Адольф Демченко

Н. Г. Чернышевский. Научная биография (1828–1858)

Серия основана в 1999 г.

В подготовке серии принимали участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по общественным наукам, Института российской истории, Института философии Российской академии наук

© С. Я. Левит, составление серии, 2015

© А. А. Демченко, 2015

© Центр гуманитарных инициатив, 2015

® Университетская книга, 2015

Н. Г. Чернышевский

Научная биография (1828–1853)

Жизнь моего <детства> действительно почти не имела соприкосновения с фантасмагорическим элементом, потому что его почти не было в жизни моих <родных>, моего народа, которая тогда охватывала меня со всех сторон.

Н. Г. Чернышевский. Автобиография. 1863

Эх, господа, господа, вы думаете, дело в том, чтобы было слово республика, да власть у вас, – не в том, а в том, чтобы избавить низший класс от его рабства не перед законом, а перед необходимостью вещей <…> Не люблю я этих господ, которые говорят свобода, свобода – и эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово да написали его в законах, а не вводят в жизнь, что уничтожают законы, говорящие о неравенстве, а не уничтожают социального порядка, при котором 9/10 народа – рабы и пролетарии.

Н. Г. Чернышевский. Дневник 1848 года

Да, тяжёлое теперь время для литературы!

Н. Г. Чернышевский. Из письма 1850 года

Введение

«Писатель честный и человек честный» – эти слова о Николае Гавриловиче Чернышевском (1828–1889) взяты из чернового наброска его предисловия к написанному им же в Петропавловской крепости роману «Повести в повести» (1863), где он в автобиографической части этого произведения намеревался привести различные раздававшиеся в его адрес характеристики (XII, 681).

Понятие «честный» в его истолковании означало не только житейскую добросовестность, прямоту, искренность. Оно наполнено также социальным, мировоззренческим смыслом: честный – значит верный убеждениям, противопоставленным официальной идеологии крепостнического государственного устройства, основанного на экономическом и политическом неравенстве.

В середине XIX в. он выступил как философ и экономист, историк и социолог, общественный деятель и публицист, филолог и литературный критик, политик и педагог. Наконец, он известен как романист, автор бунтарского романа «Что делать?», занявшего видное место в истории русской литературы.

Мировоззрение Чернышевского характеризуется ярко выраженным демократизмом. По его убеждению, опираясь на народ, вовлекая его в прогрессивные реформы, важно оценивать свои действия с точки зрения того, «какие преобразования материальных отношений нужны для удовлетворения потребностям беднейшего и многочисленнейшего класса» (VII, 156, 178). В условиях безраздельного господства крепостничества подобная позиция не могла не звучать революционно. И в этом смысле Чернышевский всегда оставался на позициях революционного демократизма, но понимаемого, однако, не как призывы к революционному восстанию и участию в сочинении подпольных прокламаций. Однажды Чернышевский сам употребил понятие «революционный демократ» в положительном смысле применительно к характеристике политических симпатий Ж.-Ж. Руссо (VII, 223), одного из наиболее последовательных в эпоху Просвещения пропагандистов демократических свобод и заботы о материальном положении низших классов.

Сложившийся десятилетиями миф о прокламационных выступлениях и призывах к топору никак не увязывается с обликом подлинного Чернышевского, глубокого мыслителя и гуманиста. Его революционный демократизм ничуть не противоречит этому облику.

Чернышевский принадлежит к писателям, к которым время никогда не относилось равнодушно. С самых первых строк в «Современнике» начала 1850-х годов, возвестивших о появлении в литературе талантливого работника, до сегодняшнего дня вокруг его имени бурлят страсти, оно, как и прежде, продолжает «шуметь на перекрёстках русской жизни», по выражению А. Л. Волынского, одного из идейных оппонентов Чернышевского конца XIX в.[1][2] От признания современниками за Чернышевским значения крупного писателя, идейно влиявшего на формирование общественного сознания, до чрезмерного в последующее продолжительное время восхваления его как предшественника русского марксизма и затем резкого снижения его роли в отечественной литературе – таковы заметные вехи в оценках писателя на протяжении многих десятилетий. По справедливому замечанию философа-богослова В. В. Зеньковского, далёкого от убеждений автора «Что делать?», но сумевшего понять его как гуманного представителя русской философской и общественной мысли, «Чернышевского часто и охотно стилизовали различные течения русского радикализма, но сам он был шире тех рамок, в которые его вставляли».[3]

Наиболее сильным союзником в противодействии хвалителям и хулителям Чернышевского выступает сам Чернышевский. Пришло время объективных, взвешенных оценок, и для того чтобы осветить его таким, каким он был в действительности, необходимо непредубеждённое, научное обследование всего наличного биографического и творческого материала. Этой цели и служит предлагаемое жизнеописание.

Первой попыткой обобщающего биографического исследования о Чернышевском была монография Ю. М. Стеклова 1909 г., переработанная автором в 1928 г. в солидный двухтомный труд.[4] Методология Ю. М. Стеклова не избежала вульгарно-социологических построений, выразившихся в одностороннем, «выпрямленном», между тем оказавшемся весьма живучим истолковании мировоззрения и биографии писателя – например, в неумеренном сближении его взглядов с учением К. Маркса.

Исследовательская работа последующих десятилетий значительно обогатила знания о Чернышевском и его эпохе. Осуществлено «Полное собрание сочинений», где в основном восстановлен подлинный авторский текст, подвергшийся в своё время сильным цензурным искажениям,[5] опубликована и основательно прокомментирована мемуарная литература,[6] составлена «Летопись»,[7] опубликованы новые тексты и документы, написаны сотни статей-исследований, уточняющих и расширяющих наши представления о жизни и творчестве Чернышевского.[8] Определённую роль сыграла и научная биография Чернышевского, вышедшая в 1978–1994 гг.[9] Всё новое, что появилось в науке о Чернышевском примерно за последние два десятилетия, настоятельно диктует потребность переработки этого последнего труда.

Создание научных биографий писателей продолжает оставаться насущной потребностью историко-литературной науки. Однако литературоведы редко обращаются к ним. Одна из причин заключается, вероятно, в их особой трудоёмкости: научно-биографические изучения требуют многолетних усилий. Причиной является также, по-видимому, недостаточная теоретическая разработанность типа исследования. Обычно авторы избегают обозначения «научная биография» и пользуются более распространёнными – «жизнь и деятельность», «жизнь и творчество», «биография». Причём далеко не каждое жизнеописание приближается к научным биографиям с их специфическими признаками.

Широкое распространение получило использование понятия «научная биография» для книг, заключающих характеристику научной стороны деятельности видных учёных. Так, издательство «Наука» уже много лет выпускает небольшие книги в серии «Научная биография», содержащие изложение научных взглядов учёных разных специальностей.[10] Об одной из своих книг литературовед и философ В. Ф. Асмус писал: «Её предмет – научная и философская биография Декарта».[11] По этому образцу можно говорить о «музыкальной биографии», «рабочей биографии» и т. д. Здесь тип биографии обусловлен не способом описания жизни определённого лица, а содержанием его деятельности. Такое толкование понятия «научная биография» находится вне сферы нашего внимания как очень узкое, одностороннее.

Нельзя назвать удовлетворительными разъяснения, предлагаемые современными литературоведческими справочниками. В «Краткой литературной энциклопедии» утверждается, что биография «может быть научной, художественной, академической, популярной и т. д.»[12] Почти то же читаем в современном энциклопедическом издании: «…Выделяются жанры художественной биографии, научной, популярной и академической».[13] При этом не объяснено, какова, например, разница между биографиями академической и научной? Может быть, академическая биография – это биография академика или биография, изданная академическим учреждением? Неясность, запутанность подобных указаний отражает явное неблагополучие в теоретических разработках биографического жанра вообще и научной биографии в частности.

Сопоставление научной биографии с другими видами биографических трудов[14] даёт возможность определить основные черты научной биографии как самостоятельного типа литературоведческого исследования.[15]

Предмет научной биографии – жизнь писателя; способ осмысления и хронологического описания этой жизни – научное исследование, осуществляемое посредством критического анализа источников, а в необходимых случаях и первоисточников. Личность писателя, его литературное наследие, общественное бытие, отношение к современным ему историческим и литературным событиям его эпохи и его родины находятся в центре внимания биографа-исследователя, но он обязан показать их в единстве с конкретной жизнью писателя, с его творческой индивидуальностью, его бытом и ближайшим окружением, с его мировоззрением. Научная биография отличается полнотой исследуемых фактов, самостоятельными источниковедческими разысканиями, стремлением существенно дополнить и уточнить имеющиеся знания о жизни писателя, обобщить их. В известном смысле научная биография представляет собой документально выверенный материал для создания более полной биографии писателя, в которой анализу его творчества уделялось бы больше внимания, нежели в научной биографии, сосредоточенной преимущественно на исследовании собственно биографических источников.

В кратком виде определение получает следующий вид.

Научная биография писателя – это обобщающее литературоведческое исследование жизни творца, построенное на документальной основе, осуществляемое посредством критического анализа источников и определяющее своеобразие личности художника в её единстве с эпохой, общественной средой и творческим самовыражением.

Как следует из сказанного, научно-биографическое изучение выполняет две задачи. С одной стороны, это последовательно-хронологическое изложение жизни писателя в разнообразных и, прежде всего, творческих её проявлениях, определение основных, доминирующих в писательской деятельности признаков, обусловивших место писателя в истории литературы. С другой стороны, это в какой-то мере итоговое исследование, которое может возникнуть только на достаточно высоком уровне науки о данном писателе.

Было бы ошибочным, однако, отводить научной биографии роль конечного, исчерпывающего изучения творческой личности. Никакое исследование не может принять на себя подобной задачи. В сложном процессе историко-литературного познания научная биография как монографический труд представляет один из перспективных способов исследования, стимулирующий более глубокое изучение жизни и творческого пути писателя.

Автор научной биографии обязан учитывать при этом, что в двуединой формуле «личность – среда» личность важно понять не только как продукт среды, но и как активно воздействующую на среду силу. Биографа подстерегает опасность и другого рода, известная под названием «мелкого биографизма», когда многочисленные детали личной биографии заслоняют или подменяют собой социальную обусловленность личности, её интеллектуальное содержание.

Правильное теоретическое представление о внутренней диалектической взаимосвязи личности и эпохи (среды) не устраняет, однако, определённых трудностей, когда проблему «дозировки» социального фона в биографии приходится решать практически. Успешное нахождение верных пропорций здесь – дело сложное, предполагающее различные решения композиционного и стилевого характера.[16]

Обязательным условием в создании научной биографии Чернышевского является пересмотр известных документальных источников, особенно тех, которые касаются спорных, сложных или малоизученных периодов его жизни и которые должны послужить достоверной фактической базой биографической монографии о нём.

Принципиальное значение имеет всесторонний учёт фактов. Изучение биографических фактов в их целом, их связи создаёт условия для конкретно-исторического изучения личности выдающегося шестидесятника, предохраняет от модернизации, упрощения или вульгаризации. Публицистические, литературно-критические, научные и беллетристические произведения Чернышевского, его дневники, автобиографические заметки, переписка, воспоминания, мемуарная литература, исходящая от его современников, – вот богатейший, ещё нуждающийся в научном осмыслении источниковедческий материал. Критический анализ источников и первоисточников необходим для определения ценности рассматриваемого материала, степени его достоверности. Этому способствует сопоставление всех видов источников, их «взаимопроверка». Источниковедческий анализ осуществляется в научной биографии не как самоцель, его «нельзя сводить к приемам технического препарирования документов. Источниковедение предваряет историко-литературное исследование и ведётся в русле его задач».[17] Имеют существенное значение поиски новых документальных данных, проясняющих те или иные подробности из жизни Чернышевского.

Своеобразие творческого дарования Чернышевского (писатель-публицист, мыслитель) неизбежно накладывает отпечаток на биографический труд в целом и в первую очередь на отборе деталей-фактов, на их компоновке и на их истолковании.

В жизни Чернышевского выделяются три отчётливо разнящиеся периода. Первый – детство, учение в семинарии и университете, служба в Саратовской гимназии и переезд в Петербург (1828–1853), второй – шестидесятые годы, десятилетний период активной литературной деятельности в «Современнике» (1853–1862), третий – тюрьма, каторга, ссылка (1862–1889), и соответственно этой периодизации строится биографическое исследование о писателе.

Глава первая. В семье

1. Родословная

Предки Н. Г. Чернышевского были церковнослужителями. Исходящие от него самого данные крайне скупы. В «Воспоминаниях слышанного о старине», написанных в Петропавловской крепости в 1863 г., он сообщил, основываясь на семейных преданиях, о «священнике или дьяконе» Иване Кириллыче, который с женою Маврою Перфильевною и маленькой, «чуть ли не грудной» дочерью Полинькою однажды летом переселился из одного села Саратовской или Пензенской губернии в другое, неподалеку от Саратова; «Пелагея Ивановна, Полинька этого переселения, была матушка моей матушки. Этот древнейший факт восходит в древность лет на 45 дальше того года, в который родился мой батюшка» (I, 566). Слова «древнейший факт», конечно, не лишены иронии, отражая несколько пренебрежительное отношение разночинца к своей генеалогии в противовес тому интересу, который придавали своему родословию аристократические семьи.

«Генеалогические мои сведения со стороны моего батюшки, – писал Чернышевский, – начинаются тем годом, когда он родился – 1793, – я запомнил это по его послужному списку, который перечитывал сотни раз, перелистывая «клировые ведомости» города Саратова, постоянно лежавшие на его рабочем столе. Но, перечитывая этот список сотни раз, я не потрудился запомнить, как звали по батюшке отца моего батюшки и кто он был, дьякон или дьячок, – кажется дьякон, но не ручаюсь. Итак, вот моё родословное древо:

3 – прадед – священник неизвестной фамилии Иван Кириллыч.

2 – его дочь Пелагея Ивановна, уже с известной мне фамилией, Голубева.

1 – моя матушка.

3 – прадед неизвестно кто.

2 – дед неизвестный по отчеству, дьякон или дьячок, Иван Кириллыч.

1 – мой батюшка» (1, 566–567).

На сегодняшний день расширены данные о предках Н. Г. Чернышевского по материнской линии.[18]

4 – прапрадед Кирилл Стефанов (Степанов) (ум. до 1814), священник церкви во имя Казанской иконы Божией Матери села Богородского, Изнаир тож, Сердобского уезда Пензенской губернии. У него сын Иоанн (Иван) Кириллов;

3 – прадед Иоанн (Иван) Кириллов (около 1761 – после 1821–1824), дьячок той же церкви. 12 декабря 1793 г. рукоположен во священники и назначен в Михаило-Архангельскую церковь села Свищёвка Сердобского уезда Пензенской губернии, недалеко от Изнаира (ныне Ртищевского района Саратовской области). 9 февраля 1796 г. его перевели в Саратов в Крестовоздвиженскую церковь бывшего женского монастыря.

Прабабушка Мавра Порфирьевна (около 1761 – после 1814), жена Ивана Кириллова. У них дети: Меланья, Пелагея, Прасковья, Анна, Мария;

2 – бабушка Пелагея Ивановна Кириллова (1780–1847) вышла за протоиерея саратовской Сергиевской церкви Егора (Георгия) Ивановича Голубева (1781–1818), дети: Евгения (1803–1853), Александра (1806–1884);

бабушка Меланья Ивановна Кириллова (род. 1781 – после 1828), вышла замуж за диакона саратовской Крестовоздвиженской церкви бывшего женского монастыря Димитрия Алексеева (род. 1781 – после 1824), дети: Елизавета и Яков;

бабушка Прасковья Ивановна Кириллова (1789 – до 1850), вышла замуж за Николая Ивановича Кудряшова (Николая Иванова) (1787 – до 1850), 6 августа 1821 г. рукоположен во священники в Крестовоздвиженскую церковь (сначала приходскую, а с 1829 г. монастырскую) на место своего уволившегося за штат тестя о. Кириллова. У них сын Иван Николаевич Виноградов (1816 – после 1855). Женой И. Н. Виноградова была Наталия Никитична (умерла после 1855), дети: Константин (24 декабря 1842 г.) и Пётр (19 декабря 1854 г.);

бабушка Анна Ивановна Кириллова (1790–1853) вышла замуж за Фёдора Осиповича Цыбулевского (ум. в 1850), настоятеля Петропавловской церкви Покровской малороссийской слободы (ныне город Энгельс Саратовской области);

бабушка Мария Ивановна Кириллова (1795 – ?) вышла замуж за Фёдора Степановича Вязовского (1789–1856), кафедрального протоиерея с 1831 г. Две дочери: Лариса (род. 1815), вышла замуж за Якова Андреевича Розанова, и Александра (род. 1820), вышла замуж за профессора Саратовской духовной семинарии Михаила Ивановича Смирнова.

1 – Мать Евгения Егоровна Голубева (1803–1853), вышла за священника саратовской Сергиевской церкви Г. И. Чернышевского (1793–1861).

Родословная со стороны отца также существенно дополнена сравнительно с сообщёнными Н. Г. Чернышевским сведениями. Поначалу были установлены имена родителей Г. И. Чернышевского – дьякон Иван Васильев (т. е. сын Василия) и жена его Евдокия Марковна.[19] Затем на основании ревизских сказок 1795 г. (5-й переписи населения) и клировых ведомостей (списков церковнослужителей) начала XIX в. выявлены данные по документам Пензенского архива вплоть до 5 колена.[20]

5 – прапрапрадед Василий, дьячок села Покровское Пензенской губернии. У него сын Савва;

4 – прапрадед Савва Васильев, дьякон Знаменской церкви в селе Студёнки Чембарской округи Пензенской губернии (ум. 1772). У него дети: Василий (1774–1809), Алексей (1749 или 1752 – после 1818), Иван (1758–1815);

3 – прадед Василий Саввин (1744–1809), священник Знаменской церкви в селе Студёнки;

прабабушка Татьяна Михайлова (1745 – после 1795), жена Василия Саввина. У них дети: Фёдор (1764 – после 1783), Иван (1765–1809), Яков (1766–1796), Лаврентий (1773–1804), Мария (род. в 1774), Матвей (1775 – после 1794), Марк (1778 или 1783 – после 1811), Никанор (род. 1785);

2 – дед Иван Васильев (1763–1809), сын Василия Саввина и Татьяны Михайловой, род. в селе Студёнки, с 1778 г. дьячок, а с 1791 г. дьякон Архангельской церкви села Чернышово Чембарской округи Пензенской губернии;

бабушка Авдотья Маркова (1767–1835), жена Ивана Васильева. Её отец Марк Матвеев, сын дьячка Матвея Борисова из села Машты, отставной солдат (ум. в с. Чернышово до 1808 г.). У них дети: Степанида (род. 1791), Гаврила (1793–1861), Фотий (род. 1794).

1 – отец Гаврила Иванов (1793–1861), сын Ивана Васильева и Авдотьи Марковой. Жена Евгения Егоровна Голубева (1803–1853).

О деде Г. И. Чернышевского с отцовской стороны Василии Саввине, которому внук был обязан своей ранней биографией, сохранились следующие сведения, датированные 1808 годом: «Священник Василий Саввин, 63 лет. Из великороссиян того же села <Студёнки>, диакона Саввы Васильева сын. Посвящён был к сей <Знаменской> церкви в диаконы в 772 году на место умершего отца своего Палладием Рязанским и во священники к сей же церкви в 775 году Симоном Рязанским на место умершего священника Василия Ульянова. Родства при оной церкви имеет дьяконом брата, сына дьячком». Савва Васильев, отец Василия Саввина, был сыном дьячка из села Покровское Пензенской губернии. Жена Василия Саввина – Татьяна Михайлова. По ревизским сказкам 1795 г. ей было 50 лет. В клировых ведомостях 1809 г. священник Василий Саввин числится умершим с 1809 г., а по данным 6-й ревизии (1811) он умер в 1808 г. Упомянутого в документе брата звали Алексеем (род. 1749).[21]

Василий Саввин и его сын Иван, как показывают первоисточники, родились в селе Студёнки. Год рождения Ивана – 1763, в Чернышово переехал в 15-летнем возрасте. Таким образом, уточняется укоренившееся в биографической литературе[22] представление о Чернышово как месте происхождения рода Г. И. Чернышевского. Таким местом было село Студёнки.

Студёнки находилось в 130 верстах от Пензы и в 1809 г. состояло из 70 дворов, а Чернышово – в 120 верстах и насчитывало 250 дворов. Церковь в Студёнках называлась Знаменской, в Чернышово – Архангельской. Из документов видно, что Архангельская церковь («деревянного здания») построена в 1712 г. и освящена в 1713.[23] С той поры село Чернышово часто именовали Архангельским. Оно стояло на берегу речки Сюверни и имело еще третье название – Сюверня. В официальных бумагах так и писали: «Село Чернышово, Архангельское, Сюверня тож». Своё первоначальное название село, вероятно, получило от имени первопоселенца Чернышова, крепостного крестьянина графа Разумовского, скупившего эти земли в начале XVIII в. В 1710 г. поселение насчитывало всего два двора, в 1714 – уже 20 дворов. Со временем фамилия Чернышовых исчезает.[24]

Из документов видно, как трудно и сложно устраивалась судьба детей, внуков и правнуков главы рода дьячковского сына Саввы Васильева, дьякона затерянного в глухомани небогатого села, места, подобного тому, о котором Н. Г. Чернышевский сказал по поводу жительства своего прадеда с материнской стороны: «глухая глушь среди глухого края» (1, 220). Лишь очень немногим удавалось добиться должности священника – самое большое, на что могли рассчитывать неимущие служители религиозного культа, по своему экономическому и юридическому положению сливавшиеся с разночинцами. Дореволюционный историк писал, что во второй половине XVII в. в духовное звание нередко вступали «люди даже и несвободных состояний», а «помещики имели у себя священно-церковнослужителей часто из своих же крестьян».[25] Шансы повышались у тех, кто получал семинарское образование. Но такая возможность появлялась очень редко и ещё реже попадавшие в семинарию могли благополучно окончить курс. Однако постоянная материальная нужда, незнатность происхождения, отсутствие привилегий вырабатывали характерную для разночинцев жизненную стойкость, трезвое отношение к жизни. Не случайно один из дореволюционных исследователей писал о Н. Г. Чернышевском: «В нём преобладала одна черта, которую всего лучше можно охарактеризовать понятием „здравого смысла”».[26] Из поколения в поколение переходила выковываемая в постоянной борьбе за существование воля, привычка полагаться только на себя, упорное стремление улучшить свою жизнь. Это отчётливо проглядывает в настойчивых попытках сельских священнослужителей дать своим детям семинарское образование. Такую заботу энергично проявили два сына Саввы Васильева – Василий и Алексей, причем наиболее успешными оказались дети первого. Из многочисленной семьи священника Василия Саввина в семинарии учились Марк и Никанор. Именно ему, Василию Саввину, принадлежала решающая роль и в судьбе его внука Гаврилы.

2. Родители

О своём отце Чернышевский отзывался с неизменным уважением. Убедительным и достаточным доказательством служит, к примеру, дарственная надпись на книге о выдающемся немецком просветителе и мыслителе XVIII столетия Лессинге: «Милому папеньке от безконечно обязанного, всем обязанного сына».[27] Автограф относится к 1857 г., когда не могло быть речи об идейных связях с отцом-священником. Идейных – нет, но духовных, нравственных – на всю жизнь. Надпись – прежде всего свидетельство благодарности за полученные знания, за предоставленную возможность получить университетское образование, стать писателем. Ею как бы завершался круг влияния, сильного и продолжительного в былые годы. Сын на дороге давно желаемой просветительской деятельности, наполнившей и подчинившей теперь его жизнь, и этим «всем» он, по глубокому искреннему убеждению, бесконечно обязан отцу.

Путь самого Гаврилы Ивановича к знаниям был нелёгким, а последующее служение алтарю далеко не безоблачным. Необходимо выявить все эти подробности, чтобы вполне обозначилась фигура человека, признательность к которому у Чернышевского столь выразительна.

О времени и обстоятельствах поступления Гаврилы Ивановича в семинарию широкое хождение получило перекочёвывающее из книги в книгу и основанное на устных рассказах сообщение одного из первых биографов Чернышевского Ф. В. Духовникова. Вот этот «первоисточник»: «Гавриил Иванович Чернышевский был сыном дьякона. Мать его, вдова, не имея возможности не только воспитать, но и кормить сына, привела его в грязных лаптях к тамбовскому архиерею и, поклонившись, по обычаю того времени, преосвященному в ноги, со слезами на глазах высказала ему своё горе и просила его принять участие в сыне. Осмотревши мальчика, преосвященный велел своему лакею обрезать грязные мохры онуч, отчего мальчик расплакался. Из жалости преосвященный велел принять его, безграмотного, на казённый счёт в тамбовское духовное училище. Учился Гавриил Иванович хорошо и переведён был в 1803 г. в Пензенскую семинарию».[28]

Архивные материалы ставят под сомнение многие факты в этом красочном и кажущемся убедительным описании. Приводим текст первого документа:

«Великому господину Преосвященному Феофилу епископу Тамбовскому и Шацкому и Кавалеру Чембарской округи села Студёнки ученика философии Никанора Студенского всепокорнейшее прошение.

Находится у родного моего брата той же округи села Чернышова диакона Ивана Васильева сын Гавриил, который российской грамоте обучен и желает обучаться в семинарии Вашего Преосвященства преподаваемым в оной наукам. От роду ж ему десятый год. Того ради, Ваше Преосвященство, всепокорнейше прошу сие моё прошение принять и на сем моём прошении учинить милостивейшую Архипастыря моего резолюцию. Генваря дня 1803 года. Писал сие прошение я, ученик философии Никанор Студенский». Сверху рукою епископа написано: «1803 года генваря 9 дня. Консистории приказать семинарскому правлению сие рассмотреть и решить по надлежащему. Феофил епископ Тамбовский». Неделю спустя консистория (епископская канцелярия) вынесла решение: «Объявить просителю, чтоб о принятии племянника в семинарию просил сам отец подлинной за подписанием присутствующих». Ниже расписка: «В слышании сего журнала и в исполнении оного подписуюсь. Ученик философии Никанор Студенский».[29]

Однако через четыре дня Студенский повторяет попытку, и 22 января консистория вновь отказала: «Поелику племянника его по принятии в семинарию не он содержать будет, а отец его, следовательно и просьбу надлежит употребить необходимо ему самому».[30]

24 января епископ получил новое «всепокорнейшее прошение», на этот раз исходящее от священника Василия Саввина, «Имею я у себя, – писал священник, – сына родного той же округи в селе Архангельском Сюверня тож диакона Ивана Васильева, который, сделавшись весьма болен, просил меня сына его родного, а моего внука Гаврилу представить к лицу Вашего Преосвященства на благоусмотрение для принятия в семинарию ко обучению преподаваемым в оной наукам, которому от роду десятый год, посему я представляю его при сем. Вашего Преосвященства милостивейшего Архипастыря всепокорнейше прошу оного внука моего в семинарию Вашего Преосвященства принять и о сем прошении учинить милостивейшую Архипастыря моего резолюцию. Генваря дня 1803 года. К сему прошению села Студёнки Знаменского священник Василий Саввин руку приложил». Епископ велел «рассмотреть и решить по надлежащему». К «Делу» приложена справка, по которой «диаконов сын Гаврила Иванов в ревизских 1795 года сказках показан двух лет, а ныне ему десятый год». 30 января тамбовская консистория распорядилась «просителева внука» отослать в семинарское правление для экзаменовки. В присланном 5 февраля рапорте сказано: «Как просителен внук в российском чтении оказался не худ, то принять его в семинарию и ввести в класс по надлежащему». Рапорт подписан ректором семинарии Гавриилом Шиловским и префектом Яковом Богдановым.[31]

Итак, поступлению Гаврилы Ивановича в семинарию содействовали не его мать и даже не отец, в то время болевший, а дядя Никанор Студенский и дед Василий Саввин. Важна ещё одна деталь: вовсе не безграмотным явился мальчик в семинарию, он обнаружил вполне достаточные для зачисления в начальные классы знания.

В 1803 г. Гаврила Иванович получил и свою фамилию, которая в духовных учебных заведениях давалась зачастую по наименованию места, откуда прибывал поступающий. Никанор, сын Василия Саввина, был родом из села Студёнки, отсюда – Студенский. Гаврила, родившийся в селе Чернышово, стал называться Чернышевским.

В позднейших послужных списках Г. И. Чернышевского зачисление в семинарию помечено 9-м мая 1803 г.,[32] a не 5 февраля. Это вполне согласуется с правилами приёма, обычно проводимого в конце учебного года. И если Василий Саввин и его сын Никанор выступили с ходатайствами, минуя правила, то к этому их побудили какие-то крайние обстоятельства – может быть, обострившаяся болезнь дьякона Ивана Васильева. Сложнее объяснить другое: в формулярах Г. И. Чернышевского указано, что 9 мая 1803 г. он поступил в Пензенскую семинарию, а не Тамбовскую, и никаких пометок о перемещении, обязательных в подобных случаях, документ не содержит. Вероятно, Никанор Студенский привёз десятилетнего племянника в Тамбовскую семинарию, потому что учился здесь сам. Однако в 1803 г. с открытием Пензенской епархии и узаконением её территории духовные лица получили распоряжение направлять своих сыновей только в местные учебные заведения. Так Гаврила Чернышевский стал учеником Пензенской семинарии.[33]

Гаврила Иванович прошёл полный курс семинарского обучения. В начальных классах, как это видно из его послужного списка, он изучал российскую и латинскую грамматику, арифметику, священную и всеобщую историю, географию. Особое внимание уделялось латинскому языку: в высших классах по-латыни (до 1840 г.) преподавались основные курсы – философия и богословие. Изучались также основы российской и латинской поэзии, а из языков – греческий и французский. Время летело быстро – в упорных занятиях и чтениях. Семинария имела собственную, довольно обширную по тому времени (до 1000 названий) библиотеку. В архиве сохранился каталог библиотечных книг, неполный, к сожалению, и, помимо разделов математических, естественных, географических, врачебных наук, языковых отделов (учебники, хрестоматии и лексиконы), здесь находится значительный перечень периодических изданий. Для своих воспитанников епархиальное начальство выписывало в первую очередь «Беседы с Богом» (М., 1787), «Размышления о делах Божиих в царстве натуры и провидения» (М., 1787–1788) и другие издания духовно-церковного назначения. Но не только это. Среди названий – «Ежемесячные сочинения и известия об учёных делах» (1763–1764), «Академические известия» (М., 1779–1781), «Записки и труды общества истории и древностей Российских» (СПб., 1815), «Труды Вольного Экономического общества» (СПб., 1775), «Энциклопедия» (М., 1815, на франц. яз.), «Периодическое сочинение об успехах народного просвещения» (СПб., 1805, 1807, 1811). Кроме того в семинарской библиотеке были «Политический журнал» (за 1794–1799, 1802 гг.) и целый ряд известных журналов XVIII – начала XIX столетий: «Вечерняя заря» (1782), «Вестник Европы» (1803, 1809, 1811–1830), «Детское чтение для сердца и разума» (1785–1789), «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие» (1755, 1757), «Почта духов» (1789), «Приятное и полезное препровождение времени» (1794–1798), «Русский вестник» (1808–1810), «Утренний свет» (1779–1780).[34] Полтора года (с 11 марта 1817 по 3 июля 1818 г.) Г. И. Чернышевский заведовал семинарской библиотекой, и для него не было недоступных книг и журналов. К тому же ректор семинарии архимандрит Аарон и особенно профессор гражданской истории В. Мерцалов поощряли систематическое чтение и образование. Не случайно современники вспоминали о Гавриле Ивановиче как человеке начитанном и образованном.

Незаурядные способности, прилежание и трудолюбие Гаврилы Чернышевского скоро обратили на себя внимание профессоров. Ещё будучи студентом выпускного богословского курса, он по представлению семинарского правления 17 апреля 1812 г. становится «учителем низшего греческого класса». Преподавателей греческого языка не хватало, и если на эту должность выдвигался старший семинарист, то это был лучший и примернейший воспитанник.

По окончании учебного курса Гаврила Иванович отклонил уготованное ему отцовское место сельского дьякона. Н. Г. Чернышевский свидетельствовал со слов отца, что бабушка, т. е. мать Гаврилы Ивановича, «в минуты грусти или дурного расположения» «горевала, что папенька не хотел выходить из семинарии, чтоб занять дедушкино дьяконское место» (1, 78). Перед способным юношей открывались более привлекательные перспективы. 15 мая 1814 г. он принимает должность сениора – старшего помощника профессора семинарии, спустя два года (18 декабря 1816) – учителя низшего пиитического класса («Учитель поэзии» – так для краткости обозначали эту должность), а ещё менее чем через полгода – библиотекаря семинарии с сохранением всех прежних поручений.

В 1817 г. произошло событие, которое могло существенно изменить жизнь молодого преподавателя семинарии. Пензенский губернатор М. Сперанский, видный государственный деятель, временно находившийся в опале, обратился к епископу с просьбой порекомендовать кого-либо из лучших выпускников семинарии для службы в его канцелярии. Ему назвали Г. И. Чернышевского и К. Г. Репинского, «но первый, кажется, – писал в воспоминаниях племянник Гаврилы Ивановича А. Н. Пыпин, – усомнился отправиться в далёкое путешествие, а Репинский поехал, и отсюда началось его служебное поприще, завершившееся впоследствии сенатом».[35] По всей вероятности, всё же не боязнь путешествия в Сибирь, куда М. Сперанский отправлялся губернаторствовать, явилась причиной отказа от многообещающего предложения. В воспоминаниях А. Е. Пыпиной находим другое объяснение. По её словам, Гаврила Иванович «за год или за два» до переезда в Саратов «имел предложение Сперанского ехать с ним в Петербург, которое и принял, но мать, узнав, решительно воспротивилась этому и убедила отказаться, что он и сделал, отрекомендовав Репинского, а сам остался при семинарии до времени, когда будет хорошее место».[36] Козьма Репинский действительно дослужился до тайного советника и должности сенатора, продемонстрировав головокружительную карьеру.[37]

В следующем 1818 г. Гаврила Иванович делает свой выбор – едет священником в Саратов. Всё произошло быстро и неожиданно. 3 и 4 мая 1818 г. члены пензенской духовной консистории заслушали содержание следующих документов, на которых уже стояла резолюция Афанасия, епископа Пензенского и Саратовского. Сначала разбирали извещение «саратовского протоиерея и благочинного Николая Скопина о смерти того ж города Сергиевской церкви протоиерея Григория Голубева и с приложением священнической грамоты и о дозволении протопопскую его грамоту оставить в роде для памяти». Резолюция его преосвященства гласила: «Рапорт принять к сведению, а грамоту уничтожить, протоиерейскую же грамоту для памяти оставить в роде». Затем слушали прошение вдовы «города Саратова умершего протоиерея Григория Голубева Пелагеи Ивановой о объявлении студентам, не пожелает ли кто из них поступить на место мужа её с взятием её дочери» и резолюцию епископа: «Объявить поэзии учителю». Консистория вынесла решение «объявить Его Преосвященства резолюцию учителю поэзии по надлежащему, для чего и дать в повытье с сего журнала копию».[38]

Документы уточняют бытующее в биографической литературе сообщение Ф. В. Духовникова, будто бы епископ «отрекомендовал на место Голубева Г. И. Чернышевского, желая угодить губернатору», приславшему письмо с просьбой назначить преемником Голубева «такого семинариста, который мог бы учить его детей».[39] Слова «дать в повытье с сего журнала копию» указывают, что, прежде чем последовала епископская резолюция – «объявить поэзии учителю», т. е. Г. И. Чернышевскому, – существовала просьба последнего, направленная начальству после объявления прошения Голубевой, и эта просьба была удовлетворена. Таким образом, подтверждаются слова Н. Г. Чернышевского, обычно ускользавшие от внимания биографов, что учитель Пензенской семинарии сам пришёл к архиерею «просить разрешения жениться на старшей дочери Егора Ивановича Голубева» (XII, 491). Кстати сказать, письмо саратовского губернатора А. Д. Панчулидзева к пензенскому епископу не значится среди документов, поступивших в консисторию или на имя преосвященного в 1818 г.

Дело Г. И. Чернышевского совершалось в строгом соответствии с тогдашними узаконенными церковью обычаями. Если умирал священник, имеющий в церкви приход, то преемник занимал место не иначе, как женившись на его дочери. Не имел умерший дочерей – новопришелец обязан был принять на себя часть забот по содержанию его семьи. Зачисление отцовских мест за вдовами и сиротами-невестами духовного звания имело целью их материальное обеспечение. Вместе с тем подобное закрепление превращалось для молодых священнослужителей в настоящую кабалу (только в 1873 г. были отменены эти суровые правила).

Причисление к Сергиевской церкви Гаврила Иванович счёл хорошим предзнаменованием. Искренне преисполненный самых благостных надежд и ожиданий, он вскоре после совершения обряда возведения в священнический сан записал на отдельном листочке, вшитом им затем в свой молитвенник: «Родился я, по словам матушки Евдокии Марковны, 1793 года июля 5 дня утром, что было во Вторник, на память преподобного Сергия, Радонежского Чудотворца, в храме коего Бог сподобил меня быть и служителем себе во благое мне, – служителем святых, пренебесных и достопоклоняемых таинств его, в каковую и должность вступил 5-го же июля 1818. – Дай Боже Великий, чудный в делах промышления Твоего, но редко познаваемый в путях сих, благочестиво и кончить начатое во славу Трисвятого Имени Твоего, молитвами пресвятого Сергия, Радонежского Чудотворца…»[40] Всю жизнь свою до смерти в 1861 году Гаврила Иванович будет верен этим клятвенным заверениям служить Богу, служить глубоко сознательно, самозабвенно.

При этом религиозная исступленность и нетерпимость, фанатизм были чужды его душе. Он искренне считал религию благотворным источником высокой нравственности, гуманности и добра. Один из современников, близко знавших семью Чернышевских, отзывался о Гавриле Ивановиче так: «Много я на своём некоротком веку видел достойных служителей алтаря Господня, но образ этого человека оставил в душе моей самые глубокие следы. То был глубоко и горячо верующий христианин, то была воплощённая кротость».[41] И ещё одно свидетельство, принадлежащее бывшему ректору Саратовской духовной семинарии в 1858–1864 годах: «Это был один из самых религиозных священников, каких на своем веку я знал. Назвать хотя бы ту редкость, что, будучи уже довольно глубоким старцем, каким я его знал, он ежедневно бывал у всех церковных служб в соборе, от которого жил неблизко, когда от дома своего должен был взбираться к собору на весьма высокую гору, к чему кафедральный протоиерей нимало не обязуется».[42]

Попытки обойти или затушевать эти черты личности Г. И. Чернышевского нельзя признать объективными. Обычно ссылаются на строки из биографической статьи о Н. Г. Чернышевском, напечатанной в «Колоколе» в 1864 г.: «Это был – не поп, или, по крайней мере, очень мало поп». При этом считается, что в основе статьи в «Колоколе» лежат рассказы А. Н. Пыпина.[43] Между тем последний не мог быть автором или соавтором приведённой из «Колокола» характеристики Г. И. Чернышевского, и вот принадлежащие А. Н. Пыпину слова из его воспоминаний: «Это был человек глубоко благочестивый и, без сомнения, этому поприщу он придавал великое значение».[44] Кто-то другой, но не А. Н. Пыпин, послужил источником сведения об отце Н. Г. Чернышевского, всякое искажённое мнение о котором препятствует правильному истолкованию отношений, какие сложились между глубоко религиозным отцом и его сыном.

Сразу же по приезде Гаврилы Ивановича в Саратов два человека обратили на него самые пристальные взоры – вдова протоиерея Голубева, которой было далеко не безразлично, кто войдёт в её семью и займёт место главы, и могущественный губернатор Панчулидзев, которому нужен был образованный домашний учитель, способный заменить умершего Егора Голубева.

Семья Голубевых к моменту появления Гаврилы Чернышевского была сравнительно немногочисленной: вдова Пелагея Ивановна, её незамужняя тогда сестра Анна и две дочери – старшая Евгения (род. 30 ноября 1803 г.) и Александра (1806–1884). Невесте шёл всего пятнадцатый год, но юный возраст не мог служить препятствием к браку. К юной жене Г. И. Чернышевский отнёсся с величайшей нежностью и вниманием. Одна из родственниц вспоминала: «Женившись на Евгении от 22 июня Егоровне, Гаврила Иванович берёг её как ребенка, пока она не выросла в девушку, хотя и хрупкого сложения, но всё же достигшую своего полного физического развития».[45]

7 июня 1818 г. состоялось венчание молодых. Затем он уехал в Пензу за новым назначением. Сохранились два его письма к Пелагее Ивановне Голубевой, характеризующие его самого и тогдашние отношения в епархии. «Сердечному другу моему милой Евгении Егорьевой, – писал он 17 июня 1818 г., – посылаю коробку поцелуев; пусть возьмёт оттоле, сколько ей угодно, а лучше бы для меня было, ежели все. Любезнейшей сестрице Александре Егорьевой моё сердечное желание быть здоровою. Наконец, от чистого сердца пожелав Вам, маминька, и всем доброго здоровья и радования сердечного, есть Ваш послушнейший сын Гавриил Чернышевский». В следующем письме от 22 июня описывалась не без юмора встреча с епископом: «Во время благовесту, к вечерни, прихожу в архиерейский дом, куда плыла за мною и рыба, присланная в подарок от Петра Архиповича и Марфы Ивановны, – докладывают ему обо мне, – выходит – видит две рыбы и говорит: на что это. Я говорю, Пётр Архипович и Марфа Ивановна Зотовы прислали в гостинец Вашему Преосвященству. – Благодарю покорно, потом подаю ему в руки наш подарок и в ответ получил: напрасно беспокоитесь, однако ж взял, сказав спасибо, посем спросил меня, произвёл ли я дело в консистории. Я говорю: я вчера только приехал: совершить оное было некогда, посем прошу его посвятить меня поскорее, упомянув, что в той церкви, к которой я произвожен, 5 июля праздник храмовый, на сие получил в ответ: я на этой неделе служить не буду, потому что на следующей много праздников, мне часто служить трудно <…> Я от архиерея – во вторник, произвёл в консистории дело, в среду внёс к архиерею, теперь завтрашнего дня дожидать».[46] 24 июня совершено рукоположение Г. И. Чернышевского «во иереи у Сергия».[47] 5 июля, в день своего рождения, он вступил в должность.

Сергиевская церковь, считавшаяся одной из лучших в Саратове, построена в 1767–1770 гг. В 1818 г. в её приходе числилось 180 дворов (немногим более полутора тысяч человек).[48] Расположена она в зажиточной купеческой части города, и приход давал священнику необходимый достаток. Егор Иванович Голубев (ум. 20 апреля 1818 г.) «был человек честный, учёный и любимый многими», – писал его сослуживец Н. Г. Скопин и прибавлял: «Умел очень хорошо вкрадываться в людей, от чего многие звали его „русским иезуитом”. Дом имел каменный и оставил довольно денег».[49] Всего за четыре года до кончины он по ходатайству губернатора Панчулидзева был произведён в сан протоиерея «в рассуждении, – гласила резолюция епископа, – учёности, благонравия, рачительного исполнения возлагаемых должностей и одобрения многих достопочтеннейших особ о похвальной жизни».[50]

Гаврила Иванович сразу же зарекомендовал себя человеком высоких нравственных убеждений и правил. Представители духовенства не часто являлись людьми действительно достойными. Иные, имевшие приход в церкви, беззастенчиво обирали прихожан; другие, особенно в сёлах, успешно упражнялись в искусстве взяточничества; бывало, прибегали к воровству или даже насилию – но самым распространённым пороком было пьянство. Пьяный поп стал явлением заурядным, привычным. Не случайно в 1819 и 1821 гг. по специальным распоряжениям церковных властей отбираются по всем епархиям от духовных лиц подписки «сохранять себя в трезвости и благонравии, гнушаться пороков, в особенности пьянства».[51]

В семье Голубевых вполне оценили нравственные качества, кроткий характер и трудолюбие Гаврилы Ивановича, особенно Пелагея Ивановна, женщина властная и строгая, «неумолимая порицательница, казнительница безнравственности» (XV, 218). Зять ни в чём не перечил ей, не вмешивался в хозяйственные и домашние дела, полностью углубившись в церковные и служебные заботы. Евгении Егоровне было 22 года, когда у неё родилась дочь Пелагея, умершая в младенчестве, и около 25 лет, когда родился сын Николай. Евгения Егоровна умерла в 1853 г., не дожив полгода до своего пятидесятилетия. Она не отличалась, крепким здоровьем. Вскоре после рождения сына она несколько лет мучилась какою-то болезнью, о которой Н. Г. Чернышевский писал: «С тех пор, как помню мою матушку, я помню её беспрестанно страдающею мучительною болью – то в правом боку, то в голове, то в груди, то в правой ноге» (I, 599–600). Один из знакомых врачей исцелил её от этой болезни, но она «всё-таки осталась довольно хилою» (I, 621).

Характер свой и образ жизни Евгения Егоровна унаследовала от матери, «типической суровой женщины старого века».[52] Мужчины не играли в семье Голубевых ведущей роли, и очень скоро Гаврила Иванович оказался в подчинённом положении. По-видимому, он и не стремился к главенству и не протестовал против женского всевластья. «Что Евгения Егоровна скажет, то Гаврила Иванович и выполняет», – вспоминала Е. Н. Пыпина.[53]

Новый священник пришёлся вполне и к губернаторскому дому. Как вспоминали очевидцы, Панчулидзев, приглашённый Г. И. Чернышевским на свадебный обед, был приятно удивлён, когда молодой иерей приказал подать именно то недостающее блюдо, о котором жена губернатора сказала мужу по-французски.[54] Присутствие губернатора на свадьбе явилось знаком особого начальственного благоволения. Убедившись в образованности и скромности новоприбывшего, Панчулидзев доверил ему воспитание своих детей.

Губернаторское внимание было залогом будущих успехов по службе. И действительно, карьера Г. И. Чернышевского быстро пошла в гору. 6 октября 1818 г. он приглашён начальницей публичного пансиона благородных девиц Троппе на преподавательскую должность, которую занимал в течение трёх последующих лет.[55] 1 апреля 1819 г. Гаврила Иванович определён увещателем по саратовским присутственным местам, а 25 января 1820 г. принял новое назначение учителя высшего отделения Саратовского духовного училища с поручением преподавать греческий язык, священную историю и арифметику.

Саратовское духовное училище открылось в воскресный день 25 января 1820 г. Мысль основать в Саратове учебное заведение, которое готовило бы церковных служителей для нужд обширной губернии, давно уже зародилась у начальствующих духовных особ, и епископу Амвросию после почти 20-летних безуспешных попыток его предшественников удалось основать училище. Особу епископа на церемониале открытия училища представлял ректор Пензенской семинарии Аарон, помнивший Гаврилу Чернышевского как своего лучшего ученика. По примеру уже существующих в России училищ Саратовское было наименовано уездно-приходским. Училище открылось при 186 учениках, высшее отделение, где преподавал Г. И. Чернышевский, поначалу насчитывало 28 человек.[56] Ректором назначили Н. Г. Скопина (1758–1830), протоиерея Саратовского кафедрального Александро-Невского собора. Воспитанник Астраханской семинарии и Московской духовной академии, Н. Г. Скопин вначале преподавал в Астраханской семинарии. В 1805 г. он перевёлся в Пензенскую епархию, и с января 1806 г. служил протоиереем Саратовского Троицкого собора.[57] Он очень скоро оценил способности Г. И. Чернышевского, и когда через два года после открытия училища быстро разраставшемуся учебному заведению выделили штатную должность инспектора, её предложили Гавриле Ивановичу. Так началось десятилетнее служение Г. И. Чернышевского на училищном поприще в качестве учителя и инспектора.[58]

К сожалению, до нашего времени дошли очень немногие материалы, которые помогли бы достаточно полно охарактеризовать эту важную в его жизни эпоху. Начальство не имело к инспектору каких-либо претензий, и в 1824 г. после ревизии, проведённой пензенской консисторией, ему объявлено семинарским правлением с утверждения епископа «одобрение за особенные труды и усердие в прохождении должностей при саратовских духовных училищах».[59] В том же году (с 10 мая по 28 сентября) он успешно исправлял должность ректора. В «Аттестате», полученном Г. И. Чернышевским 29 сентября 1830 г. и подписанном Н. Г. Скопиным, отмечено: «…Должности, занимаемые им при Саратовских духовных училищах, проходил: инспекторскую похвально, учительскую очень хорошо с прилежанием преизрядным при поведении добропорядочном».[60]

Училищная система обучения, основанная на схоластике и зубрёжке, особенно тягостно переносилась учениками ещё и потому, что была сопряжена с жестокой системой наказаний, следовавших даже за малые провинности. Наказывали обычно розгами – универсальное средство воспитания, к которому прибегали все педагоги. И не то чтобы сечение розгами «употреблялось» негласно, по инициативе учителей. Вовсе нет! Розги были узаконены высочайшей духовной властью, и обычно те из наставников оказывались на хорошем счету у начальства, кто чаще и охотнее прибегал к этому «первейшему средству для вразумления воспитанников». Трудно представить, чтобы инспектор и учитель Чернышевский вовсе отказался от освященной властью дисциплинарной формы устрашения. Однако, свидетельствует Иван Палимпсестов, учившийся у Г. И. Чернышевского, «по личному побуждению он никого не наказывал розгами и прибегал к этому наказанию только по распоряжению высшей власти <…>. Впоследствии, – говорит мемуарист, – мы лично слышали от него такое суждение: телесное наказание должно достигать своей цели не болью тела, а сознанием наказуемого, что он заслужил такое позорное наказание».[61] Попытки «смягчить» в этом отношении биографию Г. И. Чернышевского, нельзя признать удачными.[62] Конечно, розги есть розги, но всё же Гаврила Иванович отличался от учителей, которые секли своих питомцев только потому, что имели право сечь, и ученики, уже привыкшие к розгам, как привыкают к осенним дождям, всегда чутко различали, когда получали наказание по заслугам, а когда подвергались позорной экзекуции по простой прихоти и самодурству. «Строгий к самому себе, Гавриил Иванович как усердный и всегда исправный деятель отличался при этом ещё истинно дружеским и неподдельно добрым расположением ко всем и каждому, особенно к детям»,[63] – писали о нём в статье, посвящённой пятидесятилетию училища. И это были слова, отнюдь не приглаженные юбилейным глянцем: они отражали действительные черты личности Гаврилы Чернышевского как учителя. Вот почему он пользовался уважением со стороны учеников, оказывавших ему такие знаки внимания, которых не могли ждать другие преподаватели – даже под угрозой розог. Не приукрасить облик Г. И. Чернышевского только потому, что он был отцом великого писателя, а найти объективные характеристики, которые содержатся в критически оценённых первоисточниках – такова задача биографа, и то, что извлечено из глубины времени в рассказе об учительской деятельности Г. И. Чернышевского, вполне соответствует его нравственному облику педагога и человека – доброжелательного, требовательного, справедливого.

Наступил 1825 год, и радостный, и печальный. Прежде всего пришлось подумать о собственном доме – дело хлопотное и недешёвое. Семья Голубевых разрасталась. Вышла замуж за подпоручика Н. М. Котляревского младшая сестра Евгении Егоровны Чернышевской Александра, и в 1824 г. у них родилась дочь Любовь Николаевна.[64] К концу следующего года Александра Егоровна ждала второго ребёнка. Готовилась стать матерью и Евгения Егоровна, а Чернышевские всё ещё жили в голубевском доме.[65] Рядом, на соседней с Голубевыми усадьбе, находился деревянный дом дочери статского советника Е. Я. Мауриной. Ещё три года назад решено было купить этот дом, и 20 ноября 1822 г. была совершена купчая. Однако жить в нём, старом и ветхом, не годилось для преуспевающего священника, и Гаврила Иванович, сломав приобретённый дом, заказал городскому архитектору другой, который предполагалось выстроить окнами на Большую Сергиевскую улицу.[66]

Новый дом ещё не был выстроен, как на семью Чернышевских обрушился удар: умерла, не прожив и трёх недель, дочь. Она была первенцем, и горем придавлены слова, которые читаем в молитвеннике Гаврилы Ивановича: «7-го сентября 1825-го года в два часа и тридцать пять минут утра родилась дочь Пелагея: погода была сырая; и крещена 8-го числа в три часа утром мною: мороз и ясная погода. – Скончалась 25-го в пять часов пять минут пополудни».[67]

Через месяц (11 октября) 32-летний священник Чернышевский торжественно возведён епископом Авмросием в сан протоиерея; через год семья въехала в новый дом, известный ныне как музей Н. Г. Чернышевского; 12 июля 1826 г. Чернышевский назначается членом высшей в Саратове духовной власти – духовного правления.[68] Все эти новые обязанности, вкупе с училищными и службой в Сергиевской церкви, требовали времени и времени, и Гаврила Иванович гасил только что перенесённое горе в работе. Авторитет его как человека безукоризненной честности и порядочности рос с каждым годом. Прихожане Сергиевской церкви не чаяли души в своём пастыре, всегда чутком, внимательном, добром и приветливом. «Бедные доверчиво ходили к нему за советом и помощью, – вспоминал один из современников, – в случае, когда им удавалось скопить трудами своими сотнягу-две рублей, они несли деньги к тому же Гаврилу Ивановичу, который хранил их свято; таких денег, после смерти почтенного старика, нашлось довольно много».[69] «Человек умный, добрый, – писал об отце Чернышевский, – отрёкся от всего для пользы ближних, неутомим в заботе о них» (XII, 503).

Вскоре деятельность протоиерея Чернышевского распространилась и на губернию. Как член духовного правления он был назначен к губернатору (им с 1828 г. стал Александр Борисович Голицын) депутатом с духовной стороны для увещания раскольников. Раскольники преследовались государством и церковью как люди, подрывающие основы христианской религии. Они организовывали различные религиозные секты, имели в 1820-х годах в Саратовской губернии четыре монастыря, более полусотни часовен. Всего раскольников числилось тогда по губернии около 40 тысяч человек. Это была сравнительно большая цифра, обязывающая слуг православия к постоянной пропагандистской, миссионерской деятельности.

Наиболее известными и распространенными на Саратовщине были секты поповцев, поморцев, молокан и спасовцев. Почти все они отвергали современные христианские молебные книги и иконы, поклоняясь только иконам старой живописи и почитая достоверными только книги старинной печати и старинные рукописные религиозные фолианты. Поморцы, например, на молитвах никогда не поминали имя царя. Исповедующие спасовщину и молокане отвергали таинства крещения и причащения. Некоторые из поморцев сорганизовывались в самостоятельные секты субботников, члены которой следовали иудейской религии. Не поддерживая единой православной веры, раскольники подрывали один из основных догматов российского государства. Со временем они становились все более заметной и усиливающейся оппозиционной политической силой и потому подвергались гонениям как со стороны государственной власти, так и со стороны церкви. Не случайно почти все революционные партии всегда учитывали в борьбе с самодержавием силу раскольнического движения. «Движение это, – писал В. Бонч-Бруевич, – полное сильного протеста, было весьма интересно, оригинально и являло собой новое доказательство жизнетворчества русской народной крестьянской массы».[70]

Ближайшим поводом для новых и новых притеснений раскольников служили обыкновенно основанные на грубом суеверии многочисленные акты самоубийства или насильственной смерти. Так, в 1827 г. один из старообрядцев-суеверов зарезал несколько человек, добровольно подвергшихся мученической смерти, чтобы скорее войти в царство небесное.[71] В 1828 г. Г. И. Чернышевскому пришлось соприкоснуться с другим ужасным последствием упорного невежества некоторых сектантов: на всю губернию нашумело дело о массовом самоубийстве 35 человек спасовой секты, находившейся в селе Копёны имения графини Гурьевой Аткарского уезда. Рассказы об этом событии «были еще свежи в начале моего детства», – вспоминал Н. Г. Чернышевский (I, 642).

Наставником копенских спасовцев был И. С. Бездельев, который жил в 30 верстах от Саратова в скиту Формозовского буерака. Со временем среди копенцев возникла самостоятельная группа во главе с семьей Юшковых (Юшкиных), которые в противовес Бездельеву, возлагавшему надежды на «спасову милость», призывали к «самоубийственной смерти». Предсказывая близкое пришествие антихриста, Алексей Юшков пытался в 1802 г. осуществить массовое самоубийство, но местные крестьяне, не принадлежавшие к секте, помешали ему. Секта тогда же была разгромлена, а её глава арестован. А. Юшков отбывал ссылку в Аренсбургской крепости на острове Эзель с 5 марта 1802 г.[72] Отбыв наказание, 70-летний А. Юшков вернулся в Копёны после 1810 г. и 1819 г. или несколько позже вместе с одною своею последовательницею принял «самоубийственную смерть». По-видимому, это подняло упавшие с 1802 г. настроения сектантов, среди которых постепенно сложился новый руководящий центр во главе с И. Юшковым – сыном самоубийцы. В ночь на 1 марта 1827 г. он организовал и провел массовое добровольное убийство двух семей в 35 человек, полностью, от полугодовалого ребенка до 70-летнего старика: у семи из них было перерезано, у остальных перерублено горло. 40 человек копенцев-спасовцев не повиновались И. Юшкову.[73]

Миссионерские действия протоиерея Чернышевского, вносившего в грубые и беспощадные приемы гражданских и полицейских администраторов живое сочувствие и человечность обхождения, были столь успешны среди копенцев, что некоторые старообрядцы решились перейти в православную церковь и никаких беспорядков в связи с происшедшим в уезде не случилось. Все остальные поручения губернатора, относящиеся к раскольникам, он исполнял не менее усердно. Высоко оценивая деятельность Г. И. Чернышевского, саратовский начальник губернии лично обратился 24 июня 1828 г. к епископу Иринею с просьбой «украсить благочестивого протоиерея присвоенною белому духовенству наградою камилавки».[74] Преосвященный не возражал, и Голицын обратился со своим ходатайством к обер-прокурору святейшего правительствующего синода князю П. С. Мещерскому, настаивая именно на камилавке, хотя Чернышевский «не имел ещё узаконенных лет на таковые награды». Упоминая о копёнском деле, губернатор писал, что «сей отличный протоиерей» «весьма много оказал опытов своего благоразумия и истинного сознания религии». 15 ноября Голицын получил уведомление о решении царя наградить Чернышевского бархатною фиолетовою скуфьею, поскольку синод «признал разновременным удостоить означенного протоиерея испрашиваемым ему знаком отличия».[75]

Христианское веропроповедничество Г. И. Чернышевского среди раскольников и язычников продолжалось и в последующие десятилетия и особенно интенсивно при епископе Иакове, правившем саратовской епархией в 1832–1847 гг. Делом особой важности считал Иаков борьбу с расколом на Саратовщине и прибегал нередко к самым жестоким полицейским преследованиям упорствующих иноверцев. Как лицо подчинённое Гаврила Иванович участвовал вместе со своим родственником протоиереем Ф. С. Вязовским во многих экспедициях Иакова.[76] Однако суровость административных мер зачастую не вызывала в душе обоих протоиереев полного согласия. «Они оба, – писал Н. Г. Чернышевский, на глазах которого протекала миссионерская деятельность отца, – были люди искренно-верующие, конечно; но люди, не делавшие дурного. Через их руки проходило много дурных дел; они смягчали их, уничтожали их, сколько могли. Мало могли; мало; архиерей (Иаков) был осёл-фанатик; впрочем, даже и это не очень важно было; но дела о расколах, о ересях возникали и велись помимо архиерея и помимо всей духовной администрации саратовской епархии, и мало могли делать в защиту раскольников и тому подобных людей Фёдор Степанович и мой отец; но, что могли, делали» (XV, 250). Авторитетное свидетельство сына многое объясняет в характере этой стороны деятельности Гаврилы Ивановича, начало которой было положено в первые же годы его восхождения по ступеням церковной иерархии.

В послужной формуляр Г. И. Чернышевского в 1828 г. сделаны ещё два вписания. «Мая 21 по предположению преосвященного Иринея, данному Пензенской духовной консистории, определён саратовским градским благочинным» – эту новую и очень почетную должность он исправлял 15 лет. Благочинный являлся прямым посредником между архиерейской властью и священниками города, и его первой обязанностью было наблюдение за поведением и нравственностью священнослужителей. Весьма показательно для характеристики Г. И. Чернышевского, что его назначение благочинным городских церквей состоялось вскоре после специального царского повеления (от 17 марта 1828 г.): «В благочинные выбирать священников примерного поведения, недеятельных из них немедленно удалять».[77]

В том же году (30 декабря) Г. И. Чернышевский назначен членом духовной консистории – высшего епархиального органа власти. Таким образом, в год своего 35-летия Гаврила Иванович получил самые высокие и почётные для священника посты, какие только существовали в епархии. Оставалась лишь должность кафедрального протоиерея, но и её он получит в 1856 г., после смерти Ф. С. Вязовского.

Назначение присутствующим в духовную консисторию было особо памятным, так как состоялось в день открытия саратовской епархии и её основных учреждений – духовной консистории, епископской кафедры со штатом архиерейского дома и кафедрального собора.[78] Кроме того, ему была поручена благодарственная речь, которую он произнёс на торжественном церемониале открытия епархии в присутствии первого саратовского епископа Моисея, губернатора А. Б. Голицына, почётных граждан города, многочисленных чиновников и священников.[79] Одновременно с Чернышевским членом консистории стал Ф. С. Вязовский, в то время состоявший на священнической вакансии Александро-Невского собора, а несколько позднее – кафедральный протоиерей.[80]

Несмотря на высокие для саратовской епархии должности, протоиерей и благочинный Чернышевский был совершенно чужд кичливости и чиновного чванства. Он не принадлежал к людям, которых боялись и которые вызывали подобострастный трепет у окружающих, особенно подчинённых: «Мой батюшка был не такой человек», – писал об отце Н. Г. Чернышевский, рассказывая о своих ранних юношеских впечатлениях (I, 591). «Он имел власть и подчинявшихся этой власти. Но едва ли когда-нибудь эта олицетворённая кротость возвысила голос или наморщила чело, видя проступки подчинённых ей», – свидетельствовал современник.[81] И это в эпоху, когда, по словам осведомлённого историка, «благочинные были чистые князьки, держали себя надменно с остальным духовенством и обирали их сильно; священник даже у себя в доме не смел сесть при благочинном».[82]

Вот портрет Г. И. Чернышевского, оставленный близко знавшим его современником: «Он имел осанку, невольно внушавшую уважение; тихая плавная поступь; чистое, замечательной белизны, с легким оттенком румянца лицо, шелковистые, отчасти волнистые, светло-русые волосы, самых скромных размеров такого же цвета борода; дышащие неподдельною добротою глаза; тихий, отзывающийся какою-то задушевностью голос (с слабым оттенком шепелявости); необыкновенная плавность и логичность речи; сосредоточенность взора над тем, к кому он был обращён, как будто чрез эту сосредоточенность говорилось: смотри на меня, сердце моё откровенно с тобою».[83]

В 1828 г., столь наполненном для Г. И. Чернышевского важными событиями, случилось ещё одно, пожалуй, самое значительное: родился сын. В молитвеннике появились строки: «1828 года июля 12-го дня поутру в 9-м часу родился сын Николай. – Крещён поутру 13-го пред обеднею. Восприемн<иками> протоиерей Фёдор Стеф<анович> Вязовский, вдова протоиерейша Пелагея Ивановна Голубева».[84] Сыну суждено было жить, он так и остался единственным ребёнком в семье протоиерея.

3. Семейное воспитание

Однажды, на 21 году жизни, Н. Г. Чернышевский написал в студенческом дневнике: «Не буду ли после недоволен папенькою и маменькою за то, что воспитался в пелёнках, так что я не жил, как другие, не любил до сих пор, не кутил никогда, что не испытал, не знаю жизнь, не знаю и людей и кроме этого через это самое развитие приняло, может быть, ложный ход, – может быть» (I, 49–50). Возникшее под впечатлением порыва сомнение, бывало, возобновлялось. Но в основном позднейшие высказывания о характере семейного воспитания исполнены сознанием его неложности, положительности, правильности. Выражения «воспитался в пеленках», «не знаю жизнь», «не знаю людей» возникали чаще всего в контексте озорных и внешне привлекательных мыслей о кутежах. Впоследствии понял: жизнь и людей он научился понимать верно и глубоко во многом благодаря тому воспитанию, которое получил в ранние годы. Вот некоторые прямые автобиографические высказывания Чернышевского на этот счет: «Благодаря дельности и рассудительности моих старших, я, подобно моим кузинам и кузенам, очень рано привык понимать характер жизни, в которой рос» (XII, 498); в семье «я привык видеть людей, поступающих, говорящих, думающих сообразно с действительною жизнью. Такой продолжительный, близкий пример в такое время, как детство, не мог не помогать очень много и много мне, когда пришла мне пора теоретически разбирать, что правда и что ложь, что добро и что зло» (I, 680–681). Необходим развёрнутый биографический комментарий этих высказываний, чтобы выяснить, как и по каким линиям шёл процесс воздействия воспитательных элементов на формирующееся сознание и на душевный склад, какие именно стороны и факты семейного воспитания и окружающей саратовской жизни связаны с будущими теоретическими воззрениями писателя-демократа, или, словами Чернышевского, «как и что влагала жизнь в голову и в сердце» (I, 567).

Ко времени рождения Николая (Николи, Николеньки) семья Чернышевских и Голубевых уже составляла единое целое и в бытовом и нравственном отношениях. После смерти Николая Михайловича Котляревского (1828), мужа младшей из сестёр Голубевых Александры, она вышла в 1831 г. замуж за мелкопоместного дворянина Николая Дмитриевича Пыпина (1808–1893), имея на руках двух малолетних детей.[85] У Пыпиных родилось ещё восемь человек: Варвара, Александр, Полина, Евгения, Сергей, Екатерина, Петр, Михаил. Особо дружил Николай Чернышевский с Александром (1833–1904), который впоследствии стал профессором Петербургского университета, журналистом, историком литературы, академиком. Свидетельства Пыпиных, и в первую очередь А. Н. Пыпина, выраставшего почти в одни годы с Чернышевским, являются авторитетным биографическим источником, и мы не раз будем прибегать к ним в характеристике различных периодов жизни Чернышевского.

Новое замужество младшей из Голубевых не внесло заметных изменений в сложившийся строй их жизни. По-прежнему действительной главой обоих семейств была Пелагея Ивановна. Принадлежность «почитаемого семейного патриарха» Гаврилы Ивановича к духовному сословию направляло ход жизни в привычное, традиционное для Голубевых русло, и дворянство Н. Д. Пыпина не оказывало сколько-нибудь существенного влияния на семейный уклад в целом.[86] Некоторые биографы Чернышевского преувеличивали это влияние, находя в нём немаловажное объяснение процесса расхождения будущего писателя с его отцом в вопросах религии.[87] Источники не подтверждают подобного суждения, опирающегося на чисто внешнее обстоятельство, которое скорее затушёвывает, чем проясняет подлинную, гораздо более сложную картину формирования мировоззрения Чернышевского. Ориентация Пыпина на чиновно-дворянскую среду и влияние этого окружения на жизненный строй семьи сказались лишь на судьбе его детей, получивших не духовное, а светское образование. В религиозно-насыщенный мир Чернышевских Николай Дмитриевич никогда не вмешивался, будучи человеком верующим, набожным. По словам Чернышевского, «дядюшка, женившийся ещё юношей, потом всю молодость проживший в семействе тёщи, наполовину вошёл в интересы духовного круга», и если через Н. Д. Пыпина семейство «несколько соприкасалось с небогатым дворянством» и прочими сословиями «среднего слоя общества губернского города» («и помещики, и военные, и чиновники, и купцы, и всякие «разночинцы», как пишется в церковных (да и в гражданских) переписках»), то «всё это было довольно незначительною долею в жизни нашего семейства: главное наше родство было духовное, центр всех наших отношений и разговоров был – духовный» (XII, 491).

Религиозное влияние на Чернышевского в ранние годы было значительным, определяющим. Оно возникло как естественное, необходимое, главное звено в строго и тщательно продуманной Гаврилой Ивановичем системе воспитания своего единственного сына. Современники вспоминали, что «отец, идя в церковь, обыкновенно брал с собою и сына и ставил его в алтарь» и что таким образом до поступления в духовную семинарию мальчик «не пропустил ни одной божественной службы». Тому же мемуаристу маленький Николя припоминается как «херувимчик»: «Чистое белое личико с лёгкой тенью румянца и едва заметными веснушками, открытый лобик, кроткие, пытливые глаза; изящно очерченный маленький ротик, окаймлённый розовыми губами; шелковистые рыжеватые кудерьки; приветливая улыбка при встрече с знакомыми; тихий голос, такой же, как у отца».[88]

Среди первых составленных отцом прописей, которыми семилетний Николя начал изучение родного языка, значились фразы: «Бога люби паче всего», «Веруй во Евангелие», «Господь даёт разум», «Един есть Бог естеством».[89] «Чаще всех других сословных, деловых и общественных слов, – писал Чернышевский в автобиографических записках, – слышались моим ушам до 18 лет: „архиерей, Сергиевская церковь, священник, консистория, обедня, заутреня, вечерня, антиминс, дарохранительница, ризы, камилавка, наперсный крест”» (XII, 492).[90]

Однако не будучи религиозным фанатиком, Гаврила Иванович вовсе не ограничивал интересы мальчика исключительно религиозными внушениями. Николя, например, не чуждался мальчишеских игр, запрета в них не знал, и было бы ошибочным представлять его только молящимся да посещающим церковь. Сын современницы Чернышевского И. Я. Славин писал с её слов: «Моя мать была в то время ещё маленькой девочкой и помнила Н. Г. Чернышевского маленьким мальчиком, принимавшим участие в совместных с нею детских играх. У матери моей остался в памяти от детства рыжий, бойкий, озорной Коля Чернышевский».[91] Один из сверстников Чернышевского В. Д. Чесноков вспоминал, как летом они запускали бумажного змея, играли в лапту, в козны (бабки), прыгали через ямы, зимой катались на салазках, а когда стали постарше, придумали катание на дровнях. Скатывали с дровней бочку, в которой возили с Волги воду, впрягались в них, ввозили их на крутые спуски Гимназической улицы или Бабушкиного взвоза и оттуда скатывались вниз к Волге. «Любитель больших и сильных ощущений», Николай и ещё старшие мальчики всегда стояли впереди, направляя дровни «на ухабы и шибни» и непременно норовя «проскочить через прорубь, конечную цель нашего катания»; «сколько смеху, шуму и говору было при катании! Нам только удивлялись, как мы не сломаем наших голов при таком бешеном катании».[92]

Конечно, свобода в детских играх и широкие ребяческие общения объясняют только одну из сторон принятого в доме Чернышевских воспитания. Гораздо большее значение имела обычная повседневная обстановка, в которой, по словам самого Чернышевского, господствовал «простой человеческий взгляд на каждый отдельный факт жизни» (I, 684).

Основным первоисточником, служащим для уяснения этого важного положения, являются автобиографические записки Чернышевского, составленные в Петропавловской крепости в 1863 г. Называя свой труд «книгой» (I, 683), автор, вероятно, предполагал опубликовать его. Это видно также из многочисленных обращений к читателю, встречающихся в различных местах заметок. Ясно, что печатать свои произведения, имеющие автобиографический характер, Чернышевский мог только с учетом строжайшей цензуры, и он заранее позаботился о том, чтобы завуалировать высказывания, приобретавшие антимонархический смысл. Увидев невозможность опубликования записок, Чернышевский переработал их для беллетристического сочинения «Повесть в повести». Но и оно не было напечатано, и все эти материалы долгое время пролежали в жандармских архивах.[93] К ним непосредственно примыкают написанные тогда же рассказы «Наша улица» («Корнилов дом», «Жгут»).

Автобиографические записки остались незавершёнными. Они состоят из четырёх частей, органически связанных между собой. Первая названа автором «Воспоминаниями слышанного о старине», затем следуют сообщения о детском чтении и «фактах действительной народной жизни».

Чернышевский не случайно начинает автобиографию рассказами бабушки Пелагеи Ивановны Голубевой о подробностях жизни предков. Это были прежде всего первые детские впечатления, глубоко запавшие в память ещё и потому, что объясняли в известной мере образ жизни старших членов семьи Чернышевских-Пыпиных и, следовательно, давали возможность «по мне, – писал Чернышевский, – приблизительно заключать о том, под какими впечатлениями и с какими понятиями вырастало то поколение среднего сословия, которое родилось на белый свет в коренных областях нашей матушки России в двадцатых, в тридцатых годах XIX века» (I, 567). Подобное обобщение характерно для задач автобиографии, долженствующей пролить свет, по мысли автора, на основные условия формирования нового поколения общественных деятелей – революционных разночинцев.

Вот рассказывает бабушка о переселении её родителей из прежнего прихода в новый, ближе к Саратову. Ехали на простой телеге с небогатым скарбом и девочкой-малюткой на руках, да вдруг повстречались им неизвестные с ружьями и сопровождали телегу вплоть до ночлега. А утром пораньше Мавра Перфильевна заставила своего мужа поскорее запрячь лошадь – так и уехали, полагала она, от разбойников. Эта история рассказывалась вовсе не затем, чтобы просто позабавить внучат сказкой. Пелагее Ивановне важно было показать, «как нерассудительны бывают люди», т. е. отец её, не распознавший разбойников. И только сметливость и рассудительность матушки спасли дело.

Другая история повествовала о неких богатых людях, которые поручили Мавре Перфильевне тайно воспитывать их младенца. Неизвестно, что заставило этих людей поступить так, но только она согласилась и заботилась о чужом ребёнке, как о своём. Однако младенец занемог и скончался. Не умри он – быть Мавре и её мужу Ивану Кириллычу более обеспеченными, потому что родители ребёнка обещали богатое вознаграждение. И опять: вовсе не «поэтическая сторона» (какое-то похищение, бегство, нежная, скрываемая от людей любовь и таинственная история с ребенком) занимала рассказчицу и слушателей, «а исключительно только то, что подвёртывалось счастье прадедушке и прабабушке, да ушло от них». И начинала свое повествование Пелагея Ивановна не с таинственных подробностей, сообщавших всей истории сказочный, легендарный элемент, а с характеристики Мавры Перфильевны как хорошей матери: «Заботливая, умывала нас, приглаживала головы, смотрела, чтобы рубашоночки на нас были чистенькие, опрятно держала нас, хорошо». Потому и обратились к ней с просьбой принять младенца на воспитание, что на всю округу прослыла она чистоплотной и аккуратной.

Ещё один запомнившийся Чернышевскому рассказ, «выходящий из порядка случаев обыденной жизни». В прабабушкиной или прадедушкиной семье не все были духовными. Некоторые, не получив мест, стали крестьянствовать. И вот однажды двух таких родственников захватили в плен «корсары» (киргиз-корсаки). Один прижился в плену, женился там и скоро сделался важным человеком, попав в милость тамошнему царю. Другой же пленный жил обыкновенным рабом, и ему, чтобы не убежал, в подрезанные пятки заживили пучок конских волос. «Однако ж и с подрезанными пятками наш родственник решился бежать» и, выдержав страшные физические мучения и все опасности погони и ловли в камышах, пришёл к своим и стал жить по-прежнему. Этот рассказ, подобно предыдущим, воспринимался как вполне реальное, а вовсе не мифическое событие, достоверность которого подтверждали происходившие и во времена детства Чернышевского пленения хивинцами работавших в поле крестьян. Бабушкины рассказы о старине были, писал Чернышевский, «почти единственным материалом сколько-нибудь фантастического содержания», но даже в них не заключалось ничего неправдоподобного или противоречащего «законам здравого смысла». И эти рассказы по-своему воспитывали Николая Чернышевского в духе старых семейных традиций, по которым служение Богу соединялось с естественными заботами практической жизни. Пересказывая бабушкины истории, Чернышевский настойчиво подчёркивает, что предки его были, как он выразился в одном из сибирских писем, «простые люди» (XV, 218), некоторые же «сделались мужиками» (I, 578). Близостью к народу объяснялся их повседневный жизненный уклад и мораль. «Материальный и нравственный быт нашего русского духовенства, – отмечал дореволюционный саратовский историк, – стоял в старину в тесной связи с народной жизнью и воззрениями; вышедшее большею частью из простого народа, оно имело те же пороки и качества, духовные воззрения, тот же умственный и нравственный уровень, предрассудки, суеверие и проч., как и наш простолюдин».[94] «Опытными пахарями» называл Чернышевский своего отца и двоюродного деда Ф. С. Вязовского (1789–1856) (I, 673), самых близких ему людей, жизненный путь которых был ему хорошо известен. В бесхитростных и правдивых рассказах бабушки Пелагеи Ивановны предки характеризовались как люди стойкие, храбрые, «умные, честные, энергические» (XV, 243), хотя и небогатые. «Священник, – писал Чернышевский, – это был особенного разряда нищий; нищий – почётного разряда; нищий, живущий, вообще говоря, не в голоде и холоде: или и вовсе не бедно. Но нищий» (XV, 243).

Суровые жизненные условия, мало отличающиеся от обстоятельств народного быта, способствовали формированию простого, лишённого праздности и тунеядства, вызванного естественными житейскими потребностями взгляда на жизнь. В семье преобладал «скромный и рассудительный порядок жизни» (I, 579). «Мы были очень, очень небогаты, наше семейство, – свидетельствует Чернышевский. – <…> Оно было не бедно. Пищи было много. И одежды. Но денег никогда не было! Потому ничего подобного гувернанткам и т. п. не могло нашим старшим и во сне сниться. Не было даже нянек»; «А наши старшие? – Оба отца писали с утра до вечера свои должностные бумаги. Они не имели даже времени побывать в гостях. Наши матери с утра до ночи работали. Выбившись из сил, отдыхали, читая книги. Они желали быть – и были, – нашими няньками. Но надобно ж обшить мужей и детей, присмотреть за хозяйством и хлопотать по всяческим заботам безденежных хозяйств» (XV, 152). «Они были люди обыденной жизни, настолько придирчивой к ним своими самыми не пышными требованиями, что они никак не могли ни на два часа сряду отбиться от неё, сказать ей: ну, теперь ты удовлетворена, дай мне хоть немножко забыть тебя – нет, нет, она не давала, не давала им забыть о себе» (I, 680).

Подобные характеристики, идущие от самого Чернышевского, лучше всего объясняют семейную обстановку, в которой он рос и воспитывался. «Строгий и строго нравственный образ жизни» с детства внушили Николаю Чернышевскому отвращение, например, к вину, «все грубые удовольствия» казались ему «гадки, скудны, нестерпимы» (XV, 373). «Отец Чернышевского, – замечает мемуарист, – был человек общительный, любимый прихожанами; но он чуждался собраний, особливо соединённых с пиршествами, далеко держал себя от лиц подозрительной нравственности и боялся, как бы в драгоценную зеницу его ока, в детскую душу его единственного сына, не попала какая-нибудь соринка».[95]

В связи с этим характерна такая подробность. Обучая одиннадцатилетнего Николая греческому языку, он однажды дал ему перевести фразу о том, что такое пьянство, и Николай записал свой перевод: «Пьянство – малое блаженство есмь». Г. И. Чернышевского такой перевод не удовлетворил, и после соответствующих объяснений его ученик, зачеркнув слова «малое блаженство», написал: «Пьянство – краткое сумасшествие есмь».[96]

Выше приходилось говорить, что Гаврила Иванович чуждался религиозного фанатизма. «Духовное» привычно рассматривалось родными Чернышевского «исключительно с земной точки зрения». Например, разговоры о церкви, архиерее носили как бы приземлённый характер. Понятие «церковь» наполнялось не только религиозным содержанием, но вмещало также мысли о поддержании церковного имущества и здания в надлежащем виде. «Церковь – это было у нас преимущественно «наша церковь», т. е. Сергиевская, в которой служил мой батюшка» и которая озабочивала «главным образом со стороны обыкновенного ремонта». Побелка церкви волновала всех домашних столько же, сколько толки о том, «делать ли вновь деревянную кровлю на нашем доме, когда прежняя обветшала, или крыть дом железом». Разговоры об архиерее не превращались в религиозный панегирик главе епархии, а были разговорами о реальном человеке с его достоинствами и недостатками (I, 628–629). Подобный взгляд на «духовное» вовсе не противоречил религиозным убеждениям и не подрывал их ни явно, ни подспудно. Он придавал религиозности естественный человеческий смысл, не отвлекая верующего от земных забот, избегая всего фанатического, иезуитского. В «греческой» ученической тетради читаем характерную фразу: «Люби учение, умеренность, разум, истину, хозяйство, искусство, благочестие».[97]

В фанатических действиях и мотивах «все мои старшие вместе со всеми неглупыми людьми Саратова, – писал Чернышевский, – видели глупость, пошлость, тупость или злонамеренность; аскеты и аскетки были понимаемы моими старшими и всеми неглупыми людьми Саратова как люди играющие, дурачащиеся, забавляющиеся своими причудами, люди пустые или жалкие, глупые или дурные». Вот почему, по словам Чернышевского, фанатизм в любых его проявлениях «не имел никакого значения» ни в жизни его родителей, ни в истории его развития (XII, 498).

Отмеченные особенности воспитания сказались ещё на одной стороне «первой, очень важной эпохи развития» – чтении. Сильнее всех пристрастий «была в нём с детства, – сообщал Чернышевский о себе, – страсть к чтению» (XII, 681). Даже сильная близорукость, которой он страдал с малых лет, не могла стать препятствием. Установить точную дату первых уроков чтения не удается. По крайней мере, Чернышевский писал о себе, девятилетнем мальчике, что он «уже года два» рылся в книгах, доступных его рукам (I, 635). Первым его учителем чтения мемуаристы называют двоюродную сестру Любовь Николаевну Котляревскую.[98]

В семье Чернышевских-Пыпиных книга была насущной потребностью. Человеком «учёным» называли Егора Ивановича Голубева. Обе его дочери, «стремящиеся к знанию» (XII, 497), не чуждались книг, владели довольно хорошим слогом изложения. В этом убеждают, например, их письма, воспоминания, оставленные А. Е. Пыпиной. «Мать моя и тётка (её старшая сестра) чрезвычайно любили чтение», – свидетельствует А. Н. Пыпин.[99] Книга для обеих женщин, вспоминал Чернышевский, являлась лучшим отдыхом (I, 152).

«Патриарх семейства» Г. И. Чернышевский всячески поощрял чтение и образование. Сам он «в пределах его школы и даже дальше их, был человек образованный и начитанный», – писал А. Н. Пыпин, видевший его семинарские тетради с греческими и латинскими стихами.[100] Одно из стихотворений сохранилось: оно посвящено победе над Наполеоном в 1812 г.[101] «Зрелостью мысли и начитанностью» он превосходил даже преподавателей семинарии, имевших академическое образование.

Учёность саратовского благочинного проявлялась не только в сочинении блестящих проповедей и речей, произносимых во время всяческих религиозных служб и торжеств. Перу Г. И. Чернышевского принадлежит замечательное, до сих пор не утратившее ценности историко-краеведческое исследование, выполненное по заданию архиерея в 1856 г. История этой работы, которой Г. И. Чернышевский отдал пять лет жизни, вкратце такова. 21 октября 1850 г. духовно-учебное управление при синоде известило саратовского епископа о намерении издать пособие для изучения истории российской церкви и просило для сбора и обработки саратовского материала назначить человека, известного «по своим способностям и особенно по любви к историческим исследованиям». Тогдашний епископ Афанасий сразу же сделал выбор, возложив выполнение труда на Г. И. Чернышевского. В сентябре 1851 г. 57-летний протоиерей приступил к изучению материалов, и его переписка с епископом и уездными священниками говорит о тщательности плана и строгости избранной методики в описании сведений. 3 мая 1856 г. Гаврила Иванович докладывал Афанасию о выполнении работы, которая получила название «Церковно-историческое и статистическое описание саратовской епархии».[102] В декабре того же года сочинение отослали в синод, и там оно затерялось, пролежав без движения и пользы долгие годы. В 1878 г. по запросу из Саратова рукопись разыскали и отправили в саратовскую духовную консисторию. Здесь её читал П. Юдин, объявивший в 1905 г., что работа Г. И. Чернышевского «до сих пор не издана».[103] То же утверждали Н. Ф. Хованский,[104] Е. Ляцкий[105] и вслед за ними советские биографы Чернышевского.[106] Между тем рукопись была опубликована еще в 1882 г. в Саратове А. Правдивым.[107] Исследование Г. И. Чернышевского датировано 15 февраля 1856 г. и содержит ценные сведения о начале и распространении христианской религии в саратовском крае, о времени учреждения епархии, её иерархии, уникальные данные о саратовских монастырях и главнейших их церковных зданиях.

Почти все мемуаристы и Н. Г. Чернышевский свидетельствовали, что у Гаврилы Ивановича была довольно обширная домашняя библиотека. Какая-то часть книг досталась от умершего протоиерея Голубева. Из этих названий А. Ф. Раев припоминает «„Энциклопедический лексикон” и „Христианское чтение”, но были и другие книги».[108] Более подробные сведения о составе домашней библиотеки Чернышевских сообщил А. Н. Пыпин: «В его кабинете, который я с детства знал, было два шкафа, наполненных книгами: здесь была и старина восемнадцатого века, начиная с Роллена, продолжая Шрекком и аббатом Милотом; за ними следовала „История Государства Российского” Карамзина; к этому присоединялись новые сочинения общеобразовательного содержания: „Энциклопедический словарь” Плюшара, „Путешествие вокруг света” Дюмон-Дюрвиля, „Живописное обозрение” Полевого, „Картины света” Вельтмана и т. п. Этот последний разряд книг был и нашим первым чтением. Затем представлена была литература духовная: помню в ней объяснения на книгу Бытия Филарета, книги по Церковной истории, Собрание проповедей, Мистические книги.

Наконец (я говорю о времени около моего поступления в гимназию), к нам, – продолжал А. Н. Пыпин, – проникала новейшая литература. Гавриил Иванович, очень уважаемый в городе, имел довольно большой круг знакомства в местном богатом дворянском кругу, и отсюда он брал для сына, Николая Гавриловича (с детства жадно любившего чтение), новые книги, русские, а также и французские: у нас бывали свежие тома сочинений Пушкина, Жуковского, Гоголя, некоторые журналы…».[109]

Дополнительные данные о числе и названиях книг, бытовавших в семье Чернышевских, предоставляют архивные источники. В январе 1842 г. саратовский епископ Иаков распорядился подготовить реестры имеющихся в наличии у духовенства книг. Собранные документы Иаков предписывал «хранить при делах как неизлишнее, а для истории полезное». В марте того же года требуемые сведения о библиотеках духовенства саратовской епархии доставлены епископу. В документе говорилось: «<…> Как оказалось по исчислению, сделанному в канцелярии семинарского правления по ведомствам благочинных: протоиерея Чернышевского духовенство имеет 529 экземпляров, священника Разумова 422 экземпляра, протоиерея Ремезова 108 экземпляров, священника Октотопова 62 экземпляра, протоиерея Диаконова 222 экземпляра, священника Ципровского 177 экземпляров, священника Левитского 161 экземпляр, протоиерея Элпидинского 355 экземпляров, священника Рождественского 655 экземпляров, протоиерея Казаринова 123 экземпляра, священника Волковского 321 экземпляр, протоиерея Лугарева 35 экземпляров, священника Покровского 75 экземпляров, всего 3867 экземпляров».[110] Как видим, самыми многочисленными оказались библиотеки священнослужителей города Саратова, подчиненных Г. И. Чернышевскому, и собрание книг у священников благочиния Рождественского. Из составленного Гаврилой Ивановичем реестра книгам городского духовенства видно, что на долю служителей саратовской Нерукотворно-Спасской церкви пришлось подавляющее количество книг – 282, остальные 247 экземпляров распределялись по библиотекам служителей девяти церквей (Воскресенской – 23, Казанской – 35, Спасо-Преображенской – 15, Единоверческой – 12, Александровской больницы – 12, Ильинской – 66, Вознесенской – 48, Кресто-Воздвиженской–12, Вознесенской на Сенной площади – 24). Число книг священнослужителей Нерукотворно-Спасской церкви, в которой Г. И. Чернышевский имел свой приход, было значительным благодаря библиотеке благочинного, у остальных их насчитывалось всего 35 (32 книги у священника Якова Снежницкого и три книги у дьякона Якова Подольского). В составленном Г. И. Чернышевским реестре его личной библиотеки (автограф) указаны следующие названия: «1. Библия на славянском, греческом и французском языках. 2. Новый Завет на славянском и русском наречии. 3. Новый Завет на греческом языке. 4. Толкование на послание к римлянам Иоанна Златоустого, старый перевод. 5. То же, новый перевод. 6. Толкование на евангелиста Матвея, его же, старый перевод. 7. То же, новый перевод. 8. К Феодору падшему, его же. 9: Камень веры. 10. Летопись Дмитрия Ростовского. 11. Поучения его же. 12. О должности приходских священников. 13. Огласительные слова Кирилла Иерусалимского. 14. Православное исповедание Веры, Петра Могилы. 15. Новая скрижаль. 16. Изъяснение на литургию, Дмитревского. 17. Беседы Макария Египетского. 18. Избранные сочинения Августина Иппонийского. 19. Вообще довольно значительное собрание книг богословских, философских, исторических и других назидательных на языках российском, греческом, латинском, немецком и французском». Рапорт Г. И. Чернышевского датирован 20 августа 1841 г.[111] По-видимому, Иаков сначала собрал сведения о библиотеках городских церковнослужителей, а затем – по остальным благочиниям.

Из документов видно, что личная библиотека Г. И. Чернышевского насчитывала 247 названий – среди духовенства города самая большая библиотека. Для епископа Иакова Гаврила Иванович указал сугубо религиозные книги. Однако, как видно из реестра, они не составляли большинства библиотеки. Таким образом, документально подтверждается факт, имеющий для исследования биографии Н. Г. Чернышевского важное значение: чтение юного Чернышевского было разнообразным и не ограничивалось религиозными сочинениями, а наличие книг на древних и новых европейских языках побуждало к изучению языков.

Довольно значительная по тому времени домашняя библиотека, обширные знакомства отца, доставлявшие немало книг со стороны, вполне удовлетворяли запросы юного Чернышевского. Потребность в чтении в столь грамотном и образованном семействе возникала сама собой. «Никто нас не „приохочивал”. Но мы полюбили читать», – вспоминал Чернышевский (XV, 152). Чиновник Н. Д. Прудентов вспоминал: «Я каждый день утром и в полдень проходил мимо дома Чернышевских и постоянно видел, как Н. Г., сидя в то время около крайнего окна к воротам, читал газету. Глядя на него, зависть брала. Отец важная и почтенная персона, и сын вышел в него: девять лет, а так усердно читает газеты».[112] Сколько можно судить по его позднейшим высказываниям, первоначальное чтение носило бессистемный характер. Автохарактеристика «Я сделался библиофагом, пожирателем книг, очень рано» раскрывалась в следующем не лишённом иронии перечне: «В десять лет я уже знал о Фрейнсгеймии, и о Петавии, и о Гревии, и об учёной госпоже Дасиер, – в 12 лет к моим ежедневным предметам рассмотрения прибавились люди вроде Корнелиуса а Лапиде, Буддея, Адама Зерникова (его я в особенности уважал)». Потом к этому списку приплюсовались «Великие Четьи-Минеи», переводы романов Ж. Санд в «тогдашних «Отечественных записках», ранние переводы Диккенса, «я знал чуть ли не все лирические пьесы Лермонтова», «я читал с восхищением „Монастырку” Погорельского», «я читал решительно всё, даже ту „Астрономию” Перевощикова, которая напечатана в четвёрку и в которой на каждую строку, составленную из слов, приходится чуть не страница интегральных формул» (I, 632–636). В одной из своих рецензий 1860 г. Чернышевский, вспоминая детство в «10, 12 и 14 лет», писал, с каким «восторгом» перечитывал «раз двадцать в римской истории Роллена период Самнитских войн» с описаниями сражений, но зато «с пренебрежением перевёртывал эротические страницы» в иных произведениях, к которым, например, относился «скандальнейший роман покойного Степанова, кажется „Тайна”, а может быть „Постоялый двор”», или в романах Поль де Кока забавляли «уморительные приключения» и оставались «без всякого внимания» любовные интриги (VII, 446).

Любопытен и показателен пример с отношением к «Четьям-Минеям», извлечённым однажды из шкапа по желанию бабушки Пелагеи Ивановны и занявшим несколько вечеров для чтения. В первый день читала старшая кузина (Любовь Котляревская), и бабушке понравилось. На другой вечер читали снова, и на этот раз в чтении участвовал Николя. Но вот, «постепенно сокращаясь в размере приёмов и растягиваясь в рассрочках между приёмами», чтение замерло «на несколько недель», а потом и вовсе оставлено. Книгу взяла читать сестра бабушки Анна Ивановна, но и у той закладка ненамного передвинулась вглубь, и «скоро стало ясно, что книга даром лежит у неё на столе». Через несколько времени Анна Ивановна положила книгу на свой шкап, и она «возобновила на новом месте прежнюю безмятежную жизнь». Сам Николай читал религиозные «Четьи-Минеи» «очень много», но «совершенно пропускал проповеди и краткие жития, читал исключительно только длинные, состоящие из ряда отдельных сцен, рассказанных вообще с беллетристическою обстоятельностью или с анекдотическою живостью. Это читалось легко и с удовольствием» (I, 635–637). Чем же объяснить столь пренебрежительное отношение к книге, которая как сборник преданий о русских святых должна была бы пользоваться успехом в религиозной семье? Чернышевский не случайно так подробно описывает историю чтения «Великих Четий-Миней», вкрапливая воспоминания в рассказ об образе жизни своих старших, которые чуждались «элементов, располагающих рассудок портиться привычкою к неправдоподобному» (I, 580), и аскетизм святых не находил отклика у них, людей «обыденной жизни».

Неправильно было бы считать подобное отношение к духовной литературе о святых чем-то вроде антирелигиозной акции. Далеко не каждая церковная книга вызывала столь единодушную незаинтересованность, а лишь такая, в которой проповедовался фанатизм и аскетизм как норма жизни. «По числу страниц, – писал Чернышевский, – большая часть Четь-Минеи состоит из истории подвигов и страданий святых мучеников. Тут было много чудес, – мученика ввергали в реку, в огненную печь, свергали со скалы» (I, 788) – такие книги пусть читает дальний родственник Голубевых Матвей Иванович Архаров, который после пьяной беспутной жизни вдруг вознамерился принять образ мученика, а на деле превратился в жестокого тирана и злодея в семье. В связи с этим уместно процитировать следующее место из автобиографии Чернышевского: «У нас была особая книжка, содержавшая в себе службу Варваре великомученице, и в виде вступления подробное житие её. Мне не хотелось читать его в этой книге. А само по себе оно было интересно для меня. В Четь-Минее я прочёл его с любопытством и с убеждением, что в особой книжке оно ещё любопытнее, потому что подробнее. А в особой книжке всё-таки не прочел его. Почему? Тогда не думал об этом, а теперь вижу, почему: книжка была в сафьянном переплете, с золотым обрезом, с золотым тисненьем на крышках переплёта, – не любил я её за это, она возбуждала этим впечатление, что претендует быть не простою книгою, как все другие, хочет, чтобы её читали, как читает Матвей Иванович. Нет, это не моё, – то есть нашего семейства, – чтение» (I, 634).[113]

Своё пристрастие к книгам и отношение ко многим из них Чернышевский рассматривает со стороны того восприятия «книжной пажити», которое десятилетиями формировалось в семье под влиянием реальных жизненных условий. Однако на первых порах чтение, по его словам, было «многовато послабее» впечатлений жизни и, занимая в системе воспитания заметную роль, всё же имело второстепенное, подчинённое значение. Живая действительность, «трепетание жизни», ощущавшееся в разговорах, какие мальчику приходилось слышать, по-своему воспитывали и вовсе не вопреки намерениям старших или независимо от них, а в сложном совокупном, естественном взаимодействии. Вот почему разговор о «семейном воспитании», как оно представлялось самому Чернышевскому, будет не полон без учёта факторов мощного воздействия, идущего со стороны окружающей саратовской действительности.

4. Саратовская действительность

От пересказа бабушкиных историй и объяснений особенностей их «фантастического» содержания Чернышевский переходит в автобиографии к воспоминаниям о «соприкосновениях» его детства с «живыми людьми фантастического мира» (I, 586).

Вот перед читателем развёрнуты страницы жизни слабоумного мальчика, которому суеверные горожане одно время приписывали способность предрекать пожары.[114] Улёгся пожарный страх – заглохло и мистическое значение мальчика, и «все саратовцы стали видеть в нём опять только то же самое, что видели прежде: бедного слабоумного крестьянского мальчика, который из своего села (какого-то недалёкого) заходит иногда в город, потому что родные не усмотрят за ним по своему рабочему недосугу, или и вовсе не смотрят за ним, оставляют брести куда хочет, в надежде, что никто не захочет обидеть его, бедняжку, такого смирного, а может быть, и сами, по бедности, рады, когда он уходит с их скудного хлеба на хлеб добрых людей, из которого ещё, может быть, и принесёт им иной раз две-три краюхи „калача” (т. е., по-нашему, хорошего белого хлеба, какого бы то ни было)» (I, 584).

В другом эпизоде повествуется о бедной девушке, круглый год ходившей в холщовой рубашке и босиком, хотя бы и в тридцатиградусный мороз. Она посещала только церкви и, как гласила легенда, дала обет молчания и самопожертвования в память рано умершей сестры. Житейская сторона этой легенды, как и в предыдущем рассказе о слабоумном мальчике, оборачивается горькой, трагической обыденностью. Обе сестры остались сиротами в справной крестьянской семье. Одна из них по уговору с другой вышла замуж за человека, который оказался негодяем, и умерла от побоев. Её сестра с той поры наложила на себя страшное наказание и, разумеется, через несколько лет тоже погибла. Её подвижничество, писал Чернышевский, он «уже и тогда понимал как чисто человеческий подвиг, не фантастическое стремление, а страдание о действительном несчастии нашей простой человеческой жизни» (I, 586).

Из того же ряда история жизни юродивого, блаженного Антона Григорьевича или Антонушки, личности легендарной в саратовском мире той эпохи.[115] Всё его «юродство» заключалось в том, что он сознательно отрёкся от всех мирских благ и проповедовал идеи душевного спасения. Когда-то Антон Григорьевич был небедным тружеником-хлебопашцем, но в один из тяжёлых голодных годов его увлекла жалость к умирающим от голодной смерти односельчанам. Пристрастившись к деятельности «брата милосердия», он со временем забросил своё хозяйство и «обратился к подаванию нравственной помощи», находя в этом единственный смысл жизни. Он заботился о неизлечимо больных и бесприютных бедняках, уговаривал богатых делиться с бедными, пуская в ход «иронические юмористические обороты». Наталкиваясь на равнодушие, он принимался за особое «юродство»: нанимал извозчика и отправлял с ним больного к ничего не подозревающим хозяйкам. На него жаловались, «жалобы были основательными», прибавляет не без иронии Чернышевский. Полиция преследовала его, порою и сами горожане «бивали его сильно».[116] В семье Чернышевских-Пыпиных на Антонушку смотрели как на человека «доброго, стремящегося делать хорошее», к его же странностям и экзальтациям, порождённым невежественностью, необразованностью, относились снисходительно. Пелагея Ивановна даже дружила с ним, и «Антонушка, – писал Чернышевский, – считал наш дом одним из вернейших своих приютов от гонений» (I, 593). Закончилось юродство Антонушки тем, что однажды, «после долгой отлучки», он явился к Чернышевским и представился купцом 2-й гильдии. Сыновья его пошли служить по откупам, переселились в Петербург, а купец Антон Григорьевич утешался их успехами по службе – «это уж такая проза, что из рук вон плохо» (I, 596), – заключает Чернышевский свой рассказ о «юродивом».[117] Читатель невольно приходит к выводу, что во времена своего юродства гонимый Антонушка был больше человеком, чем пользующийся уважением горожан купец Антон Григорьевич. И чтобы пояснить обстоятельства, приведшие к такой перемене, Чернышевский переходит к рассказу о «человеке очень редкого благородства», медике Мариинской колонии Иване Яковлевиче Яковлеве.

Замечательно одарённый врач, заметно выделявшийся на фоне даже неплохих саратовских медиков, Яковлев страдал запоем. Он не был пьяницей, а между людьми, страдающими пьянством и пьющими запоем, существует, говорит Чернышевский, важная разница. Пьянство возникает как результат нравственной распущенности. Таким, например, стал один из родственников Голубевых Матвей Иванович Архаров, и пьянство достойно порицания. Запой же, разъяснял Чернышевский, связан с тем, что обычно называют меланхолией, своё происхождение ведущей от неудавшейся жизни и общего порядка дел. «Характер жизни, о которой я говорю, – писал Чернышевский, – очень благоприятствует развитию меланхолии: тосклива эта жизнь, очень тосклива» (1, 599). По цензурным условиям яснее было выразиться нельзя в произведении, предназначенном для опубликования, но и из этих слов видно, что Чернышевский считал запой социальной болезнью, предопределённой давящей крепостнической действительностью. Талантливый врач, способный к плодотворной научной деятельности, вынужден жить в захолустьи, где никому нет дела до его выдающихся способностей. Умный человек, он недолго обольщался мечтами о научном поприще и, придавленный обстоятельствами, предался меланхолии, которая «в условиях русской простой жизни» превратилась в запой.

Судьба Яковлева сложилась трагично. Он полюбил крепостную крестьянскую девушку, работавшую у него кухаркой. Их связь длилась долгие годы, и Иван Яковлевич по своей инициативе решился жениться на ней, предварительно выкупив её у помещицы, которой его невеста принадлежала по закону. Пока длилась переписка с помещицей, друзья Яковлева, полагая, что они для его же пользы обязаны предупредить брак дворянина с крепостной, послали без его ведома к помещице письмо с просьбой спасти их товарища из рук «твари», опутавшей Ивана Яковлевича. Помещица поверила наговорам и потребовала возвращения экономки, отказав в разрешении на брак. Та не могла ослушаться приказа, а Яковлев вскоре покончил с собой, перерезав горло бритвой.

Крепостническая действительность – вот подлинный виновник безрадостного существования слабоумного мальчика, крестьянской девушки, не сумевшей найти верную дорогу в жизни, талантливого врача Яковлева. Именно крепостническое сложение жизни сломило первоначальные убеждения Антонушки, нравственный бунт которого приобретал социальный характер и не мог иметь успеха. Либо смирись, либо гибни – такова альтернатива, жёстко поставленная всей системой взаимоотношений человека и среды. Чернышевский значительно позднее сможет осмыслить причинную связь описанных им событий, но первый толчок к непредвзятому их восприятию получен именно в детстве.

Мученичеству девушки, движимой глубоко нравственным чувством, описаниям юродства Антонушки и трагической судьбы врача противостоит рассказ о Матвее Ивановиче Архарове. «Он был очень богомолен и благочестив, говорил о божественном» – за этой внешней характеристикой следуют разоблачающие подробности из жизни типичного крепостника в своей семье, «урода и тирана». Его жена, Александра Павловна, «благородная, почтенная женщина», «умная и очень рассудительная», стала жертвой грубого произвола и самодурства.[118] «Собираются они в Киев да в Москву Богу молиться, – передаёт Чернышевский рассказ Пелагеи Ивановны, – мало места ему, дураку, в саратовских-то церквах, – просторные, хотя во весь рост растягивайся на полу-то по будням-то: просторно, никого нет, – и полы-то каменные: хоть пробей лоб-то, коли усердие есть, можно, камень-то здоровый, выдержит. – Тащит Александру Павловну с собою, да и только. – „Да что ж мне ехать, – она говорит, – когда не на что тебе одному. Зачем я поеду?” – „Ах ты подлячка! Да разве ты не жена? Я за твою душу-то должен отвечать. Да и сладко ли мне будет смотреть, как ты в аду-то будешь сидеть?” – Вот тебе и резон. Так и взял с собою. И натерпелась же она мученья в этой дороге! Сам ест как следует, а её сухими корками кормит. Это, говорит, лучше для душевного спасения. – Ну, недостаёт её терпенья, – да и смешно уж ей с горято. Говорит: – „Матвей Иванович, что ж это, меня корками спасаешь, а сам ешь как следует, – ты бы уж и себя-то спасал”. – „На тебе много грехов, говорит, тебе надобно смирять себя постом и умерщвлением плоти, а мне уж нечего, на мне грехов нет никаких”. Так ведь и говорит, дурак. Праведник какой завелся. – Лошадёнка плохая, – как дождик, чуть дорога в гору, она и становится. – Что же вы думаете? – Сам сидит, а жену гонит с телеги: „Слезай, говорит, лошади тяжело, ступай пешком”. – „Матвей Иванович, ты в сапогах, да и то не слезаешь, а я в башмаках как буду идти по такой грязи?” – „Мне, подлячка, можно сидеть, на мне грехов нет, а тебе надо пешком идти, чтобы усердием этим искупить свои грехи”. – Так и сгонит с телеги, и идёт она пешком по дождю да по грязи. Вот они какие праведники-то. У них у всех сердце жестокое. В них человеческого чувства нет» (I, 622–623).

Право измываться над женщиной Архаров получил благодаря веками утвердившейся домостроевской традиции безусловного подчинения женщины в семье. Подкреплённое крепостничеством и освящённое авторитетом церкви это подчинение и зависимость доходили порою до изуверства, поражавшего воображение юного Чернышевского. Уже в детские годы он получил возможность сопоставлять случаи различного отношения к женщине. «Семья наша была дружная, никто в ней не любил делать неудобного для других» (I, 594), «мои батюшка и дядюшка никогда не говорят своим жёнам сколько-нибудь грубого или жёсткого слова» (I, 625) – с одной стороны, и примеры жестокого тиранства, к тому же лицемерно прикрываемого благочестием, праведничеством и благопорядочностью – с другой. И хотя под влиянием Чернышевских-Пыпиных-Голубевых М. И. Архаров перестал тиранить жену, всё же дух иезуитства, фанатизма остался в нём навсегда, «и только Александру Павловну жаль, заел её век» (I, 632).

Деревенская девушка, потерявшая сестру и брошенная на произвол судьбы, честная женщина, полюбившая врача и лишившаяся личного счастья только потому, что была «крепостной девкой», благородная и образованная Александра Павловна Архарова, ставшая жертвой безнаказанных истязательств мужа-изувера – таковы наводившие на размышления своею подавляющей обыденностью факты крепостнической жизни, выводимые из «фантастической» части воспоминаний Чернышевского о детских годах.

Итак, события фантастического, сказочного свойства – и это было особенностью их бытования – корнями уходили в живую действительность, ею объяснялись и сквозь её призму растолковывались.

Далее в автобиографии существенное место отводилось уже описанию фактов «действительной народной жизни». «Всякая история, обещаясь рассказывать жизнь народа, – иронически пишет Чернышевский, – вместо того рассказывает жизнь правителей, чего обещается не делать. Стало быть, и моя история поступит так же» (I, 648).

Приступая к характеристике «верхов» саратовского общества, Чернышевский логично переходил от повествования о жертвах зла к рассказу о носителях зла, осмысленных как родовое, типическое явление. Одним из первых правителей Саратовской губернии был Алексей Давыдович Панчулидзев – «Людовик XIV моей саратовской истории» (I, 651). Светские балы и праздники, кутежи, бесконечные увеселения, которым предавался губернатор и его ближайшее окружение, обнаруживали паразитизм и тунеядство власть имущих. Праздный образ жизни правящей элиты резко контрастировал с трудовой обстановкой, наблюдаемой Чернышевским в семье, и не мог не пробудить критического отношения и оценки. Саратовцы знали об истинных источниках губернаторских доходов, слагающихся из незаконных денежных афер, взяток и обираний простаков. О времени Панчулидзева, начальствовавшего до 1826 г., Чернышевский судил лишь понаслышке. Но он был знаком с людьми, ставшими жертвами губернаторского произвола и по их судьбам мог самостоятельно судить о характере правления саратовского самодержца. С семьей Чернышевских дружила некая Катерина Егоровна, «очень добрая, кроткая, по тогдашнему времени очень образованная женщина». После смерти её отца осталось около 40 тысяч рублей, но по малолетству Катерина Егоровна не могла распорядиться наследством и его принял на себя в долг губернатор. Разумеется, деньги не были возвращены, и бедная женщина осталась ни с чем.

У другого саратовского губернатора сын сделался грабителем и убийцей – «и ничего, Саратов благодушествовал». Сначала убивали ночью, затем распространили свои занятия на время рассвета и сумерек, а потом стали резать людей уже при дневном свете, «особенно хорошо и много резали на площади Нового Собора». «„Нельзя, губернаторский сын”, – говорила полиция. – „Что делать, губернаторский сын”, – говорил город. И благодушествовали <…>. Это было уже в 40-х годах, в губернском городе, на главных улицах и площадях города» (1, 655–656). Чернышевский рассказал и другой памятный ему случай, когда тот же герой однажды вздумал упражняться из окна губернаторского дома в стрельбе из ружья по каблукам туфель прогуливавшихся в соседнем саду женщин, «но не удалось: пуля вошла в землю довольно далеко от пятки, для которой предназначалась, – четверти на две промахнулся» (I, 657). Подвиги не в меру развеселившегося балбеса закончились тем, что отец принёс сына «на алтарь отечества», то есть «написал письмо, в котором говорил, что вот сам доносит о беззакониях своего сына, пусть делают с сыном, что хотят, хоть казнят смертью, он, отец, будет рад. Сына отправили из Саратова на Кавказ». Последняя фраза – лучший сатирический комментарий ко всему эпизоду об удалом разбойничке.

В годы детства Чернышевского произошёл и такой курьез. Однажды старушки из окружения Пелагеи Ивановны обнаружили, что по вечерам на незаселённой Соколовой горе теплится огонёк, и решили: быть скоро в Саратове святым мощам. Через некоторое время окружили дом, в который забрались пограбить какие-то неизвестные люди, и на месте преступления нашли офицерскую шпагу с фамилией владельца. Им оказался Баус, один из четырёх частных приставов города. Как выяснилось, логовом банды, во главе которой стоял блюститель порядка, была небольшая пещера на Соколовой горе. «Смотри-ко что вышло, – говорили мои старушки: – а мы совсем не то полагали на Соколовой-то горе» (I, 660).

Однако преступления должностных лиц, как свидетельствуют документы, зачастую скрывались. Арестованный Ф. Я. Баус после расследования его дела в саратовской уголовной палате и сенате был признан виновным лишь в превышении служебных полномочий, а обвинение в соучастии с грабителями, несмотря на прямые улики, осталось недоказанным.[119]

Среди детских впечатлений о нравах тех, кто имел власть или деньги, память Чернышевского удержала жуткий в своих подробностях рассказ о жестокости помещика Баташова. Узнав от соседа, что крестьяне, бывшие у того на оброке, высказали своё нежелание жить вместе с барином, потому что ожидали от него перемен к худшему («ты нам люб, когда не станешь жить с нами; а хочешь с нами жить, так не люб», – говорили ему мужики), Баташов перекупил у него деревеньку, чтобы «наказать разбойников». «Купил я вас, – сказал он собравшимся на сход крестьянам. – Вы своему прежнему помещику сказали, что он не люб вам, ну, а мне вы не любы», – и он приказал своей дворне вынести из крестьянских домов мужицкие пожитки и уложить на заранее пригнанные телеги. Затем по его распоряжению обложили избы соломой и подожгли, а крестьян насильно развезли по другим принадлежащим их новому владельцу деревням. На следующий день пожарище расчистили, и на образовавшейся поляне Баташов приказал разбить палатку, в которой изволил отобедать вместе с гостями после охоты (XII, 592–595).

Памятным на всю жизнь оказалось для мальчика посещение с одним из своих дальних родственников саратовского купца Корнилова. Дом Корниловых в те годы считался самым большим в городе после трех или четырех казенных зданий – «в два этажа, 18 окон на нашу улицу и 7 окон на Московскую улицу. Угол дома был закруглён и поднят куполом, выкрашенным зелёною краскою, между тем как остальная тоже железная кровля была красная» (I, 693).[120] Нарядный фасад скрывал между тем грязное, скупое, гнусное и никчемное существование людей, едва ли не самых богатых в Саратове. Глава семейства Степан Корнилыч ютился в маленькой комнатке и встретил гостей в нанковом халате, засаленном до того, что «только пониже колен можно было рассмотреть зелёные полоски по жёлтому полю, а с колен до самого ворота все сливалось в густой изжелта-чёрный цвет от толстого лака жирной грязи». С гоголевской наблюдательностью описывает Чернышевский, как хозяин, вздумавший угостить пришедших чаем, потными и грязными руками (такие «даже у меня редко бывали после игры в бабки») долго растирал крупинки чая, подостлав давно не стиранное полотенце, в которое только что высморкался, затем получившиеся три щепотки влажного от пропитавшегося пота порошка всыпал в чайницу и, проведя полотенцем по вспотевшему лицу, стал вытирать всё тем же полотенцем чашки. Далее следует сцена избиения подвыпившего хозяина его женой, налетевшей на него, «как ворона на падаль». Старуха била его туго скрученным из большого шейного платка жгутом, не разбирая места; «удары сыпались по затылку, по темени, по вискам», а потом погнала его пинками в чулан и заперла там. На слова Никиты Панфилыча, с которым Николай Чернышевский пришёл в гости к Корниловым, она горько пожаловалась, что уже 60 лет муж жестоко истязает её: «уж я тебе показывала, <…> Смотри, где серьги-то!» В одном ухе серьга была вдета на половине, в другом выше половины, – и точно, ниже не было для них места: нижние половины ушей были в клочках, глубоко изорваны, чуть не до самого корня. Но ходить без серёг зазорно женщине, и потому как муж вырывал серьги с клочком ушей, Прасковья Петровна отыскивала подальше от отрывной каймы и повыше новое место для этого необходимого украшения. На каждом ухе было десятка по полтора следов этих прежних положений». Старуха вымещала на Иване Корнилыче прежние поругания. Однако во всем остальном она была точно такой же, как её муж. Скупость её дошла до такой степени, что ей жалко стало накопленного золота даже для детей, и она тайком зарыла деньги в землю. После её смерти родственники так и не отыскали клада, доставшегося, как гласила саратовская молва, купившему дом лавочнику Сырникову, который вскоре сделался вдруг богатым и удачливым купцом (I, 697–698).

В воспоминаниях Чернышевского о юношеских годах история «общественной жизни Саратова» включала и ряд эпизодов, изображающих народ в его отношениях к властям. Однажды в детстве он наблюдал сцену преследования полицейским и несколькими будочниками большой толпы молодых и крепких мужчин, участвовавших в кулачном бою на Волге. Такие бои запрещались, и один вид представителя власти обратил бойцов в паническое бегство. Отважные, разгоряченные боем люди «вдруг бегут, как зайцы, от нескольких завиденных вдали крикунов, которые не смели бы подойти близко и к одному из них, если б он хоть слегка нахмурил брови и сказал: назад! – не посмели бы, потому что он один сомнёт их всех одним движением руки» (I, 663). Такое поведение противоестественно, нелогично, но у жизни своя логика, по которой, поясняет Чернышевский, волк есть овца, медведи – телята, дуб это хилая липа, свинец есть пух, белое есть чёрное. В те годы Чернышевскому эта алогичность ещё не понятна, он не знает способов её устранения. Юное сознание лишь фиксирует само событие, наводящее на размышление о причинах столь беспрекословного подчинения сильных людей какому-то будочнику-замухрышке.

В красивом и живописном городе Саратове люди не жили счастливо. А что город был действительно живописен, свидетельствуют содержащиеся в автобиографии описания, которые можно отнести к лучшим в мемуарной и даже художественной литературе о Саратове. Приведём некоторые. «Горы огибают Волгу полукругом, имеющим верст 20 по берегу в длину, верст 5, 6 в глубину по своей середине. Саратов лежит в этом амфитеатре на предгорьи северной стороны; местность живописна. Соколова гора, – так называется та часть стены амфитеатра, к которой прилегает Саратов, – видна со всех улиц города. Она подходит полною своею высотою к самому берегу реки, – отвесным обрывом, – это так обрезал её напор течения в разлив реки, когда вода поднимается на несколько сажен по этому обрыву. Когда вода спадает, остаётся между обрывом и водою узкая, но довольно пологая полоса прибрежья. Противоположный конец амфитеатра синеет далеко мысом, врезывающимся в Волгу»; «Амфитеатр гор прекрасен. На 25, 30 или больше верстах полукруга горы множество лощин, буераков, – и диких, и светлых, весёлых, – иные из них прелестны. Мне помнится, например, Баранников буерак <…>. В очень многих лощинах и ущельях гор – сады; и по предгорью внутри амфитеатра много садов <…>. Верстах в 3,4 от берега Соколова гора спускается в глубину амфитеатра довольно отлого; весенняя вода с северного края амфитеатра, нашедши небольшой перегиб в отлогости спуска, обратила его в глубокий овраг; этот овраг и отделяет предгорье, принадлежащее настоящему городу, от горы. Вдоль оврага подъём от берега в глубину амфитеатра ровный, пологий; но дальше к югу предгорье падает к берегу террасою; между террасою и берегом весенней воды идёт полоса с полверсты шириною. Эта прибрежная полоса, крутой спуск террасы, вся терраса занята городом; ещё дальше вниз по Волге, к югу, терраса опять незаметно переходит в дно амфитеатра, – зато само дно поднимается довольно высоким берегом, – и это всё застроено, отчасти уж на моих глазах; ещё дальше начинаются поёмные луга, с небольшими озерами или большими плоскими блюдечками воды, остающимися от разлива. Но до этих мест ещё несколько вёрст от нынешнего конца города. <…> Знакомый, ежедневный в тёплое полугодие, был берег Волги <…>. Что берег играл важную роль в жизни ребёнка, это разумеется; но и вид Волги, хоть я не любил любоваться ею, был тоже родной, – роднее всего, кроме своего двора, моему детству. Окна дома, в котором жили мы, выходили на Волгу. Всё она и она перед глазами, – и не любуешься, а полюбишь. Славная река, что говорить» (I, 672–675).

Следует отметить, что Чернышевский, хорошо знавший неустроенность бытовой стороны города, не сказал в автобиографии ни одного слова о неприглядных подробностях, известных, например, в таких изображениях местных стихотворцев:

Хорош Саратов – загляденье!

Въезжай в него и осмотрись:

На улицах, между строений,

Репьи кустами разрослись.

Порой по улице широкой

Встретишь козу или свинью,

Иль кошки остов одинокий,

Сложившей голову в бою.

Уж если грязь, так грязь такая,

Что люди вязнут с головой,

Но мать-природу обожая,

Знать не хотят о мостовой.[121]

Введённые Чернышевским в автобиографию красочные описания города должны были, по мысли автора, контрастно оттенить главную социально-обличительную сторону повествования. В ярких картинках заключён примерно тот же смысл, какой содержит некрасовская строка в стихотворении «Железная дорога»: «Нет безобразья в природе…» Мы далеки от мысли утверждать, что Чернышевский уже в детские годы осознавал несовместимость красот в природе и безобразий в общественной жизни. Но нет оснований и отрицать полностью возможности возникновения подобных сопоставлений в его формирующемся сознании: настолько эти контрасты были очевидны и лежали на поверхности, бросались в глаза. Биографы не располагают другими материалами, которые позволили бы судить об отношении юного Чернышевского к природе, и они вправе воспользоваться представляемыми автобиографией сведениями именно в том плане, в каком употреблены самим автором, опирающимся на личные детские впечатления. Можно думать, что красоты природы Чернышевский с юных лет зачастую не воспринимал иначе, как через призму пока ешё смутных, не достигших глубокого социального обобщения и лежащих в области христианской идеи любви к ближнему размышлений о человеческом счастье, «о прекрасной и доброй жизни» (I, 671). Может быть, только в этой связи и открывается подлинный смысл заявления Чернышевского, будто в молодости он «не был охотником любоваться» природою, «а в детстве и тем меньше» (I, 673).

«И не любуешься, а полюбишь», – говорит Чернышевский о Волге. Что же заставляло его не любоваться тем, что «роднее всего, кроме своего двора»? Думается, не будет казаться натяжкой предположение о связи этих слов о Волге с тяжелейшими картинами бурлачества. Составляя в сибирской ссылке «Записку по делу сосланных в Вилюйск Чистоплюевых и Головачевой», Чернышевский привёл следующий их рассказ: «Случись бурлаку захворать на судне, стащат его на берег, бросят. <…> Он так и лежит, покуда придёт полиция, подберёт его». И Чернышевский подтверждает эти слова своими воспоминаниями: «Я, когда ребёнком гулял по берегу в Саратове, видел, что в Саратове тогда это было так» (X, 545–546).[122] Эстетическое чувство, в котором трудно отказать автору автобиографии, постоянно оскорблялось наблюдаемыми ежедневно картинами жестокости и произвола. Выводы будут сделаны Чернышевским позже, но материалы для выводов, по его собственному признанию, приготовлялись в детские годы: «У меня есть своя теория, которая одним из своих оснований имеет и моё личное знакомство с обыденною жизнью массы, – а значительная доля этого знакомства приобретена мною ещё в детстве» (I, 643).

Другим важнейшим источником, содержащим сведения о явлениях саратовской крепостнической жизни, являются воспоминания А. Н. Пыпина. «Уже тогда, в моём раннем детстве, передо мной мелькали, конечно, мало сознаваемые, но тем не менее производившие тяжёлые впечатления, – писал двоюродный брат Чернышевского, – <…> мрачные картины насилия, жестокости, подавления личного и человеческого достоинства. Случалось слышать, а иногда и самому видеть проявления крепостного произвола». Таковыми были сцены «торговой казни» – публичного наказания кнутом, «невыносимо тяжёлое» зрелище рекрутского набора, всенародные экзекуции, которым подвергались солдаты квартировавшего в городе полка. Приходилось слышать и о «бунтах крестьян».[123] Пыпин писал о таких крестьянских бунтах, под которыми власти разумели даже простые мирные жалобы крестьян на невыносимые жестокости помещиков, не говоря уже о более серьёзных случаях неповиновения. На весь край, например, нашумели в 1841 г. волнения крестьян, получившие название «картофельного бунта». Крестьяне Петровского и Кузнецкого уездов отказались сеять картофель на землях, которых не хватало и под зерно. Только с помощью военной силы властям удалось привести «бунтовщиков» «в полное повиновение».[124] К сожалению, мы не располагаем даже косвенными указаниями на знакомство Н. Г. Чернышевского или А. Н. Пыпина с этими фактами народного движения и лишь предположительно можем утверждать, что в юности они могли слышать о подробностях «картофельного бунта» от своих отцов, часто разъезжавших по губернии по делам службы. Может быть, к этим событиям относились слова Пыпина, произнесённые им в юбилейной речи в 1903 г.: «Достигли до слуха рассказы, где в неясных, но мрачных очертаниях виделись тяжёлые стороны тогдашней крепостной жизни, своеволие помещиков, крестьянские „бунты”, убийства».[125]

Крепостные были у Пыпиных (они обслуживали также и семью Чернышевских), но отношения между ними были, по словам А. Н. Пыпина, «дружелюбные», «патриархальные». Ничего похожего на злоупотребление властью в обеих семьях не допускалось.[126] Подобные примеры простых сердечных отношений не могли не служить для Николая Чернышевского доказательством могущественности христианской идеи любви к ближнему как средства решения социальных противоречий. В последующем изложении его биографии мы увидим, что эти идеи играли важную роль в первоначальных размышлениях о «прекрасной и доброй жизни». В результате принятого в семье Чернышевских-Пыпиных воспитания в его основе лежали привычки сообразовываться с реальной жизнью. По словам Чернышевского, «жизнь моего <детства> действительно почти не имела соприкосновения с фантасмагорическим элементом, потому что его не было в жизни моих <родных>, моего народа, которая тогда охватывала меня со всех сторон» (I, 646–647), и мальчик не мог не задумываться над такими сторонами окружающей действительности, которые впоследствии станут предметом глубокого социального анализа, определившего важнейшие черты его революционно-демократического воззрения. В детские годы, в эту «первую, очень важную эпоху развития», такое воспитание «имело важность, – писал сам Чернышевский, – для объяснения моих личных тенденций, моего образа мыслей и моих общественных отношений» (I, 579, 580). То же характерно и для «всего нашего племени», – указывал он, имея в виду разночинную интеллигенцию, составившую в 1860-е годы огромную общественную силу.

Глава вторая. Ученические годы

5. Духовное училище

Первой фразой, написанной Николаем Чернышевским по-русски под наблюдением отца, была: «Академия есть высшее училище».[127] Имелась в виду, конечно, духовная академия, где по разным обстоятельствам не пришлось учиться Гавриле Ивановичу и куда он мечтал определить своего сына. Фраза о духовной академии составляла единый контекст с занявшими в прописях последующее место словами «Бога люби паче всего», подчёркивая общую религиозную основу в воспитании. Фразой об академии, которая должна была запомниться Николаю как первое связное самостоятельное письмо и которой, наверное, предшествовали всякого рода пояснения, Гаврила Иванович пытался внушить сыну необходимость получения высшего духовного образования, возбудить уважение к нему и стремление непременно достичь однажды поставленной цели.

Начальной ступенью на пути в академию являлось духовное училище с шестилетним курсом обучения. За год до поступления Николая в училище отец начал свои занятия с ним – 25 июля 1835 г.[128] Они велись систематически, без больших пропусков, несмотря на огромную занятость Гаврилы Ивановича по службе. Занятия, как это видно из сохранившихся тетрадей, продвигались быстро. Изучение букв русского алфавита и цифр закончилось в три приёма. На оборотной странице третьего листа мальчик уже вывел свою первую фразу. Обычная дневная норма – многократно повторенное до конца страницы выписанное отцом в качестве образца слово (или фраза).

Сначала записывались односложные фразы. Религиозные изречения чередовались с житейскими сентенциями, вроде: «Друг верный неизменен», «Желай всегда доброго», «Истины всегда держись», «Лжи и обмана избегай», «Учение полезно: учись, не ленись», «Честный человек всеми любим», «Счастие непостоянно», «Ешь и спи умеренно», «Юным прилична скромность», «Яства сладкие портят зубы». Вперемешку с ними – сведения научного характера: «Земля есть третья планета», «Философия есть наука», «Шарообразна есть земля». Затем последовали более сложные предложения. 8 сентября: «Повинуйся твоему государю, почитай его и будь послушен законам».[129] Записано, по-видимому, под диктовку, потому что на рукописи нет следов отцовской руки. Нет на нём и даты, – специально отмечались самые значительные сентенции, но дата легко выводится: 2 сентября уроки стали ежедневными, а следующая страничка имела число. Этой записью открывался новый этап в обучении сына, и не случайно Гаврила Иванович, убеждённый монархист, продиктовал фразу о повиновении государю. Подобно начальным словам об академии и Боге, это нравоучительное изречение, преследующее цели первого политического воспитания, втолковывалось юному Чернышевскому в качестве непреложной истины. С опровержения именно этой догмы начнёт Чернышевский свое политическое самообразование в студенческие годы.

Последовавшее затем предложение также заслуживает особого внимания: «Любовь к славе есть главнейшая страсть всех вообще людей». Фраза записана, вероятно, под диктовку отца и датирована 9 сентября 1835 г. Думается, фраза проливает свет на черту характера Гаврилы Ивановича, которая, при его скромности, не часто обнаруживала себя и осталась не замеченной современниками-мемуаристами: стремление к почётной известности, признанию заслуг и способностей. Он не был честолюбцем, но славы не сторонился и не считал «любовь к славе» чем-то зазорным, достойным порицания, как это видно из его наставлений сыну. В течение 1835 и 1836 гг. фраза о славе повторится в тетрадях ещё восемь раз, с неё Гаврила Иванович начнет обучение сына переводу с русского на латинский язык.[130] Среди тщательно отобранных предложений для изучения греческого языка в сентябре 1839 г. находим и о славе: «Богатство тленно, слава бессмертна».[131] Подобное отношение к славе будет унаследовано молодым Чернышевским вполне, и биографу важно сразу указать на источник происхождения довольно многочисленных высказываний Чернышевского о личной славе, понимаемой с возрастом, как увидим далее, в идейной связке со служением отечеству. С детства внушая Николаю мысли о славе, Гаврила Иванович, по всей вероятности, выражал тем самым желание видеть сына достигшим более высоких почестей, нежели испытал сам в своей жизни, ограниченной сферой саратовской деятельности, но и в этих пределах он получил самые высокие и почётные для священника должности, какие только существовали в то время в саратовской епархии.

10 февраля 1836 г. (в 11 часов 50 минут утра, как значится в рукописи) Николай под руководством отца приступил к изучению латыни.[132] Через полгода он уже переводил с русского на латинский и обратно довольно большие периоды. Таким образом, ко времени поступления в духовное училище он был достаточно подготовленным учеником: хорошо читал и писал, знал начальную латынь – основной язык духовных наук.

В биографической литературе существует мнение, согласно которому Гаврила Иванович вынужден определить Николая в училище, иначе ему, как сыну духовного лица, грозила солдатчина.[133] Действительно, соответствующие постановления относительно детей церковных служителей в то время уже существовали, и Г. И. Чернышевскому они были хорошо известны. Сохранился подписанный им официальный документ, по которому указом от 12 июня 1831 г. «предписывается обратить в военную службу» тех, «кто из лишних по штату послушников не имеет священнослужительского звания».[134] Распоряжение основывалось на утверждённом царём докладе синода от 10 мая того же года и распространённом саратовской консисторией по епархии 12 июня, где указывалось, что в целях увеличения числа священнослужителей «с достаточным образованием» необходимо оставить в духовном ведомстве лишь «всех обучающихся ныне в высших и низших учебных заведениях», и «без расстройства для духовной части могут быть обращены в военную службу все дети священно– и церковно-служительские, остающиеся без мест в епархиальном ведомстве, включая в сие число и тех, кто исключены из духовных училищ и семинарий за неуспешность, за непорядочное поведение или только по прошению уволены из училищного ведомства, не проходя в семинарии курса богословских или философских наук». По-видимому, именно этот последний документ имел в виду Ф. В. Духовников, когда писал о распоряжениях правительства брать в солдаты детей духовного звания. Однако при этом не учтено важное обстоятельство, выясняемое через тогдашние архивы. Возраст забираемых в армию детей устанавливался от 15 до 40 лет, и в тексте указа содержался пункт, имеющий прямое отношение к Гавриле Ивановичу и его сыну: «Ежели родители в таковых же летах <т. е. в 50-летнем возрасте> не имеют более одного сына, и он по сим правилам должен был бы поступить в военное ведомство, то оставить сего единственного или последнего сына для призрения их старости».[135] Пятнадцатилетнего возраста Николай достигал в июле 1843 г., и в том же году отцу исполнялось 50 лет. Следовательно, солдатчина никак не угрожала Николаю Чернышевскому. Решение протоиерея Чернышевского поместить сына в училище продиктовано иными соображениями: дать ему необходимое духовное образование.

Биографы, ссылаясь на документальные материалы, называют две различные даты поступления в духовное училище. 5 сентября и 15 сентября 1836 г.[136] Проверка по первоисточникам подтвердила вторую. В «Ведомости об учениках вновь поступивших в Саратовское духовное уездное и приходское училище сего 1836 года» записано под № 4: «Николай Чернышевский, Нерукотворно-Спасской церкви протоиерея Гавриила сын, от роду 8 лет, сентября 15». В графе «Кто каких при первом испытании оказался способностей» отмечено: «Очень хороших». Далее указано, что он зачислен во 2-й класс 1-го училища, а в графе «Кто уволен в дом родителей для обучения» читаем: «В доме».[137] Последние два пункта нуждаются в пояснении.

Саратовское духовное училище по многочисленности учеников было разделено на равноценные 1-е и 2-е уездно-приходские училища. Приходское состояло из двух параллельных одинаковых классов, 1-го и 2-го, с двухлетним учебным курсом. Затем ученика переводили в уездное училище, сначала в низшее (двухгодичное) и, наконец, в высшее (тоже двухгодичное) отделения. Прошедших полный шестилетний курс училищных наук передавали в семинарию. 2-е училище располагалось в семинарском здании против Старого Собора,[138] 1-е, куда был зачислен Чернышевский, – в другом здании.[139]

Правом обучаться «в доме» пользовался не один Николай Чернышевский: в 1836 г. их по училищу, насчитывавшему 775 человек, числилось 22.[140] Единственная преграда, которая ставилась родителям, пожелавшим самим содержать и учить своих детей, была сформулирована в предписании следующим образом: «Не увольнять в дома родителей, живущих не в том же месте».[141] До 24 августа 1836 г., когда саратовское семинарское правление получило это новое указание, не существовало для Чернышевских и такого препятствия. Относительно малый процент обучавшихся в домах родителей объяснялся исключительно материальной стороной: содержание сына в училище обходилось намного дешевле. Да и образование в объеме училищной программы могли дать своим детям далеко не все. Таким образом, указание биографов, будто Г. И. Чернышевский добился зачисления сына на домашнее обучение благодаря своему начальственному положению среди духовенства епархии, не имеет под собой никаких оснований.[142]

Пометка об увольнении «в дом родителей для обучения» – самое важное звено в биографии Чернышевского-ученика. Занимаясь дома под началом опытного педагога, каким был его отец, Николай ограждался от воздействия начётнической системы обучения, грубости учителей и вредного влияния со стороны некоторых детей, как пишет мемуарист, «не отличавшихся хорошей нравственностью».[143] Гаврила Иванович был хорошо осведомлён относительно процветавших в училище безобразиях, хотя его училищная служба прекратилась еще в 1830 г.: он неоднократно наведывался сюда и как экзаменатор-ревизор (например, в 1834 г.[144]), и как член консистории.

Запоминающуюся картину царивших в тогдашних российских духовных училищах «порядков» оставил один из современников, приведший сочинённый учениками текст так называемой «Семинариады», первая часть которой посвящена училищным годам:

Вот стул с некрашеным столом,

Скамейки, парты в беспорядке:

На них разбросаны тетрадки,

В грязи весь пол и потолок;

Без стёкол окна, в кои дышит

Порой с Олимпа ветерок,

И на щеках камином пышет

Здоровья розовый цветок.

Во всём здесь хаос первобытный, —

В словах, и в мыслях, и в делах:

Одни твердят урок забытый,

А там хлопочут о лозах,

Шумят, шалят, дерутся, пляшут,

Теснятся, друг на друга скачут…

Всё будто слилось в бурный спор, —

Ну, просто – демонский собор.

Вдруг растворились настежь двери, —

Все разбежались по углам.

Вошёл учитель – присмирели

И мигом сели по местам.

Нотатки[145] подали. Учитель

Их взял и начал разбирать.

Он настоящий был мучитель…

Без оправданья начнёт драть

Он всех незнающих урока,

И этим чудно исправлял

Неисправимые пороки.

Он первым средством поставлял

Ligneum medicum[146] от лени,

И точно – прав был в этом мненьи.[147]

Это описание относится не к саратовскому училищу, но в нём немало и «саратовского» колорита. В этом убеждают рассказы современников и документы. «Когда учитель входил в класс, – вспоминал один из прошедших полный курс училищных „наук”, – то брал со стола нотатки и приказывал сечь учеников, имеющих отметку ns (nesciens – незнающий). Сечение производили обыкновенно дежурные ученики, сильные, рослые, которые ничему уже не учились и не подавали никакой надежды на успехи, но которые наводили на всех страх своим сечением. Весь интерес их школьной жизни заключался в розгах». Обычно дежурные (авдиторы) брали взятки со своих товарищей, и те, пока были деньги, на время уберегались от розог. Учителя тоже секли, «мы так и звали их живодёрами». В качестве поразительной изобретательности училищного начальства «в деле сечения» в цитируемом источнике приводятся такие факты из письма ученика высшего отделения саратовского училища Петра Соколова от 14 июля 1839 г.: во время экзаменов «пред Пасхою сего года» ректор училища Амалиев приказал «распарить три пары лоз в молоке с перцем и вином» и жестоко высек ученика, так что тот «за полмертва вытащен был из класса и лежал с час без чувств».[148]

И. Палимпсестов вспоминал, как по какому-то случаю похвастался, что ни разу не сечён. «„Поди, друг мой, – сказал ему учитель, – посекут; иначе ты будешь гордиться перед товарищами; а гордым Бог противится и только смирным даёт благодать”. Ну и посекли».[149]

Даже в официальные отчёты проникали сведения о неблагополучном состоянии училищ. В 1828 г. ректор училища Н. Г. Скопин извещал семинарское правление: «На классе чистописания ученикам не только невозможно разложить тетради на столах и писать, но и свободно сидеть нельзя, так что многие из них помещаются на полу». Ректор семинарии Спиридон, ревизовавший училище в 1834 г., писал в отчёте: «В училищных комнатах и классах тесно и стеснён воздух, многие из учеников, по недостатку средств купить, не имеют учебников». Ничего не изменилось и через 14 лет: в записке профессора семинарии Петровского, которому поручили ревизовать училище в 1848 г., сказано, что «у десяти учеников бывал один только учебник», в классах же доходило до 200 учеников в каждом.[150]

В отчёты попадало далеко не всё. «Зимой нам была сущая беда, – вспоминал бывший ученик саратовского училища в 1834–1840 гг.: – двери разбитые, а часто их не было и совсем; звеньев в окнах не было и наполовину; печей не было и в помине, а если и были где, то развалившиеся. Об отоплении не было и речи не только в училищах, но и в семинарии. Все сидели как пришли, вдобавок к большому горю снимали шапки. Поднимется, бывало, метель, вьюга, в классе вертит снежный вихрь и несёт из окон в дверь… Мы мёрзнем, и сидим, конечно, без шапок, жарко было только тем, кого пороли». Что касается учителей, то самым добрым мемуарист назвал Гиацинтова, в классах же, где учителями были инспектор Архангельский и Церебровский,[151] творилось такое, что было «выше всякого описания», «в училище нашем почти каждую минуту можно было слышать самые отчаянные крики: то в том классе секли, то в другом, то разом во всех вместе».[152] На третьем году пребывания Н. Г. Чернышевского в училище случилась история, просочившаяся в официальные документы в следующих подробностях. 12 апреля 1839 г. 11 учеников низшего отделения семинарии и два из высшего отделения 1-го училища (Россов и Казанцев) подали на имя архиепископа прошение, в котором «прописали: в продолжение окончательной трети училищного курса г. инспектор училищ Гавриил Архангельский по различным притязаниям, соединённым с угрозами жестоких наказаний и под тем предлогом, что ему дана власть над поведением каждого из них и потому, что он будто бы имеет полное право переводить в семинарию, кого ему угодно и также кого ему угодно оставить, взял с них всех 261 р. 50 коп.». Ученики прибавляли при этом, что «тех способов, посредством которых он истязывал от них деньги, подробно описывать стыдятся, потому что они были низки и постыдны». Среди семинаристов, подписавших прошение, – Александр Благосветлов (старший брат Г. Е. Благосветлова), с которого инспектор получил 17 р. 35 коп. Епископ Иаков постановил «благочинному Чернышевскому присматривать известным ему образом под рукою за учащими, дабы не брали они никаких с учеников поборов, от которых могут произойти самые вредные последствия и для просвещения, и для нравственности по духовному святилищу наук». Таким образом, дело Архангельского было хорошо известно в семье Чернышевских. 16 августа Иаков наложил резолюцию: «Архангельский не должен подавать повода на жалобы».[153] Иными словами, инспектор-взяточник и растлитель оставался на своём месте и мог спокойно, только осторожнее теперь, продолжать поборы и притеснения. Такой поворот дела, слишком благополучный для инспектора, не устраивал учеников-разоблачителей, которые, конечно, сразу же стали главной мишенью для ответных ударов всесильного Архангельского, и они уговорили ещё одну жертву инспекторского «внимания» – ученика низшего отделения семинарии Николая Левитского – подать жалобу на Архангельского «о насильственных» со стороны инспектора действиях. На этот раз епископ вынужден был принять более суровые меры и резолюцией от 5 ноября отстранил Архангельского от инспекторской и учительской должностей.[154]

В списках училища Чернышевский числился до 1842 г. Занятий он не посещал, являясь лишь на экзамены. Из года в год он успешно переходил в следующие классы с неизменной аттестацией: «способностей и успехов весьма хороших» или «очень хороших». Об этом свидетельствуют «Ведомости об учениках обоих Саратовских духовных уездно-приходских училищ, обучавшихся в домах родителей».[155]

Архивные документы позволяют установить объем училищной программы. В первых двух классах ученики должны уметь читать на славянском языке из «Псалтиря» и «на гражданском» – из «Нового Завета»; знать имена речи из российской грамматики; уметь складывать и вычитать простые числа; иметь начальные сведения из нотного чтения. В низшем отделении учеников знакомили с основами латинской и греческой грамматики, изучали катехизис и церковный устав, углубляли знания по славянской грамматике и арифметике. Программа высшего отделения дополнительно к этим предметам включала сведения из географии («общие понятия о гражданских обществах и их образах правления и о вероисповеданиях, общий обзор Европы в физическом и политическом состоянии»), из священной истории (например, «царствование Саула, Давида, Соломона и общий взгляд на пленение вавилонское»). Обязательным условием для выпускников училища являлся перевод довольно сложных текстов с латинского и греческого языков.[156]

Из архивных же источников выясняется полный состав учителей, принимавших у Чернышевского экзамены. В первых два учебных года (1836–1838) это был Иван Ливанов, которому в 1838 г. исполнилось 22 года. Воспитанник пензенского и саратовского училищ, он два года учился в Саратовской семинарии и зачислен на должность учителя 2-го класса 1-го приходского училища с 14 августа 1834 г.[157] В следующие два года (низшее отделение 1-го уездного училища) латинский язык принимал сначала Николай Вазерский (в 1838/39 уч. году), затем Матвей Надеждин (род. в 1821 г., выпускник Саратовской семинарии), греческий – Николай Гиацинтов (род. в 1813 г., учился в Пензенской семинарии, образование завершил в Саратове[158]). В высшем отделении главными экзаменаторами были Николай Вазерский (латинский язык) и Пётр Сокольский (по греческому языку). Первый исполнял также должность инспектора (назначен после истории с Архангельским). Он родился в 1812 г. и после окончания Саратовской семинарии рукоположен во священники. Петр Сокольский (род. в 1820) был сыном саратовского протоиерея, в училище начал преподавать ещё будучи семинаристом, а учителем греческого языка был назначен 15 июля 1840 г.[159] О нём писал его бывший ученик, что он за гривенник отпускал своих учеников с уроков.[160]

Ректором училищ во всё время числился Григорий Николаевич Амалиев (1800–1872). С 1811 по 1814 г. он учился в Пензенской семинарии – в одно время с Г. И. Чернышевским, затем перешёл в Астраханскую, по окончании которой поступил в Петербургскую духовную академию. Первое время после академии он преподавал в Астрахани, а с 1831 г. жил в Саратове. Ректором его назначили в сентябре 1832 г. Дьяконский сын, окончивший академию со степенью магистра, он пренебрёг учёной карьерой, и после смерти жены постригся в монахи (в 1839 г.) с наречением имени Гавриил.[161]

Из приведённых данных об учителях-экзаменаторах Чернышевского видно, что никто не мог соперничать с Гаврилой Ивановичем в знаниях и преподавательском опыте. Но этого мало. Разработанная им система обучения сына во многом преодолевала схоластические методы и приёмы, укоренившиеся в учебных заведениях, и максимально учитывала индивидуальные особенности восприятия знаний. Он совершенно отказался от зубрёжки, не считал нужным «морить детей за книгами». Взятые в кавычки слова принадлежат Ф. В. Духовникову, который приводит в доказательство любопытный фрагмент из воспоминаний И. Н. Виноградова:[162] «„А где Коля?” – спрашиваю я мать Николая Гавриловича, зашедши раз к Чернышевским. „На дворе или на улице играет, – отвечала она, – сколько раз говорила отцу, чтобы он отдал его в училище. Что баловаться ему дома? Нет, и слушать не хочет; только и говорит, что Коля знает больше, чем все ученики второго класса. У вас ведь в училище учатся до обеда и после обеда, а он уроки, что задает ему отец, недолго учит: больше читает или играет”».[163] Особое внимание Гаврила Иванович уделял изучению языков. Составляя учебную программу для сына, он выходил далеко за пределы требований духовной школы. В этом отношении показателен следующий пример. 16 марта 1836 г. ректор училища получил из семинарского правления «Предписание» за № 184 с заключением о неудовлетворительности занятий древними языками: «Переводы большею частью делаются учениками из книг языческого учения и при том таких, которые заключают в себе пустые басни и посмешки – не только бесполезные для нравственности, но, можно сказать, и вредные особенно для юношей». Впредь строжайше предписывалось «поставить в обязанность учащим по латинскому языку для упражнений с русского на латинский и обратно назначить, вместо языческих басен, из книг нравственного и религиозного христианского содержания, дабы дети, познавая язык, вместе напитывались и духом и мыслями христианскими».[164] Распоряжение начальства, разумеется, неукоснительно исполнялось, как это видно из содержания учебных программ училища. Так, на годичных испытаниях 13 июля 1839 г. Николаю Чернышевскому было предложено перевести «с греческого языка на российский из послания Святого Апостола Павла ко евреям».[165] Однако Г. И. Чернышевский не ограничивался религиозными текстами и не придерживался хорошо ему известных директив, продолжая заниматься с сыном по прежней системе, разработанной им, по-видимому, в бытность преподавания в училище в 1820–1830 гг. В ученической тетради Николая за 1840 г. мы находим переводы почти 50 басен, среди них «Волк и козлёнок», «Черепаха и осёл», «Ястреб и крестьянин», «Трость и дуб», «Обезьяны и двое путешествующих», «Коза и тюльпан», «Волк и пастухи», «Колпак и человек», «Волк, собака и пастух», «Соловей и кукушка», «Свинья и певица», «Колос хлебный», «Петух и вор».[166] Как видим, Гаврила Иванович решительно отказался от внедряемых официальной властью методов обучения, засушивающих ум и душу. Не противопоставляя басни религиозным текстам, отец Чернышевского стремился сблизить духовное обучение с жизнью. Такой взгляд на духовное образование вполне согласовывался с общим укладом семьи Чернышевских и способствовал зарождению широких, не стесняемых искусственными рамками представлений о мире.

Занятия древними языками шли с опережением и существенным углублением училищной программы. Помимо обязательных текстов (например, из книги Корнелия Непота «Сочинения о жизни славнейших полководцев»), Николай переводил «Энеиду»,[167] «Речь в сенате в январские календы о полевом законе против Сервилия Рулла, трибуна народного» (с 14 по 21 октября 1841 г.), «О межевом законе против Сервилия Рулла, трибуна народного. Речь шестнадцатая») с 30 октября 1841 по 31 мая 1842 г.), начат перевод (до 26-й главы) «Трёх рассуждений Цицерона о ораторе, посвящённые брату его, Квинту» (с 6 мая 1842 г.).[168]

Ученические тетради носят следы строгого чтения и проверки. Гаврила Иванович требовал от сына точности перевода, ясности и четкости стиля. Настойчивость ученика в поисках лучших оборотов и выражений радовали его. «„Удивительно, как Коля чисто по-русски передает мысль греков”, – восхищался часто Гавриил Иванович».[169] Стремление к чистоте и красоте слога порождало критическое восприятие печатных текстов. Со слов очевидца биограф передает следующий эпизод. «У Николая Гавриловича была книга: „История римского народа” Роллена в переводе Тредьяковского, которая поражала его плохим слогом. Целые вечера проводил он со своим товарищем в том, что говорил сам и заставлял говорить его, как бы лучше выразиться. Когда же он, выучившись французскому языку, достал подлинник этой книги на французском языке, то сличал его в продолжении почти целой зимы по вечерам с переводом Тредьяковского, в чем часто участвовал его товарищ В. Д. Чесноков».[170] Именно в эти годы у Чернышевского начала развиваться та способность к научной оценке попавшего в его поле зрения факта, о которой он говорил впоследствии: «Я один из тех мыслителей, которые неуклонно держатся научной точки зрения <…> Таков я с моей ранней молодости» (XV, 165).

В круг лингвистических занятий Чернышевского скоро вошли языки, вовсе не предусмотренные в училищах: французский и немецкий. В «греческой» тетради 1839–1842 гг. сохранилась запись (вероятно, 1841 г.) с перечнем языков и какими-то цифрами, обозначавшими, по-видимому, подсчет дней и страниц. В этом перечне: немецкий, французский, славянский, греческий, латинский, русский.[171] В домашней библиотеке Г. И. Чернышевский держал книги на немецком и французском языках, последний он знал хорошо. По-немецки Николай совершенствовался у немца-колониста Б.X. Грефа, учителя музыки, бывавшего в доме Пыпиных.[172] Французским начал было заниматься в частном пансионе Золотарёвых,[173] но там уделяли внимание, прежде всего, грамматике и произношению, а юный Чернышевский преследовал сугубо практические цели, и он начал заниматься языком самостоятельно.

В изучении иностранных языков Чернышевский пользовался рекомендованным, по всей вероятности, его отцом методом, который впоследствии советовал многим. Брался хорошо известный текст (например, «Евангелие») на незнакомом языке и тщательно разбирался, на произношение и тонкости грамматики время не тратилось, и он быстро выучивался переводить с незнакомого языка. «Если б я тратил время на глупости французской грамматики, – объяснял он однажды сыновьям свой способ изучения языков, – я не имел бы досуга вникать в смысл французских выражений. Терминология французского языка по тем отраслям знаний, которые меня интересовали, известна мне, как хорошим французским специалистам этой отрасли знания. И, например, историческую книгу на французском языке я понимаю яснее, чем может понимать её кто-нибудь из французов, кроме специалистов по истории. Но я не могу написать ни одной строки по-французски. Тем меньше я способен произнести хоть какую-нибудь фразу так, чтобы француз понял её» (XV, 21).

Тогда же, то есть ещё до семинарии, Чернышевский получил первые сведения из арабского и персидского языков. К изучению первого его побудил, вероятно, Г. С. Саблуков, о котором речь ниже. Персидским письмом, или, по словам Чернышевского, «вопросом о чтении гвоздеобразных надписей», он интересовался по статье в «Энциклопедическом лексиконе» А. Плюшара, издававшемся в 1835–1841 гг. (I, 689). Н. Ф. Хованский сообщал со слов современников об уроках, которые Николай брал у заезжих персов, в свою очередь занимаясь с ними русским языком: «Персиянин приходил по окончании торговли в дом Ч., снимал на пороге туфли и залезал с ногами на диван – начинались уроки, которым Ч. отдавал всё своё внимание, а домашние дивились».[174]

Греческий, латинский, арабский, персидский, славянский, французский, немецкий – таким языковедческим багажом не мог похвалиться даже преподаватель училища, не говоря об учениках. В досеминарские годы он, по свидетельству родственника, «имел столь обширные и разнообразные сведения, что с ним не могли равняться двадцатилетние ученики средних учебных заведений».[175]

Последний училищный экзамен состоялся в конце июня 1842 г., и в «Именных перечневых ведомостях за 1841–42 уч. год» против фамилии Чернышевского появились записи: «поведения очень хорошего, способностей, прилежания и успехов хороших», выбыл «в семинарию».[176] Свой путь он определил точно и, как ему казалось, окончательно: после семинарии поступить в духовную академию, и на поприще богословских наук добиться известности, славы.[177] «Мне особенно памятна весна 1842 года, – вспоминал А. Ф. Раев. – Я приступил к подготовке к экзамену в гимназию. В виде отдыха я почти каждодневно гулял по вечерам с Н. Г. по Сергиевской улице города Саратова, на которой мы оба жили в соседних домах. Наши разговоры главным образом касались поступления в высшее учебное заведение и дальнейшего затем устройства. Меня удивляло ясное сознание им этого предмета. Высказав ему, чего хотелось бы мне, я спросил его, чего он желал бы. С первого раза он уклонился от прямого ответа на этот вопрос, но потом сказал: „Славы я желал бы”. Слова эти сделали на меня впечатление».[178] В связи с этим невольно припоминается высказывание Чернышевского о молодом Гоголе: «…Был одарён этим орлиным стремлением к неизмеримой высоте: ему всё казалось мало́ и низко, чего достигал он или что создавал он» (III, 635). Если беседа молодых людей касалась, по свидетельству А. Ф. Раева, «высшего учебного заведения», то для самого А. Ф. Раева это были мысли об университете (поступил туда в 1843 г.),[179] а для Чернышевского – о духовной академии, только по её поводу он мог иметь тогда, как выразился мемуарист, «ясное сознание этого предмета». Именно на этой стезе мечты о славе, признание в желании которой и засвидетельствовал А. Ф. Раев, приобретали чёткое осознанное выражение.[180]

С внушёнными отцом мыслями о духовной академии Николай Чернышевский впервые взял перо; теперь они окрепли, превратились в осознанную цель, и с ними он вступал в новую фазу развития, результат которого так ясно предвидел и ждал.

6. В семинарии

С 7 сентября 1842 г. пошёл первый для Чернышевского семинарский учебный год,[181] положивший начало выполнению далеко задуманного плана продвижения по духовным степеням, а уже 3 февраля 1844 г. в письме к уехавшему в Петербург А. Ф. Раеву читаем: «Разумеется, скучно в семинарии. <…> Уж если разобрать только, то лучше всего не поступать бы никуда, прямо в университет. <…> Дрязги семинарские превосходят всё описание. Час от часу всё хуже, глубже и пакостнее» (XIV, 6). 29 декабря 1845 г. он подал прошение об увольнении из семинарии. Письмо и последовавшее через полтора года увольнение фиксируют настолько резкую и скорую перемену в мыслях и жизненных планах, что биограф вправе говорить о пережитом кризисе, бесповоротно изменившем прежние решения посвятить жизнь богословию. Важнейшая биографическая задача – исследовать источники этого кризиса, выявить его слагаемые. Основным материалом здесь служат документы семинарского архива. К сожалению, они не дошли до нашего времени в первоначальном перечне, многие из них не сохранились, в том числе очень ценные, имеющие к Чернышевскому прямое отношение. Но и уцелевшие «дела» использовались далеко не полно, фрагментарно. Между тем обследование семинарского фонда позволило выявить не учтённые исследователями данные и во многом воссоздать конкретные черты обстановки и условий, которые способствовали решительному пересмотру Чернышевским недавних верований и ориентаций.

В ту пору семинария вошла в 13-й год существования и не значилась старейшей или лучшей. Это было рядовое, ничем не выделявшееся духовное учебное заведение, приспособленное для нужд обширной епархии. Со своей основной задачей подготовки городских и сельских священников оно справлялось в общем успешно, но когда много лет спустя появилась потребность перечислить «именитых» выпускников, оказалось, что среди них лишь очень немногие достигли учёной степени магистра богословия и преподавательских должностей в духовных академиях.[182] Парадокс истории Саратовской семинарии: Чернышевский как один из её воспитанников «прославил» её на поприще, противоположном самой сущности семинарского образования. И если сегодня извлекаются почти двухсотлетней давности факты – подробности семинарской жизни, то ради того только, чтобы говорить о человеке, имя которого семинария тщательно избегала и предала архивному забвению.

Семинария размещалась в четырёх каменных зданиях. Первое трёхэтажное значилось главным корпусом (ныне Областной музей краеведения). В нижнем этаже со сводами были комнаты для семинарских служителей и общежитие для «казённокоштных» учеников (бурсаков), здесь же находились кухни, кладовые и прочие службы. На среднем этаже – комнаты ректора, инспектора, помещение для библиотеки и семинарского правления с его архивом. Весь верхний этаж отведён также под общежитие для бурсаков. «Дом сей по наружности оштукатурен, впереди коего имеется 11 полуколонн коринфского ордена и того ж ордена 10 полуколонн с разными по наружности лепными украшениями». Здесь Чернышевский часто бывал, навещая оддоклассников-бурсаков или являясь по учебным делам в семинарское правление.

Во дворе, окружённом каменным забором с двумя воротами, находились два каменных флигеля – двухэтажный, отведённый под складские помещения, одноэтажный со столовой, кухней, хлебопекарней и баней, деревянный экипажный сарай на восемь лошадей.

По соседству с главным зданием («на особом дворе») располагались еще два семинарских дома – больница с аптекой, кухней, «приводным покоем» и комнатой для лекаря («смотрителя») и жилой преподавательский дом на 10 квартир.

Учебные классы семинарии размещались в четвёртом здании, расположенном через улицу от семинарского двора – «двухэтажный с мезонином дом, под коим имеются выхода со сводами».[183] Семинарские классы и зал собрания находились в верхнем этаже. Чернышевский-семинарист занимался именно здесь. Нижний этаж с 1834 г. (после разделения училища на 1-е и 2-е) занимали классы 2-го уездно-приходского училища и жилые комнаты «полнокоштных» учеников.[184]

Шестилетний курс семинарского обучения складывался из трёх двухгодичных отделений: низшего (словесности или риторики), среднего (философского) и высшего (богословского). Каждое из отделений делилось на две равнозначные части (два параллельных класса), и Чернышевский во всё время пребывания в семиаарии (три с половиной года) учился во второй (2-м классе).

В семинарии, писал впоследствии один из её воспитанников первой половины 1840-х годов, «всё шло каким-то рутинным схоластическим ходом, <…> слишком обыденным: ученики едва не наперёд знали, что и от кого они услышат на лекциях завтра».[185] «Начала старой, рутинной, стояче-гнилой жизни господствовали ещё во всей своей силе», – свидетельствовал другой современник, бывший ученик Саратовской семинарии.[186] Учеников старательно натаскивали прежде всего по церковным премудростям. В начальные два года Чернышевский изучал православное исповедание, Священное Писание, Пасхалию (определение дней пасхи и церковных праздников, имеющих к ней отношение), историю богослужебных книг. Из общеобразовательных предметов – словесность (по «Риторике» Бургия), всеобщую историю (по учебнику Шрекка), алгебру и геометрию (по учебникам Себржинского, Райковского и Фусса). Из языков – латинский, греческий и татарский (последний был необязательным, и в «татарский класс» записывались только желающие). В среднем отделении к этим предметам присоединялись курсы церковно-библейской истории, философии (по учебникам Винклера, Баумейстера, архимандрита Гавриила), российской истории (как продолжение всеобщей), опытной психологии, физики. В высшем богословском классе начиналось настоящее столпотворение «всех наук света», по выражению современника: «Кроме специальных, богословских, мы проходили химию, физику, минералогию, ботанику, зоологию, растениеводство, скотоводство, агрономию, геологию, геодезию, медицину и пр., и пр., что теперь и названий-то уж не припомнишь. <…> Химию, например, мы изучали без лаборатории и каких бы то ни было пособий. А поэтому кислород, например, мы представляли себе, что это есть что-нибудь вроде уксуса; водород – вроде пара и тумана, из которого образуется вода; углерод – вроде вонючего дыма и т. п. <…> Мы изучали минералогию, не видевши, кроме одного булыжника, ни одного камня; пахали различными плугами, сеяли, молотили и веяли различных конструкций машинами, не видевши никогда ни одной».[187] Чернышевский рано понял, что схоластическое усвоение «семинарской энциклопедии» – пустая трата времени, и сделал всё от него зависящее, чтобы избавиться от необходимости «проходить» её.

Но и те предметы, которые необходимо было штудировать, очень скоро наскучили, и Николай брался за них лишь по обязанности лучшего ученика. Изучение словесности ограничивалось риторикой, наукой красноречия – бесчисленными упражнениями по составлению логических предложений. Заучивались способы распространения предложений, использования простых и сложных периодов, тропов (метафоры, аллегории, катахезиса, метанимии, антаномазии, синекдохи, иронии, металепсиса, гиперболы, анифразиса, сарказма), различных словесных «фигур» (умолчания, бессоюзия, многосоюзия, единозначения, усугубления, единоначатия, единоокончания, выпущения, возвращения, превращения, отличения, подобопадения, подобоокончания, предупреждения, ответствования, уступления, сообщения, поправления, прохождения, обращения, восклицания, вопрошения, удержания, наращения, сомнения, заимословия), составления хрий (стилистических задачек по правилам риторики; при этом различались хрии порядочные, состоящие из предложения, причины, противного, подобия, примера, свидетельства и заключения, и хрии превратные, расположенные либо «чрез предыдущее и последующее», либо «чрезположение и приложение»).[188] Конечно, само по себе подобное изучение риторики не было бесполезным, но преподаватели зачастую сводили уяснение правил к тягостной зубрёжке и формальному их применению в письменной или устной речи. Из сохранившихся семинарских сочинений Чернышевского по риторике укажем на «Отчёты из „Христианского чтения”» с отзывами учителя: «Периоды правильны и хороши», «Весьма хорошо. Очень благодарен за прилежание. 27 июля 1843».[189] Однако в 1844 г. появляются и другие преподавательские рецензии: «Не мешало бы каждую посылку распространить чрез остальные части хрии. От чего в сочинении было бы более разнообразия и менее сухости», «Сочинение очень дельное. Но приноравливания к слушателям не сделано. Во всём изложении заметна холодность, которая не шевелит души». Этот последний отзыв сделан на «Слово» из текста «Вси хотящии благочестно жити о Христе Иисусе гоними будут».[190]

Критические замечания преподавателей свидетельствуют, что ученик не относился к правилам хрий с должным вниманием и недостаточно вкладывал «души» в изложения на сугубо церковные темы. Не случайно это были сочинения 1844 г., когда в феврале их автор писал петербургскому родственнику о «скуке» в семинарии. Однообразное затверживание правил уже явно тяготило, вызывая безучастное отношение к строгому выполнению предписываемых схоластической риторикой правил.

Учителем словесности в классе Чернышевского был профессор Г. С. Воскресенский (1805 – после 1880). Выпускник Московской духовной академии со степенью магистра, определён в Саратовскую семинарию в августе 1832 г. и подал в отставку в сентябре 1845 из-за «расслабления в груди от напряжения при устном преподавании уроков в классе постоянно многолюдном», как писал он в прошении.[191] Современник вспоминал, что это был человек, «жестокий до зверства», но знающий преподаватель. Между собою семинаристы звали его «Зодка», что означало «молодец». Один из учеников, Дмитревский, сочинил стихотворение, ставшее популярным:

Зод зодчайший,

Шельма величайший!

Волга-матушка глубока,

От тебя ведь недалеко:

Нам небольшого стоит труда

Оттащить тебя туда.

Узнав об авторе, Воскресенский, однако, не обиделся и даже обласкал ученика – за способность к стихосложению.[192]

На профессора словесности возлагалась также обязанность читать на уроках Священного Писания из Библии, и обыкновенно Воскресенский читал её без всяких объяснений. На вопросы учителя пространные ответы мог давать, по словам очевидцев, только Чернышевский, изумлявший всех начитанностью в книгах духовного содержания. «Заговорит, бывало, о чём-нибудь Гавриил Степанович, – вспоминал соученик Чернышевского Александр Розанов, – и спросит: не читал ли кто-нибудь об этом? – все молчат, или ответят, что не читали. „Ну а вы, Чернышевский, читали?” – спросит он. В то время как Воскресенский говорил и спрашивал, Чернышевский, по обыкновению, писал что-нибудь. Во время класса, при наставниках, он всегда делал выписки из лексиконов, это было его обыкновенное и непременное занятие. Пишет Чернышевский, учитель спросит его и не повторяет вопроса; тот встаёт и начинает: „германский писатель NN говорит об этом… французский… английский…” Слушаешь, бывало, и не можешь понять: откуда человек набрал столько сведений! И так всегда: коль скоро о чём-нибудь не знает никто, то и берутся за Чернышевского, а тот знает уже непременно».[193]

В классе Чернышевского Г. С. Воскресенский преподавал также латынь. И если для других учеников, обычно слабо разбиравшихся в текстах, он казался знатоком, то для Чернышевского авторитет учителя особого значения не имел. В упоминавшемся письме к А. Ф. Раеву от 3 февраля 1844 г. он писал о профессоре, что тот «умеет только ругаться, а толку от него ничего нет. По-латине переводит курам насмех, и того же ругает, кто так, как должно, переводит» (XIV, 7). Розанов вспоминал, что на уроках латинского языка Воскресенский «доходил, положительно, до бешенства: тут он кричал, метался, ругался и бил чем ни попало и где ни попало. Библии и лексиконы он избивал о головы учеников в лохмотья. Изобьет лексикон, схватит в кулак листа три и начинает бить в рыло: „На, жри, жри, пес, жри, пес!”».[194] Услугами Чернышевского, владевшего латынью лучше многих других, пользовалась едва ли не половина класса. «„Вы говорите, что Лактанций труден для перевода, – возражал Николай Гаврилович ученикам, – что же вы скажете о Цицероне, когда будете его переводить? Он, действительно, труден”, – и Николай Гаврилович прочитывал наизусть целую страницу из Цицерона и после того переводил её тоже наизусть, а потом объяснял, в чём состоит трудность перевода Цицерона. Приход учителя на урок прерывал объяснение».[195]

Всеобщую историю и греческий язык вёл И. Ф. Синайский (род. в 1800). По окончании Московской духовной академии в 1826 г. в звании кандидата он учительствовал сначала в Пензе, а в Саратовской семинарии преподавал со дня её основания.[196] По свидетельству Чернышевского, ученики недолюбливали Синайского. Однажды на уроке, в присутствии епископа «мы отделали И. Ф. так, – писал он Раеву в 1844 г., – что и теперь ещё, я думаю, лихорадка бьёт» (XIV, 7). Синайский слыл за признанного знатока греческого языка, ему принадлежала заслуга составления первого русско-греческого словаря, который он издал в 1845 г., но всякий раз он обнаруживал полную неспособность вести другие предметы. Одно время (по формулярному списку в 1835–1838 гг.) ему поручали преподавание философии, но ревизор из Казани потребовал его смещения с этой должности. Два года после ревизии он преподавал один греческий язык, пока 5 сентября 1840 г. не был «перемещён на класс гражданской истории с другими предметами с нею соединёнными». Но и этого предмета, по уверению современников, «он не знал. Его уроки истории шли вяло; сидеть в классе брала тоска», и только при ответах Чернышевского «ученики оживляются, все рады послушать Николая Гавриловича, который рассказывает урок так хорошо и с такими подробностями, которых в учебнике не было».[197]

Ещё хуже обстояло дело с преподаванием математики и физики. Учитель М. И. Смирнов (1816–1880), также выпускник Московской духовной академии, вел математику с сентября 1840 г.[198] Человек кроткий, деликатный и незлобивый, он не умел держать нужной дисциплины, и ученики этим пользовались. «Математикой мы не занимались совсем, – вспоминал А. Розанов, – поэтому на класс математики многие приносили карты, шахматы и шашки. Играли и до учителя, играли на задних партах и при учителе, потому что учитель математики Михаил Иванович Смирнов был крайне близорук и не видел, что там творилось».[199] На его уроках «каждый делал, что хотел: кто читал, кто разговаривал, кто спал, кто дрался, а кто играл в карты», – свидетельствовали другие.[200] Ясно, что математику не знали (хотя учитель преподавал хорошо), и она была, по выражению Чернышевского, «камнем претыкания у воспитанников духовных семинарий» (XIV, 5).

Существовали и объективные причины для превращения математики в «камень претыкания». В сентябре 1845 г. Духовно-учебное управление при Синоде потребовало дать отчёт, проводятся ли с учениками семинарии на уроках математики практические измерения, необходимые в сельском хозяйстве. 27 ноября М. И. Смирнов направил в семинарское правление документ следующего содержания: «Честь имею представить при сем некоторые из опытов практических измерений, приспособленных к нуждам сельского хозяйства, объясняя при том, что действительных измерений по неимению инструментов произведено не было» (речь шла об определении ширины реки, вычислении вместимости колодцев, определении наивыгоднейших из правильных многоугольников).[201] «Заниматься физико-математическими науками буквально никто не хотел. Класс этих несчастных в то время наук превращался Бог знает во что»,[202] – в этих словах современника отражено отношение к математике и семинаристов, и семинарского начальства.

С переходом в среднее (философское) отделение у Чернышевского сменился учитель латинского и греческого языков. Им стал И. П. Иловайский (род. в 1808), окончивший Московскую духовную академию в 1834 г. и служивший в семинарии с 1835 г. Ему же было поручено читать опытную психологию.[203] Программа прослушанной Чернышевским части курса по опытной психологии включала «понятие о душе» и «тесном соединении души с телом», о внешних и зависимых от человеческого сознания внутренних чувствах, об уме («о способе происхождения в нас идей»), о «воспроизводительных силах души» (память, воспоминания, припамятования).[204] Имя Иловайского встречается в письмах Чернышевского 1846–1853 гг., однако материалов, которые помогли бы охарактеризовать его отношение к профессору, не находится. Обошли Иловайского молчанием и мемуаристы: по-видимому, он ничем не выделялся на фоне серой семинарской жизни.

Среди упоминаний Чернышевского о его наставниках чаще других встречается имя А. Т. Петровского (1818–1867), который впоследствии породнился с Чернышевскими,[205] а с 1844 г. числился священником Нерукотворно-Спасской церкви под началом Г. И. Чернышевского. А. Петровский – воспитанник Смоленской семинарии и Киевской духовной академии, по окончании которой в звании магистра определён в октябре 1843 г. в Саратовскую семинарию профессором по классу Священного Писания и герменевтики (богословские науки, призванные растолковывать смысл Священного Писания). В 1848 г. он стал ректором Саратовского духовного училища, в 1864 вернулся в семинарию и умер 23 января 1867 г., оставив девятерых детей.[206]

В отношениях Чернышевского к А. Т. Петровскому со временем произошла заметная перемена. В первые студенческие годы он ценит в нём человека «с душой и сердцем» (XIV, 102), а при встрече в 1850 г. записывает в дневнике: «Странно узкий образ мыслей у него, – видно, один из последователей Бурачка» (I, 384).[207] Сравнением с редактором реакционного журнала «Маяк» С. А. Бурачеком Чернышевский, несомненно, характеризовал политические настроения своего бывшего наставника по семинарии. До нас дошла одна из статей А. Т. Петровского 1865 г., подтверждающая суждение Чернышевского. Статья называлась «В чём состоит истинная свобода человека?» Автор следующим образом отвечает на поставленный вопрос: «Мнимые ревнители свободы все свои мечты о свободе останавливают на том, чтобы свергнуть с людей обязательство подчинения властям и законам, водворить в народах равенство прав и состояний, дозволить всем и каждому свободу мысли и слова и независимость в действиях и образе жизни. Истинная ли это свобода? Нет, – Бог дал человеку свободу не для своеволия, но для того, чтобы он свободно подчинялся законам Божеским и человеческим».[208] В этих декларациях, опубликованных через год после высылки Чернышевского в Сибирь, угадывается стремление отмежеваться от «неудобного» родственника, «мнимого ревнителя свободы».

Почти одновременно с А. Т. Петровским приехал профессором в Саратовскую семинарию её бывший воспитанник И. Г. Терсинский (1814–1888), окончивший Петербургскую духовную академию.[209] Назначение Терсинского последовало в результате разделения богословского отделения на две части и открывшейся в связи с этим вакансией. В Саратов он прибыл в январе 1844 г. «Терсинским все ученики восхищаются, – писал Чернышевский А. Ф. Раеву 3 февраля 1844 г. – Но ректор не дал ему ни одного хорошего ученика, а дрянь всю свалил ему» (XIV, 7). В сентябре – октябре 1844 г. Терсинский вёл математику во всех трёх отделениях, ввиду отъезда М. И. Смирнова. В октябре 1844 г. новоприбывший магистр богословия назначен помощником инспектора (он оставался им до сентября 1846 г.), в декабре на него взвалили новую обязанность – заведование ученической библиотекой, а в сентябре 1846 г. он подал прошение об увольнении из духовного звания и училищной службы «по трудной должности наставника богословия и по слабости своего здоровья».[210]

Многотрудная служба Терсинского протекала на глазах Чернышевского, и он на примере многообещающего магистра духовной академии мог сделать выводы о своём будущем, если свяжет судьбу с академией. В эти годы Терсинский был частым гостем Чернышевских. Он увлёкся Л. Н. Котляревской и вскоре (в 1847 г.) женился на ней, породнившись таким образом со своим бывшим учеником (I, 627).[211]

Николай Чернышевский посещал открывшийся 13 октября 1844 г. под началом Терсинского класс немецкого языка. Одновременно А. Т. Петровским по указанию ректора был открыт и класс еврейского языка, но в списках учеников этого класса имени Чернышевского нет.[212] Сохранившиеся в личном архиве Чернышевского упражнения на древнееврейском языке, датируемые исследователем 1844 г.,[213] говорят о возможных колебаниях в выборе языков (объявление об организации немецкого и еврейского классов сделано ректором в сентябре), а самый выбор свидетельствует, что в октябре 1844 г. мысль о восточном факультете университета, о которой он писал А. Ф. Раеву 3 февраля, уже была оставлена в пользу русской словесности.

Церковно-библейскую историю преподавал инспектор иеромонах Тихон (Солнцев) (род. в 1811). Он прибыл в Саратов в 1838 г. после окончания Киевской духовной академии, куда поступал из Курской семинарии.[214] В должности инспектора прослужил до 1849 г. О его инспекторских расправах с учениками речь пойдёт ниже, здесь же отметим встречающиеся в мемуарной литературе подробности о его отношениях с Чернышевским. Ф. В. Духовников сообщал, что Гаврила Иванович «сам представил» сына Тихону с просьбой обратить на него внимание, «мать Николая Гавриловича тоже сделала визит с той же целью честолюбивому Тихону, чем польстила его самолюбию, и изредка справлялась у него об успехах и поведении Николая Гавриловича». Инспектор неоднократно ставил в пример подобную заботу: «Коля Чернышевский единственный сын у родителей и такой, можно сказать, светило, а и отец и мать, почтенные и уважаемые люди, приходили ко мне и просили не оставить их сына без внимания».[215]

Во главе семинарии стоял ректор – архимандрит Спиридон (Грацианов) (1796–1853), кандидат Московской духовной академии. Первоначальное образование он получил в Нижегородской семинарии, затем служил профессором и инспектором в Псковской семинарии, в Саратов ректором был назначен в октябре 1833 г.[216] Историк семинарии характеризует его как «человека небольшой учёности и невысоких дарований».[217]

Здесь перечислены только те из преподавателей, которые вели занятия в классах Чернышевского. Остальные профессора-наставники (К. М. Сокольский, А. И. Андриевский, П. Н. Смирнов) ничем не выделялись из этого довольно унылого ряда учителей, придавленных материальной нуждой и всевидящим надзором со стороны начальства. Исключение составлял один Г. С. Саблуков, но о нём разговор особый. Многодетные преподаватели вынуждены ютиться в тесных квартирах «профессорского» дома-общежития. В классах многолюдно, тесно, грязно, шумно. Число учеников в классе, где учился Чернышевский, колебалось от 84 до 121 человека, в «языковых» классах – от 60 до 102. «Классные комнаты, – вспоминал однокашник Чернышевского, – у нас по зимам не топились, оконные рамы были одни, двери разбиты, и холод в классе невыносимый».[218] Из «Описи семинарского имущества» приведём следующие подробности: «классических столов, окрашенных чёрною на масле краскою» числилось по всем семинарским классам в 1841–1847 гг. 29, «скамеек к ним – 26» (это при 504, 448, 531, 472 учениках в 1842–1845 гг.!), кафедр всего было три (одна для зала собраний и две в богословском отделении) и только одна доска «с треножником и грецкою губкою» для математического класса.[219] О недремлющем оке начальства, следящего за малейшими отклонениями преподавателей от правил, красноречиво повествует документ, который имеет прямое отношение к классу Чернышевского. «При вчерашнем моём посещении семинарии, – писал епископ в семинарское правление 11 ноября 1843 г., – я заметил, что во втором классе низшего отделения не было наставника, несмотря на то, что было уже за половину девятого часа утра. Это опущение сделано учителем Синайским. Подтвердить ему, Синайскому, впредь быть исправнее, а инспектору велеть доводить до моего сведения о подобных неисправностях, если оные будут допущены кем-либо из наставников».[220] «Ректор на профессоров к архиерею, инспектор тоже на И. Ф. <Синайского> – поздно ходит в класс» (XIV, 6), – сообщал Чернышевский А. Ф. Раеву в феврале 1844 г.

Учебников и необходимых пособий явно не хватало, особенно это касалось естественных наук. Учитель физики и математики М. И. Смирнов электрическую машину, например, получил «от неизвестного» в июле 1842 г.,[221] и если бы не случай, ученики так никогда и не увидели бы действие искусственного электрического разряда. Выше приводились данные об отсутствии в семинарии элементарных инструментов для математических измерений. Другой любопытный случай относится к 1846 г., когда учитель по сельскому хозяйству обратился к начальству с просьбой приобрести во врачебной управе для уроков по зоологии человеческий скелет. Иаков наложил следующую резолюцию: «Просить управу уступить скелет для семинарии в пользу науки, но предварительно и частно осмотреть скелет, полон ли он, хорошо ли сложен и стоит ли того, чтобы такой иметь при учебном заведении». Из щекотливого положения со скелетом выручила сама врачебная управа, которая скелета «не уступила», а потребовала за него 10 рублей. На это, может быть, и рассчитывал преосвященный, потому что семинарское начальство прописало: «Поелику как суммы на покупку означенного предмета не имеется в правлении семинарии, так и без разрешения высшего начальства нельзя приобретать означенного скелета, то оставить пока без исполнения впредь до новых распоряжений и постановлений касательно естественной истории».[222] Ясно, что при таком отношении к делу преподавателям семинарии работать было нелегко.

Кандидаты и даже магистры духовных академий, поселившись в саратовской глуши, быстро теряли свою учёность и погружались в мир тусклых служебных и семейных забот. Чернышевский ежедневно видел перед собой людей, которые уже не проявляли потребности вырваться за пределы семинарской лекции и не поддавались ни на какие советы и уговоры – даже идущие со стороны начальства – заняться богословскими науками серьезнее. Исключением был Г. С. Саблуков, преподаватель гражданской истории и татарского языка. Епископ Иаков, прочитав извещение от 27 апреля 1845 г. о составленном учителем Воронежской семинарии А. Данским руководстве к изучению русской словесности для воспитанников духовных семинарий, обратился к своим подчинённым с призывом: «Пора и нашим наставникам писать книги. Синайский это сделал. Саблуков трудится с похвалою. За прочими остановка по сей части».[223] Впрочем, приглашая к издательской деятельности, Иаков в то же время отказывал в материальной поддержке, и в результате тормозил дело, к которому призывал. Преданный науке, Саблуков такой помощи не требовал, и это особенно устраивало преосвященного. Синайский же напечатал свой российско-греческий словарь полностью за свой счет, и когда он в 1847 г. попросил Иакова о пособии «для покрытия больших моих издержек при издании сего словаря», тот отвечал: «Книга эта очень полезна для учебных заведений, в которых преподается греческий язык. Предписать начальникам духовных училищ позаботиться о распространении сей книги между учениками. Наставники семинарии также должны позаботиться о внушении ученикам пользы приобретения российско-греческого словаря». По существу, это был отказ, облаченный в комплиментарную форму. А сменивший Иакова епископ Афанасий ограничил и самую продажу словаря Синайского на том основании, что «в наших училищах, где греческий язык изучается только аналитически, употребление словаря русско-греческого весьма незначительно».[224]

«Дрязги семинарские», о которых Чернышевский писал А. Ф. Раеву, возникали не только из «перлов» преподавательских, но и подробностей ученической жизни бурсаков. Семинарский архив фиксировал далеко не все происшествия, к тому же многие документы утеряны, однако и сохранившиеся материалы вполне доносят затхлый воздух семинарской среды и позволяют развернуть употреблённую Чернышевским характеристику в её исторической достоверности.

