бэнкс. – Прекрасная конструкция, мистер Маллоу.

Изобретатель застеснялся.

– Может быть, вашему знакомому потребуется что-нибудь еще?

Все посмотрели на доктора.

– Право, не знаю, – сказала та. – Мне кажется, вы предусмотрели все возможное.

– А что с ним произошло? – поинтересовался мистер Маллоу. – Есть у него надежда?

– Авария, – сказала доктор своим хладнокровным тоном. – Участвовал в ралли.

Глава 17. Неожиданная новость

Теперь следовало обсудить план действий в деталях. Но остаться в доме наедине – если можно употребить это слово по отношению к четверым – оказалось еще труднее, чем в экспедиции Вандерера. Рядом неизбежно оказывались если не миссис Маллоу, то Эмми, а если не Эмми, то авиаторы. Мистер Маллоу наивно полагал, что от него секретов быть не может и разубеждать его в этом никому не хотелось. Даже в моменты большой удачи – когда совсем никого не оказывалось рядом – в комнату вбегала вечно испуганная Хетти и лепетала всякую ерунду.

Попытка прогуляться вчетвером дважды увенчалась один раз посещением всей компанией театра, четырежды – парка, трижды – кинематографа и еще один раз – ресторана.

Компаньоны были готовы проклясть всех и вся. Наконец, мистер Маллоу заперся в своем кабинете. Эмми прогуливалась в саду с Сирилом. Роя удалось услать на станцию, смотреть расписание поездов на завтра, и четверка будущих сыщиков задумалась о последнем препятствии: миссис Маллоу.

Тут блеснула доктор Бэнкс. Она вдруг обнаружила такой интерес с кулинарии, так загорелась желанием научиться варить мармелад – тот самый, баночку которого подарила миссис Маллоу приятельница, так сияла глазами и рассуждала, сколько, по ее мнению, туда нужно сахара, а сколько – агара, или, может быть, желатина, что у хозяйки дома не осталось иного выхода, кроме как отправиться добывать рецепт.

Приятельница, как можно было догадаться из разговора за ланчем, была дама в возрасте. Миссис Маллоу чуть со стыда не сгорела, пытаясь деликатно объясниться с доктором Бэнкс.

– Видите ли, дорогая, – держа ее за руку, бормотала она – доктоор прямо-таки рвалась составить ей компанию, – ваша профессия… пожилых леди женщина-врач все-таки шокирует… и потом, ваша стрижка…

– Да? – поинтересовалась доктор.

– Эти старые дуры так смехотворно старомодны… просто курам на смех!

И миссис Маллоу, пробормотав, что сию минуту вернется, исчезла.

– Видите, мистер Саммерс, – доктор Бэнкс гордо тряхнула головой, – моя стрижка принесла пользу делу!

– Вижу, – хмуро пробормотал Д. Э. Саммерс.

Она и тут умудрилась. Ее модно остриженные волосы были заколоты, оставляя открытым лоб. На осторожное замечание миссис Маллоу, что так, кажется, не носят, доктор решительно отрезала, что ей это не интересно. Короткая «боб», или, как ее еще называли, «бубикопф», сделавшая бы легкомысленной особой хоть кого, придала доктору лишь малость менее строгий вид.

– Господа, – вмешался Маллоу, – если мы сейчас не уйдем, миссис Маллоу вспомнит, что забыла свой зонтик.

Им пришлось притвориться глухими, чтобы не услышать, как та, примчавшаяся с полдороги к калитке, что-то кричит им вслед.

На перекрестке с Пайн-стрит, они наконец, сбавили шаг. Д. Э. Саммерс увидел, что маленькое круглое здание общественной уборной на Мейн-стрит превратилась в маленькое круглое здание кафе и в изумлении остановился. М. Р. Маллоу тоже остановился, причем, все чуть не налетели на него.

Свернули за угол.

– Итак, мы с Алексом ведем наблюдение снаружи, – произнес профессор Найтли. – Вы трое проникаете в дом Сойки. Каков ваш план господа?

Услышав вопрос профессора, компаньоны переглянулись. Д. Э. Саммерс обратил взор на новое здание красного кирпича с вывеской «Консолидированная компания по продаже автомобилей».

Доктор Бэнкс спокойно любовалась старыми дубами.

Вчера ночью эти двое едва не убили друг друга.

План доктора выглядел так: дама из Соединенных Штатов, с незаконченным высшим медицинским образованием, но имеющая опыт, ищет работу в качестве сестры, сиделки или ассистентки. Осталась без средств, не имеет ни жилья, ни родственников в Австрии. Ищет работу. Согласна на все.

А двое джентльменов снимут комнату неподалеку и будут наблюдать.

План двоих джентльменов выглядел вот как: американский гонщик, направляющийся на ралли «Альпенфарт», сбивает идиота в инвалидном кресле. На крики «нога!», «врача!», «помогите!» подходит случайно оказавшаяся поблизости медицинская сестра. Пострадавшего переносят в дом: нога сломана, немедленно требуется помощь. И если устроить все так, чтобы поблизости не оказалось никакого фиакра или такси, – а после десяти вечера Вена вымирает, тогда…

Доктор считала сломанную ногу плохой идеей.

– Хлопотно, – заявила она тем же уравновешенным тоном, каким говорила: «у вас грипп». – Рискованно. Легко проверить.

Саммерс сделал вид, что глухой и продолжал.

Медицинская сестра оказывает пострадавшему помощь. Поскольку травма требует провести некоторое время в постели, а пациент все равно уже находится в доме профессора…

– А вы уверены, что сможете провернуть такой трюк? – опять спросила доктор Бэнкс. – Оказаться в нужное время в нужном месте – да. Но это единственное, что выглядит убедительно. Я практически уверена, что этот человек вызовет «скорую помощь» и вас просто отправят в больницу.

– Я сделаю так, что не отправят.

– Американец-пострадавший, американец-шофер, американка-врач – и все эти люди в одном месте? Какая удивительная встреча!

– Ну, знаете. Вена битком набита приезжими. Еще и не такое бывает.

– Во всех случаях вы можете изменить что-то, выкрутиться, сыграть, – продолжала доктор Бэнкс. – Но когда речь идет об ударе радиатором – я категорически против риска. Вы можете себе представить, что будет, если вам переедут ногу на самом деле?

Разговор этот слово в слово повторял их спор сегодня ночью. Именно он и был причиной мрачной молчаливости Д. Э. Саммерса.

– Хорошо, – сказал Найтли, выслушав план двоих джентльменов. – Хорошо! Мне нравится! Кроме того, и версия мисс Бэнкс весьма недурна. Невооруженным глазом видно, что все ее россказни – брехня третьего сорта. Такая особа согласна на все, потому что на родине ее ожидает электрический стул или виселица. Это понятно.

– Из чего это понятно? – неприязненно поинтересовалась доктор Бэнкс.

– Ну, просто потому, – объяснил ей Маллоу, – что если кто-то сбежал из Америки и готов работать в Европе за еду, представляете, что он натворил! Ого-го!

– Почему… – растерялась она. – Гм… да, все так, только… Почему обязательно «сбежал»? Из чего вы делаете такой вывод? Может быть, этот человек не «сбежал из Америки», а «застрял в Европе»?

– А что ему застревать? – Саммерс пожал плечами. – Пошел к американскому консулу и получил паспорт. – Мне тоже нравится ваша версия. Такая прожженная авантюристка!

Доктор Бэнкс хотела ответить и повернулась к нему.

– Импровизация, – М. Р. Маллоу бодро хлопнул в ладоши, – наш метод. Правильно, сэр?

Д. Э. Саммерс кивнул.

Он был зол и мрачен.

* * *

Итак, компании пришлось задержаться в Берлингтоне, пока мистер Маллоу встраивал в кресло радиопередатчик. Изобретатель был счастлив. Никто не говорил ему, что он сумасшедший, начинивший простой предмет новинками, которые поднимают цену аппарата до небес, лишая его, таким образом, всяких шансов быть проданным. Никто не смотрел снисходительно и не предрекал, что вся эта лишняя механика сломается через две недели. Наоборот, им восхищались! Ему сказали, что передатчик непременно нужен пострадавшему на случай, если понадобится передать сигнал бедствия. Мало ли, мол, что может произойти: крушение поезда, например. Изобретатель охотно поддержал эту идею. Более того, добавил, что, кроме всего прочего, связь из любой точки земного шара – блестящая возможность, пока еще не освоенная человечеством. Что, будь его воля, в каждом доме непременно была бы своя радиостанция. И что человеку в инвалидной коляске обязательно нужно радио – для связи и развлечения.

Эмми и авиаторы сорвались в Вену на следующий день после памятного разговора.

Друзьям Найтли, господину Мауль, ректору Венского Политехнического института и фрау Mауль отправили «молнию», и они заверили, что будут только счастливы приютить ребят у себя.

Тем более, что Эмми нуждается в заботе – как совершенно справедливо заметила миссис Маллоу.

Которая с большим одобрением отнеслась к тому, что Д. Э. Саммерс вмешался в планы детей.

* * *

Утро было ясным и свежим. Клены в саду вот-вот были готовы покрыться листочками. Щебетали птицы. Доктор Бэнкс сидела с книгой и чашкой кофе в беседке, подстелив плед по настоянию миссис Маллоу. С крыльца доносился запах табака – М. Р. Маллоу курил, наблюдая, как компаньон подтягивается на старом клене. Он уже думал и сам последовать его примеру, как у дома остановился велосипед почтальона.

Хетти побежала к калитке. Потом к Д. Э. Саммерсу.

– Промедление смерти подобно? – тот спрыгнул на землю.

– Телеграмма, сэр, – едва переводя дух, пролепетала девушка.

Саммерс взял телеграмму.

– Ну что, катастрофа? – смеясь, поинтересовался он. – Земля все-таки налетела на небесную ось? Конец света?

Доктор не смотрела в его сторону. Она читала. Ее удивила только долгая тишина.

Антуан Паркур умер сегодня ночью удар прошу господ Д. Э. Саммерса и Н. А. Найтли прибыть Женеву оглашения завещания

Анри Бижон,

поверенный нотариус

Часть вторая

Наследник Фокса

Глава 18, в которой М.Р. Маллоу делает то, что должен

Джейк вышел из комнаты с саквояжем в руках. Мистер Маллоу одевался, чтобы вместе с сыном проводить на станцию их с профессором Найтли.

– Встречаемся в Вене, – коротко сказал Джейк, остановившись у вагона.

Дюк кивнул, хлопнул его по спине и обнял профессора.

Все слова были сказаны. Добавить было нечего.

В сомнениях Дюк смотрел вслед уходящему поезду. Смерть Фокса – страшный удар для Джейка. М. Р. Маллоу видел, что компаньон в прострации. Он, может быть, один в целом свете, представлял, до какой степени Д. Э. сейчас трудно бывать на людях, разговаривать и уж тем более отвечать на вопросы. Джейк не в форме. Лучше бы ему ничего не делать. Забиться в свою комнату дня на два, пускать дым и глядеть в потолок. Но это невозможно. Хорошо ли, плохо ли, Д. Э. Саммерс взялся за это дело – и доведет его до конца.

Как бы там ни было.

С профессором еще хуже. В конце концов, Джейку нет еще и тридцати пяти. Найтли шестьдесят два. За одну только ночь старый химик одряхлел и ссутулился. Он стал ходить, шаркая. У него тряслись руки. Если к нему обращались, он не мог ответить сразу, а долго и беспомощно улыбался, собираясь с мыслями.

Это было ужасно.

Но хуже всего – Эмми. Эмми и доктор. Мало того, что это упрямые чертовки, которые творят, что хотят. Если с ними что-нибудь случится…

От этих мыслей Дюк на полном ходу въехал плечом в открывающиеся двери: они с отцом как раз выходили из здания станции. Потерев ушибленное плечо и стряхнув с пиджака старую краску, Дюк Маллоу спускался по ступенькам.

«Черт возьми, отец с таким упоением возится с креслом – а у меня не хватает пороха сказать ему, что дело горит! У нас нет времени!»

В эту минуту он понял, что еще кое-кто находится не в лучшей форме. Этот кое-кто не был в состоянии даже придумать мало-мальски приличное вранье, чтобы поторопить собственного отца.

– Папа, – Дюк повернулся к отцу, – я должен кое-что тебе сказать.

* * *

Сто раз М. Р. Маллоу обходил этот момент, не трогал его, берег, как чирей, но вот этот чирей созрел, распух, и теперь требовал незамедлительного вскрытия.

Надо сказать правду.

Во всяком случае, часть правды.

Эту часть, а именно то, что Джейк решил податься в детективы – и ни слова больше! – отец выслушал с интересом.

– Твой приятель всегда был беспокойным парнем, – философски заметил он.

Всю свою жизнь изобретатель высоко держал голову. Только сегодня, глядя на отца, Дюк вдруг увидел, что эта гордо поднятая голова, кудрявая, как у него самого, уже совсем седая, волосы поредели, кожа под подбородком ослабла, отец стал суше, слабее и ниже ростом, а взгляд его сделался беззащитным.

Он смотрел на сына с улыбкой – до того доброй и любящей, что М. Р. Маллоу едва не заплакал.

– Но как же, – продолжал отец, – как же ваш Форд? Что будет, если вы ему понадобитесь? Ты, кажется, говорил, что по контракту вы обязаны докладывать ему о каждом своем шаге?

М. Р. Маллоу вздохнул. Потеребил под шляпой кудри.

– Форда нет, сэр.

– Как это – нет? – отец рассмеялся, предвкушая хорошую шутку. – Ты же сам говорил, что если ваш контракт будет расторгнут….

Дюк стоял, держась за перила, в своем синем английском костюме, шляпе «Федора» мягкой итальянской шерсти, держа в руках скромную тросточку из Парижа.

Что за дурацкое свойство у отцов – спрашивать именно то, что спрашивать не нужно?

– …всех их Форд обобрал до гроша, – не успокаивался тем временем изобретатель. – Все эти люди пошли по миру, потому что пошли против него. А, сэр? А?

Он умолк. Несколько секунд смотрел в лицо сыну и, наконец, повторил упавшим голосом:

– А?

И тогда М. Р. Маллоу кивнул. Только кивнул – ничего больше.

Солнце по-прежнему светило через окно станции. Луч света лежал на ступеньках, пронизывая вокзал до самой мозаики на полу у кассы. В нем танцевали пылинки.

Отец положил руку на плечо М. Р. Маллоу.

– Отчебучили, сэр? – спросил он.

– А что сразу я? – пробормотал Дюк.

– Идем, – отец взял его под руку. – Я так понимаю, тебе есть, что рассказать… нам с мамой.

И они вышли на улицу. Там, за углом, ждала их «Слепая лошадь».

* * *

Доктор Бэнкс только и успела дочитать до того места, где весь вид детектива Шерингема «свидетельствовал об эксцентричности и пренебрежении к условностям», и что лет ему было «более тридцати и менее сорока».

Она дорого бы дала, чтобы не быть свидетельницей этого разговора.

Миссис Маллоу молча выслушала все, что пришлось рассказать ее пасынку. И про то, что контракт с Фордом расторгнут. И про то, что бодаться с Фордом – то же самое, что голыми руками драться с паровозом Тихоокеанской железнодорожной компании. И про то, что жалкие фордовские жестянки попросту невозможно продать честным путем, и, в конце концов, сколько можно заниматься надувательством порядочному человеку. И про страшную безработицу. И про то, что монополист Эдисон душит честных коммерсантов и им остается идти к Форду – этой акуле капитала, чтобы не протянуть ноги от голода. И про то, что публика не желает слушать здравых и честных советов от порядочной советчицы Джулии Дей, а хочет читать всякую чушь про увеличение бюста с помощью кокосового масла от шарлатанок вроде миссис Адамс. И что при такой жизни сам станешь шарлатаном!

– Хетти, что вы стоите, как статуя? – вскричала миссис Маллоу. – Подавайте обед, сто раз вам повторять!

После этого она встала с кресла, заломила руки и заходила по гостиной.

– Я всегда говорила, что ты бестолочь, Мармадьюк!

М. Р. Маллоу померещилось, что сейчас он, как двадцать лет назад, получит приглашение встать на колени в ее зеленое бархатное кресло – лицом к спинке, а всем остальным к публике.

Впрочем, померещилось ему это только на одну секунду. И, право слово, если бы можно было получить за свои подвиги ремня и на этом с делом покончить, М. Р. Маллоу мог считать себя счастливым человеком. Но миссис Маллоу, бледная, с трясущимися губами, стояла перед ним и спрашивала, что же теперь будет. Потому что из одного-единственного гонорара за книгу никак не выходило того, что можно было назвать приличной жизнью.

Нужно было что-нибудь отвечать.

Маллоу пришел в такой ужас, что взял ее руки в свои и поклялся немедленно по возвращении из Европы преподавать французский до конца своих дней.

– А Джейк? – слабым голосом спросила миссис Маллоу, уже опять сидя в кресле и принимая от мужа стакан с каплями. – Что он будет делать?

Интересно, леди и джентльмены, если бы ваш сын сообщил вам, что станет сыщиком? Частным детективом. Что бы вы сказали?

– А Джейк, – глядя на нее честным взглядом, сказал Дюк, – пойдет учителем гимнастики!

Миссис Маллоу промокнула глаза.

– Ох, Томас! – сказала она. – Погоди, дорогой, а зачем вы едете в Вену? Я как-то упустила.

Маллоу посмотрел на отца. Отец посмотрел на сына.

Доктор Бэнкс, которая сидела на диване в дальнем углу гостиной и делала вид, что все происходящее ее не касается, перевернула страницу.

– Мистер Маллоу подумывает о карьере журналиста, – сказала она. – Он решил посетить Европу в поисках интересных сюжетов. Знаете, серия фельетонов, статей, очерков – он ищет идею.

– Но почему же он молчал? Ведь я спрашивала! Почему ты молчал, Дюк?

– Он ничего не говорил вам, чтобы не взволновать, – опять сказала доктор. – Никогда ведь не знаешь наверняка. Но, мне кажется, попробовать ему стоит.

– Надеюсь, у него получится, – пробормотала миссис Маллоу. – Дорогая, а вы?

– А я, – ответила доктор Бэнкс своим невозмутимым тоном, – хотела бы нанести визит одному профессору. Его лекции по здравоохранению представляют большой интерес.

О деле профессора Сойки, в которое оказалась замешана Эмми, миссис Маллоу не сказали ничего. Надо было совсем сойти с ума, чтобы это сделать. С этим все согласились, и доктор Бэнкс – первая. И, конечно, миссис Маллоу охотно поверила, что ее муж едет в Европу вместе с сыном, чтобы провести по приглашению своих коллег инструктаж по механике.

В конце концов, он ведь не сказал ни слова неправды.

Глава 19, в которой незримо присутствует Алекс Фокс

Гавр – Париж – Дижон – Цюрих – Инсбрук – Зальцбург – Вена

Шум порта и гам метро, грохот подходящего поезда и вопли газетчиков, треск фордовских такси и запахи вокзального буфета, робкое дерганье за рукав и старческий шепот: «Мсье, где здесь уборная?», когда вы пытаетесь пробиться в толпе; чужие чемоданы, бьющие вас по ногам и пачкающие ваши брюки.

И вот в вашей руке чемодан, который весит теперь уже не двадцать восемь фунтов, а пятнадцать кило, не бьет вас по ногам, а оттягивает вам руку. Теперь ваша очередь бить им всех по ногам и выслушивать проклятия. Одной рукой вы тащите его вниз по скользкой лестнице, а в другой держите бумажку, на которой написано: «Numero 53, прямо напротив Порт Сен-Мартен, под арку, вторая дверь. Снова арка». (Понаделали арок!)

Наконец, «Сюисс Арльберг Виенна Экспресс», ваше купе и ваша газета.

26 марта 1926 года

За окном проплыли бесконечные дымовые трубы. Вагон скрылся под навесом дебаркадера, раздался свисток и ход поезда замедлился. Столпотворение, суета, пронзительный голос проводника.

Маллоу выкатил из грузового вагона «Слепую Лошадь», расписался в получении и, опершись о лакированный борт авто, поискал глазами компаньона.

– Может, Джейк опоздал? – спросил из машины отец. – Или не видит?

Дюк постоял еще.

Может, недоразумение? Но он еще вчера утром отправил телеграмму на женевский адрес Фокса, в которой сообщал, что прибывает на Вестбанхоф двухчасовым поездом. И получил ответ.

Толпа мало-помалу разошлась. Джейка не было.

Не было его ни у афишной тумбы, где он мог бы курить в ожидании, ни у киоска с газетами, ни около уборной, откуда он мог бы выйти – нигде.

Зато на перроне появилась сгорбленная, одинокая фигура профессора Найтли. Подмышкой он держал зонт, в руках странный предмет. Предмет этот при ближайшем рассмотрении оказался погребальной урной.

– Видите ли, какая неприятность… мы с Алексом… – старый химик растерянно показал на урну.

Вот как все было.

Алекс Фокс оставил завещание. Завещание содержало не только распоряжения касательно движимого и недвижимого имущества покойного. Оно включало также последнюю волю: тело должно быть кремировано, а прах развеян над театром Ан дер Вин.

– И что? – спросил Дюк.

А то, что Д.Э. Саммерс в точности исполнил волю покойного. Остановившись в гостинице, только что войдя в номер, он бросил вещи, взял урну с прахом и вызвал такси. Добрался вместе с Найтли до театра, представился консьержке журналистом и попросил провести на чердак. Он, дескать, перед премьерой хотел бы поделиться со своими американскими читателями впечатлениями. Вид музыкальной столицы особенно хорош именно с высоты. С высоты театра. С высоты того самого театра, где именно сегодня… сегодня, видите ли…

Голос профессора Найтли дрогнул, задребезжал и сорвался. Химик полез за платком.

– Так, – медленно сказал Дюк.

– Я так хорошо его понимаю, – сморкаясь, продолжал старый химик. – Он хотел быть развеян на закате, перед началом спектакля. Ах, эта волшебная пора, когда в оркестровой яме дивно настраивают скрипки, дует сквозняк и в фойе пахнет духами, оркестранты пробуют струны, а духовые прочищают свои фаготы и валторны. Бог мой, ведь это так ясно, так близко – как если бы это был я сам! В этот час, когда солнце опускается в сторону швейцарских Альп, он хотел в последний раз позолотиться в закатном свете легчайшей жемчужной пылью. Вообразите: вот он взлетает – и воспаряет к верхним слоям атмосферы!

Некоторое время все молчали. Найтли робко прокашлялся.

– Так вот, понимаете, чтобы все произошло именно так, нужно стоять непосредственно над каналом вентиляции.

– Так, – опять сказал Дюк.

– Вентиляция так чудесно пахнет корицей и ванилью из буфета! Там как раз перед представлением достают из печи выпечку…

– Ну, э-э-э… – Дюк сделал неопределенный жест перчатками.

– Видите ли, – торопливо продолжал Найтли, – Ан дер Вин – не особенно большой театр. Всего три этажа. Видите ли, прах… прах несколько побеспокоил… Джейк наверняка не хотел этого! Бесспорно, Алекс писал, но… вот послушайте, это его собственные слова!

И профессор Найтли вынул из кармана второй смятый платок, потом еще один, потом скомканную ресторанную салфетку, потом долго искал в другом кармане, и, наконец, извлек наружу письмо.

– Вот, – сказал он после того, как ему удалось ухватить болтавшееся на шнурке пенсне.

«…Дорого бы я дал, чтобы мой прах пал на голову этого дурака Маришки. Увы, прицельно бросить такую эфемерную субстанцию невозможно, поэтому я попрошу только развеять мои останки над крышей театра».

– Одна женщина… и этот Маришка… гм. Она, видите ли, за него вышла. Вот, видите ли…

Найтли опять долго искал в кармане, разбирался с платками, с письмом, которое следовало положить на место, и продолжал:

– О, несчастье! Джейк действительно этого не хотел! Это все ветер! Но…

– Но? – устало поторопил Маллоу.

– Видите ли, друзья мои… уверяю вас, он этого не хотел!

– Коллега, – вмешался изобретатель, – вы не могли бы по существу?

Короче говоря, Д.Э. открыл урну и с ней в руках высунулся из чердачного окна. Прямо над воротами Папагено – парадным входом в театр. И урны не удержал.

Упавшая прямо под ноги погребальная урна до смерти напугала господина Маришку. Директора театра. Режиссера. Знаменитого тенора. Артиста, исполняющего главную роль в сегодняшнем спектакле. А порыв ветра вдобавок осыпал его прахом усопшего мсье Паркура. То есть, Фокса. То есть, миссис Фокс – незабываемой попутчицы двоих джентльменов и одного из самых блестящих воплощений эксцентричного жулика.

Алекс Фокс умер.

– Я говорил Джейку, что Алекс всегда был немного эксцентричен, – профессор придерживал урну локтем. – Можно было сделать это просто поблизости. Это ничего бы не изменило! К несчастью, он настаивал на точном соблюдении воли Алекса. Я пытался остановить его, но увы…

Найтли беспомощно посмотрел на прибывших.

– Ветер, – произнес Дюк. – Попутный. Чтоб тебя.

На отца он старался не смотреть. Мистер Маллоу помолчал некоторое время, потом обратился к профессору:

– Что же, дорогой коллега, с ним будет?

Найтли пожевал губами.

– Джейку придется провести пять суток… там.

– Простите? – подняла бровь молчавшая до этого момента доктор Бэнкс.

Найтли развел руками.

– Пять суток содержания при участке.

– Вы хотите сказать, тюрьмы? За что?

– За нарушение общественного порядка. Мне очень жаль.

– Они не могли его оштрафовать?

– Он предлагал любые извинения, штраф – но увы. Пожалуйста, мадам, не волнуйтесь. Неприятность. Только неприятность, не более.

Доктор перевела взгляд на Маллоу.

– Похоже, профессор прав, – пожал плечами тот. – Сейчас уже ничего не поделать. Ну, что же, леди и джентльмены, едем в гостиницу.

– Да, – произнесла доктор своим хладнокровным тоном. – Идемте.

Ресторан Hotel Post

17 часов 3 минуты

Уличный шум остался за стеклянной витриной.

Четырехкомнатный номер был снят на двое суток. Более или менее гуманная цена, пристойные комнаты, да к тому же не больше четверти часа пешком до нужного места.

М.Р. Маллоу пил кофе. Он предпочел бы шампанское, но придется ограничиться тем, что наверняка будут пить после премьеры.

После этого Найтли с отцом должны были отправиться к друзьям профессора. А двое джентльменов и доктор —…впрочем, не следовало думать об этом раньше времени.

Импровизация. Как всегда.

– Экономка говорит, у него несколько дней болело сердце. Он клялся ей пойти к врачу, но…

У Найтли затряслись руки и он полез за платком.

– Алекс давно жаловался на боль в спине. Ему казалось, что после своего прошлого случая с поддельной мумией Хатшепсут он повредил себе позвоночник. Он обещал мне обратиться к врачу по возвращении, но… он, конечно, махнул рукой. Мне следовало настаивать. Бедный мальчик…

И профессор заплакал.

«Значит, вот, какие дела у Фокса были в госпитале, – думал Дюк. – Проверял мумию в рентген-кабинете[4]. И ведь скорее всего провернул кражу. Или предотвратил кражу? Черт его разберет, этого Фокса. Эх, господин Паркур…»

Найтли положил вилку.

– Господа. Алекс хотел, чтобы сегодня, двадцать шестого марта, мы все посетили премьеру… – он вынул из кармана пиджака афишку, – «Принцесса цирка». Гм. Джейк будет очень расстроен. Этот пункт касался его в первую очередь. Так вот, господа. Билеты у меня. Представление без четверти восемь.

Профессор снял с шеи салфетку и положил ее на стол.

Мистер Маллоу вынул часы.

До начала оставалось два часа двадцать минут.

* * *

В шесть часов вечера в стеклянное окошечко полицейского участка округа Марияхильфе раздался вежливый стук.

Полицейский инспектор поднял глаза и увидел перед собой даму в синем.

– Простите меня, – произнесла дама, затем нагнулась к самому окошку и испуганно прошептала: – Моего мужа арестовали сегодня!

– Но фрау, – развел тот руками, – мне нечем помочь вам. Если его арестовали, дело пойдет своим порядком, как положено по закону. А я, извиняюсь, ничем не могу вам помочь.

– Я понимаю, офицер. Но не могли бы вы… может быть, можно… Ох, простите меня!

Дама достала из сумочки платок, торопливо промокнула глаза и, убрав со щеки короткий локон, продолжила:

– Могу ли я просить вас позволить мне взглянуть на него? Всего несколько мгновений! Я приехала только сегодня и… мне страшно! Я так волнуюсь за своего мужа!

Офицер крякнул. Но дама заглядывала ему в глаза так отчаянно, что инспектор махнул рукой.

Он взял со стола шлем, отполировал герб рукавом и сказал:

– Одна минута, фрау… как вас там?

– Моя фамилия Саммерс, – назвалась доктор Бэнкс, молясь, чтобы не пришлось показывать документов.

– Ладно, фрау Саммерс. Присядьте покамест, – инспектор кивнул ей на стул и скрылся за дверью, находившейся в противоположном конце комнаты.

Доктор перевела дух и устроилась на неудобном стуле. Вдалеке стукнуло, что-то лязгнуло. В коридоре невыносимо долго слышались шаги. Наконец, двое полицейских ввели арестованного.

– Одна минута! – напомнил инспектор.

Доктор поднялась.

– Милый! – вскрикнула она по-английски.

– А… э… как я рад, что ты приехала… дорогая.

Доктор подошла и, не обращая внимания на полицейских, поправила ему воротник.

– Посмотри, что ты наделал! – прошептала она. – Посмотри, до чего дошло! Матерь Божья, мой муж в полиции!

Полицейские делали вид, что их нет.

– Кларенс, – краснея, пробормотал Саммерс, – не надо, ладно? Пожалуйста.

– Что? – взвизгнула та. – Ах, не надо? Значит, не надо?!

– Дамочка, дамочка! – остановил ее полицейский инспектор.

– Он говорит, не надо! – доктор Бэнкс всплеснула руками и истерически засмеялась.

– Послушай, бога ради! – шепотом умолял бывший коммерсант.

– А что надо? – не слушала доктор Бэнкс. – Что? Что? Не утешайте меня, господа!

Она вытащила платок и промокнула глаза.

– Я сама виновата. Сама! Тетя, упокой, Господи ее душу, всегда говорила: будь осторожна с мужчинами. Если бы я только ее послушала! О, если бы я только ее послушала!

Она замахнулась. Саммерс шарахнулся. Инспектор бросился, чтобы вывести хулиганку из участка, но та упала ему на грудь.

– Я его ненавижу! – стонала она. – Понимаете, ненавижу! Чем от вас пахнет, сургучом? Господи, что мне теперь делать!

Доктор оторвалась от инспектора. Саммерс стоял, как вкопанный.

– Ненавижу, поняли, вы? – голос ее звенел. – С меня довольно! Что вы на меня так смотрите? Думали, брошусь вам на шею? Ха! Вы мне противны. Эгоист, авантюрист, самовлюбленное чудовище! Вы же, как ребенок, только радуетесь, когда попадаете в историю. Вам кажется, что вы на сцене? Ждете оваций? О, у вас прекрасно получается быть эффектным. Талант! Только цветов не будет. Будут гнилые фрукты.

– О черт, – Саммерс тоскливо обернулся. – Господа, сделайте одолжение, уведите меня назад.

– Видеть тебя не хочу! – рыдала доктор, сжимая худые кулаки. – Слышать не могу! Я устала от твоего вранья! От твоих выходок! От твоих любовниц!

– Каких любовниц? – он робко улыбнулся. – У меня никого нет…

На ее лице появилась пренебрежительная гримаса.

– Ах, конечно, милый. Конечно, никого. Только Нанетта, Лизетта, Жоржетта. Фредерика, Лулу, Гретта. Полина, Мэри – кто еще? Ах, да! Татьяна.

Саммерс оглянулся через плечо. Полицейские и не думали его уводить, наблюдая за разыгрывающейся на их глазах сценой.

– Господа, – повторил он, – я прошу увести меня в камеру.

Доктор топнула ногой.

– Трус! «В камеру»! Посмотрите на него! У тебя нет даже смелости смотреть мне в глаза!

– Эй, – Саммерс обернулся к одному полицейскому, к другому, – да уведите же меня!

Один полицейский засмеялся, но тут же прикрыл рот ладонью и одернул мундир.

– Вы или болван, или мерзавец, – презрительно продолжала доктор Бэнкс. – Вы не в состоянии провести два дня без того, чтобы опять не попасть… не сотворить… Ваши фантазии нужно лечить медикаментами!

И, упав на стул, она зарыдала в голос, закрыв лицо и уткнувшись локтями в колени.

Мужчины молчали.

– Боже мой, – проговорил второй полицейский и вытер лоб рукавом. – Господин Враницки, отпустили бы вы этого господина. Иначе фрау у нас тут до утра будет голосить!

Инспектор прокашлялся.

– Как бы не вышло неприятности. А если узнают? А, Петер? Что?

– Я бы тоже уронил урну на эту сволочь Маришку, – буркнул длинный худой Петер. – Мой дядя, потерявший во время войны глаз, превосходно играет на фаготе, но его не возьмут ни в один венский оркестр. Потому что он не немец. Правильно, герр Коржичек?

– Точно, – поддакнул герр Коржичек. – Хоть и фамилия у меня сами знаете, какая, проблема та же самая: все говорят, что кругом одни жиды.

– Я не могу отпустить человека, на аресте которого настаивал герр Маришка, – печально вздохнул инспектор Враницки. – Кто бы он там ни был. Не могу. Ну, фрау, вам пора уходить.

Услышав это, доктор Бэнкс замолкла.

– Можно мне воды? – попросила она.

Ей налили воды. Пока она пила, всхлипывая, одной дрожащей рукой держа стакан, а второй то и дело хватаясь за локоть инспектора, тот прокашлялся.

– Ладно, – проговорил. – Напишу-ка, что вышло недоразумение.

Стакан упал и разбился.

– Эх, дамочка, дамочка, – покачал головой инспектор, становясь за конторку в углу и при помощи линейки проводя карандашом жирную линию в журнале. – Выскакиваете черт знает за кого, а потом в слезы.

Кряхтя от старательности, он вывел поверх линии «ошибка», поставил подпись и отложил журнал.

– Забирайте вашего муженька да смотрите, чтобы у него больше не было неприятностей с законом!

– Я действительно могу забрать его домой? – доктор Бэнкс повернулась к инспектору.

– Идите, идите! – махнул тот нетерпеливо.

Она одарила его усы восхищенным взглядом.

– Вы так добры, офицер! Так мужественны!

Тот, крякнув, уставился в газету.

– Идите, дамочка, идите.

Глава 20, в которой цветут форзиции и магнолии – и это единственное, что выглядит прилично

18 часов 12 минут

На улице светило солнце. Доктор подняла руку, чтобы продеть под локоть своего спутника, но он отстранился. Тогда доктор тоже стала держаться на расстоянии. Так они дошли до парка. Здесь Саммерс махнул в сторону первой попавшейся скамейки, сел, похлопал себя по карманам. На доктора он не смотрел. Та спокойно заплатила подошедшему парковому смотрителю за два билета (тот был очень недоволен, что на него только сейчас обратили внимание), и стала любоваться клумбами. Она слышала, как ее спутник щелкает зажигалкой – один раз, второй, третий.

Легкий ветер носил запах форзиций и магнолий. Пожарный оркестр играл вальс. На дощатом полу танцевальной площадки кружились пары. Бывший коммерсант курил, молча глядя перед собой. Доктор тоже молчала.

– Я старалась, – произнесла она наконец.

Ей ничего не ответили. Доктор взялась за цепочку висевшую у нее на шее, и посмотрела на часы.

– Вся операция заняла двенадцать минут. Не так плохо. Как вы считаете?

Он кивнул, все так же не глядя на нее.

– Не такая уж я мегера.

Он смял окурок, швырнул его в урну и вновь вынул сигареты.

Они сидели, глядя на танцующих.

– Слушайте, – произнес вдруг Саммерс. – Хотите, приглашу вас на танец?

Она в изумлении повернулась.

– Нет, благодарю вас. Нет.

– А в чем дело?

– Мне не хочется.

– Почему это вам не хочется?

– Я вам уже сказала: не нужно.

– Почему же не нужно?

– В этом нет необходимости.

– Есть. Мало ли, что случиться. Может понадобиться и это тоже.

– Но я не танцевала с семнадцати лет!

– Ерунда, пойдемте.

Саммерс встал, протягивая ей руку. Доктор вцепилась в скамейку.

– Нет, вы что.

Лицо бывшего коммерсанта стало жестким.

– Вот что, доктор Бэнкс. Вы сами напросились в эту поездку. Все, нечего разводить сопли. Вы должны быть готовы к любой ситуации.

И с этими словами он увлек ее за собой.

* * *

Танцующих было так много, что они задевали гирлянды зелени, служившие заграждением и украшением.

– Посещали в детстве танцкласс, а, мистер Саммерс?

Он покачал головой, улыбаясь.

– Как удивительно, – продолжала доктор. – Я ведь ужасно стесняюсь танцев. Всю жизнь. Всю жизнь мне хотелось танцевать кекуок, тустеп, рэгтайм… Теперь вот все танцуют чарльстон, а я…

Саммерс остановил ее на мгновение.

– Маэстро! – крикнул он, заглушая своим голосом музыку, гам и смех танцующих. – Маэстро, чарльстон!

Капельмейстер застыл на мгновение. Вальс умолк. И тут грохнул чарльстон.

https://www.youtube.com/watch?v=psch9N4PmO4

Пара сбилась с ритма, запуталась, но сию секунду бывший коммерсант взял партнершу за плечи, отставил в сторону, как какую-нибудь этажерку, и стал с игривым видом подкрадываться к ней, одновременно проделывая ногами такие вещи, что она едва не сбежала. Но тут же взяла себя в руки и изобразила девичью застенчивость, двигая носками туфель и отворачивая лицо от кавалера. (Доктор надеялась, что выглядит не слишком нелепо).

Долго так продолжаться не могло. Она уже пришла в ужас от того, что не знает, что дальше, но тут увидела, что он подобрался сбоку, и, к счастью, протягивает ей руку. Которую она с облегчением приняла. Они прошлись в одну линию, потряхивая плечами, затем сделали разворот.

– Вы представляете, что творите? – возмутилась доктор (их ладони сомкнулись, а лица приблизились друг к другу). – Я никогда в жизни не смогу такого!

Было невероятно унизительно плясать с оттопыренным задом, делая ногами такие движения, словно доктор была лошадью и брыкалась.

– Сможете, доктор, сможете! – этот тип рассмеялся, повернулся вокруг себя и взглядом через плечо дал понять, что она должна сделать то же самое.

– Почему вы так думаете? – доктор все-таки повернулась, как надо. – Не боитесь оказаться в неловком положении?

Она изо всех сил запоминала движения, молясь, чтобы не ударить лицом в грязь. Они разошлись. Затем опять прошлись в линию, тряся плечами, словно собираясь стряхнуть с себя всю одежду, заплетая ноги и взбрыкивая время от времени.

– Не смотрите мне на ноги! Не смотрите, черт бы вас побрал! – сквозь зубы рычал коммерсант, опять оказавшись к ней вплотную – и вот уже снова выделывал вокруг нее возмутительные фигуры.

Доктор обнаружила, что он остановился в эффектной позе, и ей пришлось приплясывать вокруг него.

– Будет позор, – прошипела она.

– Нет, – утешил он.

И тут сделал что-то ужасное. Непристойное. Можно было подумать, что у него руки переплелись с ногами. Доктор мысленно выругалась и пошла вокруг него в третий раз.

– Вы так уверены. И почему же? – спросила она, выбрав момент.

Он шепнул ей на ухо:

– Потому что…

Остальное она не расслышала из-за музыки. Они опять разошлись.

Теперь уже доктор подкралась к нему со спины, и Саммерс послушно развернулся.

– Потому что… – повторил он.

Она опять не расслышала, а он взял ее за плечи и повел спиной вперед – в толпу, между столиков.

– Повторите! – доктор ахнула – он наклонил ее так, что ее короткие волосы почти касались земли. – Громче!

– Потому что веду я! – рявкнул он.

Музыка прекратилась. Кругом смеялись – причем, как подозревала доктор, смеялись над ними. Бывший коммерсант держал ее в объятиях, не давая подняться из очень неустойчивого положения.

– Порнография! – раздались голоса. – Это порнография!

Слова эти тонули в шуме, гаме, смехе, аплодисментах и выкриках из толпы. Казалось, что страсть этих двоих перешла все мыслимые и немыслимые пределы. На самом деле происходило вот что:

– Остановитесь, черт вас дери! – шипела доктор.

– Еще чего! – отвечал этот подлец.

– Я вам… я вас… я с вами не знаю, что сделаю!

И она попробовала врезать ему кулаком в живот.

– Ах! – бывший коммерсант перехватил ее руки. – Доктор Бэнкс, вы меня волнуете!

– Вот так, да? – она попыталась лягнуть врага каблуком в лодыжку, но он зажал ее ногу между колен, и так прижал партнершу к себе, что слова «неловко», «вызывающе», «рискованно» попросту лишились всякого смысла и растаяли в воздухе.

– Ну, мне ясно, – доктор холодно усмехнулась, глядя ему в глаза. – Вы все-таки решили заночевать в участке. Что же вы не предупредили.

Она, наконец, вырвалась, и тут же была схвачена за руку.

– Господа, – услышали они голос капельмейстера, – такое поведение неприлично! Вас просят уйти.

Воцарилась тишина.

– Мне очень жаль, – ответила ему доктор Бэнкс тоном королевы, которой оттоптал подол свинопас, испепелила партнера взглядом, вырвала у него свою руку и покинула парк.

* * *

– Подлец! Негодяй! Мерзавец!

Саммерс отступал, выставив перед собой руки: доктор дралась сумочкой.

– Почему это? Почему сразу мерзавец? Ай!

– Я вам покажу чарльстон! Я сведу с вами счеты! Я устрою вам такой ад, что вы еще будете вспоминать меня в своей могиле!

– Но я еще не в могиле!

– Вы там скоро окажетесь! Сволочь!

– За что же я сволочь? А еще говорили, что не мегера!

– Я вам покажу! Я вам покажу мегеру! Вы меня еще плохо знаете!

– Да что я сделал?

– Вы прекрасно знаете, что!

– Но что?

– Ах, «что»? – наступала доктор Бэнкс. – Не вы опозорили меня на весь город? Не вы поставили меня в идиотское положение? Не вы? Не вы?

Ему удалось, наконец, вцепиться в сумочку с другой стороны.

– Если бы вы еще сделали это по глупости! – доктор рванула сумочку назад. – Но ведь нет!

– Нет? – он не отдавал сумочку.

– Нет! Нет!

– Да перестаньте вы ругаться! С вами ничего не случилось! Вы же отлично выкрутились! Может, поедем домой?

С этими словами Саммерс выпустил сумочку и доктор едва не села на тротуар.

– «Выкрутилась»? – проскрежетала она, восстановив равновесие и надвигаясь на пятившегося коммерсанта. – Вы еще смеете говорить «выкрутилась»?

– Ну, а что?

Доктор схватила его за лацкан.

– Я должна была понять это с самого начала! – ее голос срывался от бешенства. – Вы намеренно потащили меня танцевать!

– Чего-чего? Я что-то не могу уловить суть. Сформулируйте ваше обвинение.

– Вы заманили меня в ловушку! Намеренно потащили меня танцевать!

– А, – он созерцал фонтан. – Ну, да.

– Что «ну да»? – переспросила доктор.

– Да, намеренно. Я же должен был посмотреть на вас в деле. Что? Ну, в конце концов, мало ли, что может произойти! Надо ко всему быть готовым.

Серые глаза доктора сделались странно светлыми. Почти белыми, с одним только черным ободком – как у волчицы на фотографии в «Нэйчерз» к статье об Аляске.

– Повторите мистер Саммерс, – медленно произнесла она, не выпуская его лацкан. – Что вы сказали?

– А вы что, глухая?

– Что?! Да как вы…

Если бы бывший коммерсант не увернулся, получил бы в глаз. О, он действительно еще не знал доктора Бэнкс!

– Но ведь у вас неплохо получилось! – Саммерс прикрывался локтем. – Для первого раза*.

Он явно был в восторге. Это был реванш. Маленькое напоминание об одном, э-э, эпизоде, происшедшем между ними почти два года назад. Саммерс даже хрюкнул от радости.

*[ «Для первого раза». Он явно был в восторге. Это был реванш. Маленькое напоминание об одном, э-э, эпизоде, происшедшем между ними почти два года назад. – См. «Дело тетушки Кеннел», где доктор Бэнкс произносит именно эту фразу – для первого раза, сказала она тогда.]

– Для первого раза?! – возопила доктор.

Гуляющие на Рессельгассе и Карлсплац с удивлением наблюдали, как через скверы и трамвайные рельсы, едва успев притормозить, чтобы не налететь на детскую коляску и только чудом не попав под трамвай, рысью несется хорошо одетый господин, а за ним, пихаясь и расталкивая прохожих, бежит приличная с виду дама.

И хуже всего было то, что ей пришлось звать этого негодяя обратно.

Такси,

без десяти семь

«…Теперь премьера, о которой я говорил вам. Вы непременно должны увидеть эту вещь. Вдохнуть эту атмосферу, эту легкость, сделать ее частью себя! Жизнь приобретает невыразимую прелесть, когда она немножко водевиль.

Идите в театр, друг мой. Обещаю присутствовать рядом с вами в качестве бесплотного духа.

Прошу вас отнестись к моей просьбе со всей серьезностью, на могиле слез не лить, а вместо того устроить в качестве панихиды балаган.

Courage, mon cher ami.

Ваш А.Ф.»

Саммерс бережно сложил письмо и спрятал в бумажник.

Доктор Бэнкс молчала.

– Алекс любил оперетту, – произнес, глядя в окно, Саммерс. – Больше, чем любил: это была его жизнь. Его мать пела в кафешантане. Он знал Легара. Был на репетициях Кальмана. Он так настаивал, что мы должны увидеть эту премьеру! Зимой еще он упоминал, что очень ее ждет. Он писал о ней в каждом письме.

– Имейте в виду, – мрачно посмотрела на него доктор, – я сделала все это не ради вас. Я только подумала…

Бывший коммерсант взглянул на часы.

– Вы сделали это ради того же, что и я, – перебил он. – Я вам благодарен. Приехали. Идемте.

Оба даже не подозревали, что это еще не все.

Маллоу уже присмотрел место, чтобы припарковать машину – на углу Опернгассе и Карлсплатц. Времени оставалось больше получаса. Компания собиралась выпить кофе перед спектаклем.

Но тут раздался дикий гудок, удар, крики «ах!», «ох!», «о боже!», кто-то упал в обморок, уронил зонтик.

* * *

– Он прыгнул на капот! – Дюк в панике отнял руки от руля и показал пальцем. – Слушайте, я видел: он сам прыгнул прямо на капот!

Он повернулся к остальным, все еще показывая. С капота авто со стоном съезжал человек и медленно сползал на булыжники.

Очень плохо. Сколько ни повторяйте «он сам!», вам никто не поверит. Свидетели? Какие свидетели? Никто не смотрит на дорогу, кроме шофера. Звук удара пугает и заставляет зажмуриться. Доказать что-либо невозможно. Тем более, что шоферу, который сбил пешехода, самому может показаться все, что угодно.

Толпу расталкивал полицейский. Ну, вот и все, нарвались. Человек, правда, был жив. И то хорошо. «Какой молодой, несчастный…» «А одет прилично». «Помогите ему! Да помогите же ему!»

Неприятная сцена разбирательств кончилась на удивление быстро.

Трактир на Карлсплатц

М.Р. Маллоу сдувал пену с кружки пива. От нервов его разобрало веселье.

– …Полицейский расталкивает толпу, и я в ужасе: это же ты! Потом смотрю: нет, не ты. Но, слушайте, с первого взгляда…

Парень, который сидел перед ними, действительно здорово напоминал компаньона. Высокий, хорошо сложенный блондин. Ну, допустим, полегче весом. Но все равно они были, что называется, одного типа. Парень, судя по акценту, англичанин. Одежда не новая, но приличная и со вкусом. И если бы впечатление не портил бегающий взгляд…

– Паршиво выглядишь, – заметил Д.Э. Саммерс.

– Отравился во время газовой атаки на Сомме.

Выглядел парень и правда паршиво. Джейк был старше самое меньшее лет на десять – но какая между ними разница!

– Ненавижу эти американские автомобили и Генри Форда особенно! – болтал молодой человек. – Что за омерзительная дешевка. Помню, запрыгнул на капот, так меня ударило в зад током!

– Нечего было запрыгивать, куда не звали. Фокусник.

– А что, заметно? Я мог бы прославиться не хуже Гудини. В свое время работал в цирке. Потом война и… видите, чем я зарабатываю сейчас?

– Мы видели, – сказали двое джентльменов. – Хорошо работаешь.

– О, вы не видели, как я работал в Англии. Представьте себе. На углу Парк-лейн и Оксфорд-стрит едет вот такая машина (молодой человек широко развел руками), «Морган» или Роллс-ройс». В тумане внезапно я, прилично одетый. Внимание: главное – не попасть под машину. Запрыгнуть на капот и отчаянно сползти по нему вбок.

Англичанин испустил вопль. Приглушенный, но душераздирающий. Тут же закашлялся, задохнулся, ухватился за грудь.

– Ну и?.. – спросил Дюк. – Какой суммой у тебя обычно кончалось?

– Пять фунтов. Бумажка в пять фунтов, как правило, улаживала все проблемы. Но, – молодой человек поднял палец. – Но! Все это хорошо до тех пор, пока вам не попадается фордовская каретка. Он опять закашлялся – так, что на глазах выступили слезы.

Тоже, небось, перенервничал. Откуда ему было знать, что из авто выйдет дама и скажет: «Спокойнее, господа. Пропустите. Я врач». Так и не удалось отвертеться от осмотра.

В том, что пострадавший не пострадал, и вообще сам виноват – задумался, полицейского уверяли уже в три голоса.

– Ненавижу американские машины, – молодой человек перекладывал венские колбаски с блюда на свою тарелку. – Господи, как я скучаю по Англии. Вы не можете себе представить, что такое роллс-ройс по сравнению с этими убогими фордами и фиатами! Огромный капот хромированной стали, который не помнется, если на него грохнуться изо всей силы. Все эти раскаленные патрубки убраны внутрь и о них не обожжешься. Ты чувствуешь тепло мотора, сползаешь вниз, на подножку, медленно, как задушенная Дездемона, переваливаешься на брусчатку мостовой – и видишь, какая толпа кругом. Я люблю эти машины! В Вене таких не сыщешь.

– Не в ладах с полицией? – поинтересовался Д. Э. Саммерс.

– Остался без паспорта. Увели как-то вместе с бумажником.

Д. Э. соболезнующе присвистнул.

– Машина должна быть хорошей, серьезной, английской, – продолжал молодой человек. – Хорошие английские машины с хорошими английскими джентльменами! Главное, чтобы у них всегда были деньги, при себе, вот здесь.

Он похлопал себя по груди.

– Не чековая книжка, а деньги, настоящие, живые деньги. Разумеется, кто-то должен кричать: «Боже, он такой молодой и, наверное, джентльмен! Помогите ему!». Шесть шиллингов туда, шесть шиллингов сюда – мелочь. Кроме того, если за мной погонятся, кто-то должен подсуетиться и устроить беспорядок в толпе. Но американские машины – это ужасно! А вы говорите, Гудини. Ха! Я мог бы работать не хуже. Я был бы гимнастом, прекрасным гимнастом, когда бы не эти поганые немецкие газы.

И он снова зашелся кашлем. Сухим, душным и – увы! – настоящим.

– У меня почти нет легких.

– Бедняга, – посочувствовали двое джентльменов. – Ну, а что-то другое пробовал? А если назад, в цирк?

Парень жадно ел.

– Понимаете, джентльмены, из цирка очень легко выпасть в ту профессию, которой я сейчас занимаюсь. Или лазать в форточки, ну. А вот обратно… Многие из нашей профессии перешли на форточки.

Он промокнул рот салфеткой.

– Я пробовал жить иначе. Работал точильщиком в Альпах – носил тяжеленный камень. Но я задыхаюсь. О, я умею точить ножи. В цирке одно время работал с дамой, которая бросала в меня ножи. Она бросала, я точил.

Молодой человек залпом выпил полкружки пива.

– Ножи должны быть острыми, их показывают публике. Публика пробует их на ногте. После войны дураков больше нет. Ка-аждый сидящий в первых рядах норовит попробовать их на ногте, да еще посмотреть на меня: не дурю ли я его. Нет дураков после войны!

Тут пиво попало ему не в то горло и он опять долго, задыхаясь, кашлял.

– Черт побери, я здорово научился точить ножи! Но таскать тяжеленное точило с ремнем я не могу, тогда мне совсем нечем дышать. Там хорошие парни, всегда можно найти ночлег, там дают молоко. Черт возьми, там всегда дадут молоко, которое остается после сливок.

– Но на жизнь тебе хоть хватает?

Молодой человек махнул рукой.

– Какой там хватает. Все думаю, чем платить за квартиру, – голос его сел и звучал тихо и глухо. – Понимаете, я живу на чердаке у одной… хозяйка лавки принимает во мне участие. Разношу покупки, то да се, мелкие поручения. Если бы вы знали, как это унизительно, джентльмены! Вот вчера – она хотела, чтобы я купил муравьиного семени для ее канареек и попугаев. Но я шел на дело! Возвращаюсь, и что я слышу? «Вы опять повесили записку «скоро вернусь»! Вы же знаете, я терпеть не могу этих записок!». Ну, в общем…

– М-да, – сказал Джейк.

– Знаете, какая мечта моей жизни? Найти богатую американку. Джентльмены, нет ли у вас на примете богатой американки? Она даже может быть старой.

Он смутился под взглядами компаньонов и поправился:

– Умеренно старой. Не могу сказать, что мне это безразлично, но я же не могу врать до бесконечности, правда? Кстати, не нужны ли вам мои услуги?

Можно было подумать, что они здесь втроем – двое джентльменов и проходимец, которого они видели впервые в жизни и которому без опасений выложили «некий план». Ни на доктора, ни на мистера Маллоу, ни на профессора Найтли (который, впрочем, одобрительно похмыкивал) совершенно не обращали внимания.

– Хорошо, – спрашивал Д. Э. Саммерс, – ты кидаешься нам под колеса. А мы-то здесь каким боком? За рулем?

– Джентльмены, вы меня недооцениваете, – поморщился англичанин. – Не надо никому быть за рулем. Автомобиль я выберу сам, по своему усмотрению. Я знаю свое дело. Да, опасно, но это в Англии или в Америке каждый мчится куда хочет. Здесь еле-еле едут. Бензин стоит состояние, и каждый норовит налить что придется – касторку, древесный спирт… Я выберу машину сам и сам под нее попаду. От вас будет требоваться только одно.

– И это? – Маллоу задумчиво пригладил усы.

– Устроить беспорядок в толпе. После чего кто-то из вас аккуратно укладывается на мое место, и все!

Маллоу опять пригладил свои тонкие усы. От частого приглаживания они уже смотрелись, как нарисованные.

– Что, если это будет человек, который наедет на инвалида? Кресло полетит в одну сторону, мой компаньон – в другую. Паника, никто не заметит подмены. Сам-то водишь?

Молодой человек смотрел на пачку сигарет, сомневался, но искушение было слишком сильно. Саммерс щелкнул для него зажигалкой.

– Ты можешь выпрыгнуть из инвалидного кресла и попасть под машину?

– Я летал из пушки на Луну, между прочим.

– Ну, а…

– Я смотрю, ваша идея с аварией пользуется популярностью в Европе, – едко заметила доктор Бэнкс.

Саммерс сделал вид, что глухой.

Компаньоны с горящими глазами прикидывали, как лучше воспользоваться так вовремя случившимся совпадением. Головоломка, конечно. Как всегда.

Но на сей раз Акела промахнулся. Ошибся Д.Э. Саммерс с своей удачей.

Парня, который работает в этом городе и которого в любой момент могут вспомнить, нельзя использовать, чтобы проникнуть в дом профессора Сойки. Даже, если ваши планы похожи и сам он похож, на кого надо. Особенно если так.

В конце концов у англичанина взяли адрес, дали ему свои визитки, обещали подогнать первую же богатую американку, и простились крепкими рукопожатиями.

– Какая уж там американка, – пробормотал себе под нос Саммерс. – Бедняга скоро отмучается. Сколько ему там осталось, год? Что вы молчите? Сколько ему осталось-то?

– Месяца три, – не слишком охотно отозвалась доктор Бэнкс. – При некотором везении шесть. Боюсь, что не больше.

Она встала.

– Господа, необходимо все еще раз обдумать. Идемте, иначе мы опоздаем в театр.

Глава 21, отчасти объясняющая историю с прахом, все-таки павшим на голову директора Маришки

Все представление М.Р. Маллоу просидел, уставившись в театральный бинокль. На компаньона он смотреть боялся: доктор Бэнкс надела то свое платье – с голой спиной и стеклянными штучками. Дюк направлял свой бинокль то на сцену, то в ложу. Ложа эта располагалась ближе всех к сцене. В ней находились, во-первых, очень красивые дамы, а во-вторых, бледный, темноусый, довольно мордастый господин. Один только пробор этого человека вызывал такое почтение, что не оставалось никаких сомнений: это он!

– Он, – шептал М.Р. Маллоу. – Он самый! Король оперетты, Имре Кальман!

Он смотрел и смотрел на этого человека. Надо же умудриться написать такую веселую вещь сразу после смерти жены! Cмотрел на Маришку, игравшего загадочного мистера Икс и женатого во второй раз после смерти Лицци.

Двоим джентльменам рассказал обо всем этом Найтли.

И, в общем, из его слов все и сложилось.

Фокс познакомился с Лицци через Легара, самого ставшего знаменитым благодаря ей – дочери известного либреттиста.

Иллюстрация: Легар

https://ru.wikipedia.org/wiki/Легар,_Франц

Ей было тогда шестнадцать. Легару тридцать пять. Маришке двадцать три. А Фоксу тридцать. Весной 1905 года умерла его тетя Элизабет. В Америку за наследством Алекс отправился не из Женевы, где он тогда жил, а из Вены – прямо со свидания с Лицци. Убегая в теткином платье от пинкертонов, он и встретил двоих джентльменов, которым было тогда по пятнадцать лет.

«Послушайте, господа, вам что, нужно особое приглашение? – поинтересовалась дама в трауре, которая помогла влезть в поезд двум искателям приключений. – Но у нас нет билетов! – глупо возразил Дюк. – Нет? Подумать только!»

В том же 1905 году Легар написал «Веселую вдову». Началась эпоха оперетты.

«Миссис Фокс» любила кофе. И оперетту. Алекс Фокс любил Лицци, оперетту и кофе. Или оперетту и Лицци. Два года он скитался с бродячими цирками по Соединенным Штатам, пытаясь вырваться из Америки, где за ним гонялась полиция. Он приехал, рискуя жизнью, как только сумел: уже под фальшивыми именем Антуана Паркура. Это случилось в 1907 – году, когда Лицци вышла за Маришку.

Но на следующий год Фокс приехал снова. И продолжал ездить к ней в Вену. До самого конца. Они никогда больше не разговаривали. Он хотел только видеть ее.

Лицци – Фелицитас Анна Маришка – умерла от аппендицита в год окончания войны, оставив мужу дочь и двоих сыновей.

От шквала аплодисментов, которые вызвала «Принцесса цирка«, криков «бис!» и всеобщего веселья было невозможно выйти из театра. Толпа была так велика, а течение ее так сильно, что доктор Бэнкс предпочла искать спасения в буфете, дожидаясь, пока можно будет спокойно покинуть здание. И ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

* * *

Ресторан Hotel Post

За стеклом лилово светились вывески.

Саммерс, глядя в меню, напевал без слов напевал арию мистера Икс*.

[Саммерс, глядя в меню, напевал без слов напевал арию мистера Икс.

Wieder hinaus ins strahlende Licht! Wieder hinaus mit frohem Gesicht!.. Grell wie ein Clown das weiße Antlitz bemalt! Zeig’ deine Kunst, denn du wirst ja bezahlt!

Снова сюда, в сияющий свет! Снова сюда, с веселым лицом! Кривляйся и смейся, шут, под звон монет, публика платит – и дело с концом!]

Все выразительно смотрели на него. Он исполнял эту арию уже в пятый раз.

– Как вам показалась пьеса, мисс Бэнкс? – поинтересовался изобретатель.

– Трогательно, – отозвалась она, подумав. – Наивная красивая сказка.

Профессор Найтли улыбнулся.

– В которую, тем не менее, хочется поверить, не так ли?

– Этим театр и отличается от реальной жизни, – отрезала доктор Бэнкс. – А ведь только представить… только представить, какая это, по существу, была бы унылая история, будь она реальной!

– Ну, это ведь оперетта, – с улыбкой вмешался изобретатель. – Зачем представлять унылую реальность.

Доктор перелистала меню.

– Представлять почти ничего не нужно. Эта женщина лгунья. Она стыдится занятия мужа. Вместо того, чтобы настаивать – пусть и рискуя – на том, что для нее важно, она соврала. Сказала, что умирает от страха каждый раз, когда мистер Икс делает свой трюк под куполом. Но ведь это только часть правды! Она вынудила мужа бросить любимое дело. Очень женский способ. Окружающие растроганы. Счастливый финал. И никому не пришло в голову, что это был просто шантаж.

Саммерс перестал напевать.

– А что ей было делать?

– Не знаю!

– А вдруг, – М.Р. Маллоу щурился – фары автомобилей с улицы слепили его сквозь стекло, – вдруг мистер Икс будет с ней счастлив? Может ведь так быть?

– Я в это не верю, – отрезала доктор. – Профессия циркового артиста малопочтенна, но интересна. Это дело его жизни. Его плоть и кровь. Графиня не сможет этого принять. Мистер Икс будет вынужден или страдать без любимого дела, или лгать жене. Они будут несчастны.

– Из цирка в высшее общество не возвращаются, – заметил профессор Найтли и вытер глаза платком. – Если бы эти события происходили на самом деле, самым правильным для бывшего мистера Икс, то есть, господина Палински, было бы никогда не появляться в полку. Он ведь офицер.

Д.Э. Саммерс опять начал вокальную партию. На сей раз: «Ах, эти девуш-ки в три-ко…»

– Цыц! – буркнул М.Р. Маллоу.

Джейк замолчал, но теперь начал выстукивать мелодию пальцами.

– Не плачьте, профессор. Не надо. Алекс не хотел.

М.Р. Маллоу отложил меню.

– Ну как, господа, готовы?

Он повернулся к компаньону:

– Сэр, и если я еще раз услышу, как вы мычите из «Принцессы цирка», я вас убью.

Д.Э. Саммерс тоже закрыл меню и произнес:

– Аварии не будет.

– Как – не будет? – не понял М.Р.

– Как? – воскликнул мистер Маллоу.

Все были потрясены. Только Найтли моргал. Смерть Фокса совсем его подкосила.

Доктор Бэнкс тоже спросила, что будет. Но Джейк только пожал плечами.

Тогда М.Р. Маллоу встал, отодвинул стул и сделал знак компаньону:

– На два слова.

* * *

– Ты что, рехнулся, что ли? – шепотом орал Дюк.

Они вышли из ресторана и стояли теперь в темноте, под накрапывающим дождем, мешая прохожим.

– Ты что делаешь? Ты окончательно ку-ку?

Он тряс компаньона за рукав и пихал в грудь. Говорил и говорил. Спрашивал. Убеждал. Объяснял, что нельзя менять коней на переправе. Что это невозможно. И…

– Возможно, – разомкнул уста компаньон. – Она права. План нужно переделывать полностью.

У М.Р. опустились руки. Джейк молчал.

– Мой отец душу вложил в это кресло, – глухо сказал Дюк. – Иди теперь и объясняй, что оно нам не понадобится. Сам. Понял? Сам!

Он побежал по ступенькам.

– Стой, – сказал компаньон ему в спину. – Иди сюда. Кое-что изменилось.

И когда Дюк вернулся, показал ему чек, пять тысяч франков. Это было его наследство. Еще по завещанию он получил половину женевской квартиры Алекса на рю Сен-Рош. Вторая, большая половина, досталась профессору.

– Собственно, что ты трясешься? Теперь мы можем позволить себе другой план.

– Допустим, – Дюк сложил руки на груди. – Допустим, ты сейчас алле-оп! – придумаешь новый план. За две минуты. А кресло! Что я отцу скажу!

Джейк потер шею. Поправил галстук.

– Ничего пока не говори.

* * *

– Так вот, господа, – произнес Джейк, когда они вернулись. – План действий придется менять. Доктор Бэнкс права: идея с аварией не годится. Может быть, доктор, вы заодно и новый план предложите?

Сказано это было с сарказмом, но доктор Бэнкс обрадовалась. Она отложила вилку. Села прямо.

– Давайте еще раз посмотрим, что у нас есть. Вернее, кто у нас есть. Я предлагаю начать с мистера Саммерса. Сумасбродный, упрямый, эгоистичный…

– Занудная, упертая, маниакально следующая правилам, – немедленно отозвался тот.

– Хорошо, – доктор коротко улыбнулась. – Вы, мистер Маллоу, у нас дипломат. Улаживаете конфликты, направляете энтузиазм своего компаньона в безопасное русло, сами при этом себе на уме…

Изобретатель не выдержал и рассмеялся.

– Вот, пап, – повернулся к нему сын. – Вот примерно так мы это и делаем.

– Продолжайте… мисс Адлер, – Д. Э. Саммерс с ехидной улыбкой закурил.

Доктор Бэнкс взглянула на него только мельком, открыла сумочку и вынула записную книжку.

– В справочнике указано, что профессор Сойка – психиатр, – доставая химический карандаш, – пробормотала она. – Психиатр, занимающийся оккультизмом… удивительно, как эти люди умудряются сочетать несочетаемые вещи.

Она подняла глаза.

– Траттнерхоф – дом с историей. Считается, что он имеет отношение к тамплиерам, под ним какие-то лабиринты или что-то в этом роде. Кроме того, там жил Моцарт. И проводились собрания масонов.

– Отлично, – Саммерс выпустил дым.

– Как вы говорили? – доктор прищурилась – сигаретный дым ел ей глаза. – Никакой натяжки, все персонажи на своих местах, каждый делает то, что умеет… Гм.

Некоторое время она писала в своей записной книжке, потом вырвала листок и положила на стол.

1) Вздорный эгоист

2) Честная (зачеркнуто) принципиальная зануда

3) Жулик под видом помощника

– Ага! Очень интересно. Как вы собираетесь это использовать? – с энтузиазмом спросил изобретатель.

– Не знаю, – призналась доктор Бэнкс. – Но по-прежнему настаиваю, что три американца, совершенно случайно встретившиеся ночью на Грабене – совершенно неуместный фарс. Нужно придумать что-то другое.

– Фарс подойдет в любом случае, – нагнувшись над ее планом, возразил Джейк. – Это человеческая суть. Фарс тем и хорош, что рушит все устоявшиеся представления. В любой стране, в любом городе вечно считают, что есть некий порядок. Что вот так может быть, а вот так не может. Что все невероятное всегда происходит или в книгах, или где-нибудь за границей, а уж с вами-то точно ничего странного не произойдет. Поэтому все неожиданное, все, что оказывается вне порядка – выбивает людей из колеи. Отличная возможность заставить делать глупости кого угодно. Другой вопрос, что весь этот цирк с тремя американцами…

– Это просто смешно, – хладнокровно подтвердила доктор. – Нет, не пойдет.

Изобретатель с сыном переглянулись.

– Мы всегда так делаем, – уверил отца Дюк. – Вечно кажется, что все на мази, в самый последний момент все никуда не годится, как вдруг…

– Избежать подозрений не удастся, – Д.Э. Саммерс постучал по столу пальцами, потом хлопнул ладонью и навис над доктором. – Что вы меня с толку сбиваете! Это же и есть наш метод! Раз подозрений избежать не удастся, их и надо использовать! Не защищаться от них, а именно вызвать! Разбудить у профессора паранойю. Сделать так, чтобы он сам никуда нас не отпустил. Как и планировалось: он должен сам захотеть поселить нас у себя в квартире.

Он тоже посмотрел на изобретателя.

– И что, получится? – поинтересовался тот.

– Спрашиваешь! – рассмеялся М.Р. Маллоу. – Джейк и не такое может провернуть.

– Вена, конечно, не тот город, где перед вами гостеприимно распахнут дверь, – глядя не на него, а в план, задумчиво сказала доктор Бэнкс. Она подняла взгляд. – Венцы подозрительны, скрытны. Я предлагаю следующее: знаменитый американский оккультист и его ассистент.

На этих словах Д.Э. скис.

– Почему сразу оккультист? Я уже свыкся с ролью идиота. И вообще, их дешевые фокусы… это так скучно…

– Ничего, потерпите, – равнодушно сказала она. – Для дела.

– Я просто не могу представить человека, более далекого от мистики. Вы же меня знаете.

– Да, знаю. Вы и не такое можете провернуть.

– Вокруг оккультистов всегда полно шушеры. К нам нагрянет орда лишнего народа.

– Будет, из кого выбрать. Вы умеете использовать людей в своих интересах.

Доктор Бэнкс бесстрастно оглядела хмурую физиономию Д.Э. Саммерса.

– Теперь далее. Ваш ассистент хочет завладеть вашим капиталом. Для этого он разработал план: отправить вас в психушку и стать вашим опекуном. Он же уговорил вас нанять доктора – якобы для присмотра за вами во время… ну, скажем, спиритических сеансов. Да, спиритических сеансов. Личный врач – это придает солидности. Звезда со штатом персонала. Нам нужно прогреметь на всю Вену. Действуйте, мистер Саммерс.

Джейк неприязненно дрогнул ноздрями, но смолчал.

Потом сделал знак официанту принести счет.

Маллоу улыбался отцу жалкой улыбкой.

Глава 22, в которой очень пригождается погребальная урна

В гостиницу вернулись ночью. Найтли и мистера Маллоу закинули к друзьям профессора, уверив, что свяжутся с ними в самое ближайшее время, и отправились к себе. Было очень поздно, но лечь спать решительно не получалось. Доктор Бэнкс сидела на кровати у себя в комнате. Дверь была приоткрыта, и она слышала, как в гостиной кто-то прошел, как открылась и закрылась дверь в ванную. Потом все повторилось. Потом исчез косой треугольник света на полу: в гостиной выключили торшер. Доктор уже поняла, что ей объявлен бойкот, как в темноте за дверью сказали:

– Я не хочу связываться с леопардом. Он здоровенный. Вы видели эту морду? Он злой, как сатана. Зачем нам это нужно, когда есть менее опасные животные? Гепард, кошка Жоффруа, сиамская кошка – в зависимости от того, какое впечатление выгоднее.

Это был голос мистера Саммерса.

Голос М.Р. Маллоу добавил, что выгоднее всего ангорский кот. Ангорский кот на руках – респектабельно и по-американски. К тому же, это самый безопасный вариант.

Ему тут же возразили, что ангорский кот может не навести Сойку на нужные мысли. А доктор через дверь прибавила, что и сиамский кот может оказаться слишком тонким намеком. Гепард лучше всего. Он эффектен, пятнист и довольно велик.

– И не кусается. – согласился Маллоу. Он слышал об этом от молодого человека, в которого метали ножи в цирке.

– Гепард, конечно, – скорее, самой себе сказала доктор и распахнула дверь. – Входите, джентльмены.

Они вошли, устроились – один в кресле, второй на потертом пуфе перед трюмо.

– Да, – задумчиво произнес Саммерс. – Гепард будет правильным решением. Остается только… Собственно, вы ведь здесь жили. Где можно купить животное? Как можно скорее.

Доктор была озадачена. Держать животных персоналу психиатрической больницы не позволялось, да ей и не пришло бы это в голову. За полтора года в Вене она всего раз была в зверинце.

– И потом, – в замешательстве пробормотала доктор Бэнкс, – это было много лет назад!

Но компаньоны уже поднялись. Не говоря больше ничего, поблагодарили и вышли. Звуки, которые доносились до нее, недвусмысленно свидетельствовали о том, что двое джентльменов собираются уходить.

Ей было слышно, как внизу завели мотор. В окно было видно, как зажглись фары.

Злая, как сиамская кошка, доктор Бэнкс легла спать.

* * *

– Директор был просто счастлив, – рассказывал за поздним завтраком Маллоу. – Даже не обиделся, что разбудили. Как только сторож сказал, что мы желаем купить гепарда, велел ехать к себе и встречал, как родных детей. Как он ругал этих болванов, которые покупают себе экзотических животных, а потом не знают, куда их девать! У него там очередь: лемур, мартышка, два попугая, галапагосская черепаха, еле живой марабу, очень жирный питон и больной медведь. Кого подобрала полиция, кого прислали почтой. Представляете?

Маллоу налил себе кофе.

– «Зоопарк, – говорит, – не резиновый! Что я могу? Поселить зверей у себя на квартире! Почему эти люди не думают прежде, чем покупать? Им что, неизвестно, что звери растут?! Если бы они брали на себя труд хоть что-то узнать о животных, которых собираются взять в дом! Лемур и мартышка по очереди разносят мне квартиру. Попугаи портят мебель своими железными клювами. Хуже черепахи воняет только медведь! Все гадят! Кто мне поможет, кто?» В общем, полчаса он разорялся, потом попросил, чтобы позвонили какому-то, и вот…

«И вот» совершило высокий прыжок и попыталось свалить со стула Д.Э. Саммерса. После чего уселось на полу, глядя ему в глаза с выжидательным выражением. Саммерс сделал обманное движение и снова был атакован. Тонкий, изящный зверь размером со среднюю собаку, с пятнисто-полосатой шкурой, с длинным умным «лицом», маленькой головой и большими, подвижными ушами, хлопал лапой по руке, по стулу, по колену Д.Э. Саммерса, звенел бубенчиком, украшавшим его ошейник и хотел играть.

– Гепарда не было, – с трудом успокаивая не в меру разошедшееся приобретение, оправдывался сыщик.

– Но это же безобразие, – доктор Бэнкс с неудовольствием пила свой кофе. – Это какой-то цирк!

– Не соглашаться же было на медведя, – Саммерс пожал плечами и тут же подвергся нападению: сервал (а это был он) начисто игнорировал свою цепочку.

– Укоротите поводок, – потребовала доктор.

– Не могу. Сервалы очень впечатлительны. Вдруг обидится. Я бы обиделся.

– Он же должен нам доверять? – поддержал компаньона Маллоу. – Зато у него хороший характер.

Сервал тут же доказал это на деле. Он прыгнул на плечи к М.Р. Маллоу, запутав при этом цепочкой ноги Д.Э. Саммерса.

– Он еще дитя, – выговорил под грузом животного Дюк, утверждая на блюдце зазвеневшую чашку.

Но доктор Бэнкс рассердилась.

– Какое еще дитя! Что за глупости.

– Почти дитя, – с нажимом произнес Саммерс. – Ему только год.

Доктор наблюдала за сервалом. Тот продолжал топтаться по затылку Маллоу.

– По-моему, он ищет ваши шейные позвонки. Чтобы их перегрызть. Он ведь хищник!

Д.Э. Саммерс пожал плечами.

– Ну, в таком случае все просто прекрасно. Разве это не вы возмущались, что он слишком добрый?

Он налил себе еще кофе и взял из вазы безе. Сервал немедленно заинтересовался.

– Хорош хищник, – пробормотал М.Р. Маллоу.

Он просматривал свежие газеты.

«Ди Нойе Цайтунг»

«Вине Альгемайне Цайтунг»

«Вина Нойсте Нахрихтен»

«Вина Зонн- унд Монтагс Цайтунг»

«Вина Моргенпост»[5]

Ни единого упоминания о леопардах или пропавших девушках. Похоже, ничего нового. Но не успел Маллоу поделиться этими соображениями с товарищами, как в номер позвонил Найтли. Он сообщил доктору, что только что вышел из Венской библиотеки, где проштудировал прессу за последний месяц и обнаружил следующее.

Еще одно объявление «ушла и не вернулась» от 15 числа.

Короткая заметка недельной давности о том, что леопард, пугавший жителей города, убит полицией округа Марияхильф у Карлскирхе. Ошейника или каких-либо отметин на животном не обнаружено.

– Не исключено, – заметила, положив трубку, доктор Бэнкс, – что девушек больше четырех. Может быть, имеют место более ранние случаи.

– Может, – согласился Саммерс. – Нет времени возиться с газетами.

Он дразнил сервала, предлагая ему безе, кусочек сахара, ломтик сыра – а когда тот хотел взять угощение, подсовывал чайную ложку или салфетку. Нарочно с увлечением намазал маслом надкушенный рогалик, чтобы сервал потянулся понюхать, – и откусил рогалик у него из-под носа. А когда кот обиделся и хлопнул его по руке лапой, тоже хлопнул в ответ. Сервал посмотрел ему в глаза. Саммерс ответил тем же. Сервал приподнял верхнюю губу и зашипел. Джейк передразнил.

Так они шипели друг на друга, пока сервал не подскочил и не вцепился Д.Э. зубами в ладонь. Тот сгреб сервала подмышку, дал ему остатки рогалика, взял со стола купленный утром «Вог» и устроился в кресле.

