Франсис Пикабиа

Караван-сарай

Франсис Пикабиа с «Пляской Святого Витта». 1922 год

© Belfond, Un Département De Place Des Editeurs, 2013

© Archives/Mémoire Collection Mémoire Du Livre, 2013

© Сергей Дубин, перевод с французского, вступительная статья, комментарии, примечания, хроника, 2016

© Книгоиздательство «Гилея», 2016

«Караван-сарай» Франсиса Пикабиа: автопортрет enfant terrible европейского авангарда

Роман, который читатель держит в руках, как по своей природе, так и в свете ожидавшей его издательской судьбы столь же причудлив и непрост, как и личность его автора – поэта, художника, кубиста, дадаиста, кумира и попутчика сюрреалистов (и вообще испробовавшего чуть ли не все «измы», на которые была так богата первая половина XX века), чей внешний образ франта, балагура и души общества, в неудержимом веселье сжигавшего всё на своём пути («Я всегда подходил к забавам со всей серьёзностью»), порой скрывал мятущегося художника («Между моей головой и рукой всегда стоит образ смерти»).

Неподражаемая смесь светской хроники и летописи парижского авангарда, осмеяния противников и превознесения самого себя (последнее, заметим, с заметной долей самоиронии), эпатажа и фанфаронства с неожиданными вкраплениями обжигающей откровенности: «Караван-сарай» предстаёт идеальным портретом Пикабиа, жившего, подобно своим любимым гоночным болидам, на скорости 100 км в час, следовавшего лишь своим капризам, менявшего пристрастия с проворностью, какой позавидовал бы и самый вёрткий флюгер, и вызывавшего восхищение и антипатию, причём порой одновременно у одних и тех же людей. Единственной константой у него была полная свобода, то есть отсутствие любых принципов и констант, кроме верности самому себе, – но именно она и объясняет интерес к нему современников (проникновенные статьи Андре Бретона и Робера Десноса в 1920-х) и потомков (многочисленные выставки и переиздания, в том числе и настоящего романа). «Самым замечательным его произведением было то, как он проводил своё время»: к Пикабиа идеально подходят эти слова, сказанные о его друге Марселе Дюшане – таком же многообразном творце, бегущем раз и навсегда избранной стези, апологете полной свободы, творческой и личной.

О завершении работы над «Караван-сараем» Пикабиа сообщает Бретону в письмах от 21 января и 1 февраля 1924 года. К этому времени он – признанный художник, известный не только своими картинами, но и теми скандалами, которые они вызывали и которые сам он удачно режиссировал, эпатируя то своих друзей-авангардистов, то светское общество, в котором также был своим («Художники, скажем так, высмеивают буржуазию; я же высмеиваю как буржуа, так и художников», – писал он в 1923 году). Поначалу шедшая споро работа над «большой формой» вскоре утомила этого мастера эпиграфов и афоризмов, стремительно увлекавшегося новыми идеями, но так же быстро к ним охладевавшего. Это растущее отвращение к собственному творению чувствуется в правке «Караван-сарая», которую начал Пикабиа, систематически разлагая текст и начиняя его дадаистским дуракавалянием.

В мае с началом финальной правки для предоставления рукописи издателю совпала ссора Пикабиа с сюрреалистами: группировка попрекала «старшего товарища» (Пикабиа старше Бретона на 17 лет) коммерциализацией, тягой к наживе, чрезмерным увлечением светскими вечеринками, сотрудничеством с «буржуазной» балетной труппой Рольфа де Маре – и… «Караван-сараем»; сюрреалисты отвергали сам жанр романа (что выглядит иронично в свете последующих «Нади» и «Безумной любви» Бретона и других сюрреалистических романов). Пикабиа же не терпел догматизма и авторитарности Бретона, а также групповой сплочённости и дисциплины складывавшегося тогда движения (в 1924 году выходит «Манифест сюрреализма»); ему претили попытки сюрреалистов вписаться в традицию, отыскивая себе ярких предшественников (Сад, Лотреамон, Рембо), и он считал их ведущие практики – гипнотические трансы и рассказы реальных снов – «надувательством», а свободные ассоциации слов – уже опробованными дадаистами и прежде всего им самим.

В этой перепалке Пикабиа воскрешает излюбленный «рупор» своих идей – «дадаистский» журнал «391». Сюрреалисты отвечают как личными нападками, так и ударами «по касательной» – коллективный «Оммаж Пикассо» от 20 июня 1924 года, где тот провозглашался «творцом беспокойной современности», «вечным воплощением молодости» и «бесспорным хозяином положения», был явной пощёчиной Пикабиа, плохо переносившему чужую славу вообще и растущее преклонение сюрреалистов перед Пикассо – в частности.

Со схожей ревностью Пикабиа наблюдал и за постепенным закреплением сюрреалистов (Бретон, Арагон, Элюар, Бенжамен Пере, Роже Витрак и Жак Барон) в качестве «законодателей мод» в респектабельном издательстве «Галлимар» и журнале «Нувель ревю франсэз», на публикации в которых он метил сам. Своего рода «последним ударом» тут стал в мае 1924 года отказ «Галлимара» и НРФ выпускать отдельным томом сборник критических статей Пикабиа. При том, что он рассчитывал на помощь сюрреалистов в поиске издателя для «Караван-сарая» и в последующем продвижении романа, понятно, что после этой ссоры и этого отказа он начал побаиваться очередного провала, на сей раз с «Караван-сараем».

Помимо того, что на подготовку романа к печати наложились новые проекты Пикабиа – прежде всего масштабный проект «Спектакль отменяется», «инстантанеистский» балет на музыку Эрика Сати для «Шведских балетов» Рольфа де Маре, – своего рода «приговором» «Караван-сараю» стала уже упоминавшаяся готовность Пикабиа ринуться в любую новую авантюру: оборотной стороной такого энтузиазма часто становился отказ от работы, которая велась в тот момент. «Закончить» произведение для него было всё равно что «прикончить» его, да и то, что получалось из «Караван-сарая», несмотря на кропотливую работу, не всегда его удовлетворяло. В полемическом плане эстафету у романа принимала новая серия «391», а в эстетическом – «Спектакль отменяется» и снятая для него с Рене Клером короткометражка «Антракт». Именно они всё больше виделись Пикабиа шансом взять реванш над Пикассо с его балетом «Меркурий» (1924) и над Бретоном с его друзьями-литераторами.

В итоге Пикабиа бросает правку романа, да и она, как уже упоминалось, стала скорее саботажем тяжело давшегося и заранее отвергнутого друзьями текста. «Караван-сарай» канул в Лету – до далёкого июля 1971 года, когда прошло почти двадцать лет после смерти Пикабиа. Канадский исследователь Люк-Анри Мерсье, бывший профессор университета Оттавы и автор ряда работ о живописи и фотографии, вместе с Жерменой Эверлинг, долгие годы спутницей Пикабиа, разбирал тогда в Каннах её архивы для подготовки к публикации его писем. Объединив разбросанные по разным папкам и позабытые самой Эверлинг фрагменты, Мерсье получил почти полную машинописную копию романа: 140 нумерованных страниц (страницы 14–15 и 26–27 не найдены), на первых 29 страницах – та самая правка Пикабиа (в машинописи есть и правка Эверлинг).

Заглавная страница гласила: «Франсис Пикабиа. Караван-сарай, с предисловием Луи Арагона и фотопортретом автора работы Ман Рэя, 1924». Фотографией, как настаивает Мерсье, должен был стать снимок, надписанный Ман Рэем: «Франсису Пикабиа на полной скорости. Ман Рэй, Канны, 1924», но есть и другие аналогичные фото начала 1920-х годов. Вместе с тем, никаких следов предисловия Арагона Мерсье обнаружить не удалось. На его запрос Арагон в письме от 10 марта 1973 года ответил: «О том, что я должен был написать предисловие для “Караван-сарая”, я узнаю от вас… В то время мы уже были с Пикабиа в скверных отношениях (по его вине). Мне такого предисловия никто не заказывал, и я его не писал». Арагон лукавит или причина в его забывчивости: в архивах Жака Дусе есть письмо Арагона от февраля 1924 года, где он соглашается написать предисловие, но хочет сначала ознакомиться с текстом. Возможно, Бретон отговорил его от этой затеи после майской ссоры с Пикабиа. Так или иначе, «Караван-сарай» был опубликован парижским издательством «Бельфон» в 1974 году, и в 1980-х годах тираж был уже распродан. При работе над настоящим переводом использовано переиздание, вышедшее в том же «Бельфоне» в октябре 2013 года.

«Караван-сарай» читается сразу на нескольких уровнях. Это и провозвестник вышедших в следующем году «Фальшивомонетчиков» Жида и многих последующих «романов в романе». Это своего рода «исповедь сына века» и дневник героических лет дада (Жермена Эверлинг вроде бы даже обращалась к этой рукописи при подготовке своих мемуаров в 1935 году), но также – кодированное и понятное лишь посвящённым сведение счётов, где реальные персонажи фигурируют то под своими реальными именами, то под вымышленными, а порой и так, и так (Жан Кокто – Жан Бабель, Робер Деснос – Дюмулен). Это сумма идей Пикабиа на пороге 1924 года, времени публикации «Манифеста сюрреализма», но и идеальный антиманифест: его самого вообще часто называли «анти-всем», в том числе и анти-Пикабиа. В романе он предлагает не систему взглядов, а искусство жить (ср. приводившуюся максиму о распорядке дня Дюшана), противопоставляя догматичной строгости Бретона неисправимую беспечность и утверждение собственной свободы. Как писал Люк-Анри Мерсье, «перед лицом наступающего сюрреализма “Караван-сарай” предстаёт последней битвой дадаизма или, по крайне мере, самого Пикабиа, упрямого вольного стрелка и невыносимого персонажа, которого невозможно ни с кем спутать».

Сергей Дубин

Караван-сарай

1. Дерматин

…………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………

– Видите ли, дружище[1], корзина шишек мне лично всегда милее картины Рембрандта![2]

Клод Ларенсе[3], начинающий литератор и без пяти минут гений – к которому я и обращался, – казалось, был на грани отчаяния:

– Дорогой друг, – взмолился он, – давайте серьёзнее, позвольте дочитать вам мою рукопись: я никак не могу решить, стоит ли она хоть чего-то[4], и мне нужно ваше откровенное[5] мнение.

Похоже, ему действительно нужна была точка опоры. Он облокотился на диванные подушки, вернул разлетевшиеся листы в изящную голубую папочку[6], на обложке которой красовалось название: «Омнибус»[7], – и убедившись, что я сдался, продолжил чтение монотонным голосом пономаря:

Земля улыбалась надвигавшемуся июню, бутоны цветов почти распустились под лучами весеннего солнца, чирикающие в ветвях птицы уже вовсю вили гнёзда. По аллеям Люксембургского сада неспешно прогуливалась пара.

Она звалась мадам Мари-Мари, он был молод, но уже при ленточке Почётного легиона.

– Любимый, – молвила Мари, – голова просто кругом идёт от аромата цветов, но какие же замечательные стоят погоды!

– Мне нужно с вами переговорить, – ответствовал молодой человек, взволнованно поджав губы.

Девушка оперлась на ещё не зазеленевшее дерево и, казалось, не слышала его.

– Милая, – снова заговорил он после момента неловкого молчания. – Вы словно бы скучаете со мной, ума не приложу, отчего бы…

Они прошли ещё немного, юноша чувствовал себя скованно – ему казалось, что он заходит всё глубже в пронзительно холодную воду. Внезапно остановившись, он воскликнул: «Ну, конечно! Это музыка военного оркестра вдалеке: патриотизм, которым она напоена, так услаждает ваш слух!» Звуки марша становились всё ближе, и Поль-Поль[8] – а это был именно он – также воодушевился: «Да ведь это “Марсельеза”, песнь Франции, гимн наших милых солдат!»[9]

В это мгновение по аллее к нашей паре ринулись трое щенков, своими скачками напоминавшие благородных девиц, предающихся нежным утехам посреди дышащего воспоминаниями луга; один из них, ещё совсем крошечный – весь белый с двумя чёрными пятнышками на глазу и у хвоста – уселся перед Поль-Полем и уставился на него: без страха, но вопрошающе, точно собака, ищущая пропавшего хозяина; завиляв хвостом, он тявкнул[10], словно в ожидании одобрения.

– Ну да, глупыш, – сказал ему Поль-Поль, – это я, твой первый хозяин. Дай Мадам лапку[11].

– Какой милашка! – проговорила девушка, наклоняясь. Но пёс отвернулся, бросился к остальным, и они унеслись, забавляясь и вторя шаловливым крикам славок в листве!

Замерев на месте, двое наших гуляющих провожали их взглядом, пока те не скрылись за живописным валуном. «Дорогая, – воскликнул Поль-Поль, – любите ли вы путешествия? Вам нравится Шотландия? Поедемте же, прочь сомнения!»

Подобная просьба, кажется, её разочаровала. «К чему вообще куда-то ездить, – произнесла она вполголоса, – всё едино, разница лишь в том, какие строить планы: все страны на одно лицо, и тому, кто любит по-настоящему, путешествия претят».

Я понял, что конца этому не будет, и прервал его похвалой:

– Дорогой друг[12], всё это просто потрясающе, одновременно в стиле Луи-Филиппа[13] и очень современно, есть даже некий привкус дада, придающий вашему произведению необходимую остроту´ – точно чеснок в баранине по-бретонски! Давно вы это всё написали?

– Нет, буквально намедни, но обдумывал годами[14]!

– Ах, как вы правы: порой одного слова достаточно[15], чтобы выразить смысл всей жизни!

– Да, но какого слова?

– Какая разница – Навуходоносор, если угодно, всё зависит от того, какое ему придать значение[16]! Всё остальное – лишь чувственность[17], пустая трата времени; а уж вам известно, как мы дорожим временем, даже если потом тратим его без счёта[18].

– Не соблаговолите ли, – осторожно вставил Ларенсе, – я продолжаю?

– О, нет никакой нужды, я уже знаю, чем кончится ваша книга: финал вы не преминете окутать покровом тайны поэтических чувств, оставив ваших читателей во власти чар неизъяснимого – единственного переживания, которое им ещё доступно; загадочность: вот нынче истинное искусство. Я, признаться, поступил бы ровно наоборот; для меня такая искушённая игра под стать неуместной шутке, и артистический склад ума даёт на выходе лишь эдакую манию, для описания которой сам собой просится жаргон психиатров[19].

Начинающий автор не без иронии спросил меня, не считаю ли я, подобно некоторым, искусство заболеванием[20].

– Да нет же, вы не поняли. Если хотите, нет никакого искусства, как нет и болезней[21] – есть лишь больные[22]; но, помилуйте, не надо делать из меня критика. Те, кто рассуждает о творчестве других, предлагают лишь выхолощенные и отцеженные идеи – да и сито, через которое они их пропускают, должно быть стандартного размера, иначе такие идеи пройдут мимо моды и условностей. Эти люди втолковывают нам, что´ надо делать и почему, но подобный критический настрой разъедает искусство, точно ртуть – золото (чего, собственно, они и добиваются): потом её не вытравить из благородного металла и в самом жарком тигле[23]. Видите ли, куда лучше вообще избавиться от всех критиков, сжечь их, а в идеале – и порвать с теми друзьями, у кого из всех дарований осталась лишь склонность к критике; что одни, что другие несут с собой лишь рукоблудие и импотенцию, высасывая из жизни последний воздух, от них за версту разит ризницей – и, поверьте мне, очарованием «Батюшкина сада»[24] тут вовсе[25] не пахнет!

Сейчас в моде эдакое беспричинное намеренное скотство – обрамлённое снобизмом, – люди хамят, просто чтобы нахамить: зачастую потому, что мало ещё пожили на этом свете и в глубине души попросту не способны любить – у одних просто отмер тот орган, которым любят, другие, наоборот, пользуются им как отмычкой, дабы пролезть вперёд остальных!..

Художники, литераторы, музыканты буквально молятся на искусство – точно аптекари на суспензию от изжоги[26], – они даже говорят о нём, мысленно изгибаясь в книксенах и реверансах!

Ларенсе[27], явно выведенный из себя, – не столько моими словами, сколько невозможностью продолжить чтение, – запальчиво перебил меня:

– Я решительно с вами не согласен; история не знала ещё столь плодотворной, бурлящей идеями и увлекательной эпохи, как наша; число учёных множится день ото дня, завязываются всё новые связи и немыслимые доселе контакты. Смотрите сами, японцы работают во Франции, а французы отправляются в Японию, у нас есть негритянские кабаре, а у негров наверняка пляшут белые. Не станете же вы спорить с тем, что все эти усилия, которым чужды любые границы, рано или поздно даруют нам нечто великое, замечательное, сравнимое по масштабу с искусством Пирамид!

– Быть может, но жизни в этом искусстве будет, как в замороженном бифштексе, – парировал я, – для того, кто обитает в мире искусств, внутренний мир – всё равно что безжизненный натюрморт: он навсегда заражён субъективностью, заданной самим его бездумным и полным условностей существованием; для таких умов рак, туберкулёз, сифилис – неизлечимые болезни, тогда как я единственной неизлечимой болезнью считаю смерть[28], все же остальные – вздорные выдумки, под стать письмам с траурной окантовкой или орденским ленточкам, которые отдельные персонажи носят в петлице, дабы внушить соседям уважение, а то и – ещё хуже! – зависть. Собственно, если бы в мире не было зеркал, думаете, Наполеону пришло бы в голову учредить Почётный легион?

Но в наши дни не перевелись ещё такие люди, которые носят внутри себя такой пьедестал – крошечный, но каждым из трёх измерений у него – бесконечность. Эта порода не верит ни в Бога, ни в искусство, ни в болезни – ни даже в Почётный легион, ни в саму себя! Такие люди похожи на мыльный пузырь посредине всей этой бесконечности. И в один прекрасный день такой микроскопический пузырь лопнет, оставив, впрочем, людям, верящим в жизнь, зелёные, розовые и голубые брызги воспоминаний.

Кстати, я даже знаю одного такого человечка, который дни напролёт проводит на своём маленьком пьедестале, выпуская мыльные пузыри и силясь сам надуться таким пузырём! У него есть прекрасная коллекция трубок от Гамбье[29], но за душой – ничего[30]. Между ним и жизнью нет ничего общего, он лишь раскрошит свой кусок мыла «Кадум», и деятели искусств бросятся подбирать эти крошки, чтобы сварить из них не брусок, а целую буханку марсельского мыла, которой и будет кормиться их ограниченный разум. А тот пузырь, о котором я только что говорил, наполнен Любовью. В будущем же человеческие страсти будут распродавать по дешёвке, взвешенными и расфасованными на запчасти, в упаковке, почти скрывающей их суть – но непременно со штампом «одобрено руководством». Видите ли, милостивый государь, вы всё время косите в сторону Французской академии. Но как-то это всё очень недалеко: лучший друг – тот, что на горизонте, что ещё только придёт; я же один на белом свете чист душой и невинен, точно гильотина; и к чему бы моя душа ни лежала, я думаю о солнце, когда нежусь под его лучами, и о тени, когда захожу внутрь.

Вдруг поймав себя на том, что мой собеседник как-то давно меня не перебивал, я подошёл к романисту, чья возня в углу меня уже некоторое время занимала: каково же было моё изумление, когда я обнаружил, что тот, скинув ботинки и повернувшись ко мне спиной, отогревал ноги у батареи; в ответ на мой немой вопрос он огрызнулся: «Вот результат ваших разглагольствований: я насквозь продрог».

2. Мыльный пузырь

Из-за этого разговора я совсем припозднился: одна моя давняя подруга, Берта Бокаж[31], ждала меня к ужину. Добрался я к ней уже около девяти и с удивлением обнаружил, что больше никого нет. Берта, само очарование, объявила, что ужинать мы будем с ней наедине: что ж, я не возражал. В то время я считал её одной из самых умных женщин, которых мне довелось знать. Её проницательность была инстинктивной, врождённой, а не взращённой в некоей модной лаборатории, наподобие тех, что встречаешь нынче повсюду, на светских раутах или эзотерических собраниях, на концертах, за кулисами театров или в залах заседаний[32].

Моя подруга в изысканном вечернем туалете велела приготовить донельзя милый холодный ужин, что избавляло нас от перемены блюд и от услуг той секты индивидов, которые нас самих держат за рабов!

Наша очаровательная трапеза началась со всем тем воодушевлением и весельем, которым способны одарить друг друга два существа, испытывающие взаимную симпатию, свободную от каких-либо задних мыслей[33].

Я был знаком с ней уже около двадцати лет, и вот уже десять, как она не была моей любовницей: наши устремления так сильно разнились, что никаких сожалений или ревности[34] между нами и быть не могло.

Взгляды наши встречались и ныряли друг в друга с той полной откровенностью, без которой немыслима настоящая дружба[35].

– А вы счастливы? – спросила она меня вдруг.

Поскольку я с трудом мог бы сказать тогда, что вообще можно назвать счастьем, то переадресовал вопрос ей самой.

– Разумеется, я счастлива: мне больше нет дела до других, меня не трогают ни комплименты, ни уколы; и дело не в безразличии, я просто нахожу, что так удобнее существовать в среде моих современников.

Ещё совсем ребёнком я смастерила себе одну безделушку – просто чудо какое-то; мне не терпелось показать её всем друзьям, чтобы, восхитившись диковинкой, они бы и меня любили больше – но никому до неё и дела не было. Мне же она казалась восхитительной драгоценностью, несравненной и великолепной: мужчины, думалось мне, не в силах будут отвести от неё взгляд. Кое-кто из них действительно брал эту прелесть в руки, но, покрутив брезгливо, тотчас же спрашивал, где я взяла[36] этот уродливо слепленный каштан? Ах, сколько подобных фраз мне довелось услышать! Дошло до того, что, переполнившись отвращением и скукой, с ощущением нечеловеческого одиночества я, не дрогнув, забросила моё сокровище в море[37]… Позднее я поняла, сколь малодушным и наивным был мой поступок – и сколь глупы надежды поделиться с другим существом, будь то мужчина или[38]

<…>

казаться нежной и благоухающей духами!

– Да нет, никакой это не пессимизм! Возьмите хотя бы вот эту куропатку: она бесподобна, спору нет, просто тает во рту; но подайте мне куропатку театральную – как декорации, из картона, – и вы поймёте, почему я откажусь её даже пробовать! Меня воротит от картона и от декораций в целом – они отдают дешевизной, убожество какое-то. То же можно сказать и о нашей стране: она стара, ей не хватает огонька, она всё ещё цепляется за мнимую сентиментальность импотента.

Французы того и гляди вновь примутся верить в Бога – им и так по душе лишь Неизвестные солдаты, так приятно поплакать у них на могилке. Любую силу, всякую настоящую, реальную энергию они стремятся растоптать, порвать в клочья, упрятать, сдать в камеру хранения!

Но человек не появляется из ничего; если вы ищете гениальность, вам понадобится грядка, чтобы её взрастить: но наша земля, по крайней мере в настоящее время, полностью истощена. Мы слишком напичкали её химическими удобрениями, все подлинные микробы тут вымерли, так что приходится штамповать поддельные! Вот он, триумф скальпеля и возгонки: мозги получают новую жизнь на операционном столе, но сердца валяются бесхозными в зрительском амфитеатре! Вокруг развелось столько фальшивых гениев, что появись вдруг хоть один настоящий, никто бы его не признал, и толпа, на уме у которой лишь мода, подняла бы беднягу на смех.

– Однако если это будет настоящий гений – а значит, и реальная энергия, – то не войдёт ли он автоматически в моду?

– Как бы не так; я однажды провёл опыт: вылил огромную склянку духов в сточную канаву, где облегчается всяк, кто проходит мимо, – так вот, никто не прибежал, восклицая: «Надо же, как тут хорошо пахнет!» Люди не замечали ничего нового, настолько они привыкли к былому запаху[39].

– Ах, прошу вас, – прервала меня хозяйка, – увольте; подобные речи лишь укрепляют вашу репутацию человека пресыщенного, которого ничем не удивишь. Вы, мой бедный друг, считаете себя толстокожим – но поверьте мне: точно губка, вы впитываете всё, что носится в воздухе, и легко увлекаетесь, а ваша впечатлительность может лишь вызвать улыбку!

– А вы, насколько же вы остаётесь женщиной: курите, коротко стрижётесь, водите машину – и принимаете всё это за неуязвимость! Конечно, до мужчин вам нет и дела; женщинами вам нравится командовать; а дети, когда они вам попадаются, годны лишь на то, чтобы обводить их вокруг пальца – им легко внушить, что у вас есть сердце. Но ваш эгоизм вас не защитит, вы так же тщеславны, как и все вокруг, и, вопреки всем вашим заверениям, я-то знаю, что вы точно так же уязвимы!

«И не кажется ли вам, – добавил я со смехом, – что мы с вами должны быть поистине добрыми друзьями, если подобные реплики никак не вредят нашим отношениям? Наверное, всё потому, что мы с вами до дна испили чашу как ссор, так и наслаждений, нас уже ничто не берёт; я даже порой задаюсь вопросом, почему мы продолжаем видеться?»

Ей эта мысль, должно быть, также приходила в голову, поскольку ответила она не задумываясь[40]:

– Да только потому, сдаётся мне, что есть в нас некое жестокосердие – мы оба получаем удовольствие, разглядывая остальных, и видим их буквально насквозь!. Кстати, этому наслаждению мы сможем предаться и сегодня вечером, поскольку, если хотите знать, у меня на вас планы – поедем к одним моим друзьям: им не терпится с вами познакомиться! Пора уже отвлечься, хватит всех этих бесплодных разговоров[41].

– Всё вокруг бесплодно, – возразил я.

– Вовсе нет – ну или, по крайней мере, не всё вызывает у меня мигрень!

– Что ж, прекрасно – вечер в баре! Ведь мы, надо думать, едем в какой-то бар?

Берта Бокаж улыбнулась:

– Да: сегодня вечером я повезу вас на открытие Негритянского бара[42]!

– А кто там будет из наших? Не люблю сюрпризов.

– О, скучать не придётся – например, будет Генриетта Фиолет: вечно молода, вечно разведена, флиртует со всеми напропалую; душа нараспашку, правда, не любит, когда лезут под рубашку.

– Да, я хорошо с ней знаком. Помню даже, нас с отцом пригласили к ней на свадьбу, и он отпустил там довольно неожиданное замечание. Весь день папа´, близко знакомый с родителями невесты, выглядел подавленным, и на вопрос: что его так тревожит, ответил, что у него нейдёт из головы обилие дохлых мух[43] в парадном зале ратуши!

– Вот ведь действительно незаурядный человек – а какое чувство юмора!

– Не сказал бы – но он действительно себе на уме: если что задумает, никакие пертурбации его от этой идеи не отвлекут.

– Вы, мой друг, кажется, в этом на него похожи?

– Что вы хотите, мы, кубинцы[44], все такие: синее небо, пальмы и приятный зной лишают тамошние умы способности воспринимать вещи позитивно[45]. На Кубе жители красят дома в розовые, лазурные или салатовые тона: на солнце они слегка выцветают, но не теряют от того своего очарования. Я на Кубе никогда не был, а потому, как кубинцы с домами, обхожусь с идеями: что за наслаждение – раскрашивать чёрные мысли лазурью[46]! Здесь, кстати, они выцветают не под солнцем, а под дождём.

– Да вы сегодня поэт, мой дорогой!

– Ах, нет, увольте: вам известно, что я на дух не выношу поэтов.

– Отчего же?

– Отчего? Почём мне знать: их жизнь, о которой обыкновенно судачат на каждом углу, кажется мне лишённой всякого интереса. Захлёбываясь от восхищения, рассказывают, что один из них во что бы то ни стало пытался прожить на пять медяков в день, каковые к тому же исправно ходил выпрашивать на паперти[47]. Мне от этого ни тепло, ни холодно; меня мало занимает творчество других, а уж их жизнь – и того меньше[48]; что с того, что один художник возвращается к мольберту по сто пятьдесят раз[49], а иной схожую работу может сделать за полдня? Все эти маргиналии раздражают меня больше самих произведений! Я знаю, что для многих, наоборот, жареный факт из жизни художника – приправа, помогающая смаковать и переваривать всё, что он произвёл: но это как если бы, оценивая достоинства скакуна, вы пытались выяснить, любил ли он свою мать[50]!

Впрочем, хватит всех этих вязких дискуссий – в глубине души я знаю, вы со мной согласны; становится поздно, если вы действительно хоте поспеть к вашим друзьям…

Когда я помогал ей накинуть пальто, Берта Бокаж воскликнула:

– Ах, да! Я чуть не забыла: у Негров будет один начинающий автор, мне его представили накануне – он во что бы то ни стало хотел напроситься сюда, ко мне, читать роман, над которым сейчас работает; я ему назначила встречу в баре, в полночь. Клод Ларенсе[51] – слышали такого?

…Увы, слышал – и ещё как!..[52]

3. Непреходящая ингаляция

Когда мы вошли в бар – на тот момент самое модное место в столице, – я различил в толпе множество знакомых лиц, впрочем, как всегда, одних и тех же: весь этот мелкий парижский люд, охочий до славы. Вокруг зашептали моё имя, но Берта уже увлекала меня к заранее заказанному столику, прямо рядом с оркестром. Музыканты, предсказуемо отвечая на шум толпы, исполняли самую тихую музыку, которую мне только доводилось слышать; вместе с тем время от времени один из негров, от долгого пребывания в Париже выцветший до загорелого марсельца, испускал истошный вопль. Молодая особа, которой меня едва представили, разоткровенничалась: «Вот ведь действительно зверского обличья люд – но какие поразительные личности; говорят, характер у них на диво покладистый. Вам не кажется?»