Согласно инструкции, бурсаки, то есть живущие в семинарском общежитии «казённокоштные» ученики, обязаны были вставать в 6 часов утра, следующий час назначался «на молитву» и завтрак. С 8 до 12 – занятия в классе (в 1845 г. уроки стали начинаться с 9 утра). После двухчасового перерыва на обед занятия продолжались еще два или четыре часа. Остальное время отводилось на молитвы, домашние занятия, прогулку и ужин. В 10 вечера учеников укладывали спать. Особым пунктом отмечено: «Часы отдыха не должны быть проводимы в совершенной праздности и должны иметь свой род занятий, состоящих из невинных и занимательных разговоров, или в чтении удобнейших для разумения и невредных для нравственности книг», музыка и пение дозволялись «только духовные и благопристойные». Строго воспрещалось посещение» театра и других «каких-либо худых общественно-подозрительных домов», нюхание и курение табаку, своевольные отлучки, грубость, дерзость.[225] Курение было запрещено в сентябре 1841 г., после того как однажды один из священников (Иоанн Викторов из слободы Александров Гай) явился к епископу Иакову «смердящим трубкою». «Зараза эта трубочная, – с возмущением писал Иаков, – должна происходить от невнимания начальства к образу жизни учеников по семинарии». По распоряжению епископа все ученики и преподаватели семинарии дали подписку «не курить табак».[226] Замеченный «в трубокурстве» одноклассник Чернышевского Василий Никольский был в октябре 1845 г. «оштрафован 2-х дневным заключением в карцер и записью в книге поведения».[227] Цитированная выше инструкция для семинаристов вовсе не ограничивалась утверждением определённого распорядка дня – она призвана «споспешествовать развитию религиозного чувства, утверждению духа благочестия и истреблению всех пороков в учениках».

Главной заботой надзора было чтение семинаристов. Книги «бесполезные, тем более вредные, – говорилось в инструкции, – как то журналы, повести, романы и т. п. немедленно отбирать и представлять инспектору».[228] Это распоряжение выполнялось особо тщательно. «Начальство, – вспоминал современник, – запрещало нам читать светские книги, считая их или ненужными для нашей будущей деятельности, или развращающими нас, и если, бывало, инспектор семинарии архимандрит Тихон увидит у какого-нибудь ученика светскую книгу, то возьмет её и никогда уже не отдаст, поэтому мы читали светские книжки украдкой и льнули к ним как к запрещённому плоду».[229] «В руках семинаристов, – писал Чернышевский, – бывало очень мало книг», их жизнь характеризовалась «совершенною беспомощностью в деле своего развития», положением «невообразимо стеснённым во всех возможных отношениях» (X, 16; VII, 725).

Архивных материалов о составе семинарской библиотеки и её читателях сохранилось очень немного. Больше сведений об ученической библиотеке, в которой выдавались учебные книги. Что касается «светской литературы», то данные о ней чрезвычайно скупы, разрозненны, случайны. За уволившимся в январе 1847 г. профессором П. Смирновым числились, например, «Сочинения Жуковского», часть 3-я (1835), а за И. Г. Терсинским книги: «Царствование Петра II» Арсеньева, «Учебная книга Российского судопроизводства», «Начальные основания политической экономии» Сея, «Дух законов» Монтескье, «О народном благосостоянии» Ландердана.[230] В 1842–1843 гг. для библиотеки были выписаны «История государства Российского» (соч. Н. М. Карамзина, изд. 5, в трёх книгах, заключающих в себе 12 томов), «История Петра Великого» (соч. Н. Полевого, в 4 томах, на лучшей веленевой бумаге). В представленном Вольским училищным начальством Саратовской губернии реестре книг упомянуты «Басни Крылова» (издание не обозначено). Скудны сведения и о периодических изданиях. Епископ Афанасий на журнале семинарского правления о выписке на 1848 г. журнала «Отечественные записки» и газеты «Московские ведомости» дал резолюцию приобрести только «Московские ведомости», а на следующий год «Отечественные записки» всё же были выписаны.[231]

Состоял ли Чернышевский читателем семинарской библиотеки, остаётся неизвестным. А. Лебедев, смотревший ещё до революции черновые записные книги библиотеки, утверждал, что Чернышевский ею не пользовался.[232]

Способы наказания за нарушение правил в инструкциях не объявлялись. Они вырабатывались всякий раз индивидуально и зачастую прямо зависели от характера инспектора Тихона, проявлявшего не свойственную ему в других делах изобретательность. Чаще всего он прибегал к заключению ученика в «уединённую комнату», как он нередко называл карцер, лишению пищи, не брезговал розгами. Судя по его еженедельным отчетам о поведении учеников, больше всего Тихона выводил из себя не сам проступок, а непокорность и дерзость провинившегося. Пользуясь услугами «ябедников», инспектор всегда был в курсе всех происшествий и редкое оставлял без последствий. Например, вечером 14 декабря 1844 г. ученики высшего отделения Александр Феликсов и Гермоген Конвоксов «отлучались из казённого корпуса в театр, откуда возвратились в 12 полуночи», а уже утром 15 декабря Тихон доносил об этом в семинарское правление, и ученики были наказаны «3-дневным уединением и записью в книге поведения».[233]

Первой жертвой Тихона в год, когда Чернышевский только-только переступил порог семинарии, оказался лучший ученик семинарии Г. Е. Благосветлов: «8-го числа текущего сентября вечером, – писал инспектор в 1842 г., – я нашёл и изобличил в нетрезвости ученика среднего отделения семинарии Григория Благосветлова, который на другой день после того оказал ещё грубость. Прошу правление сделать по сему своё распоряжение». Правление постановило: «Лишить Благосветлова казённого содержания». И хотя подобных нарушений с его стороны больше не наблюдалось и в годичной ведомости за 1842–1843 учебный год его поведение означено как «очень хорошее»,[234] быстрая расправа, последовавшая за первую же провинность по отношению к одному из лучших учеников, не могла не поколебать 18-летнего юношу в правильности избранного пути священнослужителя. То было первое, зафиксированное документами столкновение Благосветлова с семинарской властью, и не исключено, что именно этот случай послужил толчком извне, укрепившим решение Благосветлова оставить семинарию.

Объектом жестокой инспекторской расправы в 1843 г. стали соученики Чернышевского Александр Разумовский и Козьма Канаев. 5 марта они подали на имя епископа прошение, в котором описали формы и способы инспекторского надзора за учениками: «Отец инспектор семинарии иеромонах Тихон, имея какое-то обыкновение показывать себя тщательным в наблюдении за нравственностью учеников семинарии, вместо законами дозволенных средств употребляет к тому неумеренную жестокость. Он избирает учеников слабой нравственности, которые в облегчение своей нескромности, а может быть и беспорядков по жизни, стараются выказывать себя ему верными, доносят ему, что только могут выдумать, и отец инспектор жестокостью своею, по их ябедам, мало того что ослабляет учеников в учении, но даже отнимает у них и последнюю возможность к тому, наказывая жестокими телесно ударами». Далее ученики жаловались, что Тихон, опираясь на доносы ябедников, приказал их высечь – первого дважды, а второго трижды. Однако ябедники не унимались и донесли Тихону, будто Разумовский и Канаев вместе с другими учениками присутствовали на кулачном бою. «Оказав на некоторых жестокость», инспектор приказал обоих вытащить «из класса в продолжение часов занятий, обманом вызывая из оного – под предлогом приезда родственников, – и мы едва могли вырваться из рук его приверженцев, так что с первого из нас ученик Семен Успенский снял тулуп, пустив его в одном халате при известной сырости погоды и вредной для здоровья каждого». Оба пострадавших надеялись найти в епископе «единственного покровителя и защитника», который сможет «ограничить настоящую жестокость отца инспектора». В резолюции Иакова от 5 марта говорилось, чтобы просители «не дерзали подавать повода начальству дурными своими поступками не только наказывать их, но и гневаться на них», а инспектор, прибегая впредь к телесным наказаниям, «должен совещаться с ректором и докладывать предварительно мне».[235]

Епископская резолюция, несмотря на выговор ученикам, на первый взгляд казалась их победой, но Тихон не смирился с поражением, и его быстрое наступление привело к самым неожиданным для наивных жалобщиков результатам. 11 марта Тихон направил в семинарское правление объяснительную записку. По инспекторской версии, никаких «доверенных ябедников» у него нет, и оба ученика, вызванные из класса «для спроса» об участии в кулачном бою, «оказали публично самое грубое неповиновение». О жестоком наказании, которому их подвергли до известия о кулачном бое, инспектор умалчивает: было что скрывать! Подав жалобу, оба ученика, по уверению Тихона, «перестали ходить в класс и вот более недели не являлись ни в класс ни ко мне после неоднократных с моей стороны требований. Сверх сего, с тех пор, как Разумовский и Канаев подали на меня жалобу, вообще в учениках низшего отделения семинарии стали очень явно обнаруживаться предо мною особенные признаки своеволия, неуважения и непослушания: иные из них, проходя мимо меня, смотрят с значительною отвагою и улыбкою, других, замеченных в шалостях и опущении классов, зовёшь к себе, а они не повинуются и не приходят; один из учеников среднего отделения уже грозил мне бумагою к высшему начальству за то, что я в записке о поведении за прошедший месяц февраль отметил его: своеволен и непослушен».[236] Инспектор объяснял, что применяет «такие наказания, которые не возбранены семинарским уставом, какие повсюду употребляет благонамеренная власть родительская, бесспорно данная семинарскому начальству, и без употребления которых, как свидетельствует опыт, вовсе нет возможности содержать, особенно ещё малосмысленных мальчиков, в спасительном страхе и благочинии». На другой же день, 12 марта, семинарское правление вынесло определение: «Учеников Разумовского и Канаева за означенные поступки в записке отца инспектора наказать семидневным уединённым заключением, что и означить в книге поведения».[237]

Завершением всей истории с протестом было исключение Разумовского и Канаева из семинарии сразу же по окончании учебного года – 14 июля.[238] Разумеется, Иаков не мог не знать о проведённой инспектором акции против восставших семинаристов, и его резолюцию от 5 марта следует рассматривать как ловкий тактический ход, рассчитанный на поддержание среди учеников своей популярности справедливого владыки.

Как видно из приведённых документов, дело Разумовского и Канаева сразу вышло за пределы канцелярской переписки и стало предметом оживлённого обсуждения среди учеников всей семинарии. Одни поддерживали дерзких протестантов (например, Александр Семихатов), другие (Семён Успенский) выступали на стороне властей. Последствия борьбы враждующих группировок еще долго, по-видимому, сказывались на взаимоотношениях семинаристов. «А уж в семинарии что делается, и не знаю, – писал Чернышевский А. Ф. Раеву 3 февраля 1844 г. – Было житьё раньше, а ныне уж из огня да в полымя. Об учениках уже и говорить нечего: в класс не пришел – к архиерею. Но и между собою перекусались» (XIV, 6). Трудно отделаться от впечатления соотнесённости слов Чернышевского с отзвуками нашумевшей истории с протестом, хотя, разумеется, они явились обобщением не одного этого происшествия.

Семинарский архив сохранил ещё один случай решительного выступления против инспектора. Автором жалобы и на этот раз явился соученик Чернышевского – Федор Залетаев. 28 октября 1843 г. епископ читал: «Небезвестно Вашему уже Преосвященству жестокости отца инспектора семинарии, каковую Вы благоволили ограничить в марте месяце сего года. А ныне он, по-прежнему имея ябедников, и сам вступил в ябедничество, сколь возможно вымышляя вины на учеников перед отцом ректором». Залетаев писал, что однажды по болезни пропустил урок и «был подвержен наказанию служить в столовой, стоять в оной на коленях, заключению в сторожескую камеру и телесному наказанию при отце ректоре». Наказание было особо жестоким, жалуется Залетаев, «так как сторож, избранный ими для наказывания, принёс одних лоз целое беремя для одного меня и переменными наказывал». В результате он неделю не ходил на уроки, а инспектор за эти новые пропуски занятий грозит «исключением из семинарии с худым поведением». Иаков написал на прошении: «За строгость начальство надобно благодарить. От строгости хорошая нравственность. Но с позволения ли ректора был сей ученик наказываем розгами. О сем представить мне отзыв со справкою о сем ученике». В позиции епископа заметен шаг назад в сравнении с резолюцией от 5 марта, в которой он требовал, чтобы не только ректора, но и его самого предварительно ставили в известность о каждом случае телесного наказания. Кроме того, в прошении Залетаева ясно сказано, что экзекуция проводилась в присутствии ректора, и вопрос Иакова лишь выдаёт стремление к формальному соблюдению справедливости. Между тем семинарское начальство известило преосвященного, что Залетаева наказали с позволения и в присутствии ректора «слегка отеческим духом» за пропуски уроков и богослужения «по лености» и что сей ученик «духа ленивого и упорного». 6 ноября епископ вынес окончательную резолюцию по делу Залетаева: «Следовательно, Залетаев достойно и благонамеренно наказан как опускавший классы и церковное богослужение по лености. Следовало бы Залетаева как за сей поступок, так преимущественно за бранные, законом воспрещаемые слова, употреблённые на начальство в прошении, исключить из семинарии, но, снисходя к юности и неопытности, оставить Залетаева в семинарии в надежде, что он исправится и принесёт плоды доброго поведения как вразумлённый начальническим взысканием». 20 июля 1844 г. Залетаев был уволен из семинарии.[239] После этой расправы жалоб на семинарское начальство со стороны учеников более не поступало.

Из соучеников Чернышевского в инспекторский кондуит за январь – февраль 1844 г. попали Николай Архангельский и Леонтий Кедровский («грубы и к праздношатательству склонны», наказаны соответственно 3– и 2-дневным «голодным столом»), Василий Промптов и Лев Предтеченский («на прошедшей сырной неделе были пьяны и произвели полное бесчинство и буйство», наказаны первый «7-ми дневным уединённым карцером», второй «лишением казённого содержания»), Иван Крылов («неоднократно по своеволию ночевал вне семинарского корпуса и обнаруживает дух дерзкий», наказан «4-х дневным уединением в карцере»), Никифор Рождественский («грубый и оказывает непокорность», наказание: «иметь в виду по окончании года»). В феврале 1844 г. Лев Предтеченский, Николай Архангельский и Николай Царевский вызывались даже в полицейский участок «для спроса при своём депутате по делу губернского секретаря Ивана Васильева Родникова о нанесении ему и жене его Александре Андреевой ругательств». Против фамилии Хрисанфа Тихомирова, замеченного в декабре того же года пьяным, епископ написал в журнале протоколов семинарского правления: «Тихомирова подготовлять в солдаты. Там трезвости доведут до высшей степени благопопечительностию начальства».[240]

В семинарской летописи времён Чернышевского заметное место занимает дело Александра Фиолетова, учившегося с Чернышевским в одном классе. Сам Фиолетов пояснил в прошении от 9 февраля 1845 г., что 23 декабря прошедшего года «по неизвестным обстоятельствам» в доме его отца, Ильинской церкви заштатного дьякона Емелиана Фиолетова, полиция произвела обыск, а 3 января он, Александр Фиолетов, оказался арестованным. Ему поставили в вину переписывание трёх просьб, поданных в разное время к губернатору и прокурору «от мещанки Кокуриной, ищущей вольности людей из помещичьего владения, с показанием в каждой вместо себя сочинителем другого сословия разных лиц». В ходе следствия стали известны имена тех, кому Кокурина «искала вольности» – крепостные крестьяне Осип Дмитриев и его жена Василиса Никифорова, принадлежавшие помещице Ченыкаевой. Ученик семинарии оказался вовлечённым в политическое дело, и епископ Иаков, не дожидаясь окончания следствия, немедленно распорядился «обязать подпискою всех учеников семинарии и училищ не писать никому прошений – не только не рукоприкладствовать, но вообще не вмешиваться в чужие дела. Затем ученика Фиолетова исключить из семинарии в епархиальное ведомство». 9 февраля семинарское правление исполнило резолюцию преосвященного, и среди расписавшихся под обязательством – автограф Николая Чернышевского.[241]

Вины Александра Фиолетова следствие не установило. «Бумаги не дельные писаны моим отцом, а я тут ни при чём», – объяснял он семинарскому начальству. Иаков был непреклонен. В течение трёх последующих лет Фиолетов пытался доказать, что стал жертвой недоразумения, и только в ноябре 1848 г. новый епископ разрешил принять его в среднее отделение семинарии.[242] «Безвинно виноватый» Александр Фиолетов должен был запомниться Чернышевскому как пример несправедливой расправы.

Наиболее распространённым проступком семинаристов было пьянство. «В продолжение последних пяти месяцев, – писал Иаков на книге протоколов семинарского правления 29 января 1843 г., – более было пьяных из учеников богословия, нежели по всей семинарии в продолжение истекших пяти лет».[243] Бывшему саратовскому семинаристу запомнились строки разудалой семинарской песни:

Неужели в самом деле

Всё над книгами коптеть?

Чёрт возьми со всем ученьем

В четырёх стенах сидеть…

Трубки в зубы, пойдём в поле

И мученье всё запьём,

Запоём мы на раздолье

Про житьё-бытьё своё…

Нальём в чашу круговую

Пуншу, мёду-аромат,

Грянем песню удалую,

Грянем дружно на народ.[244]

Однако несмотря на строгости, пьяных бурсаков не убавлялось. «В моё время в Саратовской семинарии, – писал Чернышевский, – никакое сходбище семинаристов не могло не быть попойкою» (X, 18). Он, по утверждению мемуаристов, сам был неоднократным свидетелем посещений семинаристами кабаков.[245] «Спивались с кругу» многие из способнейших учеников, напоминая судьбу врача Ивана Яковлева из автобиографических заметок Чернышевского.

Если бурсаку случалось заболеть, то лечили его в семинарской больнице всегда одними и теми же средствами – «„микстурой”, – какая, я не знаю, – писал Чернышевский впоследствии, – но одна микстура <…> от чахотки до тифа» (I, 601). Постоянным лекарем в семинарии числился А. Д. Покасовский.[246] Одно время он совмещал службу с врачеванием в Александровской больнице, но в 1843 г. был уволен оттуда за причастность к злоупотреблениям. В семинарии на медицину отпускали самые незначительные суммы, и Покасовскому только поэтому удавалось сохранить здесь свой послужной формуляр от нежелательных пометок. Его ежемесячные рапорты (для примера взят январь 1844 г.) неизменно заканчивались следующим примечанием, которое можно отнести к перлам бюрократического стиля: «Причислив к состоявшим от декабря 1843 г. 3-м прибывших в течение генваря м-ца 1844 г. 20-ть и разделив сумму на число умерших 0, выйдет, что в Саратовской семинарской больнице из 23-х человек не умерло ни одного». Насколько бедно содержалась больница, свидетельствует, например, рапорт штаб-лекаря от 7 ноября 1845 г.: «Больные мальчики, поступающие в больницу из духовных училищ, не имеют больничного платья и обуви, как-то: ни летних, ни зимних халатов, ни туфлей, ни чулков, а потому и больные и выздоравливающие ходят не только в комнате больничной босиком, но и выходят в ретроградное место в таком положении. А результат этого недостатка есть тот, что выздоравливающие больные беспрестанно простуживаются, получают не только возврат болезни, но и другие болезни с жесточайшими припадками, угрожающими опасностью жизни, а потому число больных может увеличиться до того, что и поместить их в больнице не будет возможности и дабы впоследствии времени от значительной смертности не впасть мне под законную ответственность, обстоятельство это имею честь представить семинарскому правлению на благоусмотрение».[247] Однако существенных перемен не происходило, и всё оставалось по-прежнему: на 12 кроватей укладывалось более 20 больных, и бурсаки даже зимой вынуждены ходить босиком «не только в комнате больничной».

Полуголодное «казённокоштное» существование, постоянная материальная нужда неизменно сопровождали бурсака во всё время его семинарской жизни. «Ничто не может сравниться, – свидетельствовал Чернышевский, – с бедностью массы семинаристов. Помню, что в моё время из 600 человек в семинарии только у одного была волчья шуба – и эта необычайная шуба представлялась чем-то даже не совсем приличным ученику семинарии, вроде того, как если бы мужик надел бриллиантовый перстень» (X, 17). «Бурса и грязные её комнаты и дурная провонялая пища – рай в сравнении с светскими казённо-учебными заведениями» (XIV, 77), – писал Чернышевский в 1846 г., а по поводу гоголевских описаний семинаристов ввёл в свой учебник по русской грамматике, который задумал в 1850-х годах, следующие строки: «Бедные, жалкие люди эти несчастные бурсаки, у которых вся молодость в том только и проходит, что они голодают, собирают подаяние да терпят розги и побои» (XVI, 327).

За 1842–1845 гг. бурсакам, как показывают документы, только однажды заменили одежду – в январе и мае 1845 г. выдали новые сапоги, суконные сюртуки с брюками и сатиновыми жилетами, новые картузы, две рубахи и две коленкоровые косынки.[248] Николая Чернышевского товарищи называли между собою «дворянчиком» за приличную одежду и принадлежность его отца к начальствующему духовенству.[249] В пухово-сером цилиндре и сером костюме,[250] ухоженный и обласканный заботами матери, воспитанный в строгих нравственных правилах, он, конечно, был совершенно избавлен от тягостей бурсацкой полусиротской жизни и их последствий. «Девственная скромность, чистота сердца, легкая застенчивость, нередко выступавшая румянцем; вдумчивость или углубление в самого себя; молчаливая приветливость ко всем и каждому: всё это резко выделяло его из круга семинарских товарищей, которые, ради того, и называли его красной девицей».[251] Но его любили – за выдающиеся способности, знания, готовность прийти на помощь, скромность и простосердечие, доброту, «это был умный, кроткий, добрый, любящий и всеми любимый товарищ».[252] Тем более должны были резко бросаться ему в глаза тёмные стороны быта семинаристов.

Отмечаемая мемуаристами вдумчивость, самоуглубленность выдавали напряженную работу мысли. Внешне это выражалось в блестящих успехах по овладению премудростями семинарских наук. Уже на первых (декабрьских 1842 г.) экзаменах было отмечено: «…по словесности – способности весьма хорошие, прилежание отлично ревностное, успехи отлично хорошие», «по латинскому языку успехи весьма хорошие», «по всеобщей истории, православному исповеданию прилежание и успехи отличные», «по греческому языку успехи отлично хорошие», «по алгебре и геометрии успехи очень хорошие», «по татарскому языку прилежание и успехи хорошие». В итоговой ведомости за 1842/1843 учебный год его имя стояло первым среди учеников первого разряда: «Способностей и прилежания отлично ревностных, успехов отличных, поведения весьма скромного». В последующие годы Чернышевский снова был первым. В рапорте на имя Иакова от 23 декабря 1843 г. имя Чернышевского отмечено среди учеников, «оправдывающих труды гг. наставников» и способностями и успехами по всем предметам заслуживающих «особенное внимание». По результатам летних испытаний за 1843/1844 учебный год он переведён в среднее отделение с аттестацией: «Способностей отличных, прилежания ревностного, успехов отличных, поведения очень хорошего». «За отличные успехи в науке и доброе поведение» в то лето он был награжден в числе 29 лучших учеников семинарии книгой. Из его класса этой чести удостоились Дмитрий Орлов, Михаил Левитский 1-й, Фёдор Мансветов и Фёдор Палимпсестов. 1844/1845 учебный год он окончил «при способностях, прилежании и успехах отлично хороших и поведения весьма хорошего». В ведомостях последних для него декабрьских 1845 г. испытаний отмечено: «По психологии и латинскому языку способностей прилежных и успехов отлично хороших», «по церковно-библейской истории способностей и успехов очень хороших, прилежания постоянно усердного», «по классу Священного Писания и герменевтики прилежания очень ревностного, успехов очень хороших», «по греческому языку прилежания отлично ревностного, успехов отличных», «по геометрии и физике успехов очень хороших», «по татарскому языку прилежания и успехов отлично хороших», «по немецкому языку успехов весьма хороших».[253]

Столь успешное овладение семинарской учебной программой шло первоначально от желания вникнуть в сущность богословия как системы воззрений, а затем превратилось, по-видимому, в привычку первого ученика. Схоластические упражнения в правилах хрий, как об этом говорилось выше, не удовлетворяли пытливого юношу, а насаждение узкорелигиозной тематики не давало простора для размышлений. Возвращая, например, ученические тетради после декабрьских экзаменов 1844 г., епископ Иаков потребовал, «чтобы более было составляемо сочинений по церковной и библейской истории. Не без удовольствия, – продолжал преосвященный, – я заметил, что ученики улучшают почерк письма. Это нужно особенно в теперешнее время. Из наших учеников должны быть учители для сельских школ. Там процветает сельская школа, где учитель прекрасно пишет».[254] Чернышевского вовсе не привлекала перспектива учительства в сельских духовных учебных заведениях, а почерку он никогда не уделял должного внимания, неоднократно получая замечания на этот счет. Поначалу юноша стремился постигнуть глубины богословских учений, чтобы с помощью научных приёмов исследования приобрести прочное миросозерцание, о чём свидетельствуют ученические сочинения 1843–1845 гг.[255]

В сочинении «Самые счастливые природные дарования имеют нужду в образовании себя науками» (1843) юный автор выразил глубокое убеждение в могуществе науки, способной, по его мнению, содействовать прежде всего задачам нравственного воспитания.[256] Подобные рассуждения содержатся в сочинении «О следствиях книгопечатания» (1843). «Типографии, – писал здесь Чернышевский, – умножив до невероятности число книг и уменьшив чрезвычайно их цену и сделав чрез то науки более доступными каждому, принесли тем неоценимую доселе пользу», «важна также польза книгопечатания в том отношении, что оно установило авторские права и посредством его писатели, дотоле жившие почти только милостынею вельможи, если не имели других источников дохода, кроме своих сочинений, стали хотя немного обеспечены на счёт своего состояния» (XVI, 371). В другом сочинении – «Образование человечества зависит от образования молодого поколения» (1845) – читаем: «Знание – это неисчерпаемый рудник, который доставляет владетелям своим большие сокровища, чем глубже будет разработан». Молодёжь должна правильно, разумно распорядиться этой сокровищницей, и тем самым она окажет «величайшее влияние и на будущие успехи человечества на пути образования». Такая роль побуждает «всеми силами стремиться к просвещению, быть самим ревностными и неутомимыми деятелями на поле знания» (XVI, 382, 383).

Суждения о необходимости и мощи научного знания высказывались исключительно в контексте богословском. И если здесь возникали критические нотки, то своим происхождением они обязаны вовсе не разочарованию в богословском учении, а лишь сомнениям в способах и средствах осуществления научного образования. Так, в сочинении «Следует ли отдавать предпочтение школьному воспитанию перед домашним» (1844) автор решительно высказался в пользу домашнего воспитания. По его убеждению, воспитание в домашней обстановке предпочтительнее: невелико число учеников и для учителя «не представляет труда разобраться в задатках и способностях всех своих учеников», кроме того, учитель действует совместно с родителями, и тем достигается единство требований и целей, при домашнем обучении не допускаются перерывы в занятиях, какие обычно возникают в школе во время каникул и празднеств, школьная система не способна справиться с лентяями и лгунами, развивая в учениках «склонность к ничегонеделанию и лени», привычку обманывать и хитрить, школа явно не справляется, таким образом, и с нравственными задачами (XVI, 376–381). Сочинение вызвало неодобрение преподавателя, представителя официальной школы, подвергшейся критическим оценкам со стороны ученика. «Направление мыслей, обращение внимания только на школьные злоупотребления – ложно. Ничего не сказано о цели, к которой направляет школу высшая власть» (XVI, 718), – таков приговор первого оппонента первых критических высказываний Чернышевского. В юношеской страстности высказанных замечаний, адресованных официальной школе, чувствуется влияние личного жизненного опыта. Домашние занятия, длившиеся на протяжении шести лет под руководством опытного педагога-отца, наглядно демонстрировали свои преимущества перед училищной системой воспитания. Однако не следует преувеличивать значение критических суждений Чернышевского-семинариста. Речь шла, повторяем, не о сущности получаемого учениками богословского образования, а лишь о препятствовавших благим целям просвещения способах обучения.

Большинство сочинений Чернышевского-семинариста посвящено религиозно-философским вопросам. Исследователь этих текстов В. Е. Евграфов справедливо заключал, что в ранний период развития Чернышевский «не был, да, при сложившихся тогда для него обстоятельствах, и не мог быть материалистом в области философии, каким пытаются представить его некоторые исследователи. Его воззрение на природу было тогда вполне религиозно-философское, хотя некоторые семинарские сочинения свидетельствуют о живом интересе их автора к научному естествознанию».[257] Между тем в последние годы вновь предпринята попытка придать этим сочинениям если не полностью значение материалистических произведений, то хотя бы оттенок материалистического созерцания. Со ссылкой на неопубликованные тексты выдвигается положение о «разнокачественности» содержания ранних философских опытов Чернышевского, их «противоречивом» характере. Так, в сочинении «Аналогия между образованием суждения и творением мира» Бог предстает творцом и сущностью мира, но, с другой стороны, «мир всё более рассматривается в качестве автономного, саморазвивающегося явления, в котором богу отводится в лучшем случае место первотолчка», и «подобные выводы, – полагает исследователь, – были далеки от традиционного богословского взгляда».[258]

Обращение к первоисточнику заставляет с недоверием отнестись к такому утверждению. Сходство суждения с образованием вещей, по Чернышевскому, заключается, во-первых, в способе происхождения вещей и суждений и, во-вторых, в образе бытия. Подобно тому как Бог вдохнул в мёртвый, хаотический мир определённое качество и жизнь, так представления и ощущения, подвергшись действию рассудка, соединяются в разумное суждение. «Рассудок, дающий этому хаосу посредством суждения качества, образ и жизнь, не есть ли подобие Бога, творящего из хаоса мир? И глагол „быть”, из соединения которым предмета с признаком образуется суждение, не есть ли образ творческого слова „Да будет”?» Сходство, рассуждает автор сочинения далее, представляется и «в образе бытия» мира и суждения: силы сжимательные и расширительные, действующие в созданном Богом мире, подобны утверждению и отрицанию в суждениях. Как видим, не вопреки традиционному богословскому учению, а в полном соответствии с ним пишет Чернышевский о Боге как творце мира и развитии этого мира по внутренним законам. Преподавательская оценка под сочинением «весьма хорошо» подтверждает сделанный вывод.

В доказательство противоречивости мировоззрения Чернышевского-семинариста приводятся также выдержки из работы «Записки на метафизику. Профессора философии Московской духовной академии Ф. А. Голубинского». «Записки» правильно названы современным исследователем конспектом лекционного курса знаменитого богослова. Однако в дальнейшем конспективный характер работы Чернышевского не учитывается и принадлежащие Ф. А. Голубинскому суждения без обиняков приписываются Чернышевскому. Получается в результате, что не автору конспекта, а самому профессору богословия присуще противоречивое признание мира как первоначально сотворённого Богом, а затем развивающегося «по законам физическим и механическим», «под действием сил природы».[259]

Дело в конечном счёте не в смешении авторства. Мысль о божественном генезисе природы и последующем её самостоятельном развитии, вопрос о первом толчке составляли основу метафизического мировоззрения, и ни Ф. А. Голубинский, ни его юный почитатель Чернышевский ни в чём не подрывают ортодоксального богословия. С тем же успехом можно говорить, например, о противоречивости семинарских учебных программ, включающих, помимо специальных церковно-богословских предметов, естественно-научные дисциплины: медицину, геологию, физику и т. д. Ведь объективно эти предметы подрывали сущность богословского образования и незбежно вели к атеизму. Семинаристы же, как правило, атеистами не становились и в своём большинстве оставались верными служителями церкви. Другое дело, что Ф. А. Голубинский принадлежал к объективным философам-идеалистам, и посредством конспектирования его сочинения Чернышевский укреплялся на позициях объективного идеализма. Не случайно в «Очерках гоголевского периода русской литературы» (1856) Чернышевский упомянет Ф. А. Голубинского как заслуживающего уважения профессора, который вместе с некоторыми другими преподавателями духовных академий должен занять «в истории философии у нас такое же место, как и в истории богословия», потому что они пропагандировали достижения немецкой философии, в том числе философии Гегеля (III, 178).[260] В семинарских сочинениях Чернышевского нередко опровергаются утверждения иных философов, будто «душа сама из себя создаёт весь мир внешний, конечный» и будто поэтому мир непознаваем. Однако подобные высказывания, приводимые современным исследователем, нельзя квалифицировать как критику идеалистической философии вообще, поскольку она была, по существу, отрицанием выводов субъективных идеалистов с позиции философии объективного идеализма, приобщение к которой было характерным для Чернышевского в семинарские годы, и делать выводы о зачатках материалистических взглядов в семинарский период представляется действием необоснованным.

Вот, к примеру, исследователь анализирует сочинение «Смерть есть понятие относительное». «Доказательства бессмертия души, – заявляет он, – разумеется, не являлись ни новыми, ни оригинальными. Но утверждение бессмертности тела, которое после смерти человека продолжает существовать в «изменённом, разрозненном виде», безусловно, интересное достижение молодого Чернышевского, контрастирующее с его идеалистическими выводами».[261] В действительности же ничего противоречащего религиозно-философскому воззрению в сочинении не содержится. Смерть есть понятие относительное в том смысле, что всякое состояние любого предмета «может быть названо и жизнью, и смертью, смотря по тому, в каком отношении будем на него взирать». Иными словами, высшее развитие жизни принадлежит существам «чисто духовным», но их жизнь «пред полнотою жизни существа бесконечного» есть, в сущности, смерть. Состояние «существ духовных же, также сознающих себя, но скованных цепями материи» ничтожно (есть смерть) пред жизнью первых, то есть существ «чисто духовных». Природа органическая, лишённая сознания, мертва перед существами, одарёнными сознанием, но она полна жизни в сравнении с природой неорганической, которой в свою очередь уступает «состояние ничтожества». Точно так же, рассуждает автор сочинения, может быть объяснено состояние человека, называемое смертью. Высшая форма жизни для человека – жизнь души, и по сравнению с ней «жизнь наша на земле есть смерть». После смерти человека разрушается тело, а для души это состояние является жизнью, которая переходит лишь в другое состояние. Тело после смерти человека не перестает существовать, части его продолжают свое бытие, «только в другом, разрозненном виде», и это «бытие» есть жизнь. «Нет в мире неотносительной, безусловной смерти; нет в нём и безусловной жизни; и нет её нигде, кроме существа бесконечного» (XIV, 375–376). Пометка учителя на сочинении: «Умно и основательно. Весьма хорошо» (XVI, 715). Как видим снова, рассуждения Чернышевского ни на йоту не переходят рамки традиционной теологии и нигде не контрастируют с идеалистическими выводами. Об этом говорит и отзыв профессора духовной семинарии.

В сочинениях Чернышевского семинарского периода усматриваются даже начала антропологических идей на том основании, что, по Чернышевскому, «познание самого себя необходимо не только для познания природы, общества, но и Бога». «Человек, – утверждает исследователь, – тем самым превращается в центр мироздания. Только сквозь призму человеческой природы становится возможным представить истинную картину мира. Здесь начинают завязываться представления, которые позже приведут к фейербахианскому решению: бог создан по образцу и подобию человеческому».[262] В цитируемом сочинении, однако, понимание человека и вопросов самопознания зиждется исключительно на теологических принципах: человек, как и окружающий его мир, создан Богом, и путём самопознания человек стремится к открытию божественного в себе. «Истинная» картина мира – божественное начало в этом мире. Иной путь познания мироздания как через «идею о Существе бесконечном, Творце нашем», богословие себе не представляло. «Мы видели, – писал Чернышевский, – что только с помощью психологии и самопознания можно дойти до разрешения величайшей и нужнейшей для человека истины – составления истинного понятия о Боге и до уверенности в тех великих истинах естественной религии, что есть Бог, т. е. Существо бесконечное и Он есть творец мира: сколько же познание свойств Создателя должно облегчать и действительно облегчает нам открывать свойства созданного Им? Все истинно высокие понятия о мире, которые одни могут нас предохранить от материализма, – убеждён автор сочинения, – развиваются только из идеи о бесконечной мудрости, благости и всемогуществе Создателя его. Естественное богословие служит ключом к надлежащему разрешению всех основных вопросов о мире. Из идеи же о Существе бесконечном, Творце нашем, выводим и ту истину, что чувственные органы не обманывают нас и что они должны передавать нам представление о мире внешнем сообразно с действительными, производящими их предметами; в основании всех этих истин, следовательно, лежит самопознание», «Бог есть творец не одного нашего Я, но и всего внешнего конечного мира».[263] О каких зачатках антропологизма можно говорить здесь, неясно. Чернышевский неколебимо стоит на почве теологии, идеализма. Религия и наука в сознании его предстают неразъединёнными понятиями.

Полемизируя с профессором Киевской духовной академии П. Д. Юркевичем в 1861 г., автором опубликованной в «Русском вестнике» статьи «Из науки о человеческом духе», Чернышевский между прочим написал: «…Я могу доставить в редакцию „Русского вестника” так называемые на семинарском языке „задачи”, то есть сочинения, маленькие диссертации, писанные мною, когда я учился в философском классе Саратовской семинарии. Редакция может удостовериться, что в этих „задачах” написано то же самое, что должно быть написано в статье г. Юркевича» (VII, 726).

Другое дело, когда речь идёт о несовместимости теоретических представлений Чернышевского с наблюдаемыми им событиями и фактами конкретной действительности. В какой форме выражалось понимание им степени подобной несовместимости, неизвестно. Ретроспективные суждения на этот счёт, содержащиеся в автобиографических заметках, – единственный здесь материал, рассмотренный в предыдущих частях книги с учётом характера автобиографии и времени её создания. По-видимому, можно говорить лишь о том, что расхождения теоретических постуляций с живой жизнью не стали в семинарские годы фактом размышлений Чернышевского, создавая в его сознании «путаницу невообразимую, неудобомыслимую» (I, 671). И круг чтения, оказывавший влияние на формирование ранних убеждений, характеризовался в автобиографии как «смесь Голубинского и Феофана Прокоповича с Ролленом в переводе Тредьяковского и всяческими романами, журнальными статьями и учеными книгами всяческих тенденций, – от „Вечного Жида” Сю до сочинений Димитрия Ростовского, до Диккенса и Белинского» (I, 597).[264] Сочинения Белинского Чернышевский читал, конечно, в «Отечественных записках». А. Н. Пыпин свидетельствовал, что этот журнал 40-х годов бывал в доме Чернышевских-Пыпиных: «В первых классах гимназии я знал „Отечественные записки” и очень сокрушался, что не всё мне было понятно, например, статьи писателя Искандера; мать успокаивала меня, что для меня это ещё рано читать и что я скоро буду понимать всё это».[265] Однако упоминания Белинского и Герцена, как это видно из контекста приведённых высказываний, не дают оснований для далеко идущих выводов о решающем влиянии этих писателей на убеждения юного Чернышевского и его двоюродного брата. Подобное влияние со всей определённостью скажется много позже.

И всё же обращение к философскому трактату Голубинского, не входящему в учебные программы семинарий, чтение современных журналов, недоступных другим семинаристам, произведений Лермонтова, Диккенса, Жорж Санд, сочинений Белинского и Герцена, прекрасное знание историко-богословской литературы, изучение языков, не преподаваемых в семинарии, – всё свидетельствовало о быстро развивающемся уме, о страстных поисках ответов на мучившие вопросы мировоззренческого и житейского планов, о стремлении выйти за пределы узкой семинарской школы.

7. Михаил Левитский

«Первый мой друг» – назвал Чернышевский Михаила Левитского, своего соученика по семинарии; «мы с Левитским не могли пробыть двух дней не видавшись» (X, 17).

Печатные сведения о Левитском необычайно скупы: полторы страницы в работе Ф. В. Духовникова и краткие биографические данные, извлеченные Н. М. Чернышевской из саратовского архива. Как установлено Н. М. Чернышевской, он был сыном священника Димитрия, занимавшего вакансию дьячка в селе Синодском Петровского уезда Саратовской губернии. В 1836 г. поступил в Саратовское духовное училище, затем переведен в семинарию.[266]

Удалось дополнительно выяснить, что в училище, а затем в семинарии одновременно учились два Михаила Левитских. Сначала они числились в параллельных отделениях, а в семинарии оба попали в один класс с Чернышевским и во всех ведомостях для различения значились: Михаил Левитский 1-й и Михаил Левитский 2-й. Оба 1826 г. рождения. Но учились неодинаково. Первый шел по первому разряду в числе отличников, второй – по второму. Материальное положение тоже было неравным. Первый жил в общежитии (бурсе) «на полукоште», второй (сын дьячка Василия Балашовской округи села Турки) – «на своем содержании». Чернышевский дружил с первым.

В семье Левитских что-то не ладилось. Об этом можно судить по довольно частым перемещениям отца, необычным для священников. В документе 1836 г., содержащем просьбу принять десятилетнего Михаила в училище, значилось, что священник Димитрий проживал в селе Колояр Вольской округи.[267] По-видимому, это село и следует считать местом рождения Михаила. Опубликованные Н. М. Чернышевской данные «Именной ведомости об учениках 1-го Саратовского духовного училища высшего отделения за 1841–1842 учебный год» указывали на новое местожительство: село Синодское Петровской округи, причём священник Димитрий находился на «дьяческой вакансии»[268] – значительное понижение в должности. Ведомости за 1841/1842 учебный год составлялись в августе 1842 (хотя представлялись они в семинарское правление значительно позже, 9 октября[269]), а уже 11 сентября в журнале протоколов семинарского правления за 1842 г. отмечено получение прошения «Кузнецкого уезда села Евлашева священника Дмитрия Тихомолова о принятии детей его, учеников семинарии низшего отделения Павла и Михаила Левитских и низшего отделения Саратовского духовного училища Василия Левитского на казённое содержание по бедности».[270] Кроме нового адреса, текст содержит сведения о братьях Михаила, о тяжёлом материальном положении многодетной семьи и фамилии священника – Тихомолов. Возможно, фамилия Левитский у Михаила «благоприобретенная» и его настоящее имя – Михаил Тихомолов.

В духовном училище Михаил учился в тех же классах, где значился Чернышевский. Вот его успехи в 1839/1840 учебном году: «Греческий язык – очень хорошо, славянская грамматика – очень хорошо, арифметика – хорошо, латинская грамматика – очень хорошо, Закон Божий – очень хорошо, церковный устав – хорошо, нотное пение – хорошо». По результатам экзаменов следующего года он признан «способностей и прилежания похвальных, успехов похвальных, поведения очень хорошего».[271]

В одном семинарском классе с Чернышевским Михаил Левитский пробыл первые два года. В среднем отделении (с 1844 г.) его перевели в параллельный класс, и в это время с Чернышевским учился его брат Павел. Из документов видно, что Михаил неизменно входил в первую четверку лучших учеников, не раз награждался книгами за отличные успехи и примерное поведение. Сидели они с Чернышевским на первой скамейке как лучшие ученики.[272] Оба прилежно занимались татарским языком в классе Г. С. Саблукова. В 1844 г. Левитский начал заниматься в классе А. Т. Петровского еврейским языком, и спустя год был лучшим учеником в этом классе.[273]

Жил Левитский в семинарском общежитии (бурсе) «на полукоште» (полуказённом обеспечении), в ужасающей бедности. По словам Чернышевского, он не имел «другого костюма, кроме синего зипуна зимой и жёлтого нанкового халата летом» (X, 17), случалось, что ему вообще не в чем было ходить в класс (XIV, 101). Придавленный нуждой, он обнаруживал особую восприимчивость к любому проявлению неравенства. Несмотря на дружбу с Чернышевским, «как Николай Гаврилович ни просил его к себе в гости, Левитский, бедный, неотёсанный бурсак, не решился идти к нему, отговариваясь тем, что и одежда у него плохая и он не умеет обращаться в обществе, в особенности в доме такого высокопоставленного лица, каким был Гавриил Иванович».[274]

Постоянные лишения и крайняя бедность, однако, не забили в нём чувства собственного достоинства, а напротив, обострили его, направляя нередко на дерзкий вызов. Богато одарённая натура тщетно искала выхода в застойном мире семинарской схоластики. «Верно, он думал, думал о том, что дельное, нужное, полезное могло бы из него выйти, но… и взрывало бедняка» (XIV, 101), – писал Чернышевский.

Ссылаясь на современников, Ф. В. Духовников описывает факты полемических столкновений с преподавателем Закона Божия А. Т. Петровским, которому Левитский «часто возражал». «Ты, Левитский, – говорил ему тот, – настоящий лютеранин: твои возражения не в православном духе». Или: «Ты, Левитский, споришь не затем, чтобы узнать истину, а затем, чтобы выведать мои познания; своими возражениями хочешь показать мою несостоятельность, поймать меня на слове и сконфузить перед целым классом». «Этим Петровский и ограничивался, – замечает Ф. В. Духовников. – Такие ответы, очевидно, никого не удовлетворяли, оставляя в сомнении относительно некоторых истин православной веры».[275]

После выхода Николая Чернышевского из семинарии Михаил Левитский, оставшись в полном одиночестве, сделался особенно нетерпимым. Учился он по-прежнему лучше всех. В одном из архивных дел сохранилась справка «Показание успехов учеников Саратовской духовной семинарии при окончании учебного курса в 1846 г., извлеченного из профессорских свидетельств, данных в продолжение курса», и в ней против фамилии Михаила Левитского 1-го записано: «В декабре 1844 года – отлично, в июле 1845 года – отлично, в декабре 1845 года – отлично, в июле 1846 года – отлично».[276] Однако поведение его стало настораживать семинарское начальство. Так, в записке инспектора о поведении учеников в течение 1845 г. «Михаил Левитский 1-й замечен в грубостях и сварах», а его брат Павел «своеволен и дерзок в речах». В ноябре 1846 г. произошло резкое столкновение с А. Т. Петровским, тот пожаловался инспектору и последовал удар, резко подкосивший и без того тяжёлое материальное положение бурсака. Инспектор доносил, что Михаил Левитский 1-й «в классе при всех товарищах говорил ему, Петровскому, невежественно и грубо, осуждая его лекцию и тем возбуждая к смеху всех товарищей». «И прежде упомянутый Левитский, – прибавлял злопамятный Тихон, – оказывал грубости инспектору семинарии и его помощнику». Семинарское правление определило: «Ученика высшего отделения Левитского за означенный проступок лишить казённого пособия, выслав его в квартиру, и сверх сего оштрафовать трёхдневным уединением со внесением сего поступка в книгу поведения».[277]

Об этом происшествии саратовские семинаристы сообщили Николаю Чернышевскому в Петербург. В письме к родителям от 10 января 1847 г. он пытается разобраться в случившемся. Не зная всех подробностей дела, Чернышевский ужаснулся наказанию – «сослали с казённого Мих. Левитского». Он-то знал, что означало для «бедняка-бурсака» лишиться содержания: «Большая часть этих людей спивается с кругу». Чернышевский досадует на А. Т. Петровского, принявшего ребяческую глупость за серьёзное преступление. Человек «с душой и сердцем», Алексей Тимофеевич должен был, полагает Чернышевский, проявить большую сдержанность, понимание и снисходительнее отнестись к бурсаку, для которого ежедневные напоминания о его бедности и бесправности становились всё более болезненными. «Эти мелкие, пустые, грошовые, но ежеминутные, постоянные и непреоборимые почти препятствия естественно каждого, кто не одарён слишком сильною волею, твёрдым характером, сделают раздражительным, несносным человеком». Чернышевский пытается оправдать своего бывшего друга, человека «с удивительною головою, с пламенною жаждою знания, которой, разумеется, нечем удовлетворить в Саратове» (XIV, 101). В ответном послании, сколько можно судить по письму Чернышевского от 29 января 1847 г., Гаврила Иванович принял сторону обидчиков Левитского, проявившего «взбалмошный» характер. Николай из вежливости не возражал отцу. «Но всё-таки мне очень жаль его, если это повредит ему при окончании курса», – заключал он размышления о Левитском (XIV, 111).

Действительно, последствия инцидента сказались очень скоро. На декабрьских экзаменах 1846 г. успехи его были оценены только как «очень хорошие», из отличников он уже выведен. В мае 1847 г. «Михаил Левитский 1-й не ходил 4 дня в класс по лености, презирая все увещания и советы начальства. В обращении всегда заметны грубость и непокорность» – наказанием был «2-х дневный карцер и запись в книге поведения», забросил «татарский класс». Семинарию ему дали окончить, но лишь по «второму разряду». В его «Аттестате» записано: «Объявитель сего Саратовской семинарии воспитанник Михаил Левитский 1-й Кузнецкого уезда села Евлашева священника Дмитрия сын, имеющий от роду 22 года, поступил из второго Саратовского духовного училища в Саратовскую духовную семинарию 1842 в сентябре месяце, где и совершил полный курс при способностях весьма хороших, прилежании очень хорошем и поведении довольно хорошем. На окончательном испытании он оказался успевшим: в разумении св. писания, в науках богословских, философских, словесных – очень хорошо, естественных, физико-математических, в знании православного исповедания, патристики, герменевтики – хорошо, медицины, в учении о церковных древностях, праве каноническом, богослужебных книгах, в историях церковной всеобщей, российской церкви, гражданской всеобщей, гражданской российской – очень хорошо, в языках латинском, греческом, еврейском (зачеркнуто) – средственно. Почему по окончании им курса семинарии и по испытании, бывшем в сентябре 1848 года причислен к 2-му разряду и на основании § 453 Устава Духовных Академий уволен в епархиальное ведомство. Падучей болезни не подвергался, уродств, калечеств и недостатков телесных не имеет. В стихарь посвящён. В засвидетельствовании чего и дан ему, Левитскому, сей аттестат из Саратовского семинарского правления за надлежащим подписом и приложением казенной печати. Сентября 30 дня 1848 года». Внизу расписка Михаила Левитского в получении подлинника.[278] Получив известие об окончивших семинарию бывших товарищах, Чернышевский записал в дневнике: «В Академию посылают Промптова, Клюкова и Кипарисова. – Мне вздумалось несколько о Левитском» (I, 96). Речь идет о Василии Промптове и Павле Кипарисове, отправленных в Казанскую духовную академию,[279] Клюков – из параллельного класса.

О дальнейшей судьбе Левитского удалось разыскать следующее. В ноябре 1848 г. он ещё находился в Саратове, как явствует из «Дела об истребовании от воспитанников Саратовской духовной семинарии, кончивших курс учения в 1848, положенных отчётов в домашних их занятиях до определения места по епархии. 12 ноября 1848». Здесь Левитский лишь упомянут, а в «Деле» его отчёта нет. В списках получивших священнослужительские места в 1848–1849 гг. Левитский не значился. Краткую запись о нём удалось обнаружить в «Деле по отношению духовной консистории с доставлением сведений о числе выбывших с 1831 по 1850», датированном 11 августа 1850 г.: «Михаил Левитский 1-й – учитель».[280] Иными словами, Левитский получил место в одном из духовных училищ епархии. В каком именно, трудно сказать, так как архивные документы училищ сохранились далеко не полностью, а среди дошедших до нашего времени фамилий преподавателей его имя отсутствует. Существует свидетельство современников, что Левитский сделался священником. В рукописи Ф. В. Духовникова о саратовских годах Чернышевского содержится оставшееся не опубликованным примечание: «Левицкий за пьянство кончил курс во втором разряде. Такова судьба многих лучших учеников семинарии, начиная с Иринарха Ив. Введенского, который так же, как и Левицкий пьянствовал и скандальничал. Хотя Петровский и не советовал Левицкому поступать в духовное звание, но он поступил во священники и умер от нетрезвой жизни. Сообщили Виноградов, Смирнов и ключарь кафедрального собора Копронимов».[281]

В 1862 г. Чернышевский писал о Михаиле Левитском уже как «о покойном» (X, 17). Талантливый юноша, скорее всего, «спился с кругу», «а славный бы, дельный, умный был человек, может быть, честь России» (XIV, 102). Чернышевский назвал именем Левитского одного из героев своего романа «Пролог».[282] «Сколько сил и недюжинных талантов, – писал с горечью один из воспитанников семинарии, – было не замечено светским обществом у других, ещё не определивших своего назначения, а уже надевших рясу, не способных порвать с окружающей средой и почти слившихся с народом, из которого вышли, которым жили и кормились, с которым мучились и страдали и ничем себя не заявили? Имя им – легион…»[283]

Что касается Михаила Левитского 2-го, то он в 1848 г. окончил семинарию, как и его однофамилец, по второму разряду, получил место священника в селе Турки Балашовского уезда Саратовской губернии, дослужился до благочинного.[284]

Кроме М. Д. Левитского, Чернышевский в особо близких отношениях не был ни с кем, но приятельские связи поддерживал еще с несколькими семинаристами-одноклассниками. Ф. В. Духовников называет Тихомирова, Волкова и Орлова, с которыми Чернышевский заходил даже в кабак, где приятели обычно выпивали, а Чернышевский «вёл с ними дружественную беседу, отказываясь от водки».[285] В разные годы с Чернышевским учились несколько Тихомировых – Андрей, Алексей, Тимофей и Василий, четыре Орловых – Дмитрий, Василий, Николай и Пётр. Установить, кого из них имел в виду мемуарист, не представляется возможным. Вероятно, это были Андрей Тихомиров и Дмитрий Орлов, учившиеся получше своих однофамильцев или братьев. Из студенческого дневника Чернышевского видно, что он отличал от других Василия Промптова (сын священника Ивана слободы Красной, Новоузенской округи) и Федора Палимпсестова (Саратовской округи, села Хмелевки, умершего священника Иустина сын), с которыми состоял в переписке (I, 134, 139, 338). В 1848 г. с удовлетворением отмечал факт поступления Промптова в духовную академию («хорошо, что Промптов туда едет» – I, 96), а когда его уволили из академии «за болезнью», с возмущением назвал тамошнее начальство «мерзавцами» (I, 386).[286]

Чернышевский, Левитский, Промптов числились в семинарском классе лучшими учениками. В эту группу входил и Фёдор Палимпсестов. В воспоминаниях его брата, где он назван «едва ли не единственным близким товарищем» Чернышевского, степень их близости, пожалуй, преувеличена, но, по свидетельству мемуариста, Чернышевский был для Фёдора Палимпсестова «предметом глубокого уважения и любви».[287] Впоследствии он служил в Саратове смотрителем губернской типографии, акцизным чиновником (I, 846). Их частые встречи относятся ко времени преподавательской деятельности Чернышевского в Саратовской гимназии. Имена других соучеников не заняли в жизни Чернышевского сколько-нибудь заметного места.

В одно время с Чернышевским в семинарии учился Григорий Евлампиевич Благосветлов. Он поступил сюда в 1840 г. после успешного окончания Саратовского духовного училища. Из года в год отмечалось, что способностей он «отлично хороших», «очень хороших», «отличных». Во время состоявшегося в июле 1842 г. торжественного акта был награждён книгой. «Прилежания и успехов очень хороших» – самая высокая аттестация, которой удостоен по результатам двухгодичного (1840–1842) учебного курса на низшем отделении семинарии один Григорий Благосветлов как ученик специального класса по изучению татарского языка, и в следующем учебном году славу первого ученика по «татарскому классу» разделил с ним Чернышевский. Благосветлов пробыл в семинарии до июля 1844 г. и через год подал прошение об увольнении из духовного ведомства для поступления в Петербургскую медико-хирургическую академию.[288] Таким образом, Чернышевский и Благосветлов два года были соучениками Саблукова по «татарскому классу». Разница в возрасте, по-видимому, мешала их более тесному сближению. С уважением говоря о Чернышевском в письме к Н. А. Некрасову в 1872 г., Благосветлов упомянул, что он «с ним рос и воспитывался».[289] Никакими другими материалами, говорящими об их дружбе или хотя бы приятельстве в семинарские годы, мы не располагаем.

8. Преподаватель Г. С. Саблуков

Из преподавателей семинарии Чернышевский отличал Гордея Семёновича Саблукова (1804–1880). Сын священника, он после окончания Оренбургской семинарии поступил в Московскую духовную академию и со званием кандидата 13 августа 1830 г. «определён на класс гражданской истории и еврейского языка в Саратовскую семинарию». С тех пор он неоднократно исполнял должности профессора философии, назначался в 1838 г. инспектором семинарии.[290] В Саратов Саблуков прибыл в январе 1831 г. и уехал из города в 1849 г., будучи отозванным на преподавательскую должность в Казанскую духовную академию.[291]

В памяти мемуаристов Саблуков остался незаурядной личностью, тружеником науки, человеком чести и долга. К семинарским обязанностям он относился с безукоризненной аккуратностью. Требовательный к себе и безусловный для исполнения, он и к другим подходил с теми же мерками, и не всем приходилась по нраву его строгость. «Саблуков был эгоист, – писал один из современников, – человек самоуверенный; слово его – закон, но очень умный. Он иногда смешил нас своими остротами. „Садись дерево на дерево”, скажет он бывало ученику, который или неудачно ответит, или плохо. Педагогические его приёмы тоже поражали нас. Желая наглядно показать ученикам направление течения р. Волги, Г. С. говорил: „Ходи на Волгу”, и ученик должен ходить по классу с севера на юг так, чтобы представить все главные повороты Волги».[292] Главной страстью Саблукова были научные исследования. Из брошенных мимоходом замечаний Чернышевского и Г. Е. Благосветлова, лучших учеников Саблукова по «татарскому классу», вырисовывается облик предельно собранного, целеустремлённого учёного, беззаветно преданного науке. Выражая Саблукову соболезнование по поводу смерти его жены,[293] Чернышевский писал 27 апреля 1848 г. своему бывшему учителю: «Более, нежели для кого-нибудь, должно быть тяжело остаться одиноким для Вас, при Вашем характере и образе жизни, при Вашем желании отстраниться бы, если бы было можно, от всех этих несносных мелочей житейских, которые теперь всею своею тягостью и докучливостью легли на Вас» (XIV, 147). Характерно признание студента Петербургского университета Г. Е. Благосветлова, сделанное в письме к Саблукову: «Видевши пример в Вас – любезном моём наставнике, дорожу каждою минутою времени».[294]

Благодаря умению сосредоточиться на интересующих его вопросах, Саблуков успевал необычайно много. «Он обладал огромным запасом сведений не по своим только предметам, но и по другим предметам семинарского курса, – отмечал саратовский историк, – имел весьма здоровый взгляд на вещи и отличался тактом простого, всегда ровного отношения ко всем, вследствие чего мнением Гордея Семёновича дорожили не одни ученики, но и все сослуживцы».[295] Не выделяясь красноречием и всякий раз затрудненно подбирая нужные слова для выражения мысли, он пленял слушателей глубокой заинтересованностью темой, способностью преодолевать сухую затверженность исторических схем, стремлением, насколько позволяли семинарские условия, к творческому истолкованию привычных догм. В связи с этим представляет интерес письмо Чернышевского к Саблукову от 25 октября 1846 г., в котором студент делился впечатлениями от лекций профессора всеобщей истории М. С. Куторги. «Более, нежели фактами, – писал здесь Чернышевский, – занимается он самими действователями: и здесь он ревностный защитник всех оскорбляемых и унижаемых, не только какого-нибудь Клеона, но даже и Критиаса. На многие предметы смотрит он со своей точки зрения. Так, например, Фукидид, беспристрастие которого так все превозносят, по его мнению, – человек со слишком глубоким аристократическим убеждением, чтобы не быть ему в высшей степени пристрастным, чтобы не быть жесточайшим врагом партии реформы и демократии» (XIV, 72). Выписанный отрывок – единственный материал, предоставляющий возможность судить о характере и содержании семинарских лекций Саблукова. О «ревностном защитнике всех оскорбляемых и унижаемых», о важности смотреть на предмет «со своей точки зрения» Чернышевский не стал бы сообщать человеку, не разделяющему его симпатий. В словах Чернышевского позволительно видеть отзвук взглядов самого Саблукова, как они были известны Чернышевскому по урокам всеобщей истории в семинарии, – взгляды человека, сочувствующего «партии реформы и демократии».

Историю Саблуков читал в 1842–1844 гг. в 1-м классе низшего отделения, и Чернышевский, ученик параллельного 2-го класса, слушал этот предмет у И. Синайского. Однако тот, будучи одновременно секретарем семинарского правления, часто или опаздывал на урок, или не являлся вовсе, и, «зная это, Николай Гаврилович уходил в первую половину низшего отделения, где читал историю преподаватель Г. С. Саблуков, который, хотя не отличался красноречием и не обладал хорошим даром слова, но историю знал хорошо».[296]

Архивные материалы позволяют сравнить программы прочитанной обоими преподавателями в сентябре – декабре 1842 г. части курса всеобщей истории. Содержанием вступительных лекций Синайского («предварительные понятия») было: «Определение истории и предмет её, свойство по времени; польза, пределы и разделение истории, способы преподавания и объяснение некоторых терминов и названий образов правлений».[297] «Предварительные понятия» у Саблукова: «Понятие об истории. Различие между преданием, летописью и историей. Частная и всеобщая история. Главные виды событий: история политическая,[298] религий, учёности. История как наука. Вспомогательные знания: а) география, б) хронология, анахронизм, эра; в) историческая критика. Состав исторических книг: метод этнографический, хронографический. Части истории. Эпоха, период, периоды всеобщей истории в хронографическом расположении и в этнографическом».[299] Как видим, разница не только в краткости записей у Синайского. Его коллега строил курс глубже, содержательнее, объёмнее. Ученики Саблукова получали данные о преданиях и летописях как исторических источниках, сведения из политической истории, понятие о различных методах исторического исследования. Разумеется, суждения преподавателя не выходили за пределы богословского направления, но обширное ознакомление семинаристов с историей как наукой значительно раздвигало рамки привычных представлений и пробуждало во многих глубокую заинтересованность предметом.

Основным научным увлечением Саблукова был ориентализм. Он самостоятельно изучил арабский, древнееврейский, татарский языки, интересовался персидским. Чернышевский увлёкся этими восточными языками ещё до поступления в семинарию под прямым влиянием Саблукова, что засвидетельствовано А. Н. Пыпиным.[300] В семинарии Чернышевский продолжил изучение языков и культуры восточных народов, занимаясь в «татарском классе» Саблукова. Это общение с преподавателем привело к значительным последствиям для Чернышевского и должно быть рассмотрено детальнее.

Первые распоряжения об открытии в саратовской епархии кафедры татарского языка относятся к 1836 г. В октябре этого года местная духовная консистория получила от сельского священника Кузнецкой округи Ивана Колерова сообщение, что за короткое время в его доме два крещёных татарских мальчика довольно твёрдо изучили молитву «Отче наш» и «Тропарь пресвятой Богородицы». Известие это послужило толчком к реализации задуманного Иаковом плана приобщения местного духовенства к миссионерской работе среди татарского населения епархии. Незнание языка являлось главным тормозом в этом предприятии, и вскоре последовало следующее епископское распоряжение: «Семинарии сообщить открытием кафедры татарского языка. Учитель может быть Г. Саблуков, книг потребовать из Казани. Для преподавания сего языка назначить 5-й час после обеда в четверг или в другой какой-либо день. Жалование учителю за сие назначить из экстраординарных сумм двести рублей. Языку татарскому могут обучаться ученики философии и богословия и из других классов по желанию». 12 ноября консистория уведомила правление семинарии о решении епископа, и спустя две недели оно обратилось к Иакову за разрешением ходатайствовать перед высшим духовным начальством. Иаков наложил резолюцию: «1836 года, ноября 28 дня. Исполнить, упомянув в представлении, что в Саратовской губернии татар большое количество». Волю преосвященного исполнили, и предписанием из Москвы от 8 марта 1837 г. в Саратовской семинарии был открыт класс татарского языка. Для занятий отвели четыре часа в неделю, преподавателю Саблукову разрешили выплачивать в год половину профессорского жалования, т. е. 300 рублей. 8 апреля составлен список учеников, пожелавших обучаться татарскому языку, 34 человека, с 1 мая 1837 г. начались занятия.[301]

Чернышевский поступил в низшее отделение семинарии в сентябре 1842 г. За истекшее со дня открытия «татарского класса» пятилетие Саблуков выработал строгую методику преподавания, приобрёл педагогический опыт в общении с учениками, совершенствовал собственные знания языка. 9 октября 1842 г. Саблуков произвёл очередной набор в свой класс из вновь поступивших учеников низшего отделения, но Чернышевский здесь не значился. Видимо, он был включён в состав группы дополнительно, так как его имя находится в списке, представленном преподавателем после декабрьских испытаний того же 1842 г. Всего в классе насчитывалось 53 ученика.[302] Не все овладевали языком успешно. Только 12 семинаристов заслужили оценки «прилежания и успехов хороших», и среди них – Николай Чернышевский и Григорий Благосветлов. Состав класса ежегодно менялся, и на экзаменах в декабре 1845 г. присутствовало 48 человек. Аттестация знаний Чернышевского – «прилежания и успехов отлично хороших» – оказалась самой высокой в классе.[303]

Занятия татарским языком проходили в сложных условиях: явно не хватало учебных пособий. В марте 1841 г. Саблукову удалось выписать всего 27 экземпляров российско-татарского словаря. Чернышевскому лично в 1843 г. пришлось специально выписывать из Казанской семинарии татарский словарь. 25 апреля 1844 г. Саблуков писал в правление: «По классу татарского языка имеется нужда в учебных книгах на сем языке. В библиотеке семинарии только пять экземпляров Нового Завета на татарском ногайском наречии для пятидесяти учеников татарского класса. Покорнейше прошу правление семинарии ходатайствовать у Учебного Правления о снабжении библиотеки семинарской соразмерным числу учеников количеством экземпляров Нового Завета на татарском оренбургском наречии как ближайшем народному языку русских татар и одним экземпляром Псалтири на том же наречии. В библиотеке при саратовском Александро-Невском соборе, где куплены были пять экземпляров Нового Завета ногайского наречия, нет Заветов на оренбургском наречии: они хранятся в библиотеках, оставшихся после библейского общества в С.-Петербурге и Москве. По тесным отношениям всех сочинений на татарском языке к языку арабскому, наставнику по татарскому классу нельзя обойтись без учебных пособий для арабского языка». И Саблуков далее просит выписать «Арабско-латинский словарь», изданный Фрейтагом (1830–1836) и книгу виднейшего представителя европейской арабистики Сильвестра де Саси («Грамматику арабского языка», Париж, 1831). Из дальнейшей переписки видно, что книги эти были приобретены правлением. Что же касается татарских книг, Духовно-учебное управление посоветовало обратиться в Оренбургскую семинарию, но и там их не оказалось.[304]

Кроме упомянутых пособий, Чернышевский и другие воспитанники Саблукова пользовались «Краткой татарской грамматикой в пользу учащегося юношества» А. Троянского, «Грамматикой» Казембека, «Татарской грамматикой», составленной самим Саблуковым.[305]

Сведения о татарских текстах содержат ежегодно представляемые в правление наставником так называемые «обозрения предметов», которые дают точные данные о содержании уроков. Так, в продолжение учебного курса 1842–1844 гг. «прочтена грамматика сего языка» и переведены с татарского на русский некоторые места Нового Завета, а также «из Абулгази история кипчакских монголов; поэма Неверный Бек; из небольших сочинений: Кассида и рассказов о Сампсоне». В течение следующего двухгодового курса (Чернышевский уволился из семинарии за полгода до его завершения) переведены на русский «мусульманские предания о миротворении из сочинения «Отборные повести». История монголов и татар, Абулгази, глава 1-я. Из татарского календаря о мусульманских праздниках».[306]

Одной из педагогических особенностей в преподавании Саблукова было тесное увязывание языка с историей народа. Исторические исследования Саблукова сосредоточивались на всестороннем выяснении местоположения столицы Золотой Орды, быта и нравов её татарского населения. Научной страстностью, неутомимыми историко-краеведческими разысканиями он увлёк и Чернышевского.

Существовало предположение, что столичный город Золотой Орды Сарай находился на территории Саратовской губернии. Первоначальные раскопки, носившие случайный и несистематический характер, обнаружили большое количество самых разных татарских монет и отдельные предметы религиозно-православной утвари, которые давали основание для предположений о существовании христианских поселений в прежних татарских городах. Православная церковь старалась использовать эти открытия в миссионерских целях и потому оказывала известную помощь учёным в их археологических исследованиях. Иаков лично заинтересовался этой темой и стремился привлечь к научным изысканиям своих подчиненных. В семинарском архиве сохранились упоминания о присланных в январе 1843 г. попечителем Казанского учебного округа Иакову его авторских экземплярах брошюры «О состоянии православной веры в Кипчакской орде». Преосвященный распорядился выдать 15 экземпляров «учителю Саблукову за труды по приготовлении материалов для сего сочинения».[307] Таким образом, предположение академика И. Ю. Крачковского об активном участии Саблукова в издаваемых Иаковом трудах получает документальное обоснование. Чернышевский писал в автобиографических заметках, что Иаков «свои учёные сочинения о местных наших золотоордынских древностях» «переписывал с рукописных листков профессора нашей семинарии Г. С. Саблукова» (I, 702). В июне 1844 г. епископ передал в семинарскую библиотеку на хранение свиток, в котором содержалось «профильное положение ахтубинской долипы, составленное протоиереем Шиловским карандашом». Иосиф Шиловский жил в Царицынском уезде и по заданию Иакова вёл раскопки, составлял карты. «Во время летних каникул ездил в г. Царёв и Саблуков для совместной работы с Шиловским».[308]

В 1843 г. в Саратов приехал по командировке Министерства внутренних дел учёный-археолог А. В. Терещенко для осуществления широкой программы исследовательских работ, связанных с изучением бывшего месторасположения столицы Золотой Орды. С этого времени изучение вопроса выходит из-под исключительной опеки православной церкви. Однако Терещенко, зная о проделанной подопечными Иакова работе, обратился к епископу за помощью в лучшей организации предполагаемых в Царицынском уезде раскопок. Терещенко познакомился с Саблуковым, бывал в доме Чернышевских, как об этом свидетельствует А. Н. Пыпин. Николай Чернышевский поддерживал личное знакомство с учёным и в последующие годы (XIV, 103, 126, 128).

Сохранилась переписка Терещенко с архиепископом Иаковом, заключающая в себе ценные сведения о результатах археологических разысканий. Будучи в Саратове, ученый, несомненно, делился своими открытиями с саратовскими знакомыми, и ученик семинарии Чернышевский был в курсе осуществляемых научных работ.

В письме к Иакову от 17 марта 1843 г., посланном из Царёва, Терещенко сообщал, что получил от протоиерея Шиловского богатую коллекцию некоторых украшений и татарских серебряных и медных монет, которые «отправлены к г. профессору Саблукову для рассмотрения, с возвращением их ко мне». «Я не думаю, – писал Терещенко после двух лет тщательных поисков, – чтобы христианская церковь была внутри Сарая. <…> Но нет сомнения, что могли быть подвижные и временные жилища христиан внутри Сарая, иначе откуда бы взялись кресты, подсвешники, ладан, куски парчёвой материи, репиды, блюдечко с изображениями священными». «Что место Царёва было столицею Золотой Орды, то в этом нет никакого сомнения, – продолжал Терещенко в том же письме, – это уже доказано монетами, найденными по сие время около 14 000».[309]

О результатах своих трёхлетних разысканий Терещенко регулярно сообщал в дневниковых заметках, помещаемых в местной газете её редактором А. Ф. Леопольдовым.[310] Разумеется, отец и сын Чернышевские внимательно следили за этими публикациями. К сожалению, выписки Николая Чернышевского из местной газеты сохранились в очень небольшом количестве, и мы располагаем только отдельными извлечениями из статей, опубликованных в 1844 г. (№ 12, 14, 18, 43).[311]

К этому же времени относится интенсивная публикаторская деятельность Саблукова. В декабре 1843 г. в газете появилась его статья «Монеты Золотой Орды». «Редакция, – писал А. Леопольдов, – принимает эту учёную статью с истинною признательностью к сочинителю оной профессору Саратовской духовной семинарии Гордею Семёновичу Саблукову, покорнейше прося его и впредь украшать „Саратовские губернские ведомости” подобными статьями. Вот прекрасный пример для всех саратовских учёных, которых редакция и прежде приглашала участвовать своими трудами в сем издании, как общеполезном деле, могущем идти с желаемым успехом только при усилии многих умов». В следующем году Саблуков помещает в газете статью «Очерк внутреннего состояния кипчакского царства» – обширное историческое исследование, до сих пор не потерявшее научной ценности.[312] По разработанной Саблуковым инструкции его ученики и он сам записывали во время каникул различные сведения из народного быта, и собранный материал был передан Терещенко для книги «Быт русского народа». «Сохранившаяся в бумагах Гордия Семёновича переписка с Терещенко, – сообщал современник, – заключает в себе множество дорогих для науки замечаний и свидетельствует о редкой учёности скромного учителя».[313] Продуктивность Саблукова как исследователя-публикатора поразительна при его загруженности учебными делами, постоянными поручениями Иакова рецензировать рукописи присылаемых ему историко-археолого-филологических работ (в архиве сохранилось несколько таких рецензий). Как лицу духовного звания Саблукову поручались увещевания татар и раскольников в епархии, составление и чтение проповедей и множество других дел. И всё же Саблукову удавалось уделять науке немало времени.

В круг научных интересов Саблукова был вовлечён и его лучший ученик по татарскому классу Николай Чернышевский. «Без сомнения, в связи с этими исследованиями остатков татарского владычества, – писал А. Н. Пыпин, – находилась одна работа, которая исполнена была Н. Г. Чернышевским по поручению или предложению арх. Иакова. Это был довольно подробный обзор топографических названий в Саратовской губернии татарского происхождения».[314] Действительно, в архиве Чернышевского хранится его рукопись, на первом листе которой автором написано: «По поручению Преосвященного, о селениях Саратовской губернии с татарскими названиями. 1845». В тексте встречаются поправки, сделанные рукой Гаврилы Ивановича.[315]

Г. С. Саблуков был первым, у кого Чернышевский прошёл серьезную и основательную филологическую школу. Под его руководством приобретены навыки исследовательского труда, привит вкус к научным занятиям. В письме к Саблукову от 27 апреля 1848 г. студент Чернышевский выразил искреннюю признательность бывшему учителю, – «кого я из всех людей, которым я обязан чем-нибудь в Саратове, и уважаю более всех как учёного и наставника моего, и люблю более всех как человека» (XIV, 147). В марте 1851 г. по дороге в Саратов Чернышевский навестит Саблукова в Казани (I, 403), а в автобиографических записках 1863 г. назовёт его одним «из добросовестнейших тружеников науки и чистейших людей», каких он знал (I, 702).

9. Уход из семинарии

Решение уйти из семинарии явилось результатом глубоко сознательного шага, вызванного обстоятельствами, попытки рассмотрения которых предприняты в предыдущих частях этой главы.

Прежде всего, не удовлетворяла казённая схоластическая система обучения в семинарии. Домашнее обучение, основанное на гуманности и на воспитании привычки к самостоятельности, резко сменилось обстановкой бессердечия и жёсткого надсмотра, регламентацией чувств и воли. Семинария предписывала свой образец религиозного служения, далеко не совпадающий с теми духовными критериями, к которым Николай привык дома. Чиновно-иерархические разделения среди преподавателей и членов семинарского правления, раболепие одних и бездушное засилие со стороны других, наушничество, безжалостная эксплуатация действительно талантливых, но не умеющих постоять за себя (пример Саблукова), – вот та среда, которая пополнялась за счет выпускников духовных академий. Именно в таком обличье проступало будущее, на первых порах ожидавшее и Николая Чернышевского, решись он на академию. При непосредственном соприкосновении с этой средой оказалось, что обстановка жизни духовных лиц, даже облечённых академическим образованием, ничем существенно не отличается от обычной «мирской» действительности, где рядом с губернаторской роскошью и самодурством бытует бедность и бесправие (Катерина Егоровна, врач Яковлев и другие). Социальные контрасты обыденной жизни, рано поразившие воображение впечатлительного Николая Чернышевского, обнаруживали себя и в среде просвещённейших мужей алтаря.

Общение с Саблуковым открыло перед Чернышевским иные перспективы научного служения. Увлечение восточной филологией и историей переросло в желание посвятить жизнь научно-филологическим изысканиям на восточном факультете университета. Ведь именно Саблукову Чернышевский писал в 1846 г.: «Обстоятельства, известные Вам, не допустили меня избрать восточный факультет: но ни любовь моя к восточным языкам и истории, ни, в этом, надеюсь, я не должен уверять Вас, ни признательность и живейшая благодарность моя к Вам как первому наставнику моему по восточным языкам не могли и не могут уменьшиться оттого, что другие предметы должен формально изучать я в продолжение этих четырёх лет» (XIV, 71). О каких «обстоятельствах» идет речь, говорить трудно. Вероятно, решающее значение имело мнение матери Чернышевского, полагавшей, «что Николаю Гавриловичу незачем учиться татарскому языку, так как на нём нет научных книг».[316] Так или иначе, значение имеет самый факт пересмотра значения духовной академии, мечта о которой уступила место мыслям об университетском образовании, более перспективном в научном отношении.

Своеобразным катализатором в этом нелёгком процессе размышлений, в который оказалась вовлечённой вся семья Чернышевских и, вероятно, Пыпиных, послужили следующие два события 1843 г.

В августе академическое духовное управление удовлетворило просьбу Саблукова об увольнении из духовного звания в светское.[317] Речь шла вовсе не о разрыве с религией, Саблуков по-прежнему оставался глубоко религиозным человеком. Отказом от духовного звания Саблуков освобождал время для научных исследований – главного дела жизни. В автобиографических записках 1863 г. Чернышевский сообщал о проповедях Саблукова (регулярное составление и чтение проповедей входило в обязанность семинарских преподавателей духовного звания), «которые занимательны не сами по себе, а по переписке» (I, 702). Эти слова свидетельствуют об ироническом отношении не только Чернышевского, но и Саблукова к обязанности, отнимавшей слишком много драгоценного времени. Решение Саблукова выйти из духовного звания, принадлежность к которому не способствует научным занятиям, не могло не оказать известного влияния на его ученика. Пример для Николая Чернышевского чрезвычайно важный, когда его любимый учитель добровольно отказался от духовной карьеры ради науки.

В ноябре 1843 г. произошло событие еще большего значения: отец Чернышевского, как это видно из его послужного списка, «был уволен от присутствования в саратовской духовной консистории за неправильную записку незаконнорожденного сына майора Протопопова Якова, родившегося через месяц после брака; при сем увольнении представлено ему от епархиального архиерея занимать при церковном богослужении то же место, какое он занимал, будучи членом консистории».[318] Наказание в сравнении с проступком чересчур строгое, незаслуженное. Со слов современников Ф. В. Духовников рассказывает, что Гаврила Иванович «заплакал, когда прочитал предписание Святейшего синода». Честнейший человек, неспособный на неблаговидные поступки, пал жертвой интриг некоего Рыжкина, подстрекаемого родственниками из консистории. Впоследствии Рыжкин во всем признался Г. И. Чернышевскому и просил у него прощения. Чиновники же консистории, особенно секретарь-взяточник, были удовлетворены отставкой Гаврилы Ивановича, очень часто не соглашавшегося «с секретарём и другими относительно многих дел, за которые секретарём были получены взятки и которые он намеревался решить несправедливо».[319] «История изумительная, – писал впоследствии Чернышевский об удалении отца от должности члена консистории, – хорошо, если можно будет рассказать её» (I, 702).

Н. Г. Чернышевский нигде ни разу не коснулся подробностей дела, и биографы различно, порою произвольно толковали их. В 1909 г. А. Лебедев пытался убедить читателей журнала «Исторический вестник», будто Гаврила Иванович сделал донос на епископа Иакова в Синод, когда тот примкнул к «обществу благочестивых», носившему, как в ту пору думали, сектантский характер.[320] Это мнение должно быть опровергнуто. Писать доносы на кого-либо было совсем не в характере Гаврилы Ивановича. Кроме того, с опубликованием воспоминаний А. Ф. Раева стали известны высказывания самого Г. И. Чернышевского о случившемся и те последствия, которые отразились на судьбе его сына.

В одном из писем к Раеву Гаврила Иванович просил навести соответствующие справки в Синоде и, получив совет обратиться за помощью к Иакову, написал в ответ: «Его Преосвященство настаивать не будет, а я просить не отважусь: для меня довольно уже награды с его стороны: он плакал обо мне, зная мою невинность». Эти слова характеризуют епископа, ничего не предпринявшего в защиту лучшего своего помощника, и снимают с Гаврилы Ивановича обвинение в закулисных интригах. 7 января 1844 г. Евгения Егоровна писала Раеву о муже и сыне: «Я бедная, много, много, очень много скорблю тем более, что часто вижу его задумчивым, невесёлым; в течение сего неприятного времени поседел. <…> Николай учится прилежно по-прежнему, по-немецки на вакацию брал уроки, по-французски тоже занимается. Моё желание было и есть – его оставить в духовном звании, но согрешила, настоящие неприятности поколебали мою твёрдость; всякий бедный священник работай, трудись, терпи бедность, а вот награда самому лучшему из них. Господь да простит им несправедливость». Менее чем через месяц, 3 февраля, Раев получил письмо от Николая Чернышевского с описанием «семинарских дрязг» и перечнем вопросов о характере и содержании вступительных экзаменов в Петербургском университете. «Если, однако, вы спросите меня только о моём желании, то я поехал бы с величайшей радостью и именно на восточный факультет», – прибавлял он по-немецки в этом письме (XIV, 6). Таким образом, уже в январе – феврале 1844 г. в семье Чернышевских вопрос об университете решился окончательно. А. Ф. Раев свидетельствовал об этом времени, когда зародилась у родителей Николая Чернышевского «мысль, которая вскоре заслонила все интересы семьи Чернышевских: это была мысль об университете, о грядущей научной карьере, может быть о славе». Волновала лишь формальная сторона дела: «Из какого класса семинарии поступать в университет, можно ли из философского, или только из богословского? Если можно из философского, то по окончании ли курса, или пробывши только год?» (XIV, 6). Спустя год Чернышевские возобновили с Раевым разговор об университете, и Гаврила Иванович в письме от 2 января запросил правила приёма (очень важно, что запрос шёл от самого Гаврилы Ивановича): может ли сын поступать в университет до окончания курса семинарских наук и даже не окончив среднего отделения. В апреле того же года протоиерей Чернышевский писал Раеву: «Ваша заботливость о моём Николае столь приятна моему сердцу, что я не в состоянии вполне возблагодарить Вас. Николай ныне для университета ещё молод, ибо ему ещё 17-й год. Я предполагал, ежели Бог благоволит и благословит моё предположение, отправить его на будущий год, между тем он несколько подкрепится телом и получше приготовится к принятию лекций университетских. О намерении моём перевести Николая в университет никто не знает, кроме Вас; впрочем при разговорах со светскими учителями, когда завязывалась речь о моём сыне, куда я его готовлю, были советы поместить его в Казанский университет, где якобы метода учения идёт лучше, но те же самые люди говорили, что для службы будущей лучше Ваш университет. При свидании, которым Вы обещаете подарить нас в июле месяце, лучше о сем побеседуем».[321]

В ту пору по распоряжениям высшей духовной власти разрешали увольняться из семинарии только в Медико-хирургическую академию. Поэтому А. Ф. Раев не совсем точен, когда сообщает, что он был «первым из учеников Саратовской семинарии, который сделался студентом С.-Петербургского университета». По архивным данным, Раев вышел из семинарии в 1842 г. для поступления в Медико-хирургическую академию,[322] а студентом университета стал через год. Случаев увольнения из Саратовской семинарии в университет в архиве мы не обнаружили ни одного.

Между тем 5 мая 1845 г. было издано новое постановление, решившее все сомнения Чернышевских относительно правил увольнения из духовных семинарий. В Саратове текст документа получен 25 мая. По новым правилам определено: «1. Увольнять учеников семинарий и низших училищ в известные сроки два раза в год, т. е. в декабре после внутренних испытаний и в июле после публичных; 2. увольнять тех учеников только, которые будут сами просить о том по болезням и по другим каким-либо уважительным причинам; 3. увольнять тогда, когда родители учеников или опекуны изъявят на то свое согласие; 4. выдавать уволенным ученикам свидетельства об успехах и поведении с прописанием причин, по коим уволены и сообщать о том в епархиальные консистории».[323]

29 декабря 1845 г., сразу же по окончании декабрьских испытаний, Николай Чернышевский подал прошение об увольнении, проучившись в семинарии три с половиной года. В настоящее время подлинник прошения утерян. Первая печатная ссылка на него сделана в 1908 г. Е. Ляцким, который привёл лишь первую начальную фразу Н. Чернышевского о желании поступить в один из университетов с согласия родителей.[324] В «Журнале протоколов заседания членов саратовского семинарского правления за 1845 год» удалось обнаружить более полное переложение текста прошения, который считаем нужным привести целиком (запись в журнале от 31 декабря по статье 44): «Ученик среднего семинарии отделения 2 класса Николай Чернышевский в прошении своём, поданном в правление, прописал, что с согласия и позволения родителя его протоиерея Саратовской Нерукотворно-Спасской церкви Гавриила Чернышевского имеет желание продолжать учение в одном из Императорских российских Университетов, просит правление, на основании определения Св. Синода, изъяснённого в отношении Духовно-Учебного Управления при Св. Синоде в правление от 5 мая сего года № 4510, уволить его по вышеописанной причине из Епархиального училищного ведомства для слушания, согласно желанию его, университетских лекций и выдать ему надлежащее свидетельство о успехах его по семинарии и поведении. На каковое увольнение представил на сем же прошении согласие родителя своего протоиерея Чернышевского. На основании существующего положения уволить ученика Чернышевского в Епархиальное ведомство с выдачею надлежащего Свидетельства, на что предварительно испросить согласие Его Преосвященства». Следуют подписи Спиридона, Тихона, Иловайского. Во входящей книге прошение Чернышевского зарегистрировано 29 декабря 1845 г. за № 1040.[325]

Как указывает Е. А. Ляцкий, 26 января 1846 г. Чернышевский был уволен из семинарии, а увольнительное свидетельство с показанием успехов выдано 18 февраля.[326] Эти скупые данные дополнены в 1951 г. новонайденными материалами из фонда консистории.[327] Речь идет о «Деле о увольнении в университет ученика семинарии Николая Чернышевского и выдаче ему метрического свидетельства. Началось 1846 года января 24. Окончено 26 января 1846. На 5 листах».[328] В «Деле» пять документов. Первый (на гербовой бумаге) – прошение на имя Иакова, в котором Николай Чернышевский, ссылаясь на увольнение в декабре 1845 г. в епархиальное ведомство, выражал желание получить увольнительный вид и метрическое свидетельство. На документе сверху резолюция епископа: «1846 года. Генваря 23 д<ня>. Представить с мнением». Внизу дата получения документа в канцелярии епископа: 24 января. Следующие документы – черновая выписка из метрической книги (текст приведён в первой главе), запись в журнале консистории от 26 января о распоряжении Иакова выдать просимые документы и отметки о вручении их владельцу 18 февраля с распиской Г. И. Чернышевского в получении (за сына) подлинников. В копии свидетельства об увольнении говорится о Казанском университете. Сведений об успехах Чернышевского рассматриваемое «Дело» не содержит. Они приведены Е. А. Ляцким: «По философии, словесности, гражданской, церковно-библейской и российской истории – отлично хорошо; по православному исповеданию, Священному Писанию, математике, латинскому, греческому и татарскому языкам – очень хорошо, при способностях отличных, прилежании неутомимом и поведении очень хорошем».

Оформление увольнительных бумаг из консистории прошло без задержек, и 18 февраля Николай располагал всей необходимой документацией. Сложнее получилось с приобретением справки о материальном положении семьи Чернышевских, которую Гаврила Иванович должен был отправить с сыном в университет. Эти интереснейшие документы составили «Дело о учинении дознания о несостоятельности протоиерея Чернышевского и выдаче ему на сие свидетельства. Началось 1846 года апреля 25. Кончено 1848 января 26. На 25 листах».[329] Всё началось с прошения Г. И. Чернышевского от 24 апреля на имя Иакова об исхлопотании требуемого свидетельства, освобождавшего от ежегодной платы в 40 рублей серебром за слушание лекций в Петербургском университете, «а как я, кроме дома, в котором сам живу, никакого другого имущества не имею, то и вносить сказанной суммы не в состоянии». Иаков постановил «представить с мнением по надлежащем расследовании об имуществе просителя». «Расследование» поручили провести помощнику благочинного протоиерею А. Росницкому, который 6 мая 1846 г. представил рапорт с приложением свидетельских показаний «благородных лиц». «Гавриил Иванов Чернышевский, – говорилось здесь, – кроме дома, в котором сам он, протоиерей Чернышевский, с семейством своим жительствует, в городе Саратове ни за собою, ни за женою его Евгениею Егоровой никакого другого имущества не имеет и по недостаточному своему состоянию вносить за слушание сыном его Николаем Гавриловичем Чернышевским университетских лекций установленной законом суммы не может». А. Росницкий заключал: «Протоиерей Чернышевский никаких окладов от казны не получает, кроме дохода за исправление христианских треб в приходской церкви». Под свидетельским показанием – 12 подписей, и поскольку эти люди составляли ближайший круг знакомых Чернышевских, имеет смысл привести здесь эти имена: «Саратовской Сретенской церкви протоиерей Иоанн Сергеев Крылов,[330] надворный советник и кавалер Дмитрий Яковлев сын Чесноков, коллежский советник Гавриил Михайлов Шапошников, надворный советник и кавалер Олег Игнатьев сын Балинский, Саратовской Нерукотворённо-Спасской церкви священник магистр Алексей Петровский, коллежский асессор Алексей Петров сын Леонтьев, Саратовского Крестовоздвиженского второклассного девичьего монастыря священник Николай Иванов Кудряшов, коллежский асессор и кавалер Петр Иванов сын Соколовский, саратовский купец и городской голова Дмитрий Вакуров, коллежский асессор и кавалер Алексей Григорий сын Кошелев, коллежский асессор Афанасий Осипов сын Александровский, 9 класса чиновник Василий Николаевич Григорьев». 15 мая Г. И. Чернышевский получил требуемое свидетельство. На копии документа его расписка в получении подлинника.

Однако этим дело не закончилось. Спустя полтора года (17 ноября 1847 г.) Гаврила Иванович обратился с прошением выдать ему новое свидетельство, так как в прежнем говорилось лишь об имущественном его положении, а пункт о ежегодных взносах, которых он делать не в состоянии, отсутствовал. Университетское начальство, объяснял протоиерей, на первый раз приняло в уважение прежнее свидетельство, а теперь потребовало замены его другим с указанием, «что ни я, протоиерей Чернышевский, ни сын мой, ныне студент того университета, Николай Чернышевский, никакого недвижимого имущества не имеет, а потому положенной за слушание университетских лекций платы сорока рублей серебром в год вносить не может». Новое свидетельство может быть выдано, указывал Гаврила Иванович, на основании имеющихся в «Деле» сведений. Однако новый епископ Афанасий приказал помощнику благочинного И. Крылову все же «учинить разведывание». Не иначе как делом рук врагов Гаврилы Ивановича в консистории было «разведывание» это, затянувшее выдачу документа до января следующего года. И. Крылов писал в рапорте от 28 ноября: «Судя по весьма ограниченным доходам, какое получает вообще саратовское духовенство от церквей и в частности по доходам Нерукотворённо-Спасской церкви, при которой служит протоиерей Чернышевский, считаю верным, что он от доходов своих, при содержании семейства, остатков денежных иметь не может». 4 декабря консистория постановила выдать свидетельство. Но такой оборот дела меньше всего устраивал подлинного инициатора епископской резолюции об учинении «разведывания», и он вынужден был раскрыться. Им оказался секретарь консистории Константин Черепанов, сменивший в 1845 г. Т. Н. Григоревского, принесшего немало вреда Гавриле Ивановичу. К. Н. Черепанов – выпускник Вятской семинарии, в 1835–1845 гг. служил мелким канцелярским чиновником в сенате. В Саратове приступил к должности 9 февраля 1845 г., в 1849 г. перемещён секретарем в Смоленскую духовную консисторию.[331] По-видимому, именно К. Черепанова имел в виду мемуарист, когда писал о секретаре консистории, любившем затевать различные следствия во времена Иакова (или Афанасия). «У него имелось несколько агентов из бездолжностных пропившихся и запрещённых попов и дьяконов, которые шлялись по губернии и выведывали о проступках священников, в особенности богатых <…>. Этот секретарь нажил в Саратове большой каменный дом и две деревни, дворов по 50-ти в обеих крестьян».[332]

5 декабря Черепанов подал епископу особый рапорт, в котором писал, что семья протоиерея Чернышевского состоит всего из трёх человек, что от церкви он получает до трехсот рублей серебром в год и «частно дознано мною, – сообщал консисторский секретарь далее, – что протоиерей Чернышевский в своем доме жительствует сам, но сверх того при оном доме имеются и два флигеля, которые отдаются им внаём посторонним лицам и получается от них доход, который при малочисленности семейства его, Чернышевского, легко может покрывать требуемый университетом за слушание сыном его лекций, взнос денег 40 руб. серебром в год». 9 декабря епископ поручил инспектору семинарии Тихону «сделать дознание, действительно ли у протоиерея Чернышевского есть флигеля, приносящие доход и сколько», а 28 декабря Гаврила Иванович представил «Сведение», которое приводим почти полностью, опустив лишь начальную часть текста с перечислением уже известных обстоятельств. «О имеющихся при доме моём флигелях объявляю, – писал Г. И. Чернышевский, – что один из сих флигелей имеет в длину и ширину по три сажени, а другой три в ширину и четыре в длину. Первый действительно мог бы, если бы занимаем был постоянно жильцами, приносить доход, как в настоящее время и приносит серебром пятьдесят семь рублей; но из этого количества необходимо следует исключить а) установленный по Высочайше утверждённому в 1838-м на городе Саратове положению, коим домы духовенства саратовского подвергнуты платежам в пользу городских доходов и на квартирную повинность, взнос по оценке дома моего в 1145 рублей серебром, по три копейки серебром с каждого оценочного рубля всего серебром 34 рубля 35 коп. и б) по ежегодным поправкам по самой малой мере 20 рублей серебром: следовательно, в пользу мою остаётся только серебром же 2 руб. 65 коп. Второй составляет к дому кухню и избу для житья прислуги. Сей флигель отдельно от дома отдаваем быть не может и в настоящее время отдается изба оного внаем, потому, во-первых, что прислуга у меня состоит только из работника и работницы, помещающихся в кухне, во-вторых, потому, что если топить одну кухню, то изба будет мокнуть и от того подвергаться преждевременному повреждению, посему в охранение от того имею и в сем флигеле за тридцать пять рублей серебром в год постояльцев, которые в кухне отапливаются моими дровами; за исключением из сей суммы на ежегодные поправки 12 рублей и на отопление для постояльцев 18 рублей серебром, остается в пользу мою серебром пять рублей. По таким-то пользам, весьма незначительным, от отдачи внаём флигелей, протоиерей Росницкий и священник Крылов, коим поручено было дознание по прошениям моим, не сочли, вероятно, даже нужным и сказать в донесениях своих что-либо о сих флигелях.

Причислив остаток от доходов с флигелей 7 руб. 65 коп. к доходам моим от церкви, могут составиться полные триста рублей серебром. Из сих трехсот рублей я отделяю в настоящее время на содержание сына моего каждомесячно двадцать рублей серебром, что составляет в год 240 рублей серебром. После сего о собственном моем содержании излишне было бы пересказывать начальству.

Объяснив всё по честной моей совести, покорнейше прошу Ваше Высокопреподобие представить и моё сведение в милостивое Архипастырское внимание и благоуважение Его Преосвященства».[333]

В рапорте инспектора семинарии Тихона данные Г. И. Чернышевского подтверждены. 19 января 1848 г. Афанасий приказал оформить свидетельство «с прописанием обстоятельств», и 26 января состоялось решение консистории о выдаче документа.

Приведённые факты – единственный источник сведений о материальном положении семьи в год определения Николая Чернышевского в университет. Ежегодный денежный доход Гаврилы Ивановича составлял 300 руб., плата за обучение 40 руб. да на содержание сына 240 руб. – совершенно непосильная для него задача. Материальная несостоятельность была настолько очевидной, что недоброжелателям Г. И. Чернышевского, всеми дозволенными и недозволенными способами препятствовавшим в получении справки о недостаточном имущественном положении, всё же не удалось убедить епархиального начальника в обратном.

Открытое выступление секретаря консистории, хотя и оказавшееся безуспешным, говорило о пошатнувшемся положении протоиерея после инцидента 1843 г. История со справкой должна была ещё раз подтвердить правильность принятого решения отдать сына в университет.

В городе многие не одобряли решение протоиерея. «Инспектор семинарии Тихон, – рассказывает мемуарист, – встретивши Евгению Егоровну у кого-то в гостях, спросил её: „Что вы вздумали взять вашего сына из семинарии? Разве вы не расположены к духовному званию?” На это мать Николая Гавриловича отвечала ему: „Сами знаете, как унижаемо духовное звание: мы с мужем и порешили отдать его в университет”. „Напрасно вы лишаете духовенство такого светила”, – сказал ей инспектор».[334]

А. Н. Пыпин вспоминал, что перед отъездом в Петербург Николай Чернышевский «любил проводить время в долгих прогулках и долгих разговорах» со сверстниками. «Это были молодые люди из того помещичьего круга, с которым бывал знаком его отец, молодые люди с известным светским образованием, между прочим университетским. Большая разница лет делала для меня, – писал Пыпин, – чужим это товарищество, но, судя по более поздним воспоминаниям, в этих беседах затрагивались именно темы идеалистические и первые темы общественные».[335] Из приведённых выше документов круг светских знакомых Чернышевских 1846 г. частично восстанавливается: Д. Я. Чесноков, Г. М. Шапошников, О. И. Балинский, А. П. Леонтьев, П. И. Соколовский, А. Г. Кошелев, А. О. Александровский, В. Н. Григорьев. С семьёй чиновника саратовской казенной палаты Д. Я. Чеснокова Н. Г. Чернышевский поддерживал постоянные отношения. С Василием Дмитриевичем Чесноковым, товарищем детских игр, он переписывался в 1846 г. (XIV, 40). О его брате Николае Дмитриевиче в 1850 г. отзывался как о «довольно порядочном человеке» (I, 359), с Фёдором Дмитриевичем вёл приятельство в 1851–1853 гг. (I, 548). В дневнике Чернышевского 1853 г. фигурируют два взрослых сына саратовского губернского казначея казённой палаты Г. М. Шапошникова Иван и Сергей. Врач (поляк и католик), «сосед по домам» О. И. Балинский был «самый главный приятель» Гаврилы Ивановича (I, 677). Установить имена других собеседников Чернышевского в 1845–1846 гг., тем более имевших университетское образование, как о том писал Пыпин, пока не удается. Возможно, приезжавший летом 1845 г. к Чернышевским А. Ф. Раев, студент Петербургского университета, и остался в памяти мемуариста как один из таких посетителей.[336]

Указание Пыпина на «первые темы общественные», которые составляли содержание бесед Чернышевского со своими сверстниками, должно быть признано важным свидетельством. Мы не знаем, какие именно общественные дела могли занимать юношу в предуниверситетский период, но сам факт позволяет говорить о значительном расширении кругозора Чернышевского, о внимании к общественным проблемам в пору, когда среди тогдашней интеллигенции всё настойчивее и смелее обсуждались исторические судьбы русского государственного управления, основанного на крепостном праве. «С 1842 года главным занятием мыслящих русских было обдумывание способа раскрепощения крестьян. Все другие задачи зависели от этого», – писал А. И. Герцен.[337]

Спору нет, слова Герцена не могут быть в полной мере соотнесены с размышлениями Чернышевского, который, конечно же, в ранние юношеские годы ещё не достиг такой степени зрелости, чтобы осмыслить социальные корни крепостничества. По некоторым данным можно утверждать, что критика Чернышевским социального устройства могла осуществляться только в религиозно-нравственном плане, в духе христианской любви к ближнему, к обездоленному и страждущему. Так, из письма от 30 августа 1846 г., посланного Чернышевским Л. Н. Котляревской из Петербурга, видно, что в Саратове они вместе упоённо читали романы французского писателя Э. Сю «Парижские тайны», перевод которого публиковался в журнале «Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров» за 1843 г. и вышел отдельным изданием в 1844 г., и «Вечный жид», ставший известным русскому читателю «Библиотеки для чтения» в 1844–1845 гг. В «Парижских тайнах» привлекала Чернышевского симпатия автора к бесправному народу, некоторые представители которого становятся злодеями и негодяями исключительно «от недостатка нравственного воспитания», «бедности» и влияния «дурного общества». Юному читателю импонировала мысль, что в этих несчастных людях ещё остался «голос совести и чести», «и как легко было бы правительству, – рассуждает Чернышевский вслед за французским автором, – если б оно захотело, или даже частным богатым людям предупредить порчу сердца и воли во всех почти тех, которые являются такими чудовищами, или даже исправить уже испортившихся» (XIV, 44). Осуждённые передовой русской критикой наивные идеи религиозно-нравственного перерождения общества, вылившиеся в «Вечном жиде» в «океан фразёрства в вымысле площадных эффектов, невыносимых натяжек, невыразимой пошлости»,[338] Чернышевский между тем воспринимает как «высокую священную любовь к человечеству». Легендарный образ Агасфера, который защищает народных героев от коварных иезуитов и утверждает принципы истинно христианского уважения к людям, позволяет Чернышевскому поставить «Вечного жида» «выше» «Парижских тайн» (XIV, 45).

Описания Эженом Сю бедствий французских трудящихся могли в сознании Чернышевского легко ассоциироваться с наблюдаемыми им картинами жизни русского закрепощённого и обездоленного народа, и рекомендуемые французским романистом способы борьбы со злом находили в религиозном юноше сочувственный отклик и поддержку. Так или иначе, социальные проблемы уже приковывали внимание Чернышевского, вызывали на глубокие размышления и поиски решений, которые должны принести людям материальное благополучие, нравственную устойчивость и основанную на христианской любви к ближнему крепость человеческого общежития.

Самостоятельностью суждений, известной независимостью и свободой мысли, выдающимися способностями и обширными познаниями Чернышевский заметно выделялся на фоне семинарских соучеников и саратовских сверстников. Широкий круг чтения, уже в эти годы включавший произведения русской и зарубежной литературы, книги по истории, современные отечественные журналы, наконец, неутомимые занятия восемью языками – всё это в значительной мере подготовило ум Чернышевского к восприятию передовых идей. Уход из семинарии обусловил возможность развития, которое приведёт в университетские годы к пересмотру некоторых из религиозных верований.

Глава третья. Университет

10. На пути в столицу. Первый год в Петербурге

По дороге в Петербург два события (две встречи, два пожелания) произвели глубокое впечатление на юношу. Незадолго до отъезда, 13 мая 1846 г., священник церкви при Саратовской Александровской больнице П. Н. Каракозов «первый, – записывал восторженный Чернышевский на листке для памяти, – пожелал мне именно того, желанием чего исполнена вся душа моя: говоря о поездке близкой моей в Петербург, он сказал: „Дай Бог нам с вами свидеться, приезжайте к нам оттуда профессором, великим мужем, а мы уже в то время поседеем”. Как душа моя вдруг тронулась этим! Как приятно видеть человека, который хоть и нечаянно, без намерения, может быть, но все-таки сказал то, что ты сам думаешь, пожелал тебе того, чего ты жаждешь и чего почти никто не желает ни себе, ни тебе, особенно в таких летах, как я, и положении». На десятом дне пути он записал ещё об одной встрече – с дьяконом села Баланды Саратовской губернии М. С. Протасовым, который после обычных напутствий сказал: «Желаю вам, чтобы вы были полезны для просвещения и России», и на замечание Евгении Егоровны, что-де «это уже слишком много, довольно, если и для отца и матери», твёрдо повторил: «Нет, это ещё очень мало; надобно им быть полезным и для всего отечества». «Вот второй человек! – писал Николай Чернышевский, преисполненный высоких чувств. – Мне теперь обязанность: быть им с Петром Никифоровичем вечно благодарным за их пожелание: верно эти люди могут понять, что такое значит стремление к славе и соделанию блага человечеству <…> Я вечно должен их помнить» (I, 562). Мечты о «соделании блага человечеству» сообщали мыслям о собственной славе мощный гуманистический заряд, предохраняющий от мелкого тщеславия, и это ещё раз свидетельствовало о зрелости и продуманности принятого решения посвятить жизнь науке.

Дата выезда из Саратова устанавливается по письму Г. И. Чернышевского к А. Ф. Раеву от 21 мая 1846 г. (оно приведено Раевым в составе его воспоминаний): «Мой Николай 18 сего мая в пять часов после обеда оставил Саратов, чтобы явиться к Вам в Петербург под предводительство и попечительство Ваше. Его сопровождает туда Евгения Егоровна с одною из наших постоялок Устиньей Васильевною Кошкиною. Прошу Вас покорнейше принять их под Ваше попечение. Они поехали через Воронеж и Москву на долгих до самого Петербурга, куда, полагаю, прибудут не позднее, как через месяц, а может быть и ранее. Николай вчера из Мариинской колонии написал к Сашеньке, что, судя по началу езды их, арифметически достигнут цели своей через 5 месяцев, 6 дней и 11 1/2 часов».[339] Таким образом, родители не отважились отпустить сына одного или с кем-либо из попутчиков. Существенным оказалось, вероятно, и желание предоставить Николаю возможность без помех заниматься в дороге. И действительно, он, как это видно из писем, готовился к предстоящим вступительным экзаменам по истории, математике, немецкому языку. «Я думал, – писал он 23 мая, – что дорогою нельзя делать дела, а выходит напротив: очень и очень можно» (XIV, 11).

Письма с дороги, регулярно отсылавшиеся в течение всего месяца, и воспоминания У. В. Кошкиной, записанные Ф. В. Духовниковым, дают возможность представить в подробностях картину всего путешествия.

Для поездки была нанята повозка с двумя лошадьми (в Балашове взяли ещё одну лошадь) – крытая крестьянская телега без рессор. «Даже у меня грудь и тело болели от постоянной тряски и ушибов; что же сказать про маменьку?» – писал Николай отцу из Москвы 15 июня, где сменили повозку на дилижанс. К тому же извозчик только в начале пути казался «очень хорош», а потом начал грубить, «ни в чём не слушается, почти ругает маменьку; поэтому решились бросить его» (XIV, 17).[340] Семисотверстный путь до Москвы по «пресквернейшей дороге» с её постоялыми дворами, в которых «гадость, мерзость, пьянство», да ночевками в курных черных избах (здесь пришлось как-то провести три ночи[341]) проделали за 14 суток – по 50 ежедневных вёрст в среднем. На извозчика вышло 240 рублей, провизией Евгения Егоровна запаслась на месяц. В письмах к отцу Николай старался не говорить о неудобствах дороги, шутливые приписки к брату и сестрам Пыпиным придавали его корреспонденциям жизнерадостный, приподнятый тон, отражающий общее настроение ожидания радостных и многообещающих перемен. «Николай весел как нельзя более, – писала Евгения Егоровна мужу из Воронежа 1 июня; – исповедовался у монаха, который должно быть расспросил его, кто он. И когда он отошел от исповеди, то приметно, что плакал».[342]

В Москве остановились у священника Г. С. Клиентова, саратовца по рождению. Здесь произошло знакомство Николая Чернышевского с его дочерью Александрой Григорьевной, к которой впоследствии, вскоре после окончания университета он будет весьма неравнодушен, хотя и на короткое время. В 1846 г. Александра Клиентова уже была вдовой. Много лет спустя эта встреча с Чернышевским припомнилась ей с подробностями, иногда комическими, свидетельствующими о нежной любви Евгении Егоровны к сыну и о материальных затруднениях путешественников.[343]

15 июня выехали из Москвы и 19-го в среду рано утром прибыли в столицу – на 33-й день пути. Вот что писала Евгения Егоровна 28 июня в Саратов: «Друг мой, благодарение Царю Царей мы в Петербурге – в 5 часов утра 19-го числа июня – ехали из Москвы в дилижансе и рада очень, что, хотя с убытком, но оставили извозчика; выехали в субботу и в среду уже здесь, и невероятно. В нынешнее утро исходили вёрст десять, были в университете, были у Прасковьи Алексеевны Колеровой, но писать много некогда и тороплюсь только уведомить о благополучном окончании пути».[344] Квартиру сняли с помощью А. Ф. Раева.[345]

Характерно для Чернышевского, что в письме к отцу описание Петербурга он начал с восторженного известия о поразившем воображение количестве книжных магазинов на Невском проспекте: «Кажется, в каждом доме по книжному магазину; серьёзно: я не проходил и 3-й доли его, а видел, по крайней мере, 20 или 30 их; да сколько ещё пропустил мимо глаз!» Переполненный впечатлениями, он пишет: «Жить здесь и, особенно учиться, превосходно; только надобно немного осмотреться. Я до смерти рад и не знаю, как и сказать, как Вам благодарен, милый папенька, что я теперь здесь» (XIV, 19). Вскоре он обошёл лучшие книжные магазины Ольхина, Смирдина, Ратькова (публичная библиотека открывалась только после каникул), но его ждало разочарование. Книжная лавка Шмицдорфа «из немецких здесь, кажется, первая, но библиотека для чтения не стоит того, чтобы подписываться: одни повести, романы, путешествия и театральные пьесы; серьёзных книг очень немного в каталоге, который я нарочно просматривал с большим вниманием: ищешь той, другой серьёзной книги европейской славы: нет почти ни одной; нет даже ни Герена, ни Шеллинга, ни Гегеля, ни Нибура, ни Ранке, ни Раумера, нет ничего; о существовании их библиотека и не предчувствует. Только решительно и нашёл я из истории и философии, что несколько сочинений (а не полное собрание их) Гердера и автобиографию Стеффенса, отрывки из которой были в „Москвитянине”» (XIV, 25). Как видим, запросы провинциального семинариста широки и серьезны. И когда он писал с юмором двоюродным сёстрам в Саратов, что «из прелестных вещей (напр., для меня книг, для вас платьев и шляпок и проч.) купить почти ни одной не хватает денег» (XIV, 23), в словах о книгах содержалась не просто шутка: книга была для него абсолютно необходимым условием новой, разумно организованной жизни в столице.

Евгении Егоровне Петербург сначала не понравился. Особенно жаловалась на дороговизну, многолюдие. «Что это у вас в Петербурге, – говорила она Раеву, – все куда-то торопятся и бегут с вытаращенными глазами».[346] Потом она как будто смирилась с новым местожительством её сына, «маменьке Петербург теперь нравится уже» (XIV, 36). Опасения за сына, остающегося в такой дали от дома, не покидали её, но она была готова «пожертвовать всем для Николеньки», и напоминания мужа о Казани, всё же обсуждавшейся ранее, не находили в ней отклика. Вот что писал ей Гаврила Иванович 1–2 июля 1846 г.: «Разве Казань – другой мир, разве в Казани не те же люди, какие в Спбурге и Саратове: ты мало ознакомилась с людьми, живя на печке у маминьки. И в Саратове разве не хлебала ты ухи с желчью. Там хорошо, где мы ещё не бывали. Честность, любовь ко всем (даже и ко врагам), возможные с нашей стороны послужения ближним сделают везде любезным человеком. Ты бы пожертвовала всем для Николеньки; что сделает такое твоё пожертвование, если Господь не благословит твоё самоотвержение? Во всём имей терпение, молитву и на Бога надежду».[347]

Прошение в университет на отделение общей словесности философского факультета Чернышевский подал в пятницу 12 июля, в свой день рождения – на этом дне настояла Евгения Егоровна (XIV, 29). Экзамены были объявлены на 2–14 августа (XIV, 31). Тревожась за судьбу сына, Е. Е. Чернышевская посчитала за необходимое исполнить совет Гаврилы Ивановича из его большого письма к ней от 1–2 июля 1846 года: «Прежде всякого начинания сходи к законоучителю университета; как духовная особа он посоветует тебе, что тебе или Николеньке начинать: ежели он окажется благоприветлив, обо всём, что тебе нужно по определению Николеньки, попроси его наставления».[348] Из писем Чернышевского в Саратов видно, что он неодобрительно отнёсся к идее отца. После визита к профессору богословия университета А. И. Райковскому он написал ему: «К профессорам, кажется, не должно итти <…> Как угодно, невольно заставишь смотреть на себя, как на умственно-нищего, идя рассказывать, как ехали 1500 вёрст мы при недостаточном состоянии и прочее. Как ни думай, а какое тут можно произвести впечатление, кроме худого. Да едва ль и выпросишь снисхождения к своим слабостям этим; ну, положим, хоть и убедишь христа-ради принять себя, да вопрос ещё, нужна ли будет эта милостыня? Ну, а если не нужна? Если дело могло б и без неё обойтись? А ведь как угодно, нужна ли она или нет, а, прося её, конечно, заставляешь думать, что нужна. Как так и пойдёшь на все 4 года с титулом: „Дурак, да 1500 верст ехал: нельзя же!” Так и останешься век дураком из-за тысячи пятисот вёрст. А вероятно, и не нужно ничего этого делать. Не должно – это уже известно» (XIV, 32). Не самоуверенностью вовсе, а гордостью разночинца веет от этих слов, и после отпора со стороны сына Евгения Егоровна на посещение профессоров уже не отваживалась.

19 июля особым распоряжением Попечителя Петербургского учебного округа М. Н. Мусина-Пушкина была образована экзаменационная комиссия, состоящая из трех подкомиссий. Председателем первой назначался профессор Ф. Б. Грефе, и ей вменялось в обязанность принимать экзамены по русской словесности (профессор П. А. Кулеш), латинскому языку (профессор Ф. К. Фрейтаг), греческому языку (адъюнкт И. Я. Соколов), немецкому языку (лектор К. Ф. Свенске) и французскому языку (лектор Аллье). Вторая под председательством профессора Н. Г. Устрялова экзаменовала по Закону Божьему (протоиерей А. И. Райковский), логике (профессор А. А. Фишер), всеобщей и русской истории (адъюнкт М. И. Касторский) и географии (профессор В. С. Порошин). Третьей подкомиссии, возглавляемой профессором Э.X. Ленцем, поручалось испытывать поступающих по физике (профессор Э.X. Ленц), арифметике и геометрии (адъюнкт И. И. Сомов), алгебре и аналитике (тригонометрии) (профессор В. А. Аннудович).[349]

Чернышевский экзаменовался 2 августа по физике (оценка «5»), 3 августа по математике («4»), 7 августа латинскому («4»), немецкому («5») и французскому («3») языкам, 8 августа по греческому («2») и русскому («5»), 12 августа по Закону Божьему и церковной истории («5»), логике («4»), географии («4»), 13 августа по всеобщей истории («5») и русской истории («5») – всего по 12 предметам.[350] Низшим баллом считалась единица, но оценка «2» присоединялась к общему числу баллов.

По русской словесности Чернышевский писал на тему «Письмо из столицы». По-латыни его экзаменовали профессор Ф. К. Фрейтаг и Э. Е. Шлиттер, и Чернышевский только потому не получил высшего балла, что не догадался заговорить с экзаменаторами по-латыни, не вызвался сочинить текст, а взялся только переводить и не воспользовался хорошо известными ему сборниками Тацита или Горация (XIV, 37). Греческий ему пришлось сдавать не 8 августа (по расписанию), а на день раньше, когда подошедшему профессору Фрейтагу он прямо признался, что плохо знает по-гречески, однако перевёл предложенный ему текст с греческого на латинский, и И. Я. Соколов обещал подумать, ставить или не ставить «дурной балл». Впрочем, «предполагается, – писал Николай отцу, – что поступающий вовсе не знает греческого языка» (XIV, 37–38). Преподаватель всё же выставил два балла. «Нужно для поступления всего 33 балла и не иметь единицы. Всех баллов можно иметь (высшее число) 55» (XIV, 42). Греческий язык Чернышевский не учитывал. В архивных экзаменационных списках у него выставлен 51 балл (общий балл «4») – лучший результат среди поступавших на отделение общей словесности. У Николая Корелкина и Николая Тушева было по 42 балла и тоже оценка «4».[351] 14 августа Чернышевский сообщил в Саратов: «Слава Богу, я принят в университет, и довольно хорошо» (XIV, 38). К этим строкам Евгения Егоровна приписала: «Слава Богу, я здорова, поздравляю, мой родной, с сыном студентом».[352] Тут же была заказана новая студенческая форма: сюртук, шинель, шляпа, шпага. На мундир денег пока не доставало и его Чернышевский справит только в декабре. 21 августа Е. Е. Чернышевская и У. В. Кошкина отправились в обратную дорогу. Жить Чернышевский перебрался к Раеву: у Каменного моста, в доме князя Вяземского, квартира № 47 (XIV, 39). В декабре адрес изменится: оба переселятся в двухкомнатную квартиру № 11 на Малой Садовой в доме Сутугина (XIV, 86).

22 августа состоялся молебен в университетской церкви, на котором ректор П. А. Плетнёв «сказал прекрасно род наставления, как должно вести и держать себя студентам университета, и объяснения тех отношений, в каких стоят они к начальству университета и к обществу. 23 (ныне) в пятницу начались лекции» (XIV, 42). «Вот мы и одни и, слава Богу, все идёт как нельзя лучше… В 8 ч. утра мы пьем чай и потом собираемся в университет. Надобно видеть наши сборы, чтобы понять всё. Я, как опытный в этом деле, осматриваю кругом его вооружения, а он смеётся, потому, что и шпага, и шляпа не так надеты. Наша форма к нему очень идёт», – писал 23 августа Раев отцу Чернышевского о его сыне (XIV, 775).

Все четыре года Чернышевский учился на 1-м отделении философского факультета по разряду общей словесности. Существовали также 1-е отделение того же факультета по разряду восточной словесности и 2-е отделение по разряду математических и – отдельно – естественных наук. Кроме философского, Петербургский университет имел юридический факультет по разряду юридических наук и разряду камеральных наук. Всего в 1846 г. на имя ректора поступило 229 заявлений, студентами стали 130 человек. К началу 1847 г. 592 человека посещали университет в звании студентов и 108 – в качестве приватных слушателей (вольнослушателей), так что в аудиториях университета находилось 700 слушателей. При университете действовал музей изящных искусств и древностей, ученическая и студенческая библиотеки, физический, ботанический и зоологический кабинеты, химическая лаборатория.[353]

Лекции начинались в 9 утра и длились по полтора часа до 3-х пополудни. Иногда занятия назначались в вечерние часы. В письмах в Саратов Чернышевский ежегодно сообщал подробные расписания занятий, которые дошли до нас в тщательно выполненных Гаврилой Ивановичем копиях.[354] Свободное от лекций время Чернышевский на первом курсе обычно проводил в университетской библиотеке, «довольно бедной»: «по философии, например, экземпляр сочинений Гегеля не полон: трёх или четырёх томов из середки нет» (XIV, 56).

Наиболее полную картину учебной обстановки в университете того времени дал А. Н. Пыпин, учившийся здесь годом позже Чернышевского. «Вообще говоря, – писал он, – научный уровень не был особенно высок; но в тех условиях, в каких находилась русская наука, а также и литература, университет несомненно приносил свою пользу, т. е. расширял горизонт сведений и возбуждал собственную деятельность. Позднее я слушал тех же профессоров и помню сочувственные отзывы Николая Гавриловича о тех из них, которые и в моё время были наиболее полезны студентам своими лекциями».[355] В письмах к отцу Чернышевский благожелательно отзывался о лекциях профессора истории Михаила Семеновича Куторги, который, по словам Пыпина, старался внушить своим слушателям «приёмы исторической критики», усвоенные им в Германии. «Мне он нравится несравненно более всех других профессоров, которые нам читают <…> Более, нежели фактами, занимается он самими действователями: и здесь он ревностный защитник всех оскорбляемых и унижаемых», – делился своими первыми впечатлениями Чернышевский с Г. С. Саблуковым в письме от 25 октября 1846 г. (XIV, 71–72). Разумеется, не всё в лекциях Куторги устраивало студентов. Ближайший товарищ Чернышевского по университету В. П. Лободовский писал в воспоминаниях: «Профессор истории страшно надоедал мелочными подробностями о военных столкновениях на море и суше греческих войск с персидскими, вдаваясь в ни к чему не ведущие для сего дела диалектические тонкости различения разных родов вооружения».[356]

Со второго курса лекции по славянским древностям стал читать И. И. Срезневский, умевший пробудить живую «любознательность к славянскому миру».[357] Талантливый учёный, он заражал студентов энергией собственных научных разысканий и многих привлёк к практической работе над словарями русского языка. Под руководством И. И. Срезневского Чернышевский начал большую трудоёмкую работу над словарём к Ипатьевской летописи и продолжительное время связывал будущую карьеру учёного с кафедрой именно этого профессора. «И. И. Срезневский – один из лучших людей, которых я знаю», – писал Чернышевский Г. С. Саблукову в 1848 г. (XIV, 148). В воспоминаниях В. П. Лободовского Срезневский также предстаёт незаурядной личностью, внесшей «большое оживление в дело преподавания своего предмета». Он «дал дельное и полезное направление молодым силам, указав на разработку летописей и других памятников старины как на лучшее средство для серьёзного и основательного ознакомления с постепенным развитием отечественного языка».[358]

Сохранившиеся в архиве Петербургского университета экзаменационные ведомости показывают, что в своём отделении (в среднем 16 человек) Чернышевский неизменно шёл лучшим студентом. Переводные экзамены за 1846/1847 учебный год он сдал все на «5» (за ним по успеваемости следовали Николай Корелкин, Яков Славинский и Николай Тушев). В следующем учебном году он снова был первым, имея «4» только по латинскому языку.[359]

Чернышевский свободно владел латынью, читал и писал на этом языке без особых затруднений. В одном из сибирских писем к сыновьям он сообщал, имея в виду студенческие годы: «В старину я писал по-латине, как едва ли кто другой в России: нельзя было различить, какие отрывки написаны мною самим, какие отрывки переписаны мною из Цицерона, когда я, для шутки над педантами, писал латинскую статью, перемешивая своё собственное с выписками из Цицерона. Когда я был в первом курсе университета, я делывал это» (XV, 21). В ряд с этим сообщением может быть поставлен случай, рассказанный Чернышевским в одном из набросков к «Повести в повести» (1863). Однажды «для забавы себе одному» он взял из Цицерона несколько страниц текста и, заменив слова «Спарта и Афины» на «Новгород и Киев», отдал Фрейтагу на прочтение как «перевод русской проповеди XIII века». Профессор отметил множество плохих оборотов («у Цицерона-то!») и подписал: «Не более как порядочно». «Фрейтаг не был глубоким знатоком классических древностей, потому что был учёный старой школы, занимавшейся почти исключительно грамматическою и стилистическою стороною древних классиков. Но эту сторону он знал хорошо». При жизни профессора Чернышевский никому не показывал этого листа, не желая огорчать его, но после его смерти некоторые любовались «этим листком с аттестациею Фрейтага Цицерону» (XII, 138).

О том, как преподавались в университете древние языки, рассказывал впоследствии В. П. Лободовский. Например, «лектор греческого языка занимал первокурсников почти каждую лекцию разговорами о видах на Волге и об особенном полёте чаек над этой рекой до бури, во время бури и после неё». Лектор латинского языка «толстенький коротенький немец, хотя и усердно вёл свое дело», любил огорошивать студентов неожиданными вопросами, не имеющими к его предмету никакого отношения. Так, однажды он вдруг объяснил всем, что мысль быстрее электричества.[360] О преподавателе греческого языка И. Я. Соколове Чернышевский-первокурсник в письме в Саратов высказывался в том смысле, что это «такой человек, которого нельзя не любить как человека, но невозможно уважать или любить как профессора», «Соколов – самая ограниченнейшая голова, слабенькая-преслабенькая. Одним словом, пятилетнее дитя» (XIV, 91, 102).

Скептическое отношение Чернышевского к университетскому обучению появляется уже на первом курсе. В письмах к родным всё чаще начинают появляться такие фразы: «И из-за чего весь этот огромный расход? Из-за вздора! Выписавши на 100 р. сер. книг в Саратов, можно было бы приобрести гораздо более познаний» (XIV, 63), «в Университете, кроме вершков, ничего не нахватаешься. Столько предметов и так мало времени» (XIV, 123). Ближайшее знакомство с высшим учебным заведением лишь подтвердило выводы о превосходстве домашней системы обучения перед официальной школой, к которым он пришёл ещё в семинарии. Общее безотрадное впечатление от университетского преподавания скрашивал едва ли не один И. И. Срезневский, «который так и затягивает в возделыватели того поприща, которое сам он избрал» (XIV, 164).

Тем не менее, привыкший к дисциплине Чернышевский занятий не пропускал, лекции посещал «неопустительно, строго соблюдал посты, ходил в церковь, настольною книгою его была Библия. Так было во время пребывания Н. Г. Чернышевского в первом курсе университета, когда мы жили вместе», – это свидетельство А. Ф. Раева[361] вполне согласуется с письмами Чернышевского, относящимися к первому году университетской жизни. «Хожу на лекции, постепенно знакомлюсь с товарищами (некоторые из них кажутся мне такими замечательными по познаниям и дарованиям, что я и не полагал иметь таких хороших; но только ещё кажутся, а знать ещё не знаю) и университетским порядком, и только», «начал учиться по-английски» (12 октября). Записался в Публичную библиотеку (25 октября). Настойчивые просьбы прислать «роспись по всем постам и постным дням нашей церкви» (19 октября и 8 ноября 1846 г.). «В театр я не хожу» («глупая прихоть», «терпеть не могу его»), «кроме нужного, денег не употребляю ни на что, потому что, от непривычки ли, или от характера, не хочется и употреблять их на пустое» (1 января 1847 г.). Лекции с 9 утра до 3 дня, университетская и Публичная библиотеки, книжные магазины, занятия английским языком (это сверх университетской программы), еженедельные письма-отчеты домой, узкий круг знакомых: археолог А. В. Терещенко, А. Ф. Раев, бывший саратовский чиновник О. Я. Рождественский, чиновник канцелярии Синода В. С. Колеров, несколько визитов к бывшему товарищу Г. И. Чернышевского по Пензенской семинарии преуспевающему К. Г. Репинскому, семья чиновника военного министерства И. Г. Железнова, служившего в 1830-е годы в Саратове, П. И. Промптов – брат товарища Чернышевского по Саратовской семинарии, чиновник Министерства внутренних дел, А. Я. Стобеус – бывший саратовский домовладелец, теперь петербургский чиновник,[362] – таково неторопливое внешнее течение его первого петербургского года. Чтение и ближайший круг университетских товарищей – единственное, что приоткрывает завесу во внутренний мир студента, а «жизнь внутренняя, душевная», как писал он в одном из писем к А. Н. Пыпину, «и есть истинная жизнь», «это главное, единственное, можно сказать» (XIV, 57, 58).

Основу убеждений Чернышевского-первокурсника составляла глубокая, неколебимая религиозность. Мысли о науке, литературные вкусы, отношения с товарищами – всё пропитывалось дорогими ему идеями христианского учения.

Гимном науке можно было бы назвать письмо Чернышевского к А. Н. Пыпину от 30 августа 1846 г. Здесь приведён отрывок из поэмы А. Майкова «Две судьбы», в котором его привлекла «жаркая, пламенная любовь к отечеству и науке». Развивая задушевные мысли о «любви к науке для науки, а не для аттестата», Чернышевский, вслед за поэтом, тревожится по поводу отсталости России от Запада. Его беспокоит положение, при котором наука для отечества – «кафтан чужой, печальное безличье обезьянства». Более половины членов Академии и профессоров университета, пишет Чернышевский, – иностранцы. Спасителями Европы стали русские, преградив путь монголам и разгромив наполеоновские полчища, «спасителями, примирителями должны мы явиться и в мире науки и веры. Нет, поклянёмся, или к чему клятва? Разве Богу нужны слова, а не воля? Решимся твёрдо, всею силою души содействовать тому, чтобы прекратилась эта эпоха, в которую наука была чуждою жизни духовной нашей, чтобы она перестала быть чужим кафтаном, печальным безличьем обезьянства для нас. Пусть и Россия внесёт то, что должна внести в жизнь духовную мира, как внесла и вносит в жизнь политическую, выступит мощно, самобытно и спасительно для человечества и на другом великом поприще жизни – науке, как сделала она это уже в одном – жизни государственной и политической. И да свершится чрез нас хоть частию это великое событие! И тогда не даром проживём мы на свете; можем спокойно взглянуть на земную жизнь свою и спокойно перейти в жизнь за гробом. Содействовать славе не преходящей, а вечной своего отечества и благу человечества – что может быть выше и вожделеннее этого? Попросим у Бога, чтобы он судил нам этот жребий» (XIV, 48).

Слова о загробной жизни, о спасителях и примирителях, прямые обращения к Богу, стиль письма – всё придаёт словам Чернышевского совершенно определённый религиозный оттенок. Молодой Чернышевский исходит из мысли о единстве «науки и веры». Под знаком этого единства, о котором трактовало официальное учёное богословие, возникает цепь излюбленных суждений о собственном высоком назначении.

Насколько серьёзное значение придавал Чернышевский-студент религиозному воспитанию, показывает его письмо к отцу от 13 сентября 1846 г. по поводу лекций протоиерея А. И. Райковского. По мнению Чернышевского, этот законоучитель «со своими лекциями, чтобы поскромнее выразиться, странен», потому что «по-видимому, не понимает, что христианству и православию теперь должно бороться не с греческим и римским язычеством, не с Юпитером и братиею его, а с деизмом, не с папизмом, который давно уже пал, а с гегелианизмом и неологизмом – ведь большая часть его слушателей слишком нетверда в христианстве от этого же превратного воспитания». «Жалко и страшно, – продолжал автор письма, – когда подумаешь, что эти сотни молодых людей, не слыша ни дельного слова в защиту религии своей, не имея силы и охоты сами изучить источники, должны остаться при своих прежних мыслях, при своей формальной вере и сердечном неверии или, лучше сказать, скептицизме на всю жизнь!» (XIV, 51, 52). Чернышевский всерьёз озабочен соблюдением основных религиозно-православных доктрин, отстаиванием их в борьбе с разного рода нововведениями («неологизмом»), которые приводят к деизму и рождают «сердечное неверие», «скептицизм». В университетской среде однокурсников Чернышевский уже столкнулся с некоторыми проявлениями религиозного скептицизма, и его глубоко религиозное чувство не мирится с формализмом в деле преподавания богословия.

Характерно упоминание о «гегелианизме», подрывающем христианство и потому требующем отпора. Усваивая объективно-идеалистическую философию немецкого мыслителя, Чернышевский в ту пору не принимал идеи об абсолютном духе, отрицающей Бога как миросоздателя. По свидетельству А. Г. Клиентовой, по пути в университет он «много говорил о Гегеле»[363] – вероятно, именно в этом плане, вполне в духе трактатов Ф. Голубинского.

Религиозными мотивами окрашены и комментарии Чернышевского к прочитанным художественным произведениям. В письме от 30 августа 1846 г. он сообщает Л. Н. Котляревской, что продолжил начатое ещё в Саратове чтение романа Э. Сю «Вечный жид» и намерен прочитать другой его роман «Мартин Найдёныш». Новое произведение французского романиста должно быть, по его мнению, выше предыдущих сочинений – «Парижские тайны» и «Вечный жид», потому что не только изображает бедствия угнетённого земледельческого класса во Франции, но и содержит изложение «средств помочь» ненормальному положению крестьян. В письме от 6 сентября он сообщил: несколько дней назад втроём (он, А. Ф. Раев и, вероятно, М. И. Михайлов или Я. С. Славинский) «читали весь вечер новый роман Эженя Сю – „Мартин Найдёныш”. Он стоит „Вечного жида”, если не лучше его. Главная цель его – доказать, что как бы ни закоснел человек во зле, всегда можно и легко можно обратить его к добру, и средствами мирными, кроткими, а не кровавыми», «злых должно лечить, размягчая, а не устрашая их сердце и волю». «Удивительный, благородный и, что всего реже, в истинно христианском духе любви написанный роман» (XIV, 50, 51). Читая это письмо, протоиерей Чернышевский мог не беспокоиться за миросозерцание своего сына: оно по-прежнему покоилось на основах христианства и благочестия.

Сообщая Л. Н. Котляревской о литературных новостях, Чернышевский пишет 19 октября 1846 г.: «Гоголь прислал письмо к Никитенке, из которого явствует, что он жив и здоров, слава Богу, с ума сходить не думает, в монахи итти тоже, а думает ехать в Палестину и Иерусалим. Это очень хорошо» (XIV, 69). Религиозность Гоголя (но не Гоголь-монах, религиозный фанатик) весьма импонирует его молодому почитателю.

Знакомится Чернышевский и с новыми критическими статьями Белинского, о чём можно судить по отдельным репликам в его корреспонденциях в Саратов. В упомянутом письме от 30 августа он, например, писал по поводу романов Э. Сю: «Главное, какая высокая, священная любовь к человечеству у Сю! А есть люди, которые ставят какого-нибудь Жоржа Занда, который только и нянчается с…,[364] выше его. Впрочем, мало ли что говорят эти люди» (XIV, 45). Можно предположить, что в данном случае речь шла о Белинском. Резкое противопоставление двух имён – Э. Сю и Ж. Санд – критик провёл в рецензии на книгу Н. Полевого «Столетие России, с 1745 до 1845 года» (Отечественные записки. 1845. № 11), сравнивая романы «Вечный жид» и «Теверино»: «Первый уже умер в самой Франции, едва успев дойти до конца, а торжество второго ещё впереди». В том же духе Белинский высказался и в статье «Взгляд на русскую литературу 1845 года» («Отечественные записки», 1846, № 1): роман «Вечный жид» «окончательно дорезал литературную репутацию своего автора», а «Жорж Санд, бесспорно, первый талант во всём пишущем мире нашего времени». Столь же невыгодное для Э. Сю сопоставление с Ж. Санд, «истинным художником», хотя и менее продуктивным, Чернышевский мог прочитать в статье Белинского «Мысли и заметки о русской литературе» (Петербургский сборник. СПб., 1846).[365] Чернышевский возражал против подобных принижений Э. Сю. В начальную пору своих литературных чтений он отдавал предпочтение писателю, создающему произведения «в истинно христианском духе любви», и возражал критику, не принимавшему эту, по глубокому убеждению Чернышевского, важнейшую сторону содержания романов Э. Сю.

Полемически встретил Чернышевский и печатные высказывания Белинского по поводу второго издания поэмы Гоголя «Мертвые души» («Современник», 1847, № 1). Как известно, Белинский, высоко оценивая роман, в котором «глубокость живой общественной идеи неразрывно сочеталась с бесконечною художественностию образов», осудил Гоголя за претенциозное, «фантастическое» предисловие к новому изданию «Мертвых душ», содержавшее обещание изобразить в будущем «лучших людей» и тем восполнить недостатки первого тома романа. Критик понимал: источник новых замыслов коренился у Гоголя в усилившейся религиозности, но в подцензурной статье сказать об этом мог лишь обиняком, словами об охватившем писателя «неумеренном смирении и самоотрицании». Белинский высмеял Гоголя, «скромного автора», за обращение к читателям присылать заметки, чтобы в них «чему-нибудь поучить» писателя. «Не лучше ли им всем, – писал Белинский, – пуститься за границу для личного свидания с автором, – ведь на словах удобнее объясниться, чем на бумаге <…> Оно, конечно, эта поездка обойдётся им дорогонько, зато какие же результаты выйдут из этого!..»[366]

Чернышевский сразу понял, какие именно стороны воззрений Гоголя не устраивали Белинского. В письме к родным от 24 января 1847 г. он писал: «По поводу Предисловия ко второму изданию „Мертвых душ”, в котором Гоголь просит каждого читателя сообщать ему свои замечания на его книгу, было высказано столько пошлых острот или плоскостей в „Современнике”, что можно предвидеть, что за Письма к друзьям Гоголя не постыдятся назвать и в печати сумасшедшим Никитенко, Некрасов и Белинский с товарищами, как давно провозгласили его эти господа на словах» (XIV, 105–106). Незадолго до этого Чернышевский, сообщая Л. Н. Котляревской о Панаеве, Некрасове и Никитенко как редакторах «Современника», писал, что «это, кажется, хочет быть журнал благородный по духу», принявший «знаменитых людей литературных» – Белинского, Майкова, Искандера (Герцена), Плетнева (XIV, 69). Но стоило только «Современнику» выступить против Гоголя, как Чернышевский сразу переориентировал свои оценки журнала и его сотрудников. Он правильно предугадал отношение Белинского к «Выбранным местам из переписки с друзьями» Гоголя и заранее отвергал любые попытки критики «благородного самопризнания», «исповеди», «в которой признаётся, что не помешан ещё человек, если доступно его сердце чувству смирения, хотя он вместе чувствует и достоинство своё, и если он не стыдится высказать своё сердце и думает найти людей, понимающих его» (XIV, 106).

Приведённые материалы показывают, насколько далёк Чернышевский-первокурсник от идей Белинского, с которым готов вступить в полемику, защищая религиозные убеждения.[367]

Ортодоксальность религиозных взглядов Чернышевского, несомненно, оказывала влияние на его товарищеские привязанности. Чернышевский нелегко сходился с незнакомыми людьми и далеко не всем, даже близким его друзьям, вполне открывал свои мысли и чувства. Тем более на студентов, не скрывающих свой «деизм» и не желающих укреплять свою веру в Бога изучением историко-церковных и философских источников, он мог произвести впечатление не знающего компромиссов ортодокса и вряд ли на первых порах пользовался особым расположением однокурсников. В свою очередь Чернышевский строго, придирчиво присматривался к студентам, с которыми суждено было провести в одних аудиториях четыре года.

С Александром Раевым прожито первых два петербургских года, но особой близости не возникло. Ограниченность кругозора, стремление к одному лишь материальному благополучию отчуждали от него страстного правдоискателя. Эту холодность в отношениях Раев впоследствии объяснил по-своему: «В преподавании наук в университете Николай Гаврилович, по-видимому, не встретил ничего такого, чтобы располагало его к разговору о том со мною; я нарочно спрашивал его об этом, но его ответы на это были какие-то неопределённые».[368] Чернышевский же, не вдаваясь в подробные объяснения, просто сообщал родителям в феврале 1847 г.: «Живём мы совершенно дружно. Говорим очень мало, потому что как-то не говорится» (XIV, 118). В дальнейшем расхождения между ними усилились, и в студенческом дневнике 1848 г. он уже относил Раева к людям, которые ему «неприятны и противны» (I, 201).

Первым, с кем Чернышевский сблизился в университете, был Михаил Илларионович Михайлов (1829–1865). Сын довольно богатого управляющего Илецким соляным промыслом, одетый с иголочки, Михайлов сразу же обратил внимание на студента, явившегося на первую лекцию в потрёпанном сюртуке. Он принял его было за второгодника, но тот объяснил, что купил сюртук на толкучке.[369] Знакомство скоро перешло в приятельство, несмотря на разницу в материальном положении. «Он очень умная и дельная голова, – сообщал Чернышевский в письме в Саратов 19 октября 1846 г. – Несколько статей его в прозе и десятка полтора стихотворений есть в «Иллюстрации» за нынешний год. Теперь он почти перевёл Катулла (латинский поэт). Думает теперь, как издать его» (XIV, 67). Знание иностранных языков, огромная начитанность в русской и зарубежной литературе, стремление к авторству – всё это имело в глазах Чернышевского высокую цену и придавало знакомству с начинающим литератором особый смысл.

Михайлова приняли в университет в качестве вольнослушателя,[370] но он, по свидетельству современника, «в скором времени совершенно перестал ходить в университет, положительно неудовлетворённый тем, что нашёл здесь. И он совершенно был прав. По последним двум предметам,[371] несмотря на свою молодость, он имел такие обширные и основательные познания, что хоть сейчас сажай его на кафедру: не ударил бы лицом в грязь».[372]

Г. И. Чернышевский, особо интересовавшийся новыми приятелями сына, одобрил, по всей вероятности, выбор. В письме от 7 февраля 1847 г. Николай писал: «Мне приятно было, милый папенька, прочитать то, что Вы пишете о Михайлове. Отец его был не вельможа, а просто занимал значительное довольно место, которое дали ему за статью, как говорил на днях сын его, об Илецких соляных копях (часть её напечатана в „Горном журнале”)». Неаристократическое происхождение Михайлова имело для обоих Чернышевских значение. И всё же что-то сдерживало Николая в его желании быть откровенным с приятелем. «Я не знаю, – писал он отцу в том же письме, – как Вам хорошенько написать о моих отношениях с ним. Мы очень часто бываем друг у друга. Когда бываем, то очень не церемонимся или, как это сказать, когда говорится, говорим, когда нет, и не стараемся говорить, он со мною откровенен, но у него уже такой характер, не то, что у меня. Впрочем, и я с ним гораздо более откровенен, нежели с другими. Не любить его нельзя, потому что у него слишком доброе сердце. Но всё я ещё не столько знаю его, чтобы совершенно сказать, что считаю себя его другом. Сблизились мы очень скоро. Разумеется, чем больше я стал узнавать его, тем более стал любить, хоть и не скажу, чтобы всё в нём мне нравилось. Но всё же я его более всех других люблю» (XIV, 109, 110). Может быть, Чернышевского сдерживало пристрастие Михайлова к роскоши и комфорту. Как известно, Михайлов на первых порах в Петербурге вёл «довольно широкую жизнь, не считаясь с находившимися в его распоряжении средствами».[373]

В первые годы студенчества Чернышевского Михаилов играл в его духовной жизни заметную роль. Сообщая Л. Н. Котляревской о новом романе Э. Сю «Мартин Найдёныш», Чернышевский писал: «Я ещё не видал этого романа. Говорят, что цель его изображение бедствий земледельческого класса во Франции бедности, невежества и угнетения его и изложение средств помочь этому» (XIV, 44). Почти с полной уверенностью можно утверждать, что содержание нового произведения французского писателя пересказано Чернышевскому именно Михайловым, зорко следившим за новинками западноевропейской литературы. И если предположение верно, то приведённые слова с очевидностью свидетельствуют о близости идейных запросов обоих. Вместе с тем Михайлов, вероятно, не всегда поддерживал Чернышевского в его религиозных верованиях. Это обстоятельство не могло не влиять в ту пору на характер установившейся между ними откровенности и только позднее было расценено Чернышевским (об этом писал в воспоминаниях современник) как благотворное воздействие на его мировоззрение.[374]

Стеснённые денежные условия заставили Михайлова «очень скоро» покинуть университет и уехать из Петербурга в Нижний Новгород «служить к дяде» (XIV, 189). Он уехал в феврале 1848 г., но отношения между ними не прерывались и поддерживались письмами, а в 1850-е годы оба станут сотрудниками «Современника».

В декабре 1846 г. Чернышевский сближается с другим своим однокурсником – Николаем Павловичем Корелкиным (1830–1855) В письме к отцу от 10 января 1847 г. он назван «новым товарищем» (XIV, 100). Корелкин поступил в университет после окончания Вологодской гимназии. Происходил из купеческой семьи. В студенческой среде сразу выдвинулся как способный и трудолюбивый юноша, претендующий на заметное место в науке. На втором курсе получил почётный отзыв профессора А. В. Никитенко за сочинение под названием: «Рассмотреть сочинения И. Крылова и А. Пушкина, причём определить, какие стороны русской народности изобразил каждый из них, в чём состоит особенность поэзии того и другого, способствовали ли они успехам поэзии вообще как искусства, внесли ли новые истины в умственную жизнь современников и чем каждый из них действовал на совершенствование русского языка». На четвёртом курсе получил золотую медаль за «Рассуждение о языке летописи Нестора», написанное под руководством профессора И. И. Срезневского. В 1850 г. Чернышевский писал отцу, что Корелкин непременно «будет держать на магистра» (XIV, 188), и только преждевременная смерть от чахотки прервала работу, начатую в Пскове, где он служил старшим учителем русской словесности, и продолженную в Петербурге в Ларинской гимназии. В последние годы жизни Корелкин одновременно с Чернышевским сотрудничал в «Отечественных записках» в качестве рецензента филологической литературы.[375]

В отношении к Корелкину в студенческие годы Чернышевский был сдержан, зачастую ироничен: о нём «постоянно говорю в критическом духе» (I, 112), «я всегда господствую над ним своими мнениями» (I, 160). Этому, несомненно, способствовали расхождения в оценке политических событий на Западе. Существовавшее в биографической литературе мнение Е. А. Ляцкого, будто разговоры между ними велись в революционном духе, убедительно опровергнуто Б. П. Козьминым.[376] В то же время Чернышевский не мог не сочувствовать студенту-бедняку, пробивающему себе путь ценою лишений. По свидетельству мемуариста, Чернышевский, «заметив тайное, но сильное желание одного доброго труженика, товарища своего, украситься медалью, охотно, без хвастовства, просто – предложил ему эту честь, отложив в сторону своё исследование».[377] В студенческом дневнике Чернышевский писал по этому поводу, что ни «существенного сожаления», ни «зависти» «решительно не было», хотя понимал: исполнил бы дело «ещё лучше» (I, 234).

Более тесными отношения установились с Яковом Степановичем Славинским, сыном петербургского протоиерея. По всей вероятности, тот прошёл хорошо знакомый Чернышевскому путь отказа от карьеры священнослужителя, и это послужило, нужно думать, главным основанием для возникновения между ними первых товарищеских контактов. Славинский оказался более восприимчивым к политическим разговорам (I, 89, 128), и в письме к отцу от 21 марта 1850 г. Чернышевский именно о нём писал как о человеке, с которым он намерен «продолжать знакомство», «и, вероятно, с Корелкиным – впрочем, это ещё как случится» (XIV, 189).

В письмах и дневнике Чернышевского встречаются имена и других его университетских товарищей: А. Воронина, В. Залемана, Н. Лыткина, К. Нейлисова, А. Соколова, Н. Тушева, П. Пршелянского (Пшеленского), С. Козловского, И. Главинского. Однако упоминания эти незначительны, порою откровенно ироничны.

Особая дружба, продолжавшаяся все годы университетской жизни, установилась у него с В. П. Лободовским.

11. Василий Лободовский

Отзывы Чернышевского о Василии Петровиче Лободовском (1823–1900) охватывают период с 1847 по 1853 г. Вот некоторые из них. Июль 1848 г.: «С каждым новым свиданием я вижу в нём всё более и более. Это странный человек, какого ещё нельзя найти, человек великий, благороднейший, истинно человек в полном смысле слова» (1,42). Сентябрь 1848 г.: «В. П. истинно великий человек. Велик по сердцу, может быть, ещё более, чем по уму» (I, 115). Март 1850 г.: «Самый хороший мой знакомый» (XIV, 189). Ноябрь 1850 г.: «Единственный человек, на которого я смотрю с уважением» (XIV, 210). Январь 1851 г.: «Это человек, которого я люблю от души и уважаю, как никого почти», «удивительно умный человек» (XIV, 216).

Понятно внимание биографов Чернышевского к человеку, занимавшему столь приметное место в ответственейшую пору формирования взглядов будущего руководителя шестидесятников. Выводы относительно Лободовского противоречивы. Одни утверждали, что именно Лободовскому Чернышевский обязан передовыми воззрениями в студенческие годы. По мнению других, Чернышевский явно романтизировал своего друга из-за симпатий к его жене.[378] В работе, специально посвящённой выяснению их взаимоотношений, читаем, что если Лободовский и сыграл значительную роль в жизни Чернышевского, то «роль скорее отрицательную, чем положительную. Он не содействовал формированию революционных взглядов Чернышевского, а тормозил их развитие».[379]

Чтобы разобраться в столь разнородных суждениях и уточнить принадлежащее Лободовскому место в биографии Чернышевского-студента, необходимо заново обратиться к источникам и провести взаимопроверку всего наличного биографического материала: дневниковых записей и писем Чернышевского, эпизодического упоминания в мемуарах А. Ф. Раева и воспоминаний самого Лободовского, опубликованных в 1904–1905 гг. в виде бытовых очерков «с ручательством за достоверность всего рассказанного».[380]

В 1846 г. Лободовский был зачислен вольнослушателем 1-го отделения философского факультета по разряду общей словесности и оказался, как и М. И. Михайлов, однокурсником Чернышевского. Будучи намного старше остальных студентов, Лободовский первое время держался обособленно и не вступал в дружеские отношения с товарищами по курсу, напоминавшими ему, по его словам, молоденьких гимназистов. О времени сближения его с Чернышевским можно судить по сведениям, сообщённым последним в письме к родителям от 21 марта 1850 г.: «Самый хороший мой знакомый уже давно, года три, Вас. Петр. Лободовский, годами четырьмя или пятью постарше меня. Я с ним часто виделся, когда мы жили на прежней квартире, раза четыре в неделю иногда. Теперь, когда живём мы очень далеко друг от друга, в разных концах города, видимся, конечно, реже. Мне потому понравилось его знакомство, что он мне кажется умнее, да и по характеру лучше всех других молодых людей, с которыми я встречался: другие кажутся перед ним как-то слабоватыми по уму. Живёт он очень небогато, похуже, нежели живем мы. Живёт тем, что даёт уроки. Он человек женатый» (XIV, 189). Итак, дружеские связи с Лободовским установились приблизительно в начале 1847 г. В письме в Саратов (от 10 января 1847 г.) есть строки: «Хотел идти вечером к Михайлову, но не пошёл: мне нужно было дождаться одного вольнослушателя, переговорить с ним и потом уже идти. Но не приходил» (XIV, 101). Кроме Михайлова и Лободовского, других вольнослушателей на 1-м курсе, где учился Чернышевский, не было, и речь в письме могла идти только о Лободовском.

Факты биографии Лободовского, частично изложенные в его воспоминаниях, во многом объясняют причины особого расположения к нему со стороны Чернышевского. Василий Петрович происходил из многодетной семьи бедного украинского священника – «из голышников», по выражению одного из действующих лиц его «Бытовых очерков», где автор вывел себя под именем Саввы Саввича Перепёлкина. Учась в духовной семинарии, он быстро выделился незаурядными способностями и был любим товарищами «за веселый нрав, находчивость, услужливость всем немощным в науке». В пятнадцатилетнем возрасте он случайно получил доступ в барскую библиотеку и приобщился к чтению «запрещённых» для семинаристов писателей: «В сороковых годах в Б-скую бурсу не проникли еще ни Лермонтов, ни Гоголь. Даже Пушкин многим был известен только понаслышке». О Белинском ученик семинарии «и не слыхивал, а „Отечественных записок” и в руках не держал». С той поры Перепёлкин «сильно полюбил» Гоголя.[381]

Один из преподавателей семинарии, профессор философии Нобилев, «умный, начитанный и вместе с тем очень гуманный человек», практиковал на своих занятиях так называемые «возражения», которые ученик вправе был сделать учителю, отстаивая свою точку зрения. Далеко не каждый преподаватель мог выдержать подобные «возражения», и однажды отец Варсонофий был уличён Перепёлкиным в грубых ошибках. Тот обозвал ученика дураком, а ученик «с великою предерзостью ему в ответ: „Если дураком, говорит, называть того, кто правильно понимает вещи, то как же величать тех, кто их не понимает?” После классов, – докладывал ректор семинарии архиерею, – я велел отцу эконому отвести его в карцер, но и здесь говорил дерзости».[382] Непослушного ученика епископ распорядился исключить из семинарии. Вскоре, по наущению ректора, выгнали и профессора Нобилева.

Вся эта «семинарская» часть биографии Лободовского была близка и понятна недавнему семинаристу Чернышевскому и не могла не вызвать его сочувствия.

После увольнения из бурсы[383] для Перепёлкина-Лободовского началась самостоятельная эпоха, полная поучительных эпизодов и, как он выразился, «горестных разочарований во многих идеальных понятиях о людях». Некоторое время он служит репетитором в семье помещицы-генеральши. Здесь он нашёл богатую библиотеку, свежие номера «Отечественных записок» со статьями Белинского. «Удивительный переворот совершался в его понятиях и мыслях после каждой статьи. Он часто вскакивал с дивана, на котором читал лежа, ходил большими шагами по комнате и всё твердил: „Вот голова! вот душа! А мы-то, мы-то? Вот дураки! вот простофили! Всё афтонианскими хриями пробавлялись да громогласно декламировали:

Ступит на горы – горы трещат;

Ляжет на воды – воды кипят;

Граду коснётся – град упадет;

Башни рукою за облак кидает.

И в первый раз ему приходит на мысль, что такими криками можно изображать только какого-нибудь Илью Муромца, а не историческую личность”».[384]

Разбуженная мысль уже острее и осознаннее воспринимала бросающиеся в глаза контрасты окружающей жизни. Помещица, например, считала за оскорбление дворянской чести садиться за один стол со своим немцем-управляющим, между тем как тот, кандидат Дерптского университета, был, по наблюдениям Перепёлкина, намного выше и нравственнее окружающих – «в первый раз в жизни пришлось Перепёлкину задумываться над значением общественного положения человека». В сознании юноши рушились привычные церковные догмы, схоластически затверженные в духовной семинарии. «Нет, – размышлял он теперь, – чувство справедливости не развито в людях. Вот о чём должны позаботиться пастыри церкви и педагоги».[385]

Тогда же он прочитал стихотворение Некрасова «В дороге». Помещица нашла эту поэзию «мужицкой по содержанию и грубости стиха». Перепёлкин-Лободовский возражал; «Стих, по-моему, не только не аляповат, но отличается особенной силой и вполне соответствует делу, т. е. содержанию, во-вторых, стихи составляют только внешнюю форму, следовательно, дело второстепенное, и как бы они ни были хороши сами по себе, но без содержания, затрагивающего ум или чувство, всегда будут для всякого мыслящего человека пустым набором слов, как это иногда бывает и у знаменитых писателей», и в качестве примера он привел «Бога» Державина.[386] Не отказ от религии, а приближение её нравственных норм к жизни, желание преобразовать христианское слово в дело – вот позиция Лободовского. Он поставил себе целью самоусовершенствование, стремление ко всему истинному, доброму, разумному и высоконравственному. «В таких стремлениях, – думал он, – только и можно найти поддержку у людей, подобных Белинскому, который честною прямотою своих горячих убеждений, необыкновенною талантливостью и теплотою задушевного своего слова дает толчок мысли и чувству именно в том направлении, чтобы содействовать возвышению, а не развращению человеческой природы».[387] Лободовский находит возможным приспособить карающее по отношению к «гнусной расейской действительности» (Белинский) слово критика к религиозной идее нравственного самоусовершенствования. Он поставил перед собой задачу получить образование и с его помощью «осуществить этические начала на поприще практической деятельности» и тем самым выполнить гуманные обязанности «по отношению к закрепощённым людям».[388]

Перепёлкин изучает французский, немецкий и английский языки, поступает в духовную академию, где вскоре прослыл «гегельянцем, натурфилософом, рационалистом и проч.», и бросает её, не удовлетворённый постановкой научного дела. После этого он отправляется пешком в Петербург, чтобы поступить в университет.[389] Ночевать он старался в курных избах, «с целию ознакомиться с убогою жизнью беднейших людей». Он видел, как страдает народ под тяжестью беспросветной материальной нужды и полного бесправия. Крепостной Фаддей, у которого брата засекли до смерти, говорит о господах: «Все они норовят притеснить мужика, содрать с него, а не то – побить ни за что ни про что». Под впечатлением горя молодой солдатки-вдовы Перепёлкин сочиняет стихотворение, напоминающее строки Кольцова:

Подымусь я с зарей,

Погляжу на себя:

Где краса ты моя,

Где пригожество? <…>

Всё ждала я его

Из чужой стороны,

Сердце ныло по нём,

Краса вяла моя.

И дождалась я

Горькой весточки,

Что полонен он

Смертью лютою,

Не румянься ж заря,

Не стыди ты меня:

Нажила я тоску,

Потеряла красу.[390]

Беда в том, рассуждает Перепёлкин, что царь и митрополит не знают о беззакониях, лихоимстве, жестокостях, несправедливостях. В «кротких правилах Христова учения», распространённого на весь нравственный строй жизни угнетателей и угнетённых, видит Перепёлкин единственный способ избавления от социальных бед. Он мечтает о времени, когда образованные молодые люди, «истинные и смелые патриоты», раскроют всю правду царю. И, чтобы приблизить это время, Перепёлкин решает посвятить жизнь педагогической деятельности, которая даст возможность «направлять будущих защитников отечества и престола».[391]

Нравственные искания Лободовского близки юному Чернышевскому. Одинаковость происхождения, сочувствие к обездоленным и бесправным социальным низам, осуждение погрузившегося в самодовольное чванство и роскошь аристократического класса, уверенность в могучей силе просвещения и христианской веры, способных преобразить человека, сделать его благородным и справедливым, – всё это сблизило обоих, сообщив их приятельству духовный элемент, постоянно искомый Чернышевским в дружеских привязанностях.

Существенное значение для дружбы между ними имела общность литературных симпатий, особенно к Гоголю. Впервые разговор о Гоголе мог возникнуть в связи с напечатанным в петербургском журнале «Иллюстрация» отзывом Лободовского на книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». Вот что писал отцу Чернышевский 24 января 1847 г. после слов о Никитенко, Некрасове и Белинском, выступивших с критикой новой книги Гоголя: «Тем приятнее было прочитать благородную и умную статейку в 3 № „Иллюстрации”, в которой прямо и без страха высказывается истинный взгляд» на Гоголя. «Утешила меня эта статья, – продолжал Чернышевский. – И вдруг вчера я узнаю, что она писана моим товарищем по факультету и близким знакомцем, который ничего ещё не печатал, не хотел и этого печатать, но не смог не написать и не послать в „Иллюстрацию” в порыве чувства. Очень, очень мне было приятно это» (XIV, 106). Принадлежность рецензии Лободовскому весьма вероятна по близости её содержания взглядам «близкого знакомца» Чернышевского. «На днях я прочитал, любезный друг, – писал автор рецензии в „Иллюстрации”, – новое сочинение Гоголя „Выбранные места из переписки с друзьями”. Что сказать тебе об этой книге? С первых строк она поразила меня: здесь уже не тот Гоголь, который рисовал верную картину жизни русского для русских; здесь Гоголь является учителем русского народа, объясняет ему, что такое он сам и его сочинения. Он учит нас как русский, который всею душою любит своё отечество, как христианин, который видит в церкви опору всей жизни».[392] Подобное толкование Гоголя импонировало в ту пору Чернышевскому, а Лободовскому мысль об особой роли христианского учения в духовной жизни человека была свойственна на протяжении всей жизни.

Читая «Мертвые души», Чернышевский делится своими восторгами с Лободовским, и в дневнике от 5 августа 1848 г. появляется следующая запись: «После Вас. Петр. встал, я пошёл проводил его до Гороховой. Дорогой говорил о Гоголе только. Придя ко мне, он сказал: „Счастливы вы, что не уважали <никого>, кроме Гоголя и Лермонтова, – "Мертвые души" далеко выше всего, что написано по-русски”. После дорогою тоже говорил, что предисловие не кажется ему странным, напротив – вытекает из книги и что он ничего не видит смешного в этом, – это меня обрадовало. – „А эти господа, которые осуждают, – говорит он, – ничего подобного не чувствовали, поэтому не понимают (так в самом деле) и (новая мысль для меня, с которой я совершенно согласен), напиши он это же самое короче, другими словами, все бы говорили, что это так; хоть просто бы сказал: "присылайте замечания"”. – Так, в самом деле высказался из сердца и поэтому смешно. – „Да, – говорит он, – следовательно, гордости, самоунижения, вообще тщеславия здесь никакого нет”» (I, 70). Разговор, разумеется, шёл о предисловии Гоголя ко 2-му изданию «Мертвых душ», осуждённом Белинским и, как отмечалось в предыдущей части главы, воспринятом Чернышевским-студентом в качестве «благородного самопризнания» (XIV, 106). Критическое отношение обоих к Белинскому вовсе не было, однако, отрицанием идей великого критика вообще. Лободовский всегда чрезвычайно высоко оценивал деятельность ведущего литературного критика «Отечественных записок». «Из этого источника раньше я воспитывался», – писал об этом журнале Чернышевский в дневнике (I, 84). Однако оба – Чернышевский и Лободовский – не принимали ни трактовки Белинским «Выбранных мест из переписки с друзьями», ни его порицания заявлений Гоголя о втором томе «Мёртвых душ». Они относили позднейшие высказывания Белинского за счёт не одобрявшихся ими перемен во взглядах последнего. Так, Чернышевский писал в дневнике 1 ноября 1848 г.: «Прочитал 10-ю статью о Пушкине Белинского („Борис Годунов”) <…>: в самом деле, снова хорошо писано, и мне кажется, что взгляд во многом весьма отличается верностью и большими сведениями в истории человека вообще – во всём, может быть, верно, разве только замечание „Борис не гений, а талант, а на его месте мог удержаться только гений” несколько преувеличено или, как это, переходит в декламацию мысли; в самом деле, Белинский был тогда не то, что в последних своих статьях, где пошлым образом говорил о романтизме и проч.» (I, 161). Под «прочим», конечно, имелся в виду прежде всего Гоголь.

Приведённая запись составлена в тоне диалога с воображаемым собеседником, с мнением которого автор дневника вынужден согласиться. Этим собеседником по литературным вопросам в ту пору был один Лободовский. В дневнике Чернышевского находится множество других высказываний о важности для него литературных суждений его друга. «Говорили больше о литературе», – сообщается кратко 9 августа 1848 г. (I, 77). По поводу Диккенса неделю спустя: «Читал последнюю часть „Домби” – хуже много первой, и особенно я это увидел, когда Вас. Петр. сказал, что хуже, – у него действительно вкус тонче и разборчивее моего, он создан быть критиком», «у него вкус более гораздо развитый, чем у меня – от природы, или упражнения, или от лет» (I, 87, 88). 22 сентября после разговора о Гоголе: «Я чувствую, что я перед судьею, который может судить и который по праву судья надо мной» (I, 135). Читая в январе 1849 г. по рекомендации Лободовского «Белые ночи» Достоевского, Чернышевский «боялся влияния Вас. Петровича похвал», но «кажется, сам увидел, что в самом деле весьма хорошо» (I, 219). 17 января 1850 г.: «Я по голосу Вас. Петр. ставлю Лермонтова выше Пушкина, а Гоголя выше всего на свете, со включением в это всё и Шекспира и кого угодно» (I, 353). Таким образом, на протяжении всего университетского периода Лободовский в вопросах литературы был для Чернышевского непререкаемым авторитетом.

Политические взгляды Чернышевского также находили (особенно в первые два года их знакомства) немало точек соприкосновений с воззрениями Лободовского, который, как в этом убеждают источники, поддерживал в Чернышевском главное – критическое отношение к окружающей действительности. Приобретённый Лободовским жизненный опыт столкновений с различными проявлениями несправедливости и угнетения совпал в основных чертах с размышлениями Чернышевского по поводу далёких от совершенства общественных форм русской жизни. Лободовский стал первым, кто заговорил с ним о возможности революции в России. «Он сильно говорил о том, – записывал Чернышевский в дневник 3 августа 1848 г., – как бы можно поднять у нас революцию, и не шутя думает об этом: „Элементы, – говорит, – есть, ведь подымаются целыми сёлами и потом не выдают друг друга, так что приходится наказывать по жребию; только единства нет, да ещё разорить могут, а создать ничего не в состоянии, потому что ничего ещё нет”. Мысль <участвовать> в восстании для предводительства у него уже давно. „Пугачёв, – говорю я, – доказательство, но доказательство и того, что скоро бросят, ненадежны”. – „Нет, – говорит он, – они разбивали линейные войска, более чем они многочисленные”» (I, 67). Подобные беседы, которые Чернышевский, судя по его возражениям, поддерживал поначалу не очень охотно, не были единственными. 6 февраля 1849 г., уже после сближения с петрашевцем Ханыковым, Чернышевский писал: «Вечером был у Вас. Петр., толковал всё о революции у нас и проч., и проч., как и раньше; он любит заводить об этом речь, но раньше я не сочувствовал, а теперь не прочь и я. Мнение его о государе, кажется, переменилось к худшему, во всяком случае, я думаю, что и он, как я, считает его чем-то вроде Пушкина» (I, 237). Речь о попечителе М. Н. Мусине-Пушкине, – «грубый, чванный человек», по характеристике Лободовского,[393] в мнении обоих он являлся олицетворением тупой бессердечной власти. «Я его враг», – признавался Чернышевский (I, 136, 141, 177). Сравнение царствующего Николая I с Мусиным-Пушкином не было, однако, показателем антисамодержавных настроений Лободовского. Напротив, он всегда оставался убеждённым монархистом и в данном случае высказывался лишь против определённых отрицательных сторон правления русского самодержца. Таким же ограниченным был и его радикализм. Заявления о крестьянском восстании оставались для него только романтическими разговорами. Очень скоро Чернышевский настолько опередил своего друга в политическом отношении, что его революционные заявления всерьёз уже не воспринимал. Так, Лободовский, по наблюдениям Чернышевского, скучал, когда речь заходила о политике, обнаруживая незнание современной политической литературы (I, 254). Он продолжал защищать казавшуюся теперь Чернышевскому отсталой мысль, будто «мир более нуждается в освобождении от нравственного ига и предрассудков, чем от материального труда и нужд; более нужнее развить сердце, нравственность, ум, чем освободить от материального труда» (I, 281). «Мы, наконец, стали говорить о переворотах, которых должно ждать у нас; он воображает, – записывал Чернышевский не без иронии 16 февраля 1850 г., – что он будет главным действующим лицом» (I, 363).

Умный Лободовский не мог не видеть, насколько изменилось мировоззрение его товарища, и, чтобы не потерять его, старательно тянулся за ним. Например, о Фейербахе, сочинения которого Чернышевский читал весной 1849 г., «он сказал, что, конечно, умный человек, весьма умный, умнее всех этих наших учёных» (I, 253). Разумеется, восприятие Фейербаха Лободовским было ограниченным и не повело, как у Чернышевского, к решительному пересмотру всей системы взглядов. Но самый факт поддержки в Чернышевском интереса к Фейербаху свидетельствует об известной широте взглядов и самого Лободовского, по крайней мере в тот период.

Заметную роль в их товариществе играл возраст Лободовского. В университет он поступил, уже пройдя нелегкую жизненную школу, и эта практическая искушённость, знание людей приобрели в глазах Чернышевского притягательную силу. Полуторатысячевёрстный путь в столицу Лободовский прошёл через всю Россию пешком, Чернышевский – проехал в сопровождении заботливой матери. Конечно же только под влиянием рассказов старшего друга о многочисленных приключениях, в том числе и любовных, могла появиться приведённая в предыдущей главе дневниковая запись о «ложности» полученного домашнего воспитания (I, 49–50). В своих мемуарных очерках Лободовский умолчал об эротической стороне своего путешествия, Чернышевскому же он рассказывал о ней подробно и откровенно (I, 260, 262–264). «Этот Лободовский, – вспоминал А. Ф. Раев, – прошёл огонь и воду и медные трубы, как говорят, и забавлял студента Чернышевского рассказами о своих легких похождениях».[394] Что же, интерес восемнадцатилетнего юноши к интимным вопросам вполне естествен и понятен, но Раев делает попытку только этим исчерпать содержание дружеских связей Чернышевского и Лободовского. Мемуаристу осталась неизвестной другая, более прочная сторона их отношений, обусловленная (особенно в первые годы) общностью воззрений.

С именем Лободовского связана и первая любовь Чернышевского, история которой вкратце такова. 16 мая 1848 г. Василий Петрович женился на дочери станционного смотрителя Георгия (Егора) Гавриловича Николаева. Надежда Егоровна Лободовская была почти ровесницей Чернышевскому. Он присутствовал на их свадьбе, состоявшейся в «церкви рождества святого Иоанна Предчети, что при Чесменской военной богадельне».[395] Лободовский впоследствии рассказывал, что студент Крушедолин (Чернышевский) во время венчания «так был серьёзен и безучастен ко всему происходившему тут, сосредоточен в самом себе, что, наверное, подвергал строгому и всестороннему анализу только что вычитанные им последние сочинения, вышедшие из Англии и о которых он уже успел перекинуться несколькими фразами с Перепёлкиным».[396] Автор «Бытовых очерков» заблуждался. Чернышевский был далеко не равнодушен к происходившему. «Когда венчали, – записывал он в дневнике, – я всё смотрел на них обоих, и она мне казалась лучше и лучше. Вас. Петр. стоял, казалось, спокойно, а между тем, – говорил после, – дрожал, как в лихорадке (я этого не заметил). Меня предупредило в её пользу благородство и тонкость, с которою она старалась держаться перед благословением <…> Всё время венчания я смотрел на них, любовался ею» (I, 31). С каждым последующим днём Надежда Егоровна, «это милое, нежное, благородное существо», нравилась ему всё больше. Он «беспрестанно» думает о ней, начинает вести дневник, пытаясь разобраться в охватившем его чувстве. Любовь к жене друга, разумеется, носила платонический характер. Особую заботу составляли размышления о счастье молодых супругов. Основу их семейного благополучия Чернышевский видел в том, чтобы муж заботился не только о материальном обеспечении, но и принял бы на себя роль воспитателя недостаточно образованной женщины. Лободовский же скоро увидел, что ему суждено «круглое сиротство в отношении чувств и мыслей», поскольку в духовной его жизни жена почти не участвовала.[397]

Перед Чернышевским развёртывалась во всей конкретности история двух молодых семей – Лободовских и Терсинских. Живя с Терсинскими на одной квартире, он видел, как умная и образованная девушка, его двоюродная сестра Л. Н. Котляревская, под влиянием недалёкого и обывательски настроенного мужа, в полной зависимости от которого она жила, превращалась «постепенно в заурядное существо, «пошлое лицом и душою». Терсинские – «решительно Маниловы со стороны праздного пустого воображения, говорят о вздоре всегда» (I, 68). О степени разобщённости с Терсинскими свидетельствует письмо Любови Николаевны к матери от 25 ноября 1848 г.: «…Наша ежедневная жизнь идёт вот как. Ник. и Ив. Григ. встают часов в 7 (я встаю позже), пьют чай и принимаются каждый за свою работу, часам к 10 они уходят, я остаюсь одна. <…> Обед у нас бывает в 4 часа, я обедаю раньше, а то жду их. Николенька ложится и читает, а мы с Ив. Григ. играем в карты; потом Ив. Григ. опять пишет, я или читаю или что-нибудь, не то, что работаю, а так в руках держу. Иногда по вечерам к нам кто-нибудь из знакомых приходит, а иногда я опять и на целый вечер остаюсь одна. <…> Теперь у меня выходит бездна свеч. <…> В три уже так темно, что читать нельзя и у них всегда почти должны гореть три свечи, потому что Ник. никогда не сидит тут, где Ив. Григ. Он непременно уйдёт в другую комнату и ляжет, и у нас двух фунтов едва достаёт на три дня. Я это пишу, дорогая маменька, по секрету».[398] Судя по дневнику студента, экономия на свечах не оставалась незаметной (I, 86–87). Отчуждённость накапливалась, даже перенесённое Терсинскими горе (смерть дочери в июне 1848 г.[399]) не отмечено в его дневнике.

Иное дело, казалось ему, – Лободовские. Намерение мужа, даже охладевшего к своей супруге, сделать жену счастливой, дать ей во что бы то ни стало образование, воспитать её создавало в воображении Чернышевского образец подлинно гуманного отношения к женщине. Они «доказывают и служат примером моему взгляду на молодых людей» (I, 34). Благородство принятой на себя Лободовским задачи увеличивало его достоинства в глазах Чернышевского (I, 52). В сравнении Ивана Григорьевича Терсинского с Лободовским Чернышевский прибегает к весомой литературной параллели: «Не человек перед человеком, Булгарин перед Гоголем!» (I, 94).

В заботе об их семейном счастье он неоднократно оказывал денежную поддержку Василию Петровичу, одно время собирался просить Лободовского научить её немецкому языку (I, 80). Однако Надежда Егоровна не проявляла особого желания тратить время на учение, и «ореол благоговения» перед ней начал слабеть ещё в июле 1848 г. (I, 56). Спустя всего три месяца Чернышевский писал в дневнике по поводу подозрений Лободовского в заболевании чахоткой и обязательств, которые Чернышевский подумывал принять на себя после его смерти: «Раньше у меня в этом случае выходило в мысль жениться на ней, теперь нет – разочаровался почти и вижу в ней, конечно, не то, что Любиньку, какое сравнение, а так, только весьма хорошую в сравнении с другими женщину» (I, 156). В конце того же года записано: «Я, кажется, решительно к ней равнодушен» (I, 201). Таким образом, увлечение женой Лободовского было кратковременным, и утверждение Е. Ляцкого, будто лестные характеристики по адресу Лободовского следует объяснять симпатиями Чернышевского к его жене, нужно признать односторонними, неполными. Высокое мнение о бывшем харьковском семинаристе сложилось почти за полгода до его женитьбы и знакомства с Надеждой Егоровной и продолжалось вплоть до окончания университета.

Первые скептические интонации относительно Лободовского появились в дневниковых записях Чернышевского летом 1848 г. «Странно, что я, – писал он 26 августа, – не мучусь Василием Петровичем и думаю теперь о нём немного разве менее хладнокровно и лениво, чем о своём свидетельстве[400]» (I, 99). Пока эти новые нотки в отношениях к другу возникали почти неосознанно, «от чего-то беспричинного». Но с течением времени источник критического восприятия слов и поступков Лободовского выявлялся отчётливее. Об идейных разногласиях говорилось выше. К ним присоединялись также денежные отношения.

Из сохранившихся в архиве почтовых квитанций видно, что Г. И. Чернышевский посылал сыну вполне достаточные суммы. Так, за вторую половину 1846 г. прислано 165 руб., в 1847 г. – 249 руб., в 1848–535 руб, за 1849 г. Николай получил из дома 722 руб., в 1850 г. – 600 руб.[401] Резкое увеличение сумм связано с присылкой денег и Терсинским. Так, в письме к матери Любовь Николаевна сообщала 25 ноября 1848 г.: «Дай Бог здоровья дяденьке с тётенькою. Как они мне много помогают, так это вы вообразить не можете. Втрое больше присылают мне, нежели Ник.»[402] Однако всё же Николай получал порою и больше обязательных ежемесячных 20 руб. в месяц.

На 2-м курсе университета Чернышевский дополнительно зарабатывал уроками у петербургского чиновника С. Воронина. Однако значительную часть своих средств отдавал Лободовскому, тщательно скрывая это от родных и знакомых (1, 45, 62, 94, 107, 120, 253, 254, 277, 291, 306, 311, 333, 342). Запись от 13 августа 1848 г. – «Откуда мне взять денег, чтобы В. П. мог жить (и хорошо, да и следовало бы, чтобы он мог жить лучше, чем теперь) до того времени, когда выдержит экзамен и получит место?» – могла бы стать эпиграфом к посвящённым Лободовскому страницам дневника. Ради друга Чернышевский отказывал себе в новой одежде, в еде, в невинных удовольствиях. «Теперь у меня нет денег, – записывал он 23 сентября 1848 г. после того, как отец прислал ему 7 сентября 60 руб., а 14 ещё 25, – а между тем одежда начинает изнашиваться, а главное – грозит ненастье, а у меня одни сапоги, и к тем нет калош, и мне как-то не то что страшно, а немного неприятно думать о том, что скоро понадобится всё это, а я не думаю, чтоб мне скоро сделать это всё, тем более, что мне хотелось бы всё, что можно, передавать Вас. Петр., и теперь я несколько понимаю, что должны чувствовать бедные при приближении зимы, и т. п.» (I, 126). Между тем начались дожди и грязь; пришёл как-то домой, «совершенно нечаянно попались под глаза калоши старые; я примерил – о чудо! надеваются! Это меня утешило» (I, 131). 2 декабря (в ноябре ему прислано 125 руб.): «Теперь во второй раз зимою ходил без калош, между прочим по экономии: не достанет ли этой пары сапогов и старых калош до лета? Конечно, нет, но всё-таки» (I, 185). В мае 1949 г., наконец, он заказал себе новые сапоги, но, желая сберечь их, однажды «решился идти в старых, взяв с собою новые, чтобы переменить в городе, а чтобы не видно было в худое белого носка, завернул правую ногу чёрным галстухом» (I, 278). В январе он купил на 20 коп. пастилы – «в первый раз сласти» за последний год (I, 218): 21 декабря 1848 г. получил 100 руб., 25 января 1849 г. – 40 руб.

Оказывая бескорыстную и безвозмездную помощь Лободовскому, Чернышевский искренне полагал, что его собственные нужды не значат ничего в сравнении с потребностями друга, в предназначение которого для русской литературы он в ту пору верил. Лободовский, по-видимому, чувствовал неестественность их денежных отношений, он предупреждал Чернышевского, что он хуже, чем тот предполагает (I, 95), но Чернышевский не обращал внимания на его слова, относя их на счёт деликатности и скромности. В прежнее время Лободовский «отнекивался», принимая деньги (I, 94). Однако довольно скоро он либо просто отмалчивался (I, 120), либо сам просил денег у Чернышевского (I, 291). Со временем Чернышевский понял истинную причину провала неоднократных попыток устроить Лободовскому уроки, с помощью которых тот мог бы поправить свои денежные дела: привычка к бездействию, слабость воли (I, 221). Женитьба, как на то надеялся Лободовский, вовсе не помогла ему превозмочь «беспечность, к которой он привык». Порою Чернышевский замечал, что его друг не искренен, ловил его на лести (см.: I, 186). После окончания 3-го курса он не поехал на каникулы в Саратов из-за Лободовского, который «промолчал», когда Чернышевский добивался ответа на вопрос, нужен ли он ему в Петербурге. Л. Н. Терсинская писала родителям в Саратов 5 июня 1848 г.: «Николенька сожалел, что не может нынешний год быть в Саратове, и сожалел и о том именно, что не увидится с Сашею, он очень много думает и заботится о нём и говорит что ему непременно должно быть здесь, т. е. в Пет. университете».[403] В то лето материальное положение Чернышевского особенно ухудшилось. Ему даже не на что было купить издание Ипатьевской летописи, за составление словаря к которой он принялся, – пришлось продать часть ещё нужных книг. Чернышевский с горечью записывает 15 июля: «Причина всего – затруднения Вас. Петр., и никогда не будет у меня денег, пока он будет в таком положении, т. е. эта причина в сущности тяготит меня, потому что это существование продлится год, – он хочет держать экзамен в следующем году» (I, 302). В августе от систематического недоедания и некалорийного питания Чернышевский заболел. Частые боли в желудке, рвоты измучили его, он сильно похудел. «На лекции Плетнев заметил худобу мою и советовал не изнурять себя», – записал он 27 августа (I, 310).