Доктор Бэнкс, которая тоже читала газеты, хотела заметить, что популярный журнал – не то, что нужно читать в данный момент, но тут Маллоу прокашлялся и с выражением прочел:

«Искусственный вестфальский сахар. Нужный при сахарном мочеизнурении. В отличие от сахарина не горчит. Не портит вкус кофе. Хорошо растворяется в гор. воде».

На него скучно посмотрели и не ответили.

«Прекрасные фетровые кольца для электрических пылесосов».

Опять молчание.

«Венская лига за права мужчин, организованная для защиты от посягательств женщин, обсудила спасение Чарли Чаплина от жены—”золотоискательницы”, заявившей, что в случае развода вытянет из него все до последней нитки. Это уже второе требование алиментов. Под лозунгом “Мы, мужчины, должны держаться вместе” прошел митинг в поддержку Чаплина.

Господин Кноблох, член исполнительного комитета лиги, заявил:

“Это еще один случай, когда предательство женщины и ложь женщины пытаются разрушить жизнь хорошего человека”.

Он охарактеризовал брак Чаплина как спекуляцию со стороны жены.

Было решено направить Чаплину симпатию.

25 мая в Литературном кафе Чарли Чаплин прочтет лекцию о тирании женщин в Америке».

– Нужно, чтобы вы, доктор, усвоили одну вещь, – не отрываясь от журнала, произнес Саммерс (сервал с энтузиазмом грыз его руку). – В авантюрах почти никогда и ничего не бывает по плану. Даже, если это отличный план. Всегда и все идет наперекосяк. Каждый день, каждую минуту – всегда нужно быть готовым ко всему. Если в деле появился слон – берите слона. Вмешался лишний человек – используйте этого человека. Рухнула над вашей головой крыша – соображайте, что можно из этого придумать. Вот так, понимаете?

Она подняла глаза.

– Я думаю, что вы оправдываете свое легкомыслие. И еще я думаю, что вы оба поддались эмоциям и потому взяли это животное. А теперь пытаетесь меня убедить, что так и нужно.

– Да? – насмешливо протянул Д.Э. – Ну, тогда берите это животное, устраивайте его куда-нибудь и ищите гепарда. Теряйте время. Привлекайте к нам лишнее внимание.

Доктор возразила ему, что он и так уже привлек внимание. Скандал с погребальной урной в самом центре города, безусловно, блестящий способ заявить о себе. Особенно учитывая профессора Сойку.

– Учитывая профессора Сойку, – заявил ей Джейк, – я как раз сделал все правильно. Урна – для знаменитого американского оккультиста лучше просто не придумать. Честное слово, сам не придумал бы лучше!

– Блеск, – согласился Маллоу.

– Так вы все-таки сделали это специально?

– Нет, – скромно улыбнулся Д.Э. – Так получилось.

– У него всегда так получается, – прибавил М.Р. Маллоу.

Но доктор Бэнкс не поверила.

Между тем, Д.Э. был не в форме. Причем, гораздо больше, чем сам думал. Он дважды забыл, зачем вошел в комнату, и так и вышел, споткнувшись в гостиной о ковер. Снял телефонную трубку и так и остался стоять. Он не доел рогалик за завтраком – очень дурной знак. Он был серьезен, как надгробный памятник, и только хлопнул по плечу М.Р. Маллоу, когда тот вынул телефонную трубку из его рук.

– Не звони, – вяло пробормотал Джейк.

Дюк собирался звонить в прокат машин, чтобы заказать «что-нибудь для известного человека».

– Почему? – спросил он.

Джейк смотрел сквозь него, словно плохо понимал, о чем речь.

– Потому что… к чертям. Все к черту.

– Что к черту? – с терпеливым вздохом спросил компаньон.

Саммерс пробормотал: «Оставим нашу машину», махнул рукой и ушел в их комнату.

– Нет настроения возиться со всякой ерундой, – сказал он оттуда.

– Что, мистер Саммерс, уже вошли в роль? – громко спросила доктор Бэнкс. – Нет настроения, пропало вдохновение и так далее?

– Да нет же, – М.Р. Маллоу спокойно сел в кресло. – Я закурю? Так вот. Мой компаньон, собственно, имел в виду примерно вот что: «Эта машина была со мной, когда я был беден. Она привезла меня к успеху. Мне плевать, что обо мне думают. Я богат и знаменит. Я американец, черт побери!». Ну, то есть, если бы у него было настроение на декорации, мы использовали бы их. Но у него такой настрой. Тоже годится. Он должен чувствовать себя уверенно.

И Дюк крикнул в сторону комнаты:

– Правильно я говорю, сэр?

Саммерс отозвался: «Да!», но доктор Бэнкс опять не поверила.

Она не скрывала раздражения, когда Д.Э. появился из комнаты в мятых брюках, рубахе с распахнутым воротом и жилете без пиджака.

Но ее раздраженный вид не произвел впечатления на Д. Э. Саммерса. Рожа у него была хмурая, двигался он вяло, окинул гостиную ничего не выражающим взглядом и сел в кресло. Из которого только что встал М.Р. Маллоу. Который удалился туда, откуда только что вышел компаньон.

– Допустим, – сказала доктор Бэнкс. – Но, может, хотя бы наденете цепочку? У вас была очень красивая цепочка. Достаточно дорогая вещь, чтобы произвести…

– Не хочу, – пробормотал Саммерс. Он с кислым видом поднес ко рту палец, словно собирался грызть ногти, и так и замолк, глядя в окно.

– Может быть, портсигар? – предложила доктор. – Дорогой аксессуар, не на виду, но…

– И так сожрут, – он швырнул на стол пачку сигарет. – Я курю «Блэк энд Уайт» и пусть они все хоть сдохнут.

Доктор окинула его оценивающим взглядом. Отметила небрежную легкость в движениях. Модные наручные часы. Золотую печатку на мизинце. Достаточно дорогие туфли. Хватит ли этого, чтобы выглядеть, как…

В эту минуту произошло два события.

Во-первых, из комнаты появился М.Р. Маллоу. В кремовом костюме, великолепном галстуке – лимонном в голубую полоску, в лаковых остроносых штиблетах, с белозубой улыбкой – он весь так и сиял.

А во-вторых, зазвонил телефон.

– Халло? – Дюк взял трубку. – Гутен таг. Просит соединить директор зоопарка? Да, конечно, битте. Рад слышать, господин Антониус. У нас все в порядке, можете не волноваться. Мальчик отличный. А? Что? Как – лев?

– Как – лев? – испугался Д.Э. Саммерс.

Дюк прикрыл трубку рукой и сказал:

– Только что прибыл какой-то герр, у которого есть взрослый лев.

– Будем брать? – спросила доктор Бэнкс.

Она сидела на диване и качала ногой.

– Вы с ума сошли! – зашипел Джейк. – Вы знаете, сколько он ест, ваш лев?

– Сколько?

– Э-э, какой у него рацион? – поинтересовался Дюк в трубку.

После пятиминутного молчания Дюк перебил собеседника.

– Я знаю, что лев есть житель теплых стран. Что он ест?

Затем опять прикрыл трубку рукой:

– В рацион львов входит ежедневно шесть-восемь килограммов мяса, яйцо, рыба, мел, рыбий жир.

– Слушайте, никак нельзя обойтись одним мелом? – поинтересовался Д.Э. Саммерс.

Доктор вполголоса сказала, что это не смешно. Пока Дюк стоял, в растерянности держа трубку, она встала, постояла, обнимая себя за плечи, и затем проговорила:

– О том, чтобы держать в квартире льва, не может быть речи. Значит, нужно помещение. Траттнерхоф знаменит своими подвалами. Полагаю, что если профессор Сойка держит животных, они там. Далее. Если мы попробуем устроить там же льва, это определенно ему не понравится. А это значит, что он первый вступит в контакт. Если же животных в подвале нет…

– Разберемся, – Маллоу снял руку с трубки. – Но герр Антониус, мы не можем взять двух животных! А? Заберете гепарда? Отлично, отлично. Готовьте льва.

И положил трубку.

– Вы, кажется, говорили, что нужно быть готовым ко всему в любую минуту, мистер Саммерс? – усмехнулась доктор Бэнкс.

* * *

К шести часам вечера к Траттнерхоф подъехал помятый «Форд-Т». За ним фургон. За фургоном следовал трехтонный «Фиат» с огромной, окованной железом, грузовой площадкой. В войну на таких площадках помещались зенитные орудия, а теперь стоял белый рояль. За роялем сидел вундеркинд во фраке. Он играл «Оду к радости».

Жители могли наблюдать, как из дома выскочил импозантный мужчина. Это был управляющий домом, герр Швимболек.

Со всем возможным почтением герр Швимболек подхватил под локоть высокого господина, который вышел из «Форда», и повел. Машина медленно ехала следом. Высокий господин нес погребальную урну, на собравшуюся толпу внимания не обращал, и слушал управляющего. Говорил управляющий тихо, деликатно. Затем он обернулся к машинам, закричал и замахал руками.

Кавалькада проехала под аркой, которую с боков подпирали два атланта.

Улыбка американца была так же небрежна, как и его костюм. Под мышкой он держал трость и вел себя по-хозяйски.

– Несите туда, – командовал он носильщиками, не выпуская из рук погребальной урны. – Это сюда. Это я не хочу, отправьте обратно. Стоять! Рояль оставить. Это убрать.

Смущенный вундеркинд полез обратно на площадку.

– Так, – американец огляделся и стал показывать пальцем, – а что там? А там? Там подвал? Большой подвал? Очень большой подвал?

В эту минуту из «Форда» вышли нарядный, как с модной картинки, ассистент знаменитости и дама в скромном синем костюме.

Толпа вздохнула. Она ожидала, что после великолепного американца из машины выйдет как минимум Мэри Пикфорд.

Небрежный американец отделил управляющего от своего локтя, протер рукавом урну и повернулся к этим двоим.

– Я хочу подвал. Я хочу весь подвал.

Эти двое поспешно выразили согласие.

– Но это очень большой подвал, господин, – растерянно возразил управляющий. – Подземный лабиринт тянется на многие километры. Он связывает весь город! Прошу прощения, зачем вам весь подвал?

– Мы оккультисты, – американец сделал широкий жест. – Не окулисты, а оккультисты. Мне сказали, у вас там много душ умерших. Я буду гулять и беседовать с ними. Мне нужно беседовать с душами умерших!

– Да, но…

Управляющий не успокаивался. Твердил, что обязан поставить в известность о гигантских размерах лабиринта. О том, что лабиринт ведет к канализации. Не очень хорошо, не так ли?

Оккультист не слушал. Он ходил там, бродил сям, рассматривал витрины и читал вывески.

Герр Швимболек ходил за американским оккультистом, как ходят за детьми, чтобы с теми ничего не стряслось.

Франтоватый ассистент уже давно вращал глазами, показывая, чтобы управляющий прекратил уговоры. Дождавшись, чтобы его патрон оказался достаточно далеко, он подошел и тихо произнес:

– Не перевозбуждайте его. Пускай снимает подвал. Он уже снял шестнадцать подвалов. У него идефикс, понимаете?

И в доказательство незаметно повертел пальцем у виска.

Управляющий был совсем не против.

– Что у него в урне? – тоже очень тихо спросил он. – Неужели чей-то прах?

– О, ничего, – ассистент дружески похлопал управляющего по рукаву, – в урне ничего нет. Там был прах его учителя.

– А. А.

– Да. Читали вчера газеты? Он вытряхнул прах с крыши театра. По завещанию покойного.

– А. А!

– Ну, знаете, все эти богемные штучки, музыка, все такое… – ассистент опять тихонько повертел пальцем у виска.

– Да-да, знаю. Богемское стекло, – управляющий покивал.

– В этом доме жил Моцарт, – почтительно сообщил он вернувшемуся оккультисту. – Здесь он давал концерты.

– Да? – оккультист приподнял бровь. – Ладно. Мы не будем устраивать здесь концерты. Мы будем вызывать дух Моцарта.

С этими словами оккультист повернулся к своим сопровождающим.

– Рояль где? Уже в квартире? Пусть несут в подвал. Я буду слушать там музыку.

– Но герр Саммерс! – возразила дама в синем. – У вас уже есть очень хорошая квартира.

– Квартиру к черту. Живите в ней сами. Я буду жить в подвале.

Дама мягко улыбнулась и подошла к нему.

– Герр Саммерс, – она взяла его под локоть и как бы невзначай отвела в сторону.

Со стороны казалось, что дама тактично, но настойчиво объясняет оккультисту положение дел. На самом деле разговор был вот каким.

– Сколько он стоит? – в ужасе спрашивала доктор Бэнкс. – А если придется возмещать стоимость? Что вы творите? Вы знаете, что это за рояль?

– Конечно, знаю. Это «Безендорфер» 1840 года. Вы сказали «подъехать с помпой». Что вам опять не так?

– Мы поставим его в подвале? – продолжала ужасаться доктор. – В эту сырость?

– Что? – Саммерс, задрав голову, осматривал дом. – А. Мы его никуда не поставим.

– Как?

– Отправим обратно. Он нам не понравится. Хотите, вообще можем сразу отправить.

– Хочу.

– Хотите?

– Хочу.

– Ну значит, сейчас он поедет назад.

Американский оккультист покивал, словно нерешительно принимая объяснения. Потом громко спохватился:

– А где лев? Где мой лев? Только попробуйте сказать, что его отправили обратно!

Его уверили, что ничего подобного.

Прижав к груди руки, управляющий наблюдал, как служитель зоопарка проводит мимо него живого льва, как льва заводят в подъезд и как следом четверо рабочих с грохотом везут клетку.

– Ведите в подвал! – кричал вслед служителям оккультист. – Несите в подвал! Все в подвал! Это увезите обратно, зачем мне рояль. Да, и мебель! Принесите мне туда мебель!

Управляющий ринулся в дом, волнуясь о своей мебели, а ассистент и дама в синем взяли оккультиста под локти и принялись прогуливать по двору.

Глаза у Д.Э. лихорадочно блестели, лицо горело и вообще было похоже, что у него поднялась температура.

– Спокойно, спокойно, – доктор Бэнкс говорила с профессиональной улыбкой. – Придите в себя. Вам нужна передышка.

– Спокоен. Теперь так. У нас на руках такие козыри, что в гипсе больше нет смысла. Придется еще немного переделать план.

* * *

Ассистент американского оккультиста легкой походкой вошел в подъезд, прошел по мозаической плитке, разбудив гулкое эхо, огляделся по сторонам, отметив между прочим номер тридцать девять в списке жильцов, которым значился «Проф. А. Сойка, врач-психиатр», прислушался к шуму c улицы, спустился на десять ступенек вниз – и оказался нос к носу с управляющим.

– Герр Швимболек, я вот что хотел вам сказать, – Маллоу интимно подхватил управляющего под руку. – Я не только его ассистент, но и его друг. Лучший друг. Мы друзья с детства. Так вот, я хотел вас попросить: когда он начинает хотеть чего-нибудь этакого, не спешите. Говорите сперва мне. Это избавит нас от многих хлопот. Он немного странный. Могут у богатого человека быть странности?

– Конечно-конечно, – пробормотал тот.

– Всю мебель назад, – вполголоса велел Дюк. – Вы ведь волнуетесь за свою мебель?

Тут только герр Швимболек сообразил и очень обрадовался. Мебель, которую тащили сверху рабочие, была недешевой. Стул, стол, кровать, канделябры. Ширма. Ночной горшок.

– Но… – глупо улыбаясь, спросил управляющий.

– Мы все уладим, – заверил Дюк.

В этот момент в подъезд вошел сам оккультист. Дама в синем удерживала его под локоть.

– Опасно? – возмущался американец. – Нет, доктор, вы не понимаете. В животном живет голос предка. Нужно только разбудить этот голос. А вы говорите, опасно. Страх – вот что мешает цивилизации подняться на недосягаемую высоту. Нужно избавиться от страха. Иначе ничего не получится.

– Герр Саммерс, животное раздражено. Ваш контакт с ним будет затруднен. Что, если дать ему прийти в себя? Вам ведь тоже необходим отдых. У вас был тяжелый день.

– Хм. Хм.

– Да-да, вы устали. Я советую вам набраться энергии.

Оккультист опять сказал «хм», потом поднял глаза, обозревая просторный подъезд и пробормотал себе под нос: «Все дело в фазах Луны».

А дама в синем продолжала:

– Переночуйте сегодня в квартире, хорошо выспитесь, а завтра сами решите, где желаете жить.

– Хм, – оккультист нерешительно топтался на месте. – Завтра… ну, ладно. Но завтра я решу сам!

– Безусловно, – подтвердила дама. – Завтра.

– Эй! – этим обращением американский оккультист подозвал своего ассистента. – Животное раздражено, ему нужен отдых. Я решил не пороть горячку. Я начну завтра.

– Отлично, – с улыбкой согласился тот. – Отлично, сэр!

Они с дамой в синем потихоньку обменялись взглядами, и та коснулась локтя оккультиста.

– Ну, идемте.

* * *

– Третий этаж, пожалуйста, господа, – угодливо наклонил голову герр Швимболек.

Но опоздал. Лифт уже с грохотом полз вверх.

Американский оккультист отметил факт удаляющегося лифта с легким удивлением, посмотрел на управляющего (чем очень его испугал) и перевел взгляд на своего ассистента. Тот развел руками.

– Действительно, – согласился оккультист. – Мы не инвалиды!

Управляющий облегченно улыбнулся и они стали подниматься по лестнице. Впереди всех шел господин Швимболек. Даму в синем оккультист пропустил вперед. Ассистент поднимался последним.

Его трость постукивала по ступенькам, как вдруг произошло ужасное.

Американский оккультист споткнулся, покачнулся, взмахнул руками, но – ох! – потерял равновесие. Ассистент хотел его поддержать, но сам не удержался на ногах. Погребальная урна катилась по ступенькам. Звенело и грохотало эхо. Стучала, съезжая по лестнице, злосчастная трость. Ассистент держался за поясницу. Управляющий держался за сердце. Раздавались беспомощные восклицания. Дама в синем, которую оккультист назвал доктором, спускалась к нему, но ей мешал ассистент.

– Мистер Маллоу, да пропустите же меня!

Бах! Урна ударилась о площадку, подпрыгнула, перевернулась и затихла. Оккультист, который почти уже сверзился до самого низа, сумел все-таки ухватиться за балясину. Вот-вот он дотянулся бы и второй рукой, но тут пальцы его разжались и бесчувственное тело распростерлось по желтой, как горчица, плитке второго этажа Траттнерхоф.

Глава 23, в которой американский оккультист теряется в чертогах подсознания

– …слышите? Вы слышите меня?

Новый, чужой запах дома, в котором жил Моцарт, напоминал запах гвоздики.

Доктор подняла оккультисту веко, проверила пульс, похлопала по щекам. Он поднял руку, словно бы защищаясь от удара по голове и попробовал сесть.

– Три минуты, – произнес за спиной доктора ассистент и захлопнул крышку хронометра. – Надо же, какая вышла неприятность. Доктор, это серьезно?

– Ш-ш-ш, тише! Не волнуйте его.

Но оккультист словно бы ничего не слышал. Впрочем, он, кажется, еще никого и не видел! Неуверенно поднялся на ноги, прошел мимо доктора, ассистента и управляющего, проигнорировал шарахнувшуюся в сторону пожилую даму, которая вела на поводке пуделя и несла за веревочку коробку с тортом, и, спотыкаясь, побрел наверх.

Шел он, пошатываясь, как пьяный, останавливаясь перед каждой ступенькой, вытягивая руку перед собой, словно прицеливаясь, и, кажется, не замечал, что на него смотрят.

– Сотрясение мозга, – шепотом сообщила доктор.

Она позвала оккультиста, но тот не отозвался. Тогда к нему кинулся ассистент. Но оккультист как будто пытался отмахнуться от помощи. Он моргал, щурился, тяжело дышал и тянул, дергал ворот рубахи.

– Тошнит? – коротко спросила его доктор.

– Тошнит? – переспросил он, как будто не понял вопроса.

– Держите его, – велела доктор ассистенту. – Господин управляющий, если можно, быстрее.

Управляющий возился с ключом. Пострадавшего удерживали с двух сторон: он все рвался подняться по ступенькам.

* * *

Надо сказать, что американский оккультист снял очень уютную квартиру: светлую, просторную, в пять комнат. Спальни были еще не готовы – там возилась прислуга, которую спешно позвал герр Швимболек. Пришлось идти в гостиную.

Солнечные квадраты лежали на паркетном полу. В распахнутом окне трепетали на ветру кружевные гардины. У камина стояли два больших кресла. Перед просторным диваном лежала шкура белого медведя.

Ассистент побежал в аптеку за льдом. Пострадавшего уложили.

– Ведро… или таз… – бормотал он, закрываясь руками и не давая даже взглянуть себе в лицо. – Да скорее же таз, изверги!

Господин Швимболек бросился в ванную.

– Ой… ой… ой, как мне плохо! – американский оккультист взял у доктора стакан с холодной водой, выпил, вернул. – Уф. Так, не надо таз. Лучше.

Но едва господин Швимболек ступил на порог, как больной с новой силой застонал:

– Ох, нет! Скорее таз!

И бедный управляющий опять бросился в ванную. Оккультисту то становилось лучше, то делалось совсем худо. Герр Швимболек то уносил таз, то приносил. Наконец, доктор Бэнкс посмотрела него своим пронзительным взглядом и велела просто поставить таз рядом с диваном. Но герр Швимболек так хотел быть полезным, что ему доверили удерживать на лбу пострадавшего мокрое полотенце.

– Как самочувствие нашего больного? – доктор доброжелательно улыбалась, одновременно взглядом напоминая присутствующим, что ни под каким видом не следует обращаться к оккультисту по имени.

– У меня очень болит голова… – жалобно ответил тот.

– Вы знаете немецкий. Вы немец?

– Нет… нет, я… нет.

– Ну, кто вы, откуда?

– Вы что, обалдели? Я —… я… э-э-э…

– Ну-ну, не волнуйтесь. Вы можете сказать, где находитесь?

Пострадавший огляделся и в ужасе посмотрел на нее.

– Вы узнаете этого человека? – продолжала спрашивать доктор, указывая на ассистента.

– Почему вы мне это показываете? – глядя не на него, а на стоявшую на столике урну, нервно спросил оккультист. – Кто-то умер? Что-то случилось, да? Ну, да? Ведь случилось? Я чувствую что-то плохое, страшное.

Его успокаивали, обещали, что все будет хорошо. Урну убрали, чтобы не волновать больного. Доктор шепотом советовала ему попробовать заснуть. Шторы задернули. В комнате сделалось тихо, как в гробу.

Через десять минут, очнувшись от дремоты и взглянув на опустевший столик, оккультист спросил, где урна и потребовал вернуть.

– Больше не боитесь? – участливо спросила доктор.

– Нет…

– Вспомнили, почему она у вас?

Нет, он не помнил. Единственное, что он знал точно: «она должна у меня быть».

* * *

Дюк спустился по лестнице, вошел в полуоткрытую дверь рядом с лифтом и сбежал по ступенькам.

В темноте просматривались ниша в стене, керосиновый фонарь на полу и несколько бутылок с огарками. Он щелкнул зажигалкой – и тут же наткнулся на служащих прокатной фирмы, которые шли назад. Расстроил их сообщением о том, что ждали зря – придется все-таки везти рояль обратно: с господином оккультистом несчастный случай. Рояль понесли. Он заткнул собой вход и не давал выйти рабочим зверинца. Дюк сбегал за управляющим, – сначала в аптеку, затем к нему на квартиру, – и распорядился позвать дворника, чтобы тот позвал пару бродяг с улицы подсобить вынести инструмент.

После того, как рояль все-таки вынесли, успокоил выбравшихся на свободу рабочих зверинца, что животное увозить не нужно, и заплатил за уборку клетки раз в сутки. Получил адрес бойни и инструкции: льва следует кормить самому, чтобы привык, давать конину, а не свинину. Получил у дворника ключ от подвала. Сходил с рабочими к фургону. Вернулся с жестяной миской и окровавленным бумажным пакетом.

Толпа все еще галдела. На ассистента показывали. Все наперебой обсуждали случившееся.

И ни один человек не обратил внимания, что рояль, который только что с такой помпой привезли, уехал, накрытый мешковиной, на ломовой телеге.

Больше никаких дел не было. М.Р. вошел в подъезд с миской. В миске лежало мясо. Маллоу спустился в подвал и отвернул манжеты. Он старался не думать, каким образом сейчас сунет миску в клетку.

Подвальная дверь оказалась заперта. Пришлось поставить миску на пол. Проклятый ключ все застревал в кармане пиджака.

Как вдруг дверь открылась сама.

– Этот дом – странное место. Он окружен легендами. Не дух ли Моцарта заставил этого господина упасть с лестницы? Возможно, дух счел слишком бесцеремонными его манеры?

Голос был спокойным, сильным, звучал уверенно, а вот слова как будто давались немного с трудом – выдавали вылеченное заикание. Человек, так внезапно оказавшийся перед М. Р. Маллоу, рассмеялся.

– Не беспокойтесь. Это шутка.

– Хорошо говорите по-английски, – поднимая мясо, заметил Дюк.

– Я полиглот, милостивый государь. Английский, французский – и в меньшей степени итальянский. Немного знаю венгерский. В этом смысле я полностью продукт европейской цивилизации. Профессор Сойка, психиатр.

И профессор поднял фонарь, чтобы рассмотреть своего собеседника.

Профессору можно было дать лет пятьдесят. Немного живот. Аккуратно постриженная седая борода. Густые брови. Небольшой квадратный подбородок. Дорогой галстук. Глаза окружены темными кругами и под ними мешки.

М.Р. протянул руку.

– Дюк Маллоу, ассистент мистера Саммерса, известного американского оккультиста.

Показалось ему или нет, но психиатр ответил на этот жест не сразу. Хотя и сказал:

– Очень рад.

Взгляд карих глаз был настороженным. И почему-то наводил Дюка на мысли: какой-то знакомый взгляд.

– Как он себя чувствует? – тем временем спросил профессор.

Маллоу пожал плечами.

– Здорово приложился затылком. Ретроградная амнезия.

– Очень жаль. Очень. – Профессор Сойка понизил голос. – Видите ли, меня крайне заинтересовал ваш лев. Вы будете удивлены, но парадоксальным образом здесь сходятся наши интересы. У меня, видите ли, леопард. Вы его сейчас увидите.

– Забавно, – Маллоу вежливо склонил голову, впрочем, не двигаясь с места.

Профессор Сойка еще более понизил голос.

– Дело в том, что я занимаюсь опытами гипноза. Чем выше в эволюционном ряду находится животное, тем пластичнее его психика. Тем самым приближая его к человеку. Понимаете?

Маллоу выразил лицом уважение.

– Гипноз человека и гипноз животного идентичны, – продолжал профессор. – Бехтерев, Шильдер и Каудерс, Павлов, Кузнецов, Плотоядов указывают на единые физиологические механизмы. С этой точки зрения мне и хотелось бы поинтересоваться. И вот чем: какие именно практики собирался применять ваш патрон к животному?

Ассистент американского оккультиста видимо смутился.

– Понимаете, какая история, – он с досадой ухватился за шею. – Вы, наверное, видели урну? Черт знает что такое. Вторые сутки не можем отобрать. Не отдает урну!

– Так. Рассказывайте.

– У него умер мэтр. Такая, в общем, подозрительная личность. Всю жизнь прожил под чужим именем. Они познакомились с ним давно, мы еще были совсем детьми. Ну, и мне кажется, после этой встречи у него и стали мозги… я хотел сказать, сделалось что-то с головой.

Дюк продемонстрировал это «что-то» жестом и продолжил.

– Ну, вот с тех пор он и стал… таким. Оккультные знания, медиумистика, всякие такие дела. Теперь он плетет что-то про то, что мэтр должен был передать ему тайное знание, вытряс его прах с чердака театра, спит с урной, загремел в кутузку и…

– Какое знание? – перебил психиатр.

Ассистент отмахнулся.

– Что-то вроде того, что можно общаться с миром мертвых. Тот тип считал, что именно представитель кошачьих помогает проводить связь. Мифологическая связь с потусторонним, астральные сущности – что-то в этом роде. Велел ему купить… Тип-то этот хотел леопарда, только леопарда не было. Ну, Джейк и взял льва. Что лев, хуже?

– Как его самочувствие? Я разговаривал с управляющим домом. Признаться, затрудняюсь. Он сильно контужен?

– Да нет, доктор говорит, сотрясение мозга небольшое. Видите ли, он ни черта не помнит.

Глава 24, в которой американскому оккультисту не на кого рассчитывать

– …и, кроме того, вам нужно быть очень осторожным. Профессор психиатрии – это не шутки. Любая симуляция будет с легкостью разоблачена и тогда…

– Об этом не волнуйтесь.

– То есть как, «не волнуйтесь»!

– Вы меня предупредили. Предупрежден, вооружен – ну, и так далее. Я вам еще раз говорю: идите. Выйдите из квартиры!

– Мистер Саммерс, я вам еще раз повторяю: за нами наверняка наблюдают. Это будет выглядеть неестественно. Я врач. Как я могу оставить в одиночестве пациента, которому требуется круглосуточный присмотр? Потом, зачем я пойду? У вас все есть.

О да, у него было все. Мягкий и легкий плед из альпаки. Две бутылки имбирного лимонада. Сифон с газировкой. Блюдечко с нарезанным лимоном. И даже патентованный валик, набитый морской травой, собственноручно принесенный управляющим из своей квартиры.

Герр Швимболек так боялся потерять выгодного жильца, что окружил его воистину отеческой заботой. От этих забот делалось стыдно и неудобно, отделаться было невозможно, но, наконец, это удалось.

– В конце концов, вы хотите есть, – продолжал Саммерс. – Кстати, и я хочу. Не успел пообедать. Весь день как проклятый.

– Вас тошнит, – возразила доктор. – У вас не может быть аппетита.

– Ладно. Сходите в ресторан.

– Нет.

– Тогда попросите в кафе завернуть вам пару пирожных. Штук десять нам хватит? Я видел внизу кафе.

Она покачала головой.

– Хотя бы в булочную!

– У нас нет прислуги. Я не имею права оставить пациента в таком состоянии.

– Вот и отлично. Пойдите к управляющему, напомните ему, что у нас до сих пор нет прислуги, и вы не можете выйти даже на минуту.

– Нет.

– Да почему!

– Потому что мне не позволяет профессиональная этика.

– Слушайте, вы какая-то жена русского революционера.

– Я врач. Врачи так не делают. Он просто не может этого не знать.

– Ладно. Тогда откройте дверь.

– Зачем?

– Откройте дверь, выйдите на площадку и позовите управляющего.

– Но я могу позвонить по телефону!

– А это неважно. Вам нужно выйти на лестницу. Идите. Высунуть-то нос из дверей вам позволяет профессиональная этика?

Выглянуть из квартиры медицинская этика позволяла. Поднимать шум на весь дом не позволяло воспитание. Доктор Бэнкс ступила на площадку, умеренно громко позвала: «Герр Швимболек!», прислушалась и вернулась.

– Вы Ирен Адлер. Авантюристка. Охотница, выслеживающая дичь. Идите и сцапайте профессора, пока мне не пришлось оплачивать еще и жалованье горничной!

– Ах, вот, что у вас в голове, – она усмехнулась. – Расходы.

– А вы думали.

– Я думала о судьбе пропавших девушек.

– Все важные вещи всегда имеют много причин, и не все причины видны с первого взгляда. Идите на лестницу.

Доктор пошла на лестницу. Она позвала опять: «Герр Швимболек!» Заперла за собой дверь. Нерешительно спустилась на десять ступенек. Опять позвала управляющего. Еще спустилась…

Лифт с шумом ехал вниз – похоже, кто-то спускался с седьмого этажа. Она уже собралась вернуться – чтобы не чувствовать себя в глупом положении, как вдруг услышала:

– Эта урна… Он потерял близкого человека?

И, опираясь на трость, к ней поднялся поднялся мужчина – среднего роста, в прекрасном костюме. На крупной седой голове под шляпой импозантно блестели постриженные виски.

– Простите, я вас не понимаю, – холодно ответила доктор Бэнкс.

– Думаю, что это и есть причина потери памяти. Подсознательный отказ помнить событие. Диагноз «черепно-мозговая травма» не поставлен? Профессор психиатрии Сойка к вашим услугам, – человек приподнял шляпу. – Скажите, он пьет?

– Я не обсуждаю своих пациентов с посторонними, – и доктор Бэнкс стала подниматься по лестнице.

– Вам следует показать его врачу, – заметил снизу профессор.

– Я врач, – не останавливаясь, ответила доктор Бэнкс.

– О, вот как? – лицо профессора появилось между балясин. – Я полагал, что вы сиделка, медицинская сестра. Я видел, как вы разговаривали с пациентом. Кранкенхаус? [Кранкенхаус – сумасшедший дом]

В его голосе обнаружились признаки вылеченного заикания.

– Да, действительно, я работала медицинской сестрой в Вагнер-шпиталь, – доктор Бэнкс ускорила шаг.

– Так в-вы патронируете пациента доктора Штекеля? – профессор поспешил подняться.

Она резко обернулась.

– Герр Саммерс мой пациент. В кранкенхаус я работала очень давно. Затем у меня была своя практика.

– Когда и где его госпитализировали?

– Его не госпитализировали. Если вы имеете в виду психиатрию.

Профессор Сойка улыбнулся.

– Что другое я должен иметь в виду?

– Не знаю. Он представляется мне вполне здоровым человеком.

– Но тогда… – профессор запнулся, – в чем заключаются в-ваши обязанности?

Они остановились у дверей и доктор достала ключ из кармана.

– С таким родом занятий, как у герра Саммерса важно не переутомляться. Ему трудно самостоятельно соблюдать распорядок дня. Он натура увлекающаяся и, как правило, не замечает усталости. Ему нравится вести себя эксцентрично. Он довольно невнимателен и бывает, что с ним происходят неприятности травматического характера. Я понимаю ваш интерес к его психике, но, повторяю, ваша помощь ему не нужна.

– Вы знаете, в чем заключаются его… занятия?

– Я имею о них достаточное представление.

– Вы сами не верите в оккультизм?

– Это не входит в мои обязанности.

Доктор вставила в замок ключ, но профессор дружески увлек ее к лестнице.

– Ретроградная амнезия – вещь редкая. Вы говорите, в моей помощи он не нуждается. А я думаю, что нуждается. Вы просто не справитесь одна.

– Герр Саммерс приходит в ужас даже от простого осмотра, – отрезала доктор Бэнкс. – Ему показан полный покой. Если после выздоровления он будет нуждаться в вашей консультации, я дам вам знать.

Она опять хотела войти в квартиру, и опять Сойка не дал этого сделать. Он взял доктора за локоть и заставил подняться на несколько ступенек.

– Простите мою назойливость, но если, как вы сказали, пациент страдает страхами или фобией, связанными с медицинским осмотром, каким образом вы получили эту работу?

Доктор недовольно пожала плечами.

– Мне лучше, чем другим, удается найти с пациентом общий язык.

С этими словами она освободилась, спустилась и стала отпирать дверь.

– Послушайте, фрау…

– Уважаемый профессор, я очень ценю ваш опыт, но тем не менее настаиваю на своем мнении. Возбуждение недопустимо. Герр Саммерс волнуется из-за своего состояния. Визит психиатра усугубит его тревогу. Извините. Всего наилучшего.

И доктор вошла в квартиру. Она уже собралась запереться, как внизу гулко стукнула парадная дверь.

– Подождите!

От стен отразилось эхо.

– Да, мистер Маллоу, – доктор выглянула на площадку. – Вернулись?

Франтоватый ассистент американского оккультиста бегом поднялся к ним.

– Я беседовал с этой дамой, предлагал помощь, но она решительно отказывается, – с некоторой иронией сообщил ему Сойка.

Доктор вышла из квартиры и прикрыла снаружи дверь.

– Мистер Маллоу, я вам советую не прибегать к психиатрии раньше времени.

Ассистент приложил к груди руку в перчатке.

– Доктор, дорогая, ваш совет принят к сведению. Но, видите ли, я принял другое решение.

– Вы совершаете ошибку.

– Наоборот!

Она отвернулась и глухо произнесла:

– Я настоятельно прошу вас этого не делать.

– Вот, – Маллоу полез во внутренний карман пиджака, – убедитесь, заверено нотариусом. «В случае форс-мажорных обстоятельств – таких как природный катаклизм или катастрофа, тяжелая болезнь, смерть, передаю свои дела в ведение мистера М.Р. Маллоу с правом распоряжаться ими по своему усмотрению, как он это находит нужным». Профессор, я даю свое согласие. Мисс Бэнкс, ну, перестаньте. Что плохого случится, если профессор его посмотрит?

– Только то, – она скрестила на груди руки, – что он найдет то, что вы попросите его найти. Не так ли?

– Ну-ну, леди, – рассмеялся ассистент. – Вы прямо-таки кипятитесь! Я не только его ассистент, я его лучший друг и я, черт побери, волнуюсь! Могу ведь я волноваться? Вас не выгоняют, ваше место при вас и, будем надеяться, при вас и останется. Ну, идем?

* * *

– Не следует бояться слова «психиатр», – профессор Сойка взял пострадавшего за руку. – Используйте вместо него «психоаналитик«.

– Чего, – буркнул тот. – Я вам ничего не заплачу. Я вообще подам на вас в суд.

– Что вы, что вы! – озабоченно попенял Сойка. – Многие позавидовали бы вам от того, что не могут себе этого позволить. Люди хотят наблюдаться именно у меня!

Но ни репутация опытного психоаналитика, ни «интересные занятия «с перспективой «узнать о себе любопытные вещи» не могли соблазнить треснувшегося головой американского оккультиста. Он, правда, не помнил ни своего рода занятий, ни имени, ни семьи, ни друзей – и даже не мог назвать страну, откуда приехал, но упрямство осталось при нем в целости и сохранности.

– Вот ради этого ее и наняли, – тихо сказал Маллоу профессору. – Только она и может с ним сладить. Больше никто.

Профессор адресовал доктору поклон, но та не обратила внимания.

– Ничего страшного не произойдет, – говорила она своему пациенту. – Я вам обещаю.

Она улыбнулась и оккультист неуверенно улыбнулся в ответ. Все ждали, что он скажет. Он сказал:

– Только я никуда не поеду.

– В этом нет нужды, – спокойно подтвердил профессор. – Считайте себя моим гостем.

– Э… нет, – больной забился под плед. – Я лучше здесь останусь.

Маллоу присел на кровать.

– Слушай, старик. Давай-ка вернем тебе память. Он же не какой-нибудь шарлатан – опытный доктор. Потом, мне и самому любопытно. Гипноз, психоанализ. Может, нас познакомят с Фрейдом. А?

Оккультист хотел помотать головой, но доктор положила ладонь на его лоб и не позволила.

– Вот чудак, – рассмеялся ассистент оккультиста. – Ладно. Ну, хочешь, пойдем вместе? И доктор пойдет. Пойдете, доктор?

Та, помолчав, кивнула. Повисла пауза.

– Значит, договорились? Отлично! – воскликнул ассистент.

Оккультист поискал взгляд доктора. Она сделала успокаивающий жест – и дело было сделано.

* * *

Хлопот всего-то и было – подняться на пятый этаж. Багаж оставили в квартире. Ассистент прихватил чемодан с вещами первой необходимости, доктор – свой саквояж. Управляющему оставили записку. Вызвали лифт.

У самой профессорской двери оккультист вдруг остановился, и, уставив доверчивый взгляд на доктора, зашептал:

– Не надо! Не хочу!

Дверная табличка гласила: Профессор Адольфус М. Сойка

– Тише, тише, – успокоила та, – все будет хорошо.

– Да? – он наклонился к ее уху. – У меня странное чувство. Предчувствие.

Доктор легонько похлопала его по спине. Дверь открылась.

– Незаперто, – сейчас же констатировал пострадавший. – Очень мило. Заговор, да? Заговор? Я так и знал!

Профессор Сойка иронически развел руками, указывая на свои ноги в домашних шлепанцах. Все рассмеялись.

Оккультист тоже позволил себе кривую усмешку, еще посмотрел на доктора и осторожно поковылял вперед.

Ковер делал шаги бесшумными. Ниоткуда не доносилось ни звука.

М. Р. Маллоу шел последним. Он увидел в холле стол для визитных карточек с бронзовой китайской вазой и корзинкой яблок. Все здесь было светлым, в коридор лился вечерний свет из двустворчатой застекленной двери (явная гостиная) и из соседней, поменьше (явная столовая).

– Клаус! – позвал профессор. – Комнаты для гостей готовы?

И, когда из гостиной вышел высокий, худощавый, узкий в плечах человек, сказал:

– Знакомьтесь, господа, мой ассистент – Клаус.

Клаус был высок, узкоплеч и носил интеллигентные короткие усики. Он посмотрел через очки внимательными карими глазами, улыбнулся, забрал у доктора вещи и передал их горничной.

– Гертруда, прошу вас.

В длинном коридоре из холла, у двустворчатой двери, на паркете светились солнечные квадраты. Дверь была заперта, но по запаху кофе, по карнизу книжного шкафа и статуе, чья голова виднелась сквозь верхнее стекло, становилось понятно: там кабинет профессора.

На стену коридора падала полоса света. От ближайшей двери тянуло хлоркой. Дальше шел закуток: голубая дверь, стекло завешено белой тканью. Запах рисовой каши с тыквой. Там, стало быть, кухня.

Они прошли еще – мимо четырех комнат, расположенных напротив (эти двери были без стекол). Гертруда с вещами исчезла в той, что была второй от конца, а Клаус стал отпирать дальнюю с противоположной стороны. Из темноты блестел его аккуратный затылок.

– Нет! – отчаянно закричал пострадавший. – Не хочу! Пустите меня!

Оккультист сопротивлялся, но его силой заставили войти в комнату.

Глава 25, в которой профессору Сойке кое-что становится известно

Можно было подумать, что здесь живут горничные: две узкие кровати у стен, посередине комнаты большой круглый стол, длинная, до пола, скатерть, совсем, как в комнате у мисс Дэрроу, с точно так же брошенными крест-накрест вязаными салфетками, медное блюдце со свечой и эмалированная ваза.

Скромное бюро, старое кресло, умывальник, платяной шкаф. На стенах – ничего, даже часов. Стоп, это кто, еще люди? Зачем они здесь? Ах да, зеркало. На стене зеркало в дубовой раме.

Окно открыли. Шторы задернули. На стол поставили футляр с тонометром. В таз положили пузырь со льдом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила, глядя в окно, доктор Бэнкс.

Они были одни. Доктор только что прослушала дверь и стены стетоскопом и убедилась, что подслушивать бессмысленно. Толстые дубовые панели защищали от этого с обеих сторон.

– Рискованный трюк. Вы могли получить серьезные повреждения.

Саммерс переодевался в пижаму.

– Не беспокойтесь. Я умею делать такие вещи.

– И все же упасть на лестнице спиной вперед – несколько другое, – произнесла доктор Бэнкс. Сцена падения все еще проносилась у нее перед глазами. – Это вам тоже приходилось делать?

– Я проделывал этот трюк сотни раз – мысленно. Кстати, первая сотня была у вас. Помните?*

[Я проделывал этот трюк сотни раз – мысленно. Кстати, первая сотня была у вас. Помните? – Я проделывал этот трюк сотни раз – мысленно. Кстати, первая сотня была у вас. Помните? – Саммерс вспоминает события, которые привели его в амбулаторию доктора в 1912 г. См. «Китайский секрет для мистера Форда».]

Говоря это, Саммерс снял майку и вытащил из чемодана пижамную куртку. Доктор обернулась.

– Ах, вот вы о чем! Ралли в России. Да, конечно помню.

Она отобрала куртку и велела стоять спокойно.

– Эта мысль не давала мне покоя с самого начала, – продолжал детектив. – С момента, как произошло то, в бильярдной.

Его неподвижное лицо не столько скрывало, сколько подчеркивало бешенство, которое вызвали эти воспоминания.

– Но вы ничего и не могли сделать, – возразила доктор. – Вас ударили сзади, когда вы поднимались по лестнице. То, что вы не сломали себе тогда шею – уже чудо.

– Нет, это не чудо. Я бы и сломал себе шею, если бы те люди планировали убийство. Но они его не планировали. Меня подхватили, стащили вниз, к дверям, и там…

– У меня сложилось впечатление, что вы тоже неплохо дали им прикурить.

– Я вообще не должен был им этого позволить.

– Это было физически невозможно.

Повисла пауза. Доктор осматривала и ощупывала его голову. Потом велела закрыть глаза и коснуться кончика носа. Выставить вперед ногу. Следить глазами за ее пальцем.

– Ну, и вот, – продолжал пациент. – С тех пор я стал думать о том, как сделать так, чтобы такого больше никогда не было.

Кровоподтек на его локте вызывал мысли не столько о детективном расследовании, сколько о том, что неплохо бы сделать рентген.

– Пошевелите пальцами.

– Это было необходимо, – сообщил пациент. – Для антуража.

Просьба постоять спокойно еще немного была проигнорирована.

– Серьезно. Я мог бы сделать так, чтобы и этого не было.

– Повернитесь спиной.

– Я еще могу съехать по лестнице на велосипеде, – продолжал он. – И спрыгнуть с довольно большой высоты. Упаду как угодно без последствий. Залезать, правда, высоко, не люблю, но могу, если нужно. А Маллоу вообще шастает по крышам, как кот.

– Хм.

– Что?

– У вас довольно интересный комплект навыков.

(На самом деле доктора куда более интересовал комплект позвонков).

– В каком смысле? – завертелся пациент.

– В смысле выбранной профессии, – она повернула его обратно.

– О! – обрадовался Саммерс. – О! О! О! Вот тот самый позвонок! Точно в это место вкручивается винт в мумию крокодила! Помните мумию?

– Помню.

Она заставила поднять руки, запрокинуть голову, присесть на корточки. Наконец, заключила:

– По-моему, обошлось. Одевайтесь.

– Но ведь именно это я и пытался вам объяснить с самого начала! – возмутился он, надевая пижамную куртку. – На этом и стояла версия с аварией! Ничего бы со мной не случилось!

– Да-да, – доктор откинула одеяло. – Прошу вас.

Он забрался в кровать.

– И, между прочим, я вообще много всего могу. Я неплохо бегаю и подтягиваюсь на руках – могу пройтись так по карнизу, веревке или перекладине. Я хорошо стреляю. Я отлично плаваю и могу долго держаться в холодной воде. Меня в жизни не укусила ни одна собака – я их не боюсь. Я могу станцевать канкан. Я умею жонглировать. Я знаю, кроме немецкого, еще французский. Я могу объясниться по-итальянски и здорово ругаюсь по-испански. И еще немного понимаю по-русски. Про то, как я вожу автомобиль, вы знаете. Я…

Он умолк, поняв, что его не слушают. Лег, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Доктор долго не отвечала. Она подошла к столу и приподняла скатерть. Затем нагнулась.

– А? – спросил он, свесившись с кровати. – Что вы там потеряли?

Доктор Бэнкс легла ничком на пол. Несколько секунд что-то изучала, задержалась, рассматривая под столом нечто, что было видно одной ей, и поспешно встала.

– На паркете следы, – прежним хладнокровным тоном ответила она. – Царапины от колес. Все три кровати на колесах.

– Что? – переспросил Саммерс. – Три? Но их две.

– Нет, три, – она поднялась и носком туфли откинула коврик. – Я практически уверена, что когда третью кровать забирали, рядом стоял профессор и умолял пощадить его паркет. Тогда кровать подняли и вынесли. Но кое-какие следы все же остались.

Доктор приподняла край скатерти.

– Смотрите. Вот здесь кровать разворачивали.

Саммерс свесился посмотреть, но тут же улегся обратно. В любую минуту могли войти. Все, что оставалось – изображать полное спокойствие.

– Как догадались? – тихо спросил он.

Доктор присела на стул, стоявший подле его кровати.

– Подумала о комнате для гостей в доме психиатра. Никаких безделушек, только самое необходимое. Полотенце больничное, так же, как и постельное белье. Везде штемпель «Вагнер-Шпиталь». Ваза и кувшины для умывания оловянные. Ни одного тяжелого, острого или бьющегося предмета. Вы здесь не найдете даже ножа для книг. На стенах ни одной картины или фотографии. Что касается окон, открывается только одно, и ручку легко снять.

Доктор поднялась и продемонстрировала свое наблюдение.

– Видите? Тем не менее, на столе длинная скатерть. Это странно. У психиатров обычно большой опыт в таких вещах. Следовательно, нужно было нечто скрыть?

Саммерс указал глазами на зеркало.

– Тоже выпадает из общей картины, – согласилась доктор. – Это вторая странность. Его здесь быть не должно. Кроме того, если вы внимательно посмотрите на вазу с цветами, то увидите, что они стоят здесь не первый день.

– Тут я бы поспорил, – прищурился ее собеседник. – Вы не представляете себе, что такое эти цветочники. Вы купили букет, поднесли своей даме и через час глазам не верите! Цыгане, которые продают лошадей – дети по сравнению с ними.

– Даже если вы правы, вряд ли букет купили для вас.

– Я не об этом. Его мог принести гостивший здесь друг профессора, квартирмейстер виолончелей из Оперы. Бабкин стол поставили из жадности, чтобы не выбрасывать. Остальное тоже может говорить просто об экономии. Вообще, я бы не торопился намекать ни на женщин, ни на то, что здесь кого-то держали, ни на то, что кого-то отсюда убрали вместе с кроватью.

– Вы это из упрямства? – поинтересовалась доктор Бэнкс.

Саммерс с огорчением смотрел, как у него отбирают подушку, которую он хотел подсунуть под спину, чтобы удобно сесть, и лег, как должен лежать человек с сотрясением мозга – со слегка приподнятой головой, глядя в потолок.

– Я это из тех соображений, мисс Адлер, что что угодно может оказаться чем угодно. Не одна моя афера прошла как по маслу только потому, что людям свойственно делать выводы вот так, с разбега.

– «Если нечто крякает, как утка, плавает, как утка и выглядит, как утка, то это, вероятно, утка» [Английская пословица: Если нечто крякает, как утка, плавает, как утка и выглядит, как утка, то это, вероятно, утка и есть», появилась благодаря американскому поэту Дж. У. Райли (1849–1916), написавшему: “When I see a bird that walks like a duck and swims like a duck and quacks like a duck, I call that bird a duck”.]

– Есть большая разница, – не согласился Саммерс. – Подсадная или подкладная утка?

Оба посмотрели друг на друга.

«Время, – спохватился новоявленный детектив. – Прибыли в в шесть пополудни. Полчаса на разгрузку и падение с лестницы, полчаса после того – сейчас, значит, начало восьмого».

Он взглянул на часы: так и есть, двадцать минут восьмого.

– Какой марки ваши часы? – быстро спросила доктор Бэнкс. – Не американские, я надеюсь? Сойка может считать, что они наведут вас на мысли. Он ведь психиатр. Воспоминания, ассоциации – его может удивить, почему вы сами не обратили на них внимания. Вы ведь должны цепляться за каждую деталь.

– «Орнема», швейцарские. Не волнуйтесь. Кстати, ужинать мне дадут?

– Но вы же понимаете, что у вас диета.

– Помню я эту вашу диету. И что?

– Придется мириться с неудобствами.

– Почему? – Саммерс нервно улыбнулся. – А, думаете, что я капризен! Рестораны и все такое. Нет. Бульон и овсянка – не так плохо. Я люблю кашу.

– Тем не менее в прошлый раз вы почти неделю отказывались принимать пищу.

Доктор подумала, что слова «прошлый раз» не слишком подходят для событий пятнадцатилетней давности, но он спросил:

– Все хотел узнать: кто готовил ту кашу? Ваш богомол?

– Нет. Я.

– Ну, знаете, – он возвел очи потолку. – То, как вы стряпаете – это… это…

– Боюсь, вам придется обойтись без ужина. Вас тошнит.

И доктор Бэнкс вышла из комнаты.

* * *

М. Р. Маллоу только что принял душ. Он мог спокойно сделать это в полное свое удовольствие в арендованной квартире, но следовало провести рекогносцировку.

В ванной было чисто, спокойно, респектабельно и комфортабельно. Пахло мылом и сыростью. Легкий ветер приподнимал кружевную занавеску. Стоявшая на столике у окна клетка с канарейкой сообщала, что здесь самое тихое место в доме. Табурет с мягким кожаным сиденьем показал, что кому-то нравится проводить с птицей время. На умывальнике под маленьким зеркалом стояла простая мыльница, лежала губка и щетка. На обогревателе сушилась тряпка. Все это свидетельствовало о владениях прислуги.

Стол делил ванную на две части. На нем стояли умывальные тазы и кувшины, в самом низу – латунный таз, на полке под ним – ведро со шлангом для мытья и кружка Эсмарха для того, для чего ее обычно используют.

В общем, все необходимое.

Вторая часть ванной комнаты была совершенно другой. Здесь, под большим зеркалом с плафонами для подсветки стоял хрустальный флакон одеколона с резиновой грушей, бритвы превосходной стали. На плоском электрическом обогревателе сушилась купальная простыня. Столик со свежей скатертью и плетеным креслом был девственно пуст. Словом, все указывало на хозяина.

Аптечный шкафчик нашелся у двери и оказался заперт на ключ.

Маллоу оделся, пригладил волосы щеткой и вышел в коридор.

– Как его давление? – спрашивал профессор у доктора Бэнкс.

Они стояли у закрытой двери в комнату для гостей. Похоже, разговаривали давно.

Цифры, которые ей пришлось назвать, были чистой правдой. Если не считать того, что это была правда пятнадцатилетней давности.

– Померьте сейчас, – распорядился Сойка. – Надо посмотреть, как на него повлияли перемещения.

Паузы почти не было, на Маллоу доктор не смотрела, но как-то вдруг стало ясно, что ни при каких обстоятельствах давление Д. Э. Саммерса не будет похоже на пониженное. Или повышенное. В общем, на то, какое нужно доктору Бэнкс.

– Профессор, – ассистент американского оккультиста вежливо ткнул профессора пальцем в плечо, – может, у вас тут есть радио? Я бы послушал.

Не дожидаясь отказа, он отодвинул портьеру и вошел в гостиную. Светло, чисто, тихо. Даже уличный шум не проникает. Посреди комнаты стоит низкий аккуратный диван. В зеркале, висящем наклонно над камином, отражаются три кресла и столик с торшером. У окна сияет полированный корпус «Виктролы».

Ни бледных, молчаливых, запуганных жертв под видом племянниц профессора, ни кусков плоти, подвешенных на крюках под потолком, ни окровавленной резиновой перчатки на полу, ни жутких криков. И подозрительную веревку профессор не заталкивал исподтишка носком домашней туфли под кресло.

– Ого! – Дюк развалился на диване. – Надо же, какой у вас огромный камин!

– Да, – профессор стоял над душой. – Это очень большой камин. Когда приходит трубочист, он даже может забраться внутрь и подняться в квартиру выше. Это большой камин.

Маллоу обозрел картины. Гигантскую олеографию с картины фон Штука «Грех» с мрачной Евой, чью наготу обвивал змей, несколько ленбаховских женских портретов – все в теле, рыжеволосые и властные, фейербаховская «Битва амазонок». Еще немного акварелей с видами Вены. Кроме того, фото морских пейзажей – северных, унылых и пустынных.

Ассистент американского оккультиста без приглашения повернул ручку радио.

«Вчера подписано соглашение о заключении союза между Румынией и Польшей», – сообщил из «Виктролы» прекрасно поставленный мужской голос.

– Брысь, – сказал ассистент, и стал крутить ручку. – Надоели.

«Зна-ют все-е, счасть-е ды-ым, э-то – жиз-ни алфави-ит…» – запел приятный тенор арию из «Летучей мыши».

– Весел то-от, кто люби-им, кто любит – тот грустит! – подхватил американец. – Парам-пам-пам-пам-пам!

Лицо профессора было таким возмущенным, словно его гость громко испортил воздух.

– Не любите оперетту? – дружелюбно поинтересовался Дюк. – Между прочим, мы с моим другом вот так выучили немецкий. Дело в том, что один наш знакомый – он, кстати, тоже профессор…

– Оперетта! – с негодованием прервал профессор Сойка. – Я слушаю хорошую музыку: Вагнера, Бетховена, Брамса.

– Ну… – американец примирительно развел руками. – Может, что-то полегче?

– Да, разумеется. Взять хоть арию молодой китаянки из оперы Гавнасмита. Помните вот это место? «Тиририм-тиририм, тиририм. Тирарам, тирарам…»

Профессор распространял запах жевательной резинки – земляника, вернее, тот запах, который принято считать земляничным в австрийских кондитерских. Он оборвал пение и спросил:

– Вы часто бывали в Вене?

– Ну, мы не то, чтобы часто бывали в Вене, – Маллоу закинул ногу за ногу. – Так, проездом. Участвовали в автогонках, Альпенфарт.

– Не имею удовольствия знать.

– Быть не может! – воскликнул Дюк. – Самое старое ралли в Европе! Старше, чем Монте-Карло! До войны это был самый трудный маршрут в Европе!

Но и это не произвело никакого впечатления на профессора.

– В общем, мы с моим другом любим оперетту. Я вам все-таки расскажу, как мы освоили немецкий. Через либретто. Честное слово! Один наш знакомый – тоже, кстати, профессор, как раз любит оп…

– Вы мне позже расскажете о вашем знакомом. Сейчас я занят.

И Сойка скрылся за дверью.

Немного покрутив ручку, Маллоу выключил радио и тоже вышел в коридор.

* * *

– …Уверена, что утренних обливаний для стимуляции кроовобращения и полного покоя будет достаточно, – говорила доктор Бэнкс.

Они с профессором стояли в коридоре у телефонного аппарата. Похоже, Сойка собирался куда-то звонить, а доктору это не нравилось.

– Вы так считаете, фрау?

Тон профессора был преувеличенно вежливым, но доктор делала вид, что этого не замечает.

– Да, – спокойно ответила она. – У мистера Саммерса правильный режим дня и здоровые условия жизни. Он вполне соблюдает режим дня, с удовольствием занимается теннисом, вечером принимает успокаивающую ванну, а утром холодный душ.

Профессор Сойка снова взял трубку, но женский голос сообщил, что абонент все еще занят.

– Я хотел бы приступить к беседе с пациентом, – вешая трубку, сказал профессор Сойка.

– Не сейчас, – хладнокровно возразила доктор. – По меньшей мере до завтра ему необходим полный покой.

– Но мой метод не обеспокоит больного. Наоборот.

Голос профессора вселял доверие, спокойствие, надежду. С ним хотелось согласиться. Но доктор Бэнкс этого не сделала.

– Метод – может быть, – она взяла Сойку под руку и повела по коридору. – Поймите, само ваше присутствие – уже фактор возбуждения. Все разговоры следует ограничить, насколько это возможно. Придется обождать.

Они дошли до холла. Здесь профессор повернул и повел доктора обратно.

– В обычных условиях вы были бы безусловно правы, коллега. Но в нашем случае имеет место не вполне обычная ситуация. Амнезия все-таки редкость. Думаю, что помогу. Небольшой риск имеет место, но он полностью оправдан.

И Сойка опять взялся за телефон.

– Вы правы, – не сдалась доктор Бэнкс. – Но память пациента может восстановиться через несколько часов и без всякого вмешательства.

– Безусловно, – раздраженно повесил трубку Сойка, – ретроградная амнезия м-может пройти и сама по себе. Но, видите ли, некоторые признаки в его поведении указывают на более серьезные нарушения.

Доктор скрестила на груди руки.

– Что вы имеете в виду?

– Травма, – понизив голос, произнес профессор, – делает более явными проявления скрытой болезни. При выздоровлении ряд мелких симптомов может отступить, сгладить картину.

– О каких именно симптомах вы говорите?

– Пока (профессор особенно подчеркнул это «пока») я не могу сказать ничего определенного. Мне необходимо поговорить с пациентом.

И, не скрывая своего недовольства, доктор согласилась. Сойка потер руки и вышел.

– Ого, как, – прошептал Дюк.

– Еще бы, – отозвалась доктор. – Не хватало ему только заезжей знаменитости. Вас он тоже подстерег?

– Да. Куда он звонит?

– В кранкенхаус. Хочет консилиум.

Доктор тронула М. Р. за локоть, чтобы он придвинулся ближе и совсем тихо спросила:

– Он вас расспрашивал?

– Не то слово. Все хотел знать, что у нас за ритуалы.

– Я бы тоже не отказалась это знать. Леопарда видели?

– Слышал и обонял. Темно, ничего не рассмотришь. Клетка обнесена решеткой. Там замок.

– Что со львом?

– Лев ничего себе. Слава богу, в клетке выдвигается поддон. Я чудом не обо… в смысле, едва не умер. Ах да, мы дали ему имя: Алекс. Запомните, это важно.

Доктор Бэнкс указала глазами на дверь комнаты больного.

– Идемте.

* * *

– Итак, мы ничего не помним? – спросил профессор Сойка, садясь на стул у кровати.

Оккультист отрицательно промычал.

– Хорошо. Сейчас мы с вами поиграем в игру. Я буду надавливать своей рукой на ваш лоб, – профессор продемонстрировал пациенту, как это будет, – а вы обязательно должны вспомнить события вашей жизни. Ваши чувства, ваши мысли, ваши переживания. Сейчас я повторю вам: вы обязательно должны вспомнить. Да?

Пациент молча смотрел на него.

– Хорошо. Я начинаю.

Профессор Сойка положил ему на лоб свою мягкую руку.

– Ваша жена?

Пациент обрадованно улыбнулся.

– Жена?

– Да, да, жена, – подтвердил профессор. – Вы можете что-то сказать о ней?

Ладонь профессора давила на лоб.

– Такая, – с усилием пробормотал пострадавший, – такая… рыжая.

– Рыжая?

– Да, – пациент встретился взглядом с доктором и быстро отвел глаза. – Ох, профессор, знали бы вы, какая это капризная бестия! В голове одни тряпки. Платья, туфли, духи, сумочки, пудреницы – и все ей мало. Два шкафа кремов – я не шучу. Но хороша, дьявольски хороша. Очень.

Он посмотрел на профессора и тот удовлетворенно кивнул.

– Где вы находитесь сейчас с вашей женой? Что она вам говорит?

Мягкая ладонь опять надавила на лоб.

– Мы… мы в мюзик-холле. Почему-то за сценой… Она говорит мне…

Ассистент с доктором переглянулись.

– Also? – подбодрил профессор Сойка.

– Она говорит: «Ты бы мог, черт возьми, проводить со мной больше времени!» Она мажет лицо! Она смотрится в зеркало! Она актриса!

– Хорошо. Что вы ей отвечаете?

– А я ей говорю: «Ну, сколько?»

Повисло некоторое молчание, после чего пациент смутился:

– Она говорит, что я идиот.

– А вы?

– А что я? – пробормотал пациент. – Я ничего. Она уходит.

– Вы не пытаетесь догнать ее?

– Какой в этом толк, – отмахнулся американец. – Давно к тому шло.

По лицу больного никак нельзя было сказать, что он огорчен уходом жены.

– Вы больше ничего не говорите ей? – спросил профессор Сойка.

– Себе дороже, – американский оккультист пожал плечами. – Слова вставить не даст.

Он вздрогнул и уставился на профессора – тот прищелкнул пальцами.

– Почему ваша жена жалуется, что вы проводите с ней мало времени?

– Посмотрел бы я, сколько вы сами выдержали! – возмутился больной. – Это же магазины. Гости. Все эти разговоры – о том, о сем, ни о чем. Маленькая собачка!

– Маленькая собачка?! – переспросил вдруг ассистент американского оккультиста.

– Маленькая собачка? – переспросил профессор Сойка.

– Да, маленькая собачка, – подтвердил пациент, и приподнялся в кровати. – Господи, как они надоели со своими маленькими собачками! Мало того, что эти шавки тявкают, как будто они заводные игрушки, так еще и как заведется – час не уймешь! Лает и лает. И лает, и лает. Они просто не в состоянии оставить вас в покое хоть на десять минут. Все время хотят, чтобы с ними играли, на них только и смотрели, их только и гладили. Какие-то истерички, а не собачки!

– Тише, тише, – велела доктор Бэнкс.

Пациента уложили обратно.

– Вас тревожат маленькие собачки? – понимающе спросил профессор. – Вы не любите их? Может быть, вас укусила маленькая собачка?

– Что? – оккультист посмотрел на него. – А, да. Да нет! – он хотел повернуться набок, но ладонь профессора не дала ему поднять голову. – Никто меня не кусал. В смысле, собачки. Собачки меня не кусали.

– Кто кусал вас?

– Она! – оккультист поднял руку, демонстрируя тыльную сторону доктору Бэнкс. – Кто же еще. Хотела дать мне пощечину, я перехватил ее руку, и вот…

– Ваша жена? Да? – спросил профессор. – Как зовут вашу жену?

Пациент впал в задумчивость.

– Стоп, – произнес он вдруг. – Это же не моя жена!

Возникло молчание. Доктор с ассистентом снова переглянулись.

– Не ваша жена? – уточнил профессор, делая вид, что не замечает, как иронически кивает ассистент, сложив руки на груди. – Возможно, это чья-нибудь чужая жена?

– Эй, – спросил американский оккультист своего ассистента, – ты, как там тебя. Что уставился? Твоя, что ли?

– Я скажу ему? – обратился тот к доктору.

– Скажите, – разрешила та.

Американец сунул руки в карманы.

– Это жена одного нашего знакомого, – медленно произнес он.

И прошептал в сторону:

– Вот сукин сын, а.

– Не следует ругаться, – расслышал его профессор Сойка. – Это нехорошо. Так это не ваша жена и не ваша?

– Не наша и не наша, – подтвердили двое джентльменов.

При этом американский оккультист вопросительно смотрел на своего ассистента. Кудрявый ассистент за спиной профессора изо всех сил делал глазами нечто ужасное, но доктор заслонила его от пациента.

– Also, ваша жена? – напомнил профессор.

Но пострадавший только беспомощно улыбнулся. Тогда Сойка пришел на помощь.

– Ее глаза? Волосы? Ямочка на подбородке?

– О! – обрадовался пациент. – Точно! Только не ямочка, а родинка. И не на подбородке, а здесь, – он указал на щеку. – Ох, господи, как я с ней мучился!

– С родинкой?

– С Марион! – он лег удобнее. – Ну, слушайте, это же черт знает, что. Покоя ни днем, ни ночью. «Хочу быть с тобой!». Звонит каждый час, начиная с семи утра – а сама не знает, о чем говорить, и все время щебечет о своих подругах! «Хочу с тобой в Канны!». Как будто в Каннах она, наконец, придумает, что со мной делать!

– Он говорит о ней в настоящем времени, – вполголоса заметил профессор и опять повернулся к пострадавшему.

– Вы были в Каннах?

– Наверное… Да… был.

– Эта женщина была там с вами?

– Хм… нет. Нет, там ее не было.

(Это «там» профессор тоже отметил).

– Вы с ней расстались?

– Конечно, расстались! – воскликнул пострадавший. – Что я, псих?

Ладонь профессора опять призвала лежать спокойно.

– И теперь вы можете назвать свое имя?

Пациент растерялся. Пожал плечами.

– Постараемся вспомнить, – с терпеливой улыбкой произнес профессор Сойка. – Also, имя Марион принадлежит вашей жене, с которой вы расстались. У вас были дети?

– Э-э-э… – протянул пациент. – Вы знаете, кажется, это тоже не моя жена.

– Чья же она жена? – терпеливо спросил профессор.

Оккультист перевел взгляд на своего ассистента. Тот с интересом смотрел на него.

– Она… – пробормотал оккультист, – она, э… слушайте, да она вообще незамужем! Ну, то есть, может быть, уже вышла. Я не знаю.

Пациент поднял несчастные глаза на присутствующих.

– Ничего-ничего, – успокоил профессор. – Не делайте из воспоминаний навязчивых идей. Попытайтесь вспомнить только свои эмоции.

– Эмоции? – пробормотал пациент. – А! Есть. Помню! Э… Гм.

– Не очень приятные эмоции? – поинтересовался профессор.

– Не очень, – признался оккультист. – Тоска. Скука. Безнадежность.

– Безнадежность? – повторил Сойка с воодушевлением. – Хорошо, очень хорошо. Оно связано именно с этой женщиной? Или с женщинами в целом?

– Э… э… в целом и с этой тоже. Но… понимаете, я про другую.

– Значит, была и другая?

– Ну… – пациент напрягся, – да.

– Тоска, безнадежность, – повторил профессор. – Это чувство вы ощущали долгое время?

Оккультист вздохнул.

– Да я прямо не знал, куда деваться. Все эти разговоры о психологии да правильном воспитании, да о том, что женщина – полноправный партнер, да как нужно строить отношения… Строить! Господи! И слово-то какое мерзкое – «отношения»! «Он с ней в отношениях». «Она хочет отношений». «Давай обсудим наши отношения»!

– И что же? – поинтересовался профессор Сойка. – Каковы были ваши отношения?

– Что, что… – пробормотал пострадавший и потер лоб, – не помню я отношений. Я и саму-то ее не очень помню. Мне кажется, кроме ее обсуждений наших отношений и вспомнить-то нечего. Единственное, что я смутно припоминаю…

Оккультист поднес ко рту сжатый кулак и замер. На лице ассистента отражалось сочувствие.

– Свеча, – медленно проговорил пострадавший. – Такая, знаете, как теперь модно, здоровенная, с бутылку толщиной – с розами.

– Свеча горит? – спросил Сойка. И, получив утвердительный кивок, продолжил. – Вы смотрите на горящую свечу?

– Нет, какой там. Свеча стоит на блюдце, блюдце на столе, я хватаю его и…

Пациент опустил поднятую руку. Лицо его отражало непередаваемую гамму эмоций.

– Вы стыдитесь чего-то? – тихо спросил профессор. – Вы сделали что-то постыдное? Возможно, совершили насилие? Это связано со свечой?

– Нет, швырнул-то я ее в стену, – отмахнулся американский оккультист. – Не стоило… ох, я дурак. Не стоило столько терпеть, не стоило.

– Вы причинили вашей жене вред?

– Вред? – пациент потер шею. – Ну да, она напугалась. Я же орал, чтобы она оставила меня в поко…

Тут он умолк.

– Ой. Вы знаете, профессор, кажется, и эта тоже не моя жена. Я же не был на ней женат!

Он обтер ладонью виски и с облегчением улыбнулся.

– Нет, конечно, нет. Уф. Господи, как хорошо.

– Ну, а ваша? – доверительно спросил профессор. – Ваша жена?

Рука его нажала на лоб пациента.

Некоторое время длилось молчание. Затем лицо пострадавшего просветлело.

– Такая глазастая, – решительно сказал он, – темные брови, синие глаза – блондинка! Знаете, она такая… такая, ну…

– Ну? – закусив от любопытства большой палец, поторопил ассистент.

Пациент долго помогал себе руками, обрисовывая женские формы.

– Глазастая! – выговорил, наконец, он. – Лицо – персик! Улыбка – жемчуг, а не улыбка! – он открыл глаза и посмотрел на присутствующих, как ребенок, которого привели в игрушечную лавку.

– Где вы ее видите? – мягко спросил профессор.

– В автомобиле. За рулем.

Ассистент растерянно хлопал глазами. Лицо доктора не выражало ничего.

– Ваша жена водит автомобиль? – уточнил профессор Сойка.

– Да, здорово водит! Она вообще такая… – пациент хотел продолжать, но вдруг сник. – Только почему-то она в военной форме. Странно. Я же не был на войне. С чего вдруг я помню ее в форме?

Ассистент американского оккультиста, стоявший возле кровати своего друга, возвел очи потолку.

– Так это же Пирл Уайт, бестолочь! – простонал он. – Актриса! Серия «Пирл в армии»! Профессор, бросайте это. Гиблое дело. Он сейчас вам такое тут навспоминает – что было и чего не было.

– Ты на себя посмотри, – обиделся пациент.

– Да уж и вы, сэр, ничего себе! – огрызнулся ассистент.

Профессор Сойка достал платок, чтобы вытереть лоб.

– Господа, – сказала доктор своим прохладным тоном, – не следует утомлять пациента.

Она взглянула на часы, висевшие у нее на шее:

– Уже девять часов. Больной, вам пора спать.

Глава 26. Ужин в квартире профессора

– На днях “Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse” опубликовал мою статью «Распущенность как социальная патология», – Сойка обращался к доктору, а на Маллоу даже не смотрел, хотя все время косился, и уже успел отметить вслух его большой нос и черные кудри. – В ней я рассматриваю вопросы вырождения, так сказать, в аспекте национального…

Он съел немного картофельного салата и уже открыл рот, чтобы продолжать, как из комнаты пострадавшего послышалось:

– Wieder hinaus ins strahlende Licht!

Wieder hinaus mit frohem Gesicht!..

– Вы впрыснули ему какой-то препарат? – спросил профессор.

Все в доме: мыло, полотенца, надушенные салфетки в столовой – пахло земляничным экстрактом.

– Я дала пациенту анальгин, – негромко ответила доктор Бэнкс. – От головной боли. В его состоянии эйфория довольно типична. Уважаемый профессор, прошу, продолжайте.

– Also, – профессор промокнул рот салфеткой. – Америка, как и Европа, заражена вырождением. Первейшая задача современной медицины – оздоровление нации. Необходимо преодолеть стигматы дегенерации. «Плохая кровь» семьи больше не должна обрекать отдельного ее представителя на пожизненные страдания. Болезни, причина которых – наследственность, могут и должны быть побеждены единственным путем: путем ограничения наследования. Поэтому…

Мистер Икс продолжал петь, и Сойка не выдержал. – Фрау доктор, почему вы так спокойны? Вы ничего не сделаете?

– Похоже, к нему возвращается память, – вполголоса ответила та. – Вы правы, ситуация необычна. Вмешательство может повредить больному. Давайте проявим терпение. Скажите, профессор, я могу взглянуть на журнал, о котором вы говорите?

Тут мистер Икс начал сначала, профессор запнулся от раздражения, но все же пообещал показать статью. Затем продолжал:

– Вы слышали о г-гигантских скелетах?

– Нет, – удивилась доктор. – Почему вы спрашиваете?

– М-мне приходилось читать об очень интересных археологических находках. В том числе, и в в-вашей стране.

Профессор склонил голову. Доктор вежливо улыбнулась.

– Теннесси, Невада, – продолжал Сойка, – и, кроме того, подобные находки в Австралии. Археологические общества уверяют, что существует правительственный заговор!

Все трое рассмеялись.

– Опять заговор? – с иронией и вместе с тем разочарованно произнесла доктор. – Удивительно, как людям не надоест.

– Да, фрау, заговор, – с не меньшей иронией откликнулся профессор Сойка. – Заговор, который владеет европейской цивилизацией последние десять лет! Вы можете не поверить, но правительство запрещает ученым рассказывать о найденных гигантских скелетах!

– Что вы говорите.

– Истинно так.

– Но почему?

Сойка наклонился к ней.

– Вообразите себе, – произнес он своим проникновенным голосом, – кости невероятной толщины и размера. Ведь это скандал! Владелец таких костей имел при жизни рост чуть менее четырех метров. Кроме того…

– Ob man dem Harlekin

Sein bisschen Glück gestohlen?[Если ты арлекин, и твое маленькое счастье уперли, кто за это должен ответить?]

– иронически поинтересовались из комнаты больного.

– Гертруда! – закричал профессор, повернувшись к двери. – Гертруда, закройте двери!

– Заткнись! – гаркнул ассистент в сторону коридора, окинул нескромным взглядом подбежавшую горничную, которая сообщила, что дверь в комнате того господина по неизвестной причине не закрывается, и развел руками:

– Что делать, человек болен. Я, собственно, хотел просить вас: нельзя ли ему патефон? Он очень хо…

– Ни в коем случае! – хором заявили Сойка и доктор.

Профессор расправился с картофельным салатом и терпеливо ждал, когда то же самое сделает доктор Бэнкс.

– Я хотел бы процитировать вам, что пишет в своей книге «История пророков» досточтимый шейх Саид-эфенди. Рассказывая об истории племени Ад, он упоминает о великанах, которые могли совокупл…

Но тут ему пришлось прерваться: мистер Икс в третий раз размышлял, что все видится сияющим, если смотреть на реальность через бокал шампанского.

– Он всегда так себя ведет?

– Частенько, – доктор улыбнулась. – Он довольно музыкален.

– Вы не должны это поощрять. Так вот. История Ислама также свидетельствует, что многие пророки Аллаха были гигантами. Мы знаем, что пророку Нуху, известному европейской цивилизации под именем Ной, помогал в постройке ковчега гигант Уджа, который мог поднять на своих плечах четыре вытесанных корабельных доски.

Пение стало громче и Сойка пододвинул стул, чтобы быть ближе к собеседнице. Доктор Бэнкс тоже наклонилась.

– Книга Еноха, – продолжал профессор, – долгое время считавшаяся утерянной, и найденная уже в начале прошлого столетия в одном из коптских монастырей, в свою очередь, повествуя нам о причинах потопа, рассказывает о существовании так называемых падших ангелов. Самый низкий из них, Азраил, – это цитата, – был ростом в шестьдесят локтей, и достигали они зрелости только после ста лет.

– Да что вы! – поразилась доктор Бэнкс.