Прежде чем я успел ответить, к нашему столику подошли две пары, должно быть, друзья Берты: высокая блондинка, довольно хорошенькая, с нитью фальшивого жемчуга и двумя рядами восхитительных зубов[53] (или наоборот, я уже не помню); спутник её[54] своей изысканностью походил на продавца галантерейного магазина. Двое других выглядели не так блистательно: мужчина силился отпускать комплименты остроумию окружающих, а его жена, после нашумевшего развода только что снова вышедшая за него, натянуто славила доброту, ум и утончённость новообретённого супруга[55].

Своим чередом появилась и «дьявольски милая» Генриетта Фиолет[56]: её усталый вид выдавал женщину, которая обычно выбивается из сил, ещё не встав с кровати.

Крупный мужчина, принадлежавший, как мне сказали, к уже не существовавшему Двору, поклонился ей и пригласил танцевать; моя соседка, блондинка в жемчугах, при взгляде на него ставшая положительно пунцовой, призналась мне, стоило Его Светлости отойти, что при виде этого человека её охватывает необоримое желание выковырять ему глаза булавками – как обычно извлекают из раковин морских улиток!

Я попытался её успокоить. В этот момент через толпу к нам протолкался некий причудливый персонаж – несмотря на вечерний костюм, под мышкой он сжимал тоскливый портфель чёрной шагрени: это был не кто иной, как Ларенсе[57]! Делать было нечего, мы нашли ему место за столом, и он вытащил свой манускрипт.

– Знаете, я после давешней нашей встречи много думал, – заявил он мне, – два часа кряду не вставал из-за стола и хотел бы представить на ваш суд внесённые изменения и в особенности добавленную главу.

– Давайте, может, главу, вкратце, – отвечал я, подавляя раздражение, – а уж изменения как-нибудь после.

Понизив голос, он начал:

С тех пор он существовал в состоянии непреходящей галлюцинации, он грезил наяву, точно курильщик опия[58]. Пышность его воспоминаний могла сравниться лишь с великолепием его нынешней скорби. Сочетание богатого воображения и материальной бедности было невыносимо. Теперь, зная, что первый день месяца он проводил у зелёного сукна, Мари вряд ли могла удивляться тому, что уже на пятый он оставался без средств и не мог явиться к ней. Что ж, это простительно, не так ли? Но она сердилась на него за поспешные откровения, мешавшие ей теперь лгать Полю. Она полулежала на диване – так, что голова оставалась в тени, и он не мог видеть страдания у неё на лице: впрочем, и сам он то и дело проводил рукой по лбу, гадая, не померещилось ли ему всё накануне; в конце концов, выведенный из себя неловкостью ситуации, он резко бросил ей:

– Почему ты не отвечаешь? Вертишься на диване, точно уж на сковородке!

– Почему?

– Да, почему?

– Ты хочешь знать, почему? Что ж, к чертям всю эту мнимую стыдливость: поговорим начистоту. Я так больше не могу! Правду говорят: картёжника могила исправит, и деньги, что ты просишь у меня, только глубже загоняют тебя в долги. Оставь меня, я хочу побыть наедине; да, правда, уходи.

Лицо его исказили гнев и отчаяние:

– Уйти, – воскликнул он, – и оставить тебя ему! Тогда как ты сама…

Он был ещё так молод…[59]

Я положил руку на плечо романиста:

– Мы с вами выбрали неудачное место для чтения, я почти ничего не слышу – но чувствую, какие эмоции переполняют ваши строки… Довольно читать – возвращайтесь-ка к письму, голубчик. Ступайте тотчас же домой, ночью так хорошо работается!

Он отправился восвояси, обуреваемый одновременно гордостью и беспокойством, – но распрощался при этом со всеми довольно надменно.

Негритянская музыка, позволившая стольким ничтожествам сойти за новаторов, вот уже некоторое время обволакивала и баюкала меня: казалось, что под плечами, руками, головой у меня вырастали уютные подушки. Право слово, она всё милее, чем наши несчастные оркестрики, которые раз за разом наигрывают вам «Трубадура» или «Кармен»! Да и потом, блюз напоминал мне об Америке[60] – так что вскоре я уже начисто позабыл Ларенсе.

Я, вместе с тем, был удивлён, не увидав в этом заведении ряд знаменитостей, без которых, как правило, не обходился ни один вернисаж; поразмыслив, я решил, что они, должно быть, просто не решились покинуть другой клуб, в котором обыкновенно блистали! Моя спутница наверняка думала о том же самом: склонившись ко мне, Берта Бокаж прошептала:

– Надо же, Жан Бабель[61] куда-то подевался.

– Вы что же, расстроены? Я знаю, он кажется вам забавным и интересным.

– Интересным, да, но, как правило, куда меньше, чем те, кого он передразнивает; он одарённый жонглёр – такое впечатление, что на носу у него балансирует рояль. Но если убрать декорации, станет видно, что шито это всё белыми нитками! Терпеть не могу нитки вообще, и тех, кто за них дёргает, в частности.

– Да, нитки и перевязывание пакетов я оставляю приказчикам – но вот нож, чтобы эти верёвки перерезать, у меня всегда с собой!

– Да вы, похоже, ревнуете – или просто не в духе?

– Допустим, но странно, что вы мне на это пеняете. Не вы ли сравнивали сильную половину человечества со стаей шакалов, подбирающих объедки за караванами?

– Бывают шакалы приручённые, они на диво послушны! А это что за прекрасное создание там, у входа? Никак, Ивонна Паве[62]! Вот кто и в девяносто будет прекраснее своих двадцати! Поговаривают, она была любовницей какого-то дадаиста.

– Не верьте всему, что слышите; но кто это с ней?

– Гласс, американец.

– Какой такой Гласс?

– Вы не знаете Гласса?

– Никогда бы не подумал, что бывают такие имена!

Они искали глазами свободный столик. Ивонна хотела танцевать со всеми неграми по очереди, так что вскоре мы остались без оркестра; Глассу тогда пришла в голову блестящая идея усесться за пианино и заиграть «У меня в табакерке восхитительный табак»[63].

Рядом с нами зашептали новое имя – и действительно, в толпе появился Пьер Морибон, автор последней горячей новинки «Яичники – открыты всю ночь»[64]. У него за спиной вырос ещё один молодой человек, который[65]

<…>

собирался уходить, но она попросила меня сполоснуть несколько оставшихся от ужина тарелок, объяснив, что для пущего спокойствия отправила прислугу по домам, а потому уборкой теперь должны заниматься любовники.

4. Прочь

Повесив трубку телефона, я тотчас вскочил в такси и приказал отвезти меня к мадам ХХ на проспект Булонского леса. Этаж – последний – мне указал мой юный друг Пьер де Массо[66]. Что ж[67], я, не медля, позвонил – дверь открылась сама собой: никакой горничной за ней не было (с некоторым беспокойством я вспомнил тут его рассказ о необходимости самому мыть за собой посуду!). Моим взорам предстала квартира, лишённая всякой мебели; вместе с тем на каждой из дверей висела голубая эмалированная табличка, указывавшая предназначение комнаты, которая за ней скрывалась[68].

Так, на стене прихожей, в которой я стоял, красовалась надпись «туалет»! Я прошествовал затем мимо «столовой», «гостиной» – поистине крошечной[69] каморки, – затем «кухни», «спальни» и так далее. Наконец я добрался до последней двери – на этот раз безо всякой таблички – и постучал; как и входная, она распахнулась сама, и взгляду моему предстало престранное зрелище: по стенам вокруг всей комнаты под микроскопическими стеклянными колпаками[70] красовались миниатюрные копии – точно макеты декораций – гостиной с мебелью XVIII века, современной столовой, позолоченной ванной и дальше в том же духе; венчал эту причудливую коллекцию полностью обставленный кукольный домик. Подняв глаза, в углу комнаты я увидал огромный камин: его вытяжка служила одновременно балдахином кровати – почти вровень с полом, – а на ней возлежала дама, «без которой я больше не мог жить».

По виду хозяйки, моё появление её ничуть не смутило: она безо всякой жеманности указала мне на место подле себя и, заметив, что украдкой я невольно поглядывал на её вычурную инсталляцию, принялась описывать её искусность, удобство и практичность, после чего спросила:

– Когда же вы повезёте меня на прогулку в вашем авто? Что вы вообще рассчитывали сегодня делать?

– Почём мне знать; а вы?

Воцарилось долгое молчание, мы оба избегали друг друга взглядом. Я чувствовал, что мыслями она была далеко, и мне начинало казаться, что эта женщина всегда чуть в стороне от той стороны, где любил находиться я!

Все поступки в жизни она, должно быть, репетировала в уме, её впечатлительная натура несла на себе отпечаток чьего-то судьбоносного влияния, от которого в голове у неё зажглись звёзды некоей мнимой Большой медведицы, а зверям обычно нет дела до всяких там любовных абстракций.

Она вдруг взяла меня за руки и, посмотрев прямо в глаза, сказала:

– Знаете, я – женщина, не терпящая обиняков.

Что за дурацкое вступление! Я чувствовал, как меня всё больше охватывало разочарование – казалось, мне подсунули гнилой фрукт, который, оплывая, принимал очертания сердца.

Какая там загадочность – я словно обнаружил на месте облаков клочья пыли из-под кровати! Думаю, на шляпку любой провинциалки смотреть было бы приятнее, чем на это отполированное существование, столь далёкое от всего, что меня обычно привлекало. Но останавливаться на полпути не в моих правилах, и я предложил этому причудливому созданию тотчас отправиться со мной на прогулку в авто.

Мы немедля поймали такси[71] и отправились в гараж за моей машиной; шофёр нёсся с поистине головокружительной скоростью, каждую секунду уворачиваясь от неминуемых аварий; когда мы наконец добрались целыми и невредимыми, моя спутница спросила, не было ли мне страшно?

– Ещё как было, – ответил я, скрыв от неё, что в глубине души я жаждал столкновения! Авария мгновенно избавила бы меня от этой случайной попутчицы, уничтожив и её, и меня, и навсегда покончила бы с той тревогой, что превратила меня в неизбывного невротика.

Мы зашли в гараж, где посреди исполинских лимузинов я в конце концов отыскал мою изящную машинку. После нескольких осечек с зажиганием мотор оглушительно взревел, мы расположились под беличьими покрывалами и выехали было в город, однако мой болид, обыкновенно без труда выжимавший сто пятьдесят в час, взобрался по улице Роше лишь ценой немалых усилий; моя спутница сухо обронила, что прогулка со мной оказалась куда менее опасной, нежели поездка в такси! «Не вы одна мне это говорите», – отрезал я.

Пришлось вернуться в гараж; я знал, что там работает один механик, превосходно разбиравшийся в автомобилях этой марки. Приняв ключи, он заверил меня – сцепление будет исправлено за двадцать минут. Я вернулся в приёмную предупредить мадам ХХ и обнаружил, что она поглощена беседой с усевшимся на старых покрышках молодым человеком, в котором не без удивления узнал Ларенсе. Он вскочил мне навстречу и затараторил как ни в чём не бывало:

– Дорогой друг, я был у вас с визитом, но мне сказали, что вы, должно быть, отправились прогуляться в авто. Наудачу я отправился сюда – какое же счастье найти вас, да ещё и в компании Розины Отрюш[72]!

Так я узнал имя моей попутчицы.

– Действительно, редкая удача, – процедил я, – но если вы явились сюда с намерением читать вашу рукопись, то, поверьте, сейчас никак не время, мы уезжаем и…

– Ну дайте я хоть стихотворение вам прочту – оно ваше, я отыскал его сегодня утром, разбирая бумаги.

Моя избранница подошла к нам и также настаивала на чтении стихов.

Ларенсе извлёк из жилетного кармана портсигар, вытащил оттуда несколько сложенных листов папиросной бумаги и прочёл с каждого по четыре строчки, объявив вначале название:

РОНДЕЦ КРЫСЫ-ДАДА

Первый из мужчин

Был первым парнем на деревне

А у его Евы

Капелька духов на груди

Ветер уносит лепесток

Точно любовь – иллюзии

В сырую ночь

И взгляд наш застилают слёзы

Взгляните – там вдали цветок

Что звенит колоколом на ветру

Мужчина и женщина расцарапали друг другу лица

И у них родился[73] ребёнок

Его глаза были[74] позолочены любовью

Как же они сияли[75]

Через несколько дней

Ребёнок сорвёт цветок-колокольчик

И всё начнётся заново

– Надо же, это мои стихи? – обратился я к Ларенсе. – Они совершенно вылетели у меня из головы, так что могу оценить их как беспристрастный слушатель: поистине великолепно!

– Хотите ещё одно?

– Если угодно.

Он снова принялся читать:

ПИПИ

Нет ничего лучше тайны

Тайна походит на малину

Малина же – на ночь

И ночь – на день

А день напомнил мне невесту

Невесту, точно вокруг шеи жемчуга´

Жемчуг – та же драгоценность

Драгоценность – что твоё дитя

Дитя сродни сну

А сон похож на Бога

Это я знаю наверняка

Романист выудил из портсигара новые листки, его было не остановить; Розину, похоже, происходящее также немало забавляло. Ларенсе продолжал:

НОЧЬ

Ночь засыпает за горизонтом

Прядка твоих волос

Точно ночь

О берегись любимая

Грядёт час, когда солнце

Набросится на тебя

Луна выцветает на солнце

Когда оно взмывает по небосклону

Его свет тешит зевак

Мне же[76] нужны лишь твои поцелуи

Ночь засыпает за горизонтом

Я по-прежнему не мог припомнить этих бредней[77]; самое большее, отыскать какие-то черты моего стиля! Вот уж действительно, таких лирических высот я за собой не знал! Ларенсе, расплывшись в улыбке, в итоге признался:

– Послушайте, не сердитесь, я вас разыграл: это мои стихи, но скажи я так вначале, вы ни за что не согласились бы их послушать[78]; у вас всегда такой отсутствующий вид, так что я уж прибегнул к такой уловке, дабы привлечь ваше внимание. Вот, взять хотя бы прямо сейчас – вы словно за сотни вёрст отсюда: не будет ли нескромностью спросить, о чём вы думаете?

– Ничуть: я думаю о мысли. Наша мысль абсолютна в тот момент, когда мы думаем, она существует сама по себе, она выходит за любые рамки, сталкиваясь со всем остальным, что также выходит за рамки, она пускается в свободное странствие и становится предметом некоей идеи. Идея же является передаточным звеном между объектом и химическими трансформациями в нашем мозге.

Синий, зелёный, красный – иными словами, все цвета спектра – являются международно признанными объектами, однако в формировании идеи они не участвуют: им, подобно велосипеду, присуща цикличность! Содержимое мысли может принять обличье идеи в руках того, кому под силу ухватить её на лету.

Я увидел, как от сказанного мной глаза у Ларенсе буквально закатились внутрь; никогда ещё его белки´ не были столь выразительны! Он словно пытался отыскать внутри себя антитезу, которой мог бы меня срезать: не найдя её, он заговорил со мной о пятне у него на спине. Но тут – весьма кстати – пришли доложить, что моя машина готова.

Мы с Розиной отправились прочь, покинув литератора, который всё ещё подавал нам какие-то знаки: махал на прощанье, что ли?

Мотор зарычал, и мы рванули по улицам Парижа, не остановившись даже заплатить подорожную. Никакой возможности сбросить передачу, мы летели вперёд без передышки и через несколько часов, к полуночи, были уже в Марселе. Эта бешеная скорость и тот постоянный риск, который она с собой несла, сблизили меня с этой женщиной больше, чем могли бы привязать все годы, проведённые рядом; нас объединила важность того, что мы оба поставили на карту. Насколько всё-таки верно, что рутина лишь отдаляет людей друг от друга, тогда как непредвиденное со всеми своими опасностями способно сплотить их ещё больше. Наутро мы двинулись дальше, в Монте-Карло, где тут же устремились в казино! Моя спутница уселась к рулетке и выиграла пятьсот тысяч франков, поделившись со мной половиной! Уверен, именно вызванное вечерним выигрышем возбуждение сделало последующую ночь любви – первую для нас! – поистине незабываемой. Эта женщина, которую я слегка презирал и которую считал ниже себя, доказала мне, что существо, порочное во всех отношениях, превзойдёт того, кто просто умён.

Назавтра Розина Отрюш пожелала во что бы то ни стало посетить со мной выставку картин в поддержку жертв карточного стола; придя в восторг от полотна Кормона[79], она провозгласила: «Какая жалость, что вы не пишете таких картин! Вот была бы прелесть!» Эта фраза порадовала меня, доказав, что и за мной водится грешок – страсть выражать неосязаемость предположения. Предположением – незримым, но ощутимым – наполнено всё, что нас окружает: как же нам хочется верить в возможность произведения, созданного по смехотворному подобию вещей, которые никто никогда не видел!

На выходе из зала я остановился перед одной из последних картин Мари Лорансен[80]: вот ведь женщина, способная заработать на жизнь что кистью, что рулеткой! Напротив висел Пикассо – как и портной Рибби[81], ещё один мастер обращения с холстиной[82].

Моя подруга заявила:

– Решительно, живопись вам претит?

– Она наводит на меня скуку, граничащую с отвращением.

– Природа тоже вас отталкивает, в путешествии вы ни за что не хотите остановиться, осмотреть окрестности…

– Всё это я уже давно видал, и в природе меня занимает только солнце. А что если нам отправиться в Канны[83]?

Она согласилась.

Мы прибыли в город довольно рано, так что, переодевшись, решили поужинать в казино. Стояла самая роскошная в Каннах пора, февраль: космополиты постепенно вытеснили случайных гостей ноября (рассчитывающих, что в это время «будет подешевле»), зябких «декабристов», бегущих из Парижа с наступлением первых холодов, и, наконец, кротких владельцев всех этих вилл, приезжающих в январе «хоть чуток насладиться» своей собственностью прежде, чем сдать её англичанам.

Тех же, кто приезжал сейчас, совершенно не интересовали целебные воды или мимозы в цвету: из всех процедур им была прописана только баккара – правда, для многих такое лечение оказывалось весьма радикальным!

В итоге публика на субботнем гала-ужине подобралась в особенности блестящая.

Поджидая Розину в холле, я наблюдал за прибывающими дамами, закутанными в песцовые или шиншилловые мантильи: всё-таки они неповторимо охватывают фигуру! Такое впечатление, что под мехами у них вздымались вторые ягодицы – так негритянки Дагомея носят на спине детей, подхваченных платком!

В гардеробе вымуштрованные лакеи освобождали их от драгоценных накидок. Я был удивлён, что они не представали взору совершенно нагими, облачёнными лишь в нити жемчуга. Индийским заклинателям змей мы можем противопоставить заклинательниц драгоценностей.

Наконец, по лестнице с уверенной осанкой спустилась Розина Отрюш – на её тонких и утомлённых губах играла надменная улыбка, которой, как я уже понял, она неизменно встречала общество других женщин.

Мы спустились в ресторан: за одним из столиков сидели Шеналь[84] и Миляга Сэм[85]. Проходя мимо, я услыхал, как Сэм говорил: «…Что за жизнь! Мне надоели эти ужины, которыми вас пичкают целый день напролёт. По мне, так я уж сам за себя заплачу!» Чуть поодаль напыщенный своей музыкой Рейнальдо Ан[86] напоминал воздушные шары, что раздают в ресторанах по вечерам, но которые сдуваются уже к трём утра.

Вскоре появился Пуаре[87] в костюме бегонии. Вошедший за ним Вольяно был сковородкой.

Метрдотель хлопотал вокруг Анри де Ротшильда[88] – к счастью, туговатого на ухо, – и Анри Летелье[89], вечно ищущего новую позу, способную напомнить предыдущую. Морис Ростан[90] посреди всей этой толпы выглядел куском мыла в ванной – знаете, такие розовые мыльца, ловко подпрыгивающие на поверхности воды? Так приятно опустить их на дно – с каким изяществом они выскакивают обратно! Ван Донген[91], крошечный гигант, богемный холстомаратель на потребу светских дам, рисующий с ловкостью карточного шулера, был обеспокоен скудностью меню. Ж.-Г. Домерг[92], непревзойдённый мастер вульгарности, оценивал грунтовку своих последних эскизов. За его столиком сидела Сара Рафаль[93] с глазами сиамской птицы – вечно грустная из-за того, что пропустила эпоху Кранаха и его нагих натурщиц.

Джазмены наслаждались диссонансами оркестра, откуда с позором был изгнан даже намёк на какой-то ритм – танцующие пары никак не могли попасть в такт! С шага сбивались даже сновавшие между столиками официанты.

Графиня Трипль[94], стройная блондинка, на мгновение подозвала меня к себе:

– Мы с княжной Шапо[95] устраиваем поздний ужин – постарайтесь непременно быть; как, я вижу, вы не один? Разумеется, приводите и вашу спутницу. Но, право слово, – добавила она вполголоса, указывая на Розину, – где ты подобрал это создание? Экая мразь…

– У «Картье», – отвечал я, – проходил как-то по рю де ля Пэ[96]!

Я вернулся к моей подруге, которая была уже не одна: Ларенсе, прибывший в Канны тем же вечером, читал, усевшись на моём месте!

– Я требую от вас великой жертвы.

– Какой же.

– Вы католик – перейдите в иудаизм[97].

– Как, вы хотите, чтобы я отрёкся от веры моих предков?

– Именно, дружище: я этого и добиваюсь.

Он пролистнул несколько страниц и продолжил:

Свадьба с крайней поспешностью была сыграна несколькими днями позже в Лондоне, и молодая женщина последовала за супругом в Голландию. Во время высадки, пока пара считала свои чемоданы, за спиной у них послышался сухой кашель. Мари охватило нехорошее предчувствие: обернувшись, она оказалась лицом к лицу с высоким смуглым мужчиной; его бегающие глазки искрились странным блеском. Она прижалась к Поль-Полю, позабыв в то мгновение всё то, что её в нём удручало, и мысленно держась лишь за то, что их связывало, но человек уже затерялся в толпе. Мари сказала себе, что, должно быть, обозналась, и к ней вернулись её былой апломб и дурное настроение.

– Послушайте, – сказал я, – милейший друг, дайте же нам поужинать. Ещё раз, ваш роман великолепен. В издательстве «Алло» у вас его с руками оторвут[98] – вместе с тем, каждое чтение на публике только придаёт ему свежести; смотрите-ка – вон вас уже ждут друзья[99], ступайте к ним.

Заверив, что прибыл на Ривьеру исключительно с целью повидать меня, Ларенсе всё же согласился оставить нас в покое, сообщив на прощанье, что среди прочих также зван вечером к княжне.

Ещё какое-то время поглазев на танцующих, в ожидании ужина мы отправились играть в баккару – ведь где ещё страсть неизменно идёт по нарастающей? В зале царило оживление; там даже появился господин на велосипеде, весьма благообразного вида – хоть и в лёгком подпитии; с криком «Коррида!» он бросил на стол сто луидоров. Крупье спросил его, сдавать ли карту: «Спускайте собак, – отвечал тот, открыв свои девять и шепнув крупье: – Главное, ни слова королеве-матери!» – исчез. Мне пояснили, что это известный в узких кругах барон: в клубе ему как инвалиду войны всё сходило с рук! Порой тому случалось выкидывать поистине неописуемые коленца – так, однажды он вытащил из ширинки искусственный фаллос и, опустив его на сукно, пометил тем самым свою ставку!

Я в свою очередь уселся напротив чрезвычайно ухоженного господина в орденах – он попадался мне во всех известных казино, в Довиле, Биаррице, Экс-ле-Бене, где обычно проигрывался в пух и прах, с остервенением перебивая все ставки; я выиграл у него триста луидоров. Он, казалось, был в отчаянии и сказал мне, грустно улыбаясь:

– Что ж, Дугласа Фэрбенкса я увижу ещё не скоро!

Видя моё недоумение, он пояснил:

– Я играю, чтобы позволить себе пойти в кино, для меня это – самая большая радость; увы, выигрываю я от силы раз в десять дней, а то и две недели, так что пропускаю все новые серии «Человека в одноглазой маске»[100].

Я попытался втолковать ему, что куда резоннее было бы не играть, а ходить каждый вечер в кино.

– Ну нет, – отвечал он, – куда приятнее осознавать, что билет в день выигрыша достаётся мне бесплатно.

Рядом со мной уселся подтянутый, холодный и надменный англичанин; лакей поспешил к нему с пепельницей, но стоило ей оказаться на столе, как мой сосед подскочил вне себя от ярости. Выяснилось, что пепельницы, поставленные справа, приносили ему неудачу, так что он не захотел оставаться ни минуты дольше и не стал даже забирать поставленные деньги! Один из директоров-распорядителей рассыпался в извинениях за оплошность недавно нанятой прислуги. Мне как-то рассказывали о некоей даме, до того суеверной, что выиграть она, по её мнению, могла, лишь поужинав макаронами! Ужас ситуации состоял в том, что она терпеть не могла мучного!

За нашим столом сидел и Клод Фаррер, могучий и вздорный повелитель морей[101]: пока сдавали карты, он рассказывал, что накануне вечером к нему явились сразу пять призраков, вооружённых косами и пистолетами: «Я немедленно обратил их в бегство, заявив, что призраков не бывает!»

Роггерс тогда поставила пять луидоров на карту своего супруга, но, само собой, проиграла…

Что же до Розины Отрюш, то ей по-прежнему везло; она только что выиграла четыре тысячи франков у Пьера Вольфа[102] – того на мгновение отвлекла одна из присутствующих дам, и он ко всеобщему неудовольствию покрыл не той картой, впрочем, немедля утешившись очередной остротой. Я посоветовал Розине остановиться на достигнутом, если она всё ещё хотела купить несколько так понравившихся ей шляпок…

Мы вернулись в ресторан, столы уже были накрыты, но из гостей мы пришли первыми. Несколько минут спустя появилась и хозяйка вечера в сопровождении своей близкой подруги Жюльет Фланель. Княжне Шапо, единственной и международно неповторимой, была знакома лишь одна жизнь – её собственная; проживала она её с усердием и, вынужден признать, определённой элегантностью. Короткие волосы, напоминавшие картофельную соломку, обрамляли лицо учительницы из школы полублагородных девиц; пальцы её украшали драгоценные мужские перстни, и она имела обыкновение – как я не раз мог воочию убедиться – весьма соблазнительно поглаживать ими фишки для баккары. По правде сказать, она мне нравилась, меня привлекала её ничем не скованная жизнь – я находил её куда честнее и изящнее существования стольких женщин, использующих хорошенькое личико как приманку для мужчин – или других женщин, – и силящихся придать ему отпечаток темперамента и страстей, которых в нём не было и в помине; кто-то действительно попадался на подобный буржуазный колорит, за которым, по сути, нет ничего, кроме снобизма и стремления не остаться незамеченной.

С княжной, кстати, был связан и случай из моей жизни: однажды вечером, когда мне в особенности не везло в картах, я почувствовал у себя на плече чью-то руку; обернувшись, я увидел Шапо: та протягивала мне монетку в пять франков! «Возьмите, – сказала мне она, – эта монета приносит удачу, я как-то одолжила её испанскому королю, и он выигрывал весь вечер». Монета оставалась в моём распоряжении два дня, но выигрыш ко мне так и не шёл – княжна, напротив, за эти два дня разбогатела на двадцать пять тысяч франков. Верить в талисманы, впрочем, я не перестал; один мой знакомый, русский, не способен выиграть, если рядом с ним на сукне не стоит ночной горшок слоновой кости!

К нам присоединялись всё новые друзья: Марсель Дюшан, знаменитый автор «Обнажённой, спускающейся по лестнице», отказавшийся от живописи, «чтобы сосредоточиться на сводничестве» – поэтический парадокс в духе остальных каламбуров Рроз Селяви[103], – и скульптор Рафаэль Уайт, смысл жизни которого – любовь! Он любит скульптуру, живопись, женщин, он большевик, но вынужден ссужать деньги антикоммунистам.

Проходивший мимо Блез Сандрар, швейцарский Агасфер[104], остановился на мгновение у нашего столика рассказать о своих проектах: Марокко, Китай, Бразилия, кино – не преминув упомянуть о своём отвращении к любой литературе.

Графиня Трипль спросила меня, кто это там сидит один-одинёшенек за столиком прямо перед нашим: Марсель Дюшан поспешил сообщить ей, что это господин Воллар-с-БольшойДороги[105].

Я успокоил графиню, заверив её, что речь идёт о величайшем, честнейшем и самом образованном торговце картинами. Она внимательно посмотрела на меня, после чего губы её тронула усмешка удовлетворённой объяснением женщины.

В некотором отдалении подобралась компания из десятка морских офицеров. Я был знаком с некоторыми из них, а потому не мог отказать себе в удовольствии распить с ними бутылочку шампанского. Молодой лейтенант поведал[106] мне о последнем – совершённом сегодня же – подвиге одного аса авиации из их гарнизона. Тот побился об заклад, что в два часа пополудни влетит на своём аппарате прямо в номер Марты Шеналь в «Карлтоне» через балконную дверь, которую та никогда не закрывала; сочтя исполнение подобного пари делом чести, он попросил двух своих друзей быть тому свидетелями. Ровно в два часа – секунд, может, без двадцати – из-за холма Шевалье показался самолёт: с чудовищным рёвом он пронёсся над головами собравшихся к окну г-жи Шеналь, в которое и врезался – по пути потеряв над морем пилота! Дверь номера была закрыта на два оборота, а сама певица куда-то отлучилась, так что прислуга никак не могла попасть внутрь, чтобы убрать осколки. Вернувшись позднее переодеться к вечеру, Марта Шеналь смогла лишь воскликнуть: «Боже мой, кто учинил у меня весь этот беспорядок!» Незадачливый ухажёр-авиатор тем временем был вынужден добираться до гарнизона вплавь, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Рассказ немало позабавил собравшихся: люди указывали на сидевшую через весь зал Шеналь, как если бы за штурвалом самолёта сидела она сама!