Как ни скрывал Николай от близких свои пожертвования в пользу Лободовского, Раеву, например, они стали известны, Лободовский «пользовался, кажется, его карманом», – вспоминал он впоследствии.[404]

Осенью 1849 г. Лободовский вздумал было уехать, но вдруг сообщил, что остаётся ещё на два месяца, чтобы заработать на дорогу. «Это меня раздосадовало, – писал Чернышевский 1 ноября, – итак, снова остаётся поглощать мои деньги, итак, снова остаётся Бог знает при чём, итак, снова остаётся околачиваться здесь неопределённым образом» (I, 335). Незадолго до окончания университета он отмечал, что по-прежнему считает Лободовского «если не умнее себя, то во всяком случае проницательнее и гораздо старше по уму во многих отношениях, и не могу, – добавлял Чернышевский, – защищаться от этого влияния, когда он произносит суждение своё о каком-нибудь, особенно о литературном, сочинении». Вместе с тем возникало и такое, что вызывало антипатию – «род пошлости или в этом роде. И ухватки, и манера говорить часто не нравятся мне. Напр., каждый раз, когда он произносит слово „целковый”, я слушаю с неудовольствием его произношение, и мне кажется, что манера произносить это слово самое полное выражение той стороны, которая мне в нём не нравится» (I, 359). Чернышевский всё реже бывает у Лободовских (I, 361, 391), и когда пришла пора уезжать в Саратов, записал в дневнике: «Разлука с ним и не входила в число мотивов, которые делали на меня прискорбное впечатление» (I, 382–383). В последней дневниковой записи о Лободовском он упомянут в числе лиц, которые привлекали Чернышевского «грустностью, томительностью своего положения», и привязанность к ним «много обусловливалась их положением, а не одними их личными достоинствами» (I, 404). Не случайно же Лободовский в своих «Бытовых очерках» приискал для Чернышевского само за себя говорящее имя Крушедолина, то есть человека, постоянно сокрушающегося о тяжкой доле близких.

Знакомство с Лободовским явилось важным событием в студенческой биографии Чернышевского. В период их первого сближения Лободовский, по всей вероятности, переживал лучшую пору развития, когда свойственное молодым разночинцам критическое восприятие окружающей действительности, полной крутых социальных противоречий, зачастую переходило в революционные призывы. Посредством радикальных мер Лободовскому мечталось восстановить нарушенную правящим классом справедливость во взаимоотношениях людей, терпящих бедствия как в материальном, так и в нравственном отношениях. Сторонник Белинского, Лободовский и в художественной литературе главным достоинством выдвигал «затрагивающее ум и чувство» содержание, идейную насыщенность. Суждения Лободовского в литературных делах длительное время сохраняли для Чернышевского-студента определяющее значение.

Политические и литературные взгляды Лободовского сочетались с религиозными. Роль политического руководителя в революционном движении он склонен был сводить к идее мессии, христианского избавителя (I, 281). Не отрицая важности улучшения материального положения народа, он всё же первое место отводил проповедям нравственности и любви к ближнему. Политическое сознание Чернышевского недолго находилось под действием взглядов Лободовского. Размышления о способах освобождения человека от материальной бедности как важнейшего первого средства для нравственного возрождения постепенно и неумолимо вели к расхождениям с ним. Знакомство с петрашевцами и посещение кружка Введенского способствовали тому, что на 4-м курсе университета их пути всё больше и больше расходились. Однако до разрыва в отношениях, несмотря на отмеченные выше обстоятельства идейного и личного свойства, пока не доходило. Чернышевский продолжал высоко ценить своего товарища. В письме к М. И. Михайлову из Петербурга от 25 января 1851 г. он писал: «Видьтесь с Васил. Петров. Лободовским <…> это человек, которого я люблю от души и уважаю как никого почти; я его так уважаю, что в разговоре с ним конфужусь за свой ум, чего со мною не бывает в других случаях никогда. Теперь я люблю очень немногих, уважаю и ещё того меньше, – но его я уважаю потому, что редко встречаются, очень, очень редко люди с таким умом: удивительно умный человек! Я его ставлю на одну доску с Диккенсом, Ж. Зандом, своим приятелем Louis Blanc’ом, Лессингом, Фейербахом и другими немногими, которых я уважаю, – это, может быть, смешно, – но, действительно, это гениальный человек» (XIV, 216).

Преувеличенность характеристики вне сомнений, но причиной этого преувеличения было глубокое уважение Чернышевского к человеку, ставшему ему другом. Рекомендуя Лободовского Михайлову, автор письма со свойственной ему душевной широтой и искренностью отметил лучшие стороны ума и дарований своего старшего товарища, и биограф обязан считаться с этой характеристикой.

Цитированное письмо к Михайлову было самым последним пространным упоминанием о Лободовском. Об их отношениях в 1850-е годы известно мало. Мы не знаем, переписывались ли они в то время, когда Чернышевский учительствовал в Саратове. Из времени их жизни в Петербурге, где Лободовский по рекомендации Введенского преподавал во 2-м кадетском корпусе русскую словесность с 29 августа 1852 г. по 10 мая 1857 г., знаем лишь об участии жены Чернышевского в крещении детей Лободовского. Последующие годы Лободовский провёл в Сибирском кадетском корпусе. После преобразования корпуса в С.-Петербургскую военную гимназию он продолжал служить в том же заведении штатным преподавателем. Его «Бытовые очерки» сохранили немало подробностей из биографии педагога-идеалиста, мечтавшего об «исправлении общественной нравственности».[405] Лободовский вышел в отставку в чине статского советника и умер 20 февраля 1900 г.[406]

Известно лишь одно письмо Лободовского к Чернышевскому от 27 мая 1862 г., посланное из Омска. Он предлагал редакции «Современника» свою статью-воспоминания о семинарском быте, путешествии по России, об университете, его преподавателях и питомцах.[407] Вероятно, это были материалы, опубликованные впоследствии под названием «Бытовые очерки». Статья в «Современнике» не появилась (журнал был приостановлен на восемь месяцев в июне 1862 г.), ответ Чернышевского неизвестен.

12. Литературные опыты

Знакомство с Лободовским, Надеждой Егоровной, петербургские впечатления послужили для Чернышевского своеобразным материалом при обдумывании первых беллетристических произведений. Уже в декабре 1847 г., будучи на втором курсе университета, он пишет отцу: «Некоторые из моих приятелей подвизаются на литературном поприще, на котором скоро может быть явлюсь и я (впрочем, это будет зависеть от обстоятельств)» (XIV, 142–143). Нужно думать, не только желанием не отстать от пишущих для журналов университетских товарищей продиктованы цитированные строки из письма. Ощутимо сказывалась внутренняя потребность к писательству, властно влекущая, ищущая выхода. В связи с этим характерна дневниковая запись от 22 октября 1848 г. В этот день одна из знакомых Терсинских, некая Катерина Федотовна, показавшаяся Чернышевскому «самым пошлым, гадким, надутым существом в самом гадком роде», «настоящая гоголевская дама», рассказывала о влюбившемся в неё студенте, исключённом из университета. «Этот рассказ её стоит того, чтобы быть записану; пустое, гадкое, самолюбивое, мерзкое, с своими притязаниями на светскость, грациозность, любезность и красоту существо; мне стало прискорбно думать, что эта женщина читает что-нибудь порядочное и хвалит; ведь её похвала – оскорбление, и неприятно думать о том, что порядочный человек может ей понравиться и она может избрать его предметом своих бесед и похвал и представлять себя влюблённою в него, а его в себя. Мерзость» (I, 152–153). Желание записать услышанный рассказ возникает как бы само собой, непроизвольно и свидетельствует об определённой творческой готовности.

Установить, какой именно литературный замысел имелся в виду, когда родителям сообщалось о скором появлении «на литературном поприще», не представляется возможным. Не исключено, что главными действующими лицами одного из первых произведений должны были стать супруги Лободовские. К такому предположению ведёт дневниковая запись за май 1848 г., которая по структуре и содержанию несколько отличается от обычных заметок, начатых им в особой тетради 12 июля того же года. Детальные портретные описания, психологические характеристики, диалоги, рассуждения-выводы придают записи значение подготовительных материалов для беллетристического сочинения. Намечена и коллизия: жена уступает мужу в образованности, но своею чистотою, искренностью чувств, самозабвенностью вызывает в нём «большую перемену нравственную» и побуждает «быть деятельным» (I, 33).

Последующие наблюдения и размышления приводят к мысли написать о Лободовских роман. Собственно, главным героем теперь представляется не Василий Петрович, а он, Чернышевский. Вот что записано об этом замысле в дневнике 29 октября 1848 г.: «Какие будут мои отношения к Над. Ег.? Конечно, я должен поддерживать её; может быть, должен жениться на ней и т. д. в самом целомудренном духе, конечно, в самом тихом и грустном, конечно, и теперь думаю так: она останется без всякой помощи, – у отца жить мученье, потому что пошлый человек, дурная будет жизнь, в том роде, как обыкновенно изображается жизнь сироты и воспитанницы в повестях, или как, напр., жизнь Александры Григорьевны у своего отца (Клиентова) <…> Итак, вот роман, как он представляется в моей голове: человек, какие редко бывают на земле, пропадает; у него остаются жена и друг; я, пока в университете, должен употребить все усилия (для этого прибегаю тотчас к Срезневскому, чтобы достал место в журнале; если не удастся – к Никитенке; если нет – сам снова к Краевскому; если нет – в „Современник”; если нет – даже к папеньке, которому объясняю положение), чтобы она не могла терпеть ни в чём недостатка, даже должен всеми силами стараться о том, чтобы она жила в довольстве <…> Жить должно ей одной, взяв к себе какую-нибудь старуху, или что-нибудь в этом роде. Когда я кончу курс, устраиваю все свои дела, решаюсь на бракосочетание» (I, 157–158). Развитие романного сюжета настолько тесно переплетается с его собственной судьбой, что он даже себе не может ясно ответить на вопрос, что это – «сон, бред, роман» (I, 159). Мысль о романе как художественном целом выступает в данном случае невнятно, неотчётливо. Иначе и быть не могло при таком необъективированном осмыслении автобиографического материала. Для биографа здесь важно отметить самый факт обращения к крупным эпическим формам, хотя и оставшимся нереализованными. Пройдет 15 лет, и Чернышевский напишет роман, мысль о котором (мы говорим о жанре) возникла ещё в студенческие годы.

Необходимо также обратить внимание на предполагаемую Чернышевским проблематику обдумываемого романа. В центре событий – герой-разночинец, который, во-первых, добывает средства к существованию своим трудом и, во-вторых, спасает от нужды и гибели женщину, испытавшую «дурную» жизнь, «в том роде, как обыкновенно изображается жизнь сироты и воспитанницы и повестях». В неясных пока ещё очертаниях предстаёт перед Чернышевским художественный замысел, разработанный впоследствии в «Что делать?» и беллетристике 1860-х годов. Симптоматично само направление идейно-нравственных исканий Чернышевского, идущих в русле тогдашних лучших реалистических традиций.

По-видимому, Чернышевский пытался осуществить свой замысел, и, вероятно, это был рассказ, потому что уже через полтора месяца, 17 декабря, он записал в дневнике, что дважды потерпел неудачу в «Отечественных записках» и больше не надеется на успех (I, 201).

В январе следующего года он снова охвачен мыслью «попробовать попасть в журнал, и как в „Отеч. записки” после двух неудач совестно, то обратиться на пробу к „Современнику”» (I, 222). «Что писать? – размышляет он на этот раз. – Конечно, быль какую-нибудь – и скорее всего, – вздумалось почти в то же самое время, – историю Жозефины, которую рассказывал мне Петр Иванович Швецов». Сведения о П. И. Швецове в дневнике отсутствуют. Можно предположить, что под этим именем Чернышевский намеревался вывести М. И. Михайлова, который в своё время рассказывал ему о Жозефине. По крайней мере, в дневнике А. Н. Пыпина, посетившего вместе с Чернышевским Михайлова в Нижнем Новгороде в конце июля 1850 г., читаем: «Михайлов пустился в воспоминания о петербургской жизни, как он, приехав туда, жил на большую ногу <…> Вспоминал Михайлов и об эротической части жизни своей, о Жозефине и ещё о ком-то».

Работа над повестью о Жозефине освещена в дневнике Чернышевского довольно подробно. «Собственно эта история, – писал автор 13 января 1849 г., – имеет для меня достоинство и интерес как доказательство того, что должно воспитывать детей не так, как теперь, а объяснить им всё, все опасности» (I, 222–223). Тогда же было написано предисловие к повести. Однако занятия в те дни английским языком и чтение Гегеля отвлекли от темы о воспитании, и Чернышевский вернулся к своему замыслу 5 февраля. Через пять дней он написал «с одного присеста» восемь-девять страниц журнального текста вместе с предисловием (I, 236, 238). Вначале автор ничего не менял в рассказанной ему истории, лишь Жозефина названа Казимирою. Но в процессе работы он решил отойти от буквальной передачи факта, «потому что ведь это может дойти до тех, которые теперь её знают, и они могут узнать её» (I, 240). Какое место занял в окончательной редакции текста вымысел, судить трудно. Но вот что Чернышевский писал о характере переделки: «Когда писал и переписывал, довольно легко придумывал ход событий и события, поэтому я стал считать себя способным к писанию повестей, между тем как раньше думал, что я не могу ничего выдумать – ни характеров, ни особенно происшествий, – нет могу» (I, 243–244). Многое в «манере» письма его не устраивало: «повторения и усиления риторические», «какая-то патетичность», «какой-то мелодраматический оттенок». «И потом мне кажется, – писал он, недовольный переделкой, – что всё это вообще, – обе части, и половина первая, и самый рассказ, – растянуто, так что снова приобретает какую-то аффектацию, и выходит что-то снова вроде Куторги. Теперь я решительно не знаю, пошлю ли в „Современник”, – скорее, что пошлю, но решительно не знаю. Много это будет зависеть от Вас. Петр.» (I, 242). Чернышевский усложнил нить повествования: рассказ героини о себе самой сменялся словами её возлюбленного Петра Ивановича (I, 243), но как именно пошла переработка в дальнейшем, мы не знаем. Рукопись не сохранилась, других же подробностей о работе над повестью в дневнике не находится.

Одно время Чернышевский намеревался прочесть повесть на практических занятиях по литературе у профессора А. В. Никитенко, «пропуская только лирические места», но случая выступить не оказалось. Ничего не сообщено, как воспринял его произведение Лободовский. Из дневника лишь видно, что 2 марта беловая рукопись была закончена и отнесена в редакцию «Современника» (I, 250).

Однажды Чернышевский обмолвился, что писал историю о Жозефине «только для того, чтобы получить деньги за неё, а не из стремления к известности» (I, 248). Вероятно, это так и было: в ту пору он искал всякого случая помочь Лободовским деньгами. Однако пробование сил в беллетристике имело значение и как важная пора литературного ученичества будущего автора «Что делать?»

Повесть не была напечатана. Не получая известий из конторы журнала, Чернышевский 18 июня 1849 г. был у И. И. Панаева на приёме. Тот обещал справиться у Некрасова, на том дело и кончилось (I, 289).

В июне того же 1848 г. Чернышевский «начал было писать эпизод из жизни Гёте (любовь к Лили) под названием „Пониманье”» (I, 285). Чернышевский относил Гёте к «чрезвычайным людям», наподобие Гоголя, Шиллера, Гизо, Луи Блана. Преклонение перед великим немецким писателем было у него постоянным и неизменным в первые студенческие годы. Он ищет случая приобрести сочинения Гёте (I, 40, 106), тщательно изучает его произведения, особенно интересуется записками Гёте «о своей жизни, о причащения таинстве» (I, 133). Пример Гёте служил иллюстрацией важной и близкой мысли о цельности личности, поступающей сообразно своим идейным убеждениям. Этот тезис возник у Чернышевского в связи с обвинением Гоголя как автора «Выбранных мест из переписки с друзьями» в тщеславии и мелочности. Отвечая упрекавшим Гоголя «этим критикам» (выше отмечалось, что велась полемика с Белинским), Чернышевский прибавляет: «А Гете, я говорю, делает то же, что Гоголь. Что Гоголь многого не понимает, как говорят, хорошо? Гете не понимал Байрона» (I, 54). В споре с Белинским имя Гёте появляется не случайно. Дело в том, что в рецензии на «Выбранные места из переписки с друзьями» Белинский между прочим укорял Гоголя за пренебрежительные отзывы о «глупых немецких умниках», утверждавших, будто «Гомер – миф, а все творения его – народные песни и рапсодии». Однако «это мнение, – писал Белинский, – разделял и Гёте, который хотя был и немец, но дураком ни в чьих глазах никогда ещё не был».[408] Правоту критика нельзя было не признать и, защищая Гоголя, Чернышевский прибегает к своеобразному аргументу: Гоголь не понимал Гёте, но ведь и Гёте не понимал Байрона, и подобные заблуждения простительны великим.

Этим логическим пассажем полемика с Белинским в 1848 г. не ограничилась. Есть основание полагать, что Чернышевский в отстаивании тезиса о цельности личности, тем более великой личности, какой был Гёте, взял под прицел следующее суждение из «Современных заметок» Белинского (Современник. 1847. № 2): «В Гёте должно отличать человека от художника: Гете был великий художник, но человек он был самый обыкновенный <…> Не искусство, а его личный характер заставляли его вечно тереться между сильными земли, жить и дышать милостынею их улыбок, равно как и оказывать самое холодное невнимание ко всему, что не касалось до него лично, что могло возмутить его юпитеровское, говоря поэтически, и эгоистическое, говоря прозаически, спокойствие. И потому равнодушие Гёте к живым вопросам современной ему истории не имеет ничего общего с искусством: искусство и не думало обязывать его, в свою пользу, безнравственным равнодушием такого рода».[409] Суждения критика о Гёте направлены против тех, кто торопился причислить великого поэта к разряду «чистых», независимых от времени художников, деятелей «искусства для искусства», но не только эти выводы беспокоили Чернышевского. Его не устраивало представление о Гёте как самом обыкновенном и эгоистичном человеке, хотя и великом художнике. Ведь этот тезис встречается в знаменитом зальцбруннском письме Белинского к Гоголю, в котором проведена грань между Гоголем-художником и Гоголем-мыслителем: великий писатель, «своими дивно-художественными, глубоко-истинными творениями» так могущественно содействовавший «самосознанию России», принял на себя глубоко ошибочную роль мыслителя, который во имя церкви и Христа проповедует смирение, а это «ведет неизбежно к лицемерию, ханжеству, китаизму».[410]

Соединение имён Гёте и Гоголя в рассматриваемом аспекте высказываний Белинского находим в дневниковой записи Чернышевского от 5 и 18 октября 1848 г. Слушая 5 октября на занятиях у А. В. Никитенко доклад Корелкина, Чернышевский решил «писать о Гёте и обвинениях его в эгоизме и холодности». Некоторым поводом к этому послужили неуважительные слова о Гоголе. «Никитенко сказал: „Гоголь – поэт и писатель и Гоголь – не поэт и не писатель – два совершенно различные человека” и проч. Корелкин читал слово в слово Никитенкины лекции, и мне пришло в голову, что в самом деле это так, что и дурак усваивает умные мысли, хотя и сам не понимает их. Меня всегда волнует то, когда говорят, как о нехороших людях, о великих людях» (I, 140). Как видим, Чернышевский, переводя разговор в сферу отвлечённо-нравственную, пока ещё далёк от понимания социальных задач критических выступлений Белинского. Разумеется, позиции Белинского и Никитенко также не были идентичными, но в оценке «Выбранных мест из переписки с друзьями» профессор, несомненно, следовал за великим критиком. То же влияние чувствуется и в рассуждениях Никитенко о Гёте. Собственно, слова университетского профессора послужили для Чернышевского лишь «некоторым поводом», главным оппонентом был Белинский.

18 октября Чернышевский твёрдо решил «писать о Гёте, которого отношу к Гоголю и его так называемому лицемерию» (1, 150). Употреблённое Чернышевским слово «лицемерие», встречающееся в письме Белинского к Гоголю, не даёт основания для заключения о знакомстве Чернышевского с содержанием этого письма, но предположение о таком знакомстве оказывается возможным. Установлено, что широкое рукописное распространение текста письма началось «не раньше зимы 1848–1849 гг.», и «в пределах 1847–48 гг. исследователь может искать только слушателей письма».[411] Возможным информатором в случае с Чернышевским мог стать А. В. Никитенко, близкий к редакции «Современника» деятель. Вряд ли осторожный профессор читал студентом это письмо целиком, но какие-то отдельные аргументы в качестве частного мнения Белинского он вполне мог включить в систему своих отзывов о Гоголе. Цитаты из письма Белинского Чернышевский мог услышать и от А. Ф. Раева, посещавшего литературный кружок Никитенко. Раев ещё в 1846–1847 гг. пытался привлечь в этот кружок Чернышевского. В письме в Саратов 6 сентября 1846 г. Раев сообщал со ссылкой на своего товарища по юридическому факультету Николая Левина, окончившего курс в 1847 г.: «26 августа я видел у Левина проф. Никитенко и говорил с ним о Николае Гавриловиче. Он хотел узнать его. Как скоро Николай оглядится и привыкнет немного, мы с Левиным введём его к Никитенко на литературные вечера».[412] От Раева, например, Чернышевский узнал о письме Гоголя к Никитенко, где сообщалось о предполагаемой поездке писателя в Палестину и Иерусалим (XIV, 69). Однако Чернышевский не посещал кружка Никитенко, думается, за отзывы профессора о Гоголе, с которыми он, как об этом говорилось выше, не был согласен. «За Письма к друзьям Гоголя не постыдятся назвать и в печати сумасшедшим Никитенко, Некрасов и Белинский с товарищами, как давно провозгласили его эти господа на словах», – писал Чернышевский отцу еще в январе 1847 г. (XIV, 106).

Наконец, когда говорим о возможном знакомстве Чернышевского с письмом Белинского к Гоголю, должно быть принято во внимание и то обстоятельство, что ни в одном печатном отзыве не говорилось о лицемерии Гоголя, и вряд ли совпавшее с письмом Белинского словоупотребление было простой случайностью у Чернышевского.

19 октября 1848 г. он читал на занятиях у Никитенко написанную накануне часть сочинения о Гёте. Вот дневниковый отчёт об этом чтении: «Никитенко обращал внимание на то, что более нападали на Гёте за то, что он не участвовал в движении против Наполеона, а не на его частную жизнь. Я много говорил с ним; он говорит, что нет, не во всех сферах человек одинаков, – я говорил против этого. Когда звонок был, меня прервал он на середине повести о Лили; он похвалил очерки характеров отца Гёте и его матери» (I, 151). Спор с профессором был отложен, но Чернышевский продолжал работать над увлёкшей его темой. 9 ноября он отметил в дневнике, что «рассказ о Лили и Гёте» представляется ему теперь «в обширном размере романа» – «напишу так напишу, не будет писаться далее, так напишу только начало, чтобы прочитать Вас. Петр., и меня нисколько не оскорбит, если будет дурно, потому что я не сомневаюсь, что, может быть, я не одарён этою способностью или ещё слишком молод и неопытен; но может быть будет и хорошо (в этом подкрепляет меня отзыв Никитенки об очерке характеров отца Гёте и матери его)» (I, 166–167). 30 ноября он готов был продолжить чтение отрывков из своей повести в университете, но сделать этого не успел: не хватило времени (I, 184), и работа затянулась. Не оставляя замысел, Чернышевский принялся за «Историю Жозефины», и только в начале июня он вновь приступил к продолжению повести, дав ей заглавие «Пониманье».

Повести о Гёте суждено было остаться незаконченной: с опубликованием в «Современнике» перевода автобиографического труда Гёте «Правда и поэзия»,[413] послужившего для Чернышевского основным источником в работе над произведением, «писать эпизод его и Лили любви» стало бессмысленным (запись от 8 июля 1849; I, 295). До нашего времени дошёл небольшой отрывок из повести (по-видимому, начало), содержащий характеристики родителей Гёте и Лили.[414] Сохранившийся фрагмент свидетельствует, что автор избегал буквальной передачи содержания автобиографических записок Гёте и довольно свободно распорядился этим материалом: сестра Гёте Элиза названа Корнелией, приезд поэта к родителям отнесён ко времени значительно более раннему, соответственно изменена дата его встречи с Лили.[415] Вероятно, автору важно было подчеркнуть цельность натуры Гёте уже в ранние юношеские годы, когда убеждения его находились в стадии формирования и до поэтической известности ещё было далеко.

Оставив сочинение о Гёте, Чернышевский, однако, не оставляет самой темы. 8 октября 1849 г. в дневнике появляется запись-рассуждение о новом художественном замысле: «Какую, т. е. о чём писать повесть – вывести ли главным лицом Вас. Петр. и его характер и то, как подобным людям тяжело жить на свете, или о том, как вообще тяжела участь женщины, или, наконец, о том, как трудно всякому человеку следовать своим убеждениям в жизни, как тут овладевают им и сомнение в этих убеждениях, и нерешительность, и непоследовательность, и, наконец, эгоизм действует сильнее, чем в случаях, когда он должен отвергать его для общепринятых уже в свете правил и т. д. – Лежал и всё думал и, наконец, выбрал последнее» (I, 325).

Новая повесть получила название «Теория и практика», и заглавием вполне определялась её проблематика. Во вторник 11 октября он собирался доложить часть написанного студентам на занятиях у Никитенко, но тот «отложил, сказавши, что лучше прочитает один в рукописи, если я доставлю (я доставлю потому, что это более лёгкий путь, если ему понравится, а если не понравится, то ведь, конечно, он не продержит более недели, и поэтому замедление небольшое будет)» (I, 326). Слова о «более лёгком пути» связывались с намерением опубликовать рукопись. 15 октября «дописал свою повесть, т. е. первую часть её, которая кончается смертью Владимира Петровича» (I, 328). На следующий день написано предисловие, а еще через день определились предполагаемые объёмы произведения – «ровно 100 страниц в „Отечественных записках”, куда, конечно, я думаю, скорее всего обратится Никитенко, если ему покажется, что можно; если нет – я сам должен буду, так тоже туда и верно лично к Краевскому» (I, 329). Затем идёт переписка черновика с одновременной переработкой текста. 14 ноября Чернышевский отправился к Краевскому, но тот принимал только по воскресеньям, и он отнёс рукопись Никитенко.

«С нетерпением» дожидался лекции – 23 ноября «он сказал, что ещё почти ничего не читал, потому что неразборчиво писано, и это хорошо: должно будет переписать, следовательно, переделать, когда отдавать Краевскому, следовательно, тогда выйдет лучше» (I, 338). Размышляя над тем, «как переделывать свою повесть», Чернышевский решил вставить дополнительно «2–3 сцены, 2–3 случая», в которых «выставлялось бы решительное отсутствие эгоизма и решительно верное следование своим убеждениям» (I, 341).

15 декабря автор взял рукопись у Никитенко, «чтоб переписать её и переправить». О мнении профессора ничего не сообщено. Вероятно, тот воздержался от отрицательного суждения, сославшись на неразборчивость почерка. Особой переделке Чернышевский подверг начало повести, чтобы «хоть сначала было несколько живого действия, которого дальше весьма мало». Кроме того, автор добивался большей ясности выражения характера главного героя «в его высоких правилах» (I, 343–344).

Работу над повестью Чернышевский включил в свой обязательный план, который он намеревался осуществить до начала экзаменов летом 1850 г.: составление словаря к Ипатьевской летописи, переписка лекций для И. И. Срезневского, представление выпускного сочинения (I, 349). Однако уже в феврале Чернышевский оставил мысль напечатать «Теорию и практику». По крайней мере, последнее упоминание о повести в дневнике датировано 4 февраля (I, 360).

Повесть «Теория и практика» так и осталась незавершённым произведением. Сохранившиеся отрывки (XI, 640–696) представляют собою, как установлено А. П. Скафтымовым, вторую редакцию, явившуюся результатом вторичной переписки и переделки повести после получения её от Никитенко.[416] Основное содержание этой части составляет «Рассказ первый. Отношения Андрея Константиновича к Марье Владимировне до смерти её отца». Андрей Константинович Серебряков, главный герой повести, является человеком сформировавшихся убеждений и продуманной программы поведения. Он способен преодолеть моральную уступчивость и воспитать в себе верность нравственным принципам в практической жизни. Этим он отличается от литературного типа «лишнего человека», для которого характерно бездействие и противоречивость сознания.[417] «Не встречалось мне никогда человека, – говорит рассказчик о Серебрякове, – жизнь которого была бы так верна его убеждениям, который бы в такой степени неуклонно принимал в расчёт то, чего требовала, по его мнению, справедливость, истина или обязанность. А правила его были самые высокие, и главное, он совершенно отрешался от всякого пристрастия к себе, своей личности, положению и следствия, какие поступок его будет иметь для него самого, принимал в расчёт нисколько не более того, как принимал в расчёт следствия его для других» (XI, 640). С этой стороны нравственные устои героя «Теории и практики» во многом предвосхищают основные принципы поведения новых и особенных людей из «Что делать?», действовавших по более усложнённой программе «разумного эгоизма».

Заметна определённая перекличка с персонажами повестей А. В. Дружинина «Полинька Сакс» и «Рассказ Алексея Дмитрича», противопоставленными рефлектирующему «лишнему человеку». Константин Александрович Сакс, по словам автора, не требовал от жизни «высоких несбыточных страстей и деяний», призывая делать «пользу вокруг себя».[418] Алексей Дмитрич, подобно Саксу, «сильно не любил претензий на разочарование, которые и прежде были смешны, а теперь сделались окончательно глупы».[419] Оба склоняются к трезвому, практическому, соответствующему реальной действительности, а не романтическим мечтам, взгляду на жизнь. Правда, Серебряков Чернышевского внешне производит впечатление лежебоки и «ужасного сластноежки» (XI, 642), но внутренняя цельность характера, стремление к полезной, неэгоистической деятельности, твёрдость в реализации однажды принятых правил включает этот образ в процесс усиленных поисков писателями того времени героя нового типа. Именно эти искания были в свое время поддержаны Белинским, высоко оценившим повести Дружинина.[420]

В данном случае достаточно отметить самый факт плодотворности, перспективности творческих размышлений начинающего автора, тонко чувствовавшего актуальные задачи современной ему литературы, что свидетельствовало об определённой идейной зрелости и подготовленности.

В связи с повестью «Теория и практика» представляется возможным выяснить литературно-эстетические убеждения автора, высказанные в сценах-диалогах умной и образованной Марии Владимировны с ищущим её руки Николаем Федоровичем, человеком отсталых взглядов. Спор между ними возник по поводу поэмы Пушкина «Кавказский пленник». Оба критически восприняли это произведение, но в позициях обоих видна существенная разница. Мария Владимировна главное внимание уделяет содержанию художественного произведения, Николай Федорович – форме. Героиня полагает, что коренной недостаток поэмы состоит в переложении на русские нравы байроновских типов. У Алеко «нет никаких определённых требований», его неудовольствие жизнью и людьми проистекает вовсе не из критического отношения к действительности, но лишь «из желания пощеголять перед собой». Всё это «чисто фантастические причуды», Алеко «просто драпируется в страдание». Николай Федорович даже не может решить, насколько справедливо высказанное ею мнение. Он делает упор на небрежность слога в поэме Пушкина. «Отделка, отделка – вот первое и последнее, – без неё всё остальное ничего не значит; а если отделка хороша, тогда, пожалуй, поговорим и о содержании». «Вещицы», «пустячки» Дмитриева благодаря одной обработке стиха стали высокохудожественными творениями. Что же касается содержания, то современной литературе, полагает Николай Федорович, нужны знаменитые герои, а не «мещанские домишки» и «круг мелкого дворянства», читателя нужно воспитывать на «великих интересах и страстях». «Впрочем, – заключает герой, – содержание ещё ничто, главное – форма».

Мария Владимировна, которая выражает авторские представления о назначении литературы, решительно возражает стороннику формы. Форма, конечно, «очень важная вещь», но «всё-таки идея в произведении главное», «если содержание ничтожно, форма никогда не может придать большого значения произведению». Героя же нужно искать «во всяких классах общества, не только на высоких ступенях богатства или значительности». Она убеждена: «На всех ступенях умственного развития найдёте вы людей, чрезвычайно богатых чувствами, сердцем, с чрезвычайно энергическою волею, а где они вам ни встретятся, везде они сами так и просятся в роман или драму» (XI, 668–671).

Доводы Марии Владимировны чрезвычайно близки к аргументации Перепёлкина-Лободовского, известной по приведённым в предыдущей части главы высказываниям о стихотворении Некрасова «В дороге». Очевидна также связь эстетических деклараций в «Теории и практике» с более общим источником – некоторыми суждениями Белинского, который в своих последних статьях резко выступал против защитников первостепенной значимости в произведении искусства художественной формы. «Мысль о каком-то чистом, отрешённом искусстве, живущем в своей собственной сфере, не имеющей ничего общего с другими сторонами жизни, есть, – писал Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» (Современник. 1848. № 1), – мысль отвлечённая, мечтательная».[421] Резко восставал Белинский в той же статье и против «особенного рода читателей», которые «по чувству аристократизма» не любят встречаться даже в книгах «с людьми низших классов». Между тем, эти «феодальные бароны» если и видали большой свет, «то не иначе, как с улицы»; «предками они не могут похвалиться; они обыкновенно – или чиновники, или из нового дворянства, богатого только плебейскими преданиями о дедушке управляющем, о дядюшке откупщике, а иногда и о бабушке просвирне и тетушке торговке».[422] Николай Федорович в «Теории и практике» именно из таких «феодальных баронов».

Чернышевский работал над повестью в условиях (они будут рассмотрены ниже), когда его отношение к Белинскому менялось. Его литературно-теоретические взгляды (признание за искусством активного общественного участия и демократические симпатии к «низшим классам» общества) вплотную соприкасались с идеями Белинского как основоположника «натуральной школы».

Официальная литературная наука, с которой Чернышевскому пришлось познакомиться в университете, не могла служить удовлетворительным материалом в формировании его литературных вкусов и эстетических убеждений. Лекции А. В. Никитенко не производили большого впечатления. В дневнике Чернышевского (запись от 17 февраля 1849 г.) мнение профессора о Державине и Пушкине, выдаваемое за новое слово об этих писателях, квалифицируется как далеко не новое – «говорит в виде общих мест то, что давно с умом, резкостью и последовательностью высказано Белинским» (I, 242). По свидетельству Лободовского, профессор «любил чаще всего останавливаться на внешней стороне произведений, трактуя подолгу о выразительности, изобразительности и проч., и редко затрагивал внутреннюю принципиальную, а если и касался её, то большею частью разводил бобы по поводу материй, не стоящих того, и ловко лавировал между Сциллой и Харибдой, если попутно необходимо было коснуться идей, относящихся к каким-нибудь особенным факторам в отправлениях моральной жизни».[423] Неудивительно, что теоретические рассуждения героев повести Чернышевского «Теория и практика» в пользу содержания художественного произведения не находили особого сочувствия у осторожного профессора.

На старших курсах историю литературы Чернышевский слушал у П. А. Плетнёва. Однокурсник Чернышевского писал, что академик «вечно искал „примиряющей середины”, как-то особенно чурался „крайностей”, недолюбливал оригинальности, если она не подходила под его излюбленную мерку, а мерка эта цеплялась одним концом за „примиряющую середину”, а другим, обходя „крайности”, долго тянулась по извилистому лабиринту самой бессодержательной философии, впадавшей иногда в совершенное пустословие. И странным казалось, что человек, в своих критических статьях нередко высказывавший дельные и верные мысли, здесь, при чтении лекций, доходил до странных тенденций и до усыпительной болтовни».[424] Другой современник из отзывов Плетнёва о разбираемых произведениях «решительно ничего» не мог припомнить: «так мало характеристического и выдающегося представляла его критика». «Большая часть лекций, – писал мемуарист, – посвящалась чтению произведений этих авторов, чтению с устаревшей декламацией».[425] Даже официальный историограф университета вынужден признать: лекции Плетнёва «не поражали слушателей ни особенною новостью взглядов, ни глубиною мысли и ещё менее учёностью».[426]

Чернышевский с неизменным уважением относился к литературной известности Плетнёва, которого все «удивительно любят и уважают» (XIV, 42), – «это превосходнейший человек, деликатный, добрый, но вместе и умный человек» (XIV, 163). Но как преподаватель Плетнёв мало его интересовал, и в дневнике он откровенно высказывал резкие суждения о нём: «глупая» речь на торжественном университетском акте, «пошлые» темы, предложенные студентам по курсу истории русской литературы (I, 237, 328).

На 3-м курсе историю славянских литератур читал И. И. Срезневский. Крупный и выдающийся знаток в области славянских наречий, он обнаруживал «странное», по характеристике Лободовского, понимание литературных произведений. «Гоголю, например, он отводил место наравне с Нарежным», невысоко отзывался о Белинском.[427] В дневнике Чернышевского 1850 г. также содержится упоминание о Срезневском, который Лермонтова и Гоголя «не хотел считать людьми одной величины с Пушкиным» (I, 353).[428] Излишне прибавлять, что в ту пору в литературных вопросах у него с И. И. Срезневским не могло быть ничего общего.

Университетская наука шла вразрез с литературно-эстетическими воззрениями Чернышевского, формирующимися, как видно по «Теории и практике», под благотворным влиянием передовой русской демократической критики.

Разговор о «Теории и практике» был бы неполон без указания на автобиографичность главного героя. В характере Серебрякова, сумевшего преодолеть значительные препятствия на пути к жизненной позиции единства убеждений и поступков, ясно отражены попытки самого автора согласовать жизнь с убеждениями. В студенческом дневнике Чернышевского содержится немало мест, свидетельствующих об этом. Сознательно поставленная цель и волевые устремления к неукоснительной её реализации дали свои результаты: и в личной и в общественной жизни до конца дней своих Чернышевский являл образец человека, способного сообразовывать свои действия с теоретически сформулированными правилами, «един всегда был в теории и практике», говоря словами Чернышевского об одном из выдающихся исторических деятелей (I, 159). Вопрос о цельности личности, о соответствии внутреннего мира человека и его деятельности был для него ещё со студенческой скамьи не просто объектом философского размышления, но и вопросом лично-биографическим.

Повестью «Теория и практика» литературные опыты Чернышевского в студенческие годы не ограничивались. С занятиями беллетристикой он связывал ближайшие планы на будущее. «Буду писать повести и т. д., поэтому получу средства приехать сюда», – так писал он незадолго до окончания университета, в пору невесёлых раздумий о предстоящей жизни в провинции (1, 369). Сюжет нового произведения возник на пути в Саратов летом 1850 г. после новой встречи с А. Г. Клиентовой в Москве.[429] Тягостное положение молодой красивой женщины-вдовы в семье под угнетающим надзором отца («ты не должна любить другого, нет, не должна; ты мертвецу святыней слова обручена») возбуждало участие и даже готовность «жениться на ней, лишь бы избавить её от этого положения». Тут же пришла мысль о «повести из её жизни» с посвящением ей (I, 382). Встречающееся в источниках сведение о какой-то повести, которой Чернышевский был занят тогда, связано, вероятно, именно с этим замыслом. «Недавно читал он, – писал А. Н. Пыпин о Чернышевском в ноябре 1850 г. Д. Л. Мордовцеву, – отрывок из повести, рассказа, или как угодно назови это, конечно, не напечатанной, и, конечно, лишённой возможности быть напечатанной; он говорил мне, что её написал один из его приятелей, но я с большею вероятностью предполагаю, что писал он её сам; всё в ней – его и, между прочим, там был один характер, совершенно снятый с него – характер не из обыкновенных, пошлых характеров».[430] В дневниковой записи Чернышевского от 9 декабря того же года упомянуто художественное произведение, которое предназначалось им для «Отечественных записок» и в ту пору было готово на одну треть, – «Отрезанный ломоть». 10 декабря он написал «две страницы „Отрезанного ломтя” набело. Принялся этот раз переписывать в лист, чего ещё никогда не делал, это удобнее. В этот раз уже верно пойдет» (I, 400–401). Закончил ли он свою новую повесть (рассказ) и передал ли её Краевскому, остаётся неизвестным, рукопись не сохранилась.

Чернышевскому-студенту (как, впрочем, и позднее) не было свойственно самообольщение относительно своего художнического дарования. В первую очередь он стремился быть «содержательным», «современным», художественной форме внимания уделял меньше. Судя по сохранившимся отрывкам из «Теории и практики», он смотрел на беллетристику лишь как на один из способов передачи определённых научных знаний, идей, декларативно выражаемых героями произведения. Ранние литературные опыты Чернышевского свидетельствуют о реализации теоретического положения, позднее сформулированного в магистерской диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» следующим образом: «Наука и искусство (поэзия) – „Handbuch” <учебная книга> для начинающего изучать жизнь; их значение – приготовить к чтению источников, и потом от времени до времени служить для справок». На пути самоопределения в беллетристике отчётливо видно желание обрести позицию, когда «художник становится мыслителем, и произведение искусства, оставаясь в области искусства, приобретает значение научное» (II, 86, 87). Именно в студенческие годы получила развитие мысль о второстепенном значении художественной литературы сравнительно с научным знанием и политической деятельностью. Зафиксированное в дневнике 1848 г. высказывание-убеждение, что «политическая литература – высший род литературы, и писатель раньше всего должен быть человеком с мнением о настоящем и прошедшем» (I, 192), не только характеризует пору увлечения юношей политическими событиями. Это убеждение наложит сильный отпечаток и на эстетику Чернышевского, и на весь ход дальнейшей его творческой деятельности в «Современнике».

13. Революционные 1848–1849 годы

«Тут всё принадлежит не моей биографии – а биографии рода человеческого», – писал Герцен о 1848 г. и его последствиях.[431] В известном смысле эти слова мог бы произнести и Чернышевский, прошедший общую для передовой интеллигенции того времени политическую школу европейских революций.

Интерес к февральской парижской революции настолько глубоко захватил Чернышевского, что, не имея возможности постоянно делиться с кем-либо обуревавшими его мыслями, он только одному дневнику доверял тайны политического свободомыслия. Первую страницу заветной тетради он заполнил 12 июля, в день рождения, а спустя две недели писал в дневниковом «Обзоре моих понятий»: «История – вера в прогресс. Политика – уважение к Западу и убеждение, что мы никак не идём в сравнение с ними, они мужи, мы дети; наша история развивалась из других начал, у нас борьбы классов ещё не было или только начинается; и их политические понятия не приложимы к нашему царству. Кажется, я принадлежу к крайней партии, ультра; Луи Блан особенно, после Леру, увлекает меня, противников их я считаю людьми ниже их во сто раз по понятиям, устаревшими, если не по летам, то по взглядам, с которыми невозможно почти и спорить» (I, 66). Далее следовало изложение литературных мнений, уступавших место политическим рассуждениям.

Слова об отсталости России перед Западом в социальном отношении, о борьбе классов, с которой связываются представления о прогрессе в истории, – всё это подтверждает реалистичность исторических размышлений, формирующуюся политическую зрелость, основанную на принципиальном отрицании господствующей в России крепостнической идеологии. Читая в ежедневной парижской газете «Debats» («Journal des Debats») насмешливые комментарии по поводу речи Леру против колонизации в Африке, Чернышевский пишет: «Это уяснило мне, что это за люди: они так же ограничены, как и мы, так же точно не могут понять ничего, что не вдолблено им, и всё новое кажется им смешной нелепостью; но эти задолбленные понятия, – отмечает автор дневника, – у них всё-таки лучше и выше тех, которые задалбливают у нас» (I, 38).

Чернышевский уже в ту пору прекрасно понимал, что «идеал общественного порядка для петербургских царей – передняя и казармы».[432] Его критическое отношение к крепостнически-бюрократическому строю лучше всего сформулировано в следующей записи 1849 г.: «Если бы мне теперь власть в руки, тотчас провозгласил бы освобождение крестьян, распустил более половины войска, если не сейчас, то весьма скоро, ограничил бы как можно более власть административную и вообще правительственную, особенно мелких лиц (т. е. провинциальных и уездных). Как можно более просвещения, учения, школ. Едва ли бы не постарался дать политические права женщинам» (I, 297). Свои убеждения Чернышевский горячо отстаивает в споре с защитниками существующего правопорядка. «Хоть палка, да начальник», – твердит родственник И. Г. Терсинский, у которого студент живет на квартире. Критика-де вредна, от неё «разрушается государственный порядок и доходит дело, когда каждый мыслит до того, что теперь во Франции». «Начальники, – возражает юный демократ, – слишком много на себя берут, позабыв, что не подчинённые для них, а они для подчинённых, и тем вызывают осуждение и строгость к себе; не правда существует для государства, а оно для правды. Кто различает человека и палку, место и власть и человека, занимающего его, тот не должен бояться суждением о нём ослабить в себе уважение к власти; во Франции и теперь лучше, чем у нас» (I, 46–47).

Осуждение бюрократической централизации не голословно у Чернышевского, оно возникло на основе личных наблюдений и переживаний, связанных, например, с незаслуженными чиновничьими гонениями на его отца. В письме Чернышевского к Пыпиным от 8 февраля 1848 г. есть место, показывающее, насколько хорошо были ему известны подробности чиновно-бюрократической саратовской жизни. «Что он не остался служить в Саратове, – писал он здесь о Н. Д. Пыпине, – едва ли можно пожалеть об этом; во-первых, служа там, едва ли добьёшься места выше секретаря; даже советников всех ведь посылают отсюда; во-вторых, – тамошняя служба – меч не обоюду, а отовсюду острый: напр., бери взятки – известное дело, от суда-таки не уйдёшь; не бери – жалованье так мало, что жить почти нечем; или: потакай другим мошенничать – с ними вместе пропадёшь; не потакай – они тебя отдадут под суд и так далее. В-третьих, – особенно ничего путного нельзя надеяться при теперешнем губернаторе, который в глазах министра, Оржевского и проч. отъявленный дурак и ещё отъявленнейший негодяй и пьяница, из этого можно вывесть и четвертое: попадётесь вы к нему в немилость – ну, разумеется, в таком случае лучше было не служить в Саратове; попадёте в милость – это послужит дурною рекомендациею для вас, и когда вы после явитесь в Петербург, вас примут не слишком хорошо. И таких сторон можно найти в саратовской службе много» (XIV, 144). Бюрократическая нелепость и несуразица пронизывали буквально все стороны русской жизни, и утвердившееся во Франции господство «партии порядка» всё же «лучше, чем у нас», поскольку расшатано и размыто революционной волной, и при уничтоженном рабстве крестьян не знает таких диких и нелепых примеров бюрократизации, какие привычны для России. Во Франции тоже начинается преследование за мнение, но «в слабейшей, чем у нас, степени» (I, 115).

Чернышевский внимательно следит за развитием послефевральских событий во Франции – «имя Парижа тесно соединено со всеми лучшими упованиями современного человека».[433] Он не пропускает ни одного номера получаемых в Петербурге французских и немецких газет, так что некий Иванов, владелец одной из кондитерских в Петербурге, где Чернышевский читал иностранную прессу, как-то сказал ему: «Вы в душе русский, но увлечены Западом – до невозможности» (I, 320). Чернышевский переписывает на отдельный листок фамилии членов французского Национального собрания (I, 292), пристрастно наблюдает за перипетиями межпартийной борьбы во Франции, Германии, Венгрии, однажды даже украдкой вырвал и унёс листок из немецкой газеты, где перечислялись партии и их предводители во Франкфуртском собрании (I, 187). Он на стороне радикальных партий. «Мне показалось, что я террорист и последователь красной республики. Я несколько поопасался за себя», «странно, как я стал человеком крайней партии», «я стал по убеждениям в конечной цели человечества решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев, монтаньяр решительно» (сентябрь 1848 г. – I, 122). «Красный республиканец и социалист», «друг венгров, желаю поражения там русских и для этого готов был бы многим пожертвовать», – писал он в июле 1849 г., в период удушения венгерской революции русскими войсками (I, 297).

Приверженность к революционному движению основывалась у Чернышевского в его понимании на главном лозунге революционеров: улучшение материальной жизни «простолюдинов», «работников». Право на труд (droit du travail) – вот «истинная причина переворотов (т. е. пауперизм)», – читаем в записи от 7 августа 1848 г. (I, 74). При этом своё мнение об отвратительном положении, когда «одна часть населения господствует над другой», рождая эксплуатацию и нищету в низших классах общества, Чернышевский называет в ноябре 1848 г. «старым» (I, 162), то есть сложившимся ещё в семинарские саратовские годы. Долгое время он упоённо вынашивает наивную идею изобретения «вечного двигателя» (perpetuum mobile), которое прославит его как «величайшего из благодетелей человека в материальном отношении, – отношении, о котором теперь более всего нужно человеку заботиться». Только после устранения материальной нужды, – рассуждает Чернышевский в марте 1849 г., – человечество сможет перейти к решению «настоящей своей задачи, нравственной и умственной», «я сострою мост, и человеку останется только идти в поле нравственности и познания» (I, 253). В данном случае дело вовсе не в наивности надежд на создание «вечного двигателя», он и сам вскоре будет самокритично высказываться об этой идее, а в понимании первой важности разрешения материальных вопросов, предшествующих проблемам нравственным. Попытки Лободовского убедить Чернышевского в обратном, как говорилось об этом выше, успеха не имели (I, 281–282). Убеждённость в необходимости материальных улучшений для «простолюдинов» обусловливала реалистичность позиции Чернышевского в уяснении запутанных политических вопросов. «Эх, господа, господа, – пишет он по поводу французских лозунгов о республике и конституции, – вы думаете, дело в том, чтобы было слово республика, да власть у вас, – не в том, а в том, чтобы избавить низший класс от его рабства не перед законом, а перед необходимостью вещей, как говорит Луи Блан, чтобы он мог есть, пить, жениться, воспитывать детей, кормить отцов, образовываться и не делаться мужчины – трупами или отчаянными, а женщины – продающими своё тело. А то вздор-то! Не люблю я этих господ, которые говорят свобода, свобода – и эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово да написали его в законах, а не вводят в жизнь, что уничтожают законы, говорящие о неравенстве, а не уничтожают социального порядка, при котором 9/10 народа – рабы и пролетарии; не в том дело, будет царь или нет, будет конституция или нет, а в общественных отношениях, в том, чтобы один класс не сосал кровь другого» (I, 110).

Революционные пристрастия Чернышевского выступают в ту пору непоследовательно, противоречиво.[434] Слова о том, что не имеет значения, «будет царь или нет, будет конституция или нет», не простая оговорка. В записи от 18 сентября 1848 г. находим следующее рассуждение по поводу возможных и лучших форм правления. «Республика, – читаем в дневнике, – есть настоящее, единственное достойное человека взрослого правление», «это последняя форма государства». Но при господстве одного класса над другими республика невозможна, она может быть провозглашена лишь на словах, а не на деле. Поэтому пока «единственная и возможно лучшая форма правления есть диктатура или, лучше, наследственная неограниченная монархия». При этом монархия представляется ему как понимающая своё назначение власть – «она должна стоять выше всех классов и собственно создана для покровительства утесняемых, а утесняемые – это низший класс, земледельцы и работники, и поэтому монархия должна искренно стоять за них, поставить себя главою их и защитницею их интересов. И это должна делать от души, по убеждению». Такая монархия должна также сознавать, что её роль – временная, её подлинное назначение – «всеми силами приготовлять и содействовать будущему равенству – не формальному, а действительному равенству – этого сословия с другими высшими классами, равенству и по развитию, и по средствам жить, и по всему, – так, чтобы поднять это сословие до высших сословий. Вот обязанности и настоящее назначение неограниченного правительства, и поэтому и я теперь приверженец этого образа правления в той форме, как я его понимаю». Так действовал, по мнению Чернышевского, Петр Великий (I, 121–122). Мнение о том, что «правительство должно идти впереди» он повторит еще раз 28 сентября и 8 октября того же 1848 г. (см.: I, 134, 143). Во взглядах Чернышевского давала себя знать религиозная идеология, провозглашавшая монархию в качестве разумнейшего общественного устройства.

Также противоречивы его отношения к деятелям 1848 года. Свои симпатии он безоговорочно и на продолжительное время отдаёт Луи Блану, который в период французской революции представлял некоторое время интересы рабочего класса и открыто выступал с демократической программой преобразований. Чернышевский, безусловно, разделяет вычитанное им у Жорж Занд мнение о Луи Блане «как великом писателе и великом человеке» (I, 77). «Что за сила, что за последовательность мысли и слова в этом человеке! – пишет он по поводу речи Луи Блана в Люксембурге. – И как он одушевлён своим убеждением! И как он убеждён! И как предан своим идеям и верит в их могущество и право на святость, и в то, что победят они и победят сами собою, как всегда правда и право должны торжествовать, потому что ничто не устоит против них» (I, 107–108). Книга Луи Блана «История десяти лет. 1830–1840», изданная в Париже в 1848–1849 гг., находилась в личной библиотеке Чернышевского.[435]

Чернышевский пока ещё не мог разобраться в том, что «Луи Блан представлял в этом кругу социализм, которого он в сущности никогда не понимал».[436] Религиозная окраска социалистических взглядов парижского реформиста ему импонировала в высшей степени. У него же он заимствовал мысль о создании общества будущего мирным путём на основе человеколюбия богатых и всеобщего братства.

Восхищение Луи Бланом и Ледрю-Ролленом, откровенным республиканцем во французской революции, соседствовало с восторженными отзывами о монархисте Гизо. «Ходячий мертвец Гизо»[437] предстаёт в характеристиках Чернышевского «великим человеком». Его книга «Цивилизация во Франции» в немалой степени содействовала укреплению в сознании Чернышевского мысли о монархии (в её гуманном варианте) как разумной и необходимой форме государственного правления. Он отмечает объективность и беспристрастность французского историка и политического деятеля (I, 107), взгляды Гизо на историю народа и власти кажутся ему гениальными (I, 129). Чернышевскому непонятно, как мог столь высокого ума деятель перейти на сторону «партии порядка»: «Рок увлёк этого человека! Но я верю в совершенную чистоту его» (I, 160–161).

Шаткость и нечёткость своих позиций Чернышевский впервые почувствовал в споре с П. Ф. Лилиенфельдом, учившимся в лицее. Защите «социалистов, Франции и её вечных волнений, Прудона» тот противопоставил английскую конституцию, потому что «мысль, – пересказывал Чернышевский своего нового оппонента, – раньше должна пройти через высшие слои и там созреть, между тем как во Франции она ещё не готова, не довершена, а уже низвергает настоящий порядок». Чернышевский ушёл от полемики и в дневнике записал: вынужден признать, что не умеет «держаться в споре идеи главной, так, чтобы не дать себе и другому запутать предмета» (I, 101–102).

Учась на отделении словесности, Чернышевский собственно филологии и литературе уделяет со второй половины второго курса меньше внимания, чем истории, философии, политике, политической экономии. Упорные поиски научного мировоззрения побуждали его по усвоенному в занятиях с отцом и Г. С. Саблуковым правилу обращаться непосредственно к источникам. Газетным и журнальным компиляциям он не доверяет. Знание европейских языков значительно облегчает задачу, и Чернышевский тщательно изучает историческую и политическую литературу. Свои размышления о текущих социальных событиях «он неизменно сопровождает ссылками на исторические труды Л. Блана, Гизо, Бюше, Ламартина, Сисмонди. Он штудирует «Историю последних философских систем в Германии от Канта до Гегеля» Мишле, сочинения немецких философов-классиков, исторические исследования Ранке, Раумера, Сальванди. В поле его зрения исторические трактаты древних (Геродот, Гораций, Квинт Курций, Ксенофонт, Цезарь). Библиография прочитанных им в студенческие годы книг обширна и разноязычна.

Процесс чтения носит научный характер – без школярства, поверхностности, формальности, без претензии на тщеславное многознайство. Он критически соотносит прочитанное с уровнем своих знаний и готов пересмотреть свой прежний взгляд, если автор увлекал и убеждал. Так, к примеру, случилось после прочтения «Сущности христианства» Фейербаха, книги, побудившей заново обдумать религиозные воззрения. Но об этом речь впереди. Систематическое, целеустремленное, критически взвешенное чтение развивало самостоятельность аналитической мысли, придавало усваиваемым знаниям прочность, основательность.

Глубокий интерес студента-филолога к историческим и политическим наукам не только дань увлечению. Само увлечение это властно продиктовано современными потребностями европейской научной мысли, пытающейся постичь законы социального. Чернышевский точно чувствовал пульс нового научного движения, и он поставил перед собою цель деятельно в нём участвовать. В начале 3-го курса он решил поступить на «педагогические занятия» к профессору истории (занятия, посвященные чтению и разбору студенческих работ по истории) и затем «написать и напечатать в каком-нибудь журнале историческую статью, которой бы обратил на себя внимание» (I, 130). На занятия к преподавателю истории он не был записан только потому, что оказался не предупреждён о дне выбора кандидатов. «Решительно меня тянет к современной истории, политике и политической экономии, поэтому прочитал полкаталога по политической экономии и всё хорошее выписал и хочу перечитать» (I, 148). Заслуживает цитации и ещё одно высказывание, встречающееся в письме к родителям от 22 ноября 1849 г. Он пишет по поводу состоявшегося введения политической экономии в учебные программы филологического факультета Казанского университета, куда только что поступил его двоюродный брат Александр Пыпин: «Это чудесно, потому что теперь она и история (то есть и то и другое, как приложение философии, и вместе главные опоры, источники для философии) стоят теперь во главе всех наук. Без политической экономии теперь нельзя шагу ступить в научном мире. И это не то, что мода, как говорят иные, вопросы политико-экономические действительно теперь стоят на первом плане и в теории, и на практике, то есть и в науке, и в жизни государственной» (XIV, 167).

Список проштудированных политико-экономических работ показателен. Он читает главнейшие труды французских социалистов-утопистов и экономистов школы Адама Смита и Рикардо. В его руках «История политической экономии с древности до наших дней» О. Бланки (Париж, 1845), работа Ж.-Б. Сэ «Катехизис политической экономии». Из русских источников привлекла работа В. А. Милютина «Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции», и во время лекций по философии он делает обширные выписки из нее.[438] О книге последователя Сэ профессора политической экономии и статистики Петербургского университета И. Горлова «Теория финансов» (СПб., 1841; изд. 2-е, 1845) он пишет в дневнике: «Слишком ограниченного ума и небрежно составленная книга» (I, 39). Мы не располагаем суждениями Чернышевского по поводу всех прочитанных им политико-экономических сочинений. Но тот факт, что в начале 1860-х годов он явится известным автором-экономистом и даже предпримет попытки прочесть в университете курс лекций по политической экономии, говорит о высокой степени подготовленности в этой научной дисциплине, и основа этой подготовленности заложена, несомненно, в студенческие годы.

Чернышевский видел: никто из сокурсников не может соперничать с ним в знаниях. Лободовского он быстро и уверенно обошёл, особенно в понимании исторических и политических фактов и проблем. В споре с П. Ф. Лилиенфельдом выяснилось, однако, что среди молодых людей его возраста есть и такие, кто в знании исторических источников не уступают ему. И Чернышевский с готовностью идёт на сближение с этой частью думающей и читающей молодежи. Дружба с Лилиенфельдом не завязалась. Однажды в разговоре с ним о браке и положении женщины Чернышевский, высказывавшийся «в духе ультра Жорж Занд», увидел, что тот «в самом деле отстал и теперь думает, как говорит: «Назначение женщины любовь, между тем как назначение мужчины – между прочим и любовь»» (I, 288). После этого интерес к своему оппоненту пропал и более не возобновлялся.

Иначе сложились отношения с Александром Владимировичем Ханыковым, недавним студентом Петербургского университета,[439] которому суждено было сыграть весьма заметную роль в настойчивых идеологических исканиях Чернышевского. Впервые после знакомства с Лободовским он столкнулся с фактом, когда не он, а его приобщали к передовым идеям времени, и под новым влиянием неясные, смутные, противоречиво выражаемые вследствие явного эклектизма социалистические симпатии постепенно обрели логическую прочность системы.

Первая встреча их состоялась 23 ноября 1848 г. после очередного чтения Чернышевским на «педагогических лекциях» у Никитенко отрывка из повести о Гёте («Пониманье»). Ханыков в качестве вольнослушателя посещал некоторые занятия в университете и слушал доклад Чернышевского. Он подошёл к Чернышевскому, когда тот надевал шинель. Состоявшийся диалог Чернышевский передал в дневнике так: «„Вы, кажется, читали у Никитенки?” – „Я”. – „Так вас сильно интересует разгадка характера Гёте?” – сказал он мне. – „Да, конечно, сильно”. – „Ну, так это сделано уже в науке”. Я думал, что он говорит про Гегелеву школу, и сказал несколько неловких слов, невпопад. – „Нет, у Фурье, который нашёл гамму страстей, 12 первоначальных и их сложение, которое составляет основу всякого характера”». Они пошли по Невскому до Фонтанки, потом вернулись, и Ханыков всё «с жаром и убеждением» растолковывал ему учение Фурье. Особенно важным показалось Чернышевскому объяснение, как Фурье натолкнулся на свои открытия – «не через отвлечённости, а через то, что обратил внимание на земледелие и увидел, что помочь ему лучше всего через ассоциацию, но как попробовал осуществить её, был поражён тем, что 2–3 семейства не могли никак ужиться вместе, и начал исследовать, почему это». Всё это рассказывалось с «ревностным, горячим убеждением в истине и верой в то, что она должна распространяться, что всякий, признающий её, должен быть апостолом её». Ханыков пригласил Чернышевского бывать у него, обещал дать ему Фурье. «Я у него буду», – записывает Чернышевский в дневнике. Он чувствовал, что сближение с Ханыковым обещает быть содержательным, но он всегда нелегко сходился с людьми: «Что-то будет из этого начала знакомства с Ханыковым? Рассохнется оно или превратится в обращение меня в фурьериста – что-то Бог даст?» (I, 179).

Через три дня они снова встретились в шинельной университета, и Ханыков повторил приглашение быть у него в ближайшую субботу «и сказал, что он хочет просить меня прочитать у Никитенки о страстях из Фурье статью, которую написал он» (I, 181). Чернышевский согласился. Статью читать не пришлось – не вышло случая, и автор сам прочитал её (точнее, она стала частью другой статьи) на очередном собрании общества М. В. Петрашевского 7 апреля 1849 г. в качестве «Речи на обеде в честь Ш. Фурье».[440]

С М. В. Буташевичем-Петрашевским Ханыков познакомился у поэта А. Н. Плещеева в 1845 г. и стал завсегдатаем на его крамольных «пятницах». Так через Ханыкова Чернышевский в конце 1848 г. соприкоснулся с радикальным крылом идейного течения, во многом определившего развитие русской общественной мысли в 40-е годы XIX столетия.

В субботу 27 ноября они просидели за беседой два часа. «Он человек умный, убеждённый, много знающий, – записывал Чернышевский в дневнике о Ханыкове, – и я держал себя к нему в отношении ученика или послушника перед аввою, как держу перед собою, напр., Славинского <…> Знакомил меня с новыми общими идеями (не о фурьеризме только говорю я, а вообще) и дельный человек, ужасный пропагандист, но мирным путём убеждения; кажется, я свяжусь с ним; он нисколько не увлекает меня, но теперь я его уважаю, как уважаю человека с убеждением и сердцем горячим» (I, 182–183). Весьма показательна эта увязанность внимания к научным пристрастиям с нравственными понятиями.

О содержании первой их двухчасовой беседы можно, хотя и приближённо, судить по «Речи на обеде в честь Ш. Фурье». Ханыкову, как и петрашевцам вообще, свойственна мечта о социальной гармонии, выраженная у Фурье через утопическую идею сельскохозяйственно-промышленной ассоциации (фаланги), примиряющей бедных и богатых и учитывающей сложное переплетение человеческих страстей.[441] Разделяя многие утопические заблуждения Фурье, Ханыков отступал при обсуждении дел в России от двух важнейших основ системы своего учителя: религиозности и отрицания политических переворотов как средства достижения гармонизации общества. «Отечество моё в цепях, отечество моё в рабстве, религия, невежество – спутники деспотизма», – писал Ханыков. «Закон царский, господский, христианский» угнетает русского человека, создаёт в семье и государстве «владычество исключительное привилегированных групп», нарушая «гармонию страстей». Семья, в которой женщина угнетена и существует «эгоистическое распределение богатств», есть «миазм, эпидемия; семья есть воплощённое зло, и государство, стоящее за ней, есть отравленный организм, разрушение его близко!»[442] Свою речь Ханыков заключал лозунгом: «Не в вере, не в молитве, этом модном, светском, семейственном, детском препровождении времени, а в науке чистой будем приобретать мы бодрость наших страстей на терпение, на дела!»[443]

Подобные нападения на религию Чернышевский пока принять не мог, хотя к тому времени он уже чувствовал необходимость пересмотра некоторых из прежних религиозных верований. Так, ещё 2 августа 1848 г. он записывал в дневнике: «Богословие и христианство: ничего не могу сказать положительно, кажется, в сущности держусь старого, более по силе привычки, но как-то мало оно клеится с моими другими понятиями и взглядами и поэтому редко вспоминается, и мало, чрезвычайно мало действует на жизнь и ум. Занимает мысль, что должно всем этим заняться хорошенько. Тревоги нет». Для Чернышевского «заняться хорошенько» – значит подвергнуть тщательному теоретическому анализу, и тут же ему приходит мысль, подсказывающая компромиссное решение: Платон, например, под словом «религия», «конечно, разумел совокупность нравственных убеждений совести, естественную религию, а не положительную» (I, 66). Итак, Чернышевский уже готов изменить «старое», «привычное» содержание понятия «религия», но ещё далёк от того, чтобы вовсе отречься от этого понятия Он и о Гоголе, у которого ищет поддержки в своих новых настроениях, начинает рассуждать с точки зрения его религиозности неоднозначно: или Гоголь «только человек, как все великие люди, крепко верующий в промысел, или христианин в старом смысле» (I, 73). Идея «усовершенствования» христианства не даёт ему покоя. 24 сентября он записывает, что вера в божественное достоинство Христа соединяется у него с мыслью об изменении устарелой формы христианства, сущность которого («главная мысль христианства есть любовь») должна, однако, остаться неизменной (I, 132, 248). 9 ноября, закончив очередную работу для И. И. Срезневского, пишет: «Помолился, однако, холодно» (I, 165).

Сомнения в истинности существующих православных оформлений христианского учения в значительной мере подрывали весь строй религиозных понятий, но сознание Чернышевского не допускает разрыва с этими понятиями. И даже энергичному Ханыкову, нанесшему первые удары по религиозной идеологии Чернышевского, не удалось достичь видимых успехов. Как бы в противовес этим воинственным нападениям, религиозное чувство вспыхивает у Чернышевского с новой силой. «Так благ, так мил душе своею личностью, благой и любящей человечество, – пишет он об Иисусе Христе 10 декабря, – и так вливает в душу мир, когда подумаешь о Нём» (I, 193). На некоторое время он в идее жертвенности, важнейшей для христианской религии, находит способ соединить несоединимое – религиозные взгляды с новыми политическими, всё более стремящимися к открытой радикальности. Так, вслед за словами о Христе он тут же пишет по поводу прочитанного в газете известия о смерти венского баррикадиста Р. Блюма: «В сущности я нисколько не подорожу жизнью для торжества своих убеждений, для торжества свободы, равенства, братства и довольства, уничтожения нищеты и порока, если б только был убеждён, что мои убеждения справедливы и восторжествуют, и если уверен буду, что восторжествуют они, даже не пожалею, что не увижу дня торжества и царства их, и сладко будет умереть, а не горько, если только буду в этом убеждён» (I, 193–194).

На первых же порах знакомства с системой Фурье Чернышевский столкнулся с русской интерпретацией учения великого социалиста, включающей мысль о разрушении существующего государственного порядка в России и связанную с этой мыслью атеистическую пропаганду. В словах Чернышевского о Ханыкове «он нисколько не увлекает меня» можно видеть реакцию на отрицание христианской религии, участвующей, по убеждению Ханыкова, в социальном и нравственном угнетении человека.

Взяв у Ханыкова четыре номера фурьеристского журнала «Фаланга», Чернышевский убедился в необходимости познакомиться с самим источником – произведениями Фурье, по некоторым статьям которого, опубликованным в журнале, увидел «ум весьма самостоятельный, поэтому очень сильный, хотя, так как я, – пишет Чернышевский, – не знаю путей, по которым доходит он до результатов, результаты если не очевидно справедливы – странны» (I, 187). Главный вывод, сделанный Чернышевским после прочтения сочинений Фурье, был тот, «что он собственно не опасен для моих христианских убеждений» (I, 195). Отмечаются «странности», «ограниченности в толкованиях, умствованиях», но что именно показалось ему в учении Фурье неприемлемым и что было принято, сказать трудно. Впрочем, идеи производственных ассоциаций и эмансипации чувств, составлявшие основу системы Фурье, Чернышевский в принципе не отвергал, как это видно из его позднейших работ и романа «Что делать?». Так или иначе, знакомство с учением Фурье Чернышевский осознавал как важный этап в своем идейном развитии, хотя из дневника не видно, чтобы он причислял себя к безусловным фурьеристам.[444]

Между тем Ханыков предпринимал энергичные усилия по вовлечению Чернышевского в круг петрашевцев. 4 декабря 1848 г. он три часа провел у Ханыкова. На этот раз «был один господин молодой, Дебу»,[445] «говорили о политике в радикальном смысле, – это всё так и я, – пишет Чернышевский, – решительно согласен; о семействе, против которого они оба сильно восстают, – с этим я уже не согласен, напр., детей отнимать у родителей и отдавать государству – разумеется, говорю про теперешнее положение вещей, когда государство так глупо; о Боге, в которого они не веруют, – на это я также не согласен и всё-таки в этих двух пунктах я не противоречил им по своей обычной слабости или уступчивости» (I, 188).

Нужно полагать, Дебу у Ханыкова, который ждал Чернышевского в условленное время, находился не случайно. И поскольку разговор между ними сразу принял откровенный характер (Чернышевскому доверяли вполне), есть основание говорить о попытке непосредственного вовлечения Чернышевского в общество петрашевцев. Будь при разговорах у Ханыкова Липранди (Ханыков, кстати сказать, был вне поля зрения провокатора), Чернышевский непременно оказался бы привлеченным к политическому процессу петрашевцев. О том, что ему оказывалось у Ханыкова особое доверие, свидетельствует и такой факт. Однажды Чернышевский пришёл к своему новому приятелю с Раевым, «просидели у него около часу, – писал Раев в воспоминаниях. – Никаких особых разговоров он с нами не вёл, хотя нас и интересовало, что он скажет».[446] В тот вечер (18 декабря) Чернышевский записал в дневнике, что, будучи с Раевым у Ханыкова, «отнёс книги, и он позабыл предложить мне новые, а я не спросил» (I, 202). Присутствие Раева явно смущало Ханыкова, и он не случайно «позабыл» дать Чернышевскому что-то из обещанного ранее. 11 декабря Чернышевский и Ханыков снова беседовали «о политике в радикальном смысле»: «Более всего говорили о возможности и близости у нас революции, и он здесь, – признаётся Чернышевский, – показался мне умнее меня, показавши мне множество элементов возмущения, напр., раскольники, общинное устройство у удельных крестьян, недовольство большей части служащего класса и проч., так что в самом деле многого я не замечал, или, может быть, не хотел заметить, потому что смотрел с другой точки. Итак, по его словам, эта вещь, конечно, возможна и которой, может быть, недолго дожидаться» (I, 196).

Со времени знакомства с Ханыковым политическое образование Чернышевского явно продвинулось в сторону восприятия революционных идей, но они не становились для него главным убеждением, иначе он не написал бы, что сидеть у Ханыкова временами было скучно (I, 196). В очередное посещение «спорить или излагать своих мыслей не хотелось, потому что, – замечает он, – сам ничего не знаю в этом деле» (I, 219). О каком «деле» шла речь, догадаться нетрудно: вероятно, о революции в России, коль скоро для Ханыкова в ту пору эта тема была постоянной. Порою Чернышевский уже и сам непрочь завязать опасный разговор. Например, Лободовскому «всё говорил о революции и о хилости нашего правительства, – мнение, которого зародыш положил Ханыков» (I, 235). Впрочем, тому же Лободовскому Чернышевский жаловался, что «в голове хаос», что ничего не может «сказать положительно». Тот успокаивал: это, мол, «от молодости, сказал о том, как я готов всему верить, что скажет порядочный человек, решительно всему, напр., что скажет Наполеон, Ламартин, Гёте и проч.» (I, 241). Чернышевский не возражал. Он сам ощущал переживаемый духовный рост, начало коренного пересмотра прежде казавшихся прочными убеждений.

Через Ханыкова Чернышевский приобщался не только к классике французского утопического социализма. Благодаря просьбе не умеющего читать по-немецки Ханыкова перевести из «Философии права» Гегеля часть текста, Чернышевский принялся за чтение немецкого мыслителя, оставившего глубокий след в умственном движении 1840-х годов. Любопытно, что в первом разговоре с Ханыковым ему пришлось «защищать Гегеля» (I, 230), и по этой скупой записи можно частично реконструировать содержание возникшего по поводу Гегеля спора. Итак, Ханыков нападал на философа, ещё не зная источника, – следовательно, высказывал некую заимствованную точку зрения. Этой точкой зрения могло быть только получившее в среде петрашевцев критическое отношение к Гегелю. По мнению петрашевца Н. А. Спешнева, например, «Гегель ещё слишком много исключительного говорит о духе, и хотя у него нет отвращения к телесному, но в этом отношении он, по-моему, – прибавлял русский критик Гегеля, – не пошёл дальше христианско-лютеранской точки зрения».[447] В материализме Фейербаха петрашевцы видели возможность преодоления идеалистических построений Гегеля и формирования «доктрины нового времени» – антропотеизма, который вместо Бога-человека изучает человека-бога и с помощью которого наука придёт в конечном счете «к полному и безусловному отрицанию религии».[448] Важнейшим русским источником для петрашевцев служили философские статьи Герцена «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы», содержащие смелую попытку научного обоснования философского материализма и атеизма. Ещё не вовлеченный в новое философское движение, Чернышевский «защищал Гегеля» в споре с Ханыковым. От былой критики «гегелианизма» он, разуверившись в прежних, «старых», представлениях о религии, перешёл к признанию гегелевской философии, которая теперь выступала союзником в отрицании «старых» религиозных догм. Но «защищая Гегеля» от Ханыкова, Чернышевский приступал к чтению «Философии права» предубеждённым против Гегеля: по-видимому, аргументы Ханыкова имели определённую силу. По крайней мере, 28 января 1849 г., т. е. всего три дня спустя после того как взял Гегеля у Ханыкова, он писал в дневнике о результатах чтения: «Особенного ничего не вижу, т. е. что в подробностях везде, мне кажется, он раб настоящего положения вещей, настоящего устройства общества, так что даже не решается отвергать смертной казни и проч.; так или выводы его робки, или в самом деле общее начало как-то плохо объясняет нам, что и как должно быть вместо того, что теперь есть – ведь Фихте пришёл же к обоготворению настоящего порядка вещей, – но несколько, однако мало, замечаю логическую силу; главное то, что его характер, т. е. самого Гегеля, не знает этой философии – удаление от бурных преобразований, от мечтательных дум об усовершенствованиях, die zarte Schonung des Bestehenden[449]» (I, 231–232). Как видим, Гегель пока воспринят Чернышевским односторонне, неполно, плодотворное изучение философии немецкого мыслителя и его диалектического метода – дело будущего.

Критический отзыв о Гегеле, явившийся результатом односторонней, только политической оценки философских построений его, нельзя не соотнести со спором о Гегеле с петрашевцем Ханыковым. Чернышевский взглянул на Гегеля с иной для своих прежних убеждений точки зрения, подсказанной не кем иным, как Ханыковым. Чтение Гегеля, как это видно из дневника, сопровождалось разговорами «о революции, о хилости нашего правительства», и Чернышевский вскоре вообще потерял интерес к сочинению Гегеля, решив воспользоваться компиляциями Мишле, чтобы облегчить приготовление для Ханыкова нужных мест из «Философии права» (I, 239).

Критика Чернышевским Гегеля шла по одностороннему руслу, ведущему к материалистическому миросозерцанию. И было бы странным, если бы Ханыков не предложил ему познакомиться с книгой, ставшей «библией» для русских материалистов, – с «Сущностью христианства» Фейербаха. 26 февраля 1849 г. Ханыков вручает сочинение Фейербаха Чернышевскому (I, 248), а 27 марта Чернышевский записывает в дневнике, что ищет у знакомых «для Ханыкова книги „Отечественных записок”, где „Письма об изучении природы”» (I, 265). В дневнике нет записей о чтении «Писем об изучении природы» Герцена, но и упоминание о них в связи с Ханыковым должно быть сочтено важным свидетельством идейной близости Чернышевского к петрашевцам. Фурье, Гегель, Фейербах, Герцен – вот круг имён, вовлечённых в сложное духовное развитие, совершающееся под непосредственным влиянием идеологии петрашевцев.

Влияние это осуществлялось не только через Ханыкова, но и до знакомства с ним – через «Современник» и особенно «Отечественные записки», к которым петрашевцы были близки.[450] С апреля 1846 г. ведущим критиком «Отечественных записок» стал тесно связанный с петрашевцами В. Майков, с мнением которого Чернышевский-студент постоянно считался.[451] Он, например, с восхищением писал о поэте-петрашевце А. Н. Плещееве, которого, как и В. Майков, назвал «первым современным поэтом» (XIV, 64). В «Отечественных записках» же читал Чернышевский повести Ф. Достоевского, казавшиеся ему «большим прогрессом перед тем, что было раньше» (I, 208). Однако именно Ханыков придал воздействию со стороны идеологии петрашевцев целенаправленный характер и существенно ускорил идейное развитие Чернышевского.

Есть основание для предположения, что Ханыков, надеясь на организационное вовлечение Чернышевского в общество петрашевцев, посвятил его в планы общества. 28 декабря 1849 г. Чернышевский записал в дневнике по поводу разговора об арестованных петрашевцах: «Чумиков умнее всех остальных говорил о заговорщиках и решительно отвергал все планы, которые приписываются им» (I, 346). Кем приписываются, следствием или людьми непосвященными, действовавшими лишь на основании слухов? Во всяком случае, приведённая фраза может быть истолкована в том смысле, что Чернышевский проводил чёткую грань между достоверными фактами, ему известными, и недостоверными, «приписываемыми».

Арест Ханыкова и разгром петрашевцев помешал вступлению Чернышевского в их общество.[452] Сам Чернышевский написал об этом так 25 апреля, имея в виду рассказанные Раевым подробности ареста «тайной полицией Ханыкова, Петрашевского, Дебу, Плещеева, Достоевских и т. д.»: «Ужасно подлая и глупая, должно быть история; эти скоты, вроде этих свиней Бутурлина и т. д., Орлова и Дубельта и т. д., – должны были бы быть повешены. Как легко попасть в историю, – я, напр., сам никогда не усомнился бы вмешаться в их общество и со временем, конечно, вмешался бы» (I, 274). Выдавший петрашевцев агент Липранди назван «подлецом» (I, 275).

28 апреля 1849 г. Чернышевский почти два часа простоял «на Семёновском плацу, где ученье» (I, 275). За краткостью сообщения – глубокое раздумье о судьбе арестованных, о военной николаевской машине, пущенной в действие против революционной Венгрии (манифест о вступлении русских войск в Венгрию подписан Николаем I 26 апреля). Русский монарх и во внутренней и во внешней политике выступал душителем свободы, и можно только догадываться, какой болью отдавались в душе юного демократа солдатский шаг и бряцанье ружей и какими горькими были мысли о родном отечестве, губящем лучших из сынов своих. Эти полтора-два часа на Семёновском плацу итожили важный этап в идейном развитии Чернышевского.

К итоговым политическим размышлениям студента следует отнести замечание, оставшееся в дневнике неразвёрнутым, но всё же передающее вполне законченное суждение. По поводу разгрома парижского восстания 13 июня, приведшего к торжеству «партии порядка», и отдаче под суд Ледрю Роллена, Консидерана и других Чернышевский пишет, что «не очень мучился неуспехом восстания» – «ведь это только откладывается дело и, может быть, через реакцию ещё быстрее будет торжествовать, чем без реакции». Он даже надеется на возможную «у нас антиреакцию», которая заставит новое французское правительство передать власть Луи Блану или Распайлю (I, 287). Дело в конечном счёте не в этих наивных надеждах (не скоро ещё в России начнется «антиреакция») – важен вывод о роли реакционных периодов в освободительном движении, впоследствии, в пору зрелой политико-публицистической деятельности на страницах «Современника» положенный в основу его концепции исторического прогресса. Этот вывод прямо противоположен результатам, к которым после анализа событий 1848–1849 гг. пришёл Герцен, разочаровавшийся в перспективности революционного движения вообще. И именно этот вывод разведёт его с Герценом в полемике, открытой Чернышевским против издателя «Колокола» в конце 1850-х годов.

Мысли об «антиреакции» в России толкают Чернышевского на революционную пропаганду среди простолюдинов. Так, 28 июня, встретившись «с мужиком», он «стал вливать революционные понятия в него, расспрашивал, как они живут». «Весьма глупо вёл себя, – замечает Чернышевский, – т. е. не по принципу, или по намерению, а по исполнению, ну, что делать?» (I, 291). Однако через несколько дней «переезжая, толковал с солдатом» (I, 294). В декабре того же года, слушая в кружке Введенского рассказы об арестованных петрашевцах, готов предположить «возможность восстания, которое бы освободило их» (I, 346). Вера в «антиреакцию» вселила в него надежду, что «через несколько лет» он – «журналист и предводитель или одно из главных лиц крайней левой стороны, нечто вроде Луи Блана» (I, 298). Такое время действительно настанет, и он возглавит освободительное движение в России.

14. В кружке И. И. Введенского

Выяснение роли Ханыкова в идейном развитии Чернышевского представлялось тем более необходимым, что в биографической литературе встречалось суждение, будто Чернышевский оказался причастным к идейным исканиям петрашевцев только в кружке Введенского.[453] Более правильна точка зрения, согласно которой молодой Чернышевский закрепил и завершил в этом кружке, по составу участников и направлению близком к обществу Петрашевского, своё философское и литературное образование, пройдя школу идей Белинского и Герцена.[454]

Установить дату первой встречи Чернышевского с Иринархом Ивановичем Введенским не удалось. До начала посещения его кружка (после 28 ноября 1849 г.) это имя встречается в дневнике Чернышевского лишь эпизодически: в 1848 г. в июле – в связи с его родственницами (I,49), однажды в октябре, когда Раев и Терсинский говорили «об Иринархе и всё почти насмешливо» (I, 139), 26 ноября – в этот день Чернышевский решил не идти к Введенскому (не готова одежда), «у которого думал быть на его именины, чтоб возобновить знакомство» (I, 181). В 1849 г. в январе он в разговоре о Введенском «защищал Иринарха» от нападений со стороны одного из священников (I, 228), в апреле писал о жене М. Б. Чистякова, которую видел у Введенского на квартире (I, 271) – когда видел, не сказано, 28 ноября он решился-таки зайти к Введенскому с поздравлениями именинника. Судя по состоявшемуся между ними разговору, зафиксированному в дневнике, Чернышевский перестал бывать у Введенских по простой застенчивости, но желания установить с ним прочное знакомство не терял. Теперь он получил приглашение приходить по средам (I, 339–341). Итак, по приезде в столицу Чернышевский в 1846–1848 гг. побывал у Введенского, видимо, на правах земляка и воспитанника Саратовской семинарии, которую Иринарх Иванович окончил в 1834 г.

Первоначально Введенский учился в Пензенской духовной семинарии. В «Ведомостях об успехах» учащихся за 1829 и 1830 гг. он числился учеником низшего отделения 2-й половины. Здесь же указано, что он является сыном священника Ивана Петровской округи села Рождественского. Это село, вероятно, и нужно считать местом его рождения.[455] В тех же архивных документах за 1829–1830 гг. приведена учебная аттестация Введенского: «способностей превосходных, прилежания неослабного, успехов препохвальных, поведения отлично хорошего» и «способностей и успехов отлично хороших, поведения похвального». Оба года он учился «на своём содержании», и в 1830 г. переведён в среднее отделение.[456]

С открытием Саратовской епархии Введенский в числе других учеников, родившихся в Саратовской губернии, становится воспитанником Саратовской семинарии.[457] Сообщение А. Ф. Раева, что Иринарх Иванович «был наполовину пензенский семинарист»,[458] документально подтверждается, но с тою лишь оговоркою, что в Пензенской семинарии Введенский пробыл два года, а в Саратовской – четыре.

В семинарии Введенский неизменно числился в списках лучших учеников, идущих по «первому разряду».[459] Его семинарские сочинения долгое время ходили между учениками и служили надёжным «источником» не одному поколению семинаристов.[460] Однако в последний год успехи его резко снизились, и он окончил семинарию только по второму разряду.[461]

Введенский уехал из Саратова сначала в Московскую духовную академию,[462] а затем решил «искать света в университете»[463] и отправился в Петербург. Окончив в 1842 г. кандидатом философский факультет по разряду общей словесности,[464] он со второй половины 40-х годов начинает интенсивное сотрудничество в «Отечественных записках», «Современнике», «Библиотеке для чтения», «Северном обозрении» в качестве рецензента и переводчика.[465] Художественные переводы Ч. Диккенса и В. Теккерея сделали его имя широко известным в литературных кругах. «Впоследствии, долго спустя, говорили, – вспоминал А. Н. Пыпин, участник кружка Введенского в начале 1850-х годов, – что переводы Введенского не отличались большой точностью, – другими словами, он за мелочной точностью не гнался, но живой рассказ Диккенса он умел передавать живым рассказом русским, и это, конечно, было немалым достоинством и прямо свидетельствовало о его литературном даровании».[466] В качестве «отличного педагога и лучшего переводчика английской литературы» он упомянут даже в саратовской религиозной прессе.[467]

Ко времени близкого знакомства с Чернышевским Введенский уже пользовался славой блестящего преподавателя русской словесности в военно-учебных заведениях, где он служил под началом генерала Я. И. Ростовцева, который доверил своему талантливому подопечному инспекторскую власть и роль главного помощника. По свидетельству А. Чумикова, «при солидном классическом образовании Введенский обладал замечательною диалектикою и способностью контроверса» и во время пробных лекций, которые учреждены были Ростовцевым для испытания способностей кандидатов на учительские должности, «постоянно схватывался с заслуженным преподавателем словесности Плаксиным, сторонником риторики и пиитики».[468] Одарённый педагог и литератор, он существенно повлиял на содержательную сторону преподавания отечественного языка и словесности[469] и был обожаем «всеми кадетами Дворянского полка».[470] «Вот как до поступления моего, – рассказывал однажды Введенский В. П. Лободовскому, – писали выпускные в офицеры военные питомцы. Сочинение начиналось так: „Епос пишут когда сякнит лирика состояния хаотической души и лерисм. У нас после епоза лерисм писали Сумароков и Ламаносов а епос Державин и Пушкин”».[471]

Немало заботился Введенский и об учительских кадрах. Об этом свидетельствовал хотя бы факт привлечения к преподавательской работе в кадетских корпусах Чернышевского, Благосветлова, Лободовского и других способных и демократически настроенных выпускников университетов. Здесь «теперь очень нуждаются в людях дельных», – говорил он в своё время Лободовскому.[472]

Чернышевский испытывал интерес к Введенскому не только как к земляку-поповичу, талантом и трудом добившемуся заметного положения в обществе, а главное – широкой известности в литературе. После разгрома петрашевцев и ареста Ханыкова Чернышевским с новой силой овладело чувство одиночества и тоски, знакомое ему по прошлогодним настроениям, когда не с кем было поделиться своими думами и «приятность предмета и увлечение уничтожаются мыслью о понимании того, с кем говорю» (I, 201). Становились всё более натянутыми отношения с Лободовским, который теперь «слишком мало чувствует охоты и говорить о чём бы то ни было, хотя бы это даже и занимало его самого, например, о литературе, политике» (I, 286), и скоро с ним уже было просто «скучно» (I, 334). Чернышевский буквально жаждал товарищества, основанного на общности идейных запросов, и в этом плане он психологически уже как бы был приготовлен к вступлению в содружество, предоставленное ему Введенским.

Внешним поводом, толчком, приведшим к возобновлению знакомства между ними, послужили, вероятно, следующие события. В начале ноября (6-го числа) Чернышевский читал в «Отечественных записках» роман Ч. Диккенса «Записки Пикквикского клуба» в переводе И. И. Введенского. Кроме того, именно в ноябре (14-го числа) он закончил первую часть своей повести «Теория и практика», которую предназначал в «Отечественные записки» и которую для предварительного чтения отдавал А. В. Никитенко, надеясь получить отзыв через неделю. Вполне правдоподобно предположить: Чернышевский, до этого дважды потерпевший неудачу в «Отечественных записках», искал протекции именно у Введенского.

Получив приглашение на среду, Чернышевский решил, что может «с спокойным сердцем бывать у них, потому что приглашение было искреннее» (I, 341).

По данным дневника, в течение декабря 1849 – мая 1850 г. Чернышевский был у Введенского девять раз. Более интенсивные посещения приходятся на время после окончания университета вплоть до отъезда в Саратов в конце марта 1851 г.

Первая «среда» (14 декабря) прошла в разговорах, в которых он «не участвовал»: о желании приобрести деньги, о Финляндии, о школьниках, о Краевском, о возможности переводить Гегеля (I, 343). Он чувствовал стеснение в кругу пока ещё малознакомых ему людей. О его постоянной скромности и застенчивости писал в воспоминаниях один из постоянных кружковцев А. П. Милюков.[473] Посетители в ту среду оказались ничем не примечательными. Один из них даже показался «туп и глуп». Впоследствии Чернышевский увидел, что кружок не был особо многочисленным (самое большее собиралось человек до 20), какой-либо определенной программы не имел и постоянство состава не соблюдалось. В следующий приход 28 декабря он познакомился с Александром Александровичем Чумиковым (1819–1902), товарищем Введенского по университету, преподавателем Николаевского сиротского института в Петербурге. Связанный с некоторыми из петрашевцев идейно и лично, Чумиков информировал кружковцев о ходе следствия над арестованными. Это с его слов Чернышевский с удовлетворением записал в дневнике, что при объявлении приговора «не Ханыков, а Пальм закричал: „Да здравствует царь”» (I, 346).[474] Чумиков показался Чернышевскому «умнее всех остальных», когда разговор шёл о петрашевцах. «После говорили и о социализме и т. д. Чумиков решительный приверженец новых учений, и это, – пишет Чернышевский в дневнике, – меня радует, что есть такие люди и более, чем можно предполагать» (I, 346). В январе 1850 г. Чернышевский побывал у Введенского лишь однажды, но «не было занимательно и рано разошлись» (I, 348). Он снова пришёл сюда только через пять недель –15 февраля. На этот раз состоялось знакомство с Александром Петровичем Милюковым (1817–1897), автором «Очерков истории русской поэзии» (СПб., 1847). В последующие посещения он познакомился с Гаврилой Родионовичем Городковым, служившим врачом во 2-м кадетском корпусе (на сестре его жены женился А. Н. Пыпин), Владимиром Николаевичем Рюминым, Евгением Эммануиловичем Краузольдом, Владимиром Игнатьевичем Классовским и Василием Васильевичем Дерикером – преподавателями в Дворянском полку, Петром Спиридоновичем Билярским, учившимся с Введенским в духовной академии (впоследствии академик-филолог), Дмитрием Ивановичем Минаевым, подполковником сапёрного батальона, поэтом (Дмитрий Иванович – отец поэта-сатирика Д. Д. Минаева), Владимиром Дмитриевичем Яковлевым, сотрудником «Отечественных записок» и позднее «Современника». Посетителем «сред» Введенского был Г. Е. Благосветлов. Встречал здесь Чернышевский и Михаила Борисовича Чистякова, детям которого он вместо Раева давал уроки (I, 269, 363). В письме к Михайлову 1850 г. Чернышевский писал о нём как об авторе «разных глуповатых книжек по словесности».[475]

Сам Чернышевский в письме к Михайлову от 25 января 1851 г. характеризовал постоянных и главных членов кружка следующим образом: «Доктор Гавриил Родионович Городков, молодой человек лет под 30, довольно плотный и румяный, живой, веселый, бойкий, душа общества, почти всегда с палкою, набалдашник которой – голова в феске или чем-то подобном. Чудесный человек, который мне очень нравится. Неистовый обожатель Искандера и Прудона. Гоголя тоже почитает всеми силами души. Рюмин (Владимир Никол.) в военном сюртуке с голубым воротником – теперь больной грудью <…> Краузольд, подслеповатый белокурый немец, товарищ Введенского по унив<ерситету>; Милюков Александр Петр., который обыкновенно пишет в «От<ечественных> зап<исках>» разборы, славный человек; Минаева увидите, может быть, – оригинальное лицо, но преблагородный и, несмотря на странности, происходящие от отсутствия знакомства с Европою, очень умный человек. Городков, Рюмин, Милюков стоят того, чтобы с ними познакомиться» (XIV, 215). Три последние фамилии называет Чернышевский и в саратовском дневнике, когда пишет о будущей жизни в Петербурге с женой: «Я её, конечно, познакомлю с кружком Введенского, особенно, кроме Введенского, с Рюминым, Милюковым, Городковым» (I, 499). Много лет спустя Чернышевский вспоминал: «Из людей, которых видел я у Иринарха Ивановича часто, Гавриил Родионович <Городков> был самый умный и самый добрый» (XV, 681).

Почти все участники «сред» Введенского прямо или косвенно были связаны с литературой, и литературные вопросы следует признать главным цементирующим элементом в этой дружеской среде. Предметом ближайшего поклонения здесь были Белинский и Герцен.

Для главы кружка Белинский явился человеком, принявшим в его судьбе, по словам самого Введенского, «живейшее участие».[476] Литературно-эстетические убеждения Введенского выросли в «школе» Белинского. Горячим пропагандистом идей великого критика он выступил, в частности, в рецензии на книгу А. П. Милюкова «Очерки истории русской поэзии».[477] Нет сомнения в том, что Введенский способствовал окончательной эволюции Чернышевского в сторону признания взглядов главы «натуральной школы» в русской эстетике и литературе.

В распоряжении биографа имеется факт, удостоверяющий то высокое значение, какое приобрел Белинский для Чернышевского в пору общения с товарищами Введенского. Имеются в виду дневниковые записи, рассказывающие об отношении Чернышевского к А. П. Милюкову. В первую встречу Чернышевскому показалось, что Милюков неискренен в высказываниях о социализме, «у него не ворочается сердце, когда он говорит об этом, а так это только говорит он» (I, 362). Позже под влиянием Г. Р. Городкова Чернышевский изменил своё мнение о Милюкове. «В самом деле порядочный человек», – пишет он, по-видимому, после того как узнал о вступлении Милюкова незадолго до ареста петрашевцев в кружок С. Ф. Дурова, куда входили А. Н. Плещеев и Ф. М. Достоевский.[478] Однако решающим аргументом в пользу Милюкова послужила не эта связь с петрашевцами. «Главным образом я стал его уважать, – говорится в дневнике, – прочитав его „Историю поэзии” – в самом деле дельная книжка» (I, 400). Имеются в виду, конечно, «Очерки истории русской поэзии», воспринятые современниками как «плоды учения Белинского».[479] Потому-то Введенский и дал в «Современнике» «подробный и лестный отзыв» о книге.[480] В заслугу автору «Очерков» А. Чумиков в письме к Герцену 1851 г. ставил как раз пропаганду «идей Белинского о русской литературе».[481] «Она довольно хороша», – писал Герцен о той же книге в одном из частных писем.[482] Близость содержания «Очерков» к литературно-критическим оценкам Белинского явилась для Чернышевского ручательством в его более тесном сближении с новым знакомым в кружке Введенского.

Ещё до посещения «сред» Введенского Чернышевский под влиянием статей Белинского изменил отношение к произведениям не так давно превозносимого Э. Сю. Былые панегирики по адресу этого романиста сменяются в январе 1849 г. скептической характеристикой: «Прочитал <…> первую часть („Гордость”) Э. Сю. Мысль-то, если угодно, прекрасная для романа, но преувеличения и мелодраматические сцены, как всегда у него» (I, 234). По поводу романа Ж. Санд «Теверино», который он теперь «с большим наслаждением» читал в апреле 1849 г., Чернышевский записывает в дневнике: «Дух сильный, воображение творческое, чрезвычайно сильное, всё это как-то приковало меня <…> Да, сильный, великий, увлекательный, поражающий душу писатель, эта Жорж Занд: все её сочинения должно перечитать» (I, 276). Возможно, в какой-то мере переменам в отношении к Белинскому содействовал в ту пору Лободовский. Теперь же, в кругу горячих почитателей великого критика, интерес к Белинскому возрос особенно сильно. Так, советуя Михайлову в приготовлении экзамена по истории русской литературы воспользоваться книгами Н. И. Греча, А. П. Милюкова, А. Д. Галахова, С. П. Шевырёва и особенно В. Майкова, Чернышевский продолжал: «Разумеется, всё это вздор <…> кроме статей Белинского, <…> ничего Вам не понадобится; а потому, что есть, читайте, чего нет, на то плюньте и забудьте думать – ведь статьи Белинского, если не найдётся в Нижнем иных томов „Отеч<ественных> зап<исок>”, просмотрите и здесь, а, кроме их, ничего не нужно» (письмо от 23 декабря 1850 г. – XIV, 211).

О месте Герцена в идейных запросах участников «сред» Введенского исчерпывающие сведения дают письма А. А. Чумикова к автору «Кто виноват?» от 5, 9 и 12 августа 1851 г.[483] «Ваше слово для нас закон, вы наш оракул», – в этих словах чувствуется полное признание авторитета Искандера передовой русской интеллигенцией. Обращаясь к Герцену от имени «своих друзей» с призывом организовать «presse clandestine» («тайную печать»), Чумиков, как это справедливо указано в научной литературе, опирался на мнение своих товарищей по кружку.[484] Произведения Герцена здесь нередко читали вслух, и об одном таком чтении Чернышевский говорит в дневнике от 15 сентября 1850 г. (I, 395). А. Г. Клиентовой 19 июня 1850 г. Чернышеский прямо объявил, имея в виду Искандера: «Я его так уважаю, как не уважаю никого из русских, и нет вещи, которую я не был бы готов сделать для него» (I, 381).

Именно в кружке Введенского Чернышевский ощутил идейную преемственную связь с деятельностью Белинского и Герцена, о которых он через несколько лет скажет в рецензии на книгу поэта Н. П. Огарёва, друга Герцена: многие из нас «знают, что если они могут теперь сделать шаг вперёд, то благодаря тому только, что дорога проложена и очищена для них борьбою их предшественников, и больше, нежели кто-нибудь, почтут деятельность своих учителей» (III, 567).

Усилению приверженности к идеям Белинского и Герцена сопутствовали напряжённейшие размышления религиозного порядка, которые ещё продолжали удерживаться в его сознании и вносили в складывающуюся систему взглядов непоследовательность и противоречивость.

Получив от Ханыкова книгу Фейербаха «Сущность христианства», Чернышевский вовсе не сразу, не вдруг стал сторонником нового философского учения. Начавшаяся в связи с чтением глубокая самостоятельная работа мысли только осенью 1850 г. завершилась принятием системы взглядов Фейербаха как собственного мировоззрения. 15 сентября он записал в дневнике: «Скептицизм в деле религии развился у меня до того, что я почти совершенно от души предан учению Фейербаха» (I, 391).

Принятие учения Фейербаха протекало сложно, неоднозначно.

Сочинение немецкого философа с первых страниц привлекло «своим благородством, прямотой, откровенностью, резкостью», автор – «человек недюжинный, с убеждениями», – записывает Чернышевский в дневнике 4 марта 1849 г. Показалась убедительной и приемлемой мысль, что человек воображает себе Бога по своим собственным понятиям о себе. «Но что ж это доказывает? Только то, что человек всё вообще представляет как себя, а что Бог, решительно так, отдельное лицо» (I, 248). Продолжив чтение через несколько дней (книга некоторое время была у Лободовского), Чернышевский пишет, что «не стал соглашаться» с Фейербахом с того листа, где тот начал говорить «о значении божественного слова, тайны создания из ничего и т. д.» (I, 255). Утром 12 марта снова «стал читать Фейербаха и должен сказать – не слишком с большим вниманием и охотою, а более как бы по обязанности» (там же). 13 марта книга прочтена, и поскольку к этому краткому сообщению не прибавлено ни слова (I, 256), нужно думать, несогласие с Фейербахом осталось. Продолжая размышлять над прочитанным, он в июле 1849 г. пишет, что не может ответить на вопрос, убеждён ли в существовании «личного Бога» или принимает его «как пантеисты, или Гегель, или лучше Фейербах» (I, 297). Прошло ещё полгода, прежде чем Чернышевский почти уже готов был назвать себя «последователем Фейербаха», если бы достало решительности расстаться с прежними мыслями о бытии Бога, бессмертии души и подобных богословских догматах (I, 358). Он и в кружке Введенского, где «говорят против религии», поддерживал эти разговоры лишь по «слабости характера», и пока «собственно, нисколько не враг настоящего порядка в религии», несмотря на то что «веры весьма мало» (I, 373).

Разговоры «против религии» в кружке Введенского, опирающиеся на авторитетные суждения Белинского и Герцена, конечно, не проходили бесследно, и как ни отделялись здесь вопросы религиозные от других, особо интересовавших его вопросов «политическо-социальных» (I, 373), он старался рассматривать их в тесной взаимосвязи с религиозными. После встреч с А. Г. Клиентовой в Москве он пишет 19 августа 1850 г., что готов был завязать с её братом разговор «в том духе, чтоб обратить его в веру Жорж Занда и Гейне („мы дадим тебе рай на земле”) и Фейербаха», а обоим им говорил: «Не хочу верить, чтоб был Бог, когда мы видим, что так несчастны самые лучшие между нами» (I, 388, 389). Подобного рода оговорки у него оставались, и в этом сложном воззренческом переплетении совершалось восприятие идей Фейербаха и продолжение исканий в области социалистических идеалов.[485]

Существенную роль в этом процессе могло сыграть письмо Белинского к Гоголю, в котором православная церковь называлась «поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми».[486] В кружке Введенского письмо было хорошо известным документом. А. П. Милюков знал его по чтениям на собраниях петрашевцев у С. Ф. Дурова, А. Н. Плещеева и Ф. М. Достоевского, А. А. Чумиков располагал даже копией текста и в письме к Герцену от 9 августа 1851 г. предлагал её будущему издателю «Полярной звезды».[487] При отсутствии прямых свидетельств приведённые факты являются единственными источниками для предположения о том, что Чернышевский ознакомился с письмом Белинского в кружке пламенных его пропагандистов.[488] Год-два назад атеистические высказывания Белинского воспринимались Чернышевским критически, теперь же они могли восприниматься в пользу новой идеологии, всё решительнее овладевавшей его сознанием.

Выше отмечалось, что в кружке Введенского литературным вопросам уделялось основное внимание, «но, – указывал в мемуарах А. П. Милюков, – часто затрагивались и вопросы современной политики», а европейские события 1847–1848 гг. даже «отодвинули литературные интересы на второй план и обратили общее внимание на современные политические события. С этим связывались, конечно, и вопросы социальные, и сочинения Прудона, Луи Блана, Пьера Леру нередко вызывали обсуждения и споры. Впрочем, горячих почитателей социализма в этом кружке не было».[489] Наверное, действительно не было, если не считать Чернышевского. Его записи в дневнике свидетельствуют: в своих политических высказываниях он был радикальнее иных членов кружка.[490] Тот же Милюков писал в воспоминаниях о Чернышевском, видимо, имея в виду именно это обстоятельство: «В нём особенно выдавалось противоречие между мягким, женственным его голосом и резкостью мнений, нередко очень оригинальных по своей парадоксальности».[491] Уже в четвертую «среду» Чернышевский писал о большинстве посетителей: «Все эти господа мне кажутся несколько пошловаты» (из этого ряда исключались тогда лишь Введенский, Рюмин, Минаев) (I, 362). Вскоре Чернышевский начал смелее участвовать в разговорах, становясь «человеком с голосом некоторым» (I, 365), и его далеко не всегда удовлетворяли политические комментарии, которые он слышал здесь. Так, 15 сентября 1850 г. «Минаев рассказывал о жестокости и грубости царя и т. д. и говорил, как бы хорошо было бы, если бы выискался какой-нибудь смельчак, который решился бы пожертвовать своей жизнью, чтоб прекратить его» (I, 395). Чернышевский просто повторил в дневнике слова Минаева, никак их не комментируя. В другой раз, 18 декабря «Городков принёс письмо одного из декабристов к царю и отчасти прочитал его, но большую половину, – сообщалось в дневнике, – прочитал я, потому что он пил чай. Писано так, ни то, ни сё, – замечает Чернышевский по поводу содержания документа, – воззрения у человека самые неопределённые; показывает, что само правительство довело дело до этого, возбудивши везде неудовольствие и т. д.» (I, 401). Можно полагать, Чернышевского не удовлетворяла ссылка на правительство, тогда как существовали причины более глубокие, коренившиеся в крепостничестве. Слушая разговоры в кружке об арестованных петрашевцах, Чернышевский мысленно бросает упрёк: «О возможности восстания, которое бы освободило их, и не думают» (I, 346). Конечно, юношеский порыв наивен, вера в восстание не имела под собой реальной почвы, но сама мысль о политическом протесте как единственном способе решения важнейших социальных проблем характеризует Чернышевского со стороны окрепших в нём со времени знакомства с петрашевцем Ханыковым радикальных настроений, противопоставленных умеренному политическому мышлению.

В кружок Введенского Чернышевский вступил с политической программой, изложенной им в дневнике 20 января 1850 г. До этой даты он трижды побывал у Введенского: 14, 28 декабря и 4 января. Из этих собраний памятным был только вечер 28 декабря, потому что «говорили и о социализме», но и тогда «разговор не был слишком одушевлённый» (I, 347). Таким образом, взгляды, сформулированные в записи от 20 января, хотя и совпадают по времени с посещениями «сред» Введенского, явились, в сущности, результатом глубоких самостоятельных размышлений, восходящих к встречам с Ханыковым. Чернышевский писал: «С год должно быть назад тому или несколько поменее писал я о демократии и абсолютизме. Тогда я думал так, что лучше всего, если абсолютизм продержит нас в своих объятиях до конца развития в нас демократического духа <…> Видно, тогда я был ещё того мнения, что абсолютизм имеет естественное стремление препятствовать высшим классам угнетать низшие, что это противоположность аристократии. – А теперь я решительно убеждён в противном – монарх, и тем более абсолютный монарх, – только завершение аристократической иерархии, душою и телом принадлежащее к ней. Это всё равно, что вершина конуса аристократии. То когда самая верхушка у конуса отнята, не всё ли равно? Низшие слои изнемогают под высшими, будет ли у конуса верхушка или нет, только самая верхушка ещё порядком давит на них» (I, 355–356). Порывая с мыслью о прогрессивной роли монархии, Чернышевский прибегает к образному сравнению аристократической иерархии с конусом. Это сравнение, возможно, заимствовано из повести М. Е. Салтыкова-Щедрина «Запутанное дело» с представленным здесь образом государственного построения в виде конуса, в основании которого находятся «низшие классы». По свидетельству А. Н. Пыпина, в кругу И. И. Введенского «очень хорошо знали и близко принимали к сердцу недавние литературные погромы – ссылку Салтыкова, историю Петрашевского, деяния тогдашней цензуры и III отделения».[492] По записям о посещении Введенского 14, 28 декабря и 4 января не видно, чтобы именно в эти дни Чернышевскому здесь была рекомендована повесть Салтыкова. Речь о сосланном писателе и его произведении, несомненно, заходила в кружке при Чернышевском, но после 20 января 1850 г. На это, например, косвенно указывает упоминание Чернышевским в письме к М. И. Михайлову, написанном не ранее второй половины сентября 1850 г., имени Фейербаха, изменённого на салтыковского «Бинбахера» (XIV, 206), – такое изменение было принято и в кружке Введенского (XIV, 791).[493]

Прощаясь с мыслями о прогрессивных возможностях просвещённого монархизма, Чернышевский записывает тогда же в дневнике, имея в виду русский абсолютистский крепостнический режим: «Итак, теперь я говорю: погибни, чем скорее, тем лучше; пусть народ не приготовленный вступит в свои права, во время борьбы он скорее приготовится <…> Пусть начнётся угнетение одного класса другим, тогда будет борьба, тогда угнетаемые сознают, что они угнетаемы при настоящем порядке вещей, но что может быть другой порядок вещей, при котором они не будут угнетаемы; поймут, что их угнетает не Бог, а люди <…> Вот мой образ мысли о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда её» (I, 355–356). Слова о «жажде» революции в России, вероятнее всего, как следует из собранных исследователями материалов, были отзвуком широко распространившихся в России (после революции 1848 г. на Западе) среди народа слухов об ожидаемой эмансипации крестьян. Однако уже и тогда вместе с этой мыслью соединялось трезвое размышление о результатах желаемого краха монархии в России. Вслед за словами о «близкой революции» Чернышевский замечает: «…Хоть я и знаю, что долго, может быть, весьма долго, из этого ничего не выйдет хорошего, что, может быть, надолго только увеличатся угнетения и т. д. – что нужды? – Человек, не ослеплённый идеализацией, умеющий судить о будущем по прошлому и благословляющий известные эпохи прошедшего, несмотря на всё зло, какое сначала принесли они, не может устрашиться этого; он знает, что иного и нельзя ожидать от людей, что мирное, тихое развитие невозможно. Пусть будут со мною конвульсии, – я знаю, что без конвульсии нет никогда ни одного шага вперёд в истории <…> Глупо думать, что человечество может идти прямо и ровно, когда это до сих пор никогда не бывало» (I, 356–357).[494]

«Жажда» революции в России, о которой Чернышевский писал в дневнике 20 января 1850 г., не могла вызывать в кружке Введенского, насколько нам известны политические взгляды его участников, адекватных чувств и мыслей. Зашедший однажды разговор «о перевороте у нас» возник лишь в узком кругу (Введенский, Минаев, Билярский, Чернышевский – I, 371), но ни один из собеседников Чернышевского отнюдь не придерживался взглядов, о которых тот писал в дневнике за пять месяцев до этого разговора. Даже Введенский, которого Чернышевский ставил выше всех в кружке, не мог без оговорок принять радикализм высказываний его юного друга. Вот что сообщал А. А. Чумиков, отвечая М. П. Погодину и другим обвинителям Введенского в связях с Петрашевским, «в безнравственности и безбожии»: «Пишущий эти строки был довольно близко знаком с И. И. Введенским, но кроме либерализма 1840-х годов и вполне естественной реакции против мракобесия, наступившего после 1848 г., никаких «правил безнравственности и безбожия» в нём не примечал. Таким либерализмом как Введенский в большей или меньшей степени была заражена вся интеллигентная молодёжь того времени, проникнутая тенденциями Белинского».[495] О непоследовательности Введенского в защите передовых взглядов на задачи обучения в военно-учебных заведениях, когда, случалось, Иринарх Иванович «вторил Ростовцеву во всём», писал В. П. Лободовский.[496] Сообщаемые мемуаристами характеристики имеют силу даже при учете позднейшей эволюции авторов воспоминаний в сторону правомерного либерализма. Необходимо учитывать и признание Чернышевского, сделанное им невесте в 1853 г. «Я уверял, – записывал Чернышевский диалог с Ольгой Сократовной, – что привязан к весьма немногим, и, между прочим, в Саратове ни к кому – что и правда, – что мне только люди милы за свои мнения и свои качества». «А в Петербурге, – сказала она, – вы не любите никого? Например, Введенского?» – «Вовсе не думаю, чтобы отношения наши с ним были так коротки» (I, 509). Таким образом, несмотря на огромное уважение к Введенскому и признание его роли в своём духовном развитии, всё же полного его согласия со своими взглядами Чернышевский не отмечал. В воспоминаниях Н. Д. Новицкого, одного из участников кружка Введенского, содержится подробность, говорящая, что глава кружка был вполне осведомлён о крайностях в политических убеждениях Чернышевского. «Смело можно предсказать, – говорил Иринарх Иванович о Чернышевском, – что этот даровитый человек должен в будущем занять видное место в нашей литературе, разве…»[497] За этим «разве» первому публикатору воспоминаний Н. Д. Новицкого Е. А. Ляцкому вполне резонно увиделось распознание в натуре Чернышевского «каких-либо черт, внушавших ему опасение за судьбу» его.[498]

Известен и другой рассказ современника, показывающий, насколько откровенен был Чернышевский в то время в своих политических высказываниях. «Чернышевский, будучи ещё студентом, – доносил агент III отделения в 1862 г., – всегда большею частию в обществе молчал, но если говорил, то дельно. Однажды у Введенского на вечере жена последнего читала вслух страдания семейства Людовика XVI и прослезилась. „Странная вы женщина, – сказал Чернышевский, – вчера вы плакали об овечках, съеденных волком, сегодня – о волке, поевшем этих овец”. За это изречение его прозвали Сен-Жюстом, и прозвание это он сохранял долгое время, оно помнится ещё близким к семейству Введенских».[499] Свидетельство, характерное для уяснения сопоставительной разницы во взглядах, которую ощущали члены кружка. Само имя якобинца Сен-Жюста, активного деятеля Французской революции, говорило об исключительности положения Чернышевского в гостиной Введенских.

Не находя в кружке полного отзвука мыслям о революции в России, Чернышевский, верный пропагандируемому им принципу неукоснительного следования в практической жизни теоретическим постуляциям, ищет способы конкретной реализации своим революционным убеждениям. В феврале 1850 г. он, например, говорил с извозчиком «об их положении как крепостных, только вообще говорил, что должно стараться от этого освободиться». На обратном пути «теперь говорил уж с извозчиком весьма ясно, что <надо> силою чтоб требовать, добром нельзя дождаться» (I, 362). 15 мая того же года (в 8-м часу вечера, отмечает Чернышевский значительность пришедшей ему мысли) «думал о тайном печатном станке». «Если напечатать манифест, в котором провозгласить свободу крестьян, освобождение от рекрутчины (сбавку в половину налогов, сейчас, вздумал) и т. д., и разослать его по всем консисториям и т. д. в пакетах от святейшего синода и велеть тотчас исполнить, не объявляя никому до времени исполнения и не смущаясь противоречием, и объяснить, что в газетах появится, в тех, которые будут напечатаны в день по отправке почты, чтобы дворяне не подняли бунта здесь преждевременно, когда народ ещё не успел узнать, и не задавили государя. Потом придумал, что должно это послать и губернаторам; потом придумал, что должно не посылать его в самые ближайшие губернии к Петербургу, потому что если так, то могут, получивши оттуда донесения, послать курьеров, которые догонят почту в дальних губерниях до приезда их туда, в назначенное место. И когда думал, что тотчас это поведет за собою ужаснейшее волнение, которое везде может быть подавлено и может быть сделает многих несчастными на время, но разовьет таки и так расколышет народ, что уже нельзя будет и на несколько лет удержать его, и даст широкую опору всем восстаниям, – когда подумал об этом, почувствовал какую-то силу в себе решиться на это и не пожалеть об этом тогда, когда стану погибать за это дело». Потом решил, что ложь вредна, «не лучше ли написать просто воззвание к восстанию, а не манифест, не употребляя лжи, а просто демагогическим языком описать положение и то, что только сила и только они сами через эту силу могут освободиться от этого» (I, 372–373). Идея тайного печатного станка в своё время возникала у петрашевцев Ф. Н. Львова и П. Н. Филиппова, участников кружка С. Ф. Дурова, для отпечатания запретного письма Белинского к Гоголю.[500] Чернышевский мог знать об этом от А. Ханыкова или от А. Милюкова, посещавшего кружок Дурова.[501] Источников, указывающих на интерес кого-либо из «введенцев» к подпольному печатанию в России, не обнаружено. Упоминание о тайной прессе в письме А. Чумикова к Герцену носило совершенно иной характер, поскольку имело в виду печатание за границей. Оно и понятно: после разгрома петрашевцев мысль о подпольной печати не могла увлечь участников «сред» Введенского. Она появилась у Чернышевского вне этого кружка.

За время участия в демократическом кружке Введенского Чернышевский значительно продвинулся вперед в своём внутреннем развитии. В кружке Введенского Чернышевский нашёл единомышленников, побуждавших к свободному высказыванию и дружескому общению, очень важному для юноши в период идейного мужания.

Именно здесь, в родственном разночинном кругу передовой молодёжи завершился чрезвычайно важный для Чернышевского переход на позиции Белинского и Герцена. В сложной внутренней борьбе принято философско-антропологическое миросозерцание Фейербаха. Определились литературно-эстетические взгляды. «Перечитайте Белинского и В. Майкова», – советует Чернышевский М. И. Михайлову в письме от 23 декабря 1850 г. (XIV, 211), тем самым чётко определяя своё отношение к основным вопросам теории искусства, решаемым в общей для Белинского и петрашевцев реалистической традиции.[502]

Однако принятие эстетики Белинского и его воззрений не означало ещё полного согласия с критиком. Когда в вышеприведённой дневниковой записи от 20 января 1850 г. Чернышевский написал: «народ не приготовленный» поймёт, что его «угнетает не Бог, а люди», то в этих словах позволительно видеть возражение автору зальцбруннского письма к Гоголю, поставившего религию (Бога) рядом с угнетавшей народ властью. Эта полемика, видоизменяясь, продолжится и позднее. По крайней мере, В. В. Зеньковский, рассматривая Чернышевского в его зрелые годы как одного из виднейших представителей русского секуляризма, вполне справедливо отметил: «Религиозная сфера у Чернышевского никогда не знала очень интенсивной жизни, – но, собственно, никогда и не замирала».[503]

Говоря о значении для Чернышевского посещений «сред» Введенского, необходимо ещё раз подчеркнуть, что основная роль в его идейном развитии принадлежала не сторонним влияниям, а блестящим природным дарованиям, способности к творческой переработке идущего извне материала и к глубокому формулированию удовлетворяющих его теоретических принципов. Он очень скоро понял, что превосходит во многих отношениях самых даровитых из посетителей Введенского. Так, имея в виду будущую научную и литературную деятельность, он написал в саратовском дневнике 1853 г.: «Я выше всех из кружка Введенского, например, хоть выше его <Введенского> и Милюкова» (I, 514).

Во многих отношениях независимо от «введенцев» развивались политические взгляды Чернышевского. Его страстные поиски теории, способной объяснить законы исторического прогресса, ближе петрашевцам типа Ханыкова, нежели участникам «сред» Введенского. Будучи по составу и направлению близким к обществу Петрашевского, кружок Введенского, несомненно, содействовал начатому Ханыковым процессу приобщения Чернышевского к идеологии петрашевцев, но политические выводы его, предусматривающие возможность революции в России, не разделялись ими, и Чернышевский вне кружка искал способы для практической пропаганды своих радикальных идей, которые позднее приобретут иной характер, свободный от юношеского максимализма.

15. Последний учебный год. После университета

Последний год пребывания в университете был связан для Чернышевского с планами прикрепления к какой-либо кафедре для написания выпускного (кандидатского) сочинения.

Склонность к историческим и философским исследованиям привела к мысли писать по кафедре истории у М. С. Куторги «что-нибудь из XV–XVI века» (XIV, 180) или (24 февраля 1850 г.) у профессора Фишера о Лейбнице. Однако Фишер не рекомендовал писать по философии вообще. Его ответ Чернышевский записал в дневнике «слово в слово»: «Не делайте этого, пожалуйста, не советую, неудобное время» (I, 364). «После этого, кажется, не нужно комментариев к тому, каково ныне время», – сообщал Чернышевский отцу (XIV, 185).

Время было «неудобное». Волна политической реакции, последовавшая за европейскими событиями 1848–1849 гг., захлестнула и Петербургский университет. Уже в марте 1848 г., сразу после февральской парижской революции, чиновникам Министерства народного просвещения были запрещены отпуска и командировки за границу. В апреле 1849 г. последовало ограничение числа «своекоштных», не поддающихся вседневному надзору студентов на философском и юридическом факультетах. В октябре того же года по монаршему распоряжению советы университетов были лишены права избирать ректора из своей среды, а факультеты ограничены в праве избрания деканов.[504] «Таким образом, – писал Чернышевский родителям 8 ноября 1849 г. по поводу последней акции, – ректор, который до сих пор был товарищем для профессоров, «теперь будет начальник… Перемена важная, особенно для профессоров» (XIV, 163). Ещё большее возмущение Чернышевского вызвали слухи об ограничении преимуществ в чинах кончающим курс – «это самое верное средство отбить у всех охоту идти в университет» (XIV, 175). В том же письме он сообщил об ожидаемом распоряжении (оно последовало в январе 1850 г.) принимать в студенты преимущественно из дворянского сословия.

За студентами был усилен надзор. Даже небольшая провинность влекла наказание, и Чернышевский испытал на себе строгость бдительного начальства. Однажды в январе 1850 г. он пришёл в университет без шпаги, за что был посажен под арест инспектором А. И. Фицтум фон Экстедтом (I, 351, 355). Поведение Чернышевского в университете во все годы было безукоризненным,[505] и этот случай последствий не имел. Между тем неодобрительное засвидетельствование инспектора о поведении студента грозило успешному переводу на следующий курс, присвоению учёной степени при выпускном экзамене и даже исключением.

В 1850 г. последовало запрещение выписывать для университета книги и периодические издания без цензурного рассмотрения. В том же году курс философии был ограничен чтением логики и опытной психологии, и поскольку кафедру философии закрыли, то эти предметы присоединили к кафедре богословия с обращением их в обязательные для студентов всех факультетов.[506] Профессор Фишер уже знал о намерении правительства закрыть его кафедру и потому не посоветовал Чернышевскому писать выпускное сочинение по философии в теперешнее «неудобное время».

После разговора с профессором философии Чернышевский обратился с той же просьбой к А. В. Никитенко. Получив совет писать о «трёх наших комиках: Фонвизине, Шаховском, Грибоедове, – конечно, с осторожностью» (I, 364), он остановил выбор на Фонвизине и принялся за разбор его пьесы «Бригадир». 19 мая работа была закончена и через четыре дня вручена руководителю (I, 373, 374), но тот куда-то подевал рукопись (I, 390, 391).

Детальный анализ кандидатского сочинения Чернышевского достаточно полно представлен в специальных исследованиях,[507] поэтому ограничимся лишь самыми общими характеристиками. В оценке драматического произведения он выдвинул тезис «естественности», верности жизни, т. е. писатель обязан «изображать людей, характеры, действия, чувства такими, какими бывают они в действительности» (II, 807). По Чернышевскому, «законы художественности не могут противоречить тому, что есть в действительности, не могут состоять в том, чтобы действительность изображалась не в своём настоящем виде; как она есть, так и должна она отразиться в художественном произведении» (II, 796). Апология действительности, рассуждения об «идее и концепции произведения», связанные с животрепещущими общественными проблемами, явно перекликаются с общеэстетическими принципами критики Белинского.

Сочинение было зачтено профессором Никитенко как достаточное для присвоения автору учёной степени кандидата. Не менее успешно прошли и выпускные экзамены.[508] 19 сентября Чернышевским получен диплом.[509]

Ещё в феврале 1848 г. Чернышевский писал Пыпиным что не хотел бы по окончании университета «погрузиться в бесчисленном множестве служащих или учителей гимназии» (XIV, 145). В следующем году он продолжил обсуждение с родными своего ближайшего будущего. Возможных вариантов было два: остаться в Петербурге (это было предпочтительнее) или уехать в Саратов. Зная, насколько первое решение огорчительно для родителей, он исподволь начинает готовить их к мысли о возможности службы в столице. «Что скажу я на это, я и сам не знаю, – пишет он в письме от 15 ноября. – Правду говорят, что Петербург как-то не выпускает, кого раз захватил, будто водоворот какой; но не видишь ничего хорошего в нём для тебя покуда, и знаешь, что на родине с родителями жить лучше, и приятнее, и покойнее, а всё думаешь: „Здесь зато средоточие всего”. А чего это всего? Бог знает (XIV, 164). И тут же, чуть ниже, фраза: «Бог знает, выберешься ли из Саратова, раз туда заехал?» Получив от родителей согласие, он в следующем письме (22 ноября) сообщил, что это позволение совпало с его желанием служить в столице «по учёной части» (XIV, 165).

Но чем ближе подходил день окончания университета, тем больше жалели его родители о принятом решении, и в начале апреля Николай получил от них письмо с известием о смерти старшего учителя словесности Саратовской гимназии Ф. Волкова. Он понял их колебания и попросил в письме от 4 апреля сообщить об их намерении определённее (XIV, 191). Из Саратова ответили: пусть решает сам, но места в Саратовской гимназии упускать не следовало бы, это, мол, «не помешает» (I, 368). Такой ответ не совпадал с его планами, и он «оттого всё утро был пасмурен» (там же). В конце апреля 1850 г. он начал хлопоты о саратовском месте – «тоска была ужасная – с Петербургом расстаться и, может быть, навсегда остаться учителем там» (I, 369). 4 мая он пошёл на приём к попечителю М. Н. Мусину-Пушкину, а на следующий день – к попечителю Казанского учебного округа В. П. Молоствову, в чьём ведении находилась Саратовская гимназия. Тот не знал о вакансии и ничего определённого не обещал – «я вышел несколько обрадованный» (I, 370). «Если не получу места в Саратове, я останусь здесь, – сообщил он родителям 2 мая, – буду тоже готовиться на магистра» (XIV, 196, 197). Вскоре Введенский пообещал ему похлопотать о месте учителя в Дворянском полку. «Не делайте этого, – отговаривал его Иринарх Иванович от поездки в Саратов, – это значит губить себя – я сам на себе это испытал. Вы так много переменялись здесь, что не можете ужиться с теми людьми; для вас здесь это незаметно, потому что постепенно, а я испытал; я ехал, например, туда наслаждаться, а провел время в мучительнейшем состоянии» (I, 371). К тому же из Саратова пришло письмо, разрешающее оставаться в Петербурге (I, 371; XIV, 200), и дело как будто устраивалось так, как о том задумывалось первоначально. Небольшая задержка – в штабе военно-учебных заведений просили отложить прошение до августа – не очень огорчала: вторую половину июня и весь июль он решил провести в Саратове у родителей.

Пока шла переписка с родителями и переговоры о месте в Дворянском полку, Чернышевский завершил все учебные дела. Кроме того, он взял на себя хлопоты о переводе своего двоюродного брата А. Пыпина из Казанского в Петербургский университет на 2-й курс отделения общей словесности философского факультета (в ту пору отделение переименовывалось в историко-филологический факультет). 15 июня Чернышевский отправился через Москву, где посетил Клиентовых, в Саратов; 26 числа «в 8 час. въехал в дом» (I, 381, 383).

В Саратове время шло «довольно скучно, потому что нечего читать и нельзя почти писать – всё сидим вместе с маменькою» (1,385). «Милый братец мой Николенька, – писала ему из Петербурга Л. Н. Терсинская 25 июля 1850 г. – В настоящее время ты, верно, уже подумываешь об отъезде и тётенька снова огорчены. После тебя я, вообрази, ни одной строки новой не прочла, „Современник” у меня не был оттого, что как сказывал Василий Петрович, получающий этот журнал, потерял билет и не мог получить в своё время книгу».[510] Отчуждение, предсказанное Введенским, проявилось вполне. И только благодаря деликатности отца, почувствовавшего перемену в сыне, напряжённость отношений не выплёскивалась наружу. Ещё по дороге в Саратов Чернышевский «очень опасался за разговоры о деликатных предметах (религии, правительстве и т. д.)». «Папенька ни о чём не заговаривает, что мне весьма, весьма нравится, весьма, весьма», – с удовлетворением записывал он в саратовском дневнике в свой день рождения 12 июля (I, 385).

Уезжая из Саратова, Чернышевский, растрогавшись сценой прощания, готов был корить себя за «подлость, бесчувственность» по отношению к родителям. Он тотчас решил хлопотать о месте в Саратовской гимназии. Действительно, в Казани он неоднократно заходил в канцелярию учебного округа, но никого из начальства на месте не оказывалось, и он, не подав просьбы,[511] уехал в Петербург (I, 387–388). О том, что в дороге Чернышевский «был сначала невесел», писал в дневнике и А. Н. Пыпин, сопровождавший его в столицу.[512]

Во время пути Николай передавал Пыпину подробности об университете и профессорах, у которых тому предстояло учиться.

На два дня остановились в Нижнем Новгороде у М. И. Михайлова. «Он в самом деле порядочный человек», – писал Чернышевский о нём в дневнике по приезде в Петербург. У Пыпина находим больше подробностей об этом визите. Помимо воспоминаний Михайлова о петербургской жизни и об эротической её части, говорили «об университете, и о своих знакомых, товарищах, профессорах, обо всём. Наконец, разумеется, дошло и до политики: здесь опять толки». О содержании политических бесед семнадцатилетний Пыпин, которого больше интересовали литературные вопросы, ничего не сообщает. Но словом «разумеется» он лучше всего характеризует участников беседы: политические темы для них были обязательными, о литературе говорили только потом.

В ту встречу Михайлов читал гостям комедии «Тётушка», «Дежурство» и первую главу «из тогда ещё не оконченного романа или повести „Адам Адамыч”».[513] По всей вероятности, некоторые произведения Чернышевский взял с собой с поручением передать их А. А. Краевскому. Так, в первом (сентябрьском) письме к Михайлову Чернышевский сообщал, что «Тётушка» «была прочитана на вечере у Введенского и очень понравилась», но, как ему «сказали у Введенского», не будет пропущена цензурой, и потому Чернышевский не стал отдавать пьесу в «Отечественные записки».[514] В том же письме упомянуты ещё произведения Михайлова: перевод «Фауста»,[515] «Дневник уездной барышни»[516] и «Полково» (XIV, 208–209). В следующей корреспонденции (23 декабря) говорится об «Адаме Адамыче» и переводе Михайловым драмы Лессинга «Miss Sara Sampson» (XIV, 212).

В Москве путешественники побывали у Александры Григорьевны Клиентовой, и именно в эту встречу Чернышевский, увлечённый чуткой и внимательной собеседницей, пообещал посвятить ей первое, что напечатает (I, 389). Всю дорогу до столицы Николай «то рассказывал что-нибудь, то читал стихи, то опять начинал софизмировать». Посмеивались над попутчиками, «многие из которых, – писал Пыпин, – были субъекты очень любопытные, для которых нужно только Гоголя или кого-нибудь другого в его роде; Диккенс прекрасно бы обрисовал их». Пыпин смотрел в ту пору и на жизнь и на литературу глазами Чернышевского.

В Петербург прибыли 11 августа. Три дня спустя Чернышевский подал прошение в штаб военно-учебных заведений.[517] Однако чтение пробной лекции, обязательной для вновь вступающих на преподавательскую должность, назначили только на 13 сентября.

На лекции присутствовали начальник учебного отделения штаба бывший профессор Московского университета К. Д. Кавелин, а также, по иронической характеристике Чернышевского, «тузы русского языка» В. Т. Плаксин, М. Б. Чистяков, Комаров. Всего было около 20 человек. Отчёт самого Чернышевского о пробной лекции, которую пришлось «читать изустно», сохранился в двух вариантах: в его дневнике и в письме к Михайлову. Особых разночтений они не содержат, разве только в письме весь рассказ в большой степени окрашен в иронические тона. На лекции Чернышевский вёл себя довольно дерзко. Одному из оппонентов, утверждавшему, что в русском языке стремление к бессоюзию не проявляется сильнее, чем в других европейских языках, он, например, предложил «сосчитать союзы на русском и немецком страницы одного объема, в переводе главы из Евангелия» (I, 394). Ответ на вопрос из словесности «приправил именами Ледрю Роллена, Кобдена, О’Коннеля; едва ли даже и до Прудона не доходило дело; только Бинбахерова <Фейербаха> имени не произносил, хотя с начала до конца проникнут был его духом». Вторая часть приготовленной лекции была «пересыпана гимнами» Ж. Санд, Диккенсу, Гейне и Гоголю. Но его остановили и «к счастью, дело до этого не дошло» (XIV, 206), т. е. «гимны» не были произнесены. Действительно, «к счастью», потому что иначе он сильно рисковал: в ту пору благонамеренность являлась едва ли не главным основанием для успешного продвижения по службе.

Пробная лекция прошла успешно. «Кавелин остался им очень доволен и сделал о нём прекрасный отзыв», – сообщал А. Н. Пыпин своему приятелю Д. Л. Мордовцеву.[518] Но места преподавателя Чернышевский не получил: поздно назначили пробную лекцию, все вакансии оказались занятыми (XIV, 208). Ему предложили лишь должность репетитора во 2-м кадетском корпусе – 15 часов уроков словесности и грамматики, и, за неимением другого, Чернышевский согласился. Его имя встречается в официальных «Списках гг. офицеров, чиновников и учителей 2-го кадетского корпуса» 16 ноября 1850 г., 12 января и 1 февраля 1851 г.[519] Неожиданно еще 18 сентября ему сообщили, что к попечителю петербургскому пришла бумага по поводу места в Саратове. Он «был ошеломлён» новостью и решил не ехать в Саратов, поставив перед попечителем ряд условий, на которые тот, казалось, не пойдет: «у меня нет денег ехать и потом не должен подвергаться экзамену» (I, 396). Более двух месяцев Чернышевский колебался и не шёл за ответом из Казани. И в тот день, когда он решился-таки пойти, пришла бумага: Молоствов, перед которым ещё раньше хлопотал сам Мусин-Пушкин, принял условия Чернышевского, место старшего учителя русской словесности в Саратовской гимназии закреплялось за ним. Неожиданно поставленный в жёсткие условия альтернативы, Чернышевский был вынужден дать согласие на Саратов. Несколькими днями позже, размышляя о столь резко и непредвиденно повернувшихся событиях, Чернышевский попытался обосновать сделанный им выбор. Вся аргументация состояла из четырех пунктов. 1. Свободного времени, как он надеялся вначале, практически не оставалось, одолевали «чужие дела, от которых вовек не освободишься»: постоянные мелкие поручения профессора И. И. Срезневского, занятия с И. И. Введенским, который решил готовиться к магистерским экзаменам для получения кафедры в университете,[520] поиски дополнительных уроков для заработка «и т. д., и т. д. до бесконечности, так что, когда придёшь домой, то чувствуешь себя усталым и большую часть того времени, как бываешь дома, только спишь». 2. «Мерзкость» полученного во 2-м кадетском корпусе места, «весьма дурно сидят мальчики». 3. Многих из влиятельных особ отпугивает его молодость. Один, например, сказал Введенскому: «Как же можно такого молодого человека, который сам не старше своих учеников». А через год-два он будет «уже степенным человеком». 4. «Совестно обманывать своих», которым обещал приехать в Саратов «с радостью», если попечитель примет его условия.

Эти соображения успокаивали, объясняли, оправдывали. И всё же мысль о службе в глухой провинции оставалась тягостной. «Когда был в Саратове, жалко было расстаться со своими, а как приехал в Петербург да обжился в нём несколько, так жаль стало расстаться с ним, потому что, как бы то ни было, все надежды в нём, всякое исполнение желаний от него и в нём. – Да, страшное дело эта мерзкая централизация, которая делает, что Петербург решительно втягивает в себя, как водоворот, всю жизнь нашу! Вне его нет надежд, вне его нет движения ни в чинах, ни в местах, ни в умственном и политическом мире» (I, 397).

Материалы-свидетельства, исходившие от самого Чернышевского, существенно уточняют заявление А. Н. Пыпина, будто его брат уехал в Саратов «для того, конечно, чтобы доставить удовольствие своим родителям».[521]

Уезжая из Петербурга, Чернышевский знал, что разлука со столицей не продлится более двух лет. Он твёрдо верил в своё будущее, которое рисовалось ему в виде научной или литературно-публицистической деятельности. Литературная работа, как это Чернышевский прекрасно понимал, не могла протекать в ту пору сколько-нибудь свободно: настолько резко расходилось его мировоззрение с официальной идеологией. «С самого февраля 1848 года и до настоящей минуты, – писал Чернышевский Михайлову 15 мая 1850 г., – всё более и более вовлекаюсь в политику и всё твёрже и твёрже делаюсь в ультрасоциалистическом образе мыслей». Главными «предметами поклонения» называет он Л. Блана, Прудона, Фейербаха (XIV, 198). При тогдашней цензуре, свирепствовавшей «в степени невероятной и непостижимой» (там же), публицист с такими политическими убеждениями не мог бы напечатать и строки. Чтобы дать Михайлову хоть какое-нибудь представление о действиях блюстителей печати, Чернышевский приводит следующее признание цензора Н. В. Елагина: «Что я вычеркнул, за то я не боюсь, а что пропустил, то мне во сне снится; по мне хоть вся литература пропадай, лишь бы я остался на месте» (XIV, 209). «Да, тяжёлое теперь время для литературы», – пишет Чернышевский, советуя Михайлову, произведения которого сразу же встретили цензурные затруднения, прислать «такое, где бы не говорилось ни о Боге, ни о чёрте, ни о царе, ни мужиках (все эти вещи – не цензурные вещи), где бы, наконец, не было никаких следов чего-нибудь ж-зандовского, вольтеровского (которым обилует Ваша «Тётушка»), григоровичевского, искандеровского и т. д.» (XIV, 209).

В обстановке политического мракобесия перспектива научных филологических изысканий кажется Чернышевскому более реальной, и он именно с филологией связывает свои ближайшие жизненные планы. Между тем его друзья угадывают в нём выдающегося литературного деятеля. «Это человек замечательный, он, может быть, превзойдет Белинского», – говорил о нём проницательный И. И. Введенский.[522] Тому же Введенскому, стоявшему в ряду передовых высокообразованных деятелей 1840-х годов, принадлежит характеристика Чернышевского, подводящая итоги университетского периода его жизни: «Он, несмотря на свои какие-нибудь двадцать три – двадцать четыре года, успел уже овладеть такой массой разносторонних познаний вообще, а по философии, истории, литературе и филологии в особенности, какую за редкость встретить в другом патентованном учёном… Да-с, так что, беседуя с ним, поверите ли, право, не знаешь, чему дивиться, начитанности ли, массе ли сведений, в которых он умел солиднейшим образом разобраться, или широте, проницательности и живости его ума… Замечательно организованная голова! Смело можно предсказать, что этот даровитый человек должен в будущем занять видное место в нашей литературе».[523]

Увольнение из корпуса состоялось 10 марта 1851 г.[524]

Глава четвертая. Учитель гимназии

16. Приезд в Саратов

Старшим учителем русской словесности в IV–VII классах Саратовской гимназии Чернышевский числился официально с 6 января 1851 г.[525] по 10 сентября 1853 г. Однако фактически он вёл уроки со второй половины апреля 1851 г. до начала мая 1853 г. «Приедем мы, – писал он родителям из Симбирска 29 марта, – может быть, 3, а скорее 4 или 5 апреля» (XIV, 217). В родительский дом он прибыл с дорожным спутником Д. И. Минаевым, с которым «всё рассуждали между собою о коммунизме, волнениях в Западной Европе, революции, религии (я в духе Штрауса и Фейербаха)» (I, 402).

Гимназия размещалась в здании, приобретённом в 1817 г. у губернатора А. Д. Панчулидзева. Обгоревший после пожара 1811 г.[526] дом был наскоро приспособлен под учебное заведение. «Время его постройки неизвестно. Оно так ветхо, что многое сгнило и близко к разрушению, а в нижнем этаже дома, где живут пансионеры, и во флигеле из-под стен проникают сырость и холод», – писал член главного управления училищ Постельс, посетивший гимназию с инспекторскими целями в 1862 г.,[527] через десять лет после отъезда из Саратова Чернышевского. А вот свидетельство учителя истории М. Лакомте, который начал службу в гимназии в 1855 г.: «Помещение гимназии с пансионом и для того времени было ветхо, стёрто, загрязнено <…> С первого раза гимназия делала такое впечатление, что здесь мало думают о педагогике вообще, а тем более о гигиенических и санитарных условиях жизни заведения».[528]

Своими первыми впечатлениями Чернышевский поделился с М. И. Михайловым в письме от 28 мая 1851 г.: «Воспитанники в гимназии есть довольно развитые. Я по мере сил тоже буду содействовать развитию тех, кто сам ещё не дошёл до того, чтоб походить на порядочного молодого человека. Учителя – смех и горе, если смотреть с той точки зрения, с какой следует смотреть на людей, все-таки потёршихся в университете – или позабыли всё, кроме школьных своих тетрадок, или никогда и не имели понятия ни о чём. Разве, разве один есть сколько-нибудь развитой из них. А то все в состоянии младенческой невинности, подобные Адаму до вкушения от древа познания добра и зла. Вы понимаете, что я поставляю условием того, чтоб называться развитым человеком. Они и не слыхивали ни о чём, кроме Филаретова катехизиса, свода законов и «Московских ведомостей» – православие, самодержавие, народность. А ведь трое из них молодые люди, и один ещё немец. Директор – страшный реакционер, обскурантист и абсолютист. Впрочем – и это-то хуже всего – кое-что читал и не совсем малоумен, как обыкновенно бывают директоры. Инспектор – единственный порядочный человек – образованный и имеющий обо многом понятие, особенно по своей части, т. е. учебной и учёной, со многими светлыми понятиями» (XIV, 217–218).

Цитируемое письмо – единственное развёрнутое высказывание Чернышевского о гимназии, её учениках и учителях. Именно поэтому важно обстоятельно прокомментировать его. Исчерпывающие сведения о сослуживцах Чернышевского дают документы местного архива. В «Списке чиновников Саратовской дирекции училищ» за 1851 г. отмечены: почетный попечитель гимназии Ю. М. Кайсаров, директор А. А. Мейер, инспектор Э.X. Ангерманн, законоучитель П. Н. Смирнов; старшие учителя: греческого языка И. Ф. Синайский, математики и физики С. А. Колесников, истории Е. И. Ломтев, законоведения А. Я. Шабловский, математики в низших классах П. Я. Ефремов, словесности Н. Г. Чернышевский, латинского языка К. В. Бауэр; младшие учителя: русской грамматики Н. Д. Ермаков, немецкого языка К. А. Гааг, рисования, черчения и чистописания А. С. Годин; надзиратель за вольноопределяющимися учениками И. М. Белавин, письмоводитель И. В. Виноградов, писец В. Ф. Салтовский. В пансионе при гимназии служили лекарь А. Д. Малаховский, 1-й надзиратель Ф. И. Энгель, эконом И. Т. Антропов. Вакантными оставались места младших учителей географии и французского языка, бухгалтера и двух надзирателей в пансионе.[529] Этот список составлен 4 октября 1851 г. Чернышевский же приступил к занятиям в апреле. За эти полгода в преподавательском составе произошли следующие изменения. 31 июля на место старшего учителя истории Н. Немолотышева прибыл Е. И. Ломтев.[530] Учитель французского языка Николай фон Вульфорт 7 июня перемещён на такую же должность во Владимирскую гимназию.[531] Должность учителя географии оставалась незанятой весь год.[532]

Таким образом, устанавливаются фамилии учителей, с которыми Чернышевский служил с апреля по октябрь 1851 г. В письме к Михайлову Чернышевский, говоря о трёх молодых учителях, имел в виду, вероятно, выпускников Казанского университета Н. Немолотышева, П. Я. Ефремова и К. Бауэра, окончившего Петербургский Главный педагогический институт.[533] Н. Г. Немолотышев припоминается его современникам малосведущим преподавателем, не строгим, но грубым.[534] О латинисте Карле Бауэре М. Лакомте сообщал как о человеке честном, правдивом, но преподавателе – недалёком, заботящемся прежде всего об уяснении учениками грамматических правил, а не смысла латинских предложений. В П. Я. Ефремове «не было самостоятельности, собственного домека, распорядительности».[535]

Ко времени вступления Чернышевского в должность и в последующие месяцы состав преподавателей почти наполовину обновился. И. А. Воронов, ученик Чернышевского в гимназии, вспоминал, что ещё при Чернышевском «старики-педагоги, окостеневшие в невежественном понимании образовательного и воспитательного значения юношества, стали мало-помалу замещаться достойною, знающею и образованною молодежью, вполне способною исполнять тяжёлую миссию просвещать молодое поколение».[536] Впрочем, коренного улучшения в преподавании не произошло. «Хотя состав учителей при Николае Гавриловиче изменился много к лучшему, – отмечал Ф. В. Духовников, – но большинство из них вело и держало себя с учениками подобно прежним учителям».[537]

Изменения в преподавательском составе совпадают по времени с назначением нового директора училищ. 13 февраля 1851 г. (за полтора месяца до приезда Чернышевского) им стал Алексей Андреевич Мейер. Из формулярного списка о службе видно, что в 1835 г. он окончил курс в Казанском университете со степенью кандидата. Служебную карьеру начал учителем истории и статистики в Пензенской гимназии, дослужился до исправляющего должность директора училищ Пензенской губернии (с 12 августа 1848 г.), после чего был переведён в Саратов.[538]

По сравнению со своим предшественником В. А. Лубкиным, Мейер оказался более жёстким администратором и распорядителем, более педантичным в требованиях. Современники единодушно рисуют его сухим, бессердечным человеком, типичным служакой николаевских времён. Он по-начальнически свысока относился к коллегам, к ученикам, требуя прежде всего соблюдения формальностей. Он «был и хотел быть только начальником, которому все должны были безусловно подчиняться».[539]

Особенно педантичным Мейер был в экономических делах, стараясь, по-видимому, разрушить укрепившееся за его предшественниками название растратчиков. Так, в 1823 г. первый директор А. Н. Ченыкаев присвоил из казны 2 тыс. рублей. Через десять лет (15 декабря 1833 г.) неожиданно умер директор гимназии А. С. Пономарёв, а за день до его смерти ревизоры объявили о растрате 1660 рублей. Спустя ещё десятилетие (21 декабря 1843 г.) после исчезновения директора В. Ф. Гине обнаружилась недостача в 8153 рубля.[540] Не случайно окружное начальство обращало внимание прежде всего на финансовую сторону деятельности саратовского директора училищ, и в отчёте инспектора В. Ю. Антропова, ревизовавшего гимназию и училища в августе 1854 г., отмечалось, что Мейер «трёхлетним своим управлением Саратовскою дирекциею доказал и отличные способности и примерное усердие, что всё вместе возродило к гимназии надлежащее доверие общества».[541]

Почти одновременно с Мейером – 21 декабря 1850 г. – назначается новый инспектор училищ Эрих Христианович Ангерманн.[542] В воспоминаниях М. А. Лакомте он предстаёт умным, способным педагогом, умевшим поддержать в молодых учителях стремление к самообразованию. Подобным образом отзывался о нём и Чернышевский. Однако, замечает Лакомте, симпатией учителей и учеников инспектор не пользовался. Первые боялись его за доносы, вторые – за жестокое обращение.[543] В памяти современников сохранился следующий факт из биографии инспектора (он оставался в гимназии до 1857 г.): на гимназическом дворе он приказал установить бочку с водой и розгами и сёк учеников сам, иногда дважды в день.[544] При Ангерманне «гимназия превратилась в какую-то кордегардию, откуда то и дело слышались вопли и крики, – свидетельствовал ученик Чернышевского в гимназии М. А. Воронов, кончивший курс в 1855 г.[545]

Перемены в именных списках учителей в 1852 г. не были существенными. Почётным попечителем гимназии стал П. И. Богданов. Старший учитель законоведения А. Я. Шабловский переведён 3 декабря 1851 г. правителем канцелярии в VII округ путей сообщения.[546] На его место сначала определён кандидат Казанского университета Михаил Григорьевич Имменицкий,[547] а затем, 23 декабря 1852 г., 22-летний Александр Михайлович Полиновский.[548] Той же датой помечено начало службы в гимназии молодого учителя естественных наук Николая Яковлевича Волкова, выпускника Харьковского университета.[549] Младшим учителем географии назначен Е. А. Белов. Учителя французского языка по-прежнему не было. В декабре 1851 г. уволился И. Ф. Синайский, который поступил на службу по выборам дворянства.[550]

Об А. М. Полиновском – умном, способном, знающем своё дело учителе – вспоминал М. А. Лакомте, сожалевший, что тот вскоре оставил педагогическую деятельность. Молодой, живой, любивший пошутить Н. Я. Волков производил, по словам мемуариста, «приятное впечатление». Он «не без интереса относился к своему предмету», но сказывался недостаток общего образования и неспособность к серьезному, усидчивому труду.[551] Таковыми они – Полиновский и Волков – были, вероятно, и при Чернышевском.

Что касается М. Г. Имменицкого, прослужившего в гимназии около года, никакими другими сведениями, кроме приведённых выше, мы не располагаем.

Не менее существенным для биографии Чернышевского представляется также выяснение фамилий его учеников по гимназии.[552] В саратовском архиве хранится список учеников выпускного VII класса 1851 г.: Альманов Дмитрий, Бахметев Павел, Булатов Николай, Вакуров Василий, Галицкий-Чечелов Виктор, Козловский Феликс, Клаус Август, Митрофанов Александр, Сорокин Иван, Штерн Иван, Эргин Василий, Антонов Николай, Славницкий Иван.[553] Тут же приводятся полученные ими оценки. По русской словесности из тринадцати лишь трое (Бахметев, Вакуров, Сорокин) получили четыре балла, Штерн получил два балла, остальные – три. Сохранилось «Заключение» педагогического совета, подписанное также Чернышевским, к «Делу» приложены дублетные экземпляры аттестатов и свидетельств. Подпись Чернышевского стоит на аттестатах, выданных 11 июля Булатову, Сорокину, Бахметеву и на свидетельствах Вакурова, Галицкого-Чечелова, Эргина. На остальных документах, оформленных в августе, подписи Чернышевского нет.[554] Действительно, согласно рапорту о состоянии уездных училищ Саратовской губернии за август 1851 г., Чернышевский пропустил в этом месяце по болезни сорок часов.[555]

Учебная нагрузка Чернышевского составляла 12 уроков в неделю, по три урока в IV–VII классах. Один из трёх уроков в IV–V классах отводился на изучение славянского языка. В 1851/1852 учебном году он вёл дополнительно уроки французского языка в V классе, а в следующем году – в VII классе (три урока в неделю). Продолжительность урока – час с четвертью. В день гимназисты имели четыре урока с получасовым перерывом после первых двух. Таким образом занятия продолжались с 9 утра до половины третьего пополудни. Из сохранившегося экземпляра расписания учебных занятий в Саратовской гимназии за 1852/1853 учебный год видно, что Чернышевский располагал только одним свободным днем – вторником, самым загруженным была среда: в четверг – два урока, в остальные дни – по три урока.[556]

Преподавание русской словесности до Чернышевского велось в гимназии настолько неудовлетворительно, что директор и инспектор вынуждены были заявить об этом в официальном отчёте по итогам 1850/1851 учебного года. Предшественник Чернышевского Ф. П. Волков вёл свой предмет с 1827 г. и за 13 лет практики старался не выходить за пределы «Общей риторики» (1818) и «Частной риторики» (1832) Н. Кошанского. По воспоминаниям его бывшего ученика В. И. Дурасова, Волков «предмет свой знал хорошо, но принадлежал, что очень естественно, к отжившей псевдоклассической школе <…> О Пушкине отзывался, как о писателе, тратившем свой талант на „пустяки”. Лермонтова называл просто мальчишкою-забиякою, а Гоголя – писателем грязным и циничным. О Тургеневе, Некрасове, Гончарове <…> мы ничего не слышали с учительской кафедры. Статьи Белинского были до поры до времени совершенно нам неизвестны».[557] Пристрастие учителя к классической литературе и отрицание современной пришлось по вкусу очень немногим его воспитанникам. В частности, поэт и переводчик Э. И. Губер вышел из его школы. В стихотворениях Губера современники находили «ум и образованность», «хорошо обработанный стих», и «признаемся, – писал Белинский в 1845 г., – очень мало заметили поэтического таланта, чтоб не сказать, – совсем не заметили его».[558] Педагогические привязанности Волкова разделял временно заменявший его И. Ф. Синайский, который также слепо следовал учебнику Кошанского. «Что мне ваши Лермонтовы, Пушкины – болваны, дрянь, – говорил он ученикам. – Вот Софокл, Аристофан, Хемницер, Капнист, – вот это писатели, этих советую читать».[559]

Бывший учитель словесности «считал достаточным, – писали в отчете Мейер и Ангерманн, – чтобы познания учеников ограничивались одним только изучением учебников риторики и пиитики. Для прочтения „Риторики” Кошанского не много нужно времени и труда; следовательно, г. преподавателю предстоит полная возможность познакомить учащихся с образцами лучших наших писателей и критическим разбором их творений. Из русской литературы успехи учеников седьмого класса средственны. Руководство, употребляемое при преподавании, кратко, и с биографиями и образцами творений писателей, упоминаемых в истории литературы, ученики не знакомы».[560]

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что критика учителя исходит не от ревизора, не извне, а от самой дирекции, изнутри – случай, отнюдь не часто встречающийся в официальных летописях гимназий той эпохи. Подобный критицизм обязывал к выполнению намеченной программы преподавания словесности и как бы выражал твёрдую уверенность в осуществимости преобразований. Перед нами чётко сформулированная программа, которую, как позволяют судить источники, последовательно осуществлял Чернышевский. И не будет казаться натяжкой предположение, что Чернышевский был по крайней мере соавтором (если не автором) вписанных в отчёт строк о необходимости предоставить преподавателю «полную возможность познакомить учащихся с образцами лучших наших писателей и критическим разбором их творений». Намерение Чернышевского существенно изменить содержание и методику преподавания русской словесности было поддержано, вероятно, одним Ангерманном. Иначе трудно объяснить исходящую от Чернышевского характеристику его как человека «со многими светлыми понятиями», «особенно по своей части, т. е. учебной и учёной». Мейер пока просто не вмешивался, его подпись под отчётом – простая формальность. Пройдет немного времени, и директор, «страшный реакционер, обскурантист и абсолютист», поймет подлинное звучание на первый взгляд непредосудительно звучащих строк об образцах «лучших наших писателей» и «критических разборах».

Свои уроки словесности Чернышевский начал с того, что об учебнике Кошанского, который всем опротивел, вспоминали впоследствии гимназисты, даже и не упомянул. Вместо учебника он стал читать сочинения Жуковского, Лермонтова, Пушкина «и критически разбирать их». Мемуаристы вспоминают чтение и разборы «Рустема и Зораба» Жуковского, «Ревизора» и «Записок сумасшедшего» Гоголя, «Обыкновенной истории» Гончарова. Настолько это было ново, необычно, так непохоже на манеру преподавания других словесников, что ученики, сразу же увлекшись мощным содержанием отечественной литературы, очень быстро забыли свои первые, нелестные для нового учителя впечатления, вызванные его «тихим пискливым голосом», бледным лицом, близорукостью, сутуловатостью, неловкими манерами. Он не садился на учительское место, к ученикам обращался на «вы», беседовал с ними как равный с равными, прекратил бессмысленную зубрежку, добивался понимания предмета, перестал спрашивать уроки и ставил оценки по результатам диспутов, которые постоянно устраивал. «Но что в особенности нас поразило, – рассказывает один из учеников Чернышевского, – то это его живая, понятная нам речь и затем его уважение к нашей личности, которая подвергалась всевозможным унижениям со стороны нашего начальства и учителей. Мы не понимали и не могли даже представить подобного отношения учителя к ученикам, почему мы стеснялись и даже дичились нового учителя; не могли говорить и отвечать на его вопросы как следует, и только что начали было сваиваться с его приемами преподавания, как окончили курс. Следующие за нами ученики были счастливее нас в этом отношении».[561] Мешавшие слушать интересные объяснения вызывали осуждение в глазах товарищей и название невежд и очень скоро прекращали свои проделки. Вот гимназист бросил в товарища комком бумажки. «Что вы, Егоров, бросаете бумажками? – сказал Николай Гаврилович. – Я на вашем месте пустил бы в него камнем. Да-с. А вы как думаете?» Мальчик очень сконфузился и с тех пор при Николае Гавриловиче не решался шалить в классе. Ученик Пасхалов[562] зачитался на уроке иллюстрированным журналом и громко смеялся. Другой учитель непременно расправился бы с учеником, но Николай Гаврилович ограничился лишь мягким внушением. «Мы два раза замечали вам, – обратился он к Пасхалову от лица всех учеников, – чтобы вы не мешали нашей беседе, но вы не обратили на это никакого внимания. Мы теперь вынуждены и имеем право просить вас, чтобы вы не беспокоили нас, уйти из класса и делать то, что вы желаете, если наша беседа вам не нравится».[563] Замечание учителя, который никого не наказывал, действовало сильнее любой расправы.

Благотворное нравственное влияние «этого умного гуманного человека» распространилось не только на учеников. «Учитель греческого языка, – вспоминает современник, – перестал бранить Лермонтова и Пушкина», учитель истории, уверявший прежде, что в Риме ездили на оленях, «отказался от римских оленей и, кроме того, начал спрашивать хронологию различных исторических дат», «математики, прежде занятые разговорами о различных пирушках и попойках, в которых принимали живейшее участие, тоже бросились в науку, стараясь отыскать „квадратуру круга”, и, может быть, нашли бы, если бы отъезд учителя не вывел их опять на житейскую дорогу».[564] «Резко изменились жестокие нравы учителей: перестали бить учеников», – свидетельствовал Г. Шапошников.[565] Оставшемуся без жалования преподавателю уездного училища П. Г. Плешивцеву[566] оказал денежную помощь. Общества учителей низших учебных заведений не чуждался, с учениками и учителями держался одинаково ровно, не заносчиво, открыто высказывался против «экзекуций». «Этот педагог был первою восходящею звездою в сумерках, царивших в педагогическом персонале гимназии; с его приездом началось веяние нового духа».[567]

О содержании уроков Чернышевского и характере педагогических приёмов можно судить по составленной им части «Грамматики». Рукопись «Грамматики» датируется исследователями 1854–1855 гг., то есть временем педагогической деятельности Чернышевского во 2-м кадетском корпусе в Петербурге. М. Н. Чернышевский же предположительно относил её к саратовским годам (XVI, 703). Так или иначе разделы задуманного Чернышевским учебника написаны, несомненно, на основе педагогического опыта в Саратовской гимназии и вполне поэтому могут служить источником для освещения его биографии саратовского периода.

Рукопись эта сохранилась не полностью, замысел Чернышевского создать объемистый учебник остался, вероятно, нереализованным. Но и сохранившиеся страницы дают значительный материал для суждений о методах преподавания им русского языка.

Разбор грамматических форм осуществлён автором на текстах Пушкина («Пир Петра Великого»), Лермонтова («Три пальмы») и Гоголя («Вий»). Тесным увязыванием уроков русского языка и словесности автор «Грамматики» добивался более глубокого прочтения художественного текста и на этой основе сознательного усвоения изучаемого грамматического правила. Предлагая ученикам материал для разбора, Чернышевский постоянно напоминает им о содержательной стороне извлечённых из поэтического контекста фраз. Так, основная мысль стихотворения Пушкина заключена в благоговении поэта перед Петром Великим, для которого «прощать и миловать подданных было величайшим счастьем» (XVI, 321). Стихотворение Лермонтова, объясняет учитель, «прекрасно не только потому, что очень хорошо написано, но ещё больше потому, что смысл его благороден и трогателен». Прекрасные пальмы срублены путниками ночью и сожжены, деревья погибли, подарив людям тепло и защиту от диких зверей. Но не век же было расти и цвести им, смерти не избежит никто, «так не лучше ли умереть для пользы людей, нежели бесполезно?» (XVI, 324) – подобные выводы приобретали огромное воспитательное значение, и, занимаясь грамматическим анатомированием текста, Чернышевский старался сохранить поэтическую идею в её богатстве и силе нравственного воздействия.

Предлагая отрывок с описанием киевских бурсаков из гоголевского «Вия», Чернышевский приглашает глубже вникнуть в комически изображённые стороны бурсацкого быта. «Смешные черты и особенности бурсы наводят вас на мысли вовсе не смешные, а, напротив, очень серьезные и даже печальные», и человеку с добрым сердцем надобно помочь бурсаку, «потому что он несчастен». Разговор о Гоголе Чернышевский завершает следующим образом: «Кстати, об жалких и смешных людях; знаете ли вы, кто такой Акакий Акакиевич? или нет, постарайтесь сами прочитать или попросите учителя вам прочесть рассказ Гоголя „Шинель”, это очень смешно, а когда прочитаете весь рассказ до конца, тогда… ну, тогда вы сами увидите, будет ли у вас охота подшучивать над Акакием Акакиевичем, как подшучивали его молодые сослуживцы, и кричать на него, как кричало одно „значительное лицо”» (XVI, 327, 328). Переход от «Вия» к «Шинели» характерен для Чернышевского-педагога. Ему важно обратить внимание питомцев на социальное звучание гоголевского творчества, заставить поразмышлять над царящими в жизни несправедливостями. По убеждению Чернышевского, высказанному в написанной для юношества биографии Пушкина (СПб., 1855), литература – самое сильное из средств распространения образованности, а «образованным человеком называется тот, кто приобрёл много знаний и, кроме того, привык быстро и верно соображать, что хорошо и что дурно, что справедливо и что несправедливо, или, как выражаются одним словом, привык „мыслить”» (III, 311). Подбор произведений для «Грамматики» осуществлён в строгой последовательности. Не лишённые отвлеченности пушкинские изображения Петра Великого, счастливого сознанием своих гуманных решений, и лермонтовские идеи жертвенности во имя любви к людям переведены в мир конкретной живой действительности, населённой несчастными гоголевскими бурсаками и бедными Акакиями Акакиевичами с кричащими на них «значительными лицами».

Учительские объяснения новых грамматических категорий ведутся ненавязчиво, без сухой назидательности и натаскивания, автоматически предполагающих зубрежку. «Кстати, не подарить ли вам, на прощание с 3-м уроком, – пишет Чернышевский, – еще новое словечко? Слова, не употребительные в житейском разговоре, но необходимые для того, чтоб объяснять правила какой-нибудь науки, называются терминами. Стало быть, „предложение”, „союз”, „глагол”, „существительное” и проч. – грамматические термины» (XVI, 308). В другом месте автор объясняет учителям, что порою тонкости, которых немало в грамматике, бесполезны для ученика, «налегайте единственно на существенно важное, тогда только ученик будет не верхоглядом, не шарлатаном и не педантом» (XVI, 316).

Материалы «Грамматики» помогают представить педагогические правила и приёмы Чернышевского-учителя в их конкретности и существенных подробностях.

Летом 1851 г. Чернышевский составил «Программу риторики и теории прозы». Она была направлена на отзыв казанским начальством профессору Казанского университета К. К. Фойгту и после его одобрения напечатана в декабре 1851 г. в количестве 400 экземпляров и распространена в гимназиях округа. В мае следующего года её размножили (ещё 600 экземпляров). «Программа» соответствовала новому учебнику по теории словесности, введённому Министерством народного просвещения в 1851 г., и рекомендовалась окружным начальством в качестве основного руководства на экзаменах. Составленное Чернышевским пособие было рассчитано на первые два года обучения: риторики в IV классе и теории прозы в V классе.[568]

Существующий учебник и составленная по нему «Программа» значительно отличались от прежней «Риторики» Кошанского. Так, в разделе «Теория прозы» предусматривалось ознакомление учеников с выводами философских, исторических, юридических, политических и филологических наук, предписывалось изучение видов энциклопедий, периодических изданий, сочинений и способов изложения в их жанровом разнообразии (рассуждение, монография, лекция, путешествие; монологическое, диалогическое и эпистолярное изложение), сведений об историках, формах исторических повествований.

Содержание программы позволяет установить структуру учебника, по которому Чернышевскому приходилось вести уроки, однако судить по ней о его отношении к учебнику нельзя. По свидетельству мемуаристов, он постоянно выходил за пределы официальной программы, особое внимание уделяя освещению исторических фактов, не полагаясь на осведомлённость учителя-историка и проделывая непредусмотренные учебниками экскурсы в историю.[569] Увлекшись однажды объяснением политической борьбы во Франции, он, ко всеобщему восторгу учеников, нарисовал план заседаний Конвента с указанием мест, занимаемых членами каждой из партий. Вскоре после этого «по городу прошли толки, что Чернышевский проповедует революцию».[570] «Крепостное право, суд, воспитание, религия, политические и естественные науки и т. п. темы, о которых было запрещено рассуждать даже в печати, – писал Ф. В. Духовников, – были предметами бесед его с учениками не только в классе, но и вне его».[571] Опираясь на живые свидетельства, Ф. В. Духовников передал редактору «Русской старины» М. И. Семевскому в 1891 г. следующие сведения, не включённые в мемуарные очерки о Чернышевском. «Н. Г. беседовал в классе с учениками и читал им много такого, о чём не следовало бы сообщать. Так он читал в классе „Запутанное дело” Щедрина, известное письмо Белинского к Гоголю, „Деревню” Пушкина и др., сопровождая чтение своими комментариями».[572] Чернышевский, как это подтверждают источники, очень серьёзно смотрел на проблему воспитания юношества и приложил немало сил для «развития тех, – он писал об этом в цитированном выше письме к Михайлову, – кто сам ещё не дошёл до того, чтобы походить на порядочного молодого человека».

На первых порах гимназическое начальство не препятствовало ему в его педагогических новациях. Благодаря составленной Чернышевским «Программе риторики и теории прозы» Саратовская гимназия чаще, чем обычно, фигурировала в официальной переписке округа, и её дирекция дождалась, наконец, начальственного благоволения. В отчёте, составленном по результатам экзаменов в июне 1852 г., директор и инспектор гимназии расточали в адрес Чернышевского самые лестные эпитеты. «Можно сказать, что учитель Чернышевский, – докладывали они попечителю округа, – употреблял все усилия исправить прежние недостатки» (имелись в виду, конечно, недостатки преподавания Ф. П. Волкова), «ответы учеников были очень отчётливы, видно было, что учёный преподаватель преимущественно старался научить их уметь отличить лучшее в сочинениях и, знакомя с классическими образцами словесных произведений во всех родах поэзии и прозы, сделать им известным писателя не по имени только, а по самим его произведениям и, тем по возможности образовавши его вкус, пробудить собственное стремление к изучению всего лучшего и самоусовершенствованию». Правда, знания учеников в славянском языке «не так удовлетворительны», потому что учитель «употребил большую часть усердия и деятельности» на преподавание словесности, но «при хороших его познаниях в славянском языке исправит и этот недостаток». «Учитель Чернышевский, – писали его начальники в заключение, – при знании своего предмета и усердии умел внушить ученикам любовь и уважение к предмету; ему можно сделать замечание за то, что много доверяет внимательности учеников в классах и прилежанию вне их».[573] В общем годовом отчёте за тот же год читаем: «Из чиновников и преподавателей дирекции по усердию своему, способностям и успехам преподавания заслуживают внимания начальства в гимназии: законоучитель священник Смирнов, старшие учители: Бауер, Ефремов, Колесников и Чернышевский».[574]

Почти все мемуаристы говорят о натянутых отношениях между Чернышевским и директором. Как видно из документов, до 1852 г. включительно Мейер не питал особой неприязни к учителю словесности. Поэтому сообщаемые современниками факты следует отнести к 1852/1853 учебному году, проведённому Чернышевским в гимназии не полностью. Документы также свидетельствуют: с 1853 г. отношение директора к нему переменилось. «Успехи в русской словесности, – докладывал Мейер на этот раз, – гораздо ниже, нежели в прошлом году; на это имели влияние долгая болезнь Чернышевского и его отъезд <…> Болезнь Чернышевского имела большое влияние и на практические занятия учеников, и на скудность наших литературных бесед, и на несвоевременное их исполнение».[575] На первый взгляд болезнь учителя – причина объективная, снимающая мысль о несложившихся отношениях. И архивные документы как будто подтверждают директорскую версию: в 1852 г. Чернышевским пропущено по болезни в августе – 2, в октябре – 3, в ноябре – 3, в декабре – 4 урока,[576] а в 1853 г. в январе – 22, в феврале – 12, в марте – 10 занятий.[577] Однако в августе 1851 г. Чернышевский пропустил по болезни 40 часов, и это обстоятельство ни разу не было использовано против учителя. Ссылка на болезнь служила в 1853 г. скорее всего прикрытием существенных разногласий между директором-«абсолютистом» и учителем, проповедующим вольнолюбивые идеи. Поначалу, как об этом можно судить по воспоминаниям бывших гимназистов, Мейер не обращал внимания на взгляды учителя словесности и не вмешивался в содержание его уроков. Но Чернышевский едва ли не демонстративно пренебрегал многими формальностями: не спрашивал уроков, не ставил оценок в журнал, а если ставил, то не чернилами, а карандашом, на требование инспектора писать отметки чернилами ответил, что «от этого знания учеников не прибавятся», – всего этого чиновник-службист Мейер простить не мог. Он стал чаще бывать на уроках Чернышевского и очень скоро понял, какая словесность преподносится ученикам: Чернышевский и при директоре «не стеснялся высказывать свои взгляды».[578] Николай Гаврилович противодействовал контролю, прибегая к различным остроумным уловкам. Посещения Мейером уроков прекратились после одного случая, запомнившегося современникам. Чернышевский, читая что-то с увлечением ученикам, не прервал чтения после появления начальника и последовавшего требования спросить заданный урок. Директор бросился к журналу и, не увидев ни одной отметки за целый месяц, «пришёл в ужас от этого» и «начальническим тоном» приказал исполнить требование, а учитель хладнокровно продолжал читать, будто происходящее не имело к нему отношения. «Раздосадованный и взбешённый», Мейер покинул класс, гимназисты разразились хохотом, а Николай Гаврилович не прерывал чтения, и урок продолжался.[579]

Мейер «в порыве гнева, – читаем у Ф. В. Духовникова, – невольно часто восклицал: „Какую свободу допускает у меня Чернышевский! Он говорил ученикам о вреде крепостного права. Это вольнодумство и вольтерьянство! В Камчатку упекут меня за него!”»[580] Разумеется, такое признание директор мог сделать только в учительской среде, и Ф. В. Духовников записал слова директора, по всей вероятности, от кого-то из сослуживцев Чернышевского. Для Мейера «образ мыслей» учителя словесности не составлял тайны, и дело рано или поздно должно было окончиться доносом.

Правда, Мейер к доносу не прибег. Только-только установившаяся репутация гимназии, честь мундира, боязнь навлечь на себя начальственный гнев за недавние похвалы неблагонадежному учителю – эти соображения могли остановить его, и он вызвал Чернышевского к себе для объяснения. В дневнике за март читаем: «14-го, суббота. Разговор с директором, который, по его мнению, поступил благородно, отказавшись доносить на меня в Казань. Конечно, благородно с его точки зрения. Я хотя не разделял её, но был растроган. Инспектор много смеялся нашей дружбе. Я не был бы в состоянии вести себя так раньше, когда не был уверен в своей силе и в том, что я не трус и не малодушен. Но теперь я был спокоен и мягок и просил его, а не требовал, чего раньше не мог сделать. Вообще я доволен собою в отношении этого: не уступил и не струсил, но был чрезвычайно мягок и даже нежен. После того, как пришёл из класса, я устал» (I, 553–554).

Чернышевский прекрасно понимал, что директор вовсе не о его будущем заботится, а о своей репутации. Он чувствовал своё нравственное превосходство и силу, не струсил, не смалодушничал, а спокойно и сдержанно попросил остаться в гимназии на некоторое время (по-видимому, так следует понимать подчёркнутое Чернышевским слово «просил»). Тем самым он показал своему врагу, что не боится его, что не бежит с поля боя, требуя немедленного увольнения. Нет, он уйдёт из гимназии, когда сам найдёт это нужным. Заключена «дружеская», по ироническому определению инспектора, сделка. Далась она Чернышевскому огромным напряжением душевных сил, он «устал». Но из этого первого своего столкновения с политическим противником он всё же вышел победителем и к тому же убедился, что в подобных критических ситуациях способен на необходимую выдержку и сообразительность: директор, конечно, растаял от его «мягкости» и «нежности», наивно полагая, что последнее слово за ним, начальником.

Мелькнула было мысль пойти на следующий день к Мейеру, «чтобы высказать ему, что я, – писал Чернышевский в дневнике, – оцениваю его поступки со мною, но теперь не буду, потому что недостаёт времени. Это можно будет высказать и пред отъездом и будет гораздо лучше» (I, 554) – пусть директор остаётся в неведении относительно истоков благородства его подчинённого: важно, чтобы Мейер не сделал донос в будущем.

В столкновении с Мейером нашла выражение тактика поведения Чернышевского с облечённым властью идейным противником. Эту тактику он использует впоследствии в борьбе с цензорами, жандармами и прочими власть предержащими.

17. Литературные беседы

В старших классах гимназисты обязаны были писать сочинения на предложенные преподавателем темы и зачитывать их в присутствии директора на общих ежемесячных диспутах, называемых «литературными беседами». При этом назначались три официальных оппонента и три защитника. Протокол вёл кто-либо из преподавателей, и затем сочинение отсылалось для отзыва в округ, который, таким образом, осуществлял строгий контроль за качеством преподавания русской словесности и «образом мыслей» преподавателей и их учеников.

Литературные беседы практиковались в гимназиях Казанского учебного округа с 1845 г., поэтому указания некоторых мемуаристов на введение литературных диспутов Чернышевским нужно признать неточными.[581] По всей вероятности, проводимые Чернышевским собрания запомнились современникам как его нововведение потому, что они существенно отличались от всех прежних. Опираясь на полученные от бывших учеников Саратовской гимназии сведения, Ф. В. Духовников ставил Чернышевскому в заслугу «правильную постановку дела литературных бесед»: он отстоял перед директором тематику ученических сочинений, добился, чтобы «ученики во время бесед были на равных отношениях к начальству и учителям, и тогда характер литературных бесед принял другое направление, полезное для дела».[582] По свидетельству М. А. Воронова, молодой учитель «восстал как против дурного обращения со взрослыми учениками, так равно и тем с философским или психологическим оттенком» («О благородстве души», «О воле», «О различии между рассудком и разумом, степени аналогии их между собою и слиянии в одном общем источнике – уме» и прочая, по выражению мемуариста, «чепуха») – в результате «беседы приняли живой, осмысленный характер, лишённый парений и коленопреклонений».[583] Подобная постановка литературных диспутов казалась делом неслыханным, необычным, выходящим за пределы привычных установлений, – в гимназии, где издавна господствовал «чисто бюрократический, – писал А. Н. Пыпин, учившийся здесь во второй половине 40-х годов, – скажу даже – полицейский элемент, подозрительность и недоверие ко всякой нравственной самостоятельности».[584]

Ориентация Чернышевского на темы из отечественной литературы и происшедшая вследствие этого резкая смена тематики сочинений документально подтверждаются архивными источниками. Из названий сочинений, посвящённых фольклору или разбору произведений русских писателей, в настоящее время восстановлены следующие: «О Фонвизине», «Взгляд на народные песни русских», «Разбор сочинений барона Дельвига», «Разбор романа „Евгений Онегин”», «Разбор „Повестей Белкина” Пушкина», «Разбор седьмого тома сочинений А. Пушкина», «Княжнин и его комедия „Несчастье от кареты”», «Краткий обзор литературной деятельности М. Ю. Лермонтова», «Крылов как баснописец», «Несколько слов о Кольцове». Из других сочинений, выполненных под руководством Чернышевского, следует отметить «Взгляд на историю Аристотелевой теории красноречия», «О введении действительности в роман и историю», «Взгляд на польскую литературу во время царствования дома Ягеллонов», «Поэзия и мифология скандинавов».[585]

Итак, Фонвизин, Княжнин, Крылов, Дельвиг, Пушкин, Лермонтов, Кольцов – вот перечень имён, введённых Чернышевским для литературных диспутов. Не обойдены и темы по фольклору, некоторые теоретические проблемы словесности, Тексты указанных сочинений неизвестны. Об их содержании можно судить лишь по официальным отзывам профессора Казанского университета Н. Н. Булича, назначенного попечителем округа постоянным рецензентом письменных работ учеников Саратовской гимназии.

В Саратов все указанные работы возвращены 23, 27, 31 марта, 4 и 28 апреля 1853 г.,[586] следовательно, Чернышевский успел до отъезда познакомиться с мнением начальства о большинстве сочинений своих воспитанников. Ещё в циркулярном письме в ноябре 1852 г. попечитель округа обратил внимание директора гимназии на несвоевременное доставление сочинений в округ, и Мейер в оправдание сослался на болезнь учителя. Чернышевский действительно не торопился отсылать работы на рецензию, чтобы, возможно, как можно дольше держать окружное начальство в неведении относительно внушаемых ученикам идей.[587] Окрик «значительного лица» не заставил себя ждать. В Саратовской гимназии «ускользает решительно из виду, – писал поддержанный попечителем учебного округа профессор Н. Н. Булич, – главное дело гимназического преподавания русской словесности – умение правильно выражаться и писать по возможности изящно на родном языке», «нужна грамматика и грамматика, практика в языке и слоге постоянная и неутомимая». Профессору нельзя отказать в проницательности. Чернышевский, действительно, главную цель преподавания словесности видел вовсе не в грамматике, не в схоластических упражнениях «красно и прилично выражаться». Чернышевский «практически знакомил учеников с классическими произведениями авторов, разбирая их влияние на общество и его развитие, и вообще способствовал к правильному уразумению духа и направления авторов в зависимости от исторических причин или событий», при этом он «умел развить охоту к чтению», учил «правильному пользованию источников».[588]

Вместо того чтобы заботиться о слоге, ученики «рассуждают, – писал профессор-рецензент, – необычайно умно и о философе Платоне, и об английском парламенте, и о Гизо, и о Пиле», «о политическом характере риторики Аристотеля и о содержании афинской жизни», делают извлечения из Гримма, ссылаются на Масуди и китайскую философию, тогда как сочинения Гримма, например, «писаны вовсе не для гимназистов; даже студентам рано их читать: они плод глубокой науки, который не всякому даётся легко» – «можно подумать, что это конференция Академии, а не литературные беседы в Саратовской гимназии». Подобная «пустая игра в великие имена чрезвычайно вредна для гимназического развития. Ученики перестанут уважать то, что уважается людьми, посвятившими себя науке». Учитель необдуманно даёт темы ученикам, «слишком превосходящие силы их», «литературные беседы с их всеобъемлющим содержанием становятся поэтому очень подозрительны».

«Вредно», «подозрительно» – вот и произнесены слова, приличествующие «значительному лицу». Остаётся сожалеть, что эта роль пришлась на долю профессора Н. Н. Булича, уже и в то время известного своими трудами в истории отечественной словесности. И без доноса Мейера казанское начальство увидело, кому доверено воспитание юношества в Саратове. Громкий окрик из учебного округа не достиг цели, поскольку в мае 1853 г. Чернышевский уехал из Саратова, но предостережение это, судя по силе его первых выражений, грозило очень скоро превратиться в карающее действие. Ссылаясь на пропуски Чернышевским занятий «по болезни», Мейер в цитированном выше отчёте 1853 г. писал о «скудности наших литературных бесед», то есть вполне соглашался с мнением своего начальства о содержании педагогической деятельности Чернышевского.

Между тем научные методы исследования, широко внедряемые Чернышевским в преподавание языка и словесности, дали благотворные результаты. Об этом можно судить по статье «О важности изучения народности вообще и в Саратовской губернии в особенности» А. Тихменева, одного из его учеников. Статья опубликована на страницах местной газеты в июле—сентябре 1853 г.[589] Характерны ссылки автора на научную литературу: сочинения В. Гумбольдта на немецком языке, «Славянская народопись» Шафарика (Прага, 1849), «Мысль об истории русского языка» И. Срезневского (СПб., 1850), публикации Ф. Буслаева в «Отечественных записках» (1852. № 11) и В. Даля в «Вестнике Географического общества» (1852, кн. 5) – источники, неоднократно упомянутые Чернышевским в его первых печатных трудах по русской филологии в 1854–1855 гг.

