Терри Пратчетт

Держи марку! Делай деньги!

© Шульга Е., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Держи марку!

9000 лет назад

Флотилии мертвецов дрейфуют в подводных реках.

Мало кому известно о них. Хотя в теории все очень просто.

То есть море, если так подумать, – всего лишь очень влажный воздух. А воздух, как известно, чем ниже спускаешься – тем плотнее, и чем выше взлетаешь – тем реже. И когда подхваченный бурей корабль разбивается и идет ко дну, рано или поздно он достигает той глубины, где вода становится достаточно вязкой, чтобы остановить падение.

В общем, он прекращает тонуть и плывет по подводной глади, глубоко под бушующими штормами и высоко над океанским дном.

Там царит спокойствие. Мертвенное спокойствие.

На некоторых затонувших кораблях еще есть такелаж. На некоторых даже паруса. На многих остались моряки, запутавшиеся в такелаже или привязанные к штурвалу.

Но плавание продолжается – без цели, без места назначения, – потому что подводные океанские течения носят мертвые корабли со скелетами моряков по свету. Они дрейфуют над затонувшими городами, между ушедшими под воду горами, пока гниение и древоточцы не изъедят их до основания и они не прекратят существовать.

Иногда во тьму и ледяную безмятежность глубоководной равнины падает якорь и нарушает вековую неподвижность, вздымая облако ила.

Один такой якорь чуть не задел Ангхаммарада, который сидел и смотрел на корабли, проплывавшие высоко над его головой.

Он запомнил, потому что это было единственным интересным происшествием за последние девять тысяч лет.

Месяц назад

Эта… зараза, косящая семафорщиков.

Она была сродни тропической лихорадке, которой моряки заболевали после долгих недель штиля под палящим солнцем – когда им начинало мерещиться, что их корабль окружен зелеными полями и они шагали за борт.

Семафорщикам иногда начинало казаться, что они умеют летать.

От одной клик-башни до другой было около восьми миль, и стоя на самом верху, вы находились в полутораста футах от земли. Говорили, что, если пробыть там слишком долго без головного убора, ваша башня станет выше, а соседняя – ближе, и человеку начинало казаться, что он мог бы даже допрыгнуть туда или прокатиться на невидимых посланиях, скользящих между башнями, – а может, у него возникала мысль, что он и есть послание. А некоторые считали, что это было обычное повреждение мозга, вызванное шумом ветра в арматуре. Точно никто не знал. Люди, которые шагают в воздух на высоте ста пятидесяти футов от земли, нечасто имеют возможность обсудить это впоследствии.

Клик-башня слегка покачивалась на ветру, но это было нормально. В этой башне было много разных новых штучек. Она использовала ветер для работы своих механизмов, она гнулась, но не ломалась, и была скорее похожа на дерево, нежели на крепость. Ее можно было всю собрать на земле и потом возвести на нужном месте в течение часа. Она была образцом изящества и красоты. И могла отправлять клики до четырех раз быстрее, чем старые башни, благодаря новой системе заслонок и цветных огней.

По крайней мере, сможет, когда удастся решить небольшие технические вопросы…

Молодой человек проворно взбирался на самый верх башни. Из липкого серого марева он вылез на ослепительный солнечный свет, а утренний туман у него под ногами простирался до самого горизонта, как море.

Пейзаж мало интересовал юношу. Он никогда не мечтал о полетах. Он мечтал о механизмах и изобретениях, которые будут работать лучше, чем все, что существовало до них.

А сейчас он хотел разобраться, из-за чего новые заслонки опять заело. Он смазал задвижки, проверил натяжение проводов, а потом высунулся еще дальше, навстречу холодному воздуху, чтобы проверить сами заслонки. Делать так было нельзя, но любой семафорщик знает, что это единственный способ починить неисправность. Да и потом, это совершенно безопасно, если…

Что-то звякнуло. Он обернулся и увидел, что карабин его страховочного троса лежит на полу, увидел тень, ощутил пронзительную боль в пальцах, услышал крик и упал…

…якорем вниз.

Глава первая

Ангел

В которой герой получает величайший дар: Надежду – Сочувственный сэндвич с беконом – Неутешительные размышления палача о тяжких наказаниях – Славные последние слова – Наш герой умирает – Ангелы и рассуждения об оных – Избегайте неуместных предложений, в которых фигурируют метлы – Неожиданная поездка – Мир без честных людей – Прыг-скок – Выбор есть всегда

Бытует мнение, что перспектива быть наутро повешенным необычайно помогает человеку собраться с мыслями. К сожалению, собравшись, они неизбежно сосредотачиваются на том, что голова, в которой они собрались, наутро окажется в петле.

Человека, который должен был оказаться в петле, при рождении недальновидные, но любящие родители нарекли Мокрицем фон Липвигом, и он не собирался очернять это имя (хотя, казалось бы, куда уж дальше), будучи под ним повешенным. В миру вообще и в приказе о смертном приговоре в частности он значился Альбертом Стеклярсом.

К ситуации он подошел с самой оптимистической стороны и, собравшись с мыслями, думал о том, как бы в петле не оказаться и, в частности, как бы при помощи ложки соскрести крошащийся цемент вокруг камня в стене его камеры. Он корпел над этим уже пять недель, и ложка теперь больше походила на пилку для ногтей. На его счастье, тюремщики ни разу не меняли ему постель – иначе они обнаружили бы в камере самый тяжелый на свете матрац.

Все внимание Мокрица было сосредоточено на увесистом булыжнике и на пригвожденной к нему железной скобе – для крепления кандалов, в частности.

Мокриц уселся лицом к стене, уперся в нее ногами, обеими руками ухватился за железное кольцо и потянул.

Его плечи вспыхнули огнем, перед глазами поплыл алый туман, но камень сдвинулся и пополз, почему-то слабо позвякивая. Мокрицу удалось высвободить камень из стены, и он заглянул в дыру.

На том конце крепко сидел еще один камень, и цемент вокруг него выглядел подозрительно прочным и свежим.

Прямо у стенки лежала новая ложка. Лежала и сверкала.

Мокриц так и стоял, уставившись на нее, пока не услышал из-за спины хлопки. Он обернулся, и его натянутые жилы так и взвыли от боли. Через решетку камеры за ним наблюдали тюремщики.

– Отличная работа, господин Стеклярс! – воскликнул один из них. – Рон теперь должен мне пять долларов! А я говорил ему, что ты упрямый! Говорил я?

– Твоих рук дело, Вилкинсон? – обессиленно спросил Мокриц, глядя на отражение света в ложке.

– О нет, куда мне. Приказ лорда Витинари. Он считает, что всем смертникам нужно предоставлять проспективу свободы.

– Свободы? Да тут же камень опять, черт подери!

– Да, все так, тут ты прав, все так, – согласился тюремщик. – Так ведь речь-то только о проспективе, вот оно что. А не о настоящей свободе, когда ты на свободе. Хе-хе, это было бы глупо с нашей стороны, да?

– Ну, видимо, да, – сказал Мокриц. И не добавил: «Скотины вы этакие». Минувшие полтора месяца тюремщики обращались с ним очень даже по-божески, и вообще он всегда предпочитал находить с людьми общий язык. Это ему очень, очень хорошо удавалось. Навыки общения были важной частью его арсенала – практически составляли этот арсенал целиком.

К тому же у тюремщиков были большие дубинки. Поэтому Мокриц осторожно добавил:

– Кто-то мог бы сказать, что это жестоко, Вилкинсон.

– Да, мы тоже так подумали, но Витинари сказал, что нет, мы не правы. Он сказал, это… – он наморщил лоб, – труда-ти-рапия, физзарядка, и вообще, не дает затосковать и дарует величайшее из всех сокровищ, каковое есть Надежда.

– Надежда, – проворчал Мокриц.

– Ты не расстроился, а, господин Стеклярс?

– Расстроился? Я? С чего бы, Вилкинсон?

– Да вот, твой предшественник ухитрился вылезти в эту трубу. Такой маленький был. И юркий.

Мокриц глянул на небольшую решетку в полу. Этот вариант он отбросил сразу.

– Труба хоть ведет к реке? – спросил он.

Тюремщик ухмыльнулся.

– Все так думают. Как он был огорчен, когда мы его выловили. Приятно видеть, что ты уловил суть, господин Стеклярс. Нам всем с тебя только пример можно брать. Как ты все это провернул! Песок в матрац? Как умно, как аккуратно. Как опрятно. Нам было в радость наблюдать за тобой. Кстати, жена моя сердечно благодарит за корзину с фруктами. Такая солидная корзина. Даже кумкваты есть!

– Не за что, Вилкинсон.

– Смотритель, правда, чуток обиделся из-за кумкватов, у него-то были одни финики, а я так и сказал ему, что фруктовая корзина – она как жизнь: никогда не знаешь, что попадется. Он тоже передает спасибо.

– Рад, что ему понравилось, Вилкинсон, – ответил Мокриц рассеянно. Несколько его бывших квартирных хозяек приносили гостинцы «бедному, сбившемуся с пути мальчику», а Мокриц всегда делал ставку на щедрость. В конце концов, в его профессии все держалось на стиле.

– И вот еще что, – сказал Вилкинсон. – Мы тут с ребятами подумали, вдруг ты все-таки решился облегчить душу на предмет адреса того самого места, где расположено местонахождение, где, чтобы не ходить вокруг да около, ты спрятал деньги?..

В тюрьме стало тихо. Даже тараканы прислушались.

– Нет, на это я пойти не могу, Вилкинсон, – громко ответил Мокриц, театрально выдержав паузу. Он похлопал себя по карману сюртука, поднял вверх палец и подмигнул.

Тюремщики усмехнулись в ответ.

– Прекрасно тебя понимаем. А сейчас я бы на твоем месте отдохнул, потому что тебя повесят через полчаса, – сказал Вилкинсон.

– Эй, а завтрак мне не положен?

– Завтрак только после семи, – отозвался тюремщик с сожалением. – Но знаешь, я сделаю тебе сэндвич с беконом. Только ради тебя, господин Стеклярс.

До рассвета оставались считаные минуты, когда его провели по небольшому коридору в каморку под эшафотом. Мокриц заметил, что наблюдает за собой как бы со стороны, словно он уже частично покинул свое тело и парил, как воздушный шарик, который только и ждет, чтобы оторваться от нитки.

В каморку через щели помоста у него над головой и вокруг дверцы люка, ведущего на эшафот, просачивался свет. Человек в капюшоне усердно смазывал петли означенного люка.

Когда в каморку вошли, он прервался.

– Доброе утро, господин Стеклярс! – он учтиво снял капюшон. – Это я, господин, Даниэль «И-Раз» Трупер. Я твой палач на сегодня. Не волнуйся, я вздернул уже не один десяток человек. Мы быстро со всем разберемся.

– Скажи мне, Даниэль, правда ли, что, если человека не повесят с трех попыток, ему дается помилование? – поинтересовался Мокриц, пока палач тщательно вытирал руки тряпкой.

– Слыхал я о таком, слыхал… Но меня, знаешь, тоже не просто так прозвали «И-Раз». Желает ли господин черный мешок на голову?

– А это поможет?

– Кто-то считает, что так будет выглядеть презентабельнее. И потом, не видно, как глаза выкатываются из орбит. Короче, это скорее для публики. Сегодня, кстати, весьма многочисленной. Неплохую про тебя тиснули статейку в «Правде». Писали, какой ты хороший человек, и все такое. Кхм… не изволишь подписать веревку перед повешением? В том смысле, что после уже вряд ли получится.

– Подписать веревку? – удивился Мокриц.

– Ага, – отвечал палач. – Это как бы традиция. Люди покупают использованные веревки. Коллекционеры узкого профиля, так сказать. Странновато, конечно, но чего только не бывает, да? А с автографом, понятное дело, стоит дороже, – он расчеркнул пальцем в воздухе по всей длине веревки. – У меня и специальное перо есть, которое пишет на веревке. По автографу на каждые пару дюймов, ладно? Только подпись. Никаких эпиграмм. А мне денежка. Буду премного благодарен.

– Может, в знак благодарности не будешь меня вешать? – спросил Мокриц и взял у него перо.

Все откликнулись на это одобрительным смешком. Трупер наблюдал, как Мокриц выводит автографы на веревке, и радостно кивал.

– Замечательно, это фактически мой пенсионный фонд у тебя в руках. Итак… все готовы?

– Я не готов! – быстро ответил Мокриц, к всеобщей радости.

– Ты такой забавный, господин Стеклярс, – сказал Вилкинсон. – Без тебя тут будет совсем не так, честное слово.

– Для меня-то уж точно, – заметил Мокриц, что снова было расценено как тонкая острота. Он вздохнул. – Скажи, Трупер, ты и впрямь считаешь, что такие меры предотвращают преступления?

– Ну, в общем и целом, я бы сказал, сложно судить однозначно, ведь непросто обнаружить доказательства еще не совершенного преступления, – ответил Трупер, в последний раз дернув дверцу люка. – Но в частном и конкретном, я бы сказал, чрезвычайно действенно.

– И что это значит?

– Да то, господин, что я еще никогда не видал, чтобы сюда возвращались дважды. Приступим?

Они поднялись наверх, под прохладное утреннее небо, и толпа зашевелилась: раздались улюлюканья и даже редкие аплодисменты. Люди странные существа. Укради мешок капусты – и тебя посадят в тюрьму. Укради тысячи долларов – и тебя посадят на трон или провозгласят героем.

Мокриц смотрел прямо перед собой, пока со свитка зачитывали список его преступлений. Он не мог отделаться от мысли, как все это было нечестно. Он в жизни руки ни на кого не поднял. Он даже дверей никогда не ломал. Ему случалось отпирать их отмычкой – но он всегда закрывал за собой. Не считая всех этих банкротств, конфискаций и непредвиденных разорений, что он сделал настолько дурного? Он просто манипулировал цифрами, и только-то.

– Какая толпа собралась. – Трупер перекинул веревку через перекладину и завозился с узлами. – Сколько журналистов. «Новости с эшафота», конечно, куда без них, «Правда», «Псевдополис Геральд» – это, наверное, из-за банка, который там у них прогорел, а еще вроде приехал журналист из «Биржевика равнины Сто». У них очень хороша финансовая рубрика – я там слежу за ценами на веревки б/у. Видать, многие хотят посмотреть на твою смерть.

Мокриц заметил, как к хвосту толпы подкатила карета. Непосвященному могло показаться, что на ее дверцах не было герба, – тут нужно было знать, что герб лорда Витинари представлял собой изображение черного щита. На черном фоне. Приходилось признать: у негодяя был стиль…

– А? Что? – спросил Мокриц, почувствовав легкий толчок локтем.

– Я спросил, не желаешь ли ты произнести последнее слово, – повторил палач. – Так заведено. Есть у тебя что на уме?

– Я вообще-то не собирался умирать, – сказал Мокриц. И это была правда. Действительно, не собирался. Даже сейчас. Он был уверен, что как-нибудь все образуется.

– Хорошо сказано, – одобрил Вилкинсон. – У тебя все?

Мокриц прищурился. Занавеска в окне кареты дернулась. Дверца распахнулась. Величайшее из всех сокровищ – Надежда слабо замаячила перед ним.

– Да нет же, это не было мое последнее слово, – сказал он. – Э-э-э… дайте подумать…

Из кареты вышел худощавый человек секретарского вида.

– М-м-м… я не делал ничего… э… такого уж страшного…

Ага, все становится на свои места. Витинари просто решил припугнуть его. Это было бы вполне в его духе, исходя из того, что Мокриц о нем слышал. Сейчас будет помилование!

– Я… пф… это…

Там, внизу, секретарь с трудом протискивался через людскую массу.

– Ты не мог бы немного ускориться, господин Стеклярс? – попросил палач. – Перед смертью не надышишься.

– Я собираюсь с мыслями, – высокопарно заявил Мокриц, не спуская глаз с секретаря, который как раз обогнул крупного тролля.

– Надо же и честь знать, – заметил Вилкинсон, недовольный таким нарушением этикета. – А то так можно, э, м-м-м, кхм, и на год это дело растянуть! Коротенько и бодренько, господин, в таком духе.

– Да, да, – отозвался Мокриц. – Кхм… о, гляди-ка, видишь, там человек тебе машет!

Палач заметил секретаря, почти пробившегося в первые ряды.

– У меня сообщение от лорда Витинари! – прокричал тот.

– Да! – воскликнул Мокриц.

– Он велит кончать побыстрее, утро уже наступило!

– Эх, – сказал Мокриц и перевел взгляд на черную карету. А чувство юмора у этого Витинари было прямо как у тюремщиков.

– Ну же, господин Стеклярс, ты ведь не хочешь, чтобы у меня из-за тебя были проблемы? – сказал палач, похлопывая его по плечу. – Пару слов – и мы все сможем снова заняться своими делами – за исключением некоторых, конечно.

Значит, это был конец. Как ни странно, это в известной степени раскрепощало. Не надо больше бояться самого страшного из возможных последствий, потому что – вот оно, и оно уже почти позади. Тюремщик был прав. В этой жизни нужно миновать ананас во фруктовой корзине, подумал Мокриц. Он тяжелый, колючий, шишковатый, но под ним могут оказаться персики. С такой идеей стоило идти по жизни – и значит, сейчас от нее не было ни малейшего проку.

– В таком случае, – сказал Мокриц фон Липвиг, – я вручаю свою душу любому богу, который сможет ее отыскать.

– Класс, – одобрил палач и потянул за рычаг.

Альберт Стеклярс умер.

Все сошлись во мнении, что это были славные последние слова.

– А, господин фон Липвиг! – послышался отдаленный голос, постепенно приближаясь. – Очнулся? И все еще жив – на данный момент.

Последняя фраза была произнесена с такой интонацией, что Мокриц сразу понял: продолжительность данного момента всецело зависела от воли говорящего.

Мокриц открыл глаза. Он сидел в удобном кресле. За столом напротив, поджав губы и в раздумье сложив ладони перед лицом, сидел Хэвлок Витинари, под чьим экстравагантно деспотичным правлением Анк-Морпорк стал городом, в котором по какой-то неведомой причине хотел жить каждый.

Древний животный инстинкт подсказал Мокрицу, что за удобным креслом стояли какие-то люди и любое резкое движение может причинить ему крайнее неудобство. Но люди эти вряд ли были страшнее смотревшего на него в упор худосочного, облаченного во все черное человека с маленькой пижонской бородкой и руками пианиста.

– Рассказать тебе об ангелах, господин фон Липвиг? – любезно предложил патриций. – Я знаю о них два занимательных факта.

Мокриц захрипел. В поле его зрения не было пути к спасению, а о том, чтобы оглянуться, он даже не помышлял. Шея болела со страшной силой.

– Ах да. Тебя же повесили, – сказал Витинари. – Повешенье – очень точная наука. Господин Трупер в ней большой знаток. Толщина веревки, ее гладкость, узел, затянутый там, а не тут, пропорции веса и расстояния… о, он мог бы написать об этом целую книгу. Тебя повесили в полудюйме от смерти, насколько я могу судить. Только специалист мог бы это заметить – и в данном случае таким специалистом был наш друг господин Трупер. Нет, Альберт Стеклярс умер, господин фон Липвиг. Триста человек могут поклясться, что видели это воочию, – он подался вперед. – И вот сейчас я хочу поговорить с тобой об ангелах.

Мокриц сдавленно засипел.

– Первый занимательный факт об ангелах, господин фон Липвиг, состоит в том, что иногда, очень редко, когда человек оступился и так запутался, что превратил свою жизнь в полный бардак и смерть кажется единственным разумным выходом, в такую минуту к нему приходит или, лучше сказать, ему является ангел и предлагает вернуться в ту точку, откуда все пошло не так, и на сей раз сделать все правильно. Господин фон Липвиг, я бы хотел, чтобы ты воспринимал меня… как ангела.

Мокриц уставился на патриция. Он чувствовал хватку веревки, удушье петли! Он помнил, как накатила чернота! Он умер!

– Я предлагаю тебе работу, господин фон Липвиг. Альберт Стеклярс покоится с миром, но у Мокрица фон Липвига есть будущее. Которое может оказаться совсем коротким, если он поведет себя неразумно. Я предлагаю тебе работу. И жалованье. Я понимаю, что тебе может быть незнакома такая система.

Только как разновидность ада, подумал Мокриц.

– Предлагаю тебе должность главного почтмейстера анк-морпоркского Почтамта.

Мокриц продолжал таращиться на него.

– Позволю себе лишь добавить, господин фон Липвиг, что позади тебя есть дверь. Если в какой-то момент ты решишь, что хочешь уйти, тебе достаточно лишь переступить порог, и больше ты никогда обо мне не услышишь.

Мокриц пометил эту ремарку: «крайне подозрительно».

– Продолжу. Твои обязанности, господин фон Липвиг, включают ремонт здания, возобновление деятельности городской почты, обработку международных доставок, обслуживание Почтамта – и так далее и тому подобное…

– Может, мне еще метлу в задний проход вставить и пол вам подмести? – произнес голос, и Мокриц осознал, что этот голос принадлежал ему. В голове была каша. Большим потрясением было обнаружить, что жизнь после смерти – это та же самая жизнь.

Лорд Витинари посмотрел на него мучительно долгим взглядом.

– Ну, если ты настаиваешь, – ответил он и повернулся к вездесущему секретарю. – Стукпостук, у нас есть чулан на этом этаже?

– Конечно, милорд, – ответил секретарь. – Мне принести?..

– Я же пошутил! – выпалил Мокриц.

– О. Прошу прощения. Я не понял юмора, – сказал Витинари, поворачиваясь обратно к Мокрицу. – Дай мне знать, если почувствуешь необходимость сделать это снова.

– Слушайте, – сказал Мокриц. – Я не очень понимаю, что здесь сейчас происходит, но я не имею никакого понятия, как работает почта!

– Господин Мокриц, еще этим утром ты не имел понятия, как работает виселица, и тем не менее, если бы не мое участие, ты бы уже показал в этом класс, – резко парировал Витинари. – Что лишний раз доказывает: не попробуешь – не узнаешь.

– Но когда вы приговорили меня…

Витинари поднял бледную ладонь.

– Да?

Мозг Мокрица, слава богам, сообразивший, что пора поработать, включился в разговор и поправился:

– Гм… когда вы… приговорили… Альберта Стеклярса…

– Замечательно. Продолжай.

– …вы назвали его прирожденным преступником, мошенником по призванию, прожженным лжецом, злым гением и исключительно не заслуживающим доверия!

– Ты принимаешь мое предложение, господин фон Липвиг? – прервал его Витинари.

Мокриц посмотрел на него.

– Минуточку, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Я только кое-что проверю.

За креслом стояли двое мужчин, одетых в черное. Это не было элегантное черное, скорее такое, которое надевают, чтобы не оставлять следов на одежде. Их можно было принять за клерков – если только не заглядывать им в глаза.

Они пропустили Мокрица, когда он направился к двери, которая, как и было обещано, обнаружилась позади. Очень осторожно Мокриц открыл ее. За дверью ничего не было, даже пола. Как человек, привыкший во всем искать малейшие лазейки, он вытащил из кармана огрызок ложки и бросил вниз. Прошло немало времени, прежде чем ложка, наконец, звякнула.

Тогда он вернулся и уселся в кресло.

– Перспектива свободы? – уточнил Мокриц.

– Именно, – согласился лорд Витинари. – Выбор есть всегда.

– Вы считаете… я мог выбрать верную смерть?

– Какой-никакой, но выбор, – ответил Витинари. – Или, лучше сказать, альтернатива. Видишь ли, я верю в свободу, господин фон Липвиг. А верят в нее немногие, хоть и кричат об обратном. И никакое определение свободы на практике не будет полным без свободы отвечать за свои поступки. Это и есть та свобода, на которой держатся все остальные. Итак… принимаешь ли ты мое предложение? Никто тебя не узнает, не беспокойся. Похоже, тебя никто никогда не узнаёт.

Мокриц пожал плечами.

– Ну ладно. Конечно, принимаю, как прирожденный преступник, прожженный лжец, мошенник и безнадежно ненадежный злой гений.

– Решено! Добро пожаловать на государственную службу! – сказал лорд Витинари, протягивая ему руку. – Я горжусь тем, что выбрал правильного человека. Оклад – двадцать долларов в неделю, и почтмейстеру в пользование предоставляются скромные апартаменты в основном здании Почтамта. И, кажется, форменный головной убор. Буду ждать регулярных отчетов. Всего хорошего.

Он погрузился в чтение бумаг. Потом поднял глаза.

– Ты еще здесь, почтмейстер?

– И это все? – удивился Мокриц. – То вы меня вешаете, то в следующий момент нанимаете на работу?

– Дай-ка подумать… да, так и есть. Ах нет. Ну конечно. Стукпостук, отдай господину фон Липвигу его ключи.

Секретарь сделал шаг вперед и вручил Мокрицу увесистую проржавленную связку ключей, после чего протянул ему бумагу.

– Распишись в получении, почтмейстер.

Погодите-ка, пришло Мокрицу в голову, это просто город. В нем есть ворота. И от ворот в разные стороны расходятся десятки путей для побега. Какая разница, что подписывать?

– С удовольствием, – сказал он и нацарапал имя.

– Настоящее имя, – сказал лорд Витинари, не отрываясь от бумаг. – Что он написал, Стукпостук?

Секретарь вытянул шею.

– Э… Этель Змейг, милорд, насколько я могу разобрать.

– Постарайся сосредоточиться, господин фон Липвиг, – устало сказал Витинари, продолжая читать документы.

Мокриц расписался еще раз. В конце концов, какая разница, если пускаться в долгие бега? А бега будут долгие, особенно если ему не удастся раздобыть лошадь.

– Остается только решить вопрос с твоим надсмотрщиком, – сказал лорд Витинари, все еще погруженный в разложенные перед ним бумаги.

– Надсмотрщиком?

– Да. Я же не совсем идиот, господин фон Липвиг. Он будет ждать тебя через десять минут напротив здания Почтамта. Всего хорошего.

Когда Мокриц удалился, Стукпостук вежливо откашлялся и спросил:

– Вы думаете, он там объявится, милорд?

– Всегда нужно учитывать особенности мышления индивидуума, – сказал Витинари, исправляя грамматические ошибки в рапорте. – Я поступаю так всегда, а ты, увы и ах, нередко упускаешь это из виду. Вот почему он вышел отсюда с твоим карандашом в кармане.

Всегда передвигайся быстро. Никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам.

Через десять минут Мокриц фон Липвиг был уже далеко за пределами города. Он купил лошадь, за что ему должно было быть стыдно, но времени было в обрез, и он успел только прихватить сбережения из одного-единственного тайника да урвать по уценке дряхлую клячу из конюшен Гобсона. Зато никто не хватится и не побежит заявлять в Стражу.

Никто не остановил его. Никто не задержал на нем свой взгляд – как и всегда. И городские ворота были распахнуты настежь. Перед ним расстилались равнины, полные возможностей. А уж в том, чтобы сделать из ничего кое-что, ему не было равных. Например, в первом же городе, который попадется ему на пути, он возьмется за старушку лошадку и при помощи элементарных средств и приемов сделает так, что за нее дадут вдвое больше – по крайней мере, в течение двадцати минут или до первого дождя. Но двадцати минут будет более чем достаточно, чтобы продать ее и, если повезет, купить новую, получше, за которую возьмут не слишком дорого. Те же манипуляции он повторит и в следующем городе и дня через три-четыре будет владельцем лошади, которой не стыдно обладать.

Это станет прелюдией, разминкой для восстановления формы. У Мокрица с собой были три почти что бриллиантовых кольца, зашитых под подкладку сюртука, одно настоящее – в потайном кармашке в рукаве – и один почти что золотой доллар, ловко вшитый под воротничок. Для него это было то же, что пила с молотком для плотника. Средства примитивные, но они позволят ему вернуться в седло.

Есть такое высказывание: «Нельзя обдурить честного человека», – его особенно любят повторять те, кто неплохо устроился, обдуривая честных людей. Мокриц, однако, этим не промышлял – по крайней мере осознанно. Если ты обдуришь честного человека, он, скорее всего, сообщит местной Страже, а в эти дни от нее стало непросто откупиться. Дурить нечестных людей было куда как безопаснее и, кстати, азартнее. Не говоря уж о том, что их было намного больше. Днем с огнем искать не приходилось.

Полчаса спустя после прибытия в Вырчай, откуда большой город виднелся столбом дыма на горизонте, Мокриц подошел к трактиру, понурясь, не имея ни гроша за душой, кроме подлинного бриллиантового кольца ценой в сотню долларов, и больше всего на свете желая вернуться домой, в Орлею, где его бедная старушка мать помирала от комалярии. Еще одиннадцать минут спустя он в ожидании стоял перед ювелирной лавкой, в которой ювелир рассказывал отзывчивому горожанину, что кольцо, которое путник был готов продать за двадцать долларов, на самом деле стоило все семьдесят пять (ювелирам тоже ведь нужно на что-то жить). И спустя еще тридцать пять минут Мокриц уже скакал на приличной лошади с пятеркой долларов в кармане, оставив позади довольного собой отзывчивого горожанина, которому хоть и хватило ума внимательно следить за каждым движением Мокрица, но вот-вот предстояло войти в ювелирную лавку с намерением продать за семьдесят пять долларов медное колечко со сверкающей стекляшкой, которое стоило не больше пятидесяти пенсов в базарный день.

Слава богам, мир был лишен честных людей и сказочно богат теми, кто был уверен, что уж он-то всегда отличит честного человека от мошенника.

Мокриц похлопал себя по карману сюртука. Тюремщики стянули его карту, скорее всего тогда, когда он свыкался с ролью покойника. Это была хорошая карта. Изучая ее, Вилкинсон со товарищи многое узнают о криптографии, географии и картографии. Однако они не обнаружат на ней местонахождения ста пятидесяти тысяч анк-морпоркских долларов в разных валютах, потому что карта была совершенной – в обоих смыслах слова – выдумкой. Но Мокрица грело и забавляло прекрасное чувство, что на некоторое время тюремщики станут обладателями величайшего из всех сокровищ – Надежды.