– Теперь вы понимаете? – Сойка откинулся на спинку стула. – Похожие указания мы встречаем и в Библии. Так, в книге Бытия описываются исполины, населявшие Землю – потомки Адама, погубленные Потопом. Здесь же сказано: «… тогда сыны Божии…» – сыны Божии, понимаете? – «…увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал». Таким образом, речь идет о совокупл…

Слова профессора – от первого до последнего – сопровождал вокальный аккомпанемент мистера Икс.

– Объясните ему, наконец, что такое поведение непозволительно! – трясясь от негодования, потребовал профессор. – Да, да, я вам! Пойдите к нему! Идите! Kommen!

И в спину М. Р. Маллоу донеслось:

– Эти янки патологически не умеют себя вести.

Когда за ассистентом закрылась дверь столовой, профессор спросил:

– Вам, конечно, известно имя фрау Блаватской?

– Да, конечно.

– Быть может, вы читали и «Тайную доктрину»?

Доктор отрицательно покачала головой. Профессор привстал.

– Так вот, в своей книге фрау Блаватская классифицирует, так сказать, человеческие расы…

Следует заметить, что на столе стояла закрытая крышкой кастрюля и у профессора явно имелись некие намерения. Он поднял крышку, взял тарелку гостьи и продолжал:

– …в аспекте развития цивилизаций.

Тут опять следует заметить, что под крышкой находились печеночные клецки, и что как только она была поднята над кастрюлей, запах горячих клецок разлился в воздухе.

– Первичной расой, – продолжал профессор, положив клецок на тарелку себе и доктору, – являлись ангелоподобные сущности – бестелесные потомки наших лунных предков. Таким образом можно говорить о чистом разуме. Далее эти сущности сменили существа с более или менее видимой телесной оболочкой. Обе эти сущности считаются первой расой. Второй была так называемая полярная раса – гиперборейцы. Континент Гипербореи населял область Северного Полюса. Шпицберген и Новая Земля представляют собой ее незначительные остатки.

За гиперборейцами последовала раса лемурийцев – коренная, если так можно выразиться, раса человечества.

Тут у профессора громко пробурчало в животе и он стыдливо погладил живот.

– Представители лемурийского мира, – продолжал профессор, уделив должное клецкам, – поклонялись Солнцу. Ни одна из рас – ни до, ни после, не могла сравниться с ними. Науки и искусства в их времена достигали maximum своего развития. Далее…

Далее пришла очередь свиных ребрышек с картошкой.

– О чем бишь я? – расправившись с ребрышками, спросил самого себя профессор Сойка. – Also. Гертруда! Принесите кофе. Мы будем пить его в гостиной.

* * *

– Вы действительно верите в его оккультные способности? – поинтересовался профессор Сойка, запирая дверь.

Доктор Бэнкс сидела на диване.

– Я уже говорила вам: верить или не верить не входит в мои обязанности.

– Значит, вы, женщина, по-видимому, высоких моральных принципов, смотрите сквозь пальцы на то, что он шарлатан? – психиатр усмехнулся. – Понимаю. Это вопрос финансов?

– Может быть.

– Оккультист, – с напором продолжал Сойка. – Участвует в автомобильных гонках, играет в теннис, является завсегдатаем дешевых театров и нанимает личного врача? Впрочем, это последнее как раз в духе вашей страны.

– Я бы не назвала это его выбором, – пожала плечами доктор Бэнкс. – В том, что он полагает, что нанял врача – заслуга его ассистента.

– Я знаю. Этот человек дал мне понять, – профессор на секунду задумался. – Однако, ведь он мог выбрать кого-то другого. Он может позволить себе любого врача, я правильно понимаю? Быть может, вам известен размер его состояния? (Доктор покачала головой). Тем не менее, он остановился на вас. Он выбрал женщину. Женщину-врача!

Эти комментарии доктор оставила без внимания. Она даже не пожала плечами, глядя на своего собеседника так, словно ждала, когда он перейдет к делу.

– Не кажется ли вам, что его так называемые оккультные способности – всего лишь потребность постоянно ощущать себя в центре внимания? – продолжал профессор.

– Безусловно, и не без этого тоже.

– Вы считаете, что он на самом деле медиум? Будьте откровенны, ведь я спрашиваю прежде всего как врач.

– Мне кажется, в нем сильно желание развить в себе такие способности.

– С успехом?

– Не знаю. Я не бываю на его сеансах.

Профессор постукивал пальцами по спинке дивана.

– Вы влюблены в него? – внезапно спросил он.

Доктор приподняла бровь.

– Мне казалось, что вы вполне хорошо все поняли. Я была бы рада отделаться от этого человека, но, к сожалению, по ряду причин не могу этого сделать.

Она пригладила юбку на коленях.

– Он вас раздражает? – спросил Сойка.

– Я привыкла серьезно относиться к своим обязанностям.

– Он потерял своего духовного наставника. Гуру. Учителя. Теперь он или будет искать нового, или же… да, фрау, а что нам известно о покойном?

– Мне, – подчеркнуто сухо ответила доктор Бэнкс, – известно немного. Только то, что это был довольно образованный человек, мой пациент познакомился с ним еще юношей, и всю жизнь находился под сильным его влиянием. Ах, да. Тот человек также любил оперетту.

– Образованный человек? – пробормотал себе под нос профессор. – Гм. Это, вероятно, со слов больного.

Доктор никак не прокомментировала это замечание.

– Герр Сойка, вы не могли бы позвать прислугу в комнату пациента? Нужно распорядиться, чтобы ему принесли чай – пожалуйста, крепкий и сладкий. Извините, мне надо идти.

* * *

Закончив разговор, доктор действительно отправилась к пациенту. Заняв ночной пост у его постели, она нагнулась и тихо сказала:

– По-вашему, оккультисты такие?

– Ну, мало ли, какие они бывают.

– Оккультист может быть всяким, но только не таким!

– Оккультист может быть каким угодно. Не на заводе же Форда их делают.

Доктор вздохнула.

– Вы понимаете, что вам прямо сейчас придется демонстрировать свои сверхъественные способности?

– А вы думали, я пробрался сюда, чтобы иметь возможность полежать в кровати?

С минуту доктор молча смотрела на него.

– Как вы собираетесь это делать?

– Запросто, – подсел к ним М. Р. Маллоу. – Раз уважаемый профессор говорит, что держит леопарда для опытов с гипнозом, стало быть, будет гипноз.

* * *

– Так вы говорите, он собирался общаться с миром мертвых? – медленно повторил профессор Сойка, когда они с М. Р. Маллоу вместе направлялись в гостиную.

Они вошли, он уселся рядом с доктором на диван, достал и закурил сигару.

– Ну что же, либе даме, как видите, память к вашему пациенту не вернулась. Хотя вы и убеждали меня, что это произойдет в течение ближайшего времени.

Он вынул из жилетного кармана часы.

– Прошло уже восемь часов.

– Это недостаточная причина делать выводы, – огрызнулась доктор Бэнкс.

– Нет-нет, я имел в виду нечто другое.

Профессор откинулся на спинку дивана, долго с удовольствием пыхтел сигарой, затем произнес:

– Из разговора с ассистентом нашего пациента мне стало известно, что пострадавший приобрел животное для экспериментов в области спиритизма. Это так?

Доктор подтвердила.

– Ну, что ж. Будем лечить подобное подобным, – медленно произнес Сойка.

Доктор подумала.

– Вы хотите сказать, что намерены устроить спиритический сеанс?

– Почему бы нет, – улыбнулся профессор. – Почему бы нет. Возможно, если назвать так сеанс обычного гипноза, нам удастся отыскать ключ к недрам его памяти. Он ведь считает себя оккультистом. Представитель кошачьих является хорошим проводником в мир мертвых – я правильно помню? Это ведь его мнение?

– Чей дух вы собираетесь вызывать? – поинтересовалась доктор. – Его учителя?

– Господа, – встрял ассистент. – Тут вот какая закавыка. Мы не знаем, как звали того человека. Ну, его настоящего имени. Понимаете, он жил по чужим документам. Я знал это, видел фамилию «Паркур» на конвертах, а остальное меня не касалось. Его ведь так и кремировали. А как его звали на самом деле, мой друг не помнит! Он даже не поймет, о ком вы!

– В этом случае, – лицо профессора Сойки выразило озабоченность, – в этом случае я считаю правильным вызвать – если так можно выразиться – дух льва.

– Да, но… – доктор немножко растерялась. – Конечно, в качестве инсценировки…

– Нет, майне херен, нет, – рассмеялся профессор Сойка. – Не инсценировки. Лев, спиритизм – знакомые вещи могут существенно помочь нашему больному. Он может вспомнить многое – вплоть до того, чтобы полностью восстановить память. Постараемся практически исполнить то, чем собирался заняться пациент.

– Послушайте, я протестую. Ему показан постельный режим!

– Фрау, в нашей работе всегда присутствует известный риск. В данном случае он более чем обоснован.

– Господин профессор знает, о чем говорит, – успокоил ее ассистент. – Он и сам держит пантеру. Там, в подвале. Он занимается гипнозом. Вы ведь в курсе, что гипноз человека и гипноз животного идентичны? Я еще никогда не видел, чтобы льва гипнотизировали.

– Значит, там еще и пантера, – с горечью констатировала доктор. – Вы просто хотите…

– У меня его доверенность, – с улыбкой напомнил ассистент. – А если вы, дорогая леди, собрались мне мешать, то…

Он посмотрел на профессора и злодейски улыбнулся доктору.

– Но разве можно вызвать дух живого существа? – беспомощно пробормотала доктор Бэнкс.

– А! – воскликнул профессор Сойка. – Вопрос упирается в то, есть ли у животного астральный дух – это раз. Второе – может ли у живого существа быть дух. Примерно так.

– Ага! – подтвердил ассистент. – Мне тоже показалось что-то сомнительно. Еще когда он льва покупал, я так и сказал: интересно, как ты собираешься вызывать его дух?

Но был проигнорирован.

– На второй вопрос мы ответим очень легко, – профессор Сойка пригладил ладонью волосы. – Я уверен, что астральное тело разделяется с физическим, превращается в эфирное в момент сна. Тем самым, усыпив льва, мы можем легко ввести его тело в состояние транса, а душу – в состояние временной разъединенности, за чем последует переход в астрал и окончательный переход в эфирное тело. Именно в состоянии эфирного тела мы и будем с ним разговаривать. Таким образом, этот вопрос мы решили. Вопрос, касающийся вообще наличия духа у льва мы решим очень просто: попробуем установить с ним контакт. На этот счет существуют разные мнения. Некоторые считают, что вместо блюдца нужно вертеть собственную миску животного, но я в это не верю, ибо душа животного и человека подчинена одним и тем же механизмам, это чепуха, либе дамен унд херен.

И профессор тотчас распорядился, чтобы больного отвели в подвал. Клаус принес туда столик, стулья и шезлонг для пациента.

* * *

На сеансе присутствовали четверо. Клауса профессор отослал.

Дверь была заперта. Профессор зажигал свечи в канделябрах, которые взял на каминной полке. Шезлонг для потерявшего память оккультиста поставили так, чтобы он сидел лицом ко льву. Доктор и ассистент расположились по бокам.

– Сейчас, – профессор блестел запонками в полумраке, – я попрошу вас взяться за руки.

И он продемонстрировал блестящий никелированный шарик на нитке.

Все взялись за руки. Лев с удивлением смотрел из клетки на эти манипуляции.

– Не следует бояться, – проговорил своим глубоким голосом профессор Сойка. – Расслабьтесь.

Пациент оторвал глаза от клетки со львом и ловил взгляд доктора.

– Скажите, если почувствуете себя плохо, – подбодрила та. – Мы прервем сеанс.

Доктор чувствовала себя преступницей. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не позволила бы ничего подобного с больным, у которого действительно сотрясение мозга. Она убеждала себя, что пациент – всего лишь симулянт. Тут же ей пришла мысль, что психиатр все понял и у доктора похолодело лицо. В любую секунду афера могла быть разоблачена. Она будет разоблачена. Это вопрос нескольких минут.

Профессор взял нитку двумя пальцами и стал качать маятник так, чтобы он оказался одновременно перед глазами льва и пациента.

– Вы, – велел он пострадавшему, – не смотрите на мои руки. Смотрите только на шарик.

Пациент послушно уставился, куда было сказано. Колеблющееся пламя свечей освещало волосы на руках Сойки. От него исходил запах земляничного мыла.

– Вы ощущаете бесконечную усталость. Усталость. Вы очень утомлены.

Пациент, с трудом разлепивший веки от звука его голоса, согласно промычал.

– Сейчас, – продолжал Сойка, – я сосчитаю до десяти и вы заснете.

Считал он медленно. Так медленно, что едва не усыпил всех, даже тех, кому еще раньше велено было смотреть на руки, а не на маятник. Наконец, лев зевнул, показав большие желтые клыки, и лег. Голова его опустилась на лапы. Глаза закрылись. Профессор обратился к неподвижному пациенту:

– Я хочу, чтобы перед вашим мысленным взором оказался лев. Вы видите его?

– Алекс, – шептал со своего места ассистент. – Скажите ему: Алекс!

– Сейчас я н-назову вам имя, – продолжал профессор своим размеренным тоном. Это имя льва. Это ваше имя. Вы – лев! Алекс!

Оккультист вздрогнул, но больше не шевелился.

– Вы слышите меня? – негромко спросил профессор Сойка.

Пациент молчал. С улицы было слышно, как проехал трамвай. Где-то совсем близко дрались коты. Проехал экипаж.

Как вдруг раздался удар. Один из канделябров упал, свечи погасли. На столе задребезжала погребальная урна. Откуда-то потянуло сыростью и в подвал ворвался ночной ветер. Запахло дождем и свечным угаром.

– Я хочу, чтобы вы отвечали мне, – голос профессора Сойки стал властным. – Отвечайте!

(«Не отпускайте его руки! Не отпускайте!«– шепотом требовал он).

Пациент хотел поднять руку, но ему не дали. Верхняя губа его задралась и задрожала, обнажая зубы, нос сморщился. Он застонал.

– Я… здесь…

Доктор испугалась. Это был не его голос!

– Also, – несколько менее уверенно кивнул профессор Сойка. – Кто вы?

– Будущее темно… – томно пробормотал оккультист. – Я… я… съел… Ливингст…

Голос его звучал совсем тихо и под конец фразы угас, так что разобрать окончание было решительно невозможно.

– Кого ты съел? – переспросил, наклонившись в его сторону, ассистент.

– Ливингс… Ливингстона.

– Он съел Ливингстона? – удивился профессор Сойка.

Ассистент выпрямился.

– Знаете, Ливингстона он не съел. Его ведь нашли целым! Может, он съел Стенли? По-моему, наш лев все путает.

Профессор иронически усмехнулся.

– Ваше имя – Алекс? – продолжал спрашивать он.

Лицо пострадавшего исказилось, но никакого ответа не последовало.

– Откуда вы?

– Я завоевал Индию и после этого познал астральное Начало. Я – в Шамбале. Я – Чингисхан.

Лампа освещала кривой рот профессора.

– Ты, скорее всего, Тамерлан, – опять возразил ассистент. – Ты не мог завоевать Индию. Это Тамерлан завоевал Индию.

– Ах, ну да, – капризно сказал дух.

– Ну, и в какой тогда ты Шамбале?

– Я не в Шамбале, я в Бамбале.

После этого дух более не отвечал, никакие предметы не шевелились, пациент растерянно моргал и по-прежнему не помнил, ни кто он, ни откуда явился в Вену, ни кто эти люди рядом с ним.

– Зачем вы держите передо мной эту штуку? – измученно спросил он. – Уберите. У меня голова кружится. Вы (это было доктору), скажите, чтобы он убрал. Мне плохо.

– Немедленно уберите! – сейчас же приказала доктор Бэнкс.

Профессор положил шарик в бархатную коробочку, сунул коробочку в карман и подошел к шезлонгу.

– Скажите, милостивый государь, – тихо произнес он, почти приблизив свое лицо к лицу пациента, – вы не почувствовали в своей голове некую постороннюю сущность? Если так можно выразиться, дух?

Оккультист уже немного пришел в себя.

– Да, – заявил он, приподнимаясь, – в меня вселился дух льва. Я готов стеречь свой прайд и спариваться с самками.

Профессор сложил руки на животе и крутил большими пальцами.

– Вы, милостивый государь, даже не представляете, что несете. Я боюсь, что вы не в состоянии исполнять эту обязанность «вселившегося» в вас духа даже на одну тысячную. Львам, милостивый государь, приходится заниматься этим круглосуточно. Без перерыва на охоту – потому что вы не будете охотиться, и обед – потому что кормить вас не будут. Отдохнете вы только тогда, когда, к вашему удовольствию, появится более сильный лев, вышибет из вас дух – хотя бы отчасти, и вы пойдете куда-нибудь, отдохнете.

– Но дух вселился в меня. Я чувствую это!

Лев недовольно сопел в клетке.

– Скорее всего, в вас вселился дух проживавшего здесь, в этом подвале, сапожника Пупырычека, – смеясь, произнес профессор Сойка. – По пятницам, выпив сливовки, он так возбуждался, что даже во двор выходил и рычал. (Тут он порычал, изображая сапожника Пупырычека). Вот его супружеские обязанности вы, в принципе, можете исполнять, как я подозреваю.

Он хихикнул, склонил голову, извиняясь перед единственной в обществе дамой, проверил зрачки, пульс пациента, пробормотал невнятно себе под нос.

– По-моему, он нас дурачит, – ассистент американского оккультиста без церемоний подвинул свой стул ближе. – Дайте-ка мне.

Он развернулся к пациенту и спросил, игнорируя запрещающие жесты обоих врачей.

– Заборо, существо Мастера и Боро, что ты делаешь у забора?

– Лежу, – мрачно буркнул пациент.

– Где, сапожных дел мастер, твои башмаки?

– В закладе.

– Как тебя зовут?

– Бемби.

Ассистент опешил.

– Точно Бемби?

– Точно, – заверил больной.

– То есть, ты – Бемби?

– Их бин леве.

Ассистент почесал в затылке.

– О как!

– Ага.

– Ну, где ты?

– Не здесь…

– А где?

– В пампасах.

– Ты в саванне, а не в пампасах, – с ухмылкой поправил ассистент своего шефа.

– Вы меня задолбали, – пациент зевнул во всю пасть и подпер голову кулаком.

Профессор сделал всем знак, что эксперимент окончен.

* * *

– Ну-с… – тихо произнес профессор Сойка.

Доктор Бэнкс чувствовала, что сейчас упадет в обморок. Она ожидала от себя большего мужества. Разоблачение было неизбежно и она знала об этом. Сейчас!

– …Больной выдает себя за медиума и действительно хочет быть медиумом. Он не знает истории, географии, зоологии – не знает ничего. Обратите внимание на детские черты в его поведении: он попадает в неловкое положение, и использует самую наивную ложь.

Ассистент американского оккультиста огладил свои усы.

– Знаете, – миролюбиво произнес он, – тут, конечно, черт ногу сломит, медиум он, псих, или просто дурака валяет, но на месте Тамерлана я бы и сам запутался. Такая империя – нешуточное дело. Помню я, что ли, что там завоевал, а что нет.

Профессор посмотрел на него так, как если бы на месте М. Р. было пустое место.

– Also, Бамбала. Примитивное порождение расстроенной фантазии при полной культурной неразвитости. Фрау доктор, обратите внимание на этот признак расстройства. Увлекшись собственной выдумкой, пациент даже не отдает себе отчета в том, что ему не верят.

Все вместе вот-вот должно было закончиться выводом, что пациент – симулянт.

– Полагаю, мы имеем дело либо с гебефренией, либо с гебедофренией Кальбаума, – произнес, наконец, профессор.

– А что это? – с интересом спросил ассистент американского оккультиста.

– То, о чем говорит профессор – гебефреническая шизофрения, – пояснила доктор Бэнкс. – Деменция. Так называемое впадение в детство.

– Скажите, нет ли у больного алкоголизма? Гебефренические черты, вероятно, его следствие.

Доктор холодно улыбнулась.

– Боюсь вас разочаровать, но мой пациент почти не пьет.

– Вероятно, у него дурная наследственность?

– Насколько мне известно, его дед любил выпить. Впрочем, и он не был алкоголиком. Простите, профессор, на основании чего вы сделали свой вывод?

Профессор развел руками.

– Ну как же, я с самого начала обратил на это внимание. Общее поведение больного характеризуют демонстративность, непродуктивная эйфория, бессодержательно-веселое настроение. Прибавим к этому наивную, п-примитивную ложь…

– Мне очень жаль, – напомнила доктор Бэнкс, – но алкоголизм придется исключить.

Кривой рот профессора стал особенно заметен. Не закончив фразы, он направился к себе в кабинет.

– Профессор! – крикнул вдогонку ему ассистент. – Профессор! Подождите!

И он быстро пошел следом.

* * *

Не говоря ни слова, доктор Бэнкс вошла в комнату пациента, встала у окна и осталась стоять, обхватив себя руками.

– Ну, и что вам не нравится? – поинтересовался с кровати Саммерс.

Он торопливо ел эклер.

– Я бы вас застрелила. Из милосердия, – констатировала она. – Не удивлюсь, если окажется, что профессор прав в вашем отношении.

– Так, – Саммерс вытер руки бумагой от эклера. – Мерси. Очень мило.

Больше он ничего не прибавил. Минуты шли. Молчание длилось.

– Что тут у вас опять стряслось? – спросил, входя, Маллоу.

Д.Э. подбородком указал на доктора. На лице той отразилось презрение.

– А, – сказал Маллоу.

– Ага, – подтвердил его компаньон.

– Знаете, мисс Бэнкс, – Дюк сунул руки в карманы, – я бы на вашем месте его снова выпорол. Он нарывается. Он же нарывается!

Он повернулся к компаньону

– Ты что, гад, сказать ей не мог?

– О чем, – бесстрастно пробормотала доктор.

– Бамбала, мисс, – проговорил Д. Э. Саммерс, – это Судан. Французские колонии. Не то Сенегамбия, не то Нигер. Поручиться не могу, там рядом граница, а у них вечно какие-то пертурбации.

– Африка? – повернулась доктор Бэнкс. – Действительно Африка?!

– Конечно, Африка, – подтвердил он. – Вы же сами рассказывали, что профессор говорил за ужином! Африка – колыбель человечества. Могли бы мне доверять.

– Однако, мистер Саммерс, – пристыженно сказала доктор Бэнкс. – Восхищена вашей ловкостью. И вашим знанием географии. Я и не знала такие вещи!

– Ну, теперь он будет хвастаться, – рассмеялся Маллоу. – Делать вид, что знает географию!

– Теперь-то он ее уже знает, – заметил Д. Э. – После всех наших турне.

– Да, но Бамбала… – пробормотала доктор. – Я и представления не имела о таком месте.

– Вы и не могли иметь о нем представление, – Саммерс махнул рукой. – Это деревня. Мы сами ее знаем только потому, что три месяца изучали тамошние дороги. Помните ралли «Тарзан – дух джунглей»? Пришлось заказывать карты в Географическом обществе. Все не могли определиться с местом. Конакри, Сьерра-Леоне, Дакар… Ну, выбрали Гвинею. Кстати, там еще Канкан есть. Правда, здорово? Карты топографические, на них все посчитано – каждое дерево, каждый куст…

– Он эти карты всю позапрошлую зиму пузом протирал, – подтвердил Дюк.

– Чем-чем протирал? – мрачно переспросил Д.Э.

Доктор очень смеялась.

– Как там профессор, мистер Маллоу?

– Отлично. Просто отлично. Сначала и слушать не хотел, зато потом – видели бы вы его лицо, когда я сказал про Бамбалу! В общем, все, как мы хотели. Интересно, как его тревожит Африка.

– Меня тревожит совсем другое, – задумчиво заметил Саммерс.

И, когда все посмотрели на него, спросил:

– Где Клаус?

Ассистент профессора Сойки отсутствовал с момента, когда больной оказался в комнате. С тех пор его не видели. И не слышали.

Сам профессор заперся в кабинете.

– Интересно, во сколько он ложится спать, – пробормотал М.Р. Маллоу. – Ну что, господа, похоже, что кроме профессора, Клауса и прислуги здесь больше никого нет?

– Не факт, – хмуро пробормотал Д.Э. Саммерс.

Доктор достала блокнот.

– Вот, – сказала она, – я составила список помещений.

Список помещений

Первая комната для гостей (2 или 3 перс. – ?) – занята гг. С. и М.

Гостиная,

Столовая

Ванная, она же уборная

Вторая комната для гостей (1 перс.) – занята К.Б.

Комната Клауса

Комната Гертруды

Кухня с каморкой для кухарки

Кабинет профессора

Кухарку в ее каморке уже проверил М.Р. Поблагодарил за вкусный ужин и шокировал предложением вынести помойное ведро. Помойное ведро выносили на черную лестницу. На черной лестнице Маллоу никого не встретил, отметил, что имеется выход на двор и вернулся.

Всех троих интересовало теперь вот что: где спальня профессора? Комнат в квартире больше не было, и вывод мог быть только один: дверь кабинета скрывает не одну, а две комнаты. Вывод этот следовало проверить, причем быстро.

– Доктор, – произнес Cаммерс. – А ваша комната? Что там?

Компаньоны посмотрели на доктора Бэнкс.

– У меня не было времени осмотреться, – сказала та. – Я заглянула туда только на минуту. Но… вот это было воткнуто в ковер на стене.

Она достала бумажный пакет для порошков, вынула оттуда пинцетом и передала Маллоу медный кружок на длинной булавке. “Weltliga für Sexualreform” – сообщала чеканная надпись.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D1%81%D0%B5%D0%BC%D0%B

– Международная Лига сексуальных реформ, – Маллоу осторожно взял пинцет. – Это значок профессора?

– Ай да профессор! – Саммерс засмеялся.

– Маловероятно, – заметила доктор Бэнкс. – Я обнаружила эту вещь, когда сама втыкала в ковер брошь. Тетя носила ее всю жизнь, замок ослаб, а вещь довольно маленькая. Я постоянно опасаюсь ее потерять.

– Интересно, как это там оказалось, – пробормотал Дюк.

Доктор взяла у него пинцет, попробовала острие значка пальцем.

– Допустим, некто хочет прилечь. Острие может воткнуться – вполне естественно снять острый предмет.

– А что, господа, если эту вещь хотели использовать как оружие? – предположил Дюк. – Могли воткнуть в ковер, чтобы иметь под рукой.

Версию повертели так и этак.

– Судя по месту находки, – предположила доктор, – некто опасался чего-то, что может произойти в постели. Убийства? Изнасилования?

– Может, жертву выманили из комнаты, – возразил Д.Э. – Может, взяли спящей. А может быть, она вообще не жертва!

– Такие вещи обычно носят на груди… – продолжала рассуждать доктор. – Либо на шляпе.

Саммерс прищурился.

– Если вы с такой штукой на лацкане заваливаетесь на диван, то просто не почувствуете, как она отстегнется. Пиджак, жакет, все равно – три слоя плотной ткани. Значок мог выпасть. Его нашла горничная и воткнула в ковер, чтобы его опять куда-нибудь не смахнули.

– Вряд ли он выпадет, – доктор продемонстрировала витой конец острия. – Для этого или ткань должна быть тонкой, или… что, если он выпал в результате борьбы?

– Борьбы, – задумчиво произнес Саммерс. – Борьбы….

Доктор тоже задумалась. Она вдруг вспомнила один случай, происшедший пятнадцать лет назад. Случай был прост: у нее отстегнулась брошь. Та самая. Виной было художественное полотно кисти Д.Э. Саммерса. Тогда, пятнадцать лет назад, весь Блинвилль веселился над этим плакатом «Оспа смертельна!»

В тот раз доктор плакала, бросившись на постель.

– Женщина? – очнувшись от воспоминаний, пробормотала она. – Или все же мужчина? Кто-то бросился на постель в приступе отчаяния?

– Отдам Найтли на анализ, – Маллоу сунул значок в карман жилета. – Однако, что же получается? Владелец уехал? Или его убрали? Может, он и потерял значок, когда сопротивлялся?

Получился спор. Маллоу говорил, что любого человека можно вывезти совершенно спокойно, если, скажем, усыпить хлороформом. Значок мог выпасть, пока двигали тело. Доктор считала, что тело при этом совершенно не обязательно было живым. А Д.Э. Саммерс вообще выдвинул семь версий событий:

обитатель комнаты мог хотеть избавиться от значка, не привлекая внимания. Зачем? Затем, что именно так поступают люди, совершившие нечто, чего делать не собирались. Тогда это означает, что некий мужчина или некая дама вступили в Международную Лигу сексуальных реформ не имея на то никакого желания. Возможно, под давлением профессора Сойки. Затем от значка избавились – причем, так, чтобы не испортить отношений. Следовательно, имеет место неизвестная судьба некоего лица, постоянно контактирующего с профессором и имеющего с ним некие противоречия.

Неустановленное лицо вступило в Лигу по своему желанию. Но оно возвращалось в такое место, где этот значок не просто был бы замечен. Неустановленное лицо было бы подвергнуто обыску. Следовательно, это очень молодое лицо, опасающееся родителей либо опекунов.

Значок могли оставить намеренно – подать сигнал бедствия или дать о себе знать кому-то, кто в курсе дела. Возможно, тому, кто бывает в этой комнате.

Значок мог быть оставлен предшественником предшественника – или даже предшественника предшественников и вообще не иметь отношения к делу.

Значок может быть маневром – ловушкой в случае, если Сойка что-то подозревает. Тогда его исчезновение заметят и…

– …И? – спросила доктор Бэнкс.

– И неизвестно, – ответил Саммерс. – Я бы на месте Сойки не подал виду. Впрочем, он и так за нами следит, так что терять нам нечего. Дальше.

Один из друзей профессора использовал значок, чтобы разрезать газеты, которые читал, лежа в постели, после чего уехал, забыв значок в комнате для гостей.

Значок принадлежит самому профессору. Профессор живет или некоторое время жил в этой комнате.

Тут доктор сказала, что в этом случае вернее второе. В данный момент в комнате ничего не напоминает о присутствии мужчины.

– А о ком напоминает? – тут же спросил Саммерс.

– Боюсь, ни о ком. Ни предметов, ни запахов, ни следов. Комната чисто убрана, обстановка вполне нейтральна. Ничего примечательного.

– Ничего, – усмехнулся Маллоу. – Хотя именно предметы, запахи или следы должны там быть. Вдобавок снаружи щеколда. Отличная комната для гостей.

А Саммерс продолжил.

Профессор мог выронить значок в любом месте квартиры, а горничная – найти и воткнуть куда попало.

Профессор мог сам воткнуть его, куда под руку пришлось.

– И сделать это он мог только в одном случае: значок отстегнулся и стал мешать. А мешать он мог тоже в одном случае. Иными словами, значок некстати отстегнулся, когда…

Сыщик смутился.

– Вы хотите сказать, что профессор пытался совершить изнасилование? – задумалась доктор Бэнкс. – Правдоподобно. В случае, если… (тут она тоже смутилась) в других обстоятельствах обычно снимают пиджак. Подождите. Но ведь значок может быть надет на жилет. Это даже более верно с учетом характера организации! А это, в свою очередь, означает, что, м-м-м, момент для избавления от одежды был просто-напросто неподходящим. Поэтому он просто снял значок. Ну, хорошо. Примем версию об изнасиловании.

М.Р. Маллоу отверг версию с изнасилованием. Он напирал на возраст профессора. Д.Э. Саммерс версию с изнасилованием вернул. Он думал, что могли иметь место разного рода эксперименты по… гм… омоложению. Тем более, что им необязательно быть успешными.

Версия показалась достоверной. Но что делать с версиями, когда их так много?

Исключать одну за другой.

Они посидели в тишине. Послушали, как затихают в доме звуки. Вот хлопнула дверь ванной. Щелкнула в кабинете профессора. Открылась и закрылась входная дверь, послышались шаги, затем тихий стук, после которого открылась дверь кабинета. Там происходил разговор.

– Клаус вернулся, – прошептала доктор Бэнкс, и вышла.

Было слышно, как она говорит: «Гутен абенд», потом еще что-то, потом заходит к себе – ее комната располагалась прямо напротив комнаты компаньонов. У себя доктор провела несколько минут, затем посетила ванную, опять провела некоторое время у себя, вышла и постучалась в одну из дверей. Судя по звуку, с которым ей открыли, это была дверь профессорского кабинета.

Когда доктор Бэнкс вернулась, на ней был халат. Не белый, докторский, а шелковый, с витым поясом и турецким узором. В руках у доктора был журнал. “International Zeitschrift fuеr Psychoanalys”.

– Они беседуют в кабинете, – шепотом сообщила она. – Комната Клауса по соседству с вашей. Гертруда – рядом с моей.

Она только что легла спать.

– Ну, – спросил Маллоу, – и что теперь мы будем делать? Две комнаты мы уже осмотрели, в ванной ничего подозрительного, в кабинет профессора не попасть. Попробуем комнату Клауса?

– Я бы воздержалась, – возразила доктор. – Может войти в любой момент.

– Я хочу в подвал, – заявил Д.Э. Саммерс.

Доктор закусила губу.

– Я тоже, но как? Как это сделать? У вас строгий постельный режим. Если вас не застанут на месте, это ни в какие ворота не лезет!

– Почему не лезет? – Д.Э. Саммерс удивился. – Очень даже лезет.

Глава 27, в которой профессор Сойка имеет дело с сомнамбулистом

Без пяти полночь Маллоу отправился в уборную, а доктор к себе. Они вышли почти одновременно – чтобы застать момент, когда оставшийся без присмотра пациент открыл дверь и вышел на лестницу. Дверь хлопнула. Тут же из кабинета появился Сойка вместе с Клаусом.

– Я как раз хотела просить вашей помощи, – на ходу сказала им доктор. – Пациент и раньше бродил во сне. Это случалось редко, в тех случаях, когда он бывал перевозбужден.

Быстрым шагом они догнали пострадавшего. Тот спускался по ступенькам нетвердо, пошатываясь, и как будто начисто забыв о перилах. Подмышкой у пациента была урна и он бережно придерживал ее. Его подхватили – Клаус справа, профессор слева, но сомнамбулист без особых усилий вырвался и продолжил свой путь.

Образовались шум и суета: Сойка попробовал остановить пациента за руку, тут же был схвачен за руку сам и не смог освободиться. Клаус пытался помочь профессору. Ассистент пробовал уговорить своего патрона. Доктор требовала, чтобы с пациентом обращались осторожно.

– Вы можете назвать свое имя? – спросила она, почти догнав сомнамбулу. – Имя? Ваше имя?

Тот вдруг остановился.

– Джейк Саммерс, – пробормотал он и продолжил спуск.

– Сколько вам лет? – крикнула, свесившись с перил, доктор.

Но, видимо, пациент не счел эту реплику обращенной к себе. Или не услышал.

– Фрау, спокойно, – произнес в темноте Сойка. – Давайте понаблюдаем за ним.

И профессор, увлекаемый пациентом, едва не сбил кого-то, кто поднимался снизу.

– О-хо-хо! – воскликнул тот, пошатнувшись. – Добрый вечер, господин профессор. Добрый вечер, господа. Ф-фрау, добрвечр.

– Здравствуйте, господин Кегль, – не очень любезно ответил профессор Сойка.

Господину Кеглю было лет пятьдесят. Чувствовалась военная выправка и запах сливовицы. Раскланявшись с профессором, он пропустил Маллоу, Клауса, задел на своем пути доктора, но вместо извинений шутливо погрозил ей пальцем: «Юлли, что ты делаешь!».

У профессора так и не получилось высвободить свою руку – хватка оккультиста была железной. Клаус ничем не мог помочь и держался на безопасном расстоянии. Маллоу шел рядом. Вся эта компания мешала подняться людям, как-то слишком часто для позднего часа спешившим наверх. Низко надвинув на лицо кепи, они старались быстрее пройти мимо – небритые, мрачные, не слишком хорошо пахнущие. То и дело где-то наверху хлопали двери.

Доктор Бэнкс хорошо знала, кто эти люди. Рабочие заводов и фабрик, не имеющие собственного жилья. Der späte Schlafbursche. Ходоки в постель.

– Сброд, – бормотал профессор, пытаясь приноровиться к быстрому шагу сомнамбулиста. – Аристократический дом превратили в какую-то ночлежку. Они даже ночуют в одной кровати с хозяевами, вы можете это себе представить?

Его сильный голос был слышен на площадке, как на сцене.

– Осторожно, профессор, – послышался приглушенный голос Клауса, – ведь его можно разбудить.

– Его невозможно разбудить! Мы и хотим его разбудить! – разозлился тот.

– Слишком много бедных, – тихо ответила профессору доктор Бэнкс.

– Да, слишком много, – желчно ответил Сойка. – Эти люди живут негигиенично. К тому же, и безнравственно! Не понимаю, почему не запретить эту гадость. Рабочие перестали бы приезжать в города и перенаселять их!

– И умирали бы с голоду, – опять сказала доктор Бэнкс. – В провинции негде работать. К тому же, хозяев квартир ожидало бы разорение. У них слишком маленький доход.

С тех пор, как она жила в Вене, прошло почти двадцать лет. Тогда, выписавшись из гостиницы, ей самой пришлось ночевать в чужих постелях. Это длилось шесть дней. Потом удалось получить место сестры в сумасшедшем доме. Большая удача. Больница давала жилье, пусть даже оно и было каморкой на троих. До тех пор было плохо. Прийти ночевать разрешалось только поздно вечером, и уже к семи утра Кларенс Бэнкс снова бродила по улицам со своим – вернее, тетиным, саквояжем.

Таковы были правила. Судя по всему, они не изменились. Австрия стала совсем нищей после войны.

– Почему бы им, в этом случае, не снять жилье подешевле! – рассуждал в темноте профессор. – Они живут в слишком дорогих квартирах!

– Но ведь жилья не хватает, – заметила доктор. – Города растут слишком быстро.

Они спустились на первый этаж.

– Да, они растут, – Сойке пришлось остановиться вместе с пациентом. – Европа п-превратилась в к-клоаку!

Все смотрели на пациента. Тот постоял у лифта, и все так же, с мрачной решимостью глядя прямо перед собой, направился вниз, в подвал.

Оттуда тянуло сквозняком. Было темно.

– Вернитесь, вы простудитесь! – доктор догнала его, но была проигнорирована.

– Гм, – с живостью бормотал профессор Сойка. – Значит, во сне он помнит. Посмотрим, к чему приведут эти бессознательные действия.

Тут пациент едва не сверзился со ступенек, был подхвачен, освободился от своего ассистента слева, Клауса – справа, и, по-прежнему таща за собой чудом не переломавшего ноги профессора, оказался под сводами подвала Траттнерхоф.

– В чем дело! – требовал из темноты голос профессора Сойки. – Почему вы не зажигаете свет!

– Минуту, профессор!

Клаус быстро нашел в нише лампу и зажег. Маллоу взял свечу и щелкнул зажигалкой.

Пыль и песок покрывали пол. У стен валялся мусор. Гнилые доски, истлевшие тряпки, вырытая и высохшая земля, обломки кирпичей лежали везде. Под ноги то и дело попадались камешки. Пахло так, как обычно пахнет в подвалах, тупиках, подворотнях – всех тех местах, где вы не рискуете встретить прохожих, и где уже побывали до вас. Сквозняк носил по подвалу запах зверя.

– Алекс… – скорбно прошептал сомнамбула.

И позвал громко:

– Алекс!

В темноте было слышно хриплое дыхание. Где-то журчала вода. Маллоу осветил клетку. В полумраке замерцали две желтые точки и Клаус направил лампу в ту сторону.

Лев нетерпеливо ходил из угла в угол. На людей он отреагировал равнодушно. Затем, как будто поняв, что ждет зря, отвернулся, улегся и принялся вылизывать лапы.

Ассистент перевел свечу на оккультиста и все увидели, что тот сидит на корточках и сгребает в урну пыль с пола. Серой от пыли рукой он провел по лицу, словно попытался стереть что-то, оставил на щеке длинный след пальцев, и гусиным шагом двинулся дальше, не переставая собирать пыль.

– Прах, – пояснил ассистент профессору Сойке. – Я рассказывал вам историю с прахом?

И он рассказал историю с прахом.

– Ну что же, – сказал профессор, – происходящее исходит из желания исправить происшедшее. Вернуть, так сказать, события в прошлое. Сделать «как надо».

Сомнамбулист тем временем обошел в своей оригинальной позиции вокруг клетки льва, не удержал равновесия, сел на пол, тут же встал на четвереньки и, подумав, взял курс влево.

Странно, но было в его движениях что-то кошачье.

Лампа Клауса следовала за ним. Узорная чугунная решетка, запертая на два замка, огораживала нишу в стене. Торец решетки закрывал брезент. Сомнамбула пополз дальше и стало видно, что за решеткой стоит клетка.

Керосиновая лампа давала совсем мало света, и казалось, в клетке никого нет. Но не успел оккультист сделать и трех шагов, как из темноты раздался рев. Что-то большое, страшное бросилось на решетку. Стальная решетка скрежетала от ударов лап. Зеленые глаза горели ненавистью.

Черная пантера.

– Алекс… – пятясь, шептал пациент.

Наткнувшись спиной на клетку льва, он внезапно поставил урну на пол и попробовал открыть дверцу клетки. Лев удивленно наблюдал за его действиями. Оккультист тихо выругался, потому что клетку открыть не удавалось, и сильно ее тряхнул.

– Э, э! – ассистент мгновенно оказался рядом. – Давай-ка, не шали. Пойдем.

Услышал его сомнамбула или нет, так никто и не понял, потому что он наклонился за урной.

Потом, с урной в руках, обернулся, оглядел присутствующих и на лице его отразилось изумление.

– Ну, хватит, – доктор решительно пошла к нему. – Дайте сюда, – она забрала урну. – Марш назад.

– А? – хлопнул глазами пациент.

– Сейчас же!

Этого было достаточно. Через пять минут пациент был в квартире, через двадцать – выходил из ванной, а через полчаса уже спал.

– Ничего не помнит, – сказала доктор, входя в гостиную.

Сойка покивал. Он сидел на диване, сложив ногу на ногу и доктор вдруг обратила внимание на каблуки – у него были очень высокие каблуки. И тут оказалось, что профессор совсем небольшого роста. Крупная голова и отменный покрой одежды скрадывали этот факт, но истинный рост профессора был действительно невелик: на полголовы ниже невысокого Маллоу.

– Как я и думал, его амнезия – работа подсознания, – медленно произнес профессор Сойка. – Внутренний запрет помнить то, что может причинить боль. История с прахом, вероятно, послужила спусковым крючком. Что и спровоцировало травму.

– Да, – доктор опустилась на диван рядом с профессором. – Как вы думаете, не будет ли лучшим выходом избавиться от животного? Может быть, если сказать ему, что лев будет продан, это оживит в нем картину прошлого?

– Я склонен считать наоборот: именно лев может помочь в восстановлении памяти. Возможно, он предпримет еще попытки. Это внутри него. Наша задача – выявить работу подсознания. Так сказать, установить механизм поведения. Давно он ваш пациент?

– Пятнадцать лет, – доктор встала. – Надо идти спать, профессор, второй час. Завтра утром придется сделать ему внушение.

* * *

28 марта 1926 года,

воскресенье,

9 часов утра

– Будьте осторожны, дорогой коллега, – говорил изобретатель старому химику. – Этот человек мог вас запомнить.

– Ничего-ничего, не волнуйтесь. У него и мысли не возникнет.

И профессор Найтли продемонстрировал целый комплект накладных бород.

– Я буду каждый раз надевать новую, – он подумал и выбрал рыжую. – Помогите приклеить, коллега. Как страшно пахнет этот рыбий клей. Вот эти завязки надо очень тщательно спрятать за шиворот. Они имеют неприятную тенденцию вылезать из-за воротника.

На площади Марии-Терезии, где остановилась остальная компания, жил друг Найтли – скромный пожилой доктор исторических наук, работавший консультантом в Музее Истории Искусств. Чистенький, славный господин Мауль в рабочее время мирно пил чай в своем кабинете, два раза в год бывал в театре с супругой, был всем доволен и пуще всякой напасти боялся оказаться замешанным в какую-нибудь историю.

– Ну, я поехал, – сказал химик.

Он надел синие очки и, уверенный в своей полной неузнаваемости, ушел.

* * *

Ровно в десять часов утра профессор Сойка вошел в комнату пострадавшего. За ним шел Клаус. Клаус принес чемоданчик. Он поставил его на стол и раскрыл.

Пока ассистент профессора возился в чемодане, появилась Гертруда, попросила больного сесть, уложила его подушку повыше, а на колени больному поставила столик-подставку, словно бы собираясь подавать полдник. Но вместо полдника на столик положили две выпуклые медные пластины. Пластины были смочены влажной губкой и пациента попросили положить на них руки ладонями вниз. Руки накрыли полотняными подушками, набитыми, судя по тяжести, песком.

– Also, – сказал, усаживаясь за стол, профессор Сойка, – сейчас другая игра. Я буду говорить вам слова. Вы – отвечать первое, что придет вам в голову.

Краем глаза пациент увидел ряд ящиков красного дерева, булькающую в простецкой колбе воду, рубильник на деревянном щите, приделанный ни к селу ни к городу метроном, и с облегчением убедился, что все это не подключено в городскую электрическую сеть.

– Пожалуйста, – легко согласился он.

Профессор с громким щелчком опустил рубильник. Потом щелкнул чем-то на одном из ящиков. Тут же задвигался под колпаком маятник, зажужжали, завертелись шестеренки, в латунной трубке на эбонитовом штативе замигал огонек.

Пахло горячим деревом и металлом.

– Я буду говорить одно слово, – уточнил профессор, – вы – другое. Первое, что придет вам в голову.

Он несколько раз повернул ключ.

– Проститутка.

Пациент прищурился.

– Солнечный.

– Warum? Почему? – опешил профессор.

– Пляж? – переспросил пациент.

– Проститутка.

– А.

– Мать.

– Отец.

– Старуха.

– Старик.

Клаус устроился с противоположной стороны стола. Перед ним находился сейсмограф: покрытый вощеной бумагой барабан, к которому было приделано острие самописца, и линейка на высокой подставке с гирькой и металлическим бегунком, как на больничных весах.

Когда звучал ответ, Клаус сдвигал бегунок, острие поднималось, барабан крутился, и на черном вощеном боку барабана вычерчивался зигзаг.

– Also, meine Liebe… – профессор записал ответ в раскрытый блокнот. – Осина.

– Тополь.

– Ручка!

– Ножка!

– Нижняя че…

– Верхняя челюсть.

Ассистент сдвинул бегунок.

Профессор Сойка улыбнулся, давая понять, что это была военная хитрость.

– Нос, – торжественно произнес он.

– *опа! – радостно откликнулся пациент.

– Пила.

– Рыба-пила.

– Кофейник.

– Чайник.

Улыбка профессора сделалась натужной.

– Унитаз, – коварно выдал он.

– Два унитаза.

– Земляника!

– Малина!

От пластин, на которых лежали руки пациента, по столу и по полу тянулись электрические провода. Профессор то и дело щелкал кнопкой хронометра. Тикал хронометр. На сейсмографе ездила вверх-вниз гирька.

– Слон, – прищурившись, проговорил профессор.

– Носорог! – гоготнул пациент.

– Кошка.

Острие самописца пошло вверх. Вверх. Вверх.

Зигзаг получился просто гигантским.

– Удивительно, – произнес пациент и посмотрел на профессора. – Не знаю, что и сказать. Хотел ответить «собака», но решил: наверное, это ловушка.

Он подумал еще.

– Большая кошка.

– Большая кошка? – уточнил профессор Сойка. – Именно большая?

– Огромная такая кошка, – пациент широко развел руками. – Длинная такая, толстая кошка.

– Пожалуйста, положите руки, – велела доктор Бэнкс.

Он послушался, под пристальным взглядом профессора подумал еще и добавил:

– Черная кошка. Которая переходит вам дорогу. Вы идете из-за угла, а она так: бж-ж-ж.

Он показал двумя пальцами, как идет кошка. Доктор тут же вернула его руку на место.

– Ага! – вскричал профессор Сойка. – Мы все-таки добились! Значит, большая кошка?

– Длинная кошка, – уточнил пациент.

– Na ja, – профессор понимающе покивал. – Na ja, na ja.

– Длинная черная кошка, – продолжал пострадавший. – Она появляется из-за угла, как… – он подумал, – ну, знаете, как телеграфный столб, который везут на длинной телеге.

Он посмотрел на доктора. Лицо ее ничего не выражало.

Профессор поднял ручку прибора. Щелчок – и жужжание и движение приборов прекратилось. Сойка подошел к столу своего ассистента, снял бумагу с барабана, указал доктору на получившуюся кривую и быстро заговорил по-латыни.

– Пойдемте, профессор, – негромко сказала та. – Все это чрезвычайно любопытно.

* * *

Франц ничего не выбрасывал, поэтому мистер Маллоу мог бы читать газеты, по меньшей мере, за полгода. Мог бы, но не читал, поскольку не знал немецкого языка. А милая фрау Мауль, в свою очередь, не знала ни слова ни по-английски, ни по-французски. С изобретателем они обменивались дружелюбными поклонами и улыбками.

И никаких разговоров о погоде.

Наслаждаясь тишиной и покоем, изобретатель сидел в кресле у телефона и читал путеводитель Бедекера. Он был, так сказать, Центром информации. Он поднимал трубку, слушал и ждал следующего звонка.

– Алло! Ну, как, пап?

Дюк звонил из будки. В трубке был слышен уличный шум.

– Ну-с, – изобретатель подергал себя за бороду. – Если, как ты говоришь, у профессора живет зверь, и если, как пишут в газетах, полиция проверяет владельцев частных зоопарков и вообще экзотических животных, как же это ваш фигурант остался вне подозрений?

– Запросто, пап. Одного зверя видели, профессор его и не скрывает. Кто знает, что их было два? У нас у самих пока что нет доказательств. К тому же, у него черный, а не пятнистый. Почти никто ведь не думает о том, что леопард и пантера – одно и то же. С приметами не совпадает. Вот и получается, что профессор чист. Как твоя слежка?

– В одиннадцать десять из дома выходил Клаус. Бросил письма в ящик, дошел до угла с Грабен, купил букет цветов и клубнику. Клубники довольно много, фунтов пять. Потом он сел с пакетом в такси и поехал в сторону Северного Вокзала.

– А куда? Неизвестно?

– Мой коллега говорит, что такси потерялся. Слишком много одинаковых машин.

Изобретатель помолчал.

– Как вы там, сэр?

– Все в порядке, папа. Все в порядке.

* * *

Налетевший ветер грохотал жестью на крыше. Из окна открывался отличный вид. Вот вышла выгуливать своего пекинеса вчерашняя дама. Вон курит на лавочке господин Кегль – ветер мешает ему читать газету и заодно закурить. Аптекарь с улицы вносит через заднюю дверь стеклянный баллон. А вот и тень М.Р. Маллоу – медленно движется вдоль стены угольного сарая.

Профессор Сойка и доктор Бэнкс прогуливались по двору.

– Большая практика, фрау?

– Некоторым образом.

– Были на войне?

– Нет.

– В кранкехаус вы работали медицинской сестрой, не так ли?

Доктор молча улыбнулась.

– И как вам показались пациентки? Вам было с ними трудно?

– Довольно трудно, но, впрочем, умеренно.

– Справлялись?

– Вполне.

– Что вы делали, если пациентка становилась неуправляема? Если они вели себя плохо?

– Полагаю, сегодня утром вы были тому свидетелем. Мои пациенты обычно ведут себя хорошо.

– О да, фрау. Вы никогда не кричите на него?

– Практически никогда.

– Вы не повышаете голос. В то же время твердо настаиваете на послушании. Железный характер, не так ли?

– Бывает, что приходится быть такой.

Доктор сделала шаг назад – профессор подошел к ней слишком близко. Его нос почти касался ее груди. Тень М.Р. Маллоу дернулась:

Дюк сделал короткое движение рукой.

* * *

– Что это?

– Простите?

Ее собеседник резким движением вынул из кармана маленький пистолет.

– Герр Сойка, что произошло?

– Тс-с, – профессор пошел спиной вперед, держа на прицеле угольный сарай. – Вы слышали этот звук?

– Звук? Но я ничего не слышу.

Профессор указал глазами.

– Там кто-то есть.

Словно в подтверждение его слов звук послышался снова – на этот раз не рядом, а сверху. Отчетливый металлический щелчок.

– Не слышу.

Стояла тишина. В небе плыли облака. Пахло весной. Сияло солнце. Как вдруг яркий до боли луч ударил в глаза профессору.

– Что происходит? – нервно бормотал Сойка, пока оба – он и доктор, поднятым локтем защищали глаза. – Где это?

Доктор коснулась его рукава.

– Горничная открыла окно. Всего лишь отражается солнечный свет. Идемте.

Овал света, плясавший по лицу профессора, пропал. Они пошли и скоро скрылись в подъезде. Из подвала выскочила черная кошка и пошла по своим кошачьим делам.

* * *

– На вашем месте, сэр, я бы не спешил насчет бритья, – сказал, входя, М.Р. Маллоу. – Подозрительно будет выглядеть для человека с отбитой башкой, у которого руки трясутся.

Д. Э. Саммерс, лежа с зеркалом в руках, морщил нос, скалил клыки, рычал и по-звериному хватал воздух зубами.

При этих словах он приподнялся в кровати и поставил зеркало на туалетный стол.

Затем Д.Э. выдвинул ящик. Достал дорожный несессер. Это был старый несессер, черный, с лотосом на крышке*. Перед тем, как вернуть туда зеркало, задержался и вздернул верхнюю губу.

[Это был старый несессер, черный, с лотосом на крышке. – Это несессер из саквояжа Фокса, который компаньоны обрели в 1905 году – при первой встрече. См. «Универсальный саквояж миссис Фокс»]

Послушал свое рычание. После этого зеркало исчезло в несессере, несессер – в ящике.

Маллоу присел на край кровати, пиджак оттопырился и стало заметно, что под ним кобура.

– В чем дело, сэр? – он поймал на себе взгляд компаньона. – У нас в Америке все носят оружие. И вообще, там лев! А вот ты чуть не вляпался. Куда полез? Видел же, что там я.

– Я и подумал, что тебя надо прикрыть. Мало ли.

– Все равно не попал бы – с пятого-то этажа.

– Разберемся, – пробормотал Саммерс. – Что Клаус?

– Потерялся твой Клаус. Едет куда-то в сторону Северного вокзала с цветами и пятью фунтами клубники.

– Так это хорошо! Круг сужается. Говоришь, Северного?

– Северный в той же стороне и Западный, и Восточный, – Дюк грыз заусенец. – Посмотрим, куда он свернет. В общем, сэр, пока исключить можем только Южный. Мне это не нравится.

– Мне вообще ничего не нравится, – отозвался Д.Э. Саммерс. – Эта каракатица таскает ее за собой. Что ты сидишь? Иди, посмотри, что они там делают!

11.42

– Третья раса начала свое существование около пяти миллионов лет назад, – рассказывал профессор Сойка (они были в гостиной). – Лемурия представляла собой обширнейший континент, простираясь приблизительно от пустыни Гоби в своей северной части к югу, занимая теперешние территории Мадагаскара, Австралии и Новой Зеландии. Австралия, остров Пасхи – ничтожные ее остатки. В действительности некоторые из туземных племен восходят корнями именно к лемурийцам.

Его собеседница выразила внимание.

– Раса лемурийцев, – продолжал профессор, – просуществовала долгие тысячелетия и полностью вымерла всего каких-нибудь два-три миллиона лет назад. За лемурийцами последовала раса атлантов.

Вот уже битый час М.Р. Маллоу торчал в каминной трубе. Он висел, упираясь локтями и растопырив ноги на железных скобах, и прилагал все усилия, чтобы не вздохнуть. Было тесно и душно. Нестерпимо пахло гарью. Маллоу чувствовал себя идиотом.

«Интересно, как я отсюда выйду? – думал он. – Туда или сюда? Что я скажу, если меня обнаружат? Мне же нечего будет сказать!»

А что делать, если от вас закрылись в гостиной?

Если из камина можно попасть этажом выше, то оттуда можно попасть и этажом ниже. Совсем просто. У М.Р. Маллоу в самом деле не было выхода.

Забраться в каминную трубу было несложно. Дюк вышел из квартиры, поднялся на двенадцать ступенек и позвонил. Он знал волшебные слова. «Вы, наверное, знаете здесь какое-нибудь приятное место, где можно выпить?». Спустя две минуты господин Кегль уже ставил на стол рюмки. Ну, а потом только и оставалось, что дождаться, пока хозяин пойдет в уборную, крикнуть через дверь: «Господин Кегль, мне пора! Приятно было познакомиться!». Потом хлопнуть дверью и на цыпочках вернуться в гостиную.

Осторожно, чтобы не шуметь, Маллоу опустился пониже.

– Итак, атланты – четвертая раса.

Профессор Сойка заложил руки за спину. Пошел. Остановился у застекленного шкафа, отпер дверцу и вынул несколько фотографий.

– Раса атлантов – меднокожих гигантов, безусловно, уступала представителям лемурийской расы. Рост их составлял всего каких-нибудь пять-шесть метров, тогда как средний рост лемурийца достигал около десяти метров. Но это была высокоразвитая раса. Именно она в полной мере оказалась наделена тем, что мы называем душой. Своим происхождением она обязана представителям высокоразвитой цивилизации Венеры.

Он тщательно запер дверцу и остановился перед доктором Бэнкс.

На фотографиях были запечатлены гигантские кости.

– Я хочу обратить ваше внимание, – указал на них профессор, – что так называемые падшие ангелы описаны в священных текстах как физические существа. Двести этих существ сошли на гору Хермон под покровительством Азазеля, чтобы научить людей запретным искусствам. Эти существа вступили в сношения с женами человеческими, которые, как сказано в рукописи, родили им гигантов. Вот за что они понесли кару Божью. Помните Книгу Бытия? «Дети ваши погибнут, а сами вы не будете знать милости и пощады».

Also, библейское сказание о потопе повествует нам именно о закате атлантической цивилизации.

Часы со звоном пробили полдень.

– Так, значит, Ной был атлантом?

Доктор с интересом изучала снимки гигантских костей.

– Безусловно, – согласился профессор, – это лицо было представителем атлантической расы. Благодаря ему кое-каким группам этой цивилизации удалось выжить. Об этом говорят записи на золотых пластинах – своеобразных книгах атлантов.

– Вы были в музеях, где их можно увидеть? – поинтересовалась доктор Бэнкс.

– К сожалению, – развел руками профессор, – мы располагаем лишь письменными упоминаниями их существования. Атланты сокрыли свои золотые книги в тайниках.

– Но вы упомянули божий гнев? Вы считаете, что это именно атланты упоминаются в Библии в качестве потомков падших ангелов? Но в чем причина этого гнева? Ведь если вы не верите в христианского бога, кому и зачем понадобилось карать атлантов? И за что?

Профессор закашлялся – сухо и глухо. Он страдал астмой.

– Здесь имеет место своеобразная аллегория. Еще во времена лемурийской расы появились «ума лишенные» – человекоподобные чудовища. Плод, так сказать, неразумной страсти людей и животных. Эта неразумная страсть и привела лемурийцев к вырождению. Есть основания предполагать, что библейский ад, геенна огненная – ни больше, ни меньше, далекое свидетельство происшедших событий. В реальности, вероятно, действительно произошли некие природные катаклизмы. Лемурия была уничтожена огнем и погрузилась в океан.

– Связи людей и животных? – удивилась доктор. – Боюсь, что не совсем поняла.

Профессор уселся.

– Говоря о грехах человеческих, Библия имеет в виду прежде всего вырождение. Вырождение привело к тому, что гиганты деградировали в существ, о которых пишет в своих трудах Дарвин.

– Вы имеете в виду обезьяньего предка?

– Нет, фрау. Дарвинизм вводит нас в заблуждение. Существа, которых Дарвин ошибочно назвал предком современного человека, жили одновременно с гиперборейцами, лемурийцами и атлантами. Это были недоразвитые, не способные к развитию существа множества различных видов, представлявших собой тупиковые ветви. Именно с ними поздние представители лемурийской расы продолжали совершать грех. Результатом этого преступления явились те самые племена, о которых я говорил вам как о потомках лемурийцев. Дикари, аборигены, туземцы, населяющие Австралию, Новую Зеландию и так далее – все это продолжение тупиковой ветви цивилизации.

Он повернулся, чтобы указать на карту. Затем подошел к камину – оттуда явственно слышался странный звук.

– Ветер шумит, – произнесла доктор. – Продолжайте, пожалуйста.

В комнате висела тишина. Доктор молчала, ожидая, что скажет дальше ее собеседник.

М.Р. Маллоу затаил дыхание и покрепче уперся спиной в стенку дымохода.

– Признаюсь, меня тоже несколько пугают эти звуки, которые издает труба, – произнесла снаружи доктор Бэнкс. – Все эти стоны и вздохи. Удивительное сходство с человеческими, правда?

– Да, да, – пробормотал профессор. – Also, Атлантида. Гигантский континент. В точности ее местоположение неизвестно, однако, Платон упоминает в своих трудах северо-запад Африки, к западу от Геркулесовых столпов, то есть, Гибралтара.

Он указал Гибралтарский пролив на карте.

– В Атлантиде царил культ Огня. Культ Солнца. Солнечный диск, – он взял с полки гладкий золотой диск на деревянной подставке, и показал собеседнице, – представляет собой стилизованное изображение головы Божества. Великолепные храмы возвышались над континентом своими золотыми дисками. Дважды в год их озарял первый луч Солнца: на весеннее равноденствие и во время летнего солнцестояния. Дважды в год атланты встречали своего астрального Отца.

Атлантида была сверхцивилизацией с высокоразвитой техникой. Летательные и плавучие аппаратусы управлялись особенной движущей силой – родом эфира. Вы читали Бульвер-Литтона?

Профессор остановился у книжных полок.

– Лорд Бульвер-Литтон описывает божественное вещество, которому он дал название вриль-йа. Благодаря чистоте своей крови атланты могли владеть этим могущественным видом энергии. Куда более могущественным, чем электричество и радиация. Что здесь для нас важно? Источник этого вещества!

На сей раз шум послышался снаружи – за дверью.

– Сокровенные знания природы, космоса, – голос профессора магнетизировал, – были предметом постоянного изучения, исследования и анализа атлантов. Взаимодействие всех форм жизни являло собой цепь бесконечных экспериментов. Результатом таких экспериментов стало как управление погодой – также описанное у Бульвер-Литтона, – так и выведение новых пород живых организмов. К сожалению, не слишком много свидетельств дошло до наших дней. Некоторые виды вообще не находят примера, но, в частности, лошадь…

За дверью упало что-то тяжелое.

– …в частности, лошадь, – не обращая на это внимания, продолжал профессор Сойка, – как раз представляет собой одно из таких существ.

За дверью кто-то заржал.

– Всегда считала, что лошадь произошла от дикого предка.

– Оуэн ошибается, считая это животное дикой формой, – отрезал Сойка. – Само обучение в Атлантиде шло другим путем. Целью всех наук являлось одно: изучение и использование психических сил человека во взаимодействии с силами природы. Молодые люди анализировали сокровенные особенности животных, растений и драгоценных камней, химические изменения в структуре воды и металлов. Абсолютный контроль человека над своей психикой – вот что являлось целью учителя.

Дверная ручка задергалась. В дверь что-то ударило. Некто снаружи испытывал сильное желание попасть внутрь.

Глава 28, в которой цитируется «Грядущая раса», а затем на сцене появляется доктор Фрейд

Профессор в бешенстве распахнул дверь. Перед ними, держась за дверной косяк, стоял пациент.

– Зачем вы встали? – с неудовольствием спросила доктор. – Я ясно сказала: строгий постельный режим.

За спиной пациента поднимался с пола Клаус. У него под глазом наливался фонарь.

– Дайте сюда оружие, – приказала доктор Бэнкс. – Что за фантазии?

Она вежливо отодвинула профессора и вышла.

– Это не фантазии! – пациент послушно отдал ей револьвер. – Я только хотел в уборную, но…

Он тревожно оглянулся по сторонам.

– Слушайте, знаете, что? Мне страшно. Мне кажется, у него тут зверь. Знаете, какой? Леопард!

– Может быть, это не леопард? – мягко спросила доктор Бэнкс. – Может быть, это другой зверь? Ну-ну, почему именно леопард?

– Да говорю вам, это леопард!

– Где же он? Где вы его видели?

Профессор Сойка жестом велел пациенту войти и сесть.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Расскажите нам все, что вы знаете.

Пациент с готовностью открыл рот, но так и не смог ничего сказать.

– Но… но… – произнес он, наконец. – Боже мой. Откуда? Я же знаю! Я знаю, что видел леопарда!

– Этого не следует бояться, – заверил профессор. – Уверяю вас, что вы его видели.

– Да?

Доктор Бэнкс и профессор Сойка переглянулись.

– Клаус, отведите больного в комнату, – велел профессор.

* * *

В это время Маллоу ехал в таксомоторе. Он только что виделся с отцом. Он рассказал о последних событиях и передал отцу урну с пылью, которую Джейк собрал ночью. К урне прилагался значок Лиги сексуальных реформ.

* * *

И опять был извлечен из коробочки железный шарик. Профессор Сойка загипнотизировал пациента.

– Как только я скажу «Алекс», вы станете отвечать на мои вопросы, – профессор Сойка наклонился к неподвижному оккультисту. Выждал несколько секунд. – Алекс! Кто этот человек? Кого зовут Алекс?

Но пациент только вздохнул во сне.

– Алекс! – еще раз повторил профессор. – Алекс! Алекс!

На его глазах происходило нечто странное: пациент не отвечал ни слова, но верхняя губа его приподнялась и задрожала, открывая белые зубы, а из горла послышалось рычание. Мгновение – и все исчезло. И сколько ни обращался профессор Сойка к пациенту с разными вопросами – от «сколько вам лет» до «узнаете ли вы мой голос» – никакого эффекта. На команду «проснитесь» пострадавший провел рукой по лбу, жалобно скривил лицо – и повернулся задом. Вскоре в комнате раздавался мощный храп.

– Вы его переутомляете, – прошептала доктор Бэнкс. – Пойдемте, профессор. Мы вернемся к этому позже.

* * *

– Я объясняю его поведение исключительно впечатлительностью, – говорила доктор Бэнкс, когда они выходили из комнаты. – Мистер Саммерс просто изображает то, что видел.

– Да, но он изображает как раз то, чего не мог видеть! – в волнении отвечал профессор Сойка. – Мы с вами были свидетелями того, как животное в ярости бросалось на прутья клетки. А он показывает нам, что животное лишь немного раздражено.

– Я бы не стала придавать этому такого большого значения, – доктор Бэнкс покачала головой. – Он, конечно, думал о леопарде. Он мог видеть другого леопарда в зверинце. Работа подсознания, ничего более.

– У меня сложилось впечатление, что он отождествляет себя с леопардом. Именно с леопардом, а не со львом, вы заметили это?

– Мне трудно судить, – она пожала плечами. – Я не слишком хорошо разбираюсь в мимике этих животных.

Они шли по коридору.

– Нет, нет, – профессор отпер дверь кабинета. – Поверьте мне, это было именно рычание леопарда. Совсем иной характер, иной темперамент. Кроме того…

Стены кабинета почти целиком закрывали книжные полки со множеством глиняных и каменных голов, ваз, всевозможных бутылок, статуэток и фотографий. Бронзовый письменный прибор на столе профессора изображал египетские пирамиды с лежащим сфинксом. Лампа бросала свет на бумаги. Со стены смотрели портреты Фрейда и Блаватской.

Сойка указал доктору на кресло подле письменного стола и занял свое место.

– Скажите, фрау. Как бы странно это ни прозвучало. Не заметили ли вы чего-нибудь необычного в его поведении?

– Его поведение вообще непохоже на обычное. Это естественно в его состоянии.

– Конечно. Возможно, какие-то детали… – здесь профессор сделал паузу, – …удивили вас?

Доктор Бэнкс сделала отрицательный жест.

– Не было ли так, что ваш пациент сначала имел намерение купить другое животное? – профессор коснулся ее руки. – Может быть, он хотел купить для своих практик именно леопарда? Не знаете?

– Нет, к сожалению, – доктор пожала плечами. – Я не вдавалась в эти подробности. Но я все же настаиваю. Пантера напугала его и он показывает пантеру. Только и всего, профессор. Вы придаете этому слишком большое значение.

Сойка оперся на локоть, прикрыв рукой нижнюю часть лица, и поднял указательный палец.

– Возможно, вы обращали внимание, что ваш пациент подражает кому-то?

– Да, сколько угодно. Ему вообще нравится подурачиться.

Доктор Бэнкс улыбнулась.

– Герр Сойка, никто не может сказать, кто он на самом деле. И вряд ли сможет. Я знаю только то, что ему нравится привлекать к себе внимание. В этом он весь. И на вашем месте я бы не шла у него на поводу.

* * *

Прошел час, а доктор Бэнкс все сидела в кабинете профессора.

– Значит, Лемурию уничтожил огонь, – подытожила она. – Атлантида ушла под воду. Что же было дальше? Что произошло с арийцами?

– С чего начался упадок великой расы? – вопросил Сойка. – Солнце утратило свои функции божественного идеала. Вместо того, чтобы работать на благо Божества, космоса, или, с более узкой точки зрения, для процветания общества, люди стали использовать свои знания на собственное эгоистическое благо. Храмы пришли в упадок. Солнце, фигурально говоря, закатилось, а культ Огня стал культом человека.

Моральное падение повлекло за собой падение физическое. Выродившееся человечество утратило способность взаимодействия с силами природы, предпочитая употреблять их для грубого потребления. Божественная энергия стала недоступна. Это и стало причиной гибели Атлантиды.

– Божественная энергия вриль-йа? Но как? Почему?

– Я уже упоминал о смешении атлантов с низкими обезьяноподобными существами животного мира. Вриль-йа владеют только высшие его представители.

Профессор снял с подставки и взял в руки золотой диск.

– Примером таковых существ могут служить породы больших кошек. Но если раньше эти высокоразвитые существа жили в космическом взаимодействии с человеком, то теперь их подвергали лишь грубой дрессировке, используя для охоты. Произошло глобальное отторжение живых существ друг от друга. Результатом его стал окончательный разрыв связей и превращение астральных предков, богов, или, если угодно, хтонических существ, в кровожадных хищников – тигров, львов, леопардов и ягуаров.

Пробило пять. Доктор Бэнкс больше не имела никаких сил, ей непереносимо хотелось спать и она выразила желание продолжить позже.

– Да, да, я уже заканчиваю. Гертруда, принесите нам еще чаю!

Был принесен чай и профессор со звоном мешал ложечкой в стакане.

– Все это не единожды описывалось рядом философов и мыслителей, – небрежно произнес он. – Великий Сфинкс, пирамиды Египта, гигантские статуи Будды, странные скульптуры острова Пасхи, а также ряд других монументов древности, которые мы наблюдаем сегодня – ни что иное, как остатки древнейших цивилизаций – храмы Солнца.

При свете вечернего солнца бронзовые пирамиды на столе действительно напоминали золото.

Саммерс как раз изучал этот факт в замочную скважину, когда почувствовал на своем плече руку.

– Что. Вы. Здесь. Делаете? – спросил Клаус.

Говорил он по-английски, чем отчасти объяснялась странная интонация. Американский оккультист выпрямился, оглядел профессорского ассистента от лакированных туфель до блестящего пробора – и не без удовольствия второй раз заехал ему в глаз.

– Не люблю, когда меня трогают, – сказал он, поднимая Клауса за воротник и вновь устанавливая в вертикальном положении.

Затем он решил, что нагнетать обстановку не следует и отправился в постель.

* * *

Бергассе, 19

От профессора Сойки, члена Венского психиатрического общества и проч.

Профессору Фрейду

Многоуважаемый коллега!

На днях мне пришлось столкнуться с интересным случаем. Больной (гебедофренические симптомы, крайняя озабоченность размерами своих половых органов, беспорядочный образ жизни или его желание) проявляет признаки ретроградной амнезии в результате сотрясения мозга. Применяя гипноз, а также Ваш метод преодоления подавленных травматических воспоминаний, удалось добиться кое-каких результатов. Однако, восстановленные фрагменты прошлого пациента хаотичны, носят выраженный гиперсексуальный характер, и смешивают, по моему скромному предположению, факты, имевшие место, с фактами, не имевшими места, так сказать, воображаемой действительностью.

Вы доставите мне счастье своим визитом на Траттнерхоф, 2 в угодное Вам время.

Ваш

Адольфус-М. С.

* * *

– Итак, расы-прародительницы сменяют друг друга, – продолжал профессор Сойка. – Постепенно первичную расу сменили гипербореи. Гипербореев – лемурийцы. Лемурийцев – атланты, от которых, как от наиболее перспективной расы, произошли арийцы.

– То есть, мы с вами?

– Да, то есть, мы с вами. Арийская раса является высшим достижением цивилизации. Но в качестве основной она делится на так называемые подрасы. Помимо арийцев есть еще монголоиды. Негроиды. Семиты. Краснокожие. И эти подрасы неравноценны. Одни из них развиты хуже, другие лучше, но, по сути, все они, кроме основной расы арийцев, являются слабой ветвью эволюции.

С этими словами профессор продемонстрировал гипсовые головы, стоящие в ряд на каминной полке.

– Вы можете увидеть у этих представителей характерные признаки дегенерации: недоразвитая или переразвитая нижняя челюсть, толстые губы, слишком слабая или гипертрофированная линия скул, нависающие надбровные дуги, чрезмерно узкий или низкий лоб – и другие признаки дикости. Все это напоминает нам о человекоподобных чудовищах, о грехе, об «ума лишенных». Но есть и нечто худшее. Такова подраса семитов. Семиты, обладающие способностью легко смешиваться с любой расой или подрасой, уничтожают тем самым само понятие чистоты крови. Эту проблему рассматривает в своих трудах де Гобино – автор так называемой теории рас.

Профессор сел на диван и отпил из стакана.

– Семитская раса, как это верно замечает де Гобино в своем «Опыте о неравенстве человеческих рас», с огромной скоростью приводит Европу к вырождению. Смешение с ними арийцев ведет к гибели и очередному упадку.

Тут профессор Сойка вскинул палец.

– И если мы не сумеем восстановить утраченные связи с природой, не возродим божественную силу вриль-йа, нас ожидает гибель подобно Гиперборее, Лемурии и Атлантиде. Уже сейчас мы наблюдаем признаки дегенерации в наследственных патологиях: физических и психических. Да, физических и психических. Я хотел бы обратить ваше внимание на взаимосвязанность этих понятий.

С этими словами он стал пить чай.

– Потомки атлантов не смогли сохранить в себе божественные черты. В своих теософских трудах фрау Блаватская указывает на другие цивилизации, гораздо менее многочисленные, но более успешные с этой точки зрения. Лорд Литтон в своей книге символически описывает такую под именем вриль-йа.

Он бросил на доктора Бэнкс испытующий взгляд.

– Я, к сожалению, остановилась на его романе «Последние дни Помпеи».

Доктор читала «Грядущую расу» – как все уважающие себя люди, читавшие Жюль Верна и Альбера Робида, и Хьюго Гернсбека, и многих других авторов, именовавших свои произведения научной фантастикой.

Однако, на романе «Последние дни Помпеи» Кларенс Бэнкс действительно остановилась. Она оставила его стоять на теткиной полке. Ей было тогда двенадцать лет, картина Карла Брюллофф, по которой, как рассказывала тетя, был написан роман, с похвальной частотой появлялась в иллюстрированных журналах, и девочка, мечтавшая стать врачом, сочла, что знает достаточно и предпочла роману справочник фармацевта.

Что касается «Грядущей расы», о которой говорил профессор, то и эта книга была в доме. По неизвестной причине общество, описанное под именем вриль-йа, общество божественного равновесия, в котором нет места насилию, обману и разврату; общество, в котором власть принадлежит женщинам – более сильным, чем мужские особи, по причине физической хрупкости посвящающие себя труду интеллектуальному; общество меднокожих гигантов, свободно распоряжающихся силами природы и умеющих летать – так вот, это общество не показалось ей привлекательным. «Научно-фантастический роман»? Пожалуй, разве что последнее. Фантастический – к счастью.

Короче говоря, доктор Бэнкс соврала самым бессовестным образом.

– Не так плохо, – оживился профессор. – Не так плохо.

Он прошелся вдоль полок.

– Мы остановились на том, что человек, погрузившись в эгоистические желания, человек, отрекшийся от культа Солнца и лишенный его энергии, неизбежно приходит к вырождению. Отсюда мы переходим к источнику божественной энергии – к тотемам, хтоническим существам, культу зверя. К существам, чей облик воплощает космические силы, природную, так сказать, мощь. Однако, образ загробного царства, которым так часто объясняют суть этого феномена – ошибочен. Хотя определенные обязательства не позволяют мне обозначить истинные причины, но в рамках науки, балансируя, так сказать, между психиатрией, теософией и антропологией…

Профессор Сойка остановился, прислушиваясь. Ветер в каминной трубе стих, снаружи тоже не доносилось ни звука, и в кабинете стояла полная тишина.