Рассматривая окружавших меня вояк воздуха и моря, я вскоре начал различать присущие каждому из двух видов внешние – и, следовательно, внутренние – признаки.

Моряки – загорелые, осанистые, в мундирах с иголочки – говорили громко, и им, казалось, было тесно в душном зале ресторана. Лётчики же, в смокингах или простых костюмах, выглядели измождёнными и нервными, ни от одного из них не исходило то впечатление спокойной силы, которое производят обычно люди спортивного склада и в особенности те, кто по роду службы во флоте регулярно сталкивается с бушующей стихией!

Я вскоре разделил их на две категории – любителей женщин и любителей наркотиков! Признаюсь, милее мне были последние.

Оставив мундирам танцы и флирт, я предложил второй группе сегодня же вечером покурить опия. Сам я уже давно не предаюсь такого рода занятиям, но порой так приятно окунуться в атмосферу, которую создаёт приятно ложащаяся в руку трубка, вновь вкусить очарование тех ночей, когда все тяготы и заботы жизни остаются за порогом.

Как признались мне некоторые офицеры, из предосторожности они захватили с собой в Канны «всё необходимое», чтобы, опоздав на последний поезд, не остаться без любимого вечернего времяпрепровождения!

Я сказал, что мне надо на мгновение вернуться к графине Трипль, но я дам им знать, как только мы сможем убраться отсюда восвояси. За нашим столиком, однако, я обнаружил Клода Ларенсе, бледного и взвинченного, который вновь принялся упрашивать, даже умолять меня дать ему дочитать роман: он был настолько подавлен, что намеревался уже начать всю работу сначала, и ему надо сегодня же вечером услышать моё мнение. Я сдался[107] и, обернувшись к Розине, предложил ей не ждать меня и возвращаться одной: она давно уже жаловалась на усталость. Ларенсе надо было излиться[108], и кто знает, когда я смогу вырваться на свободу! Я предупредил также моих друзей, что присоединюсь к ним позднее в условленном отеле.

Романист утянул меня к стойке бара, где нас уже ждали два виски, и раскрыл свою рукопись на не дававшем ему покоя пассаже:

В этом состоянии столь экспрессивного оживления и едва сдерживаемого возбуждения Мари была поистине прекрасна. Её личико, и так чудо как хорошенькое в озарении случайной улыбки, начинало сиять несравненной красотой, когда на нём сменялись выражения уязвлённости, возмущения, сожаления или страдания. Если Господь наделяет одно из своих творений даром нравиться, результат получается просто божественный.

– Что ж, вот и всё, – добавила она в заключение, – надеюсь, моё прошлое прольёт для вас хоть немного света на настоящее, и вы увидите его в не столь мрачных тонах.

– Прощайте, господа, – добавила она, махнув напоследок рукой.

– Послушайте, дорогой мой, но это же восхитительно, – сказал я изведённому тревогой бедняге, – как всё таинственно, ваша работа никого не оставит равнодушным!

– Ах, вы поистине возвращаете меня к жизни, вот, послушайте ещё – думаю, вы тотчас поймёте, что к чему:

«– Нет, – повторила Мари, – ещё неделю назад вы были для меня лишь любезным незнакомцем, так что я могла без стеснения отдаваться моей слабости к шампанскому, но нынче я его больше не люблю и предпочитаю ключевую воду. – Склонившись к нему, она добавила: – Спасибо!»

– Да-да, чрезвычайно выразительно, – сказал я Ларенсе, – удивительный роман, не сомневаюсь, вас ждёт оглушительный успех.

Он рассказал мне тогда, что до моего появления прочёл те же страницы Розине Отрюш, и она их живо и искренне хвалила.

– Как и ваше, её мнение для меня чрезвычайно ценно, – добавил он, – я считаю г-жу Отрюш не только утончённой, но и на редкость умной женщиной.

Действительно, поддержал я, разбрасываться такими мнениями негоже.

Забежав на минутку в «Карлтон» переодеться – но не сообщая об этом Розине, – я отправился к офицерам в отель «Серафим» (слывший в тех краях уютным семейным пансионом); второй этаж был там отведён исключительно для курильщиков опия, обитатели первого и третьего могли в итоге наслаждаться дивным покоем.

Всё прошло согласно заведённому ритуалу, избавлю читателей от описаний того, что им и так хорошо известно; утром я первым поднялся с азиатских циновок, на которых, признаться, выспаться как следует мне не удалось, и вышел подышать свежим морским воздухом. Я долго сидел на террасе, наблюдая за набегавшими волнами; меня позабавило, как вскоре один за другим на солнце стали выползать прочие курильщики в длинных восточных робах – возвращаться к дневному распорядку они явно были не готовы! Вставший ни свет ни заря англичанин, сбитый с толку их костюмами, вынул изо рта традиционную трубку и попросил моего друга капитана Муляра принести чай и тосты с маслом и джемом!..

Офицеры предложили мне пообедать вместе, я с радостью согласился и, забрав машину, вновь встретился с ними около полудня.

Обед вышел[109] изысканным и одухотворённым, и в какой-то момент беседа перешла на кубизм и дада. Юный мичман[110] с мрачным и глубоким взглядом попросил разъяснить, «что такое кубизм и кто его изобрёл».

– Бог, – сказал я.

Похоже, мой ответ его покоробил:

– Бог?

– Бог, то есть вы сам, если угодно.

– Полно вам, что за «дадаистские» рассуждения! Есть ли какая-то разница между кубистами и дадаистами?

– Не знаю, возможно.

– Право слово, довольно насмешек, объясните толком.

Он решил, что загнал меня в угол, – я же почувствовал, что разговор незаметно скатывается к казарменной «дедовщине», и решил не сдаваться:

– Есть один трактатец Глеза и Метценже, снимающий с кубизма всякий покров тайны.

– А! И что, дельный?

– Увы, не читал!..

– Ну скажите тогда хотя бы, кто его изобрёл, что вам стоит?

– Метценже, Пикассо, Аполлинер, Макс Жакоб – но скорее всё-таки Пренсе, по крайней мере, если послушать его самого[111].

– Что ещё за Пренсе?

– Страховой агент.

– И что же он страховал?

– Кубизм.

– Ради Бога, давайте серьёзно – страховщик чего?

– Мне-то откуда знать: сумасшедших… или людей разумных.

– Но что же такое на самом деле кубизм?

– Ну… живопись такая!

– Поистине, с вами каши не сваришь – вы нам так ничего не объясните?

– Что вы хотите, за меня всегда всё объясняют другие!

– А дада? Уж в этом-то вы нам не откажете!

– Дада – это перемирие и это мир; это концентрация чего-то неуловимого – или наоборот, средоточие наших самых бессмысленных амбиций. Жером[112] однажды будет стоить дороже Сезанна, поскольку цениться Сезанн будет куда выше!

– Признайтесь хотя бы, что дадаистом вы стали ради рекламы, – промолвил тут капитан Муляр.

– Воля ваша, капитан, но рекламу на дада себе скорее сделали случайные попутчики; реклама живого существа недолговечна – рекламировать можно Сезанна, мыло «Кадум», но уж никак не меня, поскольку я ни художник, ни литератор, ни испанец, ни кубинец, ни американец…

– И – ни дада?

– Ни дада, верно: я ведь жив-живёхонек[113]. Понимаете, весь шум, вся та сутолока, что окружают это движение, сложились постепенно – так инженеры по частям создают автомобиль. Но само изобретение машины невозможно, пока другие инженеры не синтезируют бензин, топливо. Так вот, топливо – это дада, а мотор – публика… Но не беспокойтесь, вы – не дада, вы – как хорошо отлаженные карбюраторы, которые поглощают газы, забывая передать энергию поршню. Мундиры, которые вы носите, называются «Фиат», «Роллс-ройс», «Ситроен» или «Форд». Безумие людей состоит в том, что они, как тесто, заполняют любую форму, полагая при этом, что она имеет очертания сердца! В одном кафе мне как-то довелось видеть на стене у двери инициалы WC, пронзённые стрелой, – как тут не подумать о людском сердце! Конечно, все мы видели прекрасные татуировки на плече или груди у сутенёров – стрелы там пронзают сердце на манер того знака, что я видел на стене кафе!..

Шкипера, казалось, несколько задели мои слова, и он возразил:

– Ну, вы тут перебарщиваете! Вам многое прощают, но уравнивать сутенёров с инженерами… какая дерзость!

– Может, я и дерзок, господин шкипер, но вы прекрасно знаете – меня не надо принимать всерьёз, помилуйте!

– Ну уж нет: раньше вам удавались серьёзные, понятные всем произведения[114]!

– О да! Конечно – понятные, как Господь Бог, как закон всемирного тяготения, как школы Берлитца[115] делают понятным французский для испанцев, а испанский – для англичан! Один офицер, явно уступавший остальным в «подкованности» и чувствовавший, что суть дискуссии от него ускользает, решил направить беседу в иное русло:

– Но вот кто кажется мне настоящим гением, так это Жан Кокто – это ведь он изобрёл импрессионизм, не так ли?

– Если угодно.

– И что бы там ни говорили, кубизм с дадаизмом тоже?

– Коль скажете…

– И ещё искусство-табак[116]? То, что пахнет как австрийская сигарета?

– Нет, вы ошибаетесь: Табак[117] – это не Жан Кокто, а Жан Кокти[118].

– Сдаётся, вы Кокто недолюбливаете.

– Вы заблуждаетесь, я очень тепло к нему отношусь. Это чрезвычайно занятный человек.

– Не он ли сказал про вас, что в тире вы обычно метите в хозяина заведения?

– Да, это был Кокто, но он опустил, что у меня все отделываются лёгким испугом, он же не щадит даже новобрачных[119]. Это вам не дырочки в стене, когда кто-то промажет.

Мой собеседник вновь решил сменить тему:

– Не хотел бы я оказаться в машине, когда вы за рулём: говорят, у вас такой темперамент…

Надо думать, он тут решил попробовать себя в жанре «кубистской» беседы, поскольку несколькими днями раньше я видел его выделывающим «бочки», «штопоры» и прочие «мёртвые петли» в сорока пяти метрах над землёй, после чего из кабины самолёта он спустился, лениво потягиваясь, как будто преспокойно выходил утром из спальни.

За этими его подвигами я наблюдал в компании моего друга Кристиана Да[120], вечно влюблённого и неустанно совершенствующего великую игру Любви, чьи шероховатости он сглаживает гудроном, – так вот, по его словам, бравый капитан Муляр каждый день в перерывах между бомбометанием пишет благоухающие бриллиантином письма на полторы сотни страниц, в которых изъясняется в любви к очаровательной актрисе Жоржетте-Жоржетте[121]. Сколько же противоречий таит сердце солдата!

Завершился обед нежным шоколадным кремом, и поскольку никто не отважился сесть со мной в машину, я решил вернуться в Канны в одиночестве. По дороге я размышлял о том, как удалась бы моя жизнь, сделайся я морским офицером!

5. Лунный камень

Моя Королева, Возлюбленная, моя жена или любовница – как вам будет угодно – дожидалась меня в номере, похоже, ещё не ложившись: впрочем, ожидание, казалось, ничуть её не раздосадовало. Я извинился и рассказал ей про обед с авиаторами: она принялась расспрашивать меня о собравшихся.

– Они были само очарование, – ответил я, – и уж точно презирали меня не больше, чем друг друга. Воспитаны эти люди не в пример лучше художников – или лучше владеют собой, умело скрывая своё отвращение или вожделение.

– Вечно вы поносите бедных художников!

– Что вы хотите, я на дух не выношу ту живописность, которую они собой представляют: вот поистине самое ненавистное слово французского языка. Живописное! Живописное! Живописное! Знакомо ли вам что-то более нелепое, более уродливое? Живописный пейзаж, колоритный натюрморт, цветистые рассуждения. Взять хотя бы Жарри, которого мы недавно с вами обсуждали: я не люблю его именно потому, что он для меня – олицетворение живописного. Его «папаша Урбю»[122] – сама живописность. Взгляните на живописные салоны наших живописцев: диваны покрыты гаремониями, стены увешаны восточной дребеденью – вся эта утварь к месту в пустыне, но на Монмартре или Монпарнасе это просто предел ужаса!

– Позвольте, но вам же нравится всё экзотическое: вы так превозносили джаз-банды!

– Уже нет. Поначалу, особенно в Америке, это действительно было занятно, как новые конфетки с хлорэтилом – но я ими объелся, и теперь меня тошнит.

– От всего тошнит, когда переешь.

– Что вы хотите, я всегда был неумерен в еде. Джаз стал для меня подобен дивану, с которого вечно скатывается голова!

– Вот так новость!

– Может быть, но это правда. Чёрная музыка, негритянские песни – я сыт ими по горло.

– Но ещё совсем недавно вы говорили мне обратное!

– Вполне возможно, но сейчас они мне приелись, и – вот увидите – скоро мода пройдёт и для всех остальных. Я всегда иду на шаг впереди! Не как «отличник» – нет: я точно двоечник и хулиган! В двоечниках, правда, меня раздражают те усилия, которые они, всему наперекор, прикладывают к изучению преподаваемых им глупостей. Учителя называют вас лентяями? Или вы просто рассеянны? Прекрасно, и продолжайте в том же духе! Мне вообще кажется, что под предлогом возвышения духа молодым людям в школах вдалбливают самые бесполезные знания – и к тому же самым прескучным образом. Может, вместо греческого стоило бы обучать их стенографии, кулинарии, вождению автомобиля, плаванию, сексу – игре в рулетку, наконец, иными словами, всему тому, что является неотъемлемой частью настоящей жизни. Римское право, милая моя, латынь, басни Лафонтена служат лишь рассадниками этой ужасной болезни – словоохотливости, страсти к речам; не знаю, действительно ли раньше во Франции всё сводилось к песням – но уж лучше так: сейчас всё заканчивается речами, ужас какой… И речи ведь – всё та же живописность!

Розина Отрюш казалась раздражённой:

– Литература – тоже речи, а я литературу люблю.

Повисла пауза; она взялась за сигарету, бросила её, не сделав и трёх затяжек, – но тотчас же прикурила следующую. Всё это она проделала машинально, однако в тот момент мне показалось, что установившееся между нами взаимопонимание оборвалось – возможно, она сама ещё этого не осознавала.

– Не хотите отвезти меня обратно в Париж? – спросила она подчёркнуто вежливо.

– Да как-то не особенно.

– Вот это мило!

– Ну что ж, извольте…

В этот момент вошёл Клод Ларенсе – стучать он уже не трудился. Романист буквально сиял:

– Как же я рад, – воскликнул он, – застать тут вас обоих; вот результаты моей ночной работы, этот фрагмент надо вставить между 7 и 8 главами: послушайте, как, по-вашему?

Безумные цветы юности облетают, плоды созревают в осенних теплицах. Одержимый родиной при всех её заблуждениях, славой – вплоть до лавровых венков, свободой – даже в её перегибах, и честностью – в рубище, он воспевал одновременно родину, славу, свободу и честность!

Зачастую это схожие переживания, и порой – по одним и тем же поводам, – но какое чудесное разнообразие оттенков! Мари была покорена их восхитительной пышностью.

Как в расцветающей по весне природе невозможно отыскать двух листов одинакового зелёного цвета, так и в его бессмертных песнях не было и двух слогов, которые наполнял бы тот же смысл! Более того, эти песнопения, пронизанные самым возвышенным лиризмом, затрагивали все благородные струны души. Несравненный поэт, выражающий в превосходных стихах чаяния всего народа, Поль-Поль казался соотечественникам не голосом какой-то одной партии, но тем, кто в единой Нации стоит выше всех партий и объединений.

Я, как обычно, прервал романиста:

– Поистине великолепно, милейший, вы понимаете, что превзошли сами себя? Какая жалость, что слушать дальше я никак не могу. Розина хочет вернуться в Париж, я должен отдать некоторые распоряжения, если мы намерены отправиться на автомобиле; так или иначе, надо ещё собраться.

Замявшись, Ларенсе не двигался с места: он, казалось, ждал, чтобы Розина вышла, и стоило ей отойти в спальню, как он застенчиво проговорил:

– Я так хотел бы задать вам ещё один вопрос, наверное, несколько нескромный, но он не даёт мне покоя: это для справки в конце романа. Случалось ли вам любить мужчин?

– О, да – или, точнее, когда я был молод, мужчины любили меня; как дань чувственности или из лени я позволял себя любить – а потом, они вечно дарили мне какие-то безделушки[123]! Я любил бывать в турецких банях – мне не претит жар парных, – однако рассматривать мужчин мне никогда не нравилось, их формы кажутся мне скучными, и, пожалуй, красивое атлетическое тело меня скорее даже отталкивает. Женщин я тоже нахожу какими-то расплывчатыми, но мне случалось смотреть на них с вожделением; их движения под юбкой чёрного шёлка, в чёрных атласных туфельках, с десятком сверкающих бриллиантами браслетов на левой руке – и всё это в вязком вареве изотропной музыки… или изотронной?.. Так или иначе, банальность, конечно, что вы хотите, но ничего не могу с собой поделать. В особенности в Сан-Франциско – поверьте, нет более сладостного момента, более полного экстаза, чем взгляды, которыми вы весь вечер обмениваетесь с женщиной, отдающейся вам на расстоянии.

– Да, но она должна быть привлекательной, не так ли?

– Видите ли, сейчас для меня внешность женщины уже мало что значит! Но как великолепно тело американки, которая играет в гольф, танцует, плавает, водит машину – и неумела в вопросах любви. Поэтому, кстати, они и изобрели флирт. Латинянки, напротив, так искушены в любви, что напоминают профессионалок. Лишь после того как я часами напролёт наблюдал за крутящимися, точно заведённые, заморскими цикадами, меня начала вновь привлекать куда более замысловатая любовь француженок – или немок, они попроще! Но мужчины – как они скучны! Даже те, что курят восточный табак или кто регулярно моет руки и пудрит лицо, даже мужчины в шёлковом трико мюзик-холлов. Порой мне нравится, что они делают, но сам человек лишён для меня всяческого интереса, а их склад ума так и вовсе отвратителен. Они выгуливают своих жён, как те – домашнюю собачку или ручную обезьяну, повязав вокруг шеи пёструю ленту! Понятно, почему женщина так часто упивается неврозом своего одиночества. Мужчина тогда просто упивается – своё одиночество он топит в виски. Лишнее доказательство того, что женщины не подходят мужчинам – и наоборот, – но, собственно, и мужчины точно так же не созданы для мужчин, а женщины – для женщин: выходом может стать лишь третий пол. Было бы замечательно, если бы свой вторичный признак такие люди носили прямо на голове! Лысые могли бы поупражнять свою фантазию, раскрашивая его красным в белую крапинку – или белым в чёрный горошек, – как у негритянских статуй? Когда же этот орган не используется по прямому назначению, он мог бы указывать точное время. Очевидно, что часы порой врут только потому, что не изобрели ещё циферблата без цифр и стрелок, по которым было бы забавно угадывать время с помощью лошадей из Эберфельда[124]!..

Ларенсе, помечавший что-то в своём блокноте, указал мне, что я слишком отклонился от сути заданного вопроса.

– Извольте: единственный мужчина, которого я хоть как-то способен выносить – это я сам, да и то лишь когда я сознаю, что Бога, Социализм и Искусство изобрели другие! Но прошу вас, уходите, у меня ещё не сложены вещи, Розина уже, должно быть, ждёт меня. Увидимся в Париже – помните, всё там же: отель «Большой Берты». Знаете, почему он мне так нравится? Днём там в кроватях больше людей, чем по ночам, а в номере у меня висит милая табличка: «Шампанское – 25 франков бутылка, полбутылки – 24 франка». Всё, прощайте – до скорого, я уверен.

Ларенсе вышел; не успели его шаги затихнуть на лестнице, как рядом с его креслом я обнаружил два листа, наверное, выскользнувших из рукописи! Я сложил их себе в бумажник – догонять романиста было уже некогда: отдам по возвращении.

Когда я шагнул в спальню моей любовницы, комната, к моему удивлению, оказалась пустой – ни Розины, ни её багажа! Я вызвал портье, который, виновато расшаркиваясь, объяснил, что Мадам устала меня ждать и решила ехать на поезде – она покинула гостиницу буквально только что. Подойдя к окну, я увидал стоящую у подъезда машину, нагруженную чемоданами с инициалами РО, и дверь придерживал не кто иной, как автор «Омнибуса». Я быстро отступил вглубь номера, чтобы меня не заметили, после чего спокойно спустился в гараж, где, готовый к путешествию, меня поджидал мой крошечный болид. Медлить с отъездом смысла не было.

Остановился передохнуть я в Марселе.

Прогуливаясь в Старом Порту, я повстречал несколько знакомых – они жили в изящном дворце флорентийского стиля, превращённом в отель, где убедили остановиться и меня. Я был очарован его расположением – прямо на берегу, напротив замка Иф. В этой роскошной гостинице номера обозначались не цифрами, а названиями городов: «Лондон», «Нью-Йорк», «Мадрид» и так далее. Мне дали «Берн» – огромную комнату, размерами превосходившую всю Швейцарию; боковая дверь вела в крошечный «Нью-Йорк»: собственно, все эти «города» сообщались между собой при помощи глазков в переборках!

В каждом номере, натурально, была ванная, и я уже было приготовился к гигиеническим процедурам, но убедился, что из холодного и горячего кранов текла вода одной и той же температуры, градусов 13 или 14. Я позвонил стюарду, который сообщил мне, что бойлер сломан и будет приведён в рабочее состояние лишь завтра, когда и можно будет безо всяких ограничений насладиться настоящим кипятком!

Помолчав, он добавил, что единственным неудобством будет лишь полное отсутствие холодной воды!.. Я решил отказаться от ванны и, кое-как приведя себя в порядок, спустился к моим друзьям в холл; портье, увешанный золотыми галунами наподобие полковника, церемонно приблизился и обратился ко мне по имени. Фуражку он придерживал кончиками пальцев, и я обнаружил, что он красил волосы, чем навёл меня на мысль о Лои Фуллер[125]!

Он заявил, что такой художник, как я, не преминет восхититься его коллекцией артефактов, и подвёл меня к стеклянному шкафу, в котором красовалось множество сувениров – но все они почему-то были из Швейцарии! В ответ на моё изумление портье признался, что летом обычно работает в Монтрё и при переезде в Марсель ошибся, приказав отправить вслед свою летнюю коллекцию; но, дабы подогреть моё желание что-то приобрести, добавил: «Это не просто сувениры из путешествий, а прежде всего произведения искусства». Роскошный персонаж: я купил у него перьевую ручку с видом Интерлакена, кольцо для салфетки из рога серны и несколько открыток из Женевы, которые отправил в Швейцарию очаровательным англичанкам, после чего повёл моих друзей к Инару. В маленьком зальчике самого что ни на есть провинциального вида нам подали восхитительные дары моря и чудесную средиземноморскую рыбу. После ужина мы решили отправиться в окрестности порта посмотреть порнофильм. Речь там шла о султане, которого ублажали десяток прелестных наложниц. Этот султан родом из Марселя в окружении уроженок того же прекрасного города донельзя понравился одному банкиру-американцу из нашей компании; своё одобрение он выражал так шумно, что когда мы выходили, хозяйка заведения с сильным акцентом обратилась к нему: «Не хотите ли как-нибудь сыграть султана?»

Я оставил моих друзей их оттоманиям и в одиночку отправился в отель; на самом деле назавтра мне хотелось отправиться в путь пораньше.

Я с удовольствием вернулся в мой уютный «Берн». Раздеваясь, я вспомнил, что в кармане у меня лежали две новые страницы из труда Ларенсе. Чтобы не выслушивать их при встрече, я решил тотчас же ознакомиться с сим шедевром; страницы, как выяснилось, содержали стихотворение, вот оно:

АД

Врата небес распахнуты

Чтобы принять поэта

Ведь с последними ударами своего сердца

Он тянулся к Богу

У Парижа, кажется, лишь одно сердце

Стылое сердце столицы

Единственная серёжка

Которую моя любовница носит в пупке

Предчувствия порой печальны

Незыблемо лишь Милосердие

На тот раз мне действительно показалось, что эти строчки написал я сам; я сложил листок и положил его у камина – где он предсказуемо остался и после моего отъезда!

Стылое сердце столицы

Единственная серёжка

Которую моя любовница носила в пупке!

В течение всей обратной дороги, по ровным шоссе или тряской брусчатке, меняя спустившее колесо, я повторял эти строки, которые в итоге окончательно вывели меня из равновесия.

К воротам Парижа я доехал, мурлыча их себе под нос; тут мне пришлось выйти, чтобы заплатить подорожную; миновав шлагбаум, я решил произнести их опять – но не сумел вспомнить ни слова!

Любопытный случай, не правда ли? Ритм их вернулся ко мне лишь несколькими днями позже – в «Кларидже», после продолжительного сеанса в турецкой бане, когда взобравшийся на меня массажист-негр принялся усердно топтать мне брюхо ногами. Точно краска из сжатого тюбика, из меня выскочила та самая фраза:

Стылое сердце столицы

Единственная серёжка

Которую моя любовница носила в пупке!

В тот момент я вспомнил также, что в Париж, должно быть, давно вернулась и Розина Отрюш – и что она, наверное, ждала меня у себя.

6. Волосы ангела

На проспект Булонского леса я отправился в воскресенье, часам к четырём: моя подруга нежилась под балдахином своего ложа-камина, где, точно котелки над огнём, над ней нависали двое молодых людей. При моём появлении один из них церемонно привстал с кровати: я узнал боксёра Карпантье[126]; второй кивнул, едва оторвав взгляд от хозяйки, точно студент-политехник – от чертежа: это был молодой литератор, чей последний (и, говорят, автобиографический) роман «Ангел в полях» только что появился в продаже[127]. Своим на редкость посредственным видом он напоминал портрет Рембо на детской переводной картинке! Розина довольно прохладно осведомилась о моём самочувствии, полюбопытствовав также, с какой средней скоростью я добирался обратно в Париж, и иронично улыбнулась, когда я заверил её, что выжимал 95 км/ч от старта до финиша.

Карпантье как истинный спортсмен тотчас заговорил о моём болиде; решив не отставать, я стал расспрашивать боксёра о последней поездке в Америку, полюбопытствовав, в частности, что его там больше всего сразило: «Демпси», – буркнул он в ответ[128]. Появление Клода Ларенсе избавило меня от необходимости демонстрировать вежливое удивление; держался романист в этот раз куда увереннее, чем на Ривьере. Также справившись мимоходом о моём путешествии, он тотчас попросил представить его Себастьяну Мантоблё – тот единственный из нынешних коллекционеров систематически собирал рукописи современных писателей и поэтов[129]. Я догадался, что Ларенсе, должно быть, состряпал на салфетках из кафе некий манускрипт по вкусу мецената, чьё покровительство гарантировало немедленный профит, больший, чем могла бы принести последующая продажа книги. Он принялся расспрашивать меня о Мантоблё, дабы не попасть впросак, оказавшись у него. Скажу вам прямо, отвечал я, Себастьян Мантоблё – мой друг, и я считаю его человеком поистине выдающимся; формально от искусства далёкий, он чувствует современность лучше многих профессионалов модернизма: у пчёл он наверняка был бы маткой!

– Какая странная характеристика, – перебила меня Розина Отрюш, – мне казалось, что пчелиная матка известна скорее своим бездельем!

– Допустим: тогда он – пчелиный король; ему присуще чутьё тех, кто выражает дух времени; он окружает себя как раз такими людьми и не стесняется спросить их мнения, без какого бы то ни было снобизма; его вкус, его ум решительно отделяют его от всех прочих, кто вечно стремится запрыгнуть на уходящий пароход современности. Кстати, сегодня отчаливает один такой корабль, называется «Сёра» – так вот, он на него и ногой не ступал; максимум, оставит себе несколько фотографий для архивов – или для обстановки гостиной: судно это диво как хорошо, да и Ман-Рэй [sic!] делает такие изящные снимки[130]!

– Чем же он вам так досадил, этот бедный Сёра? – промолвила Розина.

– Всем, кроме своего имени. В этом художнике чувствуется оптимист и позёр, а я таких черт не терплю; что же до его работ, то они напоминают негритянские скульптуры в исполнении клоунов Фрателлини[131]. Стремление Сёра к вечной славе выглядит абсурдным, меня удивляет, что Марсель Дюшан с его тягой ко всему мимолётному считает Сёра великим человеком. Возможно, именно отсутствие этого художника в коллекции Себастьяна Мантоблё подтолкнуло Дюшана к такому сиюминутному суждению[132]!.. Я знаю, что некоторые художники, пользующиеся определённым кредитом доверия (и то лишь потому, что вечно живут в кредит), попадаются среди матросов этаких последних пароходов. Но даже если мой друг-непрофессионал, чей пыткий ум объясняет то удовольствие, с которым он собирает шедевры нашего времени для просвещения будущих поколений, и может принять приглашение на обед у капитана такого корабля, ему хорошо известно, что того регулярно тошнит от качки!..

Видите ли, так высоко я ценю Мантоблё среди прочего ещё и потому, что для него – возможно, единственного в этом среди всех моих друзей – смыслом существования является наслаждение и благополучие. В гостиной у него стоят восхитительные кресла красной кожи – одно удовольствие смотреть, а уж как приятно в них усесться, – однако ему никогда не придёт в голову вздорная идея подбирать бутоньерку им в тон! Ему удалось сохранить столь редкий в наше время и столь притягательный динамизм молодости – вещь несравненно более ценная, чем все высокие позиции, к которым близоруко тянутся убогие глупцы, точно они мёдом намазаны. Конечно, на него много кто повлиял, но все эти влияния он выбрал себе сам – как, например, вы поддаётесь очарованию страны, которую решили посетить, поскольку она давно вас привлекала.