Мокриц считал, что тому, кто не в состоянии элементарно запомнить, куда он запрятал огромное состояние, стоит его лишиться. Но пока нужно было держаться от клада подальше и иметь в виду на будущее…

Мокриц даже не потрудился запомнить название следующего города у него на пути. Там имелся трактир, и этого было довольно. Мокриц снял комнату с видом на безлюдный переулок, убедился, что окно легко открывается, поужинал как следует и сразу лег спать.

Не так уж плохо, подумал он. Еще утром он стоял на эшафоте, вокруг его шеи самым настоящим образом была затянута самая настоящая петля, а к вечеру – он снова в деле. Оставалось лишь отрастить бороду и полгода держаться подальше от Анк-Морпорка. Хотя хватит и трех месяцев.

У Мокрица был талант. Вдобавок он так освоил свое ремесло, что оно стало его второй натурой. Он научился быть представительным, но что-то в его внешности делало Мокрица незапоминающимся. У него был талант оставаться незамеченным, быть просто лицом в толпе. Попытки описать его вызывали у людей затруднения. Мокриц был… он был весь «примерно». Примерно лет двадцати или примерно тридцати. В рапортах Стражи по всему континенту его описания колебались от… ох, боги… примерно шести футов двух дюймов до примерно пяти футов девяти дюймов роста, упоминались волосы всех оттенков – от каштанового до светло-русого, а отсутствие особых примет распространялось на весь облик целиком. Мокриц был весь какой-то средний. Что люди запоминали, так это мелочи вроде очков и усов, поэтому у него при себе всегда было по набору. Еще люди запоминали имена и повадки – их у Мокрица насчитывались сотни.

Ах да: еще они помнили, что до встречи с ним у них было больше денег.

В три часа ночи дверь с грохотом распахнулась. Грохот был что надо. Щепки полетели во все стороны. Но Мокриц уже выскочил из постели и нырнул в окно прежде, чем хоть одна из них успела упасть на пол. Он проделал это на автомате, даже не задумавшись. Кроме того – и это он проверил перед тем, как лечь спать, – под окном стояла большая бочка с водой, которая должна была смягчить его падение.

Сейчас ее там не было.

Но кто бы ни стащил бочку, он не стащил из-под нее землю, на которую Мокриц и упал, подвернув себе ногу.

Он вскочил, тихо причитая от боли, и поковылял по переулку, опираясь о стену. Трактирная конюшня находилась прямо за углом. Ему нужно было просто вскочить на лошадь, на любую лошадь…

– Господин Фон Липфиг? – пророкотал зычный бас.

О боги, это был тролль, это звучало как тролль, да еще и не самый маленький. Мокриц и не знал, что они встречаются за пределами больших городов…

– Тебе Не Убежать И Не Спрятаться, Господин Фон Липфиг!

Стоп, стоп, стоп – он же никому здесь не называл свое имя. Но эта мысль мелькнула на задворках его сознания. Его преследовали – он бежал. Даже хромая на одну ногу.

У самого входа в конюшню он рискнул оглянуться. В его комнате что-то мерцало красным. Неужели кто-то сожжет тут все дотла из-за пары долларов? Какая глупость! Если уж тебе всучили добротную подделку, нужно скорее сбыть ее на руки другому лопуху, что тут непонятного? Некоторые люди безнадежны.

Его лошадь была единственной в конюшне и не очень-то обрадовалась при виде Мокрица. Прыгая на одной ноге, он натянул на нее уздечку. Возиться с седлом смысла не было. Он умел ездить верхом и без него. Да что там: однажды ему пришлось скакать без штанов, но, к счастью, смола и перья крепко прилепили его к лошади. Если нужно было поспешно покинуть город – тут Мокриц был чемпион.

Он уже собирался вывести лошадь из стойла, но вдруг что-то звякнуло.

Мокриц посмотрел вниз и разгреб ногой солому.

Две короткие цепочки, скрепленные между собой ярко-желтым бруском, крепко обхватывали ноги лошади. Теперь она могла передвигаться только прыжками, совсем как он.

Ее «обули». Ее, черт возьми, «обули».

– Ох, Господин Фон Липппппфиг! – прогремело с конюшенного двора. – Зачитать Тебе Правила, Господин Фон Липфиг?

Он лихорадочно огляделся. Поблизости не было ничего, что сошло бы за оружие, да и все равно, от оружия Мокриц нервничал, потому никогда и не имел его при себе. Оружие делало ставки слишком высокими. Куда приятнее было полагаться на собственный талант решать проблемы методом заговаривания зубов или, в случае провала, на удобные башмаки и фразу: «Ой, смотри, что это там!»

Но что-то ему подсказывало, что, как бы он сейчас ни распинался, слушать его не станут. А давать деру придется еще и вприпрыжку.

В углу он нашел метлу и деревянное корыто. Пока тяжелые шаги громыхали, приближаясь к конюшне, Мокриц сунул палку от метлы под мышку, приспособив ее вместо костыля, и схватил корыто за ручку. Когда дверь открылась, он со всей мочи выбросил корыто вперед и почувствовал, как оно разбивается вдребезги. Щепки разлетелись по воздуху. Секунду спустя послышался глухой стук тела, рухнувшего наземь.

Мокриц перепрыгнул через него и, пошатываясь, нырнул в темноту.

Что-то крепкое и твердое охватило его здоровую ногу, как кандалы. На мгновение он повис на метле – и упал.

– Я Не Желаю Тебе Ничего Дурного, Господин Фон Липфиг! – успокоил раскатистый бас.

Мокриц застонал. Метла, видимо, играла декоративную роль, потому как по назначению она здесь явно не использовалась. С одной стороны, именно поэтому он упал на мягкое. С другой – именно поэтому он упал во что-то мягкое.

Кто-то схватил его за сюртук и вытащил из навозной кучи.

– Подъем, Господин Фон Липфиг!

– Тупица, это произносится «Липвиг», – простонал он. – Там «вэ», а не «фэ»!

– Подъем, Господин Вон Липвиг! – повторил бас, и Мокрицу под мышку сунули метлу-костыль.

– Да кто ты такой, в конце концов? – выдавил Мокриц.

– Я Твой Надсмотрщик, Господин Вон Липвиг!

Мокриц заставил себя обернуться и посмотреть вверх, и еще вверх, в пряничное лицо существа с горящими красными глазами. Когда оно говорило, во рту виднелись отблески адского пламени.

– Голем? В самом деле? Голем?

Существо взяло его в охапку и перекинуло через плечо. А потом нагнулось в стойло, и Мокриц, перевернутый вверх тормашками и прижатый носом к кирпичному туловищу голема, догадался, что другой рукой тот подбирает его лошадь. Она откликнулась коротким ржанием.

– Нам Нужно Поторопиться, Господин Вон Липвиг! У Тебя Назначена Встреча С Лордом Витинари На Восемь! А Служба Начинается В Девять!

Мокриц застонал.

– А, господин фон Липвиг. Увы, мы снова встретились, – произнес лорд Витинари.

Было восемь часов утра. Мокрица качало. Нога болела меньше, но о других частях тела этого нельзя было сказать.

– Оно шло всю ночь! – выпалил он. – Всю ночь, черт возьми! С лошадью под мышкой!

– Присаживайся, господин фон Липвиг, – сказал Витинари, оторвавшись от своего занятия, и устало указал ему на кресло. – «Оно», кстати, на самом деле «он». В знак уважения – я возлагаю на господина Помпу большие надежды.

Мокриц увидел мерцание на стене напротив – это у него за спиной улыбнулся голем.

Витинари снова опустил взгляд, как будто потеряв интерес к Мокрицу. Большую часть стола занимала каменная плита. Она была заставлена маленькими резными фигурками гномов и троллей. Было похоже на какую-то игру.

– Господина Помпу? – переспросил Мокриц.

– М-м? – Витинари склонил голову, чтобы посмотреть на доску под другим углом.

Мокриц нагнулся к патрицию и большим пальцем ткнул в сторону голема.

– Это, – повторил он, – называется господин Помпа?

– Нет, – ответил лорд Витинари и подался навстречу Мокрицу, всецело и бесповоротно сосредотачивая все внимание на нем. – Его зовут господин Помпа. Господин Помпа – должностное лицо. Господин Помпа никогда не спит. Господин Помпа никогда не ест. И господин Помпа, почтмейстер, никогда не останавливается.

– И что конкретно это означает?

– Это означает, что, если тебе приспичит, скажем, сесть на корабль до Четвертого континента, на том основании, что господин Помпа-де большой, тяжелый и путешествует только по суше, – господин Помпа последует за тобой. Тебе нужен сон – господину Помпе нет. Господину Помпе не нужен воздух. Глубоководные океанские бездны не преграда для господина Помпы. Четыре мили в час равно шестьсот семьдесят две мили в неделю. Простая арифметика. И когда господин Помпа настигнет тебя…

– Вот здесь, – вмешался Мокриц, подняв палец, – позвольте прервать вас. Потому что големам нельзя причинять людям вред!

Лорд Витинари вскинул брови.

– Святые угодники, где ты такое слышал?

– Это написано… на чем-то, что у них там в голове. На свитке, что ли. А что, это не так? – неуверенно спросил Мокриц.

– Ох-ох-ох, – вздохнул патриций. – Господин Помпа, просто сломай господину фон Липвигу палец. Только аккуратно, пожалуйста.

– Слушаюсь, Ваше Сиятельство.

Голем двинулся вперед.

– Эй! Что?! Нет! – Мокриц замахал руками и опрокинул игрушечные фигурки. – Стоп! Стоп! Есть же правило! Голем не может причинить вреда человеку или допустить, чтобы человеку был причинен вред!

Лорд Витинари поднял палец.

– Подожди минутку, господин Помпа. Допустим, господин фон Липвиг. А помнишь ли ты, как там дальше?

– Дальше? Какое «дальше»? – спросил Мокриц. – Нет там никакого «дальше»!

Лорд Витинари поднял бровь.

– Господин Помпа? – сказал он.

– Если Только Это Не Приказ, Исходящий От Вышестоящего Лица, – сказал голем.

– Я никогда не слышал этой части, – возмутился Мокриц.

– Неужели? – удивился лорд Витинари. – Представить не могу, как можно было такое упустить. Не дело молотка – отказываться забивать гвоздь в голову, или пилы – выносить моральные суждения о характере пиломатериала. В любом случае, у меня в подчинении есть господин Трупер, палач, с которым ты уже успел познакомиться, Городская Стража, войска и время от времени… иные специалисты, которые всецело уполномочены убивать в целях самозащиты – или защиты города и его интересов, – Витинари стал подбирать упавшие фигурки и заботливо расставлять их на доске. – Почему господин Помпа должен чем-то отличаться от них на том лишь основании, что он сделан из глины? По существу, все мы таковы. Господин Помпа проводит тебя до места твоей службы. По легенде у тебя будет телохранитель, как и подобает высокопоставленному лицу. Только нам будет известно о… дополнительных указаниях. Големы по своей природе высоконравственные создания, господин фон Липвиг, но тебе это может показаться слегка… старомодным.

– Дополнительные указания? – уточнил Мокриц. – А вас не затруднит сообщить мне, в чем именно состоят эти дополнительные указания?

– Отнюдь. – Патриций сдул пылинку с маленького каменного тролля и поставил его на нужную клетку.

– Ну так? – спросил Мокриц, выждав паузу.

Витинари вздохнул.

– Отнюдь, меня затруднит сообщить тебе, в чем именно они состоят. Это вне твоей юрисдикции. К слову, мы конфисковали твою лошадь, поскольку ее использовали с целью совершения преступления.

– Это жестокое и странное наказание, – сказал Мокриц.

– В самом деле? – удивился Витинари. – Я предлагаю тебе непыльную конторскую работу, относительную свободу передвижения, свежий воздух… нет, я согласен, что это и правда необычное предложение, но – жестокое? Что ты. В подземельях у нас еще остались древние приспособления для действительно жестоких наказаний, и зачастую более чем странных, если захочешь сравнить. Ну и конечно, всегда есть возможность станцевать сизалевый тустеп.

– Чего? – не понял Мокриц.

Стукпостук наклонился и прошептал что-то на ухо патрицию.

– О, я прошу прощения, – извинился Витинари. – Я, конечно, имел в виду пеньковое фанданго. Тебе решать, господин фон Липвиг. Выбор есть всегда. Да, кстати… хочешь знать второй занимательный факт об ангелах?

– Каких еще ангелах? – окрысился ничего не понимающий Мокриц.

– Ох, люди вечно пропускают мимо ушей, – сказал Витинари. – Факты об ангелах. Я вчера рассказывал. Видимо, ты тогда отвлекся. Так вот, второй занимательный факт состоит в том, господин фон Липвиг, что ангел является лишь однажды.

Глава вторая

Почтамт

В которой мы знакомимся с персоналом – Ни лода, ни мак ночи – Рассуждение о рифмованных диалектах – «Вы бы только видели!» – Мертвые письма – Житье голема – Устав

Ко всему есть подход. У всего есть цена. Всегда есть выход.

Рассуждая таким образом, Мокриц решил: верная смерть была заменена вероятной, и это уже был шаг вперед. Он хотя бы мог свободно перемещаться… правда, пока что прихрамывая. И существовала вероятность того, что где-то во всем этом была выгода. Ведь могла бы быть. Он умел видеть возможность там, где другие видели лишь бесплодную землю. С него же не убудет, если несколько дней поиграть по правилам, верно? Нога тем временем заживет, он выяснит ситуацию, он составит план. Он даже может проверить, насколько несокрушимы големы на самом деле. Они ведь гончарные изделия, в конце-то концов. Вещи иногда ломаются.

Мокриц фон Липвиг окинул взглядом свое будущее.

Анк-морпоркский Центральный Почтамт производил удручающее впечатление. Здание было возведено в сугубо практических целях и в общих чертах представляло собой большую коробку, куда помещались сотрудники, с двумя флигелями буквой «П», окружавшими конный двор позади здания. К фронтону прилепили располовиненные дешевые колонны, вырезали ниши для аляповатых гипсовых нимф, расставили вдоль парапета несколько каменных урн – и так появилась на свет сия Архитектура.

Выказывая свое почтение к художественному замыслу зодчего, добрые горожане, а вероятнее всего, их детишки покрыли стены здания разноцветными граффити на высоту шести футов.

Наверху вдоль всего фронтона, где камень пошел зелеными и бурыми пятнами, бронзовыми буквами были выложены слова.

– «НИ ДОЖДИ НИ ЛОДА НИ МАК НОЧИ НЕ ПОМЕША Т ОНЦАМ В ИСПОЛНЕНИИ ИХ ДОЛГА», – прочитал Мокриц вслух. – Что за бред?

– Почтамт Прежде Был Важным Учреждением, – отозвался Помпа.

– А это тогда что? – указал Мокриц. На дощечке намного ниже облупившейся краской были выведены менее торжественные слова:

НИ СПРАШЫВАЙТЕ ПРО:

камни

тролев с палками

Всяких там драконов

Госпожу Торт

Бальшых зеленых зубастых тварей

черных собак с оранжевыми бровями

Дождь из спаниэлев

туман

госпожа Торт

– Я Сказал, Прежде Был Важным Учреждением, – пророкотал голем.

– Кто такая госпожа Торт?

– Боюсь, Мне Нечего На Это Ответить, Господин Вон Липвиг.

– Ее, кажется, побаиваются.

– Похоже На То, Господин Вон Липвиг.

Мокриц огляделся по сторонам, рассматривая этот суетный уголок суетного города. Люди не обращали на него внимания, разве что голем время от времени удостаивался беглого и отнюдь не дружелюбного взгляда.

Все это было слишком странно. В последний раз его называли настоящим именем – когда? – в четырнадцать лет. И одним богам известно, когда в последний раз он выходил на люди без накладных особых примет. Мокриц чувствовал себя раздетым. Раздетым и незаметным.

Не возбудив ровным счетом ничьего интереса, он поднялся по облезшим ступеням и вставил ключ в скважину. К его удивлению, ключ легко провернулся, и заляпанные краской двери распахнулись, даже не заскрипев.

У себя за спиной Мокриц услышал размеренный, гулкий стук. Это господин Помпа похлопал в ладоши.

– Поздравляю, Господин Вон Липвиг. Твой Первый Шаг На Пути К Личному И Общественному Процветанию Сделан!

– Ага, как же, – буркнул Мокриц.

Он ступил в просторный мрачный вестибюль, куда свет проникал только через большой закопченный свод потолка. Даже в яркий полдень здесь стоял полумрак. Художники граффити поработали и тут.

В полутьме Мокриц разглядел длинный сломанный прилавок, а за ним – какие-то дверцы и ряды почтовых ящиков-скворечников.

А лучше сказать голубятен. Потому что в скворечниках гнездились настоящие голуби. Кислый и едкий запах застарелого помета стоял в воздухе. Шаги Мокрица по мраморным плитам отдались гулким эхом, и сотни голубей сорвались с насиженных мест и в панике взвились в воздух, устремляясь к прорехе в стеклянной крыше.

– Вот же дерьмо, – произнес он.

– Мы Не Поощряем Сквернословие, Господин Вон Липвиг, – отозвался господин Помпа у него из-за спины.

– Как так? Здесь это на стенах написано! И вообще, я говорил описательно. Птичий помет. Здесь целые тонны этой дряни! – возмутился Мокриц, слыша, как его собственный голос эхом отражается от дальних стен. – Когда закрылась почта?

– Двадцать лет тому назад, почтмейстер!

Мокриц огляделся по сторонам.

– Кто это? – спросил он. Голос раздавался сразу отовсюду.

Послышалось шарканье шагов и цоканье клюки, и в сером неживом пропыленном воздухе возникла согбенная фигура старика.

– Грош, сэр, – проскрипел он. – Младший почтальон Грош. К вашим услугам, сэр. Только скажите, и я ринусь, сэр, ринусь, говорю, в бой. – Старик прервался и зашелся в долгом приступе кашля, с таким звуком, будто мешком камней били по стене. Мокриц разглядел, что у старика была короткая встопорщенная бородка, которая наводила на мысль, что ее обладателя отвлекли от поедания ежика.

– Младший почтальон Грош? – переспросил он.

– Так точно, вашеблагородь. По той причине, что здесь никто надолго не задерживался и не успевал меня повысить, сэр. А то был бы старший почтальон Грош, сэр, – добавил старик выразительно и опять зашелся неистовым кашлем.

Уж скорее бывший почтальон Грош, подумал про себя Мокриц, а вслух сказал:

– И ты здесь работаешь?

– О да, сэр, а как же. Теперь только я да мальчонка. Бойкий он парнишка, сэр. Мы содержим здесь все в чистоте, сэр. Все по Уставу.

Мокриц не мог отвести глаз. Грош носил тупей. Если где-то на свете и существовал человек, которого красит тупей – ну вдруг, – Грош этим человеком определенно не был. Парик был каштанового цвета, не той формы, не того размера, не того фасона, и вообще не такой.

– А, вижу, вам нравится моя прическа, сэр, – заметил Грош с гордостью, и тупей слегка перекосился. – Все свое, родное. Ни разу не сироп.

– Э… сироп? – не понял Мокриц.

– Извиняйте, сэр. Не стоило говорить на жаргоне. «Сливовый сироп», я имел в виду, на дурвильском жаргоне «парик» значит[1]. Вы, небось, думаете, что немногим в моем возрасте посчастливилось сохранить такую шевелюру. Чистота и порядок, внутри и снаружи, вот что способствует.

Мокриц обвел глазами крутые горы птичьего помета, вдохнул зловонный воздух.

– Молодец, – пробормотал он. – Что ж, господин Грош, где тут мой кабинет? Или что мне полагается?

Видимая поверх щетинистой бороды часть лица Гроша вдруг стала смахивать на морду загнанного зайца.

– О да, сэр, тхничски, – затараторил он. – Но мы туда стараемся не соваться, ни-ни, потому что пол, сэр, очень плохой. Совсем плохой. Грозит провалиться в любую минуту, сэр. Пользуемся гардеробом для сотрудников, сэр. Ступайте за мной, сэр, я провожу.

Мокриц чуть не расхохотался.

– Ну что ж, – согласился он и повернулся к голему. – Хм… господин Помпа?

– Слушаю, Господин Вон Липвиг.

– Тебе разрешено помогать мне или ты просто ждешь, пока снова нужно будет тюкнуть меня по кумполу?

– Зачем Говорить Обидные Вещи, Господин Вон Липвиг. Да, Мне Позволено Оказывать Надлежащую Помощь.

– Можешь вычистить отсюда голубиный помет и впустить немного света?

– Разумеется, Господин Вон Липвиг.

– Можешь?

– Голем Не Чурается Физического Труда, Господин Вон Липвиг. Я Схожу За Лопатой. – Помпа направился к прилавку, и бородатый младший почтальон задергался.

– Нет, – взвизгнул он, припустившись за големом. – Оставьте эти кучи в покое, это плохая идея!

– Что, полы провалятся, господин Грош? – весело поинтересовался Мокриц.

Грош перевел взгляд с Мокрица на голема и обратно. Открыл рот и снова закрыл, тщетно подыскивая слова. Он вздохнул.

– Спускайтесь в гардеробную. Нам сюда, господа.

Следуя за Грошем, Мокриц не мог не чувствовать исходящий от старика запах. Он был не то что плохой, просто… странный. Слегка химический, с разъедавшей глаза примесью ароматов всех мыслимых микстур от кашля и с едва уловимыми нотками гнилой картошки.

Небольшая лесенка вела вниз в подвал, где полы, видимо, не представляли опасности, так как проваливаться было некуда. Там и обнаружился гардероб. Это было длинное и узкое помещение. В дальнем его конце громоздилась печь, которая, как Мокриц узнал позднее, в свое время служила частью отопительной системы, ведь Почтамт был современно оборудованным зданием для своей эпохи. Теперь же рядом с печью примостилась небольшая круглая плитка, раскаленная докрасна. На ней закипал огромный черный чайник.

Воздух намекал на присутствие носков и дешевого угля и на отсутствие вентиляции. Вдоль одной стены выстроились обшарпанные именные деревянные шкафчики. Некогда яркая краска надписей выцвела и облезла. Через закоптелые окошки под самым потолком не без труда проникал свет.

Но каково бы ни было изначальное предназначение комнаты, сейчас здесь жили люди – два человека, которые ладили друг с другом, но тем не менее имели четкие представления о том, где «мое» и где «твое». Пространство было поделено пополам, и с обеих сторон у стен стояло по койке. Граница была краской проведена по полу, стенам и потолку: моя половина – твоя половина.

Не стоит забывать об этом, говорила линия, и тогда не возникнет никаких… разногласий.

Посередине, перекинувшись через разделительную линию, стоял стол, а на нем, с каждой стороны, – две чашки и две жестяные миски. Посередине была солонка. В этом месте разделительная линия превращалась в кружок, обозначая нейтральную территорию.

С одной стороны комнаты располагался громоздкий неприбранный верстак, заваленный банками, склянками и бумагами, – так могло бы выглядеть рабочее место алхимика до или после взрыва. С другой – старый карточный стол, на котором с настораживающей скрупулезностью выстроились стопки коробочек и ряды черных суконных свертков. На подставке красовалось увеличительное стекло – самое большое, что Мокрицу доводилось видеть.

Эта половина комнаты была чисто выметена. На другой же царил бардак, грозивший перевалить за полосу. А вон тот листок бумаги на замусоренной стороне или изначально был такой причудливой формы, или же кто-то заботливый и щепетильный вооружился острыми ножницами и отрезал уголок, который зашел слишком далеко.

Посреди чистой половины стоял юноша. Он тоже ждал появления Мокрица, но в отличие от Гроша не вполне отточил искусство стоять по стойке «смирно» или, скорее, лишь отчасти понимал ее значение. Его правый бок стоял гораздо более смирно, чем левый, и в результате целиком он напоминал банан. Но на лице у него блуждала беспокойная улыбка до ушей, большие глаза горели, и весь он так и искрился рвением, не исключено, что граничащим с неадекватностью. Возникало отчетливое ощущение, что в любой момент он может укусить. К тому же на нем была голубая хлопковая рубашка с надписью «СПРОСИ МЕНЯ О БУЛАВКАХ!».

– Гм… – растерялся Мокриц.

– Ученик почтальона Стэнли, сэр, – пробубнил Грош. – Сирота, сэр. Печальная история. К нам пришел из богадельни братьев в Оффлере. Родители скончались от комалярии у себя на ферме где-то в глуши, сэр, и Стэнли рос c горошком.

– Рос горошком?

– С горошком, сэр. Редкий случай. Хороший парнишка, если его не расстраивать, но имеет обыкновение виться на солнышке, если понимаете, о чем я, сэр.

– Э-э-э… ну допустим, – ответил Мокриц и быстро повернулся к Стэнли. – А ты, значит, знаешь толк в булавках? – поинтересовался Мокриц бодрым, как он надеялся, голосом.

– Никакнетсэр! – выпалил Стэнли и разве что честь не отдал.

– Но у тебя написано…

– Я знаю все о булавках, сэр, – сказал Стэнли. – Все, что только можно!

– Что ж, это… – начал было Мокриц.

– Каждую мельчайшую деталь о булавках, сэр, – не унимался Стэнли. – Нет такого факта о булавках, которого бы я не знал. Спросите меня о булавках, сэр. Что вас интересует? Спрашивайте, сэр!

– Я… – Мокриц запнулся, но годы тренировок пришли ему на выручку. – Интересно, сколько булавок было выпущено в этом городе в прошлом го…

Он осекся. В лице Стэнли произошла перемена: оно разгладилось и утратило выражение, намекающее, что его хозяин вот-вот прыгнет на тебя и откусит ухо.

– За минувший год мастерскими (или «булавочными мануфактурами») Анк-Морпорка в сумме было выпущено двадцать семь миллионов восемьсот восемьдесят тысяч девятьсот семьдесят восемь булавок, – выдал Стэнли, уставившись в свою собственную переполненную булавками вселенную. – Включая булавки с восковыми головками, железные, латунные, с серебряными головками (и просто серебряные), удлиненные, машинного и ручного производства, копии и оригиналы, но не считая лацканные булавки, которые не должны стоять в одном ряду с настоящими, потому что технически относятся к разряду «значков», сэр.

– Да, да, кажется, видел я однажды какой-то журнальчик, – перебил Мокриц отчаянно. – Как же он назывался… «Ежемесячные булавки».

– О-о-ох, – вздохнул позади него Грош, а лицо Стэнли исказилось гримасой, уподобившись кошачьей филейной части с носом посередине.

– Это же для любителей, – зашипел Стэнли. – Не для настоящих «булавочников»! Им там до булавок дела нет! Они могут что угодно себе думать, но у них в каждом номере целый разворот посвящен иголкам. Иголкам! Да кто угодно может коллекционировать иголки! Это же булавки с дырочками! Для этого, в конце концов, есть «Популярные иголки»! Но нет, они же самые умные!

– Стэнли – редактор «Всех булавок», – шепотом подсказал Грош у Мокрица за спиной.

– Мне, кажется, не попадался на глаза… – начал Мокриц.

– Стэнли, не пойти ли тебе с помощником господина фон Липвига и не показать ему, где у нас лопата, – громко перебил его Грош. – Потом можешь сесть и перебирать свои булавки, пока не полегчает. Господину фон Липвигу не нужно видеть твоих… эпизодов, – он покосился на Мокрица.

– …в прошлом году там была статья о подушечках для булавок, – проворчал Стэнли и ушел, топая ногами. Голем вышел следом.

– Он хороший парень, – сказал Грош. – В голове только немного чайник не в порядке. Дайте Стэнли его булавки, и никаких с ним хлопот. Иногда немного… перенапрягается, делов-то. Ах да, вот и третий член нашего дружного коллектива…

В комнату вошел большой черно-белый кот. Не обращая внимания ни на Мокрица, ни на Гроша, кот неторопливо побрел к потрепанной корзинке. Мокриц стоял у него на пути. Кот шел, пока его голова мягко не уткнулась в ноги Мокрицу. Тогда он остановился.

– Это Пис-Пис, сэр, – сказал Грош.

– Пис-Пис? – переспросил Мокриц. – Это в самом деле его кличка? Ты не шутишь?

– Не столько кличка, сколько описание, – ответил Грош. – Вы бы отошли в сторону, сэр, а то он так весь день с места не сойдет. Ему уж двадцать лет, и он в некотором смысле раб своих привычек.

Мокриц сделал шаг в сторону. Как ни в чем не бывало, кот продолжил путь и свернулся калачиком в своей корзине.

– Он что, слепой? – спросил Мокриц.

– Нет, сэр. Но он так привык и не изменяет своим привычкам, сэр, ни на секундочку. Очень спокойное животное. Не любит перестановок. Вы к нему привыкнете.

Чувствуя, что сказать что-то надо, но не зная, что именно, Мокриц кивнул на собрание склянок на верстаке Гроша.

– Алхимией балуешься? – спросил он.

– Нет, сэр! Я практикую народную медицину. Не верю я этим докторам, сэр. Ни дня не болел за всю свою жизнь! – Он громко хлопнул себя по груди с хлюпающим звуком, не свойственным живой плоти. – Байка, гусиный жир и горячий хлебный пудинг, сэр! Лучшая защита для бронхов против пагубных воздействий. Каждую неделю накладываю новый слой, и за всю жизнь даже не чихнул ни разу, сэр. Полезнее некуда, все только натуральное!

– Э… похвально, – сказал Мокриц.

– А хуже всего, – продолжал, понизив голос, Грош, – мыло. Ужасная гадость, сэр, смывает такие полезные соки. Я вам так скажу: оставьте вы все как есть. Берегите бронхи, кладите серы в носки и не забывайте о теплом нагруднике, и все вам будет нипочем. А вот вы, сэр, – такой молодой человек, как вы, должен беспокоиться о здоровье своего…

– Для чего вот это? – торопливо перебил Мокриц, взяв в руки горшочек с зеленоватой кашицей.