Влияние Чернышевского, несомненно, сказалось и на содержании этой статьи (А. Тихменев окончил гимназию в 1852 г.). Автор использует и пропагандирует историко-сравнительный метод в исследовании, который «отделяет в языке случайность от необходимости, уясняет законы его».[590] А. Тихменев исходит из убеждения, что «язык создан народом» и является «живым источником, в котором, как в чистейшем зеркале, отражаются все понятия и образ воззрений народа». «Прогресс в книжном языке, – утверждается в статье, – бывает только тогда, когда в нём замечается большое присутствие элемента народного. Не этот ли именно элемент заставляет восхищаться языком произведений Гоголя?»[591]

Статья готовилась к печати, вероятно, под непосредственным наблюдением Чернышевского. По крайней мере, летом 1853 г. в письме к Н. И. Костомарову в Саратов Чернышевский сообщал о приехавшем в Петербург Тихменеве (XIV, 905).[592]

Работу ученика Чернышевского можно рассматривать в числе заметных выступлений местных исследователей – сторонников передового историко-сравнительного метода изучения языка. Она напрочь опровергала опасения профессора Н. Н. Булича и бюрократические выводы попечителя В. П. Молоствова о характере проводимых Чернышевским литературных бесед.

А. Тихменев, Н. Турчанинов, который впоследствии познакомит Чернышевского с Добролюбовым, братья Вороновы и некоторые другие «ученики-земляки» составят в скором времени петербургский «кружок молодых людей», обосновавший «большую популярность Чернышевского» в студенческой среде.[593] Другие его ученики (например, И. Умнов, П. Зайцевский, Ю. Мосолов, С. Клаус, В. Найденов, Н. Шатилов, В. Михалевский) явились в последующие годы инициаторами оппозиционных студенческих выступлений в Казанском и Московском университетах.[594] Казанское окружное начальство первым, таким образом, обратило внимание на чреватые последствиями «вредные» и «подозрительные» отклонения в Саратовской гимназии от правил-инструкций в преподавании словесности и проведении литературных бесед.

Рецензии Булича на ученические сочинения помогают установить чрезвычайно важное для характеристики педагогической деятельности Чернышевского обстоятельство: пропаганду среди учеников произведений Белинского, имя которого ни в сочинениях, ни в рецензии, разумеется, не названо по цензурным соображениям. Так, в работе Василия Михалевского о «Повестях Белкина» рецензент осуждает «малую степень уважения со стороны критика к разбираемому им славному писателю». На «резкости тона, необдуманности выражений» ученика, конечно, сказалось мнение Чернышевского о пушкинских повестях, который опирался в данном случае на суждение Белинского, сурово отозвавшегося о «Повестях Белкина» как о «недостойных ни таланта, ни имени Пушкина. Это что-то вроде повестей Карамзина, с тою только разницею, что повести Карамзина имели для своего времени великое значение, а повести Белкина были ниже своего времени». Особенно неудачной Белинский считал одну из повестей – «Барышню-крестьянку», «представляющую помещичью жизнь с идиллической точки зрения».[595] Вторя Белинскому, Чернышевский высказался о пушкинских «Повестях Белкина» в 1855 г. в том смысле, что они «уступают в достоинстве другим его прозаическим произведениям» (III, 335). Здесь не место вдаваться в объяснения относительно односторонности суждений обоих критиков. В данном случае важно другое: Чернышевский, как это с очевидностью следует из приведённых материалов, пропагандирует мнения Белинского о Пушкине среди гимназистов.

По поводу сочинения Ивана Пескова «О введении действительности в роман и историю» рецензент писал: «С мнением г. учителя о том, что это сочинение заслуживает печати, согласиться нельзя <…> потому что идея действительности, главная пружина статьи, развита неясно и нехорошо понята. Действительность такое слово, которое недавно существовало в нашей критике и, к счастью, наконец, исчезло, подобно другим, родственным ему понятиям – художественности, искренности и т. п. С ними нельзя связать определённого и ясного понятия». Намёк на Белинского здесь очевиден. Выписанное место о сочинении И. Пескова свидетельствует также, что уже в июне 1852 г., когда сочинение обсуждалось на очередной «литературной беседе», Чернышевский сформулировал основные положения материалистической эстетики, связанные с её центральным термином «действительность» и изложенные двумя годами позже в знаменитой его магистерской диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности». Понятия «художественность», «искренность», о которых с осуждением писал Булич, займут в первых же литературно-критических статьях Чернышевского основное место. В статье «Об искренности в критике» («Современник», 1854, № 7) Чернышевский особо подчеркнёт актуальность термина «искренность», который в критических статьях Белинского обрёл живое социальное звучание и продолжает оставаться точным критерием в оценке литературных явлений.

И ещё одно место в рецензиях Булича было связано с именем Белинского. По его неодобрительному мнению, автор сочинения о Кольцове И. Давыдов «очень много воспользовался статьею, помещённой при издании стихотворений Кольцова, и заимствовал из неё кое-что, иногда даже теми же выражениями».[596] Имелась в виду вводная статья Белинского в издании сочинений Кольцова 1846 г.

Чернышевский вряд ли ограничивался сообщениями о некоторых сочинениях гениального критика. Всего через два года после отъезда из Саратова он приступит к знаменитым «Очеркам гоголевского периода русской литературы», которые посвящались анализу творчества Белинского. «Тысячи людей сделались людьми, благодаря ему», – писал Чернышевский о критике-демократе в одном из журнальных обзоров 1856 г. Он «был общим воспитателем всех лучших между нами» (III, 677–678).

Обращение к Белинскому в глухую пору «мрачного семилетия» николаевской реакции, когда на имя критика официальная Россия наложила запрет, было немалой гражданской смелостью. Воспитывая своих учеников на этих образцах, Чернышевский внушал им мысль о высоком гражданском служении Родине, не совпадающем с нормами официальных требований и морали.

18. В местном обществе

«В Саратове я нашёл ещё большую глушь, чем нашли Вы в Нижнем. До сих пор я об этом, впрочем, мало тужу, потому что чем менее людей, тем менее развлечений, след<овательно>, тем скорее кончу свои дела, а, кончивши их, потащусь в Петербург» (XIV, 217), – так писал Чернышевский М. И. Михайлову 28 мая 1851 г. А вот дневниковая запись от 25 ноября 1852 г.: «С августа или сентября прошлого года, давая уроки у Кобылиных его сыну, я не бывал в его семействе и не поздравлял его на именинах оттого, что не хотел еще бывать в саратовском обществе» (I, 405). Итак, первые полтора года пребывания в Саратове Чернышевский избегал местного общества, не ожидая найти в нём сколько-нибудь близких себе по духу людей. «Образ мыслей» собеседника оставался со времени студенческих знакомств главным критерием для сближения, и Чернышевский как бы заранее примирился с одиночеством. «Вы помните, – писал он в цитированном выше письме к Михайлову, – что я был поглощён политикою, так что ничто, кроме её, и не занимало меня – теперь продолжается то же самое, и не ослабевает, а разве усиливается <…> Страсть моя тем более пламенна, что не разделяют её» (XIV, 218). В последних словах есть и намёк на отсутствие любовного увлечения (некого любить), и роль «нового Пигмалиона», которую, как шутливо пишет он Михайлову, он принимает на себя, направлена не в сторону чувств, а на «юношей и мужей, душа которых ещё не умерла, еще не окоченела», то есть на учеников гимназии и учителей, способных хоть как-то разделить его убеждения.

В семье Чернышевский старательно избегал разговоров о своих взглядах. Он ценил такт и чуткость отца, не делавшего расспросов об отношении сына к «деликатным предметам (религии, правительстве и т. п.)» (I, 385). В свою очередь и он не пытался навязать им свои нормы жизни, не вмешивался ни во что, предоставляя матери чувствовать себя по-прежнему полной хозяйкой в доме. Современники единодушно сообщают об атмосфере дружелюбия, царившего в семье Чернышевских, «Отец его и мать были замечательно умные и хорошие люди», – писал Н. И. Костомаров, отношения Чернышевского к родителям припоминались ему как «очень дружеские».[597] Другой мемуарист находил, что «характер у матери и сына одинаковы, даже характер её остроумия, как казалось мне, – писал Е. А. Белов, – перешёл к её сыну».[598]

Дружественность и любовь в семейных взаимоотношениях всё же не могли создать обстановку былого полного единодушия, недомолвки и разного рода натянутости не могли не проявляться временами очень заметно. «Я теперь чужой дома, – писал Николай Гаврилович в дневнике, – я не вхожу ни в какие семейные дела, всё моё житье дома ограничивается тем, что я дурачусь с маменькой, и только… Я даже решительно не знаю, что у нас делается в доме» (I, 418). Дома он «чувствовал себя чужим, несмотря на доброту, мягкость и честность отца, несмотря на свою нежную любовь к матери, которую иногда осыпал самыми детскими ласками, сажал её к себе на колени и нянчил, как ребёнка», – свидетельствовал один из современников.[599]

В гимназии Чернышевский также не находил единомышленников. «Учителя жили разобщённо; между ними, кроме карт и водки, не было ничего такого, что бы сплотило их. Николай Гаврилович, – рассказывали очевидцы Ф. В. Духовникову, – иронически относился и к ним. „Как хороша повесть в «Современнике»! Я с удовольствием читал её”, – скажет кто-нибудь из учителей. – „Да, хороша, только для детей, а не для нас, взрослых…” – ответит, бывало, Николай Гаврилович».[600]

Из учителей наиболее близок он был с Е. И. Ломтевым и Е. А. Беловым. Характеристика взаимоотношений с Евлампием Ивановичем Ломтевым, старшим учителем истории, дана Чернышевским в письме к отцу от 12 октября 1853 г. Разговор об этом возник в связи с вопросом Гаврилы Ивановича в письме от 2 октября: «Г. Ломтев возвратился из С. П. бурга. Серёженька[601] сказывал, что он, т. е. Ломтев, и не виделся с тобою, правда ли? Разве ты в последнее время был с ним в неблизких отношениях или в неприятельских. Странно – был в С. П. бурге и не виделся с бывшим товарищем».[602] Чернышевский ответил, что это дело случая – «иначе я не объясню того, что он не был у нас. Я был с ним не в близких, но в хороших и приятельских отношениях; даже в более приятельских отношениях, нежели с другими своими товарищами» (XIV, 245).

Современники едины в своих положительных отзывах об этом человеке, отмечая его честность, мягкость, симпатичность.[603] Тепло вспоминал о нём как о «светлой личности» и «замечательном педагогическом экземпляре» Е. А. Белов.[604] В качестве протоколиста Ломтев принимал участие в литературных беседах, проводимых Чернышевским.[605] Он был на четыре года старше Чернышевского. По окончании Казанского университета со степенью кандидата (в 1845 г.) он преподавал историю сначала в Астраханской (до 1849 г.), а затем в Пензенской гимназии. В деле о его перемещении в Саратов сохранилась переписка В. А. Лубкина, занявшего место Мейера в Пензе, с саратовским директором относительно возвращения Ломтевым в Пензенскую фундаментальную библиотеку четырёх книжек. «Современника» за 1850 г., двух «Библиотеки для чтения» за тот же год и «Истории» Лоренца.[606] По этим отрывочным фактам уже можно судить о читательских интересах учителя. Сближение с Ломтевым, таким образом, вполне естественно. Тем более что он происходил из разночинцев, был беден. О последнем свидетельствует его заявление от 21 августа 1851 г. на имя Мейера с просьбою исходатайствовать у попечителя округа денежное пособие, «без которого, – писал Ломтев, – мои обстоятельства будут очень стеснительны».[607] В поисках дополнительного заработка он исполнял вакантные в 1852 г. должности надзирателей при пансионе в гимназии.[608]

Знакомство с Евгением Александровичем Беловым (1826–1895) состоялось в июле 1852 г. (дата назначения на должность – 21 июня). Первое, что бросилось в глаза Белову при встрече с Чернышевским, – его застенчивость. Молодые люди в первый же разговор «как-то незаметно и скоро» перешли от Саратовской гимназии «к общему положению просвещения в России вообще». Иронически высказавшись о коллегах, Чернышевский тут же объяснил, что живым научным интересам взяться неоткуда, так как «кругом всё мертво». В суждениях собеседника Белова поразило «стремление подойти к корню дела, обобщение, отсутствие интереса к частностям».

Благодаря воспоминаниям Белова, мы знаем, что в Саратове Чернышевский продолжал изучение Фейербаха. «С ним, – сказал он учителю географии, – необходимо познакомиться каждому современному человеку», и вызвался помочь в освоении немецкого языка. В связи с этим затрагивались вопросы религии, и Белов так передаёт слова Чернышевского: «Или верь, как указано, ибо в системе, установленной церковью, нельзя тронуть камешка, не поколебав всего здания, или совсем не верь, пройдя трудный процесс мышления».[609] Из сообщений мемуариста видно, что Чернышевский был довольно откровенен с ним, однако сам Белов не разделял столь радикально выраженных воззрений, и это сказалось на характере его воспоминаний. Вероятно, вывод, будто Белов-мемуарист стремился «обескровить революционное воздействие Чернышевского на явления тогдашней общественной жизни»,[610] отдаёт излишней категоричностью, но нельзя не признать точности, верности передачи Беловым взглядов и настроений Чернышевского в его первые послеуниверситетские годы.

Общение с Чернышевским не прошло для Белова бесследно. Впоследствии он участвовал в предпринятом Чернышевским издании «Истории восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения французской империи» Ф.-Х. Шлоссера, писал для «Современника», поддерживал отношения с Николаем Гавриловичем вплоть до его ареста. За связь с опальным писателем Белов в 1865 г. даже привлекался к допросу в III отделении. На его педагогической и научной деятельности, в которой сильны демократические тенденции, вероятно, всё же сказалось воздействие Чернышевского как личности, редактора передового журнала.[611] В саратовском дневнике 1853 г. Чернышевский отозвался о Белове как человеке, не имеющем «ничего блестящего, отличного – он просто человек, ограниченный человек» (I, 476). Но ученикам он нравился и остался в их памяти как «умный и образованный педагог».[612]

До приезда в Саратов Ломтева и Белова единственным человеком, с которым Чернышевский установил близкое знакомство, был Николай Иванович Костомаров (1817–1885), заочно рекомендованный Чернышевскому ещё в Петербурге профессором И. И. Срезневским. «Я нашёл в нём человека, – писал Николай Гаврилович Срезневскому 16 ноября 1851 г., – к которому не мог не привязаться», знакомство это «отнимает у меня довольно много времени, которого я, однако, не назову ни в коем случае потерянным», «я бываю у него часто» (XIV, 220).

В архивном фонде канцелярии саратовского губернатора хранится «Дело» на 77 листах: «Переписка с Министерством внутренних дел, саратовским полицмейстером и другими присутственными местами о высылке профессора Киевского университета Костомарова Н. в г. Саратов за участие в организации Украино-Славянского общества и установлении за ним надзора полиции».[613] Костомаров прибыл в Саратов в сопровождении жандармского поручика Алпина 24 июня 1848 г. Ему инкриминировано не только участие в Украино-Славянском обществе, известном в литературе также под названием Кирилло-Мефодиевского братства (здесь развивалась деятельность и Т. Г. Шевченко), «в котором было рассуждаемо объединение славянских племён в одно государство», но и перевод с польского языка «рукописи преступного содержания». «Почитаю приятною обязанностью, – писал тогда же саратовский губернатор М. Л. Кожевников шефу корпуса жандармов графу Орлову, – принять его в особенное внимание как искренно раскаивавшегося в прежних заблуждениях» (л. 2, 4). Костомаров был определён на должность переводчика при губернском правлении (л. 7). Вскоре из Петербурга доставили формулярный список о службе бывшего адъюнкта: в 1836 г. он окончил Харьковский университет со званием действительного студента, спустя два года выдержал экзамены на степень кандидата и служил в 1842–1843 гг. исправляющим должность инспектора студентов при Харьковском университете, в 1844 получил диплом магистра и определён старшим учителем истории в Ровенскую, а с 1845 г. – в Киевскую гимназии. 19 августа 1846 г. перемещён адъюнктом по кафедре русской истории в Киевский университет (л. 15–16). Здесь же указано, что за его родителями и за ним записаны 18 душ крестьян и 500 десятин земли в Воронежской губернии Острогожского уезда слободы Юрасовки.

Костомаров тяжело переносил ссылку, часто болел, но попытки получить в 1850 г. четырёхмесячный отпуск для поправления здоровья не увенчались успехом (л. 47–50). В конце декабря 1850 г., незадолго до приезда Чернышевского, Николай Иванович подал рапорт с просьбой разрешить поездку в Киев для «окончания начатого брачного союза» с Алиною Крагельскою, дочерью умершего полковника, с которой он был обручен (л. 55). Несмотря на губернаторскую приписку («Костомаров по поведению и образу мыслей замечен с отличной стороны»), III отделение отказало в просьбе: Костомаров-де «может предложить своей невесте прибыть для бракосочетания с ним в Саратов» (л. 57). Однако настойчивые хлопоты губернатора помогли, и 9 мая 1851 г. для Костомарова было заготовлено свидетельство «для свободного следования» в Киев на три месяца и «беспрепятственного совершения помеченного брака» (л. 63). Поездку в Киев жандармы разрешили только в декабре с условием обязательного полицейского наблюдения (л. 69). Поездка принесла новые разочарования: по сообщению Чернышевского, «невеста Костомарова вышла замуж» (I, 766), и он продолжал жить в Саратове один с матерью. Летом 1852 г., уже после новых хлопот, он, наконец, получил трёхмесячный отпуск для лечения в Ялте (л. 71,73), а в июле 1855 г. – «дозволение жительствовать и служить, где пожелает, кроме учёной части, с освобождением от полицейского надзора» (л. 75).

В истории с Костомаровым Чернышевский стал свидетелем глубокой жизненной драмы. «Видя свою карьеру расстроенною, видя себя оторванным от своих любимых занятий, лишившись, на время по крайней мере, цели в жизни, – писал Чернышевский И. И. Срезневскому, – Николай Иванович скучает, тоскует; он пробует заниматься; но невозможность видеть свои труды напечатанными отнимает охоту трудиться» (XIV, 220–221). Политический ссыльный, он воочию являл пример суровой расправы властей с инакомыслящими. Перед Чернышевским проходила жизнь талантливого учёного, загнанного в саратовскую глушь и лишённого возможности заниматься любимым делом. «Злоключения по содержанию его в крепостном каземате, тёмном, сыром и холодном, наполненном чужеядными насекомыми и множеством крыс, – писал современник, – сильно подействовали на его нервы и довели страдальца до галлюцинаций с раздражением лицевых мускулов; вследствие этого он произносил свою речь с передёргиванием лица и по временам затруднялся в подборе слов для выражения своей мысли. Тем не менее Костомаров здраво мыслил, усердно занимался своими историческими трудами и в то же время работал над улучшением содержательности „Ведомостей”».[614]

Излишне говорить, что все симпатии Чернышевского были на стороне репрессированного Костомарова. Он подбирает для него нужные журналы (см.: I, 407), уговаривает посещать музыкальные концерты, чтобы хоть как-то развеять его (см.: I, 409), заставляет бывать в обществе и даже поддерживает мысль жениться на А. Н. Пасхаловой (см.: I, 784) или Л. И. Рычковой, двоюродной сестре будущей жены Чернышевского (см.: I, 548, 558), а главное – горячо уверяет в необходимости во что бы то ни стало продолжать научные исследования. Он просит Срезневского прислать книги для нового исторического труда об эпохе Ивана Грозного, за который Костомаров «горячо взялся», веря в «возможность этому труду пройти малоизменённым в печать» (XIV, 221). Именно при Чернышевском Костомаров принялся за книгу о Степане Разине, первый вариант которой опубликован частично в местной газете 4 апреля – 2 мая 1853 г. под названием «Стенька Разин и удалые молодцы XVII века».[615]

Впоследствии Костомаров написал воспоминания, и сообщённые им подробности, касающиеся Чернышевского, являются ценным биографическим источником. «Чернышевский, – писал он, – был человек чрезвычайно даровитый, обладавший в высшей степени способностью производить обаяние и привлекать к себе простотою, видимым добродушием, скромностью, разнообразными познаниями и чрезвычайным остроумием». Точно замечено: был «верен своим убеждениям во всей жизни и в своих поступках». Однако далее идут резкие характеристики, на которые, без сомнения, наложились последующие разногласия с Чернышевским, когда его оценки идейного руководителя «Современника» сближались с нападками на него либеральной прессы в 1861–1862 гг. – «стал ярым апостолом безбожия, материализма и ненависти ко всякой власти». Конечно, религиозное чувство Костомарова оскорблялось заявлениями учителя словесности о религии, в передаче мемуариста, как «слабости суеверия и источнику всякого зла и несчастья для человека», уверениями, что «бессмертие души есть вредная мечта, удерживающая человека от прямого пути главнейшей цели жизни – улучшения собственного быта на земле». Политический ссыльный, Костомаров всё же не разделял кажущиеся ему крайними выводы, согласно которым «весь общественный порядок, удерживающийся до сих пор, есть великое зло, которое разрушится при дальнейшем развитии человеческой мысли», никакое из правительств, существовавших в различных «формах, не может назваться хорошим» и «нам нужен радикальный переворот».[616] И Чернышевский свидетельствовал: «Мой образ мыслей был в начале моего знакомства с ним уж довольно давно установившимся» (I, 776). Но смешивая впечатления от бесед с Чернышевским в эту саратовскую пору с более поздними, значительно обострившимися отношениями, Костомаров терял объективность мемуарного рассказа, утрируя темы, не занимавшие в действительности столь пристального внимания обоих.

Читая автобиографические записки Костомарова, опубликованные в «Русской мысли» за 1885 г. (№ 5, 6), Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину сделал ряд признаний, способствующих объективной оценке взаимоотношений между ними. «Моё знакомство с ним, – писал Николай Гаврилович, – было знакомство человека, любящего говорить об учёных и тому подобных не личных, а общих вопросах с человеком учёным и имеющим честный образ мыслей» (I, 776). Именно на «образе мыслей», включающем «элементы, симпатичные мне, – разъяснял Чернышевский, – <…> основано моё расположение к нему». В качестве примера Чернышевский привел суждение Костомарова об актуальной в ту пору политической проблеме федерации славянских племен. Чернышевский безоговорочно отвергал идею федеративного объединения славян как ошибочную: влечение к ней «даёт результаты, вредные для русских, вредные и для других славян» (I, 773). По Чернышевскому, как это видно из его выступлений на страницах «Современника», осуществление федерации в условиях русского самодержавия неминуемо превратило бы славян в угнетённые национальные меньшинства и способствовало бы развитию великодержавного шовинизма.[617] Однако в пропагандируемых Костомаровым мыслях о славянском государственном единстве не было «племенных эгоистических мотивов» (I, 777). Иными словами, Костомаров, будучи украинцем по происхождению, не выговаривал для малороссов каких-либо особых условий и стоял за безусловное равенство больших и малых наций в будущей федерации. «Это составляло разницу между его идеями и идеями славянофилов» (I, 777), поэтому жаркие споры по поводу «ненавистной» для Чернышевского идеи не приводили к разрыву. «Честный образ мыслей» Костомаров способствовал их близости и в 60-е годы, и только в новых исторических условиях развития общественной жизни, в период резкого обострения общественных настроений, когда вопросы о политических судьбах России ставились более «определённо» и ответы на них были не так «разнородны», произошел разрыв, тяжелый «для сердца расстающихся» (VII, 711–712).

О полемике по поводу славянского союза вспоминал и Е. А. Белов.[618] Костомаров и Белов называют ещё одного участника этих политических споров – поляка Мелантовича, студента Виленского университета, сосланного в Саратов. По свидетельству Белова, Мелантович поддерживал Чернышевского в мнении, согласно которому «венгерский наш поход, кроме вреда как нам, так и славянам, ничего не принёс» (речь шла о подавлении русскими войсками революционных событий в Венгрии в 1849 г.). Однако сам Чернышевский вспоминал, что между ним и Мелантовичем, человеком «с привычками богатого светского общества», особой близости не было (I, 770). «Я так мало видел Мелантовича, что не замечал, хорошего ли мнения обо мне он или дурного», хотя «с своей стороны был вовсе не прочь поддержать знакомство с ним» как «очень хорошим человеком» (I, 773), – писал Чернышевский в 1885 г. по поводу «Автобиографии» Костомарова. Чернышевский сожалел, что Мелантович, как сообщал Костомаров, «недолюбливал» его, и в дневнике 1853 г. есть запись, подтверждающая сообщение Костомарова. Мелантович в 1853 г. снимал комнату в одном из флигелей Чернышевских (I, 548) и однажды в марте прислал записку с просьбой помочь на экзамене «одному поляку».[619] «Как это меня взбесило! Видно не почёл за нужное идти сам! Не считает меня достойным личного посещения!» (I, 550), – таким образом, Чернышевский отнёс поступок Мелантовича на счёт его барства, не догадываясь тогда, что тот не желал поддерживать отношений с человеком, которого «называл сухим, самолюбивым и не мог простить в нём отсутствия поэзии».[620] «Жаль, что Мелантович думал обо мне так, – комментировал слова Костомарова Чернышевский, – но это всё равно: он для меня остался навсегда симпатичным человеком» (I, 773). Что же касается товарищей Мелантовича по ссылке (Михаловский, Завадский, Врублевский),[621] их имена никогда Чернышевским не упоминались, и, по-видимому, в саратовский период его жизни они не играли никакой роли.

Значительное место в саратовском дневнике Чернышевского 1853 г. отведено Анне Никаноровне Пасхаловой (1823–1885). Дочь саратовского помещика Н. Залетаева, она получила типичное для провинциальной дворянской семьи воспитание, но благодаря сильным природным дарованиям, жажде знаний сделалась широкообразованной женщиной. После первого замужества в 1839 г. она жила в Петербурге. Её связь с высокопоставленным чиновником, будущим известным либеральным деятелем крестьянской реформы Н. Милютиным привела к разрыву с мужем, и в 1850 г. она возвратилась в Саратов. О дате её приезда в родной город можно судить по времени поступления её сына Виктора Пасхалова 3-й класс Саратовской гимназии.[622] Муж Пасхаловой умер, по всей вероятности, в 1853 г., потому что 27 мая этого года она как «вдова коллежского советника» обратилась к директору гимназии с просьбой выдать свидетельство её сыну Виктору для оформления оставшегося наследства (имения).[623] Ко времени приезда Чернышевского она жила в своём родовом доме с пятью детьми, повсеместно осуждаемая молвой за независимое поведение и образ жизни.

Она, действительно, резко выделялась среди саратовского общества. Владея латинским, французским, английским, немецким, итальянским, польским, украинским языками, она занималась философией, историей, медициной, интересовалась устным народным творчеством, была наделена ярким поэтическим талантом (в 1877 г. в Саратове вышел сборник её стихов «Отзвуки жизни»). Домостроевские обычаи презирала, вела дружбу с политическими ссыльными (например, с Костомаровым), пренебрегала, по словам её будущего мужа Д. Л. Мордовцева, «всякою условною и общественною рутиною», вследствие чего саратовские барыни и чуждались её, называя «странною», но и «побаивались её острого языка и её сатирического пера».[624]

Костомаров утверждал в «Автобиографии», что Чернышевский «постоянно подсмеивался» над его дружбой с Пасхаловой, советовал жениться на ней, и «вообще Чернышевский и Пасхалова не особенно долюбливали друг друга».[625] Чернышевский разъяснял эти слова следующим образом: он «был расположен думать о ней как об очень хорошей женщине», потому что с нею, «несколько раньше того», дружил «один из близких ему людей» (И. И. Введенский?). Лично он Анну Никаноровну знал «тогда» мало (речь идет, по-видимому, о 1851–1852 гг.), но слышал о её тяжёлых домашних отношениях («она была в полной зависимости от матери, у которой жила; муж обобрал её; у неё не оставалось ничего»). Её матери не нравились отношения дочери с Костомаровым, и она стала обращаться с нею «хуже прежнего». Костомаров знал обо всём и всё же, по мнению Чернышевского, продолжал компрометировать Пасхалову перед матерью. Он же не только «подсмеивался» над их дружбой, но и «серьёзным тоном» доказывал, что Костомарову «следует помнить, к чему обязывает дружба», тогда как тот «пренебрегает серьёзными интересами Анны Никаноровны», но все предупреждения, по словам Чернышевского, оставались «без всякого успеха» (I, 774–775).

Тень осуждения отношений Костомарова и Пасхаловой проскальзывает и в дневнике 1853 г. Дружба Чернышевского с Ольгой Васильевой, будущей женой, кажется ему построенной на основаниях более благородных, и он писал, что никогда не мог взглянуть на свою невесту «свысока, как смотрю на Ник. Ив., как смотрю на Ан. Ник., не говоря уже о других». В выражениях нежности Костомарова или Пасхаловой немало «приторного», «отталкивающего», «такого, что неприятно» (I, 476). Пасхалову он относил к людям, «которые не любят меня, – писал Чернышевский в дневнике, – и которых я не люблю» (I, 524).

Чернышевский видел ограниченность кругозора обоих. «Из людей, стоящих на одной ступени образования, я не знаю в Саратове ни одного, которого бы я равнял с собою», – говорил он невесте, прибавляя, что ставит себя выше даже Костомарова (I, 432–433). Религиозные мнения обоих не производили на него ни малейшего действия – «я выше по ясности взгляда, я лучше их понимаю эти вещи» (I, 490).

В то же время Чернышевский отличал этих людей, глубоко уважал их. Он считал их единственными, кто способен понять его «особые отношения» к Ольге Васильевой (I, 493), им первым доверил тайну скорой женитьбы (I, 501–502), оправдывал Пасхалову перед будущей своей тёщей (I, 518), которая, конечно, не преминула присоединить голос к общему хору осуждений и сплетен. Пасхалова платила доверием и откровенностью, считая его собеседником, на которого «можно положиться более, чем на кого-нибудь» и с которым «скорее будешь высказываться, чем с кем-нибудь» (I, 524). Не принимая некоторые частные стороны характера Анны Никаноровны и некоторые из её убеждений, Чернышевский понимал главное: её стремление к свободному развитию и личному счастью, протест против домостроевщины и мещанства. «Сначала разговор никак не вязался, – записывал Чернышевский в дневнике о посещении Пасхаловой 8 марта. – Потом снова я вовлёк её в откровенность, и она стала говорить о том, что в её жизни есть гнусная сторона – что она не была ни дочерью, ни супругою, ни матерью; я опровергал эти мысли в известном роде. Когда при эпизоде о положении женщины и о том, что должно быть не так, и о том, как, должно быть, будет, она сказала: „Да будут ли эти времена?” – „Будут”, сказал я, и слёзы выступили у меня от радостной мысли о том, что будет некогда на земле» (I, 551).

Особого упоминания заслуживает фольклористическая деятельность Пасхаловой в Саратове. В 1852 г. вместе с Костомаровым она стала записывать былины и лирические песни, бытующие на Саратовщине. Некоторые тексты она напечатала в местной газете и в «Известиях Академии Наук». В стихотворении «Родное слово» она писала:

Речь родная, песнь родная,

В мире им подобных нет!

В них – отвага удалая,

Нега, грусть, укор, привет.

Что за звучность, что за сила,

Что за пламень в них живой —

В этой песне разунылой,

В этой речи рассыпной!

Пасхалова составила рукописный фольклорный сборник, в предисловии к которому сообщала о желании «собрать всё, что поётся народом», «собирая, узнать поближе самый народ».[626] Материалы сборника использовались Костомаровым в монографии о Степане Разине. В этом русле живого интереса к народной поэзии следует рассматривать и деятельность Чернышевского-педагога. Его ученики писали сочинения на фольклорные темы, 24 июня 1852 г. он сам выступил на гимназическом акте с публичной речью «О собирании памятников народной словесности» (название речи известно и в другом варианте: «О собирании образов народного языка и словесности»).[627]

Чернышевский, Костомаров, Белов, Мелантович, Пасхалова, врач С. Ф. Стефани («человек решительно порядочный» (I, 551)), Сорочинский («тоже порядочный человек» (там же)), Ломтев, может быть – вот небольшой кружок образованных людей, держащийся особняком в саратовском обществе и вызывавший косые взгляды верноподданных горожан. Не следует, конечно, преувеличивать единство кружка. Его участники были идейно разобщены, и Чернышевский чувствовал себя здесь всё же одиноко. Однако всех этих людей объединяла ненависть к крепостничеству, интерес к проблеме эмансипации женщин, к исторической и поэтической сторонам жизни простого народа. В глухом провинциальном Саратове пятидесятых годов они составляли круг людей высокообразованных, честных, искренно работавших для просвещения и желавших, каждый по-своему, социальных улучшений.

Знакомство с политически неблагонадёжными людьми отдаляло Чернышевского от местного общества. Отчуждению этому ещё более способствовали научные занятия, которым он уделял основное свободное время. Подготовиться к магистерским экзаменам и написать диссертацию – этой главной цели Чернышевский не забывал ни разу. Из письма к Срезневскому видно, что в ноябре 1851 г. тема для магистерской диссертации ещё не определена окончательно. От мысли заняться только языком Ипатьевской летописи он переходит к тому, чтобы предметом диссертации избрать «разъяснение какой-нибудь стороны нашей истории или древностей материалами преимущественно филологическими (напр., нравственной или умственной стороны жизни народной; или иноземных влияний на жизнь русских людей в XII и XIII веках; или вопрос о том, до какой степени можно узнать личности различных редакторов Ипатьевской летописи, летописцев и других писателей, которыми они пользовались, и т. п.)» (XIV, 219–220). Намерение составить словарь к Ипатьевской летописи он не оставляет, он даже задумывает составление «реального словаря русской истории и древностей до начала Московского периода или, по крайней мере, до конца XIII века» (XIV, 219), но научные интересы его уже не ограничиваются чисто лингвистическими исследованиями. Впоследствии он с иронией, как об «умственном фланёрстве» (XV, 422), отзовётся о своих ранних языковедческих изысканиях. Работу над словарём к Ипатьевской летописи он назовет «мельчайшею пустяковщиною» (XV, 36). «Во всякой отрасли знаний, которой я занимался, я не хотел втискивать себе в голову многих фактов, которыми щеголяют специалисты: это факты пустые, бессмысленные» (XV, 21), – отмечал Чернышевский в одном из сибирских писем 1877 г. Осознание подлинного смысла и значения своей научной работы пришло к нему ещё в Саратове, в самый разгар размышлений о карьере учёного. Мы не знаем реакции Срезневского на предложения его ученика, но смещение темы в историко-литературные аспекты постепенно привело Чернышевского к решению посвятить диссертацию теоретическим проблемам литературы. Обдумывая тему будущего научного труда, Чернышевский между тем усердно работал в Саратове над словарем к Ипатьевской летописи и довёл-таки его до конца. Часть словаря будет напечатана Срезневским в 1853 г. в «Известиях Академии Наук».

«Прошло два года, – писал мемуарист в „Колоколе”, – Чернышевский продолжал свою жизнь уединённую, домашнюю, среди занятий и чтения очень небольшого количества книг, вывезенных им из Петербурга. Иногда, уступая просьбам матери, он нехотя отправлялся в семейства, связанные с его домашними, старинными связями, и поневоле должен был просиживать вечера в компании канцелярских служителей, столоначальников и т. п.».[628] Подобная характеристика стала общепринятой в биографической литературе о Чернышевском, и обычно не принимается в расчет суждение Ф. В. Духовникова, прямо противоположное только что приведённому. «Кроме педагогической среды, – сообщал биограф на основании авторитетных свидетельств современников, – Николай Гаврилович имел много других знакомых. Никогда он во всю свою жизнь не вёл такой общественной жизни, как тогда, когда был учителем в Саратовской гимназии. К этому побуждало собственное его желание, так и желание его родителей, которые просили его часто отплатить кому-нибудь визит или просили его быть на вечерах, вместо себя, так как они сами редко бывали в обществе».[629] Столь разнящиеся характеристики невольно обращают на себя внимание, и биографу необходимо разобраться в источниках их происхождения.

Анализ биографических материалов приводит к выводу, парадоксальному на первый взгляд: оба автора в равной мере ошибаются и в одно время одинаково правы, дополняя друг друга. Дело в том, что однообразие саратовской жизни Чернышевского, заполненной службой в гимназии, уединённым чтением, научными занятиями, встречами с друзьями Костомарова продолжалось недолго, и для характеристики этого периода остается верным описание корреспондента «Колокола». В ноябре 1852 г. спокойное и размеренное течение дней было нарушено, наступило время, противоположное «нежеланию являться в обществе», и здесь в силу вступает сообщение Ф. В. Духовникова. Ошибка цитированных выше авторов состояла, таким образом, в распространении их выводов на весь период пребывания Николая Гавриловича в Саратове.

Ноябрём 1852 г. датировано начало саратовского дневника Чернышевского, точнее сказать, продолжение прошлогодних записей; «и продолжать начинаю в обстоятельствах, совершенно подобных тем, при каких начал: тогда молоденькая дамочка и теперь Катерина Николаевна» (I, 405). Речь идёт об Александре Григорьевне Лавровой (Клиентовой), которой Чернышевский был увлечён прежде, и Катерине Николаевне Кобылиной, дочери председателя Саратовской казённой палаты. Сыну Н. М. Кобылина Александру Чернышевский начал давать уроки, по-видимому, несколько раньше августа 1851 г. Однажды в апреле следующего года он был приглашён на день рождения хозяина дома. Чувствовал он себя, как всегда в таких случаях, очень стеснённо, «не знал, что делать», «сидел неподвижно», «был по обыкновению скромен, как баран» (I, 406). Тем более что Кобылин принадлежал к аристократам города, и в его доме обычно собиралась вся знать, «первые лица в Саратове по своему положению в обществе» (там же). На этом вечере он и оказался «под сильным (тогда, впрочем, ещё глупым) влиянием Катерины Николаевны».

Месяца два или три он не видел её. В поисках встреч он стал чаще бывать в обществе, явился на её день рождения 6 января с намерением признаться в любви. Судя по записям, Чернышевский не встретил ответного чувства. Однако с января 1853 г. вплоть до женитьбы Чернышевский сделался едва ли не завсегдатаем всякого рода балов, маскарадов и вечеров с танцами. Он уже с удовольствием принимал приглашения и «было начал любить волочиться» (I, 410). Вот хронологическая роспись вечеров, на которых присутствовал Чернышевский: 6 января на дне рождения у Кобылиных, 8 – в зале Дворянского собрания на музыкальном концерте любителей, 11 – на даче у Кобылиных, 26 – на вечере у Акимовых, его двоюродной тётки, где было много молодёжи и где он познакомился с Ольгой Васильевой; на том же вечере «любезничал в двух кадрилях» с Катериной Матвеевной Патрикеевой и «делал довольно много дурачеств», 1 февраля – с визитом у Васильевых и присутствовал на катаниях, между 2 и 19 февраля – на вечерах у Акимовых и Шапошниковых. 19 – сделал предложение Ольге Сократовне, 22 – был на маскараде. Март расписан не менее плотно, а в апреле он женился.

Подобный светский образ жизни, совершенно ему не свойственный, оказался возможным исключительно в ту единственную пору, когда молодое сильное чувство искало выхода. Он и Николая Ивановича Костомарова призывал чаще бывать в обществе именно в этот период своей влюблённости.

Помимо названных саратовских знакомых Чернышевского, мемуаристы называют также семью саратовского стряпчего Д. Е. Ступина, одна из дочерей которого Наталья Дмитриевна едва не стала женой Костомарова (см.: I, 764–772), советника Саратовской казённой палаты А. Д. Горбунова – переводчика поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод».[630] Из местной молодёжи чаще других на страницах дневника Чернышевского мелькают имена сыновей губернского казначея Саратовской казённой палаты Г. М. Шапошникова, товарища детских игр В. Д. Чеснокова, одноклассника по семинарии Ф. У. Палимпсестова, упомянуты выпускник Московского университета, старший секретарь губернского правления А. И. Малышев, дворянский заседатель саратовского совестного суда А. Л. Яковлев, канцелярский служащий губернского правления Л. Л. Сахаров, офицеры Пригоровский и Веденяпин, В. А. Шомпулев,[631] некто Максимов, Песков, Шеве, сын аптекаря Линдгрен, сыновья местных дворян Куприянов, Фогелев, женившийся впоследствии на одной из двоюродных сестер О. С. Васильевой, Дружинин, Долинский, Наталья Воронова, Гуськова (подруга Ольги Сократовны), Абутькова, дочь советника губернского правления Софья. Все эти имена не имели ничего общего с богатыми аристократическими домами Карцова, Аничкова, Кобылина, Граббе, Постунова. Среди разночинной демократической молодежи Чернышевский, вероятно, держался уверенней. «Саратовское общество, – писал современник, имея в виду 1853 г., – делится на три круга: аристократический, средний и демократический; круги эти в свою очередь, делятся на партии, враждующие между собой».[632] Материалы дневника Чернышевского подтверждают это сообщение.

Особое место авторы воспоминаний отводят посещению Чернышевским губернаторского дома. Матвей Львович Кожевников правил губернией в 1846–1854 гг. Он слыл за «достаточно образованного, честного, премилого и симпатичного», хотя и «взбалмошного человека, любившего задавать пиры».[633] «Это человек умный, острый, горячий, вспыльчивый, вместе с тем справедливый и ненавидевший взяточников, но, будучи не женат, он любит кутить и часто даже в обществе сильно напивается».[634] По словам Белова, к Чернышевскому губернатор относился «очень благосклонно».[635] Действительно, из дневника Чернышевского видно, что он неоднократно бывал в доме губернатора. По-видимому, Кожевников любил играть роль мецената и старался привлечь к себе образованных людей. Он немало помог Костомарову, симпатизировал Чернышевскому. Последнему благосклонность губернатора дала возможность, уверял Белов, уехать «без особой неприятности, ибо тогда уже поднялись против него сплетни».[636] Но Чернышевский, разумеется, вовсе не обольщался насчёт губернаторского благоволения и «тяготился» (Ф. В. Духовников) посещениями его дома.[637]

Близкое знакомство с провинциальным светским обществом и чиновным миром питало память будущего автора «Что делать?» яркими картинами бездуховности, полуобразованности, пошлости. Некнижное знание «гнусной расейской действительности» (Белинский) получило отражение и в его литературно-критической практике, укрепляя в мысли необходимости глубоких социальных преобразований, участию в которых отводилась существенная роль литературе. «Но таково влияние светлой натуры: даже из числа этих заплесневелых господ, – писал осведомлённый современник, – не один стал, благодаря Чернышевскому, чувствовать затхлость окружающего воздуха, переставал брать взятки, брался за книгу, с грехом пополам прочитывал её и, наконец, выходил в отставку, чтоб заняться чем-нибудь более соответствующим человеческому достоинству. Заслуга эта понятна в России, кто знаком с чиновничьим бытом хоть несколько».[638] Трудно осуществить более конкретный биографический комментарий этого свидетельства, но нет оснований не доверять цитированным строкам, нисколько не противоречащим всему, что мы знаем о Чернышевском в рассматриваемый период.

19. Ольга Сократовна

В последние месяцы пребывания Чернышевского в родном городе состоялось его знакомство с Ольгой Сократовной Васильевой (15 марта 1833 г. – 11 июля 1918 г.). Её отец, Сократ Евгеньевич Васильев (1796–1860), после окончания Харьковского университета кандидатом медицины (в 1818 г.) служил уездным медиком в городе Камышине Саратовской губернии, где женился на дочери генерала, участника Отечественной войны 1812 г. К. Ф. Казачковского Анне Кирилловне. В Камышине у них родились Ростислав (1830–1885), Евгений (1831–1887), Венедикт (1834–1857), ставший учеником Чернышевского в гимназии, и Ольга.[639] 26 июня 1835 г. С. Е. Васильев «по прошению его перемещён в Саратовскую удельную контору штатным врачом».[640] В сентябре – октябре 1842 г. и июле – сентябре 1843 г. он совмещал должность лекаря в семинарской больнице в отсутствие А. Покасовского.[641] Таким образом, ещё в семинарии могли произойти первые встречи Николая Чернышевского с его будущим тестем. С другой стороны, имя протоиерея Г. И. Чернышевского стоит на копии свидетельства о рождении Ольги Васильевой. Документ выдан 27 октября 1839 г. «для определения её по оному в казённо-учебное заведение»[642] – в какое, установить не удалось. В литературе существует указание, что она «одно время училась в пансионе пастора Конради», но в основном получила домашнее образование, обучаясь, как и её младшие сестры Анна и Ерминия, музыке, рукоделию и французскому языку.[643]

Первая встреча Чернышевского с будущей женой произошла 26 января 1853 г.,[644] свадьба – 29 апреля. События трёх этих месяцев нашли отражение в записях, которые он начал вести в особых тетрадях – «Дневнике моих отношений с тою, которая теперь составляет моё счастье» (I, 410–549). Он называл его также «главным дневником», в отличие от обычной своей саратовской хроники (I, 405–410, 549–561).

Дневник начат в четверг 19 февраля в половине двенадцатого ночи после сделанного Ольге Сократовне предложения. Прошло три недели со дня их первого знакомства, а впечатления только-только улеглись, и, привыкший анализировать свои мысли и поступки, Николай Гаврилович смог взять в руки перо и поразмышлять над тем, что же всё-таки произошло.

Его пригласили на именинный вечер к двоюродной тетке. Там было несколько молодых девушек и среди них Ольга Васильева. Она согласилась танцевать с ним третью кадриль. Незадолго до этого один из знакомых рассказывал, что однажды, поднимая бокал, она произнесла тост за демократию. В этом тосте, по-видимому, сказалось отношение к аристократической части саратовского светского общества, в которое она, дочь врача удельной конторы, не была вхожа. Подобная позиция явно импонировала Чернышевскому, и он поначалу принял это «не совсем на шутку», «хотя, – прибавлял он, – может быть, не в моём смысле» (I, 410); иными словами, слова о демократии не были следствием системы взглядов, мировоззрения. Пока ждал третьей кадрили, наблюдал за ней. Увидел, что девушка бойкая и что с ней можно полюбезничать. В перерывах между первыми двумя танцами молодые люди обменялись шутливыми, никого не обязывающими признаниями. Он сказал, что готов воспылать к ней нежной любовью, «но только с условием, если то, что я предполагаю в вас, действительно есть в вас». Она игриво отвечала, что и она, мол, влюблена в него. Подошёл Палимпсестов, подтвердивший, что ему она тоже «назвала себя демократкою», и Чернышевский сказал, когда она проходила мимо: «Моё предположение верно, и теперь я обожаю вас безусловно». Танцуя с ней, просил требовать от него доказательств искренности его слов. Но она вела себя умно и осторожно при всей своей бойкости, и он с удовлетворением отметил это. Потом у них была девятая кадриль. Он много шутил и даже задирался, как бы проверяя её на сообразительность.

Она всё больше нравилась ему, и в следующую встречу он сказал ей более серьёзным тоном, чем говорил до этого обычные любезности: «Вы мне нравитесь, потому что – я не говорю о том, хороши ли вы собою, об этом нечего говорить, – но я теперь могу видеть ваш ум. Я много о вас слышу такого, что заставляет меня смотреть на вас особыми глазами, и, кроме того, в вас есть то, чего нет почти ни у кого из наших девиц – такой образ мыслей, за который я не могу не любить». Для него это было чрезвычайно важно – «образ мыслей», хотя пока говорить об этом определённее оснований не было.

Прийдя к решению, что она та единственная, которой он может предложить стать его женой, он откровенно изложил свои взгляды. Нет, он не должен жениться. «С моей стороны, было бы низостью, подлостью связывать с своей жизнью ещё чью-нибудь и потому, что я не уверен в том, долго ли я буду пользоваться жизнью и свободой. У меня такой образ мыслей, что я должен с минуты на минуту ждать, что вот явятся жандармы, повезут меня в Петербург и посадят меня в крепость, Бог знает на сколько времени. Я делаю здесь такие вещи, которые пахнут каторгою, – продолжал он, имея в виду уроки в гимназии, – я такие вещи говорю в классе». Этот «образ мыслей», объяснял он девушке (разговор происходил в её доме 1 февраля), лежит в его характере, «ожесточённом и недовольным ничем», «кроме того, у нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нём». «Это непременно будет. Неудовольствие народа против правительства, налогов, чиновников, помещиков всё растет. Нужно только одну искру, чтобы поджечь всё это. Вместе с тем растёт и число людей из образованного кружка, враждебных против настоящего порядка вещей. Вот готова и искра, которая должна зажечь этот пожар. Сомнение одно – когда это вспыхнет? Может быть, лет через десять, но я думаю, скорее. А если вспыхнет, я, несмотря на свою трусость, не буду в состоянии удержаться. Я приму участие». «Вместе с Костомаровым?» – спросила она. «Едва ли – он слишком благороден, поэтичен; его испугает грязь, резня. Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьём, ни резня». «Не испугает и меня», – произнесла Ольга Сократовна. Но он, видя, что она не отдаёт себе отчета в значении этих слов, что «ей скучно слушать эти рассказы», всё же был настойчив в своих предостережениях и поведал о полной драматизма судьбе Герцена, жена которого много натерпелась, выйдя замуж за человека крайних политических убеждений: «Вот участь тех, которые связывают свою жизнь с жизнью подобных людей» (I, 418–419).

Пришёл день, когда он окончательно сделал выбор: «Теперь нет сомнения – моё чувство любовь, не что-нибудь другое». 19 февраля сделал ей предложение, и оно было принято. Его первым подарком невесте был томик стихов А. В. Кольцова (издание 1846 г. с вступительной статьей В. Г. Белинского). «Это будет мой первый подарок ей и первый мой подарок женщине, – записывает он в дневнике 7 и 8 марта. – <…> Книга любви чистой, как моя любовь, безграничной, как моя любовь; книга, в которой любовь – источник силы и деятельности, как моя любовь к ней, – да будет символом моей любви» (I, 551). Некоторые стихотворения он отметил и особо отчеркнул строки:

Как весна хороша

Ты, невеста моя.

В его нравственный кодекс входила мысль о единой любви. Ещё будучи студентом, он сознательно заботился о том, чтобы не растерять чувство, чтобы любить однажды и навсегда. И теперь в своём дневнике записывает: «Я хочу любить только одну во всю жизнь, я хочу, чтобы моё сердце не только после брака, но и раньше брака не принадлежало никому, кроме той, которая будет моей женой. <…> Пусть у меня будет одна любовь. Второй я не хочу» (I, 484).

Симпатии Чернышевского возросли, когда он узнал о тяжёлых семейных обстоятельствах своей невесты. Суровая и властная Анна Кирилловна, мать Ольги, придерживалась домостроевских правил воспитания, которыми дети её очень тяготились, особенно дочери. А. К. Васильева, по характеристике Чернышевского, «умная женщина», но ум её «был уж изуродован ханжеством, которое угодно было ей давно носить маскою». «И теперь всё ещё, – писал Чернышевский жене много лет спустя, – ненавижу её, злодейку, терзавшую тебя, ненавижу. Её одну из всех людей на свете, её одну», «твоя мать была злейшим врагом твоим» (XV, 162, 215). Единственной защитой жизнерадостной, свободолюбивой Ольги был отец, «защита не совсем достаточная, – говорила она жениху, – но всё-таки я живу кое-как при нём» (I, 446).

Замужество – средство вырваться из-под обременительной материнской опеки. Но в ту эпоху девушка, освободившись из одного мучительного плена, нередко попадала в другой, ещё более невыносимый – под власть мужа, на стороне которого выступали законы, церковь и установившиеся веками традиции права сильного. Николай Гаврилович хорошо понимал это, и первым его движением было объяснить будущей жене, что свои отношения с ней он построит на иных основаниях. Анне Кирилловне он объяснял в особом письме: «Муж должен гораздо больше заботиться о том, чтоб им была довольна жена, чем жена о том, чтоб ею был доволен муж», потому что у женщины обыкновенно нет других занятий, кроме семейных, и ей «тяжелее переносить». Единственное, чем он не может поступиться – его убеждения, «их я не изменю ни для кого». Что же касается «домашнего образа жизни», то здесь он всегда готов уступить. Жена, по мысли Чернышевского, должна быть свободна в выборе целей в жизни, она может разделять убеждения мужа и участвовать в его деятельности или может погрузиться в мир житейских забот (I, 563–564). В альбоме своей будущей супруги Чернышевский оставляет следующую характерную запись, как бы подытоживающую его размышления о содержании семейной жизни: «Женщина должна быть равна с мужчиной. До сих пор этого не было. Женщина всегда была рабою. Жена должна быть равна мужу. До сих пор этого не было. Жена была просто служанкою мужа, только немного повыше других слуг. Все отношения между мужчиною и женщиною, между мужем и женою были поэтому гнусны. Обязанность каждого честного и порядочного человека – всеми силами души ненавидеть эти гнусные отношения и, сколько зависит от него, содействовать истреблению их» (XIV, 223–224).

Этому своему обету он остался верен всю жизнь. Семейные отношения Чернышевских были построены на равноправных началах. Государство не способно было провозгласить независимость и самостоятельность женщины – демократ Чернышевский в своей личной жизни осуществил это равноправие на деле, реализовав на практике теоретические рассуждения об эмансипации женщины. Это было своеобразным вызовом привычному, освящённому государственным авторитетом и домостроем взгляду на роль женщины в обществе, в семье. Впоследствии на страницах романа «Что делать?» он будет пропагандировать свои воззрения на семейные отношения, изображая «новых» людей с новой моралью, взрывающей официальные нравственные устои. «Где нет уважения к женщине, там нет меня», – скажет Светлая Красавица (символический образ свободы), и нравственной основой поведения «новых» и «особенных» людей будет безусловное подчинение мысли (и в теории и на практике) о свободе и равноправии женщины.

Объясняя Ольге Сократовне основы их предстоящих семейных отношений, Чернышевский предусмотрел и варианты, связанные с её возможными в будущем увлечениями. Она с самого начала не скрыла от Николая Гавриловича, что не любит его и согласна выйти за него, потому что «домашние отношения тяжелы» (I, 417). «Вы мне нравитесь, – говорила она, – я не влюблена в вас, да разве любовь необходима? Разве её не может заменить привязанность?» (I, 432). А тут Палимпсестов, как бы чувствуя его сомнения, настойчиво повторял о его неосмотрительности. «Это, кажется, лежит в её характере: ей непременно хочется вскружить голову всякому, – говорил он, – кто только бывает в одном обществе с нею, – вышедши замуж, она будет продолжать делать то же самое» (I, 451). В тяжкие минуты сомнений Чернышевский записывает 6 марта: «Но положим, что, наконец, и не найдётся другого жениха. Она выйдет за меня. Что тогда будет? Она будет вести себя так, как ей вздумается. Окружит себя в Петербурге самою блестящею молодёжью, какая только будет доступна ей по моему положению и по её знакомствам, и будет себе с ними любезничать, кокетничать; наконец, найдутся и такие люди, которые заставят её перейти границы простого кокетства. Сначала она будет остерегаться меня, не доверять мне, но потом, когда увидит мой характер, будет делать всё не скрываясь. Сначала я сильно погорюю о том, что она любит не меня, потом привыкну к этому положению, у меня явится resignation,[645] и я буду жалеть только о том, что моя привязанность пропадает неоценённая, т. е. знать её она будет, но будет считать её не следствием нежности и привязанности и моих убеждений о праве сердца быть всегда свободным, а следствием моей глупости, моей ослиной влюблённости. И у меня общего с ней будет только то, что мы будем жить в одной квартире и она будет располагать моими доходами.

Я перестану на это время любить её. У меня будет самое грустное расположение духа. Но быть совершенно в распоряжении её я не перестану. Только в одном стану я тогда независим от неё: некоторою частью денег я буду располагать сам, не передавая их ей – буду употреблять её на посылки и подарки своим родным. Что будет после? Может быть ей надоест волокитство, и она возвратится к соблюдению того, что называется супружескими обязанностями, и мы будем жить без взаимной холодности, может быть даже, когда ей надоедят легкомысленные привязанности, она почувствует некоторую привязанность ко мне, и тогда я снова буду любить её, как люблю теперь» (I, 488–489).

Силою своего писательского воображения, опирающегося на точное знание характеров, Чернышевский изобразил жизненную ситуацию, модель, вполне реальную, возможную в действительности. И ему придётся пережить именно такую ситуацию. Его «убеждения о праве сердца быть всегда свободным» оказались воспринятыми Ольгой Сократовной односторонне, упрощённо, и она явно злоупотребляла предоставленной ей свободой. В петербургские годы совместной жизни ему не раз пришлось пережить горькие минуты в связи с её легкомысленными увлечениями.[646] А пока в искреннем горячем воодушевлении он пишет в дневнике, что готов всё выдержать – «с горечью, но перенесу, буду страдать, но любить и молчать» (I, 451).

Размышления Чернышевского о будущей семейной жизни «всегда окрашивались жертвенным порывом».[647]

Мучимый сомнениями, он всё же уверял себя, что она непременно полюбит его, если ещё не любит сейчас (I, 453). «Ты слишком добра, слишком проницательна, чтоб не оценить моей привязанности к тебе, моей полной преданности тебе», – с надеждой писал он (I, 456).

Ольга Сократовна не могла не видеть, что Чернышевский принадлежал к людям незаурядным, совсем не похожим на её обожателей! О молодом учителе, покорившем многих гимназистов, она постоянно слышала от брата Венедикта и его товарищей. Возможно, она знала также о рассказанных впоследствии Ф. В. Духовниковым событиях из «светской» жизни Чернышевского, сделавших его имя особенно популярным. Однажды у Кобылиных во время игры приехавшей из Петербурга пианистки Чернышевский, отвечая на чьи-то вопросы, разговорился и «мало-помалу все слушавшие барышню сгруппировались около него, так что барышня, сконфуженная, прекратила игру. Когда он кончил, то кто-то захлопал в ладоши, и все подхватили. «Послушать таких учёных полезно», – сказал кто-то из гостей». В другой раз на даче у Кобылиных в лунную ночь он один не испугался внезапно появившегося «привидения» и привёл закутанного в простыню швейцарца-гувернера, вздумавшего подшутить над молодёжью.[648]

Из дневника Чернышевского видно, что он предоставил Ольге Сократовне единственную возможность вырваться из плена матери. Другие её поклонники (Палимпсестов, Шапошников, например), не собирались покидать Саратова. Заявленное Чернышевским во всеуслышание обещание быть во всём послушным будущей жене понравилось ей. Она увидела, что он не шутит и слов на ветер не бросает, и она решительно и как бы незаметно стала направлять Чернышевского к свадьбе. Уже 4 марта он записывает в дневнике, что она держит его «совершенно в руках» (I, 476).

Важно учитывать еще одну сторону его взаимоотношений с будущей женой. Размышления о женитьбе вовлекались им в круг раздумий о предстоящей работе. «Если я явлюсь в Петербург не женихом, я буду увлекаем в женское общество своею потребностью. <…> И любовь помешает работе. <…> Да и какие девицы в Петербурге? Вялые, бледные, как петербургский климат, как петербургское небо. <…> Моя невеста должна быть не из Петербурга» (I, 482–483). Слова «хочу жениться» и «должен жениться» соседствовали и сплетались в сознании Чернышевского в одно желание, результатом которого была мысль о Петербурге и учёно-литературной деятельности.

Самые тяжелые переживания Чернышевского на его пути к женитьбе связаны были, дак это видно из его дневника, с отношением его родителей к Ольге Сократовне и к его понятиям о супружеской жизни. «Эти понятия никак не могут быть осуществимы здесь <…> по моим семейным отношениям» (I, 414). Он скрывал от родителей свои чувства к Ольге Сократовне до последней минуты. Предвидя сложность предстоящих семейных объяснений, он решил не уступать, «их несогласие не удержит меня. Я могу действовать самостоятельно, когда того потребуют обстоятельства» (I, 458). Он даже приходит к мысли о самоубийстве, если родители воспрепятствуют браку (I, 479). «Я человек совершенно другого мира, чем они, – рассуждал он, – и как странно было бы слушаться их относительно, напр., политики и религии, так странно было бы спрашивать их совета о женитьбе» (I, 492). Поставив вопрос о женитьбе в один ряд с дорогими ему убеждениями мировоззренческого плана, он ещё более утвердился в необходимости быть решительным и бескомпромиссным со своими родителями. Собственно, особых сложностей он ждал в основном со стороны матери, потому что «на папеньку угодить гораздо легче, он гораздо мягче, нежнее, чем маменька», «в характере маменьки лежит непременно вмешиваться» (I, 496, 535).

Случилось так, как он и предвидел. Гаврила Иванович сказал, что «не будет мешать». С Евгенией Егоровной разговор продолжался «весьма долго» и закончился «безусловным согласием». Однако из сообщённых подробностей видно, как нелегко досталась ему эта безусловность. «Она стала говорить, что раньше хочет видеть её», и он прибегнул к последнему аргументу: намекнул отцу и матери об «ужасных последствиях», каких они не ожидают.

3 апреля состоялось обручение, а на следующий день – встреча его родителей с невестой в доме Васильевых. «Чопорное», по его словам, поведение его матери показалось Ольге Сократовне «строгостью и недовольством», а на его вопрос, как понравилась невеста, Гаврила Иванович «сказал, что она слишком резва». На это он твёрдо ответил: «Кто не любит её, тот и не может вмешиваться в наши отношения» (I, 544). В последующие дни он пытался смягчить неудовольствие родителей и снова просил мать быть «ласковее» с Ольгой «и наконец, начал с горя плакать» (I, 546). 6 апреля он записал: Евгения Егоровна «была несколько ласковее». 7 апреля Ольга Сократовна «велела мне надеть кольцо, и я надел и ношу его» (I, 547). Дело шло к свадьбе, назначенной на 29 апреля (I, 543).

Записью от 7 и 8 апреля, в дни, когда заболела Евгения Егоровна, обрываются дневники, и мы, к сожалению, не знаем об отношении самого Чернышевского к трагическим событиям последующих дней. 19 апреля Евгения Егоровна умерла,[649] но свадьба всё-таки состоялась в назначенный ранее день.

По этому поводу автор биографической статьи о Чернышевском в «Колоколе» писал: «Во время сватовства случилось так, что его мать простудилась и умерла. Чернышевский был глубоко поражён этой смертью; без слёз и с бледным лицом провожал он тело матери. Но так как он осмелился не выждать положенного этикетом срока траура, женился недели две спустя после похорон и тотчас уехал в Петербург с женой, и так как, кроме того, он не рыдал в церкви, не падал в обморок, не кидался с воем на гроб, то саратовское бонтонное общество, разные кликуши обоих полов, привилегированные заступники и заступницы общественного блага – не замедлили провозгласить Николая Гавриловича бесчувственным, безжалостным, неприличным сыном, который до того равнодушен был к своей матери, что женился, не доносивши траура и покинул отца „в такие минуты”. Но старик думал не так; он отпустил сына в Петербург, где ему должно было быть лучше, а сам, как человек серьёзный и умный, охотно даже остался один с своей глубокой грустью. Впрочем, старика окружали и холили родные покойной жены. <…> Надо было слышать, с каким глубоким, выстраданным чувством говаривал он <Н. Г. Чернышевский> тогда о своей покойной матери, какое сердечное значение придавал её умершей любви».[650]

Принимая во внимание правильное истолкование корреспондентом «Колокола» пересудов «саратовского бонтонного общества», всё же считаем необходимым прокорректировать отдельные суждения, биографически не совсем точные и верные. Инициатива проведения свадьбы в траурные дни принадлежала не Чернышевскому и оставалась за Ольгой Сократовной. Пересуды пересудами, а известная неловкость положения всё же оставалась. Вот что об этом сообщает Екатерина Николаевна Пыпина – свидетельство, идущее с ближайшей Чернышевским родственной стороны: «О женитьбе Николая Гавриловича я слышала следующее: все сокрушались о том, что Николай Гаврилович не пощадил отцовского горя и не отложил свадьбы хотя бы на месяц, а венчался через неделю после смерти матери. Во вторник на Святой хоронили мать, а в четверг – бабушку Анну Ивановну. Похоронили бабушку, вернулись с похорон, и в этот же день пришли обойщики украшать дом к свадьбе: перебивали мебель, повесили занавески – всё по вкусу Ольги Сократовны. Свадьба была парадная, только без музыки и танцев, а с парадным ужином. После свадьбы молодые разъезжали по городу». Приведя этот отрывок, В. А. Пыпина писала: «Самая обстановка его женитьбы, последовавшей, вопреки семейному укладу, так скоро за смертью матери и бабушки, и проявленная им в те дни подчинённость Ольге Сократовне, а также ещё не улёгшееся впечатление от неблагоприятных о ней отзывах, – всё это не могло не удивить близких. Через пять дней молодые уехали в Петербург».[651]

Приведём еще одно свидетельство, принадлежащее Г. И. Чернышевскому. Вскоре после отъезда молодых А. К. Васильева подала на имя одного духовного лица в Саратове жалобу на дочь и зятя. Содержание этого письма остаётся неизвестным, но вот что писал Гаврила Иванович сыну в Петербург 17 июля 1853 г.: «Не скрою от вас, мои милые, на днях доставлено тем лицом, кому адресовано было для прочтения в большом секрете письмо, писанное 5 июля А. К. к духовному отцу; но я не хочу и не люблю и не буду писать сего секрета тяжёлого, а передаю его на ваше обсуждение; письмо всё – жалоба на О. С., но есть жалоба тут же и на тебя, Николенька! Неуместно-дерзостный поступок твой к писавшей особе оскорбил меня: верно, ты со времени помолвки был в совершенном разладе с благоразумием, если это так или и похоже было на то».[652] Здесь не место строить догадки о содержании жалобы Анны Кирилловны. В данном случае нас больше интересуют последние слова всегда предельно сдержанного Гаврилы Ивановича – прорвавшийся упрёк, в котором позволительно видеть не только связь с непосредственным поводом (поступок с А. К. Васильевой), но и отзвук имевших место в недавнем прошлом («со времени помолвки») событий.

Чернышевскому, видимо, было нелегко согласиться на проведение свадьбы 29 апреля. Можно себе представить, что испытывал он, когда, например, подавал 27 апреля необходимое в те времена прошение на имя директора гимназии «о выдаче позволения на вступление в брак»:[653] со дня смерти матери прошло девять дней, и в тот же день 27 апреля по обязательному религиозному правилу были устроены поминки. «Я посетил его на другой день её смерти, он провёл меня в его комнату наверх, – вспоминал Е. А. Белов. – «Вот, – сказал он, – бывают в жизни минуты, когда завидуешь людям, глубоко верующим, для меня такая минута – смерть моей матери. Знаешь, что всё кончено между нами, загробных свиданий не ждёшь, объяснений никаких не будет, а между тем осталось много недоговорённого, остался разлад».[654] Дневники Чернышевского свидетельствуют, что другой причины для «разлада», помимо Ольги Сократовны, между сыном и матерью не было (не о расхождениях в вопросах религии говорил Чернышевский). Нет сомнения, что Евгении Егоровне выбор сына казался неудачным. По всей вероятности, не только широко распространившиеся в Саратове приправленные несправедливыми наговорами слухи о любившей повеселиться Ольге Сократовне сыграли роль при встречах с невесткой. Евгения Егоровна материнским чутьем проницательно угадала те черты характера Ольги Сократовны, на которые влюблённый Чернышевский старался не обращать внимания и которые вполне проявятся значительно позже, особенно после его ареста («избалованная, самолюбивая и властная», «умела думать только о себе», «взбалмошная»).[655] Ссылаясь на мнение тётки Чернышевского, Александры Егоровны, В. А. Пыпина писала: «В немногие дни, которые провели в Саратове молодые, отсутствие у Ольги Сократовны сердца стало несомненным для Александры Егоровны, и в душе её зашевелился никогда для неё не разрешившийся вопрос: как мог Николя полюбить такую не подходящую для него женщину?»[656]

Между тем дневник Чернышевского позволяет многое понять в особенностях внезапно вспыхнувшего чувства к Ольге Сократовне. Кроме внешней привлекательности, послужившей, естественно, немаловажной причиной для сближения, Чернышевскому особенно импонировали «живость, бойкость, инициатива её характера и обращения», «не из неё надобно выспрашивать, она сама требует – это решительно необходимо при моём характере, который необходимо должен всегда дожидаться, чтоб им управляли» (I, 473). Мнение Чернышевского о своём характере, будто бы лишённом «всякой инициативы», конечно, несправедливо и оправдывало себя, вероятно, только в одной бытовой сфере жизни: «У меня должна быть жена, которая была бы главою дома. А она именно такова» (I, 474). Привлекала также и роль спасителя своей будущей жены от её семейной обстановки, роль воспитателя и просветителя. Чернышевский всерьёз предполагал заняться её образованием, мечтал «развить этот ум, этот такт серьёзными учёными беседами», и тогда она, как ему казалось, станет женщиной, «равной которой нет в истории!» (I, 475–476). Этим мечтам не суждено будет сбыться. Лишь однажды (в 1857 г.) она выполнит под его руководством указатель к «Современнику»,[657] все другие попытки привлечь её к своей работе окажутся тщетными.[658] Но тогда, в 1853 г., многое представлялось Чернышевскому в ином свете. Неизменным останется лишь одно – его любовь к ней, всепоглощающая любовь, перед которой отступило несходство характеров, различие жизненных идеалов, разность умственных запросов и интересов. «Она, – писала В. А. Пыпина, – увлекла его всем тем, что он так ценил: и красотой, и независимой индивидуальностью, и неиссякаемым порывом удали, тем нервом протеста, который он ощущал и в себе – совершенно в иную область направленного, но родственного по интенсивности порыва и самозабвения».

20. В Петербург

Уже через год по прибытии в Саратов Чернышевский пишет профессору И. И. Срезневскому письмо (от 16 мая 1852 г.) с просьбой похлопотать о месте старшего учителя в одной из петербургских гимназий, о вакансии сообщил А. Н. Пыпин. «Может быть, – писал Чернышевский, – Ваше покровительство будет снова причиною счастливой перемены моего положения» (XIV, 222). Одновременно шла активная переписка с И. И. Введенским, постоянным его корреспондентом; эти письма не дошли до нас, но нет сомнений в неизменности благожелательных чувств к Чернышевскому. Так, в письме к сестре В. И. Карповой от 7 декабря 1851 г. И. И. Введенский советовал ей и её мужу побывать у Чернышевского в Саратове – «он вам может весьма подробно рассказать о моём житье-бытье и обо всех моих обстоятельствах. Живёт он в доме своего отца на Сергиевской улице. Сходите непременно. Это умнейший человек».[659] С И. И. Введенским связывалась возможность перехода на службу во 2-й кадетский корпус. Вероятно, осенью того же года Чернышевский получил из Петербурга (от И. И. Срезневского или И. И. Введенского) благоприятные известия относительно искомой должности, и он выхлопотал у попечителя Казанского учебного округа разрешение (оно датировано 11 ноября 1852 г.) на 28-дневный отпуск. Однако предписанием попечителя он воспользуется только весной следующего года.[660]

16 декабря 1852 г. А. Н. Пыпин, к тому времени уже перебравшийся в Петербургский университет, отправил в Саратов родителям Чернышевского и ему самому следующее письмо: «Несколько времени назад мы думали увидеть скоро здесь Николеньку; но видно снова приходится отказываться от надежды на его приезд. А люди, принимающие большое в нём участие, например наш профессор Срезневский, очень было обрадовались известию, что его можно ждать сюда нынешней зимой». Обращаясь затем к Николаю Чернышевскому, Пыпин сообщал: «Вчера, Николенька, был здесь диспут П. Лавровского по кафедре Срезневского: „О языке северных русских летописей”. Я не был на диспуте; диссертацию Срезневский очень хвалил. – Действуют ли на тебя эти вещи или ты погряз в материализме и не трогают тебя умственные интересы? Вспомни, что тебе давно пора сделать то же, что Лавровский: он позже тебя окончил курс. Срезневскому и то заметно неприятно, что Корелкин будет держать экзамены на магистра раньше тебя; а Корелкин начинает смотреть на тебя очень скептически (!), что к нему, конечно, очень идёт, потому что физиономия его принимает в такие минуты величаво спокойное выражение, каким отличалась физиономия мистера Пикквика у Диккенса. Корелкин пустился в литературу: пишет рецензии в «Отеч<ественные> зап<иски>» и читает их своим приятелям, которые оттого проникаются неудержным благоговением к его особе. Да напиши, наконец, мне что-нибудь порядочное».[661]

О твёрдом намерении покинуть Саратов в конце 1852 г. говорят хлопоты Чернышевского о переводе Н. Д. Пыпина с семьей из Аткарска. Он не хотел оставлять родителей одних, приезд Пыпиных и их постоянное присутствие возле, как на то он надеялся, смягчит расставание и разлуку. «Приезжайте поскорее как можно в Саратов, – писал Чернышевский Н. Д. и А. Е. Пыпиным 16 декабря, – открывается место, которое будет Вам дано тотчас же, как только приедете и представитесь вице-губернатору. Следствия, какие там у Вас есть, бросьте; это важнее следствий». «Приезжайте же как можно поскорее. Мы Вас будем ждать на этой же неделе», – настойчиво повторяет он свою просьбу в начале января 1853 (XIV, 222–223). Однако Пыпины в Саратов приезжать не торопились.

Г. И. Чернышевский в письме от 9 января 1853 г. сообщал И. Г. Терсинскому в Петербург: «Николенька собирался было в Спбург, но отложил до весны или до выпуска», – имея в виду обязанности по гимназии.[662]

В дневниковой записи Н. Г. Чернышевского от 4 марта 1853 г. встречается сообщение, что он в течение этих двух лет «два раза собирался решительно уехать и всё-таки не уехал» – «отчасти по апатии, отчасти из сожаления оставить маменьку», и только женитьба, пишет он, может придать ему решимость уехать (I, 481). Отказ Пыпиных переехать в Саратов, можно думать, также явился одной из причин, по которой Чернышевский не решился оставить родителей. Мысль о женитьбе как единственном поводе для отъезда высказана, пожалуй, с излишней категоричностью. Из других дневниковых записей мы знаем, что он намеревался уехать в апреле сначала один и, устроив дела в Петербурге, вернуться за невестой, а Ольга Сократовна уговаривала его остаться «до конца июня для Венедикта» (то есть на время экзаменов) (I, 518, 519). Потом, когда вопрос о женитьбе был предрешён, Ольга Сократовна высказала пожелание (запись от 2 апреля), «чтобы свадьба состоялась 29 апреля поутру, чтоб на ней никого не было и чтоб мы уехали в тот же день» (I, 543). Можно не сомневаться, что Чернышевский так и сделал бы, уехал 29 апреля, если бы не смерть матери и бабушки Анны Ивановны.

На другой день после смерти Евгении Егоровны Чернышевский возобновил перед Н. Д. Пыпиным просьбу переехать в Саратов. «Папенька теперь остается один. Если в нас есть хоть несколько любви и сожаления к нему, мы не можем покинуть его в одиночестве. Что же нам делать? Нам и Вам должно стараться о том, чтобы Вам перейти на службу в Саратов. Одно только это может поддержать его, потому что Вы только одни и есть родственники у папеньки» (XIV, 224). Судя по тому, что в письме отсутствуют обязательные поклоны «тётеньке, сестрицам и братцам», эти последние уже находились в Саратове. На этот раз Н. Д. Пыпин решился на переезд, и ничто больше молодых Чернышевских в Саратове не задерживало.[663]

Основную заботу в связи с предстоящим отъездом доставляли поиски денег на проведение свадьбы, арендование квартиры в Петербурге и обзаведение необходимой мебелью. Жалование Чернышевского как старшего учителя гимназии составляло 393 руб. 15 коп. серебром в год. За два года службы он вряд ли набрал более 300–400 руб. Между тем в первый же петербургский год по самым малым его расчётам должно было потребоваться 1350 руб., «конечно, мне бы хотелось иметь перед отъездом 1500 р. сер., – пишет он в дневнике, – чтобы у нас было при свадьбе всё, что нужно» (I, 498, 499). Этих денег у него не было, и он первоначально предполагал занять их у Костомарова (I, 498, 514, 541). Но Костомаров помощи сам «не предложил», а Чернышевский «не стал ему говорить»; одолжаться у своих (т. е. родителей и Пыпиных) он не хотел («они немного на меня дуются»); приходила мысль занять у С. Е. Васильева (I, 559).

Как именно Чернышевский вышел из затруднительного положения, мы не знаем. Возможно, ему помог тесть, свои сбережения (они не могли быть значительными), наверное, предложил ему отец. Так или иначе, но к отъезду Чернышевский разрешил эту наиболее хлопотную и щепетильную для него сторону приготовлений.

2 мая 1853 г. он подаёт на имя А. А. Мейера прошение об отпуске в Петербург на 28 дней, ссылаясь на полученное из округа разрешение. Таким образом, речь шла не об увольнении, а только об отпуске, который ему записали с 10 мая. Этим числом датирована расписка Чернышевского в получении документа, хотя уехал он раньше 10 мая – по формальным требованиям он проставил дату начала отпуска.[664]

Чернышевские выехали из Саратова, вероятно, 5 мая, рассчитывая через Нижний Новгород добраться до Москвы «на долгих», а из Москвы до Петербурга по железной дороге. Дата отъезда устанавливается по первому письму, которое послано со станции Чунаки 6 мая (XIV, 225).

Окончательное же увольнение из гимназии состоялось позже. Первый отпуск заканчивался 8 июня, и Чернышевский сделал попытку выхлопотать шестимесячную отсрочку до 9 декабря. М. Н. Мусин-Пушкин поддержал просьбу, но в Министерстве народного просвещения отказали, и Чернышевскому удалось добиться продления отпуска до 1 августа, а затем до 10 сентября.[665] Он не решался порвать с Саратовской гимназией, пока шло оформление на службу во 2-й кадетский корпус, которое началось 27 августа и окончилось только в январе будущего года. Вследствие бюрократической неповоротливости чиновников Чернышевский с 10 сентября стал числиться в Саратовской гимназии «неявившимся из отпуска». Подлинник свидетельствующего об этом документа пока не обнаружен, но упоминание о получении его в гимназии сохранилось – в «Книгу на записку входящих бумаг в 1853 году» интересующий нас документ занесён 13 декабря под № 1234. Письмоводителем записано, что полученная из округа бумага «О неявке учителя Чернышевского из отпуска» датирована 7 декабря 1853 г. и имела № 3959.[666] О тексте этого предписания можно судить только по копии, присланной отцом Чернышевскому в письме от 15 декабря. Постоянно сообщая о саратовских новостях и особенно об отношении гимназического начальства к своему подчинённому, Г. И. Чернышевский поспешил выслать копию документа, полного угроз, в адрес бывшего старшего учителя Саратовской гимназии. «Директор заметно очень недоволен тобою; лично ли или оставлением <…> гимназии, сказать не могу», – прибавлял Гаврила Иванович.[667] В случае прибытия Чернышевского к прежней должности попечитель предписывал «вытребовать объяснение» и удержать «всё жалование, следующее со времени прекращения дозволенного ему 28-дневного отпуска до явки к должности», во всех других случаях – «представить к увольнению от службы за неявку из отпуска» (I, 798).

Этим угрозам не суждено было осуществиться. Чернышевский надёжно обосновался во 2-м кадетском корпусе и приступил к реализации намеченного ещё в Саратове (I, 514) плана получения учёной степени магистра и активного сотрудничества в журналах.

Заключение

В саратовском дневнике Чернышевского 1853 г. есть зачёркнутые слова: «Я должен чем-нибудь сдерживать себя на дороге к Искандеру» (I, 786). Они возникли в контексте размышлений о предстоящей женитьбе, но не этот контекст важен в данном случае. «На дороге к Искандеру», к Герцену – вот главный итог сложного пути развития, пройденного сыном протоиерея, учеником духовной семинарии, студентом университета. Имя Герцена для молодого поколения 1840–1850-х годов символизировало протест против крепостнического режима в России, против подавления личности и её прав, против тирании в любых её проявлениях. В одной из рецензий 1856 г. Чернышевский, говоривший от имени этого поколения, поставит Герцена в ряд «своих учителей» (III, 567).

Познакомившись близко с подробностями биографии автора «Кто виноват?», Чернышевский воспринимает жизнь Герцена как близкий прообраз собственной судьбы деятеля, гонимого за убеждения. «Я не равняю себя, например, с Искандером по уму, но должен сказать, что в резкости образа мыслей не уступаю им, – говорил он невесте, имея в виду „подобных” Искандеру людей, – и что я должен ожидать подобной участи» (I, 419). На этом пути он обязан «чем-нибудь сдерживать себя» – настолько определённым и окончательным представлялся ему выбор деятельности литературного и политического борца.

Чернышевский вступал в своё блестящее десятилетие (1853–1862) талантливого публициста, авторитетного литературного критика, философа и социолога, глубокого экономиста, одного из идейных руководителей освободительного движения в шестидесятые годы.

Условные сокращения в примечаниях

Для архивных источников

ГАПО – Государственный архив Пензенской области.

ГАСО – Государственный архив Саратовской области.

ГИАЛО – Государственный исторический архив Ленинградской области.

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства.

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив.

РОИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом).

РОРГБ – Рукописный отдел Российской государственной библиотеки.

РЦГАДА – Российский центральный государственный архив древних актов.

Для печатных источников

Цитаты из сочинений и писем Н. Г. Чернышевского указываются в тексте (в скобках) с римской нумерацией томов по изданию: Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в 16 т., М., 1939–1953.

Белинский – Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В XIII т. М; Л., 1953–1959.

Быстров – Быстров СИ. Описание рукописей Н. Г. Чернышевского, хранящихся в Доме-музее его имени // Н. Г. Чернышевский. Неизданные тексты, материалы и статьи. Саратов, 1928. С. 325–429.

Воспоминания (1959) – Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников: В 2 т. / Общ. ред. Ю. Г. Оксмана. Саратов, 1958–1959.

Воспоминания (1982) – Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников / Сост. Е. И. Покусаев и А. А. Демченко. М., 1982.

Герцен – Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1966.

Колокол – Николай Гаврилович Чернышевский // Колокол. 1864. Л. 190. С. 1558–1560.

Летопись – Чернышевская Н. М. Летопись жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского. М., 1953.

Лит. наследие – Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие. Т. I–III.M.; Л., 1928–1930.

Чернышевский. Вып. – Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы: сб. науч. тр. Вып. 1–19, Саратов, 1958–2014.

Научная биография. – Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский. Научная биография: В 4 ч. Саратов, 1978–1994.

Пыпина-Пыпина В. А. Любовь в жизни Чернышевского, Пг, 1923.

Сар. вестник – Саратовский вестник.

Сар. губ. вед – Саратовские губернские ведомости.

Сар. дневник – Саратовский дневник.

Сар. еп. вед. – Саратовские епархиальные ведомости.

Труды СУАК. Вып. – Труды Саратовской Ученой Архивной Комиссии». Вып. 1–33. 1887–1916.

Чернышевская – Чернышевская Н. М. Н. Г. Чернышевский в Саратове. Саратов, 1952.

Чернышевский: pro et contra – Н. Г. Чернышевский: pro et contra. Личность и творчество Н. Г. Чернышевского в оценке русских писателей, критиков: Антология / Сост., вступ. статья и примеч. А. А. Демченко. СПб.: Изд-во Русской христианской гуманитарной академии (РХГА), 2008. – 568 с.

Н. Г. Чернышевский

Научная биография (1853–1858)

В 1855 и в 1857 г. перед нами была просыпавшаяся Россия <…> Немая страна приучалась к слову, страна канцелярской тайны – к гласности, страна крепостного рабства – роптать на ошейник. Правительство делало, как иерусалимские паломники, слишком много нагрешившие, три шага вперед и два назад, один все же оставался. Партия дураков, партия стариков была в отчаянии, крепостники прикидывались конституционными либералами <…>

А. И. Герцен

Если слово писателя одушевлено идеею правды, стремлением к благотворному действию на умственную жизнь общества, это слово заключает в себе семена жизни, оно никогда не будет мертво.

Н. Г. Чернышевский

Нравы народа, образ его жизни, житейских понятий и привычек <…> представляют лучшее мерило для оценки достоинств и недостатков разных направлений цивилизации.

Н. Г. Чернышевский

Введение

«С 1854 года, т. е. почти с самого возвращения в Петербург из учительства в Саратове, занимался литературою», – писал Чернышевский, кратко обозначая важнейший и активнейший период своей жизни (XIV, 723). Это было время духовного взлета Чернышевского, время расцвета его деятельности как одного из идейных руководителей русского освободительного движения в шестидесятые годы, названные его именем, как сороковые назвали именем Белинского. Переадресовывая самому Чернышевскому сказанное им о Лессинге, можно утверждать, что он «был главным в поколении тех деятелей, которых историческая необходимость вызвала для оживления его родины» (IV, 9). Одухотворенность, неукротимая страсть борца, огромность взятого на себя труда, истинность социальной позиции – в этом сила воздействия Чернышевского на современников.

Литература составляла смысл существования Чернышевского. В жертву ей принесены мечты о славе ученого. В литературе нашел он полнейшее выражение своей личности, своего яркого дарования. По верному замечанию Г. В. Плеханова, «писать историю этого периода его жизни – значит писать историю его литературной деятельности».[668][669] Действительно, жизнь Чернышевского не богата внешними фактами. Все, что с ним происходит (встречи, знакомства, поездки, переписка, публичные выступления и другие связи с внешним миром), – все обусловлено его литературными занятиями. Литературе отдан каждый день, каждый час. Его главным поступком становится рецензия, статья, сочинение. Здесь средоточие духовной жизни, мыслей о происходящем, его переживаний. Произведение – способ его общественного бытия, форма его общественного поведения. В этом локализованном однообразии жизненных проявлений раскрывается богатство его личности. Индивидуальное находит яркое выражение, предоставляя в руки жизнеописателя почти неисчерпаемый биографический источник. Спор, полемика, столкновение, оценка биографически значимы. Литературное произведение, анализируемое в биографических целях, дает возможность конкретно-исторически исследовать сложные взаимообусловленные связи личности и эпохи, личности и данной социальной среды.

Вниманию читателя предлагается научно-биографическое изучение второго периода жизни Чернышевского, начавшегося для него переездом из Саратова в Петербург в мае 1853 г. Весь период продолжался до мая 1864 г., когда Чернышевский был вывезен властями из столицы в Сибирь на каторгу. В предлагаемой книге описание его жизни доведено до 1859 г. Последующим событиям должна быть посвящена особая монография.

1853–1858 гг. – время становления и развития общественно-литературных взглядов, радикальных убеждений. Этот процесс протекал сложно, не без внутренних противоречий. События политической жизни России, связанные с приходом к власти Александра II и первыми правительственными распоряжениями о создании губернских комитетов для выработки условий освобождения крестьян от крепостной зависимости, породили у Чернышевского, как и у других передовых деятелей эпохи, надежды на возможность осуществления демократических преобразований в России под руководством монарха. Деятельность Чернышевского в ту пору была направлена на сплочение единого антикрепостнического фронта, способного противостоять противникам реформ. Нерешительность Александра II в борьбе с крепостниками, его готовность пожертвовать интересами крестьян ради выгод помещиков убедили Чернышевского в иллюзорности упований на императора. Краткий период иллюзий закончился, и во второй половине 1858 г. писатель перешел к решительной критике либералов, причины непоследовательности царя видевших во временном успехе партии крепостников и тех, кто продолжал надеяться на добрую волю Александра II. Чернышевский и его соратник Добролюбов четко обозначили процесс размежевания демократов с либералами. От критики крепостников к критике либералов – такой биографической формулой может быть обозначен важнейший этап в развитии радикальных убеждений Чернышевского, ибо в тех условиях любое последовательное и резкое выступление против идеологии крепостничества не могло не звучать радикально, революционно.

Читатель увидит в книге стремление избежать всякого рода приукрашиваний, «дрянной привычки» демонстрировать «только казовые концы жизни», как писал М. Е. Салтыков-Щедрин по поводу биографий известных исторических деятелей.[670] Подобные выравнивания и умолчания «столь же вредны, как и любой другой тенденциозный подход к истории».[671]

Политическая, общественная биография писателя не может и не должна заслонить его личную биографию. В рассматриваемые годы личная жизнь Чернышевского также проходит своеобразную стадию становления. После мучительных переживаний Чернышевский обдуманно создал тип личных семейных отношений, которые в последующие годы его жизни обеспечат известную душевную уравновешенность и стабильность. Его чувство к жене, подвергнутое ею нелегким испытаниям, утверждается и сохраняется до конца его жизни.

История духовного развития Чернышевского и его личной жизни являет пример верности убеждениям, стремления поступать так, как диктуют его взгляды и его совесть. Отказавшись видеть в Александре II серьезного противника помещичье-крепостнических порядков, Чернышевский публично выступил с критикой своих недавних заблуждений. На подобный поступок способен далеко не каждый общественный деятель. «Человек громадных способностей, учености, неустанного труда, железной воли, неподкупной честности и глубоких убеждений, которым он всю жизнь не изменял ни в чем никогда, – свидетельствовал один из близко его знавших современников, – Чернышевский был во многом, и особенно в этом последнем отношении <…> можно сказать, феноменальной личностью в нашей литературе и обществе <…> что называется – цельною личностью».[672] Не было случая, чтобы он хотя бы в малом отступил от своих воззрений, продолжая оставаться человеком, убежденным в правильности избранного пути – пути принципиального защитника интересов народа.

Глава первая. Приезд в Петербург

1. Во 2-м кадетском корпусе

На девятый день пути Чернышевский с женой прибыли в столицу. В первом петербургском письме в Саратов от 17 мая 1853 г. дата обозначена точно: «в среду (13 числа) в 9 часов утра». Временно остановились у Терсинского[673] – «…через месяц, когда все разъедутся по дачам, приискивать квартиры можно будет гораздо удобнее, да и мебелью можно будет к тому времени запастись постепенно и гораздо выгоднее, нежели покупать поспешно» (XIV, 226). В начале августа перешли вместе с Александром Пыпиным в освободившуюся трехкомнатную квартиру И. И. Введенского (XIV, 235).[674]

Переезд в Петербург осмысливался как возвращение, связанное с реализацией давно намеченного плана, в котором двум саратовским годам отводилась лишь эпизодическая, подготовительная роль. Чернышевский приехал женатым, сердечные дела теперь не могли отвлечь и «помешать работе» (I, 482), и он целеустремленно занялся устройством своего положения в столице. Его будущее зависело только от него самого. Ничто не омрачало многообещающих надежд. Правда, небольшое происшествие во время дороги на какое-то время насторожило Ольгу Сократовну. Впоследствии она рассказывала: когда поезд приближался к Петербургу, который был уже виден, Николай Гаврилович высунулся из окна, чтобы посмотреть на город, и у него сорвало ветром с головы его шелковую фуражку. Это было сочтено ею за «дурное предзнаменование». «Неужели Вам там снесут голову? Дай Бог, чтобы Вы не потеряли там головы», – говорила она, Чернышевский же «по обычаю отшучивался».[675] Вероятно, крепко запомнились ей предостерегающие слова мужа об особом «образе мыслей» (I, 418–419), если мелкий дорожный эпизод был воспринят как зловещая примета. Однако вряд ли в 1853 г. она придала своему предчувствию серьезное значение. Лишь позднее, когда Чернышевский будет арестован и сослан, память подскажет ей подробности давнего дорожного приключения. А пока ничто не предвещало грозы, и жизнь открывалась им заманчивыми перспективами.

Прежде всего, важно было получить ученую степень, открывающую путь к университетской кафедре. Не оставлена мысль и об участии в журналистике.

Подготовка к магистерским экзаменам и защите диссертации могла осуществиться лишь при условии твердого материального обеспечения. Надежный ежемесячный заработок в тех обстоятельствах можно было найти только на государственной службе, и Чернышевский сразу же по приезде начал хлопоты о переводе в штат 2-го кадетского корпуса, где он преподавал два года назад. Он добивался штатной должности еще и потому, что на этом настаивал его отец. В письме к сыну от 31 июля 1853 г. Гаврила Иванович спрашивал: «Приискал ли ты, милый мой Николенька, себе место в каком-либо учебном заведении? Частная служба не полезна в будущем. Пожалуй – пристройся где-нибудь в казенном месте, чтобы лета и силы не истощались даром. С нетерпением жду этой вести».[676] Настойчивость совета выдает споры отца с сыном, которые возникли еще в Саратове. «Все-таки до тех пор буду беспокоиться, – писал протоиерей 7 августа, – пока ты, Николенька, не поступишь на должность казенную».[677] 21 августа: «<…> Служба твоя <…> опять во 2-м корпусе. Только об одном прошу, чтобы она была не частная, а казенная» (XIV, 795). Чернышевский отвечал 30 августа, что служба «конечно, будет считаться казенною, а не частною службою», что отношение о переводе уже послано в Казанский учебный округ (XIV, 238–239). Все эти месяцы (до 10 сентября) он пользовался разрешением числиться в отпуске,[678] а приказом от 27 августа определен учителем словесности во 2-й кадетский корпус.[679] Но этот приказ еще не означал зачисление в штат. В архивном списке чиновников и учителей, датированном 27 августа, его имя не значилось. Список за следующий месяц не сохранился, а в октябрьском отмечено: «Состоящий в чине 9 класса учитель русской словесности; вступление в службу 1851 г.» Запись сделана в графе «приватно преподают». В списке от 30 декабря Чернышевский вычеркнут из этой графы и приписан к штатным учителям 3-го рода.[680] Официальное утверждение в штатной должности переводом из Саратовской гимназии состоялось 24 января 1854 г.[681]

Со службой во 2-м кадетском корпусе связаны два года жизни Чернышевского, и в его жизнеописании она должна быть рассмотрена подробнее.

Протекцию в переводе оказал И. И. Введенский, пользовавшийся в штабе военно-учебных заведений особым доверием. К его мнениям прислушивался начальник штаба Я. И. Ростовцев, его службу высоко ценил начальник учебного отдела К. Д. Кавелин, который помнил Чернышевского по пробной лекции 1850 г.[682] Он «очень расположен ко мне, – писал Чернышевский 14 сентября 1853 г. отцу о Введенском, – и если не успею я в скором времени найти себе лучшего, то в военно-учебных заведениях мне служить будет приятно» (XIV, 241).[683] Официальные приказы на Чернышевского подписывал Главный начальник военно-учебных заведений наследник цесаревич Александр Николаевич (будущий Александр II). Так впервые в 1853 г. произошла заочная встреча будущего самодержца и будущего писателя-демократа. Сколько можно судить по перемещениям в кадрах, Чернышевскому было отдано место, занимаемое до него К. В. Смирновым.[684]

На службу в корпусе Чернышевский смотрел как на временную и вынужденную. Однако в выполнении поручений был обязателен. Так, в 1853 г. (с 14 по 21 ноября) он пропустил всего полтора часа занятий по болезни (у других преподавателей большие пропуски без уважительных причин), при этом, как видно из инспекторского журнала, ни разу не опоздал ни на один урок.[685] Преподавал он русскую словесность и теорию поэзии. В первый год ради заработка соглашался вести уроки за Введенского в 1-м кадетском корпусе и Дворянском полку. Сообщая об этом отцу, Чернышевский прибавлял в одном из писем: «Я, по обыкновению своему, не просил никого и не хлопотал, а дожидался, пока мне сами предложат» (XIV, 237).

Одновременно с Чернышевским русский язык и словесность во 2-м корпусе преподавали Н. Я. Прокопович, В. И. Классовский, И. А. Шестаков, Н. С. Кириллов, М. И. Сухомлинов, В. П. Лободовский, Н. Л. Ломан. Первых четырех он знал по прежней службе. Особенно хорошо – В. И. Классовского, с которым впервые познакомился в кружке Введенского еще в студенческие годы. В письме к М. И. Михайлову в 1850 г. он называл его человеком «глуповатым и отсталым» (XIV, 206). Рецензируя впоследствии его «Грамматические заметки» (СПб., 1855) и «Русскую грамматику» (СПб., 1856), Чернышевский отмечал претенциозность автора, тщеславное желание представиться глубокомыслящим ученым; его «философско-филологические мудрствования» лишь затемняют представления о языке и делают пособия малодоступными для желающих изучать грамматику (II, 682–684). С В. П. Лободовским Чернышевского связывала давняя дружба по университету.[686] В корпусе тот числился с 29 августа 1852 г. На пробной лекции, состоявшейся в апреле того же года, он «при изложении обеих тем показал весьма основательное знакомство с современными требованиями науки, на все предлагаемые вопросы отвечал весьма отчетливо и обнаружил в каждом ответе богатство положительных сведений».[687] Из его личного дела видно, что университета он так и не окончил. Свидетельство на звание домашнего учителя – вот все, чего он добился к 30 годам. В декабре 1853 г. его утвердили штатным учителем, и он служил в корпусе до 1857 г., затем перевелся в Сибирский кадетский корпус. Чернышевский поддерживал с ним отношения вплоть до его отъезда, но от былой духовной близости не осталось и следа. Способный и даже одаренный Лободовский, в котором еще в 1851 г. Чернышевский готов был видеть выдающегося человека (см.: XIV, 216), все больше превращался в заурядного чиновника. Отношения с М. И. Сухомлиновым были, вероятно, самыми официальными. По крайней мере, сведений о товариществе между ними не находится. В 1855 г. Сухомлинову предстояло стать одним из официальных оппонентов у Чернышевского-диссертанта. С Н. Л. Ломаном Чернышевский служил всего год: в сентябре 1854 г. тот был переведен в Новгородский кадетский корпус.[688] Остальные оставались в корпусе и в 1855 г.[689]

Чернышевский не искал приятельства или дружбы. Его интересы были направлены в иные жизненные сферы, а убеждения не могли найти в сослуживцах сколько-нибудь заинтересованного участия. Духовно он так был далек от них, как и в Саратове от учителей гимназии, но все же с саратовцами, хотя бы в бытовом отношении, он был более близок, чем с коллегами по кадетскому корпусу.

Существенной оказалась разница и во взаимоотношениях с учениками. В провинциальной гимназии учитель имел возможность больше влиять на своих воспитанников, чем в столичном военно-учебном заведении с его жесткой регламентацией. Главнейшим и неукоснительно соблюдаемым пунктом действующих правил был «строгий и постоянный надзор за воспитанниками во всякое время и во всяком месте».[690] Формулируемая высшим начальством общая цель военно-учебных заведений заключалась в «доставлении юному российскому дворянству приличного сему званию воспитания, дабы, укоренив в воспитанниках сих правила благочестия и чистой нравственности и обучив их всему, что в предопределенном для них военном звании знать нужно, сделать их способными с пользою и честью служить Государю и благосостояние всей жизни их основать на непоколебимой приверженности престолу».[691] Тем же целям служил издававшийся с 1836 г. «Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений», заполнявшийся верноподданническими публикациями. В 1853–1855 гг. «Журнал» особое внимание уделял событиям Крымской войны, официозно освещая их. Редкие материалы первого отдела, который заполнялся сочинениями, заимствованными из других журналов, были перепечаткою действительно лучших художественных произведений тех лет. Так, в 1853 г. здесь помещены публиковавшиеся в «Современнике» «История моего детства» и «Набег. Рассказ волонтера» Л. Н. Толстого.[692]

Дух верноподданничества, возведенный в николаевское царствование в закон, пронизывал всю систему обучения и воспитания кадетов. Детально разработанный перечень наказаний внушал безоговорочное послушание вышестоящим чинам, начиная с ефрейтора, унтер-офицера и фельдфебеля, в число которых обычно попадали отличники. Всего в корпусе ежегодно числилось около 600 учеников. Они делились на роты по 100–120 человек в каждой. Вновь поступавшие малолетние воспитанники девяти-десяти лет составляли так называемую неранжированную роту. Главными их воспитателями были офицеры. В стенах корпуса кадет находился восемь лет: два года в приготовительном классе, четыре в общем и последние два в специальном. Степень «нравственного достоинства» определялась 12-балльной системой. За проступки полагалось снятие погон с куртки, объявление имени на черной доске, надевание серой куртки, перевод в батальоны военных кантонистов или нижними чинами в армейские полки.[693] Наказание розгами допускалось лишь в «крайних случаях» и «не иначе как с разрешения директора». Так было записано в инструкциях. На деле же, как свидетельствуют архивы, к розгам преподаватели прибегали гораздо чаще, подводя под «крайние случаи» довольно заурядные, но приобретавшие в глазах начальства особое значение нарушения дисциплины. В секретном циркуляре, подписанном Я. И. Ростовцевым и К. Д. Кавелиным 4 января 1853 г., отмечалось, что в «некоторых заведениях воспитанники подвергаются 30-ти и до 50-ти ударам розгами». Главный начальник повелел «ни в коем случае не назначать более 25-ти ударов».[694]

Приведем некоторые архивные данные, характеризующие течение жизни кадетов. Так, 17 сентября 1854 г. директором 2-го кадетского корпуса генерал-майором Д. В. Путятой издан приказ: «Вчерашнего числа дежурный по верхнему классному коридору поручик Ангер, заметив разбитое стекло в 1-м отделении II специального класса, войдя в оный, сделал воспитанникам замечание, на которое воспитанник Борщевский дозволил себе сделать грубое и дерзкое возражение. – Таковой поступок, противный дисциплине, тем более важен, что кадет Борщевский находится в таком возрасте и в таком классе, где всякий должен понимать, что ему следует подавать собою пример подчиненности и повиновения; поэтому кадет Борщевский подлежал немедленному исключению из корпуса, но во внимание прежнего его хорошего поведения и чистосердечного раскаяния предписываю воспитанника Борщевского лишить погонов на куртке и двух баллов в поведении». Неделю спустя издан еще приказ: «…То же самое повторилось в I специальном 2-м отделении, в котором также на делываемое замечание дежурным офицером подпоручиком Левстремом воспитанник Магдалинский дозволил себе неуместные и грубые возражения, старший же в классе ефрейтор Кобылинский при делываемом ему замечании не встал с своего места, за что предписываю Кобылинского лишить ефрейторского звания, а воспитанника Магдалинского наказать телесно».[695] На уроке физики Ермолаев разговаривал с товарищем, и когда преподаватель отослал его к помощнику инспектора классов, кадет «при входе в класс обратно сказал: „Экая глупость”, а ефрейтор Макаров с тоном упрека и наставления осмелился сказать преподавателю, что он своими распоряжениями в этом деле срамит класс; за вышеозначенные поступки, – говорилось в приказе, – обнаруживающие в воспитаннике Ермолаеве строптивость, совершенное невежество и грубость в отношении к своему наставнику, а в ефрейторе Макарове грубый и язвительный тон, употребленный в форме как бы извинения за товарища, предписываю: Ермолаева наказать телесно и понизить одним баллом в поведении, а Макарова лишить ефрейторского звания, понизить одним баллом в поведении и перевесть по возрасту лет в 1-ю роту».[696] Помощником инспектора классов служил в ту пору штабс-капитан В. И. Видишев, а учителем физики А. В. Зон. Наверное, не одной грубостью следовало бы объяснить слова, произнесенные 17-летним юношей после разговора с помощником инспектора. Но именно эта самостоятельность суждений и независимость тона (в приказе особо говорилось о «тоне» возражений) должны были в первую очередь подвергнуться подавлению.

Рядом с действиями Ермолаева и Макарова поступок унтер-офицера Чулкова и одного из его одноклассников выглядели куда более грубыми: солдата-служителя, который, исполняя свои обязанности, отказался открыть двери подсобного помещения, чтобы Чулков мог налить в рисовальную кружку воды, унтер-офицер «толкнул», «вырвал у него ключ, сам отворил двери», а воспитанник Минденбаум «нанес служителю побои за неисполнение требований Чулкова». Наказание (приказ от 2 марта 1854) последовало такое: Чулкова впредь до особого распоряжения перевели в другую роту, Минденбаум был на время лишен погон и одного балла в поведении, оба отсидели двое суток в карцере «на хлебе и воде».[697] Избиение солдата, как видим, не было сочтено тем «крайним случаем», за которое полагалось бы более строгое наказание. Примененное к А. Минденбауму взыскание настолько не соответствовало совершенному им проступку, что на это, читая штрафные списки, обратил внимание даже Главный начальник.[698] Чернышевский преподавал в средних и старших классах и, конечно, знал о многих фактах «воспитания» кадетов.

Трудно предположить, чтобы Чернышевский совершенно изменил практиковавшиеся им в Саратовской гимназии методы преподавания. Наверняка он и здесь, как в гимназии, старался «содействовать развитию» учеников, «кто сам еще не дошел до того, чтоб походить на порядочного молодого человека» (XIV, 218). Но все же возможности для этого здесь были ограничены. В архиве 2-го кадетского корпуса сохранилось дело под названием «Секретное постановление о преподавании политических наук. 1850–1854». В нем содержался одобренный царем текст инструкции от 24 октября 1849 г., адресованный ректорам и деканам университетов. Действие инструкции распространялось и на военно-учебные заведения, о чем свидетельствует распоряжение Главного начальника от 7 июля 1850 г. Секретное постановление, сохранявшее силу и в 1854 г., было направлено против господствующих в Западной Европе идей. «Россия, – говорилось здесь, – как по местному своему положению, правам народным и потребностям всех сословий, так и по вековым историческим событиям, упрочившим ее благоденствие, не может и не должна иметь иного образа правления кроме монархического самодержавия, в котором Государь как покровитель церкви и отец отечества есть не только средоточие, но и соединение всех властей в государстве: законодательной, судебной и исполнительной». И «ни под каким видом не может быть допускаемо не только порицание нашего образа правления, но даже изъявление сомнения в пользе и необходимости самодержавия в России». Далее указывалось, что в начальствующих лицах «предполагается ясное понятие о возникших в наше время, преимущественно во Франции, разных политико-экономических системах, каковы сен-симонисты, фурьеристы, социалисты и коммунисты, в особенности о двух последних, и играющих столь важную роль в современных событиях на Западе Европы». Особо запрещалось выражать в лекциях какое-либо «сожаление о состоянии крепостных крестьян, говорить с преувеличением о злоупотреблениях власти помещиков или доказывать, что перемена в отношениях первых с последними была бы полезна для государства».[699] Излишне говорить, что во 2-м кадетском корпусе, как и в других военно-учебных заведениях, строго следили за соблюдением этого предписания. Чернышевский, уже имевший в Саратове столкновения с директором гимназии, грозившие обернуться политическим доносом, не позволял себе говорить в классах, как в Саратове, о вещах, которые «пахнут каторгою».

По свидетельству одного из сослуживцев, преподавателем он был «весьма хорошим; владел превосходно своим предметом и излагал его увлекательно, но совершенно не заботился о том, чтобы воспитанники работали; Н. Г. вовсе их не спрашивал и не задавал им сочинений; а это было на руку юношам – слушать они слушали Н. Г-ча охотно, но сами не работали. Тщетно инспектор указывал на это явление Чернышевскому и на то, что так идти дело не может, пред ним-де все же школьники, от 14 до 17 лет, не более. Ник. Гавр. отшучивался, уверяя, что успеет задать своим слушателям сочинения».[700] Пренебрежение его к некоторым формальностям в преподавании отмечали в своих воспоминаниях и ученики по Саратовской гимназии.[701]

Вначале Чернышевский не избегал возможности расположить к себе начальствующих особ корпуса. Он, например, согласился на «исправление записок высшей исторической грамматики русского и церковно-славянского языка, которые, – сообщал он отцу в конце июня 1853 г., – теперь литографируются для рассылки по корпусам как пособие» (XIV, 231).[702] Но осенью 1854 г. он уже откровенно тяготится пребыванием в военно-учебном заведении. «Теперь, – читаем в письме к отцу от 22 ноября, – я служу в корпусе почти только для того, чтобы считаться на службе». Он не скрывает причины своего настроения: «учительская служба, как и всякая другая, не в моем характере». Однако он знал, насколько подобный вывод расходится с настойчивым желанием отца видеть сына государственным служащим, и он, чтобы не огорчать непослушанием, смягчает резкость фразы словами о том, что готов был бы просить только о двух местах – профессора в университете или библиотекаря в Публичной библиотеке, но «на первое трудно рассчитывать; последнее надеюсь как-нибудь получить через год, через два. До того времени буду служить в корпусе, чтобы не пропадало время без службы». Для более основательной мотивировки высказанного предположения, исподволь подготавливающего к возможным переменам (подразумевалась, но еще открыто не объявлялась журнальная работа), Чернышевский прибавлял: «Жалованье не доставляет мне столько, сколько я теряю времени на уроки. Конечно, можно бы за то же количество часов получать вдвое больше, но для этого нужно или наступать на горло, или интриговать и льстить. У меня недостает характера ни на то, ни на другое» (XIV, 277). «Недостает характера» – то есть «не в моем характере».

В том же письме сообщалось о болезни Введенского, теряющего зрение и вынужденного оформляться на пенсию. С уходом Введенского Чернышевский лишался надежного защитника в корпусе, хотя сам и уверял отца, будто ничего не теряет. Между тем в словах о неумении и нежелании «интриговать и льстить» позволительно видеть отзвук новых отношений к нему в корпусе, связанных с отстранением от службы его покровителя. Кому-то в корпусе присутствие Чернышевского было явно не по вкусу, и он не мог этого не чувствовать.

Но, повторяем, основная причина высказанного отцу намерения, хотя и с оговорками, оставить корпусную службу была в другом: свое будущее он все решительнее связывал с журналистикой. Письмо от 22 ноября 1854 г. свидетельствует, что в ту пору Чернышевский готов был использовать любой предлог для ухода из корпуса.

Такой предлог очень скоро представился, и 1 мая 1855 г. его прошение об увольнении было подписано. Дело состояло в столкновении с одним из офицеров корпуса. Официальные документы, свидетельствующие об инциденте, не сохранились, а исходящие от мемуаристов данные не отличаются точностью. К тому же это свидетельства не самих участников события, а лиц, поведавших о нем со слов очевидцев. Самое первое по времени и попавшее в печать изложение происшедшего принадлежит автору анонимной статьи в «Колоколе»: «…У Чернышевского начались неприятности с начальством 2-го кадетского корпуса, где он давал несколько уроков, и кончилось ссорой с инспектором классов, либералом Даниловичем (теперь директором корпуса)».[703] С этой версией сближается свидетельство родственника Чернышевского А. Ф. Раева: «Раз как-то, рассказывали мне, один из офицеров корпуса рассердился за что-то на кадета, отставшего несколько от строя, и Николай Гаврилович, успокаивая его, коснулся рукой до плеча. Офицер сделал из этого сцену, говоря, что никто не может трогать его при исполнении обязанностей службы. Начальство корпуса посмотрело на это косо, и Чернышевский оставил службу в корпусе».[704] Из другого мемуарного источника следует, что Чернышевский не впустил дежурного офицера в шумевший класс и тот потребовал извинений. Инспектор классов, «человек, вообще отличавшийся большим тактом и деликатностью», старался склонить Н. Г. к примирению, но он, подтвердив справедливость изложения дела офицером, «наотрез отказался перед обиженным извиниться и подал в отставку».[705]

Вероятно, следует принять во внимание все свидетельства: случилось так, что и начальство посмотрело на всю историю «косо» (директор корпуса обычно в подобные дела не вмешивался и судил обо всем по докладам инспектора), и Чернышевский, тяготившийся службой, сам не препятствовал развитию событий, приведших к оставлению должности.

Освободившись от уроков, он смог больше времени уделять делу, властно увлекавшему его – журналистике.

2. Начало пути в журналистике

Участие в журналистике входило в творческие планы Чернышевского еще в студенческие годы. Со временем желание стать публицистом крепло и постепенно стало конкурировать с другой целью – получением ученой степени. Проследить детальнее процесс становления Чернышевского-журналиста – важная биографическая задача.

В письме-отчете, адресованном отцу 25 мая 1853 г., т. е. спустя всего 12 дней после приезда в столицу (это было второе письмо, посланное родным из Петербурга), он отмечает, что дела его идут «пока так, как надобно желать», и вслед за сообщением о поданной просьбе допустить к магистерскому экзамену пишет: «В начале июня примусь за другие работы, от которых надеюсь получить деньги» (XIV, 228). Спустя месяц – та же тема: «Есть у меня еще кое-какие другие дела. Но так как они еще тянутся и до конца дотянутся не раньше двух недель, то пока не пишу ничего о них. Это дела, доставляющие несколько денег» (XIV, 231). Наконец в письме от 29 июня он снимает загадочность предыдущих строк: «У меня теперь довольно много работы. Кажется, что у меня устроятся дела с „Отеч<ественными> записками”. Писать для журналов довольно выгодно. Жаль только, что до сих пор наши журналы не могут иметь более 30 листов в книжке, а потому нет места расписаться слишком обширно» (XIV, 232).

Осторожность в разговоре о журнальной работе вызвана не только нежеланием заранее объявлять о том, что еще не устроилось окончательно, – Чернышевский опасался вызвать у Гаврилы Ивановича неудовольствие. Письма отца показывают, насколько основательными были эти опасения. Получив известие о начале сотрудничества в «Отечественных записках», он писал в ответ 10 июля: «Работы много и у меня, любезный милый мой сынок, да пользы для жизни нет. Если и у тебя, мой сыночек, такая же работа, т. е. не приносящая в житие ваше довольство, то жалкие мы жильцы мира сего, просто поденщики».[706] Когда же Чернышевский в письме от 13 июля сообщил: «…Я пишу кое-что для „Отеч<ественных> записок”» – не знаю, как устроятся мои отношения с Краевским (редактором „Отеч<ественных> записок”), вероятно, хорошо – этого мне очень хотелось бы, потому что журнальная работа выгодна» (XIV, 234), саратовский протоиерей более определенно высказал свое суждение о журналистике как профессии: «Хорошо писать в издании Краевского, но это должно быть второстепенное твое занятие – от безделья не без дела».[707] Этот выпад Чернышевский обошел молчанием, не дискутируя на тему, грозившую осложнить их отношения. Он продолжал наращивать свою журнальную деятельность, полагая, что, в конце концов, отец должен понять значение этой работы для сына. В течение 1855 г. Гаврила Иванович еще пытался склонить сына к государственной службе. («Служба, милый мой сыночек, нужна потому, что есть в виде обеспечения на время старости пенсия. На что же упускать время, пока молоды» (2 сентября). «Мне одного от тебя хочется, чтобы ты в службе своей шел по казенной дороге» (4 ноября). Однако поняв тщетность своих обращений и наставлений, написал 24 февраля 1856 г.: «Нынешние твои занятия, сколько могу судить и понимать, изнурительные. Хорошо, если бы сумел сберечь что-нибудь от всех своих трудов и положить в запас <…> Я не желаю, чтобы ты поступил по моему желанию: мнение не приказание. Поступай так, как нужно и полезно в твоем быту, не соображаясь с моими понятиями о службе, если ты и без нее жить можешь, но не изнуряй себя излишне».[708] В угоду отцу Чернышевский все же поступил на казенную службу в столичное губернское правление, но она была фиктивной. «Такое зачисление на службу, – объяснял Чернышевский впоследствии, – устроил тогдашний петербургский вице-губернатор, г. Муравьев; когда он был переведен из Петербурга и поступил новый вице-губернатор, не знакомый мне, разумеется, нельзя стало мне числиться на службе, не неся никаких занятий по ней, и я вышел в отставку – кажется, в 1858 году, а может быть, и в 1859, – не припомню хорошенько» (XIV, 722–723).

История его службы такова. Назначение в губернское правление состоялось по прошению Чернышевского от 8 ноября 1856 г.[709] В сентябре 1858 г. он подал прошение об увольнении «по домашним обстоятельствам», но по закону отставку отложили до «января месяца наступающего года».[710] Новое прошение подано 26 февраля 1859 г. В «Реестре бумагам, доложенным присутствию С.-Петербургского губернского правления» значится: «Уволить по домашним обстоятельствам». Там же сохранился автограф Чернышевского: «Аттестат о службе получил. Титулярный советник Н. Чернышевский. 15 июня 1859 г.».[711]

В начале 1859 г. Г. И. Чернышевский делает еще одну попытку склонить сына к государственной службе. «Ведь и при ней можно заниматься теперешними твоими работами», – писал он 23 января.[712] После этого он уже не препятствовал журнальной работе как основному и постоянному занятию Николая Гавриловича.

Из приведенных писем Чернышевского видно, что журналистикой он занялся сразу же по приезде в Петербург. Но не сразу она стала для него главным делом жизни. Путь в журналы состоял из двух этапов, обусловленных различно складывающимися обстоятельствами жизни в столице.

На первом этапе, условно обнимающем июнь—декабрь 1853 г., журналистике отводится только подчиненное место: значительнейшая доля времени отдавалась занятиям, сопряженным с получением ученой степени. Второй этап продолжался до ноября 1854 г.: диссертация закончена, экзамены шли к завершению, журналам он мог уделять внимания гораздо больше. С того времени, когда он написал отцу, что тяготится не только учительской службой, но ему не хотелось бы заниматься вообще «всякой другой», он, можно думать, уже окончательно решил для себя вопрос о своем будущем.

Биографическая характеристика первых двух лет журнального сотрудничества Чернышевского в значительной мере затруднена. Основное препятствие заключается в невыявленности состава ранних публикаций: статьи свои он не подписывал, рукописи (за малым исключением) не сохранились, в авторских списках, составленных самим Чернышевским в 1861, 1862 и 1889 гг., указаны только работы, опубликованные в «Современнике» с 1855 г.

Впервые фронтальное научное обследование первых публикаций Чернышевского было осуществлено исследователями при подготовке «Полного собрания сочинений». В дополнительном 16-м томе (М., 1953) опубликованы тексты, атрибутированные В. Э. Боградом и прокомментированные Е. А. Василевской, Ю. С. Сорокиным, Н. М. Чернышевской. Установлено участие Чернышевского в составлении «Журналистики» в «Отечественных записках» за 1854 г. (№ 4–12) и 1855 (№ 1–4), отдела «Новости литературы, искусства, наук и промышленности» в том же журнале за 1854 г. (№ 8–12). Известными стали работы в журналах «Мода» (1853, № 23 и 1854, № 16) и «Современник» (1854, № 7–9). Несколько позже В. Э. Боград открыл тексты в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1853, № 249, 272, 273).[713]

Основное число новонайденных в то время материалов приходится, как видим, на 1854 г. Из опубликованного в 1853 г. пока известны шесть работ: две рецензии в «Отечественных записках» (№ 7), две статьи в «Моде» и два журнальных обзора в «Санкт-Петербургских ведомостях». Между тем письма Чернышевского к отцу позволяют предположить, что в 1853 г. им было напечатано гораздо больше, особенно в «Отечественных записках».

Знакомство с издателем «Отечественных записок» А. А. Краевским состоялось, по воспоминаниям Чернышевского, «довольно скоро» по приезде в столицу (I, 714) – вероятно, в конце мая или начале июня, если уже в июльской книжке появились его первые рецензии. Рекомендован он был Краевскому «одним из второстепенных тогдашних литераторов, – писал Чернышевский в воспоминаниях, – моим не близким, но давним знакомым» (там же). Считается, что это был М. И. Михайлов или А. П. Милюков: обоих Чернышевский знал еще по студенческим годам, оба сотрудничали в «Отечественных записках» (см.: I, 811). Однако это утверждение может быть оспорено. Как раз в 1853 г. А. П. Милюков в журнале Краевского не участвовал. Что касается М. И. Михайлова, то о нем в письмах 1853 г. Чернышевский отзывается не иначе как о своем «приятеле» (XIV, 234, 266). «Приятель» и «не близкий знакомый» – характеристики слишком разные. Тем более что с Михайловым Чернышевский находился в приятельских отношениях вплоть до ареста Михайлова в 1861 г.[714]

Постоянным сотрудником «Отечественных записок» и «не близким, но давним знакомым» Чернышевского в 1853 г. и второстепенным тогдашним литератором был Н. П. Корелкин, однокурсник по университету. Вероятнее всего, именно Корелкин и познакомил Чернышевского с Краевским.

Поначалу у Чернышевского не было в «Отечественных записках» ежемесячной работы, она появилась только с апреля 1854 г., когда издатель поручил ему составление журнальных обзоров для библиографического отдела. Так, в письме от 14 декабря 1853 г. Чернышевский сообщал отцу: «Пишу я довольно много, но печатается это медленно, потому что ограничение числа листов (книжка журнала не может быть более 30 листов[715]) беспрестанно заставляет откладывать статьи от одного месяца до другого» (XIV, 256). И в воспоминаниях Чернышевский писал: «Краевский стал давать мне работу в „Отечественных записках”, сколько мог, не отнимая работы у своих постоянных сотрудников» (I, 714).

После опубликования в июльской книжке журнала первых двух рецензий Чернышевский, не делая перерыва, продолжает сотрудничество. 13 июля 1853 г. он извещал отца: «…Пишу кое-что для „Отечественных записок”. <…> Теперь доканчиваю статью, которую на днях должен отдать ему», т. е. Краевскому (XIV, 234). Спустя неделю: «Пишу еще кое-что на скорую руку, чтобы напечатать где-нибудь в журнале. Краевский сказал мне в ответ на мой вопрос, что будет помещать мои статьи» (XIV, 235). Обещание Краевского, вероятно, означало одобрение статьи, о которой Чернышевский сообщал 13 июля (отцу он писал раз в неделю, и писем между 13 и 20 числами не было). Об интенсивном участии Чернышевского в журнале Краевского свидетельствует помещение его имени среди постоянных сотрудников «Библиографической хроники» в 1853 г.[716] Таким образом, биограф вправе утверждать, что число публикаций здесь не ограничилось двумя рецензиями, помещенными в июльской книжке.

Специальное изучение «Библиографической хроники» позволяет предположить принадлежность Чернышевскому, по крайней мере, еще восьми рецензий 1853 г.

Одна из них посвящена разбору «Сочинений А. Погорельского. Два тома. СПб., 1853» и опубликована в сентябре.[717] Рецензия значительна по объему: около десяти журнальных страниц. Вероятно, именно об этой «статье» сообщалось отцу 13 июля.

Двухтомник А. Погорельского Чернышевский рецензировал и для «Современника» (1854, № 6), и рецензия включена в «Полное собрание сочинений». Но это далеко не единственный случай, когда отзывы на одну и ту же книгу помещались Чернышевским в обоих журналах. Так он поступил с книгой А. Гильфердинга «О сродстве языка славянского с санскритским» («Отечественные записки», 1853, № 7 и «Современник», 1854, № 10), Н. Берга «Песни русских народов» («Современник», 1854, № 11 и «Отечественные записки», 1854, № 12). Разумеется, автор избегал идентичности в выражениях, но все же следы его присутствия обнаруживаются при внимательном сопоставлении текстов. В рецензиях на «Сочинения А. Погорельского» обращают на себя внимание следующие принципиальные текстуально-смысловые совпадения. Одинаково указано, что роман «Монастырка» (преимущественное внимание рецензентов уделено этому произведению) в прошлом пользовался успехом. В «Современнике»: «… в свое время очень заслуживала благосклонного внимания читателей и справедливо была одним из любимейших тогдашних романов» (II, 386). В «Отечественных записках»: «автор романа «принадлежал в свое время к числу наиболее любимых русскою публикою беллетристов» (с. 9). Сходно объяснена положительная сторона содержания романа: «В „Монастырке” все-таки найдется несколько недурно подмеченных черт малороссийского помещичьего быта лет тридцать пять тому назад» (II, 386), «в нем, хотя и слабо, отражаются некоторые черты наших нравов» (с. 17). В целом же роман оценен отрицательно. Отмечены характерные для «нравоописательных» романов того времени «изысканность содержания», «ухищренность и романтичность», «наивная вычурность», «хитросплетения» в сюжете (II, 384, 386); «…в интриге романа и лица, между которыми происходит действие, и обстановка их – словом, все, составляющее сущность романа, слишком бледно и слишком далеко от действительности, и разве самому нетребовательному или бесхитростному читателю может представляться верным воспроизведением жизни» (с. 10). Тезис о «верном воспроизведении жизни» – один из основных в эстетике Чернышевского.

Оба рецензента напоминают о неблагосклонном отношении к «Монастырке» современной Погорельскому критики 1830-х годов, справедливо считавшей ее подражанием Лафонтену – это совпадение особенно важно для атрибутирования текста. Только в «Современнике» эти критические отзывы составили основное содержание рецензии (II, 382–388), а в «Отечественных записках» они лишь упомянуты (с. 17). При этом в рецензии 1854 г. цитируются два отзыва – из «Московского телеграфа» (1830, № 5) и из «Молвы» (1833, № 65). Рецензент «Отечественных записок» также говорит о двух отзывах – в 1830 и 1833 гг., хотя журналы не называются и не цитируются. Подобное напоминание вряд ли можно считать случайным совпадением.

Находятся и другие, менее существенные параллели. Рецензенты единодушно отмечают, что предваряющие роман письма героини к подруге являются «лучшими страницами» (с. 11), «бесспорно недурными описаниями» (II, 385). Подчеркивается пристрастие романиста к таинственности. „Монастырка”, как и все однородные с нею романы, не обошлась без элемента таинственности» (с. 17). В «Современнике» Чернышевский писал о характерных даже для «гениального пушкинского „Дубровского”» «таинственных свиданиях и таинственной переписке», «таинственных соглядатаях» – «без всех этих препаратов не могла двигаться хитрая интрига русских романов двадцать лет тому назад» (II, 386).

Пользуясь тем же методом анализа, можно установить вероятность принадлежности Чернышевскому еще одной рецензии: «Габриэль. Комедия Э. Ожье».[718] Эта комедия, переведенная на русский язык И. Крешевым, оценивалась Чернышевским в «Современнике» с трех точек зрения: содержания пьесы, ее постановки на Михайловском театре и качества перевода (II, 368–369). Так же (при совпадении выводов) построена рецензия в «Отечественных записках». Чернышевский отмечал: «Габриэль» – «произведение очень посредственного достоинства», «ни драматического развития, ни удачно очерченных лиц». «Отечественные записки»: «самый разговор в комедии вял, а ход действия не оживлен». «Благодаря прекрасной игре г-ж Вольнис и Плесси пьеса эта, – писал Чернышевский, – имела положительный успех». О «сценических достоинствах» спектакля сообщал и рецензент «Отечественных записок»: «некоторые монологи Габриэли (г-жи Арну Плесси) и Жюльена (г. Бертона) вызывали единодушные рукоплескания». Чернышевский: «Перевод г. Крешева довольно хорош, хотя можно указать множество мест, на которых спотыкаешься при чтении». Указывая, что «перевод читается легко», рецензент «Отечественных записок» приводит несколько неудачных стихов переводчика.

Возможно, Чернышевским был написан трехстраничный раздел «Новые издания» в «Библиографической хронике» октябрьской книжки. Здесь помещены четыре рецензии: «Пример детского благочестия. В. Гречулевича», «Размышления о кресте господнем. В. Гречулевича», «Училище благочестия. СПб., 1853», «Для чего женился человек? Роман И. Крылова».[719] В первых трех текстах не находится материала для установления авторства – разве что информационная краткость и сдержанность оценки (писать о религиозных книгах отрицательно он, разумеется, не мог). Но в рецензии на роман И. Крылова содержится, например, такое напоминающее Чернышевского рассуждение: «У автора есть наблюдательность, естественность, отсутствие натянутых положений и ложных лиц. Он описывает действительность, как она есть, без всяких хитростей; и хотя списывание не есть еще воспроизведение, творчество, однако ж оно несравненно лучше созданий болезненного воображения или хитрящей мысли, которая хочет по своему взгляду перестроить людей и природу. Короче: в романе „Для чего женился человек?” есть жизнь, что и нужно здравомыслящему читателю» (с. 108–109). Чернышевский всегда выставлял «естественность» в качестве важнейшего критерия при оценке художественного произведения. Еще в студенческой работе «О „Бригадире” Фонвизина» (1850) он отмечал: «Я стараюсь обращать свое внимание более на естественность, нежели на художественность; вопрос о естественности произведения так же очень важен, а между тем о том, в какой степени произведения Фонвизина удовлетворяют требованиям естественности, писано довольно мало» (II, 792). В эстетике Чернышевского тезис о «воспроизведении жизни» был прямо связан с вопросом о «естественности». Фраза «списывание не есть еще воспроизведение, творчество» вполне соотносится с суждением, высказанным в «Эстетических отношениях искусства к действительности»: «Верное воспроизведение жизни искусством не есть простая копировка, особенно в поэзии».[720] Не на этом положении, однако, заостряет внимание читателей рецензент «Отечественных записок» – так же, как и автор «Эстетических отношений искусства к действительности». Главное – в романе «есть жизнь», Крылов «описывает действительность, как она есть», и описание «лучше созданий болезненного воображения»; «автор, – писал Чернышевский в магистерской диссертации, – придает очень мало значения для нашего времени фантастическим полетам», «уважение к действительной жизни, недоверчивость к априорическим, хотя бы и приятным для фантазии гипотезам – вот характер направления, господствующего ныне в науке», «воспроизведение жизни – общий характеристический признак искусства, составляющий сущность его».[721] Словом, в позиции рецензента романа И. Крылова нет ничего противоречащего позиции Чернышевского. В этой связи важно отметить еще одно обстоятельство: в короткой рецензии на второстепенное произведение поднимаются существенные для теории искусства вопросы – характерная черта статей Чернышевского-критика.

Останавливают внимание еще две рецензии в ноябрьской книжке журнала. Первая – «О русских паровых машинах и мельницах. В. Карелина», «История паровых машин, пароходов и паровозов. М. Хотинского». Рецензент применяет остроумный способ для характеристики пустых и безграмотных книжонок. Их тексты рассматриваются в качестве «полной хрии», распространенной витиеватыми словечками, замечаниями и прочими украшениями речи. Разбор приобретает вид наглядного урока по теории прозы, и читателю сразу становится понятно, как не нужно писать популярные книги.[722] Рецензия явно написана филологом, а не специалистом по технической литературе. Правила хрий (сочинений, составленных в строгом соответствии с законами схоластической риторики) были хорошо знакомы Чернышевскому еще по годам учения в духовной семинарии.

Чернышевскому могла принадлежать и рецензия на третье издание «Русского стихосложения» П. Перевлесского. С нескрываемой иронией (характерный для Чернышевского стиль по отношению к бесцветным книгам) автору рекомендуется немедленно приступить к очередному изданию пособия, полного нелепостей и ошибок. Перевлесский смешивает ударение, путает стихотворные размеры. Он даже не знаком со статьей Надеждина о русском стихосложении, помещенной в «Энциклопедическом лексиконе» Плюшара. «Юноши, – замечает рецензент, обнаруживая отличное знание учебных программ, – учатся правилам стихосложения в то же самое время, когда утверждаются в правилах орфографии, и потому г. Перевлесский хорошо сделает, если вместо „естетический” (§ 10) будет в новом издании своей книжки писать „эстетический”» – показательное для будущего Чернышевского-диссертанта, автора «Эстетических отношений искусства к действительности», указание. Приведем цитату, едва ли не самую важную для предположения об авторстве Чернышевского: «Он хорошо сделает, если уничтожит в своей книжке, предназначенной, кажется, для детей, все высокоученые фразы, вовсе для них не нужные».[723] Подобные замечания Чернышевский часто делал в рецензиях на учебные пособия того времени. Сравнение с аналогичными отзывами других авторов-специалистов показывает, что Чернышевский был чуть ли не единственным, кто обращал на эту сторону дела особое внимание. «Вообще на все тонкости в первоначальном образовании, – писал он в своей „Грамматике”, которую предполагал издать в качестве учебника, – надобно обращать как можно меньше внимания, потому что они только сбивают ученика с толку» (XVI, 316). Тому же Перевлесскому Чернышевский советовал в рецензии на его «Грамматику старославянского языка» (СПб., 1856): «В книгу, предназначенную быть руководством для начинающих, очень неудобно вводить спорные и темные вопросы предмета, как делает иногда автор, потому что дело учебника – передать только несомненные выводы науки и дать ясное представление о предмете, а подобным нерешительным изложением замедляется для ученика усвоение фактов и понятий» (XVI, 654). «Ученостью перед детьми щеголять не нужно, а хитрыми тонкостями мучить их не должно», – писал Чернышевский в 1856 г. по поводу «Русской грамматики» В. И. Классовского (III, 589). В письме к отцу от 28 июня 1855 г. Чернышевский поставил себе в заслугу выступление в журналах против подобных усложнений в учебниках: «В нескольких статейках по поводу грамматик, написанных с этими премудростями, я объяснял, что это нелепо <…> У нас можно – конечно, мало-помалу – делать кое-что, чтобы направлять читателей, даже таких, которые считают себя знатоками дела. Это поддерживает и охоту толковать с ними; иначе не стоило бы труда» (XIV, 304). По «Полному собранию сочинений» таких рецензий к июню 1855 г. насчитывается две. Чернышевский же говорил о «нескольких статейках», и это также позволяет к ряду его аналогичных выступлений отнести и рассматриваемую рецензию 1853 г.

Кстати сказать, не книгой ли Перевлесского навеян замысел Чернышевского написать серию статей «О русской версификации», чтобы, сравнительно с Перевлесским, дать читателю по возможности точное представление о предмете? Чернышевский сам сообщает, что две первые статьи на эту тему «были отданы Краевскому осенью 1854 года. <…> Они погибли у него как недостойные печати. – А всего я хотел тогда написать 6 или 7 статей» (II, 900). До наших дней дошла третья статья – «Естественность всех вообще ломоносовских стоп в русской речи» (II, 335–341). Так или иначе, но Чернышевский, если автором был он, рецензировал книгу Перевлесского с глубоким знанием дела, как человек, обладающий «стихологической чуткостью».[724]

Итак, в 1853 г. Чернышевский напечатал в «Отечественных записках» две рецензии в июльской книжке (II, 196–209) и, по нашему предположению, одну в сентябрьской, пять в октябрьской, две в ноябрьской. Перерывы объясняются, наверное, не тем вовсе, что он ничего не писал в эти книжки, а передвижкой Краевским сроков публикаций. На это обстоятельство сетовал Чернышевский, когда в декабре 1853 г. писал отцу об откладывании статей «от одного месяца до другого» (XIV, 256). Впрочем, со временем будут, вероятно, установлены и другие принадлежащие Чернышевскому работы, и тогда можно будет более точно судить о его творческой активности в этом журнале в рассматриваемый период.

Вскоре после приезда в Петербург Чернышевский установил деловые контакты также с В. Н. Рюминым, издававшим журнал «Мода».[725] С издателем он познакомился еще в 1850 г. в кружке И. И. Введенского. «Человек порядочный» (I, 400) – это мнение, сложившееся в ту пору, Чернышевский не изменил и в последующем.

О сотрудничестве в «Моде» сам Чернышевский упомянул всего дважды. В письме к отцу он сообщал 1 сентября 1853 г.: «…Я здесь коротко знаком с Рюминым, издателем одного из мелких журналов, „Моды”, которая едва ли известна Вам; мне, по крайней мере, она была бы совершенно неизвестна без случайного знакомства с издателем ее. У нас с ним начинаются дела, правда, не обещающие огромных выгод мне (в год рублей 200 сер.), но выгодные для меня тем, что не будут у меня отнимать много времени» (XIV, 239). Спустя десять лет Чернышевский, советуя двоюродной сестре Евг. Н. Пыпиной испытать литературную карьеру, вспоминал: «У кого есть состояние, может делать только то, что ему нравится; у кого нет состояния, печатает не для славы, а по житейской надобности, работает не из удовольствия, а из необходимости. <…> Было время, я – я, не умеющий отличить кисею от барежа, – писал статьи о модах в журнале „Мода” – и не стыжусь этого. Так было нужно, иначе мне нечего было бы есть» (XIV, 482).

К настоящему времени установлено (по рукописям и другим данным) авторство Чернышевского в отношении двух статей: «Годичная выставка Академии художеств» – 1853, № 23 (XVI, 1–3), «Зонтаг» (о певице Генриэте Зонтаг) – 1854, № 16[726] (XVI, 4–5). По вполне обоснованному предположению В. Э. Бограда, Чернышевскому принадлежала также статья «Модный свет» – 1853, № 20 (XVI, 667).

Другими данными исследователи не располагают. Между тем в письме Чернышевского 1853 г. ясно говорится о какой-то постоянной работе (200 рублей в год), а в письме 1863 г. прямо сказано, что это были «статьи о модах». Следовательно, вопрос об авторстве уже не представляется безнадежным делом.

Постоянный раздел журнала составляли прежде всего статьи, печатающиеся под названием «Модный свет» и содержащие информацию на темы из культурной и светской жизни столицы. Судя по содержанию этих статей, Чернышевский не мог быть их постоянным автором.

Из номера в номер печатались также статьи, объясняющие различные выкройки, фасоны, рукоделия – все это требовало профессиональной подготовки, и писать об этом Чернышевский не мог. Он должен был готовить статьи, которые, по его словам, «не будут отнимать много времени». И скорее всего это были компилятивные материалы постоянного отдела «Смесь», основным источником которого были иностранные газеты и журналы. Языки Чернышевский знал, и он вполне мог участвовать в составлении «статей о модах», ничего собственно в модах не понимая, – статей не оригинальных, а переводных. Объем каждого номера составлял всего восемь страниц, раздел «Смесь» в 1854 г. включал от девяти до 276 строк. Это и стало, вероятнее всего, на время его постоянной работой, другие статьи в этот журнал составлялись им нерегулярно.

Кроме «Отечественных записок» и «Моды», Чернышевский сотрудничал в «Санкт-Петербургских ведомостях». В издании газеты ближайшее участие с 1851 г. принимал Краевский, и вполне понятно, что здесь писали многие сотрудники «Отечественных записок», в том числе Чернышевский. 2 ноября 1853 г. он сообщал отцу о начале работы в газете (XIV, 248), а в декабрьском письме того же года читаем: «Я, если б умел вести дела, как должно, мог бы играть главную роль если не в „Отеч <ественных> записках”, то в „Петербургских ведомостях”; а теперь играю роль довольно еще неважную» (XIV, 255). Как понять эти слова? «Главная роль» – это, наверное, сотрудничество во всех литературных отделах газеты, способное придать ей единство литературной позиции. Но Чернышевскому была поручена, как установил В. Э. Боград, лишь «Русская журналистика»; рубрики «Заметки» и «Новые книги», составлявшие вместе с «Русской журналистикой» собственно литературный отдел, еще с 1 января 1853 г. подписывались неким И. М. (И. А. Манн?). В результате создавалась известная разноголосица в литературных суждениях газеты. Влияния на литературное направление всего издания Чернышевский не получил. Роль действительно «неважная», но Чернышевский говорил о «довольно еще неважной роли». Может быть, кроме «Русской журналистики», он вел еще «Смесь» или «Ученые новости», наполнявшиеся компиляциями из отечественных и иностранных журналов? Ведь именно такую работу поручил ему Краевский в «Отечественных записках» с августа 1854 г. Говорить более конкретно об авторстве Чернышевского в этой газете в 1853 г. затруднительно.

Журналистские планы Чернышевского предусматривали и сотрудничество в «Современнике». «Отечественные записки» и «Современник» имели, по словам Чернышевского, репутацию «двух тогдашних хороших журналов» (I, 714).

В «Полном собрании сочинений» список публикаций Чернышевского в «Современнике» открывается 1854 годом. Имеется, однако, основание полагать, что печататься здесь он начал в конце 1853 г. В «Воспоминаниях о Некрасове» Чернышевский довольно подробно рассказал, при каких обстоятельствах он начал писать для «Современника». С просьбой о работе он обратился сначала к И. И. Панаеву «спустя несколько месяцев» после приезда. Затем следует уточнение: «около конца осени 1853» (I, 714, 716). Панаев дал ему «две или три книги для разбора». «Книги были неважные, не стоившие длинных статей», и на следующий день рецензии были готовы. Еще через день Панаев просмотрел их и заверил, что автор «годится работать». В тот же день состоялось знакомство с Некрасовым, который объяснил, что на деле журнал редактируется им и следовало бы обратиться прямо к нему. «Я буду, – сказал он, – давать вам на каждый месяц лишь столько работы, сколько наберется у меня денег для вас. Это будет немного. Впрочем, до времени подписки недалеко. Тогда будете работать для „Современника”, сколько будете успевать» (1,716).

Прежде всего, важно установить более точно время знакомства с Некрасовым. «Около конца осени» – это, скорее всего, конец октября. Октябрьская книжка журнала подписана цензором 30 сентября, участвовать в ней Чернышевский не мог. Но и задерживать публикации ни Некрасов, ни Панаев не намеревались, зная, как автор нуждался в деньгах. «Панаев говорил, вы беден… Вы не можете ждать деньги за работу, вам надобно получать без промедления», – слова Некрасова (I, 716). Кроме того в первом разговоре с Чернышевским Некрасов имел в виду работу не на один, а «на каждый месяц» до новой подписки. Рецензии Чернышевского, следовательно, нужно искать в двух последних книжках – ноябрьской и декабрьской. Однако с точностью установить принадлежащие ему тексты пока не представляется возможным.[727]

Круг интересов Чернышевского-рецензента в 1853–1854 гг. достаточно широк: филологические исследования, эстетика, литературная критика, экономические труды, учебная литература. Уже в первых его выступлениях отчетливо проявились черты будущего мастера – эрудиция, профессионализм, искусство анализа. Так, рецензии на языковедческие работы А. Гильфердинга обнаруживали полное знание предмета, и если Чернышевский писал, что книга этого автора «заслуживает быть известною европейским филологам» (II, 196), то это мнение специалиста, знакомого с современным состоянием сравнительно-исторического языкознания. Если Чернышевский высмеял тщетные попытки А. Львова, последователя вульгарного экономиста Бастиа, опровергнуть Рикардо, то это позиция экономиста, конкретным анализом теории земельной ренты доказавшего несостоятельность выводов эпигона существующей политико-экономической школы. По утверждению Львова, иронически замечает Чернышевский, «завидна участь пахарей, получающих страшные доходы, и достойна сострадания участь бедного лорда, едва имеющего ныне насущный хлеб» (II, 399). В небольшой работе, посвященной актуальным проблемам политической экономии, уже видна позиция защитника «пахарей». В этом ряду рассматриваемых публикаций критические суждения по поводу русского издания Б. Ордынским «Поэтики» Аристотеля обнаруживают специальное знание эстетики, а вся статья – развитие мысли Белинского об общественном служении литературы. «„Искусство для искусства” – мысль такая же странная в наше время, как „богатство для богатства”, „наука для науки” и т. д. Все человеческие дела должны служить на пользу человеку, если хотят быть не пустым и праздным занятием» (II, 271) – так формулируется тезис, защита которого составит важную сторону эстетики и литературной критики Чернышевского.

Преобладающее место в раннем творчестве Чернышевского занимала именно литературная критика, и не случайно. Он вступал в журналистику в пору «мрачного семилетия» (П. В. Анненков), жесточайшего гонения на все, что хотя бы в малейшей степени противоречило официозу. Политические, экономические и другие общественные вопросы не могли обсуждаться сколько-нибудь полно и свободно. Продолжали сохранять актуальность слова Белинского, сказанные в 1846 г.: «Все наши нравственные интересы, вся духовная жизнь наша сосредоточивалась до сих пор и еще долго будет сосредоточиваться исключительно в литературе: она живой источник, из которого просачиваются в общество все человеческие понятия».[728] Суждение Белинского повторено Чернышевским в 1856 г. – в «Очерках гоголевского периода русской литературы» (см.: III, 226).

В выступлениях Чернышевского 1853 г. уже были высказаны основные идеи, характерные для его зрелого литературно-критического творчества. Художественное произведение критик оценивает прежде всего с точки зрения содержания. Рассказ Корнилевского «Немка» «слаб в художественном отношении», но «в нем есть мысль и этого довольно, чтобы дать ему право на нашу снисходительность».[729] Конечно, «мысль» у Корнилевского ограничивалась всего лишь сочувствием к униженной личности, но и этого иногда оказывалось достаточным, чтобы не затеряться в массе беллетристов, увлекающихся изображением романтической салонной любви, как Т. Ч. (А. Я. Марченко) в романе «Умная женщина» или графиня Ростопчина в повести «Кто кого проучил». Д. Григорович в «Рыбаках» и М. Михайлов в «Марье Ивановне» потому и находят материал для творчества, встречая сочувствие читателей, что содержание их произведений демократично, гуманно.[730]

В первых статьях Чернышевского нашла заметное место критика так называемого «библиографического» направления,[731] развившегося в условиях жесткой цензуры, препятствовавшей обсуждению серьезных общественных проблем. Сами по себе библиографические разыскания всегда сохраняли определенную ценность, однако зачастую они оборачивались излишним крохоборчеством, подменяя обсуждение в литературе общественно значимых тем. В 1854 г. Чернышевский написал рецензию-пародию (осталась ненапечатанной) на пустой роман «Битва русских с турками, или Ужасы Балканских пещер и Таинственная мусульманка» и в ней провел «тщательное» библиографическое расследование об авторе, которым будто бы оказался С. П. Тетьминский. Попутно разбирается, как правильно писать фамилию владельца типографии – «Лобысевичь» или «Лобысевич». В библиографическом угаре рецензент в то же время называет Пушкина Алексеем Семеновичем и сообщает о нем известные всем биографические данные, почерпнутые из напечатанной по-французски в 1739 г. брошюры некоего Кохинкина (II, 293–295). Другой пример: «Не выдерживает самой снисходительной критики» «Справочный энциклопедический словарь, издаваемый под редакциею А. Старчевского» (СПб., 1853), наполненный подробностями, «никому из читателей не нужных и могущих только ввести в заблуждение» (II, 352). По поводу статьи П. Лавровского «Несколько слов о значении и происхождении слова «кмет»» Чернышевский писал, что излишни «слишком поспешные извещения о великих, но до невероятности мелочных открытиях, давно известных каждому» (XVI, 40). Как явное библиографическое излишество расценена перепечатка в «Москвитянине» в 1854 г. в «Смеси» из «Московских ведомостей» 1795 г. (XVI, 54). Грозит превратиться в напичканный ненужными подробностями перечень журнал «Библиотека для чтения», забывший о современности (XVI, 66).

Высмеивание подобных библиографических усилий, нередко бесплодных по своим результатам, Чернышевский продолжил и в следующем году. Говоря о пользе такой работы по очищению литературы, он писал отцу 28 июня 1855 г., что теперь «упадает <…> пристрастие к библиографии» – «отчасти при моей помощи» (XIV, 304).

«Следить за современностью» (XVI, 86) – таково требование, предъявляемое Чернышевским к литературе и одушевляющее его статьи и рецензии первых двух лет журнального сотрудничества. Особенно это относится, как показали исследователи, к известным статьям об М. В. Авдееве, Е. Тур, А. Н. Островском, статье «Об искренности в критике», где боязливой и лицеприятной рецензионной литературе противопоставлены критические принципы Белинского, и в первых же выступлениях критика «анализ конкретных художественных произведений подчинен решению больших общественно-литературных задач».[732]

В последующие годы литературная критика Чернышевского будет более активна, обретет силу прочной и строгой системы воззрений.

Глава вторая. Диссертация

3. Выбор темы. Магистерские экзамены

Первоначальные научные планы Чернышевский связывал с филологическими исследованиями. По приезде в Петербург он возобновляет научные связи с И. И. Срезневским, ставшим к тому времени академиком, и под его руководством завершает в мае 1853 г. начатый еще в студенчестве словарь к Ипатьевской летописи (XVI, 400–466). 25 мая Чернышевский сообщал отцу: словарь «скоро начнет печататься», а просьбу о магистерском экзамене подал «в минувшую пятницу», т. е. 22 мая (XIV, 228). Текст прошения не сохранился, но, без сомнения, это была просьба о допущении к экзаменам по кафедре Срезневского. В одном из официальных документов, датированном 5 июня 1853 г. (Чернышевский хлопотал о продлении отпуска до конца каникулярного времени в Саратовской гимназии), говорилось о намерении «держать в текущем году в С.-Петербургском университете экзамен на степень магистра славянских наречий».[733]

Тогда же формулировалась и тема магистерской диссертации. Точное ее название остается неизвестным, но есть основание утверждать, что она была связана с изучением Ипатьевской летописи. На сохранившихся в архиве листках, озаглавленных «Лингвистические заметки для работы о падежах по Ипатьевской летописи», есть пометка автора: «Это писано осенью 1853 г., когда я думал еще, что буду заниматься филологиею. Это должно было бы быть материалом для учения о падежах по Ипатьевской летописи, и я предполагал даже, что это может быть диссертациею».[734] Запись сделана несколько лет спустя, и Чернышевский колебался в датировке: в слове «осенью» буква «о» появилась на месте первоначально написанной буквы «в» – вероятно, он хотел написать: «весною», а в дате «1853» последняя цифра заменила первоначально написанную «4». Итак, запись Чернышевского сообщает тему диссертации, но колебания в написании даты побуждают усомниться в точности сообщения об осени 1853 г. Это сомнение ясно выражено в его переписке.

Скептическая нотка по отношению к лингвистической теме прозвучала в цитированном выше письме от 25 мая. «Это будет, – писал он о результатах своей работы над Ипатьевской летописью, – самое скучное, самое неудобочитаемое, но вместе едва ли не самое труженическое изо всех ученых творений, какие появлялись на свет в России» (XIV, 228). По мере вовлечения в журнальную работу укреплялось намерение оставить языкознание. 13 июля того же года: «У меня теперь много работы, так что я дорожу каждою минутою. Почти ничего даже не читаю – некогда. Между прочим, начали печатать в Прибавлениях к Известиям Академии мой словарь. Это влечет за собою пропасть работы, больше, нежели я думал» (XIV, 234) – далее следуют строки о сотрудничестве в «Отечественных записках». Отметим, что о словаре говорится «между прочим» – эта работа уже не была главной. О намерении сменить тему диссертации он пока не сообщал. Выполнялось основное желание отца – получение ученой степени, выбор кафедры в глазах отца не имел значения. Но для самого Николая Гавриловича такой выбор был чрезвычайно важен. 20 июля 1853 г. он пишет в Саратов в связи с печатающимся словарем: «На днях кончу эту работу и примусь за свою диссертацию» – и тут же, уже в связи с работой в журнале Краевского: «Теперь дожидаюсь книг (немецких), чтобы начать статьи об эстетике. Их нужно будет писать с большой осторожностью, чтобы они могли явиться в печати» (XIV, 235). Принято считать, что «речь идет о первой диссертационной теме, посвященной вопросам языкознания, поскольку сам Чернышевский указывает, что осенью 1853 г. он еще занимался изучением Ипатьевской летописи».[735] Однако факты, сообщенные в августовских и сентябрьских письмах к отцу, позволяют выдвинуть иную точку зрения: Чернышевский еще в июле 1853 г. приходит к мысли писать диссертацию по эстетике. Задуманные им «статьи об эстетике» одновременно должны были послужить материалом для новой диссертационной работы.

В августе 1853 г. он делает попытку договориться о защите диссертации по кафедре А. В. Никитенко. В письме от 10 числа читаем, что он «недавно виделся» с Никитенко. Отцу не объяснено, зачем понадобилась эта встреча. Упоминание о профессоре словесности возникло в связи с сообщением о Пыпине: «Сашенька должен получить стипендию, обязывающую держать магистерский экзамен. Так мне говорил Никитенко, с которым я недавно виделся. Никитенко говорит о Сашеньке с большим восторгом» (XIV, 236). В действительности же, встреча с Никитенко имела и другую цель. Когда Чернышевский писал отцу 30 августа, что магистерские экзамены «скоро начнутся» (XIV, 239), он имел в виду уже экзамены не по кафедре Срезневского, а опирался на договоренность с Никитенко. 7 сентября: «Половина или, лучше сказать, 3/5 моей диссертации готовы; в пятницу отдал ее по принадлежности, чтобы увериться вперед, годится ли она», – имелась в виду диссертация по эстетике. Наконец 14 сентября: «Здесь я рассчитал, что выгоднее для меня держать экзамен по словесности, а не по славянским наречиям. В пятницу отдал частным образом Никитенке свою будущую диссертацию (критика некоторых положений гегелевской эстетики), чтобы он посмотрел, может ли она беспрепятственно явиться в печати. На днях возвратит он мне ее; если не придется слишком много переделывать для цензуры, то на этой неделе подаю просьбу о магистерском экзамене (новую просьбу)» (XIV, 241).

В очередном письме от 21 сентября объяснил, что решение переменить тему он принял, «посоветовавшись кое с кем» (XIV, 242). Трудно установить, с кем именно; скорее всего, решение это самостоятельно – оно отвечало созревшему плану посвятить себя журналистике, которая пока продолжала в его занятиях оставаться на втором плане.

Новое прошение о допущении к магистерским экзаменам (по русской словесности) датировано 9 ноября. Спустя немногим более двух недель (в среду 25 ноября) состоялся первый экзамен – «из истории русской словесности и русского языка в филологическом и историческом отношениях». Ему были заданы три вопроса: «Состояние образования и литературы в России в век Александра I», «Историческое обозрение русских баснописцев», «История русского языка с XVII столетия». Никитенко «экзаменовал только для формы», «впрочем, – прибавлял Чернышевский, – я готовился и готовлюсь больше, нежели предполагал, и, вероятно, гораздо больше, нежели требовалось бы» (XIV, 252). Второй экзамен «из русской истории» (18 января 1854) прошел так же успешно и с теми же формальностями (см.: XIV, 255). Из протокола следует, что были получены вопросы «О Малороссии и присоединении ее к Руси». В тот же день сдан экзамен «из церковно-славянского языка и главных славянских наречий» по двум вопросам: «О древнейших памятниках церковно-славянского языка и их достоинствах», «О видоизменениях языка древнего славянского по наречиям, обозначив главные признаки их». Через месяц (25 февраля) – экзамен «из истории русского языка»: «Об успехах учебной обработки нашего синтаксиса, начиная от Ломоносова, и о состоянии этой отрасли знания в настоящее время» – это вторая часть основного экзамена по русской словесности. В марте Чернышевским написаны два контрольных сочинения: «О словопроизводстве в русском языке» и «Русские трагики: Сумароков, Княжнин и Озеров». На обоих отзыв экзаменатора: «Удовлетворительно. А. Никитенко».[736]

Дни экзаменов нередко откладывались и переносились, и длились они долго, отнимая самое дорогое – время. Неожиданные задержки возникли и на последнем этапе, связанном с защитой диссертации – иначе как «несносным» и «жалким» свое дело о магистерстве он не называл. В сентябре 1854 г. он уже был готов печатать диссертацию, назначение диспута ожидалось в ноябре (см.: XIV, 268), но Никитенко, по разным причинам откладывавший просмотр текста, только к концу сентября «наконец удосужился прочитать» (XIV, 269). В конце года и начале следующего профессор был «беспрестанно болен», и лишь в апреле 1855 г. можно было приступить к печатанию. «В результате оказалось, – писал Чернышевский, – что все были ко мне добры в высшей степени, а дело все-таки тянулось невыносимо долго» (XIV, 294–295).[737]

Напрашивается предположение: не только болезнь мешала Никитенко форсировать продвижение диссертации. Он сразу же увидел, насколько противоречил самый дух рассуждений Чернышевского общепринятому идеалистическому взгляду на искусство и литературу. Этой темой Чернышевский занимался у Никитенко еще в студенческие годы – было на что опереться, когда согласовывал возможность защиты диссертации по кафедре русской словесности. Но предложенные диссертантом идеи звучали теперь слишком резким диссонансом и могли привлечь внимание университетских властей. Смерть Николая I в феврале 1855 г. и начавшиеся изменения в общественном климате придали всегда осторожному профессору известную смелость, и он решился принять на себя ответственность за опубликование диссертации. Сам Чернышевский об этом, разумеется, знал, и если в его письмах к отцу мы не находим каких-либо пояснений на этот счет, то только потому, что он, вероятно, боялся вызвать у него опасение за судьбу диссертации, с которой Гаврила Иванович связывал будущую служебную карьеру сына.

4. Защита диссертации

3 мая 1855 г. вышла в свет книга – «Эстетические отношения искусства к действительности. Сочинение Н. Чернышевского на степень магистра русской словесности». Во вторник 10 мая состоялась публичная защита диссертации, многими современниками воспринятая как выдающееся общественное событие.

Процедура защиты может быть описана с достаточной фактической полнотой. Диспут проводился в малом актовом зале Петербургского университета. «Небольшая аудитория, – вспоминал Н. В. Шелгунов, – была битком набита слушателями. Тут были и студенты, но, кажется, было больше посторонних, офицеров и статской молодежи. Тесно было очень, так что слушатели стояли на окнах».[738]

Сам Чернышевский разослал 20 именных пригласительных билетов, предварительно составив, как явствует из сохранившегося автографа, «список лиц, которых желает пригласить на свой диспут дефендент Н. Чернышевский».[739] В списке П. В. Анненков, И. И. Введенский, Е. Ф. Корш, А. А. Краевский, Л. А. Мей, В. И. Ламанский, И. И. Панаев, П. П. Пекарский, Н. С. Степанов, А. Н. Струговщиков, Н. В. Шелгунов – круг первых литературных знакомств. Приглашены были, конечно, и жившие в Петербурге родственники: А. Н. Пыпин, А. Ф. Раев, И. Г. Терсинский.

Официальными оппонентами выступили профессор А. В. Никитенко и адъюнкт-профессор М. И. Сухомлинов. По обязательному правилу были назначены депутаты от других факультетов университета – от юридического А. И. Кранихфельд, от физико-математического А. Н. Савич. На диспуте присутствовали попечитель Петербугского учебного округа М. Н. Мусин-Пушкин, ректор университета П. А. Плетнев и члены Ученого совета университета.

Чернышевский чрезвычайно скуп в рассказе о диспуте. Он заранее предполагал, что диспута как такового не будет и все ограничится пустою формальностью, «потому что предмет, о котором я писал, почти совершенно не знаком у нас, – читаем в письме, отправленном за несколько часов до события. – Вероятно, будут ограничиваться мелочными замечаниями о словах или будут говорить что-нибудь, требующее в ответ не опровержений, а просто назиданий» (XIV, 298–299). Диспут начался в час пополудни и продолжался полтора часа. Он «мог для некоторых, – писал Чернышевский, – показаться оживлен, но в сущности был пуст, как я, впрочем, и предполагал. Не предполагал я только, чтобы он был пуст до такой степени» (XIV, 299–300).

Исходящие от Чернышевского сведения могут быть существенно дополнены и прокомментированы письмами и воспоминаниями современников. Самым значительным и авторитетным среди этих свидетельств является для нас показание А. Н. Пыпина. В письме к родителям в Саратов от 23 мая 1855 г. он сообщал, говоря об ответах Чернышевского оппонентам: «…Николя очень хорошо от них отделывался. Вообще, диспут был очень оживленный, что случается у нас редко».[740] Для Чернышевского, не встретившего сильных возражений, диспут «был пуст», но для присутствовавших, оказавшихся свидетелями провозглашения новых идей в эстетике, диспут был «очень оживленным». Свидетельство Пыпина объективно отражает картину первого общественного выступления Чернышевского. В письме к Н. С. Тихонравову, составленном тогда же под свежим впечатлением, Пыпин писал: «Диспут был очень любопытен по тому эффекту, который произвела его скептическая философия».[741] «Скептическая философия» – учение, отрицающее общепринятые представления об искусстве. Что же касается «эффекта», то, конечно, имелись в виду сделанные Чернышевскому возражения. В этом отношении важен рассказ Пыпина, который передал Е. А. Ляцкий, беседовавший с ним много лет спустя. Пыпин записал для Ляцкого свои воспоминания, и они были опубликованы в 1916 г. Из этого источника содержание защиты восстанавливается более полно. «Спокойно, без малейших признаков волнения, занял свое место на кафедре. Николай Гаврилович после обычных вступительных слов, которыми председательствовавший открыл собрание, и краткого изложения тезисов, сделанного диспутантом, встал и начал говорить А. В. Никитенко. Он приветствовал появление такой диссертации, которая ставила широкие вопросы в области искусства, разрешение которых во многом уяснило бы ход современной литературы, отмеченной яркими и разнообразными дарованиями. Нет необходимости подвергать критике ту систему философских воззрений, которой держится автор: искусство, благодаря многообразию его видов и форм, допускает истолкование с самых различных точек зрения – важно только, чтобы диссертация была шагом вперед сравнительно с предыдущим ходом работ в этой области и чтобы метод логического построения был правилен, то есть научен. Диспутант обнаружил, говорил далее Никитенко, большую эрудицию, но в исполнении его работы заметна известная поспешность, которая была причиною двух наиболее существенных недостатков: неясности основной точки зрения и недостаточного количества примеров и литературных „приложений”. В философском отношении аргументация диспутанта представлялась Никитенко не вполне убедительной, так как существующая эстетическая теория незыблемо установила идеальные цели искусства, поднимающие его над действительностью на недосягаемую высоту и обеспечивающие за ним то превосходство, которое имеет дух над материей».[742]

Вероятно, Пыпин пользовался какими-то записями, составляя для Ляцкого воспоминания, – настолько полно и точно передано им содержание речи Никитенко. Об этом можно судить по сохранившейся в архиве университета рецензии, датированной 13 апреля 1855 г. Этой рецензией Никитенко сопроводил официальное представление диссертации Ученому совету, и в ней, естественно, заключалась характеристика лишь положительных сторон работы. Нужно думать, Никитенко повторил эту характеристику на самом диспуте, прибавив к ним, по обязанности оппонента, критические замечания. В своем апрельском отзыве Никитенко писал, что диссертант «обладает даром твердого и строго логического мышления», что «ему известны все лучшие сочинения по его предмету»; «не со всеми положениями его можно согласиться; но нельзя не отдать справедливости уму и искусству, с какими он их поддерживает, имея всегда притом в виду очищать понятия об искусстве и литературе от всего туманно-умозрительного и утверждая их на указаниях опыта. Примеры, приводимые им, придуманы остроумно и верно. К этому надобно прибавить, что, несмотря на отвлеченность содержания своего рассуждения, он выражается везде ясно и точно – заслуга весьма важная, особенно у нас, где о подобных предметах писано еще так мало и где исследователи большею частию довольствуются плохими переложениями прочитанного ими в немецких книгах».[743]

Это была единственная положительная рецензия из всех, какие Чернышевскому вскоре пришлось читать в библиографических отделах многих журналов (исключая авторецензию). Конечно, университетский профессор давал закрытый отзыв, предназначенный для официального продвижения диссертации, а журнальные рецензенты включали разбор диссертации в систему определенных теоретических и литературных пристрастий. Но все же Никитенко, не разделяя предложенной концепции искусства, о чем он заявил в оппонентском выступлении, в целом охарактеризовал диссертацию Чернышевского как полезную теоретическую работу. Пройдет несколько лет, и Никитенко резко выскажется о деятельности Чернышевского в «Современнике». Эти несколько лет заключали в себе целую эпоху развития, которая идейно развела либерального профессора и его бывшего диссертанта.

В письме к родным, отосланном сразу же после диспута, Чернышевский замечал: «Никитенко возражал мне очень умно, другие, в том числе Плетнев, ректор, очень глупо. Впрочем, и Никитенко повторял только те сомнения, которые приведены и уже опровергнуты в моем сочиненьишке, которое, как ни плохо, все же основано на знакомстве с предметом, почти никому у нас не известным, потому и не может иметь серьезных противников, кроме разве двух-трех лиц, к числу которых не принадлежит ни один из людей, мне известных» (XIV, 299–300). В словах «возражал очень умно» можно видеть отзвук тонко построенной речи, не провоцировавшей резкие выпады против нетрадиционных убеждений автора диссертации. Ведь и Чернышевский, и Никитенко видели, что такой теоретической работе легко придать политический оттенок. Вероятно, это имел в виду Пыпин, когда писал в воспоминаниях: Никитенко «понимал, что сложный и трудный теоретический вопрос может допустить самые различные точки зрения, что самая многосторонность и противоречивость суждений может только служить более глубокому дальнейшему решению и в этом смысле (единственно правильном) он не имел против диссертации никаких возражений. Она была им принята (это было главное) <…>».[744] Исследование источников позволяет, таким образом, уточнить, сравнительно с существующими в современной биографической литературе характеристиками, позицию Никитенко по отношению к Чернышевскому в начале 1850-х годов.

Вторым официальным оппонентом выступил М. И. Сухомлинов. Текст его выступления нами не обнаружен. Неизвестен хотя бы пересказ его речи. Свидетельство Пыпина чрезвычайно кратко: «Сухомлинов указал на отсутствие в диссертации литературных примеров. Чернышевский поспешил согласиться с ним».[745] В письме к отцу Чернышевский назвал возражения всех выступавших, кроме Никитенко, «очень глупыми» (XIV, 299).

Картина диспута была бы неполной без учета ответов Чернышевского своим оппонентам. Эти драгоценные подробности сохранены Пыпиным. «Чернышевский, – вспоминал он, – возражал очень сдержанно, но потом, все с большим и большим воодушевлением. Он признавал, что его диссертация слабо аргументирована, но слабость этой аргументации зависела не от него. В нашем обществе, говорил он, господствует рабское преклонение пред старыми, давно пережившими себя мнениями, которые приобрели характер непогрешимых авторитетов. Нас слишком пугает дух свободного исследования и свободной критики, которая по природе своей не знает преград для своего действия. Между тем в России свободная критика наталкивается на целый ряд предметов, которые она должна обходить молчанием, хотя эти предметы представляют собой не что иное, как предрассудки и заблуждения. Только этим обстоятельством и можно объяснить, что в нашем образованном и ученом обществе держатся до сих пор устарелых и давно уже ставших ненаучными эстетических понятий, в то время как на Западе получили широкое распространение идеи иного порядка, прямо противные нашим. Наши понятия об идеальном значении искусства отжили, и их надо отбросить вместе со многими аналогичными идеями о других предметах».[746]

При Николае I подобная смелость была бы невозможной. А теперь, как бы торопя приход нового времени, времени свободной критики, Чернышевский открыто связывал «устарелые и давно уже ставшие ненаучными эстетические понятия» с аналогичными «идеями о других предметах». Впрочем, Чернышевский, разумеется, еще не рискнул на публичном диспуте перевести разговор из отвлеченной философско-эстетической сферы в плоскость практических общественных вопросов, целиком зависимых от крепостническо-бюрократического государственного устройства. Пыпин вспоминал: «Чувствовалось глубокое уважение Николая Гавриловича к деятелям европейской науки, и академическая серьезность его возражений смягчала резкость его тона и потому, в сущности, была не обидна для профессоров».[747]

Присутствовавшие на защите все же не могли не почувствовать в словах диссертанта дерзкого вызова. «Это была первая молния, которую он кинул, – писал Шелгунов. – Нужно удивляться не тому, что Чернышевский выступал с такой диссертацией, а тому, что ученый совет университета в первый раз слышал такие мысли, первые кончики тех львиных когтей, которые он показал потом. Все здание русской эстетики Чернышевский сбрасывал с пьедестала и старался доказать, что жизнь выше искусства и что искусство только старается ей подражать. Мысль была настолько отважная и в России новая, что ректор университета Плетнев сказал в конце диспута Чернышевскому: „Я, кажется, вам читал совсем иную теорию искусства!” И потому, что Плетнев читал совсем иную теорию, он положил магистерский диплом под сукно».[748] В другом месте своих воспоминаний Шелгунов утверждал: «Плетнев ограничился своим замечанием, обычного поздравления не последовало, а диссертация была положена под сукно».[749]

Свидетельства Шелгунова могут быть сопоставлены с другими воспоминаниями. Пыпин: «После Сухомлинова высказал несколько критических соображений Плетнев. Они были так неопределенны и так мало шли к делу, что Чернышевский оставил их без ответа. Когда за отсутствием возражений диспут кончился и профессора поднялись со своих мест, попечитель довольно долго говорил с Никитенко, укоризненно качая головой».[750] Итак, Плетнев не ограничился репликой, а выступил с замечаниями, которые, однако, Чернышевским не были восприняты в качестве сколько-нибудь серьезного возражения (см.: XIV, 299). Существует еще один мемуарный источник. Корреспондент «Колокола» писал: «Тут присутствовали нецеремонный Мусин-Пушкин и сам министр народного просвещения, убогий телом и умом, паломник Авраамий Норов, которого чувствительное обоняние почуяло непочтительность, с какой диспутант относился к чистому, идеальному искусству. Вследствие этого, сколько нам известно, Чернышевский не получил магистерского диплома без всяких объяснений причины и законных оснований».[751]

Мемуаристы правильно называют именно Норова главным, действующим лицом в истории с дипломом магистра. Однако Норов на защите не присутствовал. В своем решении он опирался не столько на собственные впечатления от диссертации (он мог прочесть ее), сколько на мнения людей, увидевших в Чернышевском идейного противника и приложивших усилия к тому, чтобы остановить автора диссертации на пути к университетской кафедре.

События эти должны быть рассмотрены обстоятельнее. Сколько можно судить по сохранившимся источникам, они протекали в следующей последовательности. Шелгунов неверно сообщает, будто в день диспута Чернышевский не получил обычных официальных поздравлений с присуждением ему ученой степени. Сам Чернышевский писал отцу по поводу финала защиты: диспут заключился «обыкновенным концом, т. е. поздравлениями, потому что диспут чистая форма» (XIV, 299). В архивном деле записано: «В заседании историко-филологического факультета 10 мая 1855 г. происходило защищение рассуждения, написанного кандидатом Чернышевским на степень магистра русской словесности „Эстетические отношения искусства к действительности”. Защищение признано удовлетворительным. Декан Н. Устрялов, А. Никитенко, И. Срезневский, А. Мухлинский, Н. Благовещенский, депутат А. Кранихфельд, депутат А. Савич».[752] 25 мая 1855 г. в донесении декана Совету университета прямо сказано, что 10 мая проведен публичный диспут, в результате которого Чернышевский был «удостоен степени магистра»[753] – эти слова и были озвучены в конце заседания. 9 июня ректор университета запросил соответствующее ходатайство у попечителя учебного округа.[754] Тот не возражал и отправил свое ходатайство по инстанции – к министру народного просвещения Норову. Норов же своею властью задержал оформление документов.

Об отрицательном отношении министра к диссертации Чернышевского знали многие. Ошибка автора статьи в «Колоколе», сообщавшего о присутствии Норова на диспуте, симптоматична: она явилась отзвуком широко распространившихся слухов о неприятии Норовым изложенных в диссертации идей. В воспоминаниях Ф. Н. Устрялова, сына декана, сообщено, будто Норов «едва ли не накануне диспута» выговорил декану за пропущенную диссертацию и требовал отмены защиты – «такая диссертация невозможна, и все это дело следует окончить». «Абрам Сергеевич был, – писал мемуарист, – очень добрый, знающий и даже, в некоторых случаях, передовой человек. Но он отличался крайнею слабостью характера. Очень может быть, что кто-нибудь из „приверженцев” как его, так и существовавшего в то время порядка, нарочно обратил его внимание на диссертацию Чернышевского. Таким образом, вышел престранный и доселе небывалый казус. Несмотря на утверждение совета, Чернышевский, выдержав экзамен на магистра, не получил этой степени, напечатанная диссертация его была конфискована, экзамен не был принят во внимание, и, конечно, в его глазах вся эта процедура должна была казаться жалкою и пустою комедиею».[755]

Если выговор Устрялову и был сделан, то, конечно, после, а не до диспута. Кроме того, напечатанные экземпляры диссертации никто не конфисковал. На совести мемуариста оставим также утверждение, будто Норов был «передовой человек», хотя бы «в некоторых случаях» – в случае с Чернышевским он выступил на стороне реакционеров. Но заслуживает внимания предположение о возможном влиянии на Норова. Например, Никитенко записал в своем дневнике 8 мая 1855 г. (за два дня до диспута): «Человек этот переменчив если не в выводах своих, то в способах их осуществления. Ум его колеблется и не имеет твердой точки опоры».[756] О возможном влиянии на Норова писал Чернышевский: министр «не мог слышать моего имени – почему? Бог его знает, я никогда его в глаза не видел, но были у меня доброприятели, которые потрудились над этим. Отвергнуть представление университета он не решался, потому что это было бы нарушением обычных правил, но положил бумаги под сукно» (XIV, 370).

Имена своих «доброприятелей» Чернышевский знал. Одного из них называет Пыпин: «…О диссертации прослышал известный И. И. Давыдов; прочитавши книжку, он вывел заключение, что это отступление от принятых (гегелианских) эстетических теорий есть вольнодумство: последнее в то время усиленно преследовалось, и Давыдов (некогда профессор Московского университета), управлявший тогда Педагогическим институтом, нашел нужным проявить и здесь свое усердие. Говорили, что он отправился к министру (это был тогда А. С. Норов) и втолковал ему об опасном проявлении вольнодумства».[757] На Давыдова указал и Шелгунов: «Факультет, впрочем, готов был признать Чернышевского магистром, но об его диссертации счел долгом довести до сведения министра народного просвещения И. И. Давыдов, и утверждение не состоялось».[758]

Это была одна из самых мрачных фигур николаевского царствования. Иначе как «отец-подлец Ванька» студенты, не искавшие его расположения, своего директора не называли. Одного из строптивых своих студентов, Н. А. Добролюбова, Давыдов готов был сослать куда-нибудь в глушь. Чувствуя скрытую оппозицию профессоров, восхищавшихся дарованиями юноши, Давыдов не препятствовал ему в окончании института, но в золотой медали все же отказал.[759]

Давыдов был опытен в интригах. В 1845 г. он пытался сорвать защиту диссертации Грановскому.[760] Он быстро нашел общий язык с Норовым, который, по выражению Герцена, думал, что министерство народного просвещения, «как пожарное депо, назначено не для увеличения просвещения, а предупреждения и прекращения его».[761] Наушничество возымело действие, и Норов начал искать способы приостановить, если не отменить вовсе решение совета университета о присуждении Чернышевскому степени магистра. Ему, например, достаточно было обнаружить, что Чернышевский – инакомыслящий. В поисках «улик» министр готов был (опять, нужно полагать, по чьей-то наводке) обратиться к Я. И. Ростовцеву со следующим «конфиденциальным» письмом – сохранился черновик этого любопытнейшего документа, датированного 30 мая 1856 г.: «М<илостивый> г<осударь> Иаков Иванович. Для некоторых соображений находя нужным иметь точнейшие сведения об [об образе мыслей и нравственных свойствах] [направлении духа и поведении] учител[я]е 2-го кадетского корпуса Никола[я]е Чернышевск[ого]ом, который состоял прежде учителем Саратовской гимназии, я обращаюсь к Вашему прев<осходительст>ву с покорнейшею просьбой почтить меня уведомлением, с какой стороны Чернышевский известен ныне начальству своему по образу мыслей, педагогическим способностям и по нравственным свойствам его».[762] Слова, заключенные нами в квадратные скобки, зачеркнуты, но смысл письма от этого не менялся: нужны были сведения («точнейшие сведения») об «образе мыслей». Ответ Ростовцева неизвестен, да и вряд ли он мог сообщить Норову что-либо «нужное»: ведь увольнение Чернышевского из корпуса последовало вовсе не по политическим мотивам. Так или иначе, но министр не спешил с утверждением университетского постановления. Только в октябре 1858 г., после ухода Норова с поста министра, Совет университета смог добиться положительной резолюции, и Чернышевскому был наконец выдан диплом магистра русской словесности. В полученном Советом университета документе, подписанном 4 ноября 1858 г. попечителем С.-Петербургского учебного округа И. Деляновым, сообщалось: министр (им был Е. П. Ковалевский) «не находит причин останавливать утверждение Чернышевского в ученой степени, так как из представленных в министерство по сему предмету сведений видно, что он удовлетворил всем требованиям высочайше утвержденного в апреле 1844 г. Положения о производстве в ученые степени».[763] Тем самым официально признавалось допущенное прежним начальством нарушение установленных правил. Так завершилась история с магистерством. Мемуарист был прав: вся эта проволочка должна была казаться Чернышевскому «жалкою и пустою комедиею».

Важнее другое: в мае 1855 г. состоялось знаменательное общественное выступление, провозгласившее силу передовой мысли, смело опровергнувшее привычные взгляды на искусство и литературу.[764] Выступлением Чернышевского, собственно, открывалась эпоха знаменитых «шестидесятых годов».

Чернышевский не связывал с защитой диссертации свои планы на будущее. К этому времени он был уже заметным журнальным работником, выполнявшим важные редакционные поручения Краевского и Некрасова.

Глава третья. В «Современнике»: литературная критика

5. Сближение с Некрасовым

Сотрудничество Чернышевского одновременно в двух журналах, «Отечественных записках» и «Современнике», соперничавших между собою, скоро стало невозможным. Нужно было определиться в одном из них, и он выбрал «Современник». Вот как впоследствии рассказал об этом сам Чернышевский: «Наконец Краевский сказал мне то, чего, как предсказывал Некрасов, да и сам я теперь понимал, следовало ожидать: «Вам нельзя участвовать вместе и в «Отечественных записках» и в «Современнике». Вам надобно выбрать между мною и Некрасовым. <…> Вы пишете статьи в тех отделах журналов, которые составляют редакционную часть их; вы участвуете в редакционной работе. Я говорю с Вами о делах моего журнала, Некрасов о делах своего. Вы по необходимости вмешаны в отношения между нами и нашими журналами. А эти отношения враждебны. Помогать вместе мне и Некрасову – это неудобно». <…> Я понял, что действительно хочу невозможного, желая убедить Краевского отказаться от его требования, и сказал Некрасову, что, убедившись теперь в необходимости сделать выбор между ним и Краевским, я откажусь от сотрудничества Краевскому» (I, 719–720).

Чернышевский не называет даты перехода в «Современник», но она сравнительно легко устанавливается. Последняя его публикация в «Отечественных записках» состоялась в апрельской книжке журнала за 1855 г. Самая значительная из критических статей, напечатанная в «Современнике» близко к этому времени, «Сочинения Пушкина», задумана как серия статей об анненковском издании. Первая статья из этой серии помещена в февральской книжке «Современника» за 1855 г. Некрасов, конечно, не поручил бы Чернышевскому столь ответственного выступления, не заручившись его согласием на постоянное сотрудничество. Следовательно, разговор их состоялся не позднее конца января—начала февраля 1855 г., а переход в журнал Некрасова произошел в апреле этого года.

У нас нет оснований сомневаться в достоверности рассказа Чернышевского, материалы же его публикаций в обоих журналах в 1854 – начале 1855 г. лишь подтверждают действительную неловкость положения приобретающего влияние сотрудника, вовлекаемого в журнальные споры. Нередко ему как обозревателю русских журналов в издании Краевского (важное редакционное поручение!) приходилось полемизировать с «Современником» Некрасова и одновременно на страницах «Современника», в котором он к середине 1855 г. стал заметным участником критико-библиографического отдела, вести полемику с «Отечественными записками». Сразу же скажем: выступления Чернышевского всегда носили принципиальный характер и не имели ничего общего с мелочными придирками или нездоровым соперничеством. Его критика опиралась на собственную систему литературных взглядов, отстаиваемых в полемике с любыми противниками.

Так, в майской книжке «Отечественных записок» за 1854 г. Чернышевский выступил с обширным критическим отзывом о статье некоего Z, помещенной месяцем раньше в «Современнике». Суть спора заключалась в следующем. И. И. Введенский напечатал в «Отечественных записках» развернутую рецензию на книгу М. Тулова «Руководство к познанию родов, видов и форм поэзии» (Киев, 1853). Эта книга рецензировалась в «Современнике». Но если автор «Современника» находил «Руководство» «прекрасным», поскольку составитель сумел свести «лучших русских, французских и немецких теоретиков» и тем самым удовлетворить запросы всех, кому нужно приобрести «несколько здравых теоретических понятий о родах, видах и формах поэзии»,[765] то Введенский, напротив, упрекнул Тулова в эклектизме, в отрыве теории предмета от его истории, в приверженности к эстетической системе, трактующей поэтические произведения как недоступные научному изучению. По мнению Введенского, теория словесности только тогда с честью выполнит свое дело, когда, «не отступая ни на шаг от сравнительной историко-критической методы», сгруппирует факты литературы, вполне доступные изучению, в «одну общую систему».[766]

Против всякой научной систематизации и выступил Z, автор статьи «Тонкие критики». Теория словесности, равно как и ее история, не только не в состоянии объяснить художественное произведение, но еще и препятствует, полагал Z, этому объяснению и пониманию: люди, занимающиеся проблемами эстетики, «ужасно холодно судят о самых задушевных и теплых произведениях искусства. Как только что-нибудь не входит в рамку, ими составленную или придуманную, то они изгоняют из области искусства». Поэтические произведения не поддаются научному исследованию, они «неуловимый букет жизни».[767]

Чернышевский резко возразил автору «Современника». Z «не знает, что такое „наука”, о требованиях которой говорит г. Введенский». Между тем именно с помощью науки объяснено происхождение поэзии, найдены «основные элементы, из которых возникает она в человеческой душе». «Чем-то необъяснимым, – пишет Чернышевский, – поэзия кажется только людям, не знакомым с „наукой”. Z написал статью во имя своего „разочарования”», «но мода на разочарование давно прошла; разочарованность ныне – отсталость, ни для кого не интересная» (XVI, 35, 36).[768] Представлениям о непознаваемости поэтических произведений автор «Эстетических отношений искусства к действительности» противопоставил мысль о создании научной теории словесности, соответствующей возросшим требованиям современной науки, которая утверждает «уважение к действительной жизни» (II, 6).