Его окружают такие же молодые, как и он сам, друзья. Одни увлечены тайной, другие мастерят для этой тайны покров. Я убеждён, что благодаря собранным им документам этот чрезвычайно скромный человек способен определить духовное развитие всего нашего общества.

– Какой ужас! – воскликнула Розина Отрюш. – Собирать документы, задающие путь духовного развития, – есть в этом что-то неестественное!

– Ничего подобного: в документах как раз никакой противоестественности нет, аномальным скорее мне видится пичканье публики книгами Дельтея[133], например: весь этот персонаж – не больше, чем отрыжка Оскара Уайльда, он убеждён, что облака[134] получаются из сельтерской воды.

– Как, вы не любите Дельтея?

– Конечно нет!

– Отчего же?

– Потому что на страницах книги я рассчитываю найти тарелку супа, кусок хлеба, отхожее ведро или розовый куст, если хотите, но только не эту чудовищную писанину, процеженное дада с отдушкой флёрдоранжа!

– И Себастьян Мантоблё тоже его не любит?

– Повторю ещё раз, Мантоблё любит Дельтея, как он любит Дриё Ля Рошеля[135], Жана Кокто или Андре Жида: это лишь краски, он размазывает их по своей палитре и принимается рисовать собственную картину – этакое историческое полотно.

Карпантье, до сих пор не вмешивавшийся в разговор, бросил:

– Мне он скорее кажется художником натюрмортов – я же предпочитаю пейзажи.

Я повернулся к нему:

– Дорогой мой Карпантье, что может быть мертвее заката, когда его переносят на холст?

Автор «Ангела в полях» был до такой степени возмущён ходом беседы, что, схватив с комода шляпу, поклонился Розине и, едва не задев меня на выходе, процедил, глядя в глаза:

– У меня подмышками вши.

– Что ж, тем хуже для вас, у Рэмбо´ [sic!] их не водилось даже на голове[136]!

Он пожал плечами и вышел.

На лице у Карпантье читалось удивление: он наверняка пытался припомнить, не знавал ли он когда-то боксёра по имени Рэмбо´!

Ларенсе, казалось, также был в смятении от всего сказанного; возможно, в качестве утешения Розина попросила его почитать что-то из последних стихов. Он занял место Человека-со-вшами (явно довольный тем, как удалось его подсидеть) и начал декламировать:

ОЗЕРО

Виски́ юных красавиц

В непроглядных сумерках

Вплоть до их замужества

Веселят Текетили

В книгах

Некоторые слова

Кажется, положены

На музыку

Южных краёв

Деревенская жизнь

Танцует

В паутине идей

Её рука в моей

Мы закрываем город

Во имя овладения прекрасным

Изобретения

Театры

Женщины

Трубочисты

Электрическая лампа на розовом шёлке

Дохлая рыба

Всё складывается в гирлянду, которую мы вешаем

У нас в голове

По праздникам.

– Мило, но как-то отстранённо, мне как-то больше по душе «Омнибус», – заявил я.

– А, ну тогда позвольте прочесть несколько новых страниц как раз оттуда, – Ларенсе уже принялся рыться у себя в портфеле…

– Нет-нет, у меня из головы нейдут ваши стихи, мне будет трудно переключиться.

Розина спросила, чем мы намерены занять вечер.

– Я хотел отвезти вас к друзьям на улицу Фонтэн; они собираются каждый день на сеансы спиритизма – думаю, будет забавно[137].

Она согласилась, но назначила Ларенсе встречу в «Жокее» на два часа утра.

7. Муслиновые занавески

В течение всего ужина – хотя ресторан, который мы выбрали, был превосходным, – Розину не оставляло дурное расположение духа; она пеняла мне на несправедливость по отношению ко всем и в особенности – Ларенсе. Его последние стихи казались ей верхом совершенства.

Мне не терпелось вывести её из такого взвинченного состояния, я очень рассчитывал на помощь моих друзей-спиритов, и, соответственно, настоял на том, чтобы, покинув ресторан, немедля отправиться на улицу Фонтэн.

Преодолев пять лестничных пролётов, которые вели к мастерской Андре Бретона, мы, немного запыхавшись, остановились перед дверью. По ту сторону царило гробовое молчание; ключ торчал в скважине, я зашёл в прихожую, Розина последовала за мной; мы оказались почти в полной темноте – подопытного как раз погружали в сон. Через несколько мгновений до нас донёсся декламировавший что-то голос. Бретон вышел нам навстречу, чтобы провести дальше; в гостиной собралось уже много народу, Робер Деснос, Витрак, Поль Элюар, Макс Мориз, Луи Арагон, Эрнст, Бенжамен Пере и прочая, и прочая[138].

Уже полностью загипнотизированный протагонист сеанса тем временем продолжал:

– Пустыня поднимается по трубе, словно дым, и превращается в зонтик, покрывающий весь Париж. Мрак такой, что даже меркнут фонари. Женщина, как полоумная, голосит, что хотела бы стать Пюви де Шаванном[139]! Другая, натыкаясь на прохожих, просит подтвердить, что именно Св. Людовик нёс свою голову на блюде, а хор студентов, точно «Ситроен», подражает глохнущему мотору[140]. Дым спускается с неба в гараж «Роллс-ройсов» и превращает все гитары в зонтики!

Боже, о, Боже, прыгающий с планеты на планету[141], сделай шёлк этого зонтика прозрачным!

Спирит всё глубже уходил в своё камлание и бормотал уже что-то совсем невразумительное.

– Прекрасно, Дюмулен[142], – прервал его Бретон, – скажите нам: кто сейчас вошёл?

– Женщина, а с ней – мужчина.

– Но что это за мужчина?

– Мне он незнаком.

– Долго ли он проживёт[143]?

– Ему неведом возраст.

– Но почему?

– Потому что у него нет сердца.

– Как так?

– Просто нет сердца, и всё. Дома´ для него становятся веерами, все улицы превращаются в дома, городские площади – в свинарники, верблюжатники или автомобильные стоянки, которые, подобно каруселям, крутятся, как заведённые, на острие десятиметрового луча.

Нет ни юношей, ни стариков, поскольку молодёжь выпускает пар, точно облака[144], – и старцы тоже. От всего этого остаётся немного грязи, которую надо подмести!

Он резко вскочил, перевернув несколько стульев, и в отчаянии вскрикнул:

– Меня самого сметает грязь, хоть я и был главой всех подметальщиков!

– Расскажите поподробнее, – не отставал от него Бретон.

– О да, – отвечал тот, стукнув кулаком по столу, – прорабом подметальщиков меня назначил консьерж, приказавший, чтобы всё сияло чистотой. Но, увы, вот и меня унесла грязь, грязь, грязь! Я даже не решаюсь возвращаться домой, он меня отчитает!

– За что же ему вас отчитывать? И вы, что, плачете? Что случилось, почему?

– Я пла´чу оттого, что, возглавив подметальщиков, я мечтал смести прочь лицемерие и грязные намёки, свить из них кольца и, став самим собой – бездвижной точкой в пространстве, – нанизать эти кольца на Эйфелеву башню, когда она проследует передо мной.

– Но вы прекрасно знаете, что нельзя быть неподвижной точкой в пространстве!

– Вы говорите, словно Эйнштейн, вы – его молочный брат или близнец, – ведь я и есть такая точка, я сияю ярче солнца, неужто вы не видите?

В это мгновение гипнотизируемый рухнул на пол и, точно безумец, принялся носиться по комнате на четвереньках: устремившись к входу, он всеми силами пытался протиснуться в щель под дверью[145]!

Хозяйка дома склонилась тогда ко мне и с отличавшей её практичностью вполголоса проговорила:

– Жильцы с четвёртого этажа опять будут жаловаться, да и соседка напротив сама не своя от страха: ей кажется, что весь этот кавардак устраивают привидения; приходится приплачивать консьержу после каждого такого сеанса!

Зажёгся свет, и присутствующие попытались осторожно разбудить спирита; тот, потирая глаза, признался, что ничего не помнит. Завидев меня, он поздоровался, когда же ему рассказали, что произошло, тот опечалился и удручённо уселся в уголке.

Моя спутница, явно обескураженная всем увиденным, прошептала мне на ухо:

– Долго это ещё всё будет продолжаться? Такое впечатление, будто я попала в сумасшедший дом!

– Нет, не беспокойтесь, уже недолго: тут есть парочка забавных типов – посмотрим на них и поедем.

Свет вновь притушили, и в воцарившейся тишине послышался стук чьей-то головы об стол[146].

Это оказался уже заснувший Тристан Бенжамен[147]. Бретон задал ему обычный вопрос:

– Что вы видите?

Ответа не последовало. Бретону пришлось трижды повторить:

– Что вы видите?

На третий раз Бенжамен негромко проговорил:

– Невысокое дерево[148].

– Где оно находится?

– В тазу с вареньем.

– А где стоит этот таз?

Опять молчание; Бретон не сдавался:

– Где стоит таз?

Субъект опыта едва слышно ответил:

– В Парагвае, только никому ни слова.

– А чем вы заняты рядом с этим деревом?

– Я ем: чем же ещё?

– Что именно?

– Помёт колибри!

– И как, вкусно?

– Ужасная гадость!

И гипнотизируемый принялся с остервенением отплёвываться, корча рожи японских масок. Нам с большим трудом удалось его успокоить; он в конце концов рассказал, что превратился в школьный мелок, с помощью которого учитель математики написал на доске цифру 17.

Находившаяся среди присутствующих американка, которую я видел в первый раз, с сильным акцентом спросила меня, кто автор этой картины.

Розина нервничала:

– Послушайте, поедем уже, – сказала она мне, – право слово, с меня хватит.

В её голосе мне послышалось раздражение, которое такого рода вечер вроде бы не должен вызывать у подобных ей людей, чьё бодрствование мало чем отличается от транса этих бессознательных существ.

В этот момент появился вышедший было из комнаты Луи Арагон – все просто разинули рты!

Успев в одиночку заснуть в ванной, он вернулся мокрым с головы до ног, точно какой-нибудь ковбой из фильма, преодолевший вброд речку! Он пересёк комнату механическими шагами и остановился у клетки с карликовым игрунком, к которому и обратился:

– Экспрессионизм как движение стихийное не в силах помешать лошади зайти в гостиную: а лошадь столь же уместна в гостиной, что и в стойле – при условии, что салонная лошадь не будет иметь с остальными ничего общего.

Роже Витрак решил в свою очередь допросить новоявленного спирита:

– Что такое экспрессионизм? – обратился он к Арагону.

– Девятая дребедень, изобретённая Фрейндом[149].

– Что ещё за Фрейнд?

– Как, вы не знаете Фрейнда? Оптовый торговец членами из парафина.

– Что вы называете парафином?

– Серое вещество! Серое вещество! Серое вещество!

Субъект, кажется, всё больше заводился:

– Да вы так не нервничайте, – сказал ему Бретон, – подумайте как следует: что такое серое вещество?

– Серое вещество – это мокрая куча, чувствительная к ультрафиолетовым лучам; серое вещество поддаётся психоанализу, это вывод из устаревших фактов, которыми астрономы пользуются, чтобы смастерить новый компас для проходящих первое причастие.

Он внезапно очнулся и грациозно протянул руку новому гостю: это был прекрасно всем знакомый Пьер Бенуа[150] с ведром для угля – ему поручили следить за камином.

Мы с Розиной решили воспользоваться образовавшейся паузой, чтобы незаметно улизнуть, как женщина, до сих пор неприметно сидевшая рядом, внезапно поднялась; задыхаясь, она с видимым усилием произнесла несколько отрывочных фраз:

– Огромная фиалка… алый цветок… она надвигается на меня! Она увеличивается в размерах, ах, растёт прямо на глазах… Нет сил, мне страшно…

Бретон попытался её успокоить. Но женщиной, казалось, овладел поистине животный ужас[151], она металась по дивану, вырываясь из рук, и продолжала:

– Ах, какая огромная фиалка, вот она уже совсем близко, она цепляется за мой корсаж, а запах какой! Чувствуете, как она пахнет… о, какой ужас!

Она была на пороге настоящего нервного приступа – а мадам Бретон так переживала за соседей! Тогда хозяин вечера положил руку на лоб столь возбуждённого субъекта:

– Успокойтесь, – буквально скомандовал ей он, – успокойтесь: смотрите, фиалка упала к вашим ногам и уже завяла.

Женщине, казалось, полегчало:

– Да-да, – проговорила она в ответ, – вижу: теперь это мужчина, на голове у него – звезда, а в кармане – плитка шоколаду!

Розина Отрюш, похоже, уже была не в силах бороться с отвращением и попросила меня тотчас отправиться за её пальто. Помогая ей одеться, я был поражён и встревожен механической резкостью, обнаружившейся вдруг в её движениях: она повернулась и, не узнавая меня остекленевшими глазами, вытянула руки вперёд и сделала несколько неуклюжих крошечных шажков; я отстранился, Розина же, обойдя вокруг стола семнадцать раз, внезапно остановилась и залилась смехом:

– Знаете, – обратилась она к собравшимся, – с кем я тут прогуливаюсь? С Гуго Капетом.

– С королём Франции?

– Именно – он такой милый!

– О чём вы с ним беседуете?

– Он говорит, что больше не верит в спиритов – с тех пор, как они провозгласили его королём Франции; он сказал мне также, что его истинное призвание – поэзия; что все инициалы влюблённых, выцарапанные на стволах деревьев, скамейках в парке и стенах общественных туалетов – его рук дело. А раньше он был королём Пруссии и ещё – Наполеоном.

– М-да, – процедил тогда Витрак, – душой компании вашего друга не назовёшь!

– Может, он и зануда, но просто несравненный любовник! Мы занимаемся любовью прямо сейчас!

– Молча или он что-то говорит?

– Ах, вы его спугнули! Он ушёл, наигрывая на фортепьяно!

– Что же он играет?

– Что-то из Франка[152].

Бретон взял Розину за руку – меня же всё происходящее донельзя развеселило.

– Что вы думаете об этом мужчине? – спросил её тогда Витрак.

– Это человек о семи головах.

– А что за голова посередине?

– Самая умная.

– И что он делает своими семью головами?

– Он играет в боулинг – и кеглями у него те семеро, что недосчитались голов.

– И хорошо играет?

– Да нет же, всё время нарочно мажет, шары летят в жёлоб – он ведь сомнамбула: гуляет по крышам, а ноги его светятся во тьме; в руке у него – книга, тоже люминесцентная; чёрными буквами там написано: «Разум есть разум, газонокосилка – не больше, чем газонокосилка, а стихи – всего лишь стихи». Медленными шагами он ночь за ночью обходит весь Париж. Он заглядывает в каждую каминную трубу – они как перископы наоборот, – но повсюду видит одно и то же: два существа, лежащие лицом к лицу (и спиной к спине, поскольку ему видно и что у них на уме). Он возвращается к себе под утро, и на страницах книги у него в руке осталась лишь одна фраза: «Бог никогда не существовал, но нет и смерти».

В этот момент Розина разрыдалась, словно пронзённая внезапной болью, но потом начала понемногу просыпаться, ещё испуская, впрочем, душераздирающие крики; она выглядела измученной, я посоветовал ей не уходить тотчас же, а пойти передохнуть в соседней комнате, там спокойнее; она послушалась. Тем временем в транс впал ещё один из присутствовавших, некто Рене-Рене[153]; он громогласно возопил:

– Моя кухарка переоделась кухонной плитой, хотя с ней каши не сваришь; кухарка – не плита, хотя размерами напоминает надгробие, а вот готовить у меня на кухне не на чем.

– Вы уверены? – спросил его я.

– Вне всякого сомнения, плит вообще ни у кого не осталось: Пирамиды слишком высоки, а горелки у них на самом верху. Кухарки же катаются по равнине на верблюдах, брюхо у них закатано в асфальт, а языки они прячут в портсигарах; из всех них ест только моя кухарка, постепенно пожирающая верблюдов остальных кухарок. Дня через два им всем придётся идти пешком, оттирая гудрон с живота рыбьей мочой; в пустыне и так остались только рыбы – песок в море, а рыбы в пустыне; Пирамиды, поскользнувшись на рыбьей чешуе, покатятся к песку, так что к верху каждой из них надо будет привязать воздушный шарик, чтобы не утонули. .

Про себя я подумал тут о дада – меня таким мелким жульничеством не проведёшь[154].

Выйдя из транса, субъект рассказал нам, что каждый день ему приходится засыпать в одно и то же время, где бы он ни находился, но некая добродетельная дама пытается исцелить его от этой дурной привычки… Что ж, засыпал он как профессионал, рассуждал под стать любителю, а восвояси отправился точно светский лев…

С меня было довольно, и я потихоньку пробрался в комнату, где отдыхала моя спутница: она уже поднялась и заверила меня, что хочет лишь одного: уйти как можно скорее. Ни с кем не попрощавшись, я быстро вывел её на улицу, опасаясь лишний раз столкнуться с медиумами[155]. На свежем воздухе она, казалось, окончательно пришла в себя и призналась, что осознавала всё, что говорила в трансе, но при всём смущении остановиться, похоже, никак не могла.

– Получается, – сказала она, – я убеждала их, что Любовь, аллюзии и условности окружают нас повсюду, что они реальны; что надо всеми нами – Бог: но какой ужас, если они решили, что я в действительности так считаю!

Я сам был слишком взволнован и вряд ли смог бы успокоить и переубедить её – не знаю, почему, но на ум мне тут пришли произведения маркиза де Сада[156]!

Мы ещё долго гуляли, решив пешком дойти до кабаре, в котором Розина назначила встречу Ларенсе. За всё это время она не вымолвила ни слова; думаю, под конец она позабыла о терзавших её угрызениях, да и моя мигрень поутихла. Я помог ей устроиться за столиком, где нас уже поджидал романист со своим неизбывным шагреневым портфелем.

Но тут в углу напротив я приметил Берту Бокаж и, обрадовавшись встрече, пересел к ней.

– Как поживаете? – сказала она. – Мне рассказывали о вашей южной эскападе. Когда вы отправляетесь… ещё куда-нибудь? Какая скука вас снедает до такой степени, что вы рассчитываете стряхнуть её всеми этими бесконечными перемещениями?

– Да нет, я просто пресытился Парижем – мерзкий климат, да и люди тут грубы и унылы, глаз не на кого положить; хочется вернуться в Америку – кстати, и вам бы это также не помешало.

– Я знаю, вам нравятся американцы.

– Вам нет?

– Я, увы, мало с ними знакома – а вам они чем так приглянулись?

– Люблю их разглядывать: меня привлекают их энергичные лица, озарённые этаким властным желанием. Они всё время устремлены вперёд – руки вытянуты, словно тянутся к доллару, который вот-вот завернёт за угол. Как-то один американец, разорившись, заявил мне: «Ба! В мире полным-полно денег, так что и я однажды снова разбогатею!»

– Но в Америке не только же одни торгаши – там есть и свои художники, мечтатели?

– И их хватает, да, но все они поразительно безлики; они прекрасно рисуют, проворность просто удивительная; один мой знакомый, например, подражает Ренуару, но поскольку копировать его рукой скучно, он пишет ногами! В Америке есть сотня Бодлеров, штук сорок Верленов, пруд пруди Роденов всяких, но вот настоящего американца днём с огнём не отыскать! – Забавно, с чего вы взяли?

– Слишком космополитичная страна, индивидуальности нечем кормиться; собственно, именно там лучше всего понимаешь: то, что мы называем искусством, осталось в прошлом; искусство ведь прежде всего – средоточие потребностей конкретной эпохи, отображение цивилизации одного народа. В день, когда народы сольются воедино, искусства не останется, и все наши произведения будут занимать разве что марсиан. По мере растворения рас и народов настанет время, когда национальным костюмом всей земли станет смокинг!

– Вы, по своему обыкновению, стремительны и бесцеремонны.

– Да нет, просто всё и так понятно. Но оставим художников в покое – в Америке, знаете ли, есть поистине выдающиеся люди.

– Быть может, но и слегка неуравновешенные тоже, как мне кажется; как и все безумцы, они руководствуются неумолимой логикой, то хотят раствориться в природе, то бросаются от неё прочь, парят в облаках – и всё равно оказываются ниже французов, одного из самых простых и разумных народов – и самых искушённых, кстати!

– Совершенно с вами согласен – может, даже слишком искушённых!

– Позвольте, друг мой, сколько раз вам доводилось утверждать обратное!

– Что вам угодно, я родом из Парижа, мать моя была француженкой – наследственность, знаете ли…

– А что, в Америке действительно так легко разбогатеть, как все говорят?

– Ох, помилуйте, на деньги мне лично наплевать! Вот уж чего как грязи! Любить и быть любимым, обзавестись хорошей машиной, ладной мебелью и красивыми картинами – вот что действительно сложно. Деньги можно всегда найти – кроме как в игорном зале, разумеется!..

– Почему же нет? Сдаётся, мне случалось видеть вас за баккарой в Каннах или блэк-джеком в Монте-Карло.

– Да, но искал я не денег, игра не имеет с ними ничего общего, это чистое наслаждение, подобно наркотикам; выкуриваешь трубок десять, ставишь луидор, потом поднимаешь ставки, чтобы не отпускало удовольствие сорвать куш или проиграться в пух и прах, – там уже нужны будут сто трубок, чтобы поймать настоящий кайф! За игровым столом, как и вокруг подноса с опием, ищешь то забвение, что они способны подарить на несколько часов. Да и потом, в карточном клубе не отпускает ощущение настоящей роскоши – где ещё найдёшь такую вышколенную прислугу! Именно за этим, думаю, и приезжает из России один из великих князей, с которым я недавно повстречался в казино: он бродил от стола к столу, не прикасаясь ни к картам, ни к жетонам – ну точно голодающий перед витриной деликатесной лавки!

Розина Отрюш и Ларенсе уже нетерпеливо ёрзали в своём углу, но Берта Бокаж накрыла мою руку своей:

– Расскажите ещё что-нибудь про американцев, меня это развлечёт.

– Позвольте привести вам поэтическую аналогию. Дерево достигает апогея развития лет за сто, так? Так вот, американцы его выращивают за 25 минут! И от своих собратьев их дерево выгодно отличается тем, что листья на нём никогда не облетают!

– ???

– Остаются неподвижными, никогда не желтеют.

– Ничего не понимаю – как это?

– Как? Да потому, что они – из пластика!

– На этот раз вы несправедливы к янки – мне придётся их защищать.

– Буду только рад: ещё раз, люблю их безмерно, поразительный народ, они во всём нас превосходят. Вы не станете отрицать, они и вас донельзя занимают: если бы мы представляли собой что-то более ценное, тогда американцы бы с нас глаз не сводили!

– Ну и глупости же вы несёте.

– Да-да, знаю, но порой и это к месту.

Берта Бокаж мягко распрощалась со мной:

– Милый друг, не буду вас задерживать – Ларенсе мне этого не простит, не говоря уже о вашей юной спутнице; идите же к ним, и если будете в Америке, привезите мне цветок с вашего целлулоидного дерева.

Ларенсе уже вовсю декламировал, Розина, казалось, была им зачарована; когда я уселся на своё место, романист продолжал, не прерываясь: он настолько привык читать посреди окружающего шума, что оглушительный гвалт, поднятый в тот момент оркестром, его вроде бы ничуть не тревожил.

Я ничего не слышал до самого конца степа, и лишь с последним тактом до меня долетели его слова.

Смеющийся радостный Прованс распускается под солнцем; деревеньки его нанизаны ожерельем драгоценных камней вкруг синего моря, от которого он по благоухающим тимьяном тропинкам сбегает к подножью гор Изер: глаза Прованса полны тоской и скукой, точно меланхолические дни юной красавицы.

Он перелистнул несколько страниц и продолжал уже в ритме танго:

На следующее утро Мари, приехавшая в Экс вечерним поездом, проснулась в своём номере отеля «Дюны». Шёлковые занавеси пропускали в комнату лучи солнца, которые успокоили и приободрили её. К одиннадцати она поднялась и присела к туалетному столику; длинный пеньюар белого шёлка окутывал тело ниспадающими складками, по плечам струились распущенные волосы – её любовник не терпел нынешней моды на короткие стрижки.

Мари ждала Пьера точно в бреду: хотелось решить всё, бросив монету, но приговор судьбы страшил её, и она заключила, что разумней будет довериться вердикту супруга, если, паче чаяния, Поль-Поль приедет вовремя.

Но первым в комнату всё-таки вошёл Пьер, и Мари, стряхнув оцепенение, подняла голову. На несколько мгновений, что разделили его появление и их объятья, её охватил ужас. Он был бледен, в движениях уже не чувствовалась былая бесхитростная непринуждённость; целый день, проведённый подле любовницы накануне, придал ему властность супруга – ей же она претила, – да и потом, воспоминание, то самое воспоминание нависало над ними немой угрозой…

– Всё получилось? – спросила она резко.

После минутного колебания, точно прислушиваясь к тем словам, что он жаждал от неё услышать, Пьер наконец взглянул на любовницу – но напрямую не ответил.

– Тебе не интересно, заходил ли кто-нибудь утром? – подсказал он мягко.

– А что, был кто-то?

– Да.

– Ну говори тогда.

Она подумала о Поль-Поле.

Он опустил глаза – но только затем, чтобы лучше её рассмотреть:

– Некая дама.

– Что, имени у неё нет?

– Она сказала, что представится только тебе.

– Какая-нибудь девица из парижского Казино… Как её только занесло сюда!

Пьер тряхнул головой:

– Нет, нет, – горячо возразил он, поглядывая украдкой на кольцо, которое сжимал в руке, – это дама благородная.

– Может, и так. С чего ты взял?

– Весь её вид, что-то неуловимое: ничего общего с кокоткой.

Мари не смогла сдержать улыбки:

– И что, хороша собой?

Пьер протянул любовнице фотографию:

– По-твоему, в публичных домах много таких женщин?

Мари бросила на снимок рассеянный взгляд, но почти тотчас же, вскрикнув, выхватила фото; она разом побледнела, грудь её взволнованно вздымалась. Под фотографией стояла подпись мужчины, которого она любила больше всего на свете… Но в этот момент в дверь постучали и вошёл посыльный отеля с огромным букетом цветов – точь-в-точь как те, что третьего дня появились на столике в её купе перед отправлением с Лазурного берега.

Пьер не мог понять поведения Мари – раскрыться его чуткости мешала молодость: откуда ему было знать, что самое страшное обычно случается, когда просто оставляешь открытой дверь, и жизнь всегда найдёт возможность прорваться к тем, кто считает себя надёжно защищённым. Он походил на новорождённого младенца, лишённого воспоминаний, на которые можно было бы опереться, и Мари уже второй раз за минувшие сутки почувствовала, что Пьер обескуражен, а потому смотрела на него с нескрываемой враждебностью.

Нам подали креветок, которые настолько меня поглотили – да и музыка помогла, – что конца главы я не уловил. Послышалось только восторженное восклицание Розины: да это же шедевр! и что-то о том, как её растрогали красота и изящество этих строк. Такие слова из уст моей подруги меня поразили: глаза блестели, её охватило возбуждение, почти что горячка, и на мгновение показалось даже, что ей трудно говорить.

Ларенсе, тоже почему-то разнервничавшись, вещал, не закрывая рта. Монокль то и дело вываливался у него из глаза[157], и он возвращал его на место всё более дёргающимся жестом. Я был заинтригован и начал пристальнее наблюдать за этой парочкой: на столике между ними стояла крошечная золотая коробочка, в которую они то и дело запускали пальцы под предлогом обострения ринита. С литературы Розина и Ларенсе перешли на «зимние виды спорта» и уже вовсю скользили по склонам, припудренным белым порошком.

8. Мимозы

Когда мы вышли из ночного кафе, уже начинало светать. Наши лица отливали приятной мертвенной бледностью, на душе было неспокойно. Я проводил Розину на проспект Булонского леса, она уже совсем успокоилась, и, усевшись под её балдахином, мы принялись беспечно болтать о книге юного гения (как она теперь величала Ларенсе!). Недовольная моей флегматичностью, она допытывалась, что я о ней думаю.

– Что ж, – начал я, – мне лично кажется, что «Омнибус» написала одна из дочерей Лота, обернувшаяся соляным столпом[158]! Бедный Ларенсе точно так же беспрестанно оглядывается назад, ему и дела нет до той радости, что доставляют «забвение и возрождение»; его опус отдаёт несвежим духом светского салона. Что же до его юношеского пессимизма, то по сути это как раз оптимизм. Настоящий пессимизм – не писать, не рисовать, сбросить с себя все эти вериги и предпочесть ремеслу творца любое другое[159]. Искусство – что болезнь, а её симптомы – роскошная шевелюра, выразительные глаза и румянец на гладкой коже, вкупе с полной изоляцией от жизни во всех её проявлениях. Такие «больные» носят свой внутренний мир на манер парадного платья и, похоже, лишены возможности просто любить, прогуливаться, смеяться! Они даже не стареют – не избегая, вместе с тем, долгой и мучительной смерти, хоть она и оставляет нетронутыми их шелковистые волосы, глаза и цвет кожи!

Сами того не замечая, они постепенно превращаются в мумий, зажатых в глубине своих саркофагов; на стягивающие их перевязи пришпилены маленькие разноцветные листовки – реклама средств для сохранения густых волос, ясных глаз, нежной кожи и приятного цвета лица!