– Тысячи и тысячи лет леопард – древнейшее хищное животное – охотился за нашими предками, вселяя ужас и утверждая свою власть над человеком. Как повышается ранг охотника, убившего леопарда! На астральном уровне он помнит, и, выражаясь буквально, теперь сам претендует на статус властелина! И в наши дни этот процесс вновь и вновь проходит свое становление. Полагаю, вы легко сможете назвать, где?

– В Африке? – предположила доктор.

– В Восточной Африке, – поправил профессор, – в Восточной Африке – этой колыбели арийской цивилизации! Вот все, что осталось от Атлантиды. Потерянная нами энергия Солнца нашла отражение в мифологии. Обратите внимание, практически любая древняя культура содержит образ героя, убившего крупного представителя кошачьих. Все эти Гильгамеши, Гераклы, всевозможные рыцари в тигровой шкуре становятся, по своей сути, прародителями народов! Они носят шкуру убитого животного, как бы уподобляясь ему, перенимая, так сказать, его облик. Подсознание собратьев все еще воспринимает их как вышестоящих, как обладателей права и силы осуществлять власть. То, что доктор Фрейд называет подсознанием, на самом деле ни что иное, как астральная память.

Отсюда шкуры хищников семейства кошачьих как почетный трофей, изображения хищников семейства кошачьих, которыми августейшие особы так любили украшать свой трон в качестве указания на власть и могущество.

– Власть и могущество! – профессор Сойка прислушался к своему голосу. – В эпосе средних веков образ хищника несет именно этот смысл. Вспомните видение барса, льва и волчицы в первой песне дантова «Ада». Явление Леопарда в пророческом сне Роланда. Влияние культа леопарда прослеживается в памятниках Трои и древних хеттских ритуалах второго тысячелетия до нашей эры, а также по всему обширному ареалу, примыкающему к Восточному Средиземноморью. Египтяне считают леопарда эмблемой Осириса. В греческой культуре он – неизменный атрибут бога Диониса, творца и разрушителя.

Доктор Бэнкс выразила глазами внимание.

– Обращали ли вы внимание на сакральность образа леопарда? – не унимался профессор Сойка. – Европейская херальдика трактует это животное как существо с чертами льва, быка и дракона, из чьего рта якобы исходит сладкое дыхание, которое изображается в виде языков огня – символ энергии Солнца. Раннехристианский текст «Физиологуса» говорит нам, что леопард представляет собой наиболее дружелюбное из всех существ. Согласно «Физиологусу», голос леопарда сладок, из его пасти также исходит благоухание, и все живые существа без боязни следуют за ним. Ранняя христианская культура также трактовала благовонное дыхание этого животного как указание на образ Христа.

Имелось в виду, так сказать, символическое обозначение благотворного влияния христианства. Однако, христианство всего лишь использовало леопарда как аллегорию.

Профессор взял со стола исписанные бумаги и стал быстро делать пометки карандашом. На безымянном пальце доктор заметила перстень с уже знакомым золотым диском.

– Рассмотрим ситуацию в аспекте, так сказать, антропологии, – продолжал Сойка. – Ева, женщина-прародительница в христианской культуре, представляет собой некоторым образом явление искусственное. Искусственно искаженный образ Матери также есть порождение христианства. И вот почему.

Сойка положил ладони на рукопись.

– Попробуем обратиться к другим представительницам женского начала. Античная мифология счастливо избежала участи библейской легенды. События в ней менее искажены, они не служат целям распространения христианства, а значит, в своем роде, являют собой нечто вроде первоисточника. Кроме того, и кельтский эпос также в большой мере сохранил остатки древнего культа. Именно здесь мы встречаем наибольшее количество женских образов, совпадающих по своему значению с утраченной древней легендой, на которую многократно указывали де Гобино и Блаватская в своих теориях происхождения рас.

Он встал и прошелся по кабинету.

– Древнесаксонская Нертус – богиня любви, земли и красоты у древних германцев, и ее северногерманская параллель Ерд – обе являются тем же, что и скандинавская Фригг, или Фрейя. Мать богов, мать всего сущего, воплощение земной силы. Буквально – женская суть Земли. Я не раз указывал в своих лекциях, что в скандинавском эпосе Фригг сопровождают два леопарда. О том же самом свидетельствуют многочисленные параллели Богини в других культурах. Окружение римской Дианы, она же греческая Артемида, и, что еще важнее, Кибелы – это имя явно восходит к месопотамской Кубабе – также составляют львы, коты и леопарды. Черная пантера сопровождает повозку этой могущественной богини. Спасаясь от преследующего греческих богов Тифона Артемида превратилась в кошку, получив, таким образом, возможность спастись на Луне. Кошка считалась проводником в царство мертвых. Согласно библейской легенде, именно кошка охраняла Древо познания.

В этом месте профессор сделал еще пометку.

– А фрау Блаватская в своей книге «Разоблаченная Изида» косвенно указывает нам на Атлантиду, сообщая, что египетская царица Клеопатра получила титул «королевы солнца». Королевы Солнца! Вы чувствуете? Теперь мы подошли к главному. Какова буквальная цель культа зверя в человеческом обществе? Все, сказанное выше, указывает на важнейшее обстоятельство, которого так старательно избегают христианские ученые: хтоническое божество представляет собой тот самый источник божественной силы, космической силы, из которого черпает общество. Не примитивная технократия – теория эволюции, генетика, законы наследственности, но космическая энергия – та самая связь Солнца со всем сущим, которую считали божественной, и которую передает нам астральный предок через – я прошу вашего внимания! – Богиню-Мать. Ее дети – те, кого греки называли героями. Дети богов зачинали народы. Разрушив эту связь, общество – а, шире, цивилизация, – теряет возможность развития, и, следовательно, движется к гибели.

Здесь, по-видимому, содержалось нечто важное, поскольку профессор довольно долго записывал.

– Раса арийцев, – продолжал он затем, – является высшей из существующих рас. Более того, в своем интеллектуальном развитии она многократно превзошла предшествующие расы. Именно поэтому арийцы, в отличие от меднолицых и темноволосых атлантов, белокуры и светлокожи. Они более утонченны и рафинированы. Их психика более сложна. Однако арийскую расу необходимо, во-первых, уберечь от смешения с низшими подрасами, и, во-вторых, возродить как здоровый физический облик, так и божественную силу, носителем которой является Высший Зверь – леопард.

– Здоровый физический облик? – это уже было интересно.

– В первую очередь. Высокий рост и физическая сила – это, так сказать, основные признаки, свидетельствующие о том, что процесс вырождения повернул вспять. На них указывает в своей «Тайной доктрине» и фрау Блаватская, под сильным влиянием которой лорд Бульвер-Литтон писал свои произведения. Он был регулярным посетителем ее лондонского кружка. Должен признаться, именно эта его работа – я имею в виду «Грядущую расу», и натолкнула меня на мысли…

Но доктор Бэнкс не успела ничего ответить. В дверь постучала Гертруда и сказала, что доктора зовет пациент.

* * *

– В чем дело? – спросила та, входя в его комнату.

– Я не могу больше лежать взаперти. Мне страшно. Мне скучно. Мне не дают есть!

– Вам придется придерживаться диеты.

– Сколько?

– Потерпите немного.

– Сколько?!

– Еще дней пять. Пять, – она показала на пальцах. – В воскресенье вы сможете вернуться к обычному режиму. Кроме того, это полезно для пищеварения. И для фигуры.

– Что! – обиделся пациент.

– Да-да. И, пожалуйста, возьмите себя в руки. Нужно соблюдать режим. Вы же не хотите, чтобы у вас начались головные боли? Паркинсонизм? Эпилепсия?

– Н-нет, нет. Не хочу.

– Прекрасно. Отдыхайте и думайте о хорошем.

– Вы хотите сказать, что у меня живот? У меня? Живот? Да?

Оккультист посмотрел на нее зверскими глазами.

– Через пять дней у вас не будет живота, – невозмутимо ответила доктор Бэнкс. – Отдыхайте и не волнуйтесь. Вам нужны силы.

Траттнерхоф

Проф. Сойке

Боюсь, очень занят. Попробуйте метод анализа сновидений.

Фрейд

28 марта 1926 года

* * *

– Так вот, майн либе, – профессор Сойка потер ладошки. – Сейчас мы немножко поговорим о снах.

– О снах?

– Ja, ja, о снах.

Пациент поскреб голову.

– А зачем?

– Возможно, это наведет вас на воспоминания о прошлом.

– Наведет на воспоминания? – с сомнением произнес пострадавший. – Ну, ладно. Только я не понимаю, что вы там собираетесь искать, в моих снах. Вот, например, неделю назад мне снился телеграфный столб. Представляете?

– Превосходно, – профессор улыбнулся. – Просто превосходно!

– А в пятницу я видел большой туннель, в который въезжает поезд. Такой, знаете, вроде туннеля Сен-Готард.

– Очень хорошо, – опять одобрил Сойка.

– А еще бывает, сны повторяются. У вас так бывает?

– Несомненно. Вы можете рассказать мне про эти сны?

Доктор отошла к окну. Пока пострадавший рассказывал об игрушечной лавке в Уинчедоне, она успела увидеть, как во двор входит Клаус. Даже отсюда были видны два фонаря под глазами профессорского ассистента.

– Что вы там покупаете, в лавке? – спрашивал за ее спиной профессор.

– Я покупаю там калейдоскоп, – отвечал пациент. – Видите, какая ерунда?

– Ничего-ничего, – от профессора, как всегда, сильно пахло земляничной жевательной резинкой, а тон звучал успокаивающе. – Вы не можете знать, что именно управляет вашими воспоминаниями. Возможно, один момент, некие эмоции, опосредованно, так сказать, имеющие отношение к вашему воображаемому миру, сложные цепочки ассоциаций…

– А? – пострадавший поскреб небритый подбородок.

– Вы, конечно, ничего не понимаете, – глаза профессора выразили сочувствие, успокоение, сострадание. – В этом случае я считаю необходимым дать некоторые пояснения. Сделать, так сказать, картину более ясной.

Он откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу.

– Своеобразие материала, которым приходится оперировать для толкования сновидений, чрезвычайно затрудняет мою работу. Привхождение, так сказать, внешних факторов, а, кроме того, невротического элемента, с которым мы так часто имеем дело – все это осложняет картину сновидения, искажает ее. В таких случаях…

– Профессор, – приподнимаясь на локте, перебил пациент, – это вы что хотите сказать? Что я псих, что ли?

Профессор Сойка перевел взгляд на доктора.

– Может быть, вы, фрау, тоже расскажете нам что-нибудь о своих снах?

– Это необходимо? – спокойно спросила та.

– Это желательно.

– Хорошо, – она села на стул с другой стороны кровати. – Я довольно часто вижу лошадку-качалку.

– Лошадку-качалку? – переспросили хором профессор и пострадавший.

– Лошадку-качалку? – спросил, входя, Маллоу.

Он вкатил инвалидное кресло и устроил его у окна.

– Да, лошадку-качалку, – подтвердила доктор Бэнкс.

Взгляд ее был холоден, лицо невозмутимо – как всегда.

Повисла пауза.

– Может быть, и вы скажете нам, что видели сегодня во сне? – обратился Сойка к ассистенту американского оккультиста.

– Велосипедный насос, – рассеянно отозвался Маллоу. – Послушайте, я, собственно, хотел спросить…

Но профессор предостерегающе поднял руку.

– Итак, вы можете видеть, что наши сновидения имеют мало принципиальных отличий. У них, если так можно выразиться, много общего.

После этого он опять обратился к пострадавшему.

– И что же нам снилось сегодня?

Пострадавший смутился. Он жестом попросил профессора нагнуться как можно ближе и что-то прошептал ему на ухо.

– Не может быть! – вскричал психиатр.

– Честное слово. Вот такой здоровый! – пациент широко развел руками.

– Однако, – пробормотал профессор Сойка. – Действительно оригинальный случай.

Он опять обратился к пациенту:

– Может быть, то, что вы видели, походило на телеграфный столб?

– Нет, – пациент снисходительно посмотрел на профессора. – Это был он самый.

– Может быть, он все-таки был немного похож на поезд? – с мягкой улыбкой предположил профессор.

Пациент засмеялся.

– На поезд? – переспросил он. – Не-а. Ну, где вы видели, чтобы он был похож на поезд, господин профессор!

– Может, он походил хотя бы на огурец?

– Ну, на огурец он в целом мог походить. Но вообще это был самый нормальный…

– Может быть, это было такое морское животное? – перебил психиатр.

– Профессор! – пациент даже возмутился. – Сами вы морское животное! Да, кстати…

Он хотел по привычке закинуть руки за голову, но доктор тихонько похлопала его по плечу, он спохватился и только устроился удобнее.

– Да, так вот, профессор. А вы-то сами? Мы вам тут все рассказываем, а вы нам что? Откровенность за откровенность!

Сойка молчал. Наконец, он повернулся к доктору.

– Лошадку-качалку, фрау? Это была большая лошадка-качалка?

Воцарилась тишина.

– Э! – возмутился пострадавший. – Мы говорим о моих снах!

– Один момент, – профессор Сойка успокоительно потрепал его по руке. – Фрау? Вы можете мне сказать, большая это была лошадка или маленькая?

– Нет, ну что это! – возмутился пациент. – Так я никогда ничего не вспомню.

– Не кричите, – одернула его доктор. – Вам нельзя.

И ответила Сойке:

– Это была маленькая лошадка, профессор.

Глава 29, в которой полезную информацию извлекают из модного журнала

– Навязчивые сексуальные желания, тревожные мысли о размере своего penis, страх оказаться несостоятельным во время coития вызывает враждебность по отношению к другим мужчинам из-за острого чувства конкуренции.

Они опять гуляли по двору. Сойка остановился и посмотрел на свою собеседницу.

– Я работаю в Вагнер-Шпиталь, фрау. В войну закрыли санаторное отделение для приватпациентов, но опыт и репутация позволили мне, так сказать, перейти к частной практике.

Доктор кивнула. В молчании они прошли дальше, как вдруг Сойка сказал:

– Мне бы хотелось работать с вами.

– Простите?

– Чем вы заняты? – профессор повернулся к ней. – Такая специалистка – и удовлетворяет капризы богатого бездельника. Об этом вы мечтали, когда вступили на этот путь? Этого вы хотели, когда занялись медициной?

Он взмахнул рукой, не давая ей ответить.

– Ваша страна совершенно искажает понятие об истинных ценностях. И все-таки я верю, что вы хотели чего-то большего. Это так?

Доктор Бэнкс пожала плечами.

– Да, я хотела другого. Но надо сказать, что мое место – не худшее из возможных. Далеко не худшее.

– Но и не лучшее.

– Я предпочитаю смотреть в лицо фактам.

– Вы слишком прагматичны, фрау. У себя в стране вы добились наибольшего, как я понимаю. Каковы ваши планы? Каким вы видите свое будущее?

– Мне хотелось бы сохранить это место, – задумчиво проговорила доктор. – Это действительно лучшее из того, на что я могу рассчитывать.

– Вы хотели бы стать его женой? – сейчас же спросил профессор.

– Герр Сойка, вы неправильно меня поняли. У меня полный пансион, я почти ничего не трачу. И если удастся удержаться на этом месте в течение ближайших десяти лет, у меня будет достаточно средств, чтобы по истечении этого срока возобновить свою практику.

Профессор быстро пошел вперед.

– За это время вы утратите навыки. Выпадете, так сказать, из обоймы. Вам нужно приобретать новые знания, а вы их не приобретаете.

– Почему вы так решили? – холодно возразила она. – Я читаю европейские журналы. Выписываю книги. Мистер Саммерс охотно ездит в Европу и я имею возможность посещать выставки, конференции, лекции…

– Боюсь, моя милая, что долго это не продлится.

– Что вы имеете в виду?

– Правильно ли я понимаю, что до сих пор вы оберегали его от всяких контактов с психиатрами?

– Герра Саммерса периодически осматривают с самого детства. До сих пор не нашли никаких патологий.

– Вы так хорошо это знаете? Откуда?

– Вам будет несложно догадаться. Герр Саммерс унаследовал состояние родителей. Для многочисленных родных очень желательно признать его невменяемым.

Доктор иронически усмехнулась.

– Я полагаю, мы наблюдаем, как вырывается на волю истинная натура больного, – вполголоса заметил Сойка. – Видимо, амнезия – его путь к своему «я», его настоящей сущности. Беда в том, милая фрау, что эта сущность не вполне нормальна. Я с самого начала заметил в его поведении признаки, скажем так, нарушений. Боюсь, что в самом недалеком времени произойдут… перемены в его способности мыслить. Увы, это будут неприятные перемены. Однако, если взять больного под наблюдение, возможно, нам удастся замедлить, а может, и предотвратить распад личности.

– Вы имеете в виду его содержание в больнице? Послушайте, не кажется ли вам, что…

– Я не смогу предложить вам такое большое жалованье, как ваш пациент, но у меня вы заняли бы надлежащее место. Я предоставил бы вам возможность заниматься наукой. Ваши способности получили бы настоящее применение. Ну, вы согласны?

– Как неожиданно. Мне нужно время подумать. Затем мы обсудим детали.

* * *

Жизнь в возвращенном взаимодействии с силами космоса, по мнению профессора, должна была уничтожить дурную наследственность, болезни психические и физические, и создать новых людей: здоровых, сильных, прекрасных, развитых как интеллектуально, так и духовно.

Словом, возродить арийскую расу в ее изначальном виде.

– Мы помним, что фрау Блаватская отметила уменьшение духовных сил человечества, – говорил он. – В нашей, четвертой расе они достигли минимума. Но она же настаивает, что история идет по спирали. Духовные силы снова увеличиваются! Происходит постепенное зарождение так называемой новой расы. Пятая раса, уже более совершенная, переродится, в свою очередь, в шестую, и к появлению седьмой расы жители Земли вновь станут богоподобными существами!

Повисла пауза и доктор вдруг поймала себя на том, что очнулась от дремоты.

– Но, фрау, – профессор взял ее за руку, – этот процесс опять приведет к вырождению, не получив поддержки от самого человеческого общества. От нас с вами.

Она убрала свою руку и обняла колени.

– Не совсем понимаю, герр Сойка. О чем вы?

Сойка встал.

– Атланты описываются как люди гигантского роста. Вспомните героя «Высшей расы»! Этот герой испытывает ужас и благоговение от могучей стати женщин вриль-йа. Я хочу вернуть порядок цивилизации. Я говорю вам именно о том, что это возможно физически. Утраченная связь с предками будет восстановлена. Раса арийцев вернется в своем изначальном виде!

Пробило семь часов. В кабинете раздавался мерный стук маятника.

* * *

Беседа с профессором вымотала доктора Бэнкс. Она чувствовала, что вот-вот упадет без сил. Непереносимо хотелось спать. Пройдя по темному коридору, она задержалась на секунду у комнаты своего пациента. Осторожно приоткрыла дверь.

За задернутыми шторами светило вечернее солнце. Она бесшумно вошла и присела на кровать. Саммерс отложил зеркало, перед которым репетировал мимику хищника.

– Возьмите, – он отдал ей «Вог». – Спрячьте у себя, а лучше избавьтесь.

И, заметив ее недоуменный взгляд, пояснил.

– Вдруг кому-то придет в голову полистать. Там картинка с парой леопардов. Если она будет поблизости от меня, чего доброго, поможет Сойке убедиться в своих подозрениях… раньше времени.

– Раньше времени? Значит, вы все-таки собираетесь открыть ему правду?

– Да. Мы ведь договорились, что от профессора нам нужны необдуманные поступки. Пусть он терзается, медиум ли я на самом деле, шарлатан или шпик. Пусть думает, что я идиот, но через меня проходят космические энергии. Пусть сомневается в этом. Чем меньше он будет понимать, на каком свете находится, тем больше вероятность, что он себя выдаст. Хороший взрыв – и профессор неизбежно сотворит глупость, которая нам так нужна.

– Глупость какого рода?

– Любая глупость поможет нам получить информацию. Раз уж герр Сойка балуется оккультизмом – кстати, такие совпадения всегда означают, что все идет правильно, – и ваш покорный ему зачем-нибудь пригодится.

Доктор подняла бровь.

– Вы? Но мы договаривались, что это буду я.

– Ой, доктор, не придирайтесь, – поморщился сыщик. – Будем действовать по обстоятельствам. Мало ли, кто первый на что наткнется и какие мы обнаружим возможности.

Саммерс подпер голову локтем.

– Ну, излагайте. Что он вам там впаривал так долго?

Но доктор закрыла лицо руками.

– Что, так измучил?

Она кивнула.

– Мне кажется, я схожу с ума.

– Выкладывайте.

– Слишком сложно. Вы поймете еще меньше.

– Ничего, пока будете объяснять, хоть приведете мысли в порядок.

– Если я правильно понимаю, девушки каким-то образом воплощают Богиню-Мать. Леопард – носитель солнечной энергии, передает энергию людям через нее. Профессор считает, что процесс угас и хочет его восстановить.

– Как? – поразился Саммерс. – Как он собирается это осуществить?

– Не знаю. Ничего я не знаю! Какие-то вещи, связанные с космической энергией. Что-то вроде переселения душ.

– Я не зря был в шкуре натуралиста, – тихо сказал авантюрист. – Так вот, я говорю вам: из всех кошачьих леопард труднее всего поддается приручению. Какое переселение душ, когда его природа – убийство!

– Но… – мысли доктора метались, – но как же портреты? Вся светская хроника кишит одним и тем же сюжетом: дама с леопардом – или с леопардами!

Сыщик покачал головой.

– Вы же видели это животное. А видели его в зверинце? Оно постоянно на грани бешенства. Посетителей стараются не подпускать близко. Новые зоопарки строят искусственные скалы или, наоборот, рвы, чтобы леопарды находились как можно дальше от людей. Известны, конечно, отдельные случаи, когда удавалось их приручить, но они, во-первых, редкость, а во-вторых, в тех нескольких, что я знаю, речь шла о приручении детенышей. Одним из таких людей был Гагенбек. Он держал животное в собственном зоопарке. Остальные кончились плохо.

– Но ведь Жозефин Бейкер позирует с леопардом! А маркиза Казати выгуливает своих леопардов перед домом!

А светская хроника? Там полно фотографий с леопардами. Такое ощущение, что теперь каждый, у кого только есть деньги, держит у себя леопарда.

Сыщик жестом попросил ее раскрыть журнал.

– Маркиза Казати один раз позировала с детенышем леопарда. Это все запомнили. А гуляет с гепардами. И Жозефин Бейкер тоже позирует с гепардом. Смотрите сюда. Видите? Их легко перепутать. Попробуйте спросить обычного человека, кого он видит перед собой: гепарда, леопарда, ягуара? Сколько человек из ста смогут дать верный ответ? Об этом ведь даже не задумываются. А вы? Вы разберетесь?

– Да, но сколько портретов…

– Вот именно, доктор. Портреты! Маркиза Казати – сумасбродн… эксцентричная баб… муза художников. Она ведь помешана на том, что задает моду. Мода на экзотических хищников не в последнюю очередь – дело ее эротических фантазий. Если просмотреть хоть десяток журналов, увидите, что там только рисунки – Бакст, Больдини, Скьяпарелли. Вот откуда все дамы с леопардами. Модная фантазия. Эротические выдумки, чтобы обставить имидж сексапильной красотки. А теперь попробуйте припомнить, сколько людей с леопардами на фото.

– Да их огромное количество!

– Хорошо, – он поднял ладонь, как бы защищаясь, – не настаиваю. Сам, честно говоря, сомневаюсь. Но тогда назовите мне хотя бы две-три. Хоть одну, кроме маркизы Казати.

Но почему-то ни одна фотография с леопардом не шла доктору на ум. Многочисленные светские дамы с борзыми. Красавица Кэрол Ломбард с гепардами у витрины магазина. Звезда «Метро Голдвин Майер» – лев Слетс рядом с Гретой Гарбо. Ни одной фотографии с леопардом! Кроме двух. Маркиза Казати – эксцентричная муза футуристов рядом с леопардом в своем саду, и вторая, где она же с детенышем леопарда на руках.

– Мистер Саммерс, – спросила вдруг доктор, – где ваш компаньон?

* * *

В это самое время М.Р. Маллоу производил интересный опыт. Лежа на подоконнике в квартире господина Кегля, он раскачивал шнурок, на котором висела его туфля. Шнурки числом шесть одолжил ему господин Кегль. Маллоу прибавил к ним собственный и теперь ждал, что Д. Э. если не увидит, так во всяком случае услышит стук по стеклу и соизволит, наконец, подойти.

Дело с каминной трубой оказалось очень запутанным делом.

Подгоняемый беспощадным компаньоном М.Р. как-то упустил – во всяком случае, не сразу обдумал – кое-какие детали.

Человек, вылезающий из камина, не просто оставит за собой следы на полу. Не просто напачкает. Он обсвинячит все кругом так, что лучше даже не думать, какие объяснения придется давать и что из этого может выйти. Никакой пипидастр не поможет.

Вперед, таким образом, двигаться было невозможно. Оставался один путь – назад.

Маллоу выбрался из камина обратно в квартиру герра Кегля. По пути он придумал правдоподобное объяснение насчет белой горячки, загнавшей его в камин и поставившей в неловкое положение. Отставной жандармский поручик пришел в полный восторг и тут же стал его лучшим другом. Он предоставил в распоряжение М.Р. Маллоу свою ванную, свой халат и совсем ничего не сказал насчет испорченного ковра. Изгаженный паркет только развеселил его. Ну, и вообще господин Кегль был неплохим человеком. Профессора он недолюбливал, сказать на его счет ему было особенно нечего, но поговорить хотелось. Не так просто было от него отделаться. Зато – зато! – он дал М.Р. Маллоу отменный совет.

Который все-таки помог делу.

Доктор Бэнкс подошла к окну, поймала его туфлю, вынула из нее записку «Впустите меня, только незаметно!», взяла ключ и как ни в чем ни бывало отправилась в арендованную квартиру. Из которой вернулась в сопровождении ассистента американского оккультиста – свежего, причесанного, элегантного, несущего свой чемодан «чтобы не бегать десять раз».

К вящему неудовольствию профессора Сойки.

– Я вот что подумал, – обращаясь к ним обоим сказал ассистент и подергал себя за лацкан. – Он нам покоя не даст. Что, если купить ему кресло? На колесах, а?

– Гм, – задумалась доктор. – Инвалидное кресло?

– Конечно! Если придать ему лежачее положение…

– Не следует идти у пациента на поводу, – вмешался профессор Сойка. – Пусть терпит.

– Ну, почему, – заметила доктор. – Купить кресло (она отдельно выделила это «купить») представляется мне вполне неплохой идеей.

Она обернулась к профессору.

– Именно так это и должно выглядеть. Мистер Саммерс довольно упрямый человек и часто капризничает просто из принципа. Вид кресла, которым он в любой момент может воспользоваться, его успокоит. Ну, а что касается того, воспользуется ли он им на самом деле…

Тут доктор улыбнулась.

– Я видел ваш метод в действии, – тоже с улыбкой заметил профессор. – «Завтра-завтра, не сегодня»?

– Затем просто пройдет необходимое время, режим можно будет ослабить, и кресло действительно пригодится. Конечно, соблюдая осторожность.

– Мягко, но твердо, – пробормотал Сойка. – Железная женщина.

И с этими словами ушел.

* * *

– Как он их завлек – вот в чем вопрос, – присев на кровать, проговорил Дюк. – Предложить денег? Девушки из хороших семей. Наврать про съемки в кино? Сомнительно, хотя возможно. Профессор – фанатик. Скорее всего, он пытался впарить им свои идеи. Может, он предложил им участие в научной работе?

– Тогда это девушки определенного склада, – заметила доктор Бэнкс. – Тем более, что у нас есть значок. Круг сужается. Это девушки из «Лиги сексуальных реформ».

– Потом они что-то подозревают и желают покинуть его дом. Удержать их можно либо посулами, либо угрозами, либо… насилием.

Д.Э., бродивший по комнате, уселся рядом с компаньоном.

– Так где они? Сколько их на самом деле? Может, они погибли? Что это за место, где он проводит свои эксперименты?

– А главное, что это за эксперименты, – задумчиво произнесла доктор Бэнкс.

Ответов на эти вопросы не было.

* * *

Наутро Маллоу пошел купить сигарет. Он прошел несколько кварталов, прогулялся через Штефенсплатц, и направился к телефонной будке.

– На значке фрагмент отпечатка, – сообщил отец. – Очень небольшой, но, во всяком случае, четкий.

– А бусины, пап? В пыли были бусины.

– Бусины из можжевельника, диаметр полдюйма. Об отпечатках судить сложно, они обе залиты кровью. Причем, давно. Как давно, мы вам сказать не можем. Во всяком случае, анализ моего коллеги показал, что кровь принадлежала человеку. Ну, и сама пыль содержит частицы человеческой крови и ткани.

М.Р. Маллоу долго молчал.

– А Клаус?

– Опять цветы, опять сладости. Маршрут тот же.

– Что купил?

– Cахарное печенье «Звезда Вены» и… – в трубке послышался вздох, – и трубочки. Трубочки с кремом.

– Сколько? Сколько трубочек?

– Он взял дюжину, но одну съел. Мы сбиты с толку.

Глава 30, в которой изобретатель улучшает свой прибор

29 марта 1926 года, понедельник

Проснувшись, Саммерс увидел, что комната пуста. Кровать Маллоу стояла убранной. Часы показывали начало одиннадцатого. Никто не сообразил оставить ему ни книги, ни сигарет. («Загадка Лейтон-Корта» так и осталась в чемодане в арендованных апартаментах). Записки тоже никто не оставил. Болел локоть. И музыка. Всю ночь в голове Джейка Саммерса играла музыка. Мистер Икс.

Детектив выругался сквозь зубы. Могли бы и разбудить.

Вошла горничная, принесла завтрак. Яйцо всмятку, кусок хлеба с маслом. Стакан молока.

– Гертруда! Вы меня не жалеете!

– Господин, вы же знаете, что вам нельзя.

Горничная улыбнулась пациенту и погрозила пальцем.

– Ну, Гертруда, ну, пожалуйста!

– Но ведь меня уволят.

– Да никто ничего не узнает! Вчера ведь не узнали? Ну, и сейчас не узнают. А? Ну, вы же не хотите, чтобы я умер, правда? Признайтесь, не хотите!

Девушка смеялась. Все было на мази. Надо же было доктору Бэнкс войти, когда детектив торопливо пил принесенный Гертрудой кофе.

Горничная побледнела. Саммерс быстро отдал ей чашку.

– Идите, Гертруда, – ледяным тоном сказала доктор Бэнкс.

И, когда горничная вышла, села на кровать.

– Зачем вы подставляете девушку под удар?

– Ничего подобного, все под контролем. Я веду рекогносцировку. А ваша девушка проявила моральную нестойкость! О чем нам это говорит?

– О том, что вы ее обольстили.

– Ну, конечно.

– Да. И только об этом.

– Нет, это говорит о том, что из девушки можно кое-что вытрясти.

Детектив поскреб щетину и поправился:

– Ну, то есть, я думал, что можно.

– Что произошло?

– Невзирая на это, – он указал взглядом на поднос с остатками завтрака, – и на то, какими глазами она смотрит на Маллоу… уже не говоря про то, как она смотрит на меня…

– Это совершенно неинтересно.

– Нет, это интересно. Невзирая на все это, девушка отказывается говорить. Не отвечает на вопросы о себе. Вы много видели девушек, которые не отвечают на вопросы о себе? Вот. Ни как давно она здесь. Ни откуда приехала и кто ее родители. Ни есть ли у нее жених. Ни как ей нравится у профессора. Ни не обижают ли ее. Ни достаточно ли ей жалованья.

– Так.

– Потом я спросил, о чем она мечтала в детстве.

– И что?

– Отговаривалась, что не помнит, потом вышла. Я голову даю на отсечение – она вышла, чтобы не заплакать!

– Что же, вполне предсказуемо, – резюмировала доктор. – Если все так, как вы говорите, девушку лучше не трогать. Профессор осторожен, велики шансы, что она получила некие инструкции и следит за нами. За ней наблюдает Маллоу, так что никаких лишних разговоров. Игнорируйте.

– Ладно. Как у вас?

– Профессора нет. Утро я провела в компании Клауса. Просила передать мне масло за завтраком, налить еще кофе и помочь принести чемодан.

– И что? – настороженно спросил Саммерс.

– Он, по-видимому, рад быть полезным – это видно. Что-то идет не так. Я ему нравлюсь, но разговор он не поддерживает.

* * *

И опять Клаус купил коробку шоколада. На сей раз вместо клубники был ананас.

– Вот, дорогой коллега, – сказал с утра изобретатель, – возьмите это. И больше никаких «я потерял его из вида».

В шестнадцать ноль пять профессор Найтли в прекрасной черной бороде ехал в фиакре и смотрел через окно в подзорную трубу. Труба была улучшенной конструкции мистера Маллоу. Она включала перископ, чтобы заглядывать за угол или наблюдать из укрытия, стетоскоп, чтобы прослушивать то, что происходит за стеной или за дверью, мощный внутренний прожектор на случай темноты и фотографический аппарат, позволяющий фиксировать увиденное.

Но, как это ни печально, прекрасного улучшенного прибора мистера Маллоу хватило только до ворот Вагнер-шпиталь. Когда Найтли нашел подходящее место и придал перископу подходящее положение, его настиг сторож.

И если утром химик полагал, что конструкция мистера Маллоу тяжела для старого человека, то сейчас убедился, что именно это качество оказалось ее бесспорным достоинством.

«Воскресно-понедельничная газета»

Происшествия

На Грабене замечен сумасшедший в черной накладной бороде и синих очках. Он ездит по городу и смотрит в подзорную трубу, чем крайне смущает граждан. Несколько человек обратились по этому поводу в полицию. Полиция Вены сообщает, что человек был задержан для установления личности, он иностранец, который, по-видимому, воображает себя ученым. Вероятно, что это фанатик теории заговора.

Во всем остальном он практически нормален и не представляет опасности.

* * *

Тем временем Д.Э. Саммерс тоже не терял времени даром. Он по-кошачьи крался в уборную, не расставаясь при этом с револьвером и говоря, что ему страшно. Дремал, свесив с кровати сложенные крест-накрест руки. Потягивался, как кот. Шутя хлопал лапой по кровати и по руке профессора. Щурился и пристально смотрел ему в глаза. Требовал, чтобы его товарищи были настороже и настаивал, чтобы и они носили при себе оружие, потому что «здесь очень опасно».

Взгляд Клауса тоже стал что-то уж очень внимательным и Саммерс сам слышал, как тот вполголоса отвечал: «нет, господин профессор, я этого не заметил».

И неудивительно. Как только в поле зрения оказывался Клаус, кошачьи замашки пациента исчезали, как будто их не было.

И ни личный врач, ни личный ассистент не отмечали в поведении американского оккультиста решительно ничего особенного.

Бергассе, 19

От профессора Сойки, члена Венского психиатрического общества, доктора и проч.

профессору Фрейду

Многоуважаемый доктор,

Метод анализа сновидений выявил случай быстро прогрессирующей деменции. Нуждаюсь в Вашей помощи.

Ваш

Адольфус-М. С.

* * *

Часов около четырех двое джентльменов осматривали инвалидное кресло. Удобный высокий подголовник, как в кресле парикмахера. Мягкое кожаное сиденье состояло из частей наподобие ромашки. К коляске была приложена инструкция от мистера Маллоу.

«Новейшая конструкция, мотор может делать двадцать километров в час».

Список действующих устройств.

Опускающийся столик для чтения или еды. Он находится за спинкой. Просто поднимите раму и опустите перед пациентом.

Маллоу заглянул за спинку кресла. Поднял, опустил алюминиевую раму. Поднял, опустил столешницу, прикрепленную к раме петлями.

Отсек номер 1. Подкладное судно на полном самообслуживании. Поверните ручку номер 1.

Маллоу повернул ручку. В сиденьи провалилась круглая центральная часть.

Чтобы спустить воду, нажмите ногой педаль номер 2.

Маллоу нажал. Из сиденья послышалось шипение.

Чтобы вернуть сиденье в исходное положение, нажмите еще раз педаль номер 2.

Маллоу нажал педаль еще раз. Средняя часть сиденья вернулась на свое место.

Примечание: Не забывайте регулярно опорожнять подкладное судно и наполнять резервуары водой.

– Ага, – сказал Дюк. – Понял.

На схеме изображалось судно – оно располагалось под центральной частью сиденья и при необходимости могло опорожняться автоматически, и резервуары для подачи воды – они располагались в «лепестках «вокруг центральной части.

Для подогрева воды. Кнопка У – умеренный, кнопка С – сильный.

Отсек номер 2. Портативное устройство для мытья. Рычаг Г – подогрев воды.

Запустите подогрев воды, дождитесь сигнала. Для гигиенических процедур снизу нажмите кнопку НИЗ. Для гигиенических процедур сверху нажмите кнопку ВЕРХ.

Маллоу нажал ВЕРХ. Выдвинулась деревянная панель с эмалированной ванночкой с двумя кранами – справа синим, слева красный.

Как вы можете видеть, на выдвижной панели имеются краны.

М.Р. посмотрел на медные краны.

Дверца номер 1. Выдвигающийся сифон с сельтерской. Откройте и опустите дверцу.

Сифон выехал на подставке из дверцы в боку спинки.

Велосипедный звонок для прогулки и вызова прислуги.

«Динь-дилинь», – сказал звонок.

Рычаг номер 3. Для сигнала в экстренных случаях: фальшфейер.

Двое джентльменов посмотрели – и рычаг номер три решили пока не трогать.

Рычаг номер 4. Грелка и механический массаж.

Маллоу нажал «грелка», подождал, потрогал. Потом сел, переключил ручку на «массаж» и затрясся в кресле.

Отсек для аптечки в левой ручке кресла.

Подняли левую ручку. В вертикальном отсеке помещалась жестяная коробка с красным крестом.

Внутри были зубной порошок, гребень, щетка, кусок мыла, раскладной стакан, безопасная бритва, походное зеркало.

Отсек для бутербродов в правой ручке кресла.

Дюк поднял правую ручку – в вертикальном отсеке лежали бумажный сверток и фляжка.

– Бутерброды! – приполз на четвереньках Д.Э. Саммерс (он тоже осматривал кресло). – Дай сюда! Вас обедами кормят, а я болен, и скоро умру на ваших бульонах и яйцах всмятку!

– Пятнадцать штук, – сказал, закончив считать, Маллоу. – Сэр, вас разопрет. Тебе с сыром или с ветчиной?

– Мне с ветчиной и с сыром.

– Нате пять. По-честному.

Доктор попыталась отдать Саммерсу свои пять бутербродов, но он отказался.

– Вы же говорили, что у меня живот!

Доктор Бэнкс пришла в раздражение.

– Тогда придется еду ликвидировать. Или берите, или прекратите дискуссию. Мы тратим время!

Тогда Саммерс сказал, что переоценил себя: в него столько не влезет. Доктор отступила и взяла свою долю себе. Стали есть бутерброды. Коньяк решено было не трогать: Сойка решительно клеймил спиртное.

– «Система безопасности, – жуя, читал Маллоу. – Фиксация рук и ног пациента. Ремни и проч. крепления из прорезиненного брезента – надежная страховка от несчастного случая. Очень хороши для неровной местности и горных курортов».

Шесть широких ремней, закрепленных на уровне плеч, груди, запястий и лодыжек сидящего были натянуты поперек спинки и нижней части сиденья спереди.

Кнопка номер 6. Безопасность пациента

Д.Э. Саммерс сел в кресло и Маллоу нажал кнопку номер шесть. Ремни, выстрелив, натянулись. Сыщик попробовал дернуться, но обнаружил, что даже шевельнуться не может. Все было продумано идеально. Связанный пациент в кресле мог лишь поворачивать голову вправо или влево (сзади его удерживал подголовник), и шевелить пальцами.

– Эй, выпустите меня!

Пришлось его освободить.

Приложение

Фиг. 1. Тормозной диск из русской осины, вываренный в льняном масле

Фиг. 2. Аварийный велосипедный тормоз с пневматическим приводом. Не нуждается в замене в течение 8 лет

И Маллоу стал читать дальше.

Отсек 4. Пороховые ракеты. По 7 шт. по обе стороны задней поверхности нижнего блока кресла (см. рис. Находятся в поворачивающейся обойме. В зависимости от положения могут подавать сигнал или служить ускоряющим устройством.

– Ну, это потом, – сказал Дюк. – Посмотрю, если будет необходимость.

Оружие. Карманы «а» и «б» с внутренней стороны ручек кресла.

Карман «а» оказался кожаной кобурой для револьвера (по правую ручку кресла), а в кармане «б» – брезентовым карманом, в котором лежали патроны (по левую ручку кресла).

Радиопередатчик. Спрятан в сиденьи. Для настройки вытащите антенну из точки «X».

Точку «X» искали долго. Использовав все варианты, навалились втроем на зонт. Попробовали снять – и вытащили невероятно длинную антенну.

Примечание: Перед пользованием передатчиком не пользуйтесь подкладным судном и не нажимайте устройство для подачи воды.

Приложение. Азбука Морзе. Отправьте пробный сигнал.

Маллоу приготовился дать пробный сигнал – один короткий «есть», но тут пришлось срочно накрывать кресло брезентом: в комнату вошел профессор Сойка с каким-то высоким господином. По лицу этого господина и выражению его лица, по тому, как он идет и садится, и в особенности по глубокому, сильному голосу, спокойные интонации которого были так хорошо знакомы двоим джентльменам, они все поняли.

Профессор Сойка подражал именно ему.

Глава 31, в которой профессор решителен, доктор очень зла, а Д.Э. Саммерс ни в чем себе не отказывает

– Как я уже говорил, это интересный случай больного, потерявшего, если так можно выразиться, память.

Вошедшему было на вид лет шестьдесят. Он был подтянут. От него пахло хорошими сигарами. Глубокие складки, идущие от носа, сжатый рот и взгляд исподлобья – все это было чертами страдающего человека.

Но это был сильный, уверенный человек.

– Здравствуйте, доктор Фрейд, – сказала доктор Бэнкс.

– Ну, каким исследованием вы здесь подвергались? – обратился к пострадавшему гость.

Пострадавший осмотрел Фрейда с ног до головы. Затем возвел глаза потолку.

– Вы лучше спросите, каким исследованиям я тут не подвергался! Меня все время исследуют. То играют в какие-то странные игры, как будто я им дитя, то про сны им все расскажи – не соскучишься.

Он покосился на Сойку и добавил шепотом:

– Доктор Фрейд, профессор какой-то странный.

– Почему? – тоже вполголоса спросил тот.

– Ему нравятся большие женщины. Нет-нет, поймите меня правильно: мне тоже нравится, чтобы (он показал руками женские формы). Но после разговоров с герром профессором я прямо-таки вижу их перед собой!

– Больших женщин?

– Огромных! С гигантскими формами! Вот такими!

Он показал руками.

Фрейд сделал запись в блокноте.

– Возможно, это всего лишь последствия длительного воздержания.

– Ну, черт возьми, не до такой же степени! – пострадавший подумал. – Или до такой?

– Вы можете описать события, после которых вас посещают ваши… видения?

Пациент опять подумал.

– А это видения? Я думал, мысли. Ну, ладно.

Он сел поудобнее.

– Каждый раз, когда герр профессор со мной разговаривает, мне кажется… как бы сказать-то… ну, в общем, мне кажется, герр профессор валит с больной головы на здоровую. Понимаете, что я хочу сказать?

– Да. Расскажите подробно.

– Все вышло случайно. Когда профессор в первый раз упомянул кошку, мне показалось, что он, ну, как – волнуется. Но с чего бы человеку тут волноваться? Кошка и кошка. С фантазией-то у него небогато, вы же знаете психиатров – только скажи такое, к чему они не привыкли! Ну, я решил не позволить сделать из меня психа. Он мне «ручка» – я ему «ножка». Он мне «старик» – я ему «старуха». Он мне «кошка»…

– Вы ответили «собака»?

– Э, нет. Я, понимаете, подумал: нет ли здесь ловушки? И на всякий случай говорю: «большая кошка». Как он разволновался! Большая, переспрашивает он меня, кошка? Я смотрю: больно уж он волнуется, вон даже руки дрожат. Решил спустить на тормозах – ну, мало ли, что! Вдруг буйный. Говорю, нет, не большая – длинная кошка. Ничего лучше в голову не пришло. Он как про длинную кошку услышал – так сразу давай ахать и ручки потирать. Странно, да?

– Наше подсознание таит много странного. Что еще?

Пациент подвинулся поближе к краю кровати и зашептал:

– Потом, знаете, что: эта женщина (он указал глазами на доктора) упомянула, что иногда видит во сне лошадку-качалку. Я сам в детстве хотел лошадку-качалку. Что такого-то? А герр профессор почему-то опять разволновался. Большую, говорит, или маленькую? Голос дрожит, доктора под руку – и за собой. Куда он ее потащил? Зачем?

– Герр профессор хотел показать мне одну книгу, – громко заметила доктор. – Он занят кое-какими исследованиями и нашел во мне благодарного слушателя.

Пациент уставился на нее.

– Это какими еще исследованиями?

Ему не ответили. Доктор продолжала тихую беседу с профессором Сойкой.

– Нет, нет, профессор, я так не думаю, – вполголоса говорила она. – Во всяком случае, на маниакальный бред это непохоже. Возможно, подсознательная ревность?

– Возможно, вполне сознательная, обыкновенная ревность, – Фрейд делал записи в своем блокноте. – Понятный страх перед психиатром, желание устранить конкурента – все это вполне естественно.

– Да, – сказала доктор Бэнкс. – Согласна.

– Nein! – решительно заявил Сойка.

И добавил, понизив голос:

– У пациента явственно прослеживается одержимость размерами своего penis.

Фрейд продолжал записывать.

– Многие мужчины озабочены размерами своего детородного органа. Это нормально.

– Вот! – вскричал пострадавший, указывая рукой на профессора Сойку. – Еще одно! Все время валит с больной головы на здоровую! Ну, что я говорил!

Доктор велела ему вести себя спокойнее. Пациент поманил Фрейда пальцем, чтобы тот наклонился:

– Доктор Фрейд, как мужчина мужчине. У меня нет никакой одержимости размерами. Я могу доказать – вы меня понимаете?

– Не стоит, я вам верю, мой друг.

– Слава богу, – пациент выдохнул с облегчением. – А то тут прямо идиотом стать можно. Ну, в общем, видите, что делается? Я вам говорю: профессор натуральный маньяк!

Фрейд похлопал его по плечу.

– Вы слишком горячитесь, господин… не вспомнили своего имени?

– Нет.

Еще некоторое время Фрейд молчал, задумчиво прикрыв рот рукой. Затем произнес:

– Господа, прошу оставить меня с пациентом наедине.

* * *

– Дом.

– Мой.

– Борода.

– Бриться.

– Наказание.

– Месть.

– У вас конфликт с отцом?

– Да.

– Вы отрицаете его влияние?

– Да.

– Как насчет сходства?

– Нет. Да.

– Хотите изгнать его не только из своей жизни, но и из своих мыслей?

– Да.

– Мечтали в детстве его убить?

Пациент долго молчал.

– Да, – сказал он, наконец.

Потом спросил:

– А что?

Фрейд откинулся на спинку стула.

– Некоторые мои коллеги, пусть и очень талантливые, отрицают концепцию желания отцеубийства.

– Да? – удивился пострадавший. – Почему? Вернее, зачем?

– Они не в силах преодолеть подобные же эмоции, направленные на меня как на своего учителя. Признать собственное желание занять мое место. Меня обвиняют в том, что я возомнил себя богом. Что я создал из психоанализа религию. Что я…

Он жестом показал, что тоже погорячился.

Саммерс помолчал.

– Знаете, я понимаю доктора Юнга, – медленно произнес он. – Я бы и сам злился на его месте.

– Так вы не оспариваете мою теорию? – спокойно спросил Фрейд.

– Бог мой, профессор, что же тут оспаривать. Разумеется, любой сын любого отца хочет переделать мир по-своему. И, разумеется, отцам это не нравится. Понятно, что начинается война. Это же естественно.

При этом Саммерс подумал о мистере Маллоу и его сыне. Подумал он о них так: «Хм».

Фрейд с интересом смотрел на него.

– Как насчет бремени секса? Вы согласны, что от него нужно избавлять человечество?

Саммерс фыркнул.

– Когда вы умываетесь утром и вам это приятно – это секс. Когда вы играете в теннис и чувствуете, что сильны и здоровы – это секс. Это особенно сильно чувствуется после болезни. Когда вам хочется что-нибудь делать – это секс. Когда какое-то занятие вызывает у вас отвращение – и это тоже секс. Когда вам не нравится какой-нибудь человек, хотя он выглядит прилично, но вам при этом кажется, что у него поганая рожа – эту информацию сообщает вам сексуальное чувство. Когда вы говорите с женщиной о еде, которую любите, не говоря уже про ту, которую любит она…

Оба рассмеялись и Фрейд поднял руку:

– Можете не продолжать.

– Короче говоря, я еще до знакомства с вашими работами открыл для себя, что вообще все – секс. Это мотор, который заставляет работать наши чувства – и наши поступки.

Впервые в жизни Саммерс был так откровенен на подобную тему. Он чувствовал, что его несет, но не собирался останавливаться.

– Избавление от бремени секса, которое обещает этот ваш Юнг, от стыда, страха, тревоги, ненависти и всякого такого – это избавление от жизни! Можете смеяться, или считать меня чокнутым – но лишать людей страстей нельзя. Это преступление. Сумей Юнг когда-нибудь исполнить свои обещания людям – это будет массовая кастрация. Должны быть и стыд, и страх, и тоска, и вина, и ее искупление, и тревога, и любовь, и ненависть – все! Все, кроме вранья самому себе! И вот еще что. Давно хотел сказать: я не вижу в воздержании проблемы. Да, многие люди не занимаются этим так часто, как хотят – ну и что? Много разного нам бы хотелось, и много чего мы не имеем столько, сколько хотим. Деньги, например. Ведь их нехватка еще страшнее – и уж точно насущнее. Почему из этого не делают такой проблемы, как с сексом? Почему нужно изображать обезьянью страсть, не только не имея этой страсти внутри, но даже не зная, что она такое? А ведь приблизительно восемьдесят процентов людей так и делают! Но почему-то те двадцать, которые правда подвержены страстям, предпочитают сдерживать их, скрывать от окружающих. А не публиковать в модных журналах.

Психиатр засмеялся.

– Боюсь, я косвенно виноват в этой моде на эротоманию.

– С дураками всегда так, – Саммерс махнул рукой. – Но если человек живет и ничего не делает, и варится в собственном соку, потому что внутри у него ничего нет, и он не считает, что там что-то должно быть, и становится от этого идиотом – что же он тогда валит свои проблемы с дурной головы на здоровую?

Воздержание – ха! Все беды – от воздержания! Хотел бы я, чтобы все было так просто. Посмотрите, что они делают – бегают и ищут, с кем бы совокупиться, а потом удивляются, что это ни от чего не спасает! Они идут к психоаналитику вместо того, чтобы делать простые вещи – заниматься делом. Любимым делом. Без которого не будет ничего. Даже в постели. Страсти не будет!

– Простите? Боюсь, что не совсем вас понимаю.

– Страха смерти мало. Страсти нужно в чем-то проявляться. Секс – как зеркало. Он ведь не средство, он только отражение того, что мы есть. И если отражать ему нечего, в зеркале пусто. От ничего ничего будет, понимаете? А ваш психоанализ – роскошное оправдание для дураков и лентяев. Вы и без меня знаете все эти заклинания, которые они повторяют. Детские травмы, родители всю жизнь сломали – а сами-то эти ребята что делали все свои двадцать, тридцать, сорок лет?

Фрейд смотрел на него с едва заметным прищуром. Он опер рукой подбородок, слегка прикрыв рот пальцами.

– Что вы скажете про коллективное бессознательное?

– Не знаю, профессор, насколько оно коллективное. Ума не приложу, рождаемся ли мы уже такими, какие мы есть, или общество делает нас такими. Наверное, всего понемногу.

Вдруг Саммерс остановился.

– Момент. Я только что понял. Вы спорите с доктором Юнгом о том же, о чем Конан Дойль с Гудини.

– И кто же я в этом споре? – рука Фрейда опять скрыла улыбку. – Конан Дойль или Гудини?

– Гудини, – быстро ответил Саммерс. – «Мой оккультно настроенный друг, – так он писал, – вас дурачат. Все то, что вы приписываете потусторонним силам есть не что иное, как отточенная до совершенства техника. Не будьте болваном».

Фрейд удивился.

– Вы близко знаете кого-то из этих людей?

– Один мой друг хорошо знал Гудини. Спиритические сеансы, беседы с духами – он ведь писал Дойлю, что знает, как это делается. Дойль мог бы многое у него выяснить – если бы хотел. Но он не хочет. Он называет это верой. Он, как и доктор Юнг, поклонник идей Блаватской. Вы проиграете Юнгу, доктор Фрейд. Вы ему уже проиграли.

– Я бы не торопился списывать меня со счетов.

– Вы делаете ту же ошибку, что и я. Хотите заставить людей думать. У вашей теории нет законченных форм, а у его…

– Конечно. В этом вся суть, – согласился Фрейд. – Еще одно доказательство того, что он идет порочным путем. Единственная форма, пригодная для анализа нашего подсознания – ассоциации.

– А люди любят готовые решения и не любят, когда их заставляют думать. Я занимаюсь рекламой. Я убеждался в этом двенадцать лет и еще ни разу не увидел другого. Тех, кто размышляет, анализирует, да хотя бы просто не верит на слово, единицы. А у него все просто – техника. Термины, названия, типы. Юнг будет бешено популярен.

Фрейд положил ногу на ногу и наклонился вперед.

– Скажите, друг, о котором вы говорите – реальное лицо?

– Да.

– Вы часто общаетесь?

– Он умер.

– Очень вовремя, не так ли?

– Нет. Не так.

– Вы скорбите о нем?

– Да.

– Значит, вы хорошо его помните?

– Да.

– Как его имя?

– Антуан Паркур.

– А ваше?

– Джейк Саммерс. Стойте, доктор Фрейд. Мне это очень важно. Я хочу закончить мысль.

– Говорите.

– Мой друг считал, что Конан Дойль в каком-то смысле преступник. Если бы он не открещивался от здравого смысла – скольким людям он мог открыть правду с таким материалом! Какие дела мог бы раскрыть Холмс! Вот это была бы техника!

– Думаю, что дуракам бы это не помогло, – заметил Фрейд. – Боюсь, им не нужна правда.

– Черт, да, – усмехнулся Саммерс. – Вы правы, только сейчас понял. Им нужна не правда. Те, кто обращается к спиритизму, оккультизму и тому подобному мракобесию – делают это потому, что хотят верить в то, что они избранные. Что им известно что-то такое, чего не знает никто. Тайные знания, магические силы, чудодейственные средства. Им нравится все, что изображает нечто важное, но при этом ничего им не стоит. Их приводит в ужас одна мысль сделать усилие – моральное или физическое. Оккультизм – это сказка для тех, кому лень действовать. Утешение для лентяев, которые всегда проигрывают. Бальзам для трусов, которым страшно жить. И ничего они не добьются, кроме того, что так и будут собираться вместе, устраивать карнавал, убивать свое время и содержать некоторое количество жуликов. Если, конечно, они сами не жулики.

При этих словах глаза его собеседника стали еще мрачнее.

– А если их вера искренна?

– Искренняя вера не затыкает ушей. Ей нечего бояться. Те, кто искренне верит, не пытаются обратить всех в свою веру.

– Вы правы, – медленно произнес Фрейд.

Саммерс потянулся взять с подноса стакан воды.

– Еще бы. Все так и есть. Слово шарлатана. Вы думаете, я просто так сказал про Юнга? Сойка же юнгианец, вы что, не видите?

Фрейд долго смотрел на него.

– Следовательно, вы находитесь здесь…

– Юнга я не остановлю. Не смогу. Речь о профессоре.

– Какова ваша цель?

Саммерс прикинул так и этак.

– Доктор Фрейд, мне нужно инкогнито. Если проиграю – приду к вам и объясню. Выиграю – сами узнаете.

Фрейд сунул два пальца в карман жилета.

– Вот мой адрес.

В руках сыщика осталась визитная карточка.

* * *

– Что же, – произнес Фрейд, когда все вернулись, – пациент пережил эмоциональную травму. Патологий нет. Покой и хороший уход – больше ничего не нужно.

Он хотел подняться, но Сойка подскочил и стал что-то шептать ему на ухо.

– Нет, нет, – доктор Фрейд поднял руку, как бы пытаясь остановить профессора, – отправка в больницу, напротив того, может осложнить дело – эмоциональное напряжение, неуютные условия и прочее отбросят достигнутый прогресс назад. Дорогой коллега, я глубоко убежден, что вы на правильном пути. Конечно, случай непростой, вполне понятно, что у вас опускаются руки – не сдавайтесь.

Он похлопал профессора по плечу.

– Как – в больницу? – ахнул пациент. – В больницу? Но я не хочу! Вы же обещали!

Его стали успокаивать. Разговор потерял формальный характер: Фрейд, Маллоу и доктор Бэнкс стали шутить. Получалось у них несколько фальшиво. До тех пор, пока доктор, рассказывая какой-то анекдот, не сказала:

– …а наш больной так смеялся, что я едва не свалилась с кровати!

Секунду спустя она поняла, какую допустила ошибку, но уже пациент всем своим видом, хотя и не произнося ни слова, подтвердил, что да, мол, так оно и было, и это то, что вы подумали.

Все стали делать вид, что ничего не произошло. Все, кроме пациента. А доктор Фрейд стал прощаться.

* * *

– Ну что, сэр? – спросил М.Р. Маллоу, когда двое джентльменов остались одни. – Опять не удержался? Никак не мог ее не дразнить?

Рожа у Д.Э. Саммерса была отчаянная, но он пожал плечами. С этаким флегматическим видом.

– Да ладно вам, – утешил его М.Р. Маллоу. – Пока длится расследование, вам все простят. У нее нет другого выхода.

Саммерс улегся на спину.

– Не будет никакого расследования. Сейчас она придет и меня застрелит.

Дверь открылась – это была доктор Бэнкс. Большими шагами прошагала она к кровати. Грудь ее вздымалась. Голос срывался.

– Ты! – в это слово она вложила все. – Ты, мерзавец!

От злости она кричала по-немецки.

– Мы уже на «ты», – прикрываясь подушкой от верной пощечины, произнес Д.Э. Саммерс. – Как это… приятно. Я все не решался.

Тогда она сказала: «Как только это дело будет закончено, знать вас не желаю!» Тут он ей: «Но почему же? Зачем так сразу на попятный?» – «Мерзавец!» – «Ну, почему сразу мерзавец! Вам ведь только кажется, что вы меня знаете! На самом деле совсем нет». – «Я успела изучить вас прекрасно! У меня было на это время». – «Ах, ну зря вы, право, зря!» Он попытался взять ее за руку, она выдернула руку, прошипела сквозь зубы: «Пошел к черту!» – и выбежала. Но быстро вернулась – наткнулась в коридоре на профессора.

В комнате стояла тишина. Раскаленная лава стекала по стенам. М.Р. Маллоу прятался за газетой, а Д.Э. Саммерс тихонько запел:

– Опля, Йозефинхен, потанцуй со мной…

– Мистер Саммерс, – негромко произнесла доктор, – я вас честно предупреждаю: сделайте над собой усилие и прекратите это. Иначе ваше сотрясение мозга станет настоящим.

Тон ее был тем самым, который Маллоу слышал пятнадцать лет назад во время первого их спора. Тем самым, от которого любой, кто видел и слышал доктора в такие моменты, испытывал непреодолимое желание покинуть поле боя и добраться до уборной, пока не случилась беда.

Но Д.Э. Саммерс только улыбнулся.

– А? – непонимающе спросил он. – Что «это»?

– Вот это, – с нажимом произнесла доктор.

– Пожалуйста, – Саммерс пожал плечами. – Всегда рад.

И запел томным голосом:

– В час, когда темне-ет небо-свод, и луна за обла-ком плы-вет, стройной легкой тень-ю, словно привидень-е баядерка в танце плы-вет! [И. Кальман, «Баядера«, ария принца Раджами]

Доктор смотрела в окно. Лицо ее было каменным.

– Что, опять плохо? – она не ответила и Д.Э. прокашлялся. Голос его стал трескучим, старческим. – Ах, я влюблен – и в жилах кровь заби-лась! Не знаю сам, как это вдруг случи-лось! Ах, я влюблен, как школьник, как мальчиш-ка! – мерзавец погрозил ей пальцем. – А все Амур, проказник, шалуниш-ка!

[Ф. Легар, «Граф Люксембург», куплеты старого князя.]

Она отвернулась.

– О, Бая-де-ра! – простонал он страстным баритоном. – О, прекрас-ный цве-то-ок!

Доктор еле сдерживала ярость. Но все-таки напустила на себя тот самый вид королевы, которой оттоптал подол свинопас.

– А теперь уже, я мадам Бурже, всегда в Пари-же я живу… – нет, он явно нарывался. – И, конечно-там средь мод-ных дам…

– Грозой мужчин слы-ву! – решительно закончила доктор Бэнкс.

Пришлось ей петь дальше. Мерзавец сбавил обороты, так что она солировала, и одобрительно кивал в такт. Получился дуэт.

Из-за меня убит маркиз,

Ла-ла, ла-ла, ла,

Ла-ла, ла-ла, ла,

Какой конфуз, какой сюрприз,

Ла-ла, ла-ла, ла,

Ла-ла, ла-ла, ла,

И свой огромный капитал,

Ла-ла, ла-ла, ла,

Ла-ла, ла-ла, ла,

Барон в неделю просвистал,

Ла-а-а-ла-а-а-, ла-ах-ха-ха-ха!

Смех доктора звучал истери… то есть, демонически. Слова получились у нее естественно.

– Я знал, что она покажет свое истинное лицо, – вставил между делом Д.Э. Саммерс.

Остановиться было глупо и доктор саркастически продолжала:

– Страной своей правлю я! Покорна страна моя! Мой народ Послушен мне… (– А я что говорил!) – Да-да! А-ах, послушен мне – Вполне-е-е!

Тут Саммерс неожиданно замолк. Оба мужчины смотрели на доктора. Доктор – с торжествующей улыбкой – продолжала петь, Д.Э. Саммерс тихонько повел вокализ – и тут вошел профессор.

– Фрау, э-э, гм-гм, фрау, вы мне нужны, – посреди возникшего молчания сказал он.

* * *

Профессор Сойка и доктор Бэнкс неторопливо шли по коридору.

– В отдельных случаях, – говорила она, – следует подыграть пациенту, как бы вставая на его сторону. Это располагает к доверию.

– Безусловно, – согласился профессор.

– Вам тоже приходилось прибегать к этому методу?

– О, к-конечно. У меня есть несколько пациенток, которых я хотел бы вам п-поручить. П-подумали ли вы над моим предложением?

– Да.

Сойка заложил руки за спину.

– Каков же будет ответ?

Доктор подумала, что опять не получила определенного ответа на вопрос, в чем же именно будут заключаться ее обязанности.

– Ваше предложение очень интересно, – вечерние лучи солнца освещали лицо профессора и доктор вдруг заметила, что борода скрывает страшный, искривленный рот. – Как вы собираетесь поступить в случае столкновения с законом?

– Дорогая фрау, как только станут известны результаты моих опытов…

– Да, но если ваши действия станут известны преждевременно? – перебила она.

– Не беспокойтесь.

– И тем не менее. Простых успокоений, как вы понимаете, недостаточно. Мне хотелось бы понимать, как вы намерены действовать в случае, если полиция предъявит обвинения. Итак…?

Профессор остановился, пропуская ее в кабинет, запер дверь и положил ключ в карман.

– П-после всего, что вы узнали в моем доме, я не могу вас отпустить – как бы этого ни желал. Вы работали в кранкенхаус, значит, вы знаете, как ведут себя люди, которых п-привозят на лечение.

– Простите?

Он подошел так близко, что его нос почти касался ее груди.

– Меня с самого начала встревожило ваше состояние. Вы властная женщина. В вас силен инстинкт об-берегать и з-защищать, но взамен вы т-требуете п-послушания. Вы ожидаете рабской п-преданности. Вам хочется чувствовать себя сильной и вы не можете п-перенести, когда к-кто-то отнимает у вас к-контроль над собой. Железная дисциплина, которую вы себе установили, держит вас в напряжении. От вынужденного п-подавления своих чувств вам стали мерещиться интриги, т-тайны, п-преступный замысел. Да, как ни п-печально, но даже сильный ум и железная воля не гарантировали вас от д-душевного расстройства.

– Профессор Сойка, одну минуту, – остановила доктор. – Я ведь не сказала, что даю отрицательный ответ.

– Т-так вы согласны?

Глава 32, в которой Клаус вкручивает новые предохранители

Измученная доктор Бэнкс отправилась к себе в комнату. Она забралась в кровать, собираясь как следует все обдумать, но мгновенно уснула.

Утром обнаружилось, что в квартире мертвая тишина. Спали все, кроме Гертруды, накрывшей завтрак. На вопрос о профессоре та ответила: «Он еще не вставал, госпожа». Доктор пила кофе, размышляя о такой согласованности, и пришла в конце концов к выводу, что ничего особенного. Учитывая прошедшие события, ничего… если не считать того небольшого обстоятельства, что крюк в ванной, она же уборная, не висел на своем месте, а выдранный с куском щепки лежал на полу.

После завтрака доктор осторожно вошла в комнату мужчин. Не зная, что делать, встала у окна. В гостиной часы били одиннадцать.

– Гм, – в конце концов произнесла доктор Бэнкс, – интересно, что вы сделали с профессором.

– Честное слово, ничего, – пробормотал М.Р. Маллоу в подушку.

– Поклеп, – зевая, подтвердил Д.Э. Саммерс. – Профессор сам. Вы много потеряли.

Он выбрался из кровати, надел халат и ушел.

Маллоу сел, нашарил ногами шлепанцы и пошлепал к умывальнику.

– Вчера ночью вот этот тип, – он кивнул на закрывшуюся за спиной компаньона дверь, – идет в уборную. Идет он с револьвером по темному коридору – ну, знаете, как он это делает – крадется, шипит, прижимается к стенке. Берет на прицел все, что шевелится. Зовет от каждого угла «Алекс, Алекс!». Потом запирается. Проходит часа два. Никто не может попасть в уборную. Мы начинаем ему стучать. Мне, отвечает, страшно, мне страшно. Но никому не открывает. Час проныл. Все подробности профессору рассказал: как ему кажется, что за ним все время кто-то наблюдает. Как он ощущает, что в квартире зверь. Как ему почему-то пахнет хищником. Как ему везде мерещится большая кошка. Как он и сам ощущает себя как-то странно, как будто в него вселяется кошачья душа. Профессор из меня всю кровь выпил: почему у больного не изъяли оружие, как вы могли забыть, вы идиот – и все такое.

Доктор Бэнкс прокашлялась в кулак.

– Сколько же вы продержали профессора… снаружи?

– Час, – вернувшись, вставил Д.Э. Саммерс.

– В темном коридоре! – добавил М.Р. Маллоу, хрюкнул со смеху и стал чистить зубы.

Через час после того, как Саммерс заперся в уборной, профессор был уже совершенно готов для чего угодно. Выйдя из кабинета, пулей летел через коридор, чтобы зажечь свет. Потребовал, чтобы горничная принесла свечу. Ругал Клауса за то, что тот отказывался взламывать дверь.

– Но он взломал ее? – спросила доктор.

– Да, – небрежно отозвался Саммерс. – Только вот этот тип потихоньку выкрутил электрические предохранители.

– Но ведь грех было не выкрутить, сэр! – М.Р. Маллоу даже руку прижал к сердцу, собираясь подробно рассказать, как выкручивал предохранители, но доктор его остановила.

– Так-так, и что?

– Да ничего, – буркнул Саммерс. – Почти ничего. В темноте Клаус наступил на кошку.

– Подождите, я перестала понимать. Там что, была кошка?

– Ну, да. Такая, – Д.Э. Саммерс покрутил пальцами, – черная. То ли серая – я не успел рассмотреть.

– Где же вы взяли эту кошку?

– Ой, ну, где люди берут кошек – во дворе! – Маллоу указал зубной щеткой на окно. – Принес с черной лестницы. Она, кстати, не черная и не серая. Бурая какая-то.

– Хорошая, в общем, кошка, – заключил его компаньон. – Как она злилась!

– Как же она злилась?

– Шипела, – по голосу детектива можно было понять, что он совершенно счастлив. – Рявкнула. Кого-то там цапнула. Такая умница.

– А потом рванула назад через кухню! – Маллоу радостно засмеялся. – Под ноги, под ноги им попала! В темноте!

– Ах вот, как, – доктор Бэнкс сказала это, чтобы иметь немного времени подумать. – Но Клаус все-таки вкрутил предохранители?

– Он бы обязательно их вкрутил, – заверил ее Дюк. – Он уже шел, чтобы их вкрутить!

– Но тут?

Двое джентльменов уставились друг на друга. Было видно, что каждый готов начать первым. Заговорили они хором, понятно было только, что третий акт пьесы в их план не входил, а «все как-то само получилось».

Получилось следующее.

Среди ночи профессор Сойка, который вот уже третий час не мог попасть в уборную, и, гневно тряся головой, выговаривал Клаусу за вполне рациональное предложение использовать покамест ночные горшки, услышал на площадке шаги.

Вот шаги останавливаются. Кто-то снаружи не поднимается наверх, не идет к лифту и вниз тоже не спускается, а молча топчется рядом с дверью квартиры.

Света нет. Профессор пытается отсидеться в кабинете. Не выдерживает, подходит, смотрит в глазок. На лестнице темно. В то же время кто-то явно стоит и молчит. Профессор прикладывает к двери ухо – с площадки доносится хриплое дыхание. Ему кажется, что в щель ящика для писем просовываются чьи-то волосатые пальцы и начинают пытаться дверь открыть. В панике профессор хватает кочергу, отгоняет ею Клауса, царапает на двери какие-то знаки. И на всякое его действие с той стороны царапают и рычат.

Потом царапать перестают. В дверь трижды ударяют чем-то тяжелым. Кто-то за дверью тяжело дышит и хрипит.

Так продолжалось до утра.

Когда на рассвете Клаус открыл дверь, все увидели герра Кегля. Отставной жандармерии вахмистр спал стоя, упершись лбом в почтовый ящик, уронив шляпу, свесив руки и ужасающе храпя раскрытым ртом. Будучи разбуженным, герр Кегль продемонстрировал слипшиеся усы, от которых разило перегаром сливовицы, и красные отпечатки на лбу – «61».

– Ведь он наверняка думал, что говорит: «Ну что ты делаешь, Юленька!», – погибая от смеха, говорил Саммерс, – а на самом деле получалось: «огрррррр!».

И он продемонстрировал, как герр Кегль делает «огрррррр».

* * *

Пока Маллоу возился с радиопередатчиком, соображая что к чему и прикладывая одно к другому, все размышляли.

– Создание новой расы, новой цивилизации… – проговорила доктор Бэнкс. – Маниакальное желание стать великим?

– Да, что-то в этом роде, – отозвался М.Р. – Причем, судя по спешке, великим профессор намерен стать не позже воскресенья.

Саммерс подумал.

– Стало быть, в среду дело должно быть сделано, по крайней мере, наполовину.

– Пожалуй, – согласилась доктор Бэнкс. – На вашем месте я бы не спешила атаковать. Профессор будет использовать для защиты ту же идею безумия. Ничего не может быть проще: смотрите, этот человек меня обвиняет. Он воображает, что раскрыл преступный замысел. Послушайте, какую несусветную чепуху он говорит. Он болен. Он у меня лечится. При нем дипломированная сиделка. Вот и все.

– Я не спорю, – детектив поморщился. – Времени нет, вот что.

– Мистер Саммерс, вы зря упрямитесь. Я уже говорила: в больнице вы ничего не сделаете. Меняйте тактику. Вспоминайте все – и прямо сейчас.

– Я не могу менять тактику. Понимаете, не могу! Вас вот-вот заберут, а мне слишком мало известно. Версий – миллион!

За окном ворковали голуби.

– Если сложить все детали, – доктор подняла руку в мирном жесте, – выходит, что Клауса послали к девушке после того, как вас привели. В момент, когда я вошла в эту квартиру, у меня взяли вещи. Мою комнату Гертруда показала только вечером. Более того. Думаю, девушку увезли сразу. Клаус пошел за ней, как только вы крикнули у двери.

Саммерс щурился от солнца.

– У нас есть еще третья кровать.

– И цветы.

Оба машинально посмотрели на стол – цветов в комнате уже не было.

– А вот остальных девушек увезли раньше, – Д.Э. Саммерс достал револьвер, постелил тряпку и стал разбирать его, чтобы почистить. – Возможно, не сразу. Возможно, сначала одну, потом еще двух.

– Нет-нет, их убрали одновременно, – отмахнулась доктор.

– Ваша комната опустела днем или несколькими днями раньше вашего появления. Если бы в ней оставалась хоть одна пациентка, то, скрывая след от третьей кровати, профессор не позволил бы стелить длинную скатерть. Она могла стать оружием – или орудием. Побега, защиты – или нападения.

Саммерс отложил револьвер. Некоторое время он барабанил пальцами по постели.

– Не согласен.

– Почему?

– А что доказывает, что следы третьей кровати замаскировали сразу? Это можно было сделать и потом, когда в комнате никого не осталось.

Он сунул тряпку в ящик и положил на стол оружие – уже не скрываясь.

– Вы хотите сказать, что следы замаскировали для нас? – спросила доктор.

– Не факт. Но вот что сначала могли забрать одну девушку, убрать ее кровать, затем убрать остальных, и только после этого навести порядок – возможно. Утверждать я бы не стал.

– А я бы стала.

– Да?

– Да.

Доктор Бэнкс подошла к Маллоу, некоторое время наблюдала за его действиями, потом повернулась к Саммерсу.

– Зачем профессору нужно было избавиться от третьей кровати? Чем мешала пустая кровать? Пугала девушек? Напоминала о чем-то?

– А может, он собирался поставить там комод! – рявкнул Д.Э. – Статую Будды! Негра с блюдом! Вариантов – миллион! Вы меня извините, доктор, но ваши выводы поспешны.

– В деле труп, – спокойно продолжила доктор Бэнкс. – На вашем месте я была бы решительнее.

– Меня с часу на час загребут в психушку, – ноздри Д.Э. раздувались. – Вас увезут. А я до сих пор ничего не узнал!

Он вскочил с кровати и стал ходить по комнате.

– Слишком много версий. Что делать? Спешить нельзя. Медлить тоже.

– Ну, во всяком случае, кого-то здесь балуют, – пожал плечами Дюк. – Кому-то таскают цветы и конфеты. Кто-то лопает по пять фунтов клубники и по дюжине трубочек с кремом. В одного человека столько не влезет. Я вам говорю, они там! Девчонки в психушке!

И он пригладил кудри.

Обстановка была накалена, как паяльник. О который М.Р. Маллоу только что обжег палец.

– А я тебе говорю, что это не факт, – скептически усмехнулся его компаньон. – Может быть, в психушке одна девчонка. Просто она любит сладкое.

– Это вы по себе судите? – едко заметил М.Р. Маллоу.

Д.Э. вздохнул.

– Нет. Кто их там разберет, этих сумасшедших. Может, это вообще невеста Клауса. Может, мать. Сестра или любовница. Может, она в положении. Может, это свихнувшаяся богатая тетка с капризами. А может быть и то, и другое, и третье. Четвертое и даже пятое. Причем, одно другому не мешает!

Доктор сказала, что думает про значок.

– В интеллектуальных кругах модно считать общепринятые взгляды на секс всего лишь социальными условностями. У таких девушек редко удачно складывается эта сторона жизни. Лига сексуальных реформ… гм. Девушку могли одурманить наркотиками или напоить. Возможно, она согласилась… на что-то. Затем ее увезли. Одна она была такая, или же их несколько – нам по-прежнему неизвестно.

В комнате попахивало коньяком. Доктор распахнула окно пошире и высунулась на улицу. Вдохнула весенний воздух. Маллоу тоже высунулся. Тем временем Саммерс у них за спиной задумчиво щелкал пальцами.

– Интересно, – пробормотал он. – Массовое помешательство на почве леопардов хоть и возможно – газеты, паника – но одинаковые утверждения, что, мол, профессор пытался или проделал надо мной странные эксперименты – будут выглядеть подозрительно для персонала больницы. Значит, персонал куплен? Или они все там помешанные?

– Не думаю, – возразила доктор Бэнкс. – Явление массового психоза до сих пор не изучено. Это легкая почва для спекуляций. Поэтому я бы не стала утверждать, ни да, ни…

– Ясно, – перебил Саммерс. – Доктор, форсируйте. Нам нужно выяснить как можно больше. Все возможные детали. Как именно он собирается провернуть дело. Любые зацепки. Скорее бегите и… не знаю. Ну, хоть подпоите его, что ли.

– Трезвенник, – мрачно констатировала доктор. – Он сам говорил. Ему маменька не разрешала.

– Маменька! – воскликнул Д.Э. – Доктор, идите. Идите, идите!

– Но куда? – забуксовала доктор Бэнкс.

– К нему, куда же еще! Идите и… ну, что обычно делают женщины, чтобы им показали семейные альбомы и прочую всякую дребедень. Парадные фокусы, любимые игрушки – да что я, вы сами все знаете. Сокращайте дистанцию – и вообще переходите к неформальным отношениям. Пора.