Статья Введенского была еще раз отрицательно упомянута «Современником» в критическом обзоре «Труды по части русской словесности в 1853 году».[769] Обзор этот, по мнению Чернышевского, составлен «чрезвычайно сухо и без большого и, может быть, даже без малого знакомства с делом» (XVI, 62).[770] Критической оценке подвергнуты в том же году и некоторые другие статьи и мнения «Современника». В частности, Чернышевский осудил неумеренные похвалы немецкому ученому К. Риттеру, которые содержались в майской книжке журнала. Риттер был «действительно замечательным ученым», но лишь в своей области, в географии, а не в философии, как утверждает автор статьи (им был К. Д. Ушинский). Считая К. Риттера «выше Платона, Аристотеля и Бэкона, не говоря уже о Канте, Шеллинге и, – пишет Чернышевский, – тому подобных „фантазерах”», автор «Современника» обнаруживает «недостаточное знакомство с состоянием науки» (XVI, 42, 43). Рядовая статья послужила поводом для критики идеализма как системы мировоззрения. «Есть люди, – иронизирует Чернышевский, – которые до сих пор считают Кузена величайшим философом всех времен» (XVI, 43).

В том же журнальном обзоре «Отечественных записок» Чернышевский показал несостоятельность суждений «Современника» (статья «Сведения о современном состоянии Европейской Турции»), согласно которым турецкий султан «не глава мусульман, а просто хан своего племени». «Нет, – замечает Чернышевский, – султан глава и официальный защитник сумнитского исповедания, и власть его основана на Коране столько же, если не больше, сколько на племенном начале; русским это известнее, нежели кому-нибудь» (XVI, 43). С мыслью о духовном характере власти неограниченного правителя связан здесь смелый намек на русского императора, опирающегося на христианскую религию.

Заметна, однако, важная особенность позиции Чернышевского в его выступлениях против «Современника»: он ни разу не задел редакторов этого журнала Некрасова и Панаева.

В то же самое время на страницах «Современника» Чернышевский вел полемику с «Отечественными записками». Яркий пример – статья «Об искренности в критике», где по ходу изложения он делал выписки из шести статей и рецензий журнала за 1853–1854 гг. (II, 241–254). Вывод об «уступчивости и уклончивости» современной критики распространен и на «Отечественные записки», критико-библиографическим отделом которого ведал в ту пору С. С. Дудышкин, ближайший помощник Краевского по изданию журнала.

Участие Чернышевского в обоих периодических изданиях оказывалось действительно «неудобным».

В своих воспоминаниях Чернышевский почти ничего не сказал о мотивах перехода в «Современник», который он выбрал, несмотря на советы Некрасова предпочесть Краевского как более надежного в денежном отношении издателя. На первый взгляд, все дело решили личные симпатии к Некрасову. В первую же встречу редактор «Современника» говорил с ним «просто и прямодушно», он казался человеком, заслуживающим «полного доверия» – «само собою разумеется, что это оказалось справедливым», «я, – писал Чернышевский, – чувствовал привязанность к Некрасову» (I, 719). Но и Краевский ни разу не дал повода сомневаться в его порядочности. «Во все время» сотрудничества Чернышевского он был «неизменно ласков и искренно доброжелателен» – «не могу сказать о его отношениях ко мне ничего, кроме хорошего; и насколько я знаю его, а я мог в то время узнать его довольно близко, – я знаю его за человека недурного» (I, 721).

Биограф вправе утверждать, что решение Чернышевского продиктовано не одними личными симпатиями к Некрасову и что причин было несколько.

В первую очередь вмело значение общественно-литературное положение Некрасова. К тому времени он уже пользовался широкой популярностью одного из первых поэтов России. «Я тогда уж привык считать Некрасова великим поэтом и, как поэта, любить его», – свидетельствовал Чернышевский (I, 714). За Краевским же утвердилась лишь слава поворотливого издателя. «Лишен эстетического понимания, не владеет пером и расчетлив», – писал о нем Тургенев в открытом письме в редакцию «Санкт-Петербургских ведомостей» в 1869 г.,[771] повторяя давнее общераспространенное мнение.

Как писатель, непосредственно участвующий в литературном процессе, Некрасов собрал в «Современнике» лучшие литературные силы того времени. В авторскую группу журнала входили Тургенев, Л. Толстой, Григорович, Тютчев, Писемский, Анненков, Боткин, Дружинин. Один из близких к журнальному движению того времени деятель вспоминал: «„Отечественные записки” велись аккуратно, но довольно сухо и бесцветно; это был более или менее случайный сборник, которому сам редактор не мог придать какого-либо одушевления. Совсем иного рода был круг редакции „Современника”. Редакторами были Некрасов и И. И. Панаев, – оба, уже имевшие литературную известность, сами немало работавшие в журнале, оба, особливо Некрасов, имевшие большой литературный вкус и для писателей кружка они могли быть прямо литературными товарищами. У Краевского этих качеств не было; в литературных кружках подшучивали над этим отсутствием вкуса».[772]

«Отечественные записки» явно проигрывали «Современнику» в литературном отношении, и эта признанная популярность журнала Некрасова и Панаева неизменно привлекала молодые творческие силы. «Молодой писатель, – свидетельствовал П. Д. Боборыкин, – чувствовал не одну только денежную, но и нравственную поддержку».[773] Некрасов был постоянно внимателен к начинающим писателям. Они «не знаю почему, – писал Некрасов М. И. Михайлову в 1858 г., – довольно часто прибегают ко мне за помощью», и им «очень тяжело бывает отказывать».[774] По первым рецензиям, выполненным «для пробы», он угадал в Чернышевском критическую силу, в которой «Современник» так нуждался.

Отдел критики до прихода в «Современник» Чернышевского был одним из самых слабых в журнале, выигрывавшем исключительно за счет беллетристического отдела. В 1853 г. здесь статей историко-литературного плана было немного (А. Д. Галахова о Карамзине, В. П. Гаевского о Дельвиге), чаще печатались статьи, не имевшие к литературе прямого отношения («Труды по части русского языка в 1852 году», «Труды членов российской духовной миссии в Пекине», «Труды Уральской экспедиции», «Записки императорского Русского географического общества»). «Обратите внимание на критику», – советовал редакторам осенью 1853 г. Тургенев, обеспокоенный слабостью критического отдела «Современника».[775]

Приход Чернышевского оказался весьма кстати.

Уже в первых номерах журнала за 1854 г. Некрасов помещает (пока лишь в «Библиографии», а не «Критике») рецензии на сочинения М. Авдеева, Е. Тур, А. Островского, и эти выступления сразу же обратили на себя внимание. Во второй половине того же года Чернышевскому трижды поручена «Критика», а в следующем году только в трех номерах она подписана не его именем (статьи печатались анонимно, мы имеем в виду факт авторства). С весны 1855 г. библиографический отдел наполнялся почти полностью его трудами. «Нельзя все самому делать, – говорил Некрасов П. Боборыкину. – Надо предоставлять сотрудникам то, в чем они смыслят больше. Я всегда так старался поступать. Вот когда пришел к нам Чернышевский, я и вижу, что ему – книги в руки. И устранился, отдал ему в полное распоряжение все серьезные журнальные отделы».[776] Эти слова записаны за год до смерти Некрасова, и они передают его отношение к Чернышевскому как автору политических обзоров и экономических статей. Однако слова Некрасова применимы и к рассматриваемому периоду биографии Чернышевского, когда 27-летнему автору был поручен один из «серьезных журнальных отделов» – критико-библиографический.

Литературный авторитет «Современника» и заинтересованное участие Некрасова в судьбе начинающего журналиста, несомненно, привлекали Чернышевского. Однако существовала еще одна, едва ли не значительнейшая причина, побудившая его выбрать именно «Современник» – память о Белинском, хранимая в кругу этого журнала. Чернышевский со студенческих лет сознавал себя учеником великого критика-мыслителя, который «Современнику» отдал последние полтора года жизни, и в этом журнале продолжалась деятельность ближайших товарищей Белинского. В годы «мрачного семилетия» его имя стало запретным, но кружок «Современника» продолжал помнить его. В мартовской книжке журнала за 1855 г. Некрасов опубликовал свое стихотворение «Памяти приятеля», имевшее в виду Белинского. Появление этого произведения в печати совпадает по времени с договоренностью Некрасова о постоянном сотрудничестве Чернышевского в его журнале. Факт не из ряда простого совпадения.

Не все из бывших друзей Белинского хранили верность его идеям, имевшим силу и после смерти критика. В «Современнике» начала 1850-х годов появлялись статьи, которые призывали к пересмотру литературно-эстетических взглядов Белинского. Это противодействие его учению могло вызвать колебания Чернышевского в выборе между журналами. Ведь его первые выступления, провозгласившие актуальность критических принципов Белинского, не нашли поддержки у некоторых бывших сторонников великого критика. Только при содействии Некрасова он смог повести решительную борьбу за Белинского, укрепляя и развивая его традиции. «Некрасов – мой благодетель, – писал Чернышевский К. Т. Солдатенкову в 1888 г. – Только благодаря его великому уму, великому благородству души и бестрепетной твердости характера я имел возможность писать, как я писал» (XIV, 793).

Сближение с Некрасовым и переход в «Современник» весной 1855 г. – одно из важнейших событий изучаемого периода жизни Чернышевского. В их отношениях еще будут свои сложности, обусловленные особенностями литературной обстановки в редакции «Современника». Однако принципиальное соглашение об их сотрудничестве уже состоялось, и базировалось оно на сходных идейных убеждениях.

6. Полемика с Дружининым

Основное противодействие, оказанное Чернышевскому в первую пору его сотрудничества в «Современнике», шло от А. В. Дружинина. «Когда я начал писать для „Современника”, – вспоминал Чернышевский, – самым важным и самым деятельным сотрудником его, собственно журнального отдела его, был Дружинин. Этот бойкий журнальный работник любил мальтретировать тех, нападать на кого приходила ему охота; а охота полемизировать была у него чрезвычайно сильная. <…> Я писал так много, что для Дружинина, писавшего быстро и много, не оставалось достаточно места; притом его литературные понятия были слишком различны от моих; и при моем возрастающем влиянии на общий тон журнальных отделов „Современника” Дружинин оказался непригодным для него по образу мыслей», «я вытеснил из него Дружинина» (I, 721).

Исследователями собран и изучен большой историко-литературный материал, конкретизирующий и подтверждающий эти заявления.[777] Однако самая ранняя стадия своеобразного «вытеснения» из журнала молодым критиком-демократом Дружинина, главы тогдашней русской «эстетической» критики, протекавшая в формах скрытой, подспудной полемики, еще недостаточно прояснена. Научно-биографическое исследование позволяет раскрыть содержание слов Чернышевского в их конкретно-биографической соотнесенности и направленности.

Мировоззрение и литературные интересы Дружинина складывались таким образом, что он с недоверием относился к теории искусства Белинского и к его политическим взглядам. В «Письмах Иногороднего подписчика о русской журналистике», печатавшихся в «Современнике» в 1849–1854 гг., а также в ряде других статей этого времени, Дружинин настойчиво, целенаправленно разрушал влияние критики Белинского, требовавшего от литературы служения общественным интересам. Позиция Белинского характеризовалась им как «дидактическая», и ей была противопоставлена теория так называемого «артистического», «чистого» искусства, свободного от сиюминутных политических целей. Политика и искусство, был убежден Дружинин, несовместимы. «Последние полтора года, – писал он в июне 1849 г., имея в виду революционные события на Западе, – были тяжелым временем для любителей изящного во всей Европе. Науки и искусства будто замерли под влиянием политического урагана; посреди общей тревоги перестали появляться создания, для которых нужно спокойствие, спокойствие и спокойствие. „Области изящного предстоит грустная будущность”: так думали и думают все, для кого нет жизни без спокойствия, без тихих радостей, обильно доставляемых искусствами и науками». Вывод: «Всякий гражданский переворот вредно действует на литературу»[778] – Дружинин повторит через год в статье «О современной критике во Франции»: «Политические революции гибелью отражаются в мире искусства и науки». В той же статье, явно намекая на Белинского, он утверждал, что «время нетерпимости и узких теорий прошло безвозвратно».[779]

Годы «мрачного семилетия» способствовали развитию теории «искусства для искусства». В условиях цензурного террора, когда литература «сделалась делом и опасным, и в высшей степени затруднительным»,[780] тезис о самодовлеющем значении искусства получал в известной степени объективное оправдание. Дружинин становится наиболее последовательным защитником этой теории, всегда возникающей, по замечанию Г. В. Плеханова, «на почве безнадежного разлада» художника с окружающей его общественной средой.[781]

Нельзя сказать, чтобы в «Современнике» еще до статей Чернышевского Дружинин совершенно не встретил никакого сопротивления своим идеям. В 1851 г. И. Панаев писал в своих «Заметках Нового поэта о русской журналистике»: «Конечно, если бы редакция «Современника», надев на себя маску Иногороднего подписчика, вздумала бы с его бесцеремонностью и фамильярностью говорить о предметах, заслуживающих серьезного и делового обсуждения, это было бы не совсем ловко, и она могла бы на себя навлечь справедливое негодование людей, уважающих науку и искусство».[782] Наступила размолвка, и Дружинин последующие два года печатал свои «Письма Иногороднего подписчика…» в «Библиотеке для чтения». В дневнике Дружинина этот эпизод расценен как «памятное предательство».[783] Кратковременная ссора в ту пору не оставила, однако, значительного следа в отношениях редакторов журнала к своему деятельному сотруднику. С конца 1851 г. он снова начал печататься в «Современнике», а в 1854 г. были возобновлены в журнале «Письма Иногороднего подписчика…», и Дружинин вновь получил возможность развивать здесь свои взгляды на литературу.

Чернышевский, утверждавший общественную значимость искусства, сразу же определился как противник эстетической концепции Дружинина. Было еще невозможно открытое выступление против «самого важного и самого деятельного» сотрудника «Современника». Но на страницах этого же журнала Чернышевский уже в первых рецензиях, не называя Дружинина, повел решительное наступление на его позиции.

Внимание Чернышевского привлекло противодействие Дружинина «натуральной школе» Белинского. Школа эта, утверждал Иногородний подписчик, не верна действительности, потому что стремится к изображению отрицательных, теневых ее сторон. «Конечно, на свете много дурных людей и много пошлости, – писал он, – но поминутно гоняться за тем и другим, в ущерб утешительным сторонам, не значит ли принимать часть за целое, а ложь за истину?» И критик предлагает «не церемониться» с писателями, «силящимися довести гоголевское направление до его крайних пределов». За «рабское подражание» Гоголю сурово в 1853 г. осуждается Писемский («Комик»), Островский («Бедная невеста»), М. Михайлов («Скромная доля»). «Любителям всего кислого, – заявил Дружинин в том же году, – мы подставим веселость и умение быть счастливыми, труд сильный, но не крикливый, деятельность, приправленную способностью сживаться с жизнью. Для нас останется все утешительное и прекрасное в современной жизни».[784]

Этим эстетическим рекомендациям следовал в своем творчестве М. В. Авдеев. Рецензия Чернышевского на сочинения писателя была в числе первых выступлений критика-демократа против Дружинина. Анализ повести «Ясные дни» служил, по существу, опровержением тезиса о «примирении» искусства с действительностью. Чернышевский критиковал Авдеева за приукрашивание жизни помещиков-тунеядцев. «Идеализируйте их, – обращается он к писателю, имея в виду и дружининские декларации, – если у вас идеализирующий, примиряющий взгляд; и ваше дело будет правдивое, благородное дело, потому что в пошлом и ничтожном человеке будете учить нас любить человека. Но говорить нам: люби в этом человеке все, – нет! Это не дело истины и поэзии: это дело поверхностной, апатической, антипоэтической непроницательности» (II, 218).

Свою мысль критик развил в рецензии на пьесу Островского «Бедность не порок». Выступая против славянофильских увлечений Островского и А. Григорьева, Чернышевский в то же время полемизировал и с Дружининым.[785] Возведение А. Григорьевым смысла пьес драматурга к примирительному идеалу «всеобщей любви»[786] было созвучно дружининскому отрицанию обличительного направления в литературе. Еще в 1852 г., после опубликования «Бедной невесты», Дружинин, сразу же отметивший обличительные тенденции пьесы, осудил «ревностное» подражание Гоголю. Критик предлагал писателю («хоть бы для шутки»!) отклониться от критического направления: «Пусть он даст одному из своих следующих произведений счастливый конец, выведет на сцену нескольких лиц, глядящих на жизнь с светлой, утешительной и разумной точки зрения, пусть он придаст лицам этим несколько благородных и хороших сторон», – только тогда он скажет «новое слово в словесности».[787]

Обозревая творчество драматурга за годы после появления «Бедной невесты», Чернышевский усматривает постепенный отход Островского от принципов «натуральной школы». Усвоение ложной идеи «примирения» с жизнью привело в пьесе «Бедность не порок» к идеализации патриархально-купеческого быта – «приторное прикрашивание того, что не может и не должно быть прикрашиваемо» (II, 240). Как бы припоминая дружининские рекомендации, критик в 1854 г. показывает отрицательное их воздействие на творчество крупного художника.

Полемизировать печатно с Чернышевским Дружинин в 1854 г. не стал, он припомнит о выступлении Чернышевского в своей статье об Островском 1859 г.[788]

Чернышевский спорил с Дружининым и по другому актуальному вопросу русской литературной жизни. Речь идет о проблеме положительного героя.

Дружинин в ранних своих беллетристических произведениях, а затем и в статьях был одним из первых после Белинского, кто подверг критическому разбору типы «лишних людей». Не случайно Белинский встретил сочувственно появление первых повестей Дружинина. Отмечая в «Полиньке Сакс» «незрелость мысли», «преувеличение» («лицо Сакса, немножко идеально»), критик все же посчитал необходимым указать на присутствие в повести «душевной теплоты и верного сознательного понимания действительности». Вторая повесть («Рассказ Алексея Дмитрича») «подтверждает мнение о самостоятельности таланта автора».[789]

Разумеется, главные действующие лица этих повестей были далеки от идеала положительного героя в понимании Белинского. Но дружининские персонажи были положительно расценены им как пример людей, нашедших деловое место в жизни, презирающих рефлексию и разочарованность как норму поведения, характерную для «лишних».

Эту линию Дружинин продолжил в своих критических статьях. По поводу «Дневника лишнего человека» Тургенева он писал: «Мы в последнее время так уже привыкли к психологическим развитиям, к рассказам «темных», «праздных», «лишних» людей, к запискам мечтателей и ипохондриков, мы так часто, с разными, более или менее искусными нувеллистами, заглядывали в душу героев больных, робких, загнанных, огорченных, вялых, что наши потребности совершенно изменились. Мы не хотим тоски, не желаем произведений, основанных на болезненном настроении духа…» Критику «лишних людей» Дружинин, однако, направляет совершенно в иное, сравнительно с Белинским, русло. Для Дружинина положительный герой не обличитель, а «утешитель». И главную причину «мелочности», в которую впала литература «за последние пять или шесть лет», он видит в преобладании «сатирического элемента». Образцом «истинного» литературного развития он называет английскую словесность, в частности произведения Диккенса, «предназначенные для того, чтобы разливать вокруг себя счастье, веселье и добрые помыслы».[790]

Особого разговора заслуживает отзыв Дружинина о повести Авдеева «Варинька» – первой части романа «Тамарин», опубликованной в «Современнике» в 1849 г. Отмечая влияние «Героя нашего времени» на «Вариньку», критик указывал автору, что в Печорине тот «подметил самую бедную его сторону или, лучше сказать, не ту сторону, с которой создание Лермонтова глубоко и замечательно»; «Печорин, которого близорукие читатели и может быть сам Лермонтов готовы, – пишет Дружинин, – признать демоном, не заключает в себе ничего демонического, мощного, особенно увлекательного». Между тем Авдеев пытается олицетворить в своем Тамарине «фальшивую грандиозность» Печорина, не самую болезнь, а лишь внешние его притязания на величие. Критик предлагает писателю вывести героя из «замкнутого круга привычных отношений», столкнуть его с «высшим организмом» или с человеком, равным ему по «характеру, уму, гордости», чтобы сорвать с Тамарина «маску избитого разочарования».[791]

Мнение Дружинина оказало решающее влияние на Авдеева, который закончил работу над романом к 1853 г. В авторском предисловии к отдельному изданию своего произведения Авдеев сообщал о намерении переосмыслить роль «лишних людей» типа Печорина. Романист утверждает, что «Лермонтов увлекся своим героем и поставил его в каком-то поэтическом полусвете, который придал ему ложную грандиозность». Большинство обоготворило Печорина «и вместо того, чтобы увидать в нем образец своих недостатков, стало рядиться в него, стало ему подражать». «Показать обществу и человеку, как они обманывались, и показать разоблачение этого обмана» – в этом автор видел свою главную задачу.[792]

Цитируя это предисловие в рецензии на сочинения Авдеева, Чернышевский указал, что такой замысел Авдеев попытался осуществить лишь в последней из повестей, вошедших в роман, – в «Иванове», написанной два года спустя после «Вариньки». За это время, замечает Чернышевский, автор мог «измениться и изменить взгляд на своего героя», «мог – при помощи критики – разочароваться в Тамарине и позабыть, что был им прежде очарован» (II, 211). Действительно, Авдеев вводит в последнюю повесть романа человека иного сравнительно с Тамариным склада характера и воззрения на жизнь. Таким здесь показан Иванов, «перед которым окончательно стушевывается Тамарин». Но отсутствие самостоятельности в таланте, утверждает Чернышевский, все время имея в виду прежние советы Дружинина Авдееву, повело писателя по уже проторенному пути: Иванов есть точная копия Сакса. Он такой же «энергический защитник правды на поприще служебной деятельности, бесстрашно, неутомимо борется с лицеприятием и т. д., так же спокойно и возвышенно говорит, так же ставит правду и дело выше личного счастья и любви…» Такие герои, как Сакс-Иванов, поясняет Чернышевский своей иронической характеристикой, принадлежат прошлому русской жизни и не могут называться людьми «нового направления». «Мы еще не читали его произведений, – пишет критик об Авдееве, – в которых отразилась бы своя, не избитая и не отсталая мысль». Только в том случае он сможет «дать нам свое и такое, что действительно принадлежало бы современной жизни по развитию мысли <…> если серьезно подумает о том, какие люди, с какими понятиями о жизни истинно современные люди, истинно современные писатели» (II, 215, 221).

Полемизируя с Дружининым и Авдеевым, Чернышевский по-своему ставит проблему деятеля, героя нового типа, уже нарождающегося в жизни и могущего стать в литературе положительным художественным образом. Но во весь голос об этом будет сказано позже, когда критика «лишних людей» выйдет за рамки только литературной полемики.

Отсталыми, не отвечающими требованиям современного развития литературы Чернышевский посчитал не только литературно-эстетические позиции Дружинина, но и самую форму его выступлений.

Жанр дружининских статей в 1849–1854 гг. – это преимущественно ежемесячные фельетонные обзоры в виде «Писем Иногороднего подписчика о русской журналистике». Вспоминая эти тяжелые для литературы годы, Некрасов писал о полных «блеска, живости, занимательности» фельетонах Дружинина, «которые во всей журналистике того времени одни только носили на себе печать жизни».[793] Несомненно, цензурные обстоятельства оказали свое влияние на развитие именно такой формы критических обозрений. Но знаменательно, что фельетону, во многом обязанному своим развитием Дружинину, критик поручает особые функции, согласующиеся с его эстетическими воззрениями, противопоставленными Белинскому. «Фельетонная манера изложения», по мысли Дружинина, дает возможность избавиться от двух основных недостатков, особенно характерных для «критики 40-х годов», т. е. критики Белинского: малой начитанности и увлечения полемикой. Вместо этой критики, породившей «вредную» для литературы «нетерпимость мнений» и «исключительную» приверженность к теоретическим построениям, он предлагает чтение, переводы, компиляции – «полезный и правильный» труд. «Снисходительность», «беспристрастность» оценок провозглашаются основным критическим методом.[794] Столь отчетливое неприятие и отрицание принципов Белинского не могло не вызвать отпора со стороны Чернышевского, последователя идей Белинского.

Летом 1854 г. после отъезда Дружинина из Петербурга в редакции «Современника» создалась для молодого критика наиболее благоприятная обстановка. Некрасов поручает Чернышевскому ответственные выступления, и деятельность его в журнале заметно активизируется. Одна за другой появляются статьи, нанесшие сильные удары по «фельетонной критике».

В рецензии на сочинения А. Погорельского Чернышевский, не называя имен, противопоставляет «фельетонной» критике, «лицеприятной» и нетребовательной, критику Белинского, которая была «требовательна, разборчива, смела, строга», «серьезна», «современна» (II, 382). В следующей статье – «Об искренности в критике» – он выразился еще более определенно: «Русская критика не должна быть похожа на щепетильную, тонкую, уклончивую и пустую критику французских фельетонистов» (II, 255). При этом имелись с виду не только «Письма…» Дружинина, но и «Заметки Нового поэта о русской журналистике» (И. И. Панаева), летом 1850 г. подменившего Иногороднего подписчика в «Современнике», однако точно так же, хотя и с оговорками, ориентировавшегося на фельетонизм Жюля Жанена. Главу французских фельетонистов Жюля Жанена, превознесенного Дружининым и какое-то время Панаевым, Чернышевский назвал в одной из следующих рецензий «жалким писателем», а его фельетоны верхом «изысканности и надутости». При этом критик подчеркнул все еще продолжающееся «довольно значительное влияние» Жюля Жанена на русскую литературу, «отчасти непосредственное, отчасти через многочисленных своих подражателей» (II, 271). К этим оценкам был вынужден присоединиться и Панаев.[795] Возобновление «Писем Иногороднего подписчика…» к приезду Дружинина оказалось невозможным.

Суждения Чернышевского, шедшие вразрез с прежними высказываниями Дружинина в «Современнике», немедленно обратили на себя внимание постоянного оппонента журнала – «Отечественных записок». Комментируя статью «Об искренности в критике», журнал Краевского писал: «Новый поэт в своих „Заметках” всегда требовал снисходительности к мнениям других и хорошего тона, соответствующего беседе порядочного общества. Иногородний подписчик всегда и во всем старался отыскать что-нибудь хорошее, предполагая, что критика скорее достигает своей цели похвалой, нежели жестким и нецеремонным осуждением». Журнал обращался к автору статьи «Об искренности в критике» с предупреждением: «Вам придется вступить в борьбу с Новым поэтом „Современника”, который несколько лет сряду защищал критику французских фельетонистов, старался ей подражать во всех своих „Заметках” и, вместе с Иногородним подписчиком, провозгласил: „Да здравствует фельетон и новая фельетонная литература на Руси; да погибнет всякая строгая и серьезная критика!”».[796] Нужно признать, что «Отечественные записки» явно передергивали, замалчивая критическое отношение и Дружинина, и Панаева к некоторым сторонам фельетона, их попытку создать новую фельетонную критику, отличную от французского фельетона. Журнал А. А. Краевского не упустил случая принизить значение фельетонных обозрений Дружинина, используя идущие от Чернышевского характеристики. Предложенные Чернышевским оценки между тем также страдали односторонностью, в них не учитывались попытки автора «Писем…» отделить фельетон от «строгой» критики, время для которой, по мнению Иногороднего подписчика, еще не пришло, но необходимость которой он хорошо понимал. «Фельетонная манера изложения, – писал он еще в начале 1852 г., – будет нравиться до тех пор, пока не настанет время строгой критики».[797]

Развивая мысль о важности в настоящее время общественного значения литературы и литературной критики, Чернышевский ушел от объективной оценки фельетонного творчества Дружинина, тем не менее справедливо опровергая его идеологию. В недавнем прошлом беллетрист, с первых же произведений занявший видное место в русской прозе своего времени, Дружинин блестяще владел словом, и его фельетонные обозрения русской журналистики, предоставляя читателям возможность знакомиться с картиной современной литературной жизни, выделялись искусством и оригинальностью изложения, богатством стилистической, языковой выразительности. Составленные в жанре фельетона «Письма Иногороднего подписчика…» заняли заметное место в истории отечественной журналистики и литературной критики.[798]

В тогдашнюю пору полемики с Дружининым Некрасов в формирующемся общественно-литературном идейном противостоянии поддержал Чернышевского, объявляя в журнале программу «Современника» на 1855 г.: «Не раз печатно сожалели мы об упадке нашей критики вообще и не думали делать исключений в пользу «Современника», но старались по возможности улучшить в нем критический отдел». И далее: «Мы намерены идти тем же путем и на будущее время, заботясь, по крайней мере, если трудно достигнуть большего, об искренности суждений, так как мы убеждены, что лицеприятие, так называемые отношения и тому подобные чуждые литературе примеси довели нашу критику до поразительной бесцветности и сделали ее ни в коем случае не полезной и, вероятно, очень скучной для читателей».[799]

Журнальная программа явилась, по существу, публичным отказом редакции от «фельетонной» критики Дружинина. Дружинин понимал, что изменением отношения к себе он во многом «обязан» Чернышевскому, о чем заявил в письме к Боткину от 23 июля 1855 г.: «…Еще за год назад я говорил в редакции, что этот халдей явно гнет к тому, чтоб перессорить журнал со всеми сотрудниками».[800]

Как только Дружинин увидел, что «ему, – писал Чернышевский в воспоминаниях, – надо вовсе удалиться из „Современника”, он предложил свое сотрудничество Краевскому и был принят с распростертыми объятиями» (I, 721). События, о которых сообщается здесь, следует отнести к концу 1854 – началу 1855 г.: в «Отечественных записках» и «Санкт-Петербургских ведомостях» Дружинин начинает сотрудничать именно в это время. В «Современнике» его сочинения появятся лишь в конце 1855 г., а еще через год навсегда исчезнут со страниц журнала. Таким образом, Дружинин вовсе не «самоустранился»,[801] а был вынужден уступить позиции в журнале. Фельетонам, которые Дружинин начал печатать в «Санкт-Петербургских ведомостях», он в полемике с оппонентами по-прежнему отводит важную роль, однако несколько переориентируя (и не без основания) их назначение. «…Мне кажется (и я это выскажу при случае), – записывает он в дневнике под 19 января 1855 г., – что роль фельетона в нашей словесности и вообще для русского языка не так пуста, как о том думают. Фельетон должен окончательно сблизить речь разговорную с писаною речью и, может быть, со временем сделает возможным то, что нам давно надобно – разговор на русском языке в обществе».[802]

Дружинину пришлось уступить Чернышевскому в «Современнике», но, как свидетельствуют последующие события, он предпринял энергичные попытки поколебать положение своего соперника в журнале. С этой целью им использована не только литературная полемика. Он решил восстановить против Чернышевского литераторов, имевших влияние на редакторов «Современника», и тем самым создать вокруг набирающего силу критика обстановку нетерпимости и постоянного противодействия.

Ближайшим поводом послужила небольшая рецензия Чернышевского «Новые повести. Рассказы для детей. М., 1854». Принято считать, что это была рецензия на «несуществующую книгу».[803] Между тем такая книга существовала. Ее полное название: «Новые повести, заимствованные из общественной и частной жизни разных народов. Рассказы для детей. Перевод с французского. Москва. В типографии Т. Т. Волкова и комп. 1854». Рецензент «Отечественных записок» (им, между прочим, вполне мог быть Чернышевский) писал о ней: «Тут всего 11-ть повестей. В одной из них „Отчаяние” доказывается, что самоубийство – великий грех; в другой, „Башня”, – что нехорошо заниматься разбоем; в третьей – что воровство может открыться; в четвертой – что не должно верить какому-то реполову (?) и т. п. Почтенные родители! Если вы замечаете в своих малютках наклонность к самоубийству, грабежу и т. п. „шалостям”, если они – что всего ужаснее – начинают верить реполову: дайте им поскорее в руки эти „новые повести”, переведенные с французского».[804]

Рецензия Чернышевского в «Современнике» имела форму пародийного рассказа, в котором главная действующая роль отведена детям от восьми до 13 лет. В благодарность за детскую книгу, с которой их познакомила тетушка, они за полтора часа сочинили для взрослых повести, тут же прочтенные при гостях. Сюжеты «повестей» обыгрывали положения и ситуации, встречавшиеся в художественных произведениях М. Авдеева, Е. Тур, Ольги Н. (С. В. Энгельгардт), А. Потехина. Обсуждение сочинений гостями напоминало литературно-критические высказывания Дружинина, Анненкова, Дудышкина и критиков «Москвитянина». Например, рассказ девятилетнего Вани «Старый воробей» под стать роману Авдеева «Тамарин». «Вот истинный герой нашего времени, разоблаченный от фальшивой лермонтовской драпировки», – решили некоторые из ценителей (II, 658–659). Мысль о таком «герое» принадлежала Дружинину, рабским подражателем которого и выступил Авдеев, как это было показано Чернышевским в рецензии 1854 г. «Роман и повести М. Авдеева». Необходимость в напоминании прежней «современниковской» оценки творчества этого писателя диктовалась тем, что Авдеева взяли под защиту «Отечественные записки». Запоздалая рецензия здесь на двухтомник 1853 г. целиком направлена против «строгого критика», потребовавшего от писателя идейности – намек на отзыв Чернышевского весьма прозрачен. Рецензент «Отечественных записок» (вероятно, С. Дудышкин) писал, что «талант г. Авдеева давно не подлежит ни малейшему сомнению и публика любит этот талант. Нам, – прибавлял критик, – остается пожелать, чтоб таких талантов было побольше в русской литературе».[805] Один из обсуждавших повесть Вани «попробовал было заявить, что в ней присутствует мысль, а „мысль есть душа произведения”, как двадцать голосов закричали: „а художественность? она главное. Вы забываете художественность; мысль без художественности ничего не значит”» (II, 659). Пародируемое Чернышевским высказывание обычно соотносят со статьей Анненкова «О мысли в произведениях изящной словесности».[806] Однако Чернышевским приняты во внимание не только суждения Анненкова. Так, сотрудник «Отечественных записок» упрекал посягнувшего на Авдеева «строгого критика» в отрицании художественности: не так-то просто сладить-де «мысль», «умную идею» с «действиями, с рассказами, с характерами».[807] Чернышевским эти истины вовсе не опротестовываются. Он лишь указывает, что «мысль», о которой так хлопочут критики, обыкновенно «чрезвычайно пустовата, так что обращать внимание на ее присутствие или ее отсутствие решительно не стоит» (II, 659). В своей рецензии Чернышевский говорит о пустоте и ничтожности содержания многих произведений текущей русской словесности, не стоящих сколько-нибудь серьезного критического разбора.

В кругу «Современника» это выступление произвело значительное действие. Очевидец событий вспоминал: «Некрасов не воспротивился шутливой рецензии детской книжки: он не был так малодушен, чтобы восстать против нее (сущность ее, отделенную от шутки, он мог вполне понять и с ней соглашаться), – зато в кругу старых друзей его начали считать изменником».[808]

Особенно возмутились Дружинин и Григорович. Иронические замечания Чернышевского в адрес современных простонародных рассказов, составлявших главное содержание творчества Григоровича, могли быть приняты писателем на свой счет, хотя трудно в приведенном Чернышевским рассказе (см.: II, 659–661) увидеть аллюзии на его произведения. Желая посчитаться с Чернышевским, его оппоненты избрали, однако, иное, чем Чернышевский, средство и свели литературную полемику в русло личных оскорблений. Речь идет о сочиненном для домашнего спектакля фарсе, несколько позже напечатанном в «Библиотеке для чтения» под названием «Школа гостеприимства».

История создания пьесы такова. 12 мая 1855 г. к Тургеневу в его родовое имение Спасское-Лутовиново приехали погостить Дружинин, Григорович и Боткин. Однажды Боткин «стал язвить Тургенева, уверяя, что привычка его усиливать всегда краски против того, что есть в действительности, часто ставит его в комическое положение. Слово за словом, пришли к заключению, что такая слабость легко приводит к последствиям, которые могли бы служить отличным мотивом для сценического представления. Я, – вспоминал Григорович, – предложил присесть сейчас и набросал план пьесы; мысль была единогласно одобрена, и Тургенев сел записывать; мы между тем, кто лежа на диване, кто расхаживая по комнате, старались, перебивая друг друга, развивать сюжет, придумывать действующих лиц и забавные между ними столкновения. Кавардак вышел порядочный. Но на другой день, после исправлений и окончательной редакции, вышел фарс настолько смешной и складный, что тут же решено было разыграть его между собой». По сюжету добряк-помещик усиленно приглашает знакомых и полузнакомых к себе в деревню, в которой сам, однако, давно не был. Приехав на место, помещик обнаруживает полное запустение и беспорядок, но гости уже съезжаются, между ними начинается перебранка, и хозяин падает в обморок при виде трех тарантасов с новыми гостями. Тургенев вызвался играть помещика, Боткин некоего ворчливого статского советника, «Дружинин должен был играть роль желчного литератора; мне, – писал Григорович, – предоставлена была роль врага Дружинина, преследующего его всюду и на этот раз решившегося с ним покончить».[809]

Отдельные важные подробности, в том числе касающиеся Чернышевского, сообщает дневник Дружинина. 15 мая: «Григорович и Тургенев задумывают пиесу для домашнего театра. Приготовления». 16 мая: «Пиеса набрасывается и почти оканчивается. Разбор ролей». 17 мая: «Раздача ролей». 19 мая: «Первая репетиция пиесы. Боткин великолепен. Колбасин плох» (у Тургенева в ту пору жил Е. Я. Колбасин). 20 мая: «Роспись ролей, добавки к роли моей. Театр и декорации устроиваются. Репетиции идут, пиеса двигается стройно, но Колбасин все портит. Роль (дублером) дают Дельвигу для состязания артистов» (А. А. Дельвиг – сосед Тургенева). 21–25 мая: «Пахнущий клопами. <…> Театр наш волнует умы соседей».[810]

Итак, пьеса – результат коллективного творчества, но инициаторами ее выступили Григорович и Тургенев. Чернышевский вовсе не был первопричиной возникновения фарса. Как действующее лицо он был введен в пьесу позднее в качестве «желчного литератора», которому была придумана барски-презрительная кличка «пахнущий клопами». Можно утверждать, что именно Дружинину принадлежала инициатива создания этой роли, и она им тщательно разрабатывалась. Из дневниковой записи нельзя установить, кто участвовал в «добавках» к роли. Но коль скоро Дружинин сам ее играл, а по ходу действия с ним более других был связан Григорович, исполнявший роль «врага Дружинина», то естественно думать, что эти «добавки» сочинялись ими обоими.[811] Тургенев и Боткин не имели, вероятно, к этому отношения. Так, Тургенев в письме от 17 июня 1855 г. к Я. П. Полонскому назвал пьесу «глупейшим фарсом»,[812] подразумевая, скорее всего, ее полемические излишества. Боткин в 1855 г. не воспринимал творчество Чернышевского до такой степени отрицательно, чтобы участвовать в создании карикатуры на него. «Я тогда пользовался благосклонным покровительством г. Тургенева и г. Боткина», – писал позднее Чернышевский, имея в виду 1855–1856 гг. (X, 118). Грубые выпады против него по большей части принадлежали, следовательно, Дружинину и Григоровичу.

1 июня гости покинули Спасское-Лутовиново, и Григорович отправился в имение Дружинина Мариинское. Воспользовавшись рукописью лутовиновской пьесы, которую Дружинин привез с собой, Григорович сочинил здесь рассказ «Школа гостеприимства»,[813] его и напечатали в «Библиотеке для чтения».

Рассказ почти повторяет переданные в воспоминаниях Григоровича подробности пьесы. Чернышевский здесь выведен под именем Чернушкина, появляется он в четвертой главе «Личные враги». «Наружность его, – пишет автор, – была не совсем приятная. <…> Нравственные качества Чернушкина отпечатывались на лице его: ясно, что эти узенькие бледные губы, приплюснутое и как бы скомканное лицо, покрытое веснушками, рыжие жесткие волосы, взбитые на левом виске, – ясно, что это все не могло принадлежать доброму человеку; но во всем этом проглядывала еще какая-то наглая самоуверенность, которая не столько светилась в его кротовых глазах, смотревших как-то вбок, сколько обозначалась в общем выражении его физиономии. Наружность его так поражала своею ядовитостью, что, основываясь на ней, только один редактор пригласил его писать критику в своем журнале; редактор особенно также рассчитывал на то, что Чернушкин страдал болью в печени и подвержен был желчным припадкам; но расчеты редактора оказались неосновательными: после первого же опыта Чернушкин обнаружился совершенно бездарным и ему отказали наотрез; этим и кончилось его поприще; из журнального мира он вынес только название „господина, пахнущего пережженным ромом”. К этому прибавлено, что он падок на даровые обеды, любит посплетничать, трусоват, не признает литераторов, потому что ни в одном не нашел серьезных дельных заложений; пораженный отсутствием этих заложений в литераторах, он написал статью „О необходимости серьезных заложений в бельлетристических писателях”; но литераторы, по легкости ума своего, ничего не поняли и вместо пользы статья принесла тот результат, что литераторы стали его бояться»; о литературе собственно выразился он еще презрительнее. Чернушкин, которому следовало бы лучше называться Рыжуткиным, – начал, сказав: „вряд ли даже стоит говорить о ней!” (никто между тем не просил его начинать), и кончил, сравнив очень остроумно литературу с чашкою кофе после обеда».[814]

Сочинение Григоровича носило явно пасквильный характер, и сам автор очень скоро понял, что клеветнические, оскорбительные нападки не делают чести никому, тем более писателю известному. Он просит Некрасова «не упоминать» в «Современнике» о «Школе гостеприимства» – «до того казалась она мне мерзкою; спросите у Дружинина, как за нее пугался и как в ней сомневался».[815] Слова о Дружинине характерны: Григорович как бы указывает на того, кто настоял на опубликовании.

Обнародование «Школы гостеприимства» вызвало отрицательную реакцию даже в недружественном Чернышевскому кругу. С. Дудышкин назвал рассказ «пустым», «пошлым». «…Тяжело видеть писателя не на своем месте, не в своей сфере», – писал он.[816]

Нападки на Чернышевского признал «вовсе не основательными» Боткин, «из всего, что он пишет, виден честный человек», – сообщал он свое мнение Некрасову в письме от 22 сентября 1855 г.[817] Некрасов, основываясь на пересказах содержания пьесы (до опубликования «Школы гостеприимства»), назвал ее «веселым вздором».[818] После напечатания рассказа он, пытаясь смягчить выпады автора, придерживался той же оценки. В октябрьских «Заметках о журналах» Некрасов упомянул о «беззаботном добродушном смехе», «добродушном комизме» повествования; «читатели, уважающие в г. Григоровиче даровитого автора народных повестей и романов, так серьезно и благородно понимающего свою задачу и так прекрасно служащего ей, в авторе „Школы гостеприимства” полюбят веселого, беззаботного рассказчика, по-видимому, думающего об одном: чтоб насмешить их и самому посмеяться вместе с ними». В то же время Некрасов «оставляет в стороне» вопрос о том, «в какой степени можно вносить свои симпатии в литературные произведения?» Эта черта производит «неприятное впечатление».[819] Стремление редактора снять напряжение, привнесенное рассказом Григоровича, притушить возникшие раздоры между сотрудниками было одобрено, например, Боткиным: «Обзор журналов отличный – тон его превосходен. Ах, если б в этом выдержать до нового года!»[820]

Однако «Школе гостеприимства» суждена была как бы вторая публикация – в начале 1856 г. на домашнем театре архитектора А. И. Штакеншнейдера. Некоторое время что-то удерживало Дружинина, он, по позднему свидетельству Григоровича, согласился передать хранившуюся у него рукопись лутовиновской пьесы только после неотвязчивых просьб.[821] О колебаниях Дружинина сказано и в дневнике дочери архитектора Е. А. Штакеншнейдер, но история с рукописью передана ею иначе. 1 февраля она пишет о пьесе как о никогда не печатавшейся, «да и списка ее, кажется, т. е. цельной рукописи, не существует». Тургенев, Дружинин и Григорович «должны сами ее восстановить в целости». 2 февраля записано, что Григорович уехал, Тургенев отказался играть в пьесе, Дружинин также поначалу отказывался, но затем, «приехав от нас домой, он тотчас же сел и в продолжение ночи всю написал ее вновь, почти на память, потому что и черновой целой у них не было, а были только отрывки».[822] В дневнике Дружинина сохранилась запись под 29 января: «Утром набрасывал на память „Школу гостеприимства”».[823] Следовательно, в известной мере это была новая рукопись, выполненная Дружининым, по крайней мере, ее новая редакция.

Пьеса была поставлена по настоянию Л. П. Шелгуновой. После спектакля, состоявшегося 7 февраля, Е. А. Штакеншнейдер записала, что «выбор пьесы был не совсем удачен», «Тургенев уехал в половине пьесы, и за ним и Дружинин, – оба переконфуженные», «вышла какая-то балаганщина».[824] По словам Тургенева, пьеса «произвела скандал и позор – половина зрителей с омерзением разбежалась – я спрятался и удрал, – писал он Боткину, – а Дружинин стоял среди публики, как утес среди волн. Григорович, который все еще тут витает, совсем не явился. Лучше всего было то, что эту чепуху приписывали мне. Я пережил трудные минуты – да и можно ли было вытащить на свет божий этот фарс, годный только в каникулярные дни в степной деревне?»[825] «Неуместная шутка Дружинина, – свидетельствовал Григорович, – не прошла ему даром. Тургенев отплатил ему следующею эпиграммою:

Дружинин корчит европейца, —

Как ошибается, бедняк!

Он труп российского гвардейца,

Одетый в английский пиджак».[826]

Об откликах Чернышевского на «Школу гостеприимства» мы знаем не много. Известно лишь его письмо к А. А. Суворову от 30 ноября 1862 г., где, опровергая распространявшиеся о нем в разное время слухи, Чернышевский вспоминал: «…Я в ней выведен под именем Черневского, которому даны мои ухватки и ужимки, мои поговорки, мой голос, все; это лицо, – то есть я, – выставлено гастрономом и кутилой, напрашивающимся на чужие богатые обеды. Я не напрашиваюсь на изящные обеды уже и по одному тому, что встаю из-за них голодный: я не ем почти ни одного блюда французской кухни; а вина не люблю просто потому, что не люблю» (XIV, 462).

Григорович, познакомившись с Чернышевским ближе, «пожалел, что написал эту повесть».[827] Раскаяние писателя сгладило возникшую было остроту в отношениях. По крайней мере, в печати Чернышевский в ту пору отзывался о Григоровиче только положительно (подробнее об этом будет сказано ниже). К тому же Чернышевский знал, что идейным вдохновителем пасквиля был Дружинин, примирение с которым состояться никогда не могло.

В 1855 г. Дружинин заметно активизировался. Наибольший успех приобрели его статьи о Пушкине, опубликованные весной в «Библиотеке для чтения».

В начале июня статьи читает Боткин, затем он пересылает их Тургеневу, «с нетерпением» ожидая мнения.[828] «Статью о Пушкине, – писал в ответ Тургенев, – я прочел – с великим наслаждением. Благородно, тепло, дельно и верно. Это лучшая вещь, написанная Дружининым».[829] В июле статья прочитана Некрасовым – по настоянию Боткина же, у которого Некрасов гостил на даче. 6 августа Некрасов пишет Дружинину о его статьях: «Они достойны человека, о котором писаны; они были бы прекрасны и заметны даже и в лучшую эпоху русской критики, чем теперешняя. В них виден не только знаток и мастер дела, но и благородно мыслящий человек – качество, столь редкое в теперешних авторах, то есть в их писаниях. Я ужасно жалел, что эти статьи не попали в „Современник”, – они могли бы быть в нем и при статьях Чернышевского, которые перед ними, правда, сильно потускнели бы».[830] Некрасов имел в виду статьи Чернышевского «Сочинения Пушкина», печатавшиеся в «Современнике» (№ 2, 3, 7, 8).

Обе работы – и Чернышевского, и Дружинина – имели один источник: новое издание сочинений поэта, осуществленное П. В. Анненковым. Труд издателя оценен обоими критиками чрезвычайно высоко, хотя характеристика творчества автора «Евгения Онегина» была различной. Однако расхождения эти, полагал Некрасов, такого порядка, что статьи могли бы соседствовать под одной журнальной обложкой. Слова Некрасова нуждаются в особом комментарии, поскольку таили для Чернышевского значительные последствия. Дело в том, что в письме к Дружинину, цитированном выше, Некрасов, поднял вопрос о возвращении Дружинина в «Современник». «Мне, Дружинин, – писал он, – весьма хочется возобновить Ваше постоянное участие в „Современнике”, о чем поговорим, надеюсь, лично; для этого лучше всего, я думаю, воротиться нам к системе условий 1849 и 50 годов: то есть ежемесячно Вы будете получать определенную сумму, а расчет в конце года. В начале года также можно Вам часть изрядную вручить вперед. Примите это к сведению, и, ежели с своей стороны не имеете ничего против этого, то считайте это дело верным, ибо оно вполне зависит от меня». В ту пору, когда Некрасов отправлял письмо, в Москве находился и Панаев, поэтому приглашение Дружинина в «Современник» следует рассматривать как согласованное действие редакторов журнала: «Перед Вашими статьями обе половинки дверей „Совр<еменника>” открываются», – писал Панаев Дружинину 28 августа 1855 г.[831]

Разумеется, Дружинин готов был принять сделанное ему предложение. «Я вполне и радостно, – извещал он Некрасова 19 августа, – соглашаюсь на все ваши условия относительно критических работ в „Совр<еменнике>”, но на письме положительно ничего решить нельзя, и так как с 15 будущего месяца я буду в Петербурге, то мы и побеседуем фундаментально о том, как и что работать».[832] Вероятно, именно с этими событиями следует соотнести запись Дружинина в дневнике от 25 августа 1855 г.: «Сомнения мои и колебания разрушились при получении двойной почты из Петербурга. Духом я спокоен и светел, работы идут добропорядочно».[833] Почта была из Москвы, но от петербургских редакторов, поэтому упоминание Петербурга можно счесть вполне понятной оговоркой.

Чтобы уяснить решение Некрасова, допускавшего возможность совместной работы Чернышевского и Дружинина в своем журнале, необходимо, прежде всего, установить, в каких условиях оно было принято.

Два летних месяца в июне – августе 1855 г. Некрасов находился в Москве и на даче в Петровском парке, где он часто виделся с Боткиным, в ту пору заинтересованно входившим в круг журнальных забот Некрасова. Возможно, именно в беседах с Боткиным оговорена мысль заменить фельетоны Панаева «Заметки Нового поэта о русской журналистике» «Заметками о журналах», введенными с августовской книжки «Современника» с переменой автора. Конечно, имели значение удары Чернышевского по «фельетонной» критике, но одно дело принимать критические замечания в ее адрес, другое – осуществить замену организационно, тем более, что реорганизация касалась деятельности одного из редакторов. В составлении первого журнального обзора в «Современнике» участвовал Боткин. Самое активное сотрудничество Боткина в журнале Некрасова приходится как раз на 1855–1856 гг. Помимо авторской поддержки, Боткин оказал «Современнику» в 1855 г. значительную материальную помощь, выдав Некрасову две тысячи рублей серебром. «Он принял кровное участие в неблестящем положении наших дел в нынешнем году – и помог нам и словом и делом», – писал Некрасов Дружинину в августе 1855 г.[834] Ясно, что Некрасов должен был считаться с человеком, так обеспокоенным судьбой журнала. Совет вернуть Дружинина дан был Некрасову, по всей вероятности, Боткиным.

В июне того же года в Москве у Василия Петровича Боткина гостил и Дружинин. 12 июня в его дневнике записано: «Утром является Некрасов. Полезные толки о журнальном деле…»[835] Следовательно, разговоры с Некрасовым о неудовлетворительно (с точки зрения Боткина и Дружинина) ведущейся критике в «Современнике» начат был сразу же по приезде редактора в Москву. При этом Некрасов признал какие-то аргументы оппонентов Чернышевского, иначе Дружинин не написал бы, что толки были «полезными». О том же Дружинин сообщил Тургеневу – дважды, в письмах от 27 июня и 28 июля 1855 г.: вместе с Боткиным «мимоходом внушали Некрасову разные полезные истины насчет „Современника”, принимаемые им весьма дружелюбно», «в Москве мы с Васинькой говорили Некрасову о пахнущем клопами, о журнальных делах вообще».[836]

Должно быть рассмотрено еще одно обстоятельство, долженствующее пролить свет на действия Некрасова в августе 1855 г. Подчеркиваем, что к Чернышевскому это имело самое прямое отношение. Накануне поездки Дружинина, Григоровича и Боткина в Спасское-Лутовиново Дружинин записал в дневнике 11 мая: «Первая мысль о Пантеоне». На следующий день: «Пантеон принимает величавые размеры». И еще через день, когда все трое уже приехали в Спасское: «Тургенева посвящают в тайны Пантеона». 19 мая: «Точим языки по поводу друзей и Пантеона».[837] Напрашивается предположение, что Дружинин, вытесненный из «Современника» Чернышевским, задумал для оказания противодействия новой критике приобрести в свои руки журнал «Пантеон», дела которого шли в то время чрезвычайно плохо. «Пантеон» не пользовался популярностью ни в читательской, ни в писательской среде. «Москвитянин» еще в 1854 г. писал о «Пантеоне»: в нем «не было и нет того, что называется направлением», «не было и нет того, что называется вкусом в выборе статей по изящной словесности», «нет единого сознания своей литературной цели».[838] «Библиотека для чтения» отмечала, например, в начале 1855 г., что «Пантеон» проиграл, отказавшись от своей привычной роли быть поставщиком театральных новостей и назвавшись литературно-художественным журналом. Этим новым требованиям «Пантеон» не соответствует, он «потерял свою оригинальность».[839] «У нас теперь, – писал Некрасов в октябре 1855 г., – четыре литературные журнала (некоторые насчитывают даже менее четырех)».[840] Подразумевались «Современник», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения» и «Москвитянин». «Пантеон» вообще не принимался во внимание. Действительно, в 1856 г. редактор «Пантеона» Ф. А. Кони вынужден был прекратить издание. В ноябре 1856 г. Чернышевский писал Некрасову об «умирающем или умершем „Пантеоне”» (XIV, 328–329). Редакторство в «Пантеоне» Дружинин, разумеется, хотел обеспечить сотрудничеством в журнале своих друзей, а поддержкой Боткина, Григоровича и Тургенева он, вероятно, сумел заручиться. Некрасов мог узнать (или догадаться) о плане, грозившем оттоком важнейших творческих сил от «Современника», который и без того переживал в 1855 г. значительные материальные затруднения. Предложение Дружинину нейтрализовало бы попытку создать «Современнику» сильную конкуренцию.

Конечно, было бы ошибкою полагать, будто бы Некрасовым руководили только издательско-дипломатические соображения. Существенное значение имело впечатление, произведенное на него статьями Дружинина о Пушкине. Высокая оценка этих статей была вполне искренней и отражала некоторые из представлений Некрасова о творчестве великого поэта.

Некрасов не мог не разделять высказанное Дружининым убеждение в серьезной важности Пушкина для современной литературы: «Влияние поэта, которым так справедливо гордится наше отечество, не угасло». Могли быть особо отмечены слова критика о «бездне любви, поэтической гордости, страсти к искусству, уважении к труду»,[841] высоко оценена проза Пушкина. Критик справедливо полагал, говоря о «Повестях Белкина», что «влияние, ими произведенное, отчасти отразилось чуть ли не на всех наших романах и повестях». Деятельность последних лет Пушкина «не есть, – писал Дружинин, – деятельность певца местного, просто талантливого, предназначенного на славу в одном только крае и в одном только столетии. Под „Медным всадником” и одновременными с ним произведениями – величайший поэт всех времен и народов без стыда может подписать свое имя». В «Русалке», например, Дружинин тонко подмечает «величественную стройность целого, безукоризненную прелесть в малейших подробностях, силу замысла, роскошь фантазии, простоту и общедоступность плана». Эстетическая характеристика «Медного всадника», «Русалки» пленяла точностью наблюдений и выводов. Пушкин «заканчивал свою деятельность как великий поэт одной страны и начинал свой труд как поэт всех времен и народов».[842] Мысль, впоследствии выраженная Ф. М. Достоевским в его знаменитой речи о Пушкине.

В декабрьских «Заметках о журналах» Некрасов возмущенно писал о попытке К. Полевого бросить тень на личность поэта. «…Его глубокая любовь к искусству, – писал Некрасов в 1855 г., – серьезная и страстная преданность своему призванию, добросовестное, неутомимое и, так сказать, стыдливое трудолюбие, о котором узнали только спустя много лет после его смерти, его жадное, постоянно им управляющее стремление к просвещению своей родины, его простодушное преклонение перед всем великим, истинным и славным и возвышенная снисходительность к слабым и падшим, наконец весь его мужественный, честный, добрый и ясный характер, в котором живость не исключала серьезности и глубины, – все это вечными, неизгладимыми чертами вписал сам Пушкин в бессмертную книгу своих творений». Обращаясь к писателям и читателям, Некрасов призывал постоянно перечитывать сочинения поэта и учиться у него: «Поучайтесь примером великого поэта любить искусство, правду и родину, и если Бог дал вам талант, идите по следам Пушкина, стараясь сравниться с ним если не успехами, то бескорыстным рвением по мере сил и способностей, к просвещению, благу и славе отечества!»[843]

Позиции Некрасова и Дружинина сближаются, когда они говорят о высокой художественности созданий поэта, его преданности искусству, стремлении к просвещению родины. Оба убеждены в современном значении творчества поэта, оба призывают «идти по следам Пушкина».

Еще до выхода в свет «Материалов для биографии Пушкина» (первого тома анненковского издания) Некрасов в записке к Анненкову от 12 января 1855 г. просит поскорее доставить ему «полный экземпляр книги»: «я начну о ней писать»,[844] – пушкинской теме он намеревался уделить в «Современнике» особое внимание. Но Некрасов, как известно, поручил статью Чернышевскому, хотя есть основание считать, что не все в работе молодого критика его удовлетворяло. Чернышевский склонялся к ограничению значения Пушкина: «Пушкин по преимуществу поэт-художник, а не поэт-мыслитель; то есть существенный смысл его произведений – художественная их красота», «в его произведениях выразилось не столько развитие поэтического содержания, сколько развитие поэтической формы», «у него художественность составляет не одну оболочку, а зерно и оболочку вместе» (II, 473–475).

Разъясняя значение Пушкина, Чернышевский рассуждал следующим образом. Произведения его «могущественно действовали на пробуждение сочувствия к поэзии в массе русского общества, они умножили в десять раз число людей, интересующихся литературою и через то делающихся способными к восприятию высшего нравственного развития». В этом смысле «период, представителем потребностей которого был Пушкин, не совершенно еще окончился», значение поэта «неизмеримо велико» для «нашего времени» (II, 474–475). Однако, полагает Чернышевский, долго это влияние продолжаться не может. В рукописи заключительной части второй статьи Чернышевского, опубликованной в № 3 «Современника», находим такие строки: «Прийдут времена, когда его произведения останутся только памятниками эпохи, в которую он жил; но когда прийдет это время – мы еще не знаем, а теперь мы можем только читать и перечитывать творения великого поэта и, с признательностью думая о значении их для русской образованности, повторять вслед за ним:

Да здравствуют Музы, да здравствует Разум! И да будет бессмертна память людей, служивших Музам и Разуму, как служил Пушкин» (II, 476, 905).

На полях рукописи авторская пометка, датированная 6 апреля 1856 г.: «Дописано 18 февраля 1855 года – под влиянием известного события написаны последние строки» (II, 904). 18 февраля – день смерти Николая I. Тем самым, полагают исследователи, Чернышевский, опираясь на слова Пушкина, выразил надежду на приход новой эпохи, открывающей дорогу просвещению и разуму. Кроме того, автор статьи указал на последующее переключение внимания «в другую» область – область литературной критики, которой посвящены третья и четвертая статьи.[845] Или, иными словами, потому взгляд Чернышевского остановился на концовке второй статьи, что «здесь в рассуждениях о Пушкине заключался своеобразный кульминационный момент, высшая точка в признании заслуг поэта, выраженная призывно-повелительной строкой „Вакхической песни”. Конец четвертой статьи, где был дан обзор критики, в известной мере носил характер реферативного итога и являлся как бы дополнительным подтверждением того, что в более эмоциональной форме было выражено уже в конце второй части работы».[846]

Можно дополнить предложенную интерпретацию строк Чернышевского еще одним предположением. В первых двух статьях, написанных до 18 февраля, не представлялось возможным развить мысль об уходе в прошлое пушкинского периода литературы и наступлении гоголевского периода с характерным для него пристальным вниманием к современной общественной жизни, стремившейся освободиться от пут крепостничества. Об этом писал еще Белинский, но ни упоминать о критике, ни цитировать его Чернышевский не мог по цензурным условиям. В двух последующих статьях, написанных после 18 февраля, Чернышевский уже смог сказать о наступлении нового периода: «Великое дело свое – ввести в русскую литературу поэзию как прекрасную художественную форму Пушкин совершил вполне, и, узнав поэзию, как форму, русское общество могло уже итти далее и искать в художественной форме содержания. Тогда началась для русской литературы новая эпоха, первыми представителями которой были Лермонтов и, особенно, Гоголь» (II, 516). Действительно, между суждениями «когда прийдет это время – мы еще не знаем» (во второй статье) и «началась для русской литературы новая эпоха» (в четвертой статье) – существенная разница, обусловленная вовсе не внутренней противоречивостью концепции автора статей о Пушкине, а исключительно внешними обстоятельствами, политическими условиями текущего момента. На это и намекает Чернышевский в заметке от 18 февраля. Здравица разуму как бы выражала убежденность в том, что автор получит возможность раскованнее судить о значении пушкинского творчества и пушкинского периода в целом для современной литературы и общества, раскованнее упоминать о людях, служащих разуму, – например о Белинском, которому, хотя и без указания имени, посвящено немало страниц в четвертой статье.

В развиваемой Чернышевским историко-литературной концепции смены пушкинского периода гоголевским нужно различать два момента. Один связан с удержанием идеи развития литературы от одного этапа к другому с точки зрения сближения искусства с действительностью. Выводы Чернышевского, последователя Белинского, полны здесь понимания «исторической перспективы», по формуле самого Чернышевского, они плодотворны для текущего развития литературы и критики. Однако как только Чернышевский начинал противопоставлять Гоголя Пушкину, не находя у автора «Медного всадника» «глубокого воззрения на жизнь» (II, 473) на том основании, что Пушкин якобы был чужд изображения отрицательных сторон действительности, критик обнаруживал слабость своей концепции, не объясняющей пушкинское творчество как художественное явление.

Эту слабую сторону воззрений на Пушкина видел Некрасов. Попытки приглушить мысль о современном значении пушкинской поэзии встретили его сопротивление. Заключительный абзац второй статьи – «прийдут времена, когда его произведения останутся только памятниками эпохи, в которую он жил; но когда прийдет это время – мы еще не знаем, а теперь мы можем только читать и перечитывать творения великого поэта» – так и остались в рукописи. В «Современнике» Некрасов заменил их фразой: «Будем же читать и перечитывать творения великого поэта» (II, 476).[847]

Известно также хорошо аргументированное предположение об активном вмешательстве Некрасова в текст статей о Пушкине. В первую статью, например, включена довольно большая вставка взамен другого рукописного текста (II, 427–428, 904), и в этой вставке только под влиянием Некрасова могли появиться строки: «Творения Пушкина, создавшие новую русскую литературу, образовавшую новую русскую публику, будут жить вечно, вместе с ними незабвенною навеки останется личность Пушкина» (II, 428). В автографе Чернышевского отсутствует также заключающий первую статью постскриптум, написанный, как полагают, Некрасовым. Здесь от имени редакции журнала сообщено о напечатании в «настоящей книжке» журнала «трех стихотворений», а в составе самого постскриптума помещены стихотворные отрывки, «картинность и величественность» отдельных строф которых «поразительны» (II, 449) – несвойственная Чернышевскому фразеология.[848]

Отсутствие в статьях Чернышевского разборов пушкинских сочинений также умаляло их значение в глазах Некрасова. Зато Дружинин этой стороне критической статьи уделил особое внимание. Почти дословно повторяя высказанные в частных письмах суждения, редактор «Современника» писал в «Заметках о журналах» за июль 1855 г. о дружининской публикации: «Вот статья, каких мы желали бы как можно более, вот какова должна быть русская критика! „Умно, благородно, верно, светло и горячо!” – это не покажется удивительным, если мы скажем, что автор статей – один из даровитых русских писателей, г. Дружинин; но и у этого писателя немного найдется произведений, которые удались бы так цельно, от которых веяло бы такой прекрасной любовью к родному слову и к искусству!»[849]

Итак, один критик (Дружинин) дал прекрасный очерк личности Пушкина, сумел по достоинству оценить его сочинения, указал на глубокую современность его творчества, другой (Чернышевский) сосредоточился на выяснении общественного назначения литературы – оба как бы дополняли друг друга, и Некрасов какое-то время допускал возможность появления обеих статей в «Современнике» и их сотрудничества в одном журнале.

Когда Дружинин писал Некрасову в ответ на приглашение в «Современник», что только при личной встрече можно выяснить, «как и что работать», имелся в виду не только вопрос о гонорарах. Иные причины побуждали воздержаться от немедленного согласия. Как показывают развернувшиеся после августа 1855 г. события, Дружинин поставил жесткое условие: он или Чернышевский. И он был прав, видя несовместимость их идейных позиций.

Вместе с тем и отношение Некрасова к дружининской статье о Пушкине отнюдь не исчерпывалось положительными отзывами. Редактору «Современника» оставались чужды содержавшиеся здесь резкие выпады против гоголевского направления. Облик Пушкина, поэта «чистого искусства» (в представлениях Дружинина), характеристика его творчества не случайно противопоставлялись Гоголю. Полемизируя с Чернышевским, он писал: «Что бы ни говорили пламенные поклонники Гоголя (и мы сами причисляем себя не к холодным его чтителям),[850] нельзя всей словесности жить на одних «Мертвых душах». Нам нужна поэзия. Поэзии мало в последователях Гоголя, поэзии нет в излишне реальном направлении многих новейших деятелей. Самое это направление не может называться натуральным, ибо изучение одной стороны жизни не есть еще натура. Скажем нашу мысль без обиняков: наша текущая словесность изнурена, ослаблена своим сатирическим направлением. Против того сатирического направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, – поэзия Пушкина может служить лучшим орудием». Дружинин предсказывает, что недолго осталось ждать начала в литературе «законной, безобидной реакции против гоголевского направления».[851]

Слова Дружинина сразу же вызвали несогласие в кружке «Современника». «Споры о Гоголе и Бальзаке. Пахнущий клопами», – записывает Дружинин в дневнике 21–25 мая 1855 г.[852] Участники спора – гости Тургенева в Спасском-Лутовинове: Боткин, Григорович, Дружинин. Показательно, что разговор шел не только о Гоголе, но и о Бальзаке, – иными словами, об общественном назначении искусства, не принимаемом Дружининым. Упоминание о Чернышевском не менее показательно: возражавшие Дружинину вольно или невольно становились союзниками Чернышевского в данном случае.

Переписка Боткина, Тургенева, Григоровича, Некрасова помогает точно установить, какой позиции в споре о Гоголе придерживался каждый из них.

Тургенев писал Боткину 17 июня 1855 г., прочтя статью Дружинина после встречи в Спасском-Лутовинове: «Но опять-таки в отношении к Гоголю он не прав. <…> Бывают эпохи, где литература не может быть только художеством – а есть интересы высшие поэтических интересов. Момент самопознания и критики так же необходим в развитии народной жизни, как и в жизни отдельного лица».[853] 10 июля Дружинину: «Насчет Гоголя – Вы знаете – я не совсем согласен с Вами».[854] К Тургеневу присоединился Боткин. «Оба направления – необходимы», – писал он Дружинину, передав для него слова Тургенева. Боткин пытается переубедить Дружинина: «Нет, мы слишком поторопились решить, что гоголевское направление пора оставить и стороне, – писал он ему из Москвы 6 августа, – нет и 1000 раз нет… По моему мнению, если русский писатель любит свою сторону и дорожит ее достоинством, он не в состоянии впасть в идиллию. Нам милы ясные и тихие картины нашего быта, но они могут быть для нас только кратковременным отдыхом, потому в сущности мы окружены не ясными и тихими картинами. Нет, не протестуйте, любезный друг, против гоголевского направления – оно необходимо для общественной пользы, для общественного сознания».[855] В конце августа Дружинин получил письмо и от Тургенева: «…Оба влияния, по-моему, необходимы в нашей литературе – пушкинское отступило было на второй план – пусть оно опять выступит вперед – но не с тем, чтобы сменить гоголевское. Гоголевское влияние и в жизни, и в литературе нам еще крайне нужно».[856]

Спор о Гоголе мешал Дружинину создать сплоченную оппозицию Чернышевскому. Тургенев и в ту пору Боткин, чуткие к запросам общественного движения, понимали, что речь идет не о частных расхождениях. Знамя «чистого искусства», упорно защищаемое Дружининым, не может быть поднято во главе русской литературы. Под словами Тургенева и Боткина о необходимости гоголевского направления мог бы поставить свою подпись и Чернышевский, но их позиция («оба направления необходимы») не во всем устраивала его, хотя, несомненно, она была более объективной и историчной сравнительно с утверждениями Чернышевского, сторонника гоголевского, а не пушкинского направления.

Примечательно, что Боткин вновь, как и во времена Белинского, обнаруживает готовность к восприятию передовых идей времени. Влияние Чернышевского, опирающегося на эстетику Белинского как мощный авторитет в противостоянии приверженцам «искусства для искусства», несомненно. В том самом номере «Современника», где в четвертой статье Чернышевского о Пушкине впервые после многолетних запретов воспроизводились строки из Белинского, находим принадлежащие Боткину слова (в «Заметках о журналах» за июль 1855 г.): «Нет науки для науки, нет искусства для искусства, – все они существуют для общества, для облагоражения, для возвышения человека, для его обогащения знанием и материальными удобствами жизни; и вопреки Пушкину „чернь” всегда вправе сказать поэту и ученому:

Нет, если ты небес избранник —

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй…»[857]

Напоминая о выступлениях Белинского, Чернышевский в том же номере «Современника» восставал против новейших истолкователей стихотворения Пушкина «Чернь» (имелся в виду, прежде всего, Дружинин), «думающих, что «чернь» была бы в самом деле кругом виновата и что Пушкин был совершенно прав в своем образе мыслей о призвании поэта» (II, 511).[858] Ведь это Дружинин вслед за издателем сочинений Пушкина Анненковым утверждал: Пушкин после «Бориса Годунова» делается «поэтом про себя», и это служение «искусству для искусства» принесло «огромную пользу его поэтическому дарованию».[859] Чернышевский, увы, не оспаривал подобных мнений, но в данном случае важно подчеркнуть другое: отрицание «искусства для искусства» было общим для Чернышевского и Боткина в 1855 г., а это существенно ослабляло позиции Дружинина. Похвала Боткина четвертой статье Чернышевского о Пушкине – «очень хороша и, как показалось мне, тепло написана»[860] – возникла не случайно.

Попытки Тургенева и Боткина повлиять на суждения Дружинина о Гоголе встретили резкую ответную реакцию. В августе Дружинин обдумывает статью о Гоголе и сожалеет, что «она, по причине других работ, пишется только в голове».[861] 22 августа он записывает в дневнике: «<…> Наступает время борьбы между пушкинским и гоголевским направлениями».[862] Под знаком этой борьбы и протекает вся последующая творческая деятельность Дружинина-критика. «Мое мнение о гоголевском направлении, в применении к настоящей литературе, вовеки нерушимо», – писал он Боткину 19 августа 1855 г. Более того, он думает переубедить Боткина, говоря, что Чернышевский представляет «крайнюю прямолинейность» молодого литературного поколения, для которого «Пушкин есть фетюк, Лермонтов – глупый офицер, литература наша начинается с одного Гоголя», «если мы не станем им противодействовать, они наделают глупостей, повредят литературе и, желая поучать общество, нагонят на нас гонение и заставят нас лишиться того уголка на солнце, который мы добыли потом и кровью!»[863] Дружинин явно утрирует оценки творчества Пушкина и Лермонтова, а призыв к противодействию приобретает особо воинственный характер, переходящий границы идейно-литературной полемики. Цитируя слова Дружинина, Боткин написал Некрасову 19 сентября: «Это уже значит противодействовать с полицейской точки зрения».[864] «Прочел я, что пишет тебе Дружинин о Гоголе и его последователях, – сообщал Некрасов Боткину, – и нахожу, что Друж<инин> просто врет и врет безнадежно, так что и говорить с ним о подобных вещах бесполезно. <…> Мне кажется, в этом деле верна только одна теория: люби истину бескорыстно и страстно, больше всего и, между прочим, больше самого себя, и служи ей, тогда все выйдет ладно: станешь ли служить искусству – послужишь и обществу, и наоборот, станешь служить обществу – послужишь и искусству<…>».[865] А в «Заметках о журналах» за сентябрь 1855 г. редактор «Современника» заявил об этом и печатно: «<…> Всякая деятельность, отмеченная стремлением к добру и правде, любовью к отечеству <…> не будет забыта <…> Горе и стыд тем, кто приносит истину в жертву корысти и самолюбию».[866] Упрек адресован Дружинину.

Непримиримая позиция, занятая Дружининым по отношению к Чернышевскому, исключала возможность их совместной работы в «Современнике». Чернышевский никогда не допускал этой возможности, Некрасов тоже понимал, насколько немыслимы попытки примирить Дружинина с Чернышевским, этих двух лучших литературных критиков переживаемого времени.

Из критических статей Дружинина в «Современнике» за 1855 г. была напечатана только одна – «Стихотворения Я. П. Полонского». Обращает на себя внимание филиппика автора против критиков, не способных к восприятию поэзии. Если иметь в виду, что в дружининском окружении эта неспособность постоянно приписывалась Чернышевскому и даже Некрасов некоторое время был несвободен от подобных мнений, потому-то Боткину и удалось склонить его к приглашению Дружинина в его журнал, то полемический адресат в статье Дружинина устанавливается без особого труда – Чернышевский. «<…> Ценитель, приступающий к отзывам о человеке, в котором горит священный огонь поэзии, – взвесь свои силы и реши прежде всего, что в силах ты взять у прочитанного тобой поэта! И если в тебе, несмотря на твои знания, несмотря на твою правдивость, нет сочувствия к поэзии во всех ее проявлениях, если слабые силы твои не позволяют тебе ничего взять от поэта, тобою прочитанного, то, – обращался он к своему оппоненту, – лучше сознай свое бессилие и скромно отступись от своей задачи. Ибо, если ты, увлекаясь рутиной и самодовольствием, не захочешь сознаться в собственной твоей бедности, если ты хочешь обвинять поэта в том, что собственная душа твоя, лишенная восприимчивости, не отозвалась ни на одну из его песен, вся твоя речь будет сплошною ложью и все твои выводы – рядом опасных, иссушающих, трудно искоренимых предрассудков».[867]

Дружинин и в этой статье отстаивает основные принципы своей «артистической» теории искусства, истолковывающей поэзию как средство примирения человека с жизнью. Критик укоряет Полонского за стихотворение, в котором выразилась «дидактика в новом вкусе»:

Поэт, в минуты вдохновенья

Будь от пристрастия далек;

Язви насмешкою порок:

Насмешка громче наставленья,

Когда ее, на кару зла,

Святая правда родила!

Но Полонский, по мнению Дружинина, обладает «прирожденными достоинствами поэта истинного», в лучших его стихах «не найти ни одной строки, в которой бы отражалось что-нибудь сумрачное, строптивое, едко-насмешливое или злое». Поэт причисляется к пушкинскому направлению, и хотя выпадов против гоголевского направления статья не содержала, объективно разбор творчества Полонского был противопоставлен «дидактике в новом вкусе»,[868] теоретиком которой Дружинин считал Чернышевского.

Подобная декларация «искусства для искусства» резко контрастировала с иными представлениями о назначении искусства и литературы – с ними читатель «Современника» середины 1850-х годов был знаком по статьям Чернышевского и Белинского, цитируемого с июльской книжки этого журнала за 1855 год. С конца года в «Современнике» начинают печататься «Очерки гоголевского периода русской литературы», споры о Гоголе и гоголевском направлении значительно обострились, как будет показано ниже, и полемика Чернышевского с Дружининым продолжалась в последующие полтора года, пока Чернышевский до прихода Добролюбова ведал критико-библиографическим отделом, но биографически она завершилась в 1855 г., поскольку в течение именно этого года произошло окончательное «вытеснение» Чернышевским Дружинина из «Современника».

7. «Очерки гоголевского периода русской литературы»

Эта работа занимает центральное место в творческой биографии Чернышевского. «Очеркам» автор отдал год труда – вдохновенного, упорного, сопряженного с многоразличными обязанностями по «Современнику». Было проведено тщательное исследование многогодовых комплектов периодических изданий 1820–1840-х годов («Русский вестник», «Телескоп», «Молва», «Европеец», «Московский наблюдатель», «Московский телеграф», «Москвитянин», «Современник», «Отечественные записки»), изучение содержавшихся в журнальной критике суждений о Гоголе. Результатом явилась монография («Очерки» обладают всеми признаками монографического исследования), вошедшая в золотой фонд истории русской критики и литературы. «Очерки» Чернышевского составили эпоху в развитии общественной мысли в России, они способствовали значительному распространению литературной известности их автора. Даже много лет спустя ярые оппоненты Чернышевского признавали «Очерки» ценной работой, соответствующие главы которой «превосходно обрисовывают журналистику гоголевского периода».[869]

Необходимость выделения особого, «гоголевского» периода диктовалась самим ходом развития отечественной литературы. Тем более что в прессе стали появляться публикации, предельно понижающие значение автора «Мертвых душ». Так, в самой читаемой столичной газете предлагались историко-литературные построения, в которых Гоголь вообще не упоминался. «После Пушкина у нас был Лермонтов. Было также несколько писателей, из которых каждый отдельно <…> не произвел ничего такого, что ознаменовало бы собою целую эпоху», – утверждал один из критиков-новаторов.[870] Одинокий голос в критике погоды не делал, но возможность появления подобных заявлений все же существовала.

Внешняя история замысла зафиксирована самим Чернышевским. В связи с московским изданием четырехтомника Гоголя и сохранившихся пяти глав второго тома «Мертвых душ» он написал для «Современника» рецензию, однако ей не суждено было увидеть свет: в критическом отделе декабрьской книжки журнала за 1855 г. появилась «Статья первая» из широко задуманной серии под названием «Очерки гоголевского периода русской литературы». На рукописной странице неопубликованной рецензии автор оставил пометку: «Из статьи о сочинениях Гоголя, которая не была напечатана, а только подала повод к „Очеркам гоголевского периода” – в 1-ую статью их из этой вошло примечание о 2 томе „Мертвых душ”» (III, 865). В результате центральной фигурой «Очерков» стал не Гоголь, а Белинский. Изменение задачи, полагал один из первых исследователей текста В. В. Буш, не нашло однако адекватного отражения в названии: «Заглавие статей Чернышевского не соответствует реальному их содержанию и первоначальному замыслу».[871] Свой вывод исследователь соотносил с аналогичными высказываниями А. М. Скабичевского.[872] Следовала также ссылка на С. А. Венгерова, который считал термин «Гоголевский период» неудачным. По мнению ученого, целью статьи Чернышевского было «восстановить в памяти читателей деятельность Белинского», но имя великого критика было под запретом, пришлось и в заглавии статей это имя опустить; воспользовавшись изданием сочинений Гоголя, Чернышевский назвал свои статьи «Очерками гоголевского периода», «создав, таким образом, неправильный термин для обозначенной эпохи».[873]

Поясним дополнительно, что у Чернышевского были веские причины изменить замысел. Одна из них – начавшийся спор между сторонниками пушкинского и гоголевского направлений. Выдвинутый Чернышевским в статьях о Пушкине тезис о преимуществах гоголевского, «отрицательного» направления нуждался в прочном обосновании – философском, историко-литературном. «Очерки» выполняли, прежде всего, эту задачу. В этой связи представлялось важным в обсуждение перспектив развития литературы включение идейного наследия Белинского, имя которого как главного представителя и теоретика гоголевского направления призвано цементировать материал «Очерков». В опоре на это имя находил Чернышевский союзников не только в лице Некрасова, но и в среде влиявших на редактора «Современника» дворянских писателей, у которых память о великом критике еще не остыла. «Очерками» автор упрочивал свои позиции в журнале, одновременно разрушая единство писательского кружка, в котором роль лидера-идеолога пытался играть Дружинин.

Поначалу цензура запрещала прямое упоминание Белинского. Имя критика открыто названо только с пятой статьи «Очерков» (июль 1856 г.), в первых же четырех о нем говорилось лишь иносказательно: «критика гоголевского периода», «автор статей о Пушкине», «критика 40-х годов». Цензурными документами, связанными с разрешением печатать имя Белинского, мы не располагаем. Значение приобретают даже косвенные материалы, которые проливают свет не только на цензурную, но вообще творческую историю «Очерков», до сих пор слабо изученную.

В этой связи представляет интерес письмо Некрасова к цензору «Современника» В. Н. Бекетову, датированное 29 марта 1856 г.: «Бога ради, восстановите вымаранные Вами страницы о Белинском. <…> Нет и не было прямого распоряжения, чтоб о Белинск<ом> не пропускать доброго слова, равно не было велено и ругать его. <…> Вам принадлежит честь первого печатно пропущенного доброго слова о Белинском (в статьях о Пушкине), – писал Некрасов, имея в виду статьи Чернышевского. – <…> Самое худое, что может случиться, что после напечатания этих страниц – не велят хвалить Белинского. Ну, тогда и перестанем, а теперь умоляю Вас поступить с прежней снисходительностию. <…> Цензор Фон-Крузе в Москве, – прибавлял Некрасов, – пропустил сочинения Кольцова с биографией, писанной Белинским и подписанной его именем. Вот и еще факт».[874] Речь в этом письме, конечно, об «Очерках» Чернышевского. В конце марта, когда Некрасов писал Бекетову, цензуру проходила апрельская книжка «Современника» (разрешение датировано 31 марта) с 4-й статьей «Очерков». В тексте «Современника» страницы о Белинском, хотя и без имени, присутствуют (см.: III, 136–139). Следовательно, Бекетов после письма Некрасова восстановил ранее вычеркнутый текст. При этом, как показывает сравнение рукописи с журнальной редакцией текста (корректура не сохранилась), Чернышевский значительно усилил характеристику Белинского. В журнале тема Белинского содержит два тезиса: патриотизм (III, 136–138) и гениальность (III, 138–139). Первый тезис отсутствует в рукописи, с которой производился набор.[875] Дописанный текст (уже в корректуре, вероятно) имел важное значение. Говоря о патриотизме Белинского, автор «Очерков» имел в виду «истинный патриотизм», то есть связанный с мыслями об уничтожении крепостничества, или, как под цензурным надзором вынужден был писать Чернышевский, со служением «исключительным потребностям своей родины» (III, 136).

Редакция в полной мере воспользовалась разрешением цензора. Уже в апреле Бекетову были доставлены две статьи, в которых речь шла о Белинском. Обе работы принадлежали Чернышевскому: рецензия на книгу стихотворений Кольцова с биографической статьей о нем Белинского (см.: III, 510–515) и 5-я статья «Очерков» – цензорский экземпляр этой статьи помечен 1 мая,[876] и этот факт позволяет утверждать, что к 5-й статье «Очерков» Чернышевский приступил сразу же после подписания Бекетовым полного текста 4-й статьи. В рукописи имя Белинского еще отсутствует, но в печатном тексте (июль 1856 г.) оно появилось, и решающим фактором здесь оказались настойчивые действия Некрасова.

В творческой истории «Очерков» биографическое значение имеет также исследование вопроса об источниках, которыми Чернышевский пользовался в характеристике Белинского. Помимо сочинений критика и материалов периодики той эпохи Чернышевскому, как о том свидетельствует текст «Очерков», хорошо были известны некоторые воспоминания современников, в частности мемуарные страницы «Былого и дум» Герцена, опубликованные в лондонской «Полярной звезде» (1855, кн. 1). На эту связь первым обратил внимание еще Боткин, который писал, что 6-я статья «Очерков», где речь идет о кружке Станкевича, об изучении философии Гегеля и спорах Белинского с «друзьями Огарева», «служит как бы комментарием к запискам другого автора»[877] – Герцена. Близко к Герцену воспроизводит Чернышевский его оценки учения Гегеля. Особенно это касается тезиса о «двойственности самой системы Гегеля», о «разноречиях между ее принципами и ее выводами, духом и содержанием» – «принципы Гегеля были чрезвычайно мощны и широки, выводы – узки, ничтожны» (III, 205).[878] В рукописи 6-й статьи «Очерков» Чернышевский вычеркивает фразу «принципы и выводы гегелевой философии принадлежат двум совершенно различным миросозерцаниям»[879] как неточную характеристику учения Гегеля, расходящуюся с суждениями Герцена о внутренней противоречивости цельного философского мировоззрения немецкого мыслителя.[880] Еще одно место в рукописи той же статьи заставляет вспомнить герценовский источник. Рассказывая о времени примирения с Белинским, когда критик отказался от недавних увлечений некоторыми выводами Гегеля, Герцен писал: «Белинский, как следовало ожидать, опрокинулся со всею язвительностью своей речи, со всей неистощимой энергией на свое прежнее воззрение».[881] В рукописи «Очерков» абзац, излагавший мысль о явной противоположности позднейших выступлений Белинского его ранним работам (см.: III, 204), включал зачеркнутую фразу: «Белинский, как уверяют, сам жестоко издевался над статьями, которые писал в 1838–1840 годах в „Московском наблюдателе”».[882] Конечно, Чернышевский (как будет показано ниже) мог знать об этом и от других современников Белинского, однако свидетельство Герцена было для него все же самым авторитетным. Тем не менее он вычеркнул фразу, с очевидностью указывающую на запрещенный источник. Через несколько страниц Чернышевский все-таки упомянул, что «Белинский негодовал на себя за прежнее безусловное увлечение Гегелем» (III, 209), но он тут же сделал ссылку на воспоминания «г. А-а», которые «со временем сделаются известны нашей публике» (III, 210). Речь идет, разумеется, не о герценовеком сочинении, опубликованном летом 1855 г. и уже довольно широко распространившемся в России (Москве, Петербурге и даже Сибири) осенью и в начале 1856 г.[883]

Но не все в рассуждениях Герцена удовлетворяло Чернышевского. Прямой полемики автор «Очерков» не ведет, но некоторые важные вопросы идейной жизни тридцатых и сороковых годов объяснены ими различно. Укажем на некоторые примеры очевидных расхождений, поведших через три года к открытой полемике.

«Общий вопрос о Европе и об отношении России к Западной Европе» (III, 84) – так Чернышевский сформулировал в 3-й статье «Очерков» (февраль 1856 г.) одну из животрепещущих проблем эпохи. В этой статье спор ведется со славянофилами, но предлагаемые Чернышевским суждения чрезвычайно близко касались позиции Герцена, изложенной в его широко известных сочинениях «О развитии революционных идей в России», «С того берега» и др.

Рассматривая «главные положения» статьи И. Киреевского «Обозрение современного состояния словесности», напечатанной в «Московском сборнике» за 1845 г., Чернышевский решительно выступил против мнения, будто западная цивилизация обречена на гибель. Фразу «Запад – дряхлый старец, который извлек из жизни уже все, что мог извлечь, который истощился жизнью», Чернышевский назвал «мелодраматической» – «нравственные науки еще только начинают развиваться, общественные отношения тоже, приложения науки к жизни – тоже <…> все сферы жизни находятся еще в первых периодах развития, быстро развиваются и через сто, даже через пятьдесят лет далеко уйдут вперед по пути развития. Одним словом, Запад – не человек преклонных лет. <…> Нет, – Запад юноша» (III, 81–82). Полемика с И. Киреевским непосредственно обращена к спорам середины XIX в., и выводы автора «Очерков» звучали актуально.

Мысль о «дряхлости Запада» близка Герцену, хотя пришел он к ней иначе, чем славянофилы. Те вообще отрицали западные формы цивилизации во имя «русского начала», основанного на православно-религиозных идеях взаимной любви. Герцен исходил из размышлений над последствиями революционного движения на Западе, приведшего к победе реакционной буржуазии. Поражение революции и начавшаяся на Западе полоса реакции породили у него сомнения в перспективности революционного пути развития. Европа вступила на путь гибели, «все вокруг нас разлагается; все колеблется, ощущая головокружение и злокачественную лихорадку; самые мрачные предчувствия осуществляются с ужасающей быстротой».[884]

Гибель революции 1848–1849 гг. осмысливалась Чернышевским иначе. «Ведь это только откладывается дело и, может быть, через реакцию еще быстрее будет торжествовать, чем без реакции», – писал он еще в студенческом дневнике (I, 287), и эти строки соотносимы с рассуждениями в «Очерках», в рукописи которых находим слова, выражающие точку зрения Чернышевского на законы общественного развития: «Мы знаем так же верно, как 2×2=4, что за ночью последует день, и кто доживет до светлого дня, конечно, будет наслаждаться сиянием, более ярким и живительным, нежели какой давали светила ночи, которые озаряют ныне путь наш во мраке» (III, 278). Выписанный отрывок, рассматриваемый в рамках проблематики «Очерков», связан с размышлениями автора о будущих деятелях русской критики, которые станут «гораздо требовательнее», нежели Белинский. Но самая логика рассуждений опирается на общий в его исторической концепции принцип общественного прогресса. Герцен как автор теории так называемого «русского социализма», призванного оживить умирающий Запад, мог бы принять на свой счет ироническое замечание Чернышевского в адрес славянофилов, содержащееся в 7-й статье «Очерков» – «Лукавый Запад гниет, и мы должны поскорее обновить его мудростью Сковороды» (III, 235).

Забегая вперед, скажем, что при подготовке в 1861 г. главы о Белинском для нового издания «Былого и дум» Герцен не случайно не упомянул «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевского, когда в числе важнейших посвященных Белинскому литературных событий 1856–1857 гг., образовавших «молодой воздух весны», назвал анненковскую биографию Станкевича и первые тома сочинений Белинского.[885] Сказались не только результаты острой дискуссии с Чернышевским в 1859–1861 гг. Были полемически восприняты и рассуждения Чернышевского о судьбах Европы, – мнение, опровержению которого Герцен посвятил десятки работ. И в противовес содержащимся в «Очерках» фразам о «Западе-юноше» Герцен написал: «В современной Европе нет юности и нет юношей».[886]

Неприятие Чернышевским в 1856 г. некоторых взглядов Герцена засвидетельствовано самим Чернышевским. Комментируя много лет спустя письмо Добролюбова к Н. П. Турчанинову от 11 августа 1856 г., в котором передавались положительные отзывы Чернышевского о Герцене, Чернышевский указал, что «уж имел тогда образ мыслей, не совсем одинаковый с понятиями Герцена, и, сохраняя уважение к нему, уже не интересовался его новыми произведениями. Видя, что Николай Александрович огорчается холодными отзывами о них, этот литератор, – писал о себе Чернышевский, – перешел от разъяснения причин своего недовольства некоторыми понятиями Герцена к похвалам тому, что находит у него хорошим, и, между прочим, говорил о том, что высоко ценит его блестящий талант, что собственно по блеску таланта в Европе нет публициста, равного Герцену. Это утешало Николая Александровича».[887] В заявлении, будто с 1856 г. Чернышевский «не интересовался новыми произведениями Герцена», есть доля преувеличения. Но не в этом заключается смысл примечания к письму Добролюбова. Чернышевский существенно дополняет добролюбовское свидетельство, объясняет, уточняет, комментирует его, прямо указывая на сложность своих отношений к Герцену еще до встречи с ним в 1859 г.[888]

В печатных выступлениях автор «Очерков» в 1856 г. не склонен был настаивать на своих расхождениях с Герценом, как он не настаивал на разногласиях и со славянофилами. «Можно и должно не соглашаться с почтенным автором в средствах к достижению, – писал он о Киреевском, – но нельзя не признаться: цель его – цель всех благомыслящих людей» (III, 86). В отношении к Герцену подобная позиция дополнялась особым уважением и признательностью к автору «Былого и дум». В целом воспоминания Герцена о Белинском воспринимались как источник, а отнюдь не как материал для полемики. «Очерки» тесно примыкали к герценовским мемуарам, образуя единство оценки Белинского. Мысль Герцена о том, что особенностью мировоззрения Белинского было «живое, меткое, оригинальное сочетание идей философских с революционными»,[889] нашла в «Очерках» Чернышевского применение и развитие. Условия цензуры не позволяли развернуть герценовскую формулу-характеристику открыто и прямо. Но и в этих условиях автору «Очерков» удалось воссоздать демократическое содержание деятельности великого критика, одушевленного служением «одной высокой идее – служению на пользу родной страны, служению во что бы то ни стало, без страха и лицеприятия».[890]

Кроме воспоминаний Герцена Чернышевский располагал еще одним мемуарным источником о Белинском – воспоминаниями некоего «г. А-а». В 6-й статье «Очерков», заключавшей характеристику начального периода освоения Белинским гегелевской философии, автор сделал в этой связи следующее примечание: «В настоящей статье мы пользовались воспоминаниями, которые сообщил нам один из ближайших друзей Белинского, г. А., и потому ручаемся за совершенную точность фактов, о которых упоминаем» (III, 210).

Принято считать, что «А» – это П. В. Анненков. Автором версии был А. Н. Пыпин, высказавшийся, однако, лишь предположительно. «Если не ошибаюсь, – читаем у него о Чернышевском, – немало он почерпнул из рассказов П. В. Анненкова».[891] В комментариях к «Очеркам» в «Полном собрании сочинений» это мнение получило окончательное закрепление – «без сомнения, Чернышевский говорит здесь о Павле Васильевиче Анненкове» (III, 802) – и долго с тех пор не пересматривалось. Между тем есть основание усомниться в правильности подобной расшифровки.

Примечание Чернышевского, которое цитировано нами неполностью, выглядит в рукописи так (в квадратных скобках приведены зачеркнутые Чернышевским места): «…В настоящей статье мы пользовались воспоминаниями, которые сообщил нам один из ближайших друзей Белинского, г. А. [Н-а] [Н.] [Н.], и потому мы уверены в совершенной точности фактов, о которых упоминаем. Мы надеемся, что интересные воспоминания г. [Н-а] А-а со временем сделаются известны нашей публике [и тогда читатели увидят, что настоящая статья представляет только развитие [мнений] [суждений, высказываемых г. Н] слов г. Н-а, которому приносим здесь искреннюю благодарность за ту помощь, которую он оказал – и тогда читатели, оценив их высокое] и спешим предупредить читателей, что тогда наши слова окажутся не более, как развитием его мыслей. [Мы приносим г. Н-у искреннейшую благодарность] За ту помощь, какую оказали нам его воспоминания при составлении настоящей статьи, мы обязаны принести здесь искреннейшую благодарность глубокоуважаемому нами г. А-у».[892]

Характер исправлений показывает, что первоначально имя автора воспоминаний было скрыто криптонимом «Н». И только в одном случае (в начале отрывка) Чернышевский поставил «А» не после зачеркнутых «Н», а впереди – потому просто, что здесь оказалось свободное место для исправления, как это хорошо видно по самой рукописи.

Итак, Чернышевский сомневался в выборе буквенного обозначения имени мемуариста, которое должно было пока остаться неизвестным. Если бы Чернышевский хотел указать на Анненкова, подобное колебание вряд ли имело бы место. В расчет должны быть приняты и такие соображения.

О Белинском Анненков писал в воспоминаниях, известных под названием «Замечательное десятилетие. 1838–1848». Из творческой истории этого текста известно, что к мемуарам Анненков приступил осенью 1875 г. и лишь одна из глав (XXV – спор между Герценом, Кетчером и Грановским в 1845 г.), возможно, набрасывалась в 1870 г. в связи с известием о смерти Герцена.[893] Предположение, будто еще в 1856 г. существовали какие-то «разбросанные заметки», опирается между тем на примечание Чернышевского в 6-й статье «Очерков»,[894] тогда как содержание воспоминаний о Белинском явно указывает на более позднее их происхождение (например, ссылки на мемуары Панаева 1861 г.[895]). К тому же Чернышевский, сколько можно судить по его примечанию, пользовался не отрывочными записями и не устными рассказами, а вполне законченным текстом воспоминаний, которые «со временем сделаются известны». Не мог Чернышевский иметь в виду и рукописи книги Анненкова о Станкевиче:[896] она не являлась воспоминаниями.

Повествуя в 6-й главе «Очерков» об идейных исканиях Белинского, Чернышевский передает подробности сотрудничества критика в «Московском наблюдателе» и дружеских связей с Н. В. Станкевичем. Анненков, по его же словам, познакомился с Белинским лишь осенью 1839 г., когда тот приехал в Петербург для работы в «Отечественных записках».[897] В письме к А. Н. Пыпину от 3 июля 1874 г. он сообщал, говоря о московском кружке Станкевича: «Будучи от малых ногтей петербургской косточкой, я только с 1838 года, т. е. с появления Белинского в Петербурге, получил понятие о московском кружке и впоследствии введен был в него, когда его развитие уже кончилось и многие тогда люди хотели позабыть и неохотно приводили себе на память».[898] Однако Анненков не совсем точен в датах: установлено, что его знакомство с Белинским состоялось в апреле 1840 г.[899] Следовательно, сообщаемые Чернышевским сведения о Белинском 1838–1839 гг. не могли исходить от Анненкова.

Необходимо учитывать также, что личные отношения Чернышевского и Анненкова в 1856 г. не были настолько близкими, чтобы между ними могли возникнуть разговоры о Белинском. Так, по поводу 6-й главы «Очерков» Анненков сообщал Тургеневу в письме от 7 ноября 1856 г.: «Я слышал, что вы в восторге от статьи Чернышевского. А мы здесь слегка ее побраниваем. Нам кажется, что уже теперь можно соединить участие и энтузиазм к прошлым деятелям с истиной и дельным обсуждением. Возгласы, вскрики, фрондировка нам не кажутся здесь вещами важными теперь, – а в отдалении они, правда, должны казаться возвышенным голосом <…> – что год тому назад было поступком, то теперь отсталая манера».[900] «Прошлые деятели» – это, прежде всего, Белинский, творчество которого, по убеждению Анненкова, должно вызвать не один «энтузиазм», но и «дельное обсуждение», критическую оценку. Анненков и печатно пытался провести мысль об относительной ценности литературно-критических суждений Белинского последних лет его жизни. В частности, в статье «О значении художественных произведений для общества», опубликованной в февральской книжке «Русского вестника» за 1856 г., Анненков задел особо дорогую для Чернышевского тему Гоголя, в которой звучит скрытая полемика с Белинским и его последователем Чернышевским. «Если бы Гоголь, – считал Анненков, – ограничился одною только ролью художника до конца, он нашел бы в среде своей работы положительную сторону общества и вывел бы ее на свет так же свободно, как выведена им была другая, которая, по существу своему, всегда на показе и должна была первая попасться ему под руку».[901] Решительному неприятию подобных взглядов на Гоголя посвящены многие страницы «Очерков» Чернышевского, опирающегося на Белинского. При таких принципиальных разноречиях почти невозможно предположить какие-либо творческие контакты между Чернышевским и Анненковым.

В контексте критического отношения к наследию Белинского звучали и слова Анненкова, адресованные Дружинину в письме от 1 сентября 1856 г.: «Воспоминания, толкования, обсуждения бывших теорий и изложения бывшей жизни, – все это попахивает землей, и после всего этого окна открывать следует».[902] К сентябрю этого года Анненков уже был знаком с 5-й статьей «Очерков», в которой автор приступил к обозрению деятельности Белинского. Было бы нелогичным для Анненкова соглашаться на упоминание своего имени в 6-й статье «Очерков», опубликованной в сентябре, и в то же время скептически отзываться о работе Чернышевского и о содержащихся в них «воспоминаниях, толкованиях, обсуждениях».

Сторонники «анненковской версии» выдвигают и такой аргумент: «1 июня 1856 года Анненков в письме к Тургеневу просит его переслать по тяжелой почте „кипу Чернышевского… Кипа эта мне нужна, да и не даром же заставлять работать Чернышевского”. Не исключено, что под „кипой Чернышевского” Анненков подразумевал свои первоначальные заметки об эпохе 30–40-х годов, использованные Чернышевским».[903]

Прежде всего, непонятно, зачем Анненкову, желавшему получить свои рукописи, обращаться к посредничеству Тургенева, когда можно было затребовать их у самого Чернышевского? Неясно также, почему свои рукописи Анненков назвал «кипой Чернышевского»? И что означает фраза «не даром же заставлять работать Чернышевского»?

Приведем более полную выдержку из указанного письма: «Перешлите мне по тяжелой почте кипу Чернышевского. Это будет безделица по почте. Кипа эта мне нужна, да и не даром же заставлять работать Чернышевского. Ничего нет приятнее для человека, когда труд и одолжение его гуляют в пространстве. Пожалуйста, пришлите».[904] Вернее было бы предположить, что под «кипой Чернышевского» подразумевались вовсе не рукописи Анненкова, а главы «Очерков», которых к июню 1856 г. набиралась немалая «кипа» – четыре статьи в четырех книжках «Современника» (1855, № 12, 1856, № 1, 2, 4). Посылать «тяжелой почтой» рукопись не имело смысла, а выражения «кипа Чернышевского» или «не даром же заставлять работать Чернышевского», которому-де будет приятно от того, что его статьи «гуляют в пространстве», полны иронии и выдают критическое отношение Анненкова к работе Чернышевского.

В свою очередь и Чернышевский относил Анненкова к числу критиков, которые, подобно Дружинину, «не сочли бы приятным и не нашли бы удобным» печатать в «Современнике» свои статьи в 1855–1856 гг., если бы «мой голос, – писал Чернышевский в 1862 г., – был тогда значителен в „Современнике”» (X, 118).

Не находится ни одного источника, который мог бы послужить прочной основой для утверждения о присутствии в «Очерках» воспоминаний Анненкова.

Вряд ли также Чернышевский воспользовался именем Анненкова затем, чтобы «отвести внимание» «проницательных читателей» от совсем иного источника, которому он действительно во многом следовал» (речь о Герцене).[905] Примечание Чернышевского указывает на реально существовавшие рукописные воспоминания (об этом мы говорили выше), а слова «сообщил нам» заставляют искать имя мемуариста среди общавшихся в ту пору с Чернышевским литературных деятелей. Отразившиеся в рукописи колебания в выборе криптонима («Н» или «А») расширяют поле для гипотезы.

Напрашивающееся предположение, что «Н» – это Некрасов, должно быть сразу же отведено: знакомство Некрасова с Белинским произошло позднее описываемых в «Очерках» событий, связанных с именем Станкевича, и писать или рассказывать о них Чернышевскому Некрасов не мог.

Наиболее вероятным представляется другое предположение: этим, тогда еще не известным публике мемуаристом, одним из «ближайших друзей Белинского», был Иван Иванович Панаев. Автор «Очерков» не мог открыто назвать его по разным причинам, в том числе и ввиду близких с ним отношений по журналу. Скорее всего, учитывалась личная просьба Панаева до времени не открывать его работу над воспоминаниями о Белинском. Можно думать, буква «Н», за которой Чернышевский первоначально хотел скрыть имя автора воспоминаний, довольно прозрачно намекала на Нового поэта – постоянный, хорошо известный в литературных кругах псевдоним Панаева. К тому же она могла навести на мысль и о Некрасове, что не соответствовало действительности. И Чернышевский сменил букву, оставляя имя мемуариста неузнанным.

Воспоминания Панаева о Белинском были опубликованы в «Современнике» в 1860–1861 гг. Чернышевский писал о них в некрологе Панаева в феврале 1862 г.: «Публике известно, какие тесные отношения связывали Панаева с Белинским и как последний любил в Панаеве надежного товарища, даровитого писателя и честного человека. Мы обращаем внимание на этот факт потому, что Панаев, горячо любивший и уважавший Белинского, сам любил припоминать о своих отношениях к нему, он гордился ими» (X, 664).[906] Свидетельство Чернышевского («любил припоминать») хронологически может быть прикреплено и ко времени его работы над «Очерками».

Панаев познакомился с Белинским весной 1839 г., а переписка между ними началась годом раньше. Знакомство быстро перешло в дружбу, продолжавшуюся вплоть до смерти критика. Панаев был в курсе журналистской деятельности Белинского в Москве, содействовал его переезду в Петербург осенью 1839 г., близко наблюдал идейный рост критика в сороковые годы, всегда сочувствовал его литературным взглядам. «Хотя его и любят упрекать в недостатке серьезности, его рассказы обыкновенно весьма точны», – писал о его воспоминаниях Пыпин.[907]

Припоминая свои московские встречи в начале 1839 г. с Белинским и другими участниками кружка Н. В. Станкевича, увлеченными в ту пору философией Гегеля, Панаев отмечал: «Этот кружок займет важное место в истории русского развития. <…> Из него вышли и выработались самые горячие и благородные деятели на поприще науки и литературы».[908] «Предмет этот, – писал Чернышевский в „Очерках” об идейных исканиях друзей Белинского и Станкевича, – имеет высокую важность для истории нашей литературы, потому что из тесного дружеского кружка <…> вышли или впоследствии примкнули к нему почти все те замечательные люди, которых имена составляют честь нашей новой словесности, от Кольцова до г. Тургенева. Без сомнения, – прибавлял Чернышевский, – этот благороднейший и чистейший эпизод истории русской литературы будет рассказан публике достойным образом. В настоящую минуту еще не пришла пора для того» (III, 179). Чернышевский писал, что Станкевич был «душою» всего кружка (там же). Слово «душою» принадлежало Белинскому, оно впервые было приведено Панаевым в его воспоминаниях: «Станкевич был душою, жизнию нашего кружка…»[909] Имеются и другие характерные совпадения. У Панаева: «Тогда выступали в Москве на литературном поприще молодые люди, только что вышедшие из Московского университета, – с горячею любовию к делу, с благородными убеждениями, с талантами <…>», «все принадлежащие к кружку Белинского были в то время свежи, молоды, полны энергии, любознательности, все с жаждою наслаждения погружались или пробовали погружаться в философские отвлеченности: один разбирал не без труда гегелеву логику, другой читал не без усилия его эстетику, третий изучал его феноменологию духа, – все сходились почти ежедневно и сообщали друг другу свои открытия, толковали, спорили до усталости и расходились далеко за полночь».[910] У Чернышевского: «Все эти люди были тогда еще юношами. Все были исполнены веры в свои благородные стремления. <…> Эти люди решительно жили только философиею, день и ночь толковали о ней, когда сходились вместе, на все смотрели, все решали с философской точки зрения. То была первая пора знакомства нашего с Гегелем» (III, 202). Об этом писал и Герцен: «…Нет параграфа во всех трех частях „Логики”, в двух „Эстетики”, „Энциклопедии” и пр., который бы не был взят отчаянными спорами нескольких ночей»,[911] – но Панаев был сам свидетелем этих споров, и «Очерки» текстуально ближе к его воспоминаниям, чем к строкам из «Былого и дум». Сходно с Панаевым сообщает Чернышевский об идейных связях Белинского с Бакуниным, переводившим для Белинского сочинения Гегеля с немецкого (см.: III, 219).[912] Специально останавливается Чернышевский на характеристике Белинского периода безусловного подчинения философской системе Гегеля: «Это свидетельство людей, знавших его лично, подтверждается многими его страницами, написанными совершенно в духе Гегеля, но с такою решительностью, которой не одобрил бы сам Гегель» (III, 215). Одним из таких свидетелей был Герцен,[913] но Чернышевский имел в виду не его одного. У Панаева также рассказано о чтении ему Белинским рукописи рецензии на труд Ф. Глинки «Бородинская годовщина», где автор доводил поклонение гегелевской формуле «все действительное разумно» до оправдания политического строя России.[914] Не только Герцен, но и Панаев был свидетелем преодоления Белинским консервативных сторон философии Гегеля. Эта «борьба с самим собою, предшествовавшая радикальному перевороту в его воззрении, была, конечно, видима только его близким»,[915] свидетельствовал Панаев, передавая слова Белинского: «Вы знаете, что я не могу без негодования вспоминать об моих статьях этого времени»,[916] – и Чернышевский пишет: «Белинский негодовал на себя за прежнее безусловное увлечение Гегелем» (III, 209. В обоих случаях курсив наш. – А. Д.), а в рукописи «Очерков» после слова «Белинский» зачеркнута фраза «как говорят»,[917] и вместо этой фразы именно здесь сделано примечание о воспоминаниях «г. А-а» (III, 210). Приведем еще пример показательного совпадения. Чернышевский сообщал: «В Москве Белинский, подобно своим друзьям, был совершенно погружен в теоретические умствования и обращал очень мало внимания на то, что делается в действительной жизни» (III, 219). Утверждать это можно было только со слов очевидца. Панаев приводит немало примеров чрезвычайной непрактичности Белинского, увлеченного в московскую пору жизни теоретическими изучениями.[918] Ни Герцен, ни Анненков об этой стороне жизни критика в Москве не упоминали.

В сближении «Очерков» с мемуарами Панаева приобретает значение допущенная обоими неточность: Панаев отмечал, что Грановский познакомился с Белинским и его кружком по возвращении из-за границы в 1839 г.,[919] и Чернышевский писал о последних месяцах жизни Белинского в Москве в 1839 г.: «Около этого времени возвратился из-за границы Грановский» (III, 222), но в действительности их знакомство относится к апрелю 1836 г.[920] Если бы Чернышевский пользовался только сведениями из «Былого и дум», он, конечно, предположил бы более раннее время этого знакомства: Герцену было известно, что Грановский – из круга Станкевича.[921] Факт присоединения Грановского к кружку Станкевича – Белинского до отъезда за границу в 1836 г. был известен и Анненкову.[922] Источником допущенной Чернышевским неточности стал, конечно, Панаев.

Рассказы Панаева содержали и еще какие-то неверные данные, в частности о «Московском наблюдателе». По крайней мере, Боткин писал Панаеву о 5-й статье «Очерков»: здесь «есть некоторые неточности по поводу издания „Моск<овского> наблюдателя”. Когда-нибудь мы переговорим об этом времени с Чернышевским, которое мне хорошо и близко знакомо».[923] Что именно он имел в виду, остается неизвестным. Речь, может быть, шла о материальных условиях издания «Московского наблюдателя». Чернышевский написал, что Белинский и его друзья, получившие в полное свое распоряжение „Московский наблюдатель”, располагали «богатым запасом энтузиазма и дарований, но не капиталами; потому „Московский наблюдатель” скоро прекратился» (III, 197). Сообщения Панаева на этот счет противоречивы. В «Воспоминаниях о Белинском» (1860) он писал: «Обстоятельства Белинского в эту минуту были очень плохи. Дела издателя „Наблюдателя” Степанова шли худо, он платил Белинскому за его труды самые ничтожные деньги, да и то в неопределенные сроки».[924] В «Литературных воспоминаниях» (1861) главной причиной неуспеха «Московского наблюдателя» выставлено уже не плачевное положение издателя Степанова. Наоборот, говорится, что он был состоятельным человеком – «в самом направлении, которое он (Белинский. – А. Д.) хотел придать журналу, заключалась невозможность его успеха».[925] Панаев, вероятно, учел замечание Боткина, но нужный корректив он внес только в один текст. В данном случае не имеет особого смысла выяснение вопроса, почему это случилось. Важнее другое: автору «Очерков» могло быть известно прежнее, ошибочное, оставившее след в тексте мемуара о Белинском представление Панаева о причинах недолговременного существования «Московского наблюдателя». Это обстоятельство дополняет аргументацию об использовании Чернышевским воспоминаний Панаева.

О каких-то ошибках Чернышевского в 6-й статье «Очерков» говорил и Анненков, о чем сообщал Е. Я. Колбасин Тургеневу в письме от 18 октября 1856 г.: «Анненков упирает на то, что будто бы все переврано Чернышевским».[926] Свидетельство Е. Я. Колбасина сильно компрометирует точку зрения, согласно которой именно Анненков предоставил Чернышевскому свои записки о Белинском.

В пользу предлагаемой «панаевской версии» свидетельствуют факты личных отношений Чернышевского с Панаевым.

С середины 1850-х годов деятельность Панаева как соредактора Некрасова в «Современнике» заметно оживилась и усилилась. «Панаев сделался просто деловая бестия!» – сообщал Д. Я. Колбасин Тургеневу 7 июня 1855 г.,[927] когда в отсутствие Некрасова Панаеву пришлось возглавить редакторскую работу по журналу. «„Современником” теперь заведую я», – писал Панаев Л. Толстому 3 мая 1855 г..[928] В литературных кругах на Панаева привыкли смотреть как на заурядного литератора, легкомысленного светского жуира, «свистуна», по выражению Тургенева.[929] Восклицание Д. Колбасина отражало всеобщее удивление и едва ли не недоумение. Между тем Панаев, увлеченный новым общественным движением, со всею серьезностью взглянул на свою обязанность журналиста. «Верь мне, – писал Панаев Боткину 26 апреля 1856 г., – что я всеми силами буду стараться поддерживать оживление „Соврем<енника>”. Я работаю много, как никогда не работал».[930] «„Современник” у меня на сердце – верь мне, и я не легкомысленно смотрю на это дело», «„Современник” есть дело действительно хорошее и честное» – эти слова Панаева, содержавшиеся в его письме к Тургеневу от 27 августа 1856 г.,[931] стали девизом всей его последующей литературной и редакторской деятельности. Впоследствии Чернышевский говорил о Панаеве: «Он смотрел на дело, которому посвятил свою жизнь, серьезнее, чем многие думают, и постоянно работал над собою, стараясь о собственном совершенствовании, – это факт, известный всем, кто знал его долго и близко». Продолжая мысль о «совершенствовании» Панаева, аристократа, дворянина по рождению и воспитанию, Чернышевский особо отметил его заинтересованное внимание к демократическим писателям: «Убеждения его не застывали в неподвижную форму с приближением старости: симпатии его в 50 лет, как и 25, были на стороне молодого поколения» (X, 665). Перед нами важное свидетельство Чернышевского: в 25 лет (т. е. в 1838 г.) Панаев был на стороне Белинского, в 50 (т. е. в 1862 г.) он поддерживал Чернышевского и Добролюбова, приравниваясь к их убеждениям.

Сближение Чернышевского с Панаевым произошло во время их совместного редактирования «Современника» (с августа 1856 по июль 1857 г.). 24 сентября 1856 г. Чернышевский писал Некрасову: «С Ив. Ив. Панаевым я в самых дружелюбных и удовлетворительных отношениях и не думаю, чтобы представился случай к несогласиям. Конечно, если Вы будете писать к нему, то я Вас прошу слегка говорить о том, чтобы он советовался со мною. – Вы знаете, что я по характеру еще хуже его, так что без поддержки с Вашей стороны могу даже ему подчиняться, тем более, что его деликатность только усиливает врожденную мою склонность к уступчивости в разговоре. До сих пор я совершенно доволен своими отношениями к нему. Не знаю, доволен ли он мною, но, вероятно, доволен, потому что до сих пор мы во всем соглашались. Видимся мы часто» (XIV, 317). Слова эти написаны в период работы Чернышевского над «Очерками», которые получили полное одобрение Панаева. Справедливость сообщения Чернышевского подтверждена самим Панаевым в письме к Тургеневу от 27 августа 1856 г.: «Мы с Чернышевским употребляем все усилия, чтобы придать журналу разнообразие направления и значение, и поэтому совещаемся об этом часто. <…> Чернышевский отличный и честный господин, с действительным убеждением. Он иногда соврет в оценке художественного произведения, не поймет чистой поэзии, но главное – в нем дорого убеждение. <…> Он кольцо или звено в цепи».[932] Панаев не был безусловным сторонником Чернышевского, но он верно уловил наиболее значительное в деятельности своего соредактора – идейные убеждения, в глазах Панаева связывающие Чернышевского с традициями Белинского. Не случайно Панаев в том же письме резко отозвался о Дружинине: «Мне говорили, что Дружинин хочет преследовать зловредное направление, данное, по его мнению, Белинским. Его гнилой консерватизм для меня, по крайней мере, отвратителен».[933] «Панаев и Чернышевский живут очень мирно и отдают друг другу справедливость», – сообщали братья Колбасины Тургеневу 31 августа того же года.[934] Трудно предположить, чтобы в подобной обстановке взаимного уважения и согласия не возникли разговоры о Белинском. Воспоминания о Белинском Панаев мог начать под влиянием «Былого и дум» Герцена, но творческим импульсом могли стать и беседы с Чернышевским.

В период работы Чернышевского над «Очерками» Панаев встал в ряды его сторонников. Он пытался всячески влиять на Боткина и Тургенева, для которых, знал Панаев, имя Белинского продолжало оставаться святым. Боткин и в самом деле на первых порах хвалил «Очерки». В письме к Панаеву от 14 апреля 1856 г. он отнес сочинения Чернышевского к «оживляющим качествам, которые подняли „Современник” нынешнего года». «Очень хороша и значительна для нас статья Чернышевского, – писал там же Боткин, говоря о 4-й статье „Очерков” – она впервые высказала значение Надеждина в русской критике».[935] Однако уже в августе того же года, познакомившись с 5-й статьей «Очерков», Боткин выразил опасение, как бы автор не надоел читателям «своими иеремиадами. Он имеет благородную основу – но с нею нужно обращаться осторожно и не употреблять имена часто всуе».[936] В 5-й статье Чернышевский назвал Боткина среди сотрудников «Московского наблюдателя» (III, 197), и это насторожило Боткина. Он знал, что в следующей главе Чернышевский продолжит рассмотрение творчества критика и в числе друзей Белинского, ставшего после 1848 г. запретным писателем, снова может быть назван он, Боткин. Он явно опасался привлечь к себе внимание властей. Письмо послано Панаеву из Нижнего и датировано 19 августа, в Петербурге оно было получено к концу месяца, когда очередная глава «Очерков» уже была написана и проходила цензуру. Имя Боткина в печатном тексте не названо, хотя в рукописи оно присутствует – среди тех, кто объявлен «распространителями новых и здравых идей в русской публике» (III, 223, 826). В письме к Боткину от 8 сентября Панаев объяснил все «случайными обстоятельствами» – «Черныш<евский> хотел писать тебе впрочем об этом»[937] (письмо Чернышевского неизвестно). Панаев, видно, не понял, что Боткин и не желал видеть своего имени рядом с именем Белинского. «Без твоего письма мне бы не пришло в голову обратить на это внимание», – отвечал Боткин 21 сентября, однако слова его не были искренними. В самом деле, читая 5-ю статью, где он был упомянут Чернышевским, Боткин пророчил неуспех «Очеркам», если автор продолжит перечисление имен. Чернышевский ни на йоту не отступал от прежнего плана, и в 6-й статье обозначил еще более широкий круг сподвижников Белинского (имени Боткина там не было), а Боткин и не думал повторять своего прежнего замечания. Более того, 6-ю статью «Очерков» он прочел «с большим участием» и с удовольствием подхватил суждение Панаева о явной популярности Чернышевского: «Библиография „Соврем<енника>” решительно начинает блистать. Чернышевский, очевидно идет вперед; статьи его становятся не только дельны, – это в них всегда было, – но характерны. На них теперь обращено внимание всех, кто сколько-нибудь интересуется рус<ской> лит<ературой>».[938] Так Боткин писал 21 сентября, а уже 9 октября в письме к Дружинину он снова меняет тон: «Я в ожидании скорого свидания с Панаевым, не пишу ему, – а пожалуйста, передайте ему, чтоб он остановил Ч<ернышевского> от дальнейшего развития последней статьи его. Здесь все возмущены ее несвоевременностью, служащею комментариями к воспоминаниям другого автора. Это не хорошо и вредно».[939] Боткин говорит здесь все о той же 6-й статье «Очерков» (октябрьский номер «Современника» с седьмой главой вышел в свет 9 октября). 13 октября Дружинин сообщал Тургеневу, что Боткин «обливает ядом Чернышевского за его нескромные отзывы о круге Белинского».[940] Из письма Е. Я. Колбасина к Тургеневу выясняется, что Боткин солидаризировался с Анненковым: «Статья о Белинском (IX книжка) произвела остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова: как, дескать, человек, говоря о Станкевиче и всей компании, прямо указывает и на живых людей, принадлежавших к этой компании. <…> Трухнули очень. <…> Вообразите, какой вышел изумительный случай, спасший редакцию „Современника” от окончательного яда Василия Петровича: при наборе, как-то нечаянно, выпало его имя, и, таким образом, к величайшей радости Панаева, Василий Петрович не поименован. Хорошо, что так случилось, а то все телеграфы облиты были бы ядом!..»[941] Тургенев также был недоволен статьей Чернышевского за «нецеремонное обращение с живыми людьми». «Но, – писал Тургенев Боткину из Парижа 25 октября 1856 г., – дорогое имя Белинского меня подкупает – и я с сердечным умилением читал иные страницы».[942] В письме к Панаеву Тургенев почти в тех же выражениях повторил свое мнение, обосновывая его тем, что «иные, пожалуй, рассердятся, а иные струсят и закричат».[943]

Панаев, как видно из писем, не всегда самостоятелен, порою он не способен воспринять критически суждения Боткина или Тургенева. Но во всех случаях им руководило желание удержать в «Современнике» рассыпающийся круг когда-то сплоченных сотрудников. Он не постигал всей глубины начинающихся расхождений между Чернышевским и бывшими приятелями Белинского. И он старательно налаживает отношения между ними. И если в письме к Некрасову Чернышевский сообщил, что Боткин «по-прежнему благоволит ко мне, чему я рад» (XIV, 330), то это, несомненно, результат примирительной работы Панаева. Соглашение оказалось, однако, недолгим. Смятение прежних друзей Белинского, показательное для деятелей типа Боткина и Анненкова, не могло не вызвать в Чернышевском осуждения. Тургеневу он писал 7 января 1857 г. о Боткине, спасовавшем перед Катковым, когда потребовалось защитить Тургенева: «Флюгера, флюгера, и Ваш Боткин первый и самый вертящийся из этих флюгеров, – он хуже Панаева – трус, и больше нежели трус – жалчайшая баба» (XIV, 333). Слова о трусости Боткина вызваны не только описываемым Чернышевским конкретным случаем, – в них нашла обобщающую характеристику линия поведения Боткина в течение второй половины 1856 г., в том числе в связи с «Очерками».[944]

Отношения с Панаевым, несмотря на непоследовательность иных его суждений, оказались более прочными. Панаев, как писал Чернышевский в некрологе, «постоянно работал над собою, стараясь о собственном совершенствовании. <…> Не о многих из людей, как бы богато ни были они одарены, можно сказать то же самое» (X, 665).

Оживленная литературная полемика, возникшая по поводу «Очерков», отразилась как в приватной переписке литераторов, так и в многочисленных выступлениях на страницах тогдашней периодической печати.[945] Укажем на некоторые, фиксировавшие отношения к автору в широких литературных кругах.

Нередко полемика с Чернышевским приобретала характер резких личных выпадов, когда некоторые критики, вторя распространившимся среди журналистов суждениям, обвиняли его в «самоуверенности книжника-скорописца» и нетактичном обращении «с умершими и живыми, с их псевдонимами и подлинными именами, с их предшественниками и потомством».[946] Автору отказывали в «литературном приличии», упрекали в забвении прав литературной собственности, ибо «Очерки» – простая-де перепечатка сочинений Полевого, Сенковского, Надеждина, Белинского.[947] Никто не вошел в солидарность с Чернышевским. Современная ему критика не сумела оценить выдающееся значение труда, которому суждено было опередить время.

Одним из оппонентов Чернышевского в ту пору стал А. А. Григорьев. Еще до появления в печати первой статьи «Очерков» он в статье «Обозрение наличных литературных деятелей» писал, имея в виду Белинского: «Критика 1838–1846 годов <…> сказала свое последнее слово – и это последнее слово была крайность, пагубная для искусства – искусство было унижено до служебного значения, от него требовалось рабского угождения жизни во всех ее прихотях, требовалось многоплодности, а не многосодержательности. С тех пор критика растерялась и до сих пор не найдет точки опоры».[948]

Не видел положительного в истолковании Чернышевским Белинского и П. В. Анненков, о котором говорилось нами выше.

Наиболее развернутое возражение Чернышевскому содержалось в статье Дружинина «Критика гоголевского периода и наши к ней отношения».[949] «Критиком гоголевского периода» Дружинин, вслед за Чернышевским, называл Белинского. Статья была программной в творчестве ее автора и определяла основные принципы «артистической» теории искусства в противоборстве с «дидактическим» направлением Белинского и его последователей, «упрямых фетишистов», по выражению Дружинина. Критик убежден, что возрождение идей Белинского может только отрицательно, даже пагубно отразиться на литературе. Статьи Чернышевского – «рабские, бледные, сухие, бездарные копии старого оригинала», они безжизненны, стесняют развитие литературы, призванной служить идеалам красоты и вечности.[950] В условиях общественного подъема, выразившегося в критике целого ряда социальных явлений крепостнической жизни, пропаганда подобных принципов «искусства для искусства», на которых настаивал Дружинин, не могла иметь успеха. Чернышевский даже не ответил Дружинину, доктрина которого опровергалась всем ходом общественной литературной жизни. «Он теперь безвреден, – писал Чернышевский в сентябре 1856 г. Некрасову, – потому что его никто не слушает и не читает – чего же другого и можно желать?» (XIV, 316–317).

Однако не все утверждения Дружинина могли быть аттестованы столь категорично. Следует обратить внимание на важное обстоятельство в статье редактора «Библиотеки для чтения»: он отделил характеристику «гоголевского направления» от оценки творчества Гоголя. Уступая Чернышевскому в первом случае, он приобретал известную убедительность во втором. Растворяя Гоголя в литературном направлении, которому присвоено было его имя, Белинский и его последователи (Чернышевский, прежде всего) добивались главного: придания критическому, отрицательному направлению значения необходимой перспективы для всей отечественной литературы. Однако Гоголь не укладывался вполне в рамки отрицательного общественного воззрения. Гоголь, по Дружинину, не был только «поэтом отрицания», он был «поэтом всесторонним». «Поэт „Ревизора” есть вместе с тем поэт „Майской ночи” – перо, написавшее „Шинель”, набросало „Старосветских помещиков”; у Гоголя „Вий” составляет противоположность „Игрокам”, комедия „Жених” не вредит поэме „Тарас Бульба”», – писал Дружинин, почти буквально повторяя свои высказывания поры Иногороднего подписчика. Он был прав, когда, как и прежде, утверждал, говоря о «критике гоголевского периода», что она «налегла лишь на одну сторону Гоголева воззрения – сторону отрицательную».[951] Творчество Гоголя явилось для другого критика, А. И. Рыжова, опорой в следующем выводе о целях искусства: «Стремиться к всестороннему, идеализированному воспроизведению жизни, как она существует в вечных своих законах и частных проявлениях, и души человека, этого венца создания, – вот постоянная задача искусства».[952]

Суждения Дружинина несколько усиливали аргументацию их автора в спорах о «пушкинском» и «гоголевском» направлениях в литературе.

Обозначенная грань концепции Гоголя несколько ранее Дружинина разрабатывалась в «Отечественных записках» видным литературным критиком В. Н. Майковым в его незавершенной полемике с Белинским, о чем в письмах к критику напомнил в 1847 г. друг Майкова профессор-историк К. Д. Кавелин, не называя, впрочем, его имени. Белинский признал справедливость мнения о разграничительной черте между Гоголем и «натуральной школой» в литературе, определившейся в обличительном, критическом изображении русской крепостнической действительности. «…Между Гоголем и натуральною школою – целая бездна; но все-таки, – писал критик в частном послании, – она идет от него, он отец ее, он не только дал ей форму, но и указал на содержание. Последним она воспользовалась не лучше его (куда ей в этом бороться с ним!), а только сознательнее».[953] Печатно говорить на эту тему Белинский не мог по цензурным и тактическим соображениям. По словам А. П. Скафтымова, в условиях, когда устанавливался «новый принцип критики действительности» с особой восприимчивостью «ко всяким формам угнетения личности», в обстановке полицейского надзора «всякое оправдание критики действительности нуждалось в защитной маскировке».[954]

В истолковании Гоголя Дружинин и его сотрудник по «Библиотеке для чтения» А. И. Рыжов, заметно участвующий в литературном движении середины 1850-х годов,[955] не были одиноки. Еще ранее ведущий сотрудник «Отечественных записок» С. С. Дудышкин, например, писал, возражая биографу Гоголя П. Кулишу (Николаю М.), который источником глубокого идейного кризиса автора «Мертвых душ» называл отсутствие благотворного влияния Пушкина на талант и личность писателя:[956] «He потому, что умер Пушкин и Гоголю не с кем было советоваться, как говорит Николай М., сожжен второй том „Мертвых душ”, а потому, что новая манера у Гоголя не выработалась, а пользе прежней своей деятельности он перестал верить».[957] Выводы критиков, «подыскивающихся под личность» Гоголя, отверг А. А. Григорьев. Он упрекнул современную критику в «дряхлости», потому что вслед за Белинским она не поняла «положительной стороны произведений Гоголя». По мнению А. Григорьева, «Рим», будучи «прологом» к «Мертвым душам», «явно высказал точку зрения великого комика на родной наш русский быт» и «полностью оправдал его во всех возводимых на него клеветах в том, будто он чернит Россию».[958] Скрытую полемику с Белинским и его последователем Чернышевским проводил, как мы видели, и П. В. Анненков. Любопытно, что Рыжов, в целом с недоверием оценивая идеи Белинского конца 40-х годов, проницательно находит у него признание недостаточности существования в литературе одного лишь отрицательного направления. Он цитирует следующее место из статьи «Взгляд на русскую литературу 1846 г.»: «…Привычка верно изображать отрицательные явления жизни даст возможность тем же людям или их последователям, когда придет время, верно изображать и положительные явления жизни»[959] и, опуская концовку цитируемого места: «…не идеализируя их риторически», прибавляет от себя в скобках: «идеальную сторону ее стремлений».[960]

Такая попытка привлечь, хотя бы и с натяжкой, на свою сторону Белинского объективно вскрывала недостаточность объяснения Гоголя только как «отрицателя» и главы «натуральной школы» с ее негативным отношением к изображаемой жизни. Подобная односторонность характерна и для оценок Гоголя Чернышевским. Но автор «Очерков» творчество Гоголя отождествлял с гоголевским направлением в литературе, истолковываемым как отрицательное, критическое и переводимым в мировоззренческий план. Такой подход к оценке литературных явлений оправдывался всем ходом развития общественно-политической жизни страны, вступающей на путь осознания необходимости избавления от идеологии крепостничества.

Споры о Пушкине, Гоголе и Белинском касались в конечном счете проблемы развития современной литературы. Чернышевский, последовательно реализуя в «Очерках» свою теоретическую и историко-литературную программу, решительно отстаивал мысль об актуальности социального значения произведений художественного творчества. Идейный пафос «Очерков» сводился к защите «критического направления», которое автор «Очерков» назвал «гоголевским». «…Гоголевское направление, – убежденно заявлял он, – до сих пор остается в нашей литературе единственным сильным и плодотворным», в произведениях Белинского «еще столько свежести, они еще так хорошо приходятся к потребностям настоящего времени», в них «живым ключом бьет струя правды, могущая, хотя отчасти, утолить нашу жажду» (III. С. 6, 9, 18).

Общественно-политическую подоплеку критического, «гоголевского» направления в литературе, против истолкования которого в статьях Белинского и его последователя Чернышевского активно выступали Дружинин и его сторонники, хорошо видел Н. А. Некрасов. «Но есть ли другое – живое и честное, кроме обличения и протеста? – писал Некрасов Тургеневу в декабре 1856 г., когда печаталась заключительная глава „Очерков…” Чернышевского. – Его создал не Белинский, а среда, оттого оно и пережило Белинского», этому направлению в литературе «служит всякий честный человек в России».[961]

Итак, противопоставление Пушкина Гоголю (Дружинин), равно как и Гоголя Пушкину (Чернышевский) не было плодотворным, обозначая крайности столкнувшихся позиций. Тургеневское «оба влияния необходимы нашей литературе» уравновешивало оппозицию, обозначило возможность объективной историко-литературной ее оценки.

В ту пору имя Гоголя отождествлялось критиками с «гоголевским направлением», то есть направлением обличительным, отрицательным, как, впрочем, это происходило очень часто и в частной переписке литераторов того времени. Недостаточность подобного отождествления для характеристики творчества Гоголя чутко улавливал Белинский, видевший «целую бездну» между писателем и «натуральной школой». Однако время осознания необходимости социальных перемен требовало опоры не на Гоголя, который всегда мог рассматриваться вне «обличительного» ряда, а на «гоголевское» направление», обретавшее значение символа противостояния крепостничеству. Потому-то «гоголевское направление», получающее опору в Белинском, а не в Гоголе, определило содержание знаменитых «Очерков» Чернышевского. Уступая Дружинину и другим критикам в эстетической оценке «всего» Гоголя, Чернышевский получал преимущество в характеристике эпохи усиления в обществе критических настроений, созвучных защите переводимого в мировоззренческий план «гоголевского направления». Именно ему, словами Н. А. Некрасова, обязан служить «всякий честный человек в России» – гражданская позиция, ярко проявлявшаяся в творчестве литераторов многих и многих десятилетий, особенно в переломные моменты русской истории.

Опираясь на идеи Белинского, Чернышевский продолжал наращивать мощь литературно-критических идей, участвующих в неуклонно расширяющемся наступлении на идеологию и практику крепостничества.

8. «Обязательное соглашение» 1857 года

«Очерки гоголевского периода русской литературы» создавались в обстановке сложных литературно-журнальных отношений, определявшихся в 1856–1857 гг. «обязательным соглашением» – договором редакции «Современника» с четырьмя его авторами (Тургеневым, Толстым, Островским и Григоровичем) об исключительном сотрудничестве.

История «обязательного соглашения» довольно обстоятельно изучена. Установлено, что проект подобного закрепления известных авторов за журналом впервые возник в начале 1856 г. 14 февраля в дневнике Дружинина записано: «Генеральный обед у Некрасова. Пили здоровье Островского. Потом Толстой и Григорович передали мне какой-то странный план о составлении журнальной компании исключительного сотрудничества в „Современнике”, с контрактами, дивидендами. <…> В субботу обо всем этом будет говорено серьезнее, но я не вполне одобряю весь замысел».[962] Обед состоялся в честь приехавшего в Петербург Островского, «которого сотрудничество приобретено редакциею», – сообщал Некрасов в «Заметках о журналах» за март 1856 г.[963] К «первым месяцам 1856 года»[964] относят и заключение контракта редакции с «обязательными» участниками журнала. Сохранившийся черновик этого документа написан рукой Тургенева.[965] По принятому обеими сторонами условию Тургенев, Толстой, Островский и Григорович обязывались в течение четырех лет, начиная с 1 января 1857 г., печатать свои произведения только в «Современнике». В отличие от других сотрудников журнала эти писатели получали название «участников». Помимо обычной полистной платы все четверо в конце каждого года имели право на дополнительное вознаграждение, если количество подписчиков превысит 3200 человек. В особой статье договора указывалось: «Редакциею журнала занимается преимущественно г. Некрасов. В отсутствие его он передает свой голос и свое право на кого пожелает избрать для сего дела, – если право переходит тому из участников, который избран будет своими товарищами для замены отсутствующего г. Некрасова, и в таком случае г. Панаев обязан принимать в соображение его мнения и согласия касательно помещаемых в журнале статей».[966] Редактор заручался согласием «участников» сообщить читателям об исключительном сотрудничестве в объявлении о подписке на 1857 г.

Текст этого объявления написан Чернышевским, за исключением принадлежащих Некрасову начальных пяти строк. На этом основании исследователями сделан вывод об «активном участии» Чернышевского в создании «одного из основных документов, оформивших коалицию».[967] В действительности, как показывает анализ источников, об «активном участии» Чернышевского говорить не приходится.

Идея «обязательного соглашения» принадлежала, конечно, Некрасову. Придумано «практическим умом Некрасова», – свидетельствовал Григорович.[968] Одна из главных побудительных причин действий редактора «Современника», искавшего способы укрепить позиции журнала, – обострившаяся конкурентная борьба. В 1856 г. начал издаваться «Русский вестник», сразу привлекший к себе пристальное внимание читателей. Основание этого журнала «возбудило в публике надежду, – писал Чернышевский в „Современнике”, сохраняя объективное отношение к новому журналу, – что русская литература будет иметь одним хорошим периодическим изданием больше, нежели имела в предыдущие годы» (III, 630). В первых же номерах «Русского вестника» появились новые произведения А. Н. Островского, Н. П. Огарёва. Редактор М. Н. Катков ждал от Тургенева обещанную в письме от 28 ноября 1855 г. повесть «Призраки».[969] «„Русский вестник” сильно имеет виды на Толстого. Это прими к сведению и прими свои меры», – предупреждал Боткин Некрасова в письме от 7 декабря 1855 г.[970] Заметно активизировалась «Библиотека для чтения», благодаря обширным литературным связям ее нового редактора – Дружинина, заручившегося сотрудничеством Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Писемского, Григоровича, Фета. Некрасову приходилось в ту пору считаться также с возможным переходом его постоянных авторов в другой журнал, как это могло иметь место, например, летом 1855 г., когда Дружинин усиленно муссировал идею приобретения «Пантеона». Создание «обязательного соглашения», опирающегося на материальную заинтересованность его участников, явилось предприимчивой, беспрецедентной для того времени издательской акцией, обеспечивавшей «Современнику» надежную конкурентоспособность. Некрасов сплотил в журнале лучшие литературные дарования – в этом его заслуга и перед историей русской литературы.

Главной заботой редактора «Современника» было укрепление беллетристического отдела, состояние которого, по давнему его убеждению, определяет степень успеха всякого журнала. Чернышевский же еще в студенческие годы начал отдавать приоритет политической литературе (см.: I, 192). Свою работу о Лессинге он начинает в конце 1856 г. характерным тезисом: «Почти всегда литературные влияния оттеснялись в развитии народной жизни на второй план другими, более пылкими чувствами или материальными практическими побуждениями: соперничеством племен и держав, религиею, политическими, юридическими и экономическими отношениями и т. д.» (IV, 5). А в письме к Некрасову от 13 февраля 1857 г. он замечает, что ныне выгоднее говорить о чем-нибудь посовременнее», что «все эти Лессинги и Краббы (имелись в виду печатавшиеся в „Современнике” статьи Дружинина об английском поэте Краббе. – А. Д.) были хороши два года тому назад», а теперь важнее писать «о Штейне (то есть освобождении крестьян и тому подобное в Пруссии) или о железных дорогах, в объяснение условий наших дорог» (XIV, 341). Чернышевский не умалял значения художественной литературы – напротив, постоянно подчеркивал ее особую роль в России, но он чутко улавливал новые потребности общественной жизни, ищущей выражения в политической и экономической литературе. Успешное ведение журнала Чернышевский ставил в зависимость не от беллетристического отдела, а от актуальных статей исторического и политико-экономического характера. При таком взгляде на задачи журнала Чернышевский никак не мог быть соавтором Некрасова в деле «обязательного соглашения».

Объявление о подписке на 1857 г., хотя оно и написано рукою Чернышевского, еще нельзя считать подтверждением «активного участия» Чернышевского в составлении важного для оформления «обязательного соглашения» документа. Текстологический анализ автографа позволяет предположить иную картину: Некрасов начал писать объявление, а затем продиктовал Чернышевскому основные положения последующего текста об «обязательном соглашении».[971] Не случайно Чернышевский переходит на скоропись, и последняя треть рукописи представляет характерную индивидуальную стенограмму Чернышевского, которою выполнен, например, его студенческий дневник. Ни в одной своей статье или рецензии в ту пору он ни разу не прибегнул к этому виду записи. Между тем она удобна для записывающего под диктовку. Ведь никакой тайны, которую пишущий желал бы скрыть от окружающих, текст объявления вовсе не содержал. Объяснение находит и сильная правка Чернышевским записанного: Некрасов доверил ему распространить и развить главные мысли, связанные с включением в текст сведений об участвующих в договоре авторах. Договор составлялся вероятнее всего в августе, в последние дни перед отъездом Некрасова за границу, когда вопрос о передаче Чернышевскому редакторских прав по «Современнику» был уже решен.

На первый взгляд загадочно письмо И. И. Панаева к А. Н. Островскому от 30 августа 1856 г., где автором объявления названы Некрасов и Тургенев.[972] Но ошибка с Тургеневым здесь симптоматична: проект договора писал Тургенев, а этот документ имеет самое непосредственное отношение к тексту объявления о подписке. Главное, в чем Панаев не ошибался, заключалось в неупоминании Чернышевского. Об участии Чернышевского в составлении объявления Панаев, разумеется, хорошо знал, но оно было лишь номинальным, пассивным, не имело значения авторства.[973] Письмо Панаева может быть рассмотрено как важное свидетельство в пользу нашего предположения. Нуждается в пересмотре мнение, будто Панаев умышленно скрыл авторство Чернышевского, чтобы не возбудить против него участников «обязательного соглашения», которые и без того выражали «недовольство усилением его роли и значения в редакторских делах „Современника”».[974] В момент, когда Чернышевский фактически редактировал журнал вместо уехавшего Некрасова, подобное сокрытие его участия в составлении объявления о журнальной подписке представляется более чем странным действием.

Передача редакторских прав – важнейший в биографии Чернышевского эпизод, усиливший авторитет критика в литературных кругах и упрочивший его материальное положение. В специально составленной для Чернышевского записке-доверенности от 10 августа 1856 г., имевшей силу официального документа для конторы журнала и участников «обязательного соглашения», Некрасов извещал: «Милостивый государь Николай Гаврилович, уезжая на долгое время, прошу Вас, кроме участия Вашего в разных отделах „Современника”, принимать участие в самой редакции журнала и сим передаю Вам мой голос во всем, касающемся выбора и заказа материалов для журнала, составления книжек, одобрения или неодобрения той или другой статьи и т. д., так, чтобы ни одна статья в журнале не появлялась без Вашего согласия, выраженного надписью на корректуре или оригинале». Ниже следовали «Условия с г. Чернышевским. 1) Писать статьи для отделов критики и библиографии и заведовать этими отделами. 2) Составлять статьи для отдела Наук и Смеси. 3) Составлять иностранные известия. 4) Читать вторые корректуры всего журнала. 5) Принимать участие в заготовлении материалов и редакции журнала. 6) Писать «Заметки о журналах». Г-ну Чернышевскому получать 3000 руб. сер. в год, то есть 250 р. сер. в месяц, а расчет производить в конце года по листам за статью (в нынешнем году по 40 р. сер. с листа, а в будущем от 40 до 50-ти, смотря по подписке, за остальные труды – мера вознаграждения будет определена после, по взаимному согласию)».[975]

Свои расхождения с Некрасовым в оценке беллетристического отдела в журнале Чернышевский на первых порах старался не углублять. Литературная политика Некрасова была для него законом, а поддержка, которую редактор оказал ему, служила залогом их дальнейшего сотрудничества. Редакторская деятельность Чернышевского продолжалась до конца июня 1857 г. Его письма-отчеты Некрасову, хотя они сохранились не все, дают возможность убедиться в точном соблюдении предусмотренных правил ведения журнала после заключения «обязательного соглашения», которое и определило тактику отношений Чернышевского к четырем «обязательным» литераторам. Только учитывая конкретную ситуацию, сложившуюся в «Современнике» в условиях «обязательного соглашения», можно понять идущие от Чернышевского в адрес авторов-«участников» и их произведений характеристики и оценки. Эту ситуацию имел в виду Чернышевский, когда, вспоминая спустя несколько лет это время, отметил «незначительность и неопределенность» своей «тогдашней» роли в «Современнике», продолжавшихся «весь 1855 и почти весь 1856 гг.» (X, 118).

Опорой Некрасова в деле «обязательного соглашения» был Тургенев, которого в первую половину 1850-х годов по праву можно назвать «современниковским» писателем. Многолетняя дружба с Некрасовым и Панаевым, постоянное участливое внимание к их журналу создали Тургеневу особо почетное положение в «Современнике». Тургенев «был добродушен и в особенности всегда был рад оказывать любезную внимательность начинающим писателям. В начале моей журнальной деятельности, – вспоминал Чернышевский, – испытывал это и я» (I, 723). Чернышевский стал интенсивно сотрудничать в „Современнике” с 1854 г. Вероятно, это и был год его знакомства с Тургеневым.

Отклики Тургенева на первые литературно-критические выступления начинающего журналиста неизвестны. Но по некоторым косвенным данным можно сделать вывод, что появление в «Современнике» новой критической силы встречено Тургеневым с сочувствием. Внимание писателя могла привлечь рецензия на сочинения М. Авдеева, получившая резонанс в журналистских кругах. Преуспевающий Авдеев, причислявший себя едва не к литературным генералам, «был убит наповал, – писал в воспоминаниях близкий к „Современнику” и Тургеневу Е. Колбасин. – Публика увидела, что у Авдеева нет ничего своего, все заимствовано и подражательно. Маленький разбор, написанный Чернышевским, открыл ей глаза».[976] В письме к Тургеневу от 6 ноября 1854 г. Некрасов сообщал: «Прибыл сюда Авдеев и первый визит сделал нам!»[977] Причина визита была ясна Тургеневу: убийственная рецензия в «Современнике». Еще в 1853 г., перечитывая произведения Авдеева, Тургенев писал Анненкову, что этот сочинитель, «невыносим своей грошовой пошлостью, лежащей в основе всего, что он выпустил на свет».[978] Выводы Чернышевского-критика вполне совпадали с мнением Тургенева.

Сближение Тургенева с Дружининым весной 1855 г. наложило отпечаток на отношение к Чернышевскому. Когда речь идет о личных качествах Тургенева, необходимо учитывать отмечаемую многими его современниками склонность поддаваться постороннему влиянию. Чернышевский, к примеру, относил его к людям, «вечно нуждающимся в поддержке и руководстве» (I, 734). Не без влияния Дружинина Тургенев в мае 1855 г. участвовал в сочинении и постановке фарса «Школа гостеприимства», содержащего выпады против Чернышевского. Сам он, вероятно, к этим выпадам отношения не имел, но и не препятствовал Дружинину в его акциях.

Не без того же влияния воспринималась на первых порах и диссертация Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Трудно представить, чтобы Дружинин, приехавший к Тургеневу в Спасское-Лутовиново 12 мая, удержался от характеристики только что вышедшей из печати работы его главного идейного противника. В мае же Тургенев получил письмо от Анненкова с резким отзывом о книге Чернышевского: «Наподобие Руссо: о вреде просвещения. Недурно, и нелепостями играет очень ловко. Замечательно, что он защитил бесполезность науки и ничтожество искусства в Университете».[979] В ответном письме от 2 июня Тургенев сообщил, что запросил книгопродавца о присылке диссертации: «Очень бы хотелось посмотреть книгу Чернышевского».[980] Ясно, что посторонние отзывы его не удовлетворяли, они находились в известном противоречии с его представлениями о литературно-критической работе Чернышевского. Книга пришла во второй половине июня, и в письме к Анненкову от 1 июля 1855 г. он высказался о ней с чрезвычайной резкостью: «Чернышевского за его книгу – надо бы публично заклеймить позором. Это мерзость и наглость неслыханная[981]». «Какую мерзость сочинил «пахнущий клопами», – писал Тургенев неделю спустя Боткину. – Теперь и я иначе называть его не стану».[982] Последняя фраза с несомненностью свидетельствует: до чтения диссертации Тургенев сдержанно воспринимал аттестации, которыми Дружинин и Григорович награждали Чернышевского в свой майский приезд в Спасское-Лутовиново. Более того, он даже вступался за Чернышевского, как это явствует из письма к Григоровичу от 10 июля: «Я имел неоднократно несчастье заступаться перед Вами за пахнущего клопами (иначе я его теперь не называю) – примите мое раскаяние».[983]

Из круга Тургенева один Боткин решился возразить Тургеневу в его оценке диссертации Чернышевского, хотя и он вынужден был подобную защиту квалифицировать не иначе как «дикой странностью». «В ней, – писал Боткин 10 июля о книге Чернышевского, – очень много умного и дельного. Дико только его определение искусства как „суррогата действительности”. Но неоспоримо и то, что прежние понятия об искусстве – очень обветшали и никуда не годятся, вследствие изменения нашего воззрения на природу и действительность. Вдумайся в это и ты сам согласишься хотя в том, что прежние определения искусства, в которых мы воспитались, – крайне неудовлетворительны. <…> По мне, большая заслуга Чернышевского в том, что он прямо коснулся вопроса, всеми оставляемого в стороне. С самого начала реальной школы – вопрос был решен против абсолютного значения искусства. Прежде противупоставляли природу и искусство; теперь природа стала фундаментом искусству. <…> Что такое собственно поэзия, как не прозрение в сокровеннейшую сущность вещей? т. е. действительности».[984] Ответ Тургенева очень важен для характеристики его отношений к Чернышевскому в момент резкой критики эстетической позиции молодого журналиста. Письмо адресовано Боткину и Некрасову 25 июля. «Что же касается до книги Чернышевского, – пишет Тургенев, обращаясь к Боткину, – вот главное мое обвинение против нее: в его глазах искусство есть, как он сам выражается, только суррогат действительности, жизни – и в сущности годится только для людей незрелых. Как ни вертись, эта мысль у него лежит в основании всего. А это, по-моему, вздор. – В действительности нет шекспировского Гамлета – или, пожалуй, он есть – да Шекспир открыл его – сделал достоянием общим. Чернышевский много берет на себя, если он воображает, что может сам всегда дойти до этого сердца жизни, о котором ты говоришь. – Воображаю я его себе извлекающим поэзию из действительности для собственного обихода и препровождения времени! Нет, брат, его книга и ложна и вредна».[985] Как видим, заявления Боткина о заслуге Чернышевского, опровергнувшего философское обоснование абсолютного значения искусства, Тургенев не отрицает. Его возмутила формула «искусство – суррогат действительности, жизни», не приемлемая и для Боткина. Но если Боткин не распространяет суждение о суррогате на всю систему эстетических взглядов автора, то Тургенев придает этой формуле более расширительное значение. И тогда в его глазах Чернышевский – враг искусства, и Боткин, всегда настороженно воспринимавший идеологические позиции Чернышевского, уже не видит надобности возражать Тургеневу.[986] Упреки Тургенева и Боткина по поводу определения искусства как суррогата действительности были справедливыми. Высказывания об искусстве (поэзии) в диссертации Чернышевского порою грешили прямолинейными сравнениями с учебным пособием, задача которого «приготовить к чтению источников и потом от времени до времени служить для справок» (II, 87). Подобные аналогии и определения принижали значение искусства, ограничивали его равноправие (сравнительно с наукой) и специфику в познании жизни. Но в полемическом пылу Тургенев допускает преувеличения, придя к выводу о враждебности Чернышевского к искусству.

В то же время Тургеневым не оспариваются философские позиции Чернышевского, сразу отмеченные Боткиным. Пройдет всего месяц, и Тургенев уже не будет вспоминать о слабых сторонах теоретических выводов Чернышевского-эстетика. Деятельность Чернышевского-критика, призывавшего литераторов к критическому взгляду на изображаемую русскую действительность (этим пафосом пронизана вся его диссертация), получит у Тургенева оправдание и поддержку. Единство позиции Чернышевского как эстетика и литературного критика откроется ему в горячей защите гоголевского направления. Не соглашаясь с Чернышевским в определении роли Пушкина, Тургенев вместе с ним выступил за общественно активное искусство. Презрительное прозвище, прежде принятое, навсегда исчезнет из его писем. Тщетными оказались попытки Дружинина пробудить в нем былые филиппики против Чернышевского. «Наперекор своей, любящей, незлобной натуре, облекающей золотушную Марью Николаевну <Толстую> в поэтический ореол и пахнущего клопами в кожу Питта, Тургенев, – раздраженно замечает Дружинин в письме к Боткину от 19 августа 1855 г., – желает во что бы то ни стало быть обличителем общественных ран и карателем общественных пороков».[987]

Тургеневу импонировала гражданская позиция Чернышевского, но, как и Боткин, он порою отказывал ему в собственно художественном вкусе. И когда Боткин предложил весной 1856 г. заменить Чернышевского А. Григорьевым («он во всем несравненно нам ближе Чернышевского», – убеждал Боткин Некрасова в письме от 19 апреля[988]), Тургенев готов был принять участие в переговорах. Находясь проездом в Москве, Тургенев сообщал Некрасову, что вечером 5 мая намерен встретиться с А. Григорьевым и о результатах беседы напишет особо.[989] Ни тургеневского, ни некрасовского письма мы не знаем, но переход А. Григорьева в «Современник» не состоялся.

В конце июля 1856 г. Тургенев уехал за границу, 11 августа за ним последовал Некрасов, поручивший Чернышевскому редактировать «Современник». Не исключено, что Некрасов согласовал свое решение, важное для «обязательных» литераторов, с Тургеневым как главным лицом в составленном договоре.

Упоминания о Тургеневе в письмах Чернышевского к Некрасову исполнены предупредительности и неизменного уважения к романисту. Его беспокоит, например, понравится ли Тургеневу соседство повести «Фауст» с переводом гетевского «Фауста» (XIV, 312). Сообщая о бесцеремонной выходке «Отечественных записок» против участников «обязательного соглашения», Чернышевский заверяет, что по этому поводу будет писать с «возможною ядовитостью и беспощадностью»; «кроме журнальных соображений тут есть и нравственная причина: как сметь чернить такого благороднейшего человека, как Тургенев? Это низко и глупо», – прибавляет Чернышевский, выделяя Тургенева из группы авторов «Современника» (XIV, 327). Выпад «Русского вестника» против Тургенева, в срок не приславшего обещанную повесть, воспринят Чернышевским едва ли не как личное оскорбление. «Признаюсь, – пишет он Некрасову 5 декабря 1856 г., – оскорблен обидою Тургеневу более, нежели обидою, которая была бы нанесена мне самому. Пусть бранят, кого хотят, но как осмелиться оскорблять Тургенева, который лучше всех нас, и, каковы бы ни были его слабости (если излишняя доброта есть слабость), все-таки честнейший человек между всеми литераторами?» (XIV, 330).

Чернышевский знал, что все его суждения о писателе непременно доходят до него.[990] Тургенев, всегда чутко прислушивавшийся к мнениям литераторов, живо реагировал на лестные отзывы Чернышевского. «Кланяйся Чернышевскому, – писал он Панаеву 21 сентября из Куртавнеля, – я уверен, что вы вдвоем можете очень хорошо вести журнал».[991] В следующем письме (3 октября) он снова упомянул Чернышевского («жму руку Чернышевскому») и поинтересовался, продолжаются ли его статьи о гоголевском периоде.[992] Свои мнения Тургенев не скрывал и от Дружинина. «Я досадую на него за его сухость и черствый вкус, – писал он о Чернышевском в конце октября 1856 г., – но „мертвечины” я в нем не нахожу – напротив: я чувствую в нем струю живую, хотя и нету, которую Вы желали бы встретить в критике. Он плохо понимает поэзию, <…> но он понимает – как это выразить? – потребности действительной современной жизни, – и в нем это не есть проявление расстройства печени, как говорил некогда милейший Григорович – а самый корень всего его существования».[993] А в письме от 19 октября, адресованном братьям Колбасиным из Парижа, Тургенев, пришедши «в умиление» от очередной статьи Чернышевского о Белинском, сделал важное для ее автора заявление: «Черн<ышевский>, без всякого сомнения, лучший наш критик и более всех понимает, что именно нужно; вернувшись в Россию, я постараюсь сблизиться с ним более, чем до сих пор».[994] В письме к Некрасову Чернышевский просил передать Тургеневу, что он «глубоко благодарен ему за одобрительные слова его» (XIV, 328). Некрасов выполнил просьбу, но при этом прибавил фразу, редко цитируемую исследователями и еще реже ими комментируемую. «Что это, однако ж, за господин? – удивлялся Некрасов, имея в виду частые лестные обращения Чернышевского к нему и Тургеневу. – Он очень умен, но пишет ко мне такие письма, из которых видно, что либо он сам глуп, либо почитает меня величайшим глупцом. Хотел бы я тебе показать, что он написал мне по поводу выхода моей книги».[995] Подразумевались слова Чернышевского: «Первое место в нынешней литературе публика присваивает Вам, как ни обидно это мне за Тургенева», «у Вас действительно больше таланта, нежели у Тургенева и Толстого», «Вы одарены талантом первоклассным, вроде Пушкина, Лермонтова, Кольцова», «Пушкин, Лермонтов, Кольцов как лирики не могут идти в сравнение с Вами» (XIV, 315, 322). Конечно, ставя Некрасова в ряд гениальных имен, Чернышевский имел в виду главнейшую особенность лирики Некрасова – социальность, которая у предыдущих поэтов была выражена слабее. Однако для самого Некрасова сравнение с безмерно чтимыми им именами не имело серьезного значения. Уж не с льстецом ли мы имеем дело? – как бы спрашивал Некрасов у Тургенева. Чернышевский и сам понимал, что лести он не избежал. Но в то же время подобное обращение, может быть, было одним из средств сбить с Некрасова меланхолию, неверие в свои творческие дарования, упадочнические настроения, которыми он был охвачен перед поездкой за границу. Имеет значение также и то обстоятельство, что критик-демократ стремился вырвать Некрасова и Тургенева из-под влияния литературных «аристархов» (XIV, 332), под которыми подразумевались Анненков, Боткин, Дружинин. По словам Чернышевского, Некрасов и Тургенев – буквально ученики Белинского (см.: XIV, 320), и он не случайно напомнил в письме к Тургеневу от 7 января 1857 г. о «железной диктатуре» Белинского (XIV, 333), благотворно сказавшейся на развитии литературы. Чернышевский взывал к демократическим симпатиям писателей, обращаясь к ним с лестными словами об их роли в русском литературном движении.

Нужно указать еще на одну причину, в известной мере объясняющую цитированные строки Чернышевского о Некрасове и Тургеневе. В 1856 г. Чернышевскому исполнилось всего 28 лет. Сравнительно со своими знаменитыми корреспондентами он был молодой человек, пока еще нуждающийся в покровительстве. И он не избегал возможности приобрести и укрепить расположение к себе самых влиятельных людей в «Современнике», какими были Некрасов и Тургенев.

Наконец, на посту исполняющего обязанности редактора Чернышевский, повторяем, не мог не следовать установленным Некрасовым литературным отношениям. Он был обязан поддерживать прочные связи с Тургеневым как первым автором «Современника», что намного облегчалось действительно искренним восхищением Чернышевского талантом автора «Записок охотника».

В письмах к Некрасову Чернышевский постоянно уверяет, что сделает все для поддержания благоприятной обстановки вокруг «обязательного соглашения». Для успокоения Некрасова он даже пытается наладить контакты с Дружининым, предложив «Библиотеке для чтения» свою статью о стихотворениях Некрасова (см.: XIV, 322). Статью Дружинин, разумеется, отклонил, но «с „Совр<еменником>” он хочет хранить приязнь, негодуя исключительно на меня, – ну и пусть негодует, а я всегда буду отзываться о нем хорошо при всякой возможности» (XIV, 328), – писал Чернышевский о Дружинине, и в интересах журнала он как редактор готов поступиться личной неприязнью.

Проявления той же тактики укрепления «обязательного соглашения» давали себя знать и в отношениях к Толстому в 1856–1857 гг.

Первое свое произведение («Детство») Толстой прислал в «Современник» сам, минуя посредничество, и Некрасов, сразу увидевший в молодом авторе недюжинный талант, сделал все от него зависящее, чтобы прикрепить Толстого к своему журналу. Редакция «рассчитывает на Ваше сотрудничество», – писал он Толстому в апреле 1853 г.[996] Спустя полтора года Некрасов обращался к писателю почти «по-домашнему». «Теперь время подписки, – читаем в письме от 2 ноября 1854 г., – и после „Отрочества”, которое нам так понравилось, напечатание Вашей новой повести в „Современнике” принесло бы ему пользу существенную».[997] В январе 1855 г.: «Рад дать Вам полный простор в „Современнике”».[998] По прибытии в Петербург в ноябре 1855 г. Толстой был встречен как «свой» автор, и включение его в «обязательное соглашение» произошло как бы само собой, без каких-либо сложностей и натяжек. Заинтересовать, удержать Толстого в журнале – эту генеральную линию Некрасова должен был в его отсутствие поддерживать и Чернышевский, хотя личные отношения Чернышевского и Толстого не складывались.

Толстой на первых порах взглянул на Чернышевского глазами Дружинина, следовательно, непримиримо вплоть до враждебности. Внушаемая Дружининым мысль о свободном творчестве привлекала его, потому что больше всего согласовывалась с его собственными представлениями о независимости человека (и художника) от каких-либо теорий, тенденций. Всю первую половину 1856 г. они чуждались друг друга, хотя виделись довольно часто: во время авторского чтения в редакции «Современника» корректуры рассказа «Севастополь в августе 1855 г.» (тогда-то, во второй половине декабря 1855 г., вероятно, и познакомились[999]), на обедах у Некрасова, Боткина.[1000] Толстой в ту пору вел беспорядочный образ жизни барина, офицера-гуляки, «башибузука» (слово Дружинина[1001]). Со свойственной ему прямотой и резкостью Толстой нередко высказывался отрицательно по поводу дорогих для круга «Современника» идей, связанных с наболевшими вопросами русской общественной жизни. «Третьего дня за обедом у Некрасова, – писал Тургенев Боткину 8 февраля 1856 г., – он по поводу Ж. Занд высказал столько пошлостей и грубостей, что передать нельзя. Спор зашел очень далеко – словом – он возмутил всех и показал себя в весьма невыгодном свете».[1002] Тургенев не сообщил подробностей, но нетрудно предположить, что в связи с творчеством Ж. Занд Толстой резко высказался об идее женской эмансипации и эмансипации вообще. «Он говорит много тупоумного и даже гадкого, – писал Некрасов тому же Боткину 7 февраля. – Жаль, если эти следы барского и офицерского влияния не перемелятся в нем <…> А что он говорил, собственно, ты можешь все найти в „Северной пчеле”».[1003] Вероятно, Толстой в своих речах доходил до оправдания крепостничества, если у Некрасова возникло сравнение их с реакционной газетой. Еще в 1854 г. Толстой записывал в своем дневнике: «Правда, что рабство есть зло, но зло чрезвычайно милое».[1004] Подобное «барское» отношение к острейшей из проблем не могло встретить в Чернышевском ни малейшего сочувствия.

Однако роль ретрограда была не для Толстого. Вскоре он вступил в полосу развития, приведшего к отрицанию крепостничества. В апреле он знакомится с Кавелиным, читает его антикрепостническую «Записку об освобождении крестьян», составляет проект договора о частичном облегчении положения собственных крепостных. Однако крестьяне, опасаясь подвоха, не приняли предложений барина.[1005] Попытка частного решения крестьянского вопроса оказалась наивной, и реакция крестьян, убежденных в том, что им принадлежит вся пахотная земля, вполне закономерна.

Неудача в данном случае коренилась и в подмене политико-экономического решения проблемы нравственными задачами. В систему его тогдашних размышлений входила мысль о любви как всеобъемлющем способе правильного нравственного существования человека. В записной книжке Толстого под 29 мая 1856 г. читаем: «Для жизни довольно будет и тех вещей, к<оторые> не возбуждают негодования – любви. А у нас негодование, сатира, желчь сделались качествами».[1006] Человек обязан деятельно выступать против неправды и зла, иначе его негодование бесплодно. Получилось, что для Толстого в случае с его крестьянами важно было поступить нравственно, и он признавал это достаточным для действия – в укор «негодующим».

Под осуждаемую Толстым формулу поведения («негодование, сатира, желчь») подведен и Чернышевский. Поэтому и на этой стадии идейного развития Толстого сближение с Чернышевским оказывалось невозможным.

Более того, в яснополянском письме к Некрасову от 2 июля 1856 г. Толстой предпринял по-дружинински яростную атаку на Чернышевского. Поводом послужила июньская книжка «Современника», в которой автор «Заметок о журналах» «скверно-матерно обругал» Филиппова за статью об А. Н. Островском в «Русской беседе». Толстой сразу распознал в авторе Чернышевского: «хотя это не может быть, чтобы я не узнал автора статьи о „Р<усской> б<еседе>”, но мне приходит в мысль, что ежели вы ее (не писали наверно), но пополняли и были очень довольны». Не углубляясь в политический смысл замечаний Чернышевского о Филиппове, возводившем в образец христианское долготерпение народа (см.: III, 653), Толстой отказывал автору в нравственности его поступка. Он выдвигает два дорогих ему тезиса: 1) «я совершенно игнорирую и желаю игнорировать вечно, что такое постуляты и категорические императивы» – иными словами, Чернышевский излишне грубо вмешивается в дела славянофильского журнала, указывая ему, каких сотрудников следует избегать, и 2) «человек желчный, злой, не в нормальном положении. Человек любящий – напротив, и только в нормальном положении можно сделать добро и ясно видеть вещи» – Чернышевским же руководит одно раздражение, возмущение. И если Толстой находит возможность оправдать «возмущенный тон» у Белинского – «потому что бывал возмущен», то для Чернышевского нет оправдания: «этот думает, что для того, чтобы говорить хорошо, надо говорить дерзко, а для этого надо возмутиться. И возмущается в своем уголке, покуда никто не сказал цыц и не посмотрел в глаза». В сравнении с Белинским Чернышевский относится-де лишь к числу «подражателей, которые отвратительны».

Личная неприязнь к Чернышевскому лишает Толстого возможности объективной характеристики. Допуская законность возмущения у Белинского, он идет даже на противоречие по отношению к своей теории «любящего человека»,[1007] лишь бы унизить, уязвить Чернышевского. «Нет, – пишет Толстой в том же послании к Некрасову, – Вы сделали великую ошибку, что упустили Дружин<ина> из Вашего союза. Тогда бы можно было надеяться на критику в „Совр<еменнике>”, а теперь срам с этим господином. Его так и слышишь тоненький, неприятный голосок, говорящий тупые неприятности и разгорающийся еще более от того, что говорить он не умеет и голос скверный».[1008]

Некрасов не оставил выпады Толстого без ответа. Он подчеркнул отвлеченно-нравственный ход рассуждений о «любящем человеке»: «Вам теперь хорошо в деревне, и Вы не понимаете, зачем злиться; Вы говорите, что отношения к действительности должны быть здоровые, но забываете, что здоровые отношения могут быть только к здоровой действительности. Гнусно притворяться злым, но я стал бы на колени перед человеком, который лопнул бы от искренней злости – у нас ли мало к ней поводов? И когда мы начнем больше злиться, тогда будет лучше, – то есть больше будем любить – любить не себя, а свою родину». Слова Некрасова – лучшее объяснение, какое Толстой мог бы в то время получить от кого-либо. Разъясняя, Некрасов избирает один из вернейших способов в полемике – направляет аргументы высказывающего против него самого: «Мне досадно, что Вы так браните Чернышевского. Нельзя, чтоб все люди были созданы на нашу колодку. И коли в человеке есть что хорошее, то во имя этого хорошего не надо спешить произносить ему приговор за то, что в нем дурно или кажется дурным. Не надо также забывать, – прибавляет Некрасов, – что он очень молод, моложе всех нас, кроме Вас разве».[1009] Возмущение Толстого Чернышевским и в самом деле противоречило его теории «любящего человека». Некрасов не отрицает излишней категоричности в критических суждениях Чернышевского, но «злость» критика возникает вовсе не от человеконенавистничества, она оправдана его принципиальной гражданской позицией.

С письмом Некрасова можно соотнести фразу, появившуюся в записной книжке Толстого между июлем и сентябрем 1856 г.: «Гражд<анская> злоба нехороша, потому что отрешаешься от возможности всякой деятельности. Негодуй на зло деятельно только тогда, когда с ним прямо столкнулся. Все делаем навыворот, упрекаем человека, когда он раздражен. Он не согласится».[1010] Мысль о «злобе» неизменно обращена только в нравственную сферу. «Гражданская злоба» – понятие политическое у Некрасова и Чернышевского. Оно, прежде всего, означает критическое отношение ко всей государственной системе крепостничества и обусловливает нравственность. Толстого не занимает политическое содержание как таковое. Его интересует, как конкретно должен вести себя человек, столкнувшийся с несправедливостью – «негодуй на зло деятельно», иначе ты лишь притворяешься возмущенным и сознательно уходишь от дела. Примерно о том же писал Толстой Е. П. Ковалевскому 1 октября 1856 г.: «Даже ежели человек искренно возмущен, так был несчастлив, что все наталкивался на возмутительные вещи (о том, что возмутителен сам государственный строй, Толстой и не думает – А. Д.), то одно из двух: или, ежели душа не слаба, действуй и исправь, что тебя возмущает, или сам разбейся, или, что гораздо легче и чему я намерен держаться, умышленно ищи всего хорошего, доброго, отворачивайся от дурного, а право, не притворяясь, можно ужасно многое любить не только в России, но у самоедов». Чернышевского Толстой, несомненно, относит к ряду людей, которые «притворяются возмущенными и поэтому считают себя вправе не принимать деятельного участия в жизни».[1011]

«Умышленно ищи всего хорошего, доброго, отворачивайся от дурного» – эта нравственная программа вполне созвучна «артистической» теории искусства Дружинина, призывавшего к примирению с жизнью. Видя в Толстом единомышленника, Дружинин в письме от 6 октября 1856 г. советовал ему взять (вместе с Тургеневым и Островским) «контроль над журналом и быть его представителями», но не приниматься за дело «круто» и «до времени» терпеть «безобразие Чернышевского».[1012] В ответном письме Толстой пока не затрагивал тему давления на редакцию «Современника», но повод задеть Чернышевского не упустил: «Безобразие Чернышевского, как вы называете, все лето тошнит меня».[1013] Речь идет, конечно, об «Очерках гоголевского периода русской литературы», утверждавших жизненность сатирического, отрицательного направления в отечественной словесности.

По возвращении в Петербург в ноябре 1856 г. Толстой поддерживает самые близкие отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым – «бесценный мой триумвират».[1014] Но прежние мнения о Дружинине начинают подвергаться переоценке. 7 ноября он записывает в дневнике, что ему «немного тяжело» с Дружининым. «Все мне противны, особ<енно> Др<ужинин>, – записывает он 13 ноября, – и противны за то, что мне хочется любить, дружбы, а они не в состоянии». 15 ноября: «Собрание литер<аторов> и учен<ых> противно».[1015] В дневнике есть и другие записи (с Дружининым «приятно», «велик» и т. д.), но теперь суждения о нем отнюдь не были сплошным панегириком. Предупреждение Тургенева – «только, смотрите, не объешьтесь и его» (письмо от 8 декабря о Дружинине)[1016] – легло на подготовленную почву. После прочтения статьи Дружинина «Критика гоголевского периода и наши к ней отношения» записано: «Его слабость, что он никогда не усумнится, не вздор ли это все».[1017] Запись сделана 7 декабря – возможно, под свежим впечатлением от 9-й (завершающей) статьи «Очерков гоголевского периода русской литературы», в которой Чернышевский развивал мысли Белинского о коренных связях литературы с обществом и в которой показана беспочвенность притязаний защитников «так называемого чистого искусства». В действительности «они, – писал автор „Очерков”, – заботятся вовсе не о чистом искусстве, независимом от жизни, а, напротив, хотят подчинить литературу исключительно суждению одной тенденции, имеющей чисто житейское значение», поскольку «есть люди, для которых общественные интересы не существуют, которым известны только личные наслаждения и огорчения, независимые от исторических вопросов, движущих обществом» (III, 299–300). Призывы Дружинина противодействовать «дидактическому искусству» в пользу искусства «артистического», «свободного» теряли свою прочность и убедительность на фоне аргументов Чернышевского. По теперешнему убеждению Толстого, декларации Дружинина – «вздор». Пропагандируемая Дружининым теория предписывает свои правила, она так же стесняет художника, как и любые другие ненавистные Толстому «постулаты и категорические императивы». С этой точки зрения неприемлема для него и позиция Чернышевского. Приведенная выше запись в дневнике («не вздор ли это все»), вероятно, распространялась на содержание полемики Чернышевского с Дружининым в целом. Оба – «категорические императивы». Но все же рассуждения Чернышевского о социальной природе искусства в известной мере близки к выводу, к которому Толстого привел собственный писательский опыт: «Никакая художническая струя не увольняет от участия в обществ<енной>жизни» (запись в дневнике от 14 октября 1856 г.).[1018] Поэтому мы вправе заключить, что объяснения Некрасова в защиту Чернышевского не могли пройти бесследно, хотя появившиеся в отношениях к Дружинину критические нотки еще не означали сближения с редакцией «Современника».

Хорошо осведомленный Д. Я. Колбасин сообщал Тургеневу 27 ноября 1856 г. о Толстом: «…Против Чернышевского озлобление адское и доверия ни на грош».[1019] Подтверждение – дневники Толстого. 8 ноября «был у <…> Панаева, редакция „Современ<ника>” противна», 14 ноября – «к Панаеву, нагнал тоску», 15 ноября – «злился на „Соврем<енник>”», 26 ноября «заехал к Панаеву, он нагнал на меня тоску».[1020] О неудовлетворении статьями Чернышевского Толстой написал Тургеневу (вероятно, в конце октября, письмо неизвестно) и, скорее всего, – об «Очерках гоголевского периода русской литературы», повторив мысль о неуместном преклонении их автора перед Белинским. Тургенев писал в ответ, что ему не нравится «бесцеремонный и сухой тон» статей Чернышевского, «выражение черствой души» – пункт, по которому он сходился с Толстым, и по словам Тургенева можно догадываться о содержащейся в письме Толстого характеристике, – «но, – добавлял Тургенев, – я радуюсь возможности их появления, радуюсь воспоминаниям о Б<елинском> <…> Впрочем, Вы этой моей радости сочувствовать не можете».[1021] Толстой настаивал на своем мнении о Чернышевском, как это видно по ответу Тургенева 16 и 23 декабря: «Больше всех Вам не по нутру Чернышевский; но тут Вы немного преувеличиваете. Положим, Вам его „фетишизм” противен – Вы негодуете на него за выкапывание старины, которую, по-Вашему, не следовало бы трогать» – и далее Тургенев настойчиво указывал на своевременность и пользу напоминаний о Белинском.[1022]

Выпады против Чернышевского содержались и в письмах к Некрасову. Имея в виду одно из них, посланное, вероятно, в ноябре, Некрасов сообщал Тургеневу, что Толстой упрям в своих отрицательных суждениях о петербургских редакторах «Современника». «Панаева он не любит», осуждает в голос с Дружининым статьи Чернышевского, требуя для «Современника» «нового направления». «Но есть ли другое – живое и честное, кроме обличения и протеста? – комментируя Толстого писал Некрасов. – Его создал не Белинский, а среда, оттого оно пережило Белинского, а совсем не потому, что „Современ<ник>” – в лице Чернышевского – будто бы подражает Белинскому». «Больно видеть, – заключал Некрасов, – что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружин<иным> и Григоров<ичем>, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[1023]

Несмотря на очевидную недружественность в отношениях, Чернышевский публично высказывался о Толстом только положительно. К этому его обязывало прежде всего положение редактора, отстаивающего интересы «обязательных» сотрудников «Современника».

Первое значительное упоминание о Толстом было включено Чернышевским в рецензию на стихотворения Огарёва. Рассуждения о писателях, которым, по мысли критика, суждено возглавить литературу, заканчивались следующей фразой: «Некоторые из них, – мы могли бы назвать двоих, одного прозаика, другого поэта – идут вперед, по всей вероятности, поведут за собою и литературу; мы могли бы сказать, что по некоторым благородным и свежим качествам таланта, можно еще не оставлять надежды на деятельность третьего» (III, 847). Имена не названы, но указания достаточно прозрачны: имеются в виду Тургенев, Некрасов и Толстой.[1024] В приведенных выше печатных и частных отзывах Чернышевского именно Тургеневу и Некрасову отводилась роль ведущих деятелей литературы, а слова о «третьем» близко совпадают с мнением о Толстом, которое сложилось в кругу «Современника». О чрезвычайной талантливости Толстого и вместе с тем об отсталости некоторых его суждений писали Тургенев, Некрасов, Панаев, Чернышевский. Подразумевая «душевную ломку», которая происходит в Толстом, Некрасов писал самому Толстому 22 августа 1856 г.: «…Я люблю еще в Вас великую надежду русской литературы, для которой Вы уже много сделали и для которой еще более сделаете, когда поймете, что в нашем отечестве роль писателя – есть прежде всего роль учителя и, по возможности, заступника за безгласных и приниженных».[1025] Возможно, и Чернышевскому Некрасов написал нечто подобное, высказываясь о Толстом, и слова о «надежде» появились в рецензии не случайно: они отражали редакционную точку зрения на творчество автора «Детства» и «Отрочества». В письме к Некрасову от 24 сентября 1856 г., когда рецензия была уже написана и опубликована, хотя и без комментируемых строк о «прозаике», «поэте» и «третьем», Чернышевский из круга современных авторов, пользующихся наибольшим успехом среди публики и в литературном мире, выделил трех писателей – Тургенева, Некрасова, Толстого, отдавая предпочтение Некрасову (см.: XIV, 315). О намерении повлиять на Толстого Чернышевский сообщал Некрасову в письме от 5 ноября: «Я побываю у него, – не знаю, успею ли получить над ним некоторую власть – а это было бы хорошо и для него и для „Совр<еменника>”» (XIV, 328). Спустя месяц: «Я не имел еще случая сойтись с ним, но Боткин говорит, что он исправляется от своих недостатков и делается человеком порядочным. На днях я увижу его у Боткина» (XIV, 330). Слова «можно еще не оставлять надежды на деятельность третьего», если соотнести их с Толстым, вполне согласуются с мнением Чернышевского об этом писателе.

Правда, обращаясь к редактору, он сдержан в критических суждениях о Толстом. И это понятно: нельзя, чтобы Некрасов заподозрил его в пристрастности оценок. «По совести, „Юность” должна быть несколько хуже „Детства” и „Отрочества”, – писал, например, Чернышевский Некрасову 5 декабря 1856 г., – я сужу по первой половине, которую прочитал. Но все-таки вещь недурная» (XIV, 330). Тургеневу он высказал свое мнение более откровенно (7 января 1857): «Прочитайте его „Юность” – Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав)», «пошлость, скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом», «жаль, а ведь есть некоторый талант у человека. Но – гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководится при суждениях своих» (XIV, 332; см. также с. 345). Однако эти приговоры имели частный характер, для печати не предназначались и содержали убеждение, что талантливый художник «усвоил себе пошлые понятия».