– А, это? От бородавок, сэр. Замечательное средство. Совершенно натуральное, совсем не то, что доктора прописывают.

Мокриц принюхался.

– Из чего оно?

– Из мышьяка, сэр, – невозмутимо ответил Грош.

– Из мышьяка?

– Натуральный продукт, сэр. Еще и зеленый.

«Итак, – подумал Мокриц, осторожно вернув горшочек на прежнее место, – в стенах Почтамта и во внешнем мире понятия о нормальности явно не совпадают по вектору. Как бы не запутаться. Пожалуй, здесь стоит примерить роль увлеченного, хотя и озадаченного управляющего», – решил он. Впрочем, за исключением «увлеченности», играть ничего и не приходилось.

– Поможешь мне тут разобраться во всем, Грош? Я ничегошеньки не смыслю в работе почты.

– А чем вы занимались раньше?

Воровал. Облапошивал. Подделывал. Жульничал. Но никогда – и это важный момент, – никогда не причинял никому боли. Никогда. Мокриц был очень тверд в этом вопросе. Он даже никуда не вламывался, если можно было обойтись. Покажется подозрительным, если тебя застукают в час ночи в банковском хранилище в черном костюме с кучей маленьких кармашков, так зачем рисковать? Распланировать все как следует, показать нужные документы, правильно одеться и, самое главное, правильно держаться – и тебя впустят туда средь белого дня, а управляющий еще и дверь придержит, когда ты будешь выходить. Сбывать кольца и использовать тупую сельскую жадность приходилось, просто чтобы не заржаветь.

Все дело заключалось в лице. У Мокрица было честное лицо. И он ничего не имел против тех, кто внимательно всматривался в его глаза, стараясь разглядеть его внутреннее «я», потому что у него было хоть отбавляй внутренних «я», на все случаи жизни. Что до крепких рукопожатий, за годы тренировок он выработал себе такое, что можно было лодки швартовать. Обычные навыки общения. Особые навыки общения. Прежде чем продавать людям стекляшки под видом бриллиантов, нужно устроить так, чтобы они захотели увидеть бриллианты. Вот в чем трюк, самый главный трюк. Ты заставляешь людей иначе взглянуть на мир. Помогаешь им увидеть его таким, каким они хотят его видеть…

Откуда, черт возьми, Витинари прознал его имя? Он раскусил фон Аипвига как орешек! А Стража здесь… сущие дьяволы. И кто натравливает голема на живого человека?..

– Я был клерком, – ответил Мокриц.

– С бумагами, что ли, работали? – спросил Грош, внимательно глядя на него.

– Да, сплошная бумажная работа.

Что было честным ответом, если считать карты, чеки, рекомендательные письма, банковские бланки и купчие.

– Эх, еще один, – сказал Грош. – Что ж, делать тут особо нечего, мы можем потесниться и освободить вам место, нам не в тягость.

– Но мне поручено наладить работу почты, как раньше, господин Грош.

– Ну да, ну да, – ответил старик. – Тогда ступайте за мной, господин фон Липвиг. Сдается мне, не все вам о нас рассказали.

Грош повел его обратно в запустелый холл, оставляя за собой дорожку желтоватого порошка, сыплющегося из обуви.

– Мой папаша приводил меня сюда, когда я был еще совсем мальцом, – рассказывал он. – Тогда на почте работали целыми династиями. На потолке висели такие большие стеклянные штуки капельками, позвякивали так и горели. Знаете, да?

– Люстры? – предположил Мокриц.

– Может быть, – согласился Грош. – Две штуки. И везде были латунь и медь, начищенные, и горели как золото. А еще, сэр, были балконы, вокруг всего центрального холла, на всех этажах, из железа, узорчатые как кружево! А все прилавки были из редкого дерева, как отец сказывал. А людей-то! Тьма! Двери хлопали без конца. Даже по ночам… о, сэр, по ночам на заднем дворе, вам бы там побывать! Огоньки! Почтовые кареты приезжали, уезжали, лошади в мыле… вы бы только видели, сэр! Кто-нибудь отдавал распоряжения почтальонам… было у них такое устройство, сэр, что можно было впустить и выпустить карету со двора за минуту, сэр, за минуту! Беготня, сэр, кругом беготня и гомон! Говорят, можно было прийти на почту из Сестричек Долли или аж из самых Теней, отправить письмо самому себе, и пришлось бы бежать во весь опор, сэр, просто сломя голову, чтобы опередить почтальона! А униформа, сэр, темно-синяя и с медными пуговицами, ох, вы бы только видели! А…

Мокриц посмотрел неугомонному старику за плечо, на ближайшую гору птичьего помета, где застыл начавший было копать Помпа. Голем потыкал лопатой в смердящую громадину, потом выпрямился и, держа что-то в руках, направился к Мокрицу.

– …а когда приезжали большие кареты, сэр, из самых гор, их гудки были слышны за мили отсюда! Вы бы только слышали, сэр! А если им попадались разбойники, на почте были специальные люди, они шли и…

– Да, господин Помпа? – сказал Мокриц, оборвав воспоминания Гроша.

– Любопытное Открытие, Почтмейстер. Я Ошибался. Горы На Самом Деле Состоят Вовсе Не Из Голубиного Помета. Голуби Не Наложили Бы Столько И За Тысячу Лет, Господин Вон Липвиг.

– Из чего же тогда?

– Из Писем, Господин Вон Липвиг, – ответил голем.

Мокриц перевел взгляд на Гроша, который неловко поежился.

– Ах да, – сказал он. – Я как раз собирался вам рассказать.

Письма…

…им не было конца и края. Они переполняли все помещения Почтамта и лезли во все коридоры. Кабинет почтмейстера действительно был непригоден к использованию из-за состояния полов: они утопали в двенадцатифутовой толще писем. Они перекрывали целые коридоры. Ими были до отказа набиты шкафы. Стоило неосторожно открыть дверь – и ты мог быть погребен под лавиной желтеющих конвертов. Половицы подозрительно прогибались. Сквозь трещины в оседающих гипсовых потолках торчали бумажные углы.

В сортировочном отделении, которое было немногим меньше центрального холла, образовались дюны, местами достигавшие двадцати футов. То там, то сям айсбергами посреди бумажного моря торчали картотечные шкафы.

После получасового осмотра Мокрицу требовалось принять ванну. Он как будто прошелся по заброшенному склепу. Он задыхался от запаха старой бумаги, горло саднило от желтой пыли.

– Мне сказали, здесь у меня будет квартира, – просипел он.

– Да, сэр. Мы со Стэнли ходили вчера ее искать. Я слышал, будто она рядом с вашим кабинетом. Малец рвался туда что есть сил, сэр. Дверь-то он нащупал, да только увяз в письмах футов на шесть, и мучился, сэр, как он мучился… Вот я его и вытащил.

– Здесь все завалено недоставленной почтой?

Они вернулись в гардеробную. Грош долил в черный чайник воды из кастрюли – тот как раз закипал. В дальнем углу комнаты за своим прибранным столиком сидел Стэнли и перебирал булавки.

– Почти что так, сэр, за вычетом подвала да конюшен, – ответил старик, споласкивая две жестяные кружки в тазу с водой сомнительной чистоты.

– То есть даже кабинет почтм… мой кабинет забит старыми письмами, но в подвале пусто? Где тут логика?

– О, нельзя же бросать их в подвал, сэр, только не туда, – возмутился Грош. – Там же такая сырость, письма испортятся в два счета.

– Испортятся, – бесцветно повторил Мокриц.

– Ничто так не портит вещи, как сырость, сэр, – добавил Грош и деловито кивнул.

– Испортятся. Письма от мертвецов к мертвецам, – повторил Мокриц все тем же бесцветным тоном.

– Это только наши с вами догадки, сэр, – возразил старик. – У нас же нет доказательств.

– Действительно. Конечно, ведь этим конвертам всего-то сто лет! – сказал Мокриц. От пыли болела голова, а от сухости саднило горло, и что-то в этом старичке действовало на его расшатавшиеся нервы. Чего-то Грош недоговаривал. – Для некоторых это никакой не срок! Зомби и вампиры небось до сих пор не отходят от почтового ящика в ожидании писем!

– Не нужно горячиться, сэр, – сказал Грош примирительно. – Не нужно горячиться. Письма нельзя уничтожить. Просто нельзя, сэр, и все тут. Это же Препятствование Работе Почты, сэр. Не просто преступление, сэр. Это, это…

– Грех? – подсказал Мокриц.

– Хуже, чем грех, – ответил Грош почти с ехидством. – За грехи отвечаешь только перед богами, а за нарушения на почте в мои дни приходилось отвечать перед самим старшим почтовым инспектором Ропотамом. Во! А это большая разница! Боги-то прощают.

Мокриц вгляделся в морщинистое лицо старика в поисках здравого смысла. В его лохматой бороде встречались посторонние вкрапления – то ли грязь, то ли чай, то ли шальной каприз природы. Грош похож на отшельника, решил он. Только отшельнику взбрело бы в голову напялить такой парик.

– Минуточку, – сказал Мокриц. – То есть, по-твоему, запихнуть чужое письмо под половицу и оставить его там на сто лет – это не препятствование работе почты?

Грош вдруг принял глубоко несчастный вид. Борода его задрожала. Потом он зашелся кашлем, сухим, жестким, трескучим, порывистым кашлем, от которого задрожали склянки, а от его штанин взвилось облачко желтой пыли.

– Извиняйте, сэр, – просипел Грош между приступами и извлек из кармана поцарапанную и помятую жестянку.

– Пососете, сэр? – спросил он сквозь слезы, текущие по щекам, и протянул Мокрицу коробочку. – Это «троечки», сэр. Мягчайшие. Моего собственного изготовления. Натуральное средство из натуральных продуктов, таков мой метод, сэр. Надо прочищать бронхи, а не то они зададут тебе жару.

Мокриц вынул из жестянки большую фиолетовую таблетку и принюхался. Слегка отдавало анисом.

– Спасибо, господин Грош, – поблагодарил он, но на тот случай, если это могло быть сочтено взяткой, добавил уже строже: – Вернемся к разговору о почте. Засовывать неотправленные письма, куда боги на душу положат, это не препятствие почте?

– Это скорее… задержка, сэр. Отставание по графику. Незначительное. У нас же нет намерения так никогда ничего и не доставить.

Мокриц уставился на взволнованного Гроша. Он испытал то чувство уходящей из-под ног почвы, когда понимаешь, что имеешь дело с человеком, чей мир совпадает с твоим лишь по касательной. Не отшельник, подумал он, скорее потерпевший бедствие моряк, обосновавшийся в этом здании как на необитаемом острове, пока мир за стенами живет своей жизнью, а здравый смысл испаряется.

– Господин Грош, мне ни в коем случае не хочется тебя расстраивать, но там сейчас тысячи писем, погребенных под толстым слоем птичьего помета… – медленно произнес он.

– Тут, сэр, дела не так плохи, как кажутся, – сказал Грош и прервался, чтобы сочно причмокнуть таблеткой собственного изготовления. – Голубиный помет – исключительно сухая штука, сэр, от него конверты покрываются крепкой защитной коркой…

– Почему они здесь, господин Грош? – спросил Мокриц. Он напомнил себе о навыках общения. Нельзя трясти людей за плечи.

Младший почтальон опустил глаза.

– Ну, вы же знаете, как оно бывает… – начал он.

– Нет, господин Грош, понятия не имею.

– Положим, у человека дел невпроворот, положим, в Страшдество, полным-полно открыток, да, и инспектор стоит над душой и дергает, потому что время, время, время, ну, положим, он и запихнул полмешка писем под стол… но он их потом разошлет, обязательно. Он же не виноват, что письма так и валят, сэр, валят без остановки. Потом наступает завтра, и приходит писем еще больше прежнего, потому что они все валят, и он думает, ну, сброшу сегодня еще парочку, раз уж у меня выходной в четверг, вот тогда-то и наверстаю, но оказывается, что к четвергу он отстает уже больше чем на день, потому что они валом валят, а он так устал, устал как собака, и он говорит себе, что скоро отпуск, но настает отпуск – ну, к тому моменту картина получается очень некрасивая. Случались… недоразумения. Мы слишком много на себя взяли, сэр, вот в чем дело, мы слишком старались. Иногда, когда вещь разбивается на мелкие кусочки, лучше так все и оставить, чем пытаться собрать осколки. Я в том смысле, что… с чего начинать-то?

– Я понял общую картину, – сказал Мокриц. Ты врешь, господин Грош. Чего-то недоговариваешь. Умалчиваешь о чем-то важном, да? Ложь для меня целое искусство, господин Грош, а ты лишь небесталанный любитель.

Грош, не ведая об этой внутренней тираде, выдавил улыбку.

– Но проблема в том… как тебя зовут, господин Грош? – спросил Мокриц.

– Толливер, сэр.

– Замечательное имя… проблема в том, Толливер, что картина, которую ты обрисовал, лишь – развивая выбранную метафору – миниатюра, тогда как это все, – Мокриц взмахнул рукой, обозначив жестом здание и его содержимое, – монументальный триптих, живописующий исторические сюжеты, сотворение мира и низвержение богов. К нему также прилагаются соборная потолочная фреска, изображающаяй великолепие тверди небесной, и эскиз барышни с непонятной улыбкой в придачу! Толливер, сдается мне, ты недостаточно откровенен со мной.

– Прошу меня извинить, сэр, – ответил Грош, поглядывая на него с каким-то нервным вызовом.

– Я бы мог тебя и уволить, – сказал Мокриц, понимая, что делать этого не следует.

– Могли бы, сэр, отчего бы и не мочь, – ответил Грош тихо и неторопливо. – Но, кроме нас с вами да мальчонки, никого здесь нет. А вы ничегошеньки не знаете о Почтамте, сэр. И вы ничегошеньки не знаете об Уставе. Кроме меня никто не знает, что и как нужно делать. Вам и пяти минут одному не продержаться, сэр. Вы бы даже о чернильницах не позаботились, а их нужно каждый день наполнять!

– Чернильницы? Наполнять чернильницы? – переспросил Мокриц. – Это же развалины, здесь полно… полно… мертвой бумаги! У нас нет клиентов.

– Чернильницы всегда должны быть наполнены, сэр. Так сказано в Уставе Почтамта. Устав – прежде всего, сэр, – сообщил Грош решительно.

– Но зачем? Судя по всему, мы не получаем почту и не отправляем ее! Мы тут просто отсиживаемся!

– Нет, сэр, мы не просто отсиживаемся, – терпеливо объяснял Грош. – Мы соблюдаем Устав. Заполняем чернильницы, полируем медь…

– Но не убираете птичий помет!

– Понимаете, какая штука, сэр, об этом в Уставе ни слова, – сказал старик. – А по правде сказать, никому мы больше не нужны. Сейчас повсюду сплошные клики, треклятые клики: клик, клик, клик. Повсюду клик-башни, сэр. Они на пике популярности. Говорят, они быстрее скорости света. Ха! Бессердечные, бездушные машины. Ненавижу… Но мы ко всему готовы, сэр. Приди к нам какое письмо, мы бы его пристроили. Мы бы ринулись в бой, сэр, ринулись бы, говорю, в бой. Но писем-то нет.

– Откуда же им взяться! В городе все давно успели усвоить, что чем нести свои письма на Почтамт, их можно с тем же успехом выкинуть вовсе!

– Нет, сэр, опять вы ошибаетесь. Мы ничего не выбрасываем. Мы все оставляем так, как есть, сэр, вот что мы делаем. Стараемся не нарушать здесь ничего, – тихо добавил Грош. – Ничего не нарушать.

Мокриц обратил внимание на его тон.

– Что именно – «ничего»? – поинтересовался он.

– А, пустяки, сэр. Мы просто… ведем себя осторожно.

Мокриц обвел комнату взглядом. Здесь что, стало теснее? А тени – длиннее и темнее? Повеяло холодком?

Нет, ничего такого. А ведь вполне могло бы. Волоски на шее Мокрица встали дыбом. Он где-то слышал, это бывает потому, что человек произошел от обезьяны, и значит, что позади находится тигр.

На деле же позади находился господин Помпа, и глаза его горели ярче, чем у любого тигра. Он был даже хуже: тигры не будут преследовать жертву по морям, и им нужно спать.

Мокриц сдался. Господин Грош пребывал в своем собственном странном заплесневелом мирке.

– И ты называешь это жизнью? – спросил он.

Впервые за весь разговор Грош посмотрел Мокрицу прямо в глаза.

– Куда лучше смерти, сэр, – ответил он.

Господин Помпа прошел за Мокрицем по центральному залу, вышел с ним на улицу, и тогда Мокриц не выдержал и развернулся.

– Так, все, какие у тебя правила? – требовательно спросил он. – Ты собираешься повсюду ходить за мной по пятам? Ты же знаешь, что мне не сбежать.

– Тебе Позволена Свобода Передвижений В Черте Города И Его Окрестностях, – прогремел голем. – Но Пока Ты Не Обустроишься, Мне Велено Сопровождать Тебя В Целях Твоей Же Безопасности.

– Безопасности? Вдруг кто-то сильно рассердится из-за того, что письмо его прадеда задержалось на почте?

– Не Могу Знать, Господин Вон Липвиг.

– Мне нужно подышать. Что здесь происходит? Почему там так… жутко? Что случилось с Почтамтом?

– Не Могу Знать, Господин Вон Липвиг, – повторил Помпа невозмутимо.

– Как это? Это же твой город, – сказал Мокриц с насмешкой. – Ты что, последние сто лет под землей провел?

– Нет, Господин Вон Липвиг.

– Так почему…

– Двести Сорок Лет, Господин Вон Липвиг, – продолжил голем.

– Что двести сорок лет?

– Столько Я Провел Под Землей, Господин Вон Липвиг.

– О чем ты? – не понял Мокриц.

– О Времени, Которое Я Провел Под Землей, Господин Вон Липвиг, О Чем Же Еще. Помпа – Это Не Имя. Это Описание. Помпа Девятнадцать, Если Быть Точным. Я Стоял На Дне Стофутового Колодца И Качал Воду. Двести Сорок Лет, Господин Вон Липвиг. Теперь Я Передвигаюсь И Вижу Солнце. Это Куда Лучше, Господин Вон Липвиг, Куда Лучше!

Ночью Мокриц лежал и смотрел в потолок. Который был в трех футах от него. Немного поодаль с потолка свисала свеча в противопожарной лампе. Стэнли запретил ему пользоваться свечами без ламп, и правильно сделал: все здание могло вспыхнуть как спичка. Сюда Мокрица проводил сам Стэнли – Грош остался где-то дуться. Он был прав, черт его дери. Без Гроша он пропадет – Грош фактически был самим Почтамтом.

День выдался нелегкий, да и прошлой ночью, вверх тормашками за плечом Помпы, под лягание ошалевшей лошади выспаться толком не удалось.

Небеса свидетели, спать здесь ему совсем не хотелось, но других мест для ночлега на примете у Мокрица не было, да и гостиницы в этом кишащем людьми городе драли втридорога. Гардеробная была исключена – категорически, без возражений. Так что он попросту вскарабкался на груду мертвых писем в предположительно своем кабинете. Ничего страшного. Предприимчивый человек вроде него умеет спать в любых условиях, нередко и тогда, когда целая толпа народу ищет его за стеной. Гора писем хотя бы была сухой и теплой и не грозила холодным оружием.

Бумага под ним зашуршала, когда Мокриц попытался устроиться поудобнее. Он лениво вытащил наугад конверт. Он был адресован некоему Антимонию Паркеру, проживавшему в доме № 1 по Лоббистской улице, и на обороте большими буквами было выведено «З.Л.П.». Ногтем Мокриц вскрыл конверт. Бумага внутри чуть не рассыпалась от прикосновения.

Мой Драгоценный Тимони!

Да! К чему Женщине, когда она Прекрасно Понимает, какую Честь Оказывает ей Мужчина, играть Кокетку в такую минуту! Мне известно, что Ты говорил с Папенькой, и разумеется, Я даю свое согласие стать Супругой Добрейшего, Замеча…

Мокриц взглянул на дату под письмом. Оно было написано сорок один год назад.

Он не любил разглагольствований и считал их помехой в своей сфере деятельности, но сейчас невольно задался вопросом: вышла ли в итоге – он перевел взгляд на письмо – «Твоя любящая Агнатея» за Антимония или же их роман почил с миром прямо здесь, на этом бумажном кладбище.

Мокриц содрогнулся и засунул письмо в карман сюртука. Нужно будет поинтересоваться у Гроша, что означает это «З.Л.П.».

– Господин Помпа! – крикнул он.

Из угла комнаты, где по пояс в письмах стоял голем, донесся раскатистый голос:

– Да, Господин Вон Липвиг?

– Можно тебя попросить как-нибудь закрыть глаза? Я не могу уснуть, когда на меня смотрят два горящих красных глаза. Это у меня с детства.

– Прости, Господин Вон Липвиг. Я Могу Повернуться Спиной.

– Ничего не выйдет. Я же буду знать, что они открыты. Да и свет будет отражаться от стены. Слушай, ну куда я отсюда денусь?

Голем обдумал его слова.

– Я Выйду В Коридор, Господин Вон Липвиг, – решил он и с этими словами начал пробираться к двери.

– Хорошо, – согласился Мокриц. – А с утра расчисть мне место, ладно? В некоторых кабинетах еще осталось немного пространства под потолком, можно распихать письма туда.

– Господину Грошу Не Нравится, Когда Письма Перекладывают, – прогрохотал голем.

– Почтмейстер здесь не господин Грош, а я.

О боги, до чего заразительно безумие, подумал Мокриц, когда красное мерцание глаз голема растворилось во мраке за дверью. Я не почтмейстер, я жалкий пройдоха, который пал жертвой дурацкого… эксперимента. Что за место! Что за положение! Кто вообще мог поставить известного преступника во главе важной правительственной службы? Кроме разве что обычного избирателя.

Он пытался найти подход, придумать выход… но всякий раз в голове всплывал и прокручивался их разговор.

Вообрази колодец, полный воды, в сто футов глубиной.

Вообрази мрак. Вообрази на дне этого колодца, в густой его черноте, фигуру примерно человеческих очертаний, каждые восемь секунд качающую тяжелый насос.

Пом… Пом… Пом…

Двести сорок лет.

– И ты не возражал? – спросил Мокриц.

– Ты Спрашиваешь, Не Затаил Ли Я Недовольства? Но Я Же Выполнял Полезное И Нужное Дело! К Тому Же Мне Было О Чем Подумать.

– На дне стофутового колодца с грязной водой? О чем там думать?

– О Водокачке, Господин Вон Липвиг.

А потом, рассказал голем, все остановилось, загорелся тусклый свет, опустились рычаги, загремели цепи, его подняли наверх, окунули в мир света и цвета… и других големов.

Мокриц кое-что знал о големах. Их выпекали из глины тысячи лет тому назад и пробуждали к жизни, закладывая им в головы какие-то свитки. Големы никогда не ломались и работали беспрерывно. Кто-то мел улицы, кто-то занимался тяжелым трудом на лесопилках и в литейных цехах. Большинство из них не попадались людям на глаза: они приводили в движение скрытые шестеренки города – в темноте, под землей. Тем-то интерес к големам и ограничивался. Они были практически по определению честными созданиями.

Но теперь големы получали свободу. Это была самая тихая и социально ответственная революция в истории. Они были рабами, поэтому они копили деньги – и выкупали сами себя.

Господин Помпа покупал свою свободу ценой сурового ограничения свободы Мокрица. Вполне себе повод для огорчения. Уж конечно, свобода должна работать несколько иначе!

Но боги, думал Мокриц, возвращаясь к настоящему моменту, понятно, почему Грош беспрестанно грызет свои конфеты от кашля – от здешней пыли недолго и задохнуться!

Он пошарил в карманах и вытащил ромбовидный леденец, который получил от старика. Выглядела конфета вполне безобидно.

Минутой позже, когда Помпа ворвался в комнату и сильно хлопнул Мокрица по спине, дымящийся леденец выскочил и прилип к стене напротив, где к утру разъел изрядное количество штукатурки.

Грош отмерил ложку перечно-ревенной настойки для бронхов и нащупал отсохшую бородавку, которая болталась у него на шее, чтобы отвадить внезапное нашествие докторов. Всем известно, что от них одни болезни. Природные снадобья – вот ответ на любые беды, а не какие-то дьявольские микстуры, невесть из чего сготовленные.

Он смачно причмокнул губами. Этим вечером он как раз положил в носки свежую серу и прямо чувствовал, как та идет ему на пользу.

В бархатистом полном бумаги мраке сортировочного отделения мерцали две свечи в лампах. Свет проходил через наружное стекло, наполненное водой, чтобы свеча погасла, если лампа вдруг разобьется. От этого лампы смахивали на фонарики какой-нибудь глубоководной твари из стальной илистой пучины.

Из темноты донеслось слабое бульканье. Грош закупорил пузырек с эликсиром и приступил к делу.

– Чернильницы все наполнены, ученик почтальона Стэнли? – нараспев произнес он.

– Так точно, младший почтальон Грош! Ровно на треть дюйма от горлышка, как предписано в Уставе Работников Почтамта, в главе Заведования Хозяйством, параграф С-18, – отрапортовал Стэнли.

Грош зашелестел страницами огромного фолианта, водруженного на пюпитр.

– Можно посмотреть картинку, господин Грош? – попросил Стэнли с благоговением.

Грош улыбнулся. Это было частью их ритуала, и он дал юноше свой обычный ответ.

– Так и быть, но это в последний раз. Ни к чему зазря смотреть на лик божий, – сказал он. – И на другие части тела.

– Но, господин Грош, ты же говорил, что в холле раньше стояла его статуя, вся из золота. Люди, наверное, постоянно на нее смотрели.

Грош замялся. Но Стэнли был растущим юношей. Рано или поздно придется все ему рассказать.

– По правде сказать, не припомню, чтобы люди обращали особое внимание на его лик, – сказал он. – Они все больше заглядывались на… крылья.

– На фуражке и туфлях, – подхватил Стэнли. – Чтобы лететь на них и рассылать почту со скоростью… почты.

Капелька пота скатилась со лба Гроша.

– На фуражке и туфлях, да, и там тоже, – ответил он. – Но… не только там.

Стэнли пригляделся к рисунку повнимательнее.

– Ах да. Не замечал раньше. У него крылышки на…

– На фиговом листе, – быстро перебил Грош. – Так мы это называли.

– Но зачем ему тут лист?

– О, в старину все такие носили, потому что это был классицизм, – ответил Грош с облегчением, радуясь, что разговор ушел в сторону от каверзной сути. – Это фиговый лист. С фигового дерева.

– Ха-ха, вот дураки-то, откуда же у нас фиговые деревья! – воскликнул Стэнли, словно обнаружил прореху в давно устоявшейся догме.

– Верно подмечено, юноша, но лист все равно был из железа, – терпеливо ответил Грош.

– А крылья? – спросил юноша.

– Ну-у, вероятно, тогда думали: чем больше крыльев, тем лучше, – ответил Грош.

– Да, но если крылья на фуражке и на туфлях перестанут работать, удержат ли его…

– Стэнли! Это всего лишь статуя! Не перевозбуждайся! Успокойся! Ты же не хочешь огорчать… их.

Стэнли свесил голову.

– Они снова шептали мне что-то, господин Грош, – сознался Стэнли тихим голосом.

– Да, Стэнли. Мне тоже.

– Я помню, как это было в прошлый раз, господин Грош. Они разговаривали ночью, – произнес Стэнли дрожащим голосом. – Я зажмурился, но строчки так и стояли передо мной…

– Да, Стэнли. Не переживай. Постарайся не думать об этом. Это все господин фон Липвиг виноват, он разворошил их. Я говорю: оставьте вы их в покое. Но кто меня слушает? Никто – и вот результат. Все узнают на собственном горьком опыте.

Стэнли начало потряхивать.

– Кажется, только вчера караульные белым мелом обводили господина Тихабля. Вот кто узнал на своем опыте!

– Ну-ну, успокойся, – Грош легонько похлопал его по плечу. – Ты их вспугнешь. Думай о булавках.

– Но какая несправедливость, господин Грош, что они так быстро погибают и не успевают повысить тебя до старшего почтальона!

Грош шмыгнул носом, лицо его стало мрачнее тучи.

– Ну все, довольно, Стэнли. Это не имеет значения.

– Но господин Грош, ты уже очень, очень старый, – настаивал Стэнли, – а все еще младший почта…

– Я сказал, довольно, Стэнли. Теперь, будь добр, поднеси лампу поближе… так-то лучше. Зачитаю страничку Устава, они от этого всегда притихают. – Грош прочистил горло. – Сейчас я зачитаю Устав, главу «Правила Доставки» (Столица) (Воскресенья и осьмицы – выходные дни), – объявил он в пространство, – которая гласит: «Все доставляемые письма должны быть доставлены по домам адресатов в черте города Анк-Морпорк в указанные часы: ночная доставка до восьми часов пополудни, первая смена. Утренняя доставка до восьми часов утра, вторая смена. Утренняя доставка до десяти часов утра, третья смена. Утренняя доставка до полудня, четвертая смена. Дневная доставка до двух часов, пятая смена. Дневная доставка до четырех часов, шестая смена. Вечерняя доставка до шести часов, седьмая смена». Таковы часы доставки, и я их огласил. – Грош на секунду склонил голову, а потом захлопнул фолиант.

– Зачем мы это делаем, господин Грош? – робко спросил Стэнли.

– Все из-за претен-циозности, – ответил Грош. – Вот в чем все дело. Про-танцы-возность сгубила Почтамт. Про-танцы-возность, и жадность, и Чертов Тупица Джонсон, и Полный Пи.

– Полный Пи, господин Грош? Но что это…

– Не спрашивай, Стэнли. Там все очень сложно и нет ни слова о булавках.

Они потушили свечи и удалились.

Как только они ушли, послышался слабый шепот.