Она сделала шаг к дверям, но вернулась.

– Постойте, но… ведь это значит… я хочу сказать, в этом случае он может подумать, что у меня определенного рода… симпатия.

– Намерения, доктор, намерения, – Маллоу взял ее за плечи и повел к дверям. – Смелее!

– Да, но…

– Не бойтесь, – успокоил с кровати Д.Э. – Обещаю, что ничего такого не случится.

* * *

И доктор пошла к профессору. Ничего объяснять не понадобилось – ей были здесь рады.

Сама доктор Бэнкс страдала.

Профессор слишком близко сидел. Отодвинуться не получалось, потому что он тут же придвигался. Пенсне отсвечивало из-за лампы, и она не могла видеть его глаз. Он метался по кабинету, показывая свои книги, сувениры, родовые идолы диких племен Восточной Африки и коллекцию оружия. Арбалет древнего германца из Северного Тронделага, русский противогаз из Тукумса и палеозойская Венера из Виллендорфа были добыты им собственноручно.

Наконец, ей на колени положили семейный альбом. Герр Сойка и фрау Сойка. Герр Сойка с женой и сыном. Фрау Сойка у фонтана с маленьким Дольфи на руках.

Фото с фрау Сойкой было много. Очень много.

На одном из них она скромно стояла за спиной мужа, производя при этом впечатление, что именно ее решительная рука усадила на стул небольшого господина Сойку. Эта рука опиралась о спинку, и у герра Сойки-старшего было лицо мальчика, которому велели стоять в углу.

Между тем господин Сойка, военный ополченец первого разряда, доктор химии, профессор Саксонского Университета, был видным ученым, уважаемым членом общества, кавалером креста «За военные заслуги» и почетным председателем Нидельбаумского общества Трезвости.

Сам профессор Сойка был венцем в третьем поколении.

– Вот, фрау, – его палец ткнул в фотографию. – Я, маленький, с няней. Я в гимназии на вручении ежегодной премии первому ученику. Я был первым учеником, фрау! Я со своими товарищами по службе в запасном учебном госпитале в Диршау.

И, наконец, последнее фото: профессор в форме военного хирурга у крепости Перемышль, показывающий пинцетом огромный зубастый осколок.

– Но мы отвлеклись, – доктор закрыла альбом. – Вы получили мое согласие. Теперь мне бы хотелось узнать, что именно будет входить в мои обязанности.

Профессор встал и прошелся по кабинету. Потрогал золотой диск на полке.

– Вы помните, что я говорил о библейской легенде о сотворении мира?

– Конечно. Вы говорили, что она искажает подлинные события с учетом целей, которые ставило перед собой христианство.

– Именно так. Библейское значение образа змеи, вернее, змея, трактуется, как я уже упоминал, с целью исказить подлинные события. Внушить, так сказать, другой смысл.

– Но какой же здесь может быть другой смысл?

Профессор улыбнулся и взял со стола серебряную статуэтку леопарда.

– Скажем так: чем леопард отличается от льва и тигра?

Доктор не знала, что ответить.

– Also, где спит леопард?

– На дереве? – осторожно спросила она.

– На дереве, – согласился Сойка и любовно протер диск платком.

– Поймите, леопард – та часть картины первоначального мира, которую утаили от нас. Разного рода экзекуторы, которые предоставили для нас явно куцую, дозволенную всем, священную историю, утаили главное. Никакого змея не существовало. То, что принято считать змеем, на самом деле было хвостом леопарда. Да, да, именно свисающим хвостом леопарда! Леопард, который, как вы верно заметили, спит на дереве, и сделал то, что символизирует яблоко, и именно от этого пошел род человеческий!

– Простите, профессор, может быть, вы поясните это место более подробно?

– Согласно одному из мифов, львиноголовый бог Маахес дрался со змеем Апопом – и одержал победу. Змей в Древнем Египте олицетворяет собой мрак, зло, темные силы. Апоп в сознании древних египтян – вечный противник Ра – бога Солнца, то есть, бог Ночи. Таким образом, имеется в виду вообще тьма, или, проще – ночь. Маахес – сын бога солнца Ра. В иероглифах, обозначающих имя Маахес, заложено значение истины и порядка. Бог Солнца, существо, олицетворяющее Свет, часто изображался в виде рыжего котенка. Отсюда опять-таки косвенное свидетельство того, что никакого змея не существовало, а так называемое грехопадение с Евой совершил леопард!

Доктор встала и направилась к полкам. То, что пришло ей в голову, было чудовищно, походило на бред.

– Но каким образом это стало известно? Я имею в виду факт про дерево, на котором спит леопард, про хвост леопарда – что это за миф? Мне никогда не приходилось о нем слышать.

– Об этом говорит сказание великого Бао – существа, духа, который в более привычной нам форме выглядит, как шумерское дерево, то есть, баобаб. Именно в ветвях этого прекрасного дерева отдыхал леопард.

Золотой диск на полке не содержал букв, цифр или каких-либо иных знаков. Он совершенно очевидно был нижней частью маятника дешевых часов, покрытых облезлой позолотой. Он покоился на подставке розового дерева, на которой остались предательски глубоко вырезанные буквы: «Винер-Нейштадт… дистанция 4 мили… 1913». Точной такой формы было кольцо профессора: гладкий золотой диск в деревянной оправе.

– Тогда, может быть, вы укажете источник…

– Ну, об этом много писала фрау Блаватская, – профессор широким жестом обвел книжные полки. – Говоря об истоках цивилизации, она нередко отмечала свои духовные контакты с этим, считавшимся мифическим, существом. Однако, это не так.

Он вернулся к столу и сел, сцепив руки под подбородком.

– Бао действительно жил на юго-востоке Междуречья – современной Месопотамии. Исторически название дерева как раз и образовалось от сочетания его имени – Бао со словом «баб» – что в переводе с шумерского означает «женщина». Таким образом и было зафиксировано, так сказать, начало рода человеческого. Обратите внимание, что именно библейская легенда указывает на то, что река Тигр протекает по территории шумеров, беря свое начало в Эдеме. Проще говоря, она течет из рая, что еще раз утверждает Восточную Африку в качестве колыбели цивилизации.

– Баобаб? – ошеломленно пробормотала доктор Бэнкс. – Тогда как же плод? Яблоко?

– Но это же очень понятно! – воскликнул профессор. – Дарование чуда, дарование яблока, дарование плода просто-напросто изображает собой более приземленный, известный всем, акт.

Он помолчал, торжествующе блестя стеклами пенсне. Затем встал. Бесшумно подошел к ней по ковру.

– Мы, наконец, подошли к сути дела. Дитя, фрау. Дети, рожденные арийками от великого Леопарда, способны воссоздать арийскую цивилизацию.

– Но это странно. Разве не вы говорили о человекоподобных чудовищах – результате противоественных отношений, приведших к вырождению Атлантиды?

Профессор приблизился и уставился на нее сияющими стеклами пенсне.

– Я говорил о смешении людей с существами низшего порядка. Этому смешению противостоит связь – духовная, физическая и метафизическая – с высшим существом. Леопард станет Отцом новых арийцев. Грядет сверхраса.

Профессора понесло. Он описывал нечто вроде колонии новых атлантов, которую собирался устроить под видом приюта для «девушек, попавших в беду». Оказаться там могли только девушки из хороших семей, как можно более рослые, здоровые, светловолосые и голубоглазые. Не азиатки, не цыганки, и уж тем более не еврейки.

Матери этих детей, спустя несколько недель после родов, возвращались домой. Дети же, по замыслу профессора, оставались. Получив соответствующее воспитание в заведении профессора Сойки, они должны были населить Германию своими потомками.

И для того, чтобы родились первые новые атланты, профессору требовалась помощница. Женщина, которая могла бы держать девушек под контролем. Воззвать к их патриотическим чувствам. Объяснить им идею сверхрасы – и убедить в их великой миссии.

Профессор мог говорить еще долго, но тут постучала Гертруда и позвала обедать.

Глава 33, в которой доктор Бэнкс не может поверить тому, что узнала от профессора. Здесь что-то не так

– Что с вами, сэр? Кто обидел эти глазки? Ты чего? – поинтересовался Джейк, когда доктор и его компаньон вернулись после обеда.

Дюк отмахнулся, но руки его, когда он закуривал у распахнутого окна, тряслись. Его всего трясло.

Разговаривать о том, что произошло, он отказывался. М.Р. выдала доктор. Оказалось, что за обедом профессор сначала выражал недоумение тем, что Фрейд резко не одобряет возросшего интереса Юнга к паранормальному, называет это впадением в мистицизм и «настоятельно советует» Юнгу оставаться в рамках науки. Это до такой степени задело профессора Сойку, что он недолго изображал спокойствие и рассудительность, а уже прямо сказал, что Фрейд – просто выживший из ума старый ж… еврей. При этом он прямо-таки сверлил Маллоу взглядом. Затем рассуждал вообще о вреде евреев для европейской цивилизации. Цитировал де Гобино с его теорией рас. И, наконец, перешел к тайному еврейскому правительству – заговору, который необходимо разрушить.

Д.Э. Саммерс закинул руки за голову.

– Я прямо-таки вижу, – произнес он, глядя в потолок, – масштабное полотно: «Профессор Сойка разрушает заговор тайного еврейского правительства». Вообразите картину: идет наш профессор на своих двухдюймовых каблуках. В руках у него меч…

– Большой, я надеюсь? – поинтересовалась доктор Бэнкс.

– Огромный, – Саммерс развел руки. – Экс… Эскимолибур! Этим мечом он поражает…

– На скаку, – заметила доктор Бэнкс, – он, конечно, скачет на коне.

– Да, конечно! – согласился Саммерс. – Только не на коне, доктор. Вы забыли про маленькую лошадку!

– Вы правы. Кого же он поражает своим огромным мечом?

– Откуда мне знать, – Д.Э. пожал плечами, – это еврейское правительство никто никогда в глаза не видел! Оно же тайное!

Получился дикий хохот. Маллоу тоже смеялся, но вдруг остановился и спросил:

– А что, доктор, удалось вам узнать подробности дела?

Доктор выглядела несколько скованно. Она сложила руки, словно обнимая саму себя.

– Если коротко, я нужна ему, чтобы держать девушек под контролем.

– И что это значит?

– Помочь убедить их дать согласие участвовать в диком эксперименте.

– Это понятно. Каков будет сам эксперимент? Новое сердце? Переливание крови в мозг? Пересадка головы?

– Нет. Все еще хуже.

– Ну так? – поторопили ее.

– Речь идет об искусственном оплодотворении.

Двое джентльменов оторопели.

– В каком смысле? – глупо спросил Д.Э.

– В прямом, мистер Саммерс.

– Вы хотите сказать, что врач, профессор физиологии, видный ученый – не знает основ племенного животноводства? Не в курсе, что ничего не выйдет у коровы и козла?

– Это не элементарный вопрос. Он в курсе, что все прекрасно получается у кобылы с ослом, и у коня с ослицей. У львицы с тигром и у льва с тигрицей. Кстати, здесь довольно интересно. В качестве примера он приводит гигантского пещерного льва – якобы тот как раз и был подобным гибридом.

– Мисс Бэнкс, – Саммерс прокашлялся. – Я, м-м-м, вышел из того возраста, когда начинают с пчелок и цветочков. Вы врач. Давайте прямо.

– Я, я говорю прямо. Он думает, что человек может совокупляться с леопардом и давать потомство. Невероятно, но это так! Он указывает на наскальные рисунки, скульптуры, всех этих Бастет с головой кошки и сфинксов. Ссылается на легенду о Минотавре, грифонов, все эти культы животных, всю эту древнюю мифологию.

Доктор выглядела больной, глаза ее блестели сухим блеском, бледные щеки раскраснелись, как если бы она выпила. Маллоу перевел взгляд на компаньона.

– Э-э-э, доктор, вы, пожалуйста, не волнуйтесь, – мягко и осторожно сказал тот. – Мы все поняли. Профессор каким-то образом полагает, что мифы были реальностью.

– А, хм-м-м, для чего же ему… – Маллоу замялся. – Я хотел сказать, к чему ему, хм-м-м, такие сложные манипуляции? Ну, ладно, искусственное оплодотворение. Зачем кого-то в чем-то убеждать? Ведь можно обойтись без согласия девушек. Снотворное? Наркотики? Насилие?

– Наркотики некоторым образом не помогут. Насилие также некоторым образом… – доктор не смотрела на мужчин. – Животное – только часть процесса. Все дело в энергии Солнца. Профессор хочет, чтобы девушек оплодотворил Леопард.

Воцарилась пауза.

– Как? – потребовал Д.Э. Саммерс.

– Сначала должна произойти космическая связь астрального Предка с земным животным. Как только Предок войдет в земное тело, вступает девушка.

– Ну-ну. И что?

– Что же вы такой непонятливый. Следует coitus. Физический акт.

Саммерс даже присвистнул.

– А… э… ну, и фантазии у нашего профессора! – сказал он, придя в себя. – Действительно, как вы сказали, амбиции. Он сам-то в своем уме?

– Спросите что-нибудь полегче.

– Ну и поганый же извращенец! – Маллоу передернуло.

– А? – переспросил Джейк тем самым наглым тоном, который так бесил доктора. – Дело с животными вам представляется более мерзким, чем вся эта теория господствующей нации? Впереди идут колбасы благородной белой расы? Ладно-ладно. Не отвлекай доктора. Доктор, излагайте.

– То, что сказал профессор, совпадает с нашей версией. С его слов одна претендентка была более или менее готова решиться. Окончательный разговор должен был состояться наутро. Но в тот вечер привели вас. Девушка услышала мужские крики, перепугалась, у нее случилась истерика – и пришлось отвезти ее в больницу. Профессор хочет, чтобы я патронировала ее. И есть другие.

Маллоу присел на край стола.

– Значит, наша идея с криками сработала. Джейк все-таки привлек внимание кого надо.

– Привлек, – Саммерс закусил большой палец. – Значит, нам кое-что известно об одной девушке из… трех, похоже.

Он повернулся к доктору и долго не мог ничего сказать.

– Что? Что? – спрашивала она, но Саммерс только с ужасом смотрел на нее.

– Сейчас поймите. Вы должны это понять. Вы же такая умная! Ну, не можете же вы не понимать, если все время говорите мне быть благоразумным. Иногда надо уметь проигрывать.

Маллоу, который до того с досадой кусал нижнюю губу, молча кивнул.

– Как? – растерялась она. – К чему вы все это…?

– Прямо сейчас отправляйтесь к… дай ей адрес, быстро. Доктор, сможете быстро переписать? Кто знает, вдруг вам придется…

Маллоу уже вынул из кармана жилета железнодорожный билет – кусочек картона – на котором было написано: 32, площадь Марии-Терезии. Адрес, где остановились отец и Найтли.

– Я ее отвезу. Одна, ночью, в этом свихнувшемся городе – тут и без штучек профессора может быть что угодно.

– Давай. Я их отвлеку, если… ну, отвлеку.

– Я так понимаю, что мое мнение… – ледяным тоном начала доктор Бэнкс.

– Слушайте, ну какое ваше мнение. Мы спасаем свои шкуры, все втроем! Понятно?

– Нет. Мне ничего не понятно. Вы ничего не объяснили!

– Мисс Бэнкс, – Маллоу взял ее руку. – Времени ни секундочки. Будьте хорошей девочкой, ладно? Как бы не вышло, что мы уже опоздали!

– Что… почему…

– Потому что никаких девушек нет, – Саммерс смотрел не на нее, а на дверь. – Я даже не уверен, что они были. Но если были – их уже нет. Так до сих пор и не поняли? Это ловушка. Сойка не нужна помощница. Вы – жертва.

* * *

Положение дел дошло до доктора довольно быстро. То, что представлялось таким смутным, обрело ясные очертания. Маллоу так и держал ее за руку, а она стояла, не в силах поверить. Как можно было быть такой слепой! Конечно, ее метят в жертву! Но тогда получается…

– …Но тогда получается… что вас…

– Да, – Маллоу нервно засмеялся. – Нас уберут. Ну, господа? Сорваться сейчас будет подозрительно, но остановить нас не выйдет.

Саммерс хмуро вынул револьвер, прокрутил барабан.

– Чем скорее, тем лучше. Перед тем, как вы вернулись с обеда, Клаус куда-то звонил. Горничная зашла как будто узнать, не надо ли мне чего, а сама дверь два раза проверила – хорошо ли закрыла.

– И вы не слышали, куда он звонит? Или все-таки смогли?

– Да здесь хоть подслушивай, хоть не подслушивай. Что дверь, что стены. Попробовал через щель под дверью – так в прихожей ковер. Хоть не дыши, хоть умри – ничего не слышно.

«Значит, наша идея с криками сработала, – вспомнилось доктору Бэнкс. – Джейк все-таки привлек внимание кого надо». Получалось, что звуки извне не проникают только в эту комнату. Услышал же кто-то крики из прихожей?

Она попробовала утешить:

– Но ведь что делается у нас, тоже не слышно. А это плюс.

Часы на столике у кровати Саммерса показывали без четверти семь. Их тиканье нарушалось негромким писком – Маллоу передавал отцу радиограмму.

Доктор Бэнкс пошла собирать вещи. Маллоу убрал передатчик назад в кресло и полез под кровать за чемоданом. Саммерс встал, чтобы одеться, но его повело. С носками в руках он присел, вдохнул поглубже, чтобы унять неизвестно откуда взявшийся звон в ушах, мотнул головой.

Последнее, что он видел затуманенными глазами – торчащие из-под кровати ноги М.Р. Маллоу.

* * *

Steinweisweg,

Шенбрунн

Без четверти девять вечера

Строгие геометрические фигуры кустов и деревьев, прекрасные скульптуры нимф и богов, журчание фонтанов, стеклянные павильоны в лучах солнца – какая тишина, какая благодать! Красивые узоры на земле были пересыпаны красным битым кирпичом и белым битым фарфором, словно храня в себе вопли тысяч домохозяек. И за всем этим следили своих постаментов сфинксы. Сидящие и лежащие скульптуры женщин с телом льва окружали парковые дорожки.

Химик и изобретатель прогуливались. Делали они это по-стариковски неторопливо.

– А ведь Сойку что-то задерживает, – говорил изобретатель. – Как видно, чего-то недостает для эксперимента. На ночь глядя! В зверинец!

– Без вашего изобретения мы бы все пропустили. Радиопередатчик в инвалидном кресле – превосходно, превосходно! Кроме того, у нас есть и косвенное свидетельство: фигурант выглядел взволнованным.

Мистер Маллоу с сомнением почесал бороду – натуральную бороду под накладной. Кроме накладной бороды – рыжей бороды! – на нем был такой же парик, только еще более рыжий.

– Ну, для волнения-то у него могло быть много причин. Например, он сразу заметил нас. И тем не менее… и тем не менее…

Фигурантом был Клаус. Справочники «Вся Вена «за 1926 год, и за 1925, равно как и за прошедшие десять лет, о нем не упоминали. Можно было подумать, что этого человека не существует. Но двумя стариками двигала не дотошность, а жестокий жизненный опыт. Людей без прошлого не бывает. В библиотечных полках рылись три дня.

– После войны все занялись не тем, – пачкая рукава пылью, говорил тогда Найтли. – Все перепуталось, все переменилось. Европа прямо-таки сдвинулась с места.

– И не говорите, коллега. Почти все документы теперь поддельные.

– Ваша правда. Но прошлое-то осталось там. Нашел! Вот он!

И химик раскрыл справочник 1914 года.

«Клаус Р. Либих – Член Императорского королевского общества ветеринаров. Автор брошюры “Проблемы искусственного осеменения”, “Jahrbuch fuer Veterinärmedizin”, 1912 г.».

И вот теперь они шли к зверинцу. Трость изобретателя и зонт химика стучали по каменной плитке.

– Коллега! – изобретатель указал тростью. – Взгляните!

На постаменте стояла колесница. О ее колесо терлась мордой пантера. Фигура на колеснице изображала здоровенного мужчину в римской тоге, похожего на казака в бане, завернутого в простыню. Колесницу тащили лев и тигр.

«Марк Антоний», – было написано на постаменте.

– Очень возможно, – оперся на зонт старый химик, – что это и свело его с ума. Вена – странный город. Безумие здесь как ядовитые испарения висит в воздухе.

– Коллега, идемте. Я вижу нашего фигуранта.

Из ворот зверинца вышел Клаус и быстрым шагом направился по дорожке.

– Он нас заметил! – смущенно пробормотал профессор Найтли и поправил синие очки.

– Боюсь, уважаемый коллега, наш вид уж слишком эксцентричен.

– Это и хорошо! Никому не придет в голову подозревать так вопиюще эксцентричных типов!

Ассистент профессора Сойки кинул в их сторону взгляд – и на всякий случай свернул в сторону. Его догнали. Клаус ускорил шаг. Его преследователи сделали то же самое. Клаус изменил направление, затем, видимо, решил срезать круг и свернул за памятник Марку-Антонию.

Подзорная труба мистера Маллоу, которой не повезло от того, что разные полезные приспособления сделали ее слишком тяжелой, продемонстрировал свои преимущества во второй раз.

«Воскресно-понедельничная газета»

Происшествия

Вчера в Шенбрунне произошло нападение на господина К.Л. По его словам, нападение совершили двое неизвестных, одетых как для костюмированного бала. Оба были в париках и накладных бородах – один в рыжей, второй в черной. Господина К.Л. оглушили подзорной трубой и, по его словам, хотели ограбить. При пострадавшем находилась довольно крупная сумма. Кроме того, нам нем имелись серебряные запонки и галстучная булавка. Его одежда довольно дорога. Однако, осмотр показал, что у него ничего не пропало. Если бы не большая шишка на затылке пострадавшего, у полиции были бы все основания подозревать его в даче ложных показаний.

Последнее время вообще участились жалобы на насилие, совершенное при помощи подзорной трубы. Так, несколько дней назад с подобной же жалобой обратился сторож Вагнер-шпиталь. Он является бывшим пациентом больницы и, вероятно, нездоров. Нельзя не отметить общий характер таких жалоб: у всех отсутствует какой-либо мотив. Со слов «пострадавших «следует считать, что на них совершили нападение, не руководствуясь ни личной неприязнью, ни соображениями выгоды. Не хотят же все эти люди сказать, что в городе орудует маньяк, единственное утешение которого – оглушать людей подзорной трубой? Для этого нужно обладать недюжинной силой, которую трудно заподозрить у единственного лица, подходящего под описание – иностранца в синих очках. О нем наша газета писала несколько дней назад.

По всей видимости, эксцентричная внешность и поведение этого человека стали причиной массового психоза у неуравновешенных граждан.

Как отмечают психиатры, подобные явления часто имеют обострение осенью и весной.

Глава 34, в которой ничего не известно о судьбе доктора Бэнкс

30 марта 1926 года

утро, 6.30

– Доктор! Доктор Бэнкс! – Маллоу постучал в дверь еще раз.

Никто ему не ответил. И к двери никто не шел. Внутри не было слышно никакого движения.

– Гертруда! – он хлопнул по соседней двери. – Скажите мадам, что я хочу…

Но девушка внезапно перестала понимать по-английски, и даже по-немецки, и только лепетала на незнакомом языке. Не то венгерский, не то русский – что за черт.

М.Р. Маллоу понадобилось не меньше десяти секунд. Потом он понял.

* * *

В комнате до сих пор витал запах эфира. О судьбе доктора оставалось только догадываться.

– В полицию бесполезно, – тупо произнес Джейк, потирая виски после странного обморока. Оба сидели на кровати. Оба смотрели в пол.

– К послу тоже, – сказал Дюк Маллоу.

– После того, как я изображал психа, со мной просто разговаривать не станут. А после того, как мы расскажем про фальшивого оккультиста…

– Ну, тут можно было б сказать, что шутка. Что, пошутить нельзя? Дело не в этом. Посол просто разведет руками и скажет, что, конечно, сделает все зависящее, но ведь не может бегать за каждым, кто исчезает в венских борделях.

– Она даже ушла вчера, так, словно знала… Какой я идиот. Ее нельзя было отпускать!

– Тихо, не ори. Что теперь-то. Теперь только надеяться.

– Иди. Звони отцу.

– А если за это время…

– Иди! Про нее только не говори пока. Успеется.

С тяжелым сердцем Маллоу вышел из квартиры. Спустился на лифте, прошел через двор, вышел на Грабен и направился к телефонной будке.

– …пробирка обычная, лабораторная, с глухой пробкой, – ничего не подозревая, рассказывал отец в трубку. – Мы, конечно, положили ее назад. Брать было слишком рискованно. Эта штука у него закутана в такой хороший слой газет, что мы нашли ее по оттопыренному карману. И все равно попахивала. Если прибавить к этому его род занятий… словом, мой коллега высказал гипотезу. Он убежден, что Клаус вез из зверинца выделения половых желез самки леопарда.

– Боже милостивый, – пробормотал М.Р. Маллоу.

– Как их получили, нам неизвестно, но теоретически вещества могут наносить на кожу женщины, чтобы вызвать влечение у самца. Сэр? Сэр! Ты меня слышишь? Что там у вас происходит?

Изобретатель услышал в трубке далеекий грохот, несколько непечатных слов, которые произнес его сын, а затем связь прервалась.

* * *

Когда компаньон не вернулся ни к обеду, ни после обеда, сомнений больше не было. Саммерс лежал с закрытыми глазами и револьвером в руках. Час проходил за часом. Наконец, как будто хлопнула дверь в прихожей. Кто-то входил к нему! Детектив прокрутил под одеялом барабан и продолжал изображать сон.

– Уберите оружие, мистер Саммерс, – негромко попросила доктор Бэнкс.

Он так и сел.

– Жива, цела, ничего не случилось, – она тоже присела рядом. – В Вагнер-шпиталь ждут высокое начальство. Я проснулась в такси и увидела больных во дворе. Они стояли шеренгой, репетировали больничный гимн и туда все время приводили новых. Персонал очень занят, принять нас было некому. Пока мы сидели в такси, во дворе два или три раза начиналась драка. Кого-то перевели в буйное. Клиника очень большая. Профессор там. Ему придется остаться на торжественный обед. После этого будет неофициальная часть. Так что, как видите, Клаусу пришлось ехать со мной назад.

– Не может быть.

– …А больным дадут букеты, чтобы ими махать. Жаль, что вы этого не видели.

Доктор говорила абсолютно бесстрастно. Саммерс долго смотрел ей в лицо.

– Хотите выяснить, не стала ли я двойным агентом? – она сделала безумные глаза, оскалила зубы и зашипела. – Я что-то чувствую себя странно. Мне кажется, у меня кошачья душа.

– Клаус что-нибудь объяснил?

Доктор пожала плечами.

– Зачем? Все равно мне никуда не деться. Он не даст мне уйти. Я только вот что хочу сказать. Мистер Саммерс, пожалуйста, выслушайте меня.

– Что, про девушку, которая, возможно, еще жива? – детектив полез за сигаретами.

– Значит, вы все понимаете, – с облегчением проговорила доктор. – Хорошо. Я надеялась на ваш характер. Сможете не курить?

– Нет, не смогу. Маллоу исчез.

Саммерс запретил доктору покидать их комнату, то требовал почитать что-нибудь вслух, то жаловался на угнетенное настроение – якобы его мучают предчувствия, то ссылался опять на запах хищника, и уже затруднялся, что придумать еще.

– Может быть, ему пришлось поехать к отцу? – доктор поправила пациенту подушку.

Он молчал.

– Может, он что-нибудь обнаружил?

Молчание.

– В конце концов, могут быть разные обстоятельства. Мистер Саммерс! Нельзя так сразу падать духом!

– Я не падаю, – глухо выговорил он. – Клауса я беру на себя, а вы уходите. Берите машину, поезжайте к нашим, на площадь Марии-Терезии.

– Подождите. Ведь вы сами сказали…

– Да. Я дам знать.

– Что вы собираетесь делать?

– Сдамся в психушку. Вы же видели, что профессор хочет записать меня в психи. Пусть записывает. А я ему помогу.

– Нет. Нет, подождите! Этого нельзя делать!

– Это единственное, что можно сделать, – жестко сказал он. – Мне не грозит стать жертвой вивисекции. А вы уходите.

Доктор Бэнкс собралась с мыслями, чтобы объяснить свое мнение, но тут в прихожей открыли двери, послышались невнятные голоса. Через минуту в комнату вошел Сойка, а вместе с ним…

20.10

М.Р. Маллоу не мог сообщить о себе. Ни по телефону – второй аппарат стоял в кабинете профессора. Ни отцу радиограммой. Он и к отцу поехать не мог.

Подвода, груженая бочками, въехала в авто компаньонов. В «Слепую лошадь». Это была подвода известной кондитерской фабрики, она везла бочки с ромовой эссенцией. Фонарь авто разрезал один шпагат, потом второй, потом лопнул третий и сверху с грохотом покатились гигантские бочки.

Душераздирающе. М.Р. Маллоу не привык, чтобы с его машиной происходили несчастные случаи без спроса. К тому же и подозрительно – слишком вовремя это произошло.

Он вернулся в табачную лавку. Спросил там справочник. Нашел объявление, обещавшее хороший американский грузовик, который «быстро и дешево доставит ваш автомобиль в мастерскую«. Мастерская была в двух шагах, но пришлось торчать на улице, боясь уйти даже на минуту, чтобы позвонить и успокоить отца. Через полчаса приехал облезлый «фиат». Он хромал, дребезжал и сам-то еле передвигался.

В мастерской М.Р. считал каждую минуту, едва не свихнулся, но победы так и не одержал. За самые щедрые подношения авто не мог быть починен раньше, чем завтра утром. Маллоу смог вернуться только к восьми часам. И теперь ему было страшно.

– …Согласен с вами, различия в психике восточного и западного человека слишком сильны, – услышал он, стоя у лифта.

– Всегда склонялся к тому, что восточные идеи вредны для западной публики. Теософам не следует внедрять их в Европе.

Шаги отдавались эхом. Двойные шаги. Видимо, те, кто поднимались, решили не ждать лифт.

– Истинно так, доктор Юнг, истинно так, – ответил голос профессора Сойки. – Западная Европа должна двигаться своим путем.

– Безусловно. Я, видите ли, всего три дня, как из Цюриха и…

– Европа – проводник космического разума. Абсолют – вот миссия европейской цивилизации. Я глубоко согласен с вашей теорией коллективного бессознательного. О да, оно сотворяет мир, оставаясь при этом некой хаотической творческой силой.

Упорядочивание беспорядочного – а потому и бессмысленного, иррационального творчества – вот, что надлежит сделать. Индивидуализм препятствует росту благосостояния общества. Люди не хотят чувствовать себя частью целого, а от того не в силах создать единой, сильной культуры. Азия в этом смысле также не может служить нам образцом. Европеец слишком развит, чтобы безоглядно служить сюзерену. К тому же, подобная структура общества искусственна. Она противна нашей природе. Это лишь создаст почву для спекуляций. Развитие европейской цивилизации должно вернуться к естественному пути.

Чувствовалось, что эти слова привели Сойку в большое волнение.

– Эволюция сп-праведлива – но не всякая, – раздавался в полутьме его голос. Где-то на самом верху хлопнула дверь лифта и Маллоу сейчас же вызвал его вниз. – Справедливая эволюция есть идея эволюции, подчиненной природной иерархии вещей. Эволюции, управляемой силой космоса. Искажение влияний на земную иерархию существ искажает и судьбу существ в этом мире, в параллельном мире и в любом другом мире. Неискаженные же космические влияния на судьбы, на иерархическую лестницу людей, создают, в конце концов, на вершине этой лестницы высшую расу. Лестница космических иерархий! Как это верно! Справедливая эволюция! Мы все должны работать ради новой Австрии! Ради здоровой Европы! Ради нашей…

Его голос заглушил грохот спускавшегося лифта.

– ….Безусловно, безусловно, – вежливо произнес Юнг, когда лифт спустился и из него вышла незнакомая дама. – Однако, вы упоминали, что дело срочное?

Несколько шагов – и тишина. На четвертом этаже позвонили в дверь.

* * *

Он вошел как раз вовремя.

– Мне сказали, что вы не помните своей прошлой жизни.

– Не помню, – ответил Д.Э.

– Даже своего имени?

Пациент отрицательно помотал головой.

– Не помните или не хотите помнить?

Юнгу не ответили. Ему было лет пятьдесят, он начинал полнеть, лицо его было бледным, рот – нервным, глаза – тревожными. На породистом носу сидели очки. Под носом топорщились усы щеткой. Жемчужная булавка покоилась в его галстуке.

– Вы перенесли в детстве душевную травму? – Юнг вымыл руки и принял из рук профессора полотенце.

– Я никого не знаю, кто вырос без нее, – фыркнул пациент.

– Вы можете описать кого-то из тех людей, кто, как вы говорите, выросли с душевной травмой?

– А что, вокруг меня мало людей? Вот вы хотя бы. Вспомните. Ну? Насилие, которое приходилось терпеть? Унижение, которого было сколько угодно? Собственные гнусные поступки?

– Боюсь, что прямо сейчас не смогу припомнить, – Юнг сел. – А вы помните?

– И я не помню.

– Хорошо, – Юнг оперся ладонями о колени. – Может быть, вы помните что-то, что для вас важно?

– Пожалуйста. Любимое дело.

– Какое оно?

– Я забыл.

– Может, у вас получится назвать другие важные вещи?

– Ну, например… – пострадавший перевел взгляд на вошедшего, нагло зевнул и сказал: – ну… друг.

– У вас есть друг?

– Вон, стоит. Говорит, что друг.

– Есть для вас еще что-нибудь важное?

– Да. Деньги.

– Вы богаты? У вас много денег?

– Вон тот говорит, что да.

– Вы хотите сказать, что не помните?

– Нет, не помню.

– Больше ничего важного?

– Нет, ничего.

– Может быть, вы не хотите что-то обсуждать с кем-то из этих людей?

– Доктор Юнг, есть вещи, которые не обсуждают ни с кем.

– Вероятно, вы не хотите обсуждать их со мной?

– Ни с кем, я сказал. Когда я говорю «ни с кем», это значит, ни с кем.

– Я бы посоветовал вам быть более открытым. Абсолютно все обсуждать можно и нужно.

– Вы правда в этом уверены? Тогда вы идиот.

Повисла тишина. Сойка шептал Юнгу в ухо. В тишине отчетливо прозвучало слово: «госпитализация».

– Какая еще госпитализация! – рявкнул американский оккультист. – Так я вам и дался! Разбежались!

Доктор нагнулась поправить пациенту подушку и со значением посмотрела ему в глаза.

– Хорошо, – продолжал Юнг. – Давайте все же поговорим о том, что у вас в душе. О чем вы думаете? Что вас тревожит?

– Не ваше дело.

– Это тоже ни с кем не обсуждается?

– Это обсуждают с близкими. Вы к ним не относитесь.

– Я психиатр.

– Не волнует.

Юнг перевел взгляд на доктора и та успокоительно похлопала пациента по руке.

– Почему вы мне не доверяете? – спросил доктор Юнг.

– Вы сами себе не доверяете.

– Почему вы так думаете?

– Тот, кто доверяет себе, не трется среди шарлатанов.

– Почему вы считаете оккультизм шарлатанством?

– Спросите это у себя.

Юнг пристально смотрел на пациента.

– О, Ге-енрих! – запел тот в потолок. – Да, Ге-енрих! Айзенштайн!*

[О, Генрих! Да, Генрих! Айзенштайн! – Слова из арии тюремного сторожа в оперетте Имре Кальмана «Летучая мышь»]

На люстре звякали подвески. Больной не обращал на психиатра никакого внимания.

– Я вам не нравлюсь? – спросил Юнг.

Саммерс перестал петь.

– Я что, похож на педика?

– Слово «нравиться» необязательно имеет именно такой смысл. Вас тревожит возможная гомосексуальность?

Пациент не удостоил его взглядом.

Опля!

Закат угас

Опля!

В полночный час

Сладко девчонки манят нас!

Лизхен,

Уже темно,

Гретхен,

Открой окно,

В полночь распутство – не грешно!

Опля, Йозефинхен,

Резво попляши,

Задери юбчонку,

Ножки покажи,

Я тебе за ласки

Щедро заплачу,

Усами кое-где пощекочу!*

[Ария из оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка». Heißa! Die Nacht erwacht – Juppla, Josefinchen, juppla, tanz mit mir! (В русском переводе «Мы – дети цирка»]

Психиатры молча наблюдали это безобразие.

– Не беспокоят ли вас головные боли? – спросил, наконец, Юнг.

– Да у меня от вас голова болит.

– У вас болит голова? – тоже спросила доктор Бэнкс.

– Да меня вообще от всего этого тошнит.

– Что вы говорите. Ну, хорошо. Вас раздражают звуки? Запахи? Они кажутся вам слишком резкими?

– Раздражают? – пациент осклабился. – Еще как. И звуки, и вонь эта земляничная, и…

Юнг отошел к окну. Сойка пошел следом. Юнг попытался сделать вид, что не заметил этого, но был ухвачен за фалды.

Доктор Бэнкс сидела к ним спиной и они не видели, как она делает пациенту страшные глаза, и как тот отвечает ей спокойным взглядом. Доктор сосчитала больному пульс, попросила последить глазами за ее пальцем.

«Вы не понимаете, что делаете!» – почти беззвучно прошептала она. И услышала такое же беззвучное: «Не мешайте!».

После чего пациент схватил ее за рукав и запел:

Усмири, чертовка,

Сердца томный жар,

Загляни в духовку,

Там уже пожар:

Были апельсины —

Стало черт-те что,

Но песенка отменная зато!

– Пойдемте, коллега, – раздался голос Сойки. – В кабинете вам будет удобнее.

И они вышли. Доктор Бэнкс отправилась следом.

Сотрясение мозга, вполголоса напирал Сойка, могло спровоцировать психоз. Помрачение сознания, аффектированность, психопатические синдромы – типичное начало паранойи.

Юнг был задумчив.

– Пожалуй, – произнес он, – пациент аффектирован.

– Пациент говорит неприятные для вас вещи, – вмешалась доктор Бэнкс, – это не означает патологии. Он резок, он зол, он вам не доверяет – а почему, собственно, должно быть по-другому? Насколько я знаю, это не он пригласил вас сюда, и не он обратился за помощью. Вы психиатр и можете положить его в больницу. Его тревожат нарушения памяти. Доктор Юнг, вы действительно думаете, что ваш визит расположит больного к доверию?

– Да, но… – попробовал влезть Сойка.

– …однако, от своего коллеги, – продолжал Юнг, – я получил иную картину.

Он прошелся туда-сюда.

– Пациент агрессивен.

– Вы на его месте тоже были бы недовольны, – отрезала доктор Бэнкс.

– Он сексуально озабочен.

– Меньше вашего.

Юнг обернулся.

– Вы на его стороне, не так ли?

– Я на стороне фактов, – холодно ответила доктор Бэнкс. – И как врач хотела бы напомнить, что ретроградная амнезия требует бережного отношения. Моему больному вредно эмоциональное напряжение. Вы его мучаете.

– Хорошо, – Юнг остановил ее спокойным движением. – Пойдемте к нему.

Они вернулись в комнату и Юнг спросил:

– Что вы помните? Все, что угодно. Любые фрагменты, которые сохранила ваша память. Воспоминания детства или…

– Чего? – грубо спросил Саммерс.

Юнг повторил.

– Я помню, как в детстве хотел убить своего отца.

Теперь они с Юнгом смотрели в глаза друг другу.

– Так, – бодро сказала доктор Бэнкс. – Вы вспомнили отца? Это большой прогресс.

И, не давая никому вставить слово, продолжала:

– За что же вы хотели его убить? Он вас обидел? Плохо с вами обращался? Он унижал вас? Оскорблял? Бил?

– Он… он… э… да!

– Ничего удивительного, – доктор кивнула через плечо психиатрам. – Ну, больной, вы, конечно, помните, как это было?

– Еще чего, – пробормотал тот. – Не помню, вам говорят!

– Но ведь такого не может быть, – она улыбнулась. – Достаточно увидеть вашу реакцию. Вы, наверное, просто не хотите говорить об этом. Хорошо. Не говорите.

Она откинулась на спинку стула.

– Полагаю, теперь вы можете назвать его имя?

– Чье?

– Вашего отца.

– Я не помню его имени. Всю жизнь называл его старым индюком.

– Что же вам напоминало эту птицу? Его голос? Его лицо? Его поведение?

На пациента напал кашель.

– Дайте ему воды, – потребовала доктор у Маллоу.

Когда тот подошел с полным стаканом и собрался присесть на табурет, то вдруг с размаху сел на пол. При этом он сбил с ног доктора. Доктор сделала шаг назад и сбила табурет, табурет попался под ноги Сойке, Сойка – Юнгу, все повалились на постель, последовала свалка, возгласы, извинения и радостный гогот пациента.

«Не подыгрывайте ему! – прошептала доктор на ухо Маллоу, пока ей помогали встать. – Это будет напрасная жертва».

«Быстро вспоминайте все!» – проскрежетала она на ухо Саммерсу, улыбаясь, однако, доктору Юнгу.

– Не помню! – рявкнул пациент. – Не помню я ничего!

Тут Маллоу поднялся, доктор потеряла равновесие и Саммерсу пришлось ее подхватить.

«Решили испортить дело?» – шепнула она. Ответа не получила и одарила обоих испепеляющим взглядом.

– Вот что, доктор, – М.Р. Маллоу пригладил свои кудри и сунул руки в карманы, – мне кажется, уже можно ему немного, э, помочь.

Он повернулся к психиатрам, всячески демонстрируя многозначительность.

– Вы разрешаете, доктор Бэнкс? – спросил он затем.

– Разрешаю.

Тогда ассистент американского оккультиста достал из кармана брюк некий предмет.

– Вот, – произнес он. – Вот. Гляди. Вспомнил?

Это была простая золотая печатка, какой запечатывают письма. Обычная вещь с инициалами владельца: «Д.Э.С.». Совершенно такая же, как «М.Р.М.» на руке М.Р. Маллоу.

– Вспомнил? – еще раз спросил он.

Пострадавший вытаращил глаза.

– Это мое, что ли? Дайте. Дай сюда, дурак. Ага, «доктор велела снять», как бы не так! Золотишко хотел прикарманить? Видали мы таких!

И он надел кольцо.

«Сейчас же все вспоминайте!» – ужасными глазами приказала доктор Бэнкс.

Саммерс целую минуту выдерживал ее взгляд. Потом повернулся к Юнгу.

– Да, кстати, доктор Юнг. Что бы вы сказали о человеке, который видит болезнь в том, что я пою? Это запрещено? А если я люблю петь, и, кажется, у меня хорошо выходит? Все равно ненормально? Ненормально, что я пою женскую арию? Обязательно разрешение психиатра, чтобы подобрать репертуар? Ненормально, что мне нравится оперетта, когда профессор предпочитает «Арию молодой китаянки» из оперы Гавнасмита? Почему он не может просто сказать мне, чтобы я заткнулся, если это бесит, а не делать из меня психического больного?

– Так-так, – проговорил психиатр. – Продолжайте.

– Что бы вы сказали о человеке, который до того озабочен размерами некоторой части тела, что валит эту озабоченность на меня, хотя я и вообразить не могу, откуда он это взял. Меня эти мысли лет с тринадцати не навещали. Доказать? Нет? Отлично. Что вы думаете о человеке, который чуть с ума не сходит от радости, если при нем упомянуть туннель, в который въезжает поезд, и переживает, как будто у него умер родственник, если мне снится он самый, а не туннель, не столб и не подвода? Да, у меня грубые, прямолинейные сны. Бывают и такие. А отчего уважаемый профессор так волнуется, если ему сказать: «длинная кошка»?

– Длинная кошка? – удивился Юнг.

– Да. Длинная кошка. Большая кошка. Видите, как он дернулся? И еще маленькая лошадка. От этих вещей он отчего-то приходит в неописуемое волнение. Так что бы вы сказали о нем? Особенно, если ему очень, очень хочется поскорее запихать меня в сумасшедший дом!

– Nein! Клевета! – закричал профессор.

Но было поздно. Доктор Юнг вручил ему визитную карточку, сказал, что вся неделя у него уже занята, но он может принять его в понедельник между семнадцатью и девятнадцатью часами, и покинул квартиру.

Глава 35, в которой профессор Сойка говорит о женщинах по Бульвер-Литтону

– Женщины! – говорил профессор своим глубоким голосом, расхаживая по кабинету. – По Бульвер-Литтону они принимают все важные решения – политика, экономика, коммерция, оставляя мужчинам лишь интеллектуальную, и, если так можно выразиться, социально-культурную сферы. В цивилизации вриль-йа женщины больше и сильнее физически. Женщины, а не мужчины управляют жизнью. Ухаживать за женщиной для мужчины – унижение. Заметьте – унижение! А почему? А потому, что изначально Матери мира принадлежит главенство. Прагматичное женское начало оберегает нас от вредных фантазий. Мужчине свойственно бездумное стремление к свободе. Отсюда желание драться – и посмотрите, к чему это привело! Война, разруха, ослабленное общество запуталось и не может найти сколько-нибудь прямого пути развития. Оно погрязло в спекуляциях! Грязные политические манипуляции – и более ничего. Вот что мы имеем! Тогда как безудержная энергия, свойственная мужчине, должна направляться разумно, рационально. Я говорю вам: если бы миром управляли женщины, войны исчезли бы как явление. Сберегающее женское начало – вот что должно направлять нас! Общество, в котором власть принадлежит женщинам – сильным, умным, производящим здоровое потомство. Это потомство направляет все силы на пользу обществу – вот сверхраса! Развитая, сильная, непобедимая – только так можно достигнуть вершины цивилизации – и удержаться на ней!

Доктор сосредоточенно смотрела в семейный альбом, опять лежавший у нее на коленях.

«Стоит в романе появиться женщине, как с приключениями покончено», – вспомнились ей слова ее пациента.

Фрау Сойке, матери профессора, на портрете было лет сорок. Бархатное вечернее платье, косы, заплетенные вокруг головы, сияющие глаза – очень хороша. Двойной подбородок, переходящий в шею, несколько портил красоту, но торжественная грация искупала все. К тому же, фрау Сойку окружали мужчины. Если судить по фотографии, это были довольно маленькие мужчины. Или же…

– У вашей матушки был прекрасный рост, – похвалила доктор.

– О, да! Она была несколько выше… – профессор Сойка окинул ее взглядом, – да, если так можно выразиться, немного повыше вас.

Доктор адресовала ему польщенную улыбку.

– Наверное, ваш батюшка был без ума от нее?

– Мамочка всегда говорила, что я вылитый отец. Отец рано умер. Он во всем, если так можно выразиться, полагался на нее. Мамочка управляла домом, хозяйством, вела его дела – и при этом ни на минуту не оставляла меня. Она очень меня любила.

Доктор чувствовала смущение. Она понимала, что ей, если так можно выразиться, предоставляется возможность проявить… выразить… в общем, некоторым образом заменить профессору его мамочку. Делать этого не хотелось. Не сделать этого было нельзя. Собрав волю в кулак, она обняла профессора за плечи.

– Я уверена, ваша мать гордилась бы вами.

– Nein! – всхлипнул профессор. – O, nein!

– Почему? Вы ведь так старались.

– Да, да! Очень старался! – дрожащим голосом произнес профессор.

– Она просто не смогла бы не оценить ваши достижения, ваши умения, все то, чего вы добились. Вы прекрасно справились…

– Nein! – завопил профессор, закрыл лицо руками и зарыдал. – Я не справился! Я никогда не смогу справиться! Я лентяй и бездельник! Я ничего не стою без мамочки!

– Ну, почему же, – дипломатично заметила доктор. – Нет, нет. Вы абсолютно в силах…

– Nein, не в силах! – взвизгнул профессор. – Я оказался бы среди бродяг и преступников, если бы не моя мамочка! У меня порочные наклонности – от отца! Мне нужен Überwachung*.

*[Мне нужен Überwachung – (нем.) присмотр]

С этими словами профессор повалился ей в ноги и простонал:

– Накажите меня.

* * *

Каждое утро, подметая холл, Гетруда задевала метлой медную плевательницу. «Бам-м», – говорила плевательница. Теперь эта плевательница была в руках доктора Бэнкс. Она пристроила вещь под дверь комнаты компаньонов, так, чтобы каждый, кто попробовал бы войти, налетел на нее в темноте, и попятилась внутрь.

– Вот теперь все, – сидя на кровати компаньона, говорил Маллоу. – Ее и тебя силой увезут в психушку, а я… – он запнулся. – Меня… все думаю про эту подводу. Типичный несчастный случай!

Саммерс спокойно взглянул на доктора, которая только что вошла, вынул из-под одеяла револьвер и продолжил чистить.

– Господа, профессор стоит в углу, – сообщила доктор Бэнкс.

– Почему это он стоит в углу? – поразились двое джентльменов.

– Потому что я его туда поставила.

Образовалась пауза.

– А, – протянул Д.Э. Саммерс. – Ну да, ну да…

– Что «ну да»? – она сложила руки на груди. – Вам уже все ясно? И вам, мистер Маллоу?

Оба смотрели на нее.

– Вы не поверите, он хотел…. – доктор с раздражением обнаружила, что начала запинаться. – Ну, то есть, мне показалось, что иносказательно…

Двое джентльменов пристально смотрели на доктора.

– Страшная женщина, – медленно произнес Д.Э. Саммерс. – Дракон.

– Ага, – поддакнул М.Р. Маллоу.

И замолк. Они оба молчали.

– К вашему сведению, он сам меня просил, – заявила доктор.

Никто не ответил ей ни слова.

– Я вижу, вы мне не верите. Так, джентльмены?

Джентльмены молчали.

– Профессор Сойка просил, – при гробовом молчании продолжала доктор Бэнкс, – чтобы я его наказала.

Опять молчание. Которое постепенно нарушилось смешками, затем всхрюкиванием и, наконец, дружным хохотом двоих джентльменов.

– Господа! – пытаясь сама перестать смеяться, выговорила доктор Бэнкс. – Господа, я прошу вас взять себя в руки!

С трудом, кое-как, все трое перестали хохотать и она смогла поделиться информацией.

– ….и в конце концов мне пришло в голову то же, что вам, – закончила она. – Он не остановится. Доказать мы ничего не сможем. И даже выглядеть все будет внешне благополучно. Вас, мистер Саммерс, внезапно увезут. Прислуга даст показания, что вы буйный. Обо мне скажут, что я теперь помощница профессора в его опытах, и что по условиям контракта не имею права видеться ни с кем, кроме родственников, три раза в год. Мне же скажут, что в больнице о вас позаботятся. Найти вас там будет невозможно. Это будет безнадежное дело.

– К бабке не ходи, – подтвердил М.Р. Маллоу.

– На сколько вы его, – Саммерс хрюкнул и зажал рукой рот, – наказали?

– На два часа.

– Но он же старенький!

– В мое отсутствие никто не мешает ему жульничать. Немного.

– Вы что, его на всю ночь пристроить не могли?

– Это подозрительно идет вразрез со свойственным мне гуманизмом.

– А нам что теперь делать?

– Я сделала, что могла. Ничего, я буду входить к нему каждые двадцать минут. Затем я найду, что он недостаточно прямо стоит, или смотрит не в угол, или его спина выглядит дерзко – одним словом, не волнуйтесь. Вопрос в наших дальнейших планах.

Она присела на стул.

– Как я понимаю, вы, мистер Саммерс, вы решили дать нам уйти, а сами собирались проникнуть в больницу. Я хочу, чтобы вы поняли: это очень плохая идея.

– Понял, – не очень охотно ответил он. – Но почему? Почему это я не смогу проникнуть в женское отделение?

– Потому что в психиатрической больнице – и непосредственно в Вагнер-шпиталь мужское и женское отделения чрезвычайно строго разделены. Практически это два государства, разделенные границей. Вы не можете представить, как сурово там соблюдаются правила. Ни шагу в обход инструкций. Санитара, который допустил, чтобы пациент оказался там, где ему быть запрещено, наказывают жесточайшим штрафом. С больными обращаются очень сурово. Особенно, как я слышала, это касается мужского отделения. Обслуживающий персонал состоит из эмигрантов с темным прошлым, пьяниц и бывших тюремных смотрителей. В качестве пациента вы будете бессильны. Вас просто будут связывать, бить, сажать в карцер и пичкать снотворным, пока не разрушат ваше здоровье, а вы действительно не свихнетесь.

– Значит, стоит подумать о другом качестве! – подал голос Маллоу. – Чем мы не эмигранты? Наняться на кухню, а?

– Нет, – отрезала доктор.

Суть ее размышлений сводилась к следующему. Цель профессора Сойки – как можно скорее избавиться от пациента и поместить в больницу. Ее судьба тоже известна. В сложившихся обстоятельствах мистеру Саммерсу логичнее всего возмутиться дурным обращением – и вместе с компаньоном открыто вернуться в снятую квартиру. А мистер Маллоу мог бы, в свою очередь, сообщить, что уже нашел медицинскую сестру, которая возьмется ухаживать за больным. Потом нужно отследить, когда увезут доктора и немедленно связаться с полицией.

– Улики, – возразил ей Саммерс. – У него будет слишком много шансов замести следы. Помните, как вы говорили? Пациенткам сумасшедшего дома никто не поверит. Вам – тоже сомнительно. Мы иностранцы, нас легко выдать за психов. Должны быть неопровержимые доказательства.

На это доктор предложила ему придумать лучший план. План лучше удаваться не хотел. Отъезд всех троих и потом визит в сумасшедший дом с полицией и без доказательств не имел смысла. Несколько отличных дымовых шашек, издающих сильный запах сероводорода по рецепту химика и физика, были отвергнуты: переполох в больнице только сыграл бы на руку злоумышленникам. Странное поведение самого профессора, которое могло бы помочь ему самому стать пациентом, хоть и спасало от покушений, но убивало всякие шансы получить доказательства. Алкоголь исключался. Гипноз, который можно было устроить, снесшись с Фрейдом, не давал гарантий и требовал времени.

Головоломка, как ее ни верти, не складывалась.

Двадцать минут истекли. Было уже десять часов, а Клаус все не возвращался. Доктор сбегала в кабинет профессора.

– Стоит, – гордо сказала она.

– Два часа, – задумчиво пробормотал Дюк. – Освободите вы его, значит, в полночь?

– И не подумаю, – заявила доктор Бэнкс. – Получит добавочный срок.

Саммерс вздохнул.

– Ладно, верю. Что вы замучаете его сегодня – верю. Верю с удовольствием. Я вам даже могу помочь.

– Не надо. Следите, когда появится Клаус.

Двое джентльменов огорчились. В отсутствие доктора они придумали несколько интересных идей.

Трижды она успела навестить профессора. Дважды профессор Сойка получил добавочные полчаса за сутулость. Получил «Словарь психиатрических терминов» на голову. Был пойман за ковырянием обоев в и наказан двумя ударами линейкой по пальцам. За плохую осанку получил бамбуковую трость, которую должен был удерживать за спиной локтями.

Д.Э. Саммерс и М.Р. Маллоу, которые отказывались немедленно покинуть квартиру, также был близки к физическому воздействию со стороны доктора. Всякие разумные аргументы были бессильны.

– Надо идти спать, – сообщила, наконец, доктор Бэнкс. – Я его, наконец, отпустила в постель. С тем, чтобы он встал в семь часов, вылил на себя ведро холодной воды, позавтракал и гулял пешком до обеда. У него, к счастью, шейный радикулит, и он страдает головокружениями. Клауса все еще нет и без распоряжений профессора он нам ничего не сделает. Очень досадно, что ваш отец и мистер Найтли в возрасте и не могут вести слежку круглые сутки.

Доктор прикрыла лицо ладонью, зевнула с закрытым ртом и вышла. За дверью завозились, тихонько звякнула плевательница. Потом доктор заглянула внутрь и сказала:

– Надеюсь, господа, у вас не осталось возражений против моего плана?

Глава 36, в которой начинается большой скандал

Наутро в окно было видно, как ходит у дома профессор. Он погулял по двору (по-видимому, он любил гулять по двору), затем присел на гранитную тумбу, вытер платком лоб, перевел дух и достал записную книжку.

– Теперь у него точно не будет сил пакостить, – сказал, отдернув занавеску, Маллоу.

Он только что побрился и стоял с полотенцем в руках. Самерс в постели напевал арию мистера Икс.

– Мистер Саммерс, если вам не трудно, замолчите, – холодно произнесла доктор.

– И правда, старик, – поддержал Маллоу. – Сменил бы ты пластинку. Сил моих нет!

Д.Э. меланхолично пожал плечами:

– За что, за что, о боже мой… за-что-за-что-о-бо-же-мой… за что, за что, о боже мой… [ «За что, о боже мой!» – терцет Айзенштайна, Фалька и Розалинды из оперетты И. Штрауса «Летучая мышь»] – смотрел он почему-то на доктора. – А? В чем дело? Ты же сам просил!

Маллоу засмеялся, повесил полотенце на стул и вышел.

Повисла тишина.

– Все ложь и утешение, – резко сказала доктор Бэнкс. – Вы хотите смотреть на жизнь как на водевиль – ваше право. Но я не хочу.

Она обхватила себя руками.

– Жизнь – водевиль… Господи, какая страшная ложь!

– Да почему же ложь?

– Я, кажется, понимаю, почему вам так это нравится. Иначе вам нельзя было бы жить. Слишком трагически. Но я – я предпочитаю смотреть фактам в лицо.

– Каким фактам?

– Графиня Палинская солгала. Мистер Икс смалодушничал. Они будут жалеть о том, что сделали.

– Какая муха вас опять укусила?

– Это действительно похоже на вас. Вы ведь рассказали Сойке правду.

– Черт побери, конечно, правду. Сами сказали, что врать опасно.

– Я так и поняла. Эти вечные мужские игры – женщина только средство.

– Слушайте, не будьте занудой!

– А вы не отрицайте, что водевиль – прекрасная ложь.

– Да. Прекрасная. Но это не ложь!

– А что же это?

– Это вдохновение.

– Не вижу разницы.

Он помолчал.

– Нет. Нет, доктор. Вы ошибаетесь!

Она хотела спросить, почему, но не успела.

– Господа, – сообщил вернувшийся из уборной Маллоу, – по-моему, творится что-то не то. Гертруда приняла какой-то звонок и побежала на улицу. Теперь профессор бегает по квартире. Гертруда бегает по квартире. Кухарка бегает по квартире. Все бегают по квартире.

– Клаус тоже бегает? – поинтересовался Саммерс.

– Да его нет.

Маллоу приоткрыл дверь и некоторое время смотрел в щель.

– Будь я проклят, профессор собирает вещи.

После этого он отодвинул плевательницу и вышел в коридор. Было видно, что он только тихонько притворил дверь, придерживая ее рукой и готовясь шмыгнуть обратно. Он стоял так непонятно зачем. И вдруг стало слышно, как горничная тихо шепчет:

– У господина профессора неприятности.

Маллоу втащил ее внутрь.

– В больнице сказали, – зашептала Гертруда, – что им интересовалась полиция: на него показала какая-то женщина. Из новых! Она пригласила газетчиков и потребовала вызвать полицию. Полиция была в больнице. Я увольняюсь. Большой скандал!

Маллоу выпихнул девчонку назад и исчез вместе с ней.

* * *

Лицо доктора было непроницаемо.

– Вы? – коротко поинтересовался Саммерс.

– Нет.

– Да бросьте.

– Вообразите, не я.

– Ну, конечно. Поняли, что я не остановлюсь? Влезли тихой сапой?

– Мистер Саммерс.

– Доктор Бэнкс, я отлично знаю, как вам хочется пролезть первой. Решили форсировать события, да? А вы подумали о том, что загнали нас в ловушку? Это в Америке я могу повесить на дверь табличку «Частный детектив» – и заниматься сыском. А здесь у меня потребуют лицензию. Без нее я буду никто. И мне не поможет тот факт, что у нас в стране, мол, все по-другому. Пока у меня в руках нет неопровержимых доказательств – дело тухлое!

Он ходил из стороны в сторону.

– Я черт знает кто. Проник в частные владения. На меня можно повесить что угодно. Что, наломали дров?

– Мистер Саммерс! – зарычала доктор Бэнкс.

– Господа, господа! – вернувшийся М.Р. Маллоу встал между ними. – Держите себя в сухом и прохладном виде.

– Я вам еще раз говорю, что я этого не делала.

Двое джентльменов посмотрели друг на друга.

– Ладно, – Дюк примирительно поднял ладони, – ладно. Предположим, есть еще какая-то женщина, которая могла это сделать. Сейчас это неважно.

Он перевел дух и сказал:

– Сюда едут из психушки. Он сказал, как можно скорее. Забрать, э, буйную пациентку.

– Что? – ахнула доктор, но Саммерс схватил ее за руку.

– Да, – Маллоу зажал нос и изобразил телефонный разговор. – В бреду преследования устроила скандал. Позвонила в больницу, сделала ложный донос и потребовала вызвать полицию. Напугала других пациентов.

– Кого? – поперхнулся Д.Э. Саммерс.

– Нас, сэр. У нас тяжелый рецидив. Психоз. У нас у всех психоз. Нуждаемся в срочной изоляции.

Саммерс закусил губу.

– Сколько нужно времени, чтобы доехать сюда от психушки?

– Час.

– Проверял?

– Да.

– Надо связаться с Фрейдом. Отстучи отцу, чтобы позвонил на Берггассе и назвал мое имя. Обязательно назвал мое имя, это важно! И Юнгу тоже. Скажи, я прошу их быть свидетелями!

Маллоу передавал отцу радиограмму.

Доктор молча смотрела, как он ползает у аппарата. Потом сказала:

– Что теперь делать? Бежать?

– Как, то есть, что? – Дюк поднял голову. – Звонить в полицию. От нас до ближайшего участка четверть часа прогулочным шагом.

План его был таким: часа как раз хватит, чтобы позвонить в участок из будки на улице, съездить в мастерскую за «Слепой Лошадью» и вернуться. Ехать всем не нужно, чтобы невзначай не упустить полицию. Полицию нужно перехватить и первыми изложить все. Поэтому кое-кто едет, а кое-кто остается. Лучше всего, чтобы эти кое-кто пересидели в подвале – у самой лестницы. Это позволит видеть, слышать и перехватить полицию, как только она появится. В случае опасности убежать и выбраться по лабиринту из одного из соседних домов.

Компания, наконец, пришла к согласию. Саммерс хотел одеваться, но компаньон швырнул ему халат.

– Нет времени.

Саммерс завязал пояс.

– Мы здесь по личному делу. Мисс Дина Студебеккер недавно переехала в Вену из Соединенных Штатов. И пропала. Она подруга моей сестры. Ну?

Он посмотрел на товарищей.

– Есть некоторая разница по сравнению с этими же словами, сказанными на осмотре в сумасшедшем доме, – признала доктор.

– Wieder hinaus ins strahlende Licht! – опять запел этот невыносимый тип. – Wieder hinaus mit frohem Gesicht!.. Grell wie ein Clown…

* * *

Дверь подвала открылась без всякого скрипа.

– Давайте спустимся, – прошептала доктор Бэнкс. – Надо проверить, не там ли Клаус. Нельзя ничего упустить!

Они спустились и Саммерс пошарил в нише. Тусклый огонек свечи показал, что кроме них, никого нет. Лев спал в клетке. Пантеры не было. Там, где стояла клетка, не было ничего.

– Нам будет трудно что-либо доказать, – глухо сказала доктор.

Они прошли по лабиринту дальше и оказались в канализации. Широкая осклизлая труба высотой около восьми футов простиралась в бесконечную галерею. С влажных кирпичных сводов капало. На серых стенах плясали светлые тени от солнца. Свет пробивался с улицы – где-то сверху. И тут оказалось, что по трубе ходят люди – грязные, оборванные, страшные. С пояса у каждого свисало по три холщовых мешка. Оборванцы самого последнего разбора вылавливали тряпки, жестянки, мокрые газеты, куски стекла, случайно попавшиеся монетки. Кусками проволочной сетки, драными тряпичными сумками, самодельными крючками и удочками они извлекали гниющие кости, распадающиеся ошметки, лохмотья, трупы кошек и крыс. Это были венские «ловцы жира». Тряпки и мокрые газеты шли на бумажную фабрику. Кости на сахарный завод. И, наконец, все, из чего можно было добыть хоть каплю жира, продавалось на мыловаренную фабрику.

Саммерс окликнул, его равнодушно оглядели и не ответили. Доктор Бэнкс посмотрела на часы.

– Нам нельзя упустить полицию, – сказала она. – Идемте.

– Нет, стоп, – он уперся. – Подождите.

Доктор потянула его за локоть.

– Боюсь, невозможно определить, есть ли здесь, – она указала на добычу ловцов жира, – наше.

* * *

– Ложь и вдохновение, – неожиданно сказал ей на ухо Саммерс, когда они уже стояли на темных ступеньках, прижимаясь спинами к кирпичной стене. – Знаете, в чем разница между ними? Ложь не даст вам ничего, кроме временного забвения. Вдохновение – это музыка. Ваш ритм, ваш пульс. То, что меняет вашу жизнь, уносит из нее все лишнее и оставляет настоящее – мечту. А мечты должны сбываться – иначе жизнь ваша ничего не стоит!

– Некоторым мечтам лучше оставаться мечтами, – сухо ответила она.

– Поэтому вы здесь?

Доктор быстро спустилась.

– Ирен Адлер, – услышала она шепот над своим ухом.

Доктор поднялась от него на лестницу.

– Вы же знаете все слова. Мы пели и вы ни разу не запнулись!

Доктор опять сбежала.

– Вас пугает не то, что я жулик, – он оперся задом о стену и скрестил ноги. – Так ведь?

– Мне это безразлично.

– Да? А что же вас так задел мистер Икс? Почему вы вцепились в слова графини?

– Это не ваше дело.

– Нет, мое. Вы потратили свои сбережения, чтобы поехать со мной в Европу.

– Это мои сбережения. И дело не в вас. Вы себе льстите.

– Дело в деле, так? Но это мое дело!

– Как сказать, мистер Саммерс. Как сказать.

И она гордо направилась вниз по ступенькам.

– Доктор Бэнкс! Вы уже большая девочка!

– Я вас не понимаю.

– Прекрасно вы все понимаете.

– Что вам от меня нужно?

– Хотите правду?

Он соскочил к ней так быстро, что доктор ахнула – и оказалась прижата к стене.

– Правда, мисс Адлер, в том, что вы поехали бы за мной на край света – если бы не боялись, что – с моим образом жизни, с моим характером, с моей склонностью к – авантюрам, да? – что я буду таким же, как все мужья! «Стоит женщине ответить мужчине «да» – и ее песенка спета». Это ваши слова!

* * *

М.Р. Маллоу чуть с ума не сошел, ожидая такси, но все-таки не мог не признать, что повезло. Он прождал всего десять минут и сорок две секунды.

* * *

Десять минут, сорок две секунды. Ровно столько времени этот человек ходил за ней сзади. Доктор Бэнкс мрачно совершала по подвалу очередной рейс. Туда и обратно.

– Знаете, почему вы примчались ко мне в Александрию? – шагая рядом, продолжал он. – Не потому, что вас уговорили. Вас не надо было уговаривать. Вы же только этого и ждали. Всю жизнь ждали, чтобы я вас позвал.

– Это чепуха. Оставьте меня в покое.

* * *

Семь минут на такси. Две пешком. Пять – чтобы расплатиться с неторопливым австрийским механиком.

* * *

Семь, две и пять минут. Ровно столько этот человек выдержал после того, как его настойчиво попросили, потребовали замолчать, а затем вообще запретили когда-либо обсуждать эту тему.

– Это я виноват, что вы тогда уехали – мне надо было сохранять хладнокровие. Но я не мог! Я так долго даже думать боялся подойти к вам! Вы ведь всегда давали мне понять, какой я низкий, гнусный, недостойный. Каждым взглядом. Каждым жестом. Каждым шагом – даже тогда, когда меня не видели. Я так хорошо знаю это ваше выражение, что даже по спине вашей вижу, когда вы думаете обо мне. Вы часто обо мне думаете. Очень часто. Все это время. Всегда.

Она не отвечала.

– Я подозревал это, – проговорил он. – Давно подозревал. А когда понял, что был прав – просто потерял голову.

* * *

Пять минут – абсолютный рекорд для «Слепой Лошади». От Нойермаркт до бульвара Штефансплатц.

М.Р. Маллоу остановил машину на Грабене, завернул за угол, прошел под аркой, потом через двор в подъезд и осторожно тронул дверь рядом с лифтом.

– Что вы несете, – донесся до него голос доктора. – Мистер Саммерс, вы в своем уме?

– Вы смотрели, как я надуваю публику, – сказал голос Джейка. – Вам нравилось, но вы держали фасон. Вас не убеждала даже моя фордическая респектабельность. Если бы дело было в репутации – куда там! Плевали вы на репутацию – иначе вам пришлось бы отказаться от любимого дела.

Доктор подошла к полуоткрытой двери. Маллоу прижался к стене. Она хотела выглянуть – но Саммерс загородил ей дорогу рукой.

Маллоу они не видели.

– Ни для кого я не был жуликом – кроме вас. Вы знали правду – и эта правда вам нравилась – нравилась против вашей воли. Тогда вы твердо решили держать марку. Вам было трудно, но вы е держали. Вы и дальше бы это делали – но детективное расследование! Это уже было выше ваших сил. Доктор Бэнкс, почти двадцать лет! Ну, какого черта!

Она вывернулась и хотела спуститься, но он схватил ее за руку.

– Да, я знаю, я нищий. Но у меня нет больше двадцати лет в запасе. Фокс оставил мне кое-что – хватит, чтобы жениться. Если выкрутимся – выходите за меня, а? За девчонок дадут вознаграждение. Пресса раздует эту историю – и я ее использую. Вы ведь знаете, что использую!

– Опять деньги, мистер Саммерс? Сколько вас знаю, всегда деньги.

– Ну, так не на деревьях же они растут!

– Да. Вы правы.

Доктор Бэнкс высвободила свою руку.

– Если бы знали меня так хорошо, как похваляетесь, вы бы поняли некоторые вещи. Есть у вас деньги или нет – не имеет значения. Да, правда, вы всегда были мне симпатичны. Но не более того. Я никогда не вешалась вам на шею – и не собираюсь этого делать.

И доктор направилась в лабиринт.

– А? – оторопело произнес Саммерс. – На шею?

Он догнал ее.

– Кстати, а почему это вы не вешаетесь мне на шею?

Доктор отрезала: «потому», и он передразнил, но на него не обратили внимания.

Потом он опять ее догнал – халат летел за ним, как мантия. Он сказал: «Что в этом плохого? Вешаться мне на шею – отлично, вешайтесь». Тогда она засмеялась, а он сказал: «ну?» – и загородил ей дорогу. Она отодвинула его и мрачно сказала:

– Не нукай, не запряг.

– О, – усмехнулся Д.Э., – смотрите на нее, уже грубит.

Происходило что-то страшное. Доктор, видно, тоже это понимала – у нее было какое-то застывшее выражение лица. Или, может быть, так казалось из-за лампы? Но она добавила: я говорила вам, что когда дело будет сделано, наши отношения больше никогда не выйдут за рамки моей профессии. Оно практически закончено. И если мы выйдем отсюда… если мы вернемся… постарайтесь обращаться ко мне только в крайних случаях. В самых крайних. Только тогда, когда у вас не будет никакого другого выхода. Договорились, мистер Саммерс?

Его лица было не рассмотреть во мраке. Но это было и не нужно. С своим вермонтским акцентом, жестко проговаривая согласные – как всегда, когда выходил из себя – он сказал ей: ах ты, сушеная треска. Старая иезуитка. Убежденная девственница, дочь девственницы и внучка девственницы.

– Хам!

– Поганка, светящаяся в темноте.

– Уйдите!

– Мерзкая гнилушка, заманивающая усталого путника в болото.

– Я сказала, уйдите.

– В трясину!

– Пошел вон.

– Я уйду. Только сначала закончу.

– Я не желаю слушать ваши оскорбления.

– Ничего, послушаете.

Он посмотрел на часы (это было видно по засветившимся зеленым точкам).

– У нас еще две минуты. Я намерен их использовать. Я хочу, чтобы вы знали, доктор Бэнкс. Даже, если буду умирать, в жизни своей не обращусь к вам. Никогда, поняли? Прокляну любого, кто попробует опять устроить маневры. Мисс Дэрроу останется куковать в своем доме. Маллоу перестанет быть мне другом и компаньоном – эй, слышишь? – если только попробует сделать нечто подобное. Хоть раз. Хоть когда-нибудь. Хоть в чем-нибудь. Хоть…

Доктор сказала – прекрасно. Повисла тишина. На него было страшно смотреть. На нее тоже.

И тут послышался крик.

Глава 37, в которой читатель неожиданно вспоминает старинную загадку «Почему полицейский похож на радугу»[6]

Квартира профессора Сойки,

13.30

– Фрау, фрау!

Крик профессора разносился по всему дому.

– Затаиться? – шепотом спросил Маллоу.

– Есть ли смысл? – отозвалась доктор. – Он ведь пойдет искать – и найдет.

– Пошли, – усмехнулся Саммерс.

Они дождались, когда станет тихо и взбежали по лестнице. Дверь квартиры была приоткрыта. Компаньоны влетели в свою комнату и быстро закрыли дверь. Доктор тихо вошла к себе и громко вышла.

– Алло, герр Сойка? Что случилось?

Профессор появился из кабинета.

– Где вы были, фрау? Я обыскал весь дом – где вы были? Где эти, – он кивнул на комнату компаньонов, – где эти люди?

– Простите?

Сойка распахнул дверь.

– Ничего себе, обращение! – возмутился Д.Э. Саммерс.

Он сидел в инвалидном кресле.

– Не надо делать из меня дурачка, – саркастическим тоном заявил Сойка. – Я был в этой комнате. Здесь никого не было.

Он посмотрел на одного, на второго и завизжал:

– Вам не удастся убедить меня в чем-то другом!

Доктор со вздохом вошла.

– Больной, я же просила вас оставаться в постели. Ну, что опять?

Затем, не дожидаясь, повернулась к его ассистенту.

– Сколько раз мне повторять вам: не надо потворствовать его капризам!

Но Сойка проговорил:

– Фрау, вас здесь не было. Не отпирайтесь.

– А в чем, собственно, дело? – спокойно спросила доктор. – Что вас так разозлило?

– Сговор… – отступая, бормотал профессор. – Этого следовало ожидать. Сговор! – он вытянул руку.

– Герр Сойка, – доктор пошла к нему, – вам надо успокоиться. Произошло обыкновенное недоразуме…

– Новая женщина… – психиатр тихо засмеялся. – Кто же мог вызвать полицию, кроме вас? Не отпирайтесь, фрау. Я подозревал, что у вас возникнут сомнения.

С этими словами он потянул из кармана пистолет. Запутался в подкладке пиджака, задергал рукой – и то же мгновение оказался на прицеле у двоих джентльменов.

– Полиция ничего не найдет, – со спокойной улыбкой произнес профессор Сойка.

Он так и стоял перед ними – с рукой в кармане, с сострадательным выражением на лице, благоухая одеколоном и земляничной жевательной резинкой.

Издалека слышалась музыка: патефон играл арию мистера Икс.

13.35

– Ну, что? – Дюк сунул руки в карманы. – Что будем делать?

Они были заперты. Профессор Сойка ушел, задвинув снаружи щеколду.

Да, они были взаперти. Впрочем, продлилось это недолго.

К дому профессора через двор подъехала карета психиатрической лечебницы.

* * *

– В чем дело, господа? – спросила доктор Бэнкс.

– Здесь, – произнес, входя, Сойка. – Та самая больная стоит. Прошу вас, осторожнее, пациентка виртуозно притворяется. Чрезвычайно опасна.

Санитаров было шестеро.

Доктор машинально отступила и бросила взгляд на кровать: пациент был с головой укрыт покрывалом. «Сохраняйте спокойствие», – одними губами велела она Маллоу. Оба стояли неподвижно – насколько это возможно, когда на вас надевают смирительную рубашку.

Еще двое подошли к кровати. Сорвали покрывало.

– Цо то ест? – удивились они. – Матка Боска!

Под покрывалом лежало свернутое в трубку ватное одеяло.

И вдруг все услышали:

Это самый лучший фокстрот,

Я танцую его без ног и без нот.

Ногам не нужны ноты,

Потому что вы все идиоты.

Пение доносилось из коридора. Поскрипывали колеса инвалидного кресла, шедшего в атаку. Следом раздавалось «бам-м» – и потом катилось круглое и тяжелое. Чертова плевательница.

– Заблокировать выход! Хальт! – указывая пальцем, закричал Сойка.

Три санитара кинулись в коридор. Опять послышалось «бам-м» – и за ним грохот, возня, восклицания.

– Дверь! Дверь! – кричал профессор.

В холле хлопнуло и зашипело: Джейк дернул рычаг номер три. «Сигнальная ракета».

Квартира профессора Сойки стала похожа на жерло просыпающегося вулкана. Повалил густой ярко-оранжевый дым. С лестницы доносились топот санитаров. Кресло, грохоча и подскакивая, неслось по ступенькам, а невидимый в дыму профессор вопил:

– Хальт! Взять его!