– Вопреки всем этим вашим парадоксам, не станете же вы отрицать, что в искусстве содержится и ряд необходимых познаний?

– Знаете, мне претит всё то, что именуют познанием красоты, такие заклинания действуют лишь на глупцов. Хотя, конечно, они снимают всякий риск, во тьме нам уже не видится пропасть, и точно знаешь, на каком расстоянии от вас ближайшее разумное существо.

– Но, милый друг, – перебила меня Розина, – расстояния важны, вне зависимости от того, сближают ли они нас или разделяют.

– Я убеждён: ни то, ни другое, все расстояния равны. Америка – в Париже, а Париж – в Америке! Я так же далеко от Парижа, находясь в нём, как если бы я был…

Розина вновь нетерпеливо оборвала меня:

– Опять эти парадоксы… Кроме них в ваших теориях ничего нет.

– Да самый большой парадокс – это ваша вздорная логика! Вы убеждены, что находитесь в Париже, только потому, что прочли соответствующую табличку на перроне: так картины подписывают «акварель» или «холст, масло» – или достопримечательности именуют «Госпиталями». Кстати, мне довелось как-то попасть в больницу – так вот, не отпускало впечатление, что я в цирке или кафешантане! Под шапито я теперь скучаю больше, чем в раковом корпусе; вы идёте в цирк развлечься, а я там засыпаю. Авария на дороге меня занимает куда больше оплеухи клоуна другому ковёрному!

Розина уже была положительно возмущена:

– Но это просто безнравственно, вы точно из ума выжили.

– Да нет, поймите, авария замечательна тем, что она, как правило, неумышленна – её невозможно предугадать. Цирк же или театр напоминают полотна Делакруа, Леонардо да Винчи или Магдалину Лемера[160].

– И что, по-вашему, есть такие произведения или картины, которые напоминают аварию?

– Быть может – мои, древнеегипетские, негритянские; в Мексике попадаются очень недурственные вещи; и просто замечательную роспись мне довелось видеть на старых вигвамах краснокожих! Но краснокожая живопись в исполнении ученика Школы изящных искусств – это чистый цирк! А вот негритянские статуи по красоте своей не уступают изяществу умирающих от рака женщин, которых я видел в музее Сальпетриер[161].

– Скажите, вам попадался хоть кто-то, разделяющий ваши идеи? – с презрением выговорила моя подруга.

– Да, как бы вас это ни удивило.

– И чем занимается этот ваш единомышленник?

– Он – велогонщик-любитель.

– Какой похвальный выбор карьеры… Наверное, будущий чемпион?

– Сомневаюсь – у него только одна нога!

– Почему же тогда он решил крутить педали?

– Просто чтобы убить время – или, как утверждают некоторые, чтобы досадить окружающим; говорят, он хотел стать величайшим астрономом нашего времени…

– Что ж, такие последователи не сильно убеждают в ценности ваших теорий!

– Я сам первый готов их опровергнуть, истины в них не больше, чем в ваших – но поскольку фальшивок там меньше, чем находок точных, то и общий итог скорее положительный! – Дорогой друг, прыжки через пропасть вам не очень удаются!

– Кто бы спорил – но это не мешает мне в них упражняться.

– Осторожнее, так недолго превратиться в вашего друга, одноногого велосипедиста.

– Знаю, знаю, – отвечал я с улыбкой, – гонщикам вы предпочитаете тех, кто трясётся в омнибусах.

Я вдруг почувствовал ужасную усталость, да и сказать нам друг другу было больше нечего, так что я распрощался с Розиной, оставив мою подругу в её потухшем камине.

9. Рулон обоев

Вернувшись домой – надо сказать, в изрядно подпорченном настроении, – я обнаружил депешу, пришедшую в моё отсутствие по пневмопочте: один мой друг приглашал отужинать с ним у известного торговца драгоценными камнями, тот, похоже, собирался заказать мне портрет своей дочери и рассчитывал на его посредничество. Чувствуя жгучую потребность сменить обстановку, я ответил телеграммой, что согласен и вечером захвачу его по дороге. На месте я оказался около восьми – мой приятель был уже одет и ждал меня.

– Вот увидите, – заверил он, – это милейшие люди; так или иначе, кормят у них отменно, да и юная особа, ваша будущая модель, действительно недурна и неглупа.

Обнаружив по прибытии, что столовая г-на Х битком набита людьми, я начал беспокоиться, как бы не пришлось снова рассуждать о дада и кубистах!

Затем я с удивлением констатировал, что никто из приглашённых не носил драгоценностей. Мой друг, которому я указал на это, полюбопытствовал у хозяина дома о причинах такой спартанской простоты.

– Дело в том, что украшения стали слишком дороги, – отвечал тот, – а потому мы лишь носим на мизинце кольцо с крошечным чистейшим алмазом: он служит нам эталоном для покупок.

За стол не садились, ждали некую важную – и, соответственно, опаздывавшую – особу; извиняясь, хозяйка сообщила мне, что речь идёт о министре Эмиле Котоне[162]. Так вот из-за кого нам предстояло есть пересушенное филе косули, над которым кухарка хлопотала с минувшего вечера!

Наконец часам к десяти явился и Котон; он походил на трапезника зажиточной церкви, из-за спины у него, казалось, вот-вот выглянет внушительная свита. Но он оказался один, я даже как-то расстроился. Одно хорошо, можно было, наконец, садиться: стол – друг мой не соврал! – буквально ломился от яств.

Уже за супом разговор зашёл о преступлении, жертвой которого, по некоторым утверждениям, мог стать сын известного политика. И если одни считали, что молодой человек, скорее всего, наложил на себя руки, другие уверяли, что его убили[163].

Так или иначе, все находили отвратительной шумиху, поднятую вокруг этой истории в прессе:

– Будь то мой сын, – возмущённо говорил некий пожилой господин, – я бы писак и на пушечный выстрел не подпустил. Впрочем, мой сын – магистр права…

– Маг?!! – не расслышав, воскликнула одна дама. – Помилуйте, мне казалось, что волшебников не бывает! (Я шепнул ей, что тот подрабатывает фокусами на детских утренниках.)

Муж этой особы, известный ювелир, занимавшийся оптовой торговлей изумрудами, расслышал только вопрос супруги и предсказуемо смутился. Чтобы выпутаться из неловкой ситуации, он спросил меня, не соглашусь ли я написать портрет мадам акварелью? Вот так удача! Но разговор уже перешёл на театр, и сидевшая напротив импозантная пожилая дама обратилась ко мне:

– Месье, вы вот – человек искусства: как, по-вашему, уместна ли на подмостках обнажённая натура?

– Более чем, мадам: это единственное, что ещё способно привести меня в театр[164]!

– Вас, разумеется, привлекают соображения исключительно эстетического порядка, но вот иные…

– Прирост населения, мадам, прирост населения…

В центре стола беседа уже перешла на политику, и министр буквально заливался соловьём: «Положение, – говорил он, – сейчас просто превосходное, нас ждёт эпоха невиданного процветания; утверждающие обратное просто не видят того, что происходит в Германии, Англии, в Испании или Италии – короче, во всех цивилизованных странах. Мы идём в гору». Этот цветущий господин носил костюм от лучшего портного и туфли за 600 франков пара: если судить по нему, Франция действительно шла в гору. Его лицо, утомлённое избытком интеллекта, отливало изысканной восковой белизной, глаза горели точно ацетиленовая горелка, он изъяснялся, тщательно подбирая слова: я был потрясён и очарован. Я спросил его об обменных курсах:

– Да вы шутите! – был мне ответ. – Как, вы ещё со всем этим носитесь? Как будто биржи что-то решают!

Поскольку его позиция по «всем этим» вопросам показалась мне шаткой, я осведомился, за какое ведомство тот отвечает.

Хозяин дома смерил меня уничижительным взглядом и поспешил сообщить, что Эмиль Котон – министр Воздушных шаров! Я решил тогда проинформировать важного гостя о том, что происходит на земле, у простых смертных. Будучи человеком неглупым, он быстро осознал важность моего изложения и стал с видимым интересом слушать, как я распинался о дурацких законах, вынуждающих торговцев становиться домушниками или смотреть на мир глазами контрабандиста, просто «чтобы свести концы с концами».

Говорил я и о чиновниках, занятых проверкой бухгалтерии, бывших военных-расстригах, позабывших обо всех соблазнах, кроме прелестей своих жён, которые нередко сопровождают их в инквизиционных поездках, служа этакими оливковыми ветвями мира!.. «Как ни банально, жизнь дорожает, – завершил я, – приходится крутиться».

Министр возмутился:

– Да это чистое безумие, месье: те люди, о которых вы говорите, не уступают вам в честности!

Про себя я подумал:

«Да-да, жирный ублюдок – торговец-то, может, человек и честный, но вот некоторые чинуши, паразиты тебе под стать, кормятся с Французской республики, наживаются на народе, который давно бы отправил на гильотину короля, если бы он принимал законы подобно тем, что выпекаются сегодня».

Министр, словно угадав, что у меня на уме, поубавил спеси; он походил на расстроенное пианино, взгляд его поблёк, и ещё до полуночи, сразу после кофе, Котон, сославшись на неотложное заседание, направился к выходу; но один из приглашённых, не сводивший с него глаз, бросил наперерез свою жену:

– Как, Эмиль, вы нас уже покидаете? – защебетала та. – Мой супруг хотел обсудить с вами одно дельце, мне оно кажется довольно заманчивым. Речь идёт о законопроекте, способном заметно пополнить государственную казну. Если вкратце, то всякий мужчина, не облысевший к сорока, должен будет платить особый налог… Вам прочат портфель внутренних дел – это же настоящая золотая жила…

– Меня этот пост не интересует, – отрезал тот, – куда привлекательнее министерство Бакалеи; отвечая за Воздушные шары, я прекрасно научился обращаться с бечёвкой: во Франции часто ещё по ошибке экс-министров Нюхательного табака ставят, например, во главе главпочтамта или бросают на публичные дома!

С удовольствием высказавшись о наболевшем, министр явно почувствовал себя лучше. Уже в дверях он одарил нас следующей тирадой:

– Епископы только и ждут, как бы стянуть денег из-под замка.

Подошедшая ко мне очаровательная особа, ослепительная блондинка, сказала вполголоса:

– Все они одним миром мазаны, валят на других то, в чём боятся быть обвинены сами: поверьте мне на слово, я была любовницей трёх политиков; одного оказалось недостаточно, чтобы пристроить моего мужа замом госсекретаря по тюрьмам – тёпленькое местечко, он всё время в разъездах. Кстати, редчайший человек, мой благоверный: ему пришла в голову гениальная, поистине гениальная мысль[165] – учредить отличительный знак мерзавцев. Признайте, месье, куда полезнее в случае проблемы иметь возможность определить негодяя – будь то мошенник, убийца или фальшивомонетчик, – нежели создателя Подземного дворца или изобретателя телефонной линии, по которой рыба звонит, попавшись на крючок! Он предложил упразднить эшафот, каторгу и тюрьмы – заметьте, кристальной честности мужчина, ведь тем самым он оставался без работы. По вынесении приговора на нос осуждённому вечными чернилами наносят татуировку, форма и цвет которой зависят от преступления. Можно безо всяких опасений выпускать этих людей на волю, поскольку они становятся ходячими предупреждениями об опасности! Подумать только, какая экономия для государства! Мы даже отыскали фабриканта, который за более чем приемлемую сумму подписался поставлять нам краску всех необходимых оттенков; но, как всегда, вмешались высшие соображения, и проект положили под сукно; чтобы вознаградить мужа за хлопоты, его просто представили к Почётному легиону.

Помолчав немного, она добавила:

– Коммунистический режим во главе с королём – это было бы неплохо, вы не находите?

Одна из приглашённых направилась тем временем к фортепиано, и я почувствовал, что меня сейчас вырвет прямо в инструмент: нутро подсказало, что она собиралась исполнить произведение «современного и гениального» композитора. Словно прочитав мои мысли, девушка вернула в папку нотный лист, который держала в руке, и водрузила на пюпитр партитуру Кристине[166].

Вечер затягивался, подали вконец растаявший сорбет, и я улизнул по-английски в компании хозяйского сына, который беспокоился, что опоздает на свидание к дрессировщице из Нового цирка.

Я вернулся пешком, пройдя через Елисейские поля к площади Звезды, площади Республики и, наконец, Клиши – логичного завершения для подобного вечера[167]!

Когда я добрался до отеля «Берта», в номере меня ждала дивная женщина, заснувшая в компании крошечной собачонки. Её умудрённые нежность и доброта пленяли меня не в пример всем философическим рассуждениям тех, что мне довелось знать до неё[168]. До чего же монотонна жизнь! Что ни вечер – или утро, – то постель и ждущая вас в ней женщина! Но отсутствие женщин грозит нервным тиком, а того, кто к ним привык, постель без женщины порой обрекает на бессонницу!

После надлежащих проявлений псиной радости от моего появления, потянувшись, проснулась и моя избранница; она, казалось, грустила и обратилась ко мне с упрёком в голосе:

– Надо же, вы снизошли до того, чтобы навестить меня! Куда же подевалась ваша удивительная[169] подруга?

– У удивительной[170], как вы выражаетесь, подруги не менее поразительный грипп, так что лучше мне держаться от неё подальше.

– Какой же вы эгоист, просто невыносимо.

– Ах вот как!? По-вашему, подхватить грипп – доказательство верности?

– Нет, конечно, но бедняжка, коли любит вас, должна страшно скучать в одиночестве.

– Воля ваша, но она не одинока, меня подле неё заменил «друг, не боящийся гриппа», он умеет заваривать настойки и ставить компрессы – настоящий товарищ, потребность в котором отпадает, как только вы идёте на поправку! Живо представляю себе: этот растяпа, не иначе, читает ей сейчас какую-нибудь рукопись…

– Ах, терпеть не могу, когда вы так говорите, ужас, низость какая: глаза бы мои вас не видели – так проще считать вас умным, рассудительным и чутким человеком, который лишь напускает циничный вид, как надевают маску в ходе карнавала. Ужасно, если бы вы в действительности оказались тем, каким стараетесь выглядеть: сухим, подозрительным, а порой и откровенно злобным!

– Бедняжка, я знаю: вам больше по душе слышать наигрыш шарманки во дворе, когда вы отправляетесь обедать к вашей тётушке по воскресеньям!

– Чего уж мелочиться, скажите прямо, по вашему очаровательному обыкновению, что я кажусь вам глупышкой…

– Ни за что на свете, я вовсе так не считаю – но мне известно, как вам нравятся прелестные сентиментальные истории, как вас умиляют котики и щеночки (или увальни-кабысдохи), как волнуют свидания, на которые вы опаздываете, чтобы успеть прихорошиться. Вы наверняка знали и любили мужчин, которые на манер цирюльников завивали пряди своим избранницам (хотя и знали, что локоны те были накладными). В мыслях вы наверняка уносились к прозрачной и бурной реке – не в пример тому болоту, что простиралось перед вами, – но вам не хватало храбрости ринуться в рассыпающийся брызгами грохочущий поток… Однако, отважившись, вы убедились бы, что и ему присуща нежность, а скуки и монотонности тех рек, что медленно несут свой ил под откос, в нём нет и в помине…

– Да вы, друг мой, настоящий поэт!

– Как знать, может, на свете и осталась только поэзия, неосязаемая, точно идея Бога, – чудо, не имеющее ничего общего с бедекером, расписанием поездов, карманными картами и с проверкой девяткой. Поэзия – вот она, перед нами, неизвестно, как и почему: неуловимый аромат, доносящийся снаружи или изнутри, какая разница.

– Некоторые мои друзья очень в это верят; вряд ли это бо´льшая ошибка, чем не верить вовсе, как я – да я бы даже и верила, кабы знала, во что´ … Но это знание походило бы на любое другое – всякое знание считают бесконечным и необъяснимым: или объяснимым, это одно и то же! Наш мозг крутится волчком, становясь колесом для белки-разума.

– Поверьте мне, этот вечный двигатель не вращают ни какодилат[171], ни слава, ни счастье!

Я взглянул на мою собеседницу: та снова заснула; лишь собачонка, свившаяся в клубок подле хозяйки и в ужасе ожидавшая, что я сгоню её с кровати, не сводила с меня глаз, круглых, точно пуговицы на ботинках; я лёг, потушил свет и, прижавшись к моей подруге, стал думать о завтрашнем дне, о постылом завтра, когда в окружении дельцов предстоит отбиваться от наседавших на меня алчных приставов[172].

Конечно, я, человек дада, был для них лакомой добычей! Сколько таких слепцов в их душных кабинетах видят во мне лишь сумасброда, проживающего свои самые безумные фантазии! Но в конечном счёте неважно, биться ли с нотариусом или с первым попавшимся тупицей, это одинаково забавно!

10. Озарение

Наутро я обнаружил под дверью конверт с несколькими вырванными из блокнота листами и сопровождавшей их запиской Ларенсе: «Дорогой друг, – гласило послание, – вот ещё несколько страниц из “Омнибуса”; представляю их на ваш суд, прекрасно сознавая, что книга моя вам не по душе, но мне очень нужно знать ваше мнение. Можете ли вы быть у Прюнье к половине второго? За обедом я прочту вам философический очерк, который, возможно, придётся вам по вкусу больше…»

Я бросил листки на кровать, и моя проснувшаяся спутница немедля ухватилась за них:

– Дайте-ка, почитаю вам эти несколько страниц, пока будете одеваться, – сказала она, – интересно узнать, что это за галиматья такая… и что вы о ней думаете!

Какое романтичное утро меня ожидало! Я приступил к бритью, она же тем временем начала читать:

Ах, мой бедный друг: полно, не обижайся на мои слова: это фото для меня – настоящая загадка, и ты, напротив, должен помочь мне сорвать с неё покров тайны.

Обращаясь к своему спутнику, Мари не могла отвести взор от пышного букета; аромат цветов кружил ей голову.

– Скажи, тебе кто-то передал этот портрет?

– Ты мне не веришь?

– Нет, что ты! Но тебя просили немедля показать его мне?

– Именно.

– Я убеждена, они рассчитывали, что фотография меня тотчас заинтригует – и наведёт на мысли о моей матери, очень уж она похожа на твою незнакомку: понятно было, что я не откажусь принять её при случае.

Пьер дрожал – сам не зная почему: скорее, перед жизнью как таковой, чем перед Мари, ведь жизнь невидимкой проходит мимо, и петля, которую она накидывает вам на шею, нежна и ароматна, точно наркотический сон. Он дрожал от страха и от надежды – точнее он определить не мог: на дне пропасти они так похожи друг на друга.

Мари ещё размышляла:

– А она сказала, что хотела бы меня видеть?

– Да, было такое пожелание.

– Значит, она вернётся?

– Да она тут, ждёт в соседней комнате… Я не мог отказать ей и привёл сюда.

Мари пребывала в замешательстве, внутри неё боролись противоречивые чувства. Женщина была здесь, достаточно одного слова, чтобы пригласить её войти, наконец увидеть, узнать:

– Сходи за ней, – приказала она, – но не оставляй нас наедине, мне страшно.

Когда Пьер был уже в дверях, она одним движением схватила букет и выбросила его в окно – но тягучий запах ещё плавал в воздухе, навевая воспоминания…

Пьер вышел в прихожую, но женщины и след простыл!..

Увидев, что я уже собрался, моя чтица прервалась; ей овладело неудержимое веселье!

– И вы называете это современным произведением? – воскликнула она. – По мне так писал какой-то чокнутый… даже забавно! Напоминает мебель эпохи Наполеона III, подогнанную под вкусы Осеннего салона.

Я поделился моими соображениями о современности «Омнибуса», она же заверила меня, что ей тут скорее видится старый шарабан!

В мыслях я, впрочем, смирился с предложенным Ларенсе обедом у Прюнье – обожаю устрицы, да и перлы, которые наверняка уготовил мне гениальный литератор со своим философическим очерком, будили во мне самое живое любопытство!

Завершив баталии в кабинете мэтра Х – на мой взгляд, победоносно, – я направился на улицу Дюфо. Клод Ларенсе уже был на месте, в нём не осталось и следа от растерянности первых дней, когда он только появился у меня со своей рукописью: изысканно одет, глаза блестят тем напускным романтизмом, что патокой сочился из каждой строчки его опуса. Когда мы уселись перед роскошным блюдом бретонских устриц, он попросил меня – «невзирая ни на что» – сказать, что я думаю о полученных утром пассажах.

– Мне их прочла подруга, – отвечал я, – и уж не обессудьте, в это время я думал лишь о ней самой, но не беспокойтесь, я перечту на свежую голову по возвращении.

На мгновение мне показалось, что эти слова его задели, но романист быстро извлёк из кармана блокнот в обложке зелёной кожи и, положив его на стол, заявил:

– В ходе работы над романом – и, скорее всего, именно потому – я пришёл к некоторым умозаключениям, которые легли в основу этого трактата; абсолютно убеждён: вы лучше, чем кто-либо, способны понять, что двигало мной, и поддержать меня – на сей раз безоговорочно.

– Надеюсь, ваше произведение не уступает в изысканности этой жареной камбале!

Он начал:

Пространство трёхмерно, но эти три измерения даны нам не последовательно, а одновременно: доказательство тому – нельзя помыслить одну линию без остальных.

Длина – расстояние, которое можно преодолеть, однако ширина при этом остаётся неопределённой, и преодолевать длину можно лишь по прямой, иначе мы окажемся в той же точке; схожим образом дело обстоит и с шириной, но это лишь условность, и подобное заключение со всей очевидностью ложно, как и любое другое: вся наша вселенная суть лишь условности и какофония.

Движение представляет собой пространство и время; то, что мы называем силой, есть лишь признак языка, слово не имеет ничего общего с величиной, поскольку и величины никакой нет.

Скорость – слово, которое было в начале, его с позволения пространства придумало время; пространство – точно мотоциклист, уносящий время в будущее, но всё это – не больше, чем просто объективность; некоторые философы полагают, что соединение времени и пространства формирует реальность.

Реальным же является лишь абстрактное, поскольку оно неизменно пересекается с конкретным; в это мгновение оба они приходят к определённому, внутри которого реальность не принадлежит к бесконечному.

Реальность играет в жмурки, обволакивая подвижность нашего зрения, но это возможно лишь при условии, что материя становится субъективной. В результате мы понимаем, почему скорость предшествует медлительности и как она пронизывает пространство, ведь пространство – лишь агент, определяемый теми связями, которые в каждое мгновение устанавливаются со временем; без этой теории нельзя ни познать, ни помыслить человека.

Теперь поскорее рассмотрим скорость. В тот день, когда в нашем мире появилось движение, оно стало определённостью, ведь невозможно определить границу пространства и остановить время; конечного движения, соответственно, не бывает. Вместе с тем, пространство, будучи неподвижным, изолировано от времени, но очевидно, и что время, будучи конечным, также неподвижно.

Теперь то, что мы называем положениями (это слово постижимо для многих лишь посредством определения относительности), применимо лишь к…

(Здесь Ларенсе запутался в своих листках, и я воспользовался этим, чтобы прервать его.) Из вежливости я не позволял себе как-либо продемонстрировать ту скуку, что охватила меня при чтении этих пережёванных выжимок давно известных изысканий, которые я поместил бы где-то на границе Франции и Германии; но от монотонного голоса Ларенсе меня клонило в сон, да и потом, романист так смаковал свои изящные фразы! Он мнил себя на кафедре Сорбонны и не замечал, что лицемеры за соседними столиками уже делали вид, будто их живо интересует его декламация – или, наоборот, наслаждался этим показным интересом:

– Дорогой друг, – проговорил я, накрывая его руку своей, – прервитесь хоть на мгновение, я уже не соображаю, что´ ем, и вот, полюбуйтесь, я сгрыз все зубочистки из этой крошечной вазочки и проглотил мой носовой платок – что, кстати, подтверждает ваши теории, ведь зубочистки и платок суть время по отношению к моему желудку, который тем самым становится пространством, – но так или иначе, не буду скрывать: всё это меня страшно утомило!

– Вот как, – процедил он, уязвлённый, – странно: накануне я прочёл это эссе слёгшей с гриппом Розине Отрюш, и она была крайне воодушевлена.

– Розине прописан постельный режим, а абстракции куда лучше воспринимаются лёжа. Более того, не усмотрите в моей усталости признаков скуки, я просто раздавлен мощью вашего интеллекта: Коллеж де Франс непременно должен провозгласить вас главным светочем сегодняшнего вечера, а вам надо обязательно прочесть там лекцию!

– О, этого я не требую, вашей поддержки мне достаточно; теперь, когда вам всё обо мне известно, любите ли вы меня хоть немного? Любите ли вы мой мозг?

– Я вас не просто люблю, я вами всё больше восхищаюсь! От вас исходят флюиды, которые должны неотразимо действовать на дам – но лицо ваше излучает необъяснимое спокойствие, вы наделены самообладанием миропомазанного после конфирмации.

Ларенсе решил немедля расплатиться, но я вяло запротестовал и, поспешно накрыв счёт рукой, бросил гарсону причитавшиеся 275 франков. Когда мы оказались на улице, романист потянул меня смотреть живопись на улицу Ришпанс – выставку группы «19 781», молодых людей, проворством и ловкостью превосходивших и самых умудрённых опытом старших товарищей. Уже выходя из галереи, рядом с дверью мы заметили картину, которую мог бы нарисовать ребёнок. На вопрос, кто автор, приказчик с лёгким презрением просветил нас: некто Лионель Лёжён[173], все произведения которого скупал Воллар; действительно, я припомнил, как тот мне говорил об этом юном даровании, заметив с присущим ему остроумием: «Я буду брать всё, что он ни принесёт, вплоть до того дня, как он научится рисовать!» Надо же, не перевелись ещё способные различить талант художника – есть даже критики, кому по силам распознать в картине печать гения!

– Ах, как мне нравятся все эти люди, какая красота! – заметил я Ларенсе.

Он не ответил мне сразу же, но, сделав несколько шагов, почти прошептал:

– Как, по-вашему, они искренни?

– Искренни? Разумеется – как и вы сам!

Он посмотрел на меня с откровенной враждебностью: мне показалось, что в последнее время романист начинал испытывать ко мне какую-то неприязнь; по счастью, на углу мы столкнулись со старым добрым Сати; прикрываясь от солнца зонтиком, тот любезно поздоровался, но тотчас же нырнул в магазин на перекрёстке. Ларенсе доверительно сообщил мне:

– Эта встреча напомнила мне недавний сон: Сати там был одет во всё розовое, с пляжными шлёпанцами на ногах, за спиной у него виднелись крылышки, как у Купидона, а в руке он держал сачок для бабочек; он упорно гонялся за безобидной музыкальной нотой, которая, дразня его, беззвучно ускользала, радостно и привольно порхая в синеющем на закате парке.

– Как вы безжалостны! – сказал я ему со смехом.

Мы расстались на остановке такси – я собирался навестить одного знакомого доктора. Есть у меня обыкновение проверять время от времени винтики и шестерёнки организма, спокойствия ради. Ларенсе же направлялся в редакцию газеты, с которой тогда сотрудничал. (Открыв назавтра этот бульварный листок, я убедился, что не ошибся в его чувствах на мой счёт: в своей передовице он обозвал меня великим человеком!) На приём к доктору Х я явился раньше времени; боль, вот уже несколько дней не дававшая мне покоя, утихла, но я всё равно немного беспокоился: двумя днями раньше ещё один мой приятель, известный в парижских больницах хирург, пальпируя мне живот жестами, какими обычно пережимают начавшую спускать велосипедную шину, заявил: «Аппендицит; оперировать будем во вторник. Где у тебя телефон? Я придержу тебе место в госпитале». Он немедля позвонил и попросил зарезервировать мне палату «Глицинии» – на редкость удобную, заверил он, добавив, что туда положили Марту Шеналь, когда ей надо было подстричь ногти на ногах! Подняв глаза, мой друг увидел, как я побледнел: «Что за глупости, – отмахнулся он, – пустяковая операция, считай, отдых в санатории. Кстати: есть у меня один знакомец, тоже хирург; так вот, у него пятеро детей, и каждому из них при рождении он делал обрезание и удалял аппендицит – так они спокойны на всю жизнь; а ты через три недели уже будешь на ногах!»

Обожаю эту цифру – двадцать один день, – способную исцелить любую болезнь! Помню, однажды я отправился в Швейцарию лечиться от гипотонии; в отеле мне встретился Рене Рансон[174], который, в свою очередь, страдал от гипертонии. Чем чёрт не шутит, мы начали один и тот же курс лечения. Поскольку мы оба по сей день живы-здоровы, приходится признать, что на ноги нас поставили не сами процедуры, а именно отведённый на них двадцать один день.

Сославшись на неотложные дела, я испросил у моего друга несколько дней отсрочки, прежде чем погрузиться в негу «Глициний», на самом же деле решив провериться у другого специалиста. Тут меня как раз пригласили в смотровую. Обожаю этого врача – редчайшей простоты человек, а уж как обходителен с пациентами! Такое мягкосердечие куда полезнее всех медикаментов. Я справился о его самочувствии – отнюдь не из простой вежливости: бедняга вот уже лет двадцать страдал от желудочной язвы; тот признался, что впервые за всё это время последние несколько месяцев обошлись без новых приступов – хотя никакого лечения он не проходил; я задумался тут о моём аппендиците. Доктор осмотрел меня и категорически запретил какие бы то ни было операции: «Просто сместилась ваша застарелая невралгия», – заверил он. Далее мне смерили давление «Вокезом», тонометр показал 140 на 90 – прекрасная медиана. Я вышел из кабинета в приподнятом настроении и отправился в кондитерскую подкрепиться чашечкой чаю. Там мне повстречалась Берта Бокаж, которой я не замедлил рассказать обо всём, что со мной приключилось:

– На вашем месте, – сказала она, – я бы проконсультировалась в третий раз. Пойдёмте-ка, мой врач как раз сегодня принимает.