Глава третья

Своими силами – и никак иначе

В которой наш герой окунается в мир булавок – Зеленщик & амперсанды – З.Л.П. – Навстречу судьбе – Девушка и ее големы – Бизнес как бизнес и очередное обсуждение сути свободы – Клерк Брайан старается

– Пора Вставать, Господин Вон Липвиг. Труба Зовет. Начинается Новый День На Должности Почтмейстера.

Мокриц разлепил одно веко и зыркнул на голема.

– Ты что же, еще и мой личный будильник? – спросил он. – А-а-ах! Мой язык! Как будто мышеловкой прижало.

То ползком, то кубарем Мокриц выбрался со своего ложа на толще конвертов и смог встать на ноги только у самых дверей комнаты.

– Мне нужна новая одежда, – сообщил он. – И еда. И зубная щетка. Так что я пойду на улицу, господин Помпа. А ты оставайся здесь. Займись чем-нибудь. Приберись. Сотри наскальную живопись со стен. Пусть здесь хотя бы на вид станет почище.

– Как Прикажешь, Господин Вон Липвиг.

– То-то же! – ответил Мокриц и зашагал прочь – точнее, сделал ровно один шаг и вскрикнул от боли в ноге.

– Осторожнее, Господин Вон Липвиг, – сказал Помпа.

– И вот еще что, – сказал Мокриц, прыгая на одной ноге. – Откуда ты знаешь, где меня искать? Как ты меня выслеживаешь?

– По Кармическому Следу, Господин Вон Липвиг, – ответил голем.

– Это еще что значит? – не унимался Мокриц.

– Это Значит, Что Я Всегда Точно Знаю, Где Ты Находишься.

Глиняное лицо не выражало эмоций. Мокриц сдался.

Прихрамывая, он вышел на улицу навстречу тому, что в этом городе вполне могло сойти за свежее утро. За ночь подморозило, и воздух был слегка кусачим, отчего у Мокрица разыгрался аппетит. Нога еще болела, но терпимо, и уже можно было обойтись без костыля.

Мокриц фон Липвиг шел по городу. Неслыханное дело. Покойный Альберт Стеклярс мог себе это позволить, а также Мунд Смит, и Эдвин Донитки, и еще полдюжины личин Мокрица (ох уж это имечко, каких только шуток он о нем не слышал), которые он сам придумывал и сам же от них избавлялся. Да, за каждым из них стоял Мокриц, но снаружи всегда были они, пряча его ото всех.

Эдвин Донитки был его шедевром. Неуверенный в себе жулик, который из кожи вон лез, чтобы на него обратили внимание. До того явно и безнадежно плохо пытался он мошенничать при игре в наперстки и прочих уличных трюках, что люди выстраивались в очередь, чтобы надуть неуклюжего жулика, и покидали его с улыбкой на устах… которая сползала с их лиц, когда они пытались потратить с такой легкостью доставшиеся монеты.

У искусства подлога есть свой секрет, и Мокрицу он был знаком: в спешке или от переизбытка чувств чужое воображение доделает вашу работу за вас. Люди так захотят облапошить этакого простофилю, что их собственное зрение само дорисует все нюансы, которые даже не проработаны на вожделенных монетах. От вас требуется лишь… намекнуть.

Но и это были цветочки. Некоторым вовсе не суждено было узнать, что они прятали в кошелек фальшивые монеты, потому что так они подсказывали бестолковому Донитки, в каком кармане его держали. Позже они обнаруживали, что, хоть Донитки и не умел обращаться с колодой карт, этот недочет с лихвой искупало его мастерство карманника.

Теперь же Мокриц чувствовал себя очищенной креветкой. Словно он вышел на улицу голым. Но никто так и не обращал внимания. Никто не окликал его: «Эй, ты!», никто не кричал: «Вот же он!» Он был просто человеком в толпе. Странное, непривычное ощущение. Никогда прежде ему не приходилось быть самим собой.

Он отпраздновал это покупкой карты города в Гильдии Купцов, съел сэндвич с беконом и запил его кофе, жирным пальцем водя по списку городских кабаков. Там Мокриц не нашел того, что искал, зато нашел это в списке парикмахерских и довольно улыбнулся. Он любил оказываться прав.

Заодно он нашел адрес «Булавочной биржи Дэйва» в Сестричках Долли, в переулке между домом терпимости и массажным салоном. Там скупали и продавали булавки ценителям.

Мокриц допил кофе с тем выражением лица, по которому люди, хорошо его знавшие – каковых, честно говоря, не существовало в природе, – распознали бы, что он что-то замышляет. Люди… в конечном счете, все всегда сводится к людям. И раз уж ему предстояло здесь задержаться на время, стоило устроиться с комфортом.

Мокриц отправился к самопровозглашенной «Обители акуфилиста!!!!!».

Как будто он приподнял неприметный булыжник и обнаружил вход в совершенно иной мир. «Булавочная биржа Дэйва» была из числа тех магазинчиков, где владелец знает всех покупателей по имени. О, этот дивный мир – мир булавок, увлечение длиною в жизнь. Об этом Мокриц узнал, купив за доллар «Булавки» Джея Волосатика Олсбери – якобы исчерпывающий материал на тему. Мокриц ничего не имел против всяких безобидных чудачеств, но среди людей, которые при виде девушки в шляпке обратят внимание на шляпные булавки, ему было как-то не по себе. Покупатели прохаживались вдоль книжных полок («Зацепки», «Стрелки и дефекты», «Булавки Убервальда и Орлеи», «Булавки для новичков», «Забавы акуфилиста») и жадно глазели на ряды булавок, разложенные под стеклом, иногда с такими серьезными выражениями лиц, что Мокрицу было страшновато. Они все чем-то напоминали Стэнли. И все были мужчинами. Видимо, женщины и булавки были несовместимы.

Он нашел «Все Булавки» в самом нижнем ряду. Смазанный текст свидетельствовал о домашней печати, мелкие буквы тесно жались друг к другу, недосчитываясь таких мелочей, как абзацы, а в большинстве случаев и пунктуации – запятые видели выражение лица Стэнли и решали лишний раз его не беспокоить.

Мокриц положил тонкий журнальчик на прилавок, и продавец – косматый бородатый здоровяк с булавкой в носу и пивным животом, которого хватило бы на троих, с татуировкой «Булавки или Смерть» на предплечье – подобрал журнал и презрительно бросил обратно.

– Может, что-нибудь другое, господин? У нас тут «Ежемесячные булавки», «Булавочные новинки», «Практические булавки», «Современные булавки», «Булавки Экстра», «Булавки Интернешнл», «Говорящие булавки», «Мир булавок», «Булавочный мир», «Булавки и мир», «Булавки и булавочники»… – Мокриц ненадолго отключился, но вовремя встрепенулся, – «Дайджест акуфилиста», «Экстремальные булавки», «Штифте!» – это убервальдский, очень полезная вещь, если собирать иностранные булавки, – «Булавки для начинающих» – а это журнал-коллекционер, новая булавка в каждом номере, – «Время булавок» и, – здоровяк подмигнул, – «Булавки красных фонарей».

– Этот я видел, – сказал Мокриц. – Там в основном иконографии молоденьких женщин в кожаных нарядах.

– Это да. Но все они демонстрируют булавки… почти все. Ну что, тебе точно «Все булавки»? – уточнил он, словно желая дать дураку последний шанс одуматься.

– Да, – ответил Мокриц. – А что с ним не так?

– Да все так, – Дэйв задумчиво почесал брюхо. – Просто их издатель чутка… того…

– Чутка чего? – спросил Мокриц.

– Ну, в общем, нам кажется, он чутка повернут на булавках.

Мокриц посмотрел по сторонам.

– Неужели? – удивился он.

Мокриц зашел в кафе поблизости и принялся листать журнал. В прежней жизни он хорошо поднаторел в том, чтобы запоминать о любом предмете ровно столько, чтобы казаться сведущим в вопросе человеком – по крайней мере, людям несведущим. Закончив, он вернулся в магазин.

У всех были свои кнопочки. Для многих это была жадность. Старая добрая жадность служила Мокрицу верой и правдой. Для других – гордыня. Например, для Гроша. Он отчаянно грезил о повышении, это у него на лбу было написано. Найди кнопочку – и все пойдет как по маслу.

Что же до Стэнли… с ним будет просто.

Когда Мокриц вошел, здоровяк Дэйв рассматривал под лупой булавку. Час пик булавочной торговли, видимо, подходил к концу, поскольку магазинчик почти опустел, и лишь несколько бездельников продолжали околачиваться около витрин с булавками и полок с журналами.

Мокриц проскользнул к прилавку и откашлялся.

– Слушаю, господин? – здоровяк Дэйв оторвался от своей работы. – А, снова ты? Запало в душу, да? Приглянулось что?

– Пачку перфорированной бумаги для булавок и пакет карамелек за десять пенсов, – громко объявил Мокриц. Остальные посетители на мгновение повернули головы в его сторону, пока Дэйв снимал товары с витрины, и тут же отвернулись обратно.

Мокриц перегнулся через прилавок.

– Хотелось бы узнать, – зашептал он, – нет ли у тебя здесь чего-нибудь… поострее?

Здоровяк посмотрел на него настороженно.

– В каком смысле поострее? – спросил он.

– В этом самом, – ответил Мокриц. Он прочистил горло. – Чего-нибудь… колючего.

Звякнул колокольчик, когда последний посетитель, наглядевшись на булавки, покинул магазин. Дэйв проводил его взглядом и сосредоточил внимание на Мокрице.

– А ты, я погляжу, эксперт, да? – сказал он и подмигнул.

– Прилежный ученик, – ответил Мокриц. – Все, что я вижу на витрине, оно…

– Никаких гвоздей! – отрезал Дэйв. – Им не место в моем магазине! Не дам порочить свое доброе имя! Сюда же дети ходят!

– О, нет! Я исключительно по булавкам, – торопливо заверил Мокриц.

– Вот и славно, – сказал Дэйв и расслабился. – Как нарочно, есть у меня пара вещиц, достойных истинного коллекционера. – Он кивнул на занавески из бус, отгораживающие внутреннюю часть магазина. – Не всякий товар можно выставлять всем на обозрение – такая молодежь пошла, сам понимаешь…

Мокриц направился с ним за шуршащую штору и очутился в тесной комнатенке, где Дэйв подозрительно огляделся по сторонам и только после этого снял с полки маленький черный ящичек и приоткрыл его прямо под носом у Мокрица.

– Такое не каждый день увидишь, верно? – сказал Дэйв.

О боги, да это же булавка, подумал Мокриц, но вслух сказал «Ого!» мастерски отработанным тоном искреннего изумления.

Несколько минут спустя он вышел на улицу, борясь с искушением отвернуть воротник сюртука. Вот чем было опасно подобное безумие. Оно могло обрушиться на тебя в любой момент. В конце концов, не он ли только что потратил семьдесят анк-морпоркских долларов на треклятую булавку?!

Мокриц уставился на маленькие свертки у себя в руках и тяжело вздохнул. Бережно спрятав их в карман сюртука, он нащупал там что-то бумажное.

Ах да, письмо З.Л.П. Он уже хотел снова сунуть его поглубже в карман, как краем глаза заметил на другой стороне древний указатель с названием: Лоббистская улица. Мокриц окинул узкую улочку взглядом и на первой же лавке увидел вывеску:

№ 1 А. ПАРКЕР & СЫН

ЗЕЛЕННАЯ

ПЕРВОКЛАССНЫЕ ФРУКТЫ & ОВОЩИ

Почему бы не взять и не доставить письмо прямо сейчас? А что! Почтмейстер он или не почтмейстер? С него не убудет.

Он нырнул в лавку. Мужчина средних лет выдавал морковь и петрушку – или морковь & петрушку? – внушительных размеров даме с большой хозяйственной сумкой и волосатыми бородавками.

– Господин Антимоний Паркер? – деловито осведомился Мокриц.

– Одну минуту, господин, сейчас освобожусь & подойду, – начал он.

– Мне просто нужно знать, Антимоний ты Паркер или нет, – объяснил Мокриц. Женщина метнула на непрошеного гостя свирепый взгляд, и Мокриц одарил ее в ответ такой безупречной улыбкой, что она зарделась и на мгновение пожалела, что не сделала перед выходом макияж.

– Это мой отец, – сказал зеленщик. – Он сейчас во дворе & сражается с упертым кочаном капусты.

– Тогда это ему, – сообщил Мокриц. – Почта, – он положил конверт на прилавок и в спешке покинул зеленную.

Продавец и покупательница уставились на розовый конверт.

– З.&Л.&П.? – не понял зеленщик.

– О, какие это навевает мне воспоминания, господин Паркер, – сказала женщина. – В пору моей юности так мы подписывали письма своим кавалерам. Запечатано любящим поцелуем. Правда же? Были З. Л.П., а еще Л.А.Н.К.Р. и, разумеется, – она хихикнула и перешла на шепот, – К.Л.А.Ц. Помнишь?

– Это все прошло мимо меня, госпожа Пышнотел, – процедил продавец, – & если это значит, что молодые люди посылают моему отцу розовые письма в поцелуях, то оно & к лучшему. Вот времена пошли, а? – Он отвернулся и повысил голос: – Отец!

Вот и сделал за сегодня одно доброе дело, подумал Мокриц. Ну, по крайней мере, дело.

Похоже, господин Паркер так или иначе умудрился обзавестись потомством. И все же было… странно думать обо всех письмах, скопившихся в этом старом здании. Они представлялись ему упакованной в конверты историей. Доставь конверт адресату – и история свернет в одно русло. Но урони его в щель между половицами – и она свернет в другое.

Хм. Он покачал головой. Можно подумать, один крошечный поступок одного маленького человека мог бы всерьез что-то изменить! История должна быть крепким орешком. Все возвращается на круги своя, разве не так? Он точно что-то такое где-то читал. В противном случае никто бы в жизни ничего не осмелился сделать.

Мокриц постоял на небольшой площади, где сходились восемь дорог, и решил отправиться домой через Рыночную улицу. Она была не хуже и не лучше других.

Удостоверившись, что Стэнли и голем расчищают почтовые завалы, господин Грош крался по лабиринту коридоров. Стопы писем громоздились до самого потолка, да так плотно, что ему едва удавалось протиснуться между ними, но наконец он добрался до шахты давно заброшенного гидравлического подъемника. Шахта была забита письмами. А вот аварийная лестница при шахте была пуста и вела на крышу. Имелась еще пожарная лестница снаружи, но то снаружи, а Грош и в лучшие-то времена недолюбливал выходить за порог Почтамта. Он жил здесь, как крошечная улитка в гигантской раковине. Он привык к темноте.

И вот, медленно и со скрипом, он на трясущихся ногах преодолел этажи писем и открыл люк в потолке.

Он заморгал, содрогнулся от непривычного солнечного света и выкарабкался на плоскую крышу.

Никогда Грош не был в восторге от этого дела, но что ему еще оставалось? Стэнли ел, как птенец, да и сам Грош перебивался чаем да сухарями, но все это стоило денег, даже если ходить на рынок прямо перед закрытием, а в какой-то момент, уже не один десяток лет назад, жалованье попросту перестало приходить. Грош слишком боялся пойти во дворец и разузнать причину. Боялся, что, если попросит денег, его уволят. Так что он придумал сдавать в аренду старую голубятню. А почему бы и нет? Почтовые голуби давно уже стали вольными птицами, а приличная крыша над головой в Анк-Морпорке – это вам не кот начхал. Даже если там немного и пованивало. Зато пожарная лестница и все такое. Целый дворец по сравнению со многими съемными комнатами.

К тому же ребята его заверили, что ничего не имеют против запаха. Они разводили голубей. Грош понятия не имел, что это значит, но, видимо, без установки небольшой клик-башенки им было не обойтись. Платили они исправно, и это было самое главное.

Грош обогнул ливневый колодец от неработающего подъемника и стал пробираться по крыше к голубятне. Он вежливо постучался.

– Это я, ребятки. Пришел за оплатой, – сказал он.

Дверь открылась, и до него донесся обрывок разговора:

– …сцепления так не продержатся и тридцати секунд…

– А, господин Грош, проходи, – пригласил человек, открывший ему дверь. Это был господин Карлтон, чьей бороде позавидовал бы и гном – да что там, целых два гнома. Он казался сообразительнее обоих своих соседей, что само по себе было нетрудно.

Грош снял фуражку.

– Я за оплатой, господин, – повторил он, заглядывая в голубятню поверх его плеча. – А еще у нас новости. У нас, чтоб вы знали, новый почтмейстер. Так что постарайтесь вести себя потише некоторое время. Предупрежден – значит вооружен, так?

– И на сколько же его хватит? – спросил сидящий на полу человек, который копался в большом металлическом барабане, напичканном чем-то, что Грош принял за сложный часовой механизм. – К субботе ты уж спихнешь его с крыши, верно?

– Знаешь, господин Винтон, нечего надо мной так смеяться, – нервно ответил Грош. – Пусть проведет здесь несколько недель, пообживется, тогда я ему и… намекну про вас, ладно? Как дела у голубей? – Он увидел в каморке только одну птицу, спрятавшуюся в угол под потолком.

– Вышли полетать, – сказал Винтон.

– Ну и ладно, тогда у меня все, – сказал Грош.

– Мы сейчас все больше по дятлам, – сказал Винтон, извлекая из барабана изогнутую металлическую ленту. – Видишь, Алекс, говорил же я, что его погнуло. И эти две шестеренки ничего не держит…

– По дятлам? – переспросил Грош.

В комнате даже стало холоднее, как будто он сказал что-то лишнее.

– Верно, по дятлам, – раздался третий голос.

– По дятлам, господин Эмери?

Третий птицевод всегда действовал Грошу на нервы из-за его бегающих глазок, точно он хотел всегда видеть все и сразу. И в руках у него вечно была какая-нибудь дымящаяся трубка или какой другой прибор. Они вообще все были очень увлечены трубками и шестеренками. И вот ведь какая штука: Грош ни разу не видел, чтобы они держали в руках голубей. Грош, может, и не знал, как заводят голубей, но предполагал, что это должно быть на близком расстоянии.

– Да, дятлы, – сказал тот, а трубка в его руке сменила цвет с красного на синий. – Потому что… – тут он умолк и вроде призадумался, – мы изучаем, можно ли их научить… а, во, отстукивать сообщения, когда они прилетают. Куда до них голубям.

– Почему? – спросил Грош.

Господин Эмери с минуту посмотрел вокруг.

– Потому что дятлы смогут… передавать сообщения в темноте? – закончил он.

– Молодец, – пробормотал человек, разбиравший барабан.

– О, понимаю, понимаю, незаменимая была бы вещь, – сказал Грош. – И все равно не верю, чтобы они смогли одолеть клик-башни.

– Вот это мы и хотим узнать, – сказал Винтон.

– И мы будем очень признательны, если ты никому не будешь об этом рассказывать, – быстро добавил Карлтон. – Вот твои три доллара. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь своровал нашу идею, понимаешь?

– Мой рот на замке, ребятки, – пообещал Грош. – Даже не беспокойтесь, на старика Гроша можно положиться.

Карлтон придержал дверь.

– Мы знаем. До свиданья, господин Грош.

Дверь за Грошем захлопнулась, и он засеменил по крыше обратно к лестнице. Ему показалось, что в голубятне назревала ссора.

– Вот надо было тебе взять и все рассказать, – услышал он.

Стало немного обидно, что они ему не доверяли. Спускаясь по высокой лестнице, Грош подумал про себя, не лучше ли было объяснить им, что дятлы не будут летать по темноте. Удивительно, что такие умные ребятки и такую простую вещь проглядели. Какие они все же наивные, подумал он.

В четверти мили оттуда – и сотней футов ниже – подобно летящему при свете дня дятлу шел навстречу своей судьбе Мокриц.

В данный момент судьба вела его улицами, которые вы бы предпочли избегать при покупке недвижимости. Повсюду здесь были граффити и мусор. Граффити и мусор, справедливости ради, были повсюду в городе, но в других местах мусор был лучшего качества, а граффити – чуть ближе к правильной грамматике. Весь район как будто находился на пороге грандиозного события – пожара, например.

Тут-то он и увидел ее. Это была одна из тех жалких лавочек, которые не протягивают на новом месте и нескольких дней, потому что у них «Скидки на весь товар!» и «Распродажа!» носков с двумя пятками, колготок с тремя ногами и рубашек с одним рукавом длиной в четыре фута. Окно было заколочено досками, но из-под граффити на них еще выглядывала надпись: «ТРЕСТ ГОЛЕМОВ».

Мокриц открыл входную дверь. Битое стекло хрустнуло у него под ногами.

– Держи руки на виду, господин, – раздался голос.

С опаской подняв руки вверх, он стал вглядываться во тьму. В руках у сокрытой мраком фигуры определенно был арбалет. Редкий свет, которому удалось протиснуться сквозь доски, отражался от наконечника стрелы.

– Хм, – сказал голос из темноты, несколько раздраженный тем, что нет повода в кого-нибудь выстрелить. – Тогда ладно. А то вчера приходили тут…

– Окно разбили? – спросил Мокриц.

– Это случается примерно раз в месяц. Я как раз подметала. – Послышалось, как чиркнула спичка, а затем загорелась лампа. – На самих големов они уже не нападают с тех пор, как те стали свободно передвигаться. Но стекло-то сдачи не даст.

Лампа осветила фигуру высокой молодой женщины в узком шерстяном платье. У нее были черные как смоль волосы, прилизанные и туго стянутые в пучок на затылке, из-за чего она напоминала веревочную куклу. Судя по легкой красноте вокруг глаз, она плакала.

– Ты вовремя успел, – сказала она. – Я зашла только проверить, все ли на месте. Ты продаешь или нанимаешь? Руки уже можно опустить, – добавила она, убирая арбалет под стол.

– Продаю или нанимаю? – переспросил Мокриц, осторожно опуская руки.

– Големов, – пояснила она тоном, каким разговаривают с умственно отсталыми. – У нас здесь трест го-ле-мов. Мы покупаем и сдаем внаем го-ле-мов. Ты хочешь продать го-ле-ма или нанять?

– Ни то ни дру-го-е, – ответил Мокриц. – У меня уже есть го-лем. То есть он на меня ра-бо-та-ет.

– В самом деле? Где же? – поинтересовалась женщина. – И давай немного побыстрее.

– На Почтамте.

– О, Помпа 19, – сказала она. – Он говорил, что поступил на государственную службу.

– Мы зовем его господин Помпа, – парировал Мокриц.

– Да что ты говоришь? А на душе у тебя в это время становится тепло и приятно от собственного великодушия?

– Не понял? – переспросил сбитый с толку Мокриц. Ему показалось, она умудрилась посмеяться над ним, продолжая при этом хмуриться.

Она вздохнула.

– Извини, я сегодня немного взвинчена. Когда тебе на стол падает кирпич, это сказывается на настроении. В общем, големы видят мир совсем не так, как видим его мы, это понятно? Они по-своему умеют чувствовать, но их чувства отличаются от наших. Короче… чем я могу помочь, господин..?

– Фон Липвиг, – сказал Мокриц и тут же добавил: – Мокриц фон Липвиг, – чтобы разделаться с этим окончательно. Но дама даже не улыбнулась.

– Липвиг, небольшой городок в Ближнем Убервальде, – проговорила она, подобрала кирпич с груды осколков и щепок на столе, повернулась к ветхому картотечному шкафу и поместила кирпич в ячейку «К». – Главная статья экспорта – знаменитые собаки, на втором месте – пиво, не считая двух недель в течение Сектоберфеста, когда на экспорт поступает… пиво из вторсырья, я бы сказала. Правильно?

– Понятия не имею, – ответил Мокриц. – Я был маленьким, когда мы уехали оттуда. Для меня это просто смешное имя.

– Посмотрела б я на тебя, если б тебя звали Дора Гая Ласска.

– А вот это не смешно.

– Именно, – согласилась Дора Гая Ласска. – В результате я начисто лишена чувства юмора. Ну а теперь, когда мы обменялись всеми любезностями, что же тебе все-таки нужно?

– Дело в том, что Витинари взвалил на меня господина… кхм, Помпу 19 в качестве… ассистента, но я не знаю, как обращаться с… – Мокриц заглянул девушке в глаза в поисках политкорректного термина, и ограничился: – ним.

– То есть? Нормально с ним обращаться.

– Нормально по человеческим меркам или по меркам глиняного существа с огнем внутри?

К изумлению Мокрица, девушка выудила из ящика стола пачку сигарет и закурила. Неправильно расценив его реакцию, она протянула ему пачку.

– Нет, спасибо, – отмахнулся он.

Если не считать пары старушек с трубками в зубах, он никогда не видел, чтобы женщина курила. Это было… на удивление привлекательно, особенно с учетом того, что курила она так, будто у нее с сигаретой были свои счеты: втягивая дым в легкие и выдыхая его почти мгновенно.

– И тебя это напрягает? – спросила она. Когда госпожа Ласска не затягивалась, она держала сигарету на уровне плеча, правой рукой обхватив локоть левой. По виду Доры Гаи Ласски создавалось впечатление, что вся она кипит негодованием, которое еле-еле прикрыто крышкой.

– Конечно! То есть… – начал Мокриц.

– Пф! Та же история, что и с движением за равенство по росту, когда нам скармливали этот нравоучительный бред о гномах и о том, что нельзя использовать такие выражения, как «невысокого мнения» и «низкие показатели». У големов нет наших заморочек о том, кто я да почему я здесь, понимаешь? Потому что они это знают. Они были созданы инструментами, чтобы быть собственностью, чтобы работать. И они работают. Это их суть, если можно так сказать. И никаких экзистенциальных метаний.

Нервозным движением госпожа Ласска затянулась и выпустила дым.

– А потом эти придурки берут и называют их «индивидуумами из глины», «господином Ключом» и так далее, что непонятно самим големам. Они понимают идею свободной воли. Еще они понимают, что у них ее нет. Хотя, конечно, когда голем принадлежит сам себе, это совсем другая история.

– Сам себе? – переспросил Мокриц. – Как может собственность принадлежать сама себе? Ты же говорила…

– Они копят деньги и выкупают себя, а как же еще! Индивидуальная собственность – это единственный путь к свободе, который они могут принять. Мы так и работаем: свободные големы поддерживают траст, траст покупает големов при любом удобном случае, и новые големы выкупают себя у траста. Дела идут успешно. Вольные големы круглосуточно зарабатывают деньги, и их число все растет и растет. Они не едят, не спят, не требуют одежды и не понимают идею праздности. А пачка гончарной глины стоит недорого. Каждый месяц они покупают все больше големов, платят жалованье мне и заоблачную арендную плату, которую дерет с нас хозяин этой помойки, потому что знает, что сдает големам. Они же никогда ни на что не жалуются. Такие терпеливые, что скулы сводит.

Пачка гончарной глины, подумал Мокриц. Он хотел было запомнить эти слова на всякий пожарный, но его мысли оказались заняты всепоглощающим осознанием того, до чего хорошо выглядят некоторые женщины в самых безыскусных платьях.

– Но их же никак нельзя повредить? – выдавил он.

– Еще как можно! Удар кувалдой в правильное место может сделать голему очень плохо. Големы, принадлежащие не себе, так и будут стоять и сносить удары. Трастовым големам разрешено обороняться, а когда существо в тонну весом вырывает кувалду у тебя из рук, отпустить ее придется очень быстро.

– Кажется, господину Помпе разрешено бить людей, – сказал Мокриц.

– Очень может быть. Многие вольные против этого, но другие считают, что инструмент нельзя винить за то, к чему его применяют, – сказала госпожа Ласска. – У них часто бывают дебаты по этому поводу. Нескончаемые дебаты.

Кольца на пальце нет, заметил Мокриц. С чего бы привлекательной девушке работать на стадо глиняных людей?

– Все это ужасно интересно, – сказал Мокриц. – Где можно узнать об этом подробнее?

– У нас есть буклет, – сообщила почти наверняка незамужняя госпожа Ласска, открыв ящик, и швырнула на стол листовку. – Пять пенсов.

На титульном листочке стоял заголовок: «Глина обыкновенная».

Мокриц вытащил доллар.

– Сдачи не надо, – сказал он.

– Нет! – ответила госпожа Ласска, роясь в ящике стола в поисках монет. – Ты что, не читал надпись на входе?

– Читал. Там написано «Грами уродафф», – сказал Мокриц.

Госпожа Ласска устало приложила ладонь ко лбу.

– Ах да. Маляр еще не приходил. Но под этим… вот, посмотри на обороте буклета…

– , – прочитал Мокриц… по крайней мере, пробежал взглядом.

– Это их собственный язык. Он в некотором роде… сакральный. На нем якобы разговаривают ангелы. В переводе звучит как: «Своими Силами – И Никак Иначе». Они очень ценят независимость. Ты даже не представляешь.

«О-го-го, – подумал Мокриц. – Да она ими восхищается. И что это там про ангелов?»

– Спасибо за все, – сказал Мокриц. – Мне, пожалуй, пора. Я обязательно… в общем, спасибо.

– Чем ты занимаешься на Почтамте, господин фон Липвиг? – спросила она, когда Мокриц уже открыл дверь.

– Зови меня Мокриц, – сказал он, и частичка его внутреннего «я» содрогнулась. – Я новый почтмейстер.

– Да ладно? – удивилась госпожа Ласска. – Тогда хорошо, что у тебя есть Помпа 19. Говорят, последних почтмейстеров надолго не хватало.

– Кажется, я что-то такое слышал, – весело ответил Мокриц. – Похоже, туго им здесь приходилось в былые времена.

Госпожа Ласска нахмурилась.

– Былые времена? – переспросила она. – Это прошлый-то месяц былые времена?

Лорд Витинари стоял у окна. Когда-то из него открывался прекрасный вид на город – то есть вид по-прежнему открывался, только сейчас городские крыши являли собой частокол клик-башен, перемигивающихся и переливающихся на солнце. Над Тумпом, старинным городищем за рекой, на высокой башне, откуда на две тысячи миль начинала петлять до самой Орлеи Гранд Магистраль, мерцал семафор.