Дюк не стал терять времени. Он взглядом пытался объяснить этим людям, что он безумно богатый американец, и встретил такое безумное понимание с противоположной стороны, что застегнутый у него за спиной ремень внезапно расползся, после чего оставалось только упасть на пол и оставить санитаров вдвоем играть в жмурки.

Надо полагать, они удивились, один за другим получив вместо двадцатидолларовой бумажки по затылку рукояткой смит-и-вессона.

Лежа на полу, Дюк сумел вытащить револьвер. Дым валил так, что он уже решил, что доктора в комнате нет, как вдруг смутно различил женские туфли.

* * *

Дюк ворвался в кухню с доктором на плече. Его шатало.

– Выйдем черным ходом, – сказал он. – Туда. Быстро!

В кухню дым не проник. Маллоу поставил доктора на пол, взвалил на другое плечо, пронес через кухню и выставил в черный ход. Было темно. Пахло уборной и кошками. Пока Маллоу расстегивал ремни и развязывал рукава ее смирительной рубашки, доктор вытащила свой браунинг, но Дюк не дал ей ничего сделать и поволок за собой.

– Скорее! Нам нужно скорее попасть в участок!

Спотыкаясь о помойные ведра, почти ощупью, они спускались по лестнице. Не выпуская из рук смит-и-вессон, Маллоу пинком распахнул дверь во двор – и почувствовал запах гари.

– Горит? – удивилась доктор Бэнкс.

Это была не сигнальная ракета. Дым был белым, едким, густым, валил из окон четвертого этажа, и его становилось все больше.

– Идемте, идемте, – поторопил Дюк.

Доктор оглядела улицу. Серого фургона больше не было у подъезда.

– Пустите меня.

Она посмотрела в сумасшедшие глаза Маллоу и попробовала высвободить свою руку, но у нее ничего не вышло.

– Быстро! – приказал Дюк. – Не валяйте дурака!

Она лягалась, как лошадь. Бодалась, как бешеная корова. Дралась и царапалась, и только чудом не сломала ему переносицу затылком. Она пыталась сделать это снова и снова – Дюк едва успевал уворачиваться. Волоком он тащил доктора к машине. Она дико, истерически кричала: «Я никуда не поеду!»

«Самое странное, – промелькнуло в голове Маллоу, – какое спокойствие. Когда еще недавно на нервные вещи вы, например, заламывали руки и начинали бегать по комнате: о, нет! Или: ах, боже мой, я сойду с ума! Или там: ох, я не переживу!

И вот случилось то, страшнее чего не так уж много вещей есть на свете. А вы при этом спокойно делаете то, что должны делать. И всего лишь немного удивлены.

Задрав голову, чтобы уберечь нос, он видел, как вырывается огонь из окон профессорской квартиры. Струи едкого дыма, как змеи, ползли по стенам. Дымные клубы заволакивали крышу.

– Никаких шансов! – прокричал Дюк (доктор была почти в обмороке). – Нельзя оставаться! Быстрее! Еще быстрее!

Медленно, словно была слепой, она все же последовала за ним – и, наконец, побежала.

К Траттнерхофу стекалась толпа. Издалека раздавался звон пожарной машины. Никто не обращал внимания на мужчину и женщину, которые перебежали дорогу.

– Что это, мистер Маллоу? Боже мой. Там…

– Где?

Дюк только что открыл ей дверцу авто. Он повернулся посмотреть и неожиданно получил ногой в пах.

– Нет времени! Гоните в участок! – крикнула ему доктор Бэнкс и скрылась за углом.

Глава 38. «Гоните в участок!»

Полицейский участок

14.42

– Я говорю вам, по этому делу уже выехали! Обождите!

М.Р. Маллоу вторично указали на стул.

В участке была очередь. Маленькая старушка вот уже двадцать минут рассказывала о том, что у нее из почтового ящика регулярно пропадают газеты.

– Выслушайте же меня! – Дюк налег грудью на стойку перед низким окошечком. – Я тоже по этому делу! Я из дома профессора Сойки! Я имею… у меня есть, что сказать!

– Ничего не знаю, – сержант отпил чай из кружки. – На место происшествия уже выехали. Обождите, вам говорят.

Старушка продолжала кудахтать. От пропажи газет перешли к работе почты, с который был полный порядок, когда она была «императорская и королевская». Подозрение пало на почтальона. Подозрение было снято с почтальона и переложено на бессовестную соседку. Потом – на бесстыжих мальчишек. Потом на бродяг, собирающих бумагу. Разговор продолжался и продолжался.

М.Р. Маллоу потратил час без всякого результата и повернул назад.

* * *

Он добрался до Траттнерхоф спустя тридцать две минуты – абсолютный рекорд. Пожар был потушен. Дом исходил дымом. Дым полз по земле. Там и сям орудовали пожарные. Снаружи толклись люди.

Как вдруг Дюк увидел отца. С отцом был профессор Найтли. Рядом стоял Сирил, а с ним еще люди: респектабельный господин в жилетке джерси и никелированным американским фонариком на поясе, и фотограф с аппаратом.

Маллоу протолкался к ним.

– Нас не пускают, – без предисловий сообщил отец. – Там уже орудует полиция. Говорят, внутри никого нет.

– Как – никого?

– Пострадавших нет, – не оборачиваясь, бросил проходивший пожарный.

– Как нет?! – уже закричал Дюк, так, что пожарный повернулся.

– Вам же ясно говорят: никого не нашли.

Это была правда: пострадавших по какой-то неизвестной причине не обнаружилось.

– Где она! – орал Сирил севшим голосом. – Где она! Где она!!

– Что? Что? – строго спросил полицейский инспектор.

Ему объяснили, что молодой человек – муж пропавшей корреспондентки. Инспектор Штайнхауэр записал эту информацию. Потом Маллоу изложил все, что ему было известно. Сказал, что в штате Мичиган лицензии на частный сыск не требуется. Объяснил, что американские сыщики никак не могли пойти в полицию без доказательств такого необычного дела, почему и пришлось прибегнуть к маскировке, а в случае, если бы профессор оказался невиновным, тихо отбыли бы, никого не потревожив. Еще раз повторил, что пропавшая корреспондентка приходится сестрой его партнеру. Пояснил, что партнер исчез во время пожара, когда отвлек Сойку, чтобы дать им возможность, ему и их коллеге…

Тут вмешался профессор Найтли.

Профессор Найтли рассказал, кто он такой, откуда и с какой целью прибыл в страну. Как часто он бывает в Австрии, и как именно у него появились подозрения в адрес профессора Сойки. Потом помогал инспектору правильно записать родственные связи пропавших и присутствующих, переписать паспорта и уточнить, как правильно произносить фамилии.

Короче говоря, инспектор Штайнхауэр все-таки остался в здравом уме. Он заявил, что будет проведено самое тщательное расследование, что вещи из дома профессора забрать пока нельзя – они будут вещественным доказательством, велел всем не уезжать из страны, слушать ничего больше не стал и полиция отбыла.

19.28

«Дорогой мистер Маллоу,

Глубокоуважаемый профессор Найтли,

Уверена, вам известна история моей коллеги Нелли Блай[7]. Говорю «коллеги», поскольку только что я стала специальным корреспондентом криминальной рубрики газеты «Венский криминальный листок». Получила задание.

Отправляюсь в кранкенхаус, чтобы написать репортаж о содержании женщин в современной психиатрической клинике.

Прошу вас передать это письмо в полицию. Я достану доказательства. Зря вы не рассказали мне об этом деле.

С любовью,

Эмми».

Маллоу закончил читать письмо.

– И я вам говорю, что когда ровно через двое суток, минута в минуту, я приехал, и объяснил персоналу, что барышня не больная, а репортер, который находится в больнице по заданию нашей газеты, и пошел, чтобы забрать ее, она потребовала вызвать полицию. Я пошел к телефону. Барышня пошла, чтобы переодеться – и пропала! Пропала! – в который раз повторял респектабельный господин.

Это был Генрих Штраубе, редактор «Венского криминального листка».

Творился неописуемый скандал. Штраубе, как заведенный, повторял, как он ждал барышню, пока не приехала полиция, как ждал ее вместе с полицией, и как барышня пропала без следа. Уточнял, что это была ее идея – проникнуть в сумасшедший дом!

Все кричали, говорили, галдели одновременно. Профессор Найтли осип и охрип. Он твердил, что не знал, не подозревал, что мисс Эмми подслушивала его разговоры с коллегой. Он только хотел посодействовать девушке с работой! Ему даже в голову не могло прийти, что поездка в редакцию газеты кончится таким образом. Он полагал, что мисс Эмми будет только рисовать иллюстрации. Господин Штраубе его хороший знакомый. Недурно говорит по-английски. Они очень приятно побеседовали. У девушки явный талант. Все остальное было полнейшей неожиданностью!

Сирил сипло рыдал, бормотал, что поубивает всех полицейских, если хоть один волос упадет с головы его жены, но никто этого не слышал, потому что его перекрикивал господин Штраубе.

Не дождавшись толку от полиции, он, господин Штраубе, позвонил своему приятелю герру Найтли. Тот немедленно прибыл вместе с этим молодым человеком (он указал на Сирила) и тем господином (он указал на отца). Но увы! И нянька, и надзирательница, и старшая медицинская сестра, и младшие сестры хором говорили одно и то же: что ничего не знают, ничего по существу вопроса сообщить не могут, а если господам так необходимо, они могут написать письменное прошение на имя директора. Самого директора никак нельзя было видеть: его кабинет был заперт. Через два часа ожидания, согласно табличке на двери, выяснилось, что директор закончил прием.

Пока творилось это светопреставление, отец молчал. Состояние его бороды свидетельствовало о буре.

«Венский криминальный листок»

Молния!

«Наш специальный репортер передает по телеграфу: похищена корреспондентка газеты! Профессор психиатрии подозревается в убийстве!»

19.30

М.Р. Маллоу сидел в машине. Там же находились и отец с профессором Найтли. Штраубе с фотографом и Сирилом Маллоу уже устроились в редакционном «Фиате».

Все единодушно согласились: спрятать пациента – или пациентов – в психушке – легче легкого. Но где сам профессор? Где Клаус?

Вывод напрашивался сам собой: профессор со своим ассистентом также скрылись в сумасшедшем доме, чтобы, как только стихнет суета, выехать за границу.

Физик и химик скромно предложили свои услуги. Четыре дымовые шашки, – уверяли они, – всего четыре, и начнется эвакуация. Но шашкам опять не повезло.

Дюк стукнул кулаком по рулю, потом вцепился зубами в заусенец, отгрыз его и стал высасывать кровь.

– Мне нужно знать, кто снабжает Сойку деньгами. Черт побери. Черт побери!

Сирил пообещал убить, если он сейчас же не объяснит, в чем дело. Дюк отцепился от пальца и произнес:

– «Чтобы устроить нечто вроде приюта – нужен дом».

Это были слова Джейка.

– Понимаете, дом! – в отчаянии воскликнул Дюк. – Кто-то финансирует опыты профессора! Дом, в котором будет устроен приют – куда еще-то их могли увезти! Где еще он может делать свои опыты!

– Очень верное замечание, – заметил профессор Найтли. – Но, как я уже говорил, никакими путями невозможно установить…

– Стоп, – Маллоу вдруг хлопнул себя по лбу. – У Сойки на пальце кольцо. Простой золотой диск. Ни букв, ни цифр, ни знаков. Такая же штуковина у него на столе. Это не символ Розы-Креста и не эмблема «Лекториума». А что это? Он же говорил ей: культ солнца!

– Магическое Солнце, – сразу отозвался отец. – Символ Круга, изображающий врата света между потусторонним и земным мирами…

На лице его все больше проступало изумление. Он повернулся к Найтли и они хором воскликнули:

– Vril-Gesellschaft! Ну, конечно!

Дюк вытаращил глаза.

– «Общество Вриль»?

– Да, – кивнул отец. – Считается, что эти люди контактируют с космосом. И, как нетрудно догадаться из названия, они изучают Вриль.

– Они это всерьез?!

Дюк был потрясен. Магическая универсальная энергия, описанная Бульвер-Литтоном. Фантастика! По крайней мере, ему самому в голову не приходило, что можно смотреть на это как-то еще. Вот почему профессор Сойка настаивал, чтобы доктор прочла «Грядущую расу»!

– Именно, – подтвердил отец. – Мне рассказывали об этом обществе. Говорят, они занимаются довольно любопытными опытами: летательные конструкции. Описывают небезынтересные эксперименты. Правда, мне показалось странным, что эти люди прибегают к помощи оккультистов.

– Странно, пожалуй, то, – вмешался Найтли, – что круг – не основной символ общества. Чаще они используют зигзаг молнии.

– Неужели это всерьез?

Отец задумчиво теребил бороду.

– Первоначально – почти сразу после войны, общество называлось «Ложа света». Образовалось оно в Мюнхене. В то время его деятельность почти не имела отношения к оккультизму. Членов общества интересовала так называемая «теория полой Земли» – идея, описанная у Бульвер-Литтона. Древняя цивилизация, существующая в недрах планеты. Под влиянием «Общества Туле» «Ложа света» получила название «Всегерманского общества изучения метафизики», и далее была названа «Вриль». Это детище «Туле» представляет собой избранный круг. Обе организации объединяет теория происхождения сверхрасы. Обе полагают эту расу арийской. Но если для «Вриль» это более сверхраса в общем смысле, то основатели «Туле» крайне серьезно относятся к тому, что арийцы, как они считают, – именно немецкой национальности. В «Туле» полагают немцев законными и единственными преемниками и наследниками атлантов. По их мнению, именно Германия является главенствующей страной, которая должна повелевать остальными.

* * *

Без четверти восемь «Слепая лошадь», грохоча и стреляя синим бензиновым дымом неслась на вокзал.

– Итак, – орал под шум мотора профессор Найтли, – нас интересует гора Унтерсберг в Баварии, Берхетсгаден. Это сакральное место для членов «Вриль». Именно там проводятся их ритуалы. По преданию, внутри Унтерсберг в тринадцатом веке был спрятан магический Черный Камень, подаренный когда-то магистру ордена Черного камня самой богиней Исидой.

– Однако, коллега, – заметил мистер Маллоу, – Сойку интересуют блондинки. Белокурая Фрейя, а не черноволосая Исида, в божественную сущность которой верят члены «Вриль».

Автомобиль подбросило.

– Ого! – вскричал мистер Маллоу. – Наш друг, очевидно, основательно рассчитывает на свою теорию. Не менее, чем на новое ответвление «Вриль»!

– Если это так, – проорал профессор Найтли, – следует полагать, что ему удалось не на шутку увлечь членов общества. Точнее, кое-кого из них. Предполагаю, что его стараниями подготавливается бунт. Это довольно интересно.

– Плохо! – заорал Дюк. – Получается, что этим кое-каким членам нужно действовать тайно. А это значит, что трудно будет нам найти их убежище. Но…

Он еще подумал.

– Если только Сойка не придумал заодно и новое сакральное место, начать поиски следует с Унтерсберг!

И он наддал газу.

Глава 39, в которой доктору Бэнкс приходится заниматься обольщением

17.50

Полицейский участок

Кто-то лихорадочно постучал в стеклянную загородку на барьере полицейского участка округа Марияхильф. Подняв голову, инспектор опять увидел ту сумасшедшую.

– Задержите его! – задыхаясь, выговорила растрепанная, с безумными глазами, дама в синем. – Профессора Сойку… объявите его в розыск… пожалуйста!

В руке она сжимала туфлю со сломанным каблуком.

– Не извольте беспокоиться, – инспектор прихлебывал чай, – по этому делу уже выехали. Инспектор Штайнхауэр, полицейские Айзенхауэр и Шварценеггер. Они делают все возможное. Присядьте вот тут и обождите.

– Ждать нет времени. Пожалуйста!

Она заламывала руки. Ходила из угла в угол. Ей подали стакан воды, но вместо того, чтобы выпить воду, присесть и успокоиться, дама принялась умолять дать ей хоть кого-нибудь, хоть кого-нибудь, потому что ей очень нужен полицейский, иначе случится ужасное преступление.

Никто не хотел слушать. От нее пытались отделаться. Более того, нагло заявили, что сегодня слишком много людей хочет, чтобы вся венская полиция занималась только профессором Сойкой.

Можно было сказать, что ее и слушает-то только один человек – лет шестидесяти, небольшого роста, неряшливый, толстый. Господин этот обладал выдающимся брюхом, здоровенной мордой, отвисшей нижней губой и усами. Он что-то дожевывал, сунув руки в карманы и глядя на доктора Бэнкс бессмысленными глазами цвета бутылочного стекла. Затем сделал движение головой и ей показалось, что он приглашает следовать за ним.

Безусловно, это было не так – он просто ушел к себе в кабинет. Но в этот момент доктора Бэнкс явно собрались выставить и она влетела в кабинет толстого господина, закрыв за собой дверь.

* * *

– Некая фрау Финдерграубе в четырнадцатом году, – господин вытер с подбородка крошки клетчатым носовым платком, – держала дома шестерых гепардов. С каковыми гепардами она по очереди предавалась разврату. Да вы садитесь, фрау, не стойте. Вот стул. Пани Видлова в Праге в тысяча девятьсот девятом году держала дома двух хряков для той же цели. Одного звали Макс, второго Мориц. Я у нас в управлении полиции округа, ранее, до революции, можно сказать, специализировался на этих делах. Так что вы меня ничем не удивите.

– Какой кошмар! – произнесла, наконец, доктор Бэнкс, стараясь, чтобы господин не догадался, что ей плевать.

– Да? Правда? – было похоже, что господина обрадовало это замечание, и он неторопливо продолжал: – Леопардов не помню. Говорят, что они довольно-таки злые. Ну… – он потеребил нижнюю губу пальцем, – это интересно.

Доктор испытующе смотрела на него.

– Вы, сударыня, даже не представляете себе: в деле о… хм. В деле о…

Господин задумался. По-видимому, его подвела память, потому что он долго собирался с мыслями.

– Может быть, вы знаете, – произнес он, наконец, – про дело о побеге слонов в Мюнхене из зоопарка Гагенбека в 1888 году?

– Побеге слонов? – удивилась доктор Бэнкс.

– Да. Когда они перетоптали там весь город.

– Нет.

– М-гу… – господин опять потеребил нижнюю губу. – Это тоже было связано со страстью. Я тогда был только помощником старшего инспектора полиции господина Редля. Это было мое первое дело.

Он склонил голову.

– Что же вы расследовали? – терпеливо спросила доктор Бэнкс.

– Мы расследовали причины побега слонов.

– И каковы были эти причины?

– Баварская полиция попросила Австрию помочь им с этим расследованием, – тон господина явственно намекал на интригу. – Там было много интересных моментов. Это была своего рода история Троянской войны. Десять слонов бежали, дабы освободить слониху, которая подверглась… экхм! – он прокашлялся и налил себе воды из графина. – Ее отправили к одному пожилому, но очень влиятельному в Мюнхене человеку. Его шалости не были секретом в определенных кругах, и кое-кто заплатил за свою репутацию большие деньги. Очень большие деньги. Его сын, господин Мюллер, сейчас входит в силу, поэтому больше ни слова.

– Троянский слон, – с фальшивым восхищением поддакнула доктор.

– Вы предугадываете мои слова, фрау. Ваши мысли обгоняют их. Что и понятно – ведь мой возраст не таков, чтобы слова и мысли бежали быстро.

Господин встал и стал надевать шляпу.

– Итак, – не особенно приятным тоном произнес он, – если вы хотите что-то от меня услышать, то я человек бедный, простой и могу рассказывать, что попало, даже вам – за просто так.

Он просунул руку в рукав пальто – и немедленно был взят за лацкан.

– Тогда давайте, вы мне все расскажете по дороге, и мы… – доктор запнулась. – Давайте поедем.

Господин медленно повернулся к ней.

– Виноват, сударыня. Две больших сосиски, поджаренных на решетке, с горчицей, с кучкой отварной чечевицы и чесночным соусом меня вполне устраивают.

– Много ли времени вам нужно, чтобы поесть?

Он усмехнулся.

– Ровно столько времени, чтобы вы вызвали такси и мы с вами поехали в какой-нибудь уютный ресторанчик. Разумеется, не на Ринге, а… ну, предположим, где-нибудь на Вассер-штрассе, или в чем-нибудь другом, где можно вкусно поесть в больших количествах.

Морда его была такой гнусной, что просто не было слов.

– Вы из соображений цены? – спросила, наконец, доктор.

Он сконфуженно хрюкнул.

Доктор провела рукой по лбу.

– Хорошо, инспектор, поедем.

Они вышли из участка и господин учтиво придержал ее за локоть, что было очень кстати, учитывая сломанный каблук.

– Там есть на улице телефон? – спросила доктор Бэнкс.

– Конечно! – господин рассмеялся. – Телефонная будка.

– Прекрасно. Значит, я отойду, позвоню.

– Отойдите, позвоните! – с хохотом согласился господин.

– А потом мы вас… – доктор растерялась. – …мы с вами… мы сядем в поезд.

Он в изумлении остановился и она взяла его за рукав.

– Мы же сядем в поезд?! – доктор почти кричала.

– Не могу вам отказать! – послушно согласился господин, но не сдвинулся с места. – А… а зачем? Куда мы едем?

– Мы едем на новое дело.

Господин снова хрюкнул.

– Фрау, я спрашиваю, куда. В какую местность?

– Я еще не знаю.

Они пошли дальше. Инспектор шел с солидной неторопливостью.

– Сударыня, если вы не собираетесь ковылять на одной ноге всю ночь, то нам стоит зайти к моему старинному приятелю, мадьяру Ласло на Дом-гассе, 11, и он присобачит вам каблук на место, причем в кредит. Идем?

Это было дельное замечание, так что пришлось согласиться.

– Имейте в виду, сударыня: это вам не довоенное время. Вся Европа перегорожена границами. Без паспорта нельзя ступить ни шагу.

– Есть паспорт, – отмахнулась она.

– Вы же говорили, что вам пришлось бежать?

Доктор приподняла бровь.

– Надо быть идиоткой, чтобы в чужой стране не носить с собой документы.

– Какой у вас паспорт? Я имею в виду: какой страны?

– Американский, – она уже собиралась остановить такси, но морда толстого господина при этом сделалась возмущенной и пришлось ждать, пока он, придирчиво оглядывая машины и каждый раз теребя пальцем нижнюю губу, сделает это сам.

«Тьфу», – мысленно сплюнула доктор Бэнкс.

Глава 40, в которой инспектор Сикорски незаконно изымает вещественное доказательство

21.00

Вокзал императрицы Елизаветы

– Дас берюмте руссиш рас-стегай! – говорил отставной полковник с огромными седыми усами.

Выглядел он так, словно во что бы то ни стало хотел сделать менее значительным, несмотря на убогую штатскую одежду, свой вид. Один ус, видимо, был сожжен трубкой, потому что был короче другого.

– Рас-стегай! Куле-бяки! Как у матучки, господа.

Причем, “gospoda” он произносил хорошим породистым тоном – как в России. Но “kak u matutschki” звучало уже совсем по-немецки.

Собратья полковника населили после войны всю Европу. В Париже они водили такси. В Буэнос-Айресе торговали открытками. В Нью-Йорке работали официантами. В Австрии продавали пироги собственного изготовления. В остальных местах занимались вообще всем, что плохо лежит.

– Но как? Как вы узнали? Где вы были? Что вы тут творите, доктор?

Профессор Найтли и доктор Бэнкс столкнулись на станции, причем, доктор, едва не сбив с ног химика, пролетела мимо, а Маллоу, бросившийся ее догонять, едва не был убит захлопнувшейся за ней тяжелой вокзальной дверью.

– Это я у вас хотела узнать, – язвительно сказала доктор. – Профессор, я звонила вашим друзьям с четырех часов! Никто не подходил к аппарату!

Профессор Найтли ответить не успел, потому что М.Р. Маллоу взял доктора за локоть и отвел в сторону.

– Кто этот жирный тип? – зашипел он.

– Я даже не знаю его имени, – прошептала она, – но это неважно. Он с нами. Он нам нужен.

Толстый господин снял шляпу.

– Инспектор Сикорски.

Ноздри его раздувались, брюхо ходило ходуном, выдающаяся нижняя губа обиженно шевелилась. Очевидно, инспектор Сикорски ожидал другого отношения к своей особе. Кроме того, он, похоже, вообще не предполагал компании – хотя доктор и объяснила ему все самым тщательным образом. Один господь знал, каких трудов стоило ей поторопить инспектора. Он был готов рассказывать о своей службе в венской полиции так же долго, как есть. Он послушно соглашался, что следует действовать как можно скорее – и продолжал гнуть свое. Он съел четыре порции сосисок и выпил три кружки пива в трактире «Золотая утка» в получасе езды от вокзала на такси. Он опустошил кошелек доктора. Он вымотал ей всю душу. Он…

– Отлично, – сказал М.Р. Маллоу. – Идемте. Инспектор, вот что нам нужно…

Тут инспектор Сикорски оскорбленным тоном сообщил, что еще даже не успел выпить кофе. Доктор Бэнкс сжала зубы и с деланной веселостью объявила, что в самом деле, это будет правильно.

Пошли в буфет.

Здесь доктор, узнавшая об «Обществе Вриль», в свою очередь, сообщила, что после того, как в дом ее не пустили пожарные, встретила господина Кегля. Ну, не совсем встретила – но все-таки после долгих поисков обнаружила его в пивной на Грабене. Точнее, было так.

Когда доктор вернулась – как мы помним, она крикнула М.Р. Маллоу ехать в полицию, – соседи охотно сообщили, что ее пациента увезли в сумасшедший дом. Сию минуту, – говорили незнакомые люди, – уехала санитарная карета. Нет, тот господин не сопротивлялся. Он пел. Сумасшедший – а как хорошо пел! Что именно пел? Что-то не очень приличное – кажется, водевиль.

А как теперь теперь обращаются с сумасшедшими! Не то, что раньше – заталкивают в карету. Теперь сажают в кресло – специальное, на колесах. Конечно, больных пристегивают ремнями, но какое кресло! Складной зонт, кожаные подголовники – сразу видно подход. Не то, что раньше.

Вообразите, сторож больницы, куда немедленно бросилась доктор Бэнкс, сообщил, что новых пациентов в ближайший час не поступало. Уехали брать буйных и с минуты на минуту должны быть.

Тут же, выйдя из ворот, доктор увидела подъезжающий санитарный автомобиль и спряталась за дерево. Но из кареты вышли только санитары. Доктор прождала в своем укрытии двадцать минут и дождалась только того, что автомобиль поставили в гараж. Гараж заперли.

Тогда она вернулась к Траттнерхофу. Там, как уже было сказано, пожарные не впустили ее в дом. В ужасе она ждала, пока потушат пожар. Пока ей не сказали, что в квартире профессора Сойки никого нет. Ни мертвых, ни живых.

Деваться было некуда. Доктор пошла искать господина Кегля. Она предположила, что отставной жандармский вахмистр, возможно, что-нибудь видел. Или, возможно, что-нибудь слышал. Или… вообще что-нибудь.

Обнаруженный ею господин Кегль показал, что того господина действительно увезла санитарная карета. Но, по причине, неизвестной господину Кеглю, эта карета направилась не в сторону Baumgartner Höhe, где находится сумасшедший дом, а в противоположную сторону. Единственное примечательное место в этом направлении, которое смог назвать господин Кегль – Северный вокзал.

Тогда доктор помчалась в полицию.

– В квартире был кто-то еще, – медленно произнес Маллоу. – Я руку готов дать на отсечение, что был.

– Да, – подтвердила доктор Бэнкс.

Они посмотрели друг на друга.

– Музыка, – сказал Маллоу.

– Да, музыка, – согласилась доктор. – Ария мистера Икс.

Оба повернулись к инспектору Сикорски.

– Профессор Сойка решительно отказался позволить поставить в комнате больного патефон, – объяснила доктор Бэнкс. – Несмотря на его неоднократные просьбы. Он, как мы это не раз замечали, и по его собственным словам, ненавидит оперетту – в отличие от мистера Саммерса. У патефона, который стоит в кабинете, лежат пластинки. Все – с записями Малера и Брукнера.

Теоретически можно было бы допустить, что это мистер Саммерс обставил сцену декорациями – возможно. Но у него не было для этого времени. Вспомните: санитарная карета прибыла через пять минут после того, как нас заперли.

– Я почти сразу подумал, что Сойка звонил по телефону еще раньше, чем пришел к нам, – проговорил Маллоу. – Иначе бы им не успеть. Все было подстроено!

– Безусловно, – согласилась доктор. – Итак, от момента, когда профессор запер дверь и до момента прибытия санитарной кареты прошло около пяти минут. На то, чтобы при помощи моей заколки (она предъявила «бобби») отпереть дверь, потребовалось приблизительно две минуты. Затем мои коллеги вынесли кресло и спрятали его в холле.

– Мы его просто поставили в холле, – уточнил Маллоу. – Профессор был в кабинете. Мы знали, что он побежит прямо к нам. Девять человек из десяти на его месте вряд ли обратили бы на кресло внимание. Риск, естественно, был. Один случайный взгляд не направо, а налево – и…

– И? – с полным ртом спросил инспектор Сикорски.

– Компаньон полагал, что в этом случае треснет им по кумп… э-э, сумеет отвлечь внимание на себя. Мы договорились уйти по очереди – встретиться внизу. Если бы не пожар…

– Кроме того, – опять перебила доктор. – Чтобы поставить пластинку с арией мистера Икс, мистеру Саммерсу следовало иметь с собой эту пластинку. Но у него ее не было. Как не было ее и у профессора. Мы едва успели к началу спектакля, и купить пластинку никто не успел. А это значит, что она была у кого-то другого. У кого-то, кто не был знаком ни с правилами в доме профессора Сойки, ни с его вкусами. Кого-то все это не интересовало. Профессор ничего не сделал, чтобы это прекратить. У кого такая власть над профессором?

– Или наглость, – добавил Маллоу.

е— Я вас очень прошу поторопиться, инспектор, – сказала доктор Бэнкс. – Вы обещали поговорить с железнодорожным начальством.

Сикорски продолжал есть.

Маллоу долго смотрел на доктора. Доктор тоже покосилась на него. Потом неохотно достала что-то из кармана жакета. Это было яблоко из корзинки в холле профессора Сойки.

В твердый темный бок яблока оказалось вдавлено кольцо-печатка с инициалами «Д.Э.С.».

Маллоу сообразил, что непроизвольно схватился за сердце, и сделал вид, что просто поправлял платок в нагрудном кармане.

– Где вы это нашли? – спросил он.

Инспектор Сикорски протянул руку, но доктор сделала вид, что не видит.

– Я вернулась через минуту после того, как мы с вами расстались. Это лежало на первом этаже. Под ступенькой. У лифта.

М.Р. долго думал, что сказать. Мысли разбегались, как бродячие кошки. Он отвел доктора в сторону.

– Ничего не понимаю. Это же Джейк, его так просто не возьмешь. Если он не погиб в пожаре и если его не взяли санитары – где он? Кресло – отличное средство уйти. Его даже сзади ударить нельзя было – там подголовник. Отец специально учел – на случай ограбления. Оружие у него есть. Ездит отлично. Он еще и не по таким лестницам гонять может. Что произошло?

Он представил обстановку в доме профессора.

Вот Джейк дает залп ракетами и едет к дверям. Три санитара пошли на перехват – одному нужно заблокировать дверь. Остаются двое. Но ведь он выехал! Это было слышно!

– Невероятно, – заключил М.Р. Маллоу.

– А если кресло перевернулось? – предположила доктор Бэнкс.

– Тогда оно же стало препятствием для санитаров. Не соскочить Джейк не мог. Или…?

Он попытался представить, что могло помешать компаньону.

– И еще, – вставила доктор. – На яблоке были следы крови. Совсем немного. Он, видимо, поранил пальцы.

Маллоу взял яблоко и снял свое кольцо. Вдавить его требовало усилия. Но поранить пальцы?

– Дрался, что ли? – предположил Дюк. – А если это не его кровь?

– Если бы он сопротивлялся и некто сдавил ему руку, в которой он держал яблоко, – задумчиво проговорила доктор Бэнкс, – или если бы он выбил яблоко из чужой руки, – вряд ли ему позволили оставить знак. Он сделал это незаметно.

Дюк попробовал – и понял, что дело нелегкое. Он напрягся, но этого оказалось недостаточно. Он пробовал еще и еще.

– Дайте сюда! – потребовал за спиной инспектор Сикорски.

М.Р. вздрогнул, кольцо на три четверти ушло в яблоко, а на указательном пальце осталась ссадина.

Стало быть, драки не было. Маллоу сунул в рот раненый палец.

– Вопрос в том, куда действительно поехала карета.

Доктор отдала яблоко инспектору, а кольцо Джейка сунула в карман собственного жакета.

– Вы незаконно изъяли вещественное доказательство! – возмутился Сикорски.

– Вы все равно его съедите, – доктор Бэнкс отвернулась. – Ах да, инспектор, кажется, несут ваш заказ.

Инспектор Сикорски тут же забыл о кольце. Он получил вторую чашку кофе, с довольным видом почесал под жилетом брюхо и положил в чашку четыре куска сахару. Потом заказал штрудель. Потом ушел. Как выяснилось, чтобы запереться в уборной.

Маллоу ходил из угла в угол. Он уже успел расспросить газетчика – и узнал, что тот видел кого-то в инвалидном кресле.

Все. Другой информации не было.

Доктор Бэнкс тоже вернулась ни с чем – она спрашивала в кассе. Ей все хотели помочь, но именно это и приводило ее в ярость. Получалось, что, если верить словам кассира, не меньше трех профессоров Соек уехало сегодня в Мюнхен, Прессбург и Хюттельдорф.

Потом пришел господин Штраубе и сообщил, что русский продавец пирогов сказал, что видел кого-то, очень похожего на профессора, но тот не уехал, а наоборот, приехал. Приехал утром, десятичасовым поездом и нес на руках маленькую собачку.

Потом пришли Найтли и Маллоу-старший.

– Поразительно! – возмущался старый химик. – Эти люди не любопытнее кофейника!

Они с мистером Маллоу беседовали с буфетчиком, продавцом сигарет и уборщиком в уборной.

– Чертовская ненаблюдательность, – поддержал изобретатель. – Все заметили инвалидное кресло, но никто не помнит ни в котором часу это было, ни когда его здесь уже не было!

То, что, сипя, скрипя зубами и отворачивая лицо, проговорил Сирил, лучше не передавать при дамах.

Наконец, вернулся Сикорски.

– Этот носильщик, – сообщил он, – помнит, как человек в инвалидном кресле в сопровождении двоих мужчин, сели в пятичасовой поезд.

И правда, за его спиной переминался с ноги на ногу усатый, здоровенный, солдатского вида, носильщик. Он был мадьяр. Ни поговорить с ним, ни разобрать что-либо Маллоу не мог и, закусив с досады губу, слушал, что говорит Сикорски.

Поезд, в котором уехали те трое, отправлялся в Мюнхен, сообщил носильщик. Нет, господин в кресле ничего не говорил, и никаких знаков подать не мог, поскольку спал.

– На нем был халат, – говорил, обращаясь к доктору, инспектор. – Под халатом ночное белье. Накрыт одеялом. Одеяло серое, больничное. Этот носильщик сам помогал внести в вагон кресло. Говорит, боялся, потому что высокий человек в кресле пошевелился и маленький господин велел быть осторожнее. Это, мол, опасный сумасшедший.

– Was? Was? – Маллоу подскочил к носильщику.

– Маньяк, – переводил инспектор. – Везут в больницу. Маленький господин велел: «Если он начнет что-нибудь бормотать или, если так можно выразиться, проснется и попытается заговорить – со всем соглашайтесь и ничего не слушайте. Пациент очень, очень опасен».

– Снотворное, – пробормотала доктор Бэнкс.

– Кстати, – Маллоу повернул к себе носильщика. – Каковы они из себя, те люди?

Человек в коляске был Д.Э. Саммерсом вне всякого сомнения. Описание второго в точности соответствовало профессору. А вот третий…

– Рыжий, – вслед за носильщиком перечислял Сикорски, – яйцо, велосипед… Что такое?

Он обернулся к доктору.

В эту минуту носильщик изобразил пальцами очки. Потом обвел рукой вокруг своего лица и изобразил большое изумление, от чего лицо его вытянулось.

– Понятно, – сказала доктор Бэнкс.

Носильщик радостно закивал. Затем снял кепи и насмешливо пошлепал ладонью по своей шевелюре. Скорчил чрезвычайно гнусную улыбку, напоминающую оскал волка. И, наконец, с солидным видом охлопал себя по груди и плечам.

– Приличный, значит, – заключил инспектор Сикорски и полез в карман пиджака, но доктор уже писала в блокнот.

– Высокий, низкий? – поинтересовалась она.

Выходило, что высокий. Довольно широкоплечий.

– Сколько лет?

Мадьяр неопределенно завертел пальцами и неуверенно что-то сказал.

– Как вы, – перевел инспектор. – Или чуточку моложе.

– Попробуйте узнать точнее.

Точнее не получалось. Может быть, тридцать четыре. Тридцать пять? Тридцать девять? Сорок?

Взгляд доктора испепелил носильщика.

– О боже! – просипел Сирил.

И тут носильщик сообщил нечто такое, что инспектор Сикорски удивился.

– Ваш соотечественник, – медленно проговорил он.

Ну, а потом удивился и даже поразился М.Р. Маллоу. Потому что Сикорски пояснил:

– Профессор обращался к нему «господин доктор».

Глава 41, в которой ясно, что наши проигрывают

– Не может быть, – в ужасе пробормотала доктор Бэнкс. – Мне ведь приходило в голову… понимаете, я ведь пыталась представить себя на месте профессора. Ведь его положение безвыходно. Положа руку на сердце – достать, м-м-м, то, что он называет сырьем, крайне затруднительно – если вообще возможно.

Маллоу, собиравшийся прикурить, швырнул сигарету в урну.

– Какого черта! Мне же тоже приходило в голову, что это он!

– Так что же вы молчали!

– А что сразу я! Я думал, он в Америке!

– Он и должен быть в Америке!

– Откуда я знал!

– Надо было знать!

– Не орите на меня!

Тут перепалка кончилась так же внезапно, как и началась. Маллоу боролся с галстуком – как в двух слова описать это движение мужчины, который засовывает два пальца себе за воротник и водит ими от уха до уха, словно пытается отпилить себе голову?

– Не смотрите так, – опять разозлилась доктор. – Делайте что-нибудь! Ну!

С этими словами она села на скамейку и ухватилась за голову.

– Объясните нам, наконец, что здесь происходит! – потребовал профессор Найтли.

Дюк был готов разразиться длинной речью, но у него внезапно задергался глаз. Подняв руку, чтобы его потереть и отвернувшись, чтобы немного успокоиться, он уперся взглядом в афишу.

«Вы страдаете от импотенции? Флатуленции? Деменции? Высокого кровяного давления? Эмфиземы? Нарушений зрения? Ожирения? Опухоли? Физических недугов?

В Америке его называют

Милфордский мессия!

Доктор Бринкли!

Пересадка семенных желез козла!

Известный американский доктор Дж. Р. Бринкли, снискавший заслуженную славу своими операциями по пересадке семенных желез козла мужчинам, страдающим половой слабостью, совершает турне по Европе.

Лекции:

21 и 24 марта, 18:00 – Берлинский университет

26 марта, 18.00 – Саксонский Технический Университет (кафедра естественных наук)

28 марта,19.00 – Венский Университет, факультет социологии, и 29 марта, 17.00 – Большой зал Венского Технического Университета

Возможно лечение бесплодия для женщин».

Афиша криво висела на колонне и ее весело трепал сквозняк.

Яйцеобразная голова с остатками светлых волос. Уверенный, слишком веселый взгляд. Круглые, как колеса велосипеда, очки. Тонкие губы, крепкие зубы, мушкетерская бородка. Два больших перстня на волосатых пальцах. Галстук в крапинку и светлый костюм. Слишком торчащие из рукавов пиджака манжеты.

Любой американец знал этот портрет. Реклама доктора Бринкли была везде: в газетах и в журналах. На стенах домов и афишных тумбах. На каждом заборе висел листок с «милфордским мессией», время от времени превращаясь в «мессию из Кентукки» или «мессию из Дель-Рио, Техас».

У этого человека имелась даже своя радиостанция – «Канзас Ферст, Канзас Бест». Говорили, что правительство штата запретило ее, выдало ордер на арест Бринкли и отобрало у него лицензию доктора, но губернатор штата Канзас отказался выдать этого человека. Голос Бринкли вечно звучал по радио. Врывался в утренние новости. Прерывал обеденные концерты и вечерние радиоспектакли.

Он был повсюду.

Ежедневно и ежечасно доктор Бринкли уговаривал граждан «избавиться от страданий».

Газеты писали, что на вырученные деньги он провел в Милфорде новую канализацию и вымостил тротуары, построил электростанции, эстрады для своих выступлений и купил квартиры для своих сотрудников. Его почту принимало новое, специальное почтовое отделение.

Бринкли был единственным шарлатаном, от фокусов которого Джейк не смеялся, а мгновенно выходил из себя и приходил прямо в ярость.

– Флатуленция? – спросил Маллоу, чтобы только не заорать и не начать колотить кулаком по мраморной колонне.

– Газы, – коротко подтвердила доктор.

Небрежным движением Сикорски сорвал афишку со столба.

– Козлиные яйца! – гоготал он. – Такого у меня еще не было. Ай, как славно!

И он поцеловал свои пальцы.

– Господи, – шептала с побелевшим лицом доктор Бэнкс. – Ведь все это значит… это значит, что если… нет, я отказываюсь об этом говорить.

– Это значит, – выговорил Маллоу, – что у нас нет времени.

Он развернулся и заорал:

– Сирил!

– А? – вскочил со скамейки тот.

– Самолет! Нам нужен самолет! Кто-нибудь из вас может достать самолет? – Маллоу забегал из стороны в сторону. – Что за чертов ад, полный дом авиаторов и никто не может сказать, где достать самолет!

21.48

Бог знает, сколько продолжались бы эти споры, крики, метания и суета, когда бы инспектор неторопливым шагом не внес свое выдающееся пузо в дверь с надписью «Посторонним вход строго запрещается!», не был там препровожден к телефону, не снял трубку, и не потребовал, чтобы его соединили с Бюро в Мюнхене.

Дверь захлопнулась. Наступила тишина.

Она длилась, длилась и длилась.

– Два краковских пирожных, – велел Сикорски, вернувшись. – И еще один стаканчик кофе.

Он получил все требуемое, настоял на том, чтобы все присутствующие составили ему компанию (что было кстати – пирожное с кофе здорово помогает от паники!), и сообщил следующее. Обер-кондуктор поезда в Мюнхене видел и хорошо запомнил компанию, по описанию совпадающую со словами инспектора. Более того, обер-кондуктор и сам обратил на них внимание. Он убежден, что дело нечисто, но как ему никаких жалоб не поступало, так он и отправился по своим делам. Когда это было? Ровно три часа и двадцать две минуты назад. Да, мужчина в инвалидном кресле. Нет, никаких действий не совершал, поскольку вообще не шевелился. Да, пожалуй, скорее спящий, чем мертвый. Да, взяли фиакр. Да, в Бюро сейчас узнают адрес.

Тем временем сгустились сумерки.

Сирил звонил из будки Рою. Три минуты ушло на сбивчивые восклицания. Затем Сирил закричал: «Да! Да! Да! Жду!» и сообщил, что велено перезвонить через пять минут. Через пять минут было велено перезвонить через десять. Через десять – еще через пятнадцать. Через час «Слепая лошадь» с лязгом и грохотом доставила всю компанию на маленький аэродром. Здесь, на траве, ложащейся от рева моторов стоял авиатор в кожаном плаще и крагах. Запрокинув голову, он допивал йогурт из маленькой бутылочки.

– Вон он! – хрипел Рой, удерживая рукой шляпу. – Курт, конечно, сынок богатых родителей, но в том и дело, что папаша не дает ему ни гроша! Хочет, чтобы тот стал дипломатом! А Курт не хочет дипломатом! Ну, и зарабатывает себе потихоньку всякими трюками для публики да прыжками с парашютом! Хороший парень! Ты не думай, он и наш тоже! Общий! Мы его вскладчину купили!

еИз этого не совсем понятного непосвященному человеку рассказа, следовало именно то, что кучка кадетов из школы Фармана, в которой учились самые разношерстные люди, в том числе, дети весьма и весьма состоятельных родителей, вместе и порознь предпринимала всяческие усилия по приобретению собственных машин. Пусть не «Юнкерс» или «Бреге». Но хотя бы «Хендли-Пейдж», потому что он тоже ничего себе, хоть и старый, еще с войны. В крайнем случае можно было договориться о пользовании вскладчину, покупая главному владельцу бензин. Двадцать-тридцать литров авиационного бензина.

Недешево.

Выяснилось и то, что двухместная развалина, вызывающая страшные сомнения в своей безопасности и вообще способности передвигаться, принадлежит не только Курту. Сирил с Роем были владельцами пятой части самолета.

Это и был «Хендли-Пейдж».

Уже совершенно стемнело. В свете фар было видно, как, хлопнув дверью длинного сарая, бежит с чем-то в руках Сирил. Как подбегает к инспектору Сикорски. Как тот прямо у трапа разувается, стыдливо оглядываясь, снимает свою полицейскую форму, и, оставшись в одном белье, бережно складывает ее на траву. Как, балансируя на одной ноге, натягивает толстые шерстяные носки поверх собственных и облачается в толстенный меховой комбинезон. Как влезает в унты из собачьей шерсти, нацепляет меховой шлем и завязывает под подбородком его длинные уши. Как застегивает на затылке ремешок летных очков, натянув их на лоб и удивительно напоминая гигантского толстого жука. И, наконец, как инспектор, держа руками в огромных меховых рукавицах ботинки и пакет с мундиром, перевязанным бечевкой, поднимается в кабину самолета.

Доктор Бэнкс молча села в машину. Найтли и мистер Маллоу поместились сзади. Рой сел в «Фиат» редактора и они уехали.

«Хендли-Пейдж» с ревом покатился по траве. Он катился и катился, словно собрался так и доехать до Мюнхена.

Дюк уже крутил ручку стартера.

– Самолету понадобится время, чтобы набрать высоту, – попытался ободрить их отец. – Для перелета через Альпы это особенно важно. Вероятно, мы прибудем почти в одно время.

Вена – Линц – Зальцбург

04.16

Отец и Найтли решительно действовали на нервы. Они все уверяли, что ни в каком случае нельзя терять надежду. Нельзя вешать нос – и так далее. Но мало-помалу старики утомились. К двум часам ночи тишину нарушал только треск мотора, через который прорывались по временам храп и посвистывание.

Когда остановились заправиться, Маллоу первый нарушил молчание.

– Я все думаю, что если… что, если мы опоздали…

– Да? – доктор повернулась к нему.

Но он уже опять замолк. Потом тихо, словно самому себе, произнес:

– Значит, я однажды забуду запереть ящик бюро. Только и всего. Бюро, где лежит револьвер. Забыл. Нечаянно. С кем не бывает?

Он достал платок, высморкался, сунул его на место и продолжил:

– И не говорите мне, что за жизнь нужно бороться, какой бы она ни была. Это будет издевательство, а не жизнь. Хуже того, это унижение.

Говоря это, он смотрел вперед, на дорогу. И вдруг спохватился.

– О боже, они ведь его усыпили! Он ведь будет без сознания! Скорее всего, так и будет… Значит, я буду должен…

Дюк не выдержал и врезал кулаком по рулю.

– Успокойтесь, мистер Маллоу, – без всякого выражения ответила доктор Бэнкс. – Этого делать не придется.

– Нет? – он напряженно уставился вперед.

– Нет. Я осталась без своего саквояжа. Это плохо. Но я, видимо, смогу купить морфий. Достаточно морфия, чтобы его уход был не таким мучительным. А если процесс затянется… ну, что же, значит, он просто уснет. Это будет несложно. Заражение крови – страшный диагноз. Ни у одного коронера не появится подозрений.

– Много нужно? Морфий…

Она, все так же глядя вперед, кивнула. Маллоу тоже покивал.

– Это, само собой, на крайний случай, – добавил он.

– Да. Разумеется.

– Мы ведь еще не…

Он посмотрел на доктора и та отвернулась.

– Мистер Маллоу, я стараюсь смотреть на дело без иллюзий. Мы потеряли слишком много времени.

«Венский криминальный листок«

«Молния!

Похищенная корреспондентка газеты пока не найдена. При загадочных обстоятельствах произошло исчезновение американского детектива, расследовавшего “Дело дамы с леопардами”! Профессор-психиатр подозревается в убийстве!

Следите за новостями!»

Глава 42, в которой появляется прекрасная и жестокая незнакомка

Шесть часов утра

Голова была тяжелой, вкус во рту – омерзительным, настроение – еще хуже. Джейк Саммерс открыл глаза.

Он увидел простыню, натянутую на веревке. Простыня отгораживала часть комнаты и ее шевелил сквозняк. С улицы был слышен шум. Похоже, открыта форточка.

Кожаный подголовник кресла не давал толком повернуться. Скосив глаза, сыщик увидел вот что.

Вплотную к книжным полкам, в большом беспорядке навалив вещи сначала на большую кровать, затем друг на друга, поставили перевернутое кресло-качалку, торшер, трюмо, две японские вазы. Поверх бережно положили картины. Все это попытались прикрыть ширмой, но ширма – цветастая японская ширма, какие обычно стоят в спальных или гардеробных, – даже раздвинутая до предела была слишком мала. Бело-розовые пионы на ней наводили на мысль о супруге хозяина. О чем-то простом, надежном, основательном, словом – не о любовнице. Такие же мысли вызывал пуф в чехле с рюшами – этот явно стоял у трюмо, пока кому-то не пришло в голову сдвинуть мебель со всей комнаты. Похожее впечатление оставляла лампа, на которую сверху накинули шаль. И… короче говоря, до того, как мебель сдвинули, комната явно была супружеской спальней.

Так-с, что мы имеем. Обычную квартиру, где почему-то обосновался профессор. Спешные приготовления к приезду гостя. Хозяев вещей хотели бы от гостя скрыть – но без особенного старания. Очевидно, что кто-то просто хотел освободить как можно больше места в комнате. Освободившееся место было отгорожено простыней. С той стороны, кажется, никого. Краем глаза он увидел хирургический столик с лотком, полным сверкающих зубоврачебных инструментов. Он повернул голову и столик исчез – вместе с остатками наркоза.

Но легче от этого не стало.

Обнаружилось еще одно. Складная патентованная кровать. Она была совершенно реальна и уже разложена. На ней даже приглашающе откинули простыню.

«Спокойно, без паники. Как это Алекс говорил – courage!», – и сыщик обратил взгляд на книжные полки.

“Die Juden”

“Unmoral im Talmud”

“Die Spur des Juden im Wandel der Zeiten”

“Protokolle der Weisen von Zion”

Были еще «Дамское путешествие Иды Пфеффер», «Афоризмы Карла, эрцгерцога австрийского», «Французише шпрахе», что-то на русском и – неожиданно – «Книга закусок».

За спиной почти бесшумно открылась дверь.

– Доброе утро, – небрежно произнес детектив.

Но это был не профессор. По полу простучали каблуки и перед ним оказалась дама. Довольно молодая – лет двадцати пяти, стройная, белокурая, синеглазая. Вместо прически ее волосы свисали с двух сторон свободно, как два конских хвоста, что делало даму странным образом похожей на большую маленькую девочку.

– Он мог быть моложе, – эти слова адресовались профессору, который как раз входил следом.

– Вот как вы заговорили, фройляйн? – весело отозвался тот и потер руки. – А ведь я ждал от вас благодарности.

Незнакомка повернулась к нему.

– Я тоже жду от вас благодарности. Я вложила столько денег в ваши опыты, что, кажется, имею на это право.

Профессор поцеловал ей руку.

– Вы увидите мою благодарность воочию.

При этом Сойка нагнулся и стало видно, что во второй руке, которую профессор прятал за спиной, он держит шприц.

Затем психиатр подошел к сыщику. Одной рукой он ловко расстегнул ему верхние пуговицы пижамы и завернул воротник.

– Очень скоро вы будете вести себя по-другому. Не следует бояться. С точки зрения науки физическое устройство нашего организма, так сказать, его комплектация – чистая условность. Ваша ментальная сущность, – он вонзил иглу в шею сыщика, – вот что действительно важно.

Профессор давил на поршень до тех пор, пока шприц не опустел.

– Скоро вы увидите, как я прав.

И оба вышли. Ничего не происходило. Даже часы, которые были слышны из комнаты, шли как-то приглушенно. Сыщик, как смог, нагнул голову посмотреть на свои часы, но их на руке больше не было.

Саммерс почувствовал ужас. И тут же ощутил, как снова становится сонным, вялым – только на этот раз еще быстрее.

Из-за двери раздался голос Сойки.

– Герр доктор, где вы? Пациент готов к операции.

Несколько тягостных секунд – и профессор вошел в комнату. Он встал позади кресла. Того, к кому обратились «герр доктор», не было. Никто профессору не ответил.

Ну-ну.

Послышался щелчок, брезентовые ремни расстегнулись и разъехались.

– Вставайте, господин симулянт.

Выход был один: подчиниться. Саммерс послушно встал. Тут в комнату заглянула дама с хвостами.

– Нет, фройляйн Мария, сейчас нужно выйти, – ласково, как ребенка, попросил Сойка и обернулся к детективу. – А вы – снимите халат.

Женщина засмеялась и направилась к выходу.

Саммерс все еще медлил.

– Не бойтесь, – Мария обернулась от двери, улыбнулась, на щеке у нее появилась ямочка. – Вы станете даже больше мужчиной, чем раньше.

Линц – Розенхайм – Мюнхен

Четыре часа утра

– Он догадался, – говорила по дороге доктор. – Он думал об этом так же, как и мы. Он не мог не узнать Бринкли!

– Дети мои, – в который раз воззвал профессор Найтли, – не корите себя. Вы сделали все, что было возможно. Разве это ваша вина, что…

– Мы идиоты! – Маллоу увеличил скорость и теперь перекрикивал треск мотора. – Мы ведь все трое думали одно – а сказать никто не додумался!

– Но ведь было незачем! – в отчаянии прокричала доктор Бэнкс. – Это выглядело бы глупо! Я боялась попасть в глупое положение!

– Я тоже боялся попасть в глупое положение! – прокричал Дюк. – А кто не боялся?

Мотор заглох. Доктор Бэнкс сжала побелевшие пальцы.

– Он не боялся, – произнесла она. – Он, конечно, понял, в чем дело. Он понял про Бринкли.

* * *

– Подойдите, – приказал Сойка.

Детектив снял халат, бросил его на спинку кресла и повернулся. И увидел хирургический стол.

Это был старый деревянный стол, какими давно уже не пользуются врачи. Он раскладывался из кресла и профессор как раз возился, фиксируя подпоркой спинку.

«Интересно, – приближаясь, думал Саммерс. – Такая небедная квартирка – и такое убожество. Ни носилок, ни санитаров, все самое дешевое – и как можно скорее».

Эта часть комнаты подтверждала все. Ни одной картины на стенах – а по следам на обоях видно, что еще недавно они висели. Там, где стоял теперь операционный стол, отметины на полу сообщали о супружеской кровати. Над пустым письменным столом зияли овалы от фотографий. И только рядом с выключателем остались висеть три распятия, под которыми располагался пустой держатель для отрывного календаря. В эбонитовую розетку была включена настольная лампа. И тут Саммерс с ужасом увидел, что именно эта лампа – одна-единственная – освещает операционный стол.

Он в панике оглянулся.

Там, где, судя по светлому квадрату паркета, всегда стояло хозяйское кресло, теперь был второй стол. Обычный. Застланный простыней, он стоял в точности параллельно операционному.

Стол был пуст, но салфетка на табурете между столами явно прикрывала медицинские инструменты.

Профессор Сойка закончил возиться с операционным столом и сделал приглашающий жест.

– Прошу.

Саммерс неловко присел на кресло.

Стул. Эмалированный таз. Ближе к двери, у стены – умывальник с кувшином. На крючке полотенце. На полу чайник. Из чайника идет пар.

Телеграмма, которую профессор ходил дать с вокзала, конечно, была Клаусу.

– Пейте.

Сыщик принял из рук профессорского ассистента стакан. Жидкость была розовой и напоминала молочный коктейль, только густой, с приторным земляничным вкусом. Саммерс пил эту дрянь, изо всех сил стараясь не спешить.

Тянуть время, сколько это возможно. Умереть в руках придурка. Боже мой.

– Снимите пижаму, – профессор Сойка достал из кармана блокнот и что-то там быстро записал.

Надо… Но у детектива уже звенело в ушах. Перед глазами плыло. Он чувствовал, как затягиваются ремни на его запястьях, слышал над собой шелест простыни, и звук, который нельзя было спутать: где-то рядом зарычал зверь.

Тут же к лицу прижали холодную марлю. Саммерс еще попытался задержать дыхание, но долго так продолжаться не могло, воздух в легких кончился, и детектив закашлялся едкими, сладковатыми парами хлороформа. В голове пронеслось:

Правила раздела свиной туши!

Правила раздела воловьей туши

Вот – изучайте! Развесьте уши.

Выпучите очи. Глядите дни и ночи!

Вот оно, чудо! Настройте свои души.

Вот она, тайна.

Вы это увидели не случайно.

Вот, как разделывать тушу свиную.

Вот, как разделывать тушу иную.

Тушу свою прикиньте, разденьте —

Разденьте и разделайте!

На гвоздик повесьте —

И цену прибавьте.

И не курите, не пейте.

И, может быть, будете сладки.

Последние слова явно не удались, но все же стали последними.

Глава 43, в которой инспектор Сикорски руководит полицией

К одиннадцати прибыли в Мюнхен.

Бавария – особенная земля, а Мюнхен и подавно. Он не похож ни на Вену, ни на Берлин, ни какое-нибудь другое место в Германии. Он, скорее, похож на Женеву. Или на очень чистый Париж. Здесь чисто, не пахнет кошачьей мочой, все сделано идеально, все дорогое, хорошее. Не за что зацепиться и не к чему придраться – все красиво и все правильно.

Безупречный порядок.

Управление полиции, Löwengrube, Эттштрассе

Они примчались в управление полиции в полной уверенности, что Сикорски оставил для них распоряжения. И долго не могли поверить, что инспектора еще нет.

Это была катастрофа.

– Да он летит к вам, сейчас будет! – объяснял дежурному Маллоу.

– Что значит, летит? Он что, птица?

В отделении долго смеялись над этой смешной шуткой. Хотелось орать, скандалить, грязно ругаться, лупить по конторке кулаком, но делать этого было нельзя, и они с доктором раз за разом пытались объяснить, убедить, доказать.

– Вы понимаете, что я говорю? – в третий раз спрашивала доктор Бэнкс.

– Да. Что вы хотите?

– Адрес!

– Мы можем поехать с проверкой, фрау. Назовите адрес.

– Но я у вас спрашиваю адрес! Я не знаю его! Инспектор Сикорски…

На этих словах лицо полицейского принимало терпеливое выражение и все начиналось сначала.

– Послушайте, – опять вступал Маллоу, – почему бы нам не поехать сейчас… виноват, вам не поехать сейчас, а чуть позже инспектор…

Мысль о том, что с инспектором что-то случилось, не давала ему покоя.

– Адрес! – требовали у него.

– Вы дали его Сикорски, – объяснял он. – Это тот самый адрес. Он спрашивал его для нас! Понимаете?

– Да. Но дать его не могу. У меня нет права.

– Неужели никак нельзя пойти навстречу? – умоляла доктор Бэнкс.

– Можно. Можно пойти. Если фрау будет угодно сообщить адрес.

Как вдруг в отделении ужасно запахло мокрой собакой. Это появился инспектор Сикорски в авиационном костюме, словно готовый для фотографирования в «Львином листке».

– Нет, вы не можете себе этого вообразить! – пыхтел он. – Каким мучениям я подвергался! Сначала я обливался потом в меховом комбинезоне. Потом, когда набрали высоту, чуть не околел от холода. Потом опять изображал маслину в рассоле. А когда мы пошли вниз и сели, из меня только чудом не вытрясло душу!

Инспектор долго изображал этот процесс – пока доктор не догадалась сочувственно покачать головой, коснуться его плеча и отметить, что он вернулся прямо из ада. Это частично помогло.

– Да, – сказал он, – если бы я писал об этом в «Вечерний обозреватель», то назвал бы очерк «Ад в небесах». И начал бы так: «В аду страшно воняло бензином и касторкой».

Потом он здоровался с коллегами, передавал последние венские новости, шутил с машинисткой – пожилой стриженой барышней с ярко-красными губами, размеренно кивавшей, пока он говорил, – словом, вот как было дело.

Маллоу уже все проклял. Его охватывало странное безразличие. От всего, что стряслось и от бессонной ночи ему казалось, что стоит только закрыть глаза – и станет, как было. Но ничего не становилось, как было. Джейка не было. Была доктор Бэнкс с застывшим лицом, отец с тихим голосом – такой был у него, когда умерла мама, профессор с трясущимися руками и Сирил.

И Сирил.

– Зендлинг, Плингансер-штрассе… – пробубнил Сикорски, сложил бумажку и положил в карман.

Четверо полицейских уже ждали у входа.

Через пять минут со двора выехал серый австрийский «Ландо-Даймлер» с надписью «Полицай». За ним тронулся редакционный «Фиат». «Слепая лошадь» сделала круг по двору, разворачиваясь, и последовала за ними.

13.40

Дом оказался трехэтажным, с красной крышей и мансардами.

М.Р. Маллоу быстро прикинул квартиру и перевел взгляд на окна последнего этажа.

Подошел отец.

– Я бы атаковал бы через дверь. Именно атаковал. Предположим, что можно начать штурм с…

– Кроме того, можно пустить газы! – говорил Найтли, обращаясь к полиции. И тут же поправился: – Я имел в виду ядовитые газы.

Но его не слушали.

– Ганс, бегом в почтовое отделение, – распорядился Сикорски. – Отправьте ему экстренную телеграмму.

Полицейский вынул записную книжечку.

– Что писать, господин инспектор?

– «Открывай дверь, идиот!»

– «Открывай дверь, идиот!», – послушно записал Ганс.

– Ганс, что вы делаете! – Сикорски схватился за голову. – Это была шутка. Пишите так: «Беги немедленно! Все пропало, дорога каждая минута!»

– Беги немедленно? – записывая, переспросил Ганс.

– Угу.

– А что же он будет делать? – поинтересовался Найтли.

– Будет бежать! – инспектор даже пожал толстыми плечами. – Соберет чемодан и выйдет на площадку.

Послышались смех и аплодисменты.

– Но ведь он может сказать: «Суньте телеграмму под дверь», – робко вставил молодой длинноногий полицейский. – Он не откроет. Он соберет чемодан и сбежит по черной лестнице.

– Телеграмму в квартиру не приносить, – распорядился Сикорски. – Зачитать по телефону.

Он изобразил, что берет телефонную трубку и пропищал:

– Герр Сойка? Вам экстренная телеграмма. Позвольте зачитать? «Беги немедленно! Все пропало, дорога каждая минута!»

Это так понравилось инспектору, что он скис со смеху.

– Герр Мюллер живот надорвет. «Беги немедленно!»

Он потер руки.

– Господа Цуг и Бродель! Прошу взять черную лестницу на контроль.

Лейтенант с длинноногим полицейским направились за угол. Ганс едва не налетел на доктора Бэнкс, которая стояла у него за спиной. А сама доктор, отмахнувшись от извинений, отошла, как бы осматривая дом.

– Подсадите меня, – потребовала она у Маллоу, остановившись у пожарной лестницы.

Она даже не смотрела на него. И не дала сказать ни слова.

– Вы же понимаете, что любое вмешательство, любой шум – остановят… то, что там происходит. Это нужно сделать немедленно. Мой пистолет в кармане. Подсаживайте!

Маллоу лихорадочно выдохнул.

– И идите к дверям, – доктору удалось ухватиться за нижнюю перекладину. Он поддерживал ее до тех пор, пока она не поползла вверх. – Не дайте им уйти!

Он стоял, задрав голову. Туфли. Юбка. Как это все по-дурацки… но тут наверху раздался звон разбитого стекла. Маллоу дождался, пока фигура доктора скроется в окне и метнулся к подъезду.

– Как она узнала номер квартиры! – инспектор Сикорски возмущенно пыхтел впереди, пока Маллоу взбегал по лестнице.

С этими словами инспектор остановился на площадке, чтобы отдышаться.

– Посмотрела вашему Гансу через плечо, – глухо обронил Маллоу, пробегая мимо.

– Мы специально ей не сказали! Женщина способна на любую глупость! Почему вы ее не остановили!

– Ее никто не остановит.

Дюк все-таки притормозил у окна. Увидел штабель угольных брикетов. Веревку с бельем. Двор окружали стены соседних домов. Бежать профессору некуда. Маллоу преодолел последние двадцать ступенек, перевел дух – чертовы крутые лестницы! – и тут наверху открылась дверь.

– …Мой муж – консисторский советник! Это возмутительно! – послышался разгневанный женский голос.

И Маллоу столкнулся нос к носу с доктором Бэнкс. Ее только что вытолкали на лестницу.

– Вы второй раз подводите нас! Каждая секунда дорога! В этой квартире нет никакого профессора! – набросилась на инспектора доктор Бэнкс.

– Что за черт! – инспектор выругался себе под нос. – Не понимаю. Ганс, вы по какому адресу послали телеграмму?

– А где мы? – вопросил господин Штраубе.

– Ганс, адрес, – инспектор протянул руку. – Покажите мне квитанцию. Может, вы не туда отправили?

– Туда, господин инспектор, вот. Плингансер-штрассе, семнадцать.

– Как-как?

– Плингансер-штрассе, семнадцать, господин инспектор.

– Да вы что?

Инспектор отобрал у него бумажку и развернул.

– Чертова дура! – заорал он. – Фрау, во всем виновата эта мадьярка, которая стукает на машинке в полицейском управлении!

Доктор молча смотрела на него.

– А, а, а! (инспектор изобразил машинистку, которая красит губы). – А, а, а! Она написала «семнадцать», а надо было «сорок семь»! Скорее бежим туда. Он только что получил телеграмму, что по его следу идет полиция!

– Но его там уже нет, – заметил Ганс.

Сикорски задумчиво почесал затылок.

– Стой, кто отдал ему телеграмму? А. Да.

Он сбежал этажом ниже, открыл окно во двор и заорал:

– Идиоты!

Все столпились у него за спиной и увидели, что Цуг и Бродель стоят с задранными головами.

– Что, довыделывались? – разорялся инспектор Сикорски. – Гастон Леру, «Тайна пустой комнаты, или Как я на весь Мюнхен обосрался»! Да? Тайна пустых мозгов! Быстро в машину, и чтоб через минуту мы были на месте!

14.23

Компания вышла из машин и направилась к дому с табличкой «47».

Номер сорок семь был серым пятиэтажным домом с красной кровлей и эркерами.

– Мы должны его поймать, – отдуваясь, говорил Сикорски. – Если мы его не поймаем, об этом узнает вся Вена. Вся Австрия! Не говоря уже про весь Мюнхен. Герр Мюллер лопнет со смеху! А вам, Ганс, будет не до смеха! И вам, герр Цуг, будет не до смеха! Вы все будете плакать!

Весеннее солнце играло в чисто вымытых стеклах, липы у ворот с узорчатой решеткой пахли свежей листвой. Маллоу оценивал водосточную трубу и крюки, на которых она держалась.

– Проникать будем через дверь, – распорядился Сикорски. – Интеллектуальные методы здесь не годятся. Нам нужно задержать, схватить, застукать. Вам ясно?

– Да, герр инспектор! – хором сказали полицейские.

– Квартира четырнадцать, – читал по бумажке Сикорски. – Ну-с, милые мои, план такой: спускаем в печную трубу гранату. Готовьте кувалду.

Молодой полицейский хотел что-то вставить, но инспектор не дал.

– Учитесь, учитесь, лейтенант, действовать, как солдат. Вы, я понимаю, хотели выпендриться. А вот теперь за за дело взялись спокойные, хладнокровные люди.

– Слушаю, герр инспектор.

Красивым строевым шагом лейтенант Цуг прошествовал к телефонной будке.

После этого все стали делать вид, что находятся здесь совершенно случайно. Сикорски обсервировал фасад дома. Сирил потоптался и сел в машину. Редактор Штраубе тоже вернулся в автомобиль и стал строчить в блокноте. Химик прокашлялся.

– Может быть, все-таки пустить газ? Коллега?

Но инспектор строго-настрого запретил.

– Штурм начнется с того, – назидательно сказал он, – что в печке раздастся взрыв. Ба-бах! Каминная решетка летит, уничтожая все на своем пути и деморализуя противника. Ба-бах! Удар кувалдой в дверь. Никто «мама» сказать не успеет, как уже всех повяжут.

Маллоу обернулся: его тронули за рукав.

– Идемте, – тихо сказала доктор Бэнкс, – нужно исследовать дом со двора.

Ее немного успокаивал тот факт, что профессор телеграмму получил. Она должна была его встревожить и сделать то, чего не смогла сама доктор – прервать происходящее. Но эта же мысль и встревожила ее еще больше. Что, если профессор решит быстро со всем покончить?

Аптека. Сапожная мастерская. Прокат швейных машинок. Кухонные балконы с геранью, корзинами и бельем.

– Кто здесь трубочисты? – распоряжался инспектор. – Младенечек и Сливовичек? Добудьте их мне сюда. Быстро, сержант, быстро!

– У них выходной, герр инспектор, – отвечал сержант. Один уже до краев насливовичек, второй по той же причине сущий младенечек.

– Наплевать, пусть только покажут трубу от нужной квартиры. И пусть принесут веревку! Слышите, сержант? Не забудьте веревку!

Наконец, с улицы послышался шум автомобиля. Длинноногий герр Цуг в сопровождении трубочиста Младенечека вылез на крышу. По случаю выходного тот действительно был сущий младенечек.

– Уж не тревожьтесь, – заплетающимся языком говорил он. – Уж чего-чего, а длину веревки я правильно рассчитал. Кому и знать это, как не мне!

Инспектор с кувалдой на плече, пыхтя, поднимался по лестнице. За ним следовали полицейские. За полицейскими вошли Маллоу и доктор Бэнкс.

Все приготовились.

Прошло две минуты. Потом шесть. Все смотрели на дверь квартиры номер четырнадцать

…и в этот момент в квартире напротив раздался взрыв. Страшный удар изнутри выбил нижнюю филенку и на площадку выпала печная дверца.

Гулкое эхо разносилось по лестнице. Должно быть, опасаясь расправы, Младенечек ушел по крышам. За ним никто не гнался. Все были ошарашены и оглушены.

– Извиняюсь, господа, что-то случилось? – дверь квартиры номер четырнадцать приоткрылась и оттуда выглянул Клаус.

Инспектор сейчас же ткнул ему в живот рукояткой кувалды, просунул в щель руку, снял цепочку, и, не успел Клаус спросить, чем обязан, в квартиру вломилась полиция.

Вместе с инспектором и полицейскими вломились редактор с фотографом, Сирил, отец и Найтли.

Шипел и взрывался магний. Протестовал Клаус. Визжали женщины. Сирил звал Эмми, а Эмми звала Сирила. Полиция требовала документы у всех присутствующих. Образовалась такая невероятная толпа, что в коридоре был затор, как в трамвае. Попытки доктора и Маллоу пробиться и призывы как можно скорее заняться поисками похищенного американца остались без ответа.

Маллоу взял доктора за локоть.

– Скорее, – сказал он вполголоса, – давайте-ка влезем через окно.

– Давайте, – согласилась та, – но как?

Маллоу отвел ее в сторону и позвонил в дверь. В ту, доселе молчавшую, несмотря на выбитую филенку.

Послышались шаги. В дыру было видно, как на зеленой ковровой дорожке появился фиолетовый подол халата.

– Что такое! – возмущенно заявили из дыры и вместо халата появилась мефистофельская бородка. – Я есть кандидат прав фон Вирхофф!

Тогда Маллоу наклонился и прошептал:

– Здесь только что был арестован коммунист.

Молчание.

– Откройте, – дружески посоветовал М.Р. – Мы не сделаем вам зла. Вы ведь не коммунист?

– Но… но… господа…

Тогда наклонилась доктор.

– Мы очень надеемся на ваше высокое сочувствие.

– Конечно, господа, я всегда готов, – дернулась мефистофельская бородка. – Но… если вы будете арестовывать еще одного коммуниста… может быть, можно делать это с другой стороны?

Фон Вирхофф подумал и добавил:

– У меня дети. Жена. Теща.

– Ради блага Германии, – страшным шепотом напомнила доктор.

Дверь закрылась. Последовала ужасная пауза. Потом раздался лязг снимаемой цепочки.

Фон Вирхофф оказался высоким, худым человеком, обладающим, кроме мефистофельской бородки, впечатляющими черными усами.

Сейчас же его взяли на прицел, прошли в кухню. В клетке у разбитой печки лежала кверху лапами присыпанная белой пылью сдохшая канарейка.

– Стремянку! – Маллоу удерживал ногой застекленную дверь балкона.

Низкая библиотечная стремянка на колесах, которую привез испуганный хозяин, не годилась. Она была слишком коротка. Пришлось произвести обыск. В конце концов мужчины вынесли из столовой обеденный стол. Маллоу первый пробрался по нему на соседский балкон и протянул руку. Доктор Бэнкс встала на табурет и решительно шагнула на стол. Здесь она опустилась на четвереньки и, не спуская глаз с протянутой руки Маллоу, поползла вперед.

– Отечество ждет, что вы исполните свой долг, – подхватывая ее на той стороне, сказал Маллоу фон Вирхоффу. – Осторожно, фрау доктор, здесь корзина.

В корзинке, куда только чудом не наступила доктор Бэнкс, оказались яйца.

– Видимо, торговка принесла их с черного хода, – размышляла она, пока Маллоу пытался что-нибудь рассмотреть через стекло – оно было завешено простыней. – Если бы торговку встретила кухарка, она бы поставила продукты в кладовку. Этого не случилось. Значит, у торговки есть ключ от черного хода. Значит, в доме кухарки нет. Вы меня слышите? Они отослали прислугу!

– Есть, – хрипло прошептал Маллоу. – Вижу!

Фон Вирхофф знаками спрашивал, можно ли уже убирать стол. Решили, что нет, и он, стискивая руки, остался на своем посту.

В щель между простынями был виден операционный стол. Посреди комнаты сидел человек. Он курил сигару и читал журнал. Около него стояли бутылка и стакан. Вот он перевернул страницу, пошарил в кармане и выпрямился, чтобы взглянуть на часы.

Это был Бринкли.

Маллоу разбил стекло ногой и открыл задвижку.

* * *

– Полиция! – Бринкли не выпускал из зубов сигары. – Полиция! Помогите! Позовите полицию!

– Полиция уже здесь, мистер Бринкли, – хладнокровно произнесла доктор Бэнкс. – Поднимите руки!

В руках у нее был браунинг. Бринкли тоже выхватил револьвер, но оказался на прицеле у Маллоу.

Не переставая целиться в Бринкли, доктор Бэнкс прошла к двери и хотела повернуть ключ, но тут же отскочила в сторону. С бешеным «кракх!» дверь открылась и ворвался инспектор Сикорски.

За ним – двое полицейских. За ними – фотограф, фотографируя на ходу. За фотографом, на ходу строча в блокноте, двигался редактор. За редактором, вцепившись в его рукав, шла Эмми Саммерс. Она что-то быстро говорила.

Остальное вообще не поддается описанию. Вспыхивал магний. Бринкли требовал адвоката. Эмми требовала сейчас же сказать, что с ее братом. Сирил из глубины квартиры звал жену. Визжали женщины.

– Я буду жаловаться! – возмущался, потрясая скованными руками, Бринкли. – Я здесь по приглашению профессора Сойки!

– Пойдемте, милейший, – Сикорски взял его за плечо. – Устроим вам очную ставку. Профессор все валит на вас. Он арестован.

* * *

Простыня, под которой лежал пациент, была совершенно чистой. Под белой тканью на втором столе угадывалось тело зверя. Оно было неподвижно: простыня не приподнималась от дыхания.

– Мы опоздали, – обреченно прошептала доктор Бэнкс.

Маллоу тупо смотрел, как сержант Черничек составляет протокол: «…тело лежит на операционном столе, накрытое простыней. Состояние тела…»

Тут полицейский с сомнением посмотрел на операционный стол.

– Отойдите, фрау, – сказал он.

– Я врач, – отрезала та. – Сержант, потрудитесь выйти. Я сама сделаю медицинское освидетельствование.

Но у сержанта Черничека была инструкция от начальства. Ничто не могло его заставить ее нарушить. Кроме большого ледяного кома ваты, пропитанной эфиром. Как только ком ваты облепил его угреватый нос и эфир, испаряясь, потек по рыжим табачным усам, сержант стал превращаться сначала в пингвина, потом в белого медведя, потом оказался вместе с медведицей в огромной ледяной пещере, в которой и уснул до наступления весны. Весна пришла досрочно в виде инспектора Глюка, который лупил его по морде, пытаясь привести в чувство.

Протокол медицинского осмотра. Составлено: К.В. Бэнкс, M.D.