Я не заставил себя долго упрашивать – просто было приятно провести какое-то время в её компании. Нас немедля провели к очередному эскулапу: он битый час беседовал со мной о живописи и литературе! Мы оба пришли к заключению, что разобраться во всём этом никакой возможности нет, а потому остаётся лишь бесстрастно созерцать, после чего врач посветил мне в глаза лампой в две тысячи свечей[175]; «Да вы, батенька, невротик, – отрезал он, – работайте, развлекайтесь – давайте-ка смеряем вам давление “Пошоном”». Этот аппарат показал уже 1 10 на 60. «Слабак, – изрёк тогда мэтр, – отдыхайте, никакой работы, и по вечерам особенно не возбуждайтесь».

Я был сражён этим диагнозом, и напрочь позабыв спросить об аппендиците, в отчаянии направился домой с ощущением, что хорошо чувствовал себя лишь те полчаса, которые заняла дорога от одного доктора к другому! Я решил тогда прибегнуть к моей собственной психотерапии и попытаться убедить себя, что никакие болезни мне не грозят; вечером того же дня меня ждала редкая удача: раскрыв одну американскую газету, я наткнулся на статью по медицине. Под конец её автор утверждал, что в Нью-Йорке аппендициты давно уже не вырезают; всякая операция опасна сама по себе, а потому медики склонны откладывать такое вмешательство до самого последнего момента. Из всего этого я сделал следующий вывод: не лечатся лишь те, кто набрался достаточно знаний, чтобы понять, что ничего не знают. Врачеватели верят в медицину не больше, чем священнослужители – в Бога. К счастью как для тех, так и других, в общей массе всегда найдутся соответствующие их профессии «бо´льшие роялисты, чем король»…

Боль в боку уже никак о себе не напоминала, так что я решил лечиться по моему собственному методу и посмотреть вечером какой-нибудь спектакль; мне как раз прислали контрамарку на прогон в одном бульварном театре: автор слыл форменным идиотом, а стало быть, напрягаться над его произведением не придётся!

Удобно усевшись, я ещё до третьего звонка смог насладиться весьма забавным зрелищем, а именно: ухищрениями, на которые пускаются критики, чтобы проскользнуть на своё место, не давая капельдинершам на чай! В кресле рядом со мной возвышался здоровяк, громоздкий, точно клетка для попугая из рельсового железа! Не успели поднять занавес, как он уже принялся болтать со своим соседом: то был критик, исполненный важности своей миссии, считавшийся маститым и даже пописывавший некогда собственные пиесы; казалось, в нём жировой подкладкой отложились все те бессмыслицы, что он ежедневно исторгал на страницы газет, и те, что ему только предстояло породить, – каковые он методично излагал восседавшему с ним рядом собрату по перу: ну нет, его на мякине не проведёшь! Уж он-то в театре разбирался и мог сразу сказать, что пойдёт, а что – нет; ему и Сарсе[176] даже как-то заметил: «Дорогой мой, как тонко вы чувствуете театр!» Мишенью своих нападок он выбрал одного артиста (которого я лично считал выдающимся) и не жалел сил на то, чтобы сровнять его с землёй; очевидно, своими разглагольствованиями он пытался поразить сидевшую в ряду перед ним женщину, по виду – молоденькую театралку, – которую, казалось, приводили в ужас саркастические ремарки этого кретина.

Потом он заговорил о Марселе Левеке, сравнивая его с Ле Баржи[177] – и, разумеется, пытаясь приуменьшить заслуги самого талантливого! Он превозносил «Комеди Франсэз», «эту великую актёрскую семью» (гротескную семью уродов, чей вклад в развитие театра сравним с вкладом петрушки в заливное из телятины). Он раздавал оценки появлявшимся на сцене женщинам, которые для него делились на две категории: с кем бы он переспал и с кем – нет! У меня перехватило горло, хотелось выбить из этого шута последний вздох, сбрив ему предварительно усы и выкрасив нос красным, например! Я чувствовал, как во мне поднимается то же раздражение, какое обычно охватывает при виде тех, кого именуют служителями Фемиды.

В конце первого акта он уже предсказывал развязку всей пьесы, которая на деле оказалась диаметрально противоположной!

Во время антракта в фойе я встретил Розину Отрюш, у которой не появлялся вот уже несколько дней; своего неудовольствия этим она не выказала, но казалась взвинченной и смущённой. Я заявил, что намерен навестить её завтра – хотел вручить подарок ко дню рождения. Распрощавшись с Розиной, я натолкнулся на одну даму, которая зарабатывала тем, что пела в ночных кафе песни про реалии жизни; узнав меня, она пригласила тем же вечером отужинать у неё, добавив, словно пытаясь сделать приглашение ещё более заманчивым, что через кухню у неё в квартире каждую ночь в 2.23 проходит курьерский поезд, а в прихожей висит зеркало, отражающее вашу спину, когда вы поворачиваетесь к нему лицом! Я поддался любопытству и, как только объявили имя автора, вышел из зала, не дожидаясь, пока он появится на сцене, – его внешность мне претила; певица уже ждала меня у выхода.

По дороге в такси мы болтали, и она спросила, что я думаю о Дерене.

– У него чрезвычайно живой и чувствительный ум, – отвечал я, – а мощь его таланта становится яснее, когда он рисует васильки, нежели когда рядится в смокинг Ренуара, Матисса или Сезанна!

– А Гоген?

– Гоген напоминает мне поддельные негритянские статуи; есть в нём что-то от депутата-социалиста – знаете, с галстуком пластрон и артистическими штанами, депутата-пройдохи, друга Мирбо, как Мирбо был другом всякого сброда!

Моя собеседница услужливо рассмеялась:

– Да-да, я знаю – вы же, напротив, не дружите ни с кем…

– Если угодно, мне по душе Одилон Редон; почему за Сезанна дают двести тысяч франков, а за Редона – только две? Сезанн никогда не подписывал своих картин, постоянно считая их незавершёнными, что позволило одному гениальному торговцу закончить их, продав втридорога, – ведь ценность полотен всегда определяется их ценой, это всем известно! Редон же, человек поистине замечательный, всегда ставил на холстах подпись, но не нашлось никого, кто придал бы им ту же ценность, что и у Сезанна, – впрочем, со светилом блефовать не стоит! Ах, блеф! Как же люди на него попадаются, вы себе даже не представляете!

Возьмите Жарри, к примеру – он разбавлял анисовую чернилами, а газету, где служил редактором[178], писал целиком стихами, из чистого блефа, просто чтобы эпатировать окружающих – и самого себя тоже; он эпатировал невольно, но профессионально.

Реже бывает, когда вы с удивлением обнаруживаете у себя талант эпатировать других – тогда как вам, наоборот, хотелось не выделяться из общей массы.

– Не очень понимаю, что вы подразумеваете под «массой» – кого вы к ней причисляете?

– Масса? Это что-то несуществующее, вот почему на неё невозможно походить!

– Если следовать вашим теориям, я бы скорее сочла, что идеальным выражением массы является Бог; чтобы походить на него, достаточно отпустить бороду и выглядеть оборванцем! Богатые никогда не походят на Иисуса Христа; у него всегда такой несчастный вид – с чего бы?

– Должно быть, потерял что-то, чем сильно дорожил, поэтому и грустит!

– Для человека, которого считают интеллектуалом, вы всё-таки поразительно глупы!

Мы тем временем доехали и, вылезая из такси, увидали у подъезда роскошное авто. Склонившийся у радиатора мужчина с остервенением крутил рукоятку, но машина не отзывалась – каково же было моё удивление, когда, приблизившись, я не обнаружил под капотом мотора! Я выразил ему моё недоумение и призвал прекратить бесплодные усилия, но он ответил, что, как исправный католик, попросил у Бога, чтобы автомобиль завёлся; мои заверения, что Бога нет, он парировал: Ему подвластно всё.

Первым, на что я обратил внимание, зайдя к певице, было висевшее на стене в прихожей подобие застеклённой коробки, а внутри – миниатюрная шхуна под парусами, крошечными белыми квадратиками, развёрнутыми, как мне показалось, в сторону Америки; на рамке красовалась табличка: «Эта картина принадлежит Жану Кокто» – у Кокто же, по словам доморощенной дивы, дома стоял такой же корабль, но с подписью: «Эта шхуна принадлежит Ивонне Жорж[179]». Это на случай смерти одного из владельцев, пояснила она, чтобы душеприказчики смогли без труда объединить оба произведения. Не правда ли, прекрасная история для любителей мистерий? Подумав, я решил, что такой загробный брак – единственный союз, уготованный некоторым из нас. За мыслями о шхуне я совершенно позабыл о том, что заставило меня принять приглашение на ужин: не знаю, доведётся ли мне увидеть проносящийся по кухне поезд или зеркало, в котором нельзя увидать своего лица…

Вскоре явились несколько друзей хозяйки дома: среди прочих один русский из балетов Дягилева, бывший генерал царской армии, священник в штатском, племянник известного политика и студентка-медичка, вместо броши носившая миниатюрный скальпель из платины, инкрустированной рубинами! Заметив моё восхищение, позднее она попросила меня принять драгоценность в подарок. Докторша много рассказывала о своей работе, о больницах – в частности, что множество раненых на войне солдат до сих пор продолжают лечение: раны никак не заживают, застрявшие осколки вызывают новую инфекцию; каждый день приносил свою долю беспрестанно возвращавшихся былых страданий.

– Видали бы вы детей, которых заводят эти несчастные, – добавила она, – зрелище, способное отвратить вас как от Отечества, так и от материнства!

Аббат Z внимательно слушал и казался взволнованным, даже возмущённым. Когда же его возмущение внезапно прорвалось, нам пришлось выслушать настоящую обвинительную речь:

– То, что война отвратительна, – заявил он, – думаю, доказывать не надо, а значит, и её следствия точно так же могут быть лишь омерзительными. Мне довелось повоевать, и всё время службы меня не оставляла одна мысль: покончить с собой, чтобы не быть более свидетелем этой рукотворной драмы во всей её тошнотворности; мне не хватило храбрости спустить курок – и только поэтому я сегодня жив. Как мог я стать чуть ли не пособником тех, кто заставляет людей поверить в какую-то мистику, красоту войны… Красоту безумия, скорее!

Мы переглядывались, поражённые таким всплеском. Священник слыл добрым малым, любившим вращаться в театральных кругах: актрисы были с ним любезны и считали удачной приметой, если вечером перед премьерой тот захаживал посидеть у них в гримёрке… Никто и подозревал в нём такого пыла; он же не умолкал:

– А возьмите мундиры со всеми их крестами и аксельбантами – это изобретение дурманит и пьянит почище любых наркотиков! Самый бесхитростный и чистый душой человек, стоит ему нацепить на рукав две красные или позолоченные нашивки, становится бездумным тираном. Тотчас он считает себя выше остальных, полагая себя вправе творить бесчинства без того, чтобы за такое бесправие пришлось отвечать! Какое там – его ведь покрывает сообщник, выше чином и богаче галунами, который только рад, если кто-то оказывается неправеднее его. Ей-ей, изобретение такого «превосходства», выражаемого нагромождением мишуры и побрякушек, лишь выдаёт у рода человеческого безумную тягу к доминированию. Высшая цель и высшее счастье тут – помыкать живым существом, всеми существами, чтобы в итоге поработить ближнего своего безо всякого на то права, ничем его за такое служение не поощряя, не прикладывая ни малейшего усилия самому, но лишь следуя сложившейся годами рутине вплоть до того дня, когда вас попросят на покой, а там уже ждут своего часа мстители Вермут-с-Вишнёвкой и Биттер-с-Лимончиком! Ведь признайте, если всю свою жизнь тираны пытались унизить других, на старости лет, кочуя из одного бара в другой, они с успехом оскотиниваются сами!

Меня позабавил тон этой филиппики – и в подобном месте: буржуа наверняка рассчитывали «неплохо повеселиться» у певицы! Я решил поддразнить оратора:

– А что же солдаты в траншеях? – спросил я его. – Что вы о них думаете?

– Солдаты? Бедняги бултыхаются в плохо скроенной и откровенно нелепой униформе – как глупо она выглядит рядом с ладно подогнанным позолоченным мундиром, – а если их физиономия выдаёт хоть проблеск интеллекта или намёк на характер, то высшие чины только и думают, как бы оттяпать им нос или уши, выколоть глаза, с тем чтобы утвердиться в собственном превосходстве. Но, по счастью, Государство не дремлет! Ему не улыбается платить пособия по инвалидности, так что подобной прыти оно не одобряет. Власть экономит – чтобы потом ничто не мешало сорить деньгами! Так во время войны она сорила людьми; лучше пусть полягут десятеро солдат, чем одна лошадь: людей можно просто выдернуть из строя, а за коня придётся платить; ну, а рента вдовам, сиротам и калекам – потом разберёмся…

Ушли те времена, когда надо было покупать рабов, у власть имущих сейчас этого добра хоть отбавляй, и задаром.

От милитаризма, от политики вообще с её опорой на безумие всеобщего избирательного права идёт невыносимый смрад, и ни на кого вроде бы пальцем не покажешь, а мерзавцы знай себе радуются. Я могу понять, на худой конец, если кто-то готов идти на смерть за идею, за любимого, за тех, кого боготворишь, – но умирать за Республику, какая глупость! Если с кем и надо воевать, так это с отдельными государственными деятелями, которые, что ни день, обкрадывают и облапошивают нас – с шулерами, обтяпывающими делишки под сенью Вечного огня! Да здравствует человек, по-настоящему ответственный, возносимый на вершину власти за свои достоинства; нации нужен лидер, повесим на него, если угодно, венок императора или корону царя, какая разница – собственно, каждый считает себя маленьким королём, нам ведь только и твердят: тебе всё по плечу. Равенство по разуму? Как бы не так: стоит почувствовать, что кто-то умнее тебя, и всякое равенство летит в тартарары.

В искусстве каждый хочет быть гением! У любого врача – диплом, что он лечит всё, с головы до ног. Рабочих не осталось, одни работники. И всё это плавает в жирном соусе парадных речей, от которого разит остывшим брокколи; по части любви поговорить французы догнали испанцев или итальянцев; всем известно, что от говорящих, как правило, никакой пользы! И ладно бы ещё, если бы они просто перемалывали воздух – так хоть можно о чём-то параллельно думать.

После этой тягостной тирады воцарилось всеобщее молчание; я взглянул на священника: он побледнел, на лбу выступила испарина.

– Отец мой, – обратился я к нему, – будь я судьёй, то немедля арестовал бы вас: но профессия литератора скорее приближает меня к письмоводителю, так что я могу лишь составить протокол.

Тот, казалось, не услышал, внутри него ещё не улеглось возбуждение. Молодой русский генерал выглядел растерянным; он сидел рядом и, склонившись, задал поразивший меня вопрос:

– Месье, я слышал, что Господь Бог – каннибал; это правда?

– Да, это так, но пожирает он лишь птиц: а что ещё есть существу, обитающему в космосе?

– По-вашему, птицы состоят из человеческой плоти?

– Даже более человеческой, чем многие мне подобные!

Русский, похоже, удовлетворился моим объяснением, хоть и не понял его как следует; у русских, наверное, полно талантов, однако применять их, сдаётся, они толком не умеют; они известны своим пылким воображением, однако за последний век почти ничем не поспособствовали развитию человечества, что не мешает всем восклицать: «Какой смышлёный народ!» Признаем, вместе с тем: русских отличает высокий лоб и глубокий мрачный взгляд, и, подобно немцам, они прилежно носят очки в золотых оправах.

За кофе медичка принялась допытываться, какого я мнения о юном священнике; с точки зрения психологии она считала его полубезумным, поскольку уже была свидетелем буйного и неадекватного поведения с его стороны.

– У него это навязчивая идея, – сообщила мне она, – вид мундира выводит его из себя, и, по-моему, сегодня красной тряпкой стало присутствие этого безобидного русского в униформе из школьного карнавала.

В 1916-м он пережил невиданное потрясение – под Вокуа с ним приключилась поистине ужасная история; вернувшись со своим полком из Константинополя, он случайно узнал, что его младший брат сидит в окопах всего-то в двух километрах: можете себе представить, как им не терпелось повидаться! Отправлявшийся на линию фронта товарищ передал молодому человеку весточку, и тот, не удержавшись, прямо посреди ночи отправился в гарнизон к старшему брату, чей полк должен был наутро отбыть в неизвестном направлении. Увы, бедняга вернулся на свой пост с получасовым опозданием, его отсутствие обнаружили и без допросов и объяснений через несколько минут расстреляли по приказу какого-то увешанного галунами скота…

Понятно, что он теперь не выносит ужасы войны… и галуны. Вместе с тем, озлобиться ему скорее следовало бы на чувство семейственности!

Меня утомили все эти разговоры о войне, солдатах, расстрелах и Республике, и я подошёл к основной группе гостей, где с удивлением обнаружил приехавшего недавно Ларенсе. Вот уж кто всюду пролезет!

По благой воле случая заветной рукописи при нём не оказалось: как рассказал сам романист, он только что прослушал на Бульварах лекцию об Эйнштейне, завершившуюся показом кинофильма. Казалось, он заново открыл для себя этого деятеля и с удовольствием просвещал теперь окружающих. Его, казалось, задела моя улыбка: Ларенсе с лёгкой иронией попросил поделиться моими соображениями об этом философе (учение которого уже начинало выходить из моды).

– Эйнштейн, – отвечал я, – убеждён, что время на часах Лионского вокзала не одно и то же для велосипедиста, автомобилиста или обычного фланёра, потягивающего тёмное пиво на террасе кафе. С такой теорией можно было бы согласиться, будь эти трое одного возраста, но так как, очевидно, родились они по меньшей мере с интервалом в несколько секунд, то она – как и все его остальные идеи, – ошибочна, и время для всех одинаково. Единственное гениальное прозрение Эйнштейна – способность разглядеть собственный зад через подзорную трубу, с помощью которой он изучал бесконечность!

Ларенсе пожал плечами, я заверил его, что оскорбляться тут не из-за чего, и добавил:

– Слышали бы вы только что разглагольствования аббата Z насчёт войны, уверен, они бы сгладили у вас разочарование по поводу Эйнштейна!

– Ах, да, терпеть не могу войну, – согласился он, – за исключением дня её объявления и перемирия – всё остальное для меня слишком волнительно, нервы уже не те!

Поскольку русский генерал засобирался уходить, певица пригласила его на обед послезавтра, попросив захватить с собой брата:

– Какой утончённый молодой человек, помнится, я познакомилась с ним за кофе в отеле «Ритц».

– Брат будет тронут вашим участием, – поблагодарил тот, – но в обеденные часы он всегда страшно занят и перебивается одним чаем, поскольку служит посудомойкой в «Кафе де Пари»!

В каком идеально дезорганизованном обществе мы живём, подумал я тут, пообещав себе отныне быть предельно осмотрительным с коридорными, таксистами и другими представителями свободных профессий – как знать, может отныне и к мальчишкам-газетчикам надлежит обращаться «ваша светлость».

Я увидел, что меня уже поджидала медичка: надо было отвезти её домой, и после подаренного платинового скальпеля вряд ли удалось бы от этого отвертеться, как бы далеко ни пришлось ехать. Я попрощался со всеми и, отведя Ларенсе в сторону, к его немалому удовольствию спросил, как продвигается работа над «Омнибусом»; он сообщил, что того же дня начал второй роман, который понравится мне ещё меньше первого! Из опасения, как бы тот не решил тотчас прочесть мне очередную главу, я поспешно ретировался, попросив лишь подтвердить Розине, что буду у неё завтра. В ответ Ларенсе лишь холодно кивнул…

11. Игра в прятки

На следующий день я уже собирался к Розине Отрюш, как принесли визитную карточку одного моего друга-американца, редактора нью-йоркской «Таймс»: он только что приехал в Париж. Познакомился я с ним при весьма забавных обстоятельствах. В одной своей статье он разнёс меня в пух и прах, дойдя даже до того, что сам перерисовал некоторые из моих картин, назвав их подражанием искусству команчей и заявив, что все мои изыскания – всего-навсего розыгрыш[180]. Через несколько дней он явился ко мне и совершенно искренне спросил, понравилась ли мне его заметка! В вопросе не чувствовалось ни малейшей иронии: он пребывал в полном убеждении, что этой хроникой сослужил мне немалую службу!

После часовой беседы и нескольких предложенных мной коктейлей американец, казалось, был удивлён тем, что перед ним – не шут и не художник!

– Вы правда не пытались что-то высмеять? – не унимался он.

– Будьте покойны: ни высмеять и ни вызвать восхищение.

Тот принялся хохотать как полоумный и взял с подноса ещё один коктейль. Выпив его залпом, он попрощался и пригласил зайти как-нибудь к нему отведать бараньих котлет, предупредив, что готовит всё сам и отбивные будут зажарены лишь с одной стороны, так как его раздражает необходимость их переворачивать.

В следующее воскресенье на первой полосе «Таймс» вышла его статья, не уступавшая по значимости предыдущей, в которой он провозглашал моё искусство непревзойдённым по части французского характера, современности и чуткости к тому, что отличало нашу эпоху. Впоследствии мы с ним очень сдружились. Сегодня же он зашёл, чтобы пригласить меня поехать вместе в Италию, а именно в одну очаровательную деревеньку; окружавшие её холмы утопали в цвету апельсиновых деревьев – я хорошо знал это чудесное местечко.

Американцу не давало покоя местоположение постоялого двора, который он там себе присмотрел! «Как раз за железной дорогой, – не унимался он, – такая красота, из окна видны проходящие поезда: по тридцать семь на дню!» Остальное было ему неважно; что ж, одним по душе солнце, другим подавай рельсы и шпалы[181]! Я пообещал вскоре к нему присоединиться, попросив забронировать мне номер, выходящий на задний двор!

Из-за визита журналиста к Розине я слегка припозднился; сколько я ни звонил, сама собой дверь, как в прошлый раз, не открылась, но вскоре появился импозантный камердинер с окладистой бородой и чёрными усами, который церемонно препроводил меня внутрь. Розина приняла меня чрезвычайно любезно; на столике у камина я заметил стопку гранок – на первом листе красовалась эмблема моего издателя. После того как мы справились о здоровье друг друга, я спросил у Розины, не являлся ли к ней ещё Ларенсе:

– Пока только звонил: сказал, будет после пяти, – отвечала она.

– Послушайте, вам непременно надо выйти за него замуж.

Та чуть не поперхнулась:

– Как можно такое говорить: вижу, вы меня ничуточки не любите!!!

– Речь сейчас не об этом, – не отступал я, – но любопытно, вместе с тем, что люди обычно начинают сомневаться в вашей привязанности именно в тот момент, когда печёшься об их благополучии.

Она помолчала некоторое время и ответила почти шёпотом:

– Ну, допустим, – но помилуйте, друг мой, он никогда на это не пойдёт, во мне еврейская кровь, а вся его семья – набожные католики!

– Если это – ваше единственное возражение, то никакой помехи я тут не вижу: я всё хорошенько обдумал и лично обговорю детали с Ларенсе.

– Но брак меня пугает, – запротестовала она, – я всегда так ценила свободу: думаете, из меня получится покорная жена?

– По возрасту вам давно пора под венец! Всякая пожившая на свете женщина в расцвете сил естественным образом подумывает о замужестве – и совершенно справедливо, это приятная и неутомительная развязка. Смотрите, вы поступили правильно – сначала надо срывать цветы удовольствия, а уж потом начинать поиски супруга: действовать наоборот просто чудовищно и противно здравому смыслу, это выдумки мужчин, тешащих свой тупой эгоизм. Мне давно известно, что вы – любовница Клода; да, вы уступили по доброте душевной: он жил один, жаловался на непонимание окружающих, а, к сожалению, нет ничего привлекательнее непризнанного литератора – даже при жизни.

Выходите за него, и ваша спасительная красота и полезные связи заменят ему несуществующий талант. Вы станете его признательной жертвой, и на какое-то время для счастья этого будет достаточно. Такое положение сулит вам обоим значительные преимущества, особенно если у Ларенсе хватит ума оставить незавершённым новый роман, который вы затем опубликуете! Да и потом, я не сомневаюсь, вы наверняка его любите… хотя что это меняет? Всё кончается, как в баккаре: крупье по очереди тянут вас на кладбище, сначала один, затем другой; погост – что банк для Господа Бога, который так вас любит – как и Ларенсе, кстати.

– Весёленькие рассуждения! Какой же вы сухарь…

– Знаю-знаю, о таких вещах думать не принято, а уж говорить и подавно. Настоящий ум, для которого всё и без слов понятно, – сродни болезни, страшнее не бывает. Помните беднягу Мартина Идена у Джека Лондона? Он любил жизнь, покуда был наивным простачком, а прозрев, бросился в море, чтобы не сорвать тот самый пресловутый банк! Так что решайтесь, выходите за томного красавчика Ларенсе; он беден, так что сможет жить у вас на содержании, не опасаясь за свою репутацию; вам, как я уже говорил, под силу разом сделать его знаменитым, открыть широкой публике. Наш с вами удел – не сцена, а кулисы, за которыми снуют только машинисты: мы узнаём актёров даже в гриме и видим насквозь все фокусы и трюки; публика же – великий простак, на несколько недель она уверует в Ларенсе, пока и того слава не выжмет до последней капли; если ему тогда вдруг захочется вновь вкусить радостей жизни, посоветуйте ему наклеить фальшивую бороду и сменить имя!

Розина была по-прежнему погружена в свои мысли, мой совет явно не оставил её равнодушной, и она склонялась к тому, чтобы ему последовать; возможно, она жалела, что я не выказал гнева или печали, однако, имея в распоряжении сразу нескольких женщин – как машин в гараже, – я всегда стремлюсь избежать сентиментальных катаклизмов, которые слишком часто отравляют жизнь людям менее предусмотрительным…

Я пообещал навестить Ларенсе уже на следующий день; моя уверенность в том, что я сумею снять все возражения религиозного характера, передалась Розине, и она не стала расспрашивать, как я намерен этого добиться. Тут вошёл пианист-болгарин, завсегдатай её салона, ускользнуть я не успел, так что пришлось высидеть три последних опуса казавшегося гигантским карликом музыканта! После музыки настал черёд одухотворённой беседы, отчего воздух в комнате стал спёртым, точно от коптящей лампы. Казалось, к чему ни прикоснись, на пальцах останется сажа… Силы мои были на исходе, и я раскланялся, пообещав себе сегодня же ещё раз сходить на «Там наверху» Мориса Ивена[182], чтобы смыть с себя остатки этого чада!

В театре я провёл превосходный вечер, который к полуночи завершил у Берты Бокаж; она была одна и приняла меня с видимым радушием:

– Что с вами сталось? Нигде не бываете, говорят даже, собираетесь жениться!

– Нет-нет, – запротестовал я, – ничего подобного: я лишь устраиваю чужие свадьбы, этого достаточно!

И я поведал ей о матримониальных планах, которые строил на романиста и мою бывшую пассию; немало позабавленная рассказом, она всё же заявила, что я занимаюсь этим исключительно из любви к психологии. Их будущее счастье вызывало у неё серьёзные сомнения:

– Как всё-таки было мило раньше, – сказала она, – все эти бракосочетания невинных юношей и девушек…

– Бедняжка, всё это ушло в далёкое прошлое – если вообще когда-либо существовало! Настоящих юношей и девушек после Адама и Евы не осталось!

– Вы считаете, их связывала настоящая, идеальная любовь?

– А как иначе, с них Любовь и началась, именно поэтому Господь Бог и выставил их за дверь, завидуя тому, чего сам был лишён!

– Очаровательно, у вас на всё найдётся ответ.

– В особенности на вопросы, которые я сам себе не задаю!

– И что же, вам не жалко потерять Розину?

– Ничуть – ей не нравятся машины с откидным верхом!.. Да и потом, вы говорите о потере, мне же не казалось, что была какая-то находка!

12. Тормозная колодка

На следующий день меня разбудили в восемь утра, доложив, что в прихожей дожидается Клод Ларенсе, которому якобы не терпелось о чём-то со мной срочно переговорить. Не вставая, я приказал провести его в спальню; терпеть не могу так рано просыпаться! Устраивать чужое счастье – это, конечно, замечательно, но за такое участие всегда приходится расплачиваться, хотя бы и лишним часом сна.

«Молодой гений» выглядел одновременно сияющим и смущённым.

– Прежде всего позвольте принести мои извинения, – начал он, – вы хлопотали за меня, и с каким пониманием и снисходительностью! – я же считал нас врагами, будучи убеждён, что вы хотите любой ценой меня «уничтожить». Но вчера, когда Розина рассказала мне о вашей беседе (которой я так страшился!), у меня просто открылись глаза. Ах, как я счастлив – наша тайная связь так меня тяготила!

Уверен, он говорил от чистого сердца: обманывать друга мало кому приятно, а для некоторых и просто невыносимо; знавал я таких щепетильных любовников, которые не могли удержаться, чтобы не поведать своей жертве: «Знаешь, дружище, жена тебе изменяет… со мной – но ты мне слишком дорог, и я не могу позволить этой трагикомедии продолжаться; да и потом, не переживай, по сути, я ничем тебя не обкрадываю. Это ведь не одно и то же: тебя она обожает, а меня просто любит, и всё». А если тот намеревался вдруг покинуть «обожавшую» его женщину, любовник пускался в упрёки и предостережения против такого импульсивного поступка как против непростительной ошибки: «Старина, не делай глупостей, ещё раз – она души в тебе не чает, всё уладится». Да, всё обычно как-то устраивается, но есть те, кому такие «устроения» стоят поперёк горла!