Приятно было наблюдать за стройным течением жизненных соков торговли, коммерции и дипломатии, когда в твоем подчинении находились первоклассные дешифровщики. Черные и белые днем, светлые и темные ночью, заслонки замирали только в туман и снегопад.

Так, по крайней мере, было еще несколько месяцев назад. Витинари вздохнул и сел обратно за стол.

На столе была открытая папка. В папке – рапорт от командора Городской Стражи Ваймса, в рапорте – много восклицательных знаков. Там же был и более сдержанный рапорт от клерка Альфреда, где лорд Витинари обвел в кружок раздел, озаглавленный «Дымящийся ГНУ».

В дверь мягко постучали, и в кабинет тенью юркнул Стукпостук.

– Пожаловали господа из семафорной компании «Гранд Магистраль», сэр, – сказал он и выложил перед ним несколько листков бумаги, испещренных убористыми замысловатыми черточками. Витинари бросил на стенограмму беглый взгляд.

– Пустая болтовня? – спросил он.

– Да, милорд. Нарочито пустая, можно сказать. Но я ручаюсь, что ушко переговорной трубы совершенно незаметно под лепниной, ваше сиятельство. Клерк Брайан искуснейшим образом спрятал его в рожке позолоченного херувима. Очевидно, прием звука там лучше, и рожок можно повернуть и направить на кого…

– Необязательно видеть что-либо, чтобы знать, что оно есть, Стукпостук, – Витинари постучал пальцем по бумаге. – Они не дураки. Точнее, не все они. Документы у тебя?

Лицо Стукпостука на мгновение исказилось болезненной гримасой человека, вынужденного пойти на предательство высоких идеалов делопроизводства.

– В некотором роде, милорд. На самом деле у нас нет ничего вещественного ни по одному из обвинений, вообще ничего. Мы готовы провести вердикторий в Продолговатом кабинете, но, увы, сэр, в нашем распоряжении только слухи. Есть… намеки… тут и там, но нам очень нужно что-то более существенное…

– Возможность еще представится, – сказал Витинари. Быть абсолютным правителем в эти дни стало не так-то просто, как могло показаться. Особенно если в твои планы входило оставаться на этом посту и завтра. Это был вопрос тонкий. Никто не запрещает посылать своих людей вышибать ногами двери и волочь народ в темницы без суда и следствия, но увлекаться подобными вещами – это крайне безвкусно, мешает бизнесу, вызывает зависимость и очень, очень вредно для здоровья. Витинари полагал, что разумному тирану приходится справляться с задачей гораздо более сложной, чем правителю, пришедшему к власти посредством дурацкой системы «выбери сам», вроде демократии. Такой избранный хотя бы мог напомнить подданным, что они в нем сами виноваты.

– …в обычной ситуации было бы рано заводить отдельные досье на каждого, – не находил себе места Стукпостук. – Видите ли, я лишь сослался на них в порядке…

– Твое беспокойство, как всегда, вызывает восхищение, – заметил лорд Витинари. – Однако я вижу, досье ты все же подготовил.

– Да, милорд. Я добавил им толщины за счет копий отчетов клерка Гарольда о производстве свинины в Орлее, сэр, – с несчастным видом Стукпостук передал патрицию картонную папку. Намеренная халатность в делопроизводстве скребла как железом по стеклу самого его естества.

– Очень хорошо. – Витинари сложил папки на свой стол, извлек из ящика стола еще одну, которую положил сверху остальных, и переложил несколько бумаг, чтобы прикрыть невысокую стопку. – Теперь можешь приглашать наших гостей.

– С ними господин Кривс, милорд, – сообщил секретарь.

Витинари улыбнулся улыбкой, в которой не было и тени веселья.

– Какая неожиданность.

– И господин Хват Позолот, – добавил Стукпостук, внимательно наблюдая за патрицием.

– Ну разумеется.

Когда через несколько минут финансисты стояли в кабинете Витинари, стол для переговоров был девственно пуст, если не считать блокнота и стопки папок. Сам же патриций снова стоял у окна.

– А, господа. Как любезно с вашей стороны заглянуть на пару слов, – сказал он. – Я как раз наслаждался видом.

Он резко обернулся и увидел перед собой ряд удивленных лиц, за исключением двух. Одно, серое, принадлежало господину Кривсу – самому известному, высокооплачиваемому и уж точно самому старому законнику в городе. Уже много лет он был зомби, хотя разницы между его прижизненным и посмертным поведением замечено не было. Другое принадлежало человеку с одним глазом (другой закрывала повязка), и оно хищно улыбалось.

– Мне доставляет несказанное удовольствие видеть Гранд Магистраль снова в деле, – заявил Витинари, не обращая внимания на это лицо. – Вчера линия, кажется, простаивала весь день. Я как раз думал: Гранд Магистраль играет такую важную роль в нашей жизни, и какая жалость, что она у нас только одна. Увы, я в курсе, что вкладчики Новой Магистрали все разбежались, что, бесспорно, делает Гранд Магистраль полноправным хозяином в этой сфере, без всякой конкуренции. Впрочем, что же это я? Присаживайтесь, господа, присаживайтесь.

Он дружелюбно улыбнулся господину Кривсу, когда тот уселся.

– Не думаю, что знаком со всеми здесь присутствующими, – сказал он.

Господин Кривc вздохнул.

– Милорд, позвольте представить: господин Сдушкомс, представитель партнерства Анк-Сто, казначей компании «Гранд Магистраль»; господин Мускат из холдинга равнины Сто; господин Слыпень из анк-морпоркского Коммерческого кредитного банка; господин Стоули из «Анк-Фьючерсов», финансовый советник; и господин Позолот…

– …сам по себе, – спокойно произнес одноглазый человек.

– А, господин Хват Позолот, – сказал Витинари, глядя на него в упор. – Ужасно… рад нашей встрече.

– Вы никогда не приходите на мои приемы, милорд, – сказал Позолот.

– Что поделать. Дела государственные отнимают слишком много времени, – бросил лорд Витинари.

– Всем необходимо развлекаться время от времени, милорд. От работы, как говорится, и кони дохнут.

Некоторые из присутствующих задержали дыхание, услышав такие слова, но Витинари и бровью не повел.

– Любопытно, – сказал он.

Он перебрал бумаги на столе и открыл одну папку.

– Итак, мои сотрудники подготовили для меня кое-какие сводки на основе общедоступных данных с Барбикана, – сообщил он законнику. – Полномочия директоров, к примеру. Конечно, загадочный мир финансовых операций для меня, хм, клатчская грамота, но складывается впечатление, что некоторые ваши клиенты работают друг на друга.

– Это так, милорд, – сказал Кривс.

– Это нормально?

– О, для профессионалов такого уровня самое обычное дело состоять в дирекции нескольких компаний, милорд.

– Даже если это конкурирующие компании? – уточнил Витинари.

Многие за столом заулыбались. Финансисты устроились поудобнее в своих креслах. Патриций явно ни шиша не смыслил в бизнесе. Ну что он мог знать о сложных процентах, в самом деле? Он же получил классическое образование. Тогда они вспомнили, что свое классическое образование он получил в школе при Гильдии Убийц, и перестали улыбаться. А господин Позолот пристально посмотрел на Витинари.

– Есть способы – исключительно благородные способы – обеспечить конфиденциальность и избежать конфликта интересов, милорд, – сказал господин Кривс.

– Ах да, кажется, это называется… как же это… стеклянный потолок? – радостно подхватил Витинари.

– Нет, милорд. Это совсем другое. Полагаю, вы имеете в виду «агатянскую стену», – мягко поправил господин Кривс. – Этот способ бережно и надежно обеспечивает соблюдение полной конфиденциальности в тех случаях, когда, к примеру, в распоряжение члена одной организации поступает закрытая информация, которая теоретически может быть использована другим учреждением в бесчестных целях.

– Поразительно! Как же именно это действует? – спросил Витинари.

– Они договариваются так не делать, – ответил господин Кривс.

– Не понимаю. Вы же говорили, что там какая-то стена… – сказал Витинари.

– Это просто такое название, милорд. Договоренность так не делать.

– А! И все соглашаются? Какая прелесть. Даже если эта несуществующая стена рассекает мозг им напополам?

– У нас есть Кодекс поведения, знаете ли, – раздался голос.

Все взгляды, за исключением господина Кривса, обратились к говорящему, который беспокойно ерзал в своем кресле. Господин Кривс долгое время занимался патрициеведением, и когда предмет его изучения вел себя как несведущий чиновник и задавал невинные вопросы, было самое время наблюдать за ним во все глаза.

– Рад это слышать, господин… – начал Витинари.

– Криспин Слыпень, милорд, и мне не нравится ваш тон!

На мгновение показалось, будто даже стулья отпрянули от него. Господин Слыпень был моложавым человеком, не столько склонным к полноте, сколько устремленным, скачущим и рвущимся к ожирению. К тридцати годам он успел обзавестись впечатляющей коллекцией подбородков, которые теперь горделиво подрагивали[2].

– У меня есть и другие тона, – спокойно сообщил лорд Витинари.

Господин Слыпень посмотрел на коллег, которые вдруг почему-то оказались за тридевять земель от него.

– Я просто хотел уточнить, что мы ничего не нарушили, – пробормотал он. – И все. Есть же Кодекс поведения.

– Кажется, я и не обвинял никого в нарушениях, – заметил лорд Витинари. – Однако я приму во внимание все, что ты хочешь мне сказать.

Он подтянул к себе лист бумаги и написал на нем аккуратным каллиграфическим почерком: «Кодекс поведения». Из-под бумаги стала видна папка, озаглавленная «Хищение». Слово, конечно же, было перевернуто вверх ногами к собравшимся, и поскольку оно явно не предназначалось для их глаз, они его прочли. Слыпень даже вытянул шею, чтобы рассмотреть получше.

– Тем не менее, – продолжал Витинари, – раз уж господин Слыпень сам поднял вопрос о нарушениях, – он коротко улыбнулся в сторону молодого человека. – Уверен, все вы в курсе пересудов о предполагаемом заговоре среди вас с целью повышения цен и подавления конкуренции. – Предложение прокатилось быстро и гладко, как змеиный язычок, острым кончиком которого прозвучало продолжение: – И разумеется, слухи о кончине юного господина Ласски месяц назад.

Шорох среди рассевшихся полукругом мужчин подтвердил, что карты были выложены на стол. Им не нравились эти карты, но они ожидали их увидеть, и только что они с хрустом были открыты.

– Клевета – подсудное дело, – сказал Кривс.

– Ну что вы, мистер Кривс, простое упоминание о существующем слухе не подсудно – не сомневаюсь, ты об этом знаешь.

– Нет никаких доказательств нашей причастности к убийству мальчишки! – сорвался Слыпень.

– Вот видишь, и до тебя дошли разговоры о том, что его убили, – сказал Витинари, не сводя глаз с Хвата Позолота. – Такие слухи разлетаются в момент…

– Милорд, люди любят посудачить, – устало вздохнул Кривс. – Но факты таковы, что господин Ласска на башне был один. Никто не поднимался и никто не спускался. Его страховочный трос, видимо, не был пристегнут. Это был несчастный случай, они отнюдь не редкость. Да, мы знаем, говорят, у него были переломаны пальцы, но так ли это удивительно – удариться о башню, когда летишь с такой высоты? Увы, «Гранд Магистраль» переживает сейчас не лучшие времена, вот и появляются эти оскорбительные и безосновательные обвинения. Как справедливо заметил господин Слыпень, нет никаких доказательств, что произошедшее было чем-то иным, нежели трагической случайностью. И если мне позволено говорить откровенно, с какой именно целью нас здесь собрали? Мои клиенты – занятые люди.

Витинари откинулся назад и сложил ладони домиком.

– Вообразим себе ситуацию, в которой группа энергичных и в высшей степени изобретательных людей разработала систему коммуникаций, – начал он. – У них есть пылкий ум и оригинальность мышления. Нет только денег. Они непривычны к деньгам. И вот они знакомятся с… людьми, которые знакомят их с другими, очень доброжелательными персонами, а те за какие-то, хм, сорок процентов от предприятия предоставят им столь необходимые средства, дадут важные, самые что ни на есть отеческие советы и сведут с ну очень хорошей бухгалтерской конторой. И вот они берутся за дело, деньги текут рекой и утекают рекой, но почему-то оказывается, что они вовсе не так финансово благополучны, как им казалось, и им даже нужны еще деньги. Ну, ничего страшного, ведь ясно как день, что рано или поздно предприятие должно стать золотой жилой, так какая разница, что они отпишут еще пятнадцать процентов? Это ведь всего лишь деньги. Это же не так важно, как семафорные механизмы, верно? Но вскоре они узнают, что да, еще как важно. Это самое важное. Внезапно мир переворачивается вверх тормашками, внезапно эти доброжелательные люди оказываются не такими уж доброжелательными, внезапно выясняется, что второпях подписанные бумажки, по совету тех самых людей, которые все время им улыбались, означают, что на самом деле им ничего не принадлежит – ни патенты, ни собственность, ничего. Даже содержимое мозгов. Даже мысли, которые приходят им в головы, оказывается, им не принадлежат. И почему-то у них до сих пор проблемы с деньгами. Тогда кто-то бежит, кто-то скрывается, а кто-то пытается бороться, что в высшей степени безрассудно, поскольку выясняется, что все это, ровным счетом все, совершенно легально. Кто-то соглашается на низкооплачиваемые посты на предприятии, потому что надо же на что-то жить, да и проект буквально снится им по ночам. Но как ни крути, ничего противозаконного не произошло. Бизнес есть бизнес.

Лорд Витинари открыл глаза. Люди за столом не сводили с него глаз.

– Просто мысли вслух, – сказал он. – Вы можете сказать, что это дело не государственного значения. Господин Позолот-то уж точно может. Однако, поскольку вы приобрели «Гранд Магистраль» за крохи от ее реальной стоимости, замечу, что возросло число поломок и скорость передачи сообщений упала, а услуги продолжают дорожать. На прошлой неделе Магистраль была закрыта почти трое суток. Нельзя было связаться даже со Сто Латом! Трудно назвать это «скоростью света», господа.

– Требовалось провести техническое обслуживание, – сказал господин Кривс.

– Нет, требовалось починить неисправности, – возразил Витинари. – Под предыдущим руководством сеть закрывалась на час ежедневно. Так проводится техническое обслуживание. Теперь же башни работают на износ. Что вы творите, господа?

– Это, ваше сиятельство, при всем уважении, совершенно не ваше дело.

Лорд Витинари улыбнулся. Впервые за все утро он улыбался с искренним удовольствием.

– А, господин Хват Позолот. Я ждал, когда ты подашь голос. Ты сегодня на удивление немногословен. С превеликим интересом прочел недавно статью о тебе в «Правде». Ты, оказывается, борец за права и свободы. Трижды ты использовал слово «тирания» и еще один раз – «тиран».

– Не читайте мне нотаций, милорд, – сказал Позолот. – Мы – хозяева Магистрали. Это наша собственность. Понятно? Собственность – основа свободы. Клиенты недовольны обслуживанием и ценами? Это же клиенты, они всегда чем-нибудь недовольны. Вне зависимости от цен у нас нет отбоя от клиентов. До появления клик-башен новости из Орлеи шли сюда не один месяц, а сейчас меньше суток. Это доступное каждому чудо. Мы отвечаем перед нашими акционерами, милорд. А не перед вами, при всем уважении. Это не ваш бизнес. Он наш, и вести его мы будем так, как того требует рынок. Надеюсь, здесь нет места тирании. При всем уважении, мы живем в свободном городе.

– Столько уважения – я польщен, – сказал патриций. – Но единственный выбор, который есть у ваших клиентов, – это или вы, или ничего.

– Именно, – спокойно согласился Позолот. – Выбор есть всегда. Они могут оседлать лошадь и проскакать несколько тысяч километров, а могут спокойно подождать, пока мы не передадим их сообщение.

Витинари наградил его улыбкой, мимолетной, как вспышка молнии.

– Или основать свою компанию, – сказал он. – Хотя я замечал, что молодые семафорные компании, которые в последнее время пытались составить вам конкуренцию, стремительно терпели поражение, зачастую при удручающих обстоятельствах. Падения с клик-башен и так далее и тому подобное.

– От несчастных случаев никто не застрахован. Стечение обстоятельств, – процедил господин Кривс.

– Стечение обстоятельств, – эхом отозвался Витинари. Он взял еще лист бумаги, попутно сдвинув документы так, что стали видны еще несколько имен, и записал: «Стечение обстоятельств».

– Полагаю, добавить тут больше нечего, – сказал он. – На самом деле целью нашей встречи было официально известить вас о том, что я снова открываю Почтамт, как и планировалось. Сообщаю это исключительно в знак почтения к вам, ведь вы, в общем-то, занимаетесь тем же самым делом. Надеюсь, давешняя череда злоключений на этом подойдет к…

Хват Позолот хмыкнул.

– Минуточку, милорд, я правильно вас понял? Вы и впрямь намерены продолжать этот балаган? После всего случившегося? Почтамт? Когда все здесь прекрасно понимают, какой это был громоздкий, напыщенный, раздутый, монструозный пшик? Он же едва окупался! Типичный образчик государственного предприятия!

– Согласен, Почтамт никогда не был прибыльным, но в деловой части города почту разносили до семи раз за день, – сказал Витинари ледяным, как морские пучины, тоном.

– Ага! Особенно под конец! – фыркнул господин Слыпень. – Толку от него было ноль с хвостиком!

– Совершенно верно. Яркий пример прогнившей государственной структуры, которой лишь бы выпотрошить кошельки горожан, – добавил Позолот.

– Вот-вот! – вставил господин Слыпень. – Шутили даже, что, если хочешь избавиться от трупа, нужно отвезти его на Почтамт, и больше его никто никогда не найдет!

– И что же? – спросил Витинари, вздернув бровь.

– Что – что же?

– Нашли или нет?

Взгляд господина Слыпня на мгновение сделался загнанным.

– Чего? Да мне-то откуда знать?

– Ах, так это была шутка, – сказал Витинари. – Тогда ладно.

Он пошелестел бумагами.

– К сожалению, к Почтамту стали относиться не как к нужной и выгодной структуре для эффективной доставки корреспонденции, а как к денежному мешку. И он рухнул, лишившись как почты, так и денег. Это должно бы стать всем нам уроком. Так или иначе, я возлагаю большие надежды на господина фон Липвига – молодого человека переполняют свежие идеи. И высоты он не боится, хотя не думаю, что ему придется лазить по башням.

– Надеюсь, это восстановление не скажется на наших налогах, – заметил господин Кривс.

– Уверяю тебя, господин Кривс, что кроме скромного начального взноса, чтобы, так сказать, задать ход, почтовая служба будет автономной структурой, какой она и была раньше. Не можем же мы потрошить кошельки собственных граждан. Однако, господа, я прекрасно понимаю, что отрываю вас от очень важных дел. Надеюсь, «Магистраль» заработает в ближайшее время.

Все начали подниматься со своих мест, а Хват Позолот перегнулся через стол и сказал:

– Могу ли я вас поздравить, милорд?

– Мне приятно, что в тебе возник такой порыв, господин Позолот, – ответил Витинари. – Чем обязан столь уникальному обстоятельству?

– Этим, – Позолот указал на грубо отесанную каменную глыбу на небольшом столике в стороне. – Это же оригинальная тьфупфухфукунфусская плита? Лламедосский лазурный песчаник, верно? Базальтовые фигуры, чертовски сложный материал для резьбы. Ценный антиквариат.

– Так и есть, – ответил Витинари. – Подарок от гномьего Короля-под-горой.

– Я вижу, у вас начата партия. Играете за гномов?

– Да. По семафору со старой приятельницей из Убервальда, – ответил Витинари. – Мне повезло, и ваша давешняя поломка дала мне лишний день на обдумывание хода.

Их взгляды встретились. Господин Позолот громко рассмеялся. Витинари улыбнулся. Остальные, которым не терпелось, тоже рассмеялись. Вот видите, тут все свои, практически коллеги, ничего плохого не произойдет.

Смех неловко стих. Витинари и Позолот продолжали смотреть друг другу в глаза, не прекращая улыбаться.

– Нам с вами нужно будет сыграть, – сказал Позолот. – У меня тоже есть отличная доска. Сам я предпочитаю играть троллями.

– Безжалостные, изначально уступающие по численности, неизбежно терпящие поражение в руках неумелого игрока? – сказал Витинари.

– Именно. В то время как гномы полагаются на свою хитрость, маневренность и ловкость при смене позиций. Игра позволяет изучить все слабые места противника, – сказал Позолот.

– В самом деле? – Витинари вскинул брови. – Не полезнее ли изучить собственные?

– Ой, да это же просто «шмяк»! Легкотня! – вякнул кто-то.

Оба повернулись в сторону Слыпня, который от облегчения стал наглее.

– Я играл в детстве, – не затыкался он. – Скукотища же. Гномы всегда выигрывают.

Позолот и Витинари переглянулись. В этом взгляде читалось: хоть я и презираю тебя и все твои жизненные принципы с силой, которую не измерить никакими приборами, надо отдать тебе должное, ты хотя бы не Криспин Слыпень.

– Внешность бывает обманчива, Криспин, – радостно объявил Позолот. – Тролли ни за что не проиграют, если подойти к партии с умом.

– Помню, у меня в носу однажды застрял гном, и маме пришлось выковыривать его оттуда шпилькой, – сообщил Слыпень с гордостью в голосе.

Позолот положил руку ему на плечо.

– Какая интересная история, Криспин, – сказал он. – Не боишься, что это случится еще раз?

После их ухода Витинари стоял у окна и смотрел на раскинувшийся внизу город. Несколько минут спустя в кабинет заглянул Стукпостук.

– В приемной произошел короткий разговор, милорд, – сказал он.

Витинари не повернулся к нему – он только поднял руку.

– Дай угадаю… кто-то начал говорить что-нибудь вроде «Думаете, он…», а господин Кривс тут же заткнул ему рот. Это был господин Слыпень, полагаю.

Стукпостук сверился с листком в руках.

– Почти слово в слово, милорд.

– Несложно было догадаться, – вздохнул Витинари. – Ах, господин Кривс. Он у нас такой… надежный. Иногда мне даже кажется, что, если бы он уже не был зомби, его следовало бы таковым сделать.

– Велеть провести расследование первой степени по господину Позолоту, милорд?

– Только не по нему. Он слишком умен. Давай по господину Слыпню.

– В самом деле, сэр? Но вчера вы сказали, что он обычный жадный дурак.

– Истеричный дурак, а это может пригодиться. Он продажный трус и жадина. Я видел, как он расправлялся с порцией жаркого с белой фасолью, и это было незабываемое зрелище, Стукпостук, которое я вряд ли когда-нибудь забуду. Брызги соуса были повсюду. И эти его розовые рубашки стоят больше ста долларов штука. О да, он тащит чужое – без риска, скрытно и не очень умно. Поручи это… пожалуй, поручи это Брайану.

– Брайану, сэр? – переспросил Стукпостук. – Вы уверены? Ему нет равных в работе с механизмами, но в полевой работе он неуклюж. Его заметят.

– Знаю, Стукпостук, знаю. Я бы хотел, чтобы господин Слыпень… занервничал еще сильнее.

– Понимаю, сэр.

Витинари отвернулся обратно к окну.

– Скажи мне, Стукпостук. А ты назвал бы меня тираном?

– Никак нет, ваше сиятельство, – ответил Стукпостук, убирая со стола.

– В этом-то и проблема. Кто же скажет тирану, что он – тиран?

– Действительно, милорд, ситуация сложилась бы щекотливая, – ответил Стукпостук, наводя порядок в бумагах.

– Буффон в своих «Размышлениях», которые мне всегда казались скверно переведенными, пишет, что вмешательство в целях предотвращения убийства – суть ограничение свободы убийцы, тогда как свобода по определению универсальна, естественна и безусловна, – сказал Витинари. – Вспомни его небезызвестный тезис: «Если есть на свете человек, который несвободен, то я пирожок с курицей», который привел к ожесточенным дебатам. Так, например, нам может казаться, что отнимать бутылку у пьяницы, убивающего себя алкоголем, – это хороший и даже похвальный поступок, но свобода, тем не менее, оказывается ограничена. Господин Позолот читал Буффона, но боюсь, не понял его мысли. Пускай свобода – естественное состояние человечества, но сидеть на дереве и жевать ужин, который еще вырывается, для нас так же естественно. С другой стороны, Фрайдеггер в своих «Контекстных модальностях» утверждает, что всякая свобода ограниченна, искусственна и, следовательно, иллюзорна – что-то вроде коллективной галлюцинации. Ни один разумный смертный по-настоящему не свободен, ибо настоящая свобода так ужасна, что только безумец или бог осмелится столкнуться с ней лицом к лицу. Она обуревает душу, почти как состояние, которое он в другой своей работе называет фоналлесфолкомменунверштандлихдасдаскайт. С какой позицией согласился бы ты, Стукпостук?

– Я, милорд, всегда придерживался мнения, что этому миру нужны более прочные картотечные шкафы, – ответил Стукпостук после краткой паузы.

– Хм, – ответил лорд Витинари. – Эта мысль определенно заслуживает внимания.

Он остановился. На резных украшениях над камином с тихим скрипом начал медленно поворачиваться херувимчик. Витинари изогнул бровь и посмотрел на своего секретаря.

– Я сейчас же все передам Брайану, милорд, – сказал тот.

– Хорошо. Скажи, что ему надо чаще бывать на свежем воздухе.

Глава четвертая

Знак

Темные клерки и мертвые почтмейстерши – Вервольф в Страже – Чудесная булавка – Господин фон Липвиг читает слова, которых нет – Цирюльник Хьюго удивлен – Господин Паркер покупает финтифлюшки – Инструктаж по невинной лжи – Принцесса в башне – «Человек жив, пока не забыто его имя»

– Будет Тебе, Господин Вон Липвиг, Насилие До Добра Не Доведет, – прогремел Помпа. Он покачивался на своих огромных ногах, а Мокриц бился в его хватке.

Грош и Стэнли спрятались в дальний угол гардероба. Очередное целебное варево Гроша выкипало и убегало на пол, оставляя на половицах лиловые пятна.

– Все это были несчастные случаи, господин фон Липвиг! Сплошные несчастные случаи! – захлебывался Грош. – На четвертый раз Стража все здесь облазила! Они сказали, что это несчастные случаи!

– Ну конечно! – закричал Мокриц. – Четыре раза за пять недель? Для вас это что, обычное дело?! О боги, и вот он я, уже готовенький! Я ведь, считай, покойник, да? Только что еще не в гробу. Каков Витинари! Знает человек, как сэкономить на веревке! Да мне же крышка!

– Вам сейчас не помешало бы выпить чайку из висмута и серы, сэр, – дрожащим голосом предложил Грош. – Я как раз поставил чайник…

– Чаек меня не успокоит!

Мокриц взял себя в руки – по крайней мере, решил вести себя так, как будто взял, и театрально сделал глубокий вдох.

– Ладно, ладно, господин Помпа, можешь меня отпустить.

Голем убрал руки. Мокриц выпрямился во весь рост.

– Итак, господин Грош?

– Похоже, вы все-таки настоящий, – ответил старик. – Были бы из темных клерков, вряд ли бы так расказначеились. Мы-то думали, вы из особых людей его сиятельства, – Грош завозился с чайником. – Не обижайтесь, просто жизни в вас побольше, чем в простом конторщике.

– Темных клерков? – переспросил Мокриц и тут же сообразил: – А-а-а, это такие коренастые ребятки в черных костюмах и котелках?

– Они самые. Некоторые учатся в Гильдии Убийц. Они, если захотят, такого могут натворить…

– Ты же только что назвал их конторщиками.

– Ага, но я же не уточнил, в какой конторе, хи-хи. – Грош увидел лицо Мокрица и закашлялся. – Извиняюсь, просто пошутил, ничего такого не имел в виду. Мы думаем, наш последний почтмейстер, господин Хубльбери, был как раз темным клерком. Ничего удивительного, с такой-то фамилией. Так вот, он всюду совал свой нос.

– Интересно, зачем же? – спросил Мокриц.

– Ну, первым у нас был господин Тихабль, славный был человек – свалился с пятого этажа прямо на мраморный пол в главном холле – и шлеп, вот прямо шлеп головой вниз. Так все… забрызгал, сэр.

Мокриц взглянул на Стэнли, которого начинало трясти.

– Потом был господин Бакенбард. Он свалился с черной лестницы и свернул себе шею. Извиняюсь, сэр, сейчас сорок три минуты двенадцатого. – Грош подошел к двери и открыл ее. В комнату вошел Пис-Пис, и Грош закрыл за ним дверь. – В три часа ночи было дело. Пять пролетов падал. Переломал себе все, что можно, сэр.

– Он что же, ходил по темноте без свечки?

– Про свечку не знаю, сэр. Про лестницу знаю. Лампы на всех лестницах горят всю ночь. Стэнли зажигает их каждый вечер, а у него все минута в минуту, как у Пис-Писа.

– Часто пользуетесь черной лестницей? – спросил Мокриц.

– Совсем не пользуемся, сэр, только когда лампы зажигаем. Там же письма повсюду. Но так сказано в Уставе, сэр.

– А что следующий? – хрипловато поинтересовался Мокриц. – Очередное трагическое падение?

– О нет, сэр. Нам сказали, у господина Игнавии – это его так звали – было что-то с сердцем. Нашли его на пятом этаже, мертвее некуда, с такой физиономией, будто привидение увидел. Сказали, помер по естественным причинам. Мда, а Стража к тому времени уже все здесь облазила, уж будьте спокойны. Сказали, он был совсем один, и на нем, мол, никаких следов не нашли. Странно, что вы про это не слыхали, сэр. В газетах ведь писали.

В камере смертников как-то не до новостей, подумал Мокриц.

– Неужели? – удивился он вслух. – И откуда же им знать, что он был один?