Отзыв о «третьем» в рецензии не был отрицательным, но он все же свидетельствовал о сомнении в правильности развития его дарования («некоторые благородные качества таланта», «можно еще не оставлять надежды»). При самолюбии Толстого эти строки могли быть восприняты бурно и вызвать нежелательную для журнала реакцию. Возникали и другие неловкости. Намек на «поэта» – редактора журнала – был явно неуместен. «Читатели, конечно, не могут ожидать, чтобы „Современник” представил подробное суждение о „Стихотворениях” одного из своих редакторов», – писал, например, Чернышевский в кратком отзыве о некрасовском сборнике 1856 г. (III, 615). Наконец, из участников «обязательного соглашения» указывались только двое, что было неэтичным по отношению к двум другим и могло вызвать едкие комментарии в журналах. Читавший корректуру Панаев, вероятно, первым обратил внимание на эти издержки, и Чернышевский вычеркнул рассуждение о неназванных писателях.[1026]

Спустя месяц (в ноябре) в «Современнике» появилась написанная, возможно Чернышевским, краткая заметка, обещающая специальную рецензию на сочинения Толстого.[1027] На наш взгляд, объявление преследовало тактические цели: в ноябрьской книжке «Отечественных записок» печаталась статья Дудышкина о Толстом, и «Современник» намеревался учесть этот отзыв, чтобы при необходимости можно было защитить своего «обязательного» сотрудника.

Последний в 1856 г. номер «Современника» вышел в свет 4 декабря. На следующий день Чернышевский сообщал Некрасову: «В „Критике” – конец моих „Очерков”, и моя статейка о „Детстве”, „Отрочестве” и „Военных рассказах” Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время и истину» (XIV, 329–330). Статья – важнейшее звено во взаимоотношениях Чернышевского и Толстого, и она должна быть рассмотрена особо, всесторонне, в том числе с учетом приведенной автором статьи самохарактеристики.

Чернышевский печатает статью после того, как о Толстом высказались главные конкуренты «Современника» в Петербурге – «Библиотека для чтения» и «Отечественные записки». С обобщенного суждения об этих отзывах он и начинает свой разбор творчества писателя.

Едва ли не общим местом в критике стало указание на «чрезвычайную наблюдательность, тонкий анализ душевных движений, отчетливость и поэзию в картинах природы, изящную простоту» (III, 421). Действительно, Дружинин, например, указывал: «Зорко подмечает он все мельчайшие поэтические подробности внешнего и внутреннего мира».[1028] В рассказах Толстого «нет действия, а есть картины и портреты», – писал Дудышкин.[1029] Е. Я. Колбасин в рецензии на сборник «Для легкого чтения» (СПб., 1856), где напечатан рассказ «Записки маркера», замечал: «Великий процесс развития ума и тела, физики и души – передан автором с анатомической верностью. У него обозначены мастерски даже те переходные пункты, то переходное состояние, которое даже в физическом человеке очень часто ускользает от заботливого глаза, а тут смело и отчетливо выставлено <… > как бы точнее выразиться? духовное расширение человека. Задача страшно трудная!»[1030] – почти «предчернышевское» проникновение в природу толстовского мастерства.[1031] Но то, что у предшественников Чернышевского не поддавалось терминологическому обозначению, получило в статье его точное и глубокое определение: «диалектика души» (III, 423). С этой особенностью психологического мастерства критик связывает «чистоту нравственного чувства», которое сохранилось «во всей юношеской непосредственности и свежести» и «придает поэзии особенную – трогательную и грациозную – очаровательность» (III, 427, 428). Чернышевский не отвергает все прежние характеристики дарования Толстого, предложенные другими критиками. Он лишь углубляет их, терминологически уточняя.

Вполне в духе Толстого решает Чернышевский и вопрос о свободе художественного творчества. Критик располагал двумя суждениями на этот счет, принадлежащими Дружинину и Дудышкину. Первым автор «Метели» и «Двух гусаров» охарактеризован «как один из бессознательных представителей той теории свободного творчества, которая одна кажется нам, – пишет Дружинин, – истинною теориею искусства». «Бессознательным» – потому что опирался только на свой опыт художника, вступив в литературу после смерти Белинского, «для него как будто не существовало прошлого, все мелкие грешки нашей словесности: ее общественный сантиментализм, ее робость перед новыми путями, ее одностороннее стремление к отрицательному направлению, наконец остатки старого дидактического педантизма, отнявшие столько силы у наших современных деятелей, – нимало не отразились на таланте нового повествователя». Толстой «всегда останется независимым и свободным творцом своих произведений».[1032] Казалось бы, Чернышевский должен был обрушиться на эти попытки прочно связать творчество писателя с теорией «чистого искусства». Однако этого не происходит. Чернышевский знал, насколько высоким авторитетом пока еще пользовался Дружинин у Толстого, к тому же сочинения писателя, далекие от обличительных тенденций, не давали материала для серьезного отпора Дружинину. Значение Белинского и его борьбы с теорией «искусства для искусства» оценивалось Чернышевским в другом месте – в последних главах «Очерков гоголевского периода русской литературы», а здесь, в статье о Толстом, разговор о Белинском не нашел бы понимания у Толстого.

Оставляя в стороне Дружинина (Толстой не мог этого не оценить), Чернышевский совершенно неожиданно (прежде всего, неожиданно для самого Толстого!) начинает прямую полемику с Дудышкиным, хотя высказывания критика, на первый взгляд, не давали повода для спора: настолько они сближались с взглядом Чернышевского на творчество автора «Детства». Дудышкин пишет: «Для поэзии нужно, чтобы писатель отзывался на многие стороны жизни, откликался на многие вопросы, чтоб сердце его сочувствовало многому; а у гр. Толстого мы не видим этого; у него точно один ум да фантазия работают. Чувство у него редко выступает наружу, до того редко, что мы не видели еще женского характера, им созданного, не видели еще даже и чувства любви», «автор после своего первого рассказа „Детство” не сделал ни шага вперед на поприще искусства, не создал ни повести, ни драмы, которые захватывают так много жизненных вопросов и ставят автора лицом к лицу с обществом; <…> он постоянно до сих пор ограничивается портретной живописью и разработкой одной психологии».[1033] Чернышевскому, казалось бы, не с чем спорить здесь. Но он разгадал маневр «Отечественных записок», которые хотели сказать, что Толстой как «обязательный» участник «Современника» идейно разошелся с журналом (споры Толстого с редакцией «Современника», конечно, не оставались тайной в литературном кругу). Тем самым журнал Краевского как бы торопился зафиксировать раскол между «Современником» и Толстым – таков вклад конкурента в противостояние «обязательному соглашению».

Чернышевский нашел способ нейтрализовать намерения «Отечественных записок». Суждения Дудышкина о равнодушии Толстого к «общественным вопросам», в сущности разделяемые Чернышевским, намеренно переведены сотрудником «Современника» в сугубо теоретический план, в котором можно было бы опереться на дорогие Толстому мысли о свободе творчества. В своих статьях Дудышкин постоянно рассуждает о свободе художника и о художественности – «удивительные понятия о художественности! Да ведь автор, – рассуждает Чернышевский, – хотел изобразить детский и отроческий возраст, а не картину пылкой страсти <…> Мы любим не меньше кого другого, чтобы в повестях изображалась общественная жизнь; но ведь надобно же понимать, что не всякая поэтическая идея допускает внесение общественных вопросов в произведение; не должно забывать, что первый закон художественности – единство произведения и что поэтому, изображая „Детство”, надобно изображать именно детство, а не что-либо другое <…> И люди, предъявляющие столь узкие требования, говорят о свободе творчества!» (III, 429). Дудышкину преподан урок из теории словесности, и доводы автора «Отечественных записок» сразу потеряли устойчивость и далеко рассчитанную ударную силу.

Противостоят Дудышкину и рассуждения о «развивающемся таланте» писателя: «Вероятно, он напишет много такого, что будет поражать каждого читателя другими, более эффективными качествами, – глубиною идеи, интересом концепций, сильными очертаниями характеров, яркими картинами быта» (III, 427).

Своим оппонентам (и Толстому) Чернышевский показал, что так называемая «дидактическая» критика, адептом которой он стараниями Дружинина признан повсеместно, вполне способна, вопреки установившемуся мнению, на эстетический разбор художественных произведений. Только такой аспект критической оценки мог вызвать сочувствие Толстого. Потому-то Чернышевский заранее успокаивал Некрасова: статья «конечно, понравится» Толстому, Чернышевский на первое место ставит редакционную политику Некрасова, всемерно укрепляя заключенное с Толстым «обязательное соглашение».

Статья появилась в момент, когда редакции «Современника» стали известны высказываемые Толстым и разжигаемые Дружининым сожаления по поводу вступления в «обязательное соглашение». Так, еще 21 сентября Толстой сообщал Дружинину, что не впервые «раскаивался В этом поспешном условии с „Современником”».[1034] Вскоре скептические взгляды Толстого на «обязательное соглашение» стали известны Тургеневу[1035] и Некрасову.[1036] В Петербурге Панаев и Чернышевский наверняка знали о них раньше. Доброжелательная статья, как мог надеяться на то Чернышевский, одна могла притушить активные действия Толстого против только что объявленной литературной коалиции. Это было правильно рассчитанное действие редакции, стремящейся сохранить условия «обязательного соглашения». Имея в виду редакционно-дипломатические способности Чернышевского, Некрасов писал Тургеневу 25 ноября 1856 г.: «Чернышевский просто молодец, помяни мое слово, что это будущий русский журналист, почище меня, грешного, и т. п.».[1037] В случае с Толстым Чернышевский вполне оправдывал надежды Некрасова. Ведь Некрасову более чем кому-либо было известно, что далеко не личными симпатиями обусловлена статья Чернышевского о Толстом.

Слова Чернышевского «не слишком нарушая в то же время и истину» не представляют загадки: автор «Детства», «Отрочества» и «Военных рассказов» действительно талантлив и вполне заслуживал содержащегося в статье высокого отзыва. Однако есть в этих словах, как и в статье в целом, еще один – скрытый – смысл. Ограничиваясь эстетическим анализом сочинений Толстого, критик как бы указывал на непригодность рассматриваемых сочинений для разбора с точки зрения их общественного значения. Между тем, по мысли Чернышевского, только такой критерий является истинным делом критики. Эта мысль пронизывает все значительные статьи Чернышевского, помещенные в той же декабрьской книжке «Современника». В 9-й статье «Очерков гоголевского периода русской литературы», напечатанной рядом со статьей о Толстом, их автор, завершая свой историко-литературный труд выписками из сочинений Белинского, с особой силой подчеркнул жизненность «так называемого отрицательного направления» (III, 292). В качестве важнейших принципов литературных суждений выдвигалось «понятие об отношениях литературы к обществу и занимающим его вопросам» (III, 298). «Во всех отраслях человеческой деятельности, – предупреждающе писал он в „Очерках” как бы в дополнение к рассуждениям о. сочинениях Толстого, – только те направления достигают блестящего развития, которые находятся в живой связи с потребностями общества. То, что не имеет корней в почве жизни, остается вяло и бледно, не только не приобретает исторического значения, но и само по себе, без отношения к действию на общество, бывает ничтожно» (III, 299). В связь с общим ходом размышлений критика включены также подытоживающие литературный год слова Чернышевского из «Заметок о журналах» за декабрь 1856 г.: «Всякая живая мысль, всякое дельное слово принималось публикою с горячим одобрением, эта симпатия должна была действовать и на литературу, – и, действительно, литература старалась оправдать требования и надежды публики; с справедливою гордостью может она сказать, что в истекающем году была, хотя до некоторой степени, достойна ее внимания» (III, 724). По развиваемой критиком логике сочинения Толстого не всегда оправдывали требования и надежды современного читателя. В статье о Толстом прямо заявлено, как бы и не в укор автору, что писателя не занимали картины «влияния общественных отношений и житейских столкновений на характеры» (III, 422–423).

Наконец, когда читаешь в той же декабрьской книжке «Современника» третью статью Чернышевского о Лессинге, где речь идет о детских годах немецкого писателя, невольно напрашивается аналогия с «Детством» и «Отрочеством». Как непохожи переживания барчонка, привыкшего к обеспеченной и устроенной жизни, на заполненную книгами и учением жизнь немецкого мальчика. Уже в 14 лет Лессинг «обнаруживает в себе направление, которое дало потом такую великую цену его деятельности: его мысль имеет самую близкую связь с интересами людей, для которых он пишет. Он хочет благотворно действовать на их жизнь; он возмущается предрассудками, которые мешают их счастию» (IV, 81). Подобного сопоставления с героем «Отрочества» Чернышевский, разумеется, не проводил, оно могло и не возникнуть у иного читателя, но, рассматриваемое в журнальном контексте, оно рельефно подчеркивает разницу в позициях авторов: один пишет биографию просветителя, мощно воздействовавшего на жизнь нации, другой занят исключительно психологическими наблюдениями, направленными в далекую от общественных проблем область.

Содержание статьи о Толстом, таким образом, вполне выясняется лишь в контексте с другими в том же номере журнала опубликованными работами Чернышевского. Этот журнальный контекст раскрывает позицию критика во всей полноте ее литературно-идеологических проявлений.

Статья о Толстом настолько не вписывалась в систему литературно-критических суждений Чернышевского той поры, что, читая ее много лет спустя, Чернышевский пометил в списке своих статей: «Детство и отрочество Толстого? едва ли» (XVI, 644). На основании этой записи делались попытки подвергнуть сомнению авторство Чернышевского, несмотря на сохранившийся автограф статьи и прямое признание Чернышевского в авторстве в приведенном выше его письме к Некрасову от 5 декабря 1856 г. На наш взгляд, исследователи повсеместно ошибочно истолковывали слова «едва ли», связывая их исключительно с авторством. Между тем они сооносимы только с контекстом, в котором и возникли: упоминание о статье содержится в списке трудов писателя, который составлялся с намерением издать свои сочинения, и Чернышевский сомневался включать эту статью в будущее издание. Слова «едва ли», таким образом, отражали его скептическое отношение к Толстому, сохранившееся вплоть до 1880-х годов.

Выступление Чернышевского, несомненно, смягчило отношение Толстого к редакторам «Современника», но не больше, – «дружелюбия»[1038] возникнуть не могло, настолько резкими были совсем недавние выпады писателя против критика. О наметившемся сближении свидетельствует дневниковая запись Толстого от 18 декабря 1856 г.: «К Панаеву, там Чернышевск<ий>, мил»[1039] – даже если слово «мил» относится не к Чернышевскому, а к Панаеву (такая трактовка записи отнюдь не исключена). Значение имел и восторженный отзыв Панаева о «Юности», переданной автором в редакцию «Современника».[1040]

В декабре же Толстой принимает решение основательно изучить теорию Белинского. Об этом незадолго до нового года Дружинин сообщил Тургеневу.[1041] В начале января Толстой приступает к чтению и приходит в восторг от одной из статей о Пушкине.[1042] Б. М. Эйхенбаум убедительно доказал, что речь шла о пятой статье пушкинского цикла, содержащей общую характеристику поэта и ряд размышлений об искусстве. Отклик у Толстого, полагаем мы, находили рассуждения Белинского об одушевляющем художника «пафосе», «поэтической идее», которая является в произведении «не отвлеченною мыслью, не мертвою формою, а живым созданием». С волнением и восторгом должен был читать Толстой, утверждавший «любовь» как основу взаимоотношений и художнической деятельности, строки о том, что «идеи истекают из разума; но живое творит и рождает не разум, а любовь. Отсюда ясно видна разница между идеею отвлеченною и поэтическою: первая плод ума, вторая – плод любви как страсти».[1043] В условиях современных Толстому споров о направлении литературы мысли Белинского оказались созвучны размышлениям писателя о «высоком» назначении искусства. «Как хочется поскорее отделаться с журналами, – записывал он 23 ноября 1856 г. в дневнике, имея в виду тяготившие его обязательства перед „Современником” и другими журналами, – чтобы писать так, как я теперь начинаю думать об искусстве, ужасно высоко и чисто».[1044]

К чтению Белинского побуждал Тургенев. В письме от 15 января 1857 г. Е. Я. Колбасин извещал Тургенева, что «дней десять тому назад» он был у Толстого, «перед ним – лежат статьи Белинского о Пушкине. По поводу этого завязался между нами разговор и, Боже! какая славная перемена. Самолюбивый и упрямый оригинал растаял, говоря о Белинском, торжественно сознался, что он армейский офицер, дикарь, что Вы задели его страшно своею – по его выражению – „непростительною для литератора громадностью сведений”».[1045] Адресованные Толстому советы-упреки Тургенева по поводу Белинского проявились в контексте споров вокруг «Очерков гоголевского периода русской литературы». Для нашей темы это обстоятельство чрезвычайно важно. Не менее важными представляются также приведенные выше факты, говорящие о переменах в отношениях Толстого к Дружинину. «Поклонник Дружинина сознался, – писал Е. Я. Колбасин в том же послании от 15 января, – что ему тяжело оставаться с Дружининым с глазу на глаз». Толстой «все добывает посредством собственной критики».[1046] Толстой открывал «своего» Белинского, но эти симпатии к «неистовому Виссариону» объективно сближали с редакцией «Современника» гораздо больше, чем с Дружининым.

Между Чернышевским и Толстым возникла возможность диалога, и Чернышевский, точно выбрав время, незамедлительно воспользовался этой возможностью. Свое намерение посетить Толстого, чтобы по возможности повлиять на его убеждения, о чем Чернышевский сообщал Некрасову 5 ноября и 5 декабря, он исполнил 17 января 1857 г. «Пришел Чернышевский, умен и горяч», – записал Толстой в дневнике.[1047] «Умен» – следовательно, диалог состоялся и гость был услышан; «горяч» – значит, это был диалог-спор.

Чернышевский не оставил никаких сведений о содержании беседы. Письмо к Некрасову, где он рассказал о свидании, не сохранилось. В своих позднейших воспоминаниях он ни разу не коснулся этой темы. Что касается Толстого, то известны лишь два мемуарных свидетельства, возникших на основе его устных рассказов, несколько пополняющих данные 1857 г. Как явствует из дневниковой записи П. А. Сергиенко от 10 сентября 1905 г., Толстой рассказал ему, что познакомился с Чернышевским у Некрасова: «Курчавый, розовый, больше молчал. Однажды пришел ко мне и начал говорить самоуверенно, что „Записки маркера” – лучшее мое произведение, что в искусстве нужна идея <…>».[1048] Еще одно воспоминание записано П. И. Бирюковым – вероятно, в том же 1905 г., как полагает публикатор текста Н. Н. Гусев. «Лев Николаевич помнит одно из немногих сношений своих с Чернышевским. Раз в Петербурге он готовился куда-то уехать. Льву Николаевичу доложили, что его желает видеть господин Чернышевский. После приглашения в комнату вошел человек с робким видом, который, сев на предложенный ему стул, сильно стесняясь, стал говорить о том, что вот у Льва Николаевича есть талант, уменье, но что он сам не знает, что нужно писать, что вот такая вещь как „Записки маркера”, это очень хорошо, надо продолжать писать в этом духе, т. е. обличительно! Воодушевляясь более и более, он прочел Льву Николаевичу целую лекцию об искусстве и за тем удалился, и больше они уже не видались».[1049]

Эти мемуарные записи, хотя они и не исходят от самого Толстого, а сделаны лишь с его слов, ни в чем не противоречат известным источникам и поэтому должны быть приняты во внимание. Однако, когда речь идет о выяснении содержания беседы Чернышевского с Толстым, значение имеет весь комплекс приведенных в этой части главы материалов, характеризующих позиции обоих участников встречи. И особое место среди источников, которые можно непосредственно соотнести с содержанием беседы 17 января, занимает отзыв Чернышевского о Толстом, опубликованный в январской книжке «Современника» за 1857 г. в составе «Заметок о журналах». Чернышевский пришел к Толстому на шестой день после выхода этого номера журнала, и трудно представить, чтобы в разговоре этот отзыв не фигурировал.

Чернышевский сообщает здесь, что в декабрьской статье о Толстом он рассуждал «о силах, которыми теперь располагает его дарование, почти совершенно не касаясь вопроса о содержании, на поэтическое развитие которого употребляются эти силы». И далее следует фраза, останавливающая внимание: «Между тем нельзя не помнить, что вопрос о пафосе поэта, об идеях, дающих жизнь его произведениям, – вопрос первостепенной важности» (IV, 681). «Пафос поэта» – из терминологии Белинского, над статьями которого Толстой размышлял в ту пору: вполне уместно предположить, что Чернышевский знал не только о самом факте чтения Толстым Белинского, но и о том, какие именно идеи великого критика произвели на Толстого наиболее сильное впечатление. Чернышевский мог узнать об этом, например, от Колбасина, в то время регулярно навещавшего редакторов «Современника». «Чернышевский – золотой человек, – его разборы читаются с жадностью», – сообщал Колбасин Тургеневу в конце сентября 1856 г. В ноябре он писал об «озлоблении адском» у Толстого к Чернышевскому, а в письме от 15 января поделился своим мнением о только что вышедшей книжке журнала с отзывом Чернышевского о Толстом: «1-й № „Совр<еменника>” прекрасен».[1050]

Итак, в отзыве о Толстом Чернышевский использует терминологию Белинского («пафос поэта»), воспринятую Толстым. Однако вопрос о «пафосе поэта» Чернышевский решает применительно к собственным взглядам на задачи художника. Понятие «пафоса» он в новой статье непосредственно связывает с воззрением писателя на жизнь. «Границы содержания» прежних произведений Толстого, напечатанных до декабрьской статьи «Современника», определить было бы «очень легко», но «речь шла о таланте молодом и свежем, до сих пор быстро развивающемся», и критик в ту пору посчитал преждевременным выносить суждение с этой точки зрения. Говоря о «Записках маркера» и «Двух гусарах», критик пишет: «Как расширяется постепенно круг жизни, обнимаемой произведениями графа Толстого, точно так же постепенно развивается и само воззрение его на жизнь» (IV, 681). Взгляды писателя снова не вполне удовлетворяют критика, «границы этого воззрения было бы легко определить», но творчество художника продолжается, и его новые произведения – «Юность» и «Утро помещика» – ручательство внесения «новых симпатий в его поэзию». В «Юности» Чернышевский обращает внимание читателя на сцены университетской жизни Иртеньева – имелись в виду, конечно, главы «Новые товарищи», «Зухин и Семенов», в которых описывалась жизнь студентов-разночинцев, оказавшихся умнее, начитаннее, благороднее иных комильфотных аристократов. В «Утре помещика» автор обращается к изображению крестьянского быта, и он «с замечательным мастерством воспроизводит не только внешнюю обстановку быта поселян, но, что гораздо важнее, их взгляд на вещи. Он умеет переселяться в душу поселянина, – его мужик чрезвычайно верен своей натуре, – в речах его мужика нет прикрас, нет риторики, понятия крестьян передаются у графа Толстого с такою же правдивостью и рельефностью, как характеры наших солдат» (IV, 682). Вот, по Чернышевскому, тема, достойная писателя, «мы должны подождать второго, третьего рассказов из простонародного быта, чтобы определительнее узнать взгляд автора на вопросы, которых касается он в первом своем очерке сельских отношений» (там же).

Свои надежды на Толстого как художника слова Чернышевский, нужно думать, высказывал ему во время встречи, опираясь, как и в отзыве об «Утре помещика», на свои представления о «пафосе поэта», «поэтической идее». Толстой, вероятно, воспринял слова критика как призыв писать в «обличительном духе». Они различно решали вопрос о назначении художника. Но область соприкосновения была весьма значительной: по прежним словам Толстого, «никакая художническая струя не увольняет от участья в общественной жизни».

Как редактор Чернышевский наверняка говорил с Толстым о его отношении к «обязательному» сотрудничеству в «Современнике». Незадолго до прихода Чернышевского Толстой уже дал какие-то гарантии Панаеву. Вероятно, так следует истолковать обращение Толстого к Островскому с просьбой прислушаться к «мольбам Панаева» отдать «Доходное место» «Современнику», а не «Русской беседе». «Ежели ты, – писал Толстой, – не пришлешь ничего ко 2-й книжке, союз наш не только примет окончательно комический характер, но просто шлепнется во всех отношениях»,[1051] И если Толстой выступил в «Современнике» 1857 г. дважды, опубликовав в общей сложности более десяти печатных листов (вдвое больше, чем Тургенев и Островский вместе взятые), то в этом была и заслуга Чернышевского-редактора, удержавшего Толстого в журнале в момент, когда угроза одностороннего расторжения писателем договора с «Современником» оказывалась вполне реальной.

Факты свидетельствуют, что дальнейшее охлаждение Толстого к Дружинину также можно считать одним из последствий редакционной политики Чернышевского. Толстой «кажется, забыл о моем существовании», – сетовал Дружинин в письме к Тургеневу от 13 марта 1857 г.[1052] А в апреле Чернышевский сообщал А. С. Зеленому: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться (чему отчасти причиною неуспех его последних повестей[1053]) и, быть может, сделается полезным деятелем» (XIV, 343).

Не следует, однако, преувеличивать степень сближения Толстого с редакцией «Современника». Направление журнала, все более выражавшее идеологические позиции Чернышевского и его сторонников, не находило в Толстом поддержки. В конце 1857 г. он поднимает вопрос о новом журнале с «чисто художественной редакцией». 28 ноября Фет писал Боткину: «Еще план Толстого. Он хочет тебе писать о своем негодовании на редакцию „Современника”, которая увлеклась в свою очередь губительным для художества полицейским направлением Щедрина с братией. Это убьет вкус и занавозит головы публики. Поэтому Толстой мечтал купить „Современник”, оставить в нем Островского, Тургенева, себя, забрать еще меня и передать тебе его чисто художественную редакцию, отстраняющуюся от всяких внехудожественных целей. Он уверен, что успех был бы моральный и вещественный <…> Не понимаю, для чего Толстой хочет, чтобы этот журнал был именно „Современник”, переведенный в Москву, за который надо платить прежнему редактору ежегодно 3-ть да теперешним, как они хотят, по 3. Итого 9-ть. Была бы живая мысль, а будет ли она прикрыта тем названием или другим, это все равно».[1054] Пока не находится ни одного источника, подкрепляющего сообщение о намерении Толстого арендовать «Современник», но и приведенных Фетом подробностей вполне достаточно для характеристики отношений Толстого к журналу Некрасова. Ситуация еще более осложнилась вследствие отрицательного отзыва Некрасова о повести Толстого «Альберт» – «читателю поминутно кажется, что Вашему герою с его любовью и хорошо устроенным внутренним миром – нужен доктор, и искусству с ним делать нечего».[1055] Когда Некрасов говорил о «читателе», он, очевидно, имел в виду не только личное впечатление, но и высказывания сотоварищей по редакции, в том числе Чернышевского.

Идея «чисто эстетического журнала»[1056] занимала Толстого почти до середины 1858 г. Однако в одном из писем этого периода он ведет речь о журнале «без прошедшего, без составившегося о нем мнения» – «Современник» даже не упомянут.[1057] Впрочем, именно в декабре 1857 г. Чернышевский соглашается на редактирование «Военного сборника» – уж не в связи ли с планом Толстого арендовать «Современник» и перевести этот журнал в Москву. Так или иначе, план Толстого организовать «чисто художественный» журнал не состоялся, но и контакты Толстого с «Современником» слабели, что не могло не отразиться на судьбе «обязательного соглашения».

Взаимоотношения Чернышевского с Островским также определялись в 1856–1857 гг. условиями «обязательного соглашения», которому предшествовали довольно сложные взаимные отношения драматурга и редакции «Современника».

Из написанного Островским «Современник» неизменно выделял «Свои люди – сочтемся» (1849) за ярко выраженный здесь обличительный пафос. Наметившееся в последующее время отступление Островского от идей этой первой его комедии сделалось содержанием нашумевшей статьи Чернышевского 1854 г. о «Бедности не пороке» (1853–1854).

Ратуя за актуальность обличительного, гоголевского направления в литературе в истолковании Белинского, Чернышевский выступил и против дружининских рекомендаций Островскому, основанных на «утешительной», «примирительной» «артистической» теории искусства, и против славянофильски преувеличенных характеристик, сглаживающих сатирические тенденции первой комедии. Обозревая творчество Островского после «Бедной невесты» (1851), Чернышевский усматривает постепенный отход писателя от обличительных принципов. Усвоение ложной идеи «примирения» с жизнью и причастность к славянофильским взглядам на русскую жизнь привело в пьесах «Не в свои сани не садись» (1852) и «Бедность не порок» к идеализации патриархально-купеческого быта, «приторному прикрашиванию того, что не может и не должно быть прикрашиваемо. Произведения вышли слабые и фальшивые». «Мы, – писал критик, – не можем найти эпитета, который бы достаточно выражал всю фальшивость и слабость новой комедии; не можем найти потому, что воспоминание о „Своих людях” не позволяет нам прибегнуть к эпитетам, которыми характеризуются произведения кичливой бездарности». Эти излишне жесткие слова подкреплялись заключительным тезисом – «ошибочное направление губит самый сильный талант» (II, 232, 240). Впоследствии Добролюбов в статье «Темное царство» (1859) справедливо отметит односторонность подобного подхода к оценке произведений Островского. Добролюбов вовсе не отвергал в выступлении Чернышевского его идейного пафоса. Брались в расчет и условия идейной борьбы того времени, когда в стремлении «завербовать» талантливого художника в свои ряды «было чрезвычайно трудно и для той и для другой партии» не обращать внимания на заявления противной стороны. Однако Добролюбов находит важным существенно прокорректировать выводы рецензии Чернышевского 1854 г. Островский – писатель с «замечательным талантом», а настоящий художник всегда правдив, его произведения верны действительности. Конечно, в комедиях «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок» и «Не так живи, как хочется» «существенно дурные стороны нашего старинного быта обставлены в действии такими случайностями, которые как будто заставляют не считать их дурными», и «неверность взгляда» повредила цельности и яркости самих произведений. Но сила непосредственного художнического чувства не могла и тут оставить автора, и потому частные положения и отдельные характеры, взятые им, постоянно отличаются неподдельной истиною». Добролюбов заключал, что вместо того, чтобы «прямо и просто взглянуть на Островского как писателя, изображающего жизнь известной части русского общества», на него смотрели как на «проповедника морали», «его хотели непременно сделать представителем известного рода убеждений и затем карали за неверность этим убеждениям или возвышали за укрепление в них, и наоборот». Как видим, Добролюбов, говоря об Островском, не принял тезиса Чернышевского «ошибочное направление губит самый сильный талант». Никакие отвлеченные теории, по убеждению критика, не могли уничтожить в писателе «верного чутья действительной жизни», не могли «совершенно закрыть пред ним дороги, указанной ему талантом».[1058]

Одновременно (в 1859 г.) напомнит о слабостях статьи Чернышевского и Дружинин, но с иными целями: «…неблагосклонность приговора могла только равняться с какой-то небывалой, дикой невежливостью выражений».[1059]

Между тем поддержка «Современником» в начале 1850-х годов обличительных тенденций в литературе была в известной мере созвучна Островскому. Еще в рецензии на повесть Е. Тур «Ошибка» («Москвитянин». 1850. № 7) увязывая общественные интересы с литературой, он особое значение придавал характерному для жанра комедии «обличительному элементу», однако такому, который воздействовал бы на «нравственную жизнь общества», и потому, по убеждению Островского, «обличительное направление нашей литературы можно назвать нравственно-общественным направлением».[1060] Тем самым Островский существенно корректировал современниковскую трактовку обличения, выдвигая на первый план критерий нравственности. В письме к М. П. Погодину от 30 сентября 1853 г. он уточняет свое понимание обличительства. Говоря здесь об изменении своего «направления», он связывает категорию нравственности с категорией народности и поясняет: «Чтобы иметь право исправлять народ, не обижая его, надо ему показать, что знаешь за ним и хорошее», в результате «соединяя высокое с комическим».[1061] Иными словами, изображениями народной нравственности должно быть обусловлено в комедии и обличение недостатков. Такое понимание «обличения» не во всем совпадало с развиваемыми «Современником» идеями и позднее со взглядами Чернышевского, основу которых составляло, прежде всего, изображение социальных изъянов русской действительности.

Между прочим, Панаев писал о «Бедной невесте», что «впечатление, производимое комедией г. Островского, совершенно нравственное».[1062] Конечно, суждения Островского представляли его эстетические убеждения, «понятия об изящном», как он выразился в одном из частных писем 1850 г.,[1063] в то время как Панаев в данном случае речь вел не о системе взглядов автора. Тем не менее указание на нравственное значение произведений вело к сближению, а не к расхождению позиций.

Взятый Чернышевским тон был в следующем году смягчен редакцией «Современника». Отвечая Ап. Григорьеву, упрекнувшему критиков Островского в неспособности оценить его пьесы, поскольку в своих приговорах слепо следуют «одряхлевшей» критике 1836–1846 гг. (т. е. Белинскому), Панаев пояснял, подразумевая и статью Чернышевского 1854 г., что «критика не обнаруживала ни гнева, ни досады», она «единогласно признала замечательный и самобытный талант г. Островского, выразившийся всего более в его первой комедии „Свои люди – сочтемся” и выражавшийся, по ее убеждениям, хотя уж не так художественно и полно, в последних произведениях автора». Вместе с тем в споре с Ап. Григорьевым Панаев, требуя обоснованности заявлений о привнесении Островским в отечественную литературу «нового слова» и одновременно притушевывая резкость суждений Чернышевского, но не меняя их идейной направленности, заявил, что «мелкий купеческий класс, так верно и мастерски изображаемый г. Островским, еще далеко не обнимает всю русскую жизнь и не может служить полным выражением богатой и разносторонней натуры русского человека».[1064] Годом спустя Некрасов («Современник». 1856. № 2) в оценке напечатанной в «Москвитянине» комедии Островского «Не так живи, как хочется», точно так же избегая лексики Чернышевского (особенно слов о «фальшивости»), однако же подкрепляя мысль о «блестящих достоинствах первой комедии», приглушенных в последующих произведениях писателя, и намекая на его русофильские пристрастия, писал: «Вообще мы готовы просить г. Островского не сужать себя преднамеренно, не подчиняться никакой системе, как бы она ни казалась ему верна, с наперед принятым воззрением не подступать к русской жизни <…> пусть он разовьет в себе дух истинной художнической свободы и справедливости».[1065]

Спустя месяц Островский буквально с триумфом встречен в Петербурге. В «Заметках о журналах за март 1856 года» Некрасов, извещая публику о перепечатке в текущем номере «Современника» из «Московского листка» 1846 г. пьесы Островского «Семейная картина» (в действительности опубликована в 1847 г. под названием «Картина семейного счастья»), как бы между прочим добавил об авторе, что его «сотрудничество приобретено редакциею».[1066] Попытка «Санкт-Петербургских ведомостей» А. А. Краевского обвинить «Современник» в перепечатке пьесы без упоминания о Д. А. Гореве-Тарасенкове, будто бы соавторе Островского, была обозначена в публичном выступлении писателя и в его переписке с Некрасовым как заведомая ложь.[1067] Писатель оценил поддержку Некрасова, но в то же время преданно сохранял верность своим московским единомышленникам-славянофилам, и стоило Чернышевскому критически высказаться о напечатанной в только что открывшемся новом московском журнале «Русская беседа», преемнике «Москвитянина», статье Т. И. Филиппова, в которой в связи с разбором пьесы Островского «Не так живи, как хочется, а так, как Бог велит» превозносилась идея безропотного долготерпения народа (III, 653), Островский, несмотря на призыв Чернышевского к сотрудникам «Русской беседы» соединить усилия «в общем деле» (имелись в виду антикрепостнические настроения большинства славянофилов – III, 650–652), высказался против аргументов Чернышевского. Некрасов в письме к Боткину от 26 марта 1856 г. сообщал со слов Григоровича, что «Островский будто ужасно сердит за резкое мнение о Филиппове», и просил разузнать, «в какой степени это справедливо». «Однако, если это и так, – разъяснял Некрасов, – то я все-таки скажу, что „Современник” – по крайней мере, пока я в нем – не будет холопом своих сотрудников, как бы они даровиты ни были. Начни вникать, кто кому друг, так зайдешь черт знает куды».[1068] Источники свидетельствуют, таким образом, о возможности возникновений разного рода трений и после того, как редактор уже договорился с Островским о постоянном и даже об исключительном авторстве в своем журнале.

Сколько можно судить по некоторым, весьма скупым данным, Островский уже на первоначальном этапе сближения с «Современником» относился к соглашению с известным скепсисом. Так, сообщая об «окончательном» «с сентября месяца» переходе писателя «под знамя „Современника”» с обещанием «кроме этого журнала, нигде не печататься», М. И. Семевский, постоянно общавшийся с Островским после возвращения писателя из столицы, в доверительном письме к Г. Е. Благосветлову от 5 марта 1856 г. прибавлял: «<…> мне сказано это под секретом. <…> Условия же этого оригинального трактата я вам потому не рассказываю, что все это еще буки: „улита едет, да коли-то будет!”».[1069] Не случайно переход в журнал Некрасова трактовался иными современниками исключительно материальными причинами.[1070] Однако, конечно, не только денежные соображения руководили писателем. По замечанию биографа, особенно важным, как показала дальнейшая судьба Островского, было сближение с Некрасовым.[1071]

Со времени своего выступления в «Современнике» по поводу пьесы «Бедность не порок» Чернышевский ни в чем существенном мнения о творчестве драматурга не изменил. А личное их знакомство, состоявшееся, вероятно, в марте 1855 г. у Краевского,[1072] не перешло в сближение.

Приватно высказываемые Чернышевским суждения об Островском не были лестными для писателя. Так, в письме к Некрасову от 24 сентября 1856 г. Чернышевский, поднимая настроение поэту («рано скучать жизнью»), впавшему в пессимизм по поводу своей болезни, прибавлял: «Да, наконец, право, и для того одного уж стоит пожить на свете как можно дольше, чтобы смотреть на трагикомедию, которая в нем совершается. Чем-то кончит Наполеон? Выйдет ли, наконец, что-нибудь путное из испанцев и русских? Какова-то будет повесть, которую пишет Островский? – Предметы очень любопытные» (XIV, 317). В письме к Тургеневу от 7 января 1857 г. Чернышевский не ограничивается упоминанием об одном Толстом, «мальчишке по взгляду на жизнь», но намеренно соединяет имя Толстого с Островским на основе характеристики их мировоззрения: «Не берусь защищать ни Толстого, ни Островского», «Вы не какой-нибудь Островский или Толстой, – Вы наша честь», – пишет он там же (XIV, 333, 334). Сообщая Некрасову о составе февральской книжки «Современника» за 1857 г., Чернышевский замечает: «Комедия Островского „Праздничный сон до обеда” – достоинством равная его пьесе в „Р<усском> вестнике” (заглавие которой я забыл, – но Вы ее помните[1073]) – то есть талант виден в ведении разговора, языке и т. п., но сама пьеса ничтожна, – но все-таки, слава богу, что она поместилась в 2 № (кстати: Остр<овский> отдал в „Р<усскую> беседу” (по условию контракта) драму „Минин и Пожарский” – воображаю, что это поразительная нескладица, хотя иные из слышавших ее в Москве и говорят, что это удивительно хорошо. – Остр<овско>му ли, с его понятиями и его знанием старины, написать драму из XVII века?)» (XIV, 339–340). Наконец в апреле 1857 г. в письме к А. С. Зеленому находим отзыв о «Доходном месте»: «В художественном отношении очень плоха, – от этого человека, кажется уже нечего ждать» (XIV, 343). «Верх нелепости в художественном отношении» – из письма, отосланного Тургеневу в апреле – мае того же года (XIV, 345).

Для нас очевидна категоричность суждений, но в печать ни одно из них не попало. Наоборот, упоминания носили неизменно доброжелательный характер: Островский как бы находился под защитой «обязательного соглашения», и было бы странно, если б «Современник» дал своим конкурентам хотя какой-нибудь повод усомниться в положительном отношении кого-либо из редакторов к творчеству драматурга. В «Заметках о журналах» за январь 1857 г. Островский отмечен в числе авторов (Тургенев, Григорович, Писемский), еще не оцененных «надлежащим образом», но занимающих в истории литературы, «конечно, не менее важное место, нежели писатели предшествовавших периодов» (IV, 696). Через месяц критик обратился к непосредственному разговору о творчестве Островского в связи с пьесой «Доходное место», опубликованной вне «Современника». Это не специальная статья, а лишь небольшой разбор в рамках «Заметок о журналах». «Доходное место» – пьеса с «сильным и благородным направлением», которое сказалось в принесшем автору известность произведении «Свои люди – сочтемся», в ней много «правды и благородства», «драматических положений и сильных мест», «многие сцены ведены превосходно и обнаруживают, какими богатыми силами и средствами владеет автор» (IV, 732, 735). Критическое замечание связано с «художественными» слабостями, о которых Чернышевский писал Тургеневу. Комедия была бы «цельнее и полнее в художественном отношении», если б оканчивалась кризисом героя, между тем автор вводит сцену, спасающую Жадова от нравственного падения (IV, 734). Чернышевский желал бы усиления обличительной тенденции в пьесе. По мнению критика, Жадов, смирившийся с необходимостью просить «доходного места», более верен действительности, чем Жадов, отрезвленный разоблачением дяди-взяточника и вернувшийся на честную дорогу.

Выводы критика оказали влияние на Панаева. В марте 1857 г. Панаев жалел, что «эта вещь напечатана не в „Совр<еменнике>”», а в апреле он писал Тургеневу, что «благородная и прекрасная по мысли, местами блестящая по исполнению» комедия «в целом, по моему мнению и по мнению некоторых из наших приятелей, не совсем удалась», в художественном отношении она ниже «Своих людей».[1074] Если в данном случае из числа «приятелей» исключить Анненкова, Толстого и Колбасиных, высоко отозвавшихся о новом произведении Островского,[1075] то остаются Чернышевский и, может быть, Боткин.

Заключительные суждения о драматурге у Чернышевского явно не совпадают. С одной стороны (в печати), «какими богатыми силами и средствами располагает автор», с другой (в частном письме) – от Островского «кажется, уже нечего ждать». Подобно статье о Толстом, рецензия на Островского была написана так, чтобы могла «понравиться автору», «не слишком нарушая в то же время и истину». В истории русской критики ценными страницами остались именно публичные отзывы, в которых находила отражение некая общая, редакционная в данном случае, не одному Чернышевскому принадлежащая, но им сформулированная оценка творчества этих выдающихся художников. Но мы пишем не историю критики, а биографию и потому обязаны разобраться во всех подробностях реально существовавшей взаимосвязи личных отношений с литературно-критическими оценками. Печатные статьи не отражали сложных отношений их автора к писателям, и их содержание во многом определялось редакционной ситуацией «обязательного соглашения», а его частные мнения, существенно дополняющие картину, являлись следствием суждений критика о писателе в данный момент их взаимоотношений. Исследовать эти взаимоотношения в их конкретности, возможной полноте и сложности – задача биографа.

Важнейшей задачей Чернышевского оставалась попытка активизировать участие «обязательных» литераторов в наполнении беллетристического отдела «Современника». Задача была сложной, так как уже первый же год обнаружил несостоятельность договора уже потому, что «участники» явно не выполняли своих обязательств. Письма Некрасова того времени ко всем четырем писателям буквально переполнены напоминаниями, просьбами, заклинаниями, призывами активнее работать для «Современника». Наиболее деятельным участником «обязательного соглашения»» исследователи называют Островского.[1076] Однако в действительности, сравнительно с тремя другими писателями, он оказался не наиболее, а наименее деятельным. В «Современнике» им опубликованы только две пьесы – «Праздничный сон до обеда» (1857. № 2) и «Не сошлись характерами!» (1858. № 1), общим объемом 72 с. Несколько больший объем у Тургенева: комедия «Чужой хлеб» (1857. № 3) и «Рассказ Н. Н.» (1858. № 1) – 97 с. Толстой опубликовал «Юность» (1857. № 1) и «Из записок князя Д. Нехлюдова» (1857. № 9) – 174 с. Самым «обязательным» оказался Григорович: «Очерки современных нравов» (1857. № 3), рассказ «В ожидании парома» (1857. № 8), очерк «Скучные люди» (1857. № 11), повесть «Кошка и мышка» (1857. № 12) – около 200 с.

Из участников «обязательного соглашения» наиболее лояльно к Чернышевскому в ту пору после Тургенева был настроен Григорович. После истории со «Школой гостеприимства» он менял свои отношения к автору «Очерков гоголевского периода русской литературы» по мере того, как углублялись его собственные разногласия с Дружининым. Дружининская интерпретация наследия Белинского не совпадала с убеждениями Григоровича, буквально преклонявшегося перед памятью великого критика. Несмотря на тесные дружеские контакты с членами кружка Дружинина («никого так не люблю, ни к кому так не привязан[1077]), он уже летом 1856 г. скептически воспринимает попытки противопоставить идеям Белинского теорию «артистического» искусства. «Григорович здесь, не мог выжить с Дружининым до конца лета, – сообщал Д. Я. Колбасин Тургеневу в августе, – говорит, не знаю, правда ли, что сей благодушный господин заморил его своим дидактическим тоном и нападками на Белинского и вообще на все направление литературное».[1078] О том же писал Некрасову и Чернышевский, ссылаясь на высказывания самого Григоровича и даже цитируя его: «Григорович, по его словам, не написал ничего, живши у Дружи<ни>на, потому что Дружинин возмущал и расстраивал его своими нападениями на „тенденции, которыми заразилась литература от Белинского”» (XIV, 311). Из этой записи можно заключить, что в конце лета 1856 г. между Чернышевским и Григоровичем состоялись беседы на самые животрепещущие литературные темы. Не случайно Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу 31 августа: «Григорович в восторге от Чернышевского».[1079] Вероятно, тогда же Григорович назвался Чернышевскому «учеником Белинского» (XIV, 320; III, 223) и тогда же – вряд ли это можно считать простой случайностью – Чернышевский выступил с подробным доброжелательным разбором «Переселенцев» в «Заметках о журналах» за август 1856 г. Это было время наибольшей, не повторившейся в позднейшие годы взаимной симпатии, крепившейся на дорогом для обоих имени Белинского и, конечно, на демократических тенденциях автора «Антона-Горемыки» и «Рыбаков».

Творчеству писателя Чернышевский обещал посвятить особую статью (намерение осталось невыполненным), но и в предложенном читателям «Современника» обзоре указаны основные черты таланта Григоровича, определены причины успеха его произведений. Чернышевский не оригинален в выводах, почти дословно повторяя Белинского. Оба критика отмечают у Григоровича «симпатию и любовь к простому народу»[1080] – «силен потому, что знает и любит народ», – пишет Чернышевский (III, 690), оба фиксируют глубокую верность действительности[1081] – «крестьянский быт описывался верно, без прикрас» (III, 692), подчеркивается обращение писателя к крестьянской теме «по влечению собственной натуры» (III, 693) – «все, что есть и бывает, принадлежит ему, равно как и выбор из всего этого».[1082] В этом созвучии с Белинским заключена важная мысль: автор «Рыбаков» и «Переселенцев», не известных Белинскому произведений, не изменил направлению, поддержанному великим критиком. И это направление выделяет Григоровича из массы его эпигонов, подражателей, «славолюбивых соперников», щеголяющих знакомством (в итоге поверхностным) с народным бытом и языком.

Роман «Переселенцы» дал критику возможность задеть пока еще запретную для печати тему освобождения крестьян. Чернышевский сделал это мастерски, умело обойдя цензуру. Помещики Белицыны сочувственно относятся к крестьянам и по мере своих сил облегчают их быт. Но роман написан не ради этой идиллии, которая ныне, замечает критик, может подать повод к спорам. Он просит читателей обратить внимание на слова, с которых начинается монолог Белицыной: «…Если уж существует наше положение – положение помещика, оно налагает на нас, помещиков, обязанности <…> строгие, святые обязанности <…>» Чернышевский подчеркивает слова «Если уж существует наше положение» и комментирует их так: «Она говорит не о своих идеалах, а только о своих обязанностях при настоящем положении; но как она думает об этом положении, она того не говорит, и, по всей вероятности, у ней есть об этом свои мысли, и, быть может, мысли, не оставляющие места никаким спорам» (III, 696). Иными словами, автор романа понимает, что подлинное улучшение положения крестьян возможно только при отмене крепостного права, и эта позиция писателя, по тем условиям глубоко понимающего проблему, близка критику.

Затронута в рецензии и проблема «свободного творчества». Оно «состоит в том, – пишет Чернышевский, – чтобы поэт не насиловал своей природы: природа внушает одному сатиру, другому идиллию, – пусть каждый из них пишет, что ему внушает природа таланта. Но если сатирик начнет гнуть свой талант, чтобы хочешь, не хочешь – написать идиллию, тут уже не будет ровно никакой свободы творчества, а просто-напросто будет насилование таланта, и идиллия выйдет хуже всякой пародии на идиллию» (III, 693). Здесь явная полемика с Дружининым, пытавшимся отторгнуть автора «Переселенцев» от изображения одних теневых сторон жизни и тем самым внушить писателю односторонность суждений Белинского на этот счет. Григорович сам признавался Чернышевскому в сильном давлении Дружинина, и потому критик, говоря о свободном творчестве, как бы оказывал писателю поддержку в его спорах с Дружининым.

Подобно другим участникам «обязательного соглашения», Григорович не пошел на полное сближение с Чернышевским, но он как никто из его товарищей по договору старался делом помочь журналу.

И все же усилия редакторов не привели к результатам, на которые надеялся Некрасов. По возвращении в Петербург он летом 1857 г. предпринял решительную попытку исправить положение, обратившись к «обязательным» авторам с особым редакционным «циркуляром» «немедленно доставить то, что у них изготовлено», и «определить точнее сроки доставления своих дальнейших произведений». Некрасов просил подготовить каждого по два произведения для ближайших восьми книжек «Современника».[1083] Условие не было выполнено. 10 февраля 1858 г. Некрасов и Панаев направили всем «участникам» официальное обращение с предложением продлить договор на три последующих года и на новых условиях. К обращению прилагался текст документа, по которому каждый оформлял свое согласие на сотрудничество в 1858, 1859 и 1860 гг., но уже с правом помещать свои произведения и в других изданиях, если редакция «Современника» отказывала в заранее оговоренной и гарантированной оплате за печатный лист (150 руб. сер.).[1084] Архив сохранил текст такого соглашения, подписанный Некрасовым, Панаевым и Григоровичем и датированный февралем 1858 г.[1085] Получив документ, Островский написал Панаеву 30 марта 1858 г.: «Новые условия, которые Вы предлагаете, я считаю для себя неудобными, и вообще, испытавши раз неудачу, мне не хочется себя связывать никакими условиями. <…> Я хочу стать в совершенно свободные отношения к журналам».[1086] Конечно, договор с Григоровичем нельзя воспринимать как документ, заключенный в одностороннем порядке. Инициатива Некрасова на этот раз не нашла поддержки и у других «участников», и в том же феврале 1858 г. «обязательное соглашение» перестало существовать.

Как говорилось ранее, Чернышевский не был инициатором «обязательного соглашения». Он поддерживал договор лишь по обязанности редактора. И в письмах к Некрасову он целенаправленно, хотя и с большой осторожностью, исподволь, пытался повлиять на годами сложившиеся представления о структуре журнала и значении беллетристического отдела. В письме от 24 сентября 1856 г. Чернышевский сообщал: «По отзывам провинциалов, в нынешнем году „Соврем<енник>” считался интереснейшим из журналов, – по беллетристике, конечно. Но „Русский вестник”, как вообще я слышал, также занимает публику» (XIV, 314). Журнал Каткова действительно успешно конкурировал с «Современником», предлагая совершенно иное соотношение беллетристического материала с другими публикациями. Характеризуя первый номер «Русского вестника», Чернышевский писал в «Заметках о журналах»: «Журнал считает у себя два отдела: в первом, не имеющем особенного названия, совмещаются беллетристика, большие статьи ученого и критического содержания. Второй отдел, под именем „Современной летописи”, содержит „политическое” и „учено-литературное” обозрение и „театральные заметки”. Третьим отделом можно считать „Приложение”, определенное для перевода иностранных романов» (III, 630). Отношения к подобной структуре не высказано, но нет и порицания и, сколько можно судить по последующим высказываниям, она привлекала Чернышевского больше, чем структура «Современника». В шестой статье «Очерков гоголевского периода» (сентябрь 1856 г.) Чернышевский не без умысла напоминал о «Московском наблюдателе» времени Белинского: это был «первый журнал, в котором мысль и поэзия гармонируют между собою и в литературном отделе которого постоянно отражаются сознательные стремления. Это первый в ряду таких журналов, какие мы имеем теперь, в которых поэзия, беллетристика и критика согласно идут к одной цели, поддерживая друг друга» (III, 201).

В письме к Некрасову от 6 ноября 1856 г. снова сообщая об успешном соперничестве «Русского вестника», Чернышевский прибавлял: «Правило Ваше – чтобы в каждой книжке отдел словесности и переводных романов имел не менее 15 листов, соблюдается» (XIV, 328), а в письме от 7 февраля 1857 г. он уже высказывает сомнения относительно выдерживаемых в «Современнике» принципов распределения материала. Чернышевский предлагает увеличить отдел «Науки» за счет «Словесности», в который следовало бы «помещать только повести и стихотворения и проч. или действительно очень хорошие или с громкими именами», дабы избежать «балласта», «бросовых листов». «Критику» и «Библиографию» Чернышевский советует соединить. «Беллетристическая сторона библиографии, – пишет Чернышевский, – была до сих пор главное; теперь нужно отстранить ее на второй план и более писать о серьезных книгах живого содержания». «Смесь» предлагалось «сократить в пользу наук», «театры и новости парижские, отрывки из мелких журнальных иностр<анных> статеек и т. п. – все это никому ныне уже не нужно. Моды и с картинками с следующего года уничтожить». «Вообще, – заключает Чернышевский, стараться придать журналу направление, вроде того, которым выигрывает „Р<усский> вестник”, – сохраняя, конечно, всевозможное внимание к первому отделу, которым и должен отличаться „Совр<еменник>” от других журналов. Менее балласту, – это главное, и более живых статей. А для того необходимо во многом отстать от рутины». Свои соображения по реорганизации журнала Чернышевский подкрепляет веским финансовым аргументом: «Подписка на „Совр<еменник>” немногим меньше, нежели на „Р<усский> в<естник>” (XIV, 336–337, 339). Некрасов не сразу принял эти советы, но он не мог не видеть, что они опирались на объективный ход общественно-литературной жизни. На третий день по возвращении из-за границы он пишет Тургеневу. «Вся литература и публика за нею (сколько мог я заметить по Вульфу и Панаеву) круто повернула в сторону затрагивания обществ<енных> вопросов и т. п. На Панаеве это можно видеть очень ясно – в каждом его суждении так и видишь, под каким ветром эта голова стояла целый год».[1087] Конечно, имелось в виду влияние Чернышевского, прямую характеристику которого находим в письме к Тургеневу же от 27 июля 1857 г.: «Чернышевский малый дельный и полезный, но крайне односторонний, – что-то вроде если не ненависти, то презрения питает он к легкой литературе и успел в течение года наложить на журнал печать однообразия и односторонности».[1088] В словах Некрасова – известное недоверие к предлагаемым Чернышевским новациям по реорганизации отделов журнала, но в том же письме содержится упоминание о «Современном обозрении», введение которого заранее обговаривалось с Тургеневым («по плану, о котором мы с тобой говорили») и означало уступку новым веяниям. В конечном счете предложения Чернышевского были реализованы почти полностью. С 1858 г. в «Современнике» организованы два отдела – «Словесность, науки и художества», а также «Критика и библиография», отдельно печаталась «Смесь», замененная в конце года «Современными заметками». Усовершенствование журнальной структуры очень скоро принесло свои плоды. «Журнал наш, – сообщал Некрасов Тургеневу в конце сентября 1858 г., – идет относительно подписки отлично <…> Думаю, что много в этом „Современник” обязан Чернышевскому».[1089]

Заявление Некрасова о недостаточном внимании Чернышевского к первому отделу журнала и вообще к «легкой литературе» вполне могут быть включены в контекст наших рассуждений об отношении критика к «обязательному соглашению». В сущности, договор с писателями связывал руки журналу, долженствующему, по замыслу Чернышевского, стать истинно современным периодическим изданием. Потеснение беллетристического отдела научными и публицистическими материалами с неизбежностью вело к подрыву самой идеи «обязательного соглашения», предусматривающего постепенное добровольное присоединение к нему в будущем других авторов. При расторжении договора в обращении редакции «Современника» к «обязательным» литераторам указывалось, что «при заключении условия главный расход на содержание журнала представляли повести; ныне столь же важны статьи, касающиеся вопросов времени», редакции «необходима полная свобода в действиях», между тем интересы редакции встали в «противоречие с достоинством журнала».[1090] В этих пунктах объективно нашли отражение и аргументы Чернышевского, поставившего перед Некрасовым задачу превращения «Современника» в орган передового общественного мнения. Время властно диктовало свои условия, улавливаемые Чернышевским, ставившим перед литературой новые задачи, формулируемые им в последующих выступлениях о творчестве А. Ф. Писемского и Н. Щедрина. Процесс шел неоднозначно, взаимоотношения с бывшими «участниками» все более усложнялись, обнаруживая как сильные, так и проблемные стороны принятого «Современником» идейного направления.

9. Статьи о Писемском и Салтыкове-Щедрине

Эти статьи появились почти в одно время – в апрельской и июньской книжках «Современника» за 1857 г. Ни один из названных писателей не принадлежал к числу постоянных сотрудников журнала Некрасова. Более того, их отношения к редакции в это время не были дружественными, а Писемский не упускал случая бросить резкое, колкое замечание в адрес «Современника» и его руководителя. И все же Чернышевский нашел возможным пойти на сближение с ними, высоко оценив их творчество. Необходимо биографически прояснить сложившийся в 1857 г. характер взаимоотношений критика с авторами «Очерков из крестьянского быта» и «Губернских очерков».

Установить дату знакомства Чернышевского с А. Ф. Писемским не представляется возможным. Вероятно, она приходится на конец 1856 г. «Я видывал их у Некрасова, – писал Чернышевский Пыпину из Сибири, объясняя свои отношения к Писемскому, Островскому, Толстому, – но не был в приятельстве ни с кем из них. <…> Писемского знал так мало, что кажется, ни разу не случилось мне обменяться с ним ни одним словом, кроме разве „здравствуйте” и „прощайте” <… > их жизнь была чужда мне <…> я имел понятия, которым не сочувствовали они, а я не сочувствовал их понятиям», «всего этого не стоит называть знакомством. Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах – вот и все» (XV, 353, 431).

Источником, указывающим на отношение Писемского к «Современнику», служат строки из его письма к А. Н. Островскому от 6 октября 1857 г.: «По литер <атурным> моим делам я сначала сходился было с „Современником”, который сам сначала предложил мне, а потом сам же и отказался и для меня это вышло лучше».[1091] Речь шла о предложении В. П. Печаткина участвовать совместно с Дружининым в редактировании «Библиотеки для чтения». Идейный альянс с Дружининым оказался для Писемского в ту пору лучшим вариантом деятельности на журнальном поприще. Что Писемский «разделял дружининскую теорию об искусстве для искусства»,[1092] не было тайной для круга «Современника» еще в 1855 г., и его окончательный переход в «Библиотеку для чтения» воспринимался как закономерный шаг.[1093] И все же разбор произведений Писемского Чернышевский повел в намеренно противодружининском тоне. Разумеется, он меньше всего надеялся разобщить редакторов «Библиотеки для чтения». Формула «боролся за Писемского» в данном случае также не объясняет всей позиции критика. Цель, на наш взгляд, была несколько иная: теория «примирения с жизнью» обнаруживала свою несостоятельность ярче всего на фоне превознесенных ею художественных произведений писателя. А «Очерки из крестьянского быта» содержали богатый материал для выводов о жизненности обличительного направления в литературе. Вопреки Дружинину, причислившему писателя к «школе чистого и независимого творчества» и увидевшему в даровании автора противодействие «старым дидактическим теориям старой критики»,[1094] Чернышевский убедительно доказал, что «никто из русских беллетристов не изображал простонародного быта красками более темными, нежели г. Писемский», что художник и не думал ни о каких переменах в направлении русской литературы – он шел «тем путем, который проложил Гоголь, да и надобности в изменении направления не было, потому что избранное направление хорошо и верно». По убеждению критика, русский писатель не имеет права «добровольно закрывать глаза и уши на факты, которые так и бросаются в глаза, так и гремят в уши» (IV, 569). Правда, теоретические понятия Писемского иные. Например, в статье о Гоголе – Чернышевский припоминает читателям статью Писемского 1855 г., опубликованную «Отечественными записками», – говорилось об отсутствии лиризма в таланте автора «Мертвых душ». Это несправедливо по отношению к Гоголю, но составляет «самую резкую черту» в таланте самого Писемского: писатель сознательно стремится к спокойному, эпическому тону. Но, как точно замечено исследователем, «по Чернышевскому, отмечаемые у писателя „спокойствие”, объективность, – это прежде всего категории поэтики; это особая художественная манера, тяготеющая к скрытым формам выражения авторского сознания».[1095] «Спокойствие не есть равнодушие», и читателю всегда ясно, «на чьей стороне горячее сочувствие автора» (IV, 570–571).

Относя Писемского к художникам гоголевского направления, критик подчеркивал сильнейшие в его творчестве черты, связывающие писателя с актуальными задачами отечественной словесности. На конкретном разборе произведений современного прозаика Чернышевский, как бы продолжая проблематику «Очерков гоголевского периода русской литературы», определял литературно-критическую программу своего журнала. Тем самым указывалось, какая художественная литература могла бы устроить журнал, чтобы его беллетристический отдел идейно не расходился с критико-библиографическим, а, наоборот, составлял с ним одно целое. Статьей о Писемском критик достигал тактических целей, связанных в итоге с оценкой творчества участников «обязательного соглашения». Нельзя не учитывать этого аспекта литературно-критического выступления Чернышевского.

Писемский не согласился с выводами «Современника» о его творчестве. В повторном издании «Очерков из крестьянского быта» писатель устранил все места, которые дали Чернышевскому повод говорить о писателе как «энергическом деятеле „узкой мизантропической тенденции”», сказавшейся в «преднамеренном зачернении действительности» при изображении крепостной деревни (IV, 569).[1096] В последующие годы неприятие Писемским направления «Современника» будет нарастать и приобретать характер открытой неприязни.

Отношения Чернышевского с М. Е. Салтыковым-Щедриным складывались не столь напряженно, но и тут существовали сложности, вызванные самыми различными обстоятельствами.

Литературное творчество Салтыкова, возобновленное в начале 1856 г. под псевдонимом Щедрина, состоялось не в «Современнике». Не этому журналу, по свидетельству авторитетного мемуариста, предназначались «Губернские очерки»: «Тотчас по переезде в Петербург он не был знаком с кружком „Современника”, а потому, по совету приятелей, послал их в Москву, в „Русский вестник”, к Каткову».[1097] Среди ближайших «приятелей» в то время находился Дружинин, бывший коллега Салтыкова по службе в Канцелярии военного министерства. Возможно, конечно, роль сыграл и весьма сдержанный отзыв Тургенева, которому Салтыков показал первые рассказы из «Губернских очерков».[1098] Так или иначе, отношение автора к редакции «Современника» было настороженным, не располагающим к взаимопониманию. Даже в 1859 г., когда эти отношения в известной мере урегулировались, отзывы Салтыкова о Некрасове и его журнале не отличались дружественностью. «…Получил письмо от Некрасова, – сообщал Салтыков Анненкову 3 февраля. – Он пишет, что „развеселое житье” ему понравилось, но я как-то не доверяю его похвале, потому что он все в воздухе нюхает и заботится только о том, чтоб на публику впечатление было». И в конце того же 1859 г. Анненкову же: «Я по опыту знаю, каково печататься в „Современнике”, где редакция не дает себе труда даже связывать пробелы, оставленные цензорским скальпелем».[1099] Слова эти полны ретроспекции.

Первые высказывания Чернышевского-критика о «Губернских очерках» и их авторе противоречивы. В письме к Некрасову от 24 сентября 1856 г.: «…Написаны плохо, но значительны содержанием» (XIV, 313). В «Заметках о журналах», сентябрьских же: «Никто не скажет, что рассказ автора не хорош», «мы не будем решать в точности, каковы литературные достоинства этого рассказа: надобно ли только назвать его недурным или положительно хорошим, или прекрасным, – для нас, вероятно, и для публики, это второстепенный вопрос: главное то, что мемуары г. Щедрина интересны. Мы уверены, что публика наградит своим сочувствием автора за то, что он вздумал поделиться с нею своими записками о губернской жизни» (III, 700, 704). Более того, фактом творческой истории цитируемого текста стали разногласия Чернышевского с Панаевым по поводу фразы: «Совершенств и красот мы в них не ищем, – напротив, эти красоты часто только мешают существенному достоинству мемуаров – точной правдивости рассказа» (IV, 700). Эта фраза вычеркнута Панаевым в корректуре, однако в журнале она осталась (см.: III, 853). Для Панаева совершенства художественной формы произведения литературы всегда имели первостепенное значение, а литературно-критические принципы Чернышевского предусматривали преимущественное значение содержания. «Не лишенными достоинств» назвал Чернышевский «Губернские очерки» в «Заметках о журналах» за декабрь 1856 г. (III, 727).

В 1857 г. разноречия в суждениях о писателе усилились. В письме к Некрасову от 7 февраля, сообщая об успехе рассказов Щедрина, принесших «Русскому вестнику» до тысячи подписчиков, Чернышевский пишет: «Что делать? Я постоянно просил Ив. Ив. <Панаева> похлопотать, чтобы приобресть Щедрина, – он не мог, хотя, кажется, и старался» (XIV, 338). Факт существенный: Чернышевский выступил инициатором привлечения Салтыкова в «Современник». В дневнике А. И. Артемьева под 5 апреля 1857 г. записано о Салтыкове: «Он принес только что полученную IV книжку „Современника”, где Панаев выставляет Щедрина далеко ниже Печерского <…> „Ведь этакой скотина, – сказал Салтыков, – недели две назад все приставал ко мне: да что, скоро ли дадите мне хоть один „Очерк”, и я сказал ему: лучше не приставайте, а то не дам… Вот он теперь… Ну да черт с ним”».[1100] Следовательно, Панаев обращался к Салтыкову и после 7 февраля – уж не присылал ли ему или Чернышевскому письмо Некрасов, поддержавший идею привлечения Салтыкова в «Современник»? Приписываемое Панаеву обидное для автора «Губернских очерков» сравнение с Печерским в действительности принадлежало Чернышевскому: «…г. Печерский обладает талантом, более значительным, нежели г. Щедрин, и по всей справедливости должен быть причислен к даровитейшим нашим рассказчикам» (IV, 736). Салтыков воспринял эти слова как следствие своего отказа сотрудничать в «Современнике». Однако, вероятно, дело обстояло иначе: «Современнику» нужно же было противопоставить автору «Русского вестника» своего автора, не уступающего и, по явно преувеличенному полемическому высказыванию, превосходящего Щедрина в силе обличений.

В цитированном выше письме от 7 февраля после сообщения о попытках заполучить Щедрина для «Современника» следует абзац, отмеченный Чернышевским NB. «Они, – пишет он о „Губернских очерках”, – в сущности плохи, не думайте, что увлекаюсь политикой, – нимало, – он бесталанен и не всегда умен. Но „Очерки” его производили эффект страшный на публику – это верно» (XIV, 338). При комментировании этого места, важного для характеристики отношений Чернышевского к Щедрину, следует в первую очередь учитывать конкретные условия происхождения цитируемых строк. В ту пору Чернышевский как редактор и литературный критик постоянно стремился доказать – это видно из писем к Некрасову от 5 ноября 1856 и 7 февраля 1857 г., – насколько несправедливы исходящие в его адрес от «литературных аристархов» упреки в эстетической слепоте, в неспособности к восприятию художественного. «Я вовсе не исключительный поклонник тенденции, – это так кажется только потому, что я человек крайних мнений и нахожу иногда нужным защищать их против людей, не имеющих ровно никакого образа мыслей. <…> Поэзия сердца имеет такие права, как и поэзия мысли, – лично для меня первая привлекательнее. Я смотрю (лично я) на поэзию вовсе не исключительно с политической точки зрения» (XIV, 322, 323). Аргументом в системе такого рода объяснений служила и декабрьская (1856) статья о Толстом. Суждения о «Губернских очерках» в письме от 7 февраля должны рассматриваться в том же контексте. Как и прежде, Чернышевский доказывает, что он одинаково с Некрасовым и Тургеневым[1101] не приемлет художественной формы рассказов Щедрина. И он советует заинтересовать Салтыкова участием в «Современнике» как бы из соображений конкуренции с «Русским вестником»: «Не думайте, что увлекаюсь политикою» (т. е. не увлекаюсь общественным содержанием «Губернских очерков») – «нимало, – он бесталанен и не всегда умен». Абзац под знаком NB написан с журнально-дипломатическими целями и не отражает полного мнения о таланте Щедрина. При таком понимании слов Чернышевского снимается противоречивость его заявлений – в письме к Некрасову от 13 февраля: Щедрин таланта «совершенно не имеет» (XIV, 341), в июньской статье: «„Губернские очерки” мы считаем не только прекрасным литературным явлением – эта благородная и превосходная книга принадлежит к числу исторических фактов русской жизни», «как бы ни были высоки те похвалы его таланту и знанию, его честности и проницательности, которыми поспешат прославлять его наши собратья по журналистике, мы вперед говорим, что все эти похвалы не будут превышать достоинств книги, им написанной» (IV, 302). «Печать некоторой вынужденности», лежащая на отзывах-оценках, совершенно устраняется специальной статьей о Щедрине и последующими высказываниями о творчестве сатирика.[1102]

Компромиссными решениями (не оттолкнуть Салтыкова от «Современника») может быть истолковано исключение Чернышевским из корректуры статьи строк, содержащих порицание автору «Губернских очерков» за «странные заблуждения» – сцену похорон «прошлых времен».[1103] «К чему воображать, будто мы живем в холерное время?.. Слава богу, все наши добрые знакомые находятся в добром здоровье и совершенном благоденствии, никто из них и не думал умирать. Да здравствует долговечность!» (IV, 929).

Некрасов назвал статью Чернышевского «отличной».[1104] Следовательно, аргументация критика в пользу Щедрина была достаточно убедительной. Не случайно Некрасов именно с этого времени ищет контакты с сатириком. Вероятно, первая их встреча не привела к союзу, иначе Некрасов не написал бы Тургеневу 27 июля: «Гений эпохи – Щедрин – туповатый, грубый и страшно зазнавшийся господин». Далее следуют слова, требующие особого комментария: «Публика в нем видит нечто повыше Гоголя!»[1105] Некрасов, как видим, не согласен с подобной оценкой, но все дело в том, что она дана «Современником» и не кем другим, как Чернышевским. В рецензии на «Сочинения и письма Н. В. Гоголя. Издание П. А. Кулиша. Шесть томов. СПб., 1857» («Современник». 1857. № 8) критик утверждал, что Щедрин сравнительно с Гоголем «вовсе не так инстинктивно смотрит на взяточника – прочтите его рассказы „Неумелые” и „Озорники”, и вы убедитесь, что он очень хорошо понимает, откуда возникает взяточничество, какими фактами оно поддерживается, какими фактами оно могло бы быть истреблено. У Гоголя вы не найдете ничего подобного мыслям, проникающим эти рассказы. Он видит только частный факт, справедливо негодует на него, и тем кончается дело. Связь этого отдельного факта со всею обстановкою нашей жизни вовсе не обращает на себя его внимания» (IV, 633). Суждение о Гоголе нельзя признать вполне справедливым: сатирическая типизация достигла в творчестве автора «Мертвых душ» глубокого социального обобщения. Однако в данном случае нас интересует другое: Чернышевский ставил Щедрина, выносящего приговор бюрократическо-крепостнической системе, выше Гоголя – вопреки мнению редактора на зтот счет. Споры о Щедрине в редакции «Современника» свидетельствовали о твердости позиции Чернышевского, отстаивающего идейно родственного ему писателя. Именно в Чернышевском Салтыков нашел самую последовательную поддержку своему художественному творчеству, и это обстоятельство в значительной мере подготовило приход писателя в «Современник» в качестве постоянного сотрудника и соредактора Некрасова в начале 1860-х годов.

Материал «Губернских очерков» позволил Чернышевскому активизировать существенные для его эстетики выводы о социальном содержании искусства. Статьи о Писемском и Щедрине устанавливали систему литературно-критических суждений, в которых творчество их предшественников отнесено к прошедшему этапу развития литературы. «Все согласны в том, – пишет Чернышевский, – что факты, изображаемые Гоголем, г. Тургеневым, г. Григоровичем, Щедриным, изображаются ими верно, и для пользы нашего общества должны быть приводимы перед суд общественного мнения», но «ни у кого из предшествовавших Щедрину писателей», в том числе, следовательно, и у Писемского, – «ни у кого <…> картины нашего быта не рисовались красками, более мрачными. Никто (если употреблять громкие выражения) не карал наших общественных пороков словом, более горьким, не выставлял перед нами наших общественных язв с большею беспощадностью» (IV, 264, 266–267). Перспективы русской литературы критик-демократ связывал не с писателями – участниками «обязательного соглашения».

В своих воспоминаниях время «незначительности и неопределенности» своей роли в «Современнике» Чернышевский относил к 1855–1856 гг. (X, 118). И это несмотря на печатающиеся в ту пору «Очерки гоголевского периода русской литературы». Все же устойчивость своих идеологических воздействий на современный литературный процесс Чернышевский соединял с выступлениями 1857 г., и среди них выдающееся значение приобретала его монография о Лессинге.

10. Книга о Лессинге

К труду о выдающемся немецком просветителе и писателе XVIII столетия Г.-Э. Лессинге Чернышевский приступил вскоре после опубликования в «Современнике» самой крупной из предложенных читателям журнала работ о зарубежном литературном деятеле – «Георг Крабб и его произведения». Она принадлежала Дружинину и печаталась в семи книжках «Современника» в течение 1855–1856 гг. Монографическая серия статей «Лессинг, его время, его жизнь и деятельность»[1106] была того же объема. Ничего подобного журнал Некрасова больше не печатал, и оба произведения невольно сопоставлялись читателем-современником, вовлеченным в острую литературную полемику середины 1850-х годов.

Обе работы создавались, как выразился Чернышевский о своем труде, «с приноравливаниями к нашим домашним обстоятельствам» (XIV, 313). Но «Лессинг» был явно противопоставлен «Краббу» и по замыслу, и по главным идеям, и по исполнению, и даже по заглавию.

Дружинин ставил целью – в поучение современным отечественным писателям – отделить «реализм истинный» от «псевдореализма», которому предались, по его мнению, русские и даже чужестранные литераторы. В полном соответствии с неустанно пропагандируемой им теорией «артистического» искусства Дружинин называл гибельной для художников сосредоточенность на «преднамеренно сатирическом» изображении действительности («псевдореализм») и, наоборот, призывал воспроизводить «здраво-идеальную возвышенную сторону» жизни («истинный реализм»). Против современного «псевдореализма» «надо бороться и бороться неотступным образом». Творчество Крабба, по убеждению Дружинина, служит лучшим материалом для подтверждения истинности полнокровного, насыщенного поэзией взгляда на жизнь – «весь мир раскидывался перед его беспристрастным оком, и в этом мире для поэта не было уголков особенно милых или особенно ненавистных». Крабб «видел дурные стороны человека и в хижинах, и в чертогах, понимал добро и в сердце селянина, и в сердце вельможи, уважал людские страдания, но не облекал их в геройство. Он описывает жизнь во всей ее наготе и прозе, твердо веря, что все посланное нам Творцом нашим есть поэзия».[1107]

Пропагандируемой Дружининым олимпийской беспристрастности поэта Чернышевский противопоставил в «Лессинге» литературную деятельность, непосредственно связанную с исторической жизнью народа. В корне меняются задачи и структура повествования: «Особенно интересно» рассматривать литературу или результаты творчества какого-либо писателя «не в отдельности от других сторон жизни, как чисто художественную деятельность, а в связи с общею историею народа, как силу, властвовавшую над умами, нравами и жизненными стремлениями и приготовлявшую события» (IV, 9). Возражение теоретическим построениям, приверженцем которых был Дружинин, цементировалось на тезисе о глубокой связи литературы с общественными, народными интересами. Ныне русская публика «требует от литературы мысли и жизни» (IV, 47). Содержание лессинговых сочинений целиком бралось из немецкой жизни и касалось «живых тогда современных вопросов» (IV, 149). При Лессинге литература сделалась «средоточием национальной жизни» (IV, 72). Эпоха Лессинга в известной мере напоминает современное Чернышевскому положение, когда «первые надежды, первые требования народа обыкновенно высказываются устами его поэтов и литераторов. Народ, потерявший или еще не получивший силы действовать, по крайней мере, говорит, ищет света в слове, если не находит его в жизни, жадно слушает воодушевленных негодованием и надеждами своих поэтов» (IV, 46). «Воодушевленной негодованием и надеждами», а не беспристрастной и олимпийски спокойной представляется Чернышевскому, в отличие от Дружинина, деятельность русского литератора, сколько-нибудь озабоченного судьбой своего народа; «явно намекая на условия русской жизни, Чернышевский говорил о тупости казенной университетской науки, о раболепии перед авторитетами, о пользе гласности в деле исправления общественных нравов, о силе самостоятельного мышления в борьбе с общественными предрассудками и пр. Статьи о Лессинге для Чернышевского служили средством пропаганды моральных и общественных качеств демократического борца применительно к русской обстановке».[1108]

«Лессинг» – новый тип биографии, впервые вводимый в историю русской литературы. «После славы быть Пушкиным или Гоголем прочнейшая известность – быть историком таких людей» (IV, 720), – писал Чернышевский, высоко ценя труд биографа как важную составную часть историко-литературных изучений. В условиях возраставшего интереса русского общества к литературе критик постоянно напоминал о недостаточности усилий специалистов в создании жизнеописаний, хотя публике уже были известны биографические труды видных литераторов.[1109] Потребность «биографических монографий» «в настоящее время, – отмечал он в „Очерках гоголевского периода русской литературы”, – чувствуется живее, нежели когда-нибудь» (III, 195).

Выдвигаемый Чернышевским тип биографии определялся им как труд, имеющий «ученое достоинство» («ученый труд»). О такого рода работах он писал, например, в первой статье об анненковском издании сочинений Пушкина (II, 428). Общий недостаток большинства прежних жизнеописаний критик усматривал в неумении их авторов «обработать предмет с общей точки зрения» (II, 427) – в ненаучном объяснении важного для биографа вопроса о роли творческой личности в обществе, в истории. Потому биографию Лессинга он начинает рассуждениями о месте писателя в истории развития народа.

Проблема соотношения истории и личности была актуальной в эпоху 1850-х годов. Применительно к литературе она трактовалась не одним Дружининым, но и другими теоретиками искусства – Боткиным, А. Григорьевым с опорой на выдвинутую английским историком и критиком Т. Карлейлем концепцию «героической личности». В «обязательном почитании героев» Карлейль усматривал «живую скалу среди всевозможных крушений, единственную устойчивую точку в современной революционной истории, которая иначе представлялась бы бездонной и безбрежной». Вывод: «история мира есть биография великих людей» – был энергичным выражением субъективистского мировосприятия, послужившего философской основой отстаиваемого Карлейлем «биографического» метода в изображении творческой личности. Пристальное внимание ко всем оттенкам характера «героя», стремление высветить мельчайшие подробности его быта и умение показать их художественно – вот, по Карлейлю, обязанности биографа.[1110] Созданные им жизнеописания Данте, Шекспира Вольтера, Дидро вполне соответствовали этим требованиям.

С важнейшими из упомянутых работ Карлейля впервые познакомил русского читателя В. П. Боткин.[1111] Раскрывая смысл и значение своего труда, он особо подчеркивал, что «никто из современных писателей не отрывает так от обиходной ежедневности и рутины» и «заставляет так невольно обращать мысль на непреходящие источники жизни нашей, на вечные тайны, которыми окружены мы».[1112] О примате абстрактно-нравственных проблем перед социальными писал и А. Григорьев. Как и Карлейль, он видит в художнике прежде всего вдохновенного ясновидца, открывающего «покровы тайн».[1113] Эти взгляды сами по себе не заключали чего-то ошибочного, но приоритетными в начинающуюся эпоху шестидесятничества они, как ни старались наши критики, быть не могли.

Взгляды английского историка и биографа оказались близкими и Дружинину. Ему импонировала мысль о «важности и величии истинных поэтов», «избранных личностей», «героев», роль которых возрастает «в период тревожной практической деятельности, при столкновении научных и политических теорий, в эпохи сомнения и отрицания».[1114]

Несостоятельность концепции «героя» в карлейлевской интерпретации Чернышевский показал в 5-й статье «Очерков гоголевского периода русской литературы». Вслед за Белинским он утверждал, что личность прежде всего является «служительницею времени и исторической необходимости» (III, 182). Как бы в противовес боткинским переводам из Карлейля и написанной Дружининым в духе Карлейля биографии Крабба Чернышевский заканчивает вторую (общую) статью работы о Лессинге определением «исторического значения» этого писателя, чтобы «предохранить себя от безграничного превознесения его» (IV, 72–73). Нельзя не признать, что у самого Чернышевского эти выводы, полемически заостренные против теории «героической личности», не были лишены крайностей. По мысли биографа, «совершение великих мировых событий не зависит ни от чьей воли, ни от какой личности. Они совершаются по закону столь же непреложному, как закон тяготения и органического возрастания». От сильной личности зависит лишь время и способ совершения данного события (IV, 70). Такой неучет всего диалектического своеобразия связей личности с историей был в свое время отмечен Г. В. Плехановым, писавшим, что «история имела бы другую физиономию, если бы влиявшие на нее единичные причины (отдельные личности. – А. Д.) были заменены другими причинами того же порядка».[1115] Эта слабая сторона воззрений Чернышевского на роль личности в истории сказалась в «Лессинге». Деятельность немецкого писателя «распланирована» биографом таким образом, чтобы подчеркнуть абсолютную зависимость личности от потребностей эпохи. Даже бреславльский период жизни Лессинга, проводившего время преимущественно за картами, был, по Чернышевскому, полон расчета на отдых и на создание после него капитальных произведений (см.: IV, 145). Не столько желанием Чернышевского перенести свои черты на Лессинга, силою ума и сознательной планировкой работы совершившего переворот в жизни Германии,[1116] сколько постоянной убежденностью в полной зависимости личности от «неизбежного и неотвратимого, как течение великой реки» хода мировых событий (IV, 70, 71) следует, на наш взгляд, объяснять такое построение биографии немецкого писателя.

Тот же методологический просчет виден в жизнеописании Пушкина, опубликованном Чернышевским в 1856 г. Исследователи неоднократно отмечали, что при глубокой историчности выводы автора изобиловали ошибочными формулировками.[1117] Он ограничил деятельность и значение Пушкина ролью поэта художественной формы, поэта «чистого художества» (см.: II, 473). И дело не только в том, что биографу не были известны факты подлинного отношения поэта к социальным вопросам времени. По убеждению Чернышевского, творчество автора «Евгения Онегина» вполне соответствовало историческим потребностям развития русской литературы, нуждавшейся в совершенствовании художественной формы, выполнением этой задачи и ограничивалось значение поэта.

Однако не этими крайностями взглядов определяется значение биографических трудов Чернышевского. Рассмотрение деятельности писателя с «общей точки зрения», т. е. установление, прежде всего, связи (зависимости) этой личности с историческими потребностями эпохи придает работам Чернышевского-биографа ценность и по сей день.

Иначе, чем современные ему биографы, автор «Лессинга» оценивает и реализует способы изображения личности писателя. В статьях о Пушкине Дружинин, например, утверждал, что основной недостаток большинства биографических трудов заключается в отсутствии «босвеллизма» – художественного воспроизведения характера, умелого отбора мельчайших фактов бытовой стороны жизни писателя. До англичанина Босвелла, написавшего биографию Джонсона, автор жизнеописания «совестился говорить с читателем о привычках своего героя, о цвете его волос, о его квартире, о его одежде, о его причудах и особенностях, оттого до времени Босвелла почти не имелось удовлетворительных биографий, а после него их можно считать десятками».[1118] К лучшим биографам-босвеллистам Дружинин относит Карлейля и Маколея, способных, по словам одного из современников Дружинина и Чернышевского, «жертвовать для поэтической стороны предмета историческою истиною».[1119] В русской же литературе, с сожалением отмечал критик «Библиотеки для чтения», «весьма мало биографий, в которые входила бы должная или, по крайней мере, незначительная часть босвеллизма, оттого эти биографии или сухи, или дороги одним специалистам». Труд «отличного биографа» сравнивается в статье с трудом романиста, ибо они в равной степени обязаны «всегда иметь в виду фантазию своего читателя».[1120] Биография – явление искусства, и она не может и не должна быть никакой другой, кроме как художественной. «Малое, крайне малое число биографий стоят названия поэм по своей общедоступности», – писал Дружинин еще в 1853 г.[1121]

Вскоре, став редактором «Библиотеки для чтения», Дружинин усиленно пропагандирует свои взгляды на цели и назначение жизнеописаний. Биографический отдел «Пропилеев» – сборника, издаваемого П. Леонтьевым, – характеризуется в журнале исключительно с точки зрения «увлекательности и художественности описаний».[1122] Здесь популяризируются биографические труды Маколея, Льюиза – автора «увлекательных» работ о жизни Гёте.[1123] «По-дружинински» рассматриваются жизнеописания и «Отечественными записками». «От биографа нашего времени мы вправе требовать художественно выработанного труда», – писал рецензент немецких изданий Шефера и Льюиза о Гёте. Сравнивая их, он отдавал предпочтение Льюизу: «один исполнил свою задачу как труженик, другой – как поэт». В качестве лучшей работы о Шиллере читателям рекомендуется «биографическое художественное произведение Шерра».[1124]

О «новом современном направлении, вследствие которого биографии становятся похожи на романы и романы на биографии», писал в «Современнике» К. Д. Ушинский. По его мнению, соединение их «в один ряд произведений отнимает у них обоих то, что составляет их характеристическую и необходимую особенность, – у биографии: строгость истины, строгость, иногда сухую, но необходимую; у романа: возможность страстной поэтической концепции, может быть идеальной, но необходимой в произведении поэзии».[1125]

Чернышевский не против умело отобранных фактов, ярко рисующих характер личности. В способности схватить «живое лицо писателя» видится ему положительное качество лекций Теккерея об английских юмористах (XVI, 28). Высоко оценены «Четыре исторические характеристики» Т. Н. Грановского, которые «соединяют верность ученого понимания с увлекательным изложением» (III, 368). Но, по Чернышевскому, жизнеописания всегда включают в себя элемент исследования, и такого рода труды более полезны русскому читателю, едва начавшему вырабатывать самостоятельный «образ мыслей». Эта потребность русской публики в известной мере учтена Анненковым: «…Исследователь дает нам завершенную картину жизни и творчества Пушкина», «ученый труд в его окончательной форме» (II, 428. Курсив наш – А. Д.). Для Чернышевского важны не скрупулезные описания бытовой стороны жизни Лессинга, не «босвеллизм» как обязательное условие построения биографического труда, а научное изучение фактов биографии творческой личности, оказавшей на жизнь своего народа «благотворное влияние». Выступления против «биографического метода» в тогдашнем его истолковании имеют теоретическую ценность, сохранившую значение до сего времени.

Новаторски решает автор «Лессинга» и сложный вопрос о месте и аспектах освещения творчества в биографии писателя.

Белинский отмечал в свое время, что изучаемые биографом «обстоятельства частной жизни» и убеждения писателя должны рассматриваться «в живой связи с творениями».[1126] Этот же принцип стал определяющим в литературно-биографической практике Чернышевского. Он против биографий, в которых сведения о произведениях писателя даются в отрыве от рассказа о его жизненном пути. Такие жизнеописания «сухи и бессвязны донельзя, и нет возможности приискать в них что-нибудь имеющее связь с поэтическою деятельностью поэта» (II, 206). Вслед за Анненковым он повторяет, что «лучшая биография поэта в его собственных произведениях, потому что у него постоянно живая связь между событиями жизни и произведениями» (II, 436).

Чернышевским осуждалась и другая крайность, когда большая часть биографии (например, С. Н. Глинки о Сумарокове или П. А. Вяземского о Фонвизине) занята «выписками из сочинений», «разбором их литературной деятельности, общими рассуждениями о современной им эпохе; собственно биографических подробностей вовсе немного» (II, 607–608).

Перегруженность жизнеописания анализом художественных произведений проистекала чаще всего из признания творчества наиболее достоверным и чуть ли не единственным источником биографических сведений. Этот ошибочный принцип положен, например, в основу работы профессора П. Н. Кудрявцева о жизни Данте.[1127] Автор ссылался при этом на опыт известного историка литературы Гервинуса, написавшего биографию Шекспира. Действительно, намереваясь «руководить читателем при чтении поэта», Гервинус сообщал в «Предисловии», что он «стремился только к тому, чтоб заставить поэта как можно более говорить самого за себя в объяснение своих созданий».[1128] По словам Кудрявцева, только Гервинусу удалось «наконец заглянуть во внутренний мир поэта и открыть в этом мире последовательность явлений, о которой его биографы не имели никакого подозрения».[1129] Предпринятый Кудрявцевым труд остался незавершенным, биография великого флорентийца доведена лишь до начала его литературной деятельности. Но уже само обращение к Гервинусу и некритическое восприятие его труда характерны.

Подобный пример увлечения анализом творчества в биографии дают критические статьи по поводу биографической книги П. Кулиша о Гоголе. Так, А. И. Рыжов, сотрудник «Библиотеки для чтения» в 1855–1856 гг., видел причину непонимания личности писателя и его трагедии в обращении биографов «к бесконечным суждениям о многих его качествах, недостатках и достоинствах, тогда как Гоголь, лицо весьма характерное в нашей литературе, высказался вполне в своих произведениях».[1130] По мнению критика, известные отрывки из второго тома «Мертвых душ» и другие сочинения последнего периода одни, без рассмотрения собственно биографических подробностей в состоянии пролить свет на Гоголя позднейшего времени.[1131]

Жизнеописание Лессинга содержало иной аспект освещения творчества в биографиях. Один из критиков упрекнул автора в невнимании к сочинениям писателя: «г. Чернышевский сделал бы очень полезное дело, если бы присоединил к биографии Лессинга изложение его сочинений».[1132] В научной литературе указывалось на «неопределенность плана» труда: обещание автора дать подробный анализ литературной деятельности немецкого писателя так и осталось невыполненным. «Лессинг» есть «не ученая монография, а ряд журнальных статей на общую тему», «публицистическая биография».[1133]

Эти выводы нуждаются в уточнении. С одной стороны, конечно, значение имело сознательное решение автора ограничиться публикацией биографии писателя, поскольку, считал он, литературные вопросы должны уступить теперь место актуальным статьям на экономические и политические темы. Об этом Чернышевский писал Некрасову 13 февраля 1857 г. (см.: XIV, 340–341). Однако существовала еще причина, более важная: Чернышевский пишет биографию, и такая типологическая строгость жанра диктует свои законы. Из сочинений Лессинга выбираются наиболее существенные в биографическом отношении. Подробно дается полемика с Ланге (IV, 105–115), уничтожившая поэтическую славу одного из «чтимых двором» представителей «пустой» литературной партии. Анализируются «Литературные письма», с которых «начинается для немецкой литературы новая эпоха» (IV, 116, 131–140), пьеса «Мисс Сара Сампсон», впервые в Германии изобразившая не «холодный блеск и пустозвонное величие» внешности героя, а «действительного человека» (IV, 147), драма «Минна фон Варнгельм», обогатившая немецкую поэзию национальным содержанием (IV, 149). Говорится о «Лаокооне» и «Гамбургской драматургии», создавших Лессингу репутацию «великого мыслителя и великого ученого» (IV, 151–162). Рассматриваются последние, наиболее известные произведения писателя. Публицистичность жизнеописания Лессинга, вообще свойственная работам Чернышевского, не в том, что эта биография – «ряд журнальных статей на общую тему», а в страстной пропаганде общественной значимости литературы. Поэтому противопоставление «ученой монографии» «публицистической биографии» на том основании, что в последней нет полного анализа всех произведений Лессинга, вряд ли убедительно.

Требование исходить в жизнеописаниях из единства личности и творчества позволило Чернышевскому, биографу Лессинга, показать процесс формирования взглядов писателя-демократа, осветить наиболее значительные этапы его творческого пути, выявить историческое своеобразие Лессинга-мыслителя и общественного деятеля, воссоздать характер и индивидуальный облик крупнейшего в XVIII столетии немецкого писателя и критика.

Когда речь идет о «Лессинге» нельзя не заметить удивительного сходства некоторых обстоятельств жизни Чернышевского с судьбой великого немецкого мыслителя. Оба происходили из семьи священнослужителей, оба рано проявили незаурядные дарования, в воспитании обоих большую роль сыграли отцы. Характеристика пребывания Лессинга в Мейссенской княжеской школе как бы насыщается у Чернышевского собственными воспоминаниями о годах учения в Саратовской духовной семинарии. Главное внимание в этих школах уделяли латинскому языку, однако «важнейшим делом считалось не чтение древних писателей, а упражнение в сочинениях на заданные темы, исправлению которых учитель и посвящал большую часть уроков». «Светлый ум рано развился в нем, он увидал пустоту латинской стилистики», «он чувствовал, как почти все слишком даровитые люди, что в школе учили его пустякам и понапрасну губили его время» – сказано и о себе. Так же, как и Лессингу, Чернышевскому пришлось «победить нерешительность отца», желавшего видеть сына не в университете, а духовным пастырем. Но и в университете одаренного юношу ждали разочарования, которых не могли понять родители. «Не посещая лекций, сын их самостоятельными занятиями приобрел во сто раз больше знаний, нежели имели их аккуратнейшие студенты» – подобные настроения были знакомы и Чернышевскому (см.: XIV, 123, 164). По выходе Лессинга из университета его отец и мать настаивали, как впоследствии настаивали родители Чернышевского, «чтоб он продолжил ученую карьеру: ученому пастору было обидно за сына, который все еще имеет звание только кандидата медицины, было грустно думать о том, что у него нет никаких верных средств к обеспечению своего существования, – литературу старик справедливо считал очень небогатым и вовсе недостаточным источником доходов» (IV, 75, 77, 78, 80, 83–84, 100). Но именно в литературе Лессинг приобрел всемирную известность, и своим рассказом о жизни великого мыслителя Чернышевский как бы напоминал своему отцу о его колебаниях в размышлениях о судьбе сына. Книга утверждала аргументацию Чернышевского-младшего, вступившего на путь журнального работника и приобретшего литературную известность. «Милому папеньке от бесконечно обязанного, всем обязанного сына» – с такой надписью Чернышевский послал в Саратов экземпляр «Лессинга», изданного отдельной книжкой в 1857 г.

Один из дошедших до наших дней авторских экземпляров преподнесен жене: «Милому моему другу Олиньке от мужа, которого она так часто бранит (иногда за дело). 11 июля 1857 г.»[1134] Шутливая надпись снимала напряжение предшествующего времени, когда Чернышевский пережил сильнейшую семейную драму, связанную с увлечением Ольги Сократовны польским офицером Иваном Федоровичем Савицким. Первый глухой намек на особые, осложнившие семейную жизнь обстоятельства, содержался в письме к Некрасову от 5 ноября 1856 г. в разгар работы над «Лессингом». Убеждая в том, что он смотрит на поэзию «вовсе не исключительно с политической точки зрения», Чернышевский писал: «Скажу даже, что лично для меня личные мои дела имеют более значения, нежели все мировые вопросы – не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяницами, – я испытал это <…>» (XIV, 322). В конце письма он возвращается к интимному разговору: «У меня с Лессингом недостает времени на составление „Ин<остранных> изв<естий>” – то есть, достало бы, если б я был спокоен; но когда бы Вы знали, что я пережил в последние полутора месяца, Вы подивились бы, что я мог написать хотя одну строку в это время. Скажу только, что чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что люди, правда, безрассудны, делают вздор, глупости, – но все-таки в них больше хорошего, нежели дурного. В успокоение Вам скажу, что неприятности эти имели источником не литературу и касались только лично меня, никого больше. Еще больше прежнего убедился я, что все учреждения, ныне существующие, глупы и вредны, как бы благовидны ни были, все это глупо; любовь, дружба, вражда – все это если не чепуха, то имеет следствием чепуху. А человек все-таки хорош и благороден, все-таки нельзя не уважать и не любить людей, по крайней мере, многих людей. Однако оставлю эту тему, Вам нужно знать не мои рыцарские подвиги, а дела „Совр<еменника>» (XIV, 327).

Ведущая мысль автора писем – благородство человека. Оно проявлено всеми участниками случившегося. Характеризуя отношения О. С. Чернышевской к Савицкому, Н. М. Чернышевская приводит следующие слова Ек. Н. Пыпиной: Савицкий «умолял ее оставить Николая Гавриловича и бежать с ним. Когда она сказала об этом Чернышевскому, он ответил: „Ты совершенно свободна в своем выборе. Я никогда не буду оказывать на тебя давления в этом вопросе. Поступай так, как сама хочешь”. „И вот когда он так сказал мне, я почувствовала, что не могу бросить его. И осталась с ним”, – рассказывала Ольга Сократовна».[1135] Нужно отдать должное жене Чернышевского, открывшей мужу свои чувства к Савицкому. «…Ее правдивая и честная натура, – писала Н. М. Чернышевская, – не могла примириться с ложью и обманом – обычными спутниками супружеской измены. Привыкшая ничего не утаивать от мужа, она не скрыла от него и этой своей привязанности».[1136] Со своей стороны Чернышевский предоставил жене право свободного выбора. Нужно полагать, имело место и его объяснение с Савицким. Благородное, «рыцарское» (слово самого Чернышевского) разрешение конфликта вполне могло вызвать заключительную фразу из цитированного выше письма от 5 ноября 1856 г.: «А человек все-таки хорош и благороден, все-таки нельзя не уважать и не любить людей, по крайней мере, многих людей».

Несомненным отзвуком пережитой драмы навеяны слова Чернышевского (их приводит в своей книге Н. М. Чернышевская) в сцене признания Веры Павловны Лопухову из романа «Что делать?» «О, как жаль, что немногие, очень немногие мужья могут знать это чувство, – пишет Чернышевский по поводу признания Веры Павловны Лопухову в любви к Кирсанову. – Это великая заслуга в муже; эта великая награда покупается только высоким нравственным достоинством; и кто заслужил ее, тот вправе считать себя человеком безукоризненного благородства, тот смело может надеяться, что совесть его чиста и всегда будет чиста, что мужество никогда ни в чем не изменит ему, что во всех испытаниях, всяких, каких бы то ни было, он останется спокоен и тверд, что судьба почти не властна над миром его души, что с той поры, как он заслужил эту великую честь, до последней минуты жизни, каким бы ударам ни подвергался он, он будет счастлив сознанием своего человеческого достоинства».[1137] Никогда в будущем Чернышевский не упрекнет Ольгу Сократовну, любовь его приобретет новые качества, получившие впоследствии редкую силу выражения. «Озарена тобою жизнь моя», – напишет он ей из Сибири.

Рассказывая о семейной жизни Лессинга, Чернышевский особо подчеркивает существовавшее между супругами «полное уважение и доверие друг к другу». Когда он пишет, что Лессинг слушал только советы своей избранницы, «потому что она совершенно понимала его характер и одна из всех его друзей смотрела на вещи теми же самыми глазами, как и он, но обладала бо́льшим житейским благоразумием, нежели он» (IV, 183), то в этих словах как бы фиксирует свой жизненный опыт человека, полностью доверившегося хозяйственной распорядительности своей жены. Состояние Лессинга, тяжело перенесшего смерть жены от родов, хорошо знакомо и Чернышевскому, познавшему переходы «от радости к отчаянию, от отчаяния к надежде» (IV, 192), – стоит только перечитать его письмо к Некрасову от 7 февраля 1857 г., в котором сообщалось о переживаниях за жизнь жены в связи с рождением сына Виктора (родился 20 января; первый сын Чернышевских Александр родился в 1854 г.). «Вы, может быть, помните, – писал здесь Чернышевский, – что я свою жену люблю, – помните, может быть, что первые роды были очень трудны, сопровождались разлитием молока и т. п. Доктора говорили, что это может повториться при вторых родах и иметь следствием смерть. Поэтому я и располагался удовольствоваться одним потомком, – но как-то по грехам нашим – против моей воли, оказалось, что у нас готовится еще дитя. – Вы вообразите, какими сомнениями за счастливый конец глупого дела я мучился – последний месяц, когда я несколько сохранял спокойствие, был сентябрь, – а с октября черт знает, какое унылое ожидание спутывало у меня в голове все мысли, – так прошло около четырех месяцев – писал, что мог, но мало, верите, двух слов не мог склеить по целым неделям, – раза два даже напивался пьян, что уж вовсе не в моих привычках. Только вот в последние дни, когда все кончилось хорошо и жена уже ходит, стал я похож на человека. А то было скверно и в голове и на душе. Хорошо, что эта глупая история кончилась» (XIV, 336). Цитированные отрывки из «Лессинга», имеющие, по нашему предположению, автобиографический отблеск, представляют собою отнюдь не простой перевод из зарубежных работ о писателе, компиляцией сведений из которых Чернышевский широко пользовался при создании своего труда, – эти слова и фразы являются собственным его комментарием, опирающимся на лично пережитое.

В письме к Некрасову от 7 февраля Чернышевский явно преуменьшает количество опубликованного им на страницах «Современника». С октябрьской книжки без перерыва шел «Лессинг», одновременно писались и печатались три последние главы «Очерков гоголевского периода русской литературы», в декабре – статья о Толстом, не прекращалось его участие в составлении ежемесячных «Заметок о журналах» и рецензировании для библиографического отдела новых книжных поступлений. В течение указанного Чернышевским периода он написал для журнала 332 страницы оригинального текста (в среднем более 80 страниц в месяц) – огромная продуктивность, соединенная с многочисленными редакторскими хлопотами, из которых много времени отнимало чтение рукописей и вторых корректур. И этот колоссальный объем работы казался ему недостаточным, и он обещал Некрасову удвоить усилия по ведению журнала!

Работа о Лессинге сразу же обратила на себя внимание в литературных кругах. Даже недружественные к «Современнику» «Санкт-Петербургские ведомости» не прошли мимо этой крупной публикации. «Изложение г. Чернышевского отличается легкостью и занимательностью, факты выбраны очень удачно; рассказ пересыпан множеством отступлений, сближений с русской литературой и размышлений самого автора, которые возвышают живость статьи и даже, – прибавлял рецензент, – могут назваться небесполезными для известного круга читателей, не приготовленного к самостоятельному обсуждению исторических фактов основательным образом».[1138] Характерен отклик Е. Я. Колбасина, писавшего Тургеневу 18 октября 1856 г.: «„Лессинг” Чернышевского читается и очень нравится, и для меня, безъязычного, статья даже показалась превосходной, потому что я мало читал в этом роде. Языков, впрочем, пошел дальше меня: „я, седовласенький, – говорил он, выслушав мой отзыв о Лессинге, – а как начал читать эту статью, так даже поумнел, точно сел снова на университетскую скамейку”».[1139] «Лессинг» «расшевелил» и Тургенева, вознамерившегося именно в ту пору писать о Мерке, друге Гёте. «Это был величайший критик, которого можно сравнить разве с одним Лессингом, – замечал он в письме к Боткину от 25 ноября 1856 г.[1140]

Напряженная деятельность Чернышевского в «Современнике» содействовала росту его литературной известности, и популярности журнала. «Редакция „Совр<еменника>” (я говорю не об одном себе), – писал Панаев Тургеневу 24 января 1857 г., – имеет горячее усердие к своему делу и находится в беспрестанном беспокойстве при конкуренции „Библ<иотеки>” и друг<их> журн<алов> <…> Мы ведем свое дело честно и неапатично, не опуская из виду конкуренции <…> И если „Совр<еменник>” расшатается или убьет его „Б<иблиотека>”, то мы умываем руки, – а виноваты будете вы, гг. обязательные сотрудники, которые заранее не позаботились о том, чтоб даже к первым №№ что-нибудь приготовить». «Надо поддерживать журнал всячески, – писал он 16 марта того же года. – На него обращено сильное внимание публики. Его любят, что доказывается между прочим очень хорошею подпискою в нынешнему году».[1141]

«Сильное внимание публики» – свидетельство надежности, устойчивости и, как выразился Тургенев в одном из писем этого времени по поводу «недостатка наших писателей», умения журнала «соприкоснуться с действительной жизнью, то есть с живыми людьми».[1142] Популярность Чернышевского неуклонно росла, «Современник» с его статьями приобретал все больший авторитет ведущего журнала в русской литературе и критике того времени.

11. Художник А. А. Иванов

Свидетельством возрастающей известности Чернышевского в литературных и общественно-культурных кругах явилось обращение к нему за разъяснением философских вопросов искусства выдающегося русского художника Александра Андреевича Иванова.

В Петербург живописец прибыл в начале мая 1858 г. Он привез с собой картину «Явление Христа народу», над которой работал, живя в Италии, более 20 лет. 3 июля он умер от холеры.[1143]

Иванов находился в состоянии сложных размышлений о задачах искусства и назначении художника. Поначалу он, по свидетельству Гоголя, автора статьи «Исторический живописец Иванов» (1846), слыл за глубоко религиозного человека, в котором произошло поддерживаемое Гоголем «истинное обращение ко Христу».[1144] Стремление осознать смысл деяний Иисуса, уловить его духовный облик побудило Иванова изучить специальную литературу, и в числе книг оказалось сочинение левогегельянца Д. Штрауса «Жизнь Иисуса», предпринявшего попытку пересмотреть устоявшиеся догматы о происхождении Мессии. Евангельские рассказы Штраус интерпретировал как собрание мифов первоначальных христианских общин. Он установил противоречия в евангельских свидетельствах и путем сопоставлений Ветхого Завета как прямого источника мифов с греко-римскими легендами открыл общность приемов религиозного мифотворчества, придя к выводу, что Евангелия являются историческими свидетельствами. Исследование Штрауса оказало на русского художника, сколько можно судить по источникам, наибольшее влияние, и он задумал создать серию рисунков о жизни Иисуса Христа по предложенным Д. Штраусом истолкованиям. Ряд набросков был уже сделан, но по свойственной автору тщательности в обдумывании сюжета он не торопился с окончанием работы.

Серьезный удар по ранним религиозным верованиям Иванова нанесли также политические события 1848–1849 гг., поставившие под сомнение недавние убеждения художника в независимости искусства от общественной жизни. Он «радовался, что настал конец клерикальной власти».[1145] Переворот в идейных исканиях Иванова «не Гоголь произвел, а 1848 год», – писал брат художника С. А. Иванов В. В. Стасову в мае 1862 г.[1146] В письме к брату, посланном накануне приезда в Россию, Иванов следующим образом объяснил новый ход своих мыслей: «Школа – только основание нашему делу живописному, – язык, которым мы выражаемся. Нужно теперь учинить другую станцию нашего искусства – его могущество приспособить к требованиям и времени и настоящего положения России. Вот за эту-то станцию нужно будет постоять, т. е. вычистить ее от воров, разбойников, влетающих через забор, а не дверьми входящих».[1147] Мнение Тургенева об Иванове, будто «литература и политика его не занимали: он интересовался вопросами, касавшимися до искусства, до морали, до философии» пересмотрено биографом художника М. П. Боткиным: «Насколько сильно современное политическое движение занимало Иванова, начиная с 1847 и 1848 г., доказывают его письма и записные книжки того времени».[1148]

Незадолго до возвращения на родину Иванов оставил мастерскую и отправился в путешествие по Европе в надежде встретиться с людьми, способными, по его мнению, разрешить его вопросы. «Следя за современными успехами, я не могу не заметить, что и живопись должна получить новое направление», – писал он 1 августа 1857 г. Герцену, прося о встрече. Свидание состоялось, и в некрологе Иванова, опубликованном в «Колоколе» в сентябре 1858 г., Герцен передал некоторые подробности их беседы. «…Я утратил ту религиозную веру, которая мне облегчала работу, – говорил Иванов. – Мир души расстроился, сыщите мне выход, укажите идеалы. <…> Я мучусь о том, что не могу формулировать искусством, не могу воплотить мое новое воззрение, а до старого касаться я считаю преступным. <…> Писать без веры религиозные картины – это безнравственно, это грешно <…>» «Не знаю; сыщете ли вы формы вашим идеалам, – отвечал ему Герцен, – но вы подаете не только великий пример художникам, но даете свидетельство о той непочатой, цельной натуре русской, которую мы знаем чутьем, о которой догадываемся сердцем и за которую, вопреки всему делающемуся у нас, мы так страстно любим Россию, так горячо надеемся на ее будущность!»[1149]

После разговоров с Ивановым Тургенев писал Анненкову 31 октября 1857 г., что живущие за границей русские художники «плохи», «невежество их всех губит. Иванов – тот, напротив, замечательный человек; оригинальный, умный, правдивый и мыслящий».[1150]

В ту же поездку по Европе Иванов нанес визит Д. Штраусу, книгу которого знал почти наизусть. Правда, содержательной беседы не получилось: художник, не зная немецкого, говорил на итальянском, а Штраус, не зная итальянского, изъяснялся по-латыни, – но характерно настойчивое стремление Иванова доискаться до волновавших его идей во что бы то ни стало, «столько было в нем, – писал Тургенев в воспоминаниях, – добросовестного и честного желания истины».[1151]

Книгу Штрауса Иванов читал во французском переводе, выполненном Литтре с третьего немецкого издания «Жизни Иисуса». Когда вышло четвертое немецкое издание, Иванов обратился к И. М. Сеченову, в ту пору находившемуся в Германии, с просьбой сравнить тексты. «Я просил бы Вас, – писал он ему из Рима, – покорнейше сказать мне, где и когда я Вас могу наверное застать и нужно ли мне взять с собою 4-е издание для сличения его с третьим. Или оба они найдутся слегка в библиотеке, где мы с Вами свидимся. Одним словом, мне бы весьма хотелось попользоваться Вашим знакомством и сделать эту сверку, столь нужную для моего дела».[1152] Встретиться им не пришлось, и Иванов, воспользовавшись покровительством великой княгини Елены Павловны, привез запрещенные в России сочинения Штрауса на родину, чтобы найти здесь ученого, знающего немецкий и французский языки и способного разъяснить интересующие Иванова места.

В Петербурге Иванов установил широкие общественные связи. «Крайне уважая людей науки и знания, он старался побывать у всех, его интересовавших», – писал его современник М. Боткин.[1153] Его приглашали на литературные обеды, он познакомился с В. В. Стасовым, служившим в Публичной библиотеке, «величайшее удовольствие» доставляли ему беседы с К. Д. Кавелиным.[1154] Сам Кавелин в воспоминаниях, датированных 1879 г., писал, что он советовал Иванову, «к кому и как обратиться, что и как делать, чтоб он сам и его картина имели успех во влиятельных и предержащих сферах и проч.»[1155] По нашему предположению, Кавелин, в ту пору друживший с Чернышевским, и предложил художнику познакомиться с автором «Эстетических отношений искусства к действительности».

Встречу Чернышевского с Ивановым Н. М. Чернышевская относит ко времени «до 3 июля».[1156] Ю. М. Лотман уточняет дату: 23 июня. Основание – карандашные записки из архива Иванова, относящиеся «к последним дням его жизни»: «В понедельник к Чернышевскому до полудня, а оттуда в Государственную библиотеку», «В понедельник от 12 часов до 3-х в Государственной библиотеке».[1157] В. В. Стасов точно указывает, что в библиотеке Иванов был 2 и 23 июня.[1158] На понедельник приходятся обе даты, но лишь вторая относится «к последним дням жизни» Иванова. Предложенную Ю. М. Лотманом аргументацию дополняют опубликованные М. Боткиным письма Иванова к брату. Однако их содержание позволяет утверждать, что художник был у Чернышевского по меньшей мере дважды. Запись от 22 июня: «Замечательна моя просьба к Ч<ернышев>скому о переводе некоторых строк с немецкого, относящихся к будущим моим занятиям. <…>» Запись от 23 июня: «Отвозил книги к Ч<ернышев>скому: он обещался уведомить на квартиру о переводчике с них. Пробыл долго в Государственной библиотеке».[1159]

Чернышевский писал впоследствии, что до прихода Иванова к нему он виделся с ним «только раза два в обществе» и «не имел случая познакомиться с его понятиями о вещах». Этот «случай», которому Чернышевский «был обязан сближением с Ивановым», произошел лишь тогда, когда художник выразил желание лично увидеть Чернышевского и переговорить с ним. Он «привез ко мне, – писал Чернышевский, – новое издание одного знаменитого немецкого теологическо-философского сочинения и французский перевод одного из прежних изданий той же книги. „В новом издании, – сказал он, – автор сделал значительные перемены, так что опроверг некоторые из выводов, на которые соглашался прежде из уважения к возражениям Неандера. Мне хочется знать, в чем именно состоят эти перемены. Я вас прошу сличить новое издание с переводом и перевесть для меня измененные автором места”» (V, 337).

В записи от 22 июня обращают на себя внимание слова «замечательна моя просьба к Чернышевскому». Они как будто бы намекают на известную первоначальную настороженность в отношении к ведущему сотруднику «Современника». Если подобная настороженность в действительности имела место, то при встрече она сменилась полною искренностью, взаимопониманием. Были же основания у М. Боткина сказать по поводу статьи Чернышевского об Иванове, что «автор был лично и близко знаком с художником».[1160] Обычно сдержанный в беседе,[1161] Иванов открылся Чернышевскому во всех подробностях обуревавших его мыслей об искусстве – следствие взаимной симпатии и доверия.

Статья Чернышевского напечатана в ноябрьской книжке «Современника» за 1858 г. и помещена здесь вслед за публикацией П. А, Кулиша «Переписка Н. В. Гоголя с А. А. Ивановым (посв. Ф. И. Иордану)» под названием «Заметка по поводу предыдущей статьи». Мистическому истолкованию творчества Иванова Чернышевский противопоставил, основываясь на личных впечатлениях от бесед с автором «Явления Христа народу», облик художника-мыслителя, жаждущего «истины и просвещения» (V, 338). В этом отношении выступление Чернышевского созвучно характеристике, содержащейся на страницах герценовского «Колокола». Взгляды художника на искусство «совершенно противоположны направлению „Переписки” Гоголя», живописец искал «идею современного искусства», которое должно развиваться «сообразно прогрессу общественных идей» – «новое время требует (говорил он) нового искусства». По словам Иванова, он «должен работать не над изображением своих идей на полотне, а над собственным своим образованием», потому-то его и интересовали работы Штрауса, Неандера и «другие исследования подобного рода». «Из его беседы обнаруживалось, что он основательно изучил многие из них. О других он расспрашивал с живейшим интересом» (V, 336–337) – речь, скорее всего, зашла о «Сущности христианства» (1841) Л. Фейербаха и его же «Лекциях о сущности религии» (1845), сочинениях, бывших для Чернышевского важной вехой в его идейном развитии.[1162]

Философские и нравственные искания Иванова оказались созвучны эстетической и литературно-критической позиции Чернышевского. Один из основополагающих тезисов «Эстетических отношений искусства к действительности» – «художник становится мыслителем, и произведение искусства, оставаясь в области искусства, приобретает значение научное» (II, 86), многократно развитый в статьях об Островском, Щедрине, Гоголе, получал авторитетную поддержку у знаменитого художника: «Живописцу надобно быть вполне образованным человеком», «живопись нашего времени должна проникнуться идеями новой цивилизации, быть истолковательницею их. Соединить рафаэлевскую технику с идеями новой цивилизации – вот задача искусства в настоящее время. Прибавлю вам, – говорил Иванов Чернышевскому, – что искусство тогда возвратит себе значение в общественной жизни, которого не имеет теперь, потому что не удовлетворяет потребностям людей» (V, 338, 339). Иванов отнесен к художникам, «принадлежащим к небольшому числу избранных гениев, которые решительно становятся людьми будущего» (V, 338). Статья заканчивается рассуждениями о Гоголе – имени, несомненно, сблизившем критика и художника. Пример Иванова «свидетельствует, что и заблуждение Гоголя могло быть не безвыходным. Размышление, знакомство с людьми другого настроения, наконец исторические события могли бы и на Гоголя подействовать так, как подействовали на Иванова» (V, 340). Изложение взглядов «великого художника» (V, 339) на искусство включено Чернышевским в систему его литературно-критических выступлений, направлявших литературу на дело общественного служения.

Защита Иванова против «знаменитостей нашего искусства», оказавшихся глухими к истинному творчеству и с негласного попустительства властей устроивших бойкот художнику даже в день его похорон, придавало статье Чернышевского силу высокой гражданственности, значение смелой оппозиции официозу и, словами Герцена, «чиновничьему неуважению к искусству и к художнику».[1163]

Разговор Чернышевского с Ивановым носил общий мировоззренческий характер. Из письма художника к брату от 23 июня видим, что перевод интересующих Иванова строк в книге Штрауса не стал конкретной темой их беседы. Судя по всему, Чернышевский просто не успел выполнить своего обещания ввиду неожиданной смерти Иванова.

Статья Чернышевского как бы завершала некрологическую страницу биографии художника, и по праву названа Боткиным «одной из лучших статей» о нем.[1164]

12. Знакомство с Добролюбовым

В «Лессинге» Чернышевского есть рассуждение, пропитанное горькими раздумьями автора о причинах духовного одиночества. Не в холодности или эгоизме дело, когда писатель вдруг начинает чуждаться литературного общества, «довольствоваться уединением». Лессинг, к примеру, просто «не встречал в жизни таких людей, дружба которых долго сохраняла бы силу над его задушевными стремлениями. Он был слишком многим выше самых лучших из тех, с которыми сводило его взаимное расположение и уважение. Слишком короткие сношения с кем бы то ни было скоро становились для него отчасти скучными, отчасти стеснительными…» Почти каждый, говорит Чернышевский, испытывал нечто подобное, но гениальными людьми это чувство переживается почти постоянно. «Надолго могут быть приятны постоянные, ежедневные беседы только между людьми, равными между собою. А таких людей почти не приходится встречать человеку, который сам составляет редкое исключение» (IV, 140–141). Духовное одиночество Чернышевского в «Современнике», усилившееся с отъездом Некрасова за границу, продолжалось недолго – уже в 1856 г. состоялись его знакомство с Добролюбовым, сразу же приобретшим его симпатии и дружбу.

Им суждено было непременно встретиться – Добролюбову и Чернышевскому. Для первого из них это важнейшее в его жизни знакомство случилось как раз впору: близился срок окончания института и остро вставал вопрос о будущем. Придется ли ехать учителем в какую-нибудь провинциальную гимназию, чтобы получить возможность содержать осиротевших братьев и сестер (родители умерли в 1854 г.), или, не снимая с себя семейных забот, отдаться неудержимо влекущей литературной работе. Конечно, Добролюбов выбрал бы второе, но оно казалось журавлем в небе. Встреча с Чернышевским определила судьбу 20-летнего Добролюбова, инициатора их первого свидания.

Имя Чернышевского как автора диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» и печатавшихся в «Современнике» «Очерков гоголевского периода русской литературы» было хорошо ему известно. Об авторе «Очерков» много рассказывал ему однокурсник по педагогическому институту Н. П. Турчанинов, учившийся у Чернышевского еще в Саратовской гимназии и не прерывавший связей с любимым учителем, перед которым благоговел.[1165] Превратив свою студенческую работу в статью о «Собеседнике любителей российского слова», Добролюбов вручил ее Турчанинову для передачи Чернышевскому. Выбор журнала был сделан сразу и бесповоротно – «Современник». «Прочитав две-три страницы, – вспоминал Чернышевский много лет спустя, – я увидел: статья написана хорошо, взгляд автора сообразен с мнениями, какие излагались тогда в „Современнике”» (I, 755–756), и Чернышевский пригласил автора для встречи. Биографы датируют ее приблизительно апрелем 1856 г.[1166]

Содержание их первой беседы, по свидетельству Чернышевского, сводилось в основном к решению вопроса о возможности писать для «Современника». Чернышевский не сомневался в способностях нового работника («я скажу Некрасову, вы будете постоянным сотрудником»), но могли сказаться сложные отношения еще не окончившего курса студента с директором института И. И. Давыдовым, и решено было повременить с публикациями. «Он возражал. Я, разумеется, – писал Чернышевский в воспоминаниях, – остался при своем» (I, 756). Однако напор со стороны автора был так силен, что пришлось уступить: в «Современнике» до окончания Добролюбовым института появилось несколько его статей.

С первой встречи с Чернышевским он потянулся к нему с неодолимой симпатией и доверием. В письме к Н. Турчанинову он сообщал 1 августа 1856 г.: «С Николаем Гавриловичем я сближаюсь все более и все более научаюсь ценить его. Я готов был бы исписать несколько листов похвалами ему, если бы не знал, что ты столько же, как и я (более – нельзя), уважаешь его достоинства, зная их, конечно, еще лучше моего. Я нарочно начинаю говорить о нем в конце письма, потому что знал, что если бы я с него начал, то уже в письме ничему, кроме его, не нашлось бы места. Знаешь ли, этот один человек может помирить с человечеством людей, самых ожесточенных житейскими мерзостями. Столько благородной любви к человеку, столько возвышенности в стремлениях, и высказанной просто, без фразерства, столько ума, строго последовательного, проникнутого любовью к истине, – я не только не находил, но никогда и не предполагал найти. Я до сих пор не могу привыкнуть различать время, когда сижу у него. Два раза должен был ночевать у него: до того засиделся. Один раз, зашедши к нему в одиннадцать часов утра, просидел до обеда, обедал и потом опять сидел до семи часов. <…> С Н. Г. мы толкуем не только о литературе, но и о философии, и я вспоминаю при этом, как Станкевич и Герцен учили Белинского, Белинский – Некрасова, Грановский – Забелина и т. п. Для меня, конечно, сравнение было бы слишком лестно, если бы я хотел тут себя сравнивать с кем-нибудь; но в моем смысле – вся честь сравнения относится к Ник. Гавр.».[1167]

Многое в этой записи, являющейся одной из лучших и точных характеристик Чернышевского, останавливает внимание. Показательно, с какой психологической проницательностью уловлена гуманность мировоззрения: «благородная любовь к человеку», «любовь к истине» и через эту любовь способность «помирить с человечеством людей, самых ожесточенных житейскими мерзостями». Для Добролюбова не подлежит сомнению: имя Чернышевского – в ряду самых славных и значительных имен в истории русской общественной мысли. Беседы о Станкевиче, Белинском, Герцене, Грановском могли возникнуть в связи с печатающейся в июльской книжке «Современника» пятой статьей «Очерков гоголевского периода русской литературы» – с нее начинался обзор философской и критической деятельности Белинского и его ближайших сподвижников. Изучение философских сочинений Гегеля и Фейербаха в кружках Белинского и Герцена рассмотрено в 6-й статье «Очерков», опубликованной в сентябрьской книжке «Современника». В том же номере журнала напечатана рецензия Чернышевского на сборник стихотворений Н. Огарёва, друга Герцена. Автор рецензии специально останавливается на теме преемственности поколений. Имея в виду Герцена и Белинского, он писал о нынешних передовых деятелях: «Если они могут теперь сделать шаг вперед, то благодаря тому только, что дорога проложена и очищена для них борьбою их предшественников», и они «больше, нежели кто-нибудь, почтут деятельность своих учителей» (III, 567). Восприняв Чернышевского как своего учителя и через него непосредственно соприкасаясь с передовым умственным движением эпохи, Добролюбов начинал осознавать важность и ответственность подобного соприкосновения. В его торопливом предупреждении «было бы слишком лестно себя сравнивать с кем-нибудь» слышится сильная, очень скоро себя оправдавшая надежда на собственные силы, уверенность в сопричастности своих мировоззренческих исканий с идеями великих предшественников. Именно Чернышевскому Добролюбов был обязан обретением столь необходимой в начале творческого пути уверенности в себе, в своем предназначении.

Заслуживает цитирования заключительная часть абзаца о Чернышевском в августовском письме Добролюбова: «Щеглов, между прочим, писал ко мне: „Через Турчанинова, через тебя или через себя я познакомлюсь с Чернышевским”. Душевно желаю, чтобы сбылось последнее». Именно так Добролюбов и познакомился с Чернышевским – «через себя». Иными словами, не будь Турчанинова, их знакомство все равно состоялось бы. Развитие Добролюбова шло в «направлении Чернышевского», и он вполне осознавал это. Думается, вполне уместно предположить, что знакомство и беседы с Добролюбовым подсказали Чернышевскому характеристику нового человека, способного стать «во главе исторического движения». Облекая свои рассуждения в форму литературного спора по поводу положительного героя, преемника Печорина, Бельтова и Рудина, Чернышевский писал в рецензии на стихотворения Огарёва: «Мы ждем еще этого преемника, который, привыкнув к истине с детства, не с трепетным экстазом, а с радостною любовью смотрит на нее, мы ждем такого человека и его речи, бодрейшей, вместе спокойнейшей и решительнейшей речи, в которой слышалась бы не робость теории перед жизнью, а доказательство, что разум может владычествовать над жизнью и человек может свою жизнь согласить с своими убеждениями» (III, 568).

По рекомендации Чернышевского Некрасов опубликовал в «Современнике» «Собеседник любителей российского слова» (1856, № 8, 9), «Описание Главного педагогического института <…>» (1856, № 8), «Заметки о журналах. Октябрь 1856» (1856, № 11, совместно с Чернышевским), «Несколько слов о воспитании» (1857, № 5). Все материалы напечатаны анонимно, и только статья о «Собеседнике» подписана псевдонимом, составленным из последних слогов имени и фамилии автора: Лайбов. Появление статьи о журнале екатерининской эпохи «Собеседник любителей российского слова» сразу же было замечено читателями «Современника». «Статья Лайбова весьма дельна (кто этот Лайбов?)», – запрашивал Тургенев Панаева.[1168] Боткину публикация показалась «сухой», но мимо нее не прошел и он.[1169] Положительную оценку статье дал критик ведущей столичной газеты.[1170] И. И. Панаев писал спустя четыре года, что статья «обратила на себя всеобщее внимание своим здравым взглядом и едкою ирониею. Статья эта наделала шум. Она была прочтена всеми. „Какая умная и ловкая статья!” – восклицали люди, никогда не обращающие никакого внимания на литературу. <…> „Скажите, кто писал эту статью?” – слышались беспрестанные вопросы».[1171]

Положительные отзывы чередовались с возражениями, самое значительное из которых принадлежало историку литературы и библиографу А. Д. Галахову. Критик Добролюбова подверг осуждению один из фрагментов статьи, посвященный характеристике сочинения Екатерины II «Были и небылицы». По мнению Галахова, автор статьи о «Собеседнике» незаслуженно принизил роль гуманной и просвещенной императрицы в литературном движении эпохи. «Основные идеи века – правда и человеколюбие, усвоенные императрицею, воплощались в законах, в учреждениях, в литературе», и «историко-литературное рассуждение, – поучал он автора статьи, – обязано выяснить вопрос вполне, поставить его в соотношение и с мерами правительственными и с произведениями словесности».[1172] Подобная позиция граничила с политическим доносом на «Современник», критикующий высочайшую особу и «меры правительственные». «Современник» не мог ответить прямо, не натолкнувшись на цензурные препятствия. На это обстоятельство прозрачно намекнул в «Заметках о журналах» Чернышевский, сравнивший «Отечественные записки» с «правдолюбивой газетой» «Северная пчела», прославившейся доносами (III, 712). В состав «Заметок о журналах» Чернышевский включил и ответ Добролюбова Галахову. Свою полемику молодой критик построил на внешнем согласии с тезисами противника. Галахов утверждал, «что императрица отличалась верностью своим принципам и пристрастием к своим идеям, без которого не бывает великих дел. Вполне уважаем в г. Галахове этот благородный порыв благоговения к великой монархине, – писал Добролюбов, – и вполне согласны с его мнением о том, что Екатерина II всегда верна была своим идеям».[1173] Искусно обойдя заведомо запретные характеристики, Добролюбов совсем «по-чернышевски» высмеял ставшую всем ясной политическую близорукость Галахова. Лайбов не уступил ему ни на йоту, мысль о реакционности Екатерины II не была поколеблена: именно реакционным идеям «всегда была верна» императрица. По заключению Чернышевского, статья Лайбова только выиграла от «неудачных нападений» его оппонента (III, 723).

«Прелестнейший эффект» (XIV, 313) произвела и статья о педагогическом институте. Написанная в форме «утрированной похвалы» (Чернышевский) в адрес отечественного просвещения, она была наполнена, по выражению автора из его письма к Турчанинову, «самыми злокачественными выписками»,[1174] разоблачающими всю систему высшего образования. Форму статьи, по признанию Добролюбова, он заимствовал у Чернышевского, незадолго до этого опубликовавшего едкий разбор «прекрасных» стихотворений «замечательной поэтессы» графини Ростопчиной (III, 454). Из официальных документов – «Описание Главного педагогического института» и «Акт девятого выпуска» – рецензент выписывает следующие места, подтверждающие «высокие цели» подготовки в институте «людей благородных и полезных»: студенты снабжаются учебными пособиями только «по требованию преподавателей и распоряжению инспектора», из неучебной литературы они имеют право выбирать лишь «одобряемые профессором» «и не более как по одному сочинению для каждого из изучаемых ими предметов» в классах, за столом и при свидании со знакомыми или родственниками «при студентах неотлучно находятся комнатные надзиратели, наблюдающие неусыпно за всеми их действиями». Как выразился один из студентов в благодарственной речи, институт является «средоточием умственной жизни», и здесь «все потребности души были предупреждены и удовлетворены». Добролюбов подчеркивает слово «все», достойно завершающее приведенный им перечень.[1175] Убийственная рецензия имела шумный успех, и «я, – писал Чернышевский, которому все приписывали авторство, – решительно конфужусь от похвал» (XIV,313).

На первых порах, как видим, Чернышевский принял начинающего автора «Современника» под свою защиту. Однако очень скоро он уже перестал нуждаться в подобной опеке. По приезде Некрасова из-за границы Добролюбов был рекомендован ему, и с ноябрьской книжки «Современника» за 1857 г. принял заведование критико-библиографическим отделом журнала. «С той поры, – писал Чернышевский в 1862 г., – как Добролюбов мог беспрепятственно отдаться литературной деятельности до самого отъезда его за границу, я не писал о тех предметах, о которых писал он. Я уже не разбирал ни одной беллетристической книги <…>» (X, 120). Чернышевский полностью отдается публицистической и научной деятельности, в предреформенные годы связанной у него с коренным вопросом русской жизни – освобождением крестьян.

Глава четвертая. В «Современнике»: обсуждение крестьянского вопроса

13. Славянофилы

«Весь русский вопрос, по крайней мере, в настоящее время, – писал Герцен в 1853 г., – заключается в вопросе о крепостном праве. Россия не может сделать ни шага вперед, пока не уничтожит рабство. Крепостное состояние русского крестьянина – это рабство всей Российской империи».[1176] То, о чем Герцен мог свободно говорить за границей (цитируемая статья напечатана в английской газете), в России находилось еще под строжайшим запретом. Но сказанное открыто выражало мысли всех противников крепостнического правопорядка.

С приходом на престол Александра II наступило время всеобщего одушевления, поддерживаемого верой в преобразовательные реформы. «Кто начал читать русские журналы только с нынешнего года, – писал Добролюбов в статье о „Губернских очерках” Щедрина в конце 1857 г., – и не имеет понятия о том, что было у нас два года тому назад, тот потерял несколько прекраснейших минут жизни».[1177] Слова полны иронии, но ирония эта стала возможной лишь позднее. Идея единства всех оппозиционных крепостничеству сил определяла программу действий большинства ученых, публицистов, литераторов. Целям консолидации служили герценовские издания за границей – «Полярная звезда», «Голоса из России», «Колокол». Обращаясь «ко всем свободомыслящим русским», Герцен адресовался и к славянофилам («панславистам») – «от них мы имеем еще больше права ждать, потому что они исключительно занимаются Русью и славянскими народами».[1178]

После похорон Грановского Кавелин писал славянофилу М. П. Погодину 3 ноября 1855 г., выражая настроения петербургских «западников»: «Время теперь такое, что всем честным и благомыслящим людям в России надобно забыть о взаимных неудовольствиях, личных, литературных и частных, и оставить несогласие в образе мыслей на второй план, а на первый – единство, доверие взаимное, соглашение хоть в том, в чем согласиться можно, а таких пунктов гораздо больше, чем кажется с первого взгляда».[1179] Кавелин не просто констатировал миролюбие «западников» по отношению к их московским оппонентам – он надеялся на взаимопонимание, на встречные шаги славянофилов.

«Современник» также пытался на первых порах не заострять расхождения с издателями «Русской беседы». Открытие славянофильского журнала радушно приветствовал Некрасов. В «Заметках о журналах» за март 1856 г. редактор «Современника» писал, что новому московскому изданию «суждено играть благородную и благотворную роль в русской литературе и вообще в развитии нашего общества. Как бы ни проявились убеждения людей, соединяющихся в „Беседе”, в основе их убеждений лежит начало животворящее – бескорыстная, глубокая любовь к России; а такая основа уже сама собою исключает апатию, разрешающуюся в деятельность рутинную и бесплодную». В следующем журнальном обзоре Некрасов поздравил читателей с выходом первого номера «Русской беседы», перепечатал программу этого журнала.[1180]

Подхватывая установленный Некрасовым тон, Чернышевский в майском обозрении журналов дополнительно прояснил отношения «Современника» к славянофильскому журналу. Имелись в виду прежде всего антикрепостнические настроения славянофилов, когда он писал, что в их печатном органе «Современник» желал бы иметь «союзника по убеждениям, сподвижника в общем деле»: «Согласие в сущности стремлений так сильно, что спор возможен только об отвлеченных и потому туманных вопросах. Как скоро речь переносится на твердую почву действительности, касается чего-нибудь практического в науке или в жизни, коренному разногласию нет места; возможны только случайные ошибки с той или другой стороны, от которых и та и другая сторона с радостью откажется, как скоро кем-нибудь из чьих бы то ни было рядов будет высказано более здравое решение, потому что тут нет разъединения между образованными русскими людьми» (III, 650, 651–652). «Отвлеченными», «туманными» Чернышевский называл религиозно-философские вопросы. Это – «теоретические вопросы», «ведя спор о которых (насколько возможен у нас спор о них), можно и должно у нас не разрывать рук, соединяемых в дружеское пожатие согласием относительно вопросов, существенно важных в настоящее время для нашей родины» (III, 652). Чернышевский советует даже изменить название «славянофилы»: нынче все разделяют симпатии к славянским племенам, и они «не есть существенное начало в убеждениях целой школы, называемой этим именем» (III, 651).

Рука, протянутая «Русской беседе» «Современником», была едва ли не единственной в ту пору. Так, предложенная славянофилами трактовка проблемы народности в науке, встреченная буквально шквальной критикой в «Московских ведомостях», „Русском вестнике”, «Отечественных записках», одним Чернышевским рассматривалась тактично, с полным уважением к ее авторам. Не отрицая полностью аргументацию противников «Русской беседы» («в этом случае мнения, выраженные „Русским вестником” кажутся нам совершенно справедливыми» – III, 651), Чернышевский полемизировал таким образом, чтобы выделить общие со славянофилами черты. Чичерин, ведущий в «Русском вестнике» спор с непримиримых позиций, принял на себя роль бескомпромиссного судьи, подмечающего ошибочные, слабые стороны в воззрении славянофилов, Чернышевский же на первый план выставляет сильные их стороны, сближающие деятелей «Русской беседы» с передовой общественной мыслью России.

В статье «Два слова о народности в науке» Ю. Ф. Самарин выдвинул тезис о необходимости внесения русского воззрения в науку. Он утверждал, что католик лучше постигнет католицизм, протестант – реформацию, русский – явления русской жизни. «Можно ли отрицать, – писал Самарин, – что русскому, потому что он русский, и в этой мере, в какой он русский, дух нашей истории, мотивы нашей поэзии, весь ход и все настроение народной жизни откроется яснее и полнее, чем французу».[1181] Ошибочность подобной мысли не подлежит сомнению, и Чичерин совершенно справедливо отвергает ее. «…Если бы действительно такое ближайшее, национальное сродство мысли с предметом было необходимо для полного его понимания, то наука находилась бы в несчастном положении. В самом деле, каким образом нам, европейцам, – резонно замечал Чичерин, – уразуметь значение не только народов восточных, но и греко-римского мира, от которого нас отделяет целая бездна?» Публицист «Русского вестника» упрекает Самарина в смешении «религиозного воззрения с народным»: «везде народность в науке представится нам синонимом исключительности, односторонности, а потому и лжи».[1182] Выводы правильны, но произнесены они резким поучительным тоном, исключающим возможность диалога.

Чернышевский иначе ведет разбор суждений Самарина, подходя к выяснению понятия «народность в науке» с другой, нежели Чичерин, стороны. Цитируемые Чичериным места даже не упоминаются, а приводится отрывок, из которого следует, что для народности в науке автор «Русской беседы» требует тех же прав, какие уже даны ей, например, в искусстве. «Русская изящная литература стала народна настолько, насколько позволяют ей обстоятельства, и если в ней есть недостатки, то уже, конечно, не от подражания Западу, а от влияния совершенно других обстоятельств, чуждых намерению и желанию писателей. В этом случае славянофилы, кажется, согласны с нами», – резюмирует Чернышевский (III, 654). И коль скоро Самарин мерою народности в науке принимает степень влияния народности на литературу, то он должен быть последователен в своих логических рассуждениях и признать, что желание народности в науке – это прежде всего требование от науки изучать «те или иные предметы», соразмеряемые «со степенью важности, какую имеют эти предметы в народной жизни». Отвлеченные размышления славянофила Чернышевский переводит на почву конкретной общественной жизни, и тогда оказывается, что «главным основанием различия в ученом воззрении бывает степень общего образования, на которой стоит автор, а не народность его, партия (ученая или политическая), к которой он принадлежит, а не язык, которым он говорит» (III, 656).

В этой части своего обзора Чернышевский упоминает также К. Аксакова, автора статьи «О русском воззрении», опубликованной в той же книжке «Русской беседы». «Разве воззрение народное исключает воззрение общечеловеческое? напротив», – заявлял К. Аксаков.[1183] Такая постановка вопроса, подчеркивает Чернышевский, отличается от «русского воззрения», пропагандируемого людьми «малообразованными» – Чернышевский намекает на требование для России национальной исключительности. «Убеждения существенно одинаковы во всех странах при одинаковой степени образованности и при одинаковом благородстве характера <…> и мы решительно не знаем, – пишет Чернышевский, – чем может отличаться воззрение г. К. Аксакова или г. Самарина от воззрения, какое имеет каждый ставший в уровень с веком человек, какой бы нации он ни принадлежал». Если славянофилы ныне «заботятся о введении в науку русского народного воззрения, между тем как другие думают только о том, чтобы развивать свое воззрение сообразно настоящему положению науки. Но что ж делать! у каждого из нас есть свои любимые заботы, желания, если угодно мечты <…> В этом отношении нужно соблюдать взаимную терпимость<…>» (III, 656). Требования «народности в науке» сведены Чернышевским к расхождениям, вполне решаемым при «взаимной терпимости». Защищаемое славянофилами убеждение «не может для нас служить поводом к серьезному разногласию» (III, 658). Им остается лишь «доказать самим делом, что при помощи заботы о «народности воззрения» русскому ученому легче двинуть вперед общечеловеческую науку, нежели при помощи обыкновенного метода и обычных ученых средств» (III, 657).[1184]

Надеясь на понимание сотрудниками «Русской беседы» призывов «Современника» к единству в главных пунктах общего дела,[1185] Чернышевский указал на публикацию, препятствующую, по его мнению, взаимопониманию – статью Т. И. Филиппова о пьесе A.Н. Островского «Не так живи, как хочется». Славянофильский критик утверждал, что драматург сделал великий шаг от приверженности к «натуральному направлению» («Свои люди – сочтемся») к созданию «чисто народных комических лиц» («Не так живи, как хочется»). «Народность» Островского противопоставлена влияниям Запада с его «странными учениями, которые имели своею целию совершенно ниспровергнуть весь прежний нравственный и общественный порядок» (намек на революционные события 1848 г.). Эти «странные учения» отрицательно сказались на западноевропейской литературе. С именем Ж. Занд, например, «связано столько зла, что говорить о ее достоинствах приходится с большой осторожностью», она – выразительница «европейского неверия». «Запад и у нас, – писал Филиппов, – посеял много злого, пошатнул в нашем сознании немало нравственных начал: это необходимые следствия наших неосторожных с ним сближений, чуждых всякой осмотрительности и разбора». «Натуральное направление» в русской литературе, возглавляемое «суровым критиком» (Белинским), – результат излишнего доверия к Западу. Однако в русской литературе есть силы противостоять гибельным воздействиям. «Крепость христианского семейного начала есть отличительная черта нашего народного быта», и, опираясь на эту идею, Островский создал поистине народное произведение. Критик считает, что источником творческого успеха автора пьесы явилась народная песня о горькой доле женщины в семье мужа. «Что же делает в этом положении русская женщина, оскорбленная, как показывает песня, во всех своих правах, во всех самых естественных чувствах? Восстает ли она против ниспосланной судьбы? Нет! тени этого намерения не видно в песне», – с удовлетворением отмечает критик. Женщина поступает так, как советует ей брат: «Потерпи, сестрица! потерпи, родная!» – «Сколько в этих словах любви! Какой честный, нельстивый, исполненный истинного и прозорливого участия совет!» И Филиппов связывает «глубину воззрения» Островского с формулируемым в статье тезисом: «Пошлется счастие – благодари, пошлется горе – терпи. Вот все правила для устройства обстоятельств нашей жизни».[1186] Весь строй подобных рассуждений, отсталых и реакционных по существу, Чернышевским решительно отрицался, и он сделал попытку отторгнуть выражаемую Филипповым концепцию «русского воззрения» от общего направления «Русской беседы»: эта «крайность, в которую неосторожно вовлек он «Русскую беседу», служит доказательством, что новый журнал должен точнее и строже определить границы своего направления». Союз «лучших участников» журнала с Филипповым «ненатурален», «Русской беседе» «предстоит внутренняя борьба для сохранения в литературе места, которое назначается ей ожиданиями публики» (III, 652–653). К «истинным славянофилам» Чернышевский относил Кошелева, Аксаковых, Самарина, Черкасского, о которых сказано, что «они принадлежат к числу образованнейших, благороднейших и даровитейших людей в русском обществе»[1187] (III, 652, 659).

Конечно, Чернышевский понимал, что статья Филиппова не была простой случайностью, и публицист «Современника» намеренно подталкивал славянофилов к прояснению позиции каждого из участников журнала, на титульной обложке которого стояли имена А. Кошелева и Т. Филиппова.[1188]

Доброжелательный тон Чернышевского цели, однако, не достиг, надежды на союзничество славянофилов не оправдались. Открывая в 1856 г. изданием журнала новый этап своей деятельности, они с самого начала воинственно провозгласили принципы славянофильского учения и не шли ни на какие компромиссы. «Как же радоваться появлению противника? Или мы надеялись, что „Русская беседа”, – писал Чернышевский в своем первом обзоре, – будет не такова, как того все ожидали, судя по программе, что она смягчит предполагаемую резкость своего протеста, будет удаляться борьбы? Нет, этого нельзя было надеяться. Программа и имена многих сотрудников слишком ясно убеждали, что „Русская беседа” начнет открытую и сильную борьбу» (III, 650). Один из славянофильских историографов впоследствии отмечал, что ожидания и надежды «Современника» «и не могли оправдаться», так как Чернышевский в «якобы хвалебной статье стремился свести на нет те православные русские начала», которые «были жизненным делом» «Русской беседы».[1189] А. С. Хомяков, например, писал по этому поводу: «Не выдумали ли политики, что так как уже нельзя избавиться от славянофильства, так нельзя ли сделать свое ручное в противоположность нашему дикому?»[1190] Идеологи славянофильства восприняли обращения «Современника» как попытку «приручить» сопротивляющееся учение – при таком отношении трудно было рассчитывать на сближение. Тот же Хомяков просил Филиппова «не оскорбляться» предположением «Современника» о несовпадении выводов статьи об Островском с направлением «Русской беседы»: «Вы вздумали затронуть нравственный вопрос <…> затронуть глубоко, серьезно, искренно». Т. Филиппов получил полную поддержку, позиция же автора «Современника» была иронически представлена как «сокрушающее величие» и «самохвальство».[1191] Издатель «Русской беседы» А. И. Кошелев не стал делать различений между позицией Чернышевского («Современника» в целом) и нападками других критиков. Имея в виду отклики на статью К. С. Аксакова о русском воззрении, он категорически заявил: «Ни одна газета и ни один журнал не отнеслись к нам сочувственно».[1192] Но и в лагере славянофилов не было полного единства. «Между славянофилами нет никакого согласия», – писал И. С. Аксаков родителям летом 1855 г. В марте следующего года он объявил о несогласии с программой «Русской беседы». «Будьте умеренны и беспристрастны, – писал он 17 сентября 1856 г., – и не навязывайте насильственных, неестественных сочувствий к тому, чему нельзя сочувствовать, к допетровской Руси, к обрядовому православию, к монахам, как И. В. Киреевский».[1193] То же неприятие подобной религиозной основы славянофильства обнаруживал В. А. Черкасский. «Довольно важно было бы, по крайней мере, в нем, – писал он Кошелеву о „Современнике”, – не найти врага отъявленного, а ни на кого другого и рассчитывать нельзя». В одном из ответных писем Кошелев извещал Черкасского, что статья Филиппова напечатана по требованию К. С. Аксакова.[1194]

Однако эти расхождения в конечном счете не повлияли на общее направление журнала, и редакция его взяла курс на жесткую реализацию теоретических основ славянофильства в их крайнем хомяковско-киреевском выражении. Обещание Кошелева поместить в «Русской беседе» ряд «особых» статей, посвященных «главному началу философии», которое «истекает из религиозной и народной стихии»,[1195] неукоснительно исполнялось. В статье «Еще несколько слов о русском воззрении» К. Аксаков, отвечая «Русскому вестнику» и «Современнику», в данном случае согласившемуся с катковским изданием, писал, что средством освобождения от подчинения Западу является лишь обращение к древней русской истории «до известной подражательной эпохи» и опора на «современный быт народа, так называемого простого народа», тяготеющего к религиозно-патриархальному образу жизни.[1196] И. В. Киреевский «новые начала» для философии усматривал в соглашении «понятия разума с учением веры». Отличие православного мышления видится ему в стремлении «самый способ мышления возвысить до сочувственного согласия с верою», и «наше любомудрие», пишет он, в конце концов сможет «подчинить раздвоенную образованность Запада цельному сознанию верующего разума».[1197]

В августовских «Заметках о журналах» Чернышевский, верный примирительным тонам, не затронул полемических тезисов этой статьи, отметив «сильный ум» автора, его благородство, жажду истины. Он привел большую выписку из воспоминаний о Киреевском, характеризующих его как «честного и полезного деятеля русской мысли» (III, 697, 698). Но «Русская беседа» по-прежнему никак не реагировала на миролюбие «Современника», торопясь, как будто предчувствуя близкий конец, высказаться по главным пунктам своих воззрений и их приложения к конкретной общественной жизни.

Идеи «народности в науке» разъяснялись, например, таким образом, что восстановили против «Русской беседы» почти все периодические издания. Задачи народного образования Ю. Ф. Самарин связывал с «общехристианскими понятиями о достоинстве человека», для него «высший быт <…> коренится в образе мыслей первобытного русского человека».[1198] Солидаризировался с Т. Филипповым в оценке Ж. Занд А. А. Григорьев.[1199] Именно страницы «Русской беседы» были предоставлены печально знаменитой статье В. И. Даля, в которой автор, различая просвещение и грамотность, выступил против обучения грамоте крестьян на том основании, что грамота непременно приведет их к тунеядству – «перо легче сохи».[1200] Здесь же появилась скандальная статья В. Григорьева «Т. Н. Грановский до его профессорства в Москве». Сторонник «национальности в науке», В. Григорьев предупреждает против увлечения личностью и деятельностью Грановского, «поклонника Запада» и потому равнодушного «к своему родному». «Я не нахожу в нем самостоятельности, тем менее оригинальности мысли, – убеждал автор читателей, развенчивая славу московского ученого. – <…> Ему собственно принадлежала только артистическая отделка вычитанного, художественная передача чужого, ничего притом ему не стоившая».[1201]

Чернышевский имел все основания заявить в «Заметках о журналах», опубликованных в декабре 1856 г., что «Русская беседа» не оправдала надежд «образованных людей» (Чернышевский судит с точки зрения самого общего критерия, способного объединить большинство деятелей). Она «не сказала еще ничего такого, с чем бы можно было согласиться, хотя отчасти», «потому интерес, с которым ожидалось появление „Русской беседы”, совершенно исчез» (III, 726, 727).

Казалось бы, поставлена точка, и Чернышевский вступает в непримиримейшие отношения со славянофилами. Однако этого не произошло. В январской книжке «Современника» за 1857 г. он печатает очередные «Заметки о журналах» и в содержащемся здесь обзоре всех четырех номеров «Русской беседы» за прошедший год намечает новые возможности для сближения с этим журналом. В его глазах заслуживают одобрения «прекрасные» политические статьи-обзоры В. А. Черкасского, написанные «с большим знанием предмета», отмечаются стихотворения И. С. Аксакова, «дельные» статьи А. И. Кошелева о железных дорогах, публикации К. С. Аксакова, А. Ф. Гильфердинга. Даже в оценке возбудившей всеобщее негодование статьи В. Григорьева о Грановском Чернышевский предельно сдержан. «Нельзя, – пишет он, – совершенно одобрить удалого тона, с которым написаны эти воспоминания, и довольно частых панегириков автора самому себе». И далее следует фраза, смягчающая и эту критику: «Но как бы то ни было, статьи эти драгоценны, потому что заключают в себе очень много интересных фактов. Биографическая отрасль литературы у нас еще очень слаба, и потому всякие биографические воспоминания, по своей редкости, имеют у нас двойную цену» (IV, 691–692).

Почему же Чернышевский нашел необходимым снова пойти на сближение с редакцией «Русской беседы»? Ответ, думается, кроется в ситуации, сложившейся в начале 1857 г. Славянофилы расширили сферу своего влияния на публику изданием газеты «Молва». Начал выходить «Экономический указатель» с программой, против которой необходимо было возражать, и славянофилы в этой будущей полемике (речь о сельской общине) могли составить согласное мнение. Некоторое значение могли иметь также близкие отношения к московскому журналу А. Н. Островского – «обязательного» сотрудника «Современника».

Идея объединения прогрессивных общественных сил только-только набирала сторонников, и Чернышевский снова, как и в начале прошлого года, был готов первым подать руку славянофилам. «Вообще, кто захочет беспристрастно вглядеться в „Русскую беседу”, найдет в ней много хорошего», – пишет он теперь, как бы стирая в памяти читателей «Современника» резкое суждение всего месячной давности («она перестала обращать на себя внимание»). «Все-таки в нем, – пишет Чернышевский теперь о славянофильском учении, – если рассматривать его в лучших его представителях, нет ничего антипатичного. Оно заблуждение, могущее иметь очень благородный характер и соединяться со многими прекрасными элементами! (IV, 693). И это писалось несмотря на то что в программе «Русской беседы» на 1857 г. еще резче, чем год назад, обозначилась ориентация журнала, словами Чернышевского, на «отвлеченные эпизоды в славянофильском вкусе». «Народность русская, – говорилось здесь с особой категоричностью, – неразрывно соединена с православною верою. Вера – душа всей русской жизни; она же должна определять характер всякой умственной деятельности в нашей родине».[1202] Даже в славянофильской среде эта программа не принималась безусловно. «Она написана так, – делился из Италии своими впечатлениями И. С. Аксаков, – что, возбуждая недоумение, отвращает от нас сочувствие молодого поколения и приобретает сочувствие, кого я не желаю, сочувствие архиереев, монахов, святейшего синода. <…> В этой компании душно»[1203] (подразумевались братья Беляевы, Т. Филиппов). Чернышевский, разумеется, не принимал всей программы «Русской беседы», но он не акцентировал расхождений с нею. Был сделан лишь упрек относительно «неразборчивости в выборе союзников». Если бы журнал остерегался иных статей и мнений, «исчезло бы предубеждение против славянофильства» (IV, 694). Подчеркивалось стремление «Современника», в отличие от других журналов, указать «точки сходства во мнениях, согласия в желаниях» (IV, 722).

Первая книжка «Русской беседы» на 1857 г. послужила поводом вновь заявить о надеждах на участие славянофилов в передовом движении времени – «публика наконец получила в этой книге доказательства, что для славянофильского журнала существуют интересы, более дорогие и живые, нежели мечты, которые не могут встретить в большинстве ни сочувствия, потому что отвлеченны и неприложимы к делу, ни одобрения, потому что не вели бы ни к чему хорошему, если бы были осуществимы» (IV, 723). «Превосходные» статьи Самарина, по убеждению Чернышевского, сделали бы честь любому журналу. Специальное внимание обращено на одну из них – «Очерки трехнедельного похода Наполеона против Пруссии в 1806 году». Она «должна быть прочтена каждым живым человеком» (IV, 730). Столь высокая аттестация обязывает внимательнее присмотреться к содержанию статьи, посвященной событиям, казалось бы, не имеющим отношения к современности. Собственно, это была не статья, а рецензия на сочинение гр. Н. Орлова (СПб., 1856). Самарин указывает, что единственную причину несчастного исхода кампании Пруссии против Наполеона Орлов видит в недостатках военной организации и бездарности военачальников. Рецензент проницательно отмечает «признаки других, более глубоких недров», и далее следует содержательный очерк политического состояния Пруссии в 1800–1806 гг., приведшего ее к военному поражению. XVIII столетие для Пруссии было «веком искусственного напряжения государственного механизма в ущерб свободному развитию общественных органов». Ко времени похода Наполеона страна оказалась во власти будущих чиновников-бюрократов, ослаблявших живое общение правительства с народом. Казенная администрация «не давала хода промышленности и умственным силам», «феодальные отношения дворян-землевладельцев к их крепостным поселянам не допускали развития свободного труда и обрекали на естественный застой производительные силы многочисленнейшего сословия». «Услужливая теория <…> разрабатывала с любовью целое учение о каких-то особенных интересах верховной власти», отводя финансовой науке роль изыскателя способов пополнения государевой казны за счет народа. Утверждалось, что «вернейшие слуги и самые надежные опоры престола – люди, ничем не связанные с народом и служащие не земле, а личности государя», в армии видели «не землю, вооруженную для своей защиты, а какое-то бездушное и мертвое орудие». «Все сверху донизу, – писал Самарин, – потребовало или решительной отмены, или существенных преобразований».[1204]

Аналогии с Россией напрашивались сами собой, и Чернышевский, конечно, намекал в своем отзыве на актуальность характеристики и выводов рецензии Самарина. Собственно славянофильские рассуждения («пренебрежение к германской народности, подражание Франции»[1205]) не имели решающего. значения, к тому же они опирались на анализ реальных исторических фактов, а не на отвлеченные мысли о народности вообще.

Отмечена Чернышевским и статья П. Р-на «Об устройстве земледельческого сословия в Австрии», которая «чрезвычайно интересна по предмету, но суха и отчасти темна по изложению» (IV, 731). Цитируя одного из немецких экономистов, автор статьи пишет в заключение: «Узаконения об освобождении земледелия составляют самую блестящую черту между множеством других, ознаменовавших период времени от 1848 года, в отношении к вещественному развитию Австрии».[1206] «Освобождение земледелия» – острейшая русская проблема.

«Важно по множеству новых фактов, извлеченных из рукописных источников, сочинение г. Попова „История возмущения Стеньки Разина”» (IV, 731).[1207] Автор излагает официальную версию о воровской шайке, но сообщение неизвестных ранее подробностей и само напоминание о знаменитом крестьянском восстании значительно. В рукописи у Чернышевского отмечалось, что автор ограничивается изложением сведений, «не считая нужным объяснять внутренних причин рассказываемого события, характер которого остается темным и после его подробного рассказа» (IV, 961). Однако Чернышевский (или цензор в корректуре) вычеркнул фразу, ввиду ее явного неудобства для цензуры.

Общественно-критический пафос рецензируемой Чернышевским книжки «Русской беседы» поддержан и опубликованной здесь пьесой Островского «Доходное место». Она упомянута рядом с «прекрасными статьями г. Самарина» (IV, 731) – у Самарина политический очерк бюрократическо-крепостнического порядка Пруссии, в пьесе Островского – художественно-нравственное изображение характера русского чиновника, ищущего «доходного места», кормления. Тема «кормления» задета Чернышевским в связи со статьей Самарина «Несколько слов по поводу исторических трудов г. Чичерина». Самарин по-славянофильски утверждает, что «у народа свой взгляд на суд не как на кормление».[1208] Чернышевский же проблему «кормления» связывал с общим государственным устройством крепостнической России (см.: IV, 731). Критика взглядов Самарина ведется осторожно, умеренно и тактично. Чернышевскому уже была известна позиция славянофилов по самому актуальному из обсуждаемых общественных вопросов – вопросу о сельской общине, и он пока не склонен вступать в полемику, как бы предлагая «Русской беседе» ту же тактику ровного, спокойного обсуждения. Не случайно в цитируемом журнальном обзоре он подсказывает славянофилам точки соприкосновения в этом важном деле. Он пространно пишет здесь о «язве пролетариата» как отрицательном явлении в экономической жизни Западной Европы. Избежать этого зла можно, полагает Чернышевский, только при «общинном возделывании земли с помощью улучшенных машин», а на заводах и фабриках – «переходом фабричных и заводских предприятий в общинное достояние компании всех работающих на этой фабрике, на этом заводе» (IV, 726, 729). Чернышевский призывает славянофилов не к отвлеченным теоретическим суждениям по поводу общины и ее истории. Мы «уверены в здравом смысле русского племени, мало расположенного к отвлеченным фантазиям» (IV, 728). Чернышевский советует славянофилам, защитникам общинного устройства, сойти с исторической и теоретической точки зрения на конкретно-социальную, связать вопрос об общине с вопросом об отмене крепостного права. Вот почему вплоть до середины 1857 г. он почти не касался статей славянофилов об общине, хотя печатались они едва ли не в каждом томе «Русской беседы». Так, в первом же номере журнала за 1856 г. напечатана обширная статья И. Д. Беляева «Обзор исторического развития сельской общины в России. Соч. Б. Чичерина».[1209] Здесь же А. И. Кошелевым (с опорой на «строго ученый ответ г. Беляева») изложены основные принципы, отстаиваемые славянофилами: 1) наша община не патриархальная, не родовая, не государственная, а по преимуществу товарищеская, мирская. «Она не устроена правительством, а образовалась из самого быта русских людей; правительство же только мудро воспользовалось тем, что уже существовало в правах и обычаях народа»; 2) русская община имеет свои особенности, вытекающие из русской истории, но в главных чертах она «тождественна с общинами других славянских земель»; 3) она «резко отличается от западных германских и прочих общин»; 4) «настоящее устройство сельской общины вышло не из сословных обязанностей, наложенных на земледельцев с конца XVI века, не из прикрепления их к местам жительства и не из разложения податей на души, а из тысячелетней жизни русского народа и государства».[1210] В другой статье И. Беляева «Еще раз о сельской общине» весь пафос сводится к защите общины ради цели чисто славянофильской: «В нашей исторической литературе много уже перебывало разных отрицателей и порицателей всего, относящегося до древней России».[1211] В тех же целях профессором Н. И. Крыловым подвергнуты критике суждения Чичерина, высказанные в его диссертации «Областные учреждения России в XVII в.».[1212] Н. И. Крылов и А. И. Кошелев выступали со статьями о сельской общине и в 1857 г.

Об истории русского общинного владения землей Чернышевский судил иначе. Он не соглашался с Чичериным, доказывавшим «государственное» происхождение общины. Она возникла в древности, но не только в славянских землях, как полагали славянофилы. Эта форма экономического общежития была свойственна также древним племенам Западной Европы. И все же при всех несогласиях со славянофилами их учение «гуманнее и полезнее для нашего развития, нежели мнения многих из западников, именно всех тех, которые воображают, что, например, Англия и Франция в настоящее время – очень счастливые земли, и, восхищаясь их благоденствием, часто невпопад превозносят именно то, что в этих странах очень дурно – например, страшное развитие искусственных потребностей и роскоши». Свое рассуждение (оно содержится в апрельском обзоре журналов за 1857 г.) Чернышевский заканчивает решительным выводом, обращенным к «Русской беседе»: «И если уж выбирать между ними и славянофилами, то, конечно, надобно отдать предпочтение славянофилам» (IV, 737). Представив мнение одного из западников (из числа сотрудников «Экономического указателя»), отстаивавшего перспективы частной собственности, Чернышевский встает на сторону славянофилов, ратующих за общину, – «об этом вопросе славянофилы, как нам кажется, думают основательнее, нежели большая часть людей, готовых подсмеиваться над промахами и пристрастиями славянофилов», «все теоретические заблуждения, все фантастические увлечения славянофилов с избытком вознаграждаются уже одним убеждением их, что общинное устройство наших сел должно остаться неприкосновенным при всех переменах в экономических отношениях» (IV, 759, 760).

Новая инициатива Чернышевского была замечена, но поддержки не получила. Обозреватель литературной газеты «Молва», созданной славянофилами «для ведения мелкой войны»,[1213] позицию «Современника» оценила таким образом: «Мужество отозваться о славянофилах иначе, чем другие журналы, с большим сочувствием, хотя с таким же непониманием их начал», «но не можем не улыбаться, видя это торопливое и несколько смешанное со страхом старание „Современника”, чтоб не приняли похвал его за что-то серьезное».[1214] В передовой статье того же номера газеты воинственно объявлялось: «Никаких уступок в своих убеждениях ради сближения быть не должно»[1215] – с таким лозунгом ни о какой солидарности с кем бы то ни было не могло идти и речи. Вскоре сотрудники «Молвы» перешли даже на личности, нарушая элементарные правила журнальной полемики. Явно намекая на Чернышевского и Панаева, редактировавших «Современник» в отсутствие Некрасова, автор «Слухов и толков» выразил опасение, «как бы литературные commis, которым необходимо было доверить управление журнальными делами, не перешли предел своих инструкций, и чтоб хозяева по возвращении не принуждены были оговариваться и отступаться от того, что было сказано печатно во время их отсутствия».[1216] Было над чем язвить противникам «Современника». Называя выступления Чернышевского «панегириком славянофилам, пропитанным тончайшим ароматом лести», обозреватель «Санкт-Петербургских ведомостей», не вдаваясь в суть дела и захлебываясь возможностью уличить конкурента в отступничестве от западников, писал: «Молва» «изобличает „Современник” в неискренности и с презрением отвертывается от руки, протянутой им славянофильству. Выходит, что этот журнал от своих отстал, к чужим не пристал, да и голову еще вымыли порядком: вот всегдашняя расплата за подобные уступки им, вернее, за подобные проступки. И какую несчастную минуту выбрал „Современник” для своего миролюбивого движения! минуту, когда все славянофилы обуреваются воинственным пылом, когда они хотят бороться, драться, – жаждут схваток, рукопашного боя, – требуют, бурно и неукротимо требуют – „беспощадной борьбы!”».[1217]

При всей поверхностности этой оценки в ней нашло отражение и объективное положение вещей. Чернышевский видел тщетность попытки заключить со славянофилами идейный союз. «Молва», например, взяла под защиту статью В. В. Григорьева о Грановском – «чрезвычайно интересно и умно написана».[1218] Стремление «Молвы» в случае с Григорьевым «защитить дело, безвозвратно проигранное», Чернышевский назвал «напрасным самопожертвованием» (IV, 761). Он осудил славянофильскую газету за бестактность и распространение сплетен (IV, 779). В той же июньской книжке «Современника», где содержалась критика «Молвы», помещена рецензия Чернышевского на книгу А. Шилова «Хлопчатобумажная промышленность и важность ее значения в России». Говоря о неразвитости в русской журналистике терпимости мнений, Чернышевский в качестве примера приводит намерение «Молвы» увлечь «Современник» в сторону славянофильского учения, воспользовавшись благожелательными отзывами петербургского журнала о «Русской беседе» и ее взглядах на общину. «Молва» писала, что «Современник» «вникнет еще глубже во мнения славянофилов: он увидит, что то великое начало, ими поставленное и которому он сочувствует, есть еще только внешняя основа. Глубже, глубже коренятся другие еще высшие начала, из которых выросло само понимание общины, и мы надеемся, что „Современник” их поймет и будет им сочувствовать».[1219] Приведя эти слова, Чернышевский назвал подобные надежды «неосновательными». «Высшие начала», о которых толкуют славянофилы, как раз и составляют «туманные начала», всегда отвергаемые «Современником». «Взгляд на общину, который мы защищаем, – писал он, – принадлежит западной науке, а не славянофилам; мы полагаем, что славянофилы разделяют его, и говорим, что в таком случае они справедливы настолько, насколько соглашаются с истинами, доказанными западной наукой, ни больше, ни меньше» (IV, 617). И Чернышевский отводит «похвалу» «Молвы», сопряженную с личными выпадами против многих западников. «Молве» необходимо изменить тон настолько, чтобы «можно было принимать ее похвалы без стыда» (IV, 618).

«Молва» не замедлила отреагировать на замечание Чернышевского. Сказано о «грубости» ответа, о «робости и шаткости» во мнениях. По утверждениям «Молвы», «Современник», «отказываясь от всякого возможного сближения с мыслию славянофилов, заявляет свое подобострастное отношение к западной науке».[1220]

Таким образом, в июне 1857 г. Чернышевский усилил критику славянофилов в связи с их попыткой навязать «Современнику» свои взгляды. Переменам могла способствовать также встреча и беседа Чернышевского с одним из славянофилов, прояснившим позиции «Русской беседы» в столь важном вопросе, как община. Встреча состоялась, вероятно, во второй половине мая. В письме к А. С. Зеленому, датируемом исследователями первой половиной июня (адресатом получено 16 июня – XIV, 862), об этой встрече сообщено следующее: «…Нелепость славянофильства можно оценить вполне только, когда говоришь с его последователями свободно, не стесняясь цензурою. Боже праведный, какие несовместимые с здравым умом мысли соединяются в их головах! Об ином они говорят так, что одна фраза кажется заимствованною из Прудона, а другая, за нею непосредственно следующая, из жития Симеона Столпнера, о другом так, что одна мысль – из Белинского, другая – из Булгарина. Это народ странный! – продолжает Чернышевский. – Ближе всего их поймешь, когда представишь, что имеешь дело с людьми, одержимыми мономаниею, – человек благородный, умный, образованный, обо всем говорит превосходно, – коснись предмета помешательства, начнет пороть дичь, которой сам не понимает, – а вы понимаете, что он знает только то, в чем соглашается с вами, а в чем не соглашается, того не понимает и не хочет слушать никаких объяснений или все ваши объяснения перетолковывает самым диким образом» (XIV, 347). Непримиримый тон славянофилов в решении существенно важных для понимания стоящих перед Россией экономических и политических задач, полемические крайности, не исключавшие и личные выпады против сотрудников «Современника», привели Чернышевского к необходимости четко обозначить свою позицию, не сводимую к славянофильской.

Вскоре последовала статья издателя «Русской беседы» А. И. Кошелева, положившая предел каким бы то ни было отношениям Чернышевского со славянофилами. Статья называется «По поводу журнальных статей о замене обязанной работы наемною и о поземельной общинной собственности», и в ней содержится критический обзор соответствующих материалов из «Трудов Императорского Вольного Экономического общества», «Журнала Министерства внутренних дел», «Отечественных записок», «Современника» и «Экономического указателя».

Разговор о «Современнике» автор начинает фразой вполне миролюбивой: «Честь и слава сему журналу за возбуждение вполне современного и крайне важного спора об общинном пользовании или владении землею! Этим он оказал услугу нашей словесности и нашей науке; правда, вопрос сей поднят собственно не им, но спасибо ему за то, что он заставил противников русского общинного начала высказать свое мнение несколько связно и положительно».[1221] Сохранившиеся черновой автограф, первая писарская копия с авторской правкой и вторая писарская копия (наборная рукопись) с авторской же правкой дают возможность существенно прокомментировать цитированный отрывок. Здесь сказано не «услугу», а «великую услугу». Вместо фразы «вопрос сей поднят собственно не им» – «вопрос, им поднятый». Далее следовали слова, не вошедшие в печатный текст: «От души благодаря „Современник” за истинно гражданский его подвиг, мы признаем однако долгом оттенить наши убеждения по сему предмету от некоторых мнений им по оному же высказанных».[1222] Характеристика заслуги «Современника» в обсуждении проблемы общины явно снижена в окончательной редакции статьи Кошелева.

Спор «Современника» с «Экономическим указателем» оценен не в пользу первого. По мнению Кошелева, «Современник» «кажется, хлопотал более о том, чтоб выказаться правым, чем о правоте самого дела», допускал «неприличные выражения к лицу оппонента», «затемнил дело, сославшись на исторические факты, более чем сомнительные». Ни одно из положений, выдвинутых Чернышевским в защиту общины, «Русская беседа» не приняла. Кошелев сразу же разъяснил, что вопрос о русской общине Чернышевский связывает с «подобострастным расположением к западным ассоциациям»; «г. Чернышевский защищает мирское пользование или владение землей – в этом мы с ним вполне согласны, но г. Чернышевский смотрит на нынешнюю нашу общину как на ступень к другой, где явится общинный труд со всеми принадлежностями; туда за г. Чернышевским мы следовать не расположены».[1223] Характерно, что это рассуждение в автографе отсутствовало и появилось только в писарских копиях.[1224]

Публицисту «Современника» посвящена также прикрепленная к цитированному отрывку обширная сноска о «боязни г. Чернышевского попасть в славянофилы». «Он может с нами согласиться еще в весьма многом, – писал здесь Кошелев, – а между его и нашим образом мыслей останется, несмотря на то расстояние, вполне достаточное для охранения его достоинства цивилизованного европейца». Ирония оказывалась не вполне уместной, поскольку в заключение обзора Кошелев выразил пожелание, чтобы «Современник» принял замечания «благодушно» (в черновой рукописи: «добродушно») и изучением общины на деле дошел до сознания истинного ее духа».[1225] Кошелева поддержал Самарин. В письме к издателю «Русской беседы» Самарин сообщал 17 ноября 1857 г., что тоже «хотел писать об общине по поводу галиматьи „Современника” и сумбура Вернадского; но Вы предупредили меня; это гораздо лучше».[1226]

Позиции Чернышевского и ведущих славянофилов определились как противоположные. Предложению сохранить общинный быт крестьян на основе его патриархальности Чернышевский противопоставил взгляд на общину как способ образования сельскохозяйственной ассоциации с применением современных машин, в которой справедливое распределение результатов труда исключало бы возможность эксплуатации человека человеком. Еще дореволюционным биографом Кошелева справедливо отмечено, что «теория общинного владения поставлена была Н. Г. Чернышевским последовательно, широко и радикально».[1227] Социальные идеалы Чернышевского были чужды славянофилам, и после статьи Кошелева он уже не пытался привлечь сотрудников «Русской беседы» к совместному практическому обсуждению проблем русской общины.

14. Спор с «Экономическим указателем»

Обсуждение судеб русской общины велось Чернышевским в двух направлениях: он искал сотрудничества со славянофилами и одновременно полемизировал с ее критиками. Организовать же совместный с «Русской беседой» отпор «Экономическому указателю», сосредоточившемуся на отрицании общины, ему так и не удалось.

Полемика составила заметный эпизод в биографии Чернышевского и в истории русской журналистики вообще. Она отразила характерный момент общественного развития, связанный с первыми опытами научного исследования политико-экономических вопросов, разрешенных правительством к обсуждению. Рассматривать эту полемику во всех подробностях нет надобности. Но установить важнейшие ее направления и результаты, разъясняющие позицию Чернышевского, его место и роль в полемике, необходимо.

Инициатива спора принадлежала Чернышевскому. «Экономический указатель, еженедельное издание, посвященное народному хозяйству и государствоведению» начал выходить с января 1857 г. под редакцией профессора И. В. Вернадского. В мартовском обзоре журналов Чернышевский, еще не имея в виду специальной полемики, сделал ряд замечаний, касающихся направления нового периодического издания. Одна из статей в первом номере «Экономического указателя» «Голод в Багдаде», подписанная «И» (вероятно, И. Вернадским), обнаружила приверженность автора к школе «так называемых французских экономистов, иначе сказать последователей Сэ», приверженцев системы laissez faire (т. е. системы невмешательства государства в экономическую деятельность собственников). У них «политическая экономия имеет страшно отвлеченный характер. Им мало дела до того, какие именно вопросы имеют существенную важность для той или другой страны в известное время – так они заняты своей односторонней теорией», укладывающейся в формулу: «не стесняйте конкуренции, не устанавляйте такс». Между тем вопрос о таксах «не принадлежит к числу живых, интересных для русского общества», «теория Сэ мертва для нас». В России в настоящее время, разъясняет Чернышевский, актуальна иная проблема: «какие экономические отношения должны быть изменены, чтобы земледелие могло улучшиться» (IV, 710, 711). «Экономические отношения» – совокупность явлений под крепостным правом, задерживающим развитие. Другие статьи журнала (И. Бабста, Д. Струкова) касаются, напротив, деловых, живых вопросов современной жизни: состояния нашего земледельческого производства, монопольного характера нашей промышленности, необходимости строительства железных дорог – печатанием таких материалов «Экономический указатель» будет удовлетворять «настоятельной потребности нашего общества в политико-экономическом журнале» (IV, 716).

Критические замечания «Современника» в адрес «последователей Сэ» «Экономический указатель» не оставил без внимания. В «Политико-экономическом обозрении», напечатанном в последнем мартовском выпуске журнала, его автор И. В. (редактор И. В. Вернадский) с упорством принялся отстаивать признанную «всеми современными авторитетами (кроме критика нашего „Современника”) систему». Упрек «Современнику» в несовременности автор дополнил еще одним претендующим на остроумие аргументом, связанным с намеком на «обязательное соглашение» журнала Некрасова с четырьмя литераторами. «Современник» признает систему laissez faire отсталою, «это тем грустнее, – пишет Вернадский, – что между этою системою, с одной стороны, и – системою обязательного соглашения, обязательного труда, обязательных цен <…> с другой стороны, – нет средины». В свою цепь аргументации Вернадский включает и сомнительные приемы, противопоставляя рассуждения «Современника» правительственным распоряжениям: «Современник» «не видит неудобства такс; а наука видит их, – и руководимое ею наше просвещенное правительство ознаменовало последние дни мудрым распоряжением отмены таксы на дрова». Вернадский допускает еще один прием, но на этот раз с политическим подтекстом, причисляя к противникам политической экономии Сэ Прудона. «Лавры социалиста, – иронизирует Вернадский по поводу предложения Прудона скупить на казенный счет все железные дороги, каналы и пр., – не дали спать целому капитулу парижского католического духовенства».[1228] Получается, что публицист «Современника», восстающий против «славной науки» Сэ, под стать социалисту Прудону, и журнал, следовательно, пропагандирует социалистические идеи – такова логика проведенного Вернадским сближения. В сущности, редактор «Экономического указателя» был прав в своем намеке, сразу же уловив направленность теоретических выводов автора «Современника». Но указывать на это печатно означало навести на «Современник» тень неблагонадежности.

Выпад Вернадского создал явно не равные условия для полемики. Однако не отвечать было нельзя. И Чернышевский избирает тактику, с помощью которой он мог бы пространнее объясниться, не навлекая на «Современник» цензурные подозрения, и одновременно заставить противника высказаться яснее, определеннее, по существу: в майской книжке журнала Чернышевский предложил «Экономическому указателю» обсудить конкретную проблему – pro et contra общины. Показательно, что перчатка журналу Вернадского брошена в статье, начинавшейся словами о предпочтении славянофилов перед западниками. Следовательно, открывая полемику, Чернышевский преследовал цель привлечь славянофилов к совместному натиску на «Экономический указатель». «У меня тут есть разные цели», – писал Чернышевский в июне 1857 г. А. С. Зеленому в связи с вызовом «Экономического указателя» на спор. Но своему корреспонденту он объяснил лишь одну из них, хотя и важнейшую: «Прямо говорить нельзя, будем говорить как бы о посторонних предметах, лишь бы связанных с идеею о преобразовании сельских отношений» (XIV, 348).

Верный своему принципу быть современным, публицист «Современника» начал большую полемику, в которую он постарался вовлечь широкий круг общественных и научных сил.

В той же майской статье, не называя «Экономического указателя», Чернышевский ответил Вернадскому по поводу упоминаний о Прудоне. Разъяснение чрезвычайно важное для характеристики взглядов Чернышевского в затронутом Вернадским вопросе о социалистических симпатиях. Прудон прямо не называется, а назван Роберт Овен, пропагандист производственной общественной ассоциации. При этом Чернышевский тут же оговаривается, стремясь снять политическую остроту замечания оппонента: «Принцип ассоциации по своему существу чужд политических пристрастий и равно может уживаться со всякою формою государственного устройства. Наш Александр I и его союзник, король прусский, неограниченные монархи, король английский, конституционный монарх, его брат, герцог Кентский, аристократические министры Англии, стремившиеся тогда к восстановлению олигархии и к уничтожению государственных прав Англии, североамериканские демократы – все одинаково одобряли Роберта Овена» (IV, 741–742). Таким образом, Чернышевский вовсе не отказывается от приверженности к социалистическим учениям, но в обозначении идей-ориентиров он точен и щепетилен. Мелкобуржуазному социализму Прудона, скептически относившемуся к социалистическим требованиям обобществления собственности, противопоставлен иной тип социализма, искавший научно-экономических обоснований форм общежития, и актуальными для России Чернышевский считал, по-видимому, идеи Овена. Социализм Овена он характеризовал как утопический, но «то, что представляется утопией в одной стране, существует в другой как факт». Утрата общинной поземельной собственности на Западе привела к пролетариатству, и Западу, пишет Чернышевский, тяжело возвратить свою утрату. «Пример Запада не должен быть потерян для нас. Вопрос о земледельческом быте важнейший для России, которая очень надолго останется государством по преимуществу земледельческим, так что судьба огромного большинства нашего племени долго еще – целые века – будет зависеть, как зависит теперь, от сельскохозяйственного производства» (IV, 743–744). Чернышевский вовсе не исключает факта капитализации России: «скоро и мы, может быть, вовлечемся в сферу полного действия закона конкуренции». Но это в данный период нежелательная для России перспектива. Страна может пойти другим путем благодаря существованию общины, «спасительного учреждения» для земледельцев от бедности и бездомности (IV, 744). Сближая общину с фабрично-заводской ассоциацией на основе высокоразвитой техники, высокого уровня производительности труда и справедливого распределения результатов труда, Чернышевский обосновывал идею общины как ячейки будущего социального устройства. С точки зрения исторического пути, пройденного впоследствии русским крестьянством, община не оправдала надежд Чернышевского, будучи разрушенной в процессе капитализации России. Однако в свое время Чернышевский всерьез полагал, что при известных исторических условиях община в деревне может быть сохранена.