Ларенсе принадлежал к той породе любовников, которым не доставляет никакого наслаждения превосходство знающего над недотёпой. Он поэтому не кривил душой, благодаря меня за то, что я положил конец угнетавшей его двусмысленности. Радость от предстоящего законного обладания Розиной и её приданым отступала на второй план. Как и предчувствовала моя подруга, он поведал мне о том сопротивлении, которое вызовет у семьи вероисповедание его избранницы – она же со своей стороны не могла перейти в католичество, рискуя лишиться значительного наследства некоего Эли Стенкаха[183], её двоюродного дядюшки! Я быстро нашёл решение, предложив им обвенчаться у пастора-протестанта. Таким образом, оба они ничем не поступались, и в будущем им не грозили никакие угрызения совести.

Свадьбу сыграли через неделю в Венсенском замке в узком кругу двухсот шестидесяти шести приглашённых. Публика следила за церемонией с убийственным равнодушием; видно было, что каждый витал в облаках; действительно, бывают такие существа – как Розина Отрюш, – которые никому не интересны.

Невеста в платье из креп-сатина цвета слоновой кости была само очарование; букет флёрдоранжа она заменила прелестным пучком крошечных мандаринов из белого бархата – иронию, впрочем, никто не оценил. Ларенсе хотя бы на день расстался со своим шагреневым портфелем, но правую руку всё равно сгибал прямым углом, словно по-прежнему сжимая его подмышкой. Видно было, что созерцание тонкого блестящего кольца на пальце донельзя забавляло романиста: прочие чувства на его лице не читались. Сконцентрироваться на прошлом или грядущем у него решительно не получалось: события кружились в голове, складываясь в подобие тревожного благолепия. Он знал, что им предстояло свадебное путешествие, накануне в доме на Елисейских полях он видел приятно взволновавший его внушительный дорожный несессер. Все мысли Ларенсе сосредоточились на объективном чувствовании этого предмета – до такой степени, что на выходе из Храма ему почудилось, что он несёт в сумке свой мозг! Свежий воздух и дневной свет, впрочем, быстро вернули его к реальности этой гротескной церемонии, которая уже близилась к концу.

Вечером супруги заняли места в спальном вагоне отправлявшегося на Лазурный берег «Синего поезда»: им хотелось вновь посетить места своих первых интимных свиданий, да и потом, издатель, к которому присматривался Клод, отдыхал в тот момент на вилле в Антибе.

Розина пообещала писать мне. Через неделю я действительно получил от неё следующее послание:

Дорогой друг,

Наше путешествие прошло удачно – и уж наверняка спокойнее, чем то, что проделали мы с вами несколько месяцев назад в вашем болиде с его 60 лошадиными силами: до Марселя я добралась не такой растрёпанной!

Погода стоит скверная, ресторан, где нам подавали тех поразительных морских ежей, закрыт. Я постепенно учусь премудростям домашнего хозяйства. Клод уже не в состоянии обойтись без моей помощи, и я днями напролёт переписываю его черновики. Он споро принялся за работу над очередной книгой, я посоветовала ему привнести туда какое-то новое дыхание: так трудно дать ему понять, что настоящим характером нельзя обзавестись походя!

Вчера мы были в зоологическом саду, там сейчас представлена удивительная коллекция приматов, поистине отражающая все классы человеческого общества. Так, Клод показал мне сенатора с ухоженной седой бородкой, богатую старуху-вдову, рассудительного пролетария, альфонса – но поэта он там не нашёл: возможно, потому что сам принадлежит к их числу, как по-вашему?

Мне скорее показалось, что узы Гименея лишили Ларенсе былой хватки, и если в первом письме это только чувствовалось, второе окончательно подтвердило мои подозрения:

Мы прибыли в Канны, вторую остановку нашего путешествия: публика просто блестящая, у карточных столов не протолкнуться, я без конца проигрываю в баккару, что приводит в ужас моего супруга! Это портит ему настроение, в остальном же он чрезвычайно обходителен[184]. Работа над книгой продвигается медленно, он отыскал некоего графа из Валахии, которому теперь читает свои рукописи: этот милый старик признался мне, что из-за морской болезни по ночам не может сомкнуть глаз, но что за удовольствие смотреть, как он дремлет подле Клода на террасе!

Что поделываете? Работаете ли над чем-то?

Так хотелось бы увидеть или прочесть какое-нибудь ваше творение. Отчего вы мне никогда не пишете?

Клод с нежностью вспоминает вас и по-прежнему питает к вам глубочайшее уважение. Мы часто вспоминаем с ним о событиях прошлого года, о тех милых мгновениях, которые провели здесь втроём……………

Терпеть не могу писать письма, вечно выбалтываешь, что´ у тебя на уме. Я ограничился тем, что отправил Розине следующие стишки, но ответа до сих пор так и не получил.

ХРУСТАЛЬНЫЙ КОТ[185]

Хрустальный кот с красным воротничком

Идёт прямо вперёд.

Он грезит о всех тех, кого ему случалось любить.

Его хвост припудрен;

Глаза прекрасны, точно звёзды,

Его морда округла, как небосклон,

А уши по форме напоминают котят.

Это его дети,

Одному три года, второму – четыре.

У него есть свисток, вырезанный из финика,

Который позволяет ему отогнать сон;

Но знай он,

То не стал бы просыпаться.

Его мозг встал дыбом, лапы – в грязи,

Точно корни лотоса,

На котором прорастают восхитительные цветы,

Остающиеся невидимыми

Для всех, кто пытается их рассмотреть.

Некоторое время спустя я и сам отправился путешествовать. Италия, Константинополь, Южная Америка, Япония и Китай по очереди служили мне пристанищами на этом пути. Два года я не появлялся в Париже, и, признаюсь, впечатления от этой поездки заслонили собой все предшествовавшие события. Время от времени я задавался вопросом, что могло статься с четой Ларенсе, но их молчание казалось мне свидетельством если не счастья, то по крайней мере покоя этой пары – и, надо сказать, я не ошибся! Вернувшись в столицу третьего дня, я прогуливался после обеда по рю де ля Пэ, с удовольствием рассматривая витрины ювелирных магазинов, которые, право слово, радуют глаз ничуть не меньше экзотических цветов, когда увидел группу из трёх персонажей, два из которых были мне хорошо знакомы: навстречу шли Ларенсе и Розина в сопровождении совсем ещё молодого человека с романтически затуманенным взором, который сжимал подмышкой маленький чёрный портфель… Клод первым узнал меня и, как мне показалось, даже обрадовался: он выглядел подтянутым, просто любо-дорого смотреть; Розина особенно не изменилась, лишь её улыбка стала холоднее. Мы решили зайти в бар «Ритц». Молодой человек увязался с нами, и Розина, сообразив, что забыла нас представить, сделала широкий жест в его сторону:

– Прошу любить и жаловать, г-н Жак Она´, начинающий и уже очень талантливый литератор; его последний роман – квинтэссенция современности, я просто восхищена.

Пока нам готовили заказанный чай, я спросил Ларенсе о его трудах:

– Я почти перестал писать, – признался он, – в основном играю в гольф и забавляюсь с недавно купленным авто – сорок лошадиных сил! – думаю скоро отправиться куда-нибудь на юг: сделайте одолжение, давайте обкатаем его завтра, это настоящее сокровище, а вы, я знаю, любитель роскошных машин.

Воспользовавшись тем, что Розина на мгновение отлучилась, я спросил моего друга, не обзавелись ли они детьми? Тот помрачнел:

– Да, – ответил он, понизив голос, – в прошлом году у нас родился ребёнок, но долго он не прожил, что, может, и к лучшему: вышел эдакий монстр, ни рук, ни ног!

– Ну, по меньшей мере, вам удалось создать произведение, не наделав при этом последователей, – пошутил я, пытаясь скрыть тягостное впечатление, которое произвели на меня его откровения.

Когда вернулась Розина, юный автор испросил позволения прочесть принесённую с собой рукопись. Ларенсе при этих словах поморщился, одним глотком допил чай и, сославшись на необходимость заехать к механику, оставил супругу наедине с литератором, а меня утянул смотреть его машину:

– Как же я вам, должно быть, тогда досаждал, – мягко проговорил он, когда мы вышли, – теперь такие чтения отравляют мне жизнь, хотя этот Она´ и милый[186] тип.

– Ну что вы, вовсе нет – да и потом, пишешь всегда для кого-то. Смотрите: вы сейчас увлеклись автомобилями и приглашаете меня опробовать ваш болид: это вещи одного порядка. Я, например, на обратном пути сочинил на корабле вот это последнее стихотворение: хотите послушать? Кстати, презентуйте его от моего имени Розине сегодня вечером, я даже надпишу посвящение:

КАОБА

Самое большое несчастье в жизни – это сама жизнь.

Слёзы напоминают звёзды

На сковороде!

Небо – что твой фотоаппарат.

Бог – гипосульфит дьявола.

Природа величает меня царём,

А люди – мистификатором!

Если бы я мог читать мои мысли,

То увидал бы лишь одно слово!

Лотерея.

Мой взор устремлён в пустоту,

А голова приобрела форму воронки.

Затерявшись в свите иллюзий

Под барабанный бой

С его величественным эхом, я улыбаюсь желаниям.

Дирижёр – я сам.

А музыканты – девушки в цвету.

Хроника жизни и творчества Франсиса Пикабиа

1879. Франсис-Мари Мартинес де Пикабиа родился 22 января в Париже, где его отец, происходивший из семьи эмигрировавших на Кубу испанцев, был главой кубинской дипломатической миссии. Мать-француженка умерла от туберкулёза, когда Пикабиа было 7 лет. Его детство было обеспеченным, но эмоционально нестабильным; сам он был капризным и временами невыносимым ребёнком. После смерти матери и, годом позже, бабушки по материнской линии он остаётся с отцом, дядей и дедом, скрашивая рисованием скуку в этом «доме без женщин». Позднее, в юности, он будет финансировать своё пристрастие к филателии, продавая картины испанских мастеров из коллекции отца и подменяя оригиналы своими копиями.

1895. Поступает в Национальную высшую школу декоративно-прикладного искусства, но охотнее посещает Школу Лувра и Академию Эмбера, где также учатся Жорж Брак и Мари Лорансен. Занимается в мастерской Фернана Кормона (всё – Париж).

1897. Знакомство с работами Альфреда Сислея и с семьёй Камиля Писарро открывает ему импрессионизм и пуантилизм.

1899. Дебютирует на парижском Салоне французских художников с картиной «Улица в Мартиге» (по другим свидетельствам, ещё в 1894 г. отец отправил на Салон картину 15-летнего Франсиса «Вид Мартига», она «не только принята, но и премирована»).

1903. Представляет несколько картин на Салоне Независимых (Париж).

1905. Первая личная выставка в столичной галерее Османн, экспозицию ждёт заметный успех.

1906. Выставка в берлинском «Каспарс Кунст-салон».

1907. Выставка в лондонской галерее Креметти.

1908. Знакомство с исполнительницей авангардной музыки Габриэль Бюффе (они поженились годом позже, расстались в 1919-м и окончательно развелись в 1930-м; у них родилось четверо детей). Под её влиянием Пикабиа отходит от импрессионизма, порывая также с «профильными» галеристами, обеспечивавшими его финансовое процветание (материальные потери от этого разрыва, впрочем, компенсировало полученное от матери наследство). Он обращается к более современным пластическим теориям, в последующие годы проходит через увлечение фовизмом, кубизмом, орфизмом и футуризмом. Акварель «Каучук» (1909) считается одной из провозвестниц абстрактного искусства. В марте 1909 г. парижский галерист Дантон – ставший его дилером после выставки у Османна – распродаёт с аукциона более ста импрессионистских работ Пикабиа: в ответ на «уход» Пикабиа структуры «старого» искусства также ставят на нём крест.

1911. Присоединяется к «посткубистской» группировке из парижского пригорода Пюто, позднее получившей название «Золотого сечения». Знакомится с Марселем Дюшаном (который видит в Пикабиа «освободителя»; они останутся друзьями на всю жизнь) и Гийомом Аполлинером.

1913. Международное признание на Оружейной выставке в Нью-Йорке (где Пикабиа был единственным представителем группировки кубистов). Поездка, на которую отводилось две недели, растянулась почти на полгода. Входит в круг авангардистов, собиравшихся у фотографа Альфреда Стиглица; тот выставляет его картины в своей галерее «291». Репродукции полотен Пикабиа под заголовком «Посткубистские впечатления от Нью-Йорка» опубликованы в «Нью-Йорк Трибьюн». Путешествие вдохновляет его на футуристские по духу картины («Нью-Йорк», «Балерина-звезда на трансатлантическом лайнере»). Интерес к анализу движения, занимавшему также Дюшана и футуристов: картины Udnie («Юная американка») и Edtaonisl («Священник»), обе представлены на парижском Осеннем салоне 1913 г.

1915. Спасаясь от призыва на фронт Первой мировой войны, в мае отправляется с коммерческой миссией на Кубу, но «застревает» в Нью-Йорке. Знакомство с Ман Рэем. Участвует в выпускавшемся Стиглицем журнале «291», который посвятит Пикабиа специальный номер, где тот публикует серию «портретов-предметов»: изображение фотоаппарата подписано «Здесь, здесь Стиглиц», а свеча зажигания автомобильного мотора – «Портрет молодой американки в состоянии наготы». Под впечатлением от «Мельницы для шоколада» и реди-мейдов Дюшана интерес к символическому языку машин вырастает у Пикабиа в целый «механоморфный» стиль, вдохновлённый эстетикой промышленного дизайна и научно-популярных журналов («Девочка, рождённая без матери», «Святая святых, этот портрет – обо мне»). Увлечение наркотиками позднее приведёт к ухудшению здоровья, неврастении и приступам депрессии.

1916. Продолжение механоморфных работ, где иронично переосмысляются объекты промышленного производства («Очень редкая картина о земле», 1916, «Вселенская проституция», 1916, «Любовный парад», 1917, «Машина, крутитесь быстрее», 1916–1918).

1917. Пикабиа по-прежнему пытается ускользнуть от воинской повинности и перебирается в Барселону, где начинает выпуск дадаистского журнала «391», который, несмотря на обилие авторов, остаётся личной трибуной Пикабиа (выходил до 1924 г., несколько номеров – в Нью-Йорке при содействии Дюшана, затем – Цюрих и Париж). «Я изобрёл дада по принципу человека, который, чтобы не сгореть в разрастающемся пожаре, разводит вокруг себя огонь», – скажет он в 1947 г. Публикация в Барселоне сборника стихов 1914–1917 гг. «Пятьдесят два зеркала». Последняя поездка в Нью-Йорк. Начало романа с Жерменой Эверлинг, в 1919 г. у них родится сын Лоренцо.

1918. Проходя в Цюрихе курс лечения от депрессии, знакомится с Тристаном Тцара и тамошними дадаистами. Врачи запретили ему занятия живописью, он сосредоточивается на поэзии, в Лозанне выходят его сборники «Стихи и рисунки девочки, рождённой без матери», «Островок благолепия в кантоне Обнажённых» и «Платонические кормушки», а в Беньене (также Швейцария) – «Атлет из похоронного бюро».

1919. Начало дада в Париже. Пикабиа сотрудничает с журналом Бретона «Литература». Представляет на Осеннем салоне невиданные до сих пор в столице механоморфные работы, в т. ч. «Дитя-карбюратор». Пикабиа «создаёт» ёрническую картину «Пляска Святого Витта» (это пустая рама, перетянутая верёвками) и выпускает поэтические сборники «Поэзия врум-врум» (Лозанна) и «Мысли без языка» (Париж).

1920. Расцвет парижского дада: движение возглавляют Бретон, Тцара и Пикабиа. В этом году появляются программные дадаистские картины Пикабиа («Двойной мир», «Святая дева», «Портрет Сезанна» – так подписана фотография чучела обезьяны) и сборники стихов и прозы («Уникальный евнух» и «Иисус Христос пижон» с иллюстрациями Жоржа Рибмон-Дессеня, оба – Париж). Выпускает собственный дадаистский журнал «Каннибал» (2 номера, апрель и май).

1921. Порывает с дада, считая, что из протеста против системы движение само превратилось в систему: «…их идеи стали конформистскими; дух дада существовал лишь с 1913 по 1918; если теперь кто-то принимает дада всерьёз, то это потому, что дада мёртв», – пишет он в специальном выпуске «391», «Пильау-Тибау». Разрыв не помешает ему позднее поддержать Бретона в споре с Тцара и продолжать сотрудничать с сюрреалистами. Представляет на Салоне Независимых скандальный «Мышьяковый глаз» (где рядом с изображением глаза были лишь подписи друзей), а на Осеннем салоне – «Двойной мир» и «Горячие глаза». Интерес к коллажам и смешанным медиа («Соломенная шляпа», «Перья», «Сантиметры», 1923, «Женщина со спичками», 1923–1924).

1922. Вместе с Эверлинг переезжает из Парижа в провинциальный Трамбле. «Соломенная шляпа» и «Весёлая вдова» (фото самого Пикабиа и карикатура по его мотивам) отвергнуты Салоном Независимых, «Пляска Святого Витта» принята. Выставляет на Осеннем салоне «Фиговый листок» и «Испанскую ночь» (эмаль на холсте, предвосхищает дальнейшие эксперименты с «промышленными» красками – в частности, риполином: «Дрессировщик животных», 1923). Выставка в барселонской галерее Дальмау: минималистичные механоморфные картины и более классические «Испанки».

1923. На Салоне Независимых представлены оптические опыты («Оптофон» и др.; схожие поиски будут занимать и Дюшана с его «Роторельефами»). В мае выставляет у Дантона импрессионистские и «испанские» картины; на недовольство сюрреалистов Пикабиа отвечает: «Кому не нравятся машины, я предлагаю испанок. Будут не по душе испанки – нарисую француженок. Да, я занимаюсь живописью на продажу».

1924. Заканчивает работу над «автобиографическим» «Караван-сараем», роман впервые издан лишь в 1974 г. Окончательная ссора с сюрреалистами, ряд обличительных заметок в «391». Провозглашает создание «инстантанеизма», сиюминутности, апогеем которого становится балет «Спектакль отменяется» на музыку Эрика Сати для труппы «Шведских балетов» Рольфа де Маре, с которыми Пикабиа уже сотрудничал как художник и декоратор. Пикабиа пишет либретто балета, а также сценарий короткометражного фильма Рене Клера «Антракт», показанного в антракте на премьере 4 декабря. «Кино-скетч», «фарс» Клера по сценарию Пикабиа для тех же «Шведских балетов», представлен единственный раз на новогодней вечеринке в декабре.

1925. Пикабиа и Эверлинг обосновываются на Лазурном берегу (где он проживёт двадцать лет), что находит отражение в колорите его картин. В живописи намечается отход от механицизма и дадаистского абсурда, постепенное возвращение к фигуративности (серия «Чудовища», 1925, «Коррида», 1926–1927, «Идиллия», 1927, серия «Наложения», 19271933).

1926. Распродажа 80 полотен Пикабиа на аукционе Друо, по некоторым данным – из коллекции Дюшана (который позднее признается, что собирал «Наложения» и риполиновые картины, которые затем продал и поделился прибылью с Пикабиа – «не то, чтобы эти деньги были ему сильно нужны»).

1927. Памфлет «Пикабиа против Дада, или Возвращение к разуму». Начало романа с Ольгой Молер, гувернанткой Лоренцо, сына Пикабиа и Эверлинг; они долгое время пытаются жить втроём, пока Эверлинг в 1933 г. не съедет из «Майского замка», построенного Пикассо в Мужене, близ Канн. Пикабиа и Молер тогда переедут на его яхту, пришвартованную напротив каннского казино. Они поженятся в 1940 г.

1928. Сценарий «Закон адаптации у одноглазых», не экранизирован.

1930. Ретроспектива «30 лет живописи» в парижской галерее Леонса Розенберга (Пикабиа резко критиковал его, будучи дадаистом, теперь тот стал основным продавцом его картин). Пикабиа занимается организацией гала-представлений в каннском Казино: «Татуированная ночь», «Бал Каннибалов».

1930–1932. Многочисленные поездки в Париж. Пикабиа расширяет свою коллекцию роскошных авто и яхт; по некоторым свидетельствам, в его гараже было до ста пятидесяти машин (что, вкупе с пристрастием к вечеринкам и роскоши вообще, с конца 1930-х гг. вынуждает его к экономии и в конце концов разоряет; по свидетельству Ман Рэя, сорившему деньгами Пикабиа и раньше часто приходилось иметь дело с судебными приставами). Начало дружбы с Гертрудой Стайн (называвшей его «Леонардо да Винчи сюрреалистов»: «Сюрреалисты суть лишь популяризация Пикабиа, как Делоне и те, что последовали за ним, футуристы – популяризация Пикассо»).

1935. Серия неоклассических аллегорий для выставки в Чикаго (значительную часть Пикабиа потом сам уничтожит). Стилистически его творчество приобретает большее разнообразие: натурализм, фигуративность (он, в частности, рисует по фотографиям, приближаясь к гиперреализму), пейзажи в духе импрессионизма и фовизма, эксперименты с геометрической абстракцией.

1940. Серия китчевых картин-ню на основе журнальных репродукций, пародия на академическую обнажённую натуру.

1943. Знакомство с Кристин Бумеестер и её мужем Анри Гётцем, французскими художниками-авангардистами; в это время Пикабиа практически оторван от артистических кругов. Встреча производит на него сильное впечатление, предопределив его возвращение к абстрактной живописи в 1945 г. («Всякая картина должна быть абсурдной и бесполезной», заметит он в 1947 г.) Их переписка 1945–1951 гг. с вкраплением стихов и карикатур Пикабиа опубликована в 1988 г. («Письма к Кристин») издательством «Шан либр».

1945. Пикабиа возвращается в столицу, где они с Ольгой поселяются в его семейном особняке. Возобновляя контакты с довоенными друзьями, он знакомится и с молодым поколением художников: Хартунг, Сулаж, Матье, Юбак, Атлан. Пикабиа выставляется, среди прочих, в важных для нового авангарда Салоне Супернезависимых и Салоне Новых Реальностей. Поэтический сборник «Бальнеотерапия в пустыне», Париж.

1947. «Стихотворения, отобранные Анри Паризо», Париж. Сборник эссе «Исследования», с литографиями Анри Гётца, Париж. Тесно общается с экзистенциалистами, возвращается к своему давнему пристрастию, посещению парижских кабаре, чему посвящает несколько картин («Негритянский бал», «Бал Табарен»).

1949. Масштабная ретроспектива в парижской галерее Рене Друэна: «50 лет наслаждения». Каталог представляет собой единственный номер журнала «491». Серия минималистских картин «Точки».

1950–1951. Крупные выставки во Франции, Нью-Йорке (галерея Розы Фрид) и Брюсселе (галерея «Аполло»).

1951. Последние картины («Живая картина», «Виллежюиф», «Земля – шар») выставлены в 1952 г. в парижской галерее Колетт Алленди; в каталоге приведён ряд писем-оммажей, в т. ч. Бретона и Кокто. Пикабиа страдает от парализующего артериосклероза, что лишает его возможности рисовать.

1953. Умирает 30 ноября в возрасте 74 лет в доме своего детства в Париже по адресу 82, улица Пети-Шан (ныне ул. Даниэль Казанова). Похоронен на кладбище Монмартра 4 декабря. В своей надгробной речи Бретон скажет: «Только настоящий аристократ духа может решиться на то, на что осмеливались Вы, Франсис».

1960. Сборник афоризмов «Высказывания», Париж. Первая выставка во влиятельной миланской галерее Артуро Шварца (потом 1964, 1972, 1974).

1962. Ретроспектива в бернском Кунстхалле.

1970. Ретроспектива в нью-йоркском музее Соломона Гуггенхайма.

1975–1978. «Произведения» в двух томах, Париж.

2005. Сборник «Критика», Париж.

2014. Масштабная выставка «Пикабиа, Ман Рэй и журнал “Литература”, 1922–1924» в парижском Центре Помпиду; представлены, в том числе, 26 проектов обложек Пикабиа для журнала, некоторые так и не были опубликованы.

Составил С. Дубин

1. Фотопортрет Пикабиа в кн. Г. Аполлинера «Художники-кубисты» (Париж, 1913)

2. Пикабиа в мастерской. 1912–1913

3. Работы Пикабиа в газете «Нью-Йорк Трибьюн». 9 марта 1913

4. На переднем плане: Пикабиа (за рулём) иАндреРузвельт. Париж. Зима 1912–1913

5. МанРэй. Фотография для обложки «Караван-сарая» с подписью: «ФрансисуПикабиа на полной скорости. МанРэй, Канны, 1924»

6. Кэтрин С. Дрейер. Фотопортрет Марселя Дюшана с дарственной надписью его жене. Париж. 1924

7. Работа Пикабиа «Бал, Канны, 1924»

8. Задняя обложка последнего выпуска журнала «391» (№ 19, октябрь 1924) с рекламой инстантанеистского балета Пикабиа «Спектакль отменяется»

Примечания

1

«Дружище» зачёркн. при правке в тексте, сделанной впоследствии Пикабиа и Жерменой Эверлинг. Замены и вставки – чаще всего машинописные и внесены автором, там же, где они сделаны от руки, указывается только правка Ж. Эверлинг.

2

«Шишка» – журнал, единственный номер которого был выпущен Пикабиа и Кристианом (наст. имя Жорж Эрбье, 1895–1969) в Сен-Рафаэле 25 февраля 1922 г. Рембрандт, синоним «большого» искусства, также может отсылать к проекту «реди-мейда наоборот», предложенному Марселем Дюшаном в 1916 г.: «Использовать картину Рембрандта в качестве гладильной доски».

3

В оригинале – Lareincay, в котором звучит la rincée, вода для полоскания, жидкая водичка. Имеется в виду, что он пишет «воду», – Клод Пустомеля. Во время правки здесь и в некоторых местах романа он заменён на «Клод Антракт» (т. е. «Клод между актами» или «Клод, входящий по ходу действия») – Ларенсе будет неоднократно врываться без предупреждения. «Антракт» – также название короткометражки по сценарию Пикабиа, демонстрировавшейся в антракте «инстантанеистского» балета «Спектакль отменяется» (1924).

4

Зачёркн.: «я никак не могу решить, стоит ли она хоть чего-то».

5

Замена: «скрытное».

6

Эти две фразы переделаны следующим образом: «Похоже, ему действительно было нужно обрести уверенность в себе. Он вернул разлетевшиеся листы в пульверизатор».

7

Этим названием (омнибус – недорогой общественный транспорт) Пикабиа «осуждает» и весь роман «Клода Пустомели» как рассчитанный на массовую публику. В правке замена: «Спектакль отменяется».

8

Возможно, здесь содержится намёк на Поля Элюара: поначалу он сотрудничал с журналом Пикабиа «391», но с 1920 г. их отношения начали портиться.

9

Фрагмент переделан следующим образом: «Картошка улыбалась надвигавшемуся июню, бутоны цветов почти распустились под лучами весеннего солнца, дриставшие в ветвях птицы уже вовсю вили гнезда. По аллеям Люксембургского сада неспешно прогуливалась пара. Она звалась мадам Мадам, он был молод, но уже при ленточке Командора Почётного легиона. – Любимый, – молвила Мари, – живот пучит от аромата цветов, но какой же дождь идёт! – Мне нужно с вами переговорить, – ответствовал молодой человек, взволнованно сжав ягодицы. Девушка оперлась на ещё не зазеленевшее дерево и, казалось, прекрасно услышала его. – Милая, – снова заговорил он после момента приятного молчания, – вы словно бы скучаете со мной, прекрасно понимаю, отчего… Они прошли ещё немного, юноша мучился запором – ему казалось, что он заходит всё глубже в дерьмо. Внезапно остановившись, он воскликнул: «Ну, конечно! Это запах военных вдалеке: патриотизм, которым она напоена, так услаждает ваше обоняние!» Запах становился всё ближе, и Поль-Поль – а это был именно он – также воодушевился».

10

Вставка: «и помочился на дерево».

11

Вставка: «– и Поль-Поль стал сам мочиться на дерево».

12

Замена рукой Эверлинг: «Мой дорогой».

13

Стиль Луи-Филиппа – стиль меблировки и архитектуры во время правления Луи-Филиппа I (1773–1850), уютный буржуазный стиль, ставивший комфорт превыше эстетики. Замена: «Нерона».

14

Замена: «и обдумал накануне».

15

Замена: «Ба! Одного слова было бы достаточно».

16

Зачёркн. от «всё зависит…» до конца фразы.

17

Замена: «рефлексия».

18

Замена: «как нам нужно выиграть время, хотя мы потом его и теряем».

19

Зачёркн. от «загадочность: вот нынче…» в предыдущей фразе до конца абзаца.

20

Вставка: «или религией».

21

После «нет никакого искусства» добавл. «нет религии».

22

Замена: «да и больных нет».

23

Замена рукой Эверлинг: «и в тигле самой высокой температуры».

24

Духи фирмы «Герлен», появившиеся в 1895 г.

25

Зачёркн.: «вовсе».

26

Далее до конца фразы текст зачёркн.

27

Замена: «Антракт».

28

Замена: «здоровье».

29

Вставка: «он пыжится со своей шевелюрой».