Грош нагнулся к нему поближе и заговорщически понизил голос:

– Так ведь известное дело: в Страже верфольф служит, а уж он-то может учуять, даже какого цвета на тебе одежда.

– Вервольф, – тупо повторил Мокриц.

– Ну да. А перед этим…

– Вервольф.

– Так я и сказал, сэр, – кивнул Грош.

– Вервольф, чтоб его.

– Все мы в этом мире разные, сэр. В общем…

– Вервольф, – Мокриц стряхнул с себя оцепенение. – И об этом не предупреждают приезжих?

– Как же вы себе это представляете, сэр? – беззлобно спросил Грош. – Повесить у ворот табличку: «Добро пожаловать в Анк-Морпорк, у нас есть вервольф»? В Страже полно и гномов, и троллей, есть голем – вольный голем, не при тебе будь сказано, господин Помпа, – пара лепреконов, зомби… и даже Шноббс.

– Шноббс? Что такое шноббс?

– Капрал Шнобби Шноббс, сэр. Вы еще не знакомы? Уверяют, что у него есть официальная расписка в том, что он человек, но вот скажите мне, разве человеку нужны такие расписки? По счастью, он такой только один, так что размножаться не может. В общем, у нас тут всех по чайной ложке, сэр. Все очень толерантно. А вы что же, вервольфов не любите?

Они узнают тебя по запаху, подумал Мокриц. Они умны, как люди, и могут выследить тебя лучше любого волка. Они могут идти по позавчерашнему следу, даже если ты попытаешься замаскировать свой запах – особенно если попытаешься. Перехитрить их, конечно, можно, но только если знать, что у тебя на хвосте именно вервольф. Немудрено, что они меня поймали. Это должно быть запрещено законом!

– Недолюбливаю, – сказал он вслух и снова бросил беглый взгляд на Стэнли. Было полезно понаблюдать за ним во время рассказов Гроша. Сейчас, например, юноша так сильно закатывал глаза, что были видны практически только белки.

– А что насчет господина Хубльбери? – спросил Мокриц. – Говоришь, он проводил расследование для Витинари? Что с ним стало?

Стэнли трясся как осиновый лист на ветру.

– Вам же выдали связку ключей, да? – спросил Грош дрожащим от простодушия голосом.

– Разумеется.

– Готов поспорить, одного ключа там недостает, – сказал Грош. – Стража конфисковала. Он был единственный. Некоторые двери лучше держать закрытыми, сэр. Что сделано – то сделано, былого не вернуть. Господин Хубльбери скончался от производственных травм, так нам сказали. Он был один. И не нужно вам туда ходить, сэр. Иногда что-то ломается так сильно, что лучше просто уйти.

– Не могу, – ответил Мокриц. – Я же главный почтмейстер. Это – моя территория. И я буду решать, куда мне ходить, а куда нет, младший почтальон Грош.

Стэнли зажмурился.

– Конечно-конечно, – согласился Грош, разговаривая с ним, как с маленьким. – Но туда вам ходить не нужно, сэр.

– Его голову размазало по стене! – сорвался Стэнли.

– Ну вот, теперь вы его расстроили, – сказал Грош и подскочил к юноше. – Ну-ну, сынок, все будет хорошо, сейчас только принесу тебе твои пилюли…

– Стэнли, какая булавка, поступавшая в розничную продажу, была самой дорогой в истории? – быстро спросил Мокриц.

Словно кто-то щелкнул переключателем. Выражение мучительной тоски вмиг сменилось на лице Стэнли выражением научной сосредоточенности.

– В розничную? Если не считать булавок, выпущенных специально для торговых выставок и галерей, включая Великую Булавку 1899 года выпуска, тогда, полагаю, это будет «Петушок» номер три, экстра, с широкой головкой, выпущена для производства кружев знаменитым булавочных дел мастером Джозайей Нытиком. Вытянуты вручную, с миниатюрным петушком, выгравированным на фирменной серебряной головке. Считается, что до его смерти таких булавок было выпущено меньше сотни, сэр. Согласно Булавочному Каталогу Хуберта Богомола цена за одну штуку колеблется от пятидесяти до шестидесяти пяти долларов, в зависимости от состояния. Булавка номер три, экстра, с широкой головкой, стала бы украшением коллекции любого уважающего себя булавочника.

– Просто… я тут нашел на дороге, – сказал Мокриц и извлек из-за лацкана одну из своих утренних покупок. – Шел по Рыночной улице, смотрю – лежит, прямо между двух булыжников на мостовой. Мне показалось, выглядит довольно необычно. Для булавки.

Стэнли оттолкнул причитающего Гроша и с трепетом взял булавку из рук Мокрица. В другой руке словно по волшебству у него оказалось увеличительное стекло. Люди в комнате затаили дыхание, пока булавка подвергалась тщательному обследованию. Потом Стэнли посмотрел на Мокрица с восхищением.

– Вы знали? – сказал он. – И это просто валялось на дороге? Я думал, вы ничего не смыслите в булавках!

– Ну, не совсем. Так, баловался мальчишкой, – сказал Мокриц и горько махнул рукой, как бы сознаваясь в собственной глупости, потому что не сделал из школьной забавы увлечения длиной в жизнь. – По мелочи… пара старых медных «Империалов», случайная диковинка вроде неразломанной пары или двухконечной булавки, дешевый пробный пакетик булавок ассорти…

Хвала богам, подумал он, за искусство скорочтения.

– Там никогда не попадается ничего путного, – ответил Стэнли и вновь заговорил тоном ученого: – Хотя большинство булавочников действительно начинают с привлекательных сувенирных булавок, за которыми следует содержимое бабушкиных булавочных подушечек – ха-ха, – секрет поистине достойной коллекции кроется вовсе не в том, чтобы оставить большую сумму денег на прилавке ближайшего булавочного склада, вовсе нет. При большом бюджете любой дилетант может стать «булавочным королем», но для настоящего булавочника самое большое удовольствие доставляет процесс поиска: булавочные ярмарки, домашние распродажи и, быть может, даже случайный отблеск в канаве, который на поверку окажется «Дубльшвом» в прекрасном состоянии или целехоньким двухконечником. Как совершенно верно сказано: «Мальчик шел-шел, булавочку нашел, и теперь у него есть булавка».

Мокриц чуть не зааплодировал. Стэнли слово в слово процитировал введение к монографии Джея Волосатика Олсбери. А самое главное, в лице Стэнли Мокриц только что приобрел верного друга. Вернее будет сказать, – поправила его темная сторона, – Стэнли считал себя его другом.

Юноша, в котором булавочная радость возобладала над паникой, поднес новоприобретенное сокровище к свету.

– Красота! – прошептал он, и все кошмары вылетели у него из головы. – Блестит, как новенькая! У меня для нее найдется особое местечко в моем альбоме для булавок, сэр!

– Даже не сомневаюсь.

Его голову размазало по стене…

Где-то здесь была закрытая дверь, а у Мокрица не было от нее ключа. Четверо его предшественников преставились в этом самом здании. И бежать было некуда. Должность главного почтмейстера присуждалась пожизненно – со всеми вытекающими. Вот почему Витинари упек его сюда. Ему нужен был человек, который не сможет отказаться и которым в то же время легко пожертвовать. Ничего страшного, если Мокриц фон Липвиг погибнет. Он уже мертв.

А еще он пытался не думать о господине Помпе.

Сколько еще големов зарабатывали себе свободу служением обществу? Был ли господин Пила, выбравшийся из ямы с опилками, где провел последние сто лет? Господин Лопата? Или господин Топор?

А когда этот бедняга обнаружил ключ к закрытой двери или нашел подходящую отмычку и вот-вот собирался отпереть замок, не стоял ли за ним некто по имени, предположим, господин Кувалда – о да, точно, – который и занес свой кулак для неожиданного сокрушительного удара?

С ним никого не было? Но големы и не были «кем-то», они были… инструментами. Вполне подходит под определение производственной травмы.

Его голову размазало по стене…

Я докопаюсь до правды. Другого выбора нет, иначе меня ждет та же участь. Все хотят меня обмануть. Но здесь я чемпион по развешиванию лапши.

– А? – переспросил он, сообразив, что что-то упустил.

– Говорю, можно я схожу и пополню свою коллекцию, почтмейстер? – спросил Стэнли.

– Что? А. Да. Конечно. Да. И отполируй ее там хорошенько.

Юноша вприпрыжку – в самую настоящую припрыжку – бросился на свою половину, и Мокриц поймал на себе недобрый взгляд Гроша.

– Вы молодец, господин фон Липвиг, – сказал он. – Молодец.

– Благодарю, господин Грош.

– Прекрасное у вас зрение, – не унимался старик.

– На нее просто солнце попало…

– Да нет, я к тому, что увидеть булыжники на Рыночной улице – это надо умудриться, она же вся кирпичом вымощена.

Мокриц ответил на его непроницаемый взгляд еще более непроницаемым.

– Кирпичи, булыжники – не все ли равно?

– И то верно. Какая разница? – согласился Грош.

– А теперь, – сказал Мокриц, испытывая сильную потребность выйти на воздух, – мне нужно кое-что сделать. Я бы хотел, чтобы ты пошел со мной, господин Грош. У вас здесь найдется лом? Принеси его, пожалуйста. И ты мне тоже понадобишься, господин Помпа.

Вервольфы и големы, подумал он, големы и вервольфы. Деваться некуда. Почему бы не отнестись к этому серьезно.

Я покажу им знак.

– Есть у меня одна привычка, – говорил Мокриц, пока они петляли по городским улицам. – Связана она со знаками.

– Со знаками, сэр? – спросил Грош, стараясь держаться поближе к стенам.

– Именно, младший почтальон Грош, со знаками, – подтвердил Мокриц, обратив внимание на то, как коробит старика слово «младший». – Особенно когда на этих знаках не хватает букв. Вижу такой знак – и сразу читаю, что складывается из выпавших букв.

– И как же вы это делаете, сэр, когда букв-то нету? – спросил Грош.

А, так вот почему ты до сих пор просиживаешь штаны в этих обшарпанных стенах, день-деньской заваривая чаи из камешков да корешков, подумал Мокриц. А вслух сказал:

– Это талант. И я, конечно, могу ошибаться, но… ага, здесь налево…

Они вышли на шумную улицу и встали прямо напротив здания. Все как Мокриц и рассчитывал.

– Вуаля, – провозгласил он, а затем вспомнил, к кому обращается, и добавил: – В смысле, полюбуйся.

– Это парикмахерская, – неуверенно сказал Грош. – Дамская.

– А ты тертый калач, Толливер, все-то подмечаешь, – сказал Мокриц. – А на окне большими сине-зелеными буквами написано какое название?..

– «ХdЮГО», – ответил Грош. – И что из этого?

– Именно, «ХЬЮГО», – сказал Мокриц. – Только мягкий знак смотрит в другую сторону, потому что… не стесняйся, рассуждай вместе со мной…

– Э… – Грош в отчаянье вылупился на буквы, умоляя их открыть ему свой смысл.

– Почти угадал, – сказал Мокриц. – Мягкий знак развернут в другую сторону, потому что во вдохновенном лозунге, украшающем наш несравненный Почтамт, нет и никогда не было мягкого знака, зато была буква «Р», господин Грош. – Он подождал, пока до него дойдет. – Эти огромные железные буквы были украдены с нашего фасада. С лицевой части здания, я имею в виду. Это из-за них у нас там «мак ночи», господин Грош.

Потребовалось время, чтобы озарение наконец снизошло на Гроша, но, когда это свершилось, Мокриц оказался готов.

– Нет-нет-нет, – сказал он, вцепившись рванувшемуся было с места старику в засаленный воротничок, чем чуть не сшиб Гроша с ног. – Мы решим эту проблему другим путем.

– Да это ж собственность Почтамта! Это ж хуже воровства! Это ж государственная измена! – вопил Грош.

– Совершенно верно, – согласился Мокриц. – Господин Помпа, сделай одолжение, подержи пока нашего друга, вот так, а я пойду и… со всем разберусь.

Мокриц сдал беснующегося младшего почтальона на руки голему и отряхнулся. Он выглядел немного помятым, но решил, что и так сойдет.

– А вы что собираетесь делать? – спросил Грош.

Мокриц улыбнулся ему своей лучезарной улыбкой.

– То, в чем мне нет равных, господин Грош. Общаться с людьми.

Он пересек улицу и открыл дверь в парикмахерскую. Звякнул колокольчик.

Зал внутри был разделен на множество кабинок, а в воздухе витал сладкий, липкий и даже какой-то розовый запах. Прямо у входа стояла конторка, на которой лежал толстый журнал. Вокруг везде были цветы, и девушка за конторкой бросила на Мокрица надменный взгляд, который еще влетит ее работодателю в копеечку.

Она ждала, пока Мокриц что-нибудь скажет.

Тот принял строгий вид, нагнулся к ней и произнес голосом, который по всем приметам был шепотом, но отчего-то слышался и на изрядном расстоянии:

– Могу ли я видеть господина Хьюго? По очень важному делу.

– По какому именно?

– Это… деликатный вопрос… – сказал Мокриц. Он заметил, как разворачиваются в их сторону причесанные макушки. – Но можешь ему передать, что у меня хорошие новости.

– Если они хорошие, то…

– Передай ему, что я надеюсь уговорить лорда Витинари не доводить дело до суда. Скорее всего, – сказал Мокриц, понижая голос ровно настолько, чтобы возбудить любопытство окружающих, но не так, чтобы остаться неуслышанным.

Девушка в ужасе уставилась на него.

– Надеешься? Ой… – Она схватилась за узорную переговорную трубу, но Мокриц мягко забрал ее у девушки из рук, непринужденно насвистел в нее мотивчик, приложил раструб к уху и ослепительно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. И неважно, за что. Улыбайся, говори правильные слова с правильной интонацией и всегда, всегда излучай уверенность, как солнце – свет.

У него в ухе раздался голос, слабый, как писк паучка, застрявшего в спичечном коробке.

– Цыцыць вуб набнаб?

– Хьюго? – сказал Мокриц. – Спасибо, что уделил мне минутку. Это Мокриц, Мокриц фон Липвиг. Главный почтмейстер, – он взглянул на переговорную трубу. Она исчезала в потолке. – Мы так признательны тебе за помощь, Хьюго. Я насчет пропавших букв. Числом пять штук.

– Скрик? Шабадабавик? Крич вит батараф!

– С собой у меня этого нет, Хьюго, но если угодно, можешь выглянуть из окна, там стоит мой личный помощник, господин Помпа. Прямо через дорогу.

А еще в нем восемь футов роста и в руке огромный лом, добавил Мокриц мысленно. Он подмигнул барышне за конторкой, которая наблюдала за ним с каким-то благоговением. Никогда нельзя давать заржаветь навыкам общения.

Через потолок он услышал приглушенный поток ругани. Пройдя переговорную трубу, она превратилась в:

– Вабз нибиббл!

– Согласен, – сказал Мокриц. – Я, пожалуй, поднимусь, и мы обсудим все лично.

Десять минут спустя Мокриц осторожно перешел дорогу и улыбнулся своим подчиненным.

– Господин Помпа, будь другом, иди вон туда и выдери оттуда наши буквы, – сказал он. – Постарайся ничего не поломать. Господин Хьюго охотно пошел нам навстречу. А ты, Толливер, ты же давно здесь живешь, верно? Знаешь, где тут можно нанять рабочих с веревками, верхолазов или как это называется? Хотелось бы, чтобы к полудню буквы вернулись на положенное место. Это можно устроить?

– Это дорого обойдется, – заметил Грош, восхищенно глядя на Мокрица. Мокриц вытащил из кармана кошелек и потряс им, звеня монетами.

– Ста долларов должно хватить за глаза, – сказал он. – Господин Хьюго очень, очень хотел загладить свою вину. По его словам, он купил эти буквы много лет назад в каком-то кабаке и рад заплатить за то, чтобы они вернулись на законное место. Поразительно, как доброжелательны бывают люди, если найти к ним верный подход.

На той стороне улицы раздался лязг. Удалить «Х», по-видимому, господину Помпе не составило особого труда.

Будь вежлив и зови на помощь здоровяка с ломом, подумал Мокриц. Может, все выйдет не так уж и плохо.

Блеклый солнечный свет падал прямо на водруженную наверх букву «О». Собралась внушительная толпа. Жители Анк-Морпорка всегда уделяли повышенное внимание людям на крышах – вдруг повезет и удастся увидеть интересное самоубийство. Когда последнюю букву приколотили на положенное место, послышались оживленные восклицания – ради приличия.

Четыре трупа, подумал Мокриц, глядя на крышу. Интересно, будет ли Стража меня допрашивать. Знают ли обо мне в Страже? Или считают меня мертвым? Хочу ли я разговаривать с полицией? Нет! Черта с два! Единственный способ выпутаться из этой передряги – мчаться вперед и не оглядываться назад. Ох, Витинари, чтоб ему пусто было. Но еще можно выйти победителем.

Можно заработать.

Был он государственным служащим или не был, в конце концов? А государство берет с людей деньги. Для того оно и существует.

Он же умел находить подход к людям. Он умел убедить любого, что медь – это слегка потускневшее золото, что стекло – это бриллиант, что завтра будут наливать дармовое пиво.

Он их всех обведет вокруг пальца! Он не будет пытаться сбежать, еще не время! Если голем может купить себе свободу, то и он сможет! Он засучит рукава, будет хлопотать, создавать видимость занятости и направлять все счета прямо Витинари, ведь это государственная служба. Разве патриций сможет возразить?

И если он, Мокриц фон Липвиг, не сумеет нагреть на этом руку, и даже обе, а если повезет, то и другие части тела, то значит, он этого и не заслуживает! А потом, когда все будет идти как по маслу, а деньги – течь рекой… тогда придет пора задуматься об игре по-крупному. За большие деньги можно заручиться поддержкой многих людей с кувалдами.

Рабочие вскарабкались обратно на плоскую крышу. По толпе прокатились редкие одобрительные возгласы тех, кто счел, что развлечение вышло неплохим даже несмотря на то, что никто не свалился.

– Что скажешь, господин Грош?

– Загляденье, сэр, загляденье, – отозвался Грош, когда толпа рассосалась, и они двинулись обратно к Почтамту.

– Значит, все в порядке?

К изумлению Мокрица, Грош похлопал его по руке.

– Не знаю, почему его сиятельство выбрал именно вас, сэр, понятия не имею, – прошептал он. – У вас благие намерения, я же вижу. Но послушайте моего совета, сэр, и уносите отсюда ноги подобру-поздорову.

Мокриц посмотрел в сторону входа. Там стоял господин Помпа. Просто стоял, свесив руки. Угольки в его глазах тускло тлели.

– Не могу, – ответил Мокриц.

– Очень мило с вашей стороны, сэр, но нечего здесь делать человеку, у которого вся жизнь впереди, – сказал Грош. – Стэнли дай его булавки, и ему везде будет хорошо, но вы-то, вы можете далеко пойти.

– На самом деле нет, – ответил Мокриц. – Честное слово. Мое место здесь, господин Грош.

– Да помогут вам боги за такие слова, сэр, помогут вам боги, – сказал Грош. Слезы покатились по его лицу. – Когда-то мы были героями, – сказал он. – Нас обожали. Все нас ценили. Все нас знали. Раньше это было великое место. Раньше мы были почтальонами.

– Эй, господин!

Мокриц обернулся. К нему навстречу бежали трое человек, и Мокриц усилием воли подавил порыв дать деру, особенно когда один из них воскликнул:

– Это он!

Мокриц узнал лавочника, с которым повстречался сегодня утром. За ним кое-как поспевала пожилая пара. Старик с решительным лицом и твердой поступью человека, который ежедневно дает отпор кочанам капусты, остановился в паре сантиметров от Мокрица и прорычал:

– Это ты здесь почтальон, юноша?

– Да, полагаю, речь обо мне, – ответил Мокриц. – Чем могу…

– Ты доставил мне письмо от Эгги! Я Тим Паркер! – прогремел старик. – Кто-то может и скажет, что с этим ты мальца припозднился.

– А, – сказал Мокриц. – Что ж, я…

– И хватило же духу!

– Мне очень жаль, что… – начал Мокриц. От умения ладить с людьми было мало толку в случае с господином Паркером. Он принадлежал к тем непрошибаемым людям, чье умение контролировать собственную громкость находится примерно на одном уровне с пониманием чужого личного пространства.

– Жаль? – кричал он. – Тебе-то чего жаль? Ты ни в чем не виноват, сынок. Тебя тогда еще и на свете не было. Сам дурак, раз решил, что ей на меня наплевать, верно говорю? Эх, сынок, я был в таком раздрае, что так прямо пошел и вступил… – его раскрасневшееся лицо нахмурилось. – В это самое… где верблюды и шляпы смешные и песок… куда уходят, чтобы забыться…

– Клатчский Иностранный Легион? – подсказал Мокриц.

– Он самый! А потом я вернулся и встретил Сэди, а Эгги встретила своего Фредерика, я женился, она вышла замуж, и мы забыли друг о друге напрочь, и тут, разрази меня гром, письмо от Эгги! Мы с сыном с ног сбились, пока ее нашли! Короче говоря, сынок, женимся мы с ней в субботу! И все благодаря тебе!

Господин Паркер был из тех людей, которые с возрастом превращаются в дубы. Когда он хлопнул Мокрица по спине, тому показалось, что его стукнули табуреткой.

– А Фредерик и Сэди не будут против? – прохрипел Мокриц.

– Это вряд ли! Фредерик помер десять лет тому назад, а Сэди уже пять как покоится на кладбище Мелких богов! – радостно прогремел господин Паркер. – Мы скорбим, конечно, но, как говорит Эгги, все оно так и было суждено и тебя нам послали высшие силы. А я говорю, это какое же нужно мужество, чтобы взять и доставить это письмо после стольких-то лет. Другие бы взяли и выбросили его, мол, велика важность! Ты очень обрадуешь нас с будущей второй госпожой Паркер, если согласишься быть у нас на свадьбе почетным гостем, и уж я-то не приму отказа! А еще в этом году я возглавляю Гильдию Купцов! Мы, может, и не такие шишки, как Убийцы с Алхимиками, зато нас много, и я за тебя замолвлю словечко, уж можешь мне поверить! Мой сын Джордж еще вернется попозже разослать приглашения, раз уж почта снова работает! Уважь старика, сынок, пожмем друг другу руки…

Он протянул к нему свою огромную ладонь. Привычка оказалась сильнее его, и Мокриц протянул свою. Крепкое пожатие, твердый взгляд…

– Честный ты парень, сынок, – сказал Паркер. – Я никогда не ошибаюсь! – Он хлопнул Мокрица по плечу, и у того хрустнуло колено. – Как тебя звать, сынок?

– Фон Липвиг, господин. Мокриц фон Липвиг, – ответил Мокриц. Он начинал переживать, что оглох на одно ухо.

– Фон, говоришь, – протянул Паркер. – Ну так для иностранца ты отлично справляешься, и плевать мне, кто меня слышит! Ну все, мне пора. Эгги хочет накупить финтифлюшек!

Женщина приблизилась к Мокрицу, встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– Хорошего человека сразу видно, – сказала она. – Есть у тебя дама сердца?

– Кто? Нет! С чего… нет! – растерялся Мокриц.

– Обязательно будет, – сказала женщина, ласково улыбаясь. – И мы тебе, конечно, очень признательны, но мой тебе совет: делай предложение лично. Мы очень надеемся увидеть тебя в субботу.

Она удалилась вслед за своим вновь приобретенным кавалером, и Мокриц проводил ее взглядом.

– Вы доставили письмо? – в ужасе спросил Грош.

– Да, господин Грош. Не специально, просто проходил мимо…

– Вы взяли старое письмо и доставили его? – повторил Грош, как будто сама идея никак не укладывалась у него в голове.

Его голову размазало по стене…

Мокриц сморгнул.

– Доставлять почту наша обязанность, приятель! Это наша работа! Забыл?

– Вы доставили письмо… – прошептал Грош. – Какая дата на нем стояла?

– Не помню я! Лет сорок или больше.

– Какое оно было из себя? В хорошем состоянии? – не унимался Грош.

Мокриц сердито посмотрел на дряхлого почтальона. Вокруг уже собралась небольшая толпа, как и положено в Анк-Мор-порке.

– Это было письмо сорокалетней давности в дешевом конверте! – огрызнулся он. – Такое оно и было из себя! Его так и не доставили по адресу, и это перевернуло жизни двух человек. Но я его доставил, и оно принесло этим людям много радости. В чем проблема, господин Грош… да, что такое?

Последнее было обращено к женщине, которая тянула его за рукав.

– Правду говорят, что старую почту заново открывают? – спросила она. – Там работал мой дедушка!

– Поздравляю, – сказал Мокриц.

– Он говорил, что это место проклято! – продолжала женщина, как будто подобная перспектива ее очень радовала.

– Неужели? – сказал Мокриц. – Что ж, хорошее проклятие сейчас пришлось бы как нельзя кстати.

– Оно живет в подполе и сводит людей с ума-а-а-а! – продолжала она, до того упиваясь этим словом, что ей никак не хотелось с ним расставаться. – С у-ма-а-а-а!

– Очень интересно, – сказал Мокриц. – Правда, мы на почтовой службе в такое не верим, верно, господин Гро… – Он умолк. Выражение у господина Гроша было в точности как у человека, который в такое верит.

– Ах ты, глупая курица! – закричал Грош. – Кто тебя за язык тянул!

– Господин Грош! – оборвал его Мокриц. – Предлагаю продолжить этот разговор за закрытыми дверями!

Он схватил старика за плечо, чуть ли не на себе пронес его сквозь заинтригованную толпу, втащил за собой в здание и захлопнул дверь.

– С меня хватит! – крикнул он. – Хватит этих таинственных бормотаний и намеков, ясно? Никаких больше тайн. Что здесь творится? Что здесь творилось? Отвечай немедленно, а не то…

Глаза старичка исполнились страха. Я не такой, подумал Мокриц. Так не пойдет. С людьми нужно ладить.

– Отвечай немедленно, старший почтальон Грош! – прикрикнул он.

Старик выпучил глаза.

– Старший почтальон?

– Я ведь почтмейстер в этих краях, – сказал Мокриц. – Значит, могу повышать кого хочу. Так что да, старший. С испытательным сроком, разумеется. Теперь ты мне ответишь или…

– Не обижайте господина Гроша, сэр! – раздался у него за спиной звонкий голос.

Грош заглянул через плечо Мокрица куда-то в полумрак.

– Все в порядке, Стэнли, ничего не происходит, нам же не нужен еще один эпизод, – и прошептал Мокрицу: – Вы меня лучше тихонько поставьте обратно, сэр…

Мокриц так и сделал, подчеркнуто бережно, и обернулся.

Юноша стоял прямо за ним с остекленевшим взглядом и занесенным над головой чайником. Увесистым чайником.

– Нельзя обижать господина Гроша, сэр, – хрипло повторил он.

Мокриц вытащил из-за лацкана булавку.

– Ну конечно нельзя, Стэнли. Кстати, это, случайно, не подлинный «Глинопёр» средней колкости?

Стэнли выронил чайник, мгновенно потеряв из поля зрения все, кроме дюйма серебристого металла в пальцах Мокрица. Одной рукой он уже лез за увеличительным стеклом.

– Покажите, покажите, – сказал он взвешенным, задумчивым голосом. – Ах да. Ха-ха. Извините, нет. Очень распространенная ошибка. Обратите внимание на отметки на подголовнике, вот здесь. Видите? И сама головка не обвита. Это машинное производство. Скорее всего, братьев Хоппилли. Думаю, ограниченный тираж. Но их эмблемы нет. Возможно, изготовлено талантливым подмастерьем. Особой ценности, увы, не представляет, разве что для коллекционера, специализирующегося строго на изделиях Хоппилли.

– А я пока пойду заварю нам чайку, – сказал Грош и подобрал чайник, катавшийся взад-вперед по полу. – Вы опять-таки молодчина, господин фон Липвиг. Э… старший почтальон Грош, верно?

– Стэнли, ты тоже ступай со старшим – да, на испытательном сроке – почтальоном Грошем, – сказал Мокриц добродушно, насколько хватило сил. Он посмотрел наверх и строго добавил: – Мне нужно кое-что обсудить с господином Помпой.

Стэнли обернулся и прямо позади себя увидел голема. Удивительно, до чего бесшумно могут передвигаться эти создания. Он тенью пересек комнату и теперь неподвижно стоял с занесенным, как божья кара, кулаком.

– О, господин Помпа, а я и не заметил, что ты тут стоишь, – беззаботно сказал Стэнли. – А почему у тебя рука задрана?

Юношу озарило красным светом из дырок на лице голема.

– Я… Хотел Задать Почтмейстеру Вопрос? – предположил он неуверенно.

– О, конечно, – ответил Стэнли как ни в чем не бывало, словно это не он минуту назад собирался размозжить Мокрицу череп. – Вам вернуть булавку, господин фон Липвиг? – спросил он, но Мокриц отрицательно отмахнулся. – Тогда я ее выставлю на благотворительном булавочном аукционе в следующем месяце.

Когда дверь за ним закрылась, Мокриц поднял глаза на бесстрастное лицо голема.

– Ты его обманул. Тебе разрешено лгать, господин Помпа? – спросил он. – Руку уже можно опустить.

– Да, Я Прошел Инструктаж По Применению Невинной Лжи.

– Ты был готов проломить ему череп! – воскликнул Мокриц.

– Я Постарался Бы, Чтобы До Этого Не Дошло, – пророкотал голем. – Однако Нельзя Допустить, Чтобы Тебе Был Нанесен Нецелесообразный Вред. Это Был Тяжелый Чайник.

– Так же нельзя, бестолочь! – сказал Мокриц, но про себя отметил слово «нецелесообразность».

– Мне Нужно Было Подождать, Пока Он Не Убьет Тебя? – спросил голем. – Это Была Бы Не Его Вина. У Него С Головой Не Все В Порядке.

– И стало бы совсем не в порядке, если бы ты ее раскроил. Видишь же, я во всем разобрался.