Отстаивание «Экономическим указателем» частной собственности как таковой истолковывалось Чернышевским с точки зрения конкретных российских условий готовящихся преобразований сельских отношений и исподволь разъяснялось как обоснование прежде всего сохранения привилегий помещиков, в частной собственности которых юридически находились земельные угодья, леса и т. д. Община, по мысли Чернышевского, оградит крестьян и от вмешательства государства и от посягательств помещика. Во всех его рассуждениях важна именно эта защита интересов крестьян. Потому позиция Чернышевского была наиболее демократичной сравнительно с его оппонентами.

Поводом к полемике избрана Чернышевским статья Д. М. Струкова «Опыт изложения главнейших условий успешного сельского хозяйства».[1229] К числу этих условий автор относил избавление от обязательного труда, исправление положений, при котором некоторые сословия получают исключительное право на владение землею (с этим Чернышевский, конечно, соглашался) и уничтожение общинного землепользования. Последний пункт «не выдерживает критики», автор стоит «за теорией, которой вздумал он держаться в этом случае, – за этой односторонней теорией laissez faire, laissez passer, безусловно отдающей человека на жертву неразумным принципам материального производства и воспрещающей ему направлять их действие сообразно потребностям своей натуры и по законам своего разума» (IV, 757). «Экономический указатель» объявил себя противником общинного начала, и Чернышевский обратился к редакции с предложением «признать справедливыми или опровергнуть научным образом» хотя бы один из тезисов, сводящихся к центральной мысли: «принцип общинного пользования землею сам по себе не может быть признан несовместным с успехами сельского хозяйства». При этом пояснено, что все возражения против общины обыкновенно не касаются его принципа, а относятся только к одному из способов этого пользования (ежегодному переделу земель) (IV, 757–758).

В двадцатом номере «Экономического указателя» был помещен ответ редактора некоему К. А., письмо которого признано «совершенно справедливым» и могущим служить «основой полемики». Но, прибавлял Вернадский, «автором, на которого Вы указываете, пользоваться нельзя».[1230] Вероятно, речь о Герцене – защитнике сельской общины. В следующем номере журнала Вернадский опубликовал само письмо К. А., и теперь выяснилось, что его содержание – полемический ответ «Современнику». «Помещая в „Указателе” это письмо, – писал Вернадский, – мы желали ознакомить наших читателей с характером вызова, сделанного нам „Современником”, – вызова, который мы считаем своим долгом принять».[1231] К. А. писал о «докторальном резком тоне», «странной самоуверенности» «Современника», его «бездоказательности». Ни Мор в своей «Утопии», ни Кабе, ни кто-либо другой «не знали, как и чем заменить в человеке побудительную силу личного интереса», – писал К. А., ссылаясь на книгу А. Зудре «История коммунизма», и авторитетом признан лишь Бастиа, «один из даровитейших поборников теории свободного труда».[1232] У Чернышевского были основания заявить, что «Экономический указатель» «отвечает не совсем добросовестно» (XIV, 347). Имелись в виду не только ругательные эпитеты, но и напоминания о социалистических и коммунистических идеях в связи с «Современником» – направление в полемике, заданное Вернадским, и неудивительно, что противники Чернышевского немедленно им воспользовались.

Мы располагаем источником, показывающим, как внимательно следил Чернышевский за подобными упоминаниями и сопоставлениями. Стоило Б. Чичерину в статье «Промышленность и государство в Англии» написать о Фоше в том смысле, что «анархическое брожение умов, которое составляет естественное последствие насильственного переворота, безумные проявления социализма заставили Леона Фоше броситься в другую крайность»,[1233] как Чернышевский немедленно отреагировал следующей репликой в письме к Е. Ф. Коршу от 10 апреля 1858 г.: «Зачем Вы или Чичерин назвали социалистов глупыми, или «гнусными» (в 8 или 9 № „Атенея”), – неужели Вы хотите, чтобы сбылись надо мною слова Гоголя: „У нас только скажи, что вот есть на свете глупые люди, сейчас выскочит какой-нибудь господин и закричит: я тоже человек, стало быть это вы про меня говорите?” Обидно, крайне обидно».[1234] Чернышевский не скрывал своих социалистических убеждений и по мере возможности старался защитить звание социалиста от глупых, пошлых или нарочито враждебных нападений. Однако для «Атенея» антисоциалистические высказывания не были случайными. «По разуму всего нашего быта, – утверждал один из авторов, сторонников общинного землевладения, – революционный характер социализма не имеет для нас смысла».[1235]

Вернадский отвечал Чернышевскому в четырех июньских и июльских выпусках журнала в статьях под общим заглавием «О поземельной собственности (критику „Современника”)». Он сразу заявил, что вопрос о крестьянской общине не считает важным, что вызов принят только с целью избежать «ложного заключения из нашего молчания». Чернышевский именуется «ученым специалистом нового знания», «злым критиком», а его замечания по поводу статьи Струкова «фельетонной выходкой», изобилующей «поспешностью заключений».[1236] Важнейшие аргументы Вернадского против общины: народ возле дворцов богаче, чем в общине;[1237] батрачество вовсе не бедствие, а «временное положение, очень грустное и не завидное, но тем не менее как временное при известных условиях – сносное, и, во всяком случае, для общества безвредное», общинник же «есть не более как батрак общины».[1238] Община отнимает право хозяйственной инициативы, уравнивает членов в отношениях к земле, им не принадлежащей, убивает энергию в человеке, развивает леность, неповоротливость, препятствует накоплению капиталов, ослабляет труд, давая одинаковое вознаграждение за неравномерные заслуги, препятствует развитию познаний и сведений, стесняет свободу движений.[1239] Вернадский учел также статью Чернышевского о Гастгаузене и Тенгоборском,[1240] опубликованную в июльской книжке «Современника» и направленную против превознесения этих ученых «Экономическим указателем», где труд Тенгоборского «О производительных силах России» назван «классическим», а его автор – «главою, надеждою и опорою русских экономистов».[1241] Как убедительно показано Чернышевским, Тенгоборский мало знаком с русской историей, приписывая земледельцам «неподвижный характер». «Напомним только о том, – замечает Чернышевский, намекая на Разина и Пугачева, – что казаки были большею частью из поселян, и что сначала XVII века почти все драматические эпизоды в истории русского народа были совершены энергиею земледельческого населения» (IV, 313). Тенгоборский не видит в общине ни вреда, ни пользы, потому что недостаточно изучил ее. Почти все сведения заимствованы им у Гастгаузена, предубежденного против общины и против того, что он называет «коммунистическими бреднями», «словом, Тенгоборский не удовлетворяет нас» (IV, 314, 348).

Ответ Вернадскому содержался в одноименной статье «О поземельной собственности» («Современник», № 7 и 11). Это была первая журнальная работа Чернышевского, подписанная его полным именем. Возражения «Экономического указателя» признаны слабыми, непоследовательными в теоретическом отношении и мало соответствующими статистическим данным. К тому же противник не церемонился «относительно деликатности своих слов» (IV, 350).

Основу аргументации Чернышевского составляет положение, объясняющее смысл спора о сельской общине: «Каждый земледелец должен быть землевладельцем» (IV, 436). Ни Сэ, ни Бастиа, ни Гастгаузен или Тенгоборский не озабочены интересами трудящегося крестьянина. Их политико-экономические построения призваны в конечном счете защитить интересы имущих, владеющих капиталами. Теоретические ориентации Вернадского, как убедительно доказано Чернышевским, в конечном счете обнаруживают ту же идеологическую позицию.

Раздраженный тон ответов на страницах «Экономического указателя» свидетельствует, что Чернышевский задел самые чувствительные стороны защищаемой собственниками экономической теории. В «самонадеянности и легкомыслии» упрекнул автора «Современника» А. Запасник, которого Чернышевский в рецензии на его книгу «О погашении государственных долгов» отнес к «экономистам старой школы» (IV, 678). «До тех пор, – наивно писал возмущенный экономист, – пока школа „Современника” не признана учеными, мы не преклоняемся пред ее авторитетом. <…> Да и как знать убеждения новой школы о государственном кредите, когда в науке не имеется ее трудов по этой части? Где ее труды?»[1242] «Литературным общинником-самоучкой»,[1243] человеком, которым руководит лишь «жажда блеснуть в своем муравейнике новизною»[1244] – иначе Чернышевского и не характеризовали на страницах журнала Вернадского. Один из авторов позволил было себе заявить, что статья Чернышевского «написана прекрасным слогом и на первый взгляд может даже показаться заслуживающею некоторого внимания. Но, – прибавлял он тут же, – всмотришься попристальнее и видишь, что она построена на фундаменте из мыльных пузырей. – Печальна участь подобных зданий!»[1245]

Редактор «Экономического указателя» не сразу отреагировал на выступление Чернышевского. Сначала, как видим, он дал ход откликам читателей, поддерживающих его журнал. Затем были напечатаны «Несколько слов г-ну А. Кошелеву». «Подними спор Вы, – обращался Вернадский к издателю „Русской беседы”, – дело было бы иное: для Вас я говорил бы иначе». Он всеми силами старается отделить славянофилов от «Современника», противопоставляя им «увлеченного г. критика, который подал повод к спору, и, защищая которого, сам г. Кошелев в то же время признает, как и мы, все положения, высказанные им, ложными».[1246] В статье «Против чего мы вооружаемся и чего желаем? (автору „Общины” В. А. Панаеву)»[1247] Вернадский, имея в виду и недоумение, высказанное Чернышевским, пояснил, почему спор об общине он назвал несовременным: подобная полемика ведется-де издревне, «всегда, когда личность порывалась к свободной деятельности». Не отвечая Чернышевскому по существу полемики, Вернадский везде дает лишь самую общую оценку характера спора. Он убежден, что «идея личной собственности победит».[1248] Уход в отвлеченные рассуждения и повторение одних лозунгов значительно ослабляли позицию «Экономического указателя» сравнительно с «Современником», решавшим вопрос конкретно, социально «близко к интересам публики», как выразился Чернышевский по другому поводу в одной из статей (IV, 789).

На этом, собственно, полемика Чернышевского с Вернадским и его «Экономическим указателем» прекратилась. Ни в статьях, ни в обзорах Чернышевский больше не упоминал о своих недавних оппонентах. Он попытался вызвать экономический журнал на серьезное обсуждение важной проблемы, однако ответы Вернадского и его сторонников свелись в основном к мелким замечаниям, личным выпадам и намекам, граничащим с доносами на социалистические убеждения публициста «Современника», отвечать на которые было невозможно да и бессмысленно. Слабость «Экономического указателя» в споре с «Современником» была отмечена, например, «Иллюстрацией»: «Мы должны сказать, что до сих пор данные, приводимые им („Современником”. – А. Д.) в подкрепление своего мнения, не опровергнуты его противниками и вопрос этот еще далек до окончательного разрешения».[1249]

Выступления Чернышевского не прошли бесследно для судеб русской общины. Его полемика с отечественными экономистами «выяснила многое редакционной комиссии, и я думаю, – писал Шелгунов в воспоминаниях, – что собственно Чернышевскому обязана Россия, что положение 19 февраля не уничтожило общину»[1250] – замечательное свидетельство ценности трудов Чернышевского на этом этапе истории России.

15. Помещик А. С. Зеленой

Взаимоотношения с Александром Сергеевичем Зеленым показательны для биографии Чернышевского рассматриваемого периода. Псковский помещик относился к прогрессивно настроенным землевладельцам, открыто признававшим необходимость отмены крепостного права. Мнением провинциального помещика, достаточно образованного и стремящегося к личному участию в передовом движении времени, Чернышевский дорожил в ту пору. Оно выражало настроения довольно значительного числа желавших реформ представителей дворянского сословия, на которое можно было опереться в создании единого антикрепостнического фронта.

Единственным биографическим источником для характеристики их взаимоотношений служит переписка.[1251] Сохранилось пять писем Чернышевского за 1856–1857 гг. (их было значительно больше) и одно ответное письмо, до сих пор остающееся неопубликованным.

В первом письме, датированном 26 сентября 1856 г., речь идет о книге Зеленого, за содействием в напечатании которой тот обратился к И. И. Панаеву, передавшему просьбу Чернышевскому. «Книга Ваша, – писал Чернышевский, – конечно, не имеет себе ничего подобного в нашей литературе и напечатать ее не только должно, – и можно, – но и совершенно необходимо» (XIV, 317). В письме рукопись называется «Хрестоматией для сельских школ», о которой Чернышевский спустя год сообщал как еще не прошедшей цензуру.[1252] Зеленой пытался издать также «Арифметику для сельских школ» (см.: XIV, 346) – обе написаны им в процессе обучения крепостных крестьянских детей. Эта школа, основанная Зеленым в его селе Ивановское-Матенец Холмского уезда Псковской губернии, существовала с 1850 г., и в письме к А. П. Заблоцкому-Десятовскому от 26 ноября 1857 г. он сообщал, что здесь «всего учащихся и обучившихся уже грамоте 35 человек».[1253]

Чернышевский поощрял писательскую одаренность Зеленого. Отрывки из его писем цитировал в своих «Заметках Нового поэта» И. И. Панаев,[1254] в «Современнике» был напечатан его рассказ «Получение долга. Уездная сцена» (1857, № 8). Публиковался он и в «Морском сборнике» («Заметка о вопросах по поводу статей о воспитании»).[1255]

Общественная позиция Зеленого ярче всего проявилась в статьях, напечатанных в «Земледельческой газете» в связи с известным выпадом В. И. Даля против распространения грамотности среди крестьян. «Первый шаг к радикальному улучшению быта крестьян наших, – убежден Зеленой, – образование. И это истина – неоспоримая. Всякие другие меры могут помочь злу только временно, частно, случайно, непрочно». Просвещение невозможно без грамоты, а грамотный, нравственно и умственно развитый земледелец не будет дичиться улучшений, будет сам стараться «изыскивать новые лучшие приемы в работе для облегчения труда и сбережения времени», – писал он в статье «Не с другого чего, а с грамотности надобно начать образование крестьянина».[1256]

Немало откликов вызвала статья «помещика А. С.3.» «О жестоком обращении крестьян с их женами». Делясь наблюдениями, автор пишет, что «крестьянину не над кем больше господствовать, кроме жены и лошади <…> и он господствует над ними сообразно своим понятиям и издавна укоренившемуся обычаю». Увещания и наказания не приводят, однако, к должным результатам, «более радикальные меры – смягчающее нравы образование! – Школы, школы и школы для молодого поколения! Но школы не какие-нибудь и, главное, не с какими-нибудь, а непременно с хорошими учителями и наставниками».[1257] Один из участников возникшего обсуждения В. Критский предложил создавать школы с «земледельческим уклоном»,[1258] другой, Гибер фон Грейфенфельс, решение вопроса связывал только с «одними правительственными мерами».[1259] В статье «О сельских школах» Зеленой отмечал, что школами бесплатно могут заняться сельские священники или учителя из тех же крестьян и крестьянок.[1260] Главное, чтобы учитель старался развивать в своих воспитанниках «чувство поэтическое, так смягчающее грубость нравов», чтобы «непременно учить всех»: «…Выбирая, вы, может быть, обойдете какого-нибудь будущего Ломоносова или Кольцова. <…> Вы смеетесь? но ведь Кольцов, Ломоносов и им подобные вышли же из простонародья?.. И из скольких, может быть, подобным же им по натуре и гению, ничего не вышло именно потому, что они были безграмотные?..»[1261] Серию своих публикаций о распространении грамотности в народе Зеленой сопроводил в 1857 г. инициативным призывом: вопрос «теоретически вполне созрел; остается реализовать его и – чем скорее, тем лучше».[1262]

Попытки В. И. Даля отстоять свои прежние высказывания относительно грамотности («что вы мне ответите на это, если я вам докажу именными списками, что из числа 500 человек, обучавшихся в 10 лет в девяти сельских училищах, 200 человек сделались известными негодяями?»[1263]) Зеленой встретил с негодованием. «Я думал было составлять категорическое возражение г. Далю на его старообрядческие суждения, – писал он 26 ноября 1857 г. редактору „Земледельческой газеты” А. П. Заблоцкому-Десятовскому, – но – не мог и не могу: как только я принимаюсь за чтение его доводов – меня охватывает жгучее, разъедающее негодование, – и я не могу выражаться спокойно», «надо быть злодеем народу, чтобы говорить такие вещи». «Я твердо убежден, – писал он здесь же, – что из обученных и обучающихся у меня грамоте крестьянских детей не будет ни одного „известного негодяя”, а если который и сделается со временем негодяем, то причиною этого уже никак не будет грамота». «Грамотность всегда была, есть и будет величайшим для народа благом».[1264] Зеленой все же выступил против Даля печатно, упрекнув его в «опрометчивости». Даль «слишком узко смотрит на благо народа».[1265]

Одно из писем своего приятеля, также возмутившегося «нелепостью диких убеждений г. Даля», Зеленой послал Чернышевскому, и тот напечатал его. «Оно, – писал Чернышевский, – кажется нам интересным как одно из бесчисленных доказательств, что не в одной печати ведутся жаркие толки о вопросах, занимающих собою литераторов» (IV, 872–873).

Статьи о сельской школе, о телесных наказаниях, о положении женщины в семье, о взяточничестве, опубликованные Зеленым в «Земледельческой газете», были им объединены в небольшую книгу, которая вышла в Петербурге в 1858 г. под заглавием «Современные вопросы. Собрание статей помещика А. С. 3.». «Она, к чести автора, – писал один из рецензентов, – проникнута разумным и добрым направлением, пытающимся вести читателей не по избитой колее старых предрассудков, но вывести его, по возможности, на новую, лучшую дорогу».[1266] «С полным сочувствием» встретил Чернышевский «Опыт книги для грамотного простонародья» (СПб., 1860) Зеленого. Это – «энциклопедия для крестьянского чтения», «добросовестный труд», «изданный с искренним и единственным желанием доставить простому народу полезное чтение» (VII, 480–481).

Чернышевский и Зеленой сблизились и семейно. Племянница псковского помещика Любовь Николаевна Калитина неоднократно приезжала в Петербург, постоянно останавливаясь у Чернышевских. «Нам и то совестно, – писал Зеленой 2 декабря 1857 г. Чернышевскому в связи с болезнью племянницы, – что мы из Вашего дома нечто вроде лазарета сделали».[1267] Ольга Сократовна Чернышевская какое-то время гостила у Зеленого в его имении.

Чернышевскому была видна ограниченность взглядов Зеленого, создавшего себе публикациями в «Земледельческой газете» репутацию умеренного либерального деятеля, и приятельские отношения с ним строились прежде всего на основе порядочности, честности, искренности псковского помещика-литератора.

Разногласия между ними наступили в связи со статьями Чернышевского второй половины 1857 г., чрезвычайно задевшими Зеленого рассуждениями о феодалах-грабителях (особенно в «Заметках о журналах» – 1857. № 7). Автор «Заметок», опровергая «безусловное» утверждение В. П. Безобразова, содержащееся в «Русском вестнике», будто государство только тогда обеспечит в обществе «порядок и движение», когда определит меру вознаграждения «старых интересов» (т. е. помещиков-крепостников), писал, намекая на русские дела: «Когда в XIII веке Рудольф Габсбургский уничтожил разбойничьи феодальные замки на берегах Рейна и в Швабии, разбойники, в течение ста или двухсот лет потомственно грабившие всех проезжих и всех соседов, неужели могли требовать вознаграждения, ссылаясь на право давности? Ведь они лишались части своих доходов. Но какое дело было до того Рудольфу Габсбургскому?» Другое дело, если б они отказались от награбленного «добровольно», «по юридическому же правилу, – заключал Чернышевский свои рассуждения, – грабитель не заслуживает ровно никакого вознаграждения за то, что отказывается от грабежа – он счастлив должен быть уже тем, когда не взыскивают с него денег, заграбленных им» (IV, 799, 800).

Не соглашаясь с Чернышевским в его полемике с «Экономическим указателем» и защищая частную собственность против общинной, Зеленой в письме к Чернышевскому от 27 ноября – 2 декабря 1857 г. выдвигает главным аргументом забвение интересов помещиков, их собственности на землю. «Мысль Ваша та, – пишет он по поводу статьи Чернышевского „О поземельной собственности”, – что при общинном владении масса народа пользуется несравненно большим благоденствием, нежели при существовании частной собственности, и что, следовательно, частную собственность (и право наследства, конечно) надо уничтожить. Это уже не реформа, а переворот, и переворот доселе небывалый. Вы желаете, чтобы Россия первая произвела опыт в этом роде. Время благоприятствует: хотят отменить рабство, – так уж заодно ударить и по частной собственности (NB. Даже „Пол<ярная> Зв<езда>” и „Колокол” не идут так далеко). – <…> По великодушию Вы оставляете нам, разбойникам, т. е. помещикам, ту землю, которая теперь для нас обрабатывается. Это ирония. Земли этой некому будет обрабатывать; если и явится на ней крестьянин с плугом, то она, – т. е. тот кусок, который ему вздумается вспахать, тотчас же сделается его собственностью, ибо „всякий земледелец должен быть землевладелец. <…>” Но допустим, что не явится, – у крестьян будет тогда довольно своей или государственной земли. Оставшиеся нам земли зарастут лесами, покроются мхами и болотами. – Что же в них?? Лучше уж и их отдать земледельцам. Таким образом, дворянство остается без ничего; оно погибло без гильотины». «Кто-то (Безобразов кажется) заикнулся о вознаграждении – какое там еще вознаграждение „разбойникам”??.. Статья „О поз<емельной> собст<венности>” веет ненавистью, желчным негодованием, местью. <…> Ей бы можно было дать заглавие: „Теория ограбления помещиков”. Неудивительно, что „Современник” довольно равнодушно отзывается о взятках и взяточниках – что взятки? Вздор, грабеж по мелочи; а мы покажем средство, как произвести грабеж гуртом, общий грабеж. <…> Я уверен, Николай Гаврилович, что Вы за мои резкости извините меня; ведь это не более, как „самозащищение”. <…> Я сам того мнения, что крестьян надо освободить с землею, – но тяжесть этого переворота не должна падать на одних помещиков, – а Вы напали на нас с страшною злобою. <…> и только на одних нас – вот что возмутило меня».[1268]

Эти строки написаны 27 ноября. Спустя несколько дней (2 декабря) Зеленой, по получении письма Чернышевского, пишет новое и отсылает оба как один текст. Письмо Чернышевского неизвестно, но по отдельным репликам Зеленого можно судить о части его содержания. В частности, здесь затронута тема взаимоотношений помещиков и крестьян. «Вы слишком убеждены в Ваших мыслях, – пишет Зеленой. <…> Письмо Ваше ко мне дышит не только негодованием против „волков”, но и тяжелою грустию, – тут шутки неуместны, почему не желая скрывать от Вас того, что навеяла на меня статья Ваша, я посылаю все вышенаписанное <…>» Далее Зеленой развертывает систему своих аргументов. «Эх, Николай Гаврилович!.. Попробовали бы Вы сами быть волком, увидели бы Вы, как легко возиться с „овцами”. Я уже доказал Вам, что если, отдав землю крестьянам и не дав за нее помещикам никакого вознаграждения, оставить помещ<икам> только ту землю, которая теперь для них обрабатывается, – то это пустить по миру всех не имеющих денежных капиталов помещиков. – Вы пишете: „Они сами хотят того, что ужасно – пусть будет, что будет!” – Я отвечаю: когда у меня отнимут всю мою собственность – мне не нужна жизнь <…>». Зеленой того мнения, что нужно ударить не по одним помещикам, а по всем собственникам, в том числе и по купцам-мошенникам и откупщикам-подлецам – «ударьте по всем собственникам (в том числе и по мне) – и я весь Ваш. Я и теперь весь Ваш, но по другим причинам. <…> Я не могу не уважать и не любить Вас не только по личным причинам, но и потому, что считаю, что Ваши заблуждения выходят из чистого источника, из убеждения и любви к угнетенным, которых Вы, из любви же к ним, уж слишком идеализируете <…> Посмотрели бы Вы вблизи, что это за „овцы” <…> О, хо-хо!.. Но смею уверить Вас, что я люблю народ не меньше Вашего, хотя далеко не представляю его в таком виде, как он Вам представляется».[1269]

По-видимому, в недошедшем до нас письме к Зеленому Чернышевский снова, подобно последним своим статьям, резко высказался против помещиков-крепостников, не допускавших и мысли об освобождении крестьян с землею и препятствовавших делу реформ, и «разбойниками», «волками» назывались именно они, а не все помещики, как ошибочно полагал Зеленой. Однако боязнь за свою личную собственность оказалась и у него сильнее всех других чувств. Распространив высказывания Чернышевского на весь помещичий класс, Зеленой неточно представил позицию Чернышевского, склонявшего дворянских собственников к добровольному обсуждению условий освобождения крепостных с землей. «Вот иное дело, – писал он в „Заметках о журналах”, столь возмутивших Зеленого, – если б эти люди, не дожидаясь, пока общее чувство восстанет против них и смирит их против их воли, прежде того времени и добровольно выразили готовность отказаться от привычки жить чужим трудом, насильственно отнимаемым, – ну, тогда швабы и жители рейнских берегов подумали бы, не требует ли благоразумие купить у этих грабителей добровольное оставление прежнего обычая» (IV, 800).

Письмо Зеленого оставило след в творческой биографии Чернышевского. Вероятно, оно было не единственным подобным откликом, толкующим статьи Чернышевского как нападение на помещичий класс в целом. «…Думаю, – предрекал Зеленой, – многие отшатнутся, подобно мне, прочитав ноябрьскую статью Вашу. Вы, как слишком пылкий воин, понеслись во весь дух, Ваши сотоварищи не успели сжиться с Вами, отстали от Вас; Вы врубились в толпу неприятелей, которые окружают Вас и Вы: или будете вынуждены бросить оружие и сдаться в плен на капитуляцию, – или погибнете. <…> Таков должен быть исход Вашей полемики с „Экономическим указателем”».[1270]

Зеленой не соглашался с Чернышевским еще в одном важном вопросе – он был противником общины. «Общинное владение я считаю величайшим злом, какое только существует для сельского населения, и все умные и трудолюбивые крестьяне ненавидят его», «для блага народа, для преуспеяния сельского хозяйства его – общинное владение следует решительно уничтожить», – утверждал он в одной из своих статей 1859 г.[1271] Поэтому его заявление о неминуемом поражении Чернышевского в полемике с «Экономическим указателем» весьма субъективно и отражало мнение сторонника журнала Вернадского. Тем не менее в далекой исторической перспективе, не подтвердившей жизненность идеи сохранения сельской общины, мнение помещика может послужить материалом для соответствующей истории крестьянской России.

Истолкование Зеленым статей Чернышевского как призыв к уничтожению помещичьего сословия могло принадлежать значительному числу помещиков-читателей, и Чернышевский посчитал нужным выступить с разбором подобных суждений печатно.

Это было сделано в статье «Ответ на замечания г. Провинциала», напечатанной в мартовской книжке «Современника» за 1858 г. Статья открывается требующей особого пояснения фразой: «Теперь можно говорить прямее, нежели возможно было почтенному автору письма и нам два или три месяца назад <…>» (V, 144). Подразумеваются царские рескрипты конца 1857 г., возвестившие о реформистских намерениях Александра II. Первый циркуляр поступил 20 ноября на имя виленского военного губернатора, гродненского, минского и ковенского генерал-губернатора В. И. Назимова об учреждении губернских комитетов для составления проектов об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян. Предшествующие рескрипту слухи Чернышевский воспринимал скептически. «Он оказывается вовсе не указом об освобождении, – сообщал Чернышевский Зеленому в сентябре 1857 г., – а просто приглашением к полюбовным сделкам <…> продолжение указа 1842 г., как видите. Потому я не защищаю и не превозношу» (XIV, 350). Однако рескрипт вовсе не содержал формулировок, ограничивающих условия будущего освобождения – вопрос оставался открытым, и губернским комитетам предлагалось выработать эти условия. Вскоре последовали подобный же рескрипт на имя петербургского военного генерал-губернатора графа П. Н. Игнатьева (5 декабря) и разъяснения министра внутренних дел С. С. Ланского – документы, укрепившие веру в намерения царя осуществить крестьянскую реформу. Опубликование царских распоряжений удесятерило сопротивление крепостников, появились циркулярные запрещения обсуждать в печати тексты правительственных документов.[1272] Чернышевский с досадой писал в «Современнике» о слабости литературы, не способной руководить «мнением общества» – «куда ей до такого влияния! Она рада, рада уж, если ей удастся иногда сделаться слабым, бледным отражением той или другой из мыслей, овладевших обществом без ее посредничества» (IV, 881). Но в начале следующего года последовали некоторые цензурные послабления. «Цензура, кажется, легче, – сообщал Е. Я. Колбасин Тургеневу в письме от 6 февраля 1858 г., – по крайней мере, позволено во всех журналах и газетах рассуждать об эмансипации крестьян».[1273] В статье «Кавеньяк», печатавшейся в январе и марте 1858 г., Чернышевский, рассуждая о качествах «государственного человека», намекал на деятельность Александра II, от которого ждали более твердой политики в отношении к ярым крепостникам. «Государственный человек не должен оставлять влияния на ход событий врагам своих намерений. Только при этом условии дела пойдут так, как он того хочет» (V, 64).[1274] Предводитель республиканцев во Франции Кавеньяк не обладал качествами, нужными «государственному человеку», потому его партия, в критическую минуту решившая «выпутаться из затруднения обещаниями, рассчитывая выиграть время проволочками, надеясь, что настойчивость работников остынет мало-помалу, что дела как-нибудь уладятся счастливыми случайностями», в результате потерпела полное поражение (V, 15). Чернышевский как бы призывал Александра II и всех сторонников реформ к последовательности и решительности в своих действиях против крепостников.

Тем же целям подталкивания царя к дальнейшим шагам в деле реформ служили панегирические страницы февральской статьи Чернышевского «О новых условиях сельского быта», открывшейся эпиграфом в честь Александра II: «Возлюбил еси правду и возненавидел еси беззаконие: сего ради помаза тя Бог твой (Псал. XLV, стих 8)» (V, 65). Атмосферу общего одушевления, пришедшего на смену скепсису и недоверию, хорошо передает письмо И. Панаева к Боткину от 11 февраля 1858 г.: «Слава и благодарение царю, мы ожили. Последнему великому делу придана полная гласность по Высоч<айшему> повелению. – Ты можешь себе представить, какую возможность придаст это журналам, которые сумеют воспользоваться этим. Для журналов это то же, что война для газет. – Во 2 № „Совр<еменника>” на 1858 г. помещена статья от редакции „Современника” об уничтожении в России крепостного права и о новом сельском устройстве с эпиграфом: „Возлюбил еси правду и возненавидел еси беззаконие, сего ради помаза тя Бог твой” (из псалмов). Самоеды-дворяне в бешенстве и ругаются. <…> С некоторыми – удары, а один сходит с ума. Я воспользовался этим и во 2 № написал фельетон о таковом дворянине-самоеде. – У нас теперь вообще легче и веселее живется и лучше пишется».[1275] В этом банкетном дыму Чернышевский был всех трезвее, и он не забывал напоминать об обязанностях «государственного человека». Но и он искренне поверил в наступающие перемены, инициатива которых пока оставалась за Александром II. Русский царь начал «дело, с которым по своему величию и благотворности может быть сравнена только реформа, совершенная Петром Великим». Действия императора имеют «всемирно-историческое значение», «одно только дело уничтожения крепостного права благославляет времена Александра II славой, высочайшей в мире» (V, 65, 70). Позже Чернышевский объяснял, что «только чрезвычайная сила чувства могла заставить нас произнести этот панегирик», «мы доходили до обоготворения в своем восторге» (V, 767).

И в пору написания статьи «О новых условиях сельского быта», и прежде, например, в пору работы над «Лессингом», Чернышевский был убежден, что «прочно только то благо, которое не зависит от случайно являющихся личностей, а основывается на самостоятельных учреждениях и на самостоятельной деятельности нации» (IV, 37–38). Однако бывают в истории периоды, когда «честная и неутомимая деятельность отдельного человека может, до некоторой степени, давать хорошее направление самому дурному механизму; но как скоро отнимается от этого механизма твердая рука, его двигавшая, он перестает действовать или действует дурно» (IV, 37). По мысли Чернышевского, в России с момента публичного объявления Александром II о намерении освободить крестьян наступил именно такой период. Он писал в «Кавеньяке»: «В истории ничто не повторяется, и каждый момент ее имеет свои особенные требования, свои особенные условия, которых не бывало прежде и не будет после» (V, 7). Не упустить момента, оказать поддержку, дать развитие – в этом видел, по всей вероятности, свою задачу Чернышевский в сложившихся конкретных условиях. Высказанная им в адрес Александра II хвала и была направлена на создание в России единого антикрепостнического лагеря.

На поверку надежды на Александра II оказались иллюзорными и придали увлечениям Чернышевского типичный либеральный оттенок. Но понимание этого придет к нему несколько позже, а пока Чернышевский счел возможным согласиться с внутренней политикой Александра II, ожидая от монарха более решительных действий.[1276] Либеральные иллюзии Чернышевского были тогда сродни герценовским, выразившимся в адресованном царю приветствии: «Ты победил, Галилеянин!», «имя Александра II отныне принадлежит истории».[1277]

В этот момент наивысшего единства всех антикрепостнических сил цитированное выше письмо Зеленого свидетельствовало о разногласиях, которые могли возникнуть между «Современником» и прогрессивно настроенными землевладельцами. В «Ответе на замечания г. Провинциала» Чернышевский объяснил, что «Современник» вовсе не сторонится предлагаемого ими союза, а наоборот, сам идет им навстречу, надеясь на взаимопонимание и общность в действиях.

«Ответ на замечания г. Провинциала» напечатан в журнале вслед за самими «Замечаниями на статью „О поземельной собственности”, помещенными в ноябрьской книжке „Современника” за 1857 г. (письмо в редакцию)». Собственно, автор «Замечаний» и не делал упреков «Современнику» в невнимании к помещикам, идущим в ногу со временем. Подобное замечание адресовалось иным «столичным бюрократам», которые вообще не желают слушать помещиков, будто бы во всем ищущих только личный интерес. «Мы, – пишет он, – не совсем чужды современных убеждений»,[1278] и Чернышевский подхватывает эту тему. И поскольку он вообще не упоминает «столичных бюрократов», а говорит об отношении своего журнала к землевладельцам-дворянам, то, следовательно, принимались в расчет также суждения Зеленого, высказанные в письме от 27 ноября – 2 декабря 1857 г. «Мы вообще находим полезным, – говорит Чернышевский, – точнее прежнего выразить наше мнение о классе, к которому принадлежит наш корреспондент» (V, 144). Чернышевский высказывается за дифференцированный подход к оценке взглядов помещиков. «Можно (в рукописи: „Должно” – А. Д.) желать уничтожения привилегии, несогласной с справедливостью, гуманностью и государственной пользой; но чувства наши относительно самих лиц, пользующихся существующей привилегией, совершенно зависят от чувств, которыми проникнуты сами они» (V, 145). Чернышевский говорит далее о «горячем уважении» к людям, которые, «будучи помещиками, так глубоко сочувствуют всему, что может улучшить состояние поселянина. <…> К счастью для России таких людей в сословии помещиков много. Дай бог, чтоб число их увеличивалось с каждым днем» (V, 155). Суть «Ответа» сводилась к разъяснению взглядов на общину, сторонником которой был и «почтенный г. Провинциал».[1279] Чернышевский старался убедить, что защита общины связана с размышлениями о судьбе крестьян. Он призывает к «уступкам личных выгод общему благу», «и не проиграет, а безмерно выиграет сословие помещиков от такой системы действий при разрешении вопроса о крепостном праве, потому что все эти уступки в десять раз, во сто раз вознаградятся помещикам выгодами, которые приносит за собою большим <в рукописи: крупным> землевладельцам сообразное с государственным благом решение этого великого дела» (V, 155).

Публикации Зеленого в 1858–1860-х годах свидетельствовали о либерально-просветительских убеждениях псковского помещика. В статье «Вопрос о пьянстве» он выразил свои взгляды в следующей тираде: «Пишущий эти строки питает твердое убеждение, что лучшее средство к ослаблению в простом народе дурных наклонностей и пороков, в том числе и пьянства, было бы повсеместное распространение в массе народа просвещения, за коим неминуемо последовало бы и улучшение материального быта».[1280] Этому убеждению он остался верен и в последующие годы, когда Чернышевский либеральным надеждам на силу просвещения противопоставил «теорию трудящихся» с ее опорой на необходимость коренных социальных перемен как условие подлинного улучшения материального быта народа. Намек на идейные расхождения с Зеленым содержится в отзыве об «Опыте книги для грамотного простонародья» (СПб., 1860): «Если о книге г. Зеленого судить по идее, то есть что бы должна была содержать крестьянская энциклопедия, то в книге его, разумеется, можно отыскать много несовершенного. Но пословица говорит: на безрыбье и рак рыба, на безлюдье и Фома дворянин» (VII, 481). Таким образом, взаимоотношения Чернышевского с провинциальным помещиком А. С. Зеленым отразили важный этап в биографии публициста-демократа, когда от идеи консолидации всех антикрепостнических сил он переходил к размежеванию с либерализмом во всех его проявлениях.

16. «Записка» Кавелина

В специальной литературе на характеристике взаимоотношений Чернышевского и профессора-историка К. Д. Кавелина многие годы тяготело высказывания В. И. Ленина, опиравшееся на письмо Кавелина к Герцену от 6 августа 1862 г., в котором оправдывались репрессионные действия правительства, арестовавшего Чернышевского. Называя рассуждения Кавелина образчиком «профессорски-лакейского глубокомыслия», В. И. Ленин писал, что «с подобными людьми и он, либеральный профессор, расправлялся бы „всеми средствами”, если бы был у власти».[1281] Говорилось и о его «либеральном хамстве».[1282] Высказывания породили традицию исключительного противопоставления Чернышевского Кавелину, что привело к искажению не только понимания взаимоотношений обоих деятелей, но и всей картины идейного своеобразия эпохи.

Они познакомились в 1850 г., когда по окончании университетского курса Чернышевский сделал попытку устроиться преподавателем русской словесности в Дворянском полку. Кавелин был в ту пору начальником учебного отделения военных заведений и по долгу службы присутствовал на пробной лекции молодого кандидата (I, 393–395).[1283] В письме к М. И. Михайлову Чернышевский сообщал о нем как о человеке «чрезвычайно деликатном, милом, обязательном» (XIV, 205).[1284]

Не только симпатичные Чернышевскому черты кавелинского характера послужили основанием для их последующего сближения. Представитель знаменитой эпохи «сороковых годов», ученик Белинского (и в прямом смысле, поскольку тот был домашним учителем Кавелина), товарищ Грановского, Герцена, Тургенева, Кавелин в наступившие после смерти Николая I годы общественного подъема приобрел известность влиятельного, хотя и не официального участника подготовки крестьянской реформы. В конце 1840-х годов он становится сначала членом Географического общества, о деятельности которого Чернышевский положительно отозвался в 1855 г. (II, 709), а затем – Вольного экономического общества.[1285] Эти научные учреждения положили начало изучению последствий губительного влияния крепостного права на экономику России. Накопленные здесь этнографические и статистические данные послужили источником для широко распространившихся в свое время проектов крестьянской реформы, составленных А. П. Заблоцким-Десятовским, Н. А. Милютиным, К. Д. Кавелиным.[1286] Мемуаристы отмечают: даже в период жесточайшей реакции 1840-х годов Кавелин не скрывал антикрепостнических настроений, которые послужили поводом для его увольнения из Московского университета.[1287]

Еще одна особенность характера Кавелина объясняет его расположенность к Чернышевскому на протяжении ряда лет – способность сходиться с людьми самых разных воззрений. «Его кружок, – вспоминал А. Ф. Кони, – никогда не был окрашен в однообразный колорит, и люди честные, хотя бы и противоположных убеждений, встречали в нем не врага, а лишь приветливого, хотя и стойкого противника».[1288] По словам другого современника, Кавелин, как никто другой, обладал даром „маркиза de Lehtoriere” – все примирять и всех объединять».[1289]

Первые печатные упоминания Чернышевского о Кавелине содержатся в «Очерках гоголевского периода русской литературы», где он назван главным представителем новой исторической школы, объяснившей «развитие нашей государственной жизни» (III, 174, 181, 298). Поводом для следующего, более пространного высказывания послужила рецензия Кавелина на диссертацию Б. Н. Чичерина «Областные учреждения России в XVII веке» (М., 1856). «Уже давно г. Кавелин ничего не печатал; блистательная роль, которую он играл в исследованиях о русской истории, заставляла сожалеть о том, что он покинул деятельность, столь полезную и для науки и для публики. Ему бесспорно, – писал Чернышевский в январской книжке „Современника” за 1857 г., – принадлежит одно из первых мест между учеными, занимающимися разработкою русской истории; его статьи, которыми в течение нескольких лет постоянно украшались „Отечественные записки” и „Современник”, отличались редкими достоинствами изложения при капитальном значении для науки и пролили свет на многие затруднительнейшие вопросы ее <…> Для внутренней истории русского быта никто из нынешних наших ученых не сделал более, нежели г. Кавелин. Потеря, понесенная наукою от его безмолвия, продолжавшегося уже несколько лет, очень велика. Мы не виним его за это безмолвие, очень хорошо зная, что у него, как и у многих других, могли быть на то причины очень уважительные. Но мы не можем не радоваться, что наконец он решился возобновить свою литературную деятельность. Статья, помещенная им теперь в „Отечественных записках”, очень замечательна по проницательному объяснению причин и смысла учреждений, развившихся в течение московского периода и отношения этого порядка дел к прежнему быту русской земли» (IV, 686).

Столь лестный отзыв, не часто встречающийся у Чернышевского, вызван прежде всего близостью взглядов на русскую общину. В разбираемой Кавелиным монографии Чичерина и в его статье «Обзор исторического развития сельской общины в России» автор отрицал перспективы развития общины, выдвинув в споре со славянофилами тезис об исчезновении патриархальных форм общинного быта в течение XIII–XV вв. и возникновении их двумя столетиями позже под влиянием государственных учреждений.[1290] «Община не разрушилась, – возражал Чернышевский Чичерину в майской книжке „Современника” за 1856 г., – она только потеряла значение в общей государственной жизни, не имела влияния на исторические события – это бесспорно, но эти события не коснулись ее внутреннего устройства» (III, 649). Примерно о том же писал в упоминаемой Чернышевским статье и Кавелин, не связывавший происхождение или возобновление общинного начала с государством.[1291]

Конечно, во взглядах Чернышевского и Кавелина на общину существовали значительные расхождения. Для профессора община являлась «самым могущественным органом правительства», первым средством против «социалистических и революционных брожений».[1292] Подобное толкование Чернышевским разделяться не могло. Однако не эти разногласия определяли их взаимоотношения в рассматриваемый период. Чернышевский поддерживал выступления Кавелина в защиту общины, поскольку они носили ярко выраженный антикрепостнический характер.

В цитированном выше отзыве Чернышевский прозрачно намекнул на причины, по которым Кавелин прекратил публичные выступления. Они – в жестокой реакции, николаевщине, душившей живую мысль в России. Не случайно подчеркивается, что деятельность профессора-историка полезна не только для науки, но и «для публики». Напоминая о заслугах в области «внутренней истории русского быта», автор отзыва, несомненно, имел в виду «Записку об освобождении крестьян», составленную в 1855 г., распространившуюся в списках и снискавшую Кавелину широкую популярность.

Царские рескрипты конца 1857 г., ознаменовавшие поворот Александра II в сторону реформ, вызвали у Чернышевского некоторые надежды на продвижение крестьянской проблемы с помощью правительственных акций. Именно это время отмечено наибольшим сближением с Кавелиным, с именем которого связаны две статьи Чернышевского – «Ответ на замечания г. Провинциала» и «О новых условиях сельского быта». В первой читаем: «Из людей, наиболее заботившихся об уничтожении крепостного права, большая часть принадлежала и принадлежит сословию помещиков», ими же составлялись «почти все дельные проекты об уничтожении крепостной зависимости, предшествовавшие административным мерам» (V, 149).[1293] Имя Кавелина, подобно именам авторов других проектов, не названо, но одним упоминанием о них Чернышевский указывал на положительное отношение редакции «Современника» к этим проектам.

«Записка» Кавелина, опубликованная в составе статьи «О новых условиях сельского быта», вскоре стала, хотя и на непродолжительное время, программой журнала по крестьянскому вопросу.

Свидетельства самого Кавелина относительно истории опубликования его «Записки» довольно противоречивы. В письме к М. Н. Каткову от 10 марта 1858 г. он сообщал: «Мне остается облегчить перед Вами и перед всеми моими московскими друзьями и благоприятелями душу в вине, в которой я безвинно виноват. Вы знаете мои отношения к „Современнику”. Из всей этой компании я близок с Чернышевским, которого очень люблю и уважаю. Чернышевский раз приходит ко мне и просит моего проекта эмансипации. Я ему его дал и прибавил, что дарю ему в литературную собственность. Чернышевский, не сообразив моих отношений к Некрасову et С-е, и тиснул целые из него выдержки в „Современнике”, без моего имени. Дело было сделано, и мне осталось только покраснеть за свою неосторожность. Цензура <притес>няет[1294] эту статью, но кажется она должна пройти. Знай я, что Чернышевский так распорядится, я бы поступил иначе, ибо с Некрасовым и Панаевым не могу принять никакой солидарности».[1295] Много лет спустя, в 1885 г., посылая В. И. Семевскому полный текст проекта, Кавелин в сопроводительном письме также утверждал, будто Чернышевский напечатал «урывки» «без согласия и ведома» автора.[1296]

Однако мы располагаем и другими свидетельствами Кавелина, в которых факт опубликования «Записки» он ставил себе в заслугу. «В мае, – писал он Чичерину 8 января 1859 г., – меня прогнали от Наследника, как человека в высшей степени опасного, за то, что я осмелился прямо поставить вопрос о выкупе земель в „Современнике”».[1297] Несовместимость этого заявления с приведенными выше очевидна.

Подтверждение версии, выдвинутой Кавелиным в письме к Чичерину, находим у Чернышевского в статье 1859 г. «Упрек и оправдание», оставшейся тогда не опубликованной. Здесь сообщалось: Кавелин «согласился напечатать» проект «только из горячей любви к делу, потому что был к нашему журналу в самых неприязненных отношениях» (V, 768). К тому же, как это видно из письма к Каткову от 10 марта 1858 г., Кавелин был в курсе всех дел, связанных с прохождением статьи через цензуру. И поскольку цензурное разрешение номера журнала состоялось 31 марта и 1 апреля, он мог еще остановить публикацию. Следовательно, все же с согласия и ведома автора была опубликована его «Записка» Чернышевским в «Современнике».

Принято считать, что Чернышевский обнародовал «Записку» из тактических соображений.[1298] Высказывалось и такое мнение: «При подборе выдержек из „Записки” Кавелина Чернышевский опустил или несколько видоизменил некоторые ее главы и отдельные места из них, содержащие в себе либерально-монархические идеи и сводящие политическое значение крестьянского вопроса до местного. Некоторые места „Записки” так изменены Чернышевским, что освобождение крестьян изображалось уже решенным положительно, что особенно восстановило крепостников против либералов».[1299]

Анализ текста не подтверждает подобных выводов. Мотивируя включение отрывков проекта в свою статью, Чернышевский писал, что из многочисленных записок[1300] избрал одну «как выражение наших собственных мнений и желаний», как «формулу соединения для людей», подобно редакции журнала, «сочувствующих основным убеждениям автора ее», как, наконец, составленную «с наибольшей верностью принципам, вполне разделяемым нами, с наиболее точным применением этих начал ко всем подробностям великого дела» (V, 108, 135). «Даже если посмотреть на статью-публикацию Чернышевского как на искусный тактический маневр, – писал Е. И. Покусаев, – все же нельзя по ней заключить, что Чернышевский уже в эту пору до конца разглядел в либеральной программе „освобождения” помещичью классовую подоплеку, что он уже до конца видел в верховной власти в данных конкретных исторических условиях прямого агента и пособника помещиков-крепостников. Такая точка зрения определится у Чернышевского со всей отчетливостью несколько позже».[1301]

Кавелинский проект привлек внимание Чернышевского прежде всего предложением «полного, личного освобождения» крестьян с наделением их за выкуп тою землею, какая находилась «в действительном владении и пользовании помещичьих крепостных в период крепостного права» (V, 116, 127). Для большинства тогдашних проектов, как показали специальные исследования, и этот минимум требований оказался неприемлемым.[1302]

Другой важной стороной проекта, отличавшей его от многих других, было провозглашение гласности как необходимого условия для достижения цели освобождения (V, 119, 123). Кавелин пользуется понятием «возможная гласность», тем самым ограничивая сферу ее распространения и применения. Он все время стремится приискать «средние меры для соглашения разрозненных и разноречащих интересов» (V, 120). «Либерал и в то же время консерватор, Кавелин в деле реформы выступает перед нами со всеми своими отличительными признаками „миротворителя”, – справедливо отмечал один из дореволюционных исследователей.[1303] Все это так. Но самая постановка вопроса о необходимости освобождения крестьян с землею за выкуп, когда даже в рескриптах конца 1857 г. освобождение «нигде не названо по имени»,[1304] требование гласного, свободного, не стесненного цензурой обсуждения всего хода подготовки реформы делало «Записку» Кавелина более демократичной по содержанию и приемлемой для «Современника» сраванительно с другими проектами.

Для выяснения отношений Чернышевского к кавелинскому документу необходимо установить, в чем выразилось его вмешательство в текст.

Сравнение журнальной и полной редакций «Записки» сразу обнаруживает отсутствие в «Современнике» двух начальных глав первой части, опубликованных ранее Герценом.[1305] В данном случае Чернышевский как бы подхватывал эстафету, открытую «Вольной русской типографией». Других опущенных мест в остальных главах насчитывается 26 и опять-таки, вопреки существующим утверждениям, почти все они цензурного характера. В этом нетрудно убедиться, несмотря на отсутствие цензорской корректуры.

Так, изъяты фразы, в которых явно или скрыто критиковалась государственная система, цензура, действия царей. В журнальный вариант записки не вошли следующие, например, строчки из третьей главы первой части: «Архивы судебных и полицейских мест содержат в себе обильные материалы для страшной летописи человеческого унижения вследствие невежества и рабства» (2, стлб. 29). Не опубликовано и это: «Крепостное право есть неиссякаемый источник насилий, безнравственности, невежества, праздности, тунеядства и всех проистекающих отсюда пороков и даже преступлений. Все общественные и частные отношения заражены у нас влиянием крепостного права: у наших чиновников нет чувства права и справедливости, потому что они большею частью из господ; у нас нет честности в гражданских сделках, потому что вследствие крепостного права два главных сословия в России, владельцы и крепостные, с малолетства привыкают к обманам и не считают своих слов и обещаний обязательными. У нас существует немало бесполезных должностей и мест только для того, чтобы пристроить разорившихся маменькиных сынков, имеющих связи» (2, стлб. 31. См. также: стлб. 33, 34, 60). Отсутствует критическое замечание о цензуре, «убийственной для науки и изящной литературы» (2, стлб. 34). В том месте, где говорилось об отношении Александра I к проблеме уничтожения крепостного права (V, 109), исключены указания на «постепенное замирание с того времени либеральных начал в нашей администрации» (2, стлб. 24) и характеристика Николая I, «далекого от либеральных идей» своего предшественника (2, стлб. 24). По тем же причинам вычеркнуто около 80 строк (2, стлб. 37–40) с объяснениями причины неуспеха противодействий русских монархов дальнейшему распространению крепостного права (V, 114). В числе основных причин Кавелин называл здесь «таинственность и неизвестность намерений правительства», тщетно старающегося полицейскими мерами преградить путь «произволу и злоупотреблениям» (2, стлб. 37, 38). По мнению автора, правительство хотело «невозможного», пытаясь «произвести важнейшую в России реформу секретно, не приготовив общественного мнения» (2, стлб; 39. См. также: стлб. 75–76). За пределами публикации осталась и заключительная часть «Записки», где в форме совета правительству перечислялся ряд мер, необходимых для осуществления будущей реформы (2, стлб. 64).

По-видимому, чтобы не умалить значения царских рескриптов конца 1857 г., изменена такая фраза: «Самые благонамеренные усилия государей и отдельных лиц, правительственных и неправительственных, поправить наше теперешнее внутреннее положение, действительно требующее безотлагательного и решительного улучшения, останутся тщетными, не принесут никакой пользы, пока существует у нас крепостное право» (2, стлб. 34). Выделенных нами выражений в журнальном тексте нет, а слова «останутся» и «существует» заменены на «оставались» и «существовало» (V, 113). Скорее всего, именно этот случай дал повод утверждать, что внесенные Чернышевским изменения имели целью будто бы выдать освобождение крестьян за совершившийся факт, чтобы тем самым восстановить крепостников против либералов. Подобное утверждение, как видим, не выдерживает критики.

К текстовым изъятиям с подцензурной основой можно отнести и высказывания автора «Записки» о крестьянских волнениях как реальной угрозе царствованию Александра II. Монарху не стоит особо беспокоиться за свою судьбу, рассуждает Кавелин, против «частных бунтов» можно будет своевременно принять «полицейские и военные меры, которые помешают им распространиться далее» (2, стлб. 54, 73).

Опубликование проекта Кавелина в «Современнике» свидетельствовало об известной идейной солидарности демократа и либерала, еще находивших перед лицом сильного врага (сторонников крепостничества) немало точек соприкосновения.

Последовавшие вскоре после перепечатки «Записки» события оставили характерный след в деятельности обоих участников публикации. Специальными распоряжениями от 15, 19 и 22 апреля 1858 г. правительство запретило впредь обсуждать в журналах предложения об освобождении крестьян с землею за выкуп.[1306] Чернышевскому пришлось писать объяснительную записку, чтобы отвести от «Современника» обвинение в намерении «возмущать Россию против правительства» (V, 137–143, 924).[1307] Кавелин же был отставлен от должности преподавателя сына Александра II, его служебная карьера оказалась под угрозой. Письмо к жене от 5 августа 1858 г. показывает, насколько глубоко он был уязвлен отставкой: «Поговаривают, будто Гримм желает, чтоб я опять поступил к Наследнику. Это меня щекочет, но состояться это, как ты знаешь, никогда не может».[1308] «Записка эта определила мою жизнь и судьбу», – писал он В. И. Семевскому в 1885 г.[1309]

Мы не располагаем прямыми высказываниями Кавелина о политической оценке правительственных распоряжений. Источниками в данном случае являются косвенные материалы: извлеченный из его архива черновик его письма к императрице и корреспонденции близких знакомых.

Письмо к императрице не датировано, не имеет конца; остается неизвестным, послано ли по назначению. Как видно из содержания, письмо составлено вскоре после известной речи Александра II в Москве 30 марта 1856 г., когда царь заявил, что «надобно спешить освобождением крепостных крестьян сверху, иначе оно начнется снизу» (XIV, 364). Рассматриваемые события 1858 г. аналогичны этой, всего двухлетней давности ситуации, когда точно так же открытое выступление императора в пользу уничтожения крепостного права сопровождалось репрессионными мерами. Мысли, изложенные в письме, обозначили важнейшие политические принципы его автора. Этим принципам Кавелин остался верен и в 1858 г., и много лет спустя. Вот почему письмо 1856 г. может быть использовано в качестве надежного источника для характеристики политических настроений Кавелина 1858 г.

Письмо открывается кратким обзором общественного движения после окончания Крымской войны и воцарения Александра II, «доброта сердца и благонамеренность» которого «внушали величайшее доверие и возбудили справедливые ожидания, что настанет для России новое время и что это новое время придет не насильственно, не вследствие кризиса, а мирно, спокойно, действиями правительства». Крестьяне также верили в освободительные намерения царя, «не помышляя о другом правительстве». «Пусть те, которым выгодно простираться между правительством и народом, ссорить их между собою, чтоб в мутной воде ловить рыбу, представляют Государю народ в виде какого-то пугала, готового ежеминутно на бунт и революцию,[1310] выжидающего удобной минуты для насильственного переворота. Пусть они клевещут на университеты, на мыслящих людей, на литературу, на гласность и свободу мнений. Это, разумеется, входит в их расчет, ибо сближение этих общественных элементов с Властью было бы гибелью для своекорыстия, невежества и нравственного ничтожества, действующего под покровом наушничества и тайны. Нельзя только не удивляться тому, как может Власть поддаваться на такие ловушки, которые расставляют ей с тех пор, что мир стоит, и неизбежно становиться их жертвою».

Речь императора в Москве привлекла на свою сторону «ум, талант, просвещение и материальную силу», а с ними «власть всемогуща». Тем не менее эта речь, «которая с полгода тому назад вызвала бы всеобщие восторги, – свидетельствует Кавелин, – <…> отозвалась слабо в сердцах и массы, и образованного меньшинства». Причина отнюдь не в исчезновении веры в «благонамеренность и искренность» царя. «Нет! Эта вера сохранилась, но рядом с нею успело вкрасться в душу убеждение, что благие намерения и чувствование Императора остаются намерениями и чувствованиями, а дела идут все тем же порядком, как и прежде, и ведутся теми же людьми, которые долгим рядом лет доказали свою недобросовестность, невежество, своекорыстие, неспособность к делам и великое умение обманывать Государей, показывать им все в превратном виде и искажать на факте самые благие, самые чистые намерения и цели». Кавелин предупреждает, что «простой народ не может не прийти в отчаяние», так как положение его «становится все хуже». Рассуждения автора письма обрываются на мысли, что «несвоевременное искоренение зла покажется уже уступкою со стороны Власти, а это уже несчастие, когда Власть, но мнению народа, сдается на уступки, а не сама идет впереди нужд народных. Уступками с одной стороны и требованиями с другой нельзя предвидеть конца, и в такой борьбе, как показывает история, гибнут государства».[1311]

Нет сомнения, что и правительственные репрессии 1858 г. были расценены Кавелиным как следствие временных успехов партии крепостников, сумевших отрицательно повлиять на царя. Так, один из друзей Кавелина, А. И. Скребицкий, узнав об инциденте с отставкой, писал ему 15 июля 1858 г.: «Можете представить, какое впечатление произвел на меня рассказ об этих гнусных солдатско-бюрократических происках, жертвою которого Вы сделались так неожиданно, так несправедливо среди самых радостных надежд всех друзей прогресса. Я приходил в отчаяние, что последователи Аримана опять одержали верх у самых ступеней престола над представителями либерального, разумного прогресса, сдержанного может быть на все последующее царствование; может быть, преемники наши от этой, по-видимому, только частной интриги, поплатятся опять свободою на каких-нибудь новых 30 лет! Сожаления достойна страна, где истина, даже при правительстве благонамеренном, не может пробиться через фаланги льстецов, эгоистов-лакеев, где судят об людях по отдельным фразам без связи с целым, не обращая внимания на сущность дела, на их гуманные, благие, бескорыстные намерения».[1312]

Иной была позиция Чернышевского, заявленная в послеапрельских статьях 1858 г. Первая из них – «Русский человек на rendez-vous (Размышления по прочтении повести г. Тургенева „Ася”)» – напечатана в майской книжке московского журнала «Атеней». Кстати сказать, после окончательного перехода в «Современник» это единственный случай, когда Чернышевский публиковался не в журнале Некрасова, но поместить статью в своем журнале он не мог, так как здесь была опубликована рецензируемая повесть Тургенева.

Полемизируя с автором «Аси» и его единомышленниками, Чернышевский подвергал критическому разбору типы дворянских «лишних людей», в критическую минуту оказывающихся трусами. Вместо готовности к борьбе они обнаруживают слабость и покорность. Герой повести «робеет, он бессильно отступает от всего, на что нужна широкая решимость и благородный риск» (V, 168). Черты характера героя Чернышевский переносит на все общество. Он повторяет публицистический прием Добролюбова, писавшего в статье о «Губернских очерках» Щедрина, что «русское общество разыграло в некотором роде талантливую натуру» – «талантливыми натурами» Щедрин и Добролюбов называли героев, близких к дворянским «лишним людям». «Оказывается, – писал Доболюбов в декабре 1857 г., – что увлечения и надежды были преждевременны <…> Все нетерпеливо ждали, желали, просили улучшений, озлобленно кричали против злоупотреблений, проклинали чужую лень и апатию, – но редко-редко кто принимался за настоящее дело. Испуганные воображаемыми трудностями и препятствиями, многие из тех, кто даже мог делать истинно полезное, – в начале поприща увяли без борьбы».[1313]

Тот же приговор обществу выносит и Чернышевский, критикуя в статье о новой тургеневской повести иных либеральных деятелей. «Характер нашего героя верен нашему обществу, – пишет Чернышевский. – <…> Пошлость, которую он сделал, была бы сделана очень многими другими, так называемыми порядочными людьми нашего общества; стало быть, это не иное что, как симптом эпидемической болезни, укоренившейся в нашем обществе» (V, 158, 166).

За критикой тургеневского героя стоит критика либералов типа Кавелина, людей «очень образованных, чрезвычайно гуманных, проникнутых благороднейшим образом мыслей», но сникших «перед решительной минутой». Они не принадлежат к тем силам в обществе, которые «положат преграду» вредному влиянию «дурных людей» (V, 156–157), – крепкой и действенной оппозиции крепостникам они не составят.

С первых же строк автор критической статьи напоминал читателям, что ныне «крестьянский вопрос <…> сделался единственным предметом всех мыслей, всех разговоров» (V, 156). Следовательно, предлагаемый разбор художественного произведения, хотя и не связанного напрямую с крестьянской проблематикой, не может быть воспринят вне контекста современного положения крестьянского дела. И когда автор статьи переходил к объяснению сцены свидания Ромео (так Чернышевский назвал героя «Аси») с доверившейся ему влюбленной девушкой, внимательному читателю оставалось лишь сопоставить эти рассуждения критика с последними внутриполитическими событиями, чтобы вполне понять намеки и аналогии. «Каждая черта в ее бледном лице говорит, что она ждет решения своей судьбы от его слова, что она всю свою душу безвозвратно отдала ему и ожидает теперь только того, чтоб он сказал, что принимает ее душу, ее жизнь, и он ей делает выговоры за то, что она его компрометирует! Что это за нелепая жестокость? Что это за низкая грубость? И этот человек, поступающий так подло, выставлялся благородным до сих пор! Он обманул нас, обманул автора. Да, поэт сделал слишком грубую ошибку, вообразив, что рассказывает нам о человеке порядочном. Этот человек дряннее отъявленного негодяя» (V, 157–158). Русский либеральный деятель, которому доверился народ и все сторонники реформ, стушевался перед лицом опасности и предал ему доверившихся. Вместо того чтобы оказать давление на императора и крепостников, торжествующих победу, он робко отступился от дела.[1314]

Чернышевский завершает статью знаменательным предупреждением. Имея в виду резкую перемену в своих прежних оказавшихся «пустой мечтой» воззрениях на русского либерального деятеля, он пишет: «Против желания нашего ослабевает в нас с каждым днем надежда на проницательность и энергию людей, которых мы упрашиваем понять важность настоящих обстоятельств и действовать сообразно здравому смыслу, но пусть, по крайней мере, не говорят они, что не слышали благоразумных советов, что не было им объяснено их положение» (V, 172). «С каждым днем» ослабевает надежда и на царя. И не только землевладельцам, но и русскому самодержцу дает Чернышевский последний совет не пропустить «счастливый миг», понять «требование времени» и «кончить тяжбу полюбовной сделкой». Последним абзацем статьи стал евангелический стих: «Старайся примириться с своим противником, пока не дошли вы с ним до суда, а иначе отдаст тебя противник судье, а судья отдаст тебя исполнителю приговоров, и будешь ты ввергнут в темницу и не выйдешь из нее, пока не расплатишься за все до последней мелочи» (V, 173, 174). Эта концовка значительно отличалась от эпиграфа к февральской статье «О новых условиях сельского быта». Там панегирик – здесь последнее предупреждение и суровое напоминание о расплате.

Отправляя статью Е. Ф. Коршу, Чернышевский писал 10 апреля 1858 г.: «Мы предполагаем, Евгений Федорович, что ценсура у Вас в Москве легче нашей петербургской, потому-то я и напорол столько дичи о помещиках в конце статьи; а для этого конца, разумеется, и вся статья написана, – без него она еще глупее, нежели с ним».[1315] За шутливым тоном скрывалось намерение сгладить перед редактором общее впечатление от резкости, обращенной не только на помещиков. Чернышевский явно преуспел в своих действиях, коль скоро статья была пропущена и редактором, и цензором. Редакция «Атенея» ограничилась лишь тем, что сопроводила отдельные места статьи своими примечаниями, защищающими иные, сравнительно с Чернышевским, взгляды на соотношение идейности и художественности литературы.[1316]

В цитированном выше письме к Е. Ф. Коршу от 10 апреля сообщены сроки работы над статьей: наполовину написана еще в начале февраля, дописана в конце марта, 9 апреля прочтена перед отправкой. Возможно, под влиянием правительственного распоряжения от 16 января 1858 г., запрещавшего обсуждать в печати царские рескрипты,[1317] Чернышевский принялся за статью, но оставил ее, ожидая развития событий. В марте проходила цензуру «Записка» Кавелина, история напечатания которой обнаружила нерешительность ее автора. К моменту отсылки своей статьи в Москву Чернышевский уже сделал должные выводы о разнонаправленности стремлений демократов и либералов, а иллюзиям относительно деятельности Александра II почти не оставалось места. В таких существенных подробностях предположительно вырисовывается творческая история статьи, имеющая столь важное биографическое значение. Ею Чернышевским начат процесс размежевания с либералами.

Критика либералов получила сильное продолжение в статьях «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X», «Тюрго». В первой (август 1858 г.) четко сформулирована суть идейных расхождений между демократами и либералами. На материале событий французской истории Чернышевский показал, насколько у них «существенно различны коренные желания, основные побуждения»: «Демократы имеют в виду по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве, с одной стороны – уменьшить силу и богатство высших сословий, с другой – дать более веса и благосостояния низшим сословиям. Каким путем изменить в этом смысле законы и поддержать новое устройство общества, для них почти все равно. Напротив того, либералы никак не согласятся предоставить перевес в обществе низшим сословиям, потому что эти сословия по своей необразованности и материальной скудности равнодушны к интересам, которые выше всего для либеральной партии, именно к праву свободной речи и конституционному устройству». И далее: «Либералы почти всегда враждебны демократам и почти никогда не бывают радикалами. Они хотят политической свободы, но так как политическая свобода почти всегда страждет при сильных переворотах в гражданском обществе, то и самую свободу, высшую цель всех своих стремлений, они желают вводить постепенно, расширять понемногу, без всяких по возможности сотрясений» (V, 216, 217). Либералам свойственно обольщаться несбыточными мечтами, самая резкая черта жизни Тюрго, например, – «именно противоположность между прекрасными его действиями и ложными его понятиями». И уже прямо намекая на Кавелина, Чернышевский пишет: «В числе моих знакомых, – вероятно, также и в числе ваших, читатель, – есть такие странные люди. Нельзя не уважать их за чистоту намерений, за преданность общей пользе, но, воля ваша, нельзя не улыбнуться, слушая их» (V, 305, 317).

Еще весной 1858 г. Кавелин не мог не увидеть перемены в оценках Чернышевским роли либералов в России. Но отношения между ними после апрельских событий продолжали оставаться дружественными. Сказывалась и давность знакомства и взаимное глубокое уважение друг к другу. Оба были «неизменными посетителями» вторников у Н. И. Костомарова, организованных в конце 1858 г. после приезда в Петербург Т. Г. Шевченко.[1318] В письме к родным в Саратов от 11 ноября 1858 г. в числе близких знакомых по Петербургскому университету Чернышевский называет и Кавелина (XIV, 367).

Благожелательному отношению к Кавелину способствовала в известной мере общественная позиция Кавелина, проявленная по поводу столкновения Герцена с Чичериным как автором «Обвинительного акта». В открытом письме к Чичерину от 8 января 1859 г. Кавелин критически отозвался о чичеринской тактике безоговорочной поддержки обещающего реформы правительства.[1319] Чернышевский ясно видел слабость, недостаточность подобной критики. Но в наметившемся расколе либерального лагеря Кавелин примкнул к либерально-демократическому крылу, что не могло не сказаться на популярности Кавелина в демократических кругах.[1320]

В этой связи приобретает особое значение переписка Кавелина с руководителями «Русского вестника». Письмо к Каткову от 20 октября 1858 г. было, по всей вероятности, ответом на неизвестное нам послание, в котором содержались выпады против Чернышевского. Кавелин, еще не понявший коренного различия в направлениях «Современника» и «Русского вестника» (он надеялся примирить их), вступился за Чернышевского: «Его я знаю близко и могу Вас уверить самым положительным образом, что он не заслуживает названия человека без убеждений. С ним можно не соглашаться, да и трудно бывает иной с ним согласиться.[1321] Но по искренности и честности своих убеждений он безупречен и заслуживает глубокое уважение. Это один из лучших людей, пользующийся большим влиянием и имеющий горячих приверженцев».[1322] В ответном письме от 27 октября П. М. Леонтьев, соредактор Каткова, осудил Кавелина за «индифферентизм» в отношениях и призвал к активному «противодействию» Чернышевскому, не признающему «свободу лиц, свободу слова, улучшенное правление», потребовал его изоляции от молодежи, которая под его влиянием лишается «всякого практического взгляда на потребности жизни». «Надобно служить делу, служить людям унизительно даже для самолюбия, если то не совсем малодушно».[1323] Последняя фраза, по-видимому, обидела Кавелина (ответ его неизвестен), и в следующем письме от 28 декабря Леонтьев пытался смягчить формулировки. Однако мысли были те же: «В частной жизни можно и должно быть снисходительну донельзя. В литературе не следует быть снисходительну. Иначе не будет никакой определенности в направлениях».[1324] К этому же времени обнаружились разногласия Кавелина с редакцией «Русского вестника» в оценке деятельности славянофилов (Кавелин против безусловной критики последних), и он порвал с Катковым.

Перечисленные факты влияли на отношения Чернышевского к Кавелину, которого он конечно же отличал от либералов, тяготеющих к реакционно-монархическому крылу. Между тем рост разногласий внутри либерального лагеря, обусловленный быстрым развитием общественной жизни, одновременно сопровождался процессом решительного противостояния демократов и либералов. В этих новых условиях во взаимоотношениях с Кавелиным наступил период все более увеличивающихся расхождений.

Глава пятая. В «Современнике»: «Историческая библиотека»

17. Замысел. Круг сотрудников

Пропаганда исторических знаний всегда составляла существенную заботу передовых мыслителей России. «История, – писал Белинский в 1844 г., – есть наука нашего времени, и потому наука новая. Несмотря на то, она уже успела сделаться господствующею наукою времени, альфою и омегою века. Она дала новое направление искусству, сообщила новый характер политике, вошла в жизнь и нравы частных людей. <…> Это историческое направление есть великое доказательство великого шага вперед, который сделало человечество в последнее время на пути совершенствования: оно свидетельствует, что <…> человечество живет уже не объективно только, но как живая, сознающая себя личность». «Лучшими историками» названы Юм, Робертсон, Гиббон, Гизо, Тьер, Мишле, Барант, Тьерри – английские и французские авторы. Из немецких ученых выделены И. Мюллер, Шиллер, Раумер, Ранке, Лео, Роттек, Шлоссер.[1325] В 1847 г. Белинский поддержал попытку перевести на русский язык одну из глав «Истории XVIII века» Шлоссера.[1326] Распространению исторических трудов придавал серьезнейшее значение Т. Н. Грановский, по словам Чернышевского, «один из сильнейших посредников между наукою и нашим обществом» (III, 352). И. И. Панаев рассказал в воспоминаниях о намерении Грановского издавать «Литературно-исторический сборник», «в котором, кроме исторических исследований, должны были помещаться статьи литературные и политические. <…> Смерть вдруг останавливает его порывы».[1327]

В середине 1850-х годов потребность в переводах исторических и других сочинений западных ученых и писателей высказывалась почти повсеместно. Редактор «Русского вестника» М. Н. Катков объявил об издании «Римской истории» Момсена. «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов» предприняла с 1856 г. Е. Н. Ахматова (издавалось до 1885 г.). Переводы историков, экономистов печатаются «Современником», «Отечественными записками», даже «Библиотекой для чтения», стремившейся быть исключительно литературно-художественным журналом. «Вот уже два года, как чисто литературные интересы стоят на втором плане, – утверждали „Отечественные записки” в 1857 г. – Споры ученые, исторические и политико-экономические, поглотив всеобщее внимание, отодвинули на второй план деятельность чисто литературную».[1328] Беллетристика сохраняет свое значение, и думать, будто она на втором плане, «пока еще преждевременно, – писал тогда же Чернышевский, отстаивая программу „обязательного соглашения”, – но каждый знает, что пять-шесть лет тому назад статьи серьезного содержания не имели и половины той публики, какую имеют ныне», что вполне нашел бы своих подписчиков даже журнал, посвященный определенной области наук, например, «мог бы существовать журнал исторический» (IV, 717). «Молва» поместила в 1857 г. специальную заметку «Несколько слов по поводу переводных книг». «В последнее время в нашей литературе, – говорилось здесь, – стали часто появляться переводы с иностранного. Нельзя этому не порадоваться. Знакомство с лучшими произведениями Западной Европы нам необходимо» – называются «Космос» Гумбольдта в переводе с немецкого Н. Фролова, «Очерк истории римской литературы» Шафра и Гофмана в переводе с немецкого Н. Соколова, «Государи и народы Южной Европы в XVI и XVII ст.» Ранке в переводе с немецкого В. Модестова, «Библиотека римских писателей» в русском переводе А. Клеванова.[1329]

Рецензент «Отечественных записок» П. Басистов в отзыве на переводы А. Клеванова («Сочинения К. К. Саллюстия») и И. Синайского («Сократово учение, по Ксенофонту») предложил организовать особое общество для передачи древней классической литературы на русский язык – «что-нибудь вроде переводного департамента, какой существовал при Академии наук в царствование Екатерины».[1330] Почти одновременно в «Современнике» была опубликована большая статья В. И. Ламанского «О распространении знаний в России», в которой выдвинута мысль об учреждении в Москве «Общества распространения знаний» со своей программой и кассой – «крепкий союз благомыслящих людей всех специальностей». Но, полагал автор статьи, «осуществить это предположение, сказать об этом деле свое последнее, мощное, благодетельное слово может одно правительство, которое всегда покровительствовало всем добрым, истинно полезным предприятиям».[1331] Журналы не поддержали инициативу «Современника». «Мысль эта слишком мало находит сочувствие», – сообщал Чернышевский А. С. Зеленому в июне 1857 г. (XIV, 347). Надежды на помощь правительства также оказались напрасными, и осенью 1857 г. редакция «Современника» собственными силами приступила к реализации плана издания переводной литературы под названием «Историческая библиотека». Конкурирующие «Отечественные записки» в одно время с «Современником» начали хлопоты о разрешении издания «Историки и публицисты Новейшего времени». В течение 1858 г. «Отечественными записками» были выпущены «История царствования Филиппа II, короля испанского» Прескотта и «История английской революции от восшествия на престол Карла I до его кончины» Гизо. В объявлении на 1859 г. указывались имена Грота, Карлейля, Вашингтона, Раумера, Гервинуса, Прескотта, Токвилля, Гизо, Тьерри, Вильмена, Сисмонди.[1332] Однако попытку А. Краевского в споре с «Современником» сохранить за «Отечественными записками» приоритет в идее создания при журнале особой библиотеки переводов[1333] следует признать необоснованной: в рецензии П. Басистова, на которую он ссылался, речь шла о создании общества по переводам только «древних писателей». О тяжбе двух журналов стало известно в широких литературных кругах. «Современник» и «Отечественные записки» теперь «ездят к Щербатову жаловаться друг на друга», – сообщал Писемский Островскому 24 октября 1857 г.[1334]

В официальном письме, направленном Некрасовым и Панаевым к редактору «Русского инвалида» П. С. Лебедеву, указывалось: «17-го сего октября С.-Петербургский ценсурный комитет разрешил издание под названием: „Историческая библиотека (классические сочинения по всеобщей истории в русском переводе)”, которое для подписчиков „Современника” мы намерены выдавать по уменьшенной цене. Подробное объявление об этом издании мы уже сдали для напечатания в „Московских ведомостях» и приготовили для приложения к 11-й книжке „Современника”, – как вдруг, сегодня (29 октября) в „Санкт-Петербургских ведомостях” встретили краткое и неопределенное известие о предприятии подобного же рода. Редакция „Отечественных записок” объявляет, что она также намерена переводить иностранные сочинения и принимать на них подписку вместе с „Отечественными записками”. Чтобы нас не могли заподозрить в подражании редакции „Отечественных записок” в предприятии, которое давно нами задумано и на которое последовало уже разрешение ценсурного комитета две недели тому назад, – мы покорнейше просим Вас, милостивый государь, дать место этим строкам в Вашей газете». Письмо было напечатано в «Русском инвалиде», и там же помещено объявление об издании «Исторической библиотеки». Текст гласил: «План редакции состоит в том, чтобы, во-первых, передать на русском языке по возможности все сочинения знаменитых западноевропейских и американских историков нашего века; во-вторых, в том, чтобы сборник, ею издаваемый, с возможною полнотою обнял интереснейшие для нашего времени части всеобщей истории». В заключение сообщалось, что издание начнется переводом «Истории XVIII века» Шлоссера.[1335] Сохранился также написанный Некрасовым черновик текста об условиях подписки на «Историческую библиотеку».[1336]

Инициатором и основным участником-исполнителем издания был Чернышевский. По его плану А. Н. Пыпин подал 18 октября 1857 г. в С.-Петербургский цензурный комитет прошение следующего содержания: «Представляя при сем объявление о предпринимаемом мною переводе классических сочинений по всеобщей истории всепокорнейше прошу цензурный комитет о дозволении мне приступить к сему изданию с объявлением подписки на четыре тома, для которых часть материалов уже находится в готовности».[1337] К прошению приложена объяснительная записка. Однако составлена она не Пыпиным, а Чернышевским, и речь здесь идет не об одном издателе (Пыпине), а об «издателях». Следовательно, документ составлялся для целей «Современника». Приводим этот никогда не публиковавшийся текст (автограф Чернышевского) полностью как убедительное доказательство непосредственного участия Чернышевского в разработке программы «Исторической библиотеки».[1338]

«Классические сочинения по всеобщей истории в русском переводе.

С 1858 г. предпринимается издание „Классических сочинений по всеобщей истории в русском переводе”.

По общему признанию, одно из главнейших препятствий расширению русского просвещения – чрезвычайная скудость нашей переводной литературы. Особенно бедна у нас переводами именно та отрасль науки, которая должна служить основанием прочного образования и изучение которой наиболее привлекательно, – всеобщая история. По математике, по естественным наукам у нас все-таки переведено несколько хороших сочинений; по всеобщей истории нельзя указать почти ничего, кроме извлечений и компиляций, помещенных в журналах. Гизо и Нибур, Шлоссер и Мишле почти только по именам известны у нас тому, кто не привык читать иностранных книг; Банкрофт и Сисмонди, Макинтош и Дальман мало известны даже и по именам.

Надобно ли говорить после этого, что русское просвещение чрезвычайно нуждается в переводах на наш язык капитальных сочинений по всеобщей истории?

Издатели предпринимаемого ныне перевода этих сочинений имеют надежду, что известие о намерении удовлетворить столь настоятельной потребности будет принято с общим сочувствием. Они считают излишним объяснять пользу, которую принесет русскому просвещению это издание, и выставлять права его на благосклонную со стороны публики. Издатели должны позаботиться только о том, чтобы выбором сочинений и достоинством перевода оправдать добрые ожидания, которые возбуждаются самым известием о начинаемом ими деле.

Что касается выбора сочинений, издатели намерены, во-первых, передать на русском языке по возможности все капитальные сочинения современных западных европейских и американских историков, во-вторых, в возможной полноте дать русской публике описания важнейших частей всеобщей истории.

Из тех современных нам историков, слава которых обязывает каждого образованного человека знать их творения, издатели назовут Банкрофта, Вашингтона Ирвинга, Таллама, Гизо, Грота, Дальмана, Карлейля, Макинтоша, Маколея, Мишле, Нибура, Прескотта, Ранке, Сисмонди, Тьера, Августина Тьерри, Шлоссера.

Шлоссер представил общий очерк всемирной истории; остальные великие историки нашего времени обрабатывали отдельные части науки. Но не все интереснейшие части ее специально рассказаны ими. Если „Лекции” и „Римская история” Нибура вместе с сочинением Грота представляют полный рассказ о судьбах древнего мира, то в новой европейской истории, еще важнейшей для нас, не все главные страны и не все главные периоды описаны в цельных рассказах великих современных историков. Так об отдельных эпохах английской истории написано в наш век несколько превосходных сочинений; но кто хочет прочесть историю Англии в непрерывном рассказе, должен взять историка прошлого века Юма с его продолжателями. Есть также очень важные стороны исторического движения, которые до сих пор изображены только учеными второстепенными. Таковы, например, „История европейского быта” Ваксмута или „История поселян” Боннмера. Подобные сочинения также будут переводиться в предпринимаемом издании. Но этот перевод некоторых великих историков прошлого века и многих сочинений второстепенных современных историков издатели считают только уже вторым своим делом, первою задачею своею поставляя познакомить русскую публику с творениями знаменитейших современных историков.

„Классические сочинения по всеобщей истории в русском переводе” будут выходить в количестве 120 печатных листов (до 2000 страниц в большую осьмушку компактного издания) в год томами, число которых будет определяться объемом переводимых сочинений, в неопределенные сроки.

Издание начнется переводом „Истории цивилизации во Франции и в Европе” Гизо. Это творение, содержа общий очерк развития умственной и гражданской жизни в новой Европе, послужит как бы введением к следующим переводам сочинений, изображающих отдельные моменты исторического движения. Затем в течение первого года начнется перевод „Истории XVIII века” Шлоссера».

Прошение Пыпина, исполняющего, как видим, обязанности издателя только формально, датировано 18 октября 1857 г. Тем же числом помечена резолюция председателя С.-Петербургского цензурного комитета Щербатова: «Согласно правилам разрешить»,[1339] и Некрасов, указывая в письме к редактору «Русского инвалида» дату цензурного разрешения, ошибся всего на один день. Между прочим, в архиве сохранилось и прошение, поданное 7 ноября 1857 г. в цензурный комитет Краевским и Дудышкиным (автограф Краевского) в связи с изданием редакцией «Отечественных записок» «Историков и публицистов новейшего времени».[1340] Приоритет «Современника» в деле создания «Исторической библиотеки» подтверждается документально.

Взгляды Чернышевского на задачи и методы перевода существенно отличались от позиции современных ему переводчиков и должны быть освещены в его биографии с возможною полнотою.

В статье о Грановском, напечатанной в июне 1856 г., Чернышевский писал об «истинной потребности» общества: «В настоящее время ему нужно заботиться о том, чтобы покороче познакомиться с наукою в ее современном положении». Ученому-историку приходится прежде всего быть просветителем, и Грановский – «просветитель своей нации» (III, 350). При этом «существенная польза, какую может принести у нас обществу отдельный подвижник просвещения, посредством своей публичной деятельности, состоит не только в том, что он непосредственно сообщает знание – такой даровитый народ, как наш, легко приобретает знание, лишь бы захотел – но еще более в том, что он пробуждает любознательность, которая у нас еще недостаточно распространена. В этом смысле, лозунгом у нас должны быть слова поэта:

Ты вставай, во мраке спящий брат!»

(III, 351–352).[1341]

Слова у Чернышевского не расходились с делом. Он с жаром взялся за осуществление грандиозной просветительской задачи, поставив цель познакомить русскую публику с важнейшими историческими сочинениями западных ученых. Его собственная подготовленность и начитанность служили верным основанием для выполнения глубоко продуманной и тщательно разработанной программы. Энциклопедические познания Чернышевского удивляли современников, приводили в восхищение, вызывали преклонение. «К концу 50-х годов, – вспоминал Е. Я. Колбасин, знавший Чернышевского по редакционным собраниям в „Современнике”, – Некрасов совершенно разорвал связь со старым литературным лагерем и окружил себя „мальчишками”, как выражался Дружинин. В особенности он полюбил Чернышевского. Помню я зимние петербургские вечера, когда, утомленные дневным трудом, сотрудники сходились в комфортабельном кабинете Некрасова для отдыха и обмена мыслей. Некрасов всегда старался расшевелить Чернышевского и вызвать его на беседу. Действительно, Чернышевский постепенно оживлялся, и вскоре в комнате раздавался только его несколько пискливый голос. По своей крайней застенчивости Чернышевский не мог говорить в большом обществе, но в кругу близких лиц, позабыв свою робость, он говорил плавно и даже увлекательно. Некрасов, как я сказал, очень любил его рассказы и не без причины: в своих речах молодой экономист обнаруживал изумительные сведения и обогащал слушателей знаниями по всевозможным отраслям наук. Прислонясь к камину и играя часовой цепочкой, Николай Гаврилович водил слушателей по самым разнообразным областям знаний: то он подвергал критике различные экономические системы, то строил синтез общественного прогресса, то излагал теорию философии естественной истории, то, чаще всего, он переносился в прошедшие века и рисовал картины минувшей жизни. Он владел самыми обширными сведениями по истории, – это был его любимый предмет, его специальность. Он рисовал сцены по истории французской революции или из эпохи Возрождения, изображал характер древних Афин или двора византийских императоров <…> Помню, как он увлек нас поразительной картиной нравов общества перед падением античной цивилизации <…>»[1342] Тот же Колбасин с восторгом писал Тургеневу в октябре 1856 г. о предпринятом Чернышевским переводе «Истории Англии от восшествия на престол Иакова II» Маколея – «если только „Современник” будет продолжать делать хоть извлечения и переводить отрывки из его „Истории”, то это будет драгоценнейший подарок для русской публики. Пожалуйста, напишите от себя Панаеву, чтоб он старался продолжать это хорошее дело».[1343] Остановившись на Маколее как «одном из первых между современными историками» (III, 633), Чернышевский сообщал Некрасову в письме от 24 сентября 1856 г.: «Начинаются „Рассказы из английской истории” по Маколею (их под моим руководством будет составлять Пыпин, мне очень хотелось составлять самому, но решительно нет времени)» (XIV, 313). В следующем сохранившемся письме от 5 ноября: «…Вероятно, это понравится, – если понравится, будем продолжать» (XIV, 326). Перевод под названием «Рассказы из истории Англии при королях Иакове II и Вильгельме III и королеве Анне» печатался ежемесячно с октября 1856 и весь 1857 г. В собственноручном списке статей Чернышевского им указано начало перевода с следующим пояснением: «мною переведено, остальное все отмечено к переводу и пересмотрено, что делало хлопот немногим меньше перевода» (XVI, 638). Как установлено, к работе были привлечены второстепенные сотрудники «Современника» М. П. Веселовский и В. В. Бутузов, а также В. В. Марков и Уланов.[1344] По архивным данным, это также Михайловский, Депиш, В. А. Обручев.[1345]

Собственно говоря, указанной публикацией делалось своеобразное вступление в «Историческую библиотеку», и по осуществленным здесь принципам перевода читатель мог судить о характере предпринимаемого издания в целом. Помимо сотрудников, участвовавших в работе над «Историей Англии» Маколея, к «Исторической библиотеке» мог быть привлечен В. Ф. Кеневич, автор перевода «Филипп Второй, король испанский» Прескотта.[1346]

В рецензии на издаваемый Н. Фроловым географический сборник «Магазин землеведения и путешествий», опубликованной в начале 1855 г., Чернышевский емко определил «лучшее мерило для оценки достоинств и недостатков разных направлений цивилизации» – «нравы народа, образ его жизни, житейских понятий и привычек» (II, 615–616). Демократ Чернышевский никогда не сходил с этой точки зрения. Ею обусловлена общая система его представлений о ценности исторических иссследований. В статье о Грановском он высказался почти о всех крупнейших авторах, включенных в программу «Исторической библиотеки». Главный недостаток трудов большинства европейских знаменитостей Чернышевский усматривает в отсутствии у них самостоятельного взгляда на историю. Гизо, Тьерри, Маколей «были люди малосведущие, поверхностные компиляторы. Да и Шлоссер не ушел бы от этого строгого, но справедливого приговора» (III, 363). Их воззрение на жизнь человечества неполно, односторонне. В их рассказах преобладает «так называемая политическая история», то есть повествование о войнах и других громких событиях, «между тем как на деле она имеет для жизни рода человеческого только второстепенную роль». Лишь в немногих сочинениях рассматривается «история умственной жизни <…> да и то только в тесном кругу немногочисленных классов, принимающих деятельное участие в развитии наук и литературы». Гораздо менее внимания обращает на себя «история нравов». Наконец, самое главное, «о материальных условиях быта, играющих едва ли не первую роль в жизни, составляющих коренную причину почти всех явлений и в других, высших сферах жизни, едва упоминается, да и то самым слабым и неудовлетворительным образом, так что лучше было бы, если б вовсе не упоминалось. Не говорим уже о том, что в сущности вся история продолжает быть по преимуществу сборником отдельных биографий, а не рассказом о судьбе целого населения, то есть скорее похожа на сборник анекдотов, прикрываемых научною формою, нежели на науку в истинном смысле слова». По мнению Чернышевского, лишь Гизо и Шлоссер стоят, с указанной точки зрения, «выше других историков нашего времени», но и они явно недостаточно уделяют внимание «истории отношений человека к природе», а между тем «в природе источники человеческой жизни и вся жизнь коренным образом определяется отношениями к природе» (III, 357), Под «отношениями человека к природе» понимались поземельные отношения, о которых в подцензурной статье тех лет упоминать не разрешалось. Грановский отнесен к числу «очень немногих историков», с редкой проницательностью предчувствующих подлинную «идею всеобщей истории» (III, 359).

Выбор имен для «Исторической библиотеки», таким образом, довольно строго регламентирован, и если Чернышевский начал с Маколея, а не с Гизо или Шлоссера, то вовсе не потому, что отдавал Маколею предпочтение. Причина заключалась в цензурных условиях: в 1856 г. еще не существовало условий для перевода произведений, в которых так или иначе задевались запретные темы народного быта. Только в следующих 1857–1858 гг., когда правительственная цензура сделала некоторые послабления, появилась возможность обращения к трудам Гизо и Шлоссера.

Первоначально предполагалось переводить Гизо. «С будущего года, – сообщал И. Панаев Боткину 16 октября 1857 г., – при „Совр<еменнике>” будет „Историческая библиотека” <…> и начинается с „Истории европейской цивилизации” Гизо. – Как тебе нравится эта мысль?».[1347] Но вскоре выяснилось, что Гизо включен в ближайшие планы «Отечественными записками». Поэтому «Современник» остановился на Шлоссере: «Программа Шлоссера, другого замечательнейшего историка по обширности взгляда на содержание своей науки, не многим отличается от программы Гизо» (III, 357).

Смысл исторических переводов оценивался Чернышевским не только в аспекте чисто познавательном, но в еще большей степени в аспекте политического воспитания русского общества и нравственного влияния на него: приобщение к строго научному взгляду на историю способствует пробуждению в читателях общественного самосознания. «Мы не хотим, – писал он в 1855 г., – преувеличивать важности исторического способа решать вопросы, как то делают многие. Главным мерилом решения вопросов жизни должны служить настоятельные жизненные потребности современного положения дел. Но в том нет сомнения, что при затруднительных или просто спорных случаях исторические соображения многим людям ломогают утвердиться в уверенности о необходимости и основательности решения, требуемого настоящим» (II, 617). Это объяснение вполне приложимо и к пониманию задач «Исторической библиотеки». Дело вовсе не в прямом применении уроков истории к жизни – уяснение исторических законов «положит конец несбыточным теориям и стремлениям, нарушающим правильный ход общественной жизни», история «явится нам, – сочувственно цитирует Чернышевский Грановского, – не как отрезанное от нас прошедшее, но как цельный организм жизни, в котором прошедшее, настоящее и будущее находятся в постоянном между собою взаимодействии. <…> Надобно, одним словом, чтобы история слилась с биографией самого читателя, превратилась в личное его воспоминание» (III, 361). Цели и задачи «Исторической библиотеки» предельно актуализировались. Они направлялись к животрепещущим проблемам русской общественной жизни, оформляясь в границах целеустремленной демократической программы деятельности Чернышевского.

18. Перевод Шлоссера

«Историческая библиотека» при «Современнике» открылась восьмитомным переводом «Истории восемнадцатого столетия» Шлоссера.[1348] Первый том вышел в марте, второй в конце сентября, третий в конце ноября 1858 г., остальные – в течение следующего года и два последних – в 1860 г. Рассматривать их суммарно, без учета времени их выхода и обстоятельств творческой биографии Чернышевского было бы неправильно. Текст перевода, разумеется, не мог быть изменен, но Чернышевский не случайно намеревался издать дополнительные четыре тома примечаний к переводу, которые прояснили бы его позицию как редактора. Примечания не были написаны, и дело вовсе не в том, что Чернышевский не успел их сделать. Общественная ситуация в течение одного только 1858 г. так быстро и существенно изменялась, что возникала необходимость немедленного, срочного комментирования выпускаемых томов Шлоссера. Ждать окончания всей переводческой работы – значит упустить время. Поэтому Чернышевский, не имея возможности сопровождать комментариями каждый том, старался в своих очередных статьях так или иначе обсудить вопросы, затрагиваемые каждой свежей книжкой перевода. Так вновь выходящие тома включались в контекст определенных размышлений Чернышевского по поводу совершающихся событий общественной жизни России. Вне этого контекста, вне конкретной социально-исторической и биографической сферы не понять значения предпринятой им работы.

Выход первого тома (цензурное разрешение 5 марта 1858 г.) пришелся на время, когда антикрепостнические настроения, подкрепленные верой в инициативные действия императора на пути к реформам, достигли небывалой высоты. Общедемократические задачи, которые формулировались Чернышевским в статьях этого времени, отчетливо обозначены им и в материалах первого тома, особенно в авторском предисловии. Этот том переводился, как видно из сохранившихся частей рукописи, Чернышевским, Пыпиным (до отъезда Пыпина за границу 26 января 1858 г.),[1349] а также, вероятно, Е. А. Беловым, который в середине января приезжал в Петербург и виделся с Чернышевским (см.: XIV, 355). Вероятнее всего, именно их имел в виду Чернышевский, когда объяснял читателям причины несвоевременного выхода томов из печати: «Из лиц, на содействие которых мы рассчитывали, разные обстоятельства помешали некоторым работать вместе с нами: один уехал, другой был завален иною работою» (VII, 455).

В «Предисловии к русскому переводу истории XVIII столетия» Чернышевский рекомендует Шлоссера как ученого, занимающего «первое место между всеми современными нам историками», как «мудреца, у которого <…> вы учитесь понимать события и людей», – «он верит в правду, он любит человека» (I, II).[1350] В последующих тезисах Чернышевский агрументирует и комментирует эту высокую аттестацию. Первое положение: «Сроднившись с ним, вы, может быть, перестанете видеть в истории тот непрерывный, ровный прогресс в каждой смене событий и исторических состояний, который чудился вам прежде» (II). В рукописи первоначально стояло: «непрерывный, ровный и быстрый прогресс»,[1351] но слово «быстрый» Чернышевский вычеркнул – вероятно, как преждевременный эпитет, не согласующийся с общей уверенностью в быстром историческом развитии России после царских рескриптов конца 1857 г. Второе положение: «Вместо героев истинно полезными двигателями истории вы признаете людей простых и честных, темных и скромных, каких, слава богу, всегда и везде будет довольно» (II). Чернышевский заранее просит быть внимательнее к тем страницам, которые обнаруживают демократические симпатии автора. Обещаемые русским правительством реформы должны совершиться прежде всего в интересах крестьянства, составлявшего большинство населения России – эту мысль Чернышевский отстаивал всегда, на нее он обращал внимание всех союзников в борьбе с крепостниками, ее он внушал самому правительству. Третье положение: «Чрезвычайно здравый взгляд на человеческую жизнь – вот чем велик Шлоссер», он «беспристрастен, насколько то возможно человеку; он не принадлежит ни к какой партии», хотя нельзя сказать, «чтобы у него не было своего образа мыслей, очень точного и непреклонного»; из новых историков он «ближе всех» подходит к Тациту (III). «Здравый взгляд», «искание добра и правды» – вот общая платформа для всех честных, непредубежденных людей, объединившихся в одном деле. В конце 1858 г. Чернышевский не стал бы так горячо поддерживать «беспристрастность» историка.

Заслуга Шлоссера также «в простоте речи», которую «мы, – пишет Чернышевский, – не заменили приглаженностью»,[1352] «он груб и небрежен, но эта грубость от силы, эта небрежность – от сознания своих внутренних достоинств» (IV).

Характеристика Шлоссера явно направлена против принижения немецкого историка «Отечественными записками». Так, Н. В. Альбертини в статье «Современное состояние исторической науки в Германии», руководствуясь стремлением дискредитировать имя историка, рекламируемого журналом-конкурентом, напрочь отказал Шлоссеру в способности проникать в мир политических отношений. «Для него единственный критериум – тот, который дается ходячею моралью», «в политической истории XVIII века с такой точки зрения он естественно находит отрицание всякого нравственного начала; для изображения политических деятелей XVIII века он не жалеет самых резких красок. Ни один из них не заслужил от него пощады. Человеческое достоинство каждого заподозрено; деятельность получает двусмысленный характер. Нечего говорить о том, в какой степени это препятствует ясному пониманию дела». Книга Шлоссера «по содержанию своему не становится в уровень с современным состоянием науки». Вывод: «Шлоссера скоро забудут».[1353]

Чернышевский даже не упомянул о мнении «Отечественных записок». Его сильнейшим аргументом был том Шлоссера, по которому читатель мог сам судить о справедливости высказанной «Современником» оценки.

В истории XVIII столетия Шлоссер различал четыре периода. Первый характеризовался возвышением и усилением государств «посредством правительственной системы, которая угнетала народ, между тем как двор и правительство блистали» (10). Затем стали возникать учения о совершенствовании, быстром развитии, просвещении, и «во всех государствах началась борьба с идеями, которые назло полиции, варварским законам и гирархии распространялись более и более и господствовали в высших кругах, между тем как виновники их подвергались преследованиям, и распространение их в народе жестоко наказывалось» (11). В третьем периоде новое учение «везде одерживало победу», «везде обнаружились следы разложения, разделения, внутренней борьбы, везде столкновение противных желаний, прогресса и реакции, пока наконец новое начало во многих государствах одержало верх» (12). К четвертому и последующим периодам Шлоссер отнес эпоху падения «старой системы», эпоху революций, эпоху «тщетных попыток» восстановления старого порядка вещей и приготовления «новых революций» (13–14).

В первом томе излагались события от начала столетия до возвращения Наполеона I с острова Эльбы. Перед читателем вставала картина сплошного роскошного праздника, в котором пребывали государи Европы. На содержание двора уходили все государственные средства в Австрии (41). В Италии два брата Вандолы вели войну в 1704 и 1705 гг., «соблюдая для себя совершеннейший комфорт» (55). В Германии – «сотни дворов, тысячи канцелярий, армии педантов и придворных» (66). Польский король Август все субсидии «проматывал на любовниц, на праздники и всякую роскошь» (101). «Блеском своего царствования и театральной пышностью своего двора» ослепил мир Людовик XIV (201).

Во Франции и Англии владычествовали корыстолюбие, властолюбие, тщеславие, расточительность; «хитрые, нравственно дурные, совершенно бессовестные люди правили тогда делами почти во всех государствах» (232). Во время войны 1706 г. Карл XII Шведский и Август II Польский «самую большую тяжесть взвалили все-таки на бедный саксонский народ» (113). В Испании «всеобщая бедность делала народ равнодушным к лишениям» (30). В ту пору общественные отношения «поддерживались только насильственно, и борьба была неизбежна» (302), «система средневековых учреждений уже не годилась для нового порядка дел» (305). Не могло вечно продолжаться положение, при котором королевские дворы так противопоставили себя народу. Мысль о народе как главной силе, осуществляющей перемены в состоянии государств, образует у Шлоссера (под пером русского переводчика) основную логику исторического повествования. Именно эту мысль Чернышевский делает ведущей в статье «Кавеньяк», печатающейся в январе и марте 1858 г.

Республиканская партия, главою которой был Кавеньяк, потерпела поражение, потому что больше заботилась о форме государственного правления, нежели о народе, «они мечтали, что народ, не получая от формы никаких существенных выгод для себя, станет защищать форму ради самой формы. И форма упала, не поддерживаемая народом» (V, 8). Только в народе Александр II может найти себе настоящую поддержку – таков многократно варьируемый Чернышевским в те годы тезис, определивший направление его публицистической деятельности вплоть до апрельских событий 1858 г.

Второй и третий тома Шлоссера вышли во второй половине того же года и должны рассматриваться в контексте происшедших во взглядах Чернышевского перемен.

Содержание второго тома (цензурное разрешение 21 сентября) правильно будет соотнести со статьей «Русский человек на rendezvous» (май 1858 г.). Как отмечалось в предыдущей главе, в этой статье автор, характеризуя рефлектирующего, склонного к бесконечным сомнениям «лишнего человека», намекнул на шаткость, нерешительность либералов, а также реформистских действий Александра II, готового пойти на сделку с крепостниками. С деятельностью русского царя-реформатора явно перекликается содержащееся во втором томе Шлоссера описание государственной политики Фридриха II Великого, который «заслуживал бы названия единственного великого правителя восьмнадцатого века». Он первый в Пруссии начал отмену крепостного состояния, противопоставив свои действия большинству правителей Европы, «всей силе и всем злоупотреблениям средневековой жизни» (204). Он «шел впереди своего времени <…> заботился о благосостоянии и славе народа <…> ратовал против ненависти старых дворов, которых смешную пышность он осмеивал, против монахов, которых презирал, против феодальной аристократии, которой демократически говорил истину» (192–193). «Очевидно, – замечает Шлоссер, – Фридрих во внутренних делах совершил все, что допускала природа чисто военного государства и что могло совершиться без существенного вреда дворянству, в руках которого находилась поземельная собственность и которое, вообще говоря, он хотел решительно поддержать» (201). Аналогия с Александром II возникала тем определеннее, что Чернышевский еще в февральской статье «О новых условиях сельского быта» провел прямое сравнение русского императора с Фридрихом II. «Фридриху II, – писал здесь Чернышевский, – принадлежит честь многих законодательных мер, венцом которых было окончательное уничтожение феодальных отношений при Фридрихе-Вильгельме III. В русской истории вся эта слава будет сосредоточиваться на одной главе Александра II» (V, 70). Подробное изложение решительной деятельности прусского правителя в пору, когда русский царь проявил столько нерешительности, придавало сравнению иной смысл. Конечно, не все читатели могли прочесть второй том Шлоссера и провести важное для Чернышевского сопоставление имен. И чтобы зафиксировать внимание на фигуре прусского реформатора XVIII в., Чернышевский пишет особую статью под названием «Фридрих Великий», предназначавшуюся во второй номер редактируемого им в 1858 г. «Военного сборника». Сохранившееся в корректуре окончание статьи позволяет с большой степенью вероятности приписать ее Чернышевскому, в то время работавшему над переводом второго тома Шлоссера. О содержании всей статьи позволяет судить отзыв генерала А. П. Карцова, наблюдавшего за направлением «Военного сборника». «Я нахожу статью эту, – писал Карцов на полях корректуры, – совершенно несообразною с духом, который должен иметь „Военный сборник”. Нет почти ничего, относящегося к военному делу. Критический разбор, весьма едкий, характеров нескольких прусских владетелей, более ничего. С какою целию и под каким предлогом может быть помещена эта статья в журнале, совершенно военном, не понимаю, и еще в таком журнале, который, как это всем известно в Петербурге, пользуется особенным вниманием Государя Императора. Я со своей стороны не могу одобрить помещения этой статьи в „Военном сборнике” и уверен, что и граф Баранов, под ведением коего издается „Военный сборник”, если бы он был здесь, не согласился бы на ее помещение. И какую пользу принесет эта статья офицерам нашей армии, право не знаю».[1354]

Генералом отмечен «весьма едкий» разбор характеров нескольких «прусских владетелей» – вероятно, речь в статье шла о нерешительности предшественников Фридриха II в деле уничтожения крепостного права. А. П. Карцов, настроенный либерально (см. следующую главу), возможно, понял, насколько невыгодной вычерчивается позиция Александра II на фоне крупной, смелой деятельности Фридриха Великого. И упоминание об особе «государя императора», который внимательно читает «Военный сборник», возникло не случайно. Статья не была напечатана. Она свидетельствовала о намерении ее автора публично подчеркнуть критическое отношение к деятельности не оправдывавшего надежд Александра II.

Третий том Шлоссера выдан читателям в конце года (цензурное разрешение 27 ноября). Его тема, перешедшая в следующий том (он разрешен 19 марта 1859 г.), – последние периоды истории XVIII столетия, характеризующиеся остротой столкновений «реакции и прогресса». Своеобразным комментарием к этим томам явились предшествовавшие им статьи Чернышевского «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X» («Современник», 1858, № 8) и «Тюрго» (№ 9). Отчетливее и последовательнее, чем Шлоссер, проводит Чернышевский в первой статье разграничение либералов и демократов, существенное для оценки современного состояния русского освободительного движения. В этой связи в статье «Тюрго» Чернышевский ставит важный вопрос: возможны ли в рамках монархического государства демократические реформы? От ответа зависела расстановка политических сил в стране и тактика каждой из оформляющихся партий. Либералы положительно отвечали на поставленный вопрос. Так, С. Муравьев, автор книги о Тюрго, послужившей поводом для статьи Чернышевского, нисколько не сомневался в результативности реформистских мероприятий французского министра-преобразователя. Падение Тюрго объяснялось исключительно следствием придворных интриг.[1355] Насколько устойчивой в либеральной идеологии была подобная точка зрения, показывает суждение одного из либералов 1880-х годов, утверждавшего, что реформы Тюрго «доказали на практике возможность улучшений, хотя бы и не связанных с отменою сущности старого порядка», они явились попыткой избегнуть революции, «попыткой совершить переход под предводительством короля».[1356]

Чернышевский развивал иную мысль: Тюрго при всем желании не мог совершить и десятой части задуманных им радикальных мер, а ведь «он хотел: отменить феодальные права; уничтожить привилегии дворянства; пересоздать систему налогов и пошлин; ввести свободу совести; переделать гражданские и уголовные законы; уничтожить большую часть монастырей; ввести свободу тиснения; преобразовать всю систему народного просвещения. В довершение всего, – читаем в рукописи статьи Чернышевского, – хотел ввести во Франции нечто очень похожее на конституцию». Все это оказалось «смешными грезами». Стоило ему провести всего два «очень неважных» пункта своей «великолепной программы», его попросили удалиться. Надежды служили «только к забавному разочарованию». Не меняя «характера тогдашней правительственной системы» (абсолютистского государства Людовика XVI), невозможно было организовать «какие-нибудь существенные улучшения» (V, 313, 317).

В третьем томе Шлоссера деятельность Тюрго рассматривается под тем же углом зрения: можно ли «предупредить расстройство государственной машины <…> введением благоразумных улучшений в старом порядке вещей». Русский переводчик намеренно заострял мысль на том, что преобразования, задуманные Тюрго, могли быть осуществлены «только революциею», «министерство Тюрго в своих ожиданиях обнаруживало слишком сангвинико-философский дух: оно надеялось, вопреки опыту и истории, единственно своими предписаниями разом переменить социальное переустройство, образовавшееся в течение времени и скрепленное прочными связями. Радикальные преобразования как в природе, так и в человеческом обществе, – писал Шлоссер, – возможны не прежде как по уничтожении всего существующего огнем, мечом и разрушением». Тюрго и его помощник Мальзерб потерпели неудачи «при первом опыте своих улучшений. Они не нашли в слабом короле никакой опоры против парламентов, он пожертвовал обоими министрами, хотя лично их любил и одобрял их предложения» (363–366). Текст Шлоссера поддержан и существенно дополнен в статье Чернышевского о Тюрго мыслями о разнонаправленности действий демократов и либералов. Постоянное нацеливание читателей на аналогии с современной русской историей придавало суждениям Чернышевского актуальность и выразительность. Размежевание с либералами, развенчание их иллюзий относительно возможности проведения демократических реформ в рамках абсолютистского государства, нейтрализация влияния либералов на общество – такова теперь задача, четко реализуемая Чернышевским в статьях второй половины 1858 г.

Остальные тома Шлоссера выходили в 1859–1860 гг., и комментарии к ним через статьи Чернышевского будут рассмотрены в соответствующих главах нашего труда.

Глава шестая. «Военный сборник»

19. В должности редактора

Эпоха общественного развития, связанного с процессом консолидации антикрепостнических сил, нашла отражение еще в одном важном эпизоде биографии Чернышевского – участии в редактировании «Военного сборника». Исследователями изучен довольно значительный комплекс источников, относящихся к изданию «Военного сборника».[1357] Однако этот материал рассматривается обычно вне эволюции взглядов Чернышевского. Биографическое исследование позволяет существенно прокорректировать и дополнить сведения об участии Чернышевского в редактировании специального военного журнала. Мысль об издании особого журнала для армии возникла еще в 1856 г. и принадлежала представителям высших военных кругов, в частности Д. А. Милютину, тогдашнему профессору военной академии и будущему военному министру (с 1861 г.). Спустя год обер-квартирмейстер Отдельного гвардейского корпуса генерал-майор А. П. Карцов писал ему из Петербурга, что вопрос о «Военном сборнике» «опять здесь поднимается <…> Вы, кажется, составляли программу для Катенина. Нет ли у Вас черновой и не можете ли Вы снабдить меня ею. Много бы обязали этим».[1358] Известен рапорт, подписанный командиром Отдельного гвардейского корпуса генерал-адъютантом Н. Ф. Плаутиным и его начальником штаба генерал-адъютантом, графом Э. Т. Барановым, датированный 1 ноября 1857 г., с представлением «Проекта об издании военного сборника».[1359] Текст «Проекта» важен, так как здесь формулировались цели издания и определялось его содержание до вступления в редакцию Чернышевского.

Перед «Военным сборником» ставилась прежде всего задача сообщения общих и специальных знаний офицерам. Служа в кавалерии или пехоте, офицер, «когда он достигнет чинов высших, – говорилось в „Проекте”, – то уже до такой степени отвыкнет от чтения военных книг, что при всем своем желании не в силах им заняться». За низкую цену сборник должен доставлять им «полезное и занимательное чтение». Особо подчеркивалось, что по своему назначению «Военный сборник» «не должен иметь характера журнала специально военного, он должен быть изданием военно-литературным». В четырех отделах предполагалось помещать официальные постановления и распоряжения, статьи по военным наукам, литературные материалы (рассказы из военного быта, записки и мемуары военных людей, путешествия и биографии), библиографические известия. Объем каждой книжки – от 15 до 20 печатных листов ежемесячно.[1360]

Программа достаточно широкая, основанная на критическом отношении к существующему уровню образования армейского офицера. Однако, судя по формулировкам «Проекта», далее фиксации факта критика не должна была распространяться. Это обстоятельство предусмотрено специальным разделом о наблюдении за журналом. Авторы «Проекта» предлагали издавать журнал при Гвардейском генеральном штабе, но не исключалась возможность его прикрепления и к военному министерству, что, конечно, значительно ограничивало бы возможности редактора. Последовательность предварительного просмотра статей устанавливалась следующая: редакторы – гражданский цензор – военный цензор. Не исключался и другой вариант: редакторы – военный цензор. Наконец обдумывалось еще более жесткое решение: «Но как редакция по незнанию всех политических видов правительства может иногда сделать шаг ненамеренно неосторожный, то удобнее всего было бы и для правительства и для успешного хода издания подчинить „Военный сборник” цензуре, имеющейся при III отделении».[1361] Редакцию полагали создать из трех человек: главного редактора и двух младших. «Проект» подписан генерал-адъютантом Н. Ф. Плаутиным.

19 декабря 1857 г. военный министр Н. О. Сухозанет передал этот документ на рассмотрение специально созданного комитета, в который вошли генерал-лейтенанты барон Медем, Яковлев и Вольф, тайный советник Брискорн. Комитет изучил и еще одно «предположение, доставленное от неизвестного лица».[1362] Состав редакции в ту пору еще не был определен, и комитет отказался дать окончательное решение по всем пунктам: многое зависит от «дарований, знания дела, добросовестности и трудолюбия редакторов, о чем комитет судить не может». Было предложено поручить издание гвардейскому начальству и назначить двойную цензуру. «Комитет, – говорилось в записке, – не находит никаких уважительных поводов изъять новый сборник от военной цензуры и полагал бы подобное изъятие весьма вредным как для самого сборника, так и потому, что оно подало бы повод к таким же домогательствам и со стороны других периодических изданий. По новым Высочайшим указаниям, данным военной цензуре, она ныне весьма мало стесняет писателей, а для отклонения всяких замедлений можно бы допустить только, чтобы журнал не подвергался уже затем цензуре гражданской».[1363] Идея цензурования сборника III отделением больше ни разу не возникала.

Во втором «предположении», составители которого не названы, главное внимание было сосредоточено на вопросе о цензуре, и здесь высказана мысль о целесообразности прикрепления издания только к гражданскому цензору. Как видим, комитет отклонил подобное решение как «весьма вредное». Но противники военной цензуры не сложили оружия и продолжали действовать, пытаясь оказать влияние прежде всего на Плаутина, подписавшего «Проект». В успешности их действий убеждает рапорт Плаутина военному министру от 26 декабря 1857 г. за № 2895. Вопреки своим прежним утверждениям и выводам комитета он писал на этот раз, что «военный цензор будет только излишним стеснением». «Если и допустить, – говорилось в рапорте, – что в сборнике появится статья о строе и вооружении войск и т. п., противная убеждениям гг. членов военно-цензурного комитета, то это еще не принесет никому вреда, ибо никак нельзя сказать, что мнения гг. членов комитета непогрешительны во всех случаях. Ошибки и фальшивые взгляды на предмет науки должны быть опровергаемы критикой, а не цензурными запрещениями, ибо только от столкновения и борьбы мнений можно ожидать раскрытия истины в науке, только этим путем и может быть уничтожено зловредное влияние рутины. Нельзя у нас допустить свободы рассуждений в вопросах политических и гражданских, но в вопросах наук военных необходимо дать мнениям каждого полную свободу, какая предоставлена другим наукам: математике, химии и пр.».[1364] Столь резкий поворот в противоположную сторону свидетельствует, что сам Плаутин особенно и не вникал в дела об издании «Военного сборника», с одинаковой легкостью подписывая бумаги разных советчиков.

В цитируемом рапорте названы и предполагаемые ответственные за издание лица. Наблюдение за общим ходом издания и за надлежащим направлением поручалось графу Баранову, «редакцию журнала поручить по наукам военным подполковнику генерального штаба Аничкову и капитану гвардейского генерального штаба Обручеву (не освобождая их от занимаемых ими должностей), редакцию по части литературной и заведывание художественной частию журнала я полагаю возложить на титулярного советника Чернышевского».[1365]

Таким образом, имя Чернышевского в связи с «Военным сборником» впервые появилось в официальном документе 26 декабря 1857 г. Разумеется, его согласием высокопоставленные деятели будущего журнала уже заручились, и нет ничего невозможного в предположении, что его советами пользовались в борьбе за передовое издание.

Как явствует из архивных документов, посредником между Чернышевским и издателями «Военного сборника» был А. П. Карцов: им составлен заключительный документ под названием «Главные основания для издания „Военного сборника”, Высочайше утвержденные», им написаны черновые письма (беловики подписаны Барановым) к редакторам в начале января 1858 г. Кто свел Карцова с Чернышевским, трудно установить. Возможно, это были В. М. Аничков или Н. Н. Обручев, как о том предположительно сообщал в воспоминаниях Н. Д. Новицкий.[1366] Познакомить их мог и Кавелин, знавший высшее офицерство по службе в штабе военно-учебных заведений. Сам Чернышевский сообщал отцу в письме от 7 января 1858 г.: «Граф Баранов вздумал издавать для распространения образованности между офицерами русской армии „Военный сборник”. Заняться устройством этого дела он поручил генерал-квартирмейстеру Гвардейского генерального штаба Карцову. С Карцовым я был несколько знаком, и он предложил мне быть редактором этого издания. Я согласился» (XIV, 352).

В «Главных основаниях для издания „Военного сборника”, Высочайше утвержденных» Чернышевский назван «общим редактором», Аничков и Обручев – военными редакторами. Окончательно утверждалось: «Статьи по предварительному рассмотрению и переработке их редакторами должны поступать на одобрение цензуры гражданской. От военной же цензуры они освобождаются».[1367]

Итак, не военный цензор, а представитель гражданской цензуры, контролирующий содержание журнала, – существенное завоевание, важная победа в деле издания «Военного сборника». О значении факта В. М. Аничков писал Л. Н. Толстому в феврале 1858 г.: «Журнал освобожден от военной цензуры и подчинен только обыкновенной гражданской. Это очень важно, значит теперь мы подводим статьи о взятках полковых командиров под один уровень со статьями о взятках становых. Граф Баранов будет щитом нашим против придирок петербургской цензуры». Убеждая Толстого сотрудничать в «Военном сборнике» (приглашение не имело успеха), Аничков уверял, что «направление журнала будет честное».[1368] Впрочем, вместо Аничкова редактором «Военного сборника» стал вскоре X.Г. Окерблом.[1369]

Официальное предложение Чернышевскому последовало в письме графа Баранова от 9 января 1858 г. Черновой текст предварительно составлен был Карцовым, и мы публикуем письмо по этому единственно сохранившемуся источнику.[1370]

«Милостивый государь Николай Гаврилович.

Государь Император утвердил предположение об издании „Военного сборника” по программе при сем прилагаемой, соизволил вместе с тем и на назначение Вас общим редактором сего журнала, с тем, чтобы по наукам военным редакторами были подполковник Аничков и капитан Обручев. Вместе с редакциею я прошу принять Вас заведование и всею хозяйственною частью журнала. В пособие для издания его величество соизволил пожаловать в распоряжение редакции ежегодно на 12 000 рублей серебром. Главное наблюдение за направлением журнала возложено на меня, а посему я прошу Вас все статьи, которые будут предназначены Вами к напечатанию, доставлять ко мне для предварительного прочтения. С требованиями ассигнованных в пособие журналу денег, а равно и по всем предметам, по коим встретится Вами надобность в моем содействии, Вы можете обращаться к обер-квартирмейстеру Отдельного гвардейского корпуса свиты Его Величества генерал-майору Карцову.

Прошу Вас принять уверение в совершенном моем почтении и преданности.

Генерал-адъютант граф Баранов».

В тот же день, когда составлялось письмо Чернышевскому, Э. Т. Баранов получил официальное уведомление военного министра о высказанном императором пожелании, дополняющем утвержденную программу относительно отдела «Смесь»: «Его Величеству благоугодно, чтобы помещались статьи, относящиеся до войск или вообще до военного дела, отнюдь не допуская других каких-либо посторонних предметов».[1371]

В течение января редакция получила часть назначенной субсидии, объявила подписку на «Военный сборник». Тогда же был решен вопрос о цензоре: попечителю С.-Петербургского учебного округа Г. А. Щербатову отослано за подписью Баранова письмо с просьбой поручить цензурование журнала В. Н. Бекетову.[1372] Разумеется, кандидатура выбрана самим Чернышевским, работавшим с Бекетовым в «Современнике» и выделявшим его из числа других чиновников этого ведомства (см.: XIV, 405, 421, 423). Просьба была удовлетворена,[1373] и Чернышевский приступил к подготовке первых книжек журнала.

В письме от 11 февраля 1858 г. Панаев сообщал Боткину: «Чернышевский, который тебе кланяется, утвержден по высоч<айшему> повелению редактором „Военного сборника” – и граф Баранов принял его под свое покровительство. Чернышевский будет получать 2400 руб. в год – и останется по-прежнему кроме того в „Современнике”. – Имя Черн<ышевского> возбуждает в публике большое уважение, что видно между прочим и из писем к нам».[1374] Свое суждение Панаев выразил и печатно. Извещая читателей о «Военном сборнике» как «самой важной литературной новости» года, Панаев в своих «Заметках Нового поэта» остановился на характеристике Чернышевского-редактора: это «писатель, пользующийся в настоящее время уже большой известностью и близко знакомый читателям нашего журнала».[1375] Приглашение в «Военный сборник» «общим редактором» само по себе было свидетельством авторитетности Чернышевского в литературных кругах и одновременно еще больше способствовало росту его популярности литературного и общественного деятеля.

К новой должности Чернышевский отнесся со всею серьезностью и основательностью опытного журналиста. Существовало, вероятно, несколько причин, объясняющих его согласие на редактирование военного журнала. Можно предположить, что это было связано с переговорами Толстого с Некрасовым и Панаевым об аренде «Современника» и переводе журнала в Москву (подробнее об этом говорилось в третьей главе книги) – Чернышевский заранее обеспечивал себя работой в Петербурге. Но план Толстого не состоялся, и Чернышевский стал сотрудничать в обоих журналах одновременно. Немаловажным обстоятельством могло также стать желание укрепить свое материальное положение. «…Если это поддержится, мое положение упрочится <…>, – писал Чернышевский отцу 14 января 1858 г. – Условия могут быть для меня выгодны, если справедливы расчеты, сделанные военным министерством, относительно числа подписчиков. Если, как оно полагает, подписчиков будет около 2000 на первый год, на мою долю придется до 3000 р. сер.» (XIV, 353). Тираж «Военного сборника» в 1858 г. достиг более 5000 экземпляров.

Демократизация сознания русского офицерства – так можно было бы сформулировать задачу, поставленную Чернышевским – редактором военного журнала. С помощью этого печатного органа он надеялся укрепить антикрепостнические силы в армии, всегда составлявшей в государствах одну из главных опор власти. «Редакция, – сообщалось в объявлении об издании „Военного сборника”, подписанном В. Аничковым, Н. Обручевым и Н. Чернышевским (писалось, вероятнее всего, Чернышевским), – употребит все усилия, чтобы наполнять журнал по преимуществу такими статьями, которые имели бы живое значение для нашего военного быта и возбуждали бы в читателях деятельность мысли».[1376]

По свидетельству современника, новый журнал был встречен «с крайним радушием» – «не только военною, но и всею публикою вообще».[1377] Обозреватель столичной газеты писал: «На днях получили мы первую книжку „Военного сборника”. Военная арматура на обертке немножко испугала нас <…> Прежде всего бросилось нам в глаза оглавление <…> Да ведь это вопросы животрепещущие, подумали мы, они интересуют всех и каждого; стало быть, „Военный сборник” хочет говорить со всеми <…>» И автор спешил познакомить публику «с изданием, вполне, кажется, понявшим потребности времени и решившимся служить военному делу благородно и честно».[1378] О статьях, проникнутых «искренностью и правдивостью», «уважением к личности человека», писал журнал Краевского.[1379] «Иллюстрация» назвала «Военный сборник» «превосходным изданием»: здесь «на военное звание смотрят с истинной точки зрения».[1380]

В многочисленных статьях журнала исследовались причины поражения России в Крымскую войну, рассматривались вопросы материального и нравственного быта офицеров и солдат, изучались недостатки военного дела. С первых же книжек журнал взял сильную критическую ноту, и редакция старалась поддерживать ее, несмотря на цензурные и иные препятствия, сразу вставшие перед ним.

Неофициальная часть первого же номера, вышедшего, как и намечалось, в мае 1858 г., открывалась статьей «Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну». Статья подписана криптонимом «…ъ», в оглавлении – «*** А». Ее автор, как удалось установить нам по найденной в архиве рукописи, – А. П. Карцов. «Огорченные последним неуспехом, – писал он здесь, – мы не дали себе труда вникнуть в истинные причины неудачи». Дело вовсе не в недостатке храбрости – «солдат и офицер русский сделали все, что было в силах человеческих», а в «дурном вооружении», в несоответствии уставов «современным требованиям военного искусства», в «злоупотреблениях администрации».[1381] Однако наиболее важный недостаток виделся автору в «фальшивом понимании настоящего долга службы, в происходивших оттого фальшивых служебных требованиях и равнодушии к образованию».[1382] Александр II, читавший рукопись до ее опубликования, отметил это место особой заметкой: «Совершенно справедливо!», а сверху написал: «Очень хорошая статья».[1383] Свои рассуждения Карцов заканчивал уверенностью, что «новые благодетельные учреждения правительства искоренят остатки этих плевел, которые заглушали столько добрых начал в нашей армии».[1384]

Император читал статью Карцова в конце марта 1858 г. О его резолюции Чернышевский, несомненно, знал тогда же. Именно в это время он печатал в «Современнике» статью «О новых условиях сельского быта», в которой содержалась надежда на продолжение реформистских действий монарха. В известной мере эта надежда подкреплялась и резолюцией царя на рукописи статьи Карцова, допускавшего смелые критические суждения. Слова автора «Военного сборника» о «новых благодетельных учреждениях правительства» вовсе не были прикрытием для проведения критических замечаний. Они выражали действительную веру, охватившую прогрессивную часть общества в целом. Подобные слова встречаются и в статье Н. Обручева «О вооруженной силе и ее устройстве»: «Никогда еще правительство наше с такою любовью не стремилось навстречу всем потребностям народа и так верно не угадывало путей к их достижению, как в настоящее время». «Основание могущества государства лежит в народе», – утверждал Обручев. Он требовал запретить в армии «употребление насилия», предлагал уменьшить сроки воинской повинности, сократить численность армии и «содержать в мирное время только самое необходимое число войск действующих, требующих постоянных расходов».[1385]

Против «непрерываемой взятки», «солдатокрадства», «военного крючкотворства» выступил автор статьи «Голос из армии». «Горячее наше сочувствие должно быть обращено к этому сильному, простому человеку, идущему безропотно против многих невзгод и лишений», – писал автор о солдате, «нашем брате», который чаще всего оказывался крепостным крестьянином.[1386] С особой силой прозвучали слова автора «Заметок командира стрелковой роты»: «В каждом из начальников солдат продолжает видеть своих прежних властей – крепостной: барина, бурмистра, управляющего из русских или немцев, смотря по тому, какой наш начальник; казенным видятся становые, окружные и исправники, грабившие и притеснявшие их. Нужно всеми мерами доказывать им, что мы офицеры, которыми и они могут быть, а не господа, чем, по их мнению, они никогда быть не могут».[1387] Подобной концентрирующей силы антикрепостнические суждения не найти в ту пору ни в одном из периодических изданий. В данном случае личное внимание Александра II к «Военному сборнику», его детищу, сдерживали цензорский карандаш, и Чернышевский-редактор в полной мере воспользовался предоставленной редкой возможностью усилить критический пафос журнала.

Демократическими настроениями пронизаны также статьи, посвященные проблеме обучения солдат грамоте. «Через солдат грамотность могла бы распространиться и в массе народа»,[1388] при этом «грамотность не должна быть удовлетворением пустой формальности: она должна служить средством наивозможно большего умственного и нравственного развития солдата».[1389] В первой книжке журнала редакция поместила один из «солдатских» рассказов А. Погосского «Отставное счастье» с следующим примечанием, написанным Чернышевским (ведь оба его помощника по редакции ведали чисто военными статьями): «Число грамотных людей между нашими солдатами с каждым днем увеличивается, и с каждым днем распространяется между офицерами убеждение в необходимости обучения солдат грамоте. Но, подобно автору „Заметок командира стрелковой роты”, все офицеры, с благородным усердием занявшиеся умственным развитием своих солдат, находят тяжелое затруднение для успехов этого дела в недостатке книг, которые солдаты могли бы читать с пользою и с удовольствием для себя. Чтобы пособить по мере сил своих общему делу, г. Погосский, уже напечатавший несколько замечательных книжек для солдат, предпринимает теперь издание целого ряда брошюр под заглавием „Солдатская беседа”. Мы помещаем здесь один из его новых рассказов, чтобы ознакомить читателей „Военного сборника” с характером статей, которыми г. Погосский надеется заинтересовать солдат и возбудить в них охоту к чтению. Главная мысль автора: спуститься в самую обыденную жизнь солдата, затронуть его чувствительную струну и тогда уже постепенно поднимать его. Ред.».[1390]

Критический накал статей «Военного сборника» сразу же встретил оппонентов, пытавшихся в своих обращениях в журнал сгладить впечатление от сообщаемых в журнале фактов. Наибольшие возражения вызвала статья Н. Н. Обручева «Изнанка Крымской войны», напечатанная во 2 и 4 номерах журнала. Редакция поместила возражения одного из служивших в Южной армии, стремившегося затушевать, прикрасить обнародованные Обручевым данные.[1391] Другой автор, генерал-майор Затлер, приславший в журнал статью «Изнанка налицо», причислил публикацию Обручева к разряду статей, которые слепо «следовали общему направлению литературы», то есть обличительному направлению.[1392]

Уже с 5 номера критического материала печатается меньше и меньше. Главным препятствием оставалась цензура, хотя и гражданская, пропустившая многое из того, что военная запретила бы непременно, но все же цензура, пекущаяся о неприкосновенности власти. Характерным примером вмешательства Бекетова может служить фрагмент из статьи «Заметки командира стрелковой роты», которую, судя по сохранившейся цензорской корректуре, готовил к печати Чернышевский. Ротные командиры и нижние чины «составляли, – писал автор, – два совершенно отдельных, строго замкнутых кружка, между которыми, кажется, ничего нет общего, кроме того, что оба не по влечению, не по расчету, а как-то случайно столкнулись вместе и без всякого взаимного участия идут вперед, не видя никакой цели. И может ли быть иначе? Многие ли служат в военной службе по призванию? Воля родителей, основанная по большей части на материальных выгодах воспитания в военно-учебных заведениях, ограниченность требований для поступления на службу, красота военной формы и по преданию сохранившееся к ней уважение (выделено цензором и сопровождено его пометкой: „слишком сильно”. – А. Д.) – вот побудительные причины вступления дворян в военную службу. Что же касается до нижних чинов, то они считают ее величайшим несчастием, почти преждевременною смертью (цензор: „тоже”. – А. Д.) или же, по крайней мере, вечным разрывом с семьей, родиной, обычаем. Рекрута провожают на службу, как покойника на погост, и не без основания, – редко кто возвращался домой после нашего продолжительного срока службы». Вся эта часть текста отмечена цензорскими знаками ω. «Казалось бы, – писал Бекетов, – все заключающееся между двумя ω следовало бы переделать, много смягчив это».[1393] Чернышевский не стал исправлять и вычеркнул весь фрагмент.

В других случаях изменения или сокращения производили Баранов или Карцов. Так, из статьи Л. К. «Солдат и офицер»[1394] Баранов потребовал исключить строки, подобные тем, какие были напечатаны раньше в «Заметках командира стрелковой роты». Если прежде рассуждение о том, что в своих командирах солдат «продолжает видеть своих прежних властей» не вызывало запрета, то теперь та же мысль встретила решительное возражение. «Поступая на службу преимущественно из сословия, находящегося под известным влиянием помещичьей или земской власти, – писал автор статьи, – рекрут вносит на службу свои сословные понятия и вполне применяет их к офицеру». Далее говорится о грубом обращении офицера с солдатом. Баранов самолично вычеркнул все это место. «Теперь, – объяснял он, – и без того уже низший класс народа сильно возбужден против высшего. К чему еще и нам вспомоществовать этому возбуждению. Тем более, что автор и сам говорит, что офицер, из нижних чинов произведенный, не лучше обходится с солдатами, а я скажу, даже гораздо хуже».[1395]

Карцовым не допущена к печати статья Чернышевского «Фридрих Великий», о чем говорилось в предыдущей главе книги.

Положение явно ужесточилось, отражая общую перемену в правительственной политике, волна майских цензурных репрессий 1858 г. докатилась и до «Военного сборника». Период надежд на правительственную инициативу для Чернышевского закончился. К концу года он принял решение оставить «Военный сборник».

20. Уход из журнала

Близкий к военным кругам авторитетный современник Чернышевского Н. Д. Новицкий вспоминал: «Не прошло и нескольких месяцев с появления юного журнала <…> как на него, словно град, посыпались уже всяческие, хотя, правда, непечатные инсинуации. Укоряли юный журнал – ни более ни менее – как в предумышленном расшатывании дисциплины (это по поводу статейки, указывавшей на крайние злоупотребления в войсковом хозяйстве, пользовавшиеся тогда всеобщей известностью); в унижении высокопоставленных лиц и учреждений (а это по поводу другой статейки, рассказывавшей про хищения во время Крымской войны чинов интендантского ведомства, над которыми, кстати, тогда производилось следствие) и т. д. и т. д.; причем гг. инсинуаторы, не особенно стеснявшиеся в набрасывании тени неблагонадежности даже на таких лиц, как военные редакторы, за которых и было кому да которые отчасти и сами могли постоять за себя, тем с большею, разумеется, развязностью очерняли третьего „штатского”, к высшим сферам доступа не имевшего, и который, по заявлению их, именно и был-то корнем всего зла». Мемуарист убежден, что действительными мотивами в этой «инсинуационной игре» послужили «не что иное, как мелкие себялюбивые и корыстные расчеты некоторых лиц, стоявших в тени и желавших выскочить, остававшихся в стороне, на малом содержании и потому алкавших завладеть видным местом военных редакторов „Сборника”, по-тогдашнему весьма даже не дурно оплачиваемых».[1396]

Эти воспоминания написаны представителем передовой части офицеров, воспитывавшихся на идеях «Современника». Приведем свидетельство, принадлежащее противоположному лагерю. Оно тем более любопытно, что оставлено генералом П. К. Меньковым, сменившим Чернышевского на посту главного редактора «Военного сборника» – его имел в виду Новицкий, когда писал о корыстных завистниках. Журнал «в продолжение своего восьмимесячного существования, – писал Меньков, – издавался при штабе Отдельного гвардейского корпуса под редакциею между прочим и г-на Чернышевского. Последний, слишком известный в литературном мире шестидесятых годов, орудовал всем изданием и дал журналу столь дикое направление, что самые отчаянные либералы пришли в ужас! Журнал неразумно перешел известные пределы свободы слова; неразумно и бесполезно заговорил брань на всевозможные виды; бранил все, кричал, что „все глупо и нелепо, учитесь у нас, мы наставим вас и поведем по пути прогресса!..” Взволновалась цензура противу неподчиненного ей журнала; взволновались и власти, подкапываемые громкими и открытыми нападками, восхищались прапорщики-прогрессисты!..»[1397] И действительно: не столько личные интриги против Чернышевского и его товарищей, сколько именно направление издания явилось важнейшей причиной смены редакции.

Меньковым точно обозначена последовательность событий. Открытый поход против журнала начал военный цензор – полковник Л. Л. Штюрмер, представивший доклад о вредном направлении всей литературы вообще и «Военного сборника» в особенности. Плаутин поручил редакции составить для представления царю ответ «на сделанную нам несправедливость и неправильный донос». Однако написанные Чернышевским в резком тоне «Замечания» вызвали неудовольствие. Плаутин потребовал, чтобы «ответ нами написан был с достоинством и без всяких оскорбительных выражений, иначе прения могут кончиться площадными ругательствами, как и бывает иногда между гг. журналистами» (V, 939).[1398] Чернышевский смягчил тон, и «Замечания» были отпечатаны в нескольких экземплярах.

Пока редакция сочиняла ответ, по департаменту Генерального штаба был срочно составлен доклад о «Военном сборнике», в котором причина появления «вредных для армии» статей объяснялась отсутствием военной цензуры. Военный министр представил доклад Александру II и тот наложил резолюцию: «После сегодняшних объяснений мне ничего не остается прибавить, т. е. „Сборник” непременно должен подлежать просмотру военного цензора».[1399] 28 ноября 1858 г. министр народного просвещения Ковалевский направил военному министру Сухозанету отношение за № 2327, в котором читаем: «Издаваемый при гвардейском Генеральном штабе под редакцией подполковника Аничкова, капитана гвардейского Генерального штаба Обручева и титулярного советника Чернышевского журнал „Военный сборник”, которого статьи, как объявлено было Вашим превосходительством предписанием мне от 6 января сего года за № 159 подчинены одной гражданской цензуре, подвергнуть впредь общим правилам цензуры, т. е. статьи сего журнала, относящиеся к предметам военного ведомства и потому подлежащие его рассмотрению, отправлять из общей цензуры предварительно на заключение лица, назначенного от военного министерства для сношений с цензурным комитетом».[1400] На полях этого документа расписка цензора Бекетова: «Читал 29 ноября 1858 года».[1401]

Цензором «Военного сборника» был назначен тот же полковник Штюрмер. В ту пору ему исполнилось 48 лет, и он находился на взлете своей служебной карьеры, ожидая генеральский чин. Штюрмер происходил из польских дворян, военную службу начал в 1829 г. после окончания Варшавской Аплекационной школы подпоручиков. В его послужном списке значится: «Во время разгоревшегося в Царстве Польском мятежа действовал против русских войск и при производимой им рекогносцировке 10 февраля 1831 года под г. Гроховым захвачен в плен; в оном находился до 20 марта 1832 года», то есть до времени вступления в русские войска. С этого момента он быстро пошел на повышение и за «отлично-усердную службу» произведен в поручики (1832), затем, по окончании академии, в штабс-капитаны (1836), в подполковники (1843). В декабре 1849 г. он получил чин полковника царской армии. Вся его служба протекала в канцеляриях военного министерства и Генерального штаба. В 1850 г. он составлял историческое описание военных поселений за время 25-летнего царствования Николая I и награжден полугодовым жалованьем.[1402] Тогда Штюрмер, по-видимому, и обратил внимание начальства на свои «литературные дарования». Можно предположить, что он приложил немало усилий проникнуть в редакцию «Военного сборника» при основании журнала. Должность военного цензора он получил в 1858 г., когда она была учреждена взамен упраздненного военно-цензурного комитета. Он добился-таки поручения цензуровать «Военный сборник», и в его руках красный карандаш превратился в карающее оружие. Таким образом, ответ редакции журнала составлялся в условиях, когда волею царя на нее было оказано сильнейшее давление, имевшее целью переменить направление издания.

По словам Чернышевского, знакомство с представленными Штюрмером документами «возвратило нас к временам испанской инквизиции». Первоначально в этой фразе было: «возвратило нас на время…», но Чернышевский зачеркнул слово «на время», выражая тем самым свое мнение определенно и окончательно (V, 442).

Пользуясь тем, что ответ редакции направлялся Александру II, Чернышевский построил «Замечания» таким образом, чтобы высказать императору мнение всей прогрессивной части общества, обеспокоенной непоследовательностью действий монарха. Он не ограничился указанием только на «Военный сборник». Он говорил от имени всей русской литературы, в глазах Штюрмера и его сторонников впавшей во «вредное направление». Чернышевский напоминает, что направление журнала первоначально было одобрено царем и обусловлено предпринимаемыми правительством «великими преобразованиями в государственном устройстве» (V, 443, 445). Высочайшее напутствие получили статьи для первого номера журнала, на которые Штюрмер нападал с особым рвением (V, 459, 460), – и тою же рукою царь санкционировал назначение Штюрмера цензором в «Военный сборник». В ответных замечаниях редакции Чернышевский обратил внимание на методы Штюрмера, пошедшего на произвольное толкование цензурного устава, на недобросовестное цитирование, прямые искажения текстов и прочие формы подлога – «эта недобросовестность превосходит всякое вероятие» (V, 451). Цель цензора – подвести читателей его доклада к выводу об антиправительственных и антипатриотических действиях нынешних редакторов. «И враги России гораздо лучше думают о наших войсках», – писал Штюрмер в своем докладе-доносе.[1403]

Одновременно с «Замечаниями» редакторы «Военного сборника» направили на имя Баранова докладную записку (за подписью Окерблома, Обручева и Чернышевского), в которой заявили протест против деятельности Штюрмера на посту военного цензора: он «явился не цензором, а только обвинителем». Редакция официально заявила, что «по невозможности посылать статьи г. полковнику Штюрмеру она вынужденной нашлась приостановить издание „Военного сборника” впредь до назначения новых редакторов».[1404]

25 декабря 1858 г. Александр II, ознакомившись с «Замечаниями», вынес решение: «Редакцию „Военного сборника” передать в военное министерство, а бывшим редакторам за дерзкий и неосновательный отзыв объявить от меня строгий выговор».[1405]

Пока – «строгий выговор». До ареста Чернышевского оставалось три с половиной года.

«Приостановить издание» – сделать общественную демонстрацию – редакции не удалось. Отказавшихся от сотрудничества редакторов заменили волею царя новыми во главе с генералом Меньковым. На чем основано содержащееся в письме к отцу от 13 января 1859 г. сообщение Чернышевского о «возобновлении просьбы заняться „Военным сборником”» («я не мог согласиться»), установить не удается. В связи с «Замечаниями» Плаутин получил приказание: «Отобрать эти печатные записки от всех тех, кому они были розданы, и затем их уничтожить, а вместе с тем объявить, что если подобная записка у кого-либо впоследствии окажется, то за сие сделано будет с лица, вовремя ее не возвратившего, строгое взыскание».[1406]

«Трудно было, – писал Меньков впоследствии, – не изменяя резко общего направления журнала, постепенно перейти от тона дикого к тону более умеренному, удовлетворить крикунов и успокоить встревоженных!.. Вчуже нельзя понять того, что должен был выстрадать неумелый пестун, приняв в свою опеку недоношенного шестимесячного ребенка, кормилицею которого был известный Чернышевский!»[1407] Однако тактика лавирования недолго выдерживалась редакцией, встреченной, по признанию Менькова, «с некоторой холодностью» – «ей придавали эпитет генеральской, хуже чего в понятиях многих из современной молодежи ничего не могло быть». Цензоры Л. Штюрмер, а затем К. Оберт беспардонно хозяйничали в журнале, превращая его в реакционное издание. Даже Меньков назвал их «отсталыми людьми»; «и вошел журнал в общий разряд казенных и частных журналов».[1408]

Уже в четвертом номере за 1859 г. была напечатана мракобесная статья А. Циммермана «Заметки о Крымской войне», явно направленная против прежних публикаций на эту тему. «Мы далеки от того, чтобы отвергать пользу гласности, но надо уметь употреблять это оружие”, – поучал теперь „Военный сборник”. – Не худо было бы совершенно отделить вопрос об обличении зла в армии от общего вопроса о гласности. <…> Слов нет: надо преследовать злоупотребления. Ведь и мы им не потакали бы. Да не надо преувеличивать и сбивать с толку общественное мнение ложными рассказами. <…>[1409] И уж совсем анекдотически выглядела публикация П. Леновского „Очерки из быта войск в военное время”. Оказывается, „быт солдат роты капитана Б… точно так же, как и большей части нашего отряда, вообще был очень недурен”, „питались хорошо”, солдаты „весело шли, песни подпевали, в барабаны подбивали ”».[1410] Против «слепого осуждения всего существующего без указания средств к исправлению недостатков» выступил Л. Л. Штюрмер, получивший наконец доступ на страницы журнала.[1411] Чиновник особых поручений при Главном управлении цензуры Н. Зуев, обозревая первые номера «Военного сборника» за 1859 г., писал в рапорте на имя министра народного просвещения, что теперь «Военный сборник» «может по справедливости занимать весьма почетное место между русскими журналами как по своей неоспоримой пользе, современности, хорошему слогу, так всего более по правдивости».[1412] На первом годовом отчете Менькова Александр II написал: «Искренне благодарю главного редактора за направление журнала, совершенно согласное моим желаниям».[1413]

История «Военного сборника» окончательно убедила Чернышевского в нежелании царя на пути к реформам опереться на передовые круги общества. Непоследовательность, шаткость, противоречивость правительственных мер приводили к торжеству реакции, свидетельствовали о враждебности к демократическим преобразованиям. Период надежд Чернышевского на реформистскую деятельность русского монарха закончился, и он переходит к осуждению и разоблачению всей правительственной политики. Это разоблачение сопровождалось принципиальной критикой либералов, которые продолжали относить непоследовательность решений императора за счет временного успеха крепостников. Единый антикрепостнический фронт демократов и либералов начал распадаться.

Момент был исторический. Чернышевский сознавал всю ответственность и важность своего шага. Он понимал, что остается почти в одиночестве, вызывая на себя огонь большинства «прогрессистов». Но он решительно шагнул вперед, видя свою задачу в укреплении и расширении решительной оппозиции официозу.

Рассматриваемый период его биографии завершался самокритикой, осуждением своих недавних иллюзий относительно правительственных действий. Иначе он, сознательно принявший роль общественного руководителя, поступить не мог. Поступок открытый, честный, поступок человека и деятеля, умевшего соотнести свои действия с убеждениями.

Свое признание Чернышевский сделал в статье «Критика философских предубеждений против общинного владения», опубликованной в декабре 1858 г., когда уход из редакции журнала «Военный сборник» стал окончательно решенным делом. Правительственные запреты обсуждать в печати вопрос о наделении крестьян землей свидетельствовали о половинчатом характере готовящейся реформы. Поэтому на хлопоты о сельской общине, которым некогда сам же дал ход, он смотрит теперь «с отвращением и негодованием» (в рукописи статья имела подзаголовок: «К вопросам по опостылому делу»). Чернышевский пишет, прибегая к «эзопову языку»: «Предположим, что я был заинтересован принятием средств для сохранения провизии, из запаса которой составляется ваш обед. Само собой разумеется, что если я это сделал собственно из расположения к вам, то моя ревность основывалась на предположении, что провизия принадлежит вам и что приготовляемый из нее обед здоров и выгоден для вас. Представьте же себе мои чувства, когда я узнаю, что провизия вовсе не принадлежит вам и что за каждый обед, приготовленный из нее, берутся с вас деньги, которых не только не стоит самый обед, но которых вы вообще не можете платить без крайнего стеснения. Какие мысли приходят мне в голову при этих столь странных открытиях?.. Как я был глуп, что хлопотал о деле, для полезности которого не обеспечены условия! Кто, кроме глупца, может хлопотать о сохранении собственности в известных руках, не удостоверившись предварительно, что собственность достанется в эти руки и достанется на выгодных условиях?.. Лучше пропадай вся эта провизия, которая приносит только вред любимому мною человеку! Лучше пропадай все дело, которое приносит вам только разорение» (V, 361). Статья свидетельствовала о политической зоркости и принципиальности публициста «Современника».

Три аллегории, к которым прибегнул Чернышевский в течение 1858 г., отразили эволюцию его отношений к деятельности русского монарха.

«Возлюбил еси правду и возненавидел еси беззаконие: сего ради помаза тя Бог твой» – сказано в январе-феврале в пору всеобщего одушевления по поводу первых значительных реформистских шагов Александра II.

«Старайся примириться с своим противником, пока не дошли вы с ним до суда, а иначе отдаст тебя противник судье, а судья отдаст тебя исполнителю приговоров, и будешь ты ввергнут в темницу и не выйдешь из нее, пока не расплатишься за все до последней мелочи» – написано в апреле-мае, когда Александр II сделал шаги назад, уступив реакционным силам, и посеял серьезные сомнения в действительном желании решить земельный вопрос в пользу крепостных.

«Лучше пропадай вся эта провизия, которая приносит только вред любимому мною человеку! Лучше пропадай все дело, приносящее вам только разорение!» – заявлено в ноябре-декабре, «по разрушении надежд» (V, 361).

Наступил новый период его биографии, отмеченный взлетами творческой активности экономиста, философа, историка и публициста, и закончившийся видимым поражением, окрасившим его жизнь тяжелыми драматическими красками.

Заключение

11 августа 1858 г. Чернышевский отослал Добролюбову письмо – искреннее, дружеское послание. Говоря об удивительном сходстве основных черт в их характерах («В Вас я вижу как будто своего брата»), Чернышевский делает признание, глубоким внутренним светом освещающее самую сущность их личного (и общественного) поведения: «Мы с Вами, сколько теперь знаю Вас, люди, в которых великодушия или благородства или героизма или чего-то такого, гораздо больше, нежели требует натура. Поэтому мы берем на себя роли, которые выше натуральной силы человека, становимся ангелами, христами и т. д. Разумеется, эта ненатуральная роль не может быть выдержана, и мы беспрестанно сбиваемся с нее и опять лезем вверх, – точно певец, который запел слишком высокую арию, – то берет он ноты, не достижимые для других певцов, то хрипит, пищит, в результате выходит, что он поет фальшиво, – смейтесь над фальшивыми нотами, но не забывайте, что он вместе с ними берет и другие, которые заслуживают аплодисментов. <…> Мы не можем быть, подобно мифическим существам наших Четь-Миней, без слабостей. А все-таки, мы очень хорошие люди. Будем принимать себя такими, как мы есть – поверьте, мы все-таки лучше 99 из ста людей. О чем же горевать?» (XIV, 359, 360).

Затронута сугубо личная тема: жениться ли Добролюбову на девушке, стоящей много ниже его по уровню развития, но жениться на которой он считает себя обязанным. Конечно, сильная параллель с евангелическими образами возникла в надежде внушить Добролюбову мысль о полной духовной несовместимости его с его избранницей. «Трудно будет Вам жить спокойно, если Вы женитесь. Не будет, по всей вероятности, счастлива и она с Вами» (XIV, 360). Значение приобретало и указание на едва ли не святое благородство, проявленное обоими в критических жизненных ситуациях – «мы всегда с Вами хотим поступать хорошо». Однако сравнение с «ангелами, христами и т. д.» (за этим «т. д.» так и читается: «святыми») имело также объективную цель: отразить степень высокого предназначения обоих писателей-мыслителей, писателей-проповедников. В словах Чернышевского вновь, как и в юные годы, выразилась уверенность в особой роли, которая суждена ему (и теперь – Добролюбову).

Эта самохарактеристика возникла в знаменательное время: Чернышевский четко определил для себя общественно-политическое содержание своей дальнейшей деятельности. Из оппозиции крепостничеству он переходил еще и к оппозиции обещающему реформы правительству и либералам, составлявшим большинство прогрессивной части общества. Ангелы, христы, святые, прежде чем стать таковыми, прошли трудный, сложный путь. Чернышевский предвидит особую тяжесть дороги, иначе он не упомянул бы о ведущих образах Евангелия. Он предвидит огромное напряжение сил, колоссальную борьбу, которую ему и его соратнику Добролюбову придется выдержать, отстаивая свои убеждения. И он сознательно – иначе не мог – вышел на свою дорогу, принесшую ему и славу, и великие испытания.

Условные сокращения в примечаниях

Для архивных источников

ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства СССР

РГВИА – Российский Государственный военно-исторический архив

РГИА – Российский государственный исторический архив

РОРГБ – Рукописный отдел Российской государственной библиотеки

РОРНБ – Рукописный отдел Российской национальной библиотеки

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга

Для печатных материалов

Страницы из сочинений и писем Н. Г. Чернышевского указываются в тексте (в скобках) с римской нумерацией томов по изданию: Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений: В 16 т. М., 1939–1953.

Белинский – Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В XIII т. М; Л., 1953–1959.

Боткин и Тургенев – В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка. 1851–1869. М.; Л., 1930.

Воспоминания – Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников / Сост. Е. И. Покусаев и А. А. Демченко. М., 1982.

Герцен – Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1966.

Дневник Дружинина – Дружинин А. В. Повести. Дневник / Изд. подг. Б. Ф. Егоров, В. А. Жданов. М., 1986.

Добролюбов. – Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М., 1961–1964.

Дружинин – Дружинин А. В. Собр. соч.: В 8 т. / Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1865–1867.

Колокол – Николай Гаврилович Чернышевский // Колокол. 1864. Л. 190.

Летопись – Чернышевская Н. М. Летопись жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского. М., 1953.

Научная биография (2015). – Демченко Адольф. Н. Г. Чернышевский. Научная биография. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, Университетская книга, 2015. Т. 1.

Некрасов (1967) – Некрасов Н. А. Собр., соч.: В 8 т. М., 1962–1967.

Некрасов (1953) – Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. М., 1948–1953.

Некрасов (1997) – Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1981–1997.

Островский – Островский А. Н. Полн. собр. соч.: В 12 т. М., 1973–1980.

Письма к Дружинину – Письма к А. В. Дружинину (1850–1863). Летописи Гослитмузея. Кн. 9. М., 1948.

Толстой – Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. (юбил. изд).

Тургенев – Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л., 1960–1968.

Тургенев и круг Совр. – Тургенев и круг «Современника». Неизданные материалы. 1847–1861 гг. М.; Л., 1930.

Указатель Совр. – Боград В. Журнал «Современник». 1847–1866. Указатель содержания. М.; Л., 1959.

Чернышевский. Вып. – Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы: Сб. науч. тр. Вып. 1–19, Саратов, 1958–2014.

Чернышевский: proetcontra – Н. Г. Чернышевский: pro et contra. Личность и творчество Н. Г. Чернышевского в оценке русских писателей, критиков: Антология / Сост., вступ. статья и примеч. А. А. Демченко. СПб.: Изд-во Русской Христианской гуманитарной Академии (РХГА), 2008. – 568 с.

Примечания

1

Условные сокращения в примечаниях приводятся в конце книги.

2

Волынский А. Л. Русские критики. Литературные очерки. СПб., 1896. С. 262.

3

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Л., 1991. Т. 1. Ч. 2. С. 142.

4

Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский, его жизнь и деятельность (1828–1889). СПб., 1909; изд. 2-е, испр. и доп.: В 2 т. М., 1928.

5

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1939–1953. Однако и здесь не обошлось без некоторых купюр, и продолжает оставаться актуальной задача нового издания, соответствующего современным текстологическим и комментаторским требованиям. Попытку подобной работы предпринимали саратовские исследователи под руководством проф. Е. И. Покусаева, см.: Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. М., 1981.

6

Воспоминания (1959); Воспоминания (1982).

7

Летопись. Ввиду давности публикации и накопленных новых данных «Летопись» явно нуждается в переработке.

8

См., напр., в сб.: Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1960–978. Вып. 1–7; Освободительное движение в России. Саратов, 1971–1990. Вып. 1–14; Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы. Саратов, 1958–2013. Вып.1–19; Чернышевский: proetcontra; Н. Г. Чернышевский. Ук. лит-ры. 1960–1970. Саратов, 1976; Н. Г. Чернышевский. Ук. лит-ры. 1971–1981. Саратов, 1985; Н. Г. Чернышевский. Ук. лит-ры. 1982–2002. Саратов, 2007.

9

Научная биография.

10

См., напр.: Каталог книг издательства «Наука». М., 1980. С. 326–328.

11

Асмус В. Ф. Декарт. М., 1956. С. 20.

12

Краткая литературная энциклопедия. М., 1962. Т. 1. С. 620.

13

Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. и сост. А. Н. Николюкин. М., 2003. Стлб. 91.

14

См.: Нович И. Жизнь Чернышевского. М., 1939; Водовозов Н. В. Н. Г. Чернышевский М.; Л., 1939; Бельчиков Н. Ф. Николай Гаврилович-Чернышевский. М., 1946;Скафтымов А. П. Жизнь и деятельность Н. Г. Чернышевского. Изд. 2-е. Саратов, 1947; Рюриков Б. С. Н. Г. Чернышевский. М., 1961; Покусаев Е. И. Н. Г. Чернышевский. Очерк жизни и деятельности. Изд. 5-е. М., 1967; Озерова А. А. Н. Г. Чернышевский. Пособие для учителей. Изд. 2-е, М., 1956; Наумова Н. Н. Николай Гаврилович Чернышевский. Биография: Пособ. для уч-ся. Изд. 2-е, Л., 1974.

15

См.: Демченко А. А. Научная биография как тип литературоведческого исследования // Известия СГУ Новая серия. Серия Филология. Журналистика. 2014. Т. 14. № 3. С. 52–61; там же. № 4. С. 51–60.

16

Наиболее успешно эти проблемы решены в работе: Макашин С. А. Салтыков-Щедрин. Биография. М., 1949 (2-е изд. М., 1951); Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860-х годов. Биография. М., 1972; Салтыков-Щедрин. Середина пути. 1860–1870-е годы. Биография. М., 1984; Салтыков-Щедрин. Последние годы. 1875–1889. Биография. М., 1989.

17

Бельчиков Н. Ф. Источниковедение как научно-вспомогательная дисциплина литературоведения // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1963. Т. XXII. Вып. 2. С. 95. См. также: Гришунин А. Л. Исследовательские аспекты текстологии. М., 1998;Холиков А. А. Биография писателя как жанр: Учеб. пособ. М., 2010; Хализев В. Е. Теория литературы. 6-е изд. М., 2013.

18

Бондарь С. А. К вопросу о родственниках Н. Г. Чернышевского (по архивным разысканиям) // Чернышевский. Вып. 17. С. 111–121.

19

Ерёмин Г. В. Новые документы о семье Чернышевских // Чернышевский. Вып. 7. С. 158.

20

Научная биография. Ч. 1. С. 13–16, 276–277.

21

ГАПО. Фонд 182. Опись 1. Дело 270. Л. 149; Д. 566. Л. 496; Д. 593. Л. 486.

22

Чернышевская. С. 44. См. также: Чернов С. Н. Примечания // I, 807.

23

ГАПО. Ф. 182. Оп. 1.Д. 593. Л. 469, 487.

24

Чернышевский. Вып. 7. С. 159–160.

25

Кедров Н. Духовенство и воинская повинность // Русский архив. 1888. № 5. С. 0129.

26

Россов Н. Н. Г. Чернышевский // Сар. вестник. 1909. № 228. 17 октября. С. 2.

27

Чернышевский Н. Г. Лессинг, его время, его жизнь и деятельность. СПб., 1857. Книга с автографом хранится в саратовском музее.

28

Воспоминания (1959). Т. 1. С. 25.

29

ГАПО. Ф. 182. Оп. 1.Д. 437.

30

Там же. Д. 414.

31

Там же. Д. 438.

32

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1.Д. 23. Л. 5. Данные о службе Г. И. Чернышевского приводятся в дальнейшем из этого источника.

33

Семинария размещалась в Пензе с 1800 г. как учебное заведение учреждённой в 1799 г. Саратовской епархии и первоначально называлась Саратовской (см., напр., журналы пензенской духовной консистории за 1802 г. – ГАПО. Ф. 182. Оп. 1. Д. 375 и 375а). Так получилось потому, что первый епископ Гай недолго прожил в Саратове и переехал в Пензу, сославшись на отсутствие подходящих зданий для центральной духовной администрации. С 1803 г. епископы стали называться пензенскими и саратовскими, семинария – Пензенской. – См.: Леопольдов А. Открытие Саратовской епархии // Сар. еп. вед. 1865. 1 июня. № 1. С. 22.

34

ГАПО. Ф. 21. Оп. 1.Д. 1178.

35

Воспоминания (1982).С. 104.

36

Лит. наследие. Т. I. С. 707.

37

Козьма Григорьевич Репинский окончил Пензенскую духовную семинарию в 1816 г. 28 февраля 1817 г. взят М. М. Сперанским в государственную службу и определён в его канцелярию с чином губернского регистратора. 27 мая 1819 г. он отправился в Сибирь к месту новой службы М. Сперанского, а через два года (28 июня 1821) в составе его же канцелярии приехал в Петербург, где М. Сперанский стал генерал-губернатором. В 1822 г. К. Репинский получил чин губернского секретаря и должность столоначальника сибирского комитета в канцелярии Главного Петербургского Управления Восточной Сибири. В 1823 г. он уже коллежский секретарь, в 1825 – титулярный советник, в 1826 – коллежский асессор и назначен помощником 2-го отделения собственной его императорского величества канцелярии. В 1831 г. получает чин надворного советника и награждён орденами Св. Анны 3 и 2 степеней и Св. Владимира 4 степени. В 1833 г. произведён в коллежские советники и получает орден Св. Анны 2 степени с короною, в следующем году становится старшим чиновником во 2-м отделении. В 1837 г. пожалован в статские советники и участвует в качестве производителя дел в комитете об устройстве столичной полиции, в 1841 г. он уже действительный статский советник и вскоре – начальник 2-го отделения царской канцелярии. В 1854 г. произведён в тайные советники, получает еще ряд орденов, 1800 десятин земли, а в 1856 г. ему высочайше велено присутствовать в правительствующем сенате (ГАСОФ. 407. Оп. 1. Д. 1994а).

38

ГАПО. Ф. 182. Оп. 1. Д. 818. Л. 397 об., 402 об. – 403.

39

Воспоминания (1959). Т. 1. С. 25.

40

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения и на пути в университет // Современный мир. 1908. № 5. С. 47.

41

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. По воспоминаниям земляка // Русский архив. 1890. № 4. С. 554.

42

Сар. еп. вед. 1890. 15 августа. № 15. С. 608.

43

Колокол. С. 1558. Воспоминания (1959). Т. 2. С. 6. Существует предположение (очень ненадёжное), что статья для «Колокола» составлена М. А. Вороновым (см.: Семёнова И. Е. Автор анонимной статьи в «Колоколе» о Чернышевском // Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1962. Вып. 2. С. 143–146).

44

Воспоминания (1982). С. 110.

45

Свидетельство Виктории Ивановны Пыпиной. (См.: Ляцкий Е. Чернышевский в годы учения. С. 49).

46

РГАЛИ. Ф. 1.Оп. 2. Д. 29. Л. 1–4.

47

Ляцкий. Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 49; Чернышевская-Быстрова Н. Летопись жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского. М., 1933. С. 19.

48

Юдин П. Н. Г. Чернышевский в Саратове // Исторический вестник. 1905. № 12. С. 867.

49

Записки дневные о делах и вещах достопамятных протоиерея Николая Еерасимовича Скопина // Саратовский исторический сборник. Саратов, 1891. С. 543.

50

ГАПО. Ф. 182. Оп. 1. Д. 680. Л. 431–431 об.

51

Минх А. Н. Быт духовенства Саратовского края в XVIII и начале XIX столетий // Труды СУАК. Вып. XXIV. 1908. С. 60. Известен особый указ, отпечатанный в Петербургской синодальной типографии в 1820 г. под названием «О предосудительных, противозаконных и непристойных поступках, учинённых в разные времена в церквах во время служения и вне оного духовными лицами, и какому они за сие подвергнуты гражданским судом наказанию». В этой «повести о проступках духовных лиц», содержащей описание многочисленных случаев нарушения «трезвостии благонравия», приведён и такой пример из саратовской жизни. Дьячок Илья Еаврилов села Поповки Саратовской округи Пензенской епархии во время совершения священником Леонтьевым в церкви брака, «взяв с налоя большой требник, бросил оный в священника, который тогда пошёл в алтарь, а пономарь Никита Трофимов, взяв его, священника, за волосы, повалил на пол и сам с ними пал». «За каковые поступки помешательство совершению брачного таинства учинившие, они, дьячок и пономарь, по решению правительствующего сената принуждены к наказанию плетьми с дачею каждому по 25 ударов и к обращению в военную службу, а в случае неспособности к оной – к ссылке в Сибирь на поселение». (См.: Дмитриева Л. Скорбные страницы в истории нашего духовенства // Исторический вестник. 1910. № 7. С. 199).

52

Воспоминания (1982). С. 103.

53

Чернышевская. С. 49. См.: Беседы о прошлом: Рассказы Е. Н. Пыпиной в записях Н. М. Чернышевской. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1983.

54

Воспоминания (1959). Т. 1. С. 26.

55

Троппе официально свидетельствовала 21 октября 1821 г., что Г. И. Чернышевский «имел в преподавании <…> предметов успех похвальный» и что «прилежанием его, так и его поведением всегда оставалась и остаюсь очень довольна» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 48. Л. 2).

56

В 1822 г. число учеников уже доходило до 800 человек. (См.: Празднование 50-летия в Саратовском духовном училище 25 января 1870 года // Сар. еп. вед. 1870. 16 апреля. № 8. С. 226–227, 230.)

57

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 23. Л. 2. Также: Записки дневные о делах и вещах достопамятных протоиерея Н. Г. Скопина // Саратовский сборник. Саратов, 1891.

58

Службу в училище Г. И. Чернышевский оставит в 1830 г. Текст прошения (автограф) гласит: «По случаю прохождения мною многих по Епархиальному ведомству должностей далее продолжить училищную службу не имею времени, а потому прошу меня от занимаемых мною по Саратовским духовным училищам должностей уволить и о службе моей снабдить меня аттестатом. Инспектор училищ и учитель высшего отделения уездного училища протоиерей Гавриил Чернышевский». На прошении удовлетворяющая просьбу Г. И. Чернышевского резолюция епископа Мовсея датирована 10 октября 1830 г. (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1.Д. 9.Л. 2).

59

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1.Д. 23. Л. 5.

60

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 48. Л. 4.

61

Палимпсесто в И в. Н. Г. Чернышевский. С. 554–555.

62

Ср.: Захарова И. Е. Гавриил Иванович Чернышевский – представитель элиты провинциального духовенства первой половины XIX века: Автореф. дис…. канд. историч. наук: 07.00.02. Саратов, 2011. Здесь утверждается: «Особенно негативно относился к применению физических наказаний, широко распространённых в это время» (с. 19).

63

Сар. еп. вед. 1870. 16 апреля. № 8. С. 230.

64

В ответ на запрос Л. Н. Котляревской (Терсинской) Г. И. Чернышевский писал 30 октября 1831 г.: «…Вот некоторые очерки родства Н. М. Котляревского. Отец его, а твой, Любинька, дедушка, был священником в городе Бирюче Воронежской губернии. У папаши твоего были братья, но имена их я запамятовал, припоминаю только, что один из них был штатской службы человек. У меня был письменный документ о родстве, только я не отыскал его. Н. М. Котляревский подпоручик 2-й бригады и в походе в 1828-м году в городе Фокшанах, что в Молдавии, волею Божиею от тамошней лихорадки скончался 28 августа 1828 года и предан земле по христианскому обряду там же полковым священником» (РГАЛИ. Ф. 1. оп. 2. Д. 30. Л. 1).

65

Этот кирпичный двухэтажный дом приобретён Егором Голубевым в 1801 г. с аукционного торга по купчей у купца П. А. Трумпицкого (архив музея Н. Г. Чернышевского. ОФ. № 3606). Находится на усадьбе музея как «Дом Пыпиных».

66

В музее Н. Г. Чернышевского хранится «План с фасадами на построение деревянного на каменном фундаменте дома с таковым же флигелем и воротами», датированный 13 августа 1825 г. и утверждённый А. Д. Панчулидзевым. На обратной стороне документа пометка: «1826 года июля 1-го дня сей план в Саратовской градской полиции явлен и в книгу под № 12 записан и для такового ж предъявления и наблюдения за выстройкою во 2-й города части выдан». (Дьякова Е. П. История дома Н. Г. Чернышевского до основания в нём музея (1822–1920) // Звенья. 1950. № 8. С. 578–582.)

67

Ляцкий Е. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 50.

68

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 23. Л. 5.

69

«Колокол. С. 1558.

70

Бонч-Бруевич В. Новый опыт истории сектантства и старообрядчества в России // Современник. 1912. Кн. 8. С. 324.

71

Леопольдов А. Статистическое описание Саратовской губернии, в двух частях. СПб., 1839. С. 170.

72

Чешихин Е. Сектант Юшков // Русский архив. 1888. № 2. С. 313–314.

73

Чернов С. Н. Примечания // I, 809. См. сведения о бытовой стороне саратовского раскола: Исторические очерки беглопоповщины на Иргизе в 1762–1866 годы // Сборник для истории старообрядчества, издаваемый Н. Поповым. Т. П. Вып. V. Сочинение П. Любопытного. М., 1866. См. также: Леопольдов А. А. О расколе в Саратовской епархии // Труды СУАК. Вып. 23. 1903; Скворцов Г. А. О расколе // Труды СУАК. Вып. 32. 1915.

74

По общему государственному законоположению духовенство в России разделялось на две категории: высшее (архиереи) и низшее (архимандриты, игумены, протоиереи, священники, дьяконы и пр.). Кроме того, духовенство делилось на белое и чёрное (принявшее монашество).

75

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 83.

76

Представляет интерес документ от 12 апреля – 24 мая 1837 г., известный по копии Н. А. Алексеева. Из него следует, что Г. И. Чернышевский представил епископу Иакову, а через него синоду записку с предложением ряда мер по борьбе с расколом: сектантам выдавать именной список за подписанием полицмейстера для внесения в оный вновь родившихся и умерших; запретить своевольный переход из одной секты в жругую; завести шнуровую книгу прихода и расхода денег, упразднить некоторые молитвенные дома. Император счёл предлагаемые пункты «неудобными, ибо оные согласуются с теми правилами, коими руководствуются вообще священники при церквах, между тем как раскольнические действия не признаются законными», и повелел «сделать преосвященному Саратовскому надлежащее по сему предмету наставление». 3 мая 1837 г. синод постановил: «Составленные протоиереем Чернышевским и принятые им, Преосвященным, за полезные к уничтожению раскола предположения <…> представляются вовсе неуместными и не только сомнительными в достижении желаемой цели – уменьшения и самого уничтожения раскола, но даже опасными и служащими некоторым поводом к введению в раскольническом обществе нового порядка и устройства» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 53. Л. 1–3). См. также опубликованный С. Н. Черновым документ, свидетельствующий о причастности Г. И. Чернышевского к репрессиям против раскольников (I, 809–810) и статью: Лебедев А. Отец Н. Г. Чернышевского // Чернышевский. Вып. 19. С. 178–193 (публикация И. Е. Захаровой). Миссионерская деятельность Г. И. Чернышевского распространялась и на иноверцев. Так, 8 декабря 1844 г. он сообщал епископу: «На день приезда моего в Волгск состояло кантонистов-евреев 67, из них обратились в христианскую веру 15» (РОРГБ. Ф. 505. Карт. 1. № 2. Л. 94 об.). Одного из еврейских мальчиков Г. И. Чернышевский записал на своё имя и дал ему свою фамилию. Это Александр Гаврилович Чернышевский, которого Николай Чернышевский звал своим наречённым братом. А. Г. Чернышевский и некоторые из его родственников потом долгое время работали в системе школьного образования. См.: Руднева Я. Б. М. А. Чернышевская: из жизни провинциальной «эмансипе» // Чернышевский. Вып 19. С. 201–210. Дети А. Г. Чернышевского: Ольга (1860), Мария (1862), Константин (1864), Антонина (1868), Анна (1870), Михаил.

77

Минх А. Н. Быт духовенства Саратовского края // Труды СУАК. Вып. XXIV. С. 60.

78

Сар. еп. вед. 1878. № 12. С. 219–220.

79

Речь Г. И. Чернышевского опубликована: Сар. еп. вед. 1865. № 8. С. 19–20.

80

Фёдор Степанович Вязовский (1791–1856) – муж М. И. Кирилловой, родной сестры Пелагеи Ивановны Голубевой. Точная дата его смерти устанавливается по письму Г. И. Чернышевского к сыну от 15 августа 1856 г.: «Вчера в 11 часов вечера скончался твой крестный папенька о. протоиерей Фёдор Степанович Вязовский» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп.1. Д. 495. Л. 283 об.). Вместе с Г. И. Чернышевским и Ф. С. Вязовским первыми членами саратовской духовной консистории был архимандрит Арсений, служивший в Спасопреображенском монастыре, и протоиерей Н. Г. Скопин (Сар. еп. вед. 1865. № 5. С. 29).

81

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 554.

82

Минх А. Н. Быт духовенства Саратовского края // Труды СУАК. Вып. XXIV. С. 60.

83

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 554. Основные даты жизни и деятельности Г. И. Чернышевского собраны в работе: Захарова И. Е. Материалы к биографии Г. И. Чернышевского // Чернышевский. Вып. 18. С. 125–128.

84

Ляцкий Е. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 50. В архиве фонда саратовской духовной консистории хранится выписка из метрических книг 1828 г. Саратовской Нерукотворённо-Спасской церкви, и здесь сказано о Н. Г. Чернышевском, что «восприемниками ему были: протоиерей Фёдор Степанович Вязовский, пензенской семинарии профессор г. Магистр Василий Сергеевич Воронцов, вдова протоиерейша Пелагея Ивановна Голубева». В копии же свидетельства, подлинник которого выдан Н. Г. Чернышевскому в 1846 г., фамилия В. С. Воронцова вычеркнута (ГАСО. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1925. Л. 3, 5; Лебедев А. А. Николай Гаврилович Чернышевский (по неизданным материалам) // Русская старина. 1912. Январь. С. 91). Был ли В. С. Воронцов крестным отцом Н. Г. Чернышевского или имя его почему-либо вычеркнуто позже, установить не удалось. Однако всё же в одном отношении упоминание о профессоре Пензенской семинарии важно: оно свидетельствует, что Гаврила Иванович поддерживал связи с бывшими коллегами по Пензенской семинарии даже спустя много лет.

85

До второго брака у А. Е. Котляревской (Голубевой) было трое де тей: Любовь Николаевна (1824–1852), Софья Николаевна (1826–1827) и Егор Николаевич (1828–1892).

Выдавая свою младшую дочь за дворянина, П. И. Голубева сохраняла право на купленных её мужем крепостных крестьян. В завещании Г. И. Голубева был пункт, по которому «состоящие при доме моём в услужении по условию от г-на надворного советника Никиты Антоновича Дуборасова крестьяне, обозначенные именно в том условии, должны находиться <…> в непосредственном распоряжении означенной жены моей» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 27. Л. 1). С замужеством Александры Пелагея Ивановна перевела на новую «дворянку» своих крепостных и накупила на её имя новых «орловских, саратовских и других». Об этом писала в воспоминаниях сама Александра Егоровна (Лит. наследие. Т. 1. С. 707–708). Введение в семью Голубевых Н. Д. Пыпина связано, несомненно, с теми же заботами Пелагеи Ивановны закрепить за семьёй владение крепостными.

В составленном 25 июля 1852 г. Формулярном списке Николая Дмитриевича Пыпина указано, что он имеет «родовое имение в Аткарском уезде в сельце Иткарке 1 душу мужеского пола», а у его жены приобретено в том же селе «19 душ мужеского пола и в г. Аткарске деревянный дом». Службу он начал 15 апреля 1824 г. канцеляристом в Тамбовской палате уголовного суда, перемещён в Саратовскую гражданскую палату 15 марта 1829 г. и в Саратове жил до 16 октября 1844 г. – этой датой помечен его перевод в Аткарское окружное управление письмоводителем. В январе 1846 г. по выбору дворянства определён заседателем в Аткарский уездный суд (ГАСО. Ф. 2. оп. 1. Д. 3033. Л. 5–10). Имел старшего брата Михаила Дмитриевича (род. 1805), который служил в Тамбове (с 1822 г. в палате уголовного суда), Саратове (с 1826 г. в палате гражданского суда), Аткарске (с 1831 г. заседателем уездного суда). Жена Мария Игнатьевна, дети Любовь (р. 15 сентября 1833 г.), Михаил (р. 12 сентября 1841), Варвара (р. 17 мая 1844 г.), Наталья (р. 22 августа 1846 г.), Сергей (р. 14 июня 1849 г.), Надежда (р. 11 февраля 1851 г.) (ГАСО. Ф. 179. оп. 1. Д. 861. Л. 456).

86

Пыпина В. А. Чернышевский и Пыпин в годы детства и юности // Н. Г. Чернышевский. Неизданные тексты, материалы и статьи. Саратов, 1928. С. 273.

87

В содержательной работе С. Н. Чернова «Семья Чернышевских» утверждается, что с появлением Н. Д. Пыпина «светская культура рвала голубевский фронт и без того уже далеко не прочный» (Известия Нижне-Волжского краеведческого института. Т. II. Саратов, 1927. С. 235).

88

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 555–557.

89

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 279.

90

Антиминс – пласт с изображением положения во гроб Христа, расстилают на престоле во время богослужения; дарохранительница – ковчег, в котором хранятся «савятые дары» в алтаре; камилавка – наградная шапочка священника.

91

Славин И. Я. Минувшее-пережитое // ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 814. Л. 33. Позднейшая публикация: Волга—XXI век.

92

Воспоминания (1982). С. 32.

93

Впервые опубликовано в 1928 г.: Лит. наследие. Т. 1. С. 3–125, 126–170. Последующие воспроизведения текста: Чернышевский Н. Г. Из автобиографии / Ред. и коммент. В. А. Сушицкого. Саратов, 1937 и в составе ПСС в 1939 г.: I, 566–691. См. также: Базанов В. Г. Семейные и местные предания в «Автобиографии» Н. Г. Чернышевского // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1958. Вып. III. С. 132–152.

94

Минх А. Н. Быт духовенства Саратовского края в XVIII и начале XIX столетий // Труды СУАК. Вып. XXIV. 1908. С. 55.

95

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 556.

96

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 282. Л. 1.

97

Там же.

98

Воспоминания (1982). С. 28.

99

Воспоминания (1982). С. 109. В сохранившемся письме Егора Ивановича Голубева от 20 августа 1816 г. находим строки, свидетельствующие о внимании отца к домашним учебным занятиям дочерей: «Евгения и Александра, – обращался он к ним. – Трудитесь с усердием в ваших занятиях и меня успехами своими утешьте» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26. Л. 2).

100

Воспоминания (1982). С. 104.

101

Чернышевская. С. 45.

102

ГАСО. Ф. 135. Оп. 1. Д. 2210. Л. 1–41. Рапорт о выполнении (автограф) – Л. 38.

103

Юдин П. Н. Г. Чернышевский в Саратове // Исторический вестник. 1905. № 12. С. 875.

104

Хованский Н. Ф. Очерки по истории г. Саратова и Саратовской губернии. Вып. 1. Саратов. 1884. С. 55–56.

105

Ляцкий Е. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 53.

106

Н. М. Чернышевская. Примечания // Воспоминания (1959). Т. 1. С. 52.

107

Сар. еп. вед. 1882. №№ 31–33, 36–40.

108

Воспоминания (1982). С. 124.

109

Воспоминания (1982). С. 104.

110

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1325. Л. 1, 4.

111

Там же. Л. 32–34, 42–53. Реестр книг из библиотеки Г. И. Чернышевского – Л. 33.

112

Записано Ф. В. Духовниковым (РОИРЛИ. Ф. 265. Оп. 1. Д. 43. Л. 739).

113

См. также: Клименко С. В. «Четьи Минеи» в детском чтении Н. Г. Чернышевского // Русская литература. 1988. № 1. С. 186–191.

114

Пожары в ту пору случались часто. По подсчётам местного историка в Саратовской губернии в 1842–1851 гг. пожаров было 1671, уничтожено зданий (казённых, церковных и частных) 171 156 (Сар. губ. вед. 1853. 21 февраля. № 8. С. 29. Подробные цифровые данные по годам опубликованы в той же газете за 1853 г. (14 февраля. № 7. С. 25).

115

Фамилию Антонушки установить не удалось. Саратовский историк-краевед С. А. Щеглов называет его Дубинкиным (Труды СУАК. Вып. 25. 1909. С. 305–306). Неизвестный автор «Саратовского дневника» (1888. 26 июня. № 135) сообщал, что юродивый Антонушка – Антон Григорьевич Знаменский, происходивший из бывших крепостных крестьян Вязовской волости Саратовского уезда помещицы Челюскиной, и что отец его был младшим ключником. Саратовец В. И. Дурасов говорил о Пустовойтове, который был уроженцем г. Петровска, где имел собственный дом, и до юроднического подвижничества числился купцом 3-й гильдии, занимался торговлею, переданною впоследствии сыновьям (Сар. дневник. 1888. 29 июня. № 137; см. также: Лит. наследие. Т. 1. С. 715).