На момент обнаружения пациент S., возраст 35 лет, находится на операционном столе. Руки и ноги зафиксированы ремнями. На шее имеются следы уколов. Дыхание и пульс на магистральных артериях присутствуют, зрачки расширены и реагируют на свет. Дыхание угнетено, пульс замедлен. По результатам жизненных показателей следует думать об усыплении снотворным препаратом группы barbiturates.

Описание травм или хирургического вмешательства:…

Осмотр прервался. Доктор Бэнкс стояла, опустив руки, и смотрела в угол. Там, брошенная как попало, валялась пижама.

– Мистер Маллоу, – очень спокойно произнесла доктор, – я думаю, вам стоит выйти.

Но Дюк молча покачал головой.

Тогда она сняла с пациента простыню.

Глава 44. Девушки из «Лиги сексуальных реформ»

Они старались морально подготовиться. Взяли себя в руки. Собрали в кулак всю выдержку и все мужество. Они ожидали всего, чего угодно – кроме этого.

«Травм или следов хирургического вмешательства не обнаружено», – быстро писала доктор.

– Если он еще и умом не тронулся, – к Маллоу вернулся дар речи, – то…

Доктор вернула простыню на место. Лицо ее сохраняло официальный вид. Ремни, стягивающие руки и ноги пациента, отстегнули. Саммерс не шевелился.

– Побудьте с ним, – доктор Бэнкс вышла и через пару минут в приоткрытую дверь стало слышно:

– Уберите от меня эту женщину! Во имя милосердия! Вы же христиане, а не варвары! Вы не можете действовать без суда! Умоляю, уберите ее!

Голос доктора, был, несомненно, вежлив. Она не кричала, не угрожала, и, судя по всему, не пыталась наброситься, но ее сдержанная ненависть была страшной. Хотя вся уместилась в коротком вопросе:

– Что вы ему кололи?

Сойка извергал из себя слова. Доктор Бэнкс оборвала этот поток вторым коротким вопросом. Потом еще одним.

Наконец, она вошла. Маллоу обернулся.

– Люминал, – лаконично сказала доктор. – Последний укол был сделан в двенадцать часов.

Часы на стене, на шее доктора и на руке Маллоу показывали три. Пятнадцать ноль две, если быть точным.

– Он будет спать еще часа два, – продолжала она. – Посидите здесь.

И опять ушла. О чем-то говорила с Эмми. Потом послышался еще один женский голос. И еще один. И еще.

– Ну, вы и засранец, сэр, – обращаясь к спящему компаньону, заключил Дюк.

Потом они с доктором сменяли друг друга. Видели, как в гостиной бьется в конвульсиях растрепанная блондинка. Девушка закрывалась руками от фотографической камеры и уверяла, что не может позволить снимать, поскольку от магниевой вспышки у нее начинаются невыносимые головные боли.

Они видели, как гордо молчит, сидя на диване в столовой, закованный в наручники профессор Сойка.

Они наблюдали в окно, как Бринкли пытается совершить побег на «Слепой Лошади», и как авто через минуту задом везет его его назад, потому что М.Р. Маллоу предусмотрительно наколдовал кое-что с коробкой передач.

Они были в той части комнаты, что отгораживала простыня, и видели инвалидное кресло, вокруг которого уже ползал, демонстрируя свое кресло полиции, изобретатель. Видели на полках книги об аморальности в Талмуде, еврейских следах в истории и «Протоколы сионских мудрецов». Автором значился какой-то Розенберг.

Они видели Марту – торговку, которая приносила молоко и яйца. Ее опознали товарки – по разбитым ботинкам, стоявшим у черного хода. Эти ботинки Марта всегда надевала, чтобы не снашивать свои туфли на черной лестнице.

От Марты они узнали, что девушек та не видела, поскольку дальше черной лестницы не бывала, а квартира принадлежит господину Крамеру, который оставил ее дочке после ее свадьбы, а дочка герра Крамера – фрау Розенберг, вот уже как два года – а то и больше, здесь не появлялась. Она не появлялась тех пор, как ее супруга стали разыскивать после Пивного путча. Нет, известий о ней с тех пор не было.

Они слышали, как профессор Сойка, заявивший, что ни слова не скажет без своего адвоката, дабы не быть понятым превратно, все же признал, что его друг – человек, если так можно выразиться, влиятельный, – пригласит его присутствовать при научных экспериментах. Было бы ошибкой думать, что профессор занял квартиру незаконно. Нет, у него нет адреса этого друга, он в отъезде и уже очень давно не давал о себе знать.

Они познакомились с Диной Студебеккер и узнали, что родители уже едут за ней из Вены. Дина взволнованно ходила следом за Эмми и та все повторяла: «Вот видишь!».

От визга, плача, восклицаний и оправданий казалось, что девушек в квартире огромное количество. Дальнейшее рассмотрение установило точное число: пять.

Эмми, Дина, все еще рыдающая блондинка, уверявшая, что не может давать показания, поскольку от нервного потрясения пострадают ее способности медиума, и еще две светловолосые барышни.

У всех, исключая Эмми и блондинку-медиума, имелись значки «Лиги сексуальных реформ».

Девушки носили странные прически: их волосы справа и слева были забраны в длинные пучки. От этого они походили на маленьких, хотя и очень рослых, девочек. Кроме Эмми, которая, скорее, напоминала валькирию.

Маллоу и доктор по очереди успокаивали Эмми, спрашивали, как та себя чувствует, и втроем пришли к выводу, что показываться на глазу брату ей пока не нужно, доктор сама ему все расскажет.

Прошло три часа двадцать восемь минут.

М.Р. Маллоу и доктор Бэнкс успели также обменяться парой фраз относительно одного инцидента.

«Мистер Маллоу, – неожиданно сказала она, – тогда, на Рождество, это было некрасиво с моей стороны. Если можете, простите меня. Я сделала глупость». А мистер Маллоу на это только сделал большие глаза, словно не понимал, о чем речь, и легкомысленно махнул рукой.

Они ходили из комнаты в комнату. Из угла в угол. От окна к двери.

Потом мистер Саммерс открыл глаза. Доктору уже почудилась радость в его взгляде, как вдруг она увидела там такую черную пропасть отчаяния, что у нее одеревенело лицо. Доктор Бэнкс подняла руку – и увидела, как напрягся пациент.

– Спокойно, спокойно, – ободряюще произнесла она и улыбнулась. – Вы меня узнаете?

Он кивнул, но как-то не очень решительно.

– Вам нечего бояться. Вы меня понимаете?

Снова кивок – с некоторым сомнением.

– Очень хорошо, – доктор опять улыбнулась. Пришлось преодолеть небольшое сопротивление, но она все-таки взяла пациента за руку. – Тише, тише, не волнуйтесь. Я только задам вам несколько вопросов.

– Вы что, – хрипло спросил он, – ревете?

– Нет. Нет-нет!

– Не ревите, – он забрал свою руку, с некоторым удивлением осознал, что ее больше не стягивают ремни, и почесал нос. – Давайте, спрашивайте, что у вас там.

– Пятью восемь?

– Э-э… Пятьдесят шесть.

– Простите?

– Не мучьте меня, не помню.

– Где находится музей Моргана?

– В Каире. В Вашингтоне. В этом… ну, я знаю. Все знают. Просто забыл.

– Спокойнее, все хорошо. Вы, наверное, имели в виду Нью-Йорк (он кивнул). Ну, вот видите. Кто сейчас президент?

Саммерс молчал так долго, что доктор отвернулась, делая вид, что поправляет волосы.

«Неужели все же помешался? Ничего, главное – забрать его отсюда. Без паники!».

– Вы уверены, что вам это интересно? – поинтересовался пациент.

– Нет, – честно ответила доктор Бэнкс.

Доктор медленно приходила в себя.

– Что означает буква «Э» после вашего имени? – она достала кольцо, протянула владельцу и смотрела, как оно возвращается на его руку.

– О боже, только не это. Вы не хотите этого знать. Я вам не скажу!

– Вы мне сделали предложение, мистер Саммерс. Имею право знать.

– Но, может быть, потом? – с надеждой спросил он. – А кстати! Вы же мне не ответили «да»!

Он приподнялся на локте.

– Ваше полное имя, – жестоко сказала она, – Джейкоб. Ну, дальше?

Детектив тяжело вздохнул.

– Мое полное имя, доктор Бэнкс, – мстительно произнес он, – Джейкоб-Элоизиус Саммерс. Я предупреждал, между прочим: не надо! Ну, как?

Она молчала, и он опять повторил:

– Вы мне не от…

Маллоу быстро отвернулся и спрятался, прижавшись спиной к стене. Тут же увидел перед собой инспектора, загородил дверь и сделал страшные глаза.

– Доктор осматривает пациента! Пять минут, господа!

* * *

– Ужасно! – сказала доктор спустя некоторое, довольно длительное, время. – Просто ужасно.

– Вы мне… вы мне не ответили, – выговорил, наконец, он. – После того, что сейчас было, не можете не ответить.

– Если бы не экстренные обстоятельства, мне и в голову не пришло бы целовать вас.

– Поздно, – констатировал он. – Вы уже меня поцеловали. Слава богу, на этот раз именно меня, а не кого-нибудь другого. Так «да»? Ну, «да»?

Доктор Бэнкс мило улыбнулась, но ничего не ответила.

Какое-то время он смотрел на нее. Потом сел. Оценил свои шансы удерживать равновесие – не такие плохие. Завернулся в простыню и слез со стола.

– Я хотел бы обсуждать с вами цены на прованское масло, сосиски и уксус. Возиться со счетами за воду и электричество. Хотел бы, чтобы вы ворчали и пилили меня, и не имели понятия, что лежит в нашем буфете и лежит ли там вообще что-нибудь. Я не пойду ни цирк, ни в кинематограф, если увижу, что вы чем-нибудь возмущены и грязно ругаетесь, а останусь и стану любоваться. Я согласен есть все, что вы приготовите. Я приму все яды, какие вам будет угодно на мне попробовать. Я могу мыть с вами пробирки. Я могу не мыть с вами пробирки. Я могу чистить для вас картофель и возвращаться домой с дичью, пойманной в ближайшей лавке. Я могу читать вам вслух и слушать, как вы читаете мне – книгу, газету, телефонный справочник или листовки местного скаутского кружка – все равно. Я могу просто сидеть и смотреть на вас. Я буду дразнить вас. Я буду изводить вас. Я привяжу вас к кровати, если мне покажется, что вы собрались сделать что-нибудь, что мне не нравится, а если вы все равно это сделаете, я вас отшлепаю. Я буду ставить вам банки, если вы простудитесь, и измажу йодом всю, с головы до ног. Я надену вам на голову шляпную картонку…

– Тогда я тоже надену вам на голову шляпную картонку.

– Значит, мы оба будем в шляпных картонках. Отлично. Я… ах ты черт, кого-то уже несет нелегкая. Я люблю вас, доктор Бэнкс.

Глава 45, в которой история, наконец, проясняется

Дверь распахнулась и к детективу, протиснувшись через толпу, бросилась рослая светловолосая девушка.

– Ох, мистер Саммерс, простите меня! – с плачем выговорила она.

– Ну, Дина, Дина! – бормотал Д.Э. Саммерс, гладя девушку по голове. – Ну, не надо. Все кончилось.

Она ревела, не замечая, что вытирает нос о простыню на его груди, и все никак не хотела успокаиваться. Тогда он приподнял ее лицо ладонями и спросил:

– Что, соблазнил и бросил?

Девица кивнула и продолжала рыдать.

– Он тоже из «Лиги сексуальных реформ», – авторитетно сообщила Эмми. – Его имя уже известно полиции.

М.Р. Маллоу покачал головой.

– Вот, тоже мне, причина. Из-за одного извращенца…

– Откуда вы знаете? – повернулась к нему Дина Студебеккер.

М.Р. Маллоу сделал большие глаза.

– Вот, тоже мне, загадка века. Это он вас привел в эту клоаку, «Лигу сексуальных реформ»? Ну, конечно, он. Как бы вы иначе согласились?

Эмми показала блокнот.

– Он встречался с ней, а сам был с Иоанной, Мартой, Кристиной, Мари, Руди и Францем. А потом она узнала, сказал, что в будущем все мужья и жены станут общими, что они тут все всеми обмениваются, чтобы никому не было обидно, и что она должна отвыкать от мещанских привычек. И еще потом он сказал, что теперь ее очередь быть с Руди.

– Как мне теперь жить? – тряслась Дина. – Что я скажу отцу?! Что я буду делать?!

– Отцу вы скажете, что в стране набирает силу опасная политическая обстановка, – спокойно произнес, подходя к сыну, изобретатель. – Возвращайтесь в Америку.

– Дома вы все начнете сначала, – добавила доктор Бэнкс. – И сможете выбрать себе занятие, которое будет достаточно интересно, чтобы вам больше не хотелось пустить свою жизнь под откос из-за неудачного романа.

Изобретатель положил руку на плечо Дины.

– Я поговорю с господином Студебекерром, – заверил он.

– И я поговорю, – заверил химик.

– Мы все с ним поговорим, – резюмировал М.Р. Маллоу.

* * *

Прибыл полицейский врач – доктор Функе. Пришлось позволить взять кровь на анализ. Это была сущая ерунда, потому что потом пришлось терпеть куда худшее: не вмешиваться.

– Это самоуправство, фрау! – Функе тряс очками. Это был высокий, сухопарый человек. От него крепко пахло огуречным лосьоном. – Кто вам дал право распоряжаться на месте преступления!

Доктор запрещающе махала детективу из-за спины пальцем. Кажется, она полагала эти гневные крики обычной деловой беседой. И, как ни странно, ей удалось усмирить коллегу. Из кухни, куда она отвела его, чтобы поговорить, доктор Функе вышел уже спокойнее и направился к девушкам.

– Ты с ума сошел, – выговаривала доктор Д.Э. Саммерсу, пока тот приводил себя в порядок, так и этак пытаясь увидеть свою особу в маленькое зеркало над умывальником. – А если бы у них все пошло по плану?

Саммерс пригладил волосы, поправил манжеты халата и затянул пояс. Он мечтал о ванной, но ему запретили туда входить – там билась в истерических пароксизмах блондинка. Зубной порошок, щетка, гребень, мыло, раскладной стакан, безопасная бритва – все это было извлечено из левой ручки кресла мистера Маллоу и использовано по назначению.

Вокруг кресла суетились полицейские.

– А у них не могло пойти по плану, – ответил Д.Э. Саммерс. – Бринкли пьет, об этом все газеты писали. Половина пациентов жаловалась, что доктор оперирует тепленький. Сойка – неврастеник и трус. Оба думали, как бы обмануть друг дружку. Потом, в плане полно посредников! У таких людей просто не может идти по плану. Ну, не может, – он снова пригладил волосы щеткой.

– За двадцать лет практики я вообще видел только двух людей, у которых все и всегда идет так, как они задумали. Один из них ты.

– А второй? – с сомнением спросила доктор.

Саммерс провел рукой по подбородку.

– Форд, – неохотно ответил он. – Ну, словом, я знал.

– Стоп, – сказал Маллоу (он сидел на табуретке, которую принес с кухни). – Давайте, господа, по порядку. Чтобы провернуть замысел профессора, нужен дом. Место. Конечно, ты понял, куда тебя везут. Но как тебя взяли?

– Никак, – делатель приключений скромно улыбнулся. – Кнопка номер шесть.

– Ты… – оторопел М.Р. Маллоу, – …сам нажал кнопку?

– Я сейчас его побью, – сказала доктор Бэнкс.

– Рассказывай, гад, – М.Р. Маллоу положил ногу на ногу, наклонился вперед и вцепился зубами в заусенец. – Все рассказывай.

Д.Э. присел на кровать.

– Замысел профессора был нереален. Мысль о Бринкли плавала на поверхности – мы находились от нее в одном шаге. Я думал, что он прибегнет к помощи в этом роде.

– Это мог быть и не Бринкли, – заметила доктор Бэнкс. – Серж Воронов в Париже проводит эксперименты по пересадке женщинам яичников человекообразных обезьян. Профессор Преображенский в Москве делает примерно то же самое в подвалах ГПУ. Я тоже думала об этих людях. Воронов европейское светило, к тому же, Париж ближе к Вене. Я была почти уверена, что пригласят его. Но…

– Вот именно – «но», – подтвердил Д.Э. – Напор Бринкли. Реклама, которая, растет, как плесень, повторяя одно и то же. Прозорливость шарлатана в сочетании с наглостью коммивояжера – беспрецедентный случай. Знай мы, что Бринкли совершает турне по Европе, я, не колеблясь, поставил бы на него.

Доктор опустилась на кровать рядом с ним.

– Если бы мы вовремя поделились друг с другом этими соображениями…

– Если бы кому-то из нас попалась в руки газета с заметкой… а ведь она и попалась, – произнес Саммерс с досадой. – Мы ее видели, но не заметили. Найтли проверял газеты, но, конечно, тоже не обратил внимания. Ничего удивительного, мы все видели столько рекламы Бринкли, что просто привыкли к ней. Короче говоря, я убедился, что был прав, только увидев его перед собой. И сразу же понял, что ты, конечно, о нем думала. И вы, сэр, думали о нем, – он повернулся к компаньону. – Да, это был промах: никто из нас не поделился своими мыслями с остальными.

– За газеты отвечал я! – воскликнул Найтли. – Это мой промах! Промах, который чуть не стоил вам жизни!

Он вместе с полицейским врачом осматривал место преступления и все слышал.

Его успокоили, заверили, что это была роковая случайность, которая, конечно, больше не повторится, и Саммерс продолжал.

– Собственно, мы могли догадаться. Вчера, между одиннадцатью пополудни и половиной второго в доме профессора был кто-то третий.

– Музыка, – произнес Маллоу.

– Музыка, – согласно кивнул его компаньон. – Итак, в доме был посторонний. Кто он? Тот, кому пришлось поскучать в ожидании – поэтому он завел патефон. Тот, кому плевать на вкусы профессора – Сойка ненавидит оперетту. Если он и дал понять, что музыка приводит его в бешенство, то им пренебрегли. Так кто этот человек? Тот, кто был нужен профессору, и от кого профессор зависел до такой степени, что можно – вернее, было необходимо – все простить.

Шантажист? Женщина? Ни первые, ни вторые обычно не таскают с собой грамофонных пластинок. Получается, что некто прибыл в Траттнерхоф, имея пластинку при себе. Но премьера была всего неделю назад. Пластинка с фабрики еще не вышла. Значит, эта – из тех, что продают у театра перед спектаклем. Настоящий любитель музыки не польстился бы на запись, кое-как сделанную в репетиционном зале. Он дождался бы выхода хорошей пластинки. С другой стороны, я и сам хотел взять такую – ждать нет времени. Значит, этот человек либо невзыскателен по части вкуса, либо, как и я – приезжий. А еще вернее то, что он – фанатик оперетты, и сам любит эффекты. Поэтому он и превратил все в театральные подмостки.

Дальше.

Спектакль вечером. Значит, возникает вопрос: к чему тащить с собой пластинку на следующий день после спектакля?

В карман такую вещь не сунешь – а если сунешь, придется ее вынуть при первой возможности, да еще и двигаться так, чтобы не повредить. Значит, в кармане ее принесли вряд ли. Но ее можно положить, например, в портфель. Значит, кто-то прибыл, по крайней мере, с портфелем. Но опять – зачем класть туда пластинку? Специально позлить профессора? Для чего? Более вероятен другой вывод: пластинка просто была с остальными вещами. Значит, кто-то приехал к профессору со своим багажом. Да еще и вошел так, что мы его не заметили – а ведь вы все время ходили туда-сюда. Я сам выбирался из комнаты трижды – и ничего.

За ужином гостей не было. За завтраком тоже. К обеду скандал в разгаре. Значит, от нас кого-то скрыли.

Утром вы оба довольно много ходили по дому. Ни шагов, ни голосов, прислуга не суетится – ничего такого, что обычно заметно, когда в доме гость. Значит, он вошел через кухню – и оттуда направился в кабинет.

Так кто это? Родственник, которому профессор обязан? Богатый покровитель, завернувший к Сойке с чемоданами, потому что только приехал или, наоборот, собирается уехать, и хочет сохранить инкогнито? Предположим. Идем дальше. Его приезд тайна, но самого его это мало заботит. Иначе он не поставил бы музыку.

Итак, перед нами приезжий, имеющий при себе багаж, пользующийся черным ходом, потому что по каким-то соображениям не хочется светиться, наглый, бесцеремонный, уверенный. И никуда не спешит.

Саммерс потер лоб. Ему было не так-то просто ясно мыслить: снотворное все еще действовало.

– Головоломка сложилась, как только я его увидел. Сначала Бринкли бежал за мной. Потом поехал на лифте и обогнал санитаров внизу, когда кресло перевернулось.

Я сделал вид, что пытаюсь выбраться. Он удерживал меня в кресле. Я потихоньку нажал кнопку, ремни защелкнулись, меня увезли.

Про вокзал я тоже понял сразу. Не будь здесь Бринкли, подумал бы, что меня запрут в сумасшедшем доме, но Бринкли! Да, конечно, профессор собирался уехать. Он уже давно стал думать, каким образом можно избавиться от ненужных людей. Поначалу это были мы с Маллоу. Но появление Бринкли означало, что доктор из помощницы, без которой нельзя обойтись, стала свидетельницей, от которой нужно избавиться. Избавиться прежде, чем взяться за осуществление другого, нового плана. Только идиот, зная идеи профессора и специализацию Бринкли не понял бы, что это за план. И только дурак, видя, как доктор нравится Сойке, не понял бы, что он собирается с ней делать. Она стала бы пациенткой сумасшедшего дома, а спустя некоторое время мы с ней встретились бы – в довольно оригинальной компании. Это, само собой, если бы замысел профессора стал реальностью.

– Но я значительно старше девушек… – попробовала возразить доктор Бэнкс.

– У тебя высокий рост и светлые волосы. Ты здорова и в отличной форме. В тебе сильно этическое начало. Интеллект, сила воли, самодисциплина превосходят самые смелые ожидания. Ты всегда настаиваешь на своем и подчиняешь себе тех, кто не сумел подчинить тебя. В этом ты похожа – да, не отворачивайся! – на фрау Сойку.

– Разве он женат? – поинтересовался инспектор. – Фрау мне этого не сказала.

– Это, инспектор, мать профессора.

– Покойная, – уточнил Маллоу.

– Нужны ли еще доказательства, что лучшей кандидатуры на роль новой Праматери – матери будущих атлантов – просто не найти? – продолжал Саммерс. – Так вот, дальше. Единственное место, куда они могли меня отвезти – вокзал. Если бы все пошло по плану Сойки, санитарная машина высадила бы нас – его, Бринкли и меня – на вокзале, а тебя, душа моя, и вас, сэр, отвезли в психушку. Таким образом, мы, все трое, для полиции просто исчезли бы. Мало ли иностранцев пропадает в Вене.

Но как раз это мы предусмотрели. Если бы все шло так, как мы задумали, я сбежал бы и догнал вас. Но…

– А откуда ты узнал, что мы на свободе? – перебил М.Р. Маллоу.

– Я слышал ее крики, – Саммерс посмотрел на сверток с бутербродами, который инспектор любезно выложил на кровать, но угощаться отказался (инспектор успел сесть на сверток). – Насколько я знаю доктора, ни под каким видом она не вела бы себя так, имей она дело с санитарами, психиатром, полицией или кем угодно. Она ведь сама работала в сумасшедшем доме. Наши в это время еще не прибыли. Значит, тот, кто не давал ей вернуться в дом – ты. К тому же, обратите внимание, инспектор: как только взяли меня, интерес к тем, кто остался в доме, куда-то пропал. Карета из психушки просто уехала. А это значит, что план изменился снова – в последний момент. Кто-то решил уничтожить все улики. Вместе со свидетелями.

– А почему фрау кричала? – Сикорски оторвался от записей.

– Я выводил ее из горящего дома, – не очень охотно пояснил Маллоу. – Пришлось применить силу. Она думала, наш коллега внутри.

– Никакая сила не может остановить ее, если она что-то решила, – Д.Э. Саммерс взял доктора за руку. – Доктор! Я же пел, чтобы отвлечь всю эту сволочь на себя. Хотел дать вам уйти!

– Как долго это продолжалось? – не переставая записывать, спросил инспектор.

– Пока меня везли до кареты. И немного внутри. Потом они заткнули мне рот.

– Видите, – мягко упрекнул доктора Маллоу, – не стоило так кричать. Если бы вы не кричали, мы могли его услышать.

– Меня чуть удар не хватил, – поддакнул Д.Э. Саммерс. – У меня могло случиться заикание. Дрожательный паралич. Флатуленция!

– У вас обоих будет флатуленция, – пообещала доктор. – Я вам ее обеспечу. Продолжай.

Тут было произнесено слово «яблоко» и инспектор Сикорски оказался в неловком положении. Яблоко давно сгинуло внутри инспектора.

– Ну да, я решил оставить кольцо, чтобы вы не думали, что я погиб – в квартире уже был пожар, – продолжал Саммерс. – Эта мысль пришла мне во время потасовки с Бринкли. Но есть еще кое-что. Кольцо с инициалами – плохая вещь в моем положении. Пусть бы его прибрали санитары. Но куда вероятнее было, что сам Сойка постарается использовать его, чтобы сбить вас со следа. Вас и полицию. А уж если бы кольцо осталось у санитаров, да потом это стало бы известно вам – у вас вообще не осталось бы шансов меня найти.

Это, пожалуй, было самое трудное. Вы попробуйте стащить с пальца кольцо той же рукой, на которую оно надето! (Он продемонстрировал мизинец с печаткой и попробовал стащить его пальцами). И это не все! Кольцо на дороге легко стащить. Нечаянно пнуть. Дети, галки, прохожие, проезжий автомобиль или фиакр – безнадежное дело. Чтобы задержать санитаров, я опрокинул вазу в холле. Яблоки рассыпались и устроили переполох. Санитары так здорово расшвыривали их ногами, что несколько штук ускакало на лестницу. Они и там им мешали. Я слышал, как они ругались. Там кто-то упал, споткнулся о яблоко, и, кажется, что-то себе повредил. Наверное, это оно попало в меня, пока кресло неслось по ступенькам. Задело по касательной и застряло в углу кресла. Это было моей удачей.

– Мозги были твоей удачей, – пробормотал Маллоу.

– Ну, моя удача ничего не стоила бы, не будь мозгов у вас.

Двое джентльменов явно были довольны друг другом.

– Мюнхен, – подавив желание устроить скандал, спросила доктор Бэнкс. – Как ты понял про Мюнхен?

– А я и не понял про Мюнхен. Зато я понял, что ты поднимешь на ноги всю полицию. Маллоу не сможет, а ты – у меня даже сомнений не было.

Выражение лица доктора наводило на мысли, что у кого-то сейчас будут неприятности. Но Д.Э. Саммерсу было хоть бы хны.

– Даже, если тебе там откажут, – продолжал он, – что, вообще говоря, сомнительно, – все равно. Кругом соседи, все сбежались на пожар – кто-нибудь да сообразит, что карета отправилась не туда, не в психушку. Валяясь целыми днями в кровати, я успел хорошо изучить карту. Меня везли не в больницу. Скрывать маршрут – зачем? Вернее, от кого? Карета психушки – достаточное объяснение для полиции. Да и вообще для кого угодно. Для кого угодно – кроме моих друзей.

Он встал, отдернул простыню, разделяющую комнату, и прошелся туда-сюда.

– Инвалидные кресла приезжают на вокзал не каждый день. В Вене кризис, а они слишком дорого стоят. Кто-нибудь да вспомнит, куда мы отправились. Начальнику станции ничего не стоит оказать любезность даме – тем более, всего-то и нужно, что один звонок обер-кондуктору. Остальное было делом времени.

– Да, но… именно время! – доктор вспомнила ужасные часы, проведенные в мыслях об упущенном времени. – Ты рисковал жизнью!

– Нет, душа моя. Видишь ли, я знал еще одно. Несчастное животное, которое лежит вон там, было…

Все посмотрели на стол у стены.

– Бедный мальчик, – прошептал Маллоу.

Саммерс криво усмехнулся.

– В этом-то все и дело. Именно в этом!

Он подошел к столу и приподнял простыню. Перед ними лежало распростертое тело хищника. Черная пантера вне всякого сомнения была самкой.

– Бедная девочка, – сказал Джейк.

Глава 46, в которой читатель еще раз вспоминает героев Конан Дойла

Саммерс прикрыл тело животного и повернулся к доктору Бэнкс.

– Я, как и ты, не раз думал о причинах успеха этого человека.

– Его успех невозможен. То, что рекламирует Бринкли, физически невыполнимо. Это фальсификация.

– Верно, – кивнул Д.Э. – К такому выводу пришли когда-то и мы с компаньоном. Два десятка судебных исков – при том, что у него не должно было остаться ни одного живого клиента! Как такое возможно? Ответ мог быть один: в тех случаях, когда «операция» проходила успешно, ее вообще не было!

Пристальный взгляд Сикорски, стоявшего с блокнотом в руках, смутил детектива.

– Мы, как бы это сказать, попробовали представить, как бы сами провернули такое дело.

Инспектор сделал знак подождать и долго писал.

– Это совсем просто, – продолжил детектив. – На теле пациента делаются небольшие надрезы. Их зашивают, пациента поздравляют с отличным завершением операции и заверяют, что вот теперь-то дела у него пойдут на лад. А поскольку мы и сами в свое время промышляли, кхм, средствами от мужской слабости, мы, конечно, знали и то, какую ерунду в них кладут и то, какова сила самовнушения.

От взгляда инспектора положительно делалось не по себе. Друг на друга двое джентльменов не смотрели.

– Скорее всего, – продолжал рыцарь без стыда и совести, – Бринкли, как и мы, объяснял пациенту: так, мол, и так, для полного излечения следует бросить пить, не злоупотреблять тяжелой пищей, не объедаться, заниматься гимнастикой… бегом… – он прочистил горло. – Ну, и так далее в том же духе.

М.Р. Маллоу созерцал потолок.

– Вы делали так? – уточнил Сикорски.

– Э, да.

– В юности, – добавил Дюк. – У нас была бурная юность.

– И как? – напирал инспектор. – Я имею в виду, помогало ли это вашим, мня, мня, клиентам. Они излечивались?

Теперь двое джентльменов повернулись друг к другу.

– Так излечивались или нет? – потребовал Сикорски.

– У нас, – веско ответил М.Р. Маллоу, – клиенты здоровели на глазах! За две недели – без всяких операций, старые развалины принимались бегать, скакать – проявляли чудеса выносливости. Они спокойно могли догнать омнибус. Вот, компаньон подтвердит[8].

А Д.Э. Саммерс уже и забыл, что придал делу ненужное направление. Он стоял перед доктором Бэнкс, сложив руки на груди.

– «Друг слабого мужчины» от доктора Лароз стоил шестнадцать центов, – произнес он. – «Операция» у доктора Бринкли – восемьсот долларов. Ты права насчет меня. Мы с ним коллеги. Разница только в цене.

– Ты ошибаешься, – ответила ему доктор Бэнкс. – Разница не только в цене.

На них все смотрели, но им было все равно.

– Ты точно знал, что дурачишь публику, – продолжала она. – Помнишь свои слова о том, что дураков надо учить? (Лицо инспектора приняло подозрительное выражение). Своей рекламой ты давал людям шанс не быть обманутыми[9].

Тебе нравится ходить по лезвию ножа, так ведь? Сегодня я это поняла. Ты всегда вел рискованную игру. Играл в русскую рулетку. Но этот человек действительно верит в то, что делает.

Доктор повернулась к остальным.

– Сделав очень успешную карьеру шарлатана, Бринкли все же мечтал стать настоящим врачом. Об этом говорят его попытки получить медицинское образование. Молодым человеком из небогатой семьи он не имел для этого средств. Закончив школу в Северной Каролине, переезжая из штата в штат в поисках заработка и проработав некоторое время телеграфистом, он воплотил свою мечту самым простым способом: стал путешествовать по стране с медицинским шоу. Действительно, они с мистером Саммерсом в некотором роде коллеги.

– Что есть медицинское шоу? – поинтересовался Сикорски.

Этот вопрос вызвал смех у американцев.

– Змеиный жир и крысиный яд, слабительное и подержаные зонтики, шоу уродов и глотатели огня, заспиртованные эмбрионы людей и животных, всевозможные «кровеочистители»[10] и секаровская жидкость[11] – мои соотечественники хорошо знают эти представления, – объяснил Д.Э. Саммерс. – Представление непременно включает некий «гвоздь программы». Индейский знахарь или шаман, владеющий тайными знаниями своего племени, врач «из народа», умеющий без боли рвать зубы и лечить наложением рук, бесконечные изобретатели патентованных средств – все в таком духе.

М.Р. Маллоу показалось, что упоминание секаровской жидкости вызывало некое движение на лице инспектора. Впрочем, может быть, ему это только показалось. Рассказ продолжала уже доктор Бэнкс.

– Хорошо подвешенный язык, напор, граничащий с наглостью, безграничная самоуверенность – Бринкли удалось достигнуть впечатляющих успехов. Именно тогда он обнаружил свою золотую жилу – средства для мужчин. И все же Бринкли мечтал стать врачом.

Спустя несколько лет он предпринял попытку получить медицинское образование. Диплом врача не только дорого стоит. Он требует сдать весьма серьезные вступительные экзамены. Мистер Бринкли решил ограничиться «Колледжем Беннета» в Чикаго. Это сомнительное заведение так и не получило аккредитации штата. Но Бринкли и его не закончил: деньги кончились, ему пришлось вернуться к прежней деятельности. Продажи «Тоника для мужчин» в компании некоего лица, называвшего себя доктором Барком – одного из многих компаньонов Бринкли, – достаточно поправили его финансовое положение, чтобы предпринять попытку закончить учебу. На сей раз это был «Университет эклектической медицины» в Сент-Луисе. Тоже весьма сомнительное заведение. Однако, и в «Колледже Беннета» отказались выдать записи о прослушанных курсах, поскольку большую часть семестров Бринкли так и не оплатил.

Тогда он просто купил диплом. У него и сейчас нет лицензии на практику – медицинская комиссия нашей страны отказалась выдать ее этому человеку.

Все слова доктора были записаны инспектором Сикорски.

– Не видя существенной разницы между медициной и шарлатанством, – продолжала доктор Бэнкс, – он, должно быть, искренне верил, что рано или поздно его опыты увенчаются успехом. Я предполагаю это потому, что в тех случаях, когда риск огласки был менее всего, он продолжал эксперименты с упорством, достойным лучшего применения. К сожалению, понятия элементарной анатомии и физиологии не входят в компетенцию этого человека. Иначе он бы знал… простите, господа, я предпочту опустить некоторые подробности.

Доктор Бэнкс заметно смутилась.

– Объясняйте, фрау! – потребовал Сикорски.

Никакие неаппетитные подробности не могли лишить инспектора аппетита. Не выпуская из рук блокнота, он достал из кармана и развернул карамельку.

– Суть так называемой операции заключалась в удалении семенных желез, на место которых просто вкладывались железы козла. То, каким образом эти органы станут одним целым с человеческим организмом, оставалось для мистера Бринкли загадкой. Судя по имеющимся свидетельствам, он полагал, что природа сама сделает свое дело. Что и приводило – в десяти случаях из десяти – к смерти пациента.

Маллоу передернуло. От ужаса инспектор сунул в рот вторую конфету, не развернув. А Саммерс, прищурившись, смотрел на доктора.

– Хм, – сказал он, – вот, значит, как. Ты шла по следу.

– Да, я довольно внимательно следила за его карьерой.

– Давно?

Доктор Бэнкс задумалась.

– Около пятнадцати лет.

– Надо же, – пробормотал М.Р. Маллоу, – и мы около того. После того, как заметили что-то много рекламы и задумались, как он умудряется не попасться.

Д.Э. Саммерс покусывал нижнюю губу.

– Кто тебе рассказал про, э-э-э, подробности дела? – спросил он доктора.

– Я состою в переписке с несколькими коллегами, проигравшими процессы Бринкли. Их имена никому из вас ничего не скажут. Это только несколько случаев приблизительно из десятка, о которых известно мне. А тебе? Кто тебя консультировал?

– Доктор Паркс, – медленно ответил Саммерс (его собеседница покачала головой, давая понять, что не знает этого имени). – Он свидетельствовал на процессе против Бринкли в Чикаго, но его задавил адвокат. Представил десятка три писем из разных штатов. Все с благодарностями. Словом, обычное дело. Мы дали Парксу слово, что не станем поднимать шум, чтобы не портить ему карьеру. Еле уговорили.

М.Р. хмыкнул. Они потащились тогда в Чикаго по дороге в Детройт, чтобы взглянуть, как выразился Д.Э. Саммерс, на судьбу своего собрата. Забить, как поправил компаньона М.Р. Маллоу, последний гвоздь в гроб их незаконной деятельности. В назидание.

Назидания не вышло. Бринкли, практиковавший тогда инъекциями «чудодейственной силы для мужчин», был оправдан. Паркс согласился говорить за выпивку. Напился до поросячьего визга – и только тогда из него удалось выдоить подробности. Его врачебная практика погибла. Теперь он работал санитаром в полицейском морге, куда ему помогли устроиться влиятельные друзья, и до смерти боялся потерять место.

– Я разыскала некоторых врачей, имевших дело с пациентами Бринкли и написала им, – продолжала доктор Бэнкс. – Они пытались помочь умирающим. К сожалению, все случаи были похожи один на другой. Гангрена, общее заражение крови и смерть. Вдовы довольно редко подавали в суд – это ведь, помимо огласки, еще и очень недешево. Риск проигрыша – прямой путь к нищете. Но даже у тех, кто решился, практически не было шансов выиграть дело. Как только Бринкли привлекали к ответственности, он прибегал к испытанному средству. Предлагал судье, кому-то из присяжных, либо редактору местной газеты доказать свое мастерство делом. О том, как именно происходила «операция», вам уже рассказал мистер Саммерс. Все эти случаи получали громкую огласку в газетах. Доказать что-либо не представлялось возможным.

Но Д.Э. Саммерс в этот момент думал совсем о другом.

– Так, значит, пятнадцать лет мы с тобой шли по одному и тому же следу – и даже не знали этого? – он не мог скрыть потрясения.

– Получается, что так. Ну, что же, – доктор Бэнкс протянула ему руку, – значит, коллеги.

– Стоп, стоп, – вмешался Дюк. – А ну-ка, сэр, посмотрите мне в глаза. Ты что, гад, знал? Ты еще в Вене разглядел, что леопард – девица, и молчал?!

– А какой толк был об этом говорить? Это могло ничего не значить. Могли привезти другого леопарда. Его могли заменить через десять минут. Как можно было на это рассчитывать? Я сам обалдел, когда понял, что Сойка и Бринкли – до последнего момента не замечали, что леопард – самка. Ведь не заметили! Боже, как смешно!

– Исключительно смешно, – усмехнулась доктор. – Ты представляешь, что твоя смерть сделала бы с нашими жизнями? О чем ты только думал.

– О справедливости.

– Что?! – доктор не поверила своим ушам.

– Должна же быть справедливость, – пробормотал Д.Э. и быстро сменил тему. – Профессор, конечно, заказывал двух самцов, второго, скорее всего, не было, а продавец не хотел упускать выгодную сделку. Хорошо было бы выйти на этого продавца. Ну, в то, что профессор вряд ли рассматривал свою покупку, я верю. Тем более, что ее, вернее всего, совершал Клаус. В подвале темно, животное все время металось в клетке – действительно, только чудом можно было что-нибудь разглядеть. Мне удалось это случайно. Помните, как мы спустились в подвал ночью? Я присел в темноте на корточки, чтобы осмотреть пол. Когда ты щелкнул зажигалкой, пантера в ярости бросилась на решетку. А увидев Бринкли, я понял, что профессор пребывает в некотором пикантном заблуждении.

Саммерс делал вид, что не замечает обращенных на него зверских взглядов. А вот инспектор смотрел с интересом.

– Все-таки как вы решились сделать себя наживкой? – спросил он.

– Что мне оставалось, – Джейк пожал плечами. – Не добудь я прямых улик, мне самому и моим друзьям светило бы оказаться за решеткой. В психушке. В виде изуродованных трупов где-нибудь на железнодорожном полотне. Короче говоря, я должен был решить дело.

Сикорски восхищенно жевал.

– Ну и нервы у вас.

– Действуй Бринкли обычным путем, – сказала доктор, – ты мог бы отделаться имитацией операции. Очень неприятно, но, в конечном итоге, это не нанесло бы тебе существенного вреда.

– Ничего себе, не нанесло бы! – пробормотал себе под нос М.Р. Маллоу.

– Беда в том, – продолжала доктор, – что Бринкли действительно верит в победу своего опыта. Об этом говорят несчастные случаи. Он не оставляет попыток. Он прибегает к фальсификации только тогда, когда победа должна быть бесспорной. И сейчас у него не было причин избегать риска. Он знал, что его пригласили для участия в сомнительном эксперименте. И знал, что пациент иностранец. А также знал о планах Сойки избавиться от компании американцев. Следовательно, искать пациента будет некому, свидетели просто исчезнут, и никакая ответственность Бринкли не грозит.

Сикорски свистнул и загоготал.

Трое детективов посмотрели друг на друга.

– Ужасный риск, – сказала доктор Бэнкс.

– Никакого, – спокойно ответил Д.Э. Саммерс. – Я тебя знаю.

– Могли быть непредвиденные обстоятельства!

– Могли, – согласился он. – Я даже думал, что в крайнем случае остановлю профессора. Скажу правду!

– Но ты этого не сделал!

– Ну, победителей не судят.

Доктор приготовилась достойно ответить, но тут вмешался инспектор. Он заявил, что насчет победителей – это еще как сказать.

– Готовы ли вы дать показания? – спросил он.

Им предстояла очная ставка с Сойкой.

* * *

Д.Э. Саммерс вошел в гостиную, где все еще сидел на диване профессор под охраной двоих полицейских. Джейк сел, потянулся во весь свой немаленький рост и пригладил свои светлые волосы. Потом обернулся к профессору и произнес:

– Господин Сойка, мне даже немного жаль, что ваш замысел провалился. Потому что если бы вам удалось его воплотить… Вы, кажется, испытываете неприязнь к евреям? Еврейский заговор и все такое? В таком случае, вам стоит узнать: мой друг, которого вы так уверенно причислили к семитам, на большую часть своей крови француз. На некоторую – ирландец. На всю оставшуюся – чистокровный англосакс. А вот мою бабку по матери звали Эсфирь. Эсфирь Райм. Я еврей, герр Сойка.

Глава 47, в которой дают показания

Слова Саммерса привели профессора Сойку в буйство. Если до этого он молчал с гордым достоинством непризнанного гения, то теперь вышел из себя. Он выкрикивал гадости про еврейский заговор. Про крах европейской цивилизации. Про то, как евреи погубят мир при участии Д.Э. Саммерса лично.

Но на все эти излияния инспектор Сикорски велел ему помолчать, а вот тому господину, то есть Д.Э. Саммерсу, излагать все, что тот знает, подробно и понятно.

– Показания будете давать по очереди, – сказал он, вынимая блокнот.

Все расселись. Джейк оседлал стул:

– С самого начала, как только мы вошли в комнату, доктор указала мне на цветы.

– Какие цветы?

– Лилии. Они были не очень свежие. А это указывает на то, что в комнате до нас кто-то был. Причем, был только что – горничная даже не сочла нужным сменить цветы или убрать их. С большой вероятностью это была женщина – вернее, женщины. Три, учитывая количество кроватей, из которых одна по неизвестной причине убрана и следы ее замаскированы. Отсюда напрашивается версия о гостьях этой квартиры: именно три. Для начала. И еще одна – в той комнате, куда поселили нашу коллегу. Итого четыре.

– Почему вы считаете, что именно четыре? Ведь, не считая той фройляйн, вашей сестры, их как раз три.

– Эту мысль подтверждает количество объявлений о пропавших девушках: наш коллега узнал о двух случаях, о которых сообщил нам, по приезде мы нашли в газетах еще одно, а просмотр прессы за то время, что мы были в пути, не дал никаких результатов, если не считать короткой заметки о том, что сбежавший леопард убит.

Далее. Осмотр комнаты, в которой нас поселили, показал, что одна из кроватей была убрана. Я полагал, что одну из трех девушек переселили – в ту самую комнату, где затем устроили доктора Бэнкс. Но тогда почему это сделали вместе с кроватью? Освобождать место в комнате незачем – его хватало с запасом. Нехватка кроватей? Не исключаю. В холле, на столе для визитных карточек я заметил корзинку для фруктов. Фрукты из самых дешевых – яблоки. И не просто яблоки, а зимние яблоки. Те, знаете, что появляются под Рождество и потом весь год продаются по сниженной цене. Так вот, господин Сойка держит именно такие фрукты. И одновременно вот так запросто поселяет у себя троих незнакомых людей. Конечно, он рассчитывает получить хороший гонорар, но само наличие фруктов для посетителей выдает жизнь на широкую ногу. Ее видимость. Что указывает на финансовые затруднения.

– Вся моя страна испытывает финансовые затруднения, – с недоумением развел руками профессор Сойка. – И отнюдь не некоторые. Что касается кроватей, не понимаю. По какому праву я должен отчитываться, как мне ставить мебель?

– Сейчас, – детектив поднял ладонь, но его перебила доктор.

– Минуту, – сказала она. – Я хочу обратить ваше внимание, инспектор, вот на что. Кровати в гостевой комнате новые, очень недорогие, их купили недавно. Более того, вся мебель в комнате для гостей куплена недавно – кроме стола. Отметины на паркете говорят о том, что там стояли три кровати одинакового размера.

Но кровать в моей комнате находится там давно. Это большая старая кровать из той же обстановки, что и остальная мебель, оставшаяся, сколько я могу судить, от родителей герра Сойки. На паркете нет никаких следов перемещения мебели. Поэтому я не могу принять версию о том, что кровать из гостевой комнаты куда-то переставили. Скорее, от нее избавились. В гостиной или столовой ей не место. В чулане тесно. В спальне профессора ее нет.

– Что вы делали в спальне профессора? – быстро спросил Сикорски.

– За обедом он упомянул статью в журнале. Я воспользовалась этим обстоятельством, попросила журнал почитать, и тем же вечером зашла к нему якобы напомнить.

Так вот, кровати, о которой идет речь, нет нигде. Возможно, ваши люди найдут ее в комнате Клауса или прислуги. Но это значит, что избавились и от кровати, и от девушки.

– Может, именно эту девушку просто переселили в другую комнату? Что?

– Факт необходимости отселить одну гостью интересен сам по себе, – заметил Саммерс. – Зачем это сделали? От нее чего-то добились? Или наоборот, предпочли изолировать от остальных? Профессор, может, вы скажете, зачем уничтожили все следы пребывания одной из своих пациенток?

– Милый мой, – с улыбкой произнес профессор Сойка, – у вас очень живое воображение. Это характерно для подвижной психики. Инспектор, я вам излагал свои соображения об этом человеке. Я настаиваю на них. В конце концов, я врач.

Д.Э. Саммерс задушевно улыбнулся.

– Комплимент за комплимент. Вы – человек со вкусом. У вас хороший портной и отличный парикмахер. И мебель у вас расставлена идеально. А вот расположение стола в той комнате, куда поселили нас, нелепо. Не то, чтобы он выглядит странно, но куда удачнее было бы поставить его к окну. Где, полагаю, он всегда и стоял. То, что его передвинули, а на освободившееся место не поставили ничего, чтобы сделать комнату уютной, тоже свидетельствует о том, что вы спешили.

– А откуда вы знаете, что комнату хотели сделать уютной? – поднял голову инспектор Сикорски. – Это совершенно необязательно. Вот, помню, в деле о белых рабынях – вы тогда еще на горшок ходили – пленниц держали в роскошном особняке, но если бы видели, в каком состоянии была та комната!

– Думаю, что тогда в комнату вряд ли поставят вазу с цветами, – заметила доктор Бэнкс.

– Верно, инспектор, – кивнув ей, сказал Д.Э. Саммерс. – В таком случае в комнате не стояли бы цветы. Этот знак внимания косвенно подтверждает еще одно: профессору было важно, чтобы его гостьи чувствовали себя хорошо. Во всяком случае, поначалу. А вот что произошло затем…

– Я забыл сказать вам, инспектор, – глубоким, спокойным голосом вставил профессор Сойка, – что у меня аллергия на лилии. Одна пациентка принесла мне их в благодарность, мне не хотелось ее обижать, и я взял букет, но попросил горничную поставить цветы в дальнюю комнату.

– В дальнюю пустую комнату? – с интересом спросил Д.Э. Саммерс. – Интересно, зачем?

– У вас, бедный мальчик, сформировалась идефикс. Вам кажется, что все поступки совершаются с определенной целью, – профессор Сойка откинулся на спинку дивана. – Таково ваше воспитание, культура и образ жизни. Я не преследовал никакой цели. Я сделал это, не задумываясь и не имея в виду ничего.

– Может, тогда вы скажете, какая именно пациентка принесла вам букет? – с интересом спросил М.Р. Маллоу. – За два дня до нас у вас было шесть пациентов: Герр Палтуск, герр Шпренгер, герр Питлик, герр Цандер, фрау Лампе и фрау Лутц.

– Ах, вы ознакомились с моей книгой приема, – профессор слабо улыбнулся. – Что ж, этого следовало ожидать. Мне жаль вас разочаровывать, но я вынужден это сделать. Одна пациентка зашла ко мне без записи, только на минуту, выразить свою благодарность.

– Вероятно, вас не затруднит дать ее адрес? – спросила доктор Бэнкс.

– Безусловно нет. Я не могу разглашать никакую информацию о пациентах.

– И какого же числа и в какой час к вам заходила эта дама? – Сикорски держал ручку наготове.

– Двадцать пятого апреля около десяти утра.

– Я бы отдал букет экономке, – тоже без особых эмоций сказал Саммерс. – Мой компаньон – подарил бы первой встречной даме. А вы…

Профессор пожал плечами.

– И я поступил так же, отдав букет в руки горничной. Не получив от меня никаких распоряжений, она поставила цветы в вазу по собственному усмотрению.

– Инспектор, – сказал Д.Э. Саммерс, – с горничной нужно побеседовать. Только осторожно. Сегодня утром девушка была на грани истерики.

Сикорски и это записал.

– Скажите, а другие четыре букета, до нашего приезда? – спросил М.Р. Маллоу. – Те, что ваша горничная купила у цветочницы Анни на Гольдшмидт-гассе семнадцатого, двенадцатого, шестого и первого марта. Вот, у меня записано. Получается, раз в пять дней цветы заменяют свежими. Ваша горничная четырежды берет лилии, на которые у вас аллергия? И четырежды ставит их в комнату для гостей?

– Я не могу уследить за чувствами каждой горничной, – профессор Сойка с шутливой сокрушенностью развел руками. – Нет ничего удивительного в том, что они все влюблены в меня.

– Все это мы проверим, – проворчал Сикорски и кивнул Саммерсу. – Продолжайте.

– Оказавшись в квартире профессора, мы сразу обратили внимание на то, что комнаты для гостей готовились в большой спешке. Клаус сразу же после нашего появления куда-то исчез и вернулся только поздно ночью. Следовательно, или его задержали некие дела, или дорога была неблизкой, или то и другое. При этом профессор ни разу не выказал ни недоумения, ни раздражения отсутствием своего ассистента. Следовательно, он был в курсе, а еще вернее – сам и отдал некое распоряжение. Затем доктор, осматривая комнату – кстати, очень тщательно убранную – находит значок «Лиги сексуальных реформ». Я сразу же подумал о женщине – молодой, скорее всего, незамужней и с вызовом демонстрирующей приверженность левым взглядам.

– Либо о таком же мужчине, – прибавила доктор Бэнкс. – Молодом человеке, который дерзко бросает вызов обществу. Вряд ли взрослый, уверенный в себе человек станет носить такой значок. Если только….

– Что за чепуха, – пробормотал профессор Сойка. – Это откровенный бред! У меня бывает много народу в квартире. И много пациентов, которые останавливаются в моих комнатах. Не удивлюсь, если у меня вы сможете найти значок «Уцелевшему под Ипром», «Славянке-доильщице», «Снайперу больше семидесяти», да мало ли. Почему нет?

Но Саммерс даже головы не повернул.

– …Если он, например, не сам профессор, – подхватил он. – Не кто-то, кто вхож в Психиатрическое общество или нечто подобное. Но вот тут я бы заметил, что опять – вряд ли.

Он повернулся к инспектору.

– Люди интеллигентных профессий вращаются в обеспеченной среде, им часто приходится иметь дело с начальством, чиновниками и состоятельными клиентами. А они обычно не привержены новаторствам левого толка. Большинство из них консервативны. Конфликт с ними означает серьезные проблемы. Вот почему я предположил, что это молодая дама – и при этом дама, либо не имеющая родственников, либо не зависящая от них. Более того, это дама со средствами. Девушка или молодая женщина, – кстати, мы упустили версию о старой деве, – но вернее, что молодая – которой нечего волноваться, что ей станут мешать.

– Либо же, – добавила, кивнув, доктор, – эта особа носила значок тайно, только в определенных местах, рискуя, что рано или поздно он будет замечен.

– Или так, – согласился Саммерс. – В любом случае, вряд ли родственники одобрят такой значок. Инспектор, у этой Марии есть родственники?

Сикорски посмотрел в блокнот.

– Фройляйн Оршич показала немного. Она сирота, располагает собственными, хоть и небольшими, средствами, здесь в гостях, и полагает, что это не преступление.

– А что те две?

– Фройляйн… хм… Сигрун и фройляйн Брунгильда показали, что в данный момент находятся на попечении профессора Сойки. Будто бы лечатся от нервной слабости.

– А вот это, у них на голове? – сыщик рассмеялся. – Новое средство от ипохондрии?

– Да, что-то вроде групповой терапии. Не отвлекайтесь, свидетель.

– Волосы как проводники космической энергии фигурируют в огромном количестве религиозных культов! – возмутился Сойка. – Стыдно не знать мифологию. Волосы Самсона, остриженные Далилой, культ индейцев навахо, а также сибирские культы остяков и вогулов, не позволяющие воинам остригать волосы, поскольку в них содержится четвертая жизнь, наконец, волосы Майтреи, фигурирующие в историях о Будде – все это свидетельствует о том, что волосы на самом деле являются неким проводником силы. Инспектор, позвольте мне повторить: я не вижу никакого преступления в том, чтобы исповедовать те взгляды на веру, религию, и, в конечном счете, образ жизни, который…

Сойка поднял взгляд на Сикорски.

– В чем меня обвиняют, герр инспектор? Я не услышал ничего конкретного до сих пор. Все это просто слова, которые ничего не значат. Я сейчас не имел в виду богатую фантазию этого человека и его неустойчивую психику. Я прошу предъявить мне настоящее обвинение или прекратить этот цирк.

Саммерс дрогнул ноздрями.

– То, за чем вас застали здесь, цирк?

– За чем же вы меня застали? – медленно повернулся к нему профессор. Его голос звучал спокойно и глубоко. – Что я сделал?

– По-вашему, этот человек сам ввел себе чудовищное количество снотворного, лег на операционный стол и пристегнулся ремнями? спросила доктор Бэнкс.

– Это сделал не я, – тем же тоном возразил профессор. – И вам это очень хорошо известно.

– Бринкли тоже пригласили не вы? – поинтересовался Маллоу.

– Все это одни слова, господа, – профессор прикрыл рот рукой, скрывая зевок. – Не было сделано никакой операции. Никому не был причинен вред. Все, что вы видели здесь – просто приготовления к обряду, имеющему культовое значение. Простые отправления культа. Это не преступление.

– Э-э-э, простите, а как насчет согласия того, кого вы называете пациентом? – Саммерс с интересом поднял бровь.

Профессор бросил на него беглый взгляд и только пожал плечами.

– Вы наговорили здесь очень много. В вас сильно истероидное желание играть на публику, быть в центре внимания. Разумеется, вам также лестно быть жертвой «страшного преступления». Которое, как я полагаю, вам «удалось предотвратить». Однако, реальность не такова. Вас привезли сюда в почти бессознательном состоянии, это так. У вас был нервный припадок. До этого вы не только дали свое согласие принимать участие в наших ритуалах. Вы сами просили меня об этом. Так же, как и эта фрау умоляла меня взять ее в помощницы.

Лицо доктора приняло хладнокровное выражение. Как всегда, когда она была выведена из себя.

– Вы, видимо, забыли, как шантажировали меня…

– Все это неправда, герр инспектор, – лениво проговорил Сойка. – Я с самого начала предупреждал фрау, что ее пациент ненормален. Он не может оставаться на свободе. Поведение его, как он не раз доказал это на деле, представляет известную опасность для общества. Путаница, которая творится сейчас, ни что иное, как порождение его аффектаций. Однако, фрау отказалась принять очевидные факты. Она истерически убеждала меня в том, что я ошибаюсь. Это очень понятно: в случае госпитализации своего пациента она теряет место. Хорошее место. В свою очередь, ее собственная репутация патронажной сестры оказывается под угрозой.

Доктор побелела и собралась ответить.

– Эта фрау, – сказал вместо нее Саммерс, – имеет лицензию доктора медицины Соединенных Штатов. И собственную практику.

– Боюсь, что эта лицензия не имеет никакого значения у нас в стране, – все так же скучно произнес Сойка. – Если я ошибся относительно ее квалификации, я сделал свои выводы, опираясь на ее поведение. Впрочем, это меня не интересует. Мне хотелось бы услышать обвинение прежде, чем я предъявлю свое. Герр инспектор, я обвиняю этих троих людей в клевете. Кроме того, они мошенническим образом проникли в мою квартиру. Вероятно, замышлялась кража. Увы, я не могу сказать, что у меня пропало, поскольку все мое имущество сгорело во время пожара. Я должен был ехать сюда по делам, и никак не мог отложить поездку. Все мои сбережения, равно как и прочее имущество, остались дома.

– Вы были в дома, когда начался пожар, – напомнила доктор Бэнкс.

– Я не успел ничего взять. Ваша афера была неплохо организована. Мне просто отрезали путь в кабинет, где у меня хранились деньги и некоторые семейные драгоценности. Вероятно, герр инспектор, они рассчитывали на мою смерть в огне. У меня ведь не осталось родственников. О моем имуществе никто не знал. Эта фрау только что подтвердила вам, что обманом проникла в мой кабинет с целью разведки. Ну что же, с моей смертью им бы удалось скрыть преступление. Шито-крыто, концы в воду.

И профессор Сойка засмеялся.

Инспектор Сикорски по очереди оглядел каждого из троих.

– Господа, вы понимаете, что ваше обвинение должно быть очень серьезным? В противном случае мне придется арестовать вас.

Молчание было слишком долгим. Оно играло против них. Собраться с мыслями так, чтобы выразить все происшедшее в двух словах было невозможно. Каждое слово могло быть с легкостью опровергнуто, объяснения – объявлены ложью, поступки вывернуты наизнанку. Не говоря уже про существо дела.

– Я обвиняю вас в убийстве женщины, – сказал, наконец, Саммерс.

– Я обвиняю вас в противоественных экспериментах, – сказала доктор Бэнкс. – Вы проводили их на живых людях.

– А я верну вам обвинение в клевете, – добавил Маллоу.

– Вы все это еще расскажете, – хмыкнул Сикорски. – В свое время. Продолжайте, как вас там.

– Мне ни к чему бояться каких бы то ни было обвинений, – Сойка с улыбкой развел руками. – В моем случае речь идет только о новом больном. Этого человека необходимо поместить в психиатрическую лечебницу.

– Которого так необходимо было поселить в вашей квартире? – поинтересовался Саммерс.

– Вы все хорошо рассчитали, господин аферист. Ваш случай представлялся мне сложным, требующим тщательного наблюдения. Я видел симуляцию, но не мог не видеть и того, что вы на самом деле больны. Вы – впрочем, нет, – скорее ваши близкие будут жалеть о том, что не прислушались к моим советам.

– А эта девушка, – медленно выговорил Д.Э. Саммерс, – которую так спешно увез из вашей квартиры Клаус, чтобы освободить комнату для нашей коллеги – ей ведь не понравились мои крики на лестнице, так?

Профессор устало посмотрел на него.

– Я действительно опасался, что ваше экзальтированное поведение нервирует пациентку.

Саммерс подошел к нему совсем близко.

– Так, значит, нервирует? А может, молодая дама просто устроила скандал? Чего-то требовала, угрожала? Ей не нравилось, что в ее комнату поселят другую женщину, так? Не хотела ничего слушать? А может, вы ей просто ничего не сказали? С вашим-то опытом. Куда проще дать приказание Клаусу. И, пока мы устраивались, ей просто заткнули рот и увезли? Сначала в сумасшедший дом, потом в Мюнхен.

– Простите мою непонятливость, но я совсем потерял нить ваших размышлений, – очень мягко сказал профессор Сойка.

– Доктор Бэнкс не смогла сразу пройти в отведенную для нее комнату под предлогом, что там происходит уборка. Значит, внезапная уборка в доме, где все стерильно? Как же Гертруда так запустила комнату? Нет, профессор, я думаю, было не так. Некая дама оставалась в доме, когда других уже вывезли. С чего бы? А вот с чего. Профессор, та девушка разделяла ваши идеи. Я так понимаю, это и есть Мария? Та белокурая дама, которая оплачивала ваши начинания и сейчас в ванной требует, чтобы ей дали выйти на связь с планетой Альдебаран?

Профессор сочувственно посмотрел на инспектора.

– Продолжайте, пожалуйста, – успокоительно, как пациенту, сказал он.

Детектив устало плюхнулся на диван рядом с ним и вытер лоб.

– Я хотел бы узнать, где пропавшая девушка. Мария здесь. Одной не хватает. Той, от чьей кровати избавились, чтобы не напоминала двум другим о ее смерти.

– Мне нечего больше добавить, – мягко сказал профессор Сойка. – Увы, но я не могу сражаться с буйной фантазией этого господина и его запутавшихся друзей.

Сикорски долго писал, потом поднял голову.

– Можете быть свободны. Пока что свободны. Квартиру не покидать. И позовите того, химика.

* * *

Компаньоны, доктор Бэнкс и изобретатель неторопливо прогуливались по коридору.

– М-да, – заключил детектив. – Трупа нет. Сойка будет стоять на том, что я псих, ты лгунья, девчонки свихнулись. С доказательствами у нас… слабовато.

Это было еще мягко сказано.

– Ну-ка, посмотри на меня, – перебила доктор. – Тебе нехорошо? Дурнота? Жажда?

Он неопределенно промычал.

– Пойдем. Наркоз тяжело проходит. Тебе надо прилечь.

Доктор Бэнкс выпустила его локоть, собираясь принести попить, но сыщик остановил ее.

Из его невразумительных объяснений следовало, что, во-первых, расследование только началось. Он просто не может позволить себе сон, когда уже завтра они, возможно, окажутся в тюрьме.

– Час-другой у нас есть совершенно точно, – возразила доктор. – От тебя не будет никакого толку, если ты не поспишь.

Детектив снова уперся. Он-де испытывает неодолимую брезгливость, каковая брезгливость не позволяет ему есть, пить и вообще соприкасаться с чем угодно в этом доме.

Тогда изобретатель с профессором Найтли пошли купить воды.

Инспектор Сикорски отпустил их в сопровождении полицейских.

– Дело принимает серьезный оборот, коллега, – пробормотал изобретатель.

Старый химик долго молчал.

– Не будем терять надежды. Dum spiro, spero[12].

Так, соглашаясь друг с другом, они и вернулись, купив пять бутылок воды «Сода-Бильц».

* * *

Через двадцать минут мистер Маллоу и его сын сидели на кухне. Они беседовали. У изобретателя за последние несколько часов появилась мысль: продать патенты на разные части конструкции его кресла. Сделать это в Европе он не рассчитывал – страны разорены войной. В Америке по сей день не получилось. К тому же, там мешала огромная конкуренция.

– Собственно говоря, почему бы не попробовать СССР? – предложил Дюк.

Он сделал это как бы между прочим. Но и самому ему предложение казалось все интереснее и интереснее. Тем более, что Халло был в Москве. Отцу мысль понравилась. Его пугала другая мысль:

– Интересно, что теперь скажет твоя мать, – пробормотал он.

Дюк тоже пробормотал, что это очень интересно.

Глава 48, в которой оказывается, что кое-чего Д.Э. Саммерс не знал

Бринкли, профессора и девушек (вместе с Диной) выводила полиция. Изнутри доносился женский визг. Продравшись через столпотворение на лестнице, отец и сын вошли в квартиру. В ванную прошествовала доктор Бэнкс со стаканом воды, издала там звук, который обычно производят при глажке белья, произнесла несколько слов и вышла с пустым стаканом.

– Планета Альдебаран! – восхищался, выходя вслед за ней, инспектор. – У этой молодой дамы недурная фантазия. Шестьдесят восемь световых лет от Земли! Хо-хо!

– Звезда, коллега, – между прочим поправил мистер Маллоу. – Альдебаран – не планета, а звезда.

Из ванной стали доноситься протяжные печальные звуки.

– По-альдебарански, – инспектор Сикорски погладил обтянутое жилетом брюхо. – Герр Мюллер лопнет со смеху. Выводите, Ганс.

Но гам не кончился. В дальней комнате – той, самой которая служила операционной, тоже что-то происходило. Доктор Бэнкс, и Эмми, и Сирил, и профессор Найтли, и редактор «Криминального листка» господин Штраубе, и даже сержант Виттшайбе уговаривали американского сыщика прилечь. Д.Э. уже никуда не годился.

– Ну, перестань, – говорила Эмми, склонившись над патентованной кроватью, где сидел, уткнувшись лицом в колени, ее брат. – Что случится от того, что ты немножко поспишь? В тебе снотворное!

– К черту, – бормотал Саммерс.

– Чтобы отойти от действия люминала, потребуется время, – мягко заметила доктор Бэнкс. – Приляг, мы уйдем.

Но он только мотал головой.

– Но на мою кровать ты лечь можешь? – поинтересовалась Эмми.

– Что? – поразился Джейк.

– Ой! – Эмми закусила палец. – Я думала, ты все знаешь. Вы же ему рассказали, доктор Бэнкс?

Доктор Бэнкс закрыла рот ладонью.

– О чем? – все спрашивал Джейк. – Какая кровать? А?

Он задрал голову – и тут головоломка сложилась. Это было видно по его лицу.

– Эмми, – Д.Э. и так был бледен, а тут просто побелел. – Ты… ты была той женщиной в сумасшедшем доме?

Эмми отступила назад – и муж взял ее за руку.

– Я… ой… ну, ты же не будешь ругаться?

Д. Э. Саммерс не ругался. Он только судорожно дергал себя за ворот халата.

– Ох, Эмми, простите меня, – доктор Бэнкс нагнулась, чтобы похлопать его по щекам. – Я обещала ему сказать. Я забыла!

– Черт, ты бы мог порадоваться! – попробовал спасти дело Маллоу.

Но Саммерс смотрел то на одну женщину, то на другую, пока опять не уткнулся лицом в колени.

– Ну правда, ничего не случилось! – Эмми села рядом с братом и стала гладить его по спине. – И потом, ты на себя посмотри! Можно подумать, я подкидыш! И я зато устроила свою карьеру.

Д.Э. хотел ответить, но ему стало так скверно, что он сдался, пополз в уборную, а потом согласился прилечь в комнате, где жила его сестра.

* * *

М.Р. Маллоу резонно решил, что третий лишний и присоединился к компании в кухне. Слежка отнимала у стариков слишком много сил. После дневных приключений профессор Найтли еле переводил дух, а «всякую мелочь» легкомысленно откладывал. Поэтому анализ бусин они с отцом производили как раз, когда начался скандал в доме Сойки.

– Вы не поверите, но это как раз тот случай, когда сыщику нужна лупа, – пошутил старый химик. – А вот шлем с двумя козырьками нам ни коем случае не пригодится.

Он осмотрел бусины самым тщательным образом. Прекрасная цейсовская лупа никогда еще не подводила. Но – увы! – когда-нибудь все случается в первый раз.

Отпечатки пальцев на бусинах не совпадали ни с одним из найденных в квартире. Равно как и не были похожи на отпечатки самого Сойки, которые химик получил в первые же дни с салфетки, переданной ему М.Р. Маллоу.

– Фрагменты отпечатков слишком маленькие, – горестно бормотал Найтли, – а бусины круглые, и отпечатки деформированы. Увы, друзья мои, линейные размеры установить невозможно.

Дюк все еще смотрел на него с надеждой.

– Ближайшее место, где я встречал подобные бусины, – заметил Найтли, – Восточная Пруссия. Боюсь, у нас нет никаких шансов установить личность девушки.

Как вдруг зазвонил телефон. Инспектор Сикорски спрашивал Д.Э. Саммерса. Простуженным голосом он сообщил, что его зверски продуло в самолете. И что его венские коллеги поговорили с «ловцами жира». Нашли тело. Труп, выловленный в канализации.

– Здоровая баба, – шмыгал простуженный инспектор. – Ростом будет с вас. Волосы светлые, рыжеватые, очень длинные, похоже, никогда их не стригла. Выловили сегодня приблизительно в девять. Всплыла в километре от Траттнерхоф.

В трубке раздался ужасающий рев, стоны и грохот: инспектор чихнул.

– Патологоанатом полагает, что ее горло рвали клыками, – продолжил он. – От лица осталось немного. И родственников нет. По крайней мере, ее не никто не искал. Документов при трупе не обнаружено, украшений нет, остатков одежды, которые могли бы помочь установить личность, тоже не имеется. Плохо, господа.

Инспектор высморкался и Саммерс убрал трубку от уха. Потом услышал:

– … заживших мелких переломов костей стопы. На обеих руках специфическая мацерация большого пальца. Это говорит, если вы не думаете, что она играла в теннис, то она доила коров.

– Инспектор, – сказал в трубку Д.Э. Саммерс, – у меня есть для вас…

Но Сикорски уже отключился.

Глава 49. Мотивы

Они сидели на кухне. Подальше от полицейских.

– Чего я не понимаю, – Дюк крутил пальцем глиняную пепельницу в виде стоптанного сапога, – так это всех этих потусторонних штучек. На дворе двадцатый век, а эти продолжают тревожить дух доктора Фауста. Готовы на преступление – и ради чего? Не понимаю!

Отец спокойно пил кофе.

– Видите ли, сэр, Германия не может смириться с поражением в войне. Она разорена. Невыгодный для нее Версальский мир не дает никакой возможности улучшить экономику. В Австрии обострились националистические настроения.

– И что? – удивился Дюк. – Тоже мне, новость.

– Розенкрейцеры ищут способ взять реванш. Теория атлантов утверждает, что арийская раса – к которой они относят себя в первую очередь – раса господ. Ее наделяют не только высшим уровнем развития, но и магическими способностями. Возродить эти магические способности и с их помощью обеспечить мировое господство – вот, собственно, их идея.

Тут в дверь позвонили и вошел, зверски чихая, инспектор Сикорски.

– Вот что, господин американец, – сказал он, проходя в спальню и присаживаясь на кровать. – Придется пройти освидетельствование у психиатров. Впрочем, как вам, так и фрау…

Саммерс лежал на расстеленной кровати, закинув руки за голову. Своим одеялом он укрыл спящую доктора Бэнкс. На которую и указал взглядом Сикорски.

– …и вашему ассистенту, и молодым барышням, – уже вполголоса закончил инспектор.

– Значок, – медленно проговорил Саммерс. – Вот теперь все встало на место.

– Э? – переспросил Сикорски.

– Тот, что вам показывала доктор. Когда девушек выводили, я заметил, что у всех на платьях приколоты такие же. Значки «Лиги сексуальных реформ». Но вот на платье этой Марии его нет. Похоже, это ее значок мы обнаружили в комнате, где жила доктор Бэнкс. Ее, Марии. Она будет отпираться, но вы скажите ей вот что…

Саммерс подумал.

– Впрочем, я сам ей скажу. На суде.

Он уже знал, что скажет.

«Мария Оршич, я обвиняю вас в том, что это вы укололи погибшую девушку, тогда еще живую, булавкой от значка. Вы больше ваших подруг верили в теорию Леопарда. Вы больше всех хотели стать Матерью нового мира. Вам не нравилось, что профессор уделяет столько внимания бессловесной крестьянке. Еще бы, ведь, в отличие от вас, она больше с собой позволяет. Видений не видит, пророчеств не изрекает и ничего не требует, кроме десяти фунтов, чтобы купить корову для своего отца. Вы ее укололи, девица взвизгнула, леопард учуял кровь, кинулся на нее и разорвал. Нечто подобное все равно произошло бы, но вы об этом не знали. И я не могу знать, кто стал бы жертвой. Никто не может. Но вот вы – вы хотели, чтобы это произошло именно с Кайей. Вот почему, вернувшись, вы сняли свой значок и воткнули в ковер. Вам хотелось иногда видеть орудие убийства. И вот почему все девушки передумали участвовать в эксперименте. Просто когда ты видишь, как легко такое произошло, кое-что меняется в голове. Полагаю, также кто-то из ваших подруг что-то видел или заподозрил. Вот почему они перестали вам доверять, хотя до того верили каждому вашему слову».

Саммерс очнулся от мыслей.

– Моя сестра, – он сел в кровати. – Ее тоже будут освидетельствовать?

– Ваша сестра – корреспондентка газеты. Выполняла задание редакции, – тон инспектора был что-то задумчив. – Возможно, что к ней это, кхм-кхм, распоряжение не относится.

– А Дина?

Инспектор вытер свой хлюпающий нос снова. Он молчал и смотрел куда-то в окно. «Как я ненавижу эту их манеру прикидываться глухими, – с досадой подумал Саммерс. – Можно подумать, от этого они будут выглядеть умнее. А может, он действительно на стороне Сойки? Так, ладно. Без паники».

Сыщик подождал еще немного и продолжил:

– Эмми говорила доктору Бэнкс, что ей сказала Дина, что была еще одна девушка, с которой действительно случилось несчастье. Но доказать это было невозможно. Трупа не было. И даже как ее звали, не выговоришь, что-то вроде «Кайя Канепи». А по-немецки она знала только одну фразу.

Он выждал паузу, глядя в глаза инспектору, и не спеша произнес:

– «Десять фунтов, чтобы корову для моего отца… купить».

– Кхм, – Сикорски собирался тихонько прочистить горло, но зашелся таким кашлем, что доктор проснулась и села, глядя на него, пока инспектор вытирал рот и нос своим гигантским носовым платком. Когда он отнял платок от лица, на этом лице было выражение смертельно усталого человека.

– Это все зависит от результатов освидетельствования, – прохрипел он. – Если молодую даму признают безумной, что бы и кому бы она ни сказала…

– Инспектор, а бумаги Сойки? – перебил Саммерс. – Я знаю, что они у вас.

Сикорски тяжело сопел, глядя на него. В носу инспектора хлюпало и посвистывало. Взгляд был зверским.

– Сойка взял с собой портфель с рукописями, – усмехнулся сыщик. – Я его видел. Вы пришли ко мне, хотя час назад звонили. Вы и сейчас могли позвонить. Могли даже вовсе не сообщать мне об освидетельствовании – все равно ведь придется его пройти. Ну, я готов. Давайте бумаги.

Сикорски долго пыхтел, вытаскивая что-то из кармана, потом подал это американскому детективу. Это была тетрадь в коленкоровой обложке.

– Разбирайтесь, – буркнул инспектор. – Под моим присмотром!

– Отлично, – пробормотал Саммерс. – Да, вот еще что. Я уверен, что это по совету Бринкли Сойка поджег дом. Чтобы впоследствии обвинить «сумасшедшую», которая «вырвалась на свободу» в отсутствие профессора. Который хотел доставить ее в очень хороший санаторий в Мюнхене – где все по-домашнему, и где его внимания требуют пациентки. К которым он и должен ехать, поскольку получил срочную телеграмму. Люди, которых забирают в сумасшедший дом санитары, всегда сопротивляются. У них практически нет шансов, что их будут слушать. На это Сойка ставил, когда угрожал мисс Бэнкс. На это поставил и теперь. Он сообщил санитарам, что у него взбунтовались опасные пациенты – и обвинил в этом одну, особо опасную. Это она, – я уверен, что он это заявит на суде, – подожгла его кабинет.

Саммерс открыл тетрадь и откинулся на подушку. На доктора он не смотрел.

– Как вы думаете, – вопрос был адресован инспектору, – что было бы сказано в случае, если бы полиция, которую по просьбе моей сестры вызвал Штраубе, добралась быстрее санитаров? «Эта дама, – сказал бы профессор, – плохо воздействовала на двух других пациентов, до того спокойных, и даже ошибочно признанных нормальными Фрейдом и Юнгом». Профессор ведь считал, что на него показала мисс Бэнкс – а значит, любые обвинения против него являются только плодом бреда сумасшедшей.

То, как инспектор смотрел – точнее, старался не смотреть, – на доктора Бэнкс, явственно показывало, что он и сам так считает.

– «Признанных нормальными»? – Сикорски хмыкнул. – Я бы на вашем месте не был так уверен.

Тогда Саммерс достал из кармана халата визитную карточку.

* * *

Из записей профессора Сойки

4 января 1926 г.

Встретил своего сослуживца N. Он легионер Чешского корпуса, вернулся в Вену из Праги, где прожил два года после возвращения из России.

N утверждает, что острова эстонского архипелага – настоящая земля великанов. Почти никто из жителей тамошних деревень, по его словам, не ниже 1 м 90 см. Вероятно, мы имеем дело с практически выродившимися потомками ариев.