– Да, – сказал Помпа. – У Тебя Талант. Жаль, Что Ты Не Используешь Его Во Благо.

– Ты вообще понимаешь, что я тебе пытаюсь втолковать? – закричал Мокриц. – Нельзя вот так запросто взять и убить человека!

– Почему? Ты Же Можешь, – голем опустил руку.

– Что? – окрысился Мокриц. – Что за бред! Кто тебе такое сказал?

– Я Сам Разобрался. Ты Убил Две Целых Триста Тридцать Восемь Тысячных Человека, – спокойно ответил Помпа.

– Я в жизни и пальцем никого не тронул, Помпа. Согласен, я… все то, что ты и так обо мне знаешь, но я не убийца! Я даже оружием никому не угрожал!

– Это Так. Но Ты Мошенничал, Присваивал, Выманивал И Крал У Всех Без Разбора, Господин Вон Липвиг. Ты Разрушал Чужие Жизни И Разваливал Предприятия. Когда Банки Прогорают, Денег Недосчитываются Не Банкиры. Твои Действия Отнимали Деньги У Тех, Кто И Так Был Беден. Своими Действиями Ты Приблизил Множество Смертей. Ты О Них Не Знаешь. Они Не Истекали Кровью У Тебя На Руках. Но Ты Вырвал Хлеб У Них Изо Рта И Сорвал Одежду С Их Плеч. Из Азарта, Господин Вон Липвиг. Из Азарта. Получая Удовольствие От Процесса.

У Мокрица отвисла челюсть. Он закрыл рот. Снова открыл. Снова закрыл. Достойный ответ не идет на ум, когда больше всего нужно.

– Ты просто говорящий цветочный горшок, Помпа Девятнадцать, – рассердился Мокриц. – Откуда ты этого набрался?

– Я Читал Документы По Твоим Несметным Преступлениям, Господин Вон Липвиг. На Водокачке Учишься Ценить Рациональное Мышление. Ты Отнимал Чужое, Потому Что Ты Был Умнее, А Они Глупее.

– В большинстве случаев, на секундочку, они были уверены, что сами дурят меня!

– Ты Заманивал Их В Ловушку, Господин Вон Липвиг, – сказал Помпа.

Мокриц собрался было многозначительно ткнуть голема пальцем, но в самый последний момент одумался – так и палец недолго сломать.

– А как насчет того, что сейчас я за все это расплачиваюсь? – сказал он. – Меня чуть не повесили, черт побери!

– Да. Но Даже Сейчас Ты Подумываешь О Побеге Или О Том, Как Бы Извлечь Выгоду Из Сложившейся Ситуации. Как Говорится, Горбатого Не Отмоешь Добела.

– Но тебе все равно положено исполнять мои приказы, так? – вспылил Мокриц.

– Да.

– Так отвинти себе башку к черту!

Но мгновение огонек в глазах Помпы дрогнул. Потом голем открыл рот и заговорил голосом лорда Витинари.

– Ох, фон Липвиг. Сколько раз ни повторяй, ты все пропускаешь мимо ушей. Господину Помпе нельзя приказать самоуничтожиться. Я надеялся, хотя бы это до тебя дошло. Еще один подобный приказ, и против тебя будут приняты меры.

Голем снова моргнул.

– Как ты это… – начал Мокриц.

– Я Могу В Точности Воспроизвести Любое Официальное Распоряжение, – сказал голем своим обычным гремящим голосом. – Полагаю, Лорд Витинари Предусмотрел Такую Линию Поведения И Оставил Это Сообщение, Чтобы…

– Я имел в виду голос!

– В Точности Воспроизвести, Господин Вон Липвиг, – ответил Помпа. – Я Могу Разговаривать Любым Человечьим Голосом.

– Правда? Как мило.

Мокриц уставился на господина Помпу. В его лице напрочь отсутствовала мимика. Было некое подобие носа – глиняный бугорок, и все. Когда он говорил, рот у него открывался и закрывался, и одним только богам известно, как обожженная глина могла шевелиться – им-то как раз, наверное, и было это известно. Глаза никогда не закрывались, только меняли яркость.

– Ты что, читаешь мои мысли? – спросил Мокриц.

– Нет, Я Анализирую Твое Предыдущее Поведение И Делаю Выводы.

– Значит… – Мокриц опять не мог найти слов. Он заглянул в пустое лицо голема, на котором тем не менее каким-то образом читалось неодобрение. Он привык к выражениям бешенства, возмущения и ненависти. Это было частью его профессии. Но что такое голем? Просто… комок земли. Поджаренной земли. Когда люди смотрят на тебя так, словно ты хуже грязи на их подметках, – это одно, но было на удивление неприятно, когда на тебя так смотрела сама грязь.

– …не надо, – неловко заключил Мокриц. – Иди и… работай! Давай! Иди! За этим ты здесь. За этим ты нужен.

Клик-башню 181 называли еще счастливой башней. Она была расположена недалеко от городка Бонк, куда можно было отправиться в выходной день, принять горячую ванну и выспаться в мягкой постели, но поскольку это место находилось в Убервальде, транспорта здесь проезжало мало, а еще – важный момент – башня располагалась высоко-высоко в горах, куда начальству было лень добираться. В старые добрые дни прошлого года, когда Мертвый Час наступал каждый вечер, башня была особенно везучей, потому что у семафорщиков по восходящей и нисходящей линии перерыв был в одно и то же время, а значит, у них была лишняя пара рук для техобслуживания. Сейчас башня 181, как и остальные башни, проводила техобслуживание или без отрыва от производства, или никак, но все по привычке продолжали считать, что людям работалось на ней хорошо.

В широком смысле «людям». Внизу на равнинах бытовала расхожая шутка, что на 181-й работают одни вампиры и вервольфы. На самом деле, как и многие другие башни, ее зачастую обслуживали дети.

Все знают, как это бывает. Ну, новое руководство, наверное, не знало, но даже если бы выяснило, то ничего не стало бы предпринимать – разве что старательно позабыло бы о том, что узнало. Детям не нужно платить.

Молодые – преимущественно – операторы клик-башен вкалывали как каторжные в любую погоду за мизерную плату. Это были одиночки, неисправимые романтики, беглецы от правосудия, которое о них забыло, или от всего мира. Все они отличались определенным организованным безумием. Они говорили, что перестук клик-башен проникает в голову, и твои мысли начинают идти с ним в такт, и вскоре достаточно будет прислушаться к щелчкам заслонок, чтобы понять, о чем говорится в сообщении. У себя в башнях эти люди пили горячий чай из странных жестяных кружек с широким донышком, чтобы они не опрокидывались, когда в башню врезалась очередная чайка. По выходным они пили алкоголь из любых емкостей. И несли какую-то им одним понятную чушь, про ослов и недослов, про верхнюю частоту и пространственные пакеты, про барабаны и баранки, про 181-ю (что было хорошо), стаи (что было плохо), и полное застаивание (вообще ничего хорошего), и стоп-коды, и хап-коды, и жаккарды…

И они любили детей – ведь дети напоминали им о тех, кого они где-то оставили или которых у них никогда не будет, – а дети любили башни. Они приходили и оставались, помогали по хозяйству и между делом обучались семафорному ремеслу, просто наблюдая за операторами. Дети попадались неглупые, словно по волшебству они осваивали пульт управления и другие механизмы, зрение у них, как правило, было отличное, и почти все они, по сути дела, сбегали таким образом из дома, никуда не убегая на самом деле.

Потому что на самом верху башни казалось, что можно увидеть даже край света. В ясную погоду было видно как минимум несколько других клик-башен. И можно было притвориться, что ты тоже можешь понимать текст сообщений лишь по перестуку заслонок, в то время как из-под твоих пальцев выскакивают названия дальних стран, которые ты никогда не увидишь, но башня как будто связывает тебя с ними…

Работники башни 181 звали ее Принцессой, хотя на самом деле ее имя было Алиса. Ей было тринадцать, она могла оставаться на линии по нескольку часов кряду без посторонней помощи, и в будущем ее ждала прекрасная карьера… но она навсегда запомнила разговор, который произошел в тот день, потому что он показался ей странным.

Не все сигналы были посланиями. Иногда так передавались указания на башню. Временами, пока ты дергал за рычаги, стараясь не пропустить далекий сигнал, они меняли ход событий в твоей собственной башне. Принцесса все про это знала. Многое из того, что передавалось по Магистрали, называлось верхней частотой. Так пересылались инструкции для башен, рапорты, сообщения о сообщениях, даже переговоры между операторами, хотя сейчас такое было строго-настрого запрещено. Все это зашифровывалось кодами. Большой редкостью было передавать что-то по верхней частоте напрямую. Но сейчас…

– Вот опять, – сказала она. – Наверное, какая-то ошибка. Ни индекса, ни адреса. Передают по верхней частоте, но без кодировки.

С другой стороны башни, лицом в противоположную сторону, поскольку он работал на восходящей линии, сидел Роджер. Ему было семнадцать, и он уже учился на мастера семафорного дела.

Не прекращая двигать руками, он спросил:

– Что ты сказала?

– Сначала было ГНУ, и я знаю, что это код, а потом только имя. Джон Ласска. Может, это…

– Ты передала дальше? – спросил Дедушка. Дедушка сидел на корточках в углу их тесной каморки посередине башни и чинил поломанный корпус заслонки. Дедушка был мастером-семафорщиком, он везде бывал и все знал. И все звали его Дедушкой. Ему было двадцать шесть. Когда Принцесса работала на линии, он всегда возился с чем-то в башне, хотя на другой линии всегда сидел оператор. Она только намного позже поняла почему.

– Да, потому что это был Г-код, – ответила Принцесса.

– Тогда все правильно. Работай дальше.

– Да, но я уже передавала это имя. Несколько раз. И по восходящей, и по нисходящей. Только имя, и больше ничего!

Ее не покидало чувство, что что-то здесь было не так, но она продолжила:

– Я знаю, «У» значит, что сообщение нужно отправить обратно с конца линии, а «Н» – значит, не зарегистрировано. – Принцесса просто выпендривалась, но не зря же она столько часов потратила на чтение шифровальной книги. – Получается, это просто имя, которое без конца передается туда-сюда? Какая-то бессмыслица!

Что-то явно было не так. Роджер не отрывался от работы, но смотрел перед собой с лицом, мрачнее тучи.

Тогда Дедушка сказал:

– Умница, Принцесса. Только выбрось это из головы.

– Ха! – отозвался Роджер.

– Прошу прощения, если я сказала что-то не то, – робко сказала девочка. – Просто это странно. Кто такой этот Джон Ласска?

– Он… упал с башни, – ответил Дедушка.

– Ха! – сказал Роджер, продолжая дергать рычаги с невесть откуда взявшейся ненавистью.

– Он умер? – спросила Принцесса.

– Некоторые говорят, что… – начал Роджер.

– Роджер! – оборвал его Дедушка. Прозвучало как предупреждение.

– А я знаю про «отправку домой», – сказала Принцесса. – И знаю, что души погибших семафорщиков остаются на Магистрали.

– Кто тебе рассказал? – спросил Дедушка.

Принцесса была достаточно смышленой, чтобы понимать, что кое-кому не поздоровится, если она начнет вдаваться в подробности.

– Слышала, – беззаботно ответила она.

– Тебя просто решили напугать, – сказал Дедушка, глядя на краснеющие уши Роджера.

Но Принцесса не видела в этом ничего страшного. Если уж ты мертв, то намного лучше летать между башнями, чем лежать под землей. Но она была достаточно смышленой и для того, чтобы знать, когда закрыть тему.

После долгой паузы, нарушаемой лишь скрипом новых створок на заслонках, заговорил Дедушка. Как будто что-то не давало ему покоя.

– Мы продолжаем передавать это имя по верхней частоте, – произнес он, и Принцессе показалось, что ветер в решетке заслонок над ее головой завыл с особенной безнадегой, а нескончаемое щелканье стало еще более отчаянным. – Он бы ни за что не захотел возвращаться домой. Он был настоящим семафорщиком. Его имя в этих сигналах, в ветре, в арматуре и в заслонках. Разве ты никогда не слышала, что человек жив, пока не забыто его имя?

Глава пятая

Пропавшие на почте

В которой Стэнли познает прелесть узелков – Генеалогические страхи господина Гроша – Слыпень заволновался – Хват Позолот, общественный деятель – Лестница писем – Лавина – Господин фон Липвиг слышит – Околпаченный – Тропой почтальона – Фуражка

Стэнли начищал булавки. Делал он это с блаженной сосредоточенностью человека, заснувшего с открытыми глазами.

Коллекция блестела на полосках коричневой бумаги и в свертках черного фетра, как панорама вселенной истинного булавочника. Рядом с ним стояло настольное увеличительное стекло, а у ног лежал узелок с разномастными булавками, приобретенный им на прошлой неделе у вышедшей на покой швеи.

Он не торопился открывать узелок и все откладывал момент – хотел растянуть удовольствие. Вряд ли там будет что-то дельное – ну, может, и попадется среди скучной меди или приплюснутая головка, или случайный дефект, но самая прелесть заключалась как раз в том, что никогда не знаешь наверняка. Вот чем были хороши узелки. Никогда не знаешь наверняка. Неколлекционеры относятся к булавкам с душераздирающим безразличием, обращаясь с ними так, будто это обычные острые металлические палочки для прикрепления одних штук к другим. Не раз восхитительные бесценные булавки попадались именно в узелках с медяшками.

А теперь стараниями замечательного господина фон Липвига у него был «Петушок» № 3 экстра, с широкой головкой. Мир искрился, как булавки, аккуратно торчащие из разложенного перед ним фетра. И пусть от Стэнли попахивало сыром, и грибок стопы подбирался аж к колену, но в эту минуту он парил в сверкающих небесах на игольчатых крылышках.

Грош стоял у плиты и грыз ногти, бормоча себе под нос. Стэнли не прислушивался, потому что о булавках речи не шло.

– …назначен, так? И боги с ним, с Орденом! Он и сам может меня повысить! Значитца, мне полагается еще одна золотая пуговица на манжет и прибавка, так? Никто никогда не называл меня старшим почтальоном! И ведь он доставил письмо. Взял в руки, прочитал адрес и доставил, вот так вот запросто. Может, в нем и впрямь течет почтальонская кровь. И железные буквы он вернул! Они снова все на месте, а? Вот тебе и знак. Поди ж ты, слова он может читать, которых нет! – Грош сплюнул кусочек ногтя и нахмурился. – Но… тогда он захочет узнать о Полном Пи. Да-да. А это как болячку расчесать. Скверно может кончиться. Ой как скверно. Да вот… эх, как он это нам буквы-то вернул, красота! Может, правду говорят, и однажды у нас снова будет настоящий почтмейстер, совсем как раньше. «И пройдет он по Брошенным Роликовым Конькам подошвами своими, и узрят все, как Псы Мирские поломают об него зубы свои». И он показал нам знак, так ведь? Ну и подумаешь, что знак был в окне парикмахерской для богатеньких дамочек, но знак же, тут не поспоришь. И если бы это было так уж прям очевидно, кто угодно мог бы его показать. – Очередной огрызок ногтя упал на раскаленную плиту и зашипел. – Да и годы идут, куда деваться. Только вот испытательный срок… нехорошо это, нехорошо. Вот что, если я завтра возьму и склею тапочки, а? Предстану перед своими праотцами, а они и спросят: «Ты ли старший почтовый инспектор Грош?» – я отвечу: нет, а они спросят: «Ты ли в таком случае почтовый инспектор Грош?» – я отвечу: не совсем, а они спросят: «Ты ли хотя бы старший почтальон Грош?» – а я отвечу: технически нет, а они ответят: «Летать-копать, Толливер, не хочешь ли ты сказать, что так и не дослужился выше младшего почтальона? Да что ты за Грош после этого?» – и я покраснею и по уши погрязну в бесчестье. Кому какое дело, что я долгие годы всем здесь заведовал. Нет, у тебя должна быть золотая пуговица!

Он уставился на огонь, и улыбка попыталась пробиться из-под его всклокоченной бороды.

– Пусть попробует пройти Тропой, – сказал он. – Если он пройдет Тропой, ему уже никто не посмеет возразить. И тогда я ему все расскажу! И все станет хорошо! А если он не дойдет до конца, ну так значит, почтмейстера бы из него все равно не вышло. Стэнли? Стэнли!

Стэнли встрепенулся от своих булавочных грез.

– Да, господин Грош?

– Есть у меня для тебя парочка дел, сынок.

А если почтмейстера из него все равно не выйдет, со скрипом добавил Грош мысленно, так и помереть мне младшим почтальоном.

Было непросто постучать в дверь и вместе с тем не издать ни звука, и после второй попытки Криспин Слыпень сдался и воспользовался дверным молоточком.

Стук эхом пронесся по пустынной улице, но никто не выглянул из окон. На этой улице никто бы не подошел к окну, даже если бы совершалось смертоубийство. В районах победнее люди хоть вышли бы поглазеть – а то и поучаствовать.

Дверь распахнулась.

– Добрый вечер, гофподин…

Слыпень оттолкнул сгорбленного человечка и шагнул в темный коридор, нервным жестом приказывая слуге закрыть дверь.

– Закрывай, закрывай, чего ты ждешь! За мной мог быть хвост… боги правые, ты что, Игорь? Позолот может позволить себе Игоря?

– А как же, гофподин! – Игорь выглянул на улицу, где недавно стемнело. – Вфе чифто, гофподин.

– Закрой же ты наконец дверь! – простонал Слыпень. – Мне нужно увидеться с господином Позолотом!

– Хозяин фейчаф как раз проводийт очередной домашний аффамблей, гофподин, – сказал Игорь. – Я узнавайт, можно ли его отвлекайт.

– Что, все здесь? Мне не… что такое «аффамблей»?

– Званый ужин, гофподин, – ответил Игорь, принюхиваясь. От гостя разило спиртным.

– Ассамблея?

– Он фамый, гофподин, – безучастно кивнул Игорь. – Можешь давайт мне свой ифключительно примечательный длинный плащ ф капюшоном, гофподин. Прошу, фтупайт за мной в безгофтиную комнату, гофподин…

Внезапно Слыпень очутился один в большой зале, полной теней, горящих свечей и вперившихся в него глаз, и двери за ним закрылись.

Глаза были изображены на портретах в больших пыльных рамах, которые плотными рядами были развешаны по стенам. Ходили слухи, что Позолот выложил за это немало денег – и речь шла не только о картинах. Поговаривали, что он купил полные права на покойников, изменил односторонним порядком их имена и так в два счета обеспечил себе блестящую родословную. Даже Слыпня этот факт немного смущал. Все врут о своих предках, в этом нет ничего особенного. А вот покупать их казалось ему сомнительным, но в этой темной изысканной оригинальности определенно чувствовался почерк Позолота.

Самые разные слухи о Хвате Позолоте поползли сразу же, как только он попал в поле зрения общества, и все стали задаваться вопросом: «Кто такой Хват Позолот? И что это за имя такое – Хват?» Вечера он закатывал знатные, с этим не поспоришь. О них ходили легенды. (Правду говорят, что подавали рубленую печень – ты там был? А в тот раз, когда он пригласил тролля-стриптизера и трое гостей выпрыгнули из окна, – ты там был? Рассказывают еще про вазу с конфетами – ты там был? Ты это видел? Это правда? Ты там был?) Судя по всему, половина Анк-Морпорка лавировала между столом и буфетом, бальным залом и игорными столами, и за каждым гостем по пятам бесшумно следовал услужливый официант с заставленным напитками подносом. Одни говорили, что Хват владел личным золотым рудником, иные уверяли, что он был пиратом. А на пирата он точно походил: длинные черные кудри, остроконечная бородка и повязка на глазу. У него вроде даже попугай был. Эта версия, по крайней мере, объясняла его бездонное состояние и тот факт, что никто, абсолютно никто ничегошеньки не знал о его жизни до появления в городе. Шутили, что он продал свое прошлое точно так же, как купил себе новое.

Слыпень доподлинно знал, что в бизнесе Хват не брезговал пиратскими методами. Некоторые его…

– Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов!

Убедившись, что сердечного приступа, к которому он был готов весь день, с ним пока не приключилось, Слыпень пересек комнату – пошатываясь, как и положено человеку, пропустившему пару стаканов, чтобы укрепить расшатавшиеся нервы, – и, сдернув темно-красное покрывало, обнаружил под ним клетку с попугаем. Там оказался самый настоящий какаду, который энергично раскачивался вверх-вниз на жердочке.

– Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов!

Слыпень усмехнулся.

– Вижу, ты познакомился с Альфонсом, – произнес Хват Позолот. – Чем обязан такому неожиданному удовольствию, Криспин?

Обитая бархатом дверь за ним мягко захлопнулась, заглушая музыку в отдалении.

Слыпень повернулся, и краткую вспышку радости в тот же миг поглотил мучительный страх. Позолот, не вынимая руки из кармана домашней куртки, вопросительно посмотрел на него.

– За мной следят, Хват! – выпалил Слыпень. – Витинари приставил ко мне…

– Криспин, прошу, присядь. Тебе сейчас не повредит хорошая порция бренди, – он поморщил нос. – Или лучше сказать, еще одна хорошая порция бренди?

– Я бы не отказался! Да, сделал пару глотков, нужно же было как-то прийти в себя! Ну и денек у меня был! – Слыпень плюхнулся в кожаное кресло. – Ты знаешь, что у банка почти весь день дежурил стражник?

– Сержант? Толстяк? – спросил Позолот, протягивая ему стакан.

– Толстяк, да, звания не заметил, – Слыпень шмыгнул носом. – Мне никогда не доводилось иметь дела со Стражей.

– Зато мне доводилось, – сказал Позолот и поморщился, глядя, как Слыпень варварски хлещет хорошее бренди. – Сержант Колон ошивается возле важных зданий не потому, что их могут украсть, а просто потому, что хочет спокойно выкурить сигаретку на свежем воздухе. Он придурок, его нечего бояться.

– Да, но утром к этому старому дурню Сырборо приходили из налоговой инспекции…

– Разве это большая редкость? Я налью тебе еще.

– Нет, они приходят пару раз в месяц, – признал Слыпень, протягивая пустой стакан. – Но…

– Значит, ничего страшного, – успокоил Позолот. – Ты шарахаешься от каждой тени, мой дорогой Криспин.

– Витинари шпионит за мной! – взорвался Слыпень. – Сегодня вечером за моим домом следил человек в черном! Я услышал шум, выглянул наружу и увидел его: он стоял в углу сада!

– Вор?

– Нет, мы с Гильдией в полном расчете. А днем кто-то проник ко мне домой, я в этом уверен! В моем кабинете вещи были не на своих местах! Хват, мне не по себе! Это ведь я нахожусь под ударом! Если реви…

– Не будет никакой ревизии, Криспин, – голос Позолота был слаще меда.

– Да, но я никак не могу дорваться до документов, пока не выйдет на пенсию Сырборо. А у Витинири под рукой полно этих мелких, как их там… клерков, которые вообще ничем не занимаются, только роются в бумажках! Они обо всем догадаются, точно говорю! Мы купили Магистраль на ее собственные деньги!

Позолот похлопал его по плечу.

– Успокойся, Криспин. Все будет в порядке. Твои представления о деньгах слишком устарели. Деньги – это не предмет, это даже не процесс. Это своего рода коллективное сновидение. Нам снится, что обычный металлический кругляшок стоит столько же, сколько и плотный обед. Стоит очнуться от этого сна, и деньги польются рекой.

Голос гипнотизировал его, но паника не давала Слыпню забыться. На лбу у него выступила испарина.

– Рекой, в которую Сдушкомс будет мочиться! – огрызнулся он в отчаянье, злобно сверкая глазками. – Помнишь эти башни в противосолнечной стороне от Ланкра, от которых столько хлопот было пару месяцев назад? Когда нам ск-зали, что во всем виноваты залетавшие в башни ведьмы? Ха! Эт-только в первый раз была ведьма! А п-том Сдушкомс подкупил пару новичков на башне, чтобы один сообщил о поломке, а второй тем временем со всех ног дернул к следующей башне и послал ему цифры с биржи в Орлее на ц-лых два часа раньше, чем они стали изв-стны остальным. Вот как он загоняет в сети сушеных креветок. И сушеных килек, и сушеных тертых кальмаров. Он не в п-рвый раз этим промышляет, м-жду прочим! Он свое дело знает!

Позолот поглядел на Слыпня, прикидывая, не лучше ли прикончить его прямо сейчас. Витинари был умен. Иначе он не был бы правителем этого закисающего в собственном хаосе города. Если ты заметил его шпиона, значит, Витинари имено этого и хотел. Хочешь узнать, наблюдает за тобой патриций или нет, просто обернись – и если никого не увидишь, считай, ты под колпаком.

И вдобавок этот проклятый Сдушкомс… некоторые люди не хотят видеть дальше собственного носа. Они… мелковаты для этого.

Использовать клик-башни подобным образом было глупо, но позволить такой шестерке, как Слыпень, пронюхать об этом, было непростительно. Глупо. Глупые мелкие людишки с королевским самомнением, мошенничают себе по мелочи, улыбаются тем, кого обкрадывают, и не понимают о деньгах самого главного.

Черт дернул этого тупого борова Слыпня притащиться сюда. Это немного осложняло ситуацию. Дверь была звуконепроницаемой, ковер легко можно было перестелить, а Игори всегда славились своей надежностью, но почти наверняка кто-то незримый видел, как вошел сюда человек, а стало быть, благоразумнее будет сделать так, чтобы человек отсюда вышел.

– Х-роший ты ч-ловек, Хват Позолот, – проикал Слыпень, неуверенно помахивая полупустым стаканом. Он поставил его на маленький столик с присущей перебравшим людям преувеличенной бережностью, но поскольку из трех изображений столика, скользящих взад-вперед у него перед глазами, он выбрал неверное, стакан шмякнулся на пол. – Пр-шу пр-щения, – заплетающимся языком проговорил он. – Х-роший ты чел-к, такшт отдам я это тебе. Дома хр-нить оп-сно, п-тому что за мной шпионят агенты Витиринанирари. Сжечь тож не м-гу, там все запис-но. Каждая… сделка. Оч важно. Я никому больше не доверяю, все меня ненавидят. Позаботься об этом, лады?

Он извлек потрепанную красную книжицу и трясущейся рукой протянул ее Позолоту. Тот взял ее и раскрыл. Пробежал взглядом содержимое.

– Ты все это записывал, Криспин? – спросил он. – Зачем?

Криспин посмотрел на него с возмущением.

– Все должно быть перед глазами, Хват, – ответил он. – Нельзя зам-сти следы, если не знаешь, где насл-дил. А так… можно все в‐рнуть на место, как будто нич-о и не было, – он хотел было постучать пальцем по кончику носа, но промахнулся.

– Я не спущу с этой штуки глаз, Криспин, – сказал Позолот. – Ты правильно сделал, что принес ее мне.

– Эт оч много для меня значит, Хват, – сказал Криспин, переходя на стадию пьяной сентиментальности. – Ты относишься ко мне со всей всерьезностью, не то что Сдушкомс и ост-льные. Я рискую, а они обращаются ко мне, как к грязи. То есть как с грязью. Ужжжасно хороший ты мужжжик. Даж странно, что у тебя есть Игорь, ты ведь такой хороший мужжжик, а Игори… – Он зычно срыгнул. – Говорят, Игори служат только у психов. Ну, у пооолностью поехавших, у всяких там вампиров и вообще. Не в обиду твоему сказано, он у тебя нормальный парень, ха-ха, несколько нормальных парней…

Хват Позолот мягко поднял его на ноги.

– Криспин, ты пьян, – сказал он. – И болтлив. Сейчас я позову Игоря…

– Йа, гофподин? – поинтересовался Игорь за его спиной. Мало кто мог позволить себе такую обслугу.

– … и он отвезет тебя домой в моей карете. Игорь, передай его в целости и сохранности с рук на руки его лакею. Ах да, а потом не мог бы ты разыскать моего коллегу господина Грайля? Передай ему, что у меня есть для него поручение. Доброй ночи, Криспин, – Хват потрепал его по пухлой щеке. – И не волнуйся ни о чем. Завтра утром все эти мелкие тревоги попросту… исчезнут. Обещаю.

– Ужжжасно хороший мужжжик, – радостно пробубнил Слыпень. – Для иностранца…

Игорь отвез Криспина домой. За время пути тот успел достичь стадии беззаботного опьянения и вовсю горланил куплеты, которые насмешили бы разве что игроков в регби и детей младше одиннадцати, чем перебудил всех соседей – еще и потому, что в который раз заводил по кругу куплет про верблюда.

Потом Игорь вернулся домой, распряг карету, отвел лошадь на конюшню и направился к небольшой голубятне за домом. Голуби там были большие и жирные, не то что полудохлая падаль с городских крыш. Он выбрал одну упитанную птицу, проворно нацепил ей на лапку серебряное кольцо с посланием и подбросил ее в ночное небо.

По голубиным меркам анк-морпоркские голуби были отнюдь не глупы. Глупость в этом городе сокращала продолжительность жизни. Так что голубь вскоре должен был отыскать крышу господина Грайля. Единственное, что раздражало Игоря, – ему никогда не возвращали его голубей.

Старые конверты разлетались во все стороны, когда Мокриц сердито шел, но чаще – сердито пробирался по заброшенным помещениям Почтамта. Ему хотелось крушить стены. Он был в ловушке. В ловушке. А ведь он так старался… может, это место действительно было проклято. И имя этому проклятью было Грош…

Мокриц открыл дверь и очутился в просторном каретном дворе, который подковой огибал здание Почтамта, был до сих пор в рабочем состоянии. Грош объяснил, что, когда почтовая служба потерпела крах, транспорт уцелел. Он пользовался спросом, был хорошо налажен, и к тому же в конюшнях были десятки лошадей. А лошадей не запихнешь под половицу и на чердак не свалишь. Их нужно кормить. С горем пополам эти обязанности взяли на себя сами возницы и теперь занимались пассажирским извозом.