116

С. А. Щеглов (см. примеч. 2) писал, что Антонушка «восставал на живущих неправдою – бил окна у местных домовладельцев и в полиции». «С Антонушкиным „жезлом”, – писал В. И. Дурасов, – пришлось как-то познакомиться на базаре одному квартальному надзирателю, которого Антонушка накрыл на месте преступления и уличил в лихоимстве. „Начальство обманешь, а Бога никогда!” – приговаривал Антонушка, расправляясь с оторопевшим блюстителем порядка, только что сорвавшим взятку с какой-то торговки».

117

На основании сведений, сообщённых В. И. Дурасовым, С. Н. Чернов приводит следующие подробности из жизни Антонушки, который бросил юродство лишь на короткое время и продолжал свои чудачества и в 1850-х годах. «И летом и зимою Антонушка ходил в белом холщовом балахоне и в поярковой крестьянской шляпе с перехватом, украшенной разноцветными лентами, опираясь на высокий посох, тоже украшенный такими же лентами и привязанными к набалдашнику связками бубликов и мелких кренделей. Через плечо у Антонушки всегда была повешена торба с овсом или пшеном, которым он кормил голубей и других пернатых». Значительную часть всяческих доброхотных даяний он раздавал нищим, вёл нравственную проповедь, обличал житейские пороки. Особенно нападал на монахинь Саратовского женского монастыря, торговок с Верхнего, Пешего базаров и полицию, ругал их и даже бивал посохом. По рассказам В. И. Дурасова и саратовца И. Я. Славина, самым крупным выступлением Антонушки был протест против осуждения и расстрела одного молодого человека по обвинению в поджоге – крестьянина Кириллова (И. Славин называет его Храмовым), о котором говорили, что у него отец отбивал жену и что он, не выдержав, поджёг дом, отчего сгорело более половины села. Юноша был расстрелян в части города, где впоследствии воздвигнуты здания университета, и там же похоронен. Антон Григорьевич обыкновенно зажигал лампады на его могиле, бил в свой колокол, пел молитвы, провозглашая невинность крестьянского юноши. По уверению Е. Н. Пыпиной-Нейман, Антон Григорьевич дожил до конца 1890-х годов. (См.: Лит. наследие. Т. 1. С. 715–716.)

118

По воспоминаниям Е. Н. Пыпиной, Александра Павловна Архарова, урождённая Морщикова – дочь землемера. После смерти матери осталась сиротой в трёхлетнем возрасте и взята на воспитание саратовской помещицей, «какой-то княгиней», «у которой в имении, кроме молоденьких родственниц, было всегда ещё две-три воспитанницы и к которой каждое лето приезжал родственник, Михаил Юрьевич Лермонтов», учившийся тогда ещё «в корпусе». В эти свои приезды, как рассказывала Александра Павловна Е. Н. Пыпиной, Лермонтов «ужасно донимал родных и чужих девиц разными шутками и насмешками необыкновенными», «так что, как он приедет, так нам мучение одно: насмехается, шутит такими шутками, какие нас обижали». В доме княгини Александра Павловна получила хорошее образование и воспитание, она «журналы брала читать и читала не одни повести и рассказы». М. И. Архаров в последние годы служил бухгалтером в саратовской палате государственных имуществ; умер летом 1851 г., паспорт, выданный вдове Архаровой из этой палаты, датирован 4 сентября 1851 г. (Лит. наследие. Т. 1. С. 717–718).

119

Подробнее о Ф. Я. Баусе и его деле см.: Чернов С. Н. Примечания // I. С. 810–811.

120

Здание сохранилось в Саратове до наших дней – ул. им. Н. Г. Чернышевского, д. № 186.

121

Чешихин-Ветринский В. Е. Ранние годы Н. Г. Чернышевского. Из истории русского общества и литературы // Вестник Европы. 1908. Кн. 7. С. 6–7.

122

См. также: Чернышевская. С. 28. Иначе описывали Волгу тех лет досужие путешественники. «По влажному хребту Волги, – сообщал один из них в 1835 г., – беспрерывно тянутся ещё бичевою огромные досчаники; летают белым парусом окрылённые суда, – и ходят уже дымные пароходы. Всё это вместе составляет картину разительного великолепия…» (Сабуро в В. И. Поездка в Саратов, Астрахань и на Кавказ // Московский наблюдатель, журнал энциклопедический. 1835. Кн. 6. С. 181).

123

Воспоминания (1982). С. 107.

124

Подробнее см.: Чернышевская. С. 33–37; Годин В. С. О распространении картофеля в Пензенском крае // Поиски и находки. Из записных книжек краеведов. Саратов, 1984. С. 21.

125

Герцен Б. Б. Александр Николаевич Пыпин. (Материалы для биографии и характеристики) // Исторический вестник. 1905. № 1. С. 266.

126

Воспоминания (1982). С. 105.

127

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 279. Л. З об.

128

Там же. Л. 1.

129

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 279. Л. 18.

130

Там же. Л. 43.

131

Там же. Д. 282. Л. 2.

132

Там же. Д. 279. Л. 35 об.

133

См.: Воспоминания (1982). С. 34; Чернышевская. С. 56.

134

Архивный фонд Саратовского областного музея краеведения. Дело «Реестр сего Николаевского монастыря о получаемых из духовной консистории и из разных присутственных мест. 1831 года».

135

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 71. Л. 2 об., 3.

136

Юдин П. Н. Г. Чернышевский в Саратове // Исторический вестник. 1905. № 12. С. 871; Летопись. С. 12–13.

137

ГАСО. Ф… 12. Оп. 1. Д. 802 Л. 17 об., 18.

138

Ныне ул. Челюскинцев, 12.

139

В 1848–1849 гг. пустовавшие комнаты 1-го Саратовского духовного училища и каменный флигель сдавались постояльцам по найму (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2441).

140

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 802. Л. 141–144.

141

Там же. Д. 688. Л. 33.

142

См., напр.: Воспоминания (1982). С. 34.

143

Там же.

144

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 537.

145

Нотатки – тетрадь, в которой дежурные ученики отмечали степень готовности каждого к уроку.

146

Исцеление деревом (лат.), т. е. розги.

147

Петров Н. И. К истории внутренней жизни духовных семинарий. М., 1899. С. 10–11.

148

Лебедев А. К биографическому очерку Г. Е. Благосветлова // Русская старина. 1913. Январь. С. 179–181. (Г. Е. Благосветлов был учеником Саратовского духовного училища в 1836–1840 гг.).

149

Палимпсестов И. Мои воспоминания. М., 1879. С. 25. Иван Палимпсестов (род. в 1819) учился в Саратовском духовном училище в первой половине 1830-х годов. С 15 июля 1840 г. назначен учителем латинского языка в низшее отделение училища и преподавал здесь до 1842 г. (См.: ГАСО. Ф. 402. Оп. 1. Д. 65. Л. 12 об. – 13).

150

Сар. еп. вед. 1870. № 8. С. 236.

151

По документам – Макарий Целебровский (род. в 1815). Учителем назначен с 24 июля 1836 г. в 1-е уездное училище высшего отделения по классу латинского языка (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 971. Л. 27).

152

Записки сельского священника // Русская старина. 1879. Ноябрь. С. 435–436.

153

ГАСО. Ф. 402. Оп. 1. Д. 49. Л. 7, 12, 16. Частично опубликовано: Лебедев А. К биографическому очерку Г. Е. Благосветлова // Русская старина. 1913. Январь. С. 175; Март С. 643.

154

ГАСО. Ф. 402. Оп. 1. Д. 49. Л. 17, 19. Гавриле Архангельскому в 1839 г. исполнилось 25 лет, в Саратов он приехал из Пензы, где учился в духовном училище. По окончании Саратовской семинарии он 20 июля 1836 г. определён учителем греческого языка в 1-м уездном училище, а с 17 августа 1837 г. назначен инспектором училища и учителем высшего отделения. (См.: ГАСО. Ф. 402. Оп. 1. Д. 45. Л. 45 об. – 46).

155

Там же. Ф 12. Оп. 1. Д. 910. Л. 95 об., 149 об.; Д. 1011. Л. 157, 191; Д. 1171. Л. 136; Д. 1172. Л. 135, 196; Д. 1409. Л. 51, 101.

156

Там же. Ф. 402. Оп. 1. Д. 51. Л. 1, 4.

157

Там же. Ф. 12. Оп. 1. Д. 971. Л. 42.

158

Там же. Ф. 402. Оп. 1. Д. 65. Л. 1–7.

159

Там же. Л. 4 об. – 7.

160

Записки сельского священника. С. 444.

161

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 65. Л. 1–4. В 1848–1856 гг. Амалиев служил в Саратовской семинарии, в январе 1858 г. получил в управление Николаевский Шаргородский монастырь Каменец-Подольской епархии. Умер 30 сентября 1872 г. на 73 году жизни. (Сар. еп. вед. 1872. № 24. С. 663–666).

162

Иван Николаевич Виноградов (род. в 1816), родственник Чернышевских – преподаватель греческого и латинского языков в Саратовском духовном училище с 1836 г., в 1865 г. назначен инспектором и преподавателем латинского языка в высшем отделении (ГАСО. Ф. 402. Оп. 1. Д. 235).

163

Воспоминания (1982). С. 36.

164

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 751.. Л. 3–4.

165

Там же. Д. 402. Оп. 1. Д. 51. Л. 4.

166

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 283. Л. 14 об., etc.

167

Там же. Д. 282. Л. 90.

168

Там же. Д. 284. Л. 72–131.

169

Воспоминания (1982). С. 28.

170

Там же. С. 38.

171

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 282. Л.57 об.

172

Воспоминания (1982). С. 51, 109–110. Подписи Грефе на немецком языке встречаются в ученических тетрадях Чернышевского (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 287. Л. 45).

173

Чернышевская. С. 58.

174

Хованский Н. Ф. Очерки по истории г. Саратова и Саратовской губернии. Вып. 1. Саратов, 1884. С. 153.

175

Воспоминания (1982). С. 125.

176

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1507. Л. 59 об.–60 и Д. 1508. Л. 21 об. – 22.

177

Мечты об окончании духовной академии с учёной степенью высказывались Чернышевским очень определённо, как о том свидетельствовали современники. Так, Н. Д. Тхоржевская (Ступина) написала на полях рукописи Ф. В. Духовникова: «Вспомнилось мне, что года за два до поступления Н. Г. в Пет. университет он пламенно желал кончить образование в Дух. ак. со степенью бакалавра» (Духовников Ф. В. Из саратовской жизни Н. Г. Чернышевского. Рукопись. – РОИРЛИ. Ф. 265. Оп. 1. Д. 43. Л. 726 об.). См. также: Чернышевская Н. М. Новые материалы для «Летописи жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского» // Чернышевский. Вып. 2. С. 204.

На одной из страничек «немецкой» тетради Чернышевского за март 1842 г. имеется пометка: «Д. Р. С. Н. Чернышевский. Вот бы я чего желал! Последним хотя бы!» (РГАЛИ. Ф. 1 Оп. 1. Д. 287. Л. 54). Существует предположение, что под Д. Р. С. «нужно понимать: Доктор Русской Словесности» (Быстров. С. 334). Следовательно, Чернышевский ещё до поступления в семинарию мечтал об университете: ведь стать доктором словесности он мог только по окончании светского высшего учебного заведения. Подобное утверждение противоречит всему, что нам известно о стремлении Чернышевского в эту пору получить богословское образование. К тому же предложенная С. И. Быстровым расшифровка не объясняет фразы «Последним хотя бы!».

К расшифровке может быть привлечена следующая дневниковая запись Чернышевского-студента от 23 сентября 1848 г.: «Ныне утром, когда я лежал ещё, вздумалось мне, по какой кафедре держать на магистра? Может быть, кроме славянского и истории, я буду колебаться между философиею и русской словесностью, – эти последние, особенно философия, пришли мне ныне с давнего времени в первый раз на мысль» (I, 126). Итак, философия была первой наукой, которую Чернышевский избрал для себя «с давнего времени». О русской словесности он стал думать несколько позже, когда созрело решение выйти из семинарии. К «философии» в сочетании Д. Р. С. может относиться буква Р, если предположить здесь латинское (или немецкое) написание всех букв – Philosophie.

178

Воспоминания (1982). С. 125.

179

В 1842 г. 18-летний Александр Раев, не окончив полного семинарского курса, готовился к поступлению в высшее светское учебное заведение, и Чернышевский занимался с ним языками и другими учебными предметами, возможно, по программе гимназии.

180

В последнее время в печати со ссылкой на копию жителя села Вязовка И. Н. Цветкова, выполненной в 1931 г. с плохо сохранившейся черновой рукописи воспоминаний А. Ф. Раева, высказано слабо аргументированное мнение, будто слова Чернышевского о желании славы следует читать иначе: «Славы я не желал бы – она убивает». См.: Захарова И. Е. Воспоминания А. Ф. Раева о Н. Г. Чернышевском: неизвестная копия // Отечественные архивы. 2010. № 1. С. 46–49; Захарова И., Клименко С. Желание славы: реплика по поводу мемуарных источников и их публикации // Волга – XXI век. 2013. № 9–10. С. 214–223. Изучавшие в своё время черновую рукопись мемуара А. Ф. Раева текстологи Н. М. Чернышевская для издания Воспоминания (1959) (С. 74, 76) и М. И. Перпер для книги Воспоминания (1982) (С. 125, 488) справедливо сочли единственно правильным печатать слова Чернышевского о славе по копии, сделанной в 1909 г. сыном писателя М. Н. Чернышевским с бывшей некоторое время в его руках беловой рукописи воспоминаний А. Ф. Раева, ныне утраченной.

181

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1544. Л. 10.

182

Материалы к истории Саратовской духовной семинарии // Сар. еп. вед. 1893. № 19. С. 691–703.

183

Все четыре семинарских здания принадлежали Устинову, у которого куплены епархиальным начальством за 160 тыс. рублей. Учебное здание называлось часто «котеневским домом», – по имени его первоначального владельца купца Котенева. Здание сохранилось.

184

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 64, 1849.

185

Сар. еп. вед. 1867. № 9. Л. 419.

186

Справочный листок г. Саратова. 1863. 16 марта. № 54.

187

Записки сельского священника // Русская старина. 1879. Ноябрь. С. 453–454.

188

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1486.

189

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1 Д. 286. Л. 1–18; Быстров. С. 339.

190

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения и на пути в университет // Современный мир. 1908. № 6. С. 38.

191

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 15 об.–16; Д. 1855. Л. 214 об.

192

Воспоминания (1982). С. 46. В классе Чернышевского в 1842–1844 гг. учился Александр Дмитревский.

193

Воспоминания (1982). С. 134.

194

Там же.

195

Воспоминания (1982). С. 47.

196

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 16 об.–17.

197

Воспоминания (1982). С. 48.

198

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 76 об.–77.

199

Сар. листок. 1889. 1 ноября. № 234. С. 2.

200

Воспоминания (1982). С. 48.

201

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1929. Л. 1–5.

202

Некролог М. И. Смирнова (Сар. дневник. 1880. 26 июля. № 160).

203

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1892.Л. 51, 54, 91, 92.

204

Там же. Л. 18, 113.

205

Его жена Е. Г. Петровская была родной сестрой И. Г. Терсинского, женившегося в 1847 г. на Л. Н. Котляревской.

206

Некролог А. Т. Петровского (Сар. еп. вед. 1867. № 9. С. 415–418).

207

В примечаниях «Полного собрания сочинений» Н. Г. Чернышевского (I, 805) неверно указано, будто Чернышевский имеет в виду «дьякона Сергиевской церкви в Саратове».

208

Сар. еп. вед. 1865. № 12. С. 9–10.

209

В его «Аттестате» читаем: «Объявитель сего Иван Терсинский Саратовской епархии, Вольского уезда села Терсы священника Григория сын 25 лет в августе 1839 года поступил из Саратовской Епархии в Санкт-Петербургскую Духовную Академию, обучался в оной, при способностях весьма хороших, прилежании отлично ревностном и поведении примерном наукам: богословию догматическому, нравоучительному, обличительному, толкованию св. писания, науке о богослужении, о святых отцах церкви, церковной истории, каноническому праву, церковному красноречию, философии – отлично, истории философии, физике и математике – хорошо, общей словесности, всемирной гражданской истории, русской истории – отлично хорошо, языкам еврейскому – изрядно, греческому – весьма хорошо, латинскому – хорошо, французскому, немецкому, английскому – очень хорошо. По окончании курса учения в июне 1843 года конференциею Академии причислен к первому разряду академических воспитанников и с утверждения Святейшего Правительствующего Синода от 21/29 сентября 1845 г. возведён на степень магистра. В удостоверении чего и дан ему Терсинскому из правления Санкт-Петербургской Духовной Академии сей аттестат декабря 28 дня 1845 года». На документе расписка владельца в получении подлинника 23 января 1846 г. (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1952. Л. 1–2).

210

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1549. Л. 1, 14, 24; Д. 2224. Л. 108 об.–110; 1716; 1726. Л. 1; 1950. Л.228 об.–229. Уволен в ноябре 1847 г. – Д. 2224. Л. 233 об. Однако он исполнял должность до приезда нового наставника (там же. Л. 264) и уехал из Саратова в мае 1848 г. (I, 35).

211

В журнале семинарского правления записано 25 апреля 1847 г.: «Профессор семинарии Иван Терсинский просит правление дать ему дозволение и снабдить надлежащим видом на вступление в брак с воспитанницею протоиерея Саратовской Нерукотворенно-Спасской церкви Гавриила Чернышевского – девицею из дворян Любовию Котляревской. Дозволить на законном основании, на что и выдать ему, г. Терсинскому, вид по надлежащему». (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2224. Л. 78 об.).

212

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1872. Л. 1, 13. 14. А. Т. Петровский вёл класс еврейского языка с 2 декабря 1844 г. по 12 января 1846 г. и заменён М. Покровским (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1951. Л. 1–4).

213

Быстров. С. 345.

214

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 89–91.

215

Воспоминания (1982). С. 40.

216

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 8 об. – 10.

217

Покровский В. М. Материалы к истории Саратовской духовной семинарии // Труды СУАК. Вып. 22. 1902. С. 50. См. также: Чернышевская. С. 67.

218

Воспоминания (1982). С. 135.

219

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 64. Л. 36.

220

Там же. Д. 1596.

221

Там же. Д. 1550.

222

Там же. Д. 1950. Л. 256, 307 об.

223

Там же. Д. 1855. Л. 105 об.

224

Там же. Д. 1912. Л. 30, 33–34.

225

Там же… Д. 1852 Л. 4–6, 8.

226

Там же. Д. 1383.

227

Там же. Д. 1896. Л. 25. Поведение Николая Чернышевского отмечено здесь как «очень хорошее» (Л. 7 об.).

228

Там же. Д. 1852. Л. 6.

229

Лебедев А. К биографическому очерку Г. Е. Благосветлова // Русская старина. 1913. Февраль. С. 363. Ошибка: Тихон был иеромонахом.

230

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2224. Л. 39 об., 293 об.

231

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1528. Л. 91; Д. 1611. Л. 37; Д. 2278. Л. 128; Д. 2224. Л. 289;Д. 2213. Л. 17 об.

232

Лебедев А. К биографии Н. Г. Чернышевского // Исторический вестник. 1909. № 12. С. 1001.

233

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1733. Л. 33, 34.

234

Там же. Д. 1467. Л. 44; Д. 1654 Л. 32.

235

Там же. Д. 1663.

236

Речь идёт об Александре Семихатове, оштрафованном за это «голодным столом в течение 4-х дней» (там же. Д. 1632 Л. 22–23).

237

Там же. Д. 1632. Л. 26–27, 62. См. также: Чернышевская. С. 69–70.

238

Там же. Д. 1646. Л. 39, 44.

239

Там же. Д. 165. Л. 1–6; Д. 1784. Л. 35. В документах 1849 г. Залетаев однажды упомянут как писец Аткарского земского суда Саратовской губернии (там же. Д. 2477. Л. 108 об. – 109).

240

Там же. Д. 1733. Л. 1, 11, 15, 31; Д. 1783. Л. 4–5 (представителем-депутатом от семинарии был назначен Г. С. Саблуков); Д. 1694. Л. 253.

241

Там же. Д. 1769. Л. 20 об.

242

Там же. Л. 45 и сл. Александр Фиолетов благополучно окончил семинарию и дослужился до сана протоиерея Саратовского женского монастыря (См.: Сар. еп. вед. 1889. № 21. С. 582).

243

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1853. Л. 23 об. – 24.

244

Справочный листок г. Саратова. 1863. 17 марта. № 55.

245

Воспоминания (1982). С. 44.

246

А. Д. Покасовский (1795–1851) в 1820 г. окончил Петербургскую медико-хирургическую академию в звании лекаря второго отделения и определён уездным врачом в г. Вольск Саратовской губернии. В 1824 г. произведён в штаб-лекари, в 1830 переведён медиком в Саратовскую Александровскую больницу, а через год – в семинарию (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1713. Л. 47). После его смерти врачом в семинарской больнице стал А. Д. Малаховский.

247

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1720; Д. 1818. Л. 100; Д. 1932.

248

Там же. Д. 1903.

249

Воспоминания (1982). С. 42.

250

Воспоминания (1982). С. 124.

251

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 555.

252

Воспоминания (1982). С. 136

253

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1506. Л. 1–3, 4 об., 15 об.; Д. 1654. Л. 56 об. (по успеваемости все ученики делились на три разряда); на декабрьских испытаниях 1843/1844 учебного года: «по словесности способностей отлично хороших, прилежания примерно ревностного, успехов отлично хороших», по чтению святого писания успехов весьма хороших», «по латинскому языку успехов отлично хороших», «по всеобщей истории, по предмету о богослужебных книгах и греческому языку успехов весьма хороших», «по татарскому языку прилежания и успехов очень хороших» (Д. 1660. Л. 54–55, 57, 74, 82–83, 89 об., 87; Д. 1791. Л. 55 об.; Д. 1790. Л. 67 об.; Д. 1886. Л. 46 об.–47. Декабрьские испытания 1844/1845 учебного года прошли для Чернышевского не менее успешно: «по логике и латинскому языку способностей отличных, прилежания неутомимого, успехов блистательных», «по классу святого писания и греческого языка прилежания очень ревностного, успехов весьма хороших», «по церковно-библейской истории способностей и успехов очень хороших», «по русской истории прилежания постоянного, успехов очень хороших», «по татарскому языку прилежания и успехов отлично хороших». Имя Чернышевского занесено в представление епископу 11 января 1845 г. в числе десяти лучших учеников (Д. 1767. Л. 46–49, 58, 70 об.); Д. 1892. Л. 51, 55, 62, 63, 80, 86.

254

Там же. Д. 1767. Л. 65.

255

Сообщение Духовникова о существовавшем будто бы рапорте учителя словесности в семинарское правление по поводу сочинений Чернышевского как образцовых и распоряжении Иакова о хранении этих работ в библиотеке семинарии документами не подтвердилось. А. А. Лебедев, специально разбиравший семинарские рукописи в библиотеке с целью отыскать среди них сочинения Чернышевского, писал, что таковых не обнаружил (Исторический вестник. 1909. № 12. С. 1002).

256

Звенья. 1950. № 8.

257

Евграфов В. Е. О новонайденных текстах Н. Г. Чернышевского (XVI. С. XXXVII).

258

Розенфельд У. Д. Чернышевский. Становление и эволюция мировоззрения. Минск: Высшая школа, 1972. С. 26. См. также: Розенфельд У. Д. Мировоззрение Чернышевского-семинариста // Чернышевский. Вып. 7. С. 136. Автограф сочинения хранится в РГАЛИ (Ф. 1. Оп. 1. Д. 310. Л. 8–14).

259

Там же. С. 26–27; См. также: Чернышевский. Вып. 7. С. 136–137.

260

В дневниковой записи Герцена от 18 января 1844 г. содержится рассказ о том, как патриарх всероссийский отвечал, что ему не совладать с берлинским великаном и что он не может его безусловно опровергнуть. Филарет требовал, чтоб он по крайней мере против тех сторон восстал, с которыми не согласен. Но Голубинский опять отозвался тем, что он так последователен, что можно или всё отвергать или всё принимать. «Итак, – писал Герцен, – крот прокапывает и в духовную академию» (Герцен. Т. II. С. 327). Полностью сторонником Гегеля Голубинский не стал. Он не принял гегелевской идеи развития абсолютного духа и своими философскими построениями пытался обосновать православное христианство. В историю философии Голубинский вошёл как противник материализма, защитник субстанциональности души и её бессмертия (см.: Философская энциклопедия. М., 1960. Т. 1. С. 384).

261

Розенфельд У. Д. Чернышевский, Минск, 1972. С. 30; Чернышевский. Вып. 7. С. 140.

262

Там же.

263

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 310. Л. 16–18 об. Оценка преподавателя «весьма хорошо».

264

В «Полном собрании сочинений» Н. Г. Чернышевского слова из автобиографии напечатаны с пропуском имени Сю. Текст цитаты уточнён по автографу и кн.: Лит. наследие. Т. 1. С. 33.

265

Воспоминания (1982). С. 109.

266

Воспоминания (1959). Т. 1. С. 52.

267

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 859. 14 об.

268

Чернышевская. С. 75. Местонахождение документа: ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1507. Л. 63 об.

269

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1534. Л. 76.

270

Там же. Д. 1445«а». Л. 257.

271

Там же. Д. 67. Л. 6, 10; Ф. 402. Оп. 1. Д. 80. Л. 1 об.

272

Воспоминания (1982). С. 42.

273

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д.1872. Л. 13; Д. 1892. Л. 64.

274

Воспоминания (1982). С. 43.

275

Там же. С. 41–42.

276

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2056. Л. 191.

277

Там же. Д. 1896. Л. 42, 43; Д. 2008. Л. 313 об.–314.

278

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2054. Л. 152; Д. 2155. Л. 28; Д. 2224. Л. 111 об.;Д. 2355. Л. 2; Д. 3394. Л. 95.

279

Там же. Л. 7, 37.

280

Там же. Д. 2274. Л. 8 об.; Д. 2672. Л. 37 об.

281

РОИРЛИ. Ф. 265. Оп. 1. Д. 43. Л. 758. Имелись в виду И. Н. Виноградов и учившиеся с Чернышевским в параллельном классе Стефан Смирнов и Василий Копронимов (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1886. Л. 41, 44).

282

Скафтымов А. П. Исторические пояснения к персонажам романа «Пролог» // Чернышевский Н. Г. Пролог. М; Л., 1936. С. 479–533.

283

Кутузов А. Т. Семинаристы и изящная литература // Воронежские епархиальные ведомости. 1910. № 26. С. 813.

284

Сар. еп. вед. 1866. № 32. С. 1115.

285

Воспоминания (1982). С. 44.

286

В указателе имён «Полного собрания сочинений» Н. Г. Чернышевского (I, 848) неверно сообщается, будто в дневнике Чернышевского везде говорится о «Промптове П. И. – петербургском чиновнике».

287

Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 557. Мемуарист приводит здесь следующий отрывок из письма Ф. У. Палимпсестова к брату по поводу ареста Чернышевского в 1862 г.: «Уж так видно на роду написано родной земле: явится личность так много обещающая, но или с кругу сопьётся, или преждевременно умрёт не своей смертью, или до того затрут и замнут, до того обезличат, что выступивший на поле труда махнет на всё рукою и погрузится в беспробудную лень, столь присущую славянскому роду».

288

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1470. Л. 91, 92, 93, 98, 122 об.; Д. 1784. Л. 42. В журнале семинарского правления за 1846 г. записано: «Саратовская духовная консистория от 13 ноября № 4548 уведомляет семинарское правление, что исключённый ученик Саратовской семинарии Григорий Благосветлов уволен в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию в июле 1845 года, коему для отправления выдано 16 июня № 4831 свидетельство». (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д.1950. Л. 305 об.–306).

289

Лит. наследство. М., 1949. Т. 51–52. С. 127.См. также: Муренина Е. К. Литературно-критическая деятельность Г. Е. Благосветлова: автореф. дис… кандидата филологических наук: 10.01.01. Урал. ун-т.

290

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1453. Л. 74 об.–75.

291

Михайловский Г. Открытие Саратовской духовной семинарии (26 октября 1830) // Сар. еп. вед. 1866. № 32. С. 1029–1030.

292

Лебедев А. К биографическому очерку Г. Е. Благосветлова // Русская старина. 1913. Февраль. С. 362.

293

Г. С. Саблуков был женат на дочери саратовского священника Сретенской церкви Исидора Атаевского Пелагее (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 402. Л. 1–3). Пелагея Сидоровна умерла в марте 1848 г., оставив двух детей: Ольгу 10 лет и Августа 8 лет.

294

Духовников Ф. Письмо Г. Е. Благосветлова своему учителю Саратовской семинарии Г. С. Саблукову 25 октября 1846 г. // Русская старина. 1895. Июль. С. 120.

295

Покровский В. М. Материалы к истории Саратовской духовной семинарии С. 43.

296

Воспоминания (1982). С. 49.

297

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1790. Л. 55.

298

Утверждение одного из соучеников Чернышевского, будто в продолжение всего учебного курса семинаристы «не слышали даже слова „политика”» (Палимпсестов Ив. Н. Г. Чернышевский. С. 565), опровергается документами.

299

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1486. Л. 26.

300

Воспоминания (1982). С. 111.

301

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2502. Л. 29; Д. 794. Л. 1–11.

302

Там же. Д. 1476. Л. 1–3; Д. 1506. Л. 4, 21.

303

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1875. Л. 1–3 и Д. 1892. Л. 62, 87. Впервые о Н. Г. Чернышевском и Г. Е. Благосветлове как соучениках по татарскому классу сообщил П. Юдин в работе «Н. Г. Чернышевский в Саратове» (Исторический вестник. 1905. № 12. С. 874).

304

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1443. Л. 47 об.; Д. 1855. Л. 57 об.–58; Д. 1806. Л. 17–17 об., 27, 29, 32, 33.

305

Крачковский И. Ю. Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков // Крачковский И. Ю. Избр. соч.: В 3 т. M.; Л., 1955. Т. 1. С. 215;Быстров. С. 352.

306

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1790. Л. 64; Д. 1949. Л. 86.

307

Там же. Д. 1853. Л. 15 об.

308

Там же. Д. 1694. Л. 106 об.–107; Воспоминания (1982). С. 41.

309

Там же. Д. 1672. Л. 3 об., 11.

310

Сар. губ. вед. 1843. № 50–52; 1844. № 40–45; 1845. № 1–4.

311

Быстров. С. 355.

312

Сар. губ. вед. 1843, № 2–3; 1844. № 26–30, 32–35; 1845. № 13–21. Таким образом, уточнено сообщение Ф. В. Духовникова (Воспоминания (1859). Т. 1. С. 40), что «нумизматические работы Г. С. Саблукова, относящиеся к Увеку и к Сараю, столице Золотой Орды, кажется, не были напечатаны». Кроме этого в той же газете в 1844–1849 гг. напечатаны статьи Саблукова «О магометанском пении при богослужении», «Несколько заметок о русском языке в Саратовской губернии», «Черты из жизни русских татар», «Очерк генеалогии, географии и образа жизни половецкого народа».

313

Гордий Семенович Саблуков (некролог) // Сар. еп. вед. 1892. № 18. С. 664, 665.

314

Воспоминания (1982). С. 111.

315

Быстров. C. 359. См. также: Гайнуллин М.X. Н. Г. Чернышевский и его рукописи на татарском языке // Известия Казанского филиала АН СССР. Серия гуманитарных наук. Казань, 1955. Вып. 1. С. 93–102.

316

Воспоминания (1982). С. 42.

317

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1555. Л.31 об.

318

Воспоминания (1982). С. 50.

319

Там же. Секретарём консистории был в то время Т. Н. Григоревский (род. в 1811). В 1830 г. он служил копиистом в Воронежской духовной консистории, в 1832–1842 гг. – помощником секретаря в канцелярии синода. 25 ноября перемещён в пензенскую, а 31 декабря в саратовскую консистории. 17 апреля 1844 г. вновь определён на службу в канцелярию синода (Сар. еп. вед. 1878. № 32. С. 507).

320

Лебедев А. К биографии Н. Г. Чернышевского // Исторический вестник. 1909. № 12. С. 1000–1001.

321

Воспоминания (1982). С. 127; Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения и на пути в университет // Современный мир. 1908. № 6. С. 43, 44, 45.

322

Приведём текст его прошения, датированного 26 июля 1842 г.: «Санкт-Петербургская медико-хирургическая академия требует учеников семинарии среднего отделения Григория Свинцова и Стефана Молчанова, но как сей последний не желает вступить в оную, посему я, объявляя моё желание, прошу семинарское правление уволить меня вместо Молчанова». Не выдержав предварительного экзамена, проводившегося учителями гимназии (у Раева оценки: закон божий – достаточные, русская словесность и логика – достаточные, латинский язык – средственные, география и история – посредственные, арифметика – средственные, алгебра и геометрия – слабые, начальные основы немецкого языка – средственные), Раев и Свинцов подали новое прошение уволить их в академию «на собственном коште для держания экзамена». Просьбу удовлетворили, и в декабре 1842 г. саратовская консистория извещала семинарское правление, что оба «приняты в число казённых студентов». (См.: ГАСО. Ф. Оп. 1. Д. 1471. Л. 3, 8, 15, 19).

323

ГАСО. Ф. Оп. 1. Д. 1855. Л. 139.

324

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 45.

325

ГАСО. Ф. Оп. 1. Д. 1855, л. 331 об.; Д. 1937. Л. 74.

326

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения. С. 45–46.

327

Малинин Г. Ценные находки // Литературный Саратов. 1951. Кн. 14. С. 233–234.

328

ГАСО. Ф. 135. оп 1. Д. 1925.

329

Там же. Д. 1930. Частично опубликовано Г. Малининым.

330

И. С. Крыловым 11-летнему Чернышевскому подарена книга на французском языке «Жизнеописания великих полководцев» Корнелия Непота 1818 г. издания. В настоящее время книга хранится в Саратовском музее Н. Г. Чернышевского.

331

Сар. еп. вед. 1878. № 32. С. 508.

332

Записки сельского священника // Русская старина. 1879. Ноябрь. С. 456–457. Даже если автор воспоминаний имел в виду не Черепанова, а Григоревского, суть дела оставалась неизменной, и приведённая характеристика вполне оправдывала сложившуюся в духовной среде поговорку на семинарско-латинском языке: «consistorium est oblupatio et obdiratio poporum, diaconorum, ponomarorumque (консистория есть облупация и обдирация попов, дьяконов, дьячков и пономарей)». (См.: В. К. Около бурсы. Воспоминания о духовной школе 60-х годов, в связи с очерком быта тогдашнего сельского духовенства // Русская старина. 1910. Октябрь. С. 57.)

Об отношении консисторских чиновников к Г. И. Чернышевскому вспоминал современник: «Всем поперёк горла стал. Попов, секретарь консистории, взятку, бывало, возьмёт да и просит Г. И. подписать бумагу. Г. И. и говорит: „Это не так, другое не так, третье не эдак”. Тот, бывало сказывали консисторские-то, подожмёт хвост и уйдет, не солоно хлебавши, и сердится на Г. И. „Мешает, – говорит, – дело делать”. А какое дело? Взятку взял, а Г. И. и видит это (от него не укроешься), да и велит решить дело по совести да по справедливости. Не верили, чтобы он приношения не брал, иезуитом-то называли его, и хитрым, и тихоней-то» (Черновые материалы Ф. В. Духовникова к статье «Николай Гаврилович Чернышевский, его жизнь в Саратове» – ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 2110. Л. 151 об.). Алексей Федорович Попов, служивший секретарём консистории в 1828–1843 гг., был владельцем имения в 127 душ (Сар. еп. вед. 1878. № 32. С. 507).

333

ГАСО. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1930. Л. 23 об.–24 об.

334

Воспоминания (1982). С. 50.

335

Воспоминания (1982). С. 112.

336

«Почти каждодневно посещал я этот дом в дни пребывания моего в Саратове; много беседовали мы с Николаем Гавриловичем, учившимся в то время в духовной семинарии, и шутили с его двоюродным братом Ал. Н. Пыпиным» (Раев. С. 78).

337

Герцен. Т. XII. С. 78.

338

Белинский. Т. IX. С. 395.

339

Воспоминания (1982). С. 127. В письме Чернышевского к А. Н. Пыпину от 19 мая 1846 г. сообщается о пяти неделях и т. д. (XIV, 8).

340

См. также: Лебедев А. Николай Гаврилович Чернышевский // Русская старина. 1910. Декабрь. С. 509. Здесь опубликованы записи Ф. В. Духовникова после его смерти.

341

Е. Е. Чернышевская писала мужу 1 июня из Воронежа: «Признаюсь, спали на голых досках в избах, где куры и люди, все равно как волоки, и дождь и холод» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 416. Л. 13).

342

Там же. Л. 13.

343

По дороге Евгения Егоровна «то укрывала, то укутывала сына, беспокоясь, как бы его дорогою не обдуло». Остановившись на постоялом дворе Сергиевского посада на ночлег, Е. Е. Чернышевская взяла лишь одну комнату (две – дорого), хотя и понимала, что молодой вдове будет неловко в одной комнате с молодым человеком. Она «нашлась, как выйти из затруднительного положения, не делая никому никаких затрат. Когда пришло время ложиться спать, она сказала сыну: „А ты, Николя, полезай-ка под кровать, да там и усни. А мы обе на кровать ляжем. Нам так удобно будет и спать и раздеваться”. Николай Гаврилович ничуть не смутился неудобством положения, спокойно, без всяких возражений полез под кровать и там расположился на ночлег» (Некрасова Е. С. Наталья Александровна Герцен в переписке с Александрой Григорьевной Клиэнтовой // Русская старина. 1892. Март. С. 779).

344

РГАЛИ. Ф. 1, оп. 1. Д. 416. Л. 20 (распознанию почерка в этом письме мы в своё время были обязаны М. И. Перпер). См. также: Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в годы учения и на пути в университет // Современный мир. 1908. № 6. С. 57.

345

Чернышевский писал отцу на этот счёт: «Мы, как город проснулся, отправились искать Александра Федоровича; нашли скоро его квартиру, но не застали его дома; но дождались и с его помощью нашли квартиру, где теперь живём» (XIV, 19). Из этих слов следует, что по приезде в Петербург Чернышевские и У. В. Кошкина жили не у Раева, как это принято считать (см. Летопись. С. 19; Рейсер С. А. Революционные демократы в Петербурге. Лениздат. 1957. С. 84, 163), а в квартире, снятой неподалеку от него. О том же рассказывала и У. В. Кошкина: «Александр Федорович Раев отыскал недалеко от Спаса, что на Сенной, именно на Гороховой улице, близ Екатерининского канала, квартиру, одну большую комнату» (Русская старина. 1910. Декабрь. С. 509).

346

Воспоминания (1982). С. 128.

347

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 47. Л. 2.

348

Там же. Л. 1 об.

349

ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 4778. Л. 61.

350

Там же. Л. 212 об., 214 об., 216 об., 218 об., 220 об., 226 об., 228, 230 об., 232 об., 236 об., 246 об., 248 об. В письме к отцу Чернышевский называет другие оценки по логике («5») и географии («3») (XIV, 42). «После университетских экзаменов, – вспоминал А. Розанов, – он писал нам, что экзамены по всем предметам сдал он хорошо, но только забыл, как зовётся река в Тамбове, за что и получил балл, вместо 10, только 9» (Саратовский листок. 1889. № 234. 1 ноября. С. 2).

351

ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 4778. Л. 85.

352

Лит. наследие. Т. II. С. 35.

353

Годичный акт в Императорском С.-Петербургском университете, бывший 8 февраля 1847 года. СПб., 1847. С. 48.

354

В первый год Чернышевский прослушал лекционные курсы русской литературы (адъюнкт А. В. Никитенко), славянских наречий (адъюнкт М. И. Касторский), всеобщей истории (проф. М. С. Куторга), римской словесности (преподаватель Э. Е. Шлиттер), опытной философии (проф. А. А. Фишер). Богословие вел законоучитель А. И. Райковский, латинский язык Э. Е. Шлиттер, греческий язык – адъюнкт И. Я. Соколов. Раз в неделю, по пятницам, велись занятия немецким языком. Пять лекций в неделю оставались свободными.

На 2-м курсе (1847/1848 уч. год) преподавались следующие дисциплины: славянские древности (проф. И. И. Срезневский), теория изящного (адъюнкт А. В. Никитенко), всеобщая история (проф. М. С. Куторга), теория познания и метафизики (проф. А. А. Фишер), римская словесность и латинский язык (проф. Ф. К. Фрейтаг), древняя география (проф. М. И. Касторский), греческий язык (адъюнкт И. Я. Соколов), новые языки, свободных лекций в неделю было две.

На 3-м курсе (1848/1849 уч. год): история славянских литератур (И. И. Срезневский), теория литературы и педагогические занятия (проф. А. В. Никитенко), русская история (проф. Н. Г. Устрялов), всеобщая история (М. С. Куторга), нравственная философия (А. А. Фишер), греческий язык (Ф. Б. Грефе), латинский язык (Ф. К. Фрейтаг), восемь лекций в неделю свободных.

На 4-м курсе (1849/1850 уч. год): история русской литературы (академик П. А. Плетнев), история русской литературы с древнейшего периода (И. И. Срезневский), педагогические чтения или разбор сочинений ученических (А. В. Никитенко), новая русская история (Н. Г. Устрялов), новая всеобщая история (М. С. Куторга), греческие древности (проф. И. Б. Штейгман), история русского законодательства (проф. К. А. Неволин), греческий язык (Ф. Б. Грефе), латинский язык (Ф. К. Фрейтаг), восемь лекций свободных (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 510. Л. 1–6. См. также: XIV, 62, 155).

355

Воспоминания (1982). С. 115.

356

Лободовский В. П. Бытовые очерки // Русская старина. 1905. Февраль. С. 370.

357

Воспоминания (1982). С. 115.

358

Русская старина. 1905. Февраль. С. 372.

359

ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 4807. Л. 41; Д. 4834. Л. 45.

360

Русская старина. 1905. Февраль. С. 371–372.

361

Воспоминания (1982). С. 128.

362

Адрес-календарь или общий штат Российской империи на 1847 год. СПб. Ч. I. С. 161.

363

Русская старина. 1892. Март. С. 779–780.

364

В подлиннике неразборчиво.

365

Белинский. Т. IX. С. 309, 310, 395, 397, 450.

366

Там же. Т. X. С. 53.

367

См. также: Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский в кружке И. И. Введенского // Н. Г. Чернышевский. Вып. 1. С. 89.

368

Воспоминания (1982). С. 128.

369

Шелгунов Н. В., Шелгунова М. П., Михайлов М. Л. Воспоминания: В 2 т. М., 1967. Т. 1. С. 110; Т. 2. С. 118. Первая лекция состоялась 23 августа. Новый сюртук Чернышевский сшил 6 сентября (XIV, 49).

370

На вступительных испытаниях по Закону Божьему он получил «3», по логике «3», по географии «2» и остальных экзаменов не сдавал (см.: ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 4778. Л. 85).

371

В. П. Лободовский говорит о словесности и истории литературы.

372

Русская старина. 1905. Февраль. С. 369. Имя Михайлова мемуаристом не названо, но речь, несомненно, идет о нём.

373

Козьмин Б. П. Н. Г. Чернышевский и М. И. Михайлов (к истории их взаимоотношений) // Козьмин Б. П. Литература и история. М., 1969. С. 129.

374

Шелгунов Н. В., Шелгунова М. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 446, 562, 563. В 1865 г. авторы эмигрантской брошюры «На смерть М. Л. Михайлова» писали: «Чернышевский впоследствии всегда говорил, что первый толчок на пути к развитию был дан ему Михайловым», а «некоторое время они даже жили вместе» (Лит. наследство. Т. 25–26. С. 597).

375

Биографические данные о Корелкине см. в работе: Тихменев А. Николай Павлович Корелкин // Сборник, издаваемый студентами Петербургского университета. Вып. 1. СПб., 1857. С. 350–363.

376

Современный мир. 1912. № 2. С. 180–181. Козьмин Б. П. Н. Г. Чернышевский и Н. П. Корелкин // Чернышевский. Вып. 1. С. 366–372.

377

Колокол. С. 1558. См. также: Корель И. И. Н. Г. Чернышевский и Петербургский университет // Н. Г. Чернышевский (1889–1939). Труды научной сессии к пятидесятилетию со дня смерти. Л., 1941. С. 12.

378

Ляцкий Евг. Юношеская любовь Н. Г. Чернышевского // Познание России. 1909. № 1. С. 93–135.

379

Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский и В. П. Лободовский // Чернышевский. Вып. 2. С. 4.

380

Лободовский В. П. Бытовые очерки // Русская старина. 1904. Январь, февраль, март, июль, ноябрь, декабрь; 1905. Январь, февраль, август, сентябрь, октябрь.

381

Русская старина. 1904. Январь. С. 161.

382

Там же. С. 147.

383

В «Формулярном списке» Лободовского значится: «В службу вступил писцом 2 разряд, а в Харьковское губернское правление 1842 октября 26, от таковой должности по желанию его уволен 1844 октября 29, по прошению определён в Курское губернское правление 1845 марта 16, из оной по желанию уволен 1845 сентября 29» (РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 7909. Л. 7–9).

384

Русская старина. 1904. Февраль. С. 388.

385

Там же. С. 390.

386

Там же. С. 402.

387

Там же. С. 403.

388

Там же. С. 404.

389

Там же. Ноябрь. С. 349.

390

Там же. С. 364.

391

Там же. С. 367–368; Декабрь. С. 541, 547, 548, 550.

392

Иллюстрация. № 3. Суббота. 18 января 1847.

393

Русская старина. 1905. Январь. С. 48.

394

Воспоминания (1982). С. 129.

395

РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 7909. Л. 19.

396

Русская старина. 1905. Февраль, С. 376, 379.

397

Там же. С 378, 380.

398

РГАЛИ. Ф. 395. Оп. 1. Д. 119. Л. 9 об.–10.

399

«Завтра уже девятый день, как не стало моей Верочки. Она умерла 17 дня, в 12 ночи», – сообщала Л. Н. Терсинская матери в Саратов 25 июня 1848 г. (Там же. Л. 7).

400

Имеется в виду «Свидетельство о бедности», которое освобождаемые «от взноса платы за слушание университетских лекций» студенты обязаны были представить до 1 января 1848 г. согласно распоряжению попечителя от 3 октября 1847 г. за № 5591. На документе расписка Чернышевского: «Обязуюсь к 1 января представить такое свидетельство. Студент Николай Чернышевский» (Р ГА Л И. Ф. 1. Оп. 1. Д. 511, л. 14 – фотокопия). О времени получения Г. И. Чернышевским свидетельства см. в предыдущей главе.

401

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 616. Л. 1–73.

402

Там же. Ф. 395. Оп. 1. Д. 119. Л. 10 об.

403

Там же. Л. 5–5 об.

404

Воспоминания (1982). С. 129.

405

Русская старина. 1905. Октябрь. С. 84.

406

Некоторые биографические данные о В. П. Лободовском сообщены в редакционной заметке, сопровождавшей публикацию его «Бытовых очерков» (Русская старина. 1904. Январь. С. 145).

407

Лит. наследие. Т. II. С. 404.

408

Белинский. Т. X. С. 64.

409

Там же. С. 93. См. также: Жирмунский В. Гёте в русской литературе. Л., 1937. С. 308–332.

410

Белинский. Т. X. С. 213, 218. См. также: Тамарченко Г. Е. Чернышевский-романист. Л., 1976. С. 18–19.

411

Письмо Белинского к Гоголю как исторический документ // Учён. зап. Сарат. ун-та. Т. XXXI. Вып. филологический, Саратов, 1952. С. 112, 149.

412

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в университете // Современный мир. 1908. № 12. С. 36.

413

Гёте И.-В. Поэзия и правда моей жизни. Записки // Современ ник. 1849. № 7–10.

414

Впервые напечатано в сб. Звенья. № 6. М.—Л., 1936. С. 601–604. Вошло в «Полное собрание сочинений» (XI, 696–699). Об этой повести и других литературных опытах студенческих лет см. также в книге Тамарченко Г. Е. Чернышевский-романист. (Л., 1976. С. 11–56) и в статье Руденко Ю. К. Чернышевский как художник. Беллетристические опыты 1840-х годов (Русская литература. 1970. № 1. С. 101–120). Однако представляется неприемлемым предложение отнести и студенческий дневник Чернышевского к художественному жанру (см.: Руденко Ю. К. К вопросу о юношеских дневниках Чернышевского как литературном произведении // Русская литература. 1968. № 4. С. 107–116.

415

Подробнее см. в комментариях А. П. Скафтымова (XI, 741).

416

Там же. С. 740.

417

См. также: Медведев А. П. Литературное ученичество Н. Г. Чернышевского // Учён. зап. Сарат. пед. ин-та. 1940. Вып. 5. С. 165.

418

Современник. 1847. № 12. Отд. I. С. 193; Собрание сочинений А. В. Дружинина. СПб., 1865. Т. 1. С. 41.

419

Современник. 1848. № 2. Отд. II. С. 213; Собрание сочинений А. В. Дружинина. Т. 1. С. 99.

420

Современник». 1848. № 3. Критика и библиография. С. 35; Белинский. Т. X. С. 347.

421

Белинский. Т. X. С. 304.

422

Там же. С. 299.

423

Русская старина. 1905. Февраль. С. 369.

424

Там же. С. 370.

425

Ч<умиков> А. Петербургский университет полвека назад. Воспоминания бывшего студента // Русский архив. 1888. № 9. С. 132.

426

Императорский С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования. Историческая записка, составленная по поручению Совета университета ординарным профессором по кафедре истории Востока В. В. Григорьевым. СПб., 1870. С. 236. В дальнейшем: Императорский университет.

427

Русская старина. 1905. Февраль. С. 373.

428

О «несочувственных взглядах И. И. Срезневского на Гоголя и его литературную деятельность» писал сын знаменитого профессора Вс. И. Срезневский. Он приводит следующую характеристику, исходящую от него по отношению к автору «Ревизора»: «Очень молодой человек, хорошенький собою, умненький, любящий все славянское, все малороссийское, но с первого виду мало обещающий» («Николай Васильевич Гоголь в переписке с Измаилом Ивановичем Срезневским в 1834–1835 гг». Публикация Вс. И. Срезневского // Русская старина. 1892. Март. С. 751, 753).

429

В это посещение Клиентовых Чернышевский получил приглашение на свадьбу сестры Александры Григорьевны. Вот этот текст: «Воскресенской, что в Бронной, церкви и Московского Императорского Воспитательного дома детской больницы священник Григорий Стефанов Клиентов по случаю бракосочетания дочери своей, девицы Анастасии Григорьевны, с помощником секретаря общего собрания Правительствующего Сената губернским секретарём Иваном Николаевичем Зверковым, имеющего быть сего 1859 года сентября месяца 22 дня, в означенном приходе в 6 часов пополудни, покорнейше просит пожаловать по совершении бракосочетания на ужин, в собственном доме, что против детской больницы» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 253. Л. 15).

430

Герцен Б. Б. Александр Николаевич Пыпин. (Материалы к биографии и характеристики) // Исторический вестник. 1905. № 1. С. 282.

431

Герцен. Т. X. С. 24.

432

Там же. C. 14.

433

Там же. Т. V. С. 141.

434

См. также: Нифонтов А. С. Россия в 1848 г. М., 1949. С. 182–183.

435

Чернышевская Н. М. Личная библиотека Чернышевского // Чернышевский. Вып. 1. С. 436.

436

Герцен. Т. V. С. 336.

437

Герцен. Т. V. С. 68.

438

Запись Н. Г. Чернышевским лекций проф. А. А. Фишера по философии. Расшифровка Н. А. Алексеева. (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. С. 314. Л. 46).

439

Из архивных источников видно, что А. В. Ханыков поступил в Петербургский университет на восточное отделение 14 августа 1844 г. и «уволен по прошению» 8 мая 1847 г. (ГИАЛО. Ф. 14.Оп. 6. Д. 770. Л. 41).

440

Вечер в память дня рождения Шарля Фурье был устроен на квартире у А. И. Европеуса членами кружка Н. С. Кашкина в присутствии М. В. Петрашевского.

441

См. подробнее: Иоаннисян А. Р. Шарль Фурье. М., 1958; Зильберфарб И. Социальная философия Шарля Фурье и её место в истории социалистической мысли первой половины XIX века. М., 1964.

442

Ханыков А. В. Речь на обеде в честь Ш. Фурье 7 апреля // Философские и общественно-политические произведения петрашевцев. М., 1953. С. 511. В дальнейшем произведения петрашевцев цитируются по этому изданию.

443

Там же. С. 514.

444

Ср.: Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский и Ш. Фурье // Современный мир. 1909. № 11. С. 161–187.

445

Ипполит Матвеевич Дебу (1819 или 1824–1890) к тому времени окончил Петербургский университет по юридическому отделению и с декабря 1847 г. служил чиновником в Министерстве внутренних дел. Он интересовался проблемами общины в России. Участвовал в секретных совещаниях у А. В. Ханыкова и Н. А. Спешнева. Арестован, как и многие петрашевцы, 23 апреля 1849 г. и сослан в военно-арестантские роты.

446

Воспоминания (1982). С. 129.

447

Спешнев Н. А. Письма к К. Э. Хоецкому. С. 497.

448

Там же. С. 496.

449

Нежное снисхождение к существующему (нем.).

450

Кулешов В. И. «Отечественные записки» и русская литература 40-х годов XIX века. М., 1958. С. 208.

451

Подробнее в статье: Усакина Т. И. Чернышевский и Валерьян Майков // Чернышевский. Вып. 3. С. 6–22.

452

Главные аресты петрашевцев произведены в ночь на 23 апреля, Ханыкова арестовали 2 мая. По приговору был отправлен на солдатскую службу в Оренбургский линейный батальон и умер от холеры в 1853 г. в Орской крепости.

453

См., напр.: Чешихин-Ветринский В. Е. Н. Г. Чернышевский. Пг., 1923. С. 58; Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский, его жизнь и деятельность. Т. 1. М., 1928. С. 32. В названных работах ошибочно утверждается, что Чернышевский вошёл в кружок Введенского на 2-м курсе университета. Источником этой ошибки явилось сообщение автора статьи о Чернышевском в «Колоколе»: «В философию и критику он пока еще не вдавался. Тут он, будучи, кажется, на втором курсе, попал в кружок покойного И. И. Введенского, первое общество, которое увидал вне своего домашнего круга. Оживлённая беседа, которая велась за чайным столом по середам у Введенского, постояннные споры, подчас наивные своим доктринерством, всё это открыло Чернышевскому новый мир» (Колокол. С. 1558).

454

Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский в кружке И. И. Введенского // Чернышевский. Вып. 1. С. 43, 48. См. также: Базанов В. Г. И. И. Введенский и Н. Г. Чернышевский (к истории русской фольклористики) // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1956. Т. I. С. 155–195.

455

В биографических справках о Введенском местом его рождения называется то г. Петровск (Краткая литературная энциклопедия. Т. 1. М., 1962. С. 875), то с. Жуковка Саратовской губернии (Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М., 1989. Т. I. С. 400).

456

ГАПО. Ф. 21. Оп. 1. Д. 2 «а» («Дело» не пронумеровано).

457

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 35. Л. 37 об. – 38.

458

Воспоминания (1959). Т. 1. С. 78.

459

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 320. Л. 52 («способностей отличных, прилежания весьма усердного, успехов весьма хороших». Л. 98, 111). «Разрядный список учеников за 1-й учебный год после открытого испытания в июле 1833 г.»). Имя Введенского вписано «в книгу правления о успехах» (Там же. Л. 104 об.). В то же время Введенский указан преподавателем Г. С. Саблуковым в списке «замеченных в лености» учеников высшего отделения по классу еврейского языка – 3 мая 1833 г. (Там же. Л. 95–95 об.).

460

См.: Юдин П. Из жизни И. И. Введенского в Саратове // Русский архив. 1914. № 3. С. 417–421.

В архивном фонде Саратовской учёной архивной комиссии хранятся два сочинения (автографы) И. Введенского – «Надгробное слово» и «Слово во святый великий пяток». Первое (на пяти листах) датировано 9 апреля 1834 г. и подписано автором. Пометки и исправления принадлежат ректору Спиридону, его же рукою наложена резолюция: «Приготовить к лучшему, плавному и нескорому произнесению в церкви». Второй текст не окончен и не подписан (ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 1874. Л. 1–6). По всей вероятности, эти сочинения служили для проповедей, ежегодно назначаемых ученикам богословского отделения. В «Деле, составившемся по случаю окончания учебного 1832–33 года» содержится, например, «Разметка для назначения проповедей учениками после Рождества Христова 1833 года», и Введенский должен был читать проповеди в марте, апреле и в июле (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 320. Л. 90).

461

Приводим содержание его «Аттестата»:

«Объявитель сего Саратовской духовной семинарии воспитанник Иринарх Введенский, Петровской округи села Рождественского священника Ивана сын, имеющий от роду 21 год; в сентябре 1822 года из Петровского училища поступил в семинарию и совершил в оной учебный курс при способностях „быстрых”, прилежании „ревностном”, поведении „довольно хорошем”, в прохождении оного оказался успешным в науках: богословских „хорошо”, философских „весьма хорошо”, словесных „отлично”, истории гражданской и церковной „весьма хорошо”, физико-математических „хорошо”, в языках: латинском „отлично хорошо”, греческом „отлично-хорошо”, французском „отлично”, еврейском „похвально”. И принадлежиг ко 2-му разряду воспитанников семинарии.

Ныне по окончании семинарского курса на основании 453 § Устава Духовных Академий увольняется в Епархиальное ведомство. В засвидетельствовании сего и дан ему, Введенскому, Саратовским семинарским правлением сей аттестат за надлежащим подписом и приложением казенной печати 1834 года июля 17 дня». На обороте расписка владельца: «Подлинный аттестат получил Иринарх Введенский. 18 июля 1834» (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 468. Л. 5).

На снижение оценок, должно быть, повлиял следующий факт. 23 марта 1834 г. семинарское правление получило от инспектора семинарии иеромонаха Евангелла записку: «Сего 1834 года марта 22 дня ученик высшего отделения Иринарх Введенский самовольно отлучившись в город, возвратился оттуда в семинарию в нетрезвом виде». Последовало наказание: «Продержать 7 дней в ученической столовой за особым столом на хлебе и воде, что отметить и в книге поведения, иметь в виду при окончании курса». В «Списке поведения учеников за май 1834 года» сказано, что Введенский «после проступка, учиненного им 22 марта, ведет себя исправно и осмотрительно (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 435. Л. 9, 10, 15 об.).

462

В архиве хранится подписанное протоиереем Ф. С. Вязовским и датированное 17 января 1834 г. отношение Саратовской духовной консистории в семинарское правление: «Благоволит оное правление объявить ученику семинарии высшего отделения Иринарху Введенскому, что резолюцией Его Преосвященства Иакова, Епископа Саратовского и Царицынского и Кавалера зачислено за ним Саратовского уезда в слободе Узморье священническое место с получением довлеющей части доходов от треб и земли» (ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 436. Л. 5).

463

Воспоминания (1982). С. 153.

464

Императорский университет. С. LXXIX.

465

См.: Муравьев Д. П. Введенский И. И. // Краткая литературная энциклопедия. Т. 1. М., 1962. С. 875; Ч<умиков> А. Петербургский университет полвека назад. Воспоминания бывшего студента // Русский архив. 1888. № 9. С. 133. Характеристику научного и литературного наследия И. И. Введенского см.: Левин Ю. Д. Иринарх Введенский и его переводческая деятельность // Эпоха реализма. Л., 1982. С. 68–140.

466

Воспоминания (1982). С. 121.

467

Сар. еп. вед. 1866. № 32. С. 1132.

468

Ч<умиков> А. Петербургский университет полвека назад. С. 135.

469

См.: Благосветлов Г. Е. Иринарх Иванович Введенский. СПб., 1857.

470

О Введенском, Чернышевском и Сераковском. Из неизданных воспоминаний Н. Д. Новицкого // Н. Г. Чернышевский. Неизданные тексты, материалы и статьи. Саратов, 1928. С. 294.

471

Русская старина», 1905. Август. С. 360.

472

Там же. С. 348.

473

Милюков А. П. Вечера у И. И. Введенского // Воспоминания (1959). Т. 1. С. 106.

474

Сообщение Чернышевского подкрепляется мемуарными источниками. См.: Из записок М. А. Корфа // Русская старина. 1900. Май. С. 280.

475

Перу М. Б. Чистякова, бывшего однокурсника Белинского по Московскому университету, принадлежали «Очерк теории изящной словесности» (СПб., 1842) и «Курс теории словесности» (СПб., 1847).

476

Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., 1958. С. 494.

477

Современник. 1847. № 10. Отд. III. С. 87–104.

478

Бельчиков Н. Ф. Достоевский в процессе петрашевцев. М., 1971. С. 8.

479

Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым. СПб., 1896. Т. II. С. 142; Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., 1958. С. 495.

480

Милюков А. П. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890. С. 69.

481

Лит. наследство. Т. 62. М., 1955. С. 718.

482

Герцен. Т. XXVI. С. 259.

483

Опубликованы М. Я. Поляковым (Лит. наследство. Т. 62).

484

Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский в кружке И. И. Введенского. С. 66.

485

О значении «школы Фейербаха» в России см.: Володин А. И. Гегель и русская социалистическая мысль XIX века. М., 1973. С. 263–270.

486

Белинский. Т. X. С. 214.

487

Учён. зап. Сарат. ун-та. Т. XXXI. Вып. филологич. Саратов, 1952. С. 149–150, 161.

488

Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский в кружке И. И. Введенского. С.87–88.

489

Милюков А. П. Вечера у И. И. Введенского. С. 106–107.

490

См. об этом: Пугачев В. Ценный сборник о Чернышевском // Русская литература. 1958. № 4. С. 231.

491

Милюков А. П. Вечера у И. И. Введенского. С. 106.

492

Пыпин А. Н. Мои заметки. М., 1910, С. 77; Макашин С. Салтыков-Щедрин. Биография. Изд. 2. М., 1951. Т. I. С. 273, 296.

493

Усакина Т. Петрашевцы и литературно-общественное движение сороковых годов XIX века. Саратов, 1965. С. 138.

494

Заключительные слова напоминают изречение Чернышевского из его рецензии на книгу Г. Кэри «Политико-экономические письма к президенту Американских Соединенных Штатов» (Современник. 1861. № 1): «Исторический путь не тротуар Невского проспекта; он идёт целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность» (VII, 923).

495

Ч<умиков> А. Петербургский университет полвека назад. Воспоминания бывшего студента. С. 134.

496

Русская старина. 1905. Август. С. 360.

497

Воспоминания (1982). С. 153.

498

Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский и И. И. Введенский // Современный мир. 1910. № 6. С. 162.

499

Дело Чернышевского. Сб. докум. Саратов, 1968. С. 96.

500

Петрашевцы. Сб. материалов / Под ред. П. Е. Щёголева. М.; Л., 1927. Т. III. С. 188.

501

Встречающееся в литературе указание на знакомство Чернышевского с П. Н. Филипповым (1, 802, 855) основано на недоразумении: в дневнике речь идёт чаще всего об Александре Филиппове (см.: Медведев А. П. Н. Г. Чернышевский в кружке И. И. Введенского. С. 88) или об однокурснике Владимире Филиппове.

502

Усакина Т. Петрашевцы и литературно-общественное движение сороковых годов XIX века. С. 143.

503

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Л., 1991. Т. 1. Ч. 2. С. 132.

504

Императорский университет. С. 121.

505

В кондуитных списках (о поведении) за 2-ю половину 1846 г. Чернышевскому выставлено «4», за 1847 – «5». (См.: ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1, Д. 4798. Л. 39, 47, 57), за 1848 – «5» (там же. Д. 4865. Л. 5, 41), за 1-ю половину 1849 – «5», за 2-ю половину 1849 – «очень хорошо» (там же. Д. 4905. Л. 13, 26).

506

ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 5014; Императорский университет. С. 122. А. Чумиков вспоминал: «После уничтожения философской кафедры в 1850 году отцу Райковскому было поручено читать студентам логику и психологию. Воображаю, какой схоластикой угощал своих бедных слушателей сей импровизованный философ» (Ч<умиков> А. Петербургский университет полвека назад. Воспоминания бывшего студента // Русский архив. 1888. № 9. С. 146).

507

Медведев А. П. Литературное ученичество Н. Г. Чернышевского // Учён. зап. Сарат. пед. ин-та. 1940. Вып. 5. С. 162–163; Мотольская Д. К. Формирование историко-литературных взглядов Н. Г. Чернышевского // Учён. зап. Ленингр. пед. ин-та. Т. 120, 1955.С. 225–228; Руденко Ю. К. Н. Г. Чернышевский как художник. Беллетристические опыты 1840-х гг. // Русская литература. 1970. № 1. С. 101–120.

508

Оценки Чернышевского: философия (10 апреля, А. А. Фишер) – «5», римская словесность и латинский язык (14 апреля, Ф. Б. Грефе) – «5», русская словесность (15 апреля, А. В. Никитенко) – «5», славянская филология (1 мая, И. И. Срезневский) – «5», всеобщая история (13 мая, М. С. Куторга) – «5», русская история (26 мая, Н. Г. Устрялов и М. И. Касторский) – «5», греческая словесность и история греческой литературы (31 мая, Ф. Б. Грефе и Ф. К. Фрейтаг) – «4», немецкий язык (6 июня, Л. Ф. Эльснер) – «3», французский язык (6 июня, Ю. Перро) – прочерк (ГИАЛО. Ф. 14.Оп. 3. Д. 15961. Л. 46, 47, 49, 50, 53, 55, 58, 60, 63). Лучшие результаты экзаменов были только у Я. Славинского.

509

Приводим текст диплома Чернышевского:

«Совет Императорского С.-Петербургского Университета сим объявляет, что Николай Гаврилов сын Чернышевский, сын протоиерея, 23 лет от роду, православного исповедания, поступив в число студентов сего университета 20 августа 1846 года, выслушал, при отлично-хорошем поведении, полный курс наук, по Историко-филологическому факультету разряду общей словесности и оказал на испытаниях следующие познания: в богословии, философии, римской словесности и древностях, русской словесности, всеобщей и русской истории, истории и литературе славянских наречий и истории российского законодательства – отличные; в греческой словесности и древностях – хорошие; в немецком языке – достаточные, за которым Советом Университета признан достойным ученой степени Кандидата и утверждён в ней г. Попечителем С.-Петербургского учебного округа 19 сентября 1850 года. По сему предоставляются Чернышевскому по гражданской службе чин десятого класса и право считаться в первом разряде чиновников (Свода Законов изд. 1842 г. т. III Уст. о Служб. Прав. ст. 81 и 171), а при поступлении в военную службу, право на производство в офицеры по выслуге трех месяцев в Унтер-офицерском звании, хотя бы и не имелось вакансии в том полку, в котором будет находиться, если только знанием фронта будет того достоин, и все прочие права и преимущества, Высочайше дарованные степени кандидата. В засвидетельствовании чего и дан сей диплом от Совета Императорского С.-Петербургского Университета. С. Петербург, 19 сентября 1850. № 1340.

Ректор Петр Плетнёв, декан доктор философии Н. Устрялов, секретарь Совета А. Ярославцев» (ГИАЛО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 4798 «Дело Совета университета о кондуитных (о поведении) списках студентов университета за 1846 и 1847 гг.». Л. 51). См. также: Экран. 1928. № 48.

510

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 37. Л. 56 об.

511

Черновик её сохранился на одной из страниц дневника Чернышевского. Прошение написано на имя В. П. Молоствова: «Во время приезда Вашего Превосходительства нынешнею весною в С.-Петербург я имел честь Всепокорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении меня, по окончании мною курса, учителем на бывшее тогда вакантное место старшего учителя русской словесности в Саратовской гимназии. Ваше Превосходительство изволили ответить мне, что если просимое мною место никому ещёне обещано, то я могу надеяться получить его по окончании курса. Окончив ныне курс в С.-Петербургском университете по филологическому факультету со степенью кандидата, принимаю на себя смелость просить у Вашего Превосходительства находящегося ещё вакантным места старшего учителя в Сар…» (не окончено). (Лит. наследие. Т. 1. С. 526).

512

Дневник А. Н. Пыпина 1850 г. цитируется здесь и в дальнейшем по статье: Пыпина В. Чернышевский и Пыпин в годы детства и юности. С. 286–289.

513

Там же. С. 289.

514

Напечатана: Русское слово. 1860. № 1. (XIV, 791).

515

Опубликован там же в № 2 (XIV, 791).

516

Повесть Михайлова «Он (из дневника уездной барышни)» помещена в «Москвитянине» (1852. № 6) (XIV, 792).

517

Текст прошения о назначении темы и времени для чтения пробной лекции опубликован: Лит. наследие. Т. 1. С. 516.

518

Глинский Б. Б. Александр Николаевич Пыпин. (Материалы для биографии и характеристики) // Исторический вестник. 1905. № 1. С. 281.

519

РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 304. Л. 115, 131; д. 305. Л. 12 об.

520

А. Чумиков писал в воспоминаниях, что Введенский не был удостоен степени магистра, «потому что один из экзаменаторов (профессор Никитенко) находил, что магистрант относится не с подобающим уважением к поэтическим произведениям отечественных писателей. Конкурентом Введенского был М. И. Сухомлинов, которого Никитенко и избрал своим адъюнктом» (Ч<умиков> А. Петербургский университет. С. 135). «Ни для кого не было тайной, – писал В. П. Лободовский, – что здесь оказалось давление со стороны попечителя, который заранее объявил, что „будь Ринархов <Введенский> семи пядей во лбу и снимай звезды с неба”, он не может быть принят в университет за свой либеральный образ мыслей» (Русская старина. 1905. Февраль. С. 385).

521

Воспоминания (1982). С. 121.

522

О Введенском, Чернышевском и Сераковском. Из неизданных воспоминаний Н. Д. Новицкого // Н. Г. Чернышевский. Неизданные тексты, материалы и статьи. Саратов. 1928. С. 296.

523

Новицкий Н. Д. Из далёкого минувшего // Воспоминания (1982). С. 153.

524

Дата устанавливается на основании архивного «Списка офицеров и учителей, коим следует за истекшую январскую треть квартирные деньги». Здесь значится, что «поступившему на службу в Саратовскую гимназию учителю Чернышевскому» выписано «с 1 января по 10 марта» 10 руб. 95 коп. сер<ебром> из расчета 57 руб. 14 1/4 коп. годовых. Деньги, следующие «служившему во 2-м кадетском корпусе в качестве частного преподавателя не имеющего чину Чернышевскому» были отосланы 5 апреля, и об их получении директор Саратовской гимназии сообщил 22 мая (РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 11653. Л. 2 об., 3, 5, 10, 10 об., 13).

525

Летопись. С. 74. В саратовских архивных документах вступление Чернышевского в должность датировано 27 января 1851 г. (ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 459. Л. 205 об. – 206).

526

Описание пожара см. в кн.: Статистическое описание Саратовской губернии, составленное Андреем Леопольдовым. Часть вторая. СПб., 1839. С. 8.

527

Черняев П. Из прошлого Саратовской гимназии // Труды СУАК. Вып. 27. Саратов, 1911. С. 2.

528

Сар. дневник. 1889. № 129. 21 июня.

529

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 408. Л. 92 об.

530

Там же. Д. 421. Л. 1–4.

531

Там же. Д. 414. Л. 36 об.

532

Там же. Д. 408. Л. 19; Д. 458. Л. 213.

533

Там же. Д. 459. Л. 204–207.

534

Черняев П. Из прошлого Саратовской гимназии. С. 16.

535

Лакомте М. А. Воспоминания педагога // Гимназия. 1889. Кн. 2. С. 156–158.

536

Воронов И. А. Саратовская гимназия в 1851–1859 гг. // Воспоминания (1959). С. 150.

537

Воспоминания (1982). С. 68.

538

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 774. Л. 9–13.

539

Лакомте М. А. Воспоминания педагога. С. 162.

540

Черняев П. Из прошлого Саратовской гимназии. С. 3. О происшествии с Гине Чернышевский сообщал А. Ф. Раеву в письме от 3 февраля 1844 г. (XIV, 7).

541

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 500. Л. 6. За болезненный вид, мстительный характер и гнусавый голос ученики прозвали Мейера «каторжником, рваные ноздри». Грубое, надменное и властное обхождение с гимназистами привело в 1862 г. к протесту. Однажды директор обругал какого-то ученика за то, что тот пришёл в гимназию в очках. Ученики возмутились и потребовали извинений. Тогда Мейер схватил явившегося к нему ученика-депутата Катина-Ярцева за шиворот, намереваясь вытолкнуть его, и тот ударил его. Ученика арестовали, держали в полиции, а Мейер вынужден был подать в отставку (Черняев П. Из прошлого Саратовской гимназии. С. 8–9).

542

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 459. Л. 204–205.

543

Лакомте М. А. Воспоминания педагога. С. 154.

544

Черняев П. Из прошлого Саратовской гимназии. С. 11.

545

Воронов М. А. Детство и юность (из одних записок) // Воронов М. А. Повести и рассказы. М., 1961. С. 77.

546

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 425. Л. 5.

547

Там же. Д. 465. Л. 67. Данные – по 8 апреля 1852.

548

Там же. Д. 774. Л. 28–29.

549

Там же. Л. 25–27.

550

Там же. Д. 437. Л. 1–4.

551

Лакомте М. А. Воспоминания педагога. С. 158.

552

Наиболее полный список см. в работе: Бушканец Е. Г. Ученики Н. Г. Чернышевского по Саратовской гимназии // Вопросы историографии и источниковедения. Казань, 1975. С. 112–123.

553

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 444. Л. 3–4. О выпускниках 1851 г. см: Бушканец Е. Г. Ученики Н. Г. Чернышевского по гимназии в освободительном движении второй половины 1850-х годов, Казань, 1963. С. 4–5. Однако фамилии учеников здесь не названы. В статье Е. Г. Бушканца 1975 г. (см. примеч. 27), учитывающей данные Казанского архива, не обозначены Николай Антонов и Иван Славницкий (с. 113).

554

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 444. Л. 14–31.

555

Там же. Д. 408. Л. 312.

556

«Расписание» хранится в Доме-музее Н. Г. Чернышевского. Впервые опубликовано в статье: Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии (по новым архивным материалам // Чернышевский. Вып. 4. С. 191, 195.

557

Русская старина. 1910. Декабрь. С. 510–511. А. Г. Тихменев отзывался о Волкове положительно (там же).

558

Белинский. Т. IX. С. 121.

559

Воронов М. А. Болото. Картины петербургской, московской и провинциальной жизни. СПб., 1870. С. 119.

560

Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии. С. 191.

561

Воспоминания (1982). С. 60.

562

Виктор Никандрович Пасхалов (1841–1871), будущий композитор.

563

Воспоминания (1982). С. 62–63.

564

Воронов М. А. Мое детство // Воспоминания (1959). Т. I. С. 148, 149.

565

Шапошников Г. Г. Воспоминания о Н. Г. Чернышевском – учителе Саратовской гимназии // Воспоминания (1959). Т. I. С. 153.

566

Прокопий Григорьевич Плешивцев. По данным 1870 г. – учитель приютского училища, губернский секретарь, живет в бедности (ГАСО. Ф. 407. Оп. 2. Д. 2019. Л. 92).

567

Воронов И. А. Саратовская гимназия в 1851–1859 гг. // Воспоминания (1959). Т. I. С. 150.

568

Карамышев А. Л. Рукопись Н. Г. Чернышевского «Программа риторики и теории прозы // Чернышевский. Вып. 7. С. 161–166.

569

Воспоминания (1982). С. 61.

570

Воспоминания (1982). С. 146.

571

Воспоминания (1982). С. 69.

572

Воспоминания (1982). С. 480. «Запутанное дело» печаталось с фамилией Салтыкова.

573

Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии. С. 194–195.

574

Ф. 13. Оп. 1. Д. 459. Л. 226.

575

Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии. С. 197.

576

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 458. Л. 290, 370, 412, 450.

577

Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии. С. 196.

578

Воспоминания (1982). С. 69.

579

Там же. С. 72–73

580

Там же. С. 72.

581

См., напр.: Воронов И. А. Саратовская гимназия в 1851–1859 гг. С. 150.

582

Воспоминания (1982). С. 64.

583

Воронов М. А. Мое детство. С. 149.

584

Пыпин А. Н. Мои заметки. М., 1910. С. 16.

585

Бушканец Е. Г. Новые материалы о педагогической деятельности Н. Г. Чернышевского в Саратовской гимназии // Новая Волга. 1954. Кн. 21. С. 143–144.

586

Чернов С. Н. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии // Н. Г. Чернышевский. Сборник. Неизданные тексты, статьи, материалы, воспоминания. Саратов, 1926. С. 193–194. Рецензии Н. Н. Булича цитируем по этой работе.

587

Бушканец Е. Г. Новые материалы о педагогической деятельности Н. Г. Чернышевского. С. 146.

588

Воронов М. А. Моё детство. С. 148. Воронов И. А. Саратовская гимназия в 1851–1859 гг. С. 150.

589

Сар. губ. вед. 1853. № 29, 30, 32, 33, 36, 37.

590

Там же. № 29, 18 июля. С. 141.

591

Там же. С. 140, 143.

592

А. Тихменев навещал Н. Г. Чернышевского и в сентябре, как это видно из писем Г. И. Чернышевского к сыну от 4 и 11 сентября 1853 г. (Р ГА Л И. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 20, 20 об., 23 об.).

593

Воспоминания (1982). С. 122.

594

См.: Вульфсон Г., Бушканец Е. Революционные демократы и общественное движение в Казанском университете в период революционной ситуации. Казань, 1952; Бушканец Е. Г. Ученики Н. Г. Чернышевского по гимназии в освободительном движении второй половины 1850-х годов. Казань, 1963.

595

Белинский. Т. VII. С. 577.

596

Бушканец Е. Г. Новые материалы о педагогической деятельности. С. 148. Сочинение о Кольцове зачитывалось в мае 1853 г., уже после отъезда Чернышевского, и отзыва на него он не знал.

597

Автобиография Н. И. Костомарова // Воспоминания (1959). Т. I. С. 156.

598

Воспоминания (1982). С. 146. «В связи с этим, – писал один из биографов Чернышевского С. Н. Чернов, – не могу не вспомнить замечания А. А. Гераклитова, что в Чернышевском воскрес его дед по матери знаменитый священник Сергиевской церкви Голубев, человек исключительных дипломатических способностей и большого ума» (Чернов С. Н. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии) // Н. Г. Чернышевский. Сборник. Неизданные тексты, статьи, материалы, воспоминания. Саратов, 1926. С. 187.

599

Колокол. С. 1559.

600

Воспоминания (1982). С. 73.

601

С. Н. Пыпин – младший брат А. Н. Пыпина, двоюродный – Н. Г. Чернышевского. В 1853 г. – ученик гимназии.

602

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 28 об.

603

Воспоминания (1982). С. 74.

604

Воспоминания (1982). С. 145.

605

Воспоминания (1982). С. 64.

606

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 421. Л. 5, 9–14, 29, 30.

607

Там же. Л. 12.

608

Там же. Д. 459. Л. 206–207.

609

Воспоминания (1982). С. 140.

610

Сушицкий В. Воспоминания Е. А. Белова // Известия Нижне-Волжского института краеведения. Т. 4. Саратов, 1931. С. 138.

611

См.: Юдин П. Е. А. Белов // Русская старина. 1905. Декабрь. С. 498–505; Бобров Е. Материалы для биографии Е. А. Белова // Сборник Учёно-литературного общества при Императорском Юрьевском университете. Т. XII. Юрьев, 1907. С. 34–72; Антонова Г. Н. Е. А. Белов // Воспоминания (1959). Т. I. С. 161–163.

612

Воронов И в. Саратовская гимназия – устава графа Уварова – прошлого столетия. 1851–59 гг. (Воспоминания питомца) // Русская старина. 1909. № 8. С. 338–339.

613

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 742. Ссылки на листы этого «Дела» даны в тексте. Биографические подробности о жизни Н. И. Костомарова в Саратове см. также в работе: Юдин П. Л. Н. И. Костомаров в ссылке // Исторический вестник. 1905. № 4. С. 136–149.

614

Воронов И в. Николай Иванович Костомаров и его деятельность во время ссылки в Саратове в пятидесятых годах прошлого века // Русская старина. 1907. Декабрь. С. 677–678. Газету Н. И. Костомаров редактировал уже после отъезда Чернышевского в Петербург.

615

Сар. губ. Вед. 1853. № 14–18. Подробнее об этом см.: Домановский Л. В. К саратовским взаимоотношениям Н. Г. Чернышевского и Н. И. Костомарова // Чернышевский. Вып. 3. С. 222–231. См. также: Пинчук Ю. А. Исторические взгляды Н. И. Костомарова. Киев, 1984.

616

Автобиография Н. И. Костомарова // Воспоминания (1959). Т. I. С. 157–158.

617

Подробнее см. в обозрениях «Политика» (VI, 295–323; VIII, 373–379) и статьях Чернышевского «Народная бестолковость» и «Самозванные старейшины».

618

Воспоминания (1982). С. 141–142.

619

Этим поляком был юнкер Ремишевский (I, 552). По архивным документам, подпрапорщик Валериан Карлович Ремишевский, прибывший из Тамбовского гарнизона, подвергался в апреле 1853 г. экзаменам для производства в офицеры, и на его экзаменационном листе имени Чернышевского нет. (ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 474. Л. 8, 64.)

620

Автобиография Н. И. Костомарова // Воспоминания (1959). Т. I. С. 156.

621

Воспоминания (1982). С. 79.

622

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 627. Л. 20. Из документа выясняется, что Виктор Пасхалов в 1851 г. на годичных испытаниях не присутствовал. В 1851/1852 учебном году он учился в том же 3-м классе и на переводных экзаменах получил у Чернышевского три балла. В следующем году он был учеником Чернышевского в 4-м классе и снова остался на второй год. Его итоговые оценки во все последующие годы не превышали три балла. Будучи учеником 7-го класса, он выбыл из гимназии 19 марта 1858 г. (до окончания курса) для поступления в Казанский университет.

623

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 492. Л. 190.

624

Цит. по статье: Лазерсон Б. И. Собирательница народных песен // Волга. 1969. № 9. С. 189.

625

Автобиография Н. И. Костомарова // Воспоминания (1959). Т. I. С. 156.

626

Волга. 1969. № 9. С. 191.

627

Бушканец Е. Г. Н. Г. Чернышевский – учитель Саратовской гимназии // Чернышевский. Вып. 4. С. 191. Текст речи не сохранился.

628

Колокол. С. 1559.

629

Воспоминания (1982). С. 75.

630

Там же. С. 135.

631

См.: Шомпулев В. А. Записки старого помещика / Сост., вступ. статья, подгот. текста А. В. Кумакова; коммент. А. В. Кумакова и И. Н. Плешакова. М.: Новое литературное обозрение, 2012. – 360 с.(Серия «Россия в мемуарах»).

632

Саратов и его жизнь в 1853 году. Из записок А. Н. Минха // (ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 741. Л. 22).

633

Воспоминания (1982). С. 77.

634

Саратов и его жизнь в 1853 году. Из записок А. Н. Минха (ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 741. Л. 20 об.); Демченко А. А. Из неизданных записок А. Н. Минха // Поволжский край. Межвуз. сб. науч. тр. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2000. Вып.11. С. 204–215; Он же. А. Н. Минх как мемуарист // Язык и культура российских немцев. Межвуз. сб. науч. тр. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2001. С. 3–16.

635

Воспоминания (1982). С. 145.

636

Там же.

637

Воспоминания (1982). С. 78.

638

Колокол. С. 1559.

639

Подробнее см.: Чернышевская В. С. Из истории родственных отношений Н. Г. Чернышевского (материалы к родословной Васильевых и Казачковских) // Чернышевский. Вып. 7. С. 147–149.

640

ГАСО. Ф. 19. Оп. 2. Д. 1151. Л. 4 об.

641

ГАСО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1497. Л. 61–62 и Д. 1608. Л. 138.

642

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 119. Л. 1.

643

Чернышевская В. С. Из истории родственных отношений Н. Г. Чернышевского. С. 150.

В черновых материалах к очерку Ф. В. Духовникова «Николай Гаврилович Чернышевский, его жизнь в Саратове» содержатся следующие сведения: «Когда отец ее служил врачом в Камышине, О. С. отдана была в учение в Лесной Карамыш к пастору Конради, у которого было нечто вроде пансиона. Там в числе учительниц была его дочь, которая впоследствии, овдовев, занимала должность начальницы Мариинского института. Хотя детей по тогдашнему времени воспитывали в пансионе хорошо, но О. С., привыкшей к домашней свободной независимой жизни, не нравилась стеснительная пансионная жизнь, и она чуть ли не произвела революцию в пансионе, к ужасу и изумлению смиренного пастора. Она написала к отцу и матери, чтобы её взяли от Конради, причем высказав в нём много такого, что бросало тень на самый пансион, и отец исполнил её желание, взяв её, а вместе с нею взяты и другие дети» (ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 2110. Л. 117 об.) – 118 об. Напечатано с неточностями А. А. Лебедевым (Русская старина. 1912. Апрель. С. 64). Определение Ольги Васильевой в пансион Конради могло состояться только после переезда её отца в Саратов.

644

Существует указание, что они познакомились через братьев Ольги Ростислава и Венедикта (см.: <Чернышевский> Мих. Ольга Сократовна Чернышевская // Первый женский календарь на 1910 г., изд. П. Н. Ариян. С. 7).

645

Покорность судьбе (франц.).

646

Об этом подробнее в кн.: Пыпина. С. 105; Богданович Т. А. Любовь людей шестидесятых годов. Л., 1929. С. 33. В рукописных материалах Ф. В. Духовникова сообщается такая, к примеру, подробность: «Будучи уже невестою Ч., О. С. раз уехала в Покровскую слободу с одним молодым человеком Соколовским и каталась там долго. Когда ей заметили на неприличие её поведения, как уже невесты, то она ответила: „Я еду, а Соколовский привязался ко мне, встал на запятки и начал разговаривать со мною. Не прогнать же мне его? Да мне весело было с ним”» (ГАСО. Ф. 407. Оп. 1. Д. 2110. Л. 192 об.).

647

Скафтымов А. П. Примечания (XI. С. 716).

648

Воспоминания (1982). С. 76.

649

Колокол. С. 1559. Приводим рассказ, записанный Ф. В. Духовниковым от саратовца В. А. Никольского: «Через три дня происходили её похороны. Народу провожало много. Н. Г. почти до самого кладбища нёс с прочими родственниками гроб дорогой усопшей. В числе провожавших была и его невеста. Чернышевский не проронил ни одной слезинки над трупом любимой матери. Напротив, когда гроб опустили в могилу и зарыли землей, он, будто ни в чём ни бывало, закурил папиросу, взял под руку О. С., и оба пешком отправились домой. Многим такой поступок показался странным. К ещё большему прискорбию, он, как нарочно, опоздал на поминальный обед» (Юдин П. Л. Н. Г. Чернышевский в Саратове // Исторический вестник. 1905. № 12. С. 884).

650

Пыпина. С. 20.

651

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 8.

652

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 492. Л. 103. Требуемое «Свидетельство» получено Чернышевским в тот же день (там же. Л. 104). Тексты обоих документов опубликованы (Чернышевский. Вып. 5. С. 172).

653

Воспоминания (1982). С. 146.

654

Пыпина. С. 36, 82, 84 и др.

655

Там же. С. 21.

656

См.: О. С. Чернышевская // Краткая литературная энциклопедия. М., 1975. Т. 8. С. 465.

657

Подробнее: Пыпина. С. 24–25, 32–35.

658

Там же. С. 98–99.

659

В. Я. Б. Иринарх Ив. Введенский по его письмам // Русский архив. 1901. Кн. 2. Вып. 5. С. 121.

660

Упоминание о разрешении попечителя на отпуск содержится в увольнительных документах Чернышевского 1853 г. (Бугаенко П. А. Новые материалы о Н. Г. Чернышевском // Чернышевский. Вып. 2. С. 290).

661

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 33. Л. 11.

662

Там же. Д. 30. Л. 3.

663

Об определении Н. Д. Пыпина в саратовскую казённую палату («не охотно принимал должность») Г. И. Чернышевский сообщал сыну в письме от 29 мая 1853 г. (Р ГА Л И. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 1).

664

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 475. Л. 8. Текст прошения (автограф) опубликован (см. в кн.: Чернышевский. Вып. 5. С. 172).

665

См.: Бугаенко П. А. Новые материалы о Н. Г. Чернышевском // Чернышевский. Вып. 2. С. 290–293.

666

ГАСО. Ф. 13. Оп. 1. д. 498. Все предшествующие распоряжения о продлении Чернышевскому отпуска до 1 августа и 10 сентября: Там же. Д. 475. Л. 68, 69. Тексты предписаний попечителя Казанского учебного округа опубликованы (Чернышевский. Вып. 5. С. 173–175).

667

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 49. Полный текст документа по копии Г. И. Чернышевского опубликован (I, 798; Чернышевский. Вып. 5. С. 175).

668

Условные сокращения в примечаниях приводятся в конце книги.

669

Плеханов Г. В. Избр. философ. произв.: В 5 т. М., 1956–1958. Т. IV. С. 170.

670

Цити. по кн.: Макашин С. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860 годов. Биография. М., 1972. С. 7.

671

Там же.

672

Воспоминания. С. 174.

673

И. Г. Терсинский в ту пору жил один: жена (Любовь Николаевна, двоюродная сестра Чернышевского) скончалась в 1852 г. Подробности болезни и смерти своей жены сообщены Терсинским Г. И. Чернышевскому в письме от 27 мая 1852 г. (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 38. Л. 67–68). Об отношении Чернышевского к Терсинским см.: Научная биография (2015). С. 153–154.

674

Все петербургские адреса Чернышевского 1853–1862 гг. см. в кн.: Рейсер С. А. Революционные демократы в Петербурге. Л., 1957. С. 92–108.

675

Воспоминания. С. 97. Из записанных Ф. В. Духовниковым рассказов О. С. Чернышевской явствует, что Чернышевский был в дороге необыкновенно вежлив с нею, говорил ей «вы», «ухаживал за нею, как за малым ребенком» (там же).

676

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 10. См. также: Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский и его диссертация об искусстве // Голос минувшего. 1916. № 1. С. 15. Однако Ляцкий ошибочно повторяет описку, допущенную Г. И. Чернышевским в дате: 31 августа.

677

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 12.

678

Соответствующие документы о продлении отпуска опубликованы: Чернышевский. Вып. 2. С. 289–294; Научная биография (2015). С. 262.

679

Летопись. С. 87.

680

РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. № 307. Л. 84–101, 110 об., 129 об., 136 об.

681

Летопись. С. 93. Текст опубликованного приказа гласил: «Военный министр сообщил попечителю Казанского учебного округа, что вследствие ходатайства его императорского высочества государя наследника цесаревича Главного начальника военно-учебных заведений старший учитель Саратовской гимназии Чернышевский высочайшим приказом 24 января 1854 за № 5 перемещён во 2-й кадетский корпус в должность учителя 3 рода» (Санкт-Петербургские сенатские ведомости. 1854. 5 февраля. № 11).

682

См.: Научная биография (2015). С. 212.

683

Подробнее об их взаимоотношениях см.: Там же. С. 196–210.

684

См.: РГВИА. Ф. 315. Оп. I. Д. 7907. Л. 22, 55.

685

Там же. Д. 10569. Л. 53 об.

686

См.: Научная биография (2015). С. 143–159.

687

РГВИА. Ф. 315. Оп. I. Д. 7909. Л. 17.

688

См.: Там же. Д. 10572. Л. 3.

689

См.: Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве, 1855. СПб., 1856. Ч. 1. С. 275.

690

Краткий отчет о положении и ходе военно-учебных заведений с 1825 по 1850 г. СПб., 1851. С. 70.

691

Исторический очерк военно-учебных заведений, подведомственных главному их управлению. От основания в России военных школ до исхода первого двадцатилетия благополучного царствования Государя императора Александра Николаевича. 1700–1880. Составил генерал-майор Лалаев. СПб., 1880. Ч. II. С. 53. М. С. Лалаев прежде служил во 2-м кадетском корпусе вместе с Чернышевским. С декабря 1852 г. он, имея звание подпоручика артиллерии, несколько лет занимал здесь должность смотрителя музея и библиотеки (см.: РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 10568. Л. 5–9).

692

См.: Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений 1853. Т. 104. № 413–416; Т. 107. № 427 (рассказ «Набег» воспроизводился без 5-й главы).

693

Батальоны, полубатальоны и отдельные роты военных кантонистов начали формировать ещё в начале царствования Николая I из военно-сиротских отделений. «Безобразия внутреннего быта кантонистов были получше безобразий бурсы», – свидетельствовал историк (К. Л. Военно-учебные заведения в России // Исторический вестник. 1880. № 5. С. 112–113).

694

РГВИА. Ф. 315. Оп. 1. Д. 7611. Л. 76.

695

Там же. Д. 43. Л. 108 об. – 109, 111 об. – 112.

696

Там же. Л. 118 об.

697

Там же. Л. 27.

698

Там же. Д. 7611. Л. 87.

699

Там же. Л. 6–9.

700

Смирнов А. В. Николай Гаврилович Чернышевский (биографические и библиографические сведения) // Русская старина. 1890. Май. С. 451.

701

См.: Воспоминания. С. 69.

702

Автором этих записок был преподаватель Воронежского кадетского корпуса М. Ф. Де Пуле.

703

Колокол. С. 1559. Существует предположение, что автором этой статьи был М. А. Воронов (см.: Семенова И. Е. Автор анонимной статьи в «Колоколе» о Чернышевском // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз… 1962. Т. 21. Вып. 2. С. 143–146). Между тем в статье есть фраза, противоречащая предположению: «Николай Гаврилович приехал в Петербург без гроша денег, с молодой женой и расстроенный потерею матери. Надо было слышать, с каким глубоким, выстраданным чувством говаривал он тогда о своей покойной матери <…>». Чернышевский приехал в Петербург в мае 1853 г., Воронову в ту пору было 13 лет, и он оставался учеником гимназии в Саратове. В Петербург он прибыл только в конце 1857 или начале 1858 г. и беседовать с Чернышевским о только что скончавшейся его матери (она умерла в апреле 1853) он не мог.

704

Воспоминания. С. 130.

705

Русская старина. 1890. Май. С. 451.

706

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 10.

707

Там же. С. 15.

708

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 197, 211, 240.

709

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 520, л. 1. Здесь указан адрес Чернышевского: «Жительство имею Московской части 1 кв. в доме Набоковой».

710

ОРРГБ. Ф. 544. К. 1. Д. 70. Автограф прошения датирован 17 сентября, отказ – 16 октября 1858 г.

711

ЦГИА СПб. Ф. 254. Оп. 1. Д. 90, л. 1. В выписке из «Формулярного списка» Чернышевского сказано, что он находился в отставке с 1 мая 1855 по 13 ноября 1856 г. (там же. Л. 2–3). Чин титулярного советника был присвоен Чернышевскому по службе 31 октября 1856 г. Приводим текст выданного Чернышевскому «Свидетельства»: «Божиею милостию мы, Александр Второй, Император и самодержец всероссийский и проч., и проч., и проч. Известно да ведомо будет каждому, что мы Николая Чернышевского, который нам в звании учителя Военно-учебных заведений выслужил с ревностию и прилежанием определённые лета, в наши титулярные советники тысяча восемьсот пятьдесят пятого года мая первого дня со старшинством тысяча восемьсот пятьдесят первого года января шестого дня всемилостивейше пожаловали и учредили, яко же мы сим жалуем и учреждаем, повелевая всем нашим подданным оного Николая Чернышевского за нашего титулярного советника надлежащим образом признавать и почитать: и мы надеемся, что он в сем ему от нас всемилостивейше пожалованном чине так честно и прилежно поступать будет, как то верному подданному надлежит. Во свидетельство чего, мы сие инспекторскому департаменту Военного министерства подписать и государственною нашею печатию укрепить повелели. Дан в Санкт-Петербурге в 31 день октября 1856 года» (РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 521. Л. 1).

712

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 496. Л. 156.

713

См.: Боград В. Чернышевский в «Санкт-Петербургских ведомостях» // Лит. наследство. М., 1959. Т. 67. С. 79–84. (См. также: Бурсов Б. И. Мастерство Чернышевского-критика. Л., 1956. С. 29–35). В. Э. Боград указывает три статьи, тогда как правильнее, на наш взгляд, говорить о двух: вторая, бо́льшая по объёму, печаталась в двух номерах газеты. Впоследствии это замечание В. Э. Боградом принято (Вопр. лит. 1986. № 7. С. 202). Наши предположения о принадлежности Чернышевскому ряда рецензий в 1853–1854 гг. были опубликованы П. А. Николаевым (Филологические науки. 1984. № 1. С. 14–21) и поставлены под сомнение В. Э. Боградом (Вопр. лит. 1986. № 7. С. 202–204).

714

См.: Козьмин Б. П. Литература и история. М., 1969. С. 125–164.

715

Не допускалось даже незначительного увеличения узаконенного числа печатных листов в журналах. Так, 15 февраля 1854 г. председатель С.-Петербургского цензурного комитета М. Н. Мусин-Пушкин, получив донесение цензора Фрейганга о превышении в февральской книжке «Отечественных записок» положенного объема на две страницы, предписал «строго наблюдать, чтобы в журналах отнюдь не было более тридцати со всеми прибавлениями и оберткою» (РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1854 г. Д. 10. Л. 5, 7).

716

См.: Краевский А. Об издании «Отечественных записок» в 1854 г. // Отечественные записки. 1853. № 9. С. 7. Среди «составителей статей» здесь также указаны И. И. Введенский, Н. П. Корелкин, М. И. Михайлов. Имя А. П. Милюкова не значится.

717

Отечественные записки. 1853. № 9. Отд. V. С. 9–19. Ссылки на страницы рецензии даются в тексте.

718

Отечественные записки. 1853. № 10. Отд. V. С. 103—105; Современник. 1854. № 1. Отд. IV. С. 24–25.

719

Отечественные записки. 1853. № 10. Отд. V. С. 106–108, 108–109.

720

Чернышевский Н. Г. Эстетика. М., 1958, с. 171.

721

Там же. С. 47, 48, 177.

722

Отечественные записки. 1853. № 11. Отд. V. С. 33–36.

723

Там же. С. 37–39.

724

Гиппиус В. В. Чернышевский-стиховед // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока. М.; Л., 1966. С. 288.

725

Полное название: «Мода. Журнал для светских людей. Иллюстрированное издание». Выходил дважды в месяц.

726

В «Полн. собр. соч.» ошибочно указан № 15 (XVI, 669).

727

Из 18 рецензий, авторы которых в этих книжках журнала не установлены до настоящего времени, нами рассматривались, прежде всего, «Акт двадцатипятилетнего юбилея Главного педагогического института, 30 сентября 1853 г. СПб., 1853» в № 11 и «Литературные новости» в №. 12.

728

Белинский. Т. IX. С. 436.

729

Санкт-Петербургские ведомости. 1853. № 272. 8 декабря.

730

Там же. № 273. 9 декабря; № 249. 10 ноября. См.: Бурсов Б. Мастерство Чернышевского-критика. Л., 1956. С. 32–34.

731

См.: Соколова М. А. Чернышевский о вопросах текстологии // Чернышевский. Вып. 2 (1961). С. 262–266.

732

Николаев П. А. Классик русской критики // Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 6. См. также комментарии в этом издании.

733

Чернышевский. Вып. 2 (1961). С. 291.

734

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 252. Л. 1.

735

Летопись. С. 87.

736

Сведения о магистерских экзаменах опубликованы: Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский и его диссертация об искусстве // Голос минувшего. 1916. № 1. С. 18–19; Бельчиков Н. Новые материалы о диссертации Н. Г. Чернышевского // Красный архив. 1938. № 6. С. 276–279. Подлинники документов: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 5315; Оп. 3. Д. 15973.

737

Предшествующие защите обстоятельства и другие подробности работы Чернышевского были рассмотрены в незавершенной статье Г. Г. Шпета. См.: Шпет Г. Г. Источники диссертации Чернышевского / Публикация, послесловие и примечания Л. В. Федоровой // Новое литературное обозрение. 2003. № 53. С. 6–48; Чернышевский: proetcontra. С. 274–321.

738

Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания: В 2 т. М., 1967. Т. 1. С. 192.

739

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 20; Красный архив. 1938. № 6. С. 280.

740

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 30.

741

Летопись. С. 111.

742

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 27–28.

743

Красный архив. 1938. № 6. С. 280.

744

Пыпин А. Н. Несколько воспоминаний // Пыпин А. Н. Некрасов. СПб., 1905. С. 21–22.

745

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 28.

746

Там же.

747

Там же.

748

Воспоминания. С. 177–178.

749

Там же. С. 497.

750

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 28–29.

751

Колокол. С. 1559.

752

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 15973. Л. 65.

753

Красный архив. 1938. № 6. С. 281.

754

Голос минувшего. 1916. № 1. С. 31.

755

Устрялов Ф. Н. Воспоминания о С.-Петербургском университете в 1852–1856 годах // Исторический вестник. 1884. № 6. С. 588–589.

756

Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. М., 1955. Т. 1. С. 412.

757

Пыпин А. Н. Некрасов. СПб., 1905. С. 22.

758

Шелгунов и др. Воспоминания. Т. 1. С. 193. В цитируемом издании слова Шелгунова воспроизведены, на наш взгляд, неточно: «…Но об его диссертации счёл долгом довести до сведения министра народного просвещения И. И. Давыдова…» В такой редакции фраза явно теряет смысл: неясно, кто именно «счёл долгом довести».

759

См.: Жданов В. В. Н. А. Добролюбов. М., 1955. С. 203–218, 269–271.

760

См.: Т. Н. Грановский и его переписка: В 2 т. М., 1897. Т. II. С. 463.

761

Герцен. Т. XIII. С. 271.

762

Чернышевский. Вып. 2 (1961). С. 293. Сверено с первоисточником: РГИА. Ф. 733. Оп. 46. Д. 156. Л. 21.

763

Красный архив. 1938. № 6. С. 281.

764

См.: Пиксанов Н. К. Университетский диспут Чернышевского как общественное событие // Н. Г. Чернышевский (1889–1939). Труды научной сессии к пятидесятилетию со дня смерти. Л., 1941. С. 20–33. Убедительные наблюдения об эксплицировании пережитых Чернышевским событий этого периода его жизни в научно формулируемые им положения об эстетических отношениях искусства к действительности см. в кн.: Паперно Ирина. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 137–141. Об истолкованиях В. В. Набоковым биографии Чернышевского рассматриваемого периода см.: Сердюченко В. Л. Чернышевский в романе B. Набокова «Дар»: к предистории вопроса // Вопр. лит. 1998. Вып. 2. C. 333–343. См. также: Недзвецкий В. А. Чернышевский, беллетрист и эстетик, сегодня (К 185-летию со дня рождения) // Вестник Московск. гос. ун-та. Серия 9. Филология. 2013. № 6. С. 63–74.

765

Современник. 1853. № 4. Отд. IV. С. 45–46.

766

Отечественные записки. 1853. № 12. Отд. III. С. 48.

767

Современник. 1854. № 4. Отд. V. С. 71, 74.

768

Отечественные записки. 1854. № 5. Отд. VI. С. 62, 63.

769

Современник. 1854. № 8. Отд. III. С. 46–47.

770

Отечественные записки. 1854. № 9. Отд. VI. С. 80.

771

Тургенев. Сочинения. Т. XV. С. 151.

772

Пыпин А. Н. Некрасов. СПб., 1905. С. 5.

773

Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников / Сост. Г. В. Краснов. М., 1971. С. 259.

774

Некрасов (1967). Т. 8. С. 253.

775

Тургенев. Письма. Т. II. С. 196.

776

Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников. С. 258.

777

См.: Ляцкий Евг. Н. Г. Чернышевский в редакции «Современника» // Современный мир. 1911. № 9–11; Евгеньев – Максимов В. Е. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. М., 1936; Бурсов Б. И. Мастерство Чернышевского-критика. Л., 1956; Смирнова З. В. Вопросы художественного творчества в эстетике русских революционных демократов. М., 1958; Егоров Б. Ф. «Эстетическая» критика без лака и без дёгтя. (В. П. Боткин, П. В. Анненков, А. В. Дружинин) // Вопр. лит. 1965. № 5. С. 142–160; Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России середины XIX века. Л., 1982; Зельдович М. Г. Чернышевский и проблемы критики. Харьков, 1968. Шевцова Л. И. А. В. Дружинин – критик. Автореф. дисс. … докт. филол. наук. М., 2002; Алдонина Н. Б. А. В. Дружинин (1824–1864): Малоизученные проблемы жизни и творчества. Самара, 2005; Тихомиров В. В. Русская литературная критика середины XIX века: Теория, история, методология. Кострома, 2010. С. 128–167.

778

Современник. 1849. № 6. Отд. V. С. 211: Дружинин. Т. 6. С. 115–116.

779

Современник. 1850. № 10. Отд. II. С. 167, 182.

780

Лонгинов М. Н. Листок из воспоминаний // Дружинин. Т. 8. С. X.

781

Плеханов Г. В. Избр. философ, произв.: В 5 т. М., 1956–1958. Т. V. С. 698.

782

Современник. 1851. № 5. Отд. VI. С. 61.

783

РГАЛИ. Ф. 167. Оп. 3. Д. 108. Л. 107.

784

Дружинин. Т. 6. С. 639, 640, 740.

785

Идейная близость Дружинина эстетическим позициям А. А. Григорьева в этот период рассмотрена в статье: Зельдович М. Г. Николай Чернышевский и Аполлон Григорьев (из творческой истории «Очерков гоголевского периода русской литературы») // Филологические науки. 1961. № 3. С. 102.

786

Подробнее см.: Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. С. 518.

787

Дружинин. Т. 6. С. 640.

788

Там же. Т. 7. С. 547. См.: Тотубалин Н. И. Творчество Островского в русской критике (1859) // Учён. зап. Ленингр. ун-та. Серия филологич. наук. Л., 1949. Вып. 49. С. 28–34.

789

Белинский. Т. X. С. 347.

790

Современник. 1850. № 5. Отд. VI. С. 80, 81; 1851. № 2. Отд. VI. С. 234.

791

Современник. 1849. № 10. Отд. V. С. 317–320.

792

Авдеев Михаил. Роман и повести: В 2 т. СПб., 1853. Т. I. С. V–VI. См.: Данилова Е. А. Роман М. В. Авдеева «Тамарин» как спор с «Героем нашего времени» М. Ю. Лермонтова // Русская словесность. 2013. № 4. С. 16–22.

793

Некрасов (1953). Т. IX. С. 430.

794

Современник. 1849. № 4. Отд. V. С. 56; 1850. № 3. Отд. VI. С. 80; 1851. № 1. Отд. VI. С. 106; Библиотека для чтения. 1852. № 1. Отд. VII. С. 102–103.

795

См.: Современник. 1854. № 8. Отд. IV. С. 128, 129, 140. «Отечественные записки» немедленно заявили о появлении в «Современнике» двух мнений о Жюле Жанене (1854. № 9. Отд. IV. С. 56–61).

796

Отечественные записки. 1854. № 8. Отд. IV. С. 90, 93–94.

797

Дружинин. Т. 6. С. 597–598.

798

См. нашу статью «Иногородний подписчик» А. В. Дружинина в русской журналистике и критике начала 1850-х годов // Российская словесность: эстетика, теория, история: Мат-лы Всероссийской научной конф., посв. 80-летию Б. Ф. Егорова. СПб; Самара, 2007. С. 133–141.

799

Современник. 1854. № 9. С. 4–5 (особой пагинации); Некрасов (1953). Т. XII. С. 172–173.

800

Письма к Дружинину. С. 38.

801

См.: Мещеряков В. П. Чернышевский, Дружинин и Григорович // Н. Г. Чернышевский. Эстетика. Литература. Критика. Л., 1979. С. 212.

802

Дневник Дружинина. С. 329.

803

См. примечания Н. В. Богословского (II, 865); Зельдович М. Г. Статьи Н. Г. Чернышевского о Пушкине в общественно-литературной борьбе 50-х годов // Чернышевский. Вып. 4 (1965). С. 14.

804

Отечественные записки. 1855. № 2. Отд. V. С. 112.

805

Отечественные записки. 1855. № 1. Отд. IV. С. 25, 27.

806

См.: Чернышевский. Вып. 4 (1965). С. 15–16.

807

Отечественные записки. 1855. № 1. Отд. IV. С. 25.

808

Пыпин А. Н. Некрасов. СПб., 1905. С. 30.

809

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1961. С. 139–140.

810

Дневник Дружинина. С. 337–338.

811

Утверждение, будто выпады против Чернышевского содержались только в печатном тексте «Школы гостеприимства» (Н. Г. Чернышевский. Эстетика. Литература. Критика, Л., 1979. С. 214–215) не имеет оснований.

812

Тургенев. Письма. Т. II. С. 284.

813

См.: Григорович Д. В. Литературные воспоминания. С. 145.

814

Библиотека для чтения. 1855. № 9. Отд. 1. С. 38, 42–43.

815

Некрасовский сборник. Пг., 1918. С. 403.

816

Отечественные записки. 1855. № 10. Отд. IV. С. 119, 120.

817

Голос минувшего. 1916. № 10. С. 92.

818

Некрасов (1953). Т. X. С. 224.

819

Там же. Т. IX. С. 308.

820

Голос минувшего. 1916. № 5–6. С. 35.

821

См.: Григорович Д. В. Литературные воспоминания. С. 149.

822

Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки (1854–1886). М.; Л., 1934. С. 115–116.

823

РГАЛИ. Ф. 167. Оп. 3. Д. 108. Л. 193; Русская литература. 1964. № 1. С. 144. Дневник Дружинина. С. 373.

824

Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки. С. 117, 119.

825

Тургенев. Письма. Т. II. С. 338.

826

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. С. 150.

827

Пыпин А. Н. Мои заметки. М., 1910. С. 87.

828

Боткин и Тургенев. С. 53.

829

Тургенев. Письма. Т. II. С. 282.

830

Некрасов (1953). Т. X. С. 230.

831

Письма к Дружинину. С. 244.

832

Тургенев и круг Совр. С. 230.

833

Дневник Дружинина. С. 347.

834

Некрасов (1953). Т. X. С. 230.

835

Письма к Дружинину. С. 36.

836

Тургенев и круг Совр. С. 175, 186.

837

РГАЛИ. Ф. 167. Оп. 3. Д. 108. Л. 170–171. Ср.: Дневник Дружинина. С. 338.

838

Москвитянин. 1854. № 5. Кн. 1 Март. Отд. V. C. 29–30.

839

Библиотека для чтения. 1855. № 3. Отд. VI. С. 1–2.

840

Некрасов (1953). Т. IX. С. 331.

841

Библиотека для чтения. 1855. № 3. Отд. III. С. 42, 60.

842

Там же. № 4. Отд. III. С. 77, 89, 94, 97.

843

Некрасов (1953). Т. IX. С. 364.

844

Там же. Т. X. С. 215.

845

Зельдович М. Г. Указ. соч. // Чернышевский. Вып. 4 (1965). С. 16.

846

Макаровская Г. В. Пушкин в оценке Чернышевского (проблема историзма в литературно-критической концепции Чернышевского середины 50-х годов) // Чернышевский. В ып. 8 (1978). С. 62.

847

Современник. 1855. № 3. Отд. III. С. 34.

848

Блинчевская М. К истории печатания в «Современнике» статей Чернышевского о Пушкине // Вопр. лит. 1966. № 12. С. 238–242.

849

Некрасов (1953). Т. IX. С. 291.

850

Ср.: Дружинин. Литературная критика / Сост., вступ. статья Н. Н. Скатова; примеч. В. А. Котельникова. М., 1983. С. 60.

851

Библиотека для чтения. 1855. № 4. Отд. III. С. 79, 81.

852

Дневник Дружинина. С. 338.

853

Тургенев. Письма. Т. II. С. 282.

854

Там же. С. 292.

855

Письма к Дружинину. С. 35, 37.

856

Тургенев. Письма. Т. II. С. 308.

857

Современник. 1855. № 8. Отд. V. С. 266. В научных работах порою до сих пор это место принято цитировать как принадлежащее Некрасову. Однако из рукописи «Заметок» видно, что его автор – Боткин (см.: Некрасов (1953). Т. IX. С. 296, 748). Подробнее о Боткине см. в статье и комментариях Б. Ф. Егорова (Боткин В. П. Письма об Испании. Л., 1976. С. 284).

858

Современник. 1855. № 8. Отд. III. С. 45.

859

Библиотека для чтения. 1855. № 4. Отд. III. С. 71.

860

Письмо к Некрасову от 3 сентября 1855 г. // Голос минувшего. 1916. № 9. С. 173.

861

Дневник Дружинина. С. 345. Запись от 8 августа.

862

РГАЛИ. Ф. 167. Оп. 3. № 108. Л. 176. Ср.: Дневник Дружинина. С. 346.

863

Письма к Дружинину. С. 41.

864

Голос минувшего. 1916. № 10. С. 89.

865

Некрасов (1953). Т. X. С. 247.

866

Там же. Т. IX. С. 328–329.

867

Современник. 1855. № 11. Отд. III. С. 1.

868

Там же. С. 2, 6, 8, 11, 13, 19.

869

Волынский А. Л. Русские критики. СПб., 1896. С. 720.

870

Санкт-Петербургские ведомости. 1855. № 50. 5 марта. С. 237.

871

Буш В. В. Заметки об «Очерках гоголевского периода русской литературы» // Николай Гаврилович Чернышевский. 1828–1928. Неизданные тексты, материалы и статьи / Под общ. ред. С. З. Каценбогена. Саратов, 1928. С. 206–208.

872

Скабичевский А. М. Соч. СПб., 1903. Т. 1. Сорок лет русской критики. С. 419.

873

Венгеров С. А. Очерки по истории русской литературы. СПб., 1907. С. 249–250.

874

Некрасов (1953). Т. Х. С. 269–270.

875

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 51 об. – 52.

876

Там же. Л. 182.

877

Боткин и Тургенев. С. 104–105.

878

См.: Володин А. Об одном возможном источнике «Очерков гоголевского периода русской литературы» // Вопр. лит. 1978. № 7. С. 81. Здесь высказано достаточно убедительное предположение об использовании Чернышевским философских работ Герцена «Письма об изучении природы», «Дилетантизм в науке» (там же. С. 84–88).

879

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 97.

880

См.: Герцен. Т. IX. С. 22, 23.

881

Там же. С. 28.

882

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 100.

883

См.: Эйдельман Н. Я. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». М., 1966. С. 31.

884

Герцен. Т. VII. С. 148.

885

Герцен. Т. IX. С. 35.

886

Там же. С. 45.

887

Чернышевский Н. Г. Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861–1862 годах. М., 1890. С. 319.

888

Исследователи ставят под сомнение слова Чернышевского, будто бы ошибочно сместившего характеристику своих настроений 1859 г. на 1856 г. О неточности Чернышевского свидетельствует-де и фактическая ошибка, допущенная в примечании к добролюбовскому письму: «второй нумер журнала» назван «Колоколом», хотя в 1856 г. речь могла идти только о втором выпуске «Полярной звезды» (Порох И. В. Герцен и Чернышевский. Саратов, 1963. С. 93, 94). Действительно, Чернышевский ошибся в названии журнала, но эта ошибка не меняет смысла сообщения в целом. Слишком ответственным был комментарий к письму Добролюбова, чтобы могло произойти предполагаемое исследователем «смещение характеристик». Он мог, как это имело место в рассматриваемом случае, ошибиться в дате, в названии журнала (и то весьма незначительно!), но не в оценке события, не в характеристике своих отношений к современникам, о ком бы ни вспоминал.

889

Герцен. Т. IX. С. 28.

890

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 83. Эти строки остались в рукописи (ср.: III, 770). Слова «служению во что бы то ни стало» зачеркнуты автором по соображениям автоцензуры, как мы полагаем.

891

Пыпин А. Н. Некрасов. СПб., 1905. С. 24.

892

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 104.

893

Дорофеев В. П. П. В. Анненков и его воспоминания // Анненков П. В. Литературные воспоминания, М., 1960. С. 567–568.

894

Там же. С. 6, 567. В. П. Дорофеев также считал, что «г. А» в «Очерках» – это П. В. Анненков.

895

Там же. С. 146.

896

См.: Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография, написанная П. В. Анненковым. М., 1857.

897

Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 135.

898

Литературное наследство. М., 1959. Т. 67. С. 547.

899

Богаевская К. П. П. В. Анненков о В. Г. Белинском // Там же. С. 539; Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., 1958. С. 249.

900

Труды Публичной библиотеки ГБЛ. М., 1934. Вып. III. С. 59.

901

Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки. СПб., 1879. С. 22.

902

Письма к Дружинину. С. 26.

903

Володин А. И. Указ. соч. // Вопр. лит. 1978. № 7. С. 72. См. также: Летопись. С. 121.

904

Труды Публичной библиотеки ГБЛ. Вып. III. С. 58.

905

Вопр. лит. 1978. № 7. С. 73.

906

Авторство Чернышевского в отношении некролога И. И. Панаева установлено. См.: Указатель Совр. С. 575.

907

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. СПб., 1908. С. 462.

908

Панаев И. И. Литературные воспоминания / Ред. текста, вступ. статья и примеч. И. Г. Ямпольского. Л., 1950. С. 191.

909

Там же. С. 197.

910

Там же. С. 120, 197.

911

Герцен. Т. IX. С. 18.

912

Панаев. Литературные воспоминания. С. 147.

913

См.: Герцен. Т. IX. С. 23.

914

См.: Панаев. Литературные воспоминания. С. 192.

915

Там же. С. 244.

916

Там же. С. 300–301.

917

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64. Л. 103 об.

918

См.: Панаев. Литературные воспоминания. С. 184, 286.

919

Там же. С. 197.

920

Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. С. 121.

921

См.: Герцен. Т. IX. С. 17.

922

Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 137.

923

Тургенев и круг Совр. С. 385.

924

Панаев. Литературные воспоминания. С. 285.

925

Там же. С. 184.

926

Тургенев и круг Совр. С. 284.

927

Там же. С. 219.

928

Красная новь. 1928. Кн. 9. С. 214.

929

Тургенев. Письма. Т. II. С. 282.

930

Тургенев и круг Совр. С. 373.

931

Литературное наследство. М., 1968. Т. 73. Кн. 2. С. 118.

932

Там же. С. 115.

933

Там же.

934

Тургенев и круг Совр. С. 261.

935

Там же. С. 371, 372.

936

Панаев И. И. Литературные воспоминания с приложением писем. СПб., 1888. С. 414.

937

Тургенев и круг Совр. С. 384.

938

Там же. С. 385, 386.

939

Письма к Дружинину. С. 50–51. О том же Боткин извещал Тургенева в письме от 10 ноября 1856 г. // Боткин и Тургенев. С. 104–105.

940

Тургенев и круг Совр. С. 190.

941

Там же. С. 284.

942

Тургенев. Письма. Т. III. С. 23.

943

Там же. С. 27.

944

Подробнее о Боткине см. в статье и комментариях Б. Ф. Егорова (Боткин В. П. Письма об Испании. Л., 1976. С. 284). Наши соображения относительно расшифровки криптонима «г. А.» в пользу воспоминаний И. И. Панаева были опубликованы.: Демченко А. А. О воспоминаниях «господина А» в «Очерках гоголевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевского // Н. Г. Чернышевский. История. Философия. Литература. Саратов, 1982. С. 194–199. Впоследствии высказано мнение, что Чернышевский всё же имел в виду именно воспоминания П. В. Анненкова, но частично учитывал также и воспоминания И. И. Панаева: Жук А. А. Вступ. ст., подг. текста и примеч // Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского периода русской литературы М., 1984. С. 23.

945

Наиболее полный, но далеко не исчерпывающий библиографический перечень откликов на «Очерки» см. в кн.: Зельдович М. Г. Чернышевский и проблемы критики. Харьков, 1968. С. 128.

946

Отечественные записки. 1856. № 9. Отд. V. С. 75, 76.

947

Пантеон. 1856. Т. 25. Кн. 2. Отд. III. С. 4; Отечественные записки. 1856. № 11. Отд. V. С. 69.

948

Москвитянин. 1855. № 15–16. Август. С. 199. Идейная близость А. А. Григорьева эстетическим позициям Дружинина в этот период отмечена в статье: Зельдович М. Г. Николай Чернышевский и Аполлон Григорьев (из творческой истории «Очерков гоголевского периода русской литературы») // Филологические науки. 1961. № 3. С. 102.

949

Библиотека для чтения. 1856. № 11, 12.

950

Дружинин А. В. Литературная критика / Сост., вступ. статья Н. Н. Скатова; примеч. В. А. Котельникова. М., 1983. С. 126.

951

Там же. С. 168.

952

Библиотека для чтения. 1855. № 9. Отд. II. C. 6, 14.

953

Белинский. Т. XII. С. 461.

954

Скафтымов А. П. Белинский и драматургия А. Н. Островского // Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. С.481, 482, 484. Подробнее см. в нашей статье «В. Г. Белинский, В. Н. Майков и К. Д. Кавелин в 40-е годы XIX века» // Истинный рыцарь духа: статьи о жизни и творчестве В. Г. Белинского / Сост. И. Р. Монахова; науч. ред. Ю. В. Манн. М., 2013. С. 290–309. См. также: Ткаченко П. Валериан Майков – критик // Солёная подкова. М., 2009. Вып. 6. С. 308–336.

955

Егоров Б. Ф. Критическая деятельность А. И. Рыжова (из истории литературной критики 1850-х гг.(// Учён. зап. Тартуского унта (Труды по русской и славянской филологии). Тарту, 1958. Т. I. Вып. 65. С. 69–92.

956

Опыт биографии Н. В. Гоголя. Соч. Николая М. СПб., 1854. С. 7–8.

957

Отечественные записки. 1854. № 11. Отд. II. С. 18.

958

Москвитянин. 1855. № 13–14. Июль. С. 119, 122, 123.

959

Белинский. Т. X. С. 16–17.

960

Библиотека для чтения. 1856. № 1. Журналистика. С. 10.

961

Некрасов (1953). Т. X. С. 308.

962

Дементьев А. Некрасов и «обязательное соглашение» // Вопр. лит. 1971. № 6. С. 136.

963

Некрасов (1953). Т. IX. С. 405.

964

Евгеньев – Максимов В. Е. Неудавшаяся коалиция. Из истории «Современника» 1850-х годов. // Литературное наследство. Т. 25–26. С. 359.

965

Александров С., Чернышевская Н. Объявление о «Современнике» на 1857 г. // Литературное наследство. Т. 49–50. С. 623.

966

Литературное наследство. Т. 25–26. С. 360–361.

967

Литературное наследство. Т. 49–50. С. 626.

968

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1961. С. 122.

969

См.: Тургенев. Письма. Т. II. С. 323.

970

Голос минувшего. 1916. № 9. С. 177.

971

Случаи диктовки уже имели место: именно так Некрасовым и Чернышевским написаны «Заметки о журналах» за апрель 1856 г. (см.: III, 851).

972

См.: Неизданные письма к А. Н. Островскому. М.; Л., 1932. С. 323.

973

Текст по праву включен в «Полн. собр. соч. и писем» Н. А. Некрасова // Некрасов (1953). Т. XII. С. 184–186, 430.

974

Литературное наследство. Т. 49–50. С. 624.

975

Некрасов (1953). Т. X. С. 288–289.

976

Колбасин Е. Тени старого «Современника» (из воспоминаний о Н. А. Некрасове) // Современник. 1911. № 8. С. 235.

977

Некрасов (1953). Т. X. С. 213.

978

Тургенев. Письма. Т. II. С. 213.

979

Там же. С. 565.

980

Там же. С. 276.

981

Там же. С. 287.

982

Там же. С. 290.

983

Там же. С. 293. Свое мнение о диссертации Чернышевского Тургенев повторил в письмах к А. Краевскому («Это – хуже, чем дурная книга; это – дурной поступок»), Н. Некрасову («досадно на «Современник», что он не отделал, как бы следовало, мертвечины Чернышевского. Эта худо скрытая вражда к искусству – везде скверна – а у нас и подавно»), И. Панаеву («гнусная мертвечина», «порождение злобной тупости и слепости») // Там же. С. 294, 296, 297.

984

Боткин и Тургенев. С. 61–62.

985

Тургенев. Письма. Т. II. С. 300–301.

986

См.: Боткин и Тургенев. С. 69.

987

Письма к Дружинину. С. 41.

988

Голос минувшего. 1916. № 10. С. 93.

989

См.: Тургенев. Письма. Т. II. С.347.

990

См.: Некрасов (1953). Т. X. С. 309.

991

Тургенев. Письма. Т. III. С. 17.

992

Там же. С. 19.

993

Там же. С. 29.

994

Там же. С. 21.

995

Некрасов (1953). Т. X. С. 302.

996

Там же. С. 191.

997

Там же, с. 212. «Нам» – это прежде всего Тургеневу, Анненкову, Боткину, Панаеву, Григоровичу, Дружинину.

998

Там же. С. 219.

999

Летопись. С. 116.

1000

Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. 1828–1890. М., 1958. С. 106, 110.

1001

Письма к Дружинину. С. 304.

1002

Тургенев. Письма, Т. II. С. 337.

1003

Некрасов (1953). Т. X, с. 264.

1004

Толстой. Т. 47. С. 4.

1005

См. об этом в кн.: Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. М., 1967. С. 37–40, 52–58.

1006

Толстой. Т. 47. С. 179.

1007

См.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии. С. 75.

1008

Толстой. Т. 60. С. 74–75.

1009

Некрасов (1953). Т. X. С. 284.

1010

Толстой. Т. 47. С. 195.

1011

Толстой. Т. 60. С. 90.

1012

Письма к Дружинину. С. 305.

1013

Толстой. Т. 60. С. 93.

1014

Там же. С. 153.

1015

Там же. С. 47, с. 98, 99, 100.

1016

Тургенев. Письма. Т. III. С. 54.

1017

Толстой. Т. 47. С. 104.

1018

Там же. С. 95.

1019

Тургенев и круг Совр. С. 296.

1020

Толстой. Т. 47. С. 98, 100, 102.

1021

Тургенев. Письма. Т. III. С 43.

1022

Там же. С. 60–62.

1023

Некрасов (1953). Т. X. С. 308.

1024

Такое истолкование строк Чернышевского общепринято (см.: Черняк Я. Запрещенная цензурой статья 1856 г. об Огарёве и Некрасове // Литературное наследство. Т. 53–54. С. 102; Бурсов Б. И. Чернышевский как литературный критик. М, 1951. С. 87; Шифман А. И. Чернышевский о Толстом // Л. Н. Толстой. Сб. статей и материалов. М., 1951. С. 236; Гусев Н. Н. Материалы. С. 126; Гитлиц Е. А. Чернышевский о «прозаике», «поэте» и «третьем» (к вопросу об основных проблемах послегоголевского развития литературы) // Чернышевский. Вып. 7 (1975). С. 39–48). Попытки пересмотреть эту точку зрения (см.: Нольман М. Непонятые строки Чернышевского // Вопр. лит.1960. № 5; Нежданов В. Кто же «третий»? // Вопр. лит., 1967, № 2; Нольман М. Л. Непонятые строки Н. Г. Чернышевского о Л. Н. Толстом и А. Н. Островском // Толстовский сборник. Тула, 1978. С. 123–127) не представляются убедительными.

1025

Некрасов (1953). Т. X. С. 291–292.

1026

Вряд ли можно считать, что эти строки вычеркнуты Панаевым без согласия Чернышевского, и вряд ли правильно на этом основании выдвигать текстологическое требование печатать исключенное Чернышевским место по рукописи (см.: Нольман М. Л. Не нарушая истины // Освободительное движение в России. Саратов, 1979. Вып. 9. С. 122; см. также: Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. М., 1981. Т. 2. С. 14, 275). Особое значение имел приписанный Панаевым в конце рецензии абзац, в котором сообщалось о намерении редакции дать в журнале дополнительную статью о «чисто поэтическом достоинстве» стихотворений Огарёва (III, 568). Тем самым Панаев ограничил значение рецензии, и Чернышевский, между прочим, имел в виду это обстоятельство, когда в письме от 24 сентября просил Некрасова указать Панаеву, чтобы тот «слегка советовался» с Чернышевским (XIV, 317).

1027

См.: Современник. 1856. № 11. Отд. IV. С. 28; Указатель Совр. С. 536.

1028

Библиотека для чтения. 1856. № 9. Отд. V. С. 12.

1029

Отечественные записки. 1856. № 11. Отд III. С. 17, 18.

1030

Библиотека для чтения. 1856. № 9. Отд. VI. С. 23. Рецензию ошибочно приписывают Дружинину на основании данных В. Спиридонова (см.:Спиридонов В. С. Л. Н. Толстой. Биобиблиография. М.; Л., 1933. Т. 1. С. 64). Между тем она принадлежит Е. Я. Колбасину, который сообщал Дружинину 16 августа 1856 г.: «Для сентябрьской книжки я написал разборец II тома „Легкого чтения”. Мне поручил это Майков, так как я написал уже несколько слов о первом» (Письма к Дружинину. С. 156).

1031

См.: Штейнгольд А. М. Ранние произведения Толстого и литературно-критическая мысль 1850-х годов // Л. Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль. Л., 1979. С. 145–146.

1032

Библиотека для чтения. 1856. № 9. Отд. V. С. 6, 7.

1033

Отечественные записки. 1856. № 11. Отд. III. С. 17, 18.

1034

Толстой. Т. 60. С. 86.

1035

См.: Тургенев. Письма. Т. III. С. 54, 60.

1036

См.: Некрасов (1953) Т. X. С. 308.

1037

Там же. С. 301.

1038

См.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии. С. 132.

1039

Толстой. Т. 47. С. 105.

1040

Письмо к Тургеневу от 6 декабря // Тургенев и круг Совр. С. 58.

1041

См. там же. С. 202.

1042

См.: Толстой. Т. 47. С. 108, 109.

1043

Белинский. Т. VII С. 312; Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974. С. 320–321.

1044

Толстой. Т. 47. С. 101.

1045

Тургенев и круг Совр. С. 314–315.

1046

Там же. С. 315.

1047

Толстой. Т. 47. С. 110.

1048

Литературное наследство. Т. 37–38. С. 560.

1049

Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии. С. 134.

1050

Тургенев и круг Совр. С. 272, 296, 315.

1051

Толстой. Т. 60. С. 148.

1052

Тургенев и круг Совр. С. 209.

1053

Подразумевались рассказ «Из кавказских воспоминаний. Разжалованный», опубликованный в «Библиотеке для чтения» и прошедший, по словам Боткина, «почти незаметно» (Боткин и Тургенев. С. 112; «Приняли холодно», – писал Толстой в дневнике // Толстой. Т. 47. С. 100), и повесть «Юность», которую Чернышевский ставил невысоко.

1054

РОРГБ. Ф. 258. П. 1, доп. Д. 1. Л. 26 об. – 27. Письмо опубликовано в работе: Краснов Г. В. К расколу редакции «Современника» в 50-е годы XIX в. (по новым материалам) // Проблемы истории общественной мысли и историографии. М., 1976. С. 122. См. также: Письма к Дружинину. С. 337.

1055

Из письма Е. Я. Колбасина к Тургеневу от 21 декабря 1857 г. // Тургенев и круг Совр. С. 343.

1056

Некрасов (1953). Т. X. С. 372.

1057

Письма к Дружинину. С. 306.

1058

Добролюбов. Т. 5. С. 16, 17, 25. См. также: Плеханов Г. В. Добролюбов и Островский // Плеханов Г. В. Избр. философ. произв.: В 5 т. М., 1958. Т. 5. С. 667–668); Демченко А. А. Три критических мнения об А. Н. Островском (А. В. Дружинин, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов) // Нижегородский текст русской словесности: Межвуз. сб. науч. статей. Нижний Новгород, 2007. С. 52–59.

1059

Дружинин. Т. 7. С. 547. См.: Колесников С. А. Художественно-эстетические особенности драматургии А. Н. Островского в оценке А. В. Дружинина // Писатель и литературный процесс. СПб.; Белгород, 1988. С. 100–109; Демченко А. А. «По непреложному и тайному закону своего дарования»: А. В. Дружинин об А. Н. Островском // А. В. Дружинин: Проблемы творчества: к 175-летию со дня рождения: Межвуз. сб. науч. тр. Самара,1999. С.179–189; Тихомиров В. В. Творчество А. Н. Островского и русская эстетическая критика // Щелыковские чтения: Творческое наследие и личность А. Н. Островского: бытие во времени: Сб. статей. Кострома, 2004. С. 23–32.

1060

Островский. Т. 10. С. 9.

1061

Там же. Т. 11. С. 57.

1062

Современник. 1853. № 4. Отд. VI. Смесь. С. 266.

1063

Островский. Т. 12. С. 17.

1064

Современник. 1855. № 7. Отд. VI. Смесь. С. 112.

1065

Некрасов (1997) Т. 11. Кн. 2. С. 226.

1066

Там же. С. 253.

1067

Островский. Т. 10. С. 31; Некрасов (1997). Т. 11. Кн. 2. С. 253, 395–396; Переписка Н. А. Некрасова: В 2 т. М., 1987. Т. 2. С. 98–99.

1068

Переписка Н. А. Некрасова. Т. 2. С. 228–229.

1069

А. Н. Островский в воспоминаниях современников. М., 1966. С.141.

1070

См., напр.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1900. Кн. 14. С. 369.

1071

Лакшин В. А. Н. Островский. М., 1982. С. 312, 315. См. также: Овчинина И. А. А. Н. Островский. Этапы творчества. М., 1999; Мельгунов Б. В. «Современник» и молодой Островский // А. Н. Островский. Материалы и исследования: Сб. науч. тр. Шуя, 2006; Демченко А. А. А. Н. Островский в условиях «обязательного соглашения» 1850-х годов // А. Н. Островский. Материалы и исследования: Сб. науч. тр. Шуя, 2010.

1072

См.: Пыпин А. Н. Мои заметки. М., 1910. С. 103.

1073

Пьеса «В чужом пиру похмелье». Опубликована в февральской книжке «Русского вестника».

1074

Тургенев и круг Совр. С. 85, 90.

1075

В письме к братьям Колбасиным Тургенев писал: «Вообразите себе, что я вынужден сказать, в противовес вашему, Анненкова и Толстого мнению, что комедия Островского „Доходное место” – невыносимая вещь» (Тургенев. Письма. III. С. 119).

1076

См.: Переписка Н. А. Некрасова. Т. 1. С. 117.

1077

См.: Письма к Дружинину. С. 94.

1078

Тургенев и круг Совр. С. 261.

1079

Там же. С. 263. Дружинин писал Тургеневу 13 октября 1856 г., что ему было скучно с Григоровичем (там же. С. 193).

1080

Белинский. Т. X. С. 260.

1081

См.: Там же. С. 251.

1082

Там же. С. 252.

1083

Некрасов (1953). Т. XII. С. 70–71.

1084

Некрасов (1953). Т. XII. С. 72–75.

1085

РОРНБ. Ф.195. № 5769/2.5.

1086

Островский. Т. 12. С. 105.

1087

Некрасов (1953). Т. X. С. 345.

1088

Там же. С. 355.

1089

Там же. С. 391.

1090

Макашин С. Ликвидация «обязательного соглашения». Из истории «Современника» конца 1850-х годов. (Тексты документов подготовлены И. Болотиной) // Литературрное наследство. Т. 53–54. С. 293, 297.

1091

Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936. С. 111.

1092

Некрасов (1953). Т. X. С. 248.

1093

Полемика Чернышевского с Дружининым в статье о Писемском рассмотрена в работах: Зельдович М. Г. Чернышевский и проблемы критики. Харьков, 1968. С. 158–161; Мысляков В. А. Писемский и революционно-демократическая критика // Чернышевский. Вып. 6 (1971). С. 92–93. Обсуждаемые Чернышевским проблемы нашли также отражение в статье о Н. А. Арбузове. См.: Могилянский А. Чернышевский и Арбузов (полемика с Дружининым в 1857 г.) // Русская литература. 1960. № 4.

1094

Библиотека для чтения. 1857. № 1. Отд. V. С. 7, 12.

1095

Мысляков В. А. Писемский и революционно-демократическая критика // Чернышевский. Вып. 6 (1971). С. 101.

1096

Клеман М. Судьба литературного наследия Писемского // Писемский А. Ф. Письма. С. 12.

1097

М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников / Предисл., подг. текста и коммент. С. А. Макашина. М., 1957. С. 618.

1098

См.: Макашин С. А. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860-х годов. Биография. М., 1972. С. 112–113.

1099

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1965–1977. Т. 18. Кн. I. С. 213, 219–220.

1100

М. Е. Салыков-Щедрин в воспоминаниях современников. С. 434. Вероятно, это запись от 15 апреля, так как № 4 «Современника» вышел в свет 14 апреля.

1101

В феврале и марте 1857 г. Тургенев писал В. П. Боткину, Е. Я. Колбасину, П. В. Анненкову, что сочинения Щедрина – «вещи пряные и грубые», «Щедрина я решительно читать не могу» (Тургенев. Письма. Т. III. С. 92, 107, 109).

1102

Покусаев Е. Салтыков-Щедрин в шестидесятые годы. Саратов, 1957. С. 52–54. См. также: Вахрушев В. С. Чернышевский, Добролюбов и Писарев о раннем творчестве Салтыкова-Щедрина // Чернышевский. Вып. 16 (2007). С. 20–32.

1103

Макашин С. А. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860-х годов. С. 143; Бушмин А. С. Сатира Салтыкова-Щедрина. М.; Л., 1959. С. 37.

1104

Некрасов (1953). Т. X. С. 345.

1105

Там же. С. 355.

1106

В дальнейшем: «Лессинг», «Крабб».

1107

Современник. 1855. № 11. Отд. II. С. 3, 4.

1108

Скафтымов А. П. Жизнь и деятельность Н. Г. Чернышевского. Изд. 2-е. Саратов, 1947. С. 30.

1109

См.: Глинка С. Н. Очерки жизни и избранные сочинения А. П. Сумарокова. СПб., 1841; Вяземский П. А. Жизнеописание Фонвизина. СПб., 1848; Аксаков С. Т. Биография М. Н. Загоскина. М., 1853; Дружинин А. В. Жизнь и драматические произведения Ричарда Шеридана // Современник. 1854. № 1, 9, 10; Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии. СПб., 1855.

1110

Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории / Перевод В. И. Яковенко. Изд. 3-е. СПб., 1908. С. 19, 31, 33, 181, 346.

1111

Героическое значение поэта. Дант. (Из Т. Карлейля) // Современник, 1856. № 1. Отд. II. С. 33–54; Героическое значение поэта. Шекспир. (Из Т. Карлейля) // Там же. № 3. Отд. II. С. 92–104.

1112

Современник. 1856. № 2. Отд. V. С. 208.

1113

Сочинения Аполлона Григорьева / Под. ред. Н. Страхова. СПб., 1876. Т. I. С. 257, 262. См.: Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев-критик // Уч. зап. Тартус. ун-та. Тарту, 1960. Т. III. Вып. 98. С. 204.

1114

Дружинин. Т. VII. С. 582, 583. Несколько позже, в 1861 г., пересказывая на страницах «Русского вестника» (№ 4) биографию Фридриха Вильгельма I по Карлейлю, Дружинин осудит «эксцентрические воззрения на исторические личности». Но и тогда он будет писать о высоком мастерстве Карлейля-биографа, не имеющего «ни сверстников, ни соперников», о котором «всякое несимпатическое слово будет простым свидетельством отсутствия всякого художественного такта в ценителе». Последним замечанием Дружинин, несомненно, метил в Чернышевского, выступившего в декабрьской книжке «Современника» за 1860 г. не только против «мономании» в учении Карлейля, но и присущей этому писателю «ухищренности слога» как признака «нездоровости ума» (VII, 391, 392).

1115

Плеханов Г. В. Избр. философ, произв.: В 5 т. М., 1958. Т. IV. С. 327–328.

1116

См.: Каплинский В. «Лессинг» Чернышевского // Н. Г. Чернышевский. Неизданные тексты, материалы и статьи. Саратов, 1928. С. 221.

1117

См.: Лаврецкий А. Чернышевский // История русской критики: В 2 т. М., 1958. Т. 2. С. 59–60; Томашевский Б. В. Пушкин. М;Л., 1961. С. 446, 454.

1118

Библиотека для чтения. 1855. № 5. Отд. VI. С. 7.

1119

Вызинский Г. Лорд Маколей, его жизнь и сочинения // Маколей. Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1860–1862. Т. I. С. XIV.

1120

Библиотека для чтения. 1855. № 5. Отд. VI. С. 7.

1121

Современник. 1853. № 2, отд. II, с. 55. См. также: Карлейль Г. Вальтер Скотт // Карлейль Т. Критические и исторические опыты. М.,1878. С. 403.

1122

Библиотека для чтения. 1855. № 6. Отд. III. С. 45.

1123

Там же. № 9. Отд. II. С. 45–96; 1857. № 2. Отд. II. С. 149–212; Там же. Отд. VI. С. 136–140.

1124

Отечественные записки. 1858. № 11. Отд. III. С. 1, 4, 8; 1860. № 1, Отд. VI. С. 25–26.

1125

Современник. 1854. № 3. Отд. V. С. 61; Ушинский К. Д. Собр. соч.: В 4 т. М; Л., 1948–1950. Т. 1. С. 713–714.

1126

Белинский. Т. VII. С. 309.

1127

Отечественные записки. 1855. № 7. Отд. II. С. 1–40; 1856. № 3. Отд. I. С. 75–127.

1128

Гервинус Г. Шекспир. СПб., 1862. С. 10–11, 43.

1129

Отечественные записки. 1855. № 5. Отд. II. С. 5.

1130

Библиотека для чтения. 1855. № 9. Отд. III. С. 5.

1131

Библиотека для чтения. 1856. № 8. Отд. II. С. 9, 34, 35, 43. Ср.: Егоров Б. Ф. Критическая деятельность А. И. Рыжова (из истории литературной критики 1850-х гг.) // Уч. зап. Тартус. ун-та, 1958. Т. I. Вып. 65. С. 75–81.

1132

Санкт-Петербургские ведомости. 1857. № 142. 3 июля. С. 740.

1133

Каплинский В. Указ. соч. С. 214.

1134

Книги с приведёнными автографами хранятся в Саратовском музее-усадьбе Н. Г. Чернышевского.

1135

Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского. Саратов, 1980. С. 17. См. также: Пыпин а. Любовь в жизни Чернышевского. Пг., 1923; Богданович Т. А. Любовь людей шестидесятых годов. Л., 1929.

1136

Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского. С. 17. Упоминание о Савицком О. С. Чернышевской содержится в одном из её писем к мужу в 1861 г. См.: Письма О. С. Чернышевской к Н. Г. Чернышевскому. Публикация В. С. Чернышевской // Н. Г. Чернышевский. Эстетика. Литература. Критика. Л., 1979. С. 312.

1137

Чернышевский Н. Г. Что делать? Л., 1975. С. 180, 181.

1138

СПб. Ведомости. 1857. № 142. 3 июля. С. 740.

1139

Тургенев и круг Совр. С. 283.

1140

Тургенев. Письма. Т. III. С. 46.

1141

Тургенев и круг Совр. С. 75, 85.

1142

Тургенев. Письма. Т. III. С. 46.

1143

Алпатов М. В. Александр Иванов. М., 1959. См. также: Жаравина Л. В. Н. Г. Чернышевский и А. А. Иванов // Чернышевский. Вып. 13 (1999). С. 44–58.

1144

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1940–1952. Т. 8. С. 331.

1145

Боткин М. Александр Андреевич Иванов. Его жизнь и переписка. 1806–1858. СПб., 1880. С. XIX.

1146

Там же. С. 429.

1147

Там же. С. 295.

1148

Там же. С. 412.

1149

Герцен. Т. XIII. С. 326, 327–328.

1150

Тургенев. Письма. Т. III. С. 160.

1151

Боткин. Указ. соч. С. 411.

1152

РОРНБ. Ф. III. К. 2. № 6. Л. 57 об. См. также: Зуммер Вс. М. О вере и храме Ал. Иванова. Киев, 1918. С. 23–24.

1153

Боткин. Указ. соч. С. XXVII.

1154

Там же. С. XXIX.

1155

Там же. С. 414.

1156

Летопись. С. 157.

1157

Лотман Ю. Беседа А. А. Иванова с Н. Г. Чернышевским (к постановке источниковедческой проблемы) // Вопр. лит. 1966. № 1. С. 132.

1158

Боткин. Указ. соч. С. 418, 421.

1159

Там же. С. 348. На основании последней записи один из дореволюционных исследователей заключал: «Разговор с Чернышевским происходил стало быть 23 июня, за полторы недели до смерти художника» (Зуммер Вс. Система библейских композиций А. А. Иванова. Анализ 13 сложных сюжетных циклов со статьей проф. Г. Г. Павлуцкого «Источники художественного творчества А. А. Иванова». Киев, 1914 (отдельный оттиск из журнала «Искусство». 1914. № 7–12). С. VI.

1160

Боткин. Указ. соч. С. XXX.

1161

См.: Там же. С. XXVII, 411, 414.

1162

Об этом см.: Научная биография (2015). Т. 1. С. 198–199 и др.

1163

Герцен. Т. XIII. С. 325. «У нас, – писал современник, – едва ли стотысячная часть городского населения знает о пребывании г. Иванова в стенах Петербурга. Это напоминает нам гроб Глинки, безвестно стоявший на одной из пристаней Василеостровской набережной» (СПб. Ведомости. 1858. № 129. 15 июня. С. 760). Н. Воскобойников назвал прием, устроенный в Петербурге картине Иванова, «уголовным» (Экономический указатель. 1858. № 101, 2 ноября. С. 1003). «Рассчитанное пренебрежение – вот все, что дала ему родина…» – писал Тургенев Полине Виардо 21 июля 1858 г. (Тургенев. Письма. Т. III. С. 421).

1164

Боткин. Указ. соч. С. XXX.

1165

См.: Н. А. Добролюбов в воспоминаниях современников / Подг. текста и коммент. С. А. Рейсера. Л., 1961. С. 83.

1166

См.: Рейсер С. А. Летопись жизни и деятельности Н. А. Добролюбова. М., 1961. С. 124.

1167

Добролюбов. Т. 9. С. 247–248.

1168

Тургенев. Письма. Т. III. С. 27.

1169

Тургенев и круг Совр. С. 377.

1170

СПб. Ведомости. 1856. № 191. 30 августа.

1171

Н. А. Добролюбов в воспоминаниях современников. С. 361–362. Существует мнение, что Панаев имел в виду не эту статью, а рецензию на «Описание Главного педагогического института» (см.: там же. С. 471). Между тем вряд ли это так. Статью об институте все считали принадлежащей Чернышевскому (см.: XIV, 313) и задавать вопросы могли только о Лайбове.

1172

Отечественные записки. 1856. № 10. Отд. II. С. 44, 64.

1173

Добролюбов. Т. I. С. 281.

1174

Там же. Т. 9. С. 243.

1175

Там же. Т. I. С. 176–180.

1176

Герцен. Т. XII. С. 35.

1177

Добролюбов. Т. 2. С. 124.

1178

Герцен. Т. XII. С. 63.

1179

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1900. Кн. 14. С. 201. Со ссылкой на первоисточник А. Н. Цамутали датирует письмо 3 ноября 1857 г. (печатное воспроизведение текста исследователем не указано). См.: Цамутали А. П. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. Л., 1977. С. 161.

1180

Некрасов. Т. IX (1953). С. 402, 409–410.

1181

Русская беседа. 1856. Т. 1. Кн. 1. Науки. С. 43.

1182

Русский вестник. 1856. Т. 3. Кн. 1. Май. Современное обозрение. С. 52, 65.

1183

Русская беседа. 1856. Т. 1. Кн. 1. Смесь. С. 84; Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 197.

1184

В постановке проблемы народности «как раз на заре новой эпохи» заключалась важная «заслуга славянофилов». Вопрос «оказался таким актуальным, что немедленно разошёлся по всем журналам и газетам» (Егоров Б. Ф. Очерки по истории русской литературной критики середины XIX века. Л., 1973. С. 104).

1185

Об антикрепостнических настроениях славянофилов, выступающих характерной чертой их идеологии, см.: Ломунов К. М. Славянофильство как научная проблема // Литературные взгляды и творчество славянофилов. М., 1978. С. 60.

1186

Русская беседа. 1856. Т. 1. Кн. 1 Критика. С. 72, 80, 84, 85, 87, 89–90.

1187

Современным исследователем именно эти слова избраны эпиграфом к статье о жизни и творчестве братьев Аксаковых (см.: Курилов А. С. Константин и Иван Аксаковы // Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1978. С. 5).

1188

См.: Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика второй половины 50-х – начала 60-х годов XIX в. в оценках Н. Г. Чернышевского // Н. Г. Чернышевский и журналистика: Сб. статей / Под ред. Б. И. Есина. М., 1979. С. 65. См. также: Смирнова З. В. Об отношении Чернышевского к славянофильству // Дискуссионные проблемы исследования наследия Н. Г. Чернышевского: Сб. науч. тр. М., 1984. С. 89–121.

1189

Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 15. С. 176.

1190

Там же.

1191

Там же. С. 190, 192. В защиту Т. И. Филиппова Хомяков выступил и печатно. – Русская беседа, 1856. Т. III. Кн. 4. Смесь. С. 92–107.

1192

Записки Александра Ивановича Кошелева (1812–1883 годы). Берлин, 1884. С. 86.

1193

Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 14. С. 317, 346, 347. Позиция И. С. Аксакова детально рассмотрена в кн.: Цимбаев Н. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978. С. 56–58.

1194

Трубецкая О. Материалы для биографии кн. В. А. Черкасского. М., 1901. Кн.1. Ч. 1 и 2. С. 38, 71–72, 73, 76.

1195

Опубликовано как примечание к статье: Самарин Ю. Два слова о народности в науке // Русская беседа. 1856. Т. 1. Кн. 1. Науки. С. 38.

1196

Русская беседа. 1856. Т. 1. Кн. 2. Смесь. С. 145, 147.

1197

Там же. Т. II. Кн. 2. Науки. С. 30, 31, 48.

1198

Там же. Смесь. С. 105.

1199

Там же. Т. III. Кн. 3. Науки. С. 44.

1200

Там же. Смесь. С. 3.

1201

Там же. Кн. 4. Смесь. С. 2, 3, 30, 57.

1202

Там же. С. II (отдельной пагинации).

1203

Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 14. С. 350.

1204

Русская беседа. 1857. Т. I. Кн. 5. Критика. С. 3, 4–5, 10.

1205

Там же. С. 12.

1206

Там же. Науки. С. 135–136.

1207

Там же. С. 47–104. Окончание статьи А. Н. Попова см.: там же. Т. II. Кн. 6. Науки. С. 19–90.

1208

Там же. Т. I. Кн. 5. Критика. С. 106.

1209

Там же. 1856. Т. I. Кн. 1. Критика. С. 101–146.

1210

Там же. С. 146–147.

1211

Там же. Т. II. Кн. 2. Критика. С. 141.

1212

Там же. Т. III. Кн. 3. Критика. С. 46–87; там же. Т. IV. Кн. 4. Критика. С. 54–114.

1213

Чичерин Б. Воспоминания. Москва сороковых годов. М., 1929. Т. 2. С. 273.

1214

Молва. 1857. № 1. 13 апреля. С. 12.

1215

Там же. С. 2.

1216

Там же. № 5. 11 мая. С. 64.

1217

СПб. Ведомости. 1857. № 115. 30 мая. С. 595, 596.

1218

Молва. 1857. № 1. 13 апреля. С. 7.

1219

Там же. № 7. 25 мая. С. 87.

1220

Там же. № 12. 29 июня. С. 140. Статья, вероятно, написана редактором «Молвы» И. С. Аксаковым.

1221

Русская беседа. 1857. Т. IV. Кн. 8. Критика. С. 165.

1222

РОРНБ. Ф. 139. К. 6. № 19. Л. 35; № 18. Л. 48.

1223

Русская беседа. 1857. Т. IV. Кн. 8. Критика. С. 165, 170.

1224

РОРНБ. Ф. 139. К. 6. № 19. Л. 70–70 об.; № 18. Л. 54 об. – 55; К. 7. № 1. Л. 73 об., 75.

1225

Русская беседа. 1857. Т. IV. Кн. 8. Критика. С. 171.

1226

РОРНБ. Ф. 265. К. 142. № 8.

1227

Колюпанов Н. Биография Александра Ивановича Кошелева. М., 1892. Т. II. С. 338.

1228

Экономический указатель. 1857. № 12. 23 марта. С. 272.

1229

Там же. № 5. С. 115–119; № 7. С. 162–166; № 9. С. 204–209; № 10. С. 230–239.

1230

Там же. № 20. 18 мая. С. 472.

1231

Там же. № 21. 25 мая. С. 473.

1232

Там же. С. 473, 474–475. Автор «Письма к редактору» – К. К. Арсеньев. (См.: Мысляков В. А. К полемике Чернышевского с «Экономическим указателем» // Русская литература. 1978. № 3. С. 136–139).

1233

Атеней. 1858. № 9. Март-апрель. С. 95.

1234

Записки отдела рукописей РГБ. М., 1969. Вып. 31. С. 253–254.

1235

Атеней. 1858. № 44. Ноябрь. С. 29.

1236

Экономический указатель. 1857. № 22. 1 июня. С. 506–508.

1237

Там же. С. 508.

1238

Там же. № 27. 6 июля. С. 634.

1239

Там же. № 29. 20 июля. С. 682–684.

1240

Там же. С. 678.

1241

Там же. № 14. 6 апреля. С. 315, 316.

1242

Там же. № 46. 16 ноября. С. 1085. Статья датирована 7 сентября, но Вернадский опубликовал ее в разгар полемики с Чернышевским.

1243

Там же. № 47. 23 ноября. С. 1112.

1244

Там же. № 48. 30 ноября. С. 1131.

1245

Там же, 1858, № 64, 23 марта. С. 264.

1246

Там же. 1857. № 50. 14 декабря. С. 1178, 1182.

1247

«Община» В. А. Панаева опубликована в защиту Чернышевского. «Не знаем в настоящее время, – писал автор, – вопроса более современного и более важного, как вопрос о поземельной собственности» (Современник. 1858. № 3. Отд. 1. С. 255).

1248

Экономический указатель. 1858. № 66. 6 апреля. С. 290.

1249

Иллюстрация. 1858. № 14, 10 апреля. С. 222.

1250

Воспоминания. С. 178.

1251

Опубликовано в кн.: Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым. М.; Л., 1925. См. также: Базанов В. Г. Н. Г. Чернышевский и А. С. Зеленой (К проблеме народного просвещения) // Вопросы изучения русской литературы XI–XX веков. М.; Л., 1958. С. 168–176; Из переписки А. С. Зеленого. Публикация Б. В. Мельгунов а // Некрасовский сборник. СПб., 2001. Вып. XIII. C. 218–227.

1252

Эта рукопись под названием «Опыт книги для грамотного простонародья и премущественно для сельских помещичьих школ. Состав. А. С. Зеленой» поступила в цензурный комитет в октябре 1856 г. и 2 ноября она была направлена во 2-е отделение канцелярии Его императорского величества ввиду содержащейся в ее составе главы «Сведения из законов, касающихся крестьян, премущественно крепостных». Это глава и послужила препятствием к своевременному опубликованию рукописи (см.: РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1856 г. Д. 113. Л. 1–3), она была издана только в 1860 г. – «Опыт книги для грамотного простонародья. Составил помещик А. С. Зеленой. Сельское хозяйство, домашний лечебник для скота, басни, сказки и песни».

1253

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 207. Л. 8.

1254

См.: Современник. 1856. № 11. Отд. V. С. 110–115.

1255

См.: Морской сборник. 1857. № 7. Одна из статей А. С. Зеленого «Заметки по вопросу об освобождении помещичьих крестьян», предназначавшаяся в журнал «Народное чтение» в 1859 г., запрещена цензурой как «неудобная к напечатанию» – РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Ч. II. 1859 г. Д. 4961. Л. 1, 2.

1256

Земледельческая газета. 1857. № 9. 29 января. С. 65, 66.

1257

Там же. № 30. 12 апреля. С. 236, 238. Редактор «Земледельческой газеты» А. П. Заблоцкий-Десятовский переслал Зеленому некоторые рукописи – возражения на его статью о жестоком обращении крестьян с женами. «Тяжело и грустно отвечать на подобные татаро-иезуитские суждения, – писал в ответ Зеленой 7 июля 1857 г. – Во имя религии проповедуют ложь, тиранию и принижение слабого как добродетель и истину, и всё это под покровом фальшиво толкуемой законности» (РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 207. Л. 1, 2).

1258

Земледельческая газета. 1857. № 39. 14 мая. С. 307.

1259

Там же. № 42. 24 мая. С. 330.

1260

Там же. № 46. 7 июня. С. 362; № 58. 19 июля. С. 458.

1261

Там же. № 47. 11 июня. С. 369, 370.

1262

Там же. № 96. 29 ноября. С. 767.

1263

Санкт-Петербургские ведомости. 1857. № 245. 10 ноября. С. 1269.

1264

РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 207. Л. 3–4.

1265

Земледельческая газета. 1858. № 12. 11 февраля. С. 95.

1266

Отечественные записки. 1859. № 2. Отд. IV. С. 106.

1267

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 446. Л. 8 об.

1268

Там же. Л. 2–6.

1269

Там же. Л. 6 об. – 8 об.

1270

Там же. Л. 7.

1271

Земледельческая газета. 1859. № 7. 23 января. С. 51, 52.

1272

См.: Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. СПб., 1862. С. 418, 420–421.

1273

Тургенев и круг Совр. С. 351.

1274

Предположение о связи этих суждений с характеристикой деятельности Александра II впервые высказано в кн.: Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976. С. 30–31.

1275

Тургенев и круг Совр. С. 441.

1276

Мы не разделяем мнения, будто «не само дарование рескриптов, а именно уступки Александра II „партии плантаторов” заставили Чернышевского, как бы парадоксально это ни выглядело, принять позу восторженного поклонника „освободительных манифестов”» (Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? С. 34).

1277

Колокол. 1858. Л. 9. 15 февраля. С. 67.

1278

Современник. 1858. № 3. Отд. I. С. 98.

1279

Существует предположение, что автором «Замечаний» был И. В. Вернадский (см.: Указатель Совр. С. 334, 548). Однако принадлежность «г. Провинциала» к сторонникам общины исключает это авторство.

1280

Земледельческая газета. 1858. № 11. 7 февраля. С. 87.

1281

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: В 55 т. Изд. 5-е. Т. 5. С. 33.

1282

Там же. Т. 20. С. 176.

1283

Научная биография (2015). С. 212. После ухода из Московского университета в 1848 г. Кавелин служил в Министерстве внутренних дел, затем в штабе военно-учебных заведений и канцелярии комитета министров. С 1857 г. – профессор Петербургского университета (см.: Зимина В. Г. Архив Кавелиных // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1978. Вып. 39. С. 10).

1284

Подобные отзывы см. в мемуарах: Амман Е. А. Московский университет в воспоминаниях А. Н. Афанасьева (1843–1849 // Русская старина. 1887. Февраль. С. 367; Арсеньев К. К. Памяти Кавелина // Вестник Европы. 1910. № 5. С. 405, 406–408; Спасович В. Д. Воспоминания о Кавелине // Кавелин К. Д. Собр. соч.: В 4 т. СПб. 1904. Т. 2. С. IX–X.

1285

См.: Корсаков Д. А. Начало общественной деятельности К. Д. Кавелина // Вестник Европы. 1886. № 7. С. 21–38.

1286

См.: Розенталь В. Н. Петербургский кружок К. Д. Кавелина в конце 40-х – начале 50-х годов XIX века // Уч. зап. Рязан. пед. ин-та. 1957. Т. 16. С. 196–220; Он же. Идейные центры либерального движения в России накануне революционной ситуации // Революционная ситуация в России в 1859–1861 г г. М., 1963. С. 386–387; Китаев В. А. От фронды к охранительству. Из истории русской либеральной мысли 50–60-х годов XIX века. М., 1972; Демченко А. А. Из истории размежевания революционных демократов с либералами // Освободительное движение в России. Саратов, 1979. С. 22–39; Захарина В. Ф. Из истории общественной борьбы в период падения крепостного права: К. Д. Кавелин и революционные демократы // Исторические записки. М., 1983. Т. 109. С. 129–176; Горбачева О. В. Еще раз о К. Д. Кавелине и Н. Г. Чернышевском // Чернышевский. Вып. 13 (1999). С. 222–230; Кочукова О. В. К. Д. Кавелин в общественном движении России (50–80-е г г. XIX века): дис…. канд. историч. наук: 07.00.02. Саратов, 2001. – 238 с.

1287

См.: Колюпанов Н. П. Из прошлого (посмертные записки) // Русское обозрение. 1895. № 4. С. 535; Соловьёв Вл. С. Из неизданных бумаг С. М. Соловьёва // Русский вестник. 1896. № 4. С. 2.

1288

К <они> А. Ф. Памяти К. Д. Кавелина // Русская старина. 1885. Июнь. С. 654.

1289

Корсаков Д. А. К. Д. Кавелин. Материалы для биографии, из семейной переписки и воспоминаний // Вестник Европы. 1886. № 6. С. 465, 468–469, 471–472.

1290

Русский вестник. 1856. Т. 3. Кн. 6. С. 783 и Т. 4. Кн. 7. С. 165–166.

1291

Отечественные записки. 1856. № 12. Отд. I. С. 458. О полемике Кавелина с Чичериным подробнее см.: Цамутали А. Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. Л., 1977.

1292

Кавелин К. Д. Собр. соч.: В 4 т. СПб., 1904. Т. 1. Стлб. 547. Последующие ссылки даются в тексте арабскими цифрами по этому изданию.

1293

Эти слова противоречат утверждению К. Журавлева, автора примечаний к статье, будто в ней содержится «призыв к уничтожению <…> дворянства и самодержавия» (V, 924).

1294

Это место письма обгорело по краям. В оригинале читается лишь часть недостающего слова – «…няет». По смыслу «притесняет» – РОРНБ. Ф. 120. К. 4. № 4. Л. 22 об.

1295

Хейфец М. А. Письма К. Д. Кавелина к М. Н. Каткову о Чернышевском // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1940. Вып. 6. С. 62. Главной причиной отрицательного отношения Кавелина к Некрасову и Панаеву следует считать сложившееся, видимо, под влиянием Герцена мнение о присвоении ими огарёвского наследства (см.: Черняк Я.3. Огарёв, Некрасов, Герцен и Чернышевский в споре об огарёвском наследстве М.; Л., 1933. С. 113, 118).

1296

Русская старина. 1886. Кн. I. С. 130. Впервые полный текст «Записки» появился в этом журнале в 1886 г. № 1, 2, 5.

1297

Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Путешествие за границу. М., 1932. С. 59.

1298

См.: Розенталь В. Н. Русский либерал 50-х годов XIX в (Общественно-политические взгляды К. Д. Кавелина в 50-х – начале 60-х годов) // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1974. С. 250.

1299

Журавлев К. Комментарии к статье «О новых условиях сельского быта» (см.: V, 293–294). Ср.: Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? С. 39–44.

1300

В архиве Чернышевского хранятся несколько таких записок: «О крепостном состоянии», «Применение правил к местности и обычаям Витебской губернии», «Правила выдачи ссуд для выкупа дворовых людей, не приписанных к имениям», «О выкупе крепостных людей на волю», «Записка об основаниях, на которых предполагается уволить из крепостного состояния имения Карловки Полтавской губернии, принадлежащего Ее им-ператорскому высочеству Великой княгине Елене Павловне» <К. Д. Кавелина>, «О крепостном праве в России и необходимости упразднения его», «Мнение о обращении помещичьих крестьян в обязанные». – РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 372.

1301

Покусаев Е. И. Салтыков-Щедрин в шестидесятые годы. Саратов, 1957. С. 88.

1302

См.: Баграмян Н. С. Помещичьи проекты освобождения крестьян (к проблеме «кризиса верхов») // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962. С. 29.

1303

См.: Сыромятников Б. Константин Дмитриевич Кавелин // Освобождение крестьян. Деятели реформы. М., 1911. С. 181.

1304

Колокол. 1858. Л. 7. 1 января. С. 51.

1305

Голоса из России. Лондон, 1857. Кн. III. С. 114–144, «Государственное крепостное право в России».

1306

Тексты циркуляров министра народного просвещения Е. Ковалевского опубликованы Герценом в «Колоколе» в составе статьи «Черный кабинет» (см.: Герцен. Т. XIII. С. 303–305). См. также: Иванюков И. И. Падение крепостного права в России. СПб., 1882. С. 92; Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863). СПб., 1892. С. 421. Например, в циркулярном письме от 4 мая 1858 г., указывающем на статью Чернышевского «О новых условиях сельского быта», отмечалось: «Не говоря уже о некоторых неуместных выражениях и суждениях автора сей статьи о столь важном государственном вопросе, в ней главная мысль состоит в том, что помещичьи крестьяне должны, вопреки главным началам, установленным Высочайшими рескриптами касательно устройства быта крестьян при освобождении их из крепостного состояния, получить в полную собственность землю, которой они ныне пользуются» (Герцен. Т. XIII. С. 303; Швабе Н. И, Архив Ф. В. Чижова // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1953. Вып. 15. С. 67).

1307

См.: Евгеньев – Максимов В. Е. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л., 1936. С. 230; Шестидесятые годы. Материалы по истории литературы и общественному движению. М.; Л., 1940. С. 383–386, 420.

1308

ИРЛИ. Фонд К. Д. Кавелина. Д. 20796 /СХШ. Л. 12. См. также письмо В. П. Титова к Я. И. Ростовцеву от 10 сентября 1858 г. // Русская старина. 1889. Сентябрь. С. 625–626. Гримм – назначенный к Наследнику главный преподаватель.

1309

Русская старина. 1886. Январь. С. 130.

1310

Выражение «готового ежеминутно на бунт и революцию» зачеркнуто Кавелиным.

1311

ИРЛИ. Фонд К. Д. Кавелина. Д. 20810. / CXIII б. Л. 1–4.

1312

Там же. Д. 20763 / CXIII б. 8. Л. 3. Подобным образом квалифицировали отставку Кавелина и другие его современники (см.: Левшин А. И. Достопамятные минуты в моей жизни // Русский архив. 1885. № 8. С.640–541; Титов А. А. Из дневника О. М. Бодянского // Русский архив. 1892. № 12. С. 440–442).

1313

Добролюбов. Т. 2. С. 124.

1314

Рассуждения Чернышевского о малодушии Ромео связывают с намёками на Александра II. См.: Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? С 46–48. Заключение авторов: «Скорее всего, именно царю, а не либералам адресованы такие высказывания» – нуждается, на наш взгляд, в коррективе, поскольку Чернышевский в своей статье имел в виду прежде всего либералов. Аллюзии на царя, полагаем мы, содержались только в конце статьи.

1315

Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1969. Вып. 31. С. 233.

1316

См.: Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. М., 1981. Т. 2. С. 315, 316.

1317

См.: Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. СПб., 1862, с. 422–423.

1318

Автобиография Н. И. Костомарова // Русская мысль. 1885. № 6. С. 33. Кстати сказать, Кавелин был одним из инициаторов выкупа родственников Т. Г. Шевченко на волю из крепостной зависимости (Московские ведомости. 1860. № 147; Тургенев. Письма. Т. IV. С. 46).

1319

См.: Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Путешествие за границу. М., 1932. С. 58–60.

1320

Ср.: Дмитриев С. С. Протест против «Обвинительного акта» Чичерина. К вопросу о разногласиях среди русских либералов в конце 50-х годов XIX века // Литературное наследство. Т. 63. С. 209–210.

1321

Так в подлиннике. См.: РОРНБ. Ф. 120. К. 4. № 4. Л. 10 об.

1322

Записки отдела рукописей ГБЛ. Вып. 6. С. 62.

1323

Русская мысль. 1892. № 3. С. 7, 9.

1324

Там же. С. 12.

1325

Белинский. Т. VIII. С. 277, 280.

1326

Там же. Т. X. С. 146.

1327

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 229–230, 411.

1328

Отечественные записки. 1857, № 4, отд. II, с. 124.

1329

Молва, 1857, № 1. 13 апреля. С. 21.

1330

Отечественные записки. 1857. № 4. Отд. II. С. 87.

1331

Современник. 1857. № 5. Отд. I. С. 13, 46.

1332

Санкт-Петербургские ведомости. 1858. № 260. 27 ноября. С. 1529.

1333

Там же. № 26. 4 февраля. С. 138.

1334

Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936. С. 112.

1335

Русский инвалид. 1857. № 234. 31 октября. С. 971, 974.

1336

См.: Литературное наследство. Т. 49–50. С. 628.

1337

РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1857 г. № 126. Л. 1.

1338

Там же. Л. 2–3.

1339

Там же. Л. 1.

1340

РГИА. Ф 777. Оп. 2. 1857 г. № 182. Л. 1.

1341

Свидетельством интереса публики к идее издания переводов может служить отклик одного из московских студентов, записавшего в своем дневнике: «„Современник” объявляет, что с будущего года при его редакции будет издаваться „Историческая библиотека” – четыре книги в год, – перевод лучших авторов. – Дело весьма хорошее. – В самом деле, у нас еще так мало дельных переводов по этому отделу» (Покровский Е. А. Дневник студента // РГИА. Ф. 1061. Оп. 1. 1857 г. № 4. Л. 13).

1342

Колбасин Е. Тени старого «Современника». Из воспоминаний о Н. А. Некрасове // Современник. 1911. № 8. С. 240.

1343

Тургенев и круг Совр. С. 284.

1344

См.: Указатель Совр. С. 308, 315, 323, 325.

1345

ИРЛИ. Ф. 628. Д. 3. Л. 9.

1346

См.: Современник. 1857. № 4–7.

1347

Тургенев и круг Совр. С. 429–430. Боткин поддержал идею «Исторической библиотеки» (там же. С. 437–438).

1348

Полное название: История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения Французской империи. С особенно подробным изложением хода литературы. Ф. К. Шлоссера, профессора истории при Гейдельбергском университете. Том первый. Перевод с четвертого исправленного издания. СПб., 1858.

1349

Из первого тома сохранились первые 40 листов рукописи. Начало выполнено Чернышевским. Пыпин стал переводить с шестого листа, с восьмого снова следует текст Чернышевского. На л. 11 Чернышевский сделал пометку: «Если перевода г. Пыпина в типографии находится 10 писанных полулистов, то этот следует прямо за ними; если же недостает по счету страниц перед этим листом двух или четырех, прошу прислать за ними, – они найдутся у меня». Далее почерки Чернышевского и Пыпина перемежаются. – РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. № 273.

1350

В скобках здесь и далее указываются римскими цифрами страницы «Предисловия», арабскими – страницы первого тома издания 1858 г. Ссылки на страницы последующих томов даются также в тексте арабскими цифрами. См.: Плимак Е. Традиция борьбы и исканий (Радищев, Чернышевский, Ленин) // Вопр. лит. 1987. № 11. С. 130–160; Козлова М. Е. Драма реформ и революций: школа Шлоссера—Чернышевского, марксизм и современность // Свободная мысль. 1992. №. 11. С. 10 21; Демченко А. А. «История XVIII столетия» Шлоссера в русском переводе 1858–1860 гг.: по неопубликованным цензурным материалам // Чернышевский. Вып. 12 (1997). C. 78–85; Пантин И. К. Драма российских реформ и революций: (сравнительно-политический анализ). М., 2000.

1351

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. № 273. Л. 2 об.

1352

В «Полном собрании сочинений» Н. Г. Чернышевского неверно напечатано: «простой речи», «изменили приглаженностью» (V, 177).

1353

Отечественные записки. 1858. № 1. Отд. III. С. 14–15, 24.

1354

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. № 352. Л. 14.

1355

См.: Муравьёв С. Тюрго. Его учёная и административная деятельность, или Начало преобразований во Франции XVIII века. М., 1858. С. 169–170.

1356

Афанасьев Г. Е. Очерк деятельности Тюрго. Изд. 2-е. Одесса, 1866. С. 26, 27.

1357

См.: Макеев Н. Н. Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». М., 1950; Таубин Р. А. Борьба Н. Г. Чернышевского за армию в период редактирования им «Военного сборника» // Учен. зап. Ульяновского пед. ин-та. 1956. Вып. 8; 1957. Т. 10. Вып. 4; Вержбицкий В. Г. Революционное движение в русской армии (1826–1859 гг.). М., 1964; Усенко П. Г. Новое о Н. Г. Чернышевском (источники для изучения истории издания «Военного сборника» в 1858 году) // Русская литература. 1978. № 1; Яковлев М. Н. Н. Г. Чернышевский и издатели «Военного сборника»: эпизоды политической биографии революционного демократа // Вестник Ленингр. ун-та. Сер. 2. История. Язык. Литература. 1983. Вып. 8. Костевят П. Этот журнал редактировал Чернышевский // Армейский сборник. М., 1995. № 6.

1358

Русская литература. 1978. № 1. С. 140–141. А. А. Катенин – товарищ военного министра.

1359

См.: Паренсов П. Из прошлого. Эпизод из жизни «Военного сборника» // Русская старина. 1908. Май. С. 239–292; Макеев Н. Н. Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». С. 31. Подлинник: РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. Д. 1523. Л. 11–12. Цитируем по первоисточнику. Николай Федорович Плаутин назначен командиром корпуса 29 августа 1856 г., Эдуард Трофимович Баранов – 14 сентября 1856 г.

1360

РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. № 1523. Л. 1–5.

1361

Там же. Л. 6–7.

1362

Там же. Л. 14.

1363

Там же. Л. 17.

1364

Там же. Л. 34–35.

1365

Там же. Л. 35.

1366

Воспоминания. С. 168.

1367

РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. № 1523. Л. 39 об.

1368

Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями: В 2 т. М., 1978. Т. I. С. 105–106

1369

См.: Из воспоминаний Д. А. Милютина // Литературное наследство. Т. 25–26. С. 235.

1370

РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. № 1523. Л. 43. Частично напечатано в кн.: Макеев Н. Н. Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». С. 54.

1371

РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. № 1523. Л. 46.

1372

См. там же. Л. 54.

1373

См. там же. Л. 65.

1374

Тургенев и круг Совр. С. 445–446.

1375

Современник. 1858. № 2. Отд. II. С. 208.

1376

Цит. по кн.: Атеней. 1858. № 8. Февраль. Между с. 462 и 463. Объявление о «Военном сборнике» помещено здесь по просьбе Чернышевского (см.: Записки отдела рукописей ГБЛ. Вып. 31. С. 230).

1377

Воспоминания. С. 167.

1378

Санкт-Петербургские ведомости. 1858. № 106. 18 мая. С. 627.

1379

Отечественные записки. 1858. № 6. Отд. V. С. 47, 48.

1380

Иллюстрация. 1858. № 4. 11 декабря.

1381

Военный сборник. 1858. № 1. Май. С. 2, 6.

1382

Там же. С. 11.

1383

РГВИА. Ф. 1464. Оп. 2. № 1526. Л. 2, 14 об.

1384

Военный сборник. 1858. № 1. Май. С. 14.

1385

Там же. С. 16, 17, 29, 41, 52.

1386

Там же. С. 81, 82, 83.

1387

Там же. С. 116.

1388

Там же. С. 128. с.

1389

Там же. № 7. Ноябрь. С. 7.

1390

Там же. № 1. Май. С. 189.

1391

Там же. № 7. Ноябрь. С. 199–218.

1392

Там же. С. 239.

1393

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. № 352. Л. 1.

1394

См.: Военный сборник. 1858. № 8. Декабрь. С. 333–346.

1395

РГАЛИ. Ф. 1. Оп. 1. № 352. Л. 22 об.

1396

Воспоминания. С. 169–170.

1397

Записки Петра Кононовича Менькова: В 3 т. СПб., 1898. Т. II. С. 266–267.

1398

Установлено, что автором этих строк был Плаутин, а не Сухозанет, как утверждается в примечаниях к «Полн. собр. соч» // Русская литература.1978. № 1. С. 146.

1399

Макеев Н. Н. Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». С. 96.

1400

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Ч. II. № 4318. Л. 14; РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1858 г. № 24. Л. 9. В книге Н. Макеева указанный документ ошибочно отнесён к 1857 г. (см.: Макеев Н. Н. Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». С. 35).

1401

РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1858 г. № 24. Л. 9.

1402

РГИА. Ф. 777. Оп. 2. 1862 г. № 57. Л. 6–9.

1403

Русская литература. 1978. № 1. С. 142.

1404

Там же. С. 144.

1405

Там же. С. 146. Официальное извещение о передаче журнала «в ведение Военного министерства под главную редакцию Менькова» министр народного просвещения получил 18 января 1859 г. – РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Ч. II. № 4318. Л. 16.

1406

Русская литература. 1978. № 1. С. 146.

1407

Записки Менькова. С. 268, 320.

1408

Там же. С. 269, 272, 274.

1409

Военный сборник. 1859. № 4. Апрель. С. 397–398.

1410

Там же. С. 465, 498.

1411

Там же. № 6. Июнь. С. 382.

1412

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Ч. II. № 4724. Л. 12, 15.

1413

Н. О. Л. «Русский инвалид» и «Военный сборник». К 50-летию «Военного сборника» // Русская старина. 1908. Май. С. 285; Записки Менькова. С. 279.

Content

Адольф Демченко
Н. Г. Чернышевский. Научная биография (1828–1858)

Н. Г. Чернышевский Научная биография (1828–1853)

Введение

Глава первая. В семье

1. Родословная

2. Родители

3. Семейное воспитание

4. Саратовская действительность

Глава вторая. Ученические годы

5. Духовное училище

6. В семинарии

7. Михаил Левитский

8. Преподаватель Г. С. Саблуков

9. Уход из семинарии

Глава третья. Университет

10. На пути в столицу. Первый год в Петербурге

11. Василий Лободовский

12. Литературные опыты

13. Революционные 1848–1849 годы

14. В кружке И. И. Введенского

15. Последний учебный год. После университета

Глава четвертая. Учитель гимназии

16. Приезд в Саратов

17. Литературные беседы

18. В местном обществе

19. Ольга Сократовна

20. В Петербург

Заключение

Условные сокращения в примечаниях

Для архивных источников

Для печатных источников

Н. Г. Чернышевский Научная биография (1853–1858)

Введение

Глава первая. Приезд в Петербург

1. Во 2-м кадетском корпусе

2. Начало пути в журналистике

Глава вторая. Диссертация

3. Выбор темы. Магистерские экзамены

4. Защита диссертации

Глава третья. В «Современнике»: литературная критика

5. Сближение с Некрасовым

6. Полемика с Дружининым

7. «Очерки гоголевского периода русской литературы»

8. «Обязательное соглашение» 1857 года

9. Статьи о Писемском и Салтыкове-Щедрине

10. Книга о Лессинге

11. Художник А. А. Иванов

12. Знакомство с Добролюбовым

Глава четвертая. В «Современнике»: обсуждение крестьянского вопроса

13. Славянофилы

14. Спор с «Экономическим указателем»

15. Помещик А. С. Зеленой

16. «Записка» Кавелина

Глава пятая. В «Современнике»: «Историческая библиотека»

17. Замысел. Круг сотрудников

18. Перевод Шлоссера

Глава шестая. «Военный сборник»

19. В должности редактора

20. Уход из журнала

Заключение

Условные сокращения в примечаниях

Для архивных источников

Для печатных материалов

Примечания