30

Фигурные глиняные трубки фирмы «Гамбье» курил и упоминал в своих стихах А. Рембо – но мишенью Пикабиа (что подтверждает карикатура в одном из номеров «391») здесь скорее является А. Бретон, также не расстававшийся с трубкой и поистине боготворивший Рембо. Весь персонаж «начинающего автора» Ларенсе отчасти вдохновлён Бретоном, про которого Пикабиа (много старше его) говорил: «Он меняет личины, как меняют пару ботинок» (см. ниже эпизод с ботинками романиста). Штамп «одобрено руководством» в этом абзаце может отсылать к авторитарному «правлению» Бретона в группировке сюрреалистов. В правке этого фрагмента также содержится ещё одна аллюзия на Бретона с его «львиной гривой».

31

Композитный персонаж, в основном вдохновлённый женой Пикабиа Габриэль Бюффе (1881–1985, женаты 1909–1930), но также заимствующий черты и одной из его многочисленных пассий Жермены Эверлинг (они были вместе с 1917 по 1933 г.) – та «проявится» далее в ещё одном персонаже. Берта Бокаж, вместе с тем, является и альтер эго самого Пикабиа: её отличает схожее отношение к жизни, и он вкладывает в её уста откровения, которые предпочёл бы не делать от первого лица (см. ниже о её детской поделке).

32

Вставка: «за кулисами театров, в залах заседаний или в барах».

33

Весь абзац зачёркн.

34

Замена: «никаких сожалений, ревности или соперничества».

35

Фраза зачёркн.

36

Замена рукой Эверлинг: «где я вообще взяла».

37

Замена: «в уборную».

38

Следующие две страницы оригинальной машинописи (13 и 14) не найдены.

39

Рукой Эверлинг переставл. слова: «они настолько привыкли к былому запаху».

40

Вставка: «долгим молчанием, после чего добавила: мне надоели эти бесплодные разговоры».

41

Весь абзац зачёркн.

42

Автор отсылает к «Негритянскому балу», знаменитому в эпоху «безумных двадцатых» антильскому кабаре и джаз-клубу в квартале Монпарнас, завсегдатаем которого, наряду со многими тогдашними писателями и художниками, был Пикабиа.

43

Вставка Эверлинг: «возлежавших».

44

Отец Пикабиа был кубинцем из семьи знатных испанских эмигрантов.

45

Замена: «продуманно».

46

Вставка: «при условии, что раскрашиваешь их бессознательно».

47

Имеется в виду Жермен Нуво (1851–1920), франц. поэт, «духовный брат» Рембо – как и Рембо, заново открытый сюрреалистами; им в особенности восхищались Бретон и Арагон.

48

«Пикабиа было наплевать на всё, что не касалось его… Если он и спрашивал мнение друзей или знакомых, то лишь затем, чтобы затем его раскритиковать»: так говорил о Пикабиа поэт-сюрреалист Жак Барон (1905–1986).

49

Имеется в виду П. Сезанн.

50

Это «камешек в огород» психоанализа и увлекавшихся теориями З. Фрейда сюрреалистов; Бретон лично посетил «венского профессора» в 1921 г.

51

Замена: «Клод Антракт».

52

Два варианта замены: 1) «да, да, да»; 2) «ну да».

53

Предыдущая часть абзаца переделана: «Я ответил ей нелепой игрой слов: терпеть не могу уксус, мадам. Высокая блондинка, довольно хорошенькая, присела к нашему столику; её украшала нитка фальшивых бриллиантов и восхитительные зубы».

54

Замена: «этой женщины».

55

Фраза зачёркн.

56

Замена: «Генриетта Пипи».

57

Замена: «Антракт».

58

Фраза, проясняющая ироничное название главы, отсылает (разумеется, с насмешкой) к двум ключевым для сюрреализма практикам: гипнотическим трансам и рассказам о реальных снах.

59

В ходе правки фрагмент переделан: «С тех пор он существовал в состоянии галлюцинации, он грезил наяву, точно чистильщик опия. Пышность его воспоминаний могла сравниться лишь с великолепием его нынешней скорби. Сочетание бедного воображения и материальной бедности было невыносимо. Теперь, зная, что первый день месяца он проводил у зелёного сукна, Мари вряд ли могла удивляться тому, что уже на пятый он оставался без средств. Что ж, это простительно, не так ли? Но она сердилась на него за поспешные откровения, мешавшие ей теперь мыть ноги. Она полулежала на диване – так, что голова оставалась портретом, и он не мог видеть страдания у неё на лице: впрочем, и сам он то и дело проводил рукой по промежности, гадая, не померещилось ли ему всё накануне; в конце концов, выведенный из себя неловкостью ситуации, он резко бросил ей:

– Почему ты не отвечаешь? Вертишься на диване, точно уж, совокупляющийся со шмелём!

– Почему?

– Да, почему?

– Ты хочешь знать, почему? Что ж, к чертям все ягодицы: поговорим начистоту. Я так больше не могу! Правду говорят: блядуна могила исправит, и деньги, что ты просишь у меня, только глубже загоняют тебя в блядки. Оставь меня, я хочу побыть наедине; да, правда, уходи.

Лицо его исказили гнев и отчаяние:

– Уйти, – воскликнул он, – и оставить тебя ему! Тогда как ты сама…

Он был ещё так молод…»

60

Пикабиа трижды побывал в США: в 1913 г. на Оружейной выставке в Нью-Йорке, в 1915-м по пути на Кубу, где он должен был купить партию патоки – но куда так и не добрался, – и в 1917 г. по случаю выхода трёх нью-йоркских номеров «391».

61

Имеется в виду Жан Кокто, яркая фигура франц. авангарда и любимец модных кафе, в этом качестве – соперник Пикабиа. «Штаб-квартирой» Кокто было кафе «Гайя» на улице Дюфо, соседнее и соперничающее с дадаистской «Сертой» в пассаже Оперы – что обыгрывается в предыдущем абзаце. В диалоге ниже Берта Бокаж отсылает к реальным талантам Кокто как пародиста-имитатора.

62

Pavée – франц. «вымощенная», т. е. Ивонна Мостовая. Возможно, имеется в виду Мари де ля Ир (1878–1925), знакомая и биограф Пикабиа.

63

Популярная франц. песенка, авторство которой приписывается аббату де Латеньяну (1697–1779).

64

Moribond – франц. «умирающий». Имеется в виду Пьер Моран (1888–1976), франц. писатель, автор серии новелл «Открыто всю ночь» (1922–1951). Каламбур, основанный на созвучии ovaires и ouvert, принадлежит Марселю Дюшану.

65

Следующие страницы рукописи (26 и 27) утеряны.

66

Вся фраза при последующей правке зачёркн. Франц. писатель Пьер де Массо (1900–1969) – а именно он был «молодым человеком» из предыдущей главы – член парижской группировки дада и некоторое время – сюрреалистов; входил в ближний круг Пикабиа. Возможно, с него также списаны некоторые черты Ларенсе – делая первые шаги в литературе, он так же ни на шаг не отходил от своего кумира Пикабиа. В «Караван-сарае» именно персонаж де Массо знакомит лирического героя Пикабиа с героиней этой главы Розиной Отрюш (Hauteruche), а брак с ней Ларенсе в конце книги может напоминать об ухаживании «реального» де Массо за Жерменой Эверлинг – эту параллель подтверждает и карикатура на де Массо в одном из номеров «391», где тот оседлал страуса, франц. autruche, что отсылает к имени этой героини в романе.

67

Зачёркн.: «Что ж».

68

Зачёркн., начиная с «с некоторым беспокойством» в предыдущей фразе.

69

Вставка рукой Эверлинг: «миниатюрной».

70

Замена: «в крошечных коробочках».

71

Весь пассаж до стихотворения зачёркн.

72

Помимо черт Жермены Эверлинг (также «входящей» в Берту Бокаж), моделью для этого персонажа отчасти могла также стать рус. – франц. певица Ханя Рутчин, часто бывавшая в салоне Пикабиа и Эверлинг на улице Эмиль-Ожье; среди прочих её подпись фигурирует на картине Пикабиа «Мышьяковый глаз» (1921).

73

Замена: «рождается». Здесь и далее в машинописи вся правка сделана рукой Эверлинг.

74

Зачёркн.: «были».

75

Замена: «сияют».

76

Зачёркн.: «же».

77

По некоторым свидетельствам, Пикабиа забывал содержание номеров «391» уже через неделю после их публикации.

78

Замена: «услышать».

79

Фернан-Анн Кормон (1845–1924) – франц. художник, автор картин на экзотические, исторические и батальные сюжеты. В 1890-х гг. (в 1894-м или 1895-м, по разным источникам) Пикабиа занимался на частных курсах в мастерской Кормона.

80

Мари Лорансен (1883–1956) – франц. художница спутница и муза Г. Аполлинера; в частности выставлялась с кубистами из «Золотого сечения», к которым одно время принадлежал Пикабиа. Они были дружны, она сотрудничала с «391», а Пикабиа продвигал на выставках её картины и написал несколько её «механоморфных» портретов – что не мешает ему в этом пассаже высмеивать её «остепенившийся» и финансово успешный псевдокубистский стиль 1920-х гг.

81

Ателье готового платья на Больших Бульварах.

82

Пикабиа, плохо переносивший чужую известность, явно завидует растущей популярности Пикассо – в том числе воодушевлению, с которым его приняли сюрреалисты.

83

Пикабиа обосновался в Каннах в конце 1924 г.

84

Марта Шеналь (1881–1947) – франц. оперная певица-сопрано, с 1920 г. – близкая знакомая Пикабиа, который любил появляться с ней в свете, шокируя тем самым своих друзей-дадаистов и сюрреалистов, не терпевших истеблишмент и в особенности не переносивших популярности Шеналь в патриотических и реваншистских кругах (она прославилась исполнением «Марсельезы» 1 1 ноября 1918 г. на ступенях парижской Оперы, завернувшись во франц. флаг).

85

Жорж Гурса, по прозвищу Сэм (1863–1934) – франц. художник-иллюстратор, карикатурист и светский хроникёр.

86

Рейнальдо Ан (1874–1947) – франц. композитор родом из Венесуэлы. Прославился, в частности, исполнением своих песенок в парижских салонах.

87

Поль Пуаре (1879–1944) – франц. кутюрье, известный своими эксцентричными моделями; конкурент Жака Дусе, покровительствовавшего постимпрессионистам, дадаистам и сюрреалистам (о нём см. примеч. 129).

88

Генри де Ротшильд (1872–1947) – франц. предприниматель, филантроп и драматург; Марта Шеналь была его любовницей, так что для Пикабиа действительно было бы лучше, чтобы Ротшильд был глух и слеп.

89

Анри Летелье (1867–1960) – франц. общественный деятель, одно время глава редакции «Газеты» (Le Journal), перешедшей от республиканских взглядов к националистической, крайне правой и профашистской позиции. Позднее – мэр Довиля, неподалёку от Онфлёра, где летом швартовал свою яхту Ротшильд.

90

Морис Ростан (1891–1968) – франц. поэт, писатель и драматург, старший сын драматурга Эдмона Ростана; один из наиболее видных геев в обществе межвоенных десятилетий.

91

Кеес ван Донген (наст. имя Корнелис Теодор Мари ван Донген, 1877–1968) – франц. (голл.) художник-фовист, знаменит, в т. ч. своими светскими портретами; известны его многочисленные стычки с дадаистами и с Пикабиа в частности.

92

Жан-Габриэль Домерг (1889–1962) – франц. художник, автор китчевых композиций, часто портретов обнажённых женщин.

93

Сара Рафаль – франц. танцовщица кабаре и киноактриса.

94

Имеется в виду баронесса Жанна Дубль; известна её фотография 1914 г. с Пикабиа, его сыном Винсенте и с Эверлинг.

95

Chapeau – франц. «шляпа». Скорее всего, Пикабиа имеет в виду княжну Мюрат, супругу вторым браком князя Жозефа-Иоахима-Наполеона Мюрата.

96

Улица в Париже между Вандомской площадью и Оперой, где сосредоточены ювелирные мастерские, роскошные магазины и отели класса люкс.

97

Намёк на обращение в католицизм франц. поэта и художника Макса Жакоба (1876–1944), еврея по рождению. Ср.: «Все евреи стали католиками, а католики – иудеями» (Ф. Пикабиа, «Пильау-Тибау», 1921).

98

Зачёркн.: «у вас».

99

Зачёркн.: «вас».

100

Следов такого фильма или сериала обнаружить не удалось. Учитывая предыдущее упоминание Дугласа Фэрбенкса, можно было бы предположить параллели с фильмом «Человек в железной маске», где актёр играет Д’Артаньяна, однако эта лента была сделана в 1929 г., уже после выхода «Караван-сарая». Пикабиа мог видеть в его этой роли в фильме 1921 г. «Три мушкетёра». До 1924 г. вышли три фильма про «человека в железной маске», но без Фэрбенкса.

101

Клод Фаррер (наст. имя Фредерик-Шарль Баргон, 18761957) – франц. морской офицер и писатель, член Французской академии, автор «экзотических» романов в духе П. Лоти. Ниже упоминается его жена, актриса «Комеди Франсэз» Генриетта Роггерс (1881–1950).

102

Пьер Вольф (1865–1944) – успешный франц. драматург, а также либреттист водевилей и оперетт.

103

Рроз Селяви – женское «альтер эго» Дюшана, от имени которой он публиковал игры слов и каламбуры. Картина Дюшана «Обнажённая, спускающаяся по лестнице» (1912) стала гвоздём Оружейной выставки в Нью-Йорке (1913), на которой побывал и друживший с ним Пикабиа. После картины «Ты меня…» (1918) Дюшан решил оставить живопись – обращавшуюся, по его мнению, лишь к зрению, а не к разуму – и на многие годы посвятил себя исключительно игре в шахматы. Говоря о «сводничестве», Пикабиа отсылает к афоризму Дюшана: «Я хотел бы превратить паразитизм в одно из изящных искусств».

104

Франц. (швейц.) поэт Блез Сандрар (наст. имя Фредерик-Луи Созе, 1887–1961) в 1923 г. работал с Э. Сати над проектом постановки о ночной жизни Парижа под названием «После ужина» – но затем Сати решил заказать либретто Пикабиа: результатом стал «Спектакль отменяется», а между Пикабиа и Сандраром установилась взаимная неприязнь. Упоминаемые здесь страсть Сандрара к путешествиям (сравнение с Вечным жидом), его попытки работать в кино и временное разочарование в литературе – реальные детали его жизни.

105

Намёк на чутьё и коммерческую хватку арт-дилера Амбруаза Воллара (1866–1939), открывшего публике – но и сделавшего состояние на произведениях – Сезанна, Гогена, ван Гога и Матисса, а ближе ко времени действия «Караван-сарая» – Шагала, Руо, Пикассо. Пикабиа играет на созвучии фамилии Воллар и слова voleur (вор).

106

Замена: «рассказал».

107

Замена: «поддался».

108

Так как фамилия Ларенсе по звучанию близка к «водичка», читай: «Водичке надо было излиться».

109

Замена: «обещал быть».

110

Пикабиа явно сбивается в описании: курение опия и последующий обед должны были проходить в компании лётчиков, тогда как здесь он говорит о моряках.

111

Кубисты интересовались математикой (ср. название одного из их объединений – «Золотое сечение») и, в частности, разработками французского математика и актуария (специалиста по страховой математике) Мориса Пренсе (1875–1973). Он был знаком с Пикассо, Аполлинером, Жакобом, Метценже и Дюшаном, его называли «математиком кубизма» и «крёстным отцом кубизма» (Вламинк).

112

Жан-Леон Жером (1824–1904) – франц. художник и скульптор, представитель академизма, известен своим враждебным отношением к «авангарду» того времени – импрессионистам.

113

Ср.: «Я не художник, не литератор, не музыкант – я ни профессионал и ни любитель» (Ф. Пикабиа. Иисус Христос пижон. 1920).

114

Возможный намёк на резко менявшийся стиль картин Пикабиа, в пику ожиданиям публики и критики переходившего от абсурдных дадаистских полотен к классицистским портретам – и обратно.

115

«Берлитц» – международная компания, специализирующаяся на изучении языков, основана в США (Провиденс) в 1878 г.

116

Замена: «Искусство-табу».

117

Замена: «Табу».

118

Имеется в виду Жан-Жозеф Кротти (1878–1958) – франц. (швейц.) художник-орфист и дадаист, муж сестры Дюшана Сюзанны. В 1921 г. Кротти опубликовал манифест нового искусства «Табу» (это название и обыгрывает Пикабиа); в упомянутом единственном номере «Шишки» в 1922 г. искусство-табу провозглашено «новой религией».

119

Намёк на балет «Новобрачные с Эйфелевой башни» (1921) на либретто Кокто, где в итоге гибнут все действующие лица. Поставлен труппой «Шведских балетов», для которой Пикабиа позднее напишет «Спектакль отменяется».

120

Кристиан Да – парижский книготорговец и переводчик Э. Паунда.

121

Мари Бланш Жоржетта Леблан (1869–1941) – франц. театральная актриса и оперная певица, долгое время – спутница М. Метерлинка. В 1923 г. рассматривалась на роль в (несостоявшемся) фильме, сценарий которого должен был написать Пикабиа.

122

По свидетельству Жермены Эверлинг, Пикабиа не прочёл и строчки Альфреда Жарри (в жизни – персонажа предельно живописного и экстравагантного), что, возможно, подтверждается опиской в этом отзыве о пьесе Жарри «Король Убю».

123

Если Пикабиа действительно случалось носить на запястье нить жемчуга Жермены Эверлинг – такой браслет был отличительным признаком гомосексуалов – или бывать в клубах, где те собирались, вряд ли в этом следует видеть нечто большее, чем его традиционный эпатаж.

124

Знаменитые в начале ХХ в. три лошади (и прежде всего так называемый Умный Ганс), считавшие и отвечавшие на сложные вопросы при помощи ударов копыта.

125

Мария Луиза «Лои» Фуллер (1862–1928) – амер. актриса и танцовщица, пионер танца модерн.

126

Жорж Карпантье (1894–1975) – боксёр, первым из французов ставший чемпионом мира (1920). Он бывал у Пикабиа в 1922 г., когда тот жил в Трамбле, неподалёку от Парижа, а в самой столице на улице Пети-Шан был соседом Габриэль Бюффе.

127

Личность автора «Ангела в полях», если таковой писатель вообще существовал, установить не удалось. Упоминающийся ниже Жозеф Дельтей написал «В одеянии полей», Бретон и Филипп Супо – «Магнитные поля», а Жоржа Рибмон-Дессеня называли «ангелом дада».

128

В июле 1921 г. Карпантье проиграл в Нью-Йорке бой Джеку Демпси.

129

Manteableu – франц. «Голубой плащ». Имеется в виду Жак Дусе (1853–1929), франц. портной с рю де ля Пэ, коллекционер и меценат. В 1912 г., продав свою коллекцию произведений XVIII в., он, в частности, по советам Бретона, начал собирать современное искусство (в том числе и самого Пикабиа, что может объяснить нижеследующие хвалебные эпитеты в адрес Дусе) и рукописи – которые сегодня хранятся в специальной библиотеке, носящей его имя.

130

Ман Рэй был, в частности, автором портрета Пикабиа, который должен был украшать обложку несостоявшегося прижизненного издания «Караван-сарая».

131

Говоря об «оптимизме», Пикабиа наверняка имеет в виду светлый, лучащийся колорит многих картин Сёра; «позёр» может отсылать к «Позирующим» (1884–1886), а упоминание о цирковом трио Фрателлини – к его «Цирку» (1890). Примечательно, что Дусе как раз «вскочил» на «корабль Сёра», купив по наводке Бретона эскиз к «Цирку».

132

Портрет Рроз Селяви (т. е. Дюшана – хотя на самом деле это был нарисованный Пикабиа в Трамбле портрет боксёра Карпантье с трубкой, чрезвычайно похожего на Дюшана в профиль) украшал обложку последнего номера «391» (№ 19, 1924), в котором Пикабиа в пику официальному учреждению сюрреализма в «Манифесте» Бретона провозглашал пришествие «инстантанеизма» – «сиюминутности».

133

Жозеф Дельтей (1894–1978) – франц. писатель и поэт, входивший до 1925 г. в группировку Бретона (который в «Манифесте» 1924 г. причислил его к тем, кто «совершил акт абсолютного сюрреализма»); в июне 1924 г. подписал коллективный «Оммаж Пикассо» – что могло лишь усилить антипатию к нему Пикабиа.

134

Замена: «образы».

135

Выпад Пикабиа в адрес Пьера Дриё Ля Рошеля (1893–1945) может показаться странным: тот с самого начала принадлежал к парижской группировке дада, с мая 1919 г. участвовал в публикациях журнала «Литература» и собраниях в кафе «Серта», а также первом «утреннике дада» 23 января 1920 г. Возможно, Пикабиа раздражала независимость Дриё, его популярность в светских кругах и успех у женщин – всё то, что Пикабиа считал «своим», – а также то, что, как и упоминаемые далее Кокто и Жид, Дриё быстро обратился к «большой» литературе. Упоминание о Жиде в эпизоде с боксёром Карпантье напоминает о суждении другого дадаиста и боксёра-любителя Артюра Кравана (1887–1918) в его сатирическом эссе о Жиде (1913): «Литературе я предпочитаю бокс».

136

Намёк на стихотворение Рембо «Искательницы вшей» (1871). Кумир сюрреалистов и Бретона, Рембо был для Пикабиа идеальной мишенью для нападок (ср. строки о его портрете на переводной картинке), вплоть до искажения его имени, Raimbaud вместо Rimbaud.

137

По адресу улица Фонтэн, 42 в 1922 г. поселился Бретон; дом стал своего рода штаб-квартирой формировавшейся сюрреалистской группировки и в том числе местом проведения сеансов «коллективных снов», которые пародируются в следующей главе. Пикабиа, мало что воспринимавший всерьёз, и особенно – преувеличенно серьёзный сюрреализм, – относился к этим сеансам (на которых не раз присутствовал) как к очередному развлечению.

138

Здесь и далее упоминаются члены сюрреалистической группировки Андре Бретона, фигурирующие в этой главе как под своими собственными именами, так и под вымышленными авторскими.

139

Пьер Пюви де Шаванн (1824–1898) – франц. художник-символист.

140

Замена: «глохнущим беднякам».

141

Ср. в «Зоне» (1913) Аполлинера: «Взмывает в небо Иисус Христос на зависть всем пилотам // И побивает мировой рекорд по скоростным полётам» (пер. Н. Стрижевской).

142

Это Робер Деснос.

143

Согласно опубликованному в «Литературе» протоколу сеанса «коллективных снов» от 27 сентября 1922 г., ровно такой же вопрос был адресован Десносу применительно к вошедшему Максу Эрнсту. Следующий далее ответ Дюмулена-Десноса парадоксальным образом предвещает строчки из позднейшей статьи Десноса о Пикабиа (1929): «Пикабиа – юноша, молодой сердцем. Он не стареет сейчас, и это не грозит ему в будущем».

144

Замена: «образы».

145

Десноса в действительности отличала буйность в ходе сеансов «коллективных снов»: так, однажды он сомнамбулой преследовал Элюара с ножом в руке, что в конце концов вынудило Бретона положить конец всей этой практике.

146

По свидетельствам Пикабиа, Арагона и Бретона, такое действительно произошло с Рене Кревелем.

147

Тристан Бенжамен – это соединение имён Тристана Тцара и Бенжамена Пере.

148

Согласно протоколу сеанса за понедельник 2 октября 1922 г., также приведённому в «Литературе», Пере описывал, что видит во сне растения.

149

Freund – нем. друг. О неприязни Пикабиа к З. Фрейду говорилось выше.

150

Пьер Бенуа – франц. писатель (1886–1962), автор авантюрных романов. Член Французской академии, националист и реакционер, Бенуа, разумеется, не мог присутствовать на собраниях сюрреалистов.

151

Как отмечал Бретон в «Литературе», в ходе сеанса 27 сентября 1922 г. одна из участниц, некая мадемуазель Рене, пришедшая с Пере и уснувшая первой, была охвачена неподдельным ужасом. Об этом же в «Волне снов» писал Арагон и позднее в «Беседах» упоминал всё тот же Бретон. Пикабиа мог быть свидетелем подобных сцен либо у Бретона, либо в ходе аналогичных сеансов у Мари де ля Ир.

152

Сезар Огюст Жан Гийом Юбер Франк (1822–1890) – франц. (бельг.) композитор, повлиял на развитие камерной музыки.

153

Это Рене Кревель.

154

Пикабиа был среди тех, кто считал «сюрреалистические сны», и в особенности трансы Десноса, мистификацией: схожий результат, полагал он, уже был достигнут дадаистами и им самим в том числе («Мысли без языка», «Иисус Христос пижон»).

155

Пикабиа явно обыгрывает – обсмеивает – название программного текста Бретона о «сюрреалистических снах» «Появление медиумов» (1922).

156

Его творчество заново открыли и почитали сюрреалисты, Пикабиа вряд ли был хорошо с ним знаком.

157

Монокль носил Тцара – как и Бретон очки, из чистого кокетства.

158

Ошибка Пикабиа. В оригинале: «Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом» (Быт., 19, 26).

159

Оммаж М. Дюшану, отказавшемуся от живописи, – и другу Бретона протодадаисту Жаку Ваше (1895–1919), который отвергал творчество как таковое.

160

Барельеф «Страшный суд» (1833) франц. скульптора Анри Лемера (1798–1880) украшает фронтон парижской церкви Св. Марии Магдалины (церковь Мадлен).

161

Составленный франц. психиатром Жаном Мартеном Шарко (1825–1893) музей патологической анатомии в парижской больнице Питье-Сальпетриер.

162

Coton – франц. «хлопок», «вата».

163

Филипп Доде, сын писателя и политика, члена реакционного «Аксьон франсэз» Леона Доде (1867–1942), погиб при невыясненных обстоятельствах в 1923 г. Отвергая версию самоубийства, отец заявил, что 14-летний сын, бежавший из дома, чтобы примкнуть к анархистам, был убит тайной полицией.

164

В «Кино-скетче» Рене Клера по сценарию Пикабиа для «Шведских балетов» (1924) Дюшан и Броня Перльмуттер (подруга и модель Ман Рэя, будущая жена Клера), изображавшие Адама и Еву, появились полностью обнажёнными (за исключением прикрывавшего Дюшана фигового листка).

165

Замена: «вселенская, поистине вселенская мысль».

166

Анри Мариус Кристине (1867–1941) – франц. (швейц.) либреттист и композитор, автор лёгкой музыки и популярных песенок.

167

Квартал Клиши, где, в частности, расположено знаменитое кабаре «Мулен Руж», является одним из центров уличной проституции в Париже: понятно, с кем сравнивает политиков Пикабиа! (Отметим походя, что площадь Республики находится сильно в стороне от описанного им маршрута).

168

Намек на Жермену Эверлинг.

169

Замена: «гениальная».

170

Замена: «гениальной».

171

Какодилат натрия, одно из соединений мышьяка; в марте 1921 г. Пикабиа лечил им глазной герпес; это заболевание и лечение тогда занимали все его мысли, и вокруг этих тем выстроены несколько картин того времени, в том числе знаменитый «Мышьяковый глаз» (L’oeil cacodylate, 1921).

172

По свидетельству Ман Рэя, Пикабиа, часто жившего не по средствам, постоянно преследовали судебные приставы.

173

Lejeune – франц. «молодой».

174

Рене Рансон – франц. писатель (1868–1943), также публиковавшийся под псевдонимом Рене Соннар.

175

Этот, судя по всему, реальный случай мог лечь в основу постановочного решения в «Спектакль отменяется»: на заднике крепились около 400 прожекторов, призванных ослеплять публику.

176

Франсиск Сарсе (1827–1899) – франц. журналист и театральный критик.

177

Марсель Левек (1877–1962) – франц. сценарист и киноактёр (в частности, играл в «Вампирах» Фейада); Шарль Ле Баржи (1858–1936) – франц. актёр кино и театра (прежде всего «Комеди Франсэз»), режиссёр и постановщик.

178

Скорее всего, имеется в виду «Имажье», символистский литературный журнал (не газета, как называет его Пикабиа), издававшийся Жарри и франц. поэтом-символистом Реми де Гурмоном в 1894–1896 (8 номеров), специализировавшийся на публикации гравюр видных художников того времени, в т. ч. Гогена и «Таможенника» Руссо.

179

Ивонна Жорж (наст. имя Ивонна де Кнопс, 1896–1930) – известная бельг. певица кабаре и актриса, в 1920-х гг. – объект «несчастной» любви и муза Р. Десноса.

180

Возможный отголосок реальных откликов амер. критиков на картины, представленные Пикабиа на Оружейной выставке: за исключением наиболее просвещённых, они расценили эти полотна как «угрозу искусству», «розыгрыш» и «заговор» против искусства.

181

Сам Пикабиа явно относится к первым: солнце – единственное, что его привлекает в природе, и он терпеть не мог путешествий на поезде.

182

Морис Ивен (1891–1965) – франц. композитор, автор оперетт (как указанная здесь «Там наверху») и лёгких песенок, в частности, для Мориса Шевалье и Мистингетт.

183

Замена: «Стенбаха».

184

Замена: «само достоинство и обходительность».

185

Из всех стихотворений, приведённых в «Караван-сарае», Пикабиа открыто признавал себя автором лишь этого и следующего, завершающего роман.

186

Замена: «очаровательный».

Content

Франсис Пикабиа
Караван-сарай

«Караван-сарай» Франсиса Пикабиа: автопортрет enfant terrible европейского авангарда

Караван-сарай

1. Дерматин

2. Мыльный пузырь

3. Непреходящая ингаляция

4. Прочь

5. Лунный камень

6. Волосы ангела

7. Муслиновые занавески

8. Мимозы

9. Рулон обоев

10. Озарение

11. Игра в прятки

12. Тормозная колодка

Хроника жизни и творчества Франсиса Пикабиа

Примечания