Кроме того, на острове Кихну имеются, судя по всему, захоронения атлантов, о чем свидетельствуют найденные в 1886 году гигантские кости.

28 февраля

Остров Кихну расположен в Балтийском море, площадью всего около 16,5 км. Здесь крайняя нищета и убожество. В центре Куресааре[13], однако, сохранился монумент крестоносцу. Других свидетельств культуры нет. Население абсолютно нищее. Везде пахнет несвежей рыбой. За десять фунтов можно купить здесь корову.

1 марта

Видел женщин, о которых говорил N. Они настолько неразвиты и примитивны, что не может идти и речи о каком-либо культурном воздействии. Практически это животные. Полностью расстался с иллюзией пополнить состав Общества и, шире, нации. В силу того, что…

(Вымарано несколько строк).

2 марта

На здешних скалах имеются следы ритуальных действий – рунические записи. К сожалению, знаки полустерты и прочесть их не представляется возможным. Сделал несколько записей при помощи медной пряжки. Это более сильные заклинания, возможно, удастся сконцентрировать в нужных точках немного энергии.

5 марта

(Опять вымарано полстраницы).

…и, в конечном итоге, эта примитивность носит общий, социальный характер. Вероятнее всего, она легко устраняема при условии, что дети будут воспитываться в другой, более цивилизованной национальной культуре. Умственная неразвитость матери будет компенсирована интеллектом отца. Физические же показатели материнской особи представляются мне в этом вопросе первостепенными. У этих женщин они превосходны.

6 марта

Вступил в контакт с отцом девушки. Практически животное. Пытался объяснить ему, что его дочь будет нужна мне в качестве прислуги. Судя по выражению его лица, это существо решило, что я скупаю девиц для борделя. Крайне низкий духовный уровень, тупое упрямство, алчность в сочетании с неразборчивостью, полная нравственная деградация. После двух бутылок можжевеловой водки показал мне подлинные столбы, отделяющие Атлантиду от нашего мира, о которых писал Платон.

7 марта

Выправил девушке паспорт в местной управе. Называю ее «девушка«, поскольку выговорить ее имя не представляется возможным. Попытка письменной фиксации также потерпела неудачу, поскольку во всей этой огромной семье (всего 14 человек) нет ни одного грамотного. Таково практически все население деревни и, шире, острова.

Никогда не пить можжевеловую водку. Это не напиток ариев.

Приложение. Папка по острову К. с фотографиями, фотографии местного населения. Фотографии рунических знаков. Фотографии девушек.

Глава 50, в которой на сцене опять появляется директор зоопарка

«Похищенная корреспондентка газеты дает показания полиции! Инспектор Сикорски арестовал злоумышленников по «Делу дамы с леопардами»!

«Безумен ли американский детектив? Известный психиатр профессор Сойка опровергает все обвинения в бесчеловечных опытах!»

«Американские детективы – о своем расследовании «Дела дамы с леопардами»! «Профессор Сойка: Они все мои пациенты!»

– О боже, лев! – пробормотала доктор Бэнкс, когда «Слепая лошадь» повернула на Грабен.

– Лев? – Д.Э. Саммерс очнулся от дремоты и взял у нее газету. – Неужто не подох? Ты смотри, живой! Слышишь, что ли? (Это было М.Р. Маллоу, он вел машину). Я говорю, не подох лев! Ты рад? Вот глухая тетеря! Я говорю, наш мальчик в порядке!

Доктор Бэнкс заметила, что она не уверена, что лев так уж в порядке, но, во всяком случае, он жив. Пока жив.

– Опять скандал, – она закусила губу. – Надеюсь, никого больше не загрызли? Ты понимаешь, что это очередной камень в твой… в наш огород?

Саммерс, не отрываясь от газеты, кивнул.

Заметка сообщала о том, что во дворе Траттнерхофа замечен лев, принадлежащий, по словам управляющего домом, знаменитому американскому оккультисту, пропавшему два дня назад из горящей квартиры профессора Сойки. Что хищник свободно разгуливает на свободе, сея панику, что на его поимку отправлен наряд вооруженных полицейских и команда пожарных, и что владелец животного, как только полиции удастся его обнаружить, будет привлечен к ответственности по всей строгости закона.

Владелец животного вздохнул и потер лоб ладонью.

– Ладно, посмотрим, – пробормотал он.

Посмотреть было на что. В этом компания убедилась, как только автомобиль въехал в подворотню.

Во дворе стояла пожарная машина. Команда пожарных в блестящих шлемах держала наготове брандспойты. Вокруг бегали, стояли, кричали и жестикулировали жильцы. Из подворотни то и дело подходили люди. Дуб, украшавший своими раскидистыми ветвями центр двора, был оцеплен полицией. Под дубом сидел медведь. Тут же, рядом, совсем недалеко от медведя, отчаянно бебекал привязанный козлик.

Над медведем по нижней ветке расхаживал лев. Мышцы так и ходили под светлой шкурой. Каждый раз, когда лев поворачивал обратно, толпа ахала и подавалась назад.

Медведь же не смотрел ни на льва, ни на собравшуюся толпу, ни на подъехавший автомобиль. Он зевал и облизывался, прикрывая длинный нос лапами, как будто стащил лакомство. Потом поднял свою башку и разинул пасть. Полицейские послушно стали бросать туда конфеты.

Начальник пожарной команды взмахнул рукой. Тут же пожарные достали сеть, какими пользуются для погрузки в порту. Льву это не понравилось. Он заходил по ветке быстрее. Толпа ахнула и отступила еще.

– Разве можно было представить раньше, чтобы лев сидел на дереве в приличном дворе? – послышался голос господина Кегля. – Или какая-нибудь обезьяна сбежала бы из Шенбрунна и ходила по улице?

– Бывало, бывало! – закричал другой старческий голос. – Вот, я помню, как одна старая обезьяна приезжала мост через Дунай открывать.

– Слава богу! – управляющий домом, заламывая руки, бросился к автомобилю. – Простите меня, герр Саммерс! Я ничего не мог сделать! Меня никто не спрашивал!

– Милый мой, голубчик, я все знаю! – директор зоопарка со всех ног бросился к автомобилю. – Я готов взять животное, которое вы так героически использовали для своего расследования… гм… за разумную, так сказать, цену… если бы вы…

Он хватал детектива за рукав, нагибался, силясь заглянуть ему в глаза, говорил, убеждал, упрашивал. «За разумную цену» повторялось особенно часто.

Американский детектив (на нем по-прежнему был халат), потребовал дать ему выйти из машины.

– Что здесь творится? – поинтересовался он, выходя и освобождая рукав движением плеча. – Не говорите ерунды, господин Антониус, какое там продать, ни за что. Нет, я сказал. Да оставьте вы меня в покое. Лев едет в Америку. Я не для того его… да, это мое последнее слово.

– Это вы – владелец? – устало спросил полицейский. – Что вы здесь устроили? Вы думаете, если вы сумасшедший, вам все сойдет с рук?

– Дайте счета, герр Швимболек, – велел управляющему Д. Э. – Так, ага. Хм.

Он поднял голову.

– Ну, и что тут у вас происходит? Кто выпустил льва? И я после этого сумасшедший? На минуту отвернуться нельзя! Я только от герра Мюллера. Сейчас позвоню ему и скажу, что…

Тут управляющий, и полицейские, и пожарные, и господин Кегль заговорили разом. Получалось, что Алекс, нервированный запахом дыма, вырвался из клетки, до смерти напугал слесаря, который чинил в подвале трубы, и выбрался наружу через подвальное окно.

Пожарные продолжали свои маневры. Алекс хлестнул себя хвостом и рявкнул. Толпа тут же поредела.

– Никогда не знал, что в Вене так много старых охотников, – полицейский раздраженно указал на четырех пожилых господ, стоявших со значительным видом на расстоянии. – Причем, все идиоты. Один заявил, что лев боится только медведей. Ему привезли из зверинца медведя. Полюбуйтесь только! Теперь я не знаю, что мне делать! Что мне делать?

Он ткнул пальцем в сухопарого пожилого господина.

– Вот вы – скажите, что мне делать!

– Я, – сдержанно сообщил охотник со страшным мадьярским акцентом, – правда. Медведь должен был напасть на лев.

– Так чего ж он не напал? – хмыкнул полицейский. – Два часа назад кончилась моя смена, а он и не собирается нападать.

– А зачем ему нападать? – поинтересовался М.Р. Маллоу.

– Я не знай, – старик вытянул вперед худой палец и поманил к себе управляющего. – Вы меня спрашиваль: что боится лев. Я вам сказал: лев боится медведь. Вы звонит по телефон. Я ни при чем.

– Ясно, – миролюбиво заключил М.Р. Маллоу. – А как же козлик?

– Чтобы заманить медведь.

Медведь флегматично жевал конфеты, которые бросали ему прохожие.

– Жалко, что сейчас не старые времена, когда я служил в жандармах, – вмешался господин Кегль. – Ох, вы бы у меня!

Но тут толпа заорала и бросилась врассыпную. Лев спрыгнул с дерева на землю.

– Не убивайте его! – разносился между домами отчаянный вопль господина Антониуса.

Намерения полиции – а также присутствовавших здесь пожилых господ – были самыми недвусмысленными. Двое конных полицейских, трое пеших и девять стариков в штатском целились в Алекса из своих ружей. Директор зверинца заламывал руки.

– Вы не можете это сделать! Это ценное животное!

Сеть уже подняли на стрелу пожарной машины. По сигналу начальника пожарной команды она упала на льва. Комиссар полиции сделал начальственный жест – и ружья опустились.

Господин Антониус чуть не плакал, боясь, что сейчас будет скандал, и льва ему не отдадут. Господи помилуй, такая поразительная история, бедному животному пришлось столько пережить – словом, директор зверинца желал купить Алекса немедленно. Д.Э. Саммерс от него попросту отмахивался, М.Р. Маллоу только пожал плечами – я, мол, без согласия компаньона ничего не могу, доктор Бэнкс обещала с неуступчивым американцем поговорить и за этим отвела его в сторону.

– Послушай, это просто гнусно – вытягивать последнее из людей в нищей стране! Мы оба знаем, что лев все равно едет в зверинец. Я прошу тебя!

– Почему же это гнусно? – удивился Саммерс. – Наш мальчик сенсация. Он принесет зверинцу столько денег, что не ободрать директора как липку – просто выставить себя дураком. Понимаешь? Это коммерция. Твой нищий только что назвал мне недурную цифру в семьсот крон. Значит, лев стоит самое малое тысячи полторы. И если я сейчас не вытрясу из этого жлоба хотя бы в три раза больше, он сам будет надо мной гоготать.

– Но ведь у него ничего нет. Он такой же, как мы. Подумай, сколько ест лев!

– Да вы, оказывается, транжира, мадам! Ну, погодите, дайте только добраться до ваших дел!

Тогда доктор направилась к господину Антониусу и грозно велела ему торговаться.

Директор зверинца понял это заявление по-своему. Он побежал к американцу и предложил ему такую сумму, что М.Р. Маллоу, стоявший рядом с компаньоном, нервно пригладил кудри. Саммерс обвел двор глазами и обессиленно прислонился к стене.

– Ой, ну я не знаю! – простонал он. – Что вы меня мучаете!

Доктор Бэнкс от изумления потеряла дар речи. Потом увидела, как отворачивается, чтобы не смеяться, М.Р. Маллоу.

– Боже, как ты меня утомил! – она сжала губы. – Прими, наконец, хоть какое-нибудь решение! Нельзя быть таким бесхарактерным!

– Да? – глядя ей в глаза, спросил Д.Э. Саммерс.

– Да!

Пауза едва все не испортила.

– Я устал, – опять заныл американский сыщик. – Прими ты. Мне все осточертело. Меня снова тошнит!

– О господи! – доктор обхватила виски пальцами и сейчас же (хотя и несколько неожиданно для себя) назвала сумму в два раза больше.

И сделка совершилась.

«Ирен Адлер», – прошептал Саммерс ей на ухо, пока вокруг них толклись репортеры, а директор выписывал чек.

«Он сам виноват! Нечего было быть тряпкой!» – шепотом оправдывалась доктор Бэнкс.

Глава 51, в которой детектив походя раскрывает еще одно дело

Льва, спеленутого сетью, увез грузовик – на этот раз без всякой помпы, медведя и козлика увел директор цирка, а комиссар полиции господин Бильбаум выписал Д.Э. Саммерсу квитанцию на штраф в пятьдесят шиллингов.

Американский детектив в свою очередь подписал квитанцию о штрафе и принялся разбираться с пачкой счетов.

– А линцские пирожные? – спросил он. – Они-то здесь причем? Вот счет: восемнадцать линцских пирожных.

– Да, – поддержал его компаньон. – Кому это линцские пирожные?

– Льву! Они все были с цианистым кали!

– А кто же их съел? – поинтересовались детективы.

– Лев, – герр Швимболек моргнул, сокрушенно развел руками и признался: – Ну… говоря по совести, одно съел я.

Все уставились на герра Швимболека. Он был румян, бодр и никоим образом не выражал намерения упасть замертво.

– В старые времена… – господин Кегль подхватил под локоть М.Р. Маллоу.

* * *

Заполучить назад собственные брюки оказалось не таким простым делом. Квартира Сойки была опечатана. Инспектор Бильбаум заявил, что прибыл для разрешения дела со львом, все остальное не в его компетенции и поэтому впускать к герру Сойке кого бы то ни было он не имеет права. Сражение длилось долго. До тех пор, пока измотанный детектив не поднялся к себе в арендованную квартиру, и не телефонировал оттуда в участок, сообщив, что намерен нарушать общественный порядок, разгуливая по городу в исподнем.

Д.Э. Саммерс всегда был настойчивым человеком. Ему помогла только выносливость. Подписав очень много бумаг, он все-таки добился разрешения признать личные вещи американцев не имеющими прямого отношения к делу.

* * *

Квартира профессора Сойки выгорела не то, чтобы дотла, но сказать так было бы невеликим преувеличением. Тут и там попадались невысохшие еще черные лужи. Больше всего пострадал кабинет профессора. Меньше досталось гостиной и комнате, где жили компаньоны. Комната доктора Бэнкс, к несчастью, была ближе к кабинету.

Пожар оставил доктора без саквояжа – владелица держала его открытым на стуле у самых дверей. Собственно, и от дверей осталось не так уж много.

А вот чемодан доктора не сгорел. Он так и стоял запертый под руинами сгоревшей кровати и остатками сползшего со стены ковра. Стальные замки оплавились. Саммерс осторожно поддел крышку – она отвалилась и рассыпалась в прах. Туфли, белье, аккуратно сложенный теплый жакет – все как лежало, так и обратилось в пепел. Сквозняк развеял то, что, как успел заметить детектив, было, очевидно, подшивкой журналов. А это? – он взял что-то маленькое, потер между пальцев. – Стеклянные капли? Бусы? Может, взять? Какие-нибудь там тетушкины побрякушки могут оказаться памятью.

Ах да, это ведь те самые штучки от платья с голой спиной. Видимо, разметало по чемодану, когда взорвался флакон с духами. Почти чистый спирт – шелковое синее платье сгорело синим пламенем.

Открытый чемодан источал запах ландыша. И хотя этот запах мешался с таким же сильным запахом гари, он все-таки возвращал в тот вечер в театре.

«Снова сюда, в сияющий свет!»…

Ступать приходилось осторожно – детектив был бос, а разбухший от воды паркет усеян осколками. Чертовы склянки. Чем же это так гнусно пахнет? Судя по спекшимся пятнам в умывальнике, на стене, где все еще осталось кое-что от полки, и на полу около умывальника, это был шампунь.

Комната для «гостей» психиатра, где жили компаньоны, находилась у самых дверей и пострадала гораздо меньше. Куда ни ступал Саммерс, попадались осколки стекла. Графин и стаканы, лосьон после бритья, злосчастный, дорогой как собака, один на двоих одеколон «Найз Тен». Этот, кажется, будет благоухать еще долго даже после того, как от пожара и духу не останется.

Господи, как можно было брызгать на себя такую лимонадную дрянь.

Повреждения касались более всего той части, что ближе к выходу. О чем, собственно, и сообщали флаконы, бабахнувшие в момент пожара на полке над умывальником.

Саммерс подошел к остаткам своей кровати, пошевелил их ногой. Присел на корточки. Фыркая, отворачиваясь и стараясь хотя бы лицо не извозить в мокрой саже, вытащил чемодан.

Чемодан порядочно покорежило. Замки спаялись, пришлось пнуть чемодан.

Одежда провоняла дымом от пожелтевшей манишки до задубевших носков. Пуговицы на белье оплавились и потемнели, рубашки покрылись подпалинами, костюмы наверняка сели от жара. Перчатки, галстуки, воротнички и манжеты сгорели вместе с целлулоидными футлярами. Туфли скрючились так, что на них было больно смотреть.

Саммерс вынул подпекшийся, но целый том «Загадки Лейтон-корта». Подержал в руках. Методы детектива Роджера Шерингема, возможно, и будут интересны детективу Джейку Саммерсу.

Когда-нибудь потом.

Он вытащил чемодан компаньона, открыл – и уже присвистнул завистливо, но тут сообразил, что никакой практической пользы от того, что вещи только подкоптило, Маллоу не получит. Их все равно не надеть. Сыщик обтер, как смог, руки, и вернулся к своим вещам. Влез было в брюки, но на середине пришлось из них вылезать. Освободившись и одернув халат, детектив присел на корточки и оценил одеревеневшие туфли компаньона. Их почти не скрючило. Но увы, М.Р. Маллоу носил девятый номер обуви против одиннадцатого своего компаньона. Даже, если удастся их обуть, ходить в них будет пыткой.

Потом в комнату вошла доктор. Но вместо чего-нибудь романтичного, безумного, такого, чтобы голова пошла кругом, она с трудом выговорила:

– Моя лицензия.

Строгая, как настоятельница монастыря, дисциплинированная, как учительница, аккуратная, как сам дьявол, доктор Бэнкс не смогла найти свою лицензию на медицинскую практику и теперь стояла перед ним растерянная, испуганная, с дрожащими губами, изо всех сил стараясь не рыдать.

– Я взяла ее с собой, когда мы убегали отсюда. Я показывала ее Сикорски и тому полицейскому доктору в Мюнхене. Им просто незачем ее брать. Либо я ее потеряла, либо это Сойка. Сикорски уже звонил в Мюнхен. Они говорят, что ни в участке, ни в квартире ее нет.

– Ну-ну-ну, моя старая калоша, не реви. Как она выглядит?

– Пять плотных листов, свернутых в трубку. Я ее положила в резиновый мешок для документов. Мешок на месте (она отдала ему мешок). Ее нет.

Саммерс отстранил доктора от себя и оглядел с головы до ног.

– А до того где она была?

– На мне.

– Точнее.

– Шнурок от мешка был у меня на шее. Я отрегулировала длину так, чтобы бумаги оказались за поясом юбки.

– И там в данный момент ничего?

– Ничего.

– Э, э… Нигде?

– Нигде.

Дамское исподнее и в самом деле было сомнительным. С тех пор, как перестали носить корсеты, все стало нежным, просторным, легким и совершенно ненадежным. Саммерс долго думал и выдал единственную версию:

– Сумочка.

Маленькая сумочка, похожая на большой кошелек, была положена в карман жакета заблаговременно. Даже в момент, когда к Тратннерхофу подъехала карета из психушки, и оттуда вышли санитары, а двое джентльменов все еще вскрывали запертую дверь, доктор спокойно достала эту вещь и проверила, все ли на месте – деньги, бумаги, маленький браунинг.

Теперь она смотрела на него, как на больного.

– Ты думаешь, я не смотрела?

– А я тебе говорю, сумочка.

– А я говорю, ее там нет.

Она посмотрела своим убийственным взглядом, сунула ему мешок и открыла сумочку. С таким, знаете ли, видом – «прекратим этот бессмысленный спор».

– Ну, между квитанцией из ломбарда, билетом на «Дойче-лайн/Cевероамериканская железная дорога», записной книжкой, билетом в театр, счетом от фармацевтической компании и почтовой квитанцией о подписке на «Европейский медицинский листок», само собой, ничего нет, – продолжал сыщик. – Иначе бы ты давно ее нашла. Тогда, значит, она между…

– Между? – доктор продолжала рыться в сумочке.

– А что, попал?

– Я выписываю «Ланцет», а не «Европейский медицинский листок», – она помолчала. – Счет за туфли. Продолжай.

Саммерс тоже помолчал. У него имелись еще мысли.

– Все равно она там, больше ей быть просто негде, – он пожал плечами. – Знаешь, где? В другом отделении. Точно не знаю, что у тебя там. Погоди, сам угадаю. Ключ, пинцет, чтобы щипать брови, карманный маникюр. Шпильки, гребень. Зубная щетка.

– Шпильки я убрала в чемодан, – машинально поправила доктор, не прекращая своего занятия. – У меня в сумочке заколки «бобби».

– Один черт, – отмахнулся детектив. – Что еще? Что-то от головы, аспирин? Ах, и зеркальце. Конечно, зеркальце. Такое маленькое.

– Мятное драже, – опять поправила доктор. – И не аспирин, а пирамидон. Но лицензии там физически не может быть. Во-первых, там лежал мешок, и я вынула его и проверила, а во-вторых, я всегда кладу вещи на место.

Для очистки совести она открыла отделение, где держала всякую мелочь, пошарила там – и достала смятые листки.

– Черт подери, – расправляя их дрожащими руками, сказала доктор Бэнкс. – Лицензия забилась на самое дно. Наверное, я машинально. Видимо, нервы. Достала из мешка, показала этому Функе, и потом сунула, как попало.

Она смеялась, но Саммерс пристально смотрел на нее.

– Если я верно понял то, как ты замялась между «Ланцетом» и счетом за туфли, ты соврала, так? Там у тебя не квитанция из ломбарда. Это закладная. Ты опять заложила дом. Ты заложила дом, чтобы поехать в Вену. Ты ненормальная. Тебя давно пора отпр… – Саммерс поперхнулся. – Хорошо, что я на тебе женюсь, а то ведь промотаешь последнее.

Саммерсу все чаще приходила в голову неприятная мысль: Фокс вовремя умер. Джейк пытался оправдаться перед собой тем, что с тем же результатом мог попросить у него взаймы, но понимал, что никогда не сделал бы этого.

Никогда.

Сначала Алекс оставил ему саквояж. Теперь наследство. И в эту минуту наследник Фокса понял одну вещь.

– Знаешь, что? – сказал он. – Мне нужно найти того английского беднягу.

– И этот человек говорит мне об экономии? – доктор Бэнкс иронически подняла бровь. – Ты решил заняться благотворительностью? Что ж, это твои деньги. Мне нечего возразить.

– Это не благотворительность. Это нечто другое. Пять баксов для доктора Брауна.

И Д.Э. Саммерс рассказал доктору Бэнкс про то, как когда-то, уехав из родного Вермонта, был обокраден и получил саквояж Фокса. Как сам Фокс, расставшись со всем своим имуществом, в свою очередь, получил помощь – уже от других людей. Как потом доктор Браун в отчаянную минуту не взял с двоих джентльменов денег. А главное – слова Фокса о том, что дается вам просто так, даром. Конечно, ничего толком не выйдет, если у вас нет дела, которое вы любите, людей, которых вы любите и которые любят вас – и денег. Но удачи не будет, пока кто-нибудь не сотворит ее своими руками. И не передаст тем, кто в ней нуждается. А те, в свою очередь, не сделают этого для кого-нибудь еще. И тем, кто так делает, тоже начинает везти.

Такова и есть, и должна быть природа чуда. Без которого нельзя. Но с которым можно без страха рискнуть жизнью.

Формула счастья Д.Э. Саммерса была теперь полной.

Он был бы совершенно счастлив, если бы им не светило пожениться уже в тюрьме. Тюрьма в этом смысле была предпочтительнее психушки. Оттуда легче выйти и там разрешают жениться.

Во всяком случае, Сикорски считал, что им пойдут навстречу.

Глава 52, в которой мы узнаем кое-что про герра Мюллера

Два месяца спустя

Судебный процесс по «Делу дамы с леопардами» был беспрецедентным по своей скандальности. Профессор Сойка обвинял американцев в незаконном проникновении в его дом и настаивал на том, что как минимум двое из них безумны. В свою очередь, американцы обвиняли его одновременно в убийстве, в вивисекции и в клевете. То, что обе стороны говорили друг про друга, не лезло ни в какие ворота. Доктрина Блаватской, теория Полой Земли по Бульвер-Литтону – все это попросту не помещалось в головы членов суда. Широкая публика и вовсе ничего не понимала, а когда понимала, каждый раз вскакивал какой-нибудь человек, который бросался все объяснять и еще хуже запутывал дело. Таких каждый раз призывали к порядку.

Австрийская публика ничего не поняла в методах, примененных американцами. И особенное недоумение вызвал описанный Сойкой вундеркинд за белым роялем.

– К порядку! – в который раз кричал судья. – Обвиняемый, объясните суду, зачем вы это сделали.

Зал суда гудел, как переполненный улей. Переводчик переводил то, что говорили американцы. Публика громко обсуждала все то, что говорили обвинители, обвиняемые, свидетели, прокурор и адвокаты.

Доктор Бэнкс в переводчике не нуждалась. Она выслушала судью, а потом четко, последовательно и спокойно изложила все то, что было предложено ей профессором и зафиксировано ею письменно.

Закончила она под гробовое молчание.

Речь Эмми, выступавшей главной свидетельницей, была блестящей.

Но почему-то и она не вызвала реакции. В отличие от ее же репортажа в «Венском криминальном вестнике», который имел шумный успех.

Д.Э. Саммерс со своей стороны изложил, как именно было дело. И адвокаты Бринкли и профессора Сойки так прицепились к «незаконным методам проникновения в дом подзащитного», что выходило, что двое джентльменов – вместе с доктором – виноваты больше профессора. «Незаконное проникновение» было самым трудным пунктом. В судебной практике оно обычно означает кражу. Похищение. Ограбление. Или хотя бы попытку таковых. Но случай был необычным! Он не подходил ни под одну из имеющихся статей законодательства!

Комиссия из самых знаменитых психиатров не могла прийти ни к какому выводу. Д.Э. Саммерс ходил на эту комиссию как к дантисту: раз в неделю. С таким же точно выражением лица.

Адвокат компаньонов твердо стоял на одном: дело слишком необычное.

Дважды слушание дела переносили. На каждом слушании суд трижды удалялся на совещание.

* * *

Д.Э. Саммерс, который с невозмутимой рожей уверял всех, что все идет в точности по плану, приобрел безумный вид. Новый костюм теперь висел на нем мешком. Волосы доктора заметно посветлели после посещения парикмахерской. У М.Р. Маллоу дергался глаз.

По ночам всех троих мучили кошмары.

Марии Оршич, как и остальных девушек – кроме Эмми – на суде не было.

Тем временем полиция занималась поджогом. Глядя в план дома, под которым было написано, кто, где и в каком часу был и чем занимался, в шестой раз допрашивая обвиняемых, обвинителей, свидетелей, венским криминальполицейским удалось установить следующее.

Загорелось у стола в кабинете профессора. Кто-то вылил керосин из бутыли на ковровую дорожку и поджег ее. Осколки взорвавшейся бутыли были найдены тут же.

Кто мог это сделать?

Бринкли прочно стоял на том, что не имеет никакого представления о поджоге – он только приехал переговорить по делам. К чему ему поджигать чужую квартиру? Квартиру человека, с которым у него выгодные деловые отношения. Да Джон Бринкли отродясь не слышал такой чепухи!

Горничная и кухарка показали, что профессор услал их из дома, объяснив это тем, что возникли сложности с пациентами. Так и раньше бывало, правда, редко. Он ведь все-таки психиатр.

Итак, кто мог это сделать?

Трое американцев, – которым, как они сами объяснили, удалось открыть запертую снаружи дверь комнаты, – чтобы отвлечь от себя внимание и бежать.

Именно это утверждал адвокат профессора Сойки.

Тогда Д.Э. Саммерс обратил его внимание на то, что и отвлечь, и бежать превосходно получалось безо всяких поджогов. Как оно и было на самом деле.

И в центре событий оказалось кресло мистера Маллоу. Вместе со своим конструктором. Его фотографии появились в “Arbeiter Illustrierte Zeitung”, и в “Polytechnisches Journal”, а также в журнале “Technik und Wirtschaft”.

Австрийское военное ведомство предложило купить конструкцию, но мистер Маллоу неожиданно для себя отказался.

Сам профессор Сойка так изворачивался, так настаивал, что все, виденное полицией – невероятная ошибка, результат научного заблуждения, в которое его ввергло невежество коллеги, так клялся, что роль леопарда как отца новой расы – всего лишь профанация (его коллеги), неверное понятая (его коллегой) метафора, а на просьбы пояснить свои слова так долго цитировал труды мадам Блаватской, что все-таки кое-что объяснил. И даже получил поддержку в зале. Кое-кому в публике очень нравилась идея господствующей расы.

Адвокат его был человеком грамотным. Всю историю свалили на Бринкли. Бринкли, в свою очередь, прочел целую лекцию о пользе пересаживания семенных желез козла в лечении мужского бессилия. Этот вообще мог обойтись без адвоката. Он говорил без умолку, приводя случай за случаем успешного излечения бессилия у мужчин и бесплодия у женщин. Он показывал фотографии новорожденных детей, присланные ему бывшими пациентами. Он приглашал всех присутствующих слушать его передачи по радио и обещал им полное выздоровление. И, наконец, закончил свою речь кратким объяснением: был приглашен в Вену господином профессором для совместных исследований. Опираясь на собственные полученные результаты, счел вероятность успеха достаточной. Был убежден, что все пациенты – страдальцы и страдалицы, давшие согласие на эксперимент в надежде победить недуг. Сделал все возможное.

Адвокат Бринкли имел честь сообщить, что никаких вредных последствий для здоровья пациентов не последовало, в связи с чем потребовал для своего подзащитного оправдания.

И Бринкли оправдали. Гибель девушки адвокат Сойки назвал прискорбным несчастным случаем.

Фрейд и Юнг, вызванные в Австрийское Психиатрическое общество на публичное освидетельствование обвиняемых, вызвали большой ажиотаж. Оба – один за другим – заявили, что были свидетелями того, как этот господин пытался выставить того господина сумасшедшим, только никак не могли понять, с какой целью. При этом Фрейд под «тем господином» имел в виду Д.Э. Саммерса, а доктор Юнг – профессора Сойку.

«Теперь, безусловно, все понятно», – считал Фрейд. Он ознакомился с материалами дела. Доктору Юнгу не все было понятно. Более того, он считал, что не все так однозначно. В частности, в теории о развитии арийской расы действительно имеются…

Впрочем, последних слов Юнга было не разобрать. В зале стоял сплошной шум.

* * *

– Свидетелем выступает инспектор Сикорски! – судья постучал по столу. – Я прошу тишины! Тишины! Тишина в зале, господа!

– Начнем с белокурой молодой особы, – инспектор пошуршал в портфеле и извлек оттуда бумаги. – Шеф криминальной полиции герр Генрих Мюллер выразил желание лично поговорить с ней. Случай, по-видимому, действительно необычный. Психиатр молодой дамы, доктор Сойка, опасается, что большие скопления людей вызовут у нее нервное расстройство. Однако, он позволил пациентке увидеться с герром Мюллером, и тот был так осторожен, так деликатен, так профессионален, что нам удалось получить от фройляйн кое-какие показания.

Бумаги, наконец, нашлись, и он стал читать.

– Мария Оршич, двадцати пяти лет. С 1919 года член «Германского метафизического общества», далее – общества «Туле», внутри которого молодая дама основала общество «Вриль». Активистка движения за присоединение Австрии к Германии. Член «Лиги сексуальных реформ»… Ваша честь, я полагаю, что этот грубый смех в зале не помогает репутации высокого юридического качества судебного следствия этого процесса. Я не умничаю, позвольте продолжить…Считает себя медиумом, впадает в транс, во время которого беседует с больными, умершими или пропавшими без вести. Голоса этих людей якобы слышит с планеты Альдебаран, находящейся в созвездии Тельца на расстоянии 68 световых лет от Земли. Язык иных планет, с которого переводят фройляйн Оршич и второй медиум общества – фройляйн Сигрун – альдебаранский. Ваша честь, я прошу! Сами вы альдебаран!

Тут инспектор Сикорски не удержался от шутки.

– Эти молодые дамы верят, что волосы проводят некую энергию. Соединяют, так сказать, с космосом.

В зале опять послышался смех, но он быстро утих и воцарилась тишина.

– Разрешите задать вопрос, – попросил Маллоу. Судья, помедлив, кивнул, и он продолжил. – Герр Сикорски, вам уже известно, кто оплачивал эти опыты?

Инспектор Сикорски едва взглянул на него. Он самодовольно поглаживал пузо.

– Хозяин квартиры в Мюнхене, некто Розенберг, он же Крамер, член общества «Туле» был главным покровителем – и большим поклонником фройляйн Оршич. Это она убедила его финансировать опыты и даже предоставить для них свою квартиру. Именно здесь должен был расположиться «приют для девушек, попавших в беду».

Однако возникли затруднения. После попытки восстания в двадцать третьем году, когда герр Мюллер проводил аресты, Розенбергу удалось удрать. Этот тип буквально испарился! Мы, конечно, рады, что удалось установить его квартиру, но сам он в этой квартире тоже давненько не появлялся.

Инспектор полистал бумаги.

– Герр Сойка показал, что не имел с ним никаких дел, только получал от него денежные переводы, и утверждает, что уже около шести месяцев не имел ни денег, ни каких-либо известий от Розенберга-Крамера, финансировавшего его евгенические изыскания.

Звякнул стакан. Доктор Бэнкс пила воду. Глаза ее были обведены темными кругами.

– Трагическая гибель одной из девушек поставила под угрозу весь эксперимент, – продолжал, мельком поглядев на нее, инспектор. – Фройляйн Коза, подруга Марии Оршич, называющая себя Сигрун, которой, в свою очередь, удалось увлечь идеями «Общества Вриль» свою новую знакомую – недавно приехавшую из Соединенных Штатов мисс Дину, были в панике. Паника была такой сильной, что превратилась в бунт, и профессору пришлось поместить их в Вагнер-шпиталь. Там фройляйн Оршич и ее товаркам был предоставлен полный комфорт. По распоряжению профессора их всячески ублажали. Хорошая еда, книги, журналы… Молодые дамы не читали газет, но могли слушать радио. Именно по радио фройляйн Оршич услышала рекламу герра Бринкли. Тогда она потребовала у герра Сойки пригласить этого человека.

Девушкам хотелось избавиться от опытов с леопардом. Они во всем признались. Да, они во всем признались!

Даже со скамьи обвиняемых было слышно, как инспектор в волнении жует добытое из кармана разноцветное драже.

– Само дело было вот каким, – продолжил он, закончив жевать. – Профессор Сойка, посещавший «Общество Вриль», до того увлек всех своей теорией физического возрождения расы атлантов, что через год в его квартире стала собираться ячейка. Фройляйн Оршич начала собирать вокруг себя девушек, чья внешность и физические показатели подходили профессору. Эти молодые дамы загорелись идеей нового общества, описанного у Бульвер-Литтона. Тем более, что профессор указывал не на Исиду, образу и подобию которой следовал в своей книге уже упомянутый Бульвер-Литтон, а на золотоволосую Фригг – супругу Одина, богиню любви и семьи, арийскую мать всего сущего. Именно ее облик собирался воссоздать герр Сойка. И вот тут начинается наша история. Четыре молодых дамы, с которыми фройляйн Оршич познакомилась в «Лиге сексуальных реформ», согласились на эксперимент.

– Господи, – пробормотал себе под нос американский детектив. – Но как? Как?! Они в самом деле того? В смысле, безумны?

– Все девушки из приличных семей. Все четыре изучали социологию в Венском университете. Война разорила их семьи. Двум пришлось оставить учебу и пойти работать на фабрику. До последнего месяца эти две барышни зарабатывали на жизнь тем, что вставляли резинки в застежки для помочей. Зарабатывали грош за десять штук. Затем одна из них, та, что называет себя Брюнхильд, проворовалась. Стащила ерунду – латунную застежку для дамской сумки. (Инспектор показал руками). Этакую штучку с латунной цепочкой и двумя шариками. Застежки с шариками везут в цех, из другого цеха везут цепочки, и дело работниц – прицепить одно к другому. Цепочки, конечно, воруют. Стоят они дорого, начальство всячески пытается с этим бороться, и работать с этими застежкам доверяют только опытным, проверенным работницам. До кражи девушка могла только мечтать о такой работе – это куда легче. И платят хорошо – восемьдесят грошей десяток. Она, между прочим, уверяет, что и кража-то вышла случайно. Говорит, вещь упала с тележки, когда рабочий вывозил готовую работу. «Брюнхильд», она же фройляйн Кляйн, подняла ее и хотела окликнуть рабочего, но, увы, передумала. Если бы она удержалась от того, чтобы похвастаться своим товаркам, ничего бы не было. Но она не смогла. Кто-то донес на нее – они там все пытаются заслужить расположение начальства, – ее уволили, и только горючими слезами фройляйн удалось упросить управляющего не вести ее в полицию. Думаю, красота барышни сыграла не последнюю роль: обычно такие дела кончаются в участке. Ну, словом, фройляйн уволили. Недельный заработок фройляйн Кляйн был удержан в качестве штрафа. Домой к матери молодая особа возвращаться испугалась, решила переночевать у подруги, и они вдвоем отправились на собрание «Общества Вриль».

– А что они делали-то в «Лиге сексуальных реформ«? – без спроса поинтересовался Саммерс.

Судья призвал его к порядку.

– В основном, пропускали собрания, – инспектор издал смешок. – Членские взносы давно им не по карману. Семьдесят грошей в месяц – шутка ли для такой барышни!

– А… – детектив сделал рукой жест, обозначавший обороты мотора, – чем там занимались?

– Ну, эта шайка-лейка, в основном, левая, – вежливо кашлянул инспектор. – Съезды, конгрессы, всякого рода лекции, исследования половой функции. (В зале раздались звуки роняемых зонтиков и тростей: публика проснулась). Мальчики, которые любят мальчиков, девочки, которые любят девочек, суфражистки, желающие сменить пол и прочие этого сорта.

– Уже и пол меняют? – поразился детектив.

Инспектор посмотрел на него поверх бумаг.

– А вы что, хотите?

– Да нет, спасибо, – обвиняемый смутился. – Я просто полюбопытствовать.

Он смутился еще больше: в зале смеялись.

– К порядку! – опять призвал судья и трижды раздраженно стукнул по столу.

От этого звука инспектор забыл, о чем говорил, и был вынужден съесть несколько драже, пока обвиняемый американец выслушивал угрозы об удалении из зала суда, если впредь будет позволять себе неподобающее поведение.

– Нам чем я остановился? – прокашлялся инспектор Сикорски. – Так вот, молодые дамы отправляются на собрание «Вриль». Фройляйн Оршич по-дружбе смотрела на вопрос вступительных взносов сквозь пальцы. После выступления профессора двух барышень заверили, что их больше не будут мучить вопросы трудоустройства. Пообещали – в случае согласия на эксперимент – материальную поддержку. Им, дескать, придется сказать родным, что их берут на работу в лабораторию. То, чем они занимаются, придется держать в строжайшем секрете. По каковой причине им некоторое время нельзя будет связаться с семьей.

Барышни спокойно и весело отбыли в Мюнхен. Где вели довольно приятную жизнь.

– Две, – не выдержав, подытожил Саммерс.

Сикорски сделал вид, что не слышит.

– Затем, – продолжал он, – профессор привез к себе на квартиру еще трех. Одной из них была мисс Дина. Второй – неизвестная покойница. Ну, а третья – фройляйн Паулина Коза, то есть, Сигрун; ближайшая подруга и последовательница фройляйн Оршич.

– Прошу разрешения задать вопрос свидетелю, – попросил М.Р. Маллоу. И, получив его, спросил: – А что же родные фройляйн, эээ, Сигрун? Неужели они о ней не волновались?

– Маменька фройляйн Козы с грехом пополам содержала дочь, возлагая надежды на ее карьеру в науке, – инспектор почесал ухо. – Что, впрочем, не мешало ее попрекать. Фройляйн весьма неглупа, пишет статьи по физиологии и очень любит пожаловаться на маменькин неуравновешенный характер. То она требовала от дочки приносить в дом деньги, то найти богатого мужа. У маменьки властный характер и она, сколько я могу судить, получала своего рода удовольствие. Образованная, уже известная в кое-каких научных кругах, но беспомощная в житейском смысле дочь, маменька единственная опора – и все такое прочее.

Тут инспектор прочистил горло и был вынужден выпить воды.

– Поначалу герр Сойка, увлеченный медиумическими способностями фройляйн Оршич и проникнувшись ее идеями, решил, что девушкам достаточно, мня, мня, аккумулировать космическую энергию. А там, дескать, в леопарде проснется энергия астрального предка и все пойдет как по маслу. Планировалось, что барышни вступят с ним в связь по очереди, пока остальные будут поддерживать поток энергии. Кроме медиума: фройляйн Оршич. И вот все собрались. Три девушки, распустив волосы, вызывали астрального предка на языке планеты Альдебаран.

Ваша честь, я прошу удалить из зала тех, кто там хрюкает под стол. Это невыносимо! Речь идет об очень серьезных вещах: о преступлении!

Ну-с, та, которой выпало идти первой, сняла одежду. Ей завязали глаза и отвели в клетку.

(Проснулась вся публика).

Увы, астральный предок не проснулся. У девушки не выдержали нервы, она закричала, зверь напал на нее и убил.

На этих словах оживление в зале смолкло. Посреди воцарившегося молчания американский детектив попросил разрешения задать вопрос.

– Скажите, инспектор, – он говорил медленнее, чем обычно, – эта девушка, убитая, она ведь закричала перед тем, как на нее напал леопард?

Инспектор пролистал бумаги.

– Во всяком случае, так говорят ее товарки. Фройляйн Кляйн, мисс Дина и фройляйн Коза утверждают, что покойная закричала, отчего и произошел несчастный случай. Пока герр Сойка и его ассистент пытались извлечь тело из клетки, животное выбралось наружу. Фройляйн Оршич, фройляйн Коза и мисс Дина в ужасе побежали. Фройляйн Кляйн упала в обморок. Профессор стал стрелять. Раненый зверь вырвался через подвальное окошко и скрылся.

Инспектор хотел продолжать, но обвиняемый американец опять попросил слова.

– Я прошу, – произнес он, – очной ставки с фрейлейн Оршич. Настаиваю. Вообще, я не понимаю, почему девушек нет в зале. Ваша честь, не могли бы вы пояснить нам эти причины?

– Протестую! – тут же вскочил адвокат Сойки. – Эти молодые дамы – пациентки моего подзащитного, они страдают нервным расстройством и…

– Протест принимается, – спокойно сказал судья. – Свидетель, у нас не так много времени, чтобы слушать вашу детективную историю. Не могли бы вы побыстрее?

– По возвращении в квартиру профессора, – продолжал инспектор Сикорски, – у мисс Дины и фройляйн Коза началась истерика. Пока герр Сойка занимался фройляйн Кляйн (удивительно, какая чувствительная особа! по поведению – так на ней пахать можно), – так вот, молодые дамы заявили герру профессору, что решительно отказываются продолжать опыт. Тогда, опасаясь, что они плохо повлияют на фройляйн Оршич – источник средств, – герр Сойка увез их в больницу. Затем вернулся и долго беседовал с фройляйн Оршич.

В неудаче он обвинил погибшую, объяснял фройляйн, что рассчитывал, что это примитивное природное существо облегчит связь с космосом, и только ее глупый страх помешал направить поток энергии в нужное русло. Но и сама фройляйн Оршич испугалась не на шутку. Теперь она устраивает истерики. Не желает слушать даже то, что профессор нашел выход: гипноз. В состоянии гипнотического транса леопард лучше воспримет усилия медиума.

Фройляйн плачет, кричит и ругается.

Это был крах идей герра Сойки – он очень рассчитывал на эту молодую даму. Он надеялся успокоить ее, а затем через ее посредство убедить остальных повторить опыт со вторым леопардом.

Фройляйн Оршич действительно жила в той же комнате, где и фрау Бэнкс.

Однажды вечером она слышит в квартире мужские крики. Кого-то ведут в комнату, где жили ее подруги. Следом появляется Клаус. Фройляйн спрашивает его, кто этот человек и что с ним собираются делать, но вместо ответа ей затыкают рот и увозят в сумасшедший дом.

В больницу, к своим подругам, фройляйн Оршич прибыла, как положено: визжала, дралась, требовала отпустить, обвиняла профессора в том, что он уничтожил ее ментальные силы, что связь ее с космосом утрачена, и она не видит никакой надежды когда-либо ее восстановить – словом, наговорила такого, что сошла, что называется, за свою. Видя все это, ассистент профессора, которого вы видите в этом зале, Клаус Оппенхаллер использует все свои возможности. И, учитывая, с одной стороны, его долготерпение, с другой – амбиции фройляйн Оршич, и тот факт, что герр Опенхаллер был ее любовником, ему это удается.

Клаус Опенхаллер попытался что-то сказать, но был остановлен адвокатом. Взгляд его, адресованный американцам, не предвещал ничего хорошего.

– Уже наутро молодая дама пытается разрушить сомнения мисс Дины. Дождавшись следующего визита профессора, гуляя с ним в парке, фройляйн Оршич начинает допытываться, кто был тот человек в квартире. Очень настойчивая молодая особа. В это самое время герр профессор уже потерпел неудачу с гипнозом леопарда. Теперь он возлагает надежды уже на фрау Бэнкс. Он объясняет молодой особе, что больной, которого она видела – известный американский оккультист. Конечно, это шарлатан, – в этом профессор убеждал самолюбивую фройляйн, – но все-таки в его методах есть кое-что интересное.

Доктор Бэнкс не без гордости покосилась на бывшего оккультиста. Тот с улыбкой развел руками.

– И на вторую ночь, – продолжал инспектор, – герр Сойка привозит фройляйн, чтобы показать ей этого человека. Фройляйн Оршич видит, как он ходит во сне. Далее она проводит некоторое время в кабинете, дожидаясь возвращения Клауса, и затем ее увозят назад.

Но потом творится нечто странное. Во всяком случае, я именно так понял слова фройляйн Оршич. Герр Сойка постоянно находился в раздражении, все время говорил о новом пациенте, чем приводил фройляйн Оршич в ярость, поскольку той уже был обещан скорый отъезд в Мюнхен. И этот отъезд всякий раз откладывался.

(В эту минуту инспектор, уже долго стоявший на трибуне, всем своим существом нуждался в большой кружке пива).

– Так что они собирались делать? – поторопил его судья.

– Я как раз к этому и веду, господин судья (Сикорски с сожалением поставил воображаемую кружку). Минуту терпения. В этот момент в мюнхенской квартире уже жили две барышни. Герр профессор намеревался устроить сперва сеанс гипноза с животным, затем, собрав всех четырех девиц, аккумулировать космическую энергию, и теперь-то уж точно вызвать в тело леопарда астрального предка.

Господин судья, я прошу вас о снисхождении. Я никоим образом не собираюсь издеваться над немецким правосудием. Так вот. Появление американцев спутало планы герру профессору и разозлило фройляйн Оршич. Она требовала, чтобы «американского оккультиста» как можно скорее положили в психушку. Но мысль о второй неудаче была невыносима для герра Сойки. Герр Сойка надеялся получить у американца сведения по гипнозу.

А фройляйн Оршич уже не может управлять своими товарками. Наоборот, ей становится все труднее – ей не доверяют.

Теперь профессор возлагает надежды на фрау Бэнкс: умна, железный характер, имеет опыт работы с психиатрическими пациентками, патронирует трудного пациента, которым вертит, как хочет. О, это опытная манипуляторша!

Все взоры обратились на доктора. Репортеры застрочили в блокнотах. Доктор смотрела прямо перед собой.

– Так вот, как размышлял герр Сойка, – прокашлялся в кулак инспектор. – Он, бесспорно, предполагал, что ей удастся воздействовать на девушек. Для этого ее требуется убедить. Ввести в курс дела. Что и происходит. Тем временем мисс Дина требует, чтобы ее отпустили, желает покинуть и «Лигу сексуальных реформ», и «Общество Вриль» и, кроме того, грозится все рассказать родителям, подать в суд и прочее. Выходит, что действовать нужно как можно скорее.

В больнице девушки пользуются относительной свободой. В частности, им доступно радио. И вот они слышат рекламу герра Бринкли. У фройляйн Оршич тут же мелькает мысль: использовать мужчину. Мужчину, к которому применен метод Бринкли, но уже не с козлом, а с леопардом. В тело такого мужчины с легкостью можно вселить астрального предка и, таким образом, породить новых атлантов. И эта мысль ей нравится. И она нравится остальным девушкам – кроме мисс Дины.

Мария Оршич требует у герра профессора незамедлительно вызвать американского доктора. И он вызван.

Пока герр Бринкли беседует в кабинете с герром Сойкой, тому звонят из больницы: американка показала на него полиции. Эта американка – мисс Эмми. Но о ней герру профессору неизвестно, поэтому он думает на фрау Бэнкс. Мисс Эмми же была привезена в больницу редактором «Криминального листка» герром Штраубе, несла чепуху про то, что ее караулит леопард и она очень боится, и была, таким образом, помещена к прочим барышням. Прецедент имелся: фройляйн Мария, фройляйн Сигрун и мисс Дина тоже бредили леопардом. Герр профессор объяснял их поведение слухами о сбежавшем звере, поэтому персонал не увидел ничего особенного: типичный массовый психоз. Герр Оппенхаллер, в свою очередь, решил, что новенькую прислал сам герр Сойка. Так же думали девушки и потому ничего от нее не скрывали. И вот мисс Эмми узнает все. Через день за ней приезжает редактор. Герр Штраубе открывает персоналу правду о том, что эта девушка – корреспондентка газеты. Надзирательница тайком звонит профессору и сообщает, что слышала, как «эта американка» требует у редактора вызвать полицию. Именно в то утро в больницу является герр Оппенхаллер, чтобы увезти барышень в Мюнхен, куда уже отправлена клетка с леопардом.

Мисс Эмми говорят, что она может получить свою одежду. Мисс Эмми возвращается в палату. Но никакой одежды она там не получает: ее увозят вместе с остальными девушками.

Далее события развивались так. Герр профессор знает только одну американку, которая могла показать на него полиции. Это фрау Бэнкс. А поскольку у него уже был план по избавлению от лишних свидетелей, в этом плане просто становится на одного пациента больше.

Теперь уже сам герр профессор звонит в клинику. А затем отправляется к своим предполагаемым пациентам.

– Перерыв, перерыв! – закричал судья.

Инспектор Сикорски достал платок, вытер вспотевший лоб и сел.

* * *

Процесс над профессором Сойкой завершился отъездом профессора в ту самую больницу, где он недавно профессорствовал – на сей раз в качестве пациента.

Шестеро санитаров психиатрической лечебницы, у одного из которых была сломана рука, а у другого – нос, тоже были на процессе. Правда, очень коротко. Они показали, что выполняли распоряжения герра профессора, что в доме начался пожар, во время которого они и получили свои травмы, что доставили пациента на вокзал, исполняя распоряжение герра профессора, что и сами были удивлены внезапным распоряжением оставить остальных пациентов, и больше ничего не могут сказать.

С отдельным заявлением выступила Гертруда. Ей ничего не показалось подозрительным в этих людях, сказала она, но вот тот господин (она указала на Маллоу) несколько раз останавливал ее в коридоре и предлагал пойти с ним в кино. И если он считает себя порядочным человеком… На что означенный господин, прижав руку к сердцу, сказал, что слишком потрясен этим ужасным делом. Он просит фрейлейн принять глубочайшие извинения.

* * *

Инспектор Сикорски вышел на пенсию на следующий день после оглашения приговора. Они, все вместе, сидели в кафе «Золотой гусь» и пили кофе. В смысле, трое американцев, Эмми с мужем, редактор Штраубе и мистер Маллоу с профессором Найтли.

– Ну что, господа, дело раскрыто, – инспектор с удовольствием кинул в рот кусок сахару и стал пить кофе вприкуску. – Да, раскрыто за считанные часы. Вот что значит, когда за дело берутся спокойные, хладнокровные люди. Кстати, господин американец, должен сказать, нам здорово помогла ваша сестра.

От взглядов Эмми порозовела. С момента отъезда прошло уже больше трех месяцев и ее интересное положение становилось все более очевидным.

– Да, мисс Эмми повезло, – согласился редактор «Криминального листка». – Какое эффектное начало карьеры. Вот что значит счастливая случайность!

– Случайностей не бывает, – Эмми оперлась локтями о стол. – Кстати, дорогие мои, а как выглядел ваш собственный план? Если бы не я? Ведь тогда не было бы никакого скандала, профессор никуда не позвонил, все получилось бы тихо-мирно – и что?

– Да не было у нас никакого плана, – пожал плечами ее брат. – Импровизация. Я всегда так работаю. То есть, мы. Мы всегда так работаем.

Изобретатель крякнул. Профессор Найтли пробормотал нечто вроде «я всегда верил в вас, мой мальчик». Маллоу разглядывал что-то на потолке.

Сам Д.Э. Саммерс съежился под взглядами женщин и добавил:

– Мне прямо нравится, Эм, как у тебя вышло с прессой. Нет, что там. Я тобой горжусь!

– Ну, значит, я и буду представителем прессы! – Эмми сделала широкий жест.

– Где? – испугались двое джентльменов.

– Как это, где? В вашем детективном агентстве!

– По крайней мере, – заключил Маллоу, – подслушивать, вынюхивать и проникать, куда не приглашали, она умеет.

Глава 53, в которой паршивая овца снова возвращается под отчий кров

Берлингтон,

Вермонт,

Соединенные Штаты Америки,

27 июля 1926 года

– Милый, ну нельзя так, – сказала за завтраком миссис Маллоу. – Конечно, вы пригласите на свадьбу своего отца.

– Ну, миссис Маллоу, – Д.Э. Саммерс поднял на нее тоскливый взгляд. – Вы же не хотите, чтобы жена бросила меня прямо перед алтарем?

Миссис Маллоу перевела глаза на доктора, увидела взгляд заговорщицы и с облегчением выдохнула.

– Мы поговорим об этом, – пообещала доктор Бэнкс.

Спустя час после завтрака детектив заглянул в гостиную.

– Понимаете, какое дело, – сказал он, усаживаясь в кресло напротив миссис Маллоу. – Мисс Дэрроу никогда в жизни не простит мне, если свадьба будет не у нее в доме. Так что мы вас забираем. Отцу я, конечно, пошлю приглашение.

И он ушел. Его ожидала масса хлопот – и доктор Бэнкс в беседке.

– Она прекрасно на него влияет, – заметила мужу миссис Маллоу.

– Пригласить на свадьбу и явиться на свадьбу – не одно и то же. Хочешь пари? – спросила в это время доктор своего будущего супруга.

Они гуляли по набережной. Той самой набережной, где двое джентльменов встретились почти двадцать лет назад.

– А если он все-таки приедет на свадьбу? – поинтересовался Саммерс.

– Тогда придется его нейтрализовать. Послушай, а он действительно такой ужасный человек?

– Ну, как тебе сказать, – Саммерс достал сигарету. – Собственно говоря, я ведь должен тебя с ним познакомить.

Они еще заглянули в игрушечную лавку – Д.Э. Саммерс подробно рассказал, как Маллоу купил ему калейдоскоп, и как из этого вышла теория головоломки. Согласно которой все нужное всегда у вас под рукой, нужно только найти и собрать эти части.

Потом отправились к гробовщику.

– Кстати, мэм, а как у вас-то насчет родственников? – спросил по дороге Джейк. – Я как-то не подумал. За всей этой беготней…

– А что, если у меня еще более ужасные родственники? Ты сбежишь со свадьбы?

– Вот еще. Мы их нейтрализуем.

Кларенс-Вирджиния Бэнкс подумала.

– У меня есть кое-какие родственники, но они тетины, в последний раз мы виделись на ее могиле и я надеюсь встретить их не раньше собственных похорон. И, знаешь, пожалуй, миссис Кистенмахер куда более подходит это звание.

– Ну, прекрасно. Твой старый богомол к моей старой перечнице. Они поладят. Смотри, вон вывеска.

Вывеска «Похоронное бюро Саммерса. Гробы, саваны etc. Быстрый сервис ночью и днем» доктору понравилась. Она очень смеялась. И гробовщик, как это ни удивительно, тоже понравился. И что еще удивительнее, гробовщику понравилась доктор Бэнкс!

– Она, конечно, не первой молодости, – заметил Саммерс-старший, распространяя вокруг себя запах нафталина, – но это то, что тебе нужно. И вообще, мой дорогой сын. Сейчас я скажу тебе что-то неприятное, кажется. Я гробовщик и я привык заранее соображать – приятно другим или нет. Твоя невеста мне очень, очень нравится.

Он поднялся со своего кресла и стал расхаживать вокруг доктора Бэнкс.

– Еще не старая. Очень худая. Ты не представляешь себе, какое это удовольствие – работать с такими женщинами. Они не вспучиваются, не воняют, не так быстро тухнут… Хм. Хм. Два-три укола формалина сюда, сюда, сюда (он показал на щеки и лоб) и в задницу. Все! Даже не нужно вскрывать брюшную полость.

И он гордо посмотрел на сына.

– Ну, посмотри на него, ишь, прихорашивается, – хмыкнул Саммерс. Разошелся, старая клумба бархатцев. А в задницу-то зачем?

– Не знаю, я сейчас на ходу придумал, – гробовщик опять с умилением уставился на доктора и забормотал: – Удивительно приятный тип. Как хорошо, когда ты можешь оставить в покое брюшную полость, грудную полость, все эти вздутия и прочие противные вещи, и посвятить себя основному вопросу: прическе, разглаженным на лбу морщинам, крашеным бровям, всему тому, что я так люблю делать! Твоя невеста мне очень нравится. Нет ничего лучше такой прекрасной, худой, небольшой женщины.

Доктор Бэнкс (которая совсем не считала себя «небольшой») оглядела могучую фигуру гробовщика со своего стула.

– Мне тоже нравится твой отец, – подумав, сообщила она. – Высокий, крупный, сильный. Мне нравятся такие мужчины.

Потом тоже встала и обошла вокруг похоронного церемониймейстера.

– Не так уж сильно располнел для своего возраста. Некоторые проблемы с перистальтикой, но не особенно серьезные. Думаю, если как следует пережевывать пищу, они пропадут. Печень, если меня не обманывает цвет лица, относительно в порядке.

Она в задумчивости прикоснулась пальцем к губам.

– Отеков почти нет. Это дает основание считать, что и почки тоже в порядке. Сердце… – она взяла гробовщика за запястье, – о, неплохо. Сейчас я попрошу вас присесть, сэр. Теперь встаньте. Сядьте. Встаньте. Вам стоит держаться за поясницу чуть выше, если вы хотите произвести впечатление, что вам действительно тяжело вставать. Да, вот так будет в самый раз.

И доктор Бэнкс повернулась к сыщику.

– Здоровье у него крепкое, можно рассчитывать, что проживет долго. Ты очень похож на отца, и я думаю, это неплохая перспектива.

– Да?

– Да. Меня все устраивает.

– А это? – детектив покрутил пальцем у виска.

– Это, видимо, у вас семейное, – доктор Бэнкс пожала плечами. – Ну что ж, рада, что вы принимаете меня в компанию. Я тоже люблю дурачиться.

Гробовщик медленно перевел взгляд на сына.

– Помнишь анекдот: «когда гробовщик идет за гробом – следствие идет за причиной. Когда врач – причина за следствием»? – ехидно поинтересовался Джейк. – Так вот, перед тобой стоит причина. Что? Нет, не медицинская сестра. Она врач, папа. У нее своя практика. Уже пятнадцать лет.

– Ах да, мистер Саммерс, – прибавила доктор Бэнкс. – Артрит у вас не такой запущенный. Я назначу вам уколы – в задницу. Выпишу мазь и покажу, как делать гимнастику.

Она написала в рецепте названия, поставила свою аккуратную подпись и вырвала листок.

Следующие десять минут похоронный церемониймейстер сгибал-разгибал пальцы, вращал шеей и совершал наклоны вперед, назад и вправо-влево. И получил подарок – каучуковый мяч для разработки суставов.

– Кстати, папаша, – весело спросил Джейк, вкладывая мяч в руку отца, – давно хотел тебя спросить. Этот вопрос волновал меня с детства.

Он нагнулся над сидящим в кресле отцом.

– Где. Твой. Гроб.

Говоря это, он энергично отбивал такт рукой.

– Где твой гроб, папаша? Где твой гроб, семь с половиной футов? Эн, де, труа – где он? Нету? Не может быть. Я не могу поверить. Да ты же делал его всю жизнь, как Страдивари! Я уверен в этом абсолютно! Папаша?

В конце концов гробовщик послал его к черту. И облобызал доктора на прощанье в обе щеки. Та не растерялась и ответила ему тем же.

Благословение можно было считать полученным.

– По-моему, ты относишься к нему слишком всерьез, – заметила доктор Бэнкс по дороге домой.

* * *

В это время М.Р. Маллоу стоял за дверью гостиной в доме своих родителей и думал. Думал он следующее:

«Мне тридцать пять лет. И почему это до сих пор самая страшная проблема – что скажет мама?»

Дело в том, что одновременно с компаньонами в Вермонт прибыло письмо. Его переслали из издательства Шерри Мэзона. Глупая горничная громко оповестила, от кого письмо и у М.Р. Маллоу не было никакой возможность его скрыть.

– С ума с вами сойти, да и только! – воскликнула мачеха, прочитав письмо.

«Мистер Маллоу, – писала особа, подписавшаяся «Благодарная мать», – я так признательна Вам за Вашу книгу! Мой Виктор такой робкий, ему, кажется, ничего не надо. У него нет своих интересов. В школе его обижают, а он боится дать сдачи. Все мальчики играют на улице, а он сидит в углу с книжкой. Я уже отчаялась. Надеюсь, что Ваша книга поможет ему вырасти настоящим авантюристом».

– А что сразу я! – в панике закричал М.Р. Маллоу.

Д.Э. Саммерс, когда вернулся и застал эту сцену, сначала смеялся. Потом прочел письмо сам.

– Это не ты, – пробормотал он, в страхе глядя на миссис Маллоу, – это же я! Я втянул тебя в эту историю! Не хватало только, чтобы мальчишка рванул в шарлатаны, начитавшись про наши фокусы! Я сейчас же напишу этой даме, что…

Тут он задумался. Что, черт побери, можно было написать «Благодарной матери»? Что нельзя воспитать человека авантюристом, потому что выйдет наоборот? Что вообще не стоит восхищаться авантюрами?

Д.Э. знал цену своих приключений. Но, как ни странно, миссис Маллоу, от которой ничего не скрыли – тем более, что Шерри Мэзон предложил Эмми контракт на серию комиксов «Детективное бюро Саммерса. Дело дамы с леопардами», – миссис Маллоу вполне одобрила новую карьеру двоих джентльменов.

– Я, кажется, понимаю, – сказала она, сидя в очках и перечитывая письмо снова и снова. – Эта дама не очень хорошо выразила мысль. Ах, сейчас вообще не дождешься, чтобы люди умели выражать свои мысли как следует! Она имела в виду другое. Просто человек, ищущий свое дело и готовый менять свою жизнь, действительно находит приключения. Это неизбежно. Но главное…

За время отсутствия компаньонов в газетах на книгу М.Р. Маллоу вышло штук пять рецензий. Одни хвалебные, другие ругательные, и все дурацкие. В отличие от миссис Маллоу ни один критик так и не заметил, что главное в приключениях сына гробовщика и его друга – не авантюры и не «очаровательные герои«(тьфу!), а дело.

Дело, которое любишь и без которого жизнь не имеет смысла.

* * *

Теперь у сына гробовщика было, наконец, любимое дело, которое больше не казалось сомнительным. Жизнь научила двоих джентльменов делать много вещей и, право слово, они умели делать их как следует.

У него был и верный друг – на всю жизнь. Человек, с которым вы сначала вместе блуждаете в поисках, а потом заняты то общими делами, то каждый своим – совершенно особенный человек.

Элемент, которого так долго недоставало в формуле счастья Д.Э. Саммерса, занял, наконец, свое место и кое-кто считает, что даже хорошо, что все вышло именно так, а не иначе.

– Если бы мы поженились раньше, – задумчиво сказала доктор Бэнкс, – мы просто не сберегли бы друг друга.

На что Д.Э. Саммерс только вздохнул. Сын гробовщика слишком хорошо знал цену времени.

Сияющая мисс Дэрроу повесила в гостиной «Мигли» свадебную фотографию. А рядом – еще одну, увеличенную: группа людей на фоне египетских раскопок. На переднем плане восседала сухощавая дама с кружевным зонтиком. Рядом стоял ее бестолковый племянник.

Ну, а деньги?

Надо сказать, кроме продажи льва, сыщики получили вознаграждение от родителей Дины. Не очень большое, не очень маленькое (половина была честно вручена инспектору Сикорски). Существенная часть ушла на разного рода издержки. Остальное на свадьбу и кое-какую переделку дома. На дверях дома доктора Бэнкс появилась табличка с временем приема и номером телефона для срочных вызовов.

М.Р. Маллоу отрастил бороду. И сорвал голос, пока не добился своего: перебрался в мансарду, в которую превратил чердак.

Денег опять было ровно столько, сколько нужно, чтобы продержаться на плаву… некоторое время.

Эпилог

«Мигли»,

Блинвилль,

штат Мичиган

5 августа 1926 года

Кофе больше не пахнул цикорием. Можно было принять душ – и из никелированного колокола обрушивалась на вас прозрачная, чистая, горячая вода. А не еле теплая, потому что горячая стоит бешеных денег. Больше не нужно было переводить все в уме на немецкий и доллары на фунты, кроны и шиллинги. Как хорошо было проснуться в своей постели, надеть недорогое, но отличное хлопковое белье и хороший костюм! Не надо было с ужасом думать про очередное заседание суда, дергаться на таможне, которых было целых четыре, терзаться из-за предсвадебных хлопот. И так далее.

М.Р. Маллоу находился в библиотеке. Он стучал на маленькой портативной машинке.

Доктор Бэнкс сидела на стуле напротив.

– Своими комиксами Эмми сделала наши рожи известными на всю Америку и Европу, – говорил, стоя за стулом жены, Д.Э. Саммерс. – Нас узнают где угодно. Внедриться в преступную среду будет невозможно.

Он подошел к окну и отдернул занавеску, как если бы надеялся обнаружить за окном многочисленную и буйную преступную среду. Вместо этого он увидел веревку с простынями и «Слепую лошадь» с помятым крылом.

– Короче, ничего не остается, как действовать через агентов.

Маллоу ничего не ответил. Он продолжал стучать на машинке – опаздывал со второй книгой в издательство.

Мисс Дэрроу, которая сметала пыль с полного собрания выпусков о Нате Пинкертоне, выпрямилась.

– Я всегда знала, мистер Саммерс, – она растроганно прижала пыльную метелку к груди. – Верьте мне или нет, всегда знала. Я вас не подведу!

– Мисс Дэрроу, – пробормотал тот.

– Да, сэр.

Экономка подождала ответа и спросила сама:

– Что, сэр?

Сыщик открыл рот, чтобы сказать: «Вы старая курица. Вам шестьдесят лет. Вы с ума сошли!» Но вместо того сказал:

– Вам цены нет, мисс Дэрроу. Берегите себя, потому что вы нужны нам здоровой и бодрой.

И мисс Дэрроу, которой уже исполнилось шестьдесят, покраснела от удовольствия, как школьница.

Потом все посмотрели на Микки. То есть, на мистера Майкла Фрейшнера.

– Ну, что, дружок, вот ты и стал Бобом Руландом![14] – заржал Маллоу и сдвинул каретку. – Мечты должны сбываться. Иначе в них нет никакого смысла.

– Но сэр! – испугался тот. – А я справлюсь?

– Удивительно, какая стала молодежь, – заметил, стоя с руками в карманах, Д.Э. Саммерс своему компаньону. – Мы такими не были. И хочется им, и колется. Микки, да я в твоем возрасте о таком предложении и раздумывать бы не стал.

– Вот в этом и дело, сэр, – заметил Фрейшнер. – А сколько, например, получал Боб Руланд?

– Он положительно тебе подходит, – заметила доктор Бэнкс.

И, пока детектив и его новоявленный помощник глазели друг на друга, взяла газету.

Детройт Герольд

«Блестящий процесс над шарлатаном-экзекутором в Вене. Победа американского частного детектива. Дж. Бринкли запрещено появляться в медицинских сообществах по всей стране!

«Бюро Саммерса – преуспевающая сыскная компания с разветвленной агентурной сетью в Европе и Соединенных Штатах, оснащенная новейшей техникой etc. Известно, что в компании имеется штатный изобретатель. Агенты бюро водят аэроплан, внедряются в любые круги общества, могут принимать самый неожиданный облик etc.»

Под общий хохот Д.Э. поинтересовался у компаньона, не ваших ли, мол, сэр, это рук дело.

– Я этого не писал, – добавил он и уселся на письменный стол. – Я вообще еще не давал рекламы.

– А что сразу я? – возмутился М.Р. Маллоу. Он выдернул лист из машинки, поскреб бороду и взял в руки газету. – Это не Эмми. У нее другой стиль. Микки, ты?

Но Фрейшнер развел руками.

– Обижаете, мистер Маллоу. Стал бы я делать такое без спроса, да еще на свои!

– Мисс Дэрроу, ваша работа? – в шутку поинтересовался Д.Э. Саммерс.

– Сэр! Что вы! – экономка прижала руки к своему внушительному бюсту. – Я бы и написать так не смогла!

– Тогда что получается? – пробормотал М.Р. Маллоу. – Только одно.

И он снова захохотал.

– Это газетчики, – выговорил он сквозь смех. – Газетчики! Сами!

После этого вообще у всех случилась истерика.

Как вдруг внизу постучали в дверь. Мисс Дэрроу побежала открывать и вернулась со словами:

– К вам посетитель, мистер Саммерс.

Стойте.

У этой книги есть современная версия.

Цикл 1905 года называется «Пять баксов для доктора Брауна».

В цикле:

«Универсальный саквояж миссис Фокс»

«Китайский секрет для мистера Форда»

«Дело тётушки Кеннел»

«Дело дамы с леопардами»

Современная версия – цикл «Универсальный саквояж мадам Ренар»

В цикле:

«Универсальный саквояж мадам Ренар»

«Лаборатория 0»

«Дело Елизаветы Максимовны»

“Almost immortal” (готовится к изданию)

А ещё есть бумажная версия!

В 2020 году в издательстве Самокат вышла книга, в которой оба времени смешались. Первая книга цикла называется «Импровизаторы. Саквояж мадам Ренар».

Вот теперь всё.

Примечания

1

Мараскин – маленькая, терпкая вишня с сильным запахом. Для приготовления мороженого используется вместе с косточкой – чтобы придать миндальный аромат. Именно она идет на вишенки для коктейля, некоторые спиртные напитки, а также конфеты «пьяная вишня«. Но вишня тут ни при чем. Когда речь идет о пирожных или мороженом, мараскин – это ликер со специфическим вкусом. Он делался из диких вишен, растущих на адриатическом побережье. Рецепт его был такой: вишневка из Австрии, розовое масло и немного масла горького миндаля. Масло горького миндаля делается из бензойного альдегида. Этот последний довольно взрывоопасен и разрушил не одну пекарню, где выпекали миндальные пирожные.

2

1 американский галлон – около 4 литров.

3

Дюйм – около 2,5 см. Эмми Саммерс выше мужа на 3 дюйма, то есть, на 7,5 см.

4

Проверял мумию в рентген-кабинете. – См. «Дело тетушки Кеннел».

5

Die Neue Zeitung (Новая газета) Wiener Allgemeine Zeitung (Винер Альгемайне Цайтунг. Венская всеобщая газета) Wiener neueste Nachrichten (Последние новости Вены) Wiener Sonn-und Montags-Zeitung (Венская воскресно-понедельничная газета) Wiener Morgenpost (Венская утренняя почта)

6

Cм. «Универсальный саквояж миссис Фокс»

7

Нелли Блай (1864–1922) – знаменитая американская журналистка, писательница, путешественница и предпринимательница. Писала о жизни социальных низов. Проникла в психиатрическую лечебницу под видом пациентки, чтобы написать серию очерков, посвященных условиям жизни душевнобольных.

8

За две недели – без всяких операций, старые развалины принимались бегать, скакать – проявляли чудеса выносливости. Они спокойно могли догнать омнибус. Вот, компаньон подтвердит. – Конечно, подтвердит. Клиенты гонялись за двумя шарлатанами совсем как здоровые. См. «Универсальный саквояж миссис Фокс».

9

Ты давал людям шанс не быть обманутыми. – См. начало «Дела тетушки Кеннел».

10

Кровеочистители – как правило, под этим названием продавались средства от кишечных паразитов: многочисленные препараты разной степени ядовитости. Предполагалось также, что эти средства оказывают профилактическое или даже излечивающее воздействие на венерические заболевания.

11

Секаровская (или броун-секаровская) жидкость – знаменитое с викторианской эпохи «омолаживающее» средство, в основе которого – вытяжки из семенных желез животных. Довольно сомнительное изобретение фр. физиолога профессора Ш. Броун-Секара (1817 – 1894). Один из самых распространенных предметов подделки.

12

Dum spiro, spero – Пока живу, надеюсь (лат.)

13

Kuressaare, административный центр уезда Сааремаа.

14

Боб Руланд – верный помощник знаменитого сыщика Ната Пинкертона.

Content

М. Р. Маллоу
Дело дамы с леопардами

Пролог

Часть первая

Глава 1, в которой все неопределенно как никогда

Глава 2, в которой Д.Э. Саммерса не узнать

Глава 3, в которой меланхолию Д.Э. Саммерса развеяли неожиданным способом

Глава 4, в которой происходит то, чего Д.Э. Саммерс так надеялся избежать

Глава 5, в которой доктор Бэнкс нарушает приличия

Глава 6, в которой доктор Бэнкс беззастенчиво пользуется своей безупречной репутацией

Глава 7, в которой беззастенчиво врут родителям

Глава 8, в которой сплошной скандал из-за женщин

Глава 9, в которой бывший коммерсант узнает о себе нечто новое

Глава 10, в которой все еще хуже, чем было

Глава 11. Да что же такое!

Глава 12, в которой Джейк Саммерс узнает кое-что новое о своей семье

Глава 13, в которой творится уже полный апокалипсис

Глава 14, в которой Д.Э. Саммерса приходится посвятить в одно дело

Глава 15. Железная женщина. Железный мужчина

Глава 16, в которой компаньоны испытывают муки совести

Глава 17. Неожиданная новость

Часть вторая Наследник Фокса

Глава 18, в которой М.Р. Маллоу делает то, что должен

Глава 19, в которой незримо присутствует Алекс Фокс

Глава 20, в которой цветут форзиции и магнолии – и это единственное, что выглядит прилично

Глава 21, отчасти объясняющая историю с прахом, все-таки павшим на голову директора Маришки

Глава 22, в которой очень пригождается погребальная урна

Глава 23, в которой американский оккультист теряется в чертогах подсознания

Глава 24, в которой американскому оккультисту не на кого рассчитывать

Глава 25, в которой профессору Сойке кое-что становится известно

Глава 26. Ужин в квартире профессора

Глава 27, в которой профессор Сойка имеет дело с сомнамбулистом

Глава 28, в которой цитируется «Грядущая раса», а затем на сцене появляется доктор Фрейд

Глава 29, в которой полезную информацию извлекают из модного журнала

Глава 30, в которой изобретатель улучшает свой прибор

Глава 31, в которой профессор решителен, доктор очень зла, а Д.Э. Саммерс ни в чем себе не отказывает

Глава 32, в которой Клаус вкручивает новые предохранители

Глава 33, в которой доктор Бэнкс не может поверить тому, что узнала от профессора. Здесь что-то не так

Глава 34, в которой ничего не известно о судьбе доктора Бэнкс

Глава 35, в которой профессор Сойка говорит о женщинах по Бульвер-Литтону

Глава 36, в которой начинается большой скандал

Глава 37, в которой читатель неожиданно вспоминает старинную загадку «Почему полицейский похож на радугу»

Глава 38. «Гоните в участок!»

Глава 39, в которой доктору Бэнкс приходится заниматься обольщением

Глава 40, в которой инспектор Сикорски незаконно изымает вещественное доказательство

Глава 41, в которой ясно, что наши проигрывают

Глава 42, в которой появляется прекрасная и жестокая незнакомка

Глава 43, в которой инспектор Сикорски руководит полицией

Глава 44. Девушки из «Лиги сексуальных реформ»

Глава 45, в которой история, наконец, проясняется

Глава 46, в которой читатель еще раз вспоминает героев Конан Дойла

Глава 47, в которой дают показания

Глава 48, в которой оказывается, что кое-чего Д.Э. Саммерс не знал

Глава 49. Мотивы

Глава 50, в которой на сцене опять появляется директор зоопарка

Глава 51, в которой детектив походя раскрывает еще одно дело

Глава 52, в которой мы узнаем кое-что про герра Мюллера

Глава 53, в которой паршивая овца снова возвращается под отчий кров

Эпилог

Примечания