Мокриц смотрел, как полная карета выкатывалась со двора, когда краем глаза заметил наверху какое-то движение.

К клик-башням быстро привыкаешь. Иногда складывалось ощущение, что на каждой крыше торчит по штуке. Чаще всего это были новомодные заслонки, введенные «Гранд Магистралью», но ручные и даже флажковые семафоры старого образца все еще были в ходу. Они, однако, работали медленно и только в пределах видимости, так что частокол новых башен постепенно их вытеснял. Если вам нужно было что-то посерьезнее, вы могли обратиться в одну из маленьких компаний и арендовать там персональную башенку с постоянной горгульей, которая следила за входящими сообщениями и перенаправляла их на другие башни, а если в деньгах не было недостатка, то и со специально обученным оператором. Любой каприз за ваши деньги. Мокриц не разбирался в технике и не интересовался ею, но, если он правильно понимал, обдирали клиента при этом как липку, точнее, как целую рощу.

Но эти мысли вращались сейчас у него в голове вокруг другой, главной мысли, как планеты вращаются по орбите вокруг солнца: Откуда у нас семафорная башня?

На крыше точно была башня. Он видел ее и слышал вдалеке щелканье заслонок. И Мокриц готов был биться об заклад, что видел чью-то голову, но та тут же скрылась из вида.

Зачем нам нужна здесь башня и кто ее использует?

Мокриц опрометью побежал внутрь. Он нигде не видел лестниц, ведущих на крышу, но нельзя было знать наверняка, что скрывалось за толщей писем в конце заваленного коридора…

Он протиснулся по узкому проходу, заставленному мешками писем, и очутился в помещении, откуда выходили на задний двор большие двойные двери на засове. Там была лестница, и она вела наверх. Небольшие противопожарные лампы разливали в темноте лужицы света. Почтамт как он есть, подумал Мокриц: в Уставе сказано, что лестницы должны быть освещены, и они освещены, даже если по ним никто не ходит уже десятки лет – кроме Стэнли, который зажигает лампы.

Еще здесь был заброшенный грузовой подъемник той опасной конструкции, которая работала за счет перекачивания воды из огромного ливневого колодца на крыше, но Мокриц понятия не имел, как его запустить, да и в любом случае он едва ли осмелился бы им воспользоваться. Грош говорил, что подъемник сломан.

У подножия лестницы он увидел смазанный, но еще различимый меловой контур. Руки и ноги были не в самых удобных положениях.

Мокриц сглотнул и ухватился за перила.

Он пошел наверх.

Дверь на второй этаж открылась без труда: она распахнулась, едва он коснулся дверной ручки, и на лестничную площадку, подобно приливной волне, хлынул поток накопившейся почты. Мокриц пошатнулся и застонал, а письма скользили вокруг него волна за волной и ссыпались вниз по ступеням.

На одеревеневших ногах он поднялся на следующий этаж и обнаружил там еще одну тускло освещенную дверь, но на этот раз отошел в сторонку, прежде чем открыть ее. Поток все равно с силой ударил его по ногам, а шум мертвых писем звучал хриплым шепотом, пока они утекали вниз в темноту. Очень похоже на летучих мышей. Здание было переполнено мертвыми письмами, перешептывающимися друг с другом во мраке, в то самое время, как человек падал вниз, навстречу своей смерти…

Еще немного в таком темпе – и он кончит, как Грош, безумным как поварешка. Но в этом здании было что-то еще. Где-то здесь должна быть дверь…

Его голову размазало по стене…

Знаешь что, сказал Мокриц своему воображению, будешь и дальше продолжать в таком духе, я вообще тебя выключу.

Но оно предательски продолжало работать. Никогда, никогда в жизни он и пальцем никого не тронул. Он предпочитал делать ноги, а не пускать в ход кулаки. А убийство… убийство – это величина абсолютная. Нельзя совершить 0,021 часть убийства. Но нет, Помпа считал, что степень убийства можно отмерить линейкой. Допустим, где-то там, позади, и оставались люди, которым его преступления доставляли определенные… неудобства, но… как же тогда банкиры, землевладельцы и даже бармены? «Вот твой двойной виски, господин, – я только что убил тебя на 0,0003 части». Всё, что делали все, рано или поздно сказывалось на всех.

И вообще, многие его преступления и преступлениями-то считать нельзя. Взять хотя бы фокус с кольцом. Мокриц никогда не говорил, что кольцо было с бриллиантом. Было даже печально наблюдать за тем, как быстро честные граждане проникались идеей воспользоваться непросвещенностью бедного путника. Так недолго и разочароваться в человечестве – если бы он изначально был им очарован. И потом…

Третий этаж исторг еще одну лавину писем, но даже когда она стихла, бумажная пломба все так же плотно затыкала собой коридор. Мокриц подошел поближе, и несколько конвертов выпали, угрожая очередным обвалом.

Он уже начинал подумывать об отступлении, вот только лестницу сейчас устилали расползающиеся конверты, а он был не в настроении осваивать горнобумажные спуски.

Но пятый этаж точно должен быть чист, верно? Как бы иначе Бакенбард добрался до лестницы, где у него была назначена встреча с вечностью? И да, на площадке четвертого этажа до сих пор валялся клочок черно-желтой веревки, прямо на ворохе конвертов. Стража побывала там. И все равно Мокриц открыл дверь с той же осторожностью, с какой до него наверняка открывал ее стражник.

Упала пара-тройка конвертов, но основной обвал произошел еще тогда. Уже в нескольких шагах от него начиналась до боли знакомая стена из писем, утрамбованных плотно, как горная порода. Стража побывала и здесь. Кто-то пытался пробиться сквозь толщу конвертов, и там осталась пробоина. Этот кто-то просунул в затор руку по самое плечо, как и Мокриц сейчас, и точно так же его пальцы нащупали там только намертво утрамбованные конверты.

Здесь никто не выходил на лестницу. Для этого пришлось бы продираться сквозь стену конвертов не меньше шести футов толщиной…

Оставался последний пролет. Мокриц осторожно поднимался по ступенькам и преодолел уже половину пути, когда услышал, что у него за спиной начался оползень.

Наверное, он потревожил стену писем на нижнем этаже. Они рвались из коридора наружу с неотвратимостью снежной лавины. Когда набегающая лавина достигла края лестницы, почта охапками посыпалась вниз. Далеко внизу заскрипело и надломилось дерево. Лестница содрогнулась.

Мокриц бегом преодолел последние ступени, ведущие на пятый этаж, ухватился за ручку, открыл дверь и в таком положении переждал, пока не пройдет очередной почтовый поток. Все ходило ходуном. Послышался резкий треск, и вся лестница обрушилась из-под него, и Мокриц остался висеть в воздухе, а на него продолжали сыпаться письма.

Он болтался там, вцепившись в дверную ручку и зажмурившись, пока тряска и шум не поутихли, хотя время от времени треск дерева снизу все равно доносился.

Лестницы не стало.

Со всей осторожностью Мокриц поднял ноги и нащупал край коридора. Не делая резких движений – в частности не дыша, – он ухватился за дверную ручку с обратной стороны, так что дверь оказалась между руками. Медленно он стал зарываться пятками в кипы писем на полу коридора, попутно закрывая дверь за собой, и в то же время сместил обе руки на внутреннюю ручку.

Тогда он полной грудью вдохнул спертого, сухого воздуха, часто засучил пятками, изогнулся, как лосось на крючке, и наконец большая часть его тела коснулась твердого пола коридора. Риск пролететь пять этажей писем и лестничных обломков миновал окончательно.

Едва соображая, он снял с двери лампу и повернулся, чтобы оценить ситуацию.

Коридор был ярко освещен, везде были ковры, и нигде не было никакой почты. Мокриц посмотрел еще раз.

Там же были письма, от пола до потолка все было ими упихано. Он видел их, он чувствовал, как они падали мимо него в пропасть. Они же ему не привиделись: осязаемые, заплесневевшие, пропыленные – самые настоящие. Верить во что-либо другое было бы безумием.

Он обернулся посмотреть на руины лестницы, но не увидел ни лестницы, ни двери. Покрытый ковром пол простирался до самой стены.

Мокриц понимал, что всему этому должно быть какое-то разумное объяснение, но единственное, о чем он мог думать в ту минуту, было: как странно. Он боязливо протянул руку и дотронулся до ковра в том месте, где должна была быть лестница, но ощутил холодок на кончиках пальцев, которые прошли сквозь пустоту.

Он задумался: Стоял ли тот предыдущий почтмейстер на моем месте? Ступил ли он на твердый с виду пол, только чтобы скатиться, переломав кости, с высоты пятого этажа?

Мокриц стал пробираться по коридору в противоположном направлении, откуда слышался все нарастающий шум. Звук был неясный, неопределенный – мерный гул гудящего как улей здания, крики, разговоры, скрежет механизмов, шелест тысяч голосов, и шестеренок, и шагов, и печатей, и росчерков, густо замешанных в огромном пространстве, чтобы дать на выходе звуковую выжимку делового духа.

Коридор расходился в две стороны. Звук доносился из залитого светом помещения, прямо за поворотом. Мокриц подступил к начищенным до блеска медным балконным перилам – и остановился.

«Ладно, голову мы сюда доставили в целости и сохранности, что стоило немалых усилий, теперь самое время ей думать».

Зал Почтамта являл собой тусклые гроты с кипами старых писем. Ни балконов, ни сверкающей меди, ни гудящего роя работников там не было и в помине, не говоря уже ни о каких посетителях.

Так Почтамт выглядел давным-давно, и только тогда. Верно?

А еще, сэр, были балконы, вкруг всего центрального холла, на всех этажах, из железа, узорчатые как кружево!

…но в настоящее время от них ничего не осталось. И не то чтобы он сам переместился в прошлое. Глазами он видел бархатный ковер, но на ощупь там была все та же лестница.

Мокриц пришел к выводу, что ногами он стоял в самом что ни на есть настоящем времени, а глазами видел самое что ни на есть прошлое. Только ненормальный всерьез мог бы в такое поверить, но с другой стороны, от Почтамта всего можно было ожидать.

Бедняга Бакенбард решил пройтись по полу, которого здесь давно уже не было.

Мокриц остановился, не доходя до балкона, протянул руку вниз и вновь ощутил холодок на кончиках пальцев, когда ладонь прошла сквозь ковер. Кто же это был… ах да, господин Тихабль. Остановился здесь, поспешил заглянуть вниз и…

…шлеп, вот прямо шлеп головой вниз…

Мокриц выпрямился, ухватился за стену для надежности и осторожно выглянул в огромный холл.

Хрустальные люстры свисали с потолка – они не были зажжены, потому что солнечный свет, проникающий сквозь искрящийся купол, заливал зал, блаженно лишенный голубиного помета, но зато переполненный народом: кто мельтешил туда-сюда по шахматному полу, кто усердно трудился за длинными полированными прилавками – из редкого дерева, как отец сказывал. Мокриц не мог отвести глаз.

Картина, представшая его взору, была соткана из сотен передвижений, каждое из которых имело цель и смысл, и они органично сплетались в величественном хаосе. Там, внизу, с места на место перевозили большие проволочные тележки, груженные почтой; пачки писем громоздились на движущейся ленте; служащие со скоростью света рассовывали письма по ячейкам. Все эти люди работали как гигантский слаженный механизм – вы бы только видели, сэр!

Слева от Мокрица в дальнем конце холла высилась золотая статуя раза в три-четыре выше человеческого роста. Она изображала стройного молодого человека, по-видимому бога, на котором из одежды была одна только фуражка с крылышками, сандалии с крылышками и – Мокриц прищурился – фиговый листок с крылышками?

Скульптор запечатлел юношу в тот момент, когда он готовился прыгнуть в воздух, с гордым и решительным видом держа перед собой конверт с письмом.

Статуя подчиняла себе все помещение. В настоящем времени никакой статуи не было и постамент пустовал. Если уж люстры и прилавки повыносили, то у статуи, которая выглядела золотой, не было ни малейшего шанса. Она, наверное, была посвящена какому-нибудь духу Почты.

Тем временем почта внизу двигалась более прозаичным методом.

Прямо под куполом висели часы с четырьмя циферблатами, смотрящими во все стороны. Взгляд Мокрица упал на часы как раз в тот момент, когда длинная стрелка с щелчком указала вверх, знаменуя начало нового часа.

Раздался гудок. Лихорадочная хореография стихла, и где-то внизу распахнулись двери, откуда строем вышли две шеренги почтальонов – а униформа, сэр, темно-синяя и с медными пуговицами, ох, вы бы только видели! – промаршировали через зал и вытянулись по струнке у главного входа. Их там поджидал крупный мужчина в еще более роскошной форме с таким лицом, будто его мучила зубная боль. На поясе у него висели большие песочные часы в медном каркасе, и смотрел он на выжидающих почтальонов с таким выражением, будто видывал он в жизни вещи и похуже, но нечасто, и только на подошвах своих огромных башмаков.

С выражением злобного удовлетворения на лице он поднял песочные часы и набрал побольше воздуху, прежде чем проорать:

– Чеееетвертая смена, станооо-вись!

Звук показался Мокрицу немного приглушенным, словно он доносился сквозь фанерную стену. Почтальоны, и до этого стоявшие на изготовку, умудрились принять вид еще более внемлющий.

Здоровяк зыркнул на них и снова набрал воздуху в грудь.

– Трееееетья смена, гооо-товсь, го-товсь!.. ША-ГО-О-ОМ АРШ!

Обе шеренги строем прошли мимо него и покинули здание.

Раньше мы были почтальонами…

Нужно найти нормальную лестницу, подумал Мокриц, отодвигаясь подальше от края. У меня прошлое в… галлюцинациях, и настоящее… под ногами. Как будто я хожу во сне. Я не хочу вот так выйти в воздух и закончить свои дни очередным меловым контуром на полу.

Он обернулся, и кто-то прошел сквозь него.

Ощущение было не из приятных, как внезапный озноб. Но это было еще не самое страшное. Самое страшное – это видеть чужую голову, которая проходит прямо через твою. Там все преимущественно серое, местами красноватое, и дырки в носовой пазухе. Про глазные яблоки лучше и не знать.

… с такой физиономией, будто привидение увидел…

Мокрицу поплохело. Зажав ладонью рот, он отвернулся – и увидел юного почтальона, который вглядывался туда, где стоял Мокриц, с таким же ужасом, какой наверняка был написан и на незримом лице Мокрица. Потом парнишка передернул плечами и поспешил прочь.

Стало быть, господин Игнавия тоже добрался до этой точки. Ему хватило ума сообразить, как устроен пол, но при виде чужой головы внутри твоей… что ж, такое может застать врасплох.

Мокриц бросился вдогонку за юношей. Он не понимал, куда направляется. Вместе с Грошем он обошел не больше одной десятой части здания, так как путь им то и дело преграждали груды писем. Он точно знал: есть и другие лестницы, сохранившиеся до настоящего времени. Главное – добраться до первого этажа. Там почве под ногами можно будет доверять.

Юноша нырнул в помещение, где, видимо, хранились посылки, но Мокрица привлекла открытая дверь, которая вела из комнаты дальше, – в проеме виднелось что-то похожее на балюстраду.

Он метнулся туда, и пол ушел у него из-под ног.

Свет померк. Мокриц на мгновение с пугающей ясностью заметил вокруг иссохшие письма, падающие вместе с ним. Он приземлился на бесконечную почту и закашлялся, а старые, пересохшие конверты продолжали падать на него. В какой-то момент за пеленой бумажного ливня он краешком глаза заметил пыльное окно, наполовину заваленное письмами, но тут же снова пропал под лавиной. Письма вокруг него пришли в движение, расползаясь и вниз и вбок. Послышался треск, как будто дверь сорвало с петель, и толща писем стала оползать вбок совсем настойчиво. Мокриц в панике попытался высунуть голову наружу, как раз вовремя, чтобы удариться о верхний косяк двери, – и поток снова накрыл его с головой.

Беспомощно кувыркаясь в бумажной реке, Мокриц отдаленно почувствовал толчок: пол не выдержал. Письма потекли в дыру, увлекая Мокрица за собой и втягивая в следующий поток. Свет померк, когда тысячи писем рухнули на него, а потом исчез и звук.

Мрак и тишина обступили его плотным кольцом.

Мокриц фон Липвиг поджал колени, обхватив голову руками. Воздух пока еще был, но душный и спертый, и его не могло хватить надолго. Мокриц уже не мог пошевелить даже пальцем.

Так и умереть можно. Так очень даже можно умереть. Он был со всех сторон окружен тоннами писем.

– Вручаю свою душу любому богу, который сможет ее отыскать, – пробормотал он в тяжелой духоте.

Синие росчерки заплясали у него в глазах.

Слова. Написанные слова. Но они говорили.

«Дорогая матушка, добрался я без приключений, нашел хорошее жилье…»

Голос был типичный для какого-нибудь сельского паренька, но при этом обладал определенной… скрипучестью. Если бы письмо могло говорить, именно так бы это и звучало. Слова продолжали литься, а буквы крениться и заворачиваться под пером неумелого писателя…

…не успело оно закончиться, как уже другие строки стали писать себя в темноте, аккуратные и чеканные:

«Уважаемый господин, имею честь поставить тебя в известность, что я являюсь управляющим имением покойного господина Дэви Триллза из поместья Смешанных Чувств, и ты единственный…»

Голос продолжал зачитывать текст таким деловым тоном, что было слышно, как полки в его кабинете ломятся от юридических книг, но после трех строчек началось новое письмо:

«Дорогая госпожа К. Кларк, к прискорбию своему сообщаю, что вчера в схватке с противником твой супруг, К. Кларк, мужественно сражавшийся до самого конца…»

А потом они стали писать все вместе. Десятки, сотни, а там и тысячи голосов звучали у Мокрица в голове и извивались под веками. Никто не кричал – они просто раскручивали строку за строкой, пока его голова не переполнилась звуками, которые выстраивались в новые слова, точь-в-точь как инструменты в оркестре звенят, скрипят и гудят, чтобы прийти к общему крещендо…

Мокриц хотел закричать, но конверты набились ему в рот.

В этот момент чья-то рука ухватила его за ногу, и Мокриц оказался в воздухе вниз головой.

– А, Господин Вон Липвиг! – прогремел господин Помпа. – Осматриваешься! Добро Пожаловать В Твой Новый Кабинет!

Мокриц выплюнул бумагу и жадно втянул носом воздух.

– Они… живые! – просипел он. – Они все живые! И они недовольны! Они разговаривают! И мне не померещилось! Когда мерещится, это не больно! И я знаю, как умерли все остальные!

– Рад За Тебя, Господин Вон Липвиг, – сказал Помпа и развернул его правильной стороной вверх. По пояс утопая в конвертах, он расчищал собой дорогу, а за спиной у него с потолка сыпались все новые и новые письма.

– Ты не понимаешь! Они говорящие! Они требуют… – Мокриц задумался. Он все еще слышал отголоски их шепота. Не столько для голема, сколько для себя самого, он сказал: – Они как будто требуют, чтобы их… прочли.

– В Этом Состоит Назначение Письма, – невозмутимо ответил Помпа. – Я Уже Почти Расчистил Твои Апартаменты.

– Но ведь это же обычная бумага! Как она может разговаривать?

– Это Место – Гробница Неуслышанных Слов, – задумчиво пророкотал голем. – И Они Жаждут Быть Услышанными.

– Да ладно тебе! Письма – это клочки бумаги, не умеют они разговаривать!

– Я – Просто Комок Глины, Но Я Умею Слушать, – заметил Помпа с тем же невозмутимым спокойствием.

– Да, но в тебя замешали какое-то колдовство для этого…

Красные огоньки в глазах мистера Помпы сверкнули, и он пристально уставился на Мокрица.

– Я попал… в прошлое… мне кажется, – пробормотал Мокриц и попятился назад. – Мысленно… Бакенбард так и умер! Он свалился по лестнице, которой не было в прошлом! А господин Игнавия до смерти испугался! Я уверен! Но я был весь в письмах! А там, наверное, была дыра в полу… не знаю… и тут… я провалился, и… – Он умолк. – Здесь нужна помощь священника или волшебника. Кого-нибудь, кто разбирается в таких вещах. При чем тут я?!

Голем подхватил две пригоршни писем, под которыми еще совсем недавно был погребен его подопечный.

– Ты Главный Почтмейстер, Господин Вон Липвиг, – сообщил он.

– Это все сказочки Витинари! Какой из меня почтальон, я обычный жулик…

– Господин фон Липвиг? – раздался нервный голос позади Мокрица. Мокриц обернулся и увидел в дверях Стэнли, который отпрянул при виде его лица.

– Да? – рявкнул Мокриц. – Какого черта тебе… что тебе нужно, Стэнли? Я немного занят в данный момент.

– Там люди, – сказал Стэнли, неуверенно улыбаясь. – Внизу. Там люди.

Мокриц все еще сверлил Стэнли взглядом, но тот, по-видимому, уже сказал все, что хотел.

– И этим людям нужно – что именно? – подсказал Мокриц.

– Они хотят тебя видеть, господин фон Липвиг, – ответил Стэнли. – Они говорят: хотим видеть человека, который хочет быть почтмейстером.

– Не хочу я быть… – начал было Мокриц, но плюнул. Не было смысла срываться сейчас на мальчишке.

– Прошу Прощения, Почтмейстер, – произнес у него за спиной голем. – Я Бы Хотел Вернуться К Своей Работе.

Мокриц уступил ему дорогу, и человек из глины пошел дальше по коридору, заставляя старые половицы скрипеть под его огромными ножищами. Отсюда было видно, как именно ему удалось расчистить кабинет. Остальные помещения ломились от писем и грозили лопнуть по швам. Если голем решил запихнуть что-то в комнату, то он это запихнет.

При виде его грузной фигуры Мокрицу немного полегчало. Было в господине Помпе что-то чрезвычайно… прагматичное, что ли.

Что ему сейчас было нужно, так это нормальное дело: нормальные люди, с кем можно поговорить, нормальные вещи, которые заглушат голоса в голове. Мокриц отряхнул бумажные клочья со своего все более и более сомнительной чистоты костюма.

– Ну что ж, – сказал он, пытаясь отыскать галстук, который нашелся где-то на спине. – Посмотрим, что им нужно.

Они ожидали на площадке между лестничными пролетами. Тощие и согбенные старички, напоминавшие собой Гроша, только постарше. На них были одинаковые древние одеяния, но оказалось в них и кое-что совсем неожиданное.

У каждого к кончику колпака было привязано по голубиному скелету.

– Ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? – прорычал один из них при его приближении.

– Чего? Кто я буду? – переспросил Мокриц. Надежды на что-нибудь нормальное начали затухать.

– Да, сэр, это вы, – зашептал ему Стэнли. – Вам надо ответить да, сэр. Ах, сэр, как бы я хотел быть сейчас на вашем месте.

– На каком месте?

– Повторяю вопрос: ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? – спросил старик сердито. Мокриц заметил, что на трех средних пальцах правой руки у него недостает крайних фаланг.

– Ну, допустим. Если вы настаиваете, – ответил он. Это не встретило одобрения.

– В последний раз повторяю: ты ли будешь Непроштемпелеванный Человек? – на этот раз его голос звучал не на шутку угрожающе.

– Хорошо, хорошо! Для поддержания беседы, положим, да! Я – Непроштемпелеванный Человек! – крикнул Мокриц. – Теперь можем ли…

Сзади на него набросили что-то черное, и он почувствовал, как вокруг шеи у него затягивается шнурок.

– Непроштемпелеванный Человек опаздывает, – прокряхтел еще один старческий голос у Мокрица над ухом, и незримые, но сильные руки вцепились в него. – Он пока не почтальон!

– С вами все будет в порядке, сэр, – произнес голос Стэнли, пока Мокриц пытался вырваться. – Не пугайтесь. Господин Грош вам все подскажет. Вы справитесь, сэр.

– С чем? – спросил Мокриц. – Отпустите меня, вы, старичье проклятое!

– Непроштемпелеванный Человек страшится Тропы, – прошипел один из нападающих.

– О да, Непроштемпелеванный Человек будет возвращен отправителю в срочном порядке, – произнес еще один.

– Нефранкированный Человек должен быть взвешен, – сказал третий.

– Стэнли, господина Помпу ко мне, живо! – крикнул Мокриц, но колпак на голове был слишком плотным и тесным.

– Никак не могу, сэр, – ответил Стэнли. – Совершенно никак не могу. Все будет хорошо, сэр. Это обычная… проверка. Это Орден Почты, сэр.

Дурацкие колпаки, сообразил Мокриц и немного расслабился. Мешки на голову и угрозы… это мне знакомо. Рыночные мистики. В целом мире не сыскать города, где не было бы своего Верного и Древнего и Праведного и Герметичного Ордена маленьких человечков, которые считают, что могут постичь тайны древних в течение пары часов и по два часа каждый четверг и не понимают, какими кретинами выглядят в этих мантиях. Мне ли не знать – я и сам состоял в десятке таких вот орденов. Готов поспорить, у них есть и секретное рукопожатие. Я знаю больше секретных рукопожатий, чем богов. Я не в большей опасности, чем в обществе первоклашек. А то и в меньшей. Непроштемпелеванный… ну право слово.

Он вздохнул свободней. Позволил свести себя вниз по ступеням и сойти в сторону. Ах да, разумеется. Когда проходишь обряд инициации, ты должен испытывать страх, но всем понятно, что это понарошку. Что-то может звучать страшно, по ощущениям может быть страшно, но на самом деле – ничего страшного. Он вспомнил, как вступал в Общество – как бишь их, ах да – Людей Борозды в захолустном городке где-то у черта в кочерыжках[3]. Глаза ему, конечно, завязали повязкой, и члены общества стали издавать самые ужасные звуки, на какие у них хватило фантазии, а потом раздался голос из темноты: «Пожми руку Древнему Повелителю!» Мокриц протянул руку и пожал копыто козлу. Те, кому удавалось пережить это и не наложить в штаны, были приняты.

На следующий день он свистнул у трех новообретенных братьев восемьдесят долларов. Сейчас это не казалось Мокрицу таким смешным, как раньше.

Престарелые почтальоны вывели его в центральный холл. Это Мокриц установил по эху. И если верить вставшим дыбом волоскам на загривке, в зале были еще люди. Может, и не только люди – где-то ему слышался приглушенный рык. Но так обычно и бывает, верно? Все и должно звучать тревожно. Главное – действовать смело, нагло и прямолинейно.

Провожатые покинули его. Мокриц постоял немного в темноте и почувствовал, как кто-то схватил его под локоть.

– Это я, сэр. Старший почтальон на испытательном сроке Грош, сэр. Ни о чем не беспокойтесь. Я ваш временный Ментор, сэр.

– А это все обязательно, господин Грош? – вздохнул Мокриц. – Я, знаешь ли, был официально назначен на эту должность.

– Назначены, но пока не приняты, сэр. «Подтверждение Отправки не есть Подтверждение Доставки».

– О чем ты сейчас вообще?

– Я не могу посвящать в тайны Непроштемпелеванного Человека, сэр, – сообщил Грош с придыханием. – Вы молодец, что продержались до сих пор, сэр.

– Замечательно, – сказал Мокриц, стараясь говорить бодро. – Что плохого может случиться, а?

Грош молчал.

– Я говорю… – начал Мокриц.

– Я как раз собирался с мыслями, сэр, – ответил Грош. – Ну, что я могу сказать… ага. Может случиться, что вы потеряете от одного до пяти пальцев на руке, останетесь калекой на всю жизнь или переломаете себе половину костей. Еще, конечно, вас могут не принять. Но ни о чем не беспокойтесь, сэр, даже не думайте!

Где-то наверху прогремел голос:

– Кто будет представлять Непроштемпелеванного Человека?

Грош, стоя рядом с Мокрицем, откашлялся. Когда он заговорил, то голос его даже дрожал.

– Я, старший почтальон на испытательном сроке Толливер Грош, представляю Непроштемпелеванного Человека.

– Про кости ты же это сказал, просто чтобы напугать меня, да? – прошипел Мокриц.

– Стоит ли он во Мраке Ночи? – вопрошал голос.

– Сейчас стоит, Достопочтенный Мастер! – радостно воскликнул Грош и прошептал спрятанному под колпаком Мокрицу: – Ребята из старой гвардии очень рады, что вы вернули девиз на место…

– Я счастлив. А теперь уточни про сломанные кости…

– Так пускай же он пройдет Тропой! – распорядился невидимый голос.

– Мы просто будем идти вперед, сэр, это проще пареной капусты, – настойчиво зашептал Грош. – Вот так. Стойте здесь.

– Слушай, – сказал Мокриц. – Вот это вот все… это же просто чтобы напугать меня, да?

– Предоставьте это мне, сэр, – прошептал Грош.

– Но подожди… – начал Мокриц и чуть не поперхнулся мешком.

– Пусть обует Башмаки! – продолжал голос.

Удивительно, как четко слышны заглавные буквы, подумал Мокриц, стараясь не подавиться тканью.

– Прямо перед вами стоит пара башмаков, сэр, – хрипло зашептал Грош у него под боком. – Обувайтесь. Ничего сложного, сэр.

– Тьфу! Да, но…

– Обувайтесь, сэр!

Мокриц очень неуклюже разулся и сунул ноги в невидимые башмаки. Они оказались тяжелыми как свинец.

– Тропа Непроштемпелеванного Человека нелегка! – весомо произнес голос. – Иди дальше!

Мокриц сделал шаг вперед и наступил на что-то, что укатилось у него из-под ног. Он споткнулся, полетел головой вперед и испытал адскую боль, когда стукнулся голенями о железо.

– Почтальоны, – вновь прогремел голос, – какова ваша Первая Заповедь?

Из темноты нараспев донесся хор голосов:

– Что за безобразие, чтоб вам провалиться! Игрушки, коляски, садовые инструменты… разбросают тут под ногами в такую темень, и хоть бы что им!

– Подал ли голос Непроштемпелеванный Человек? – вопросил голос.

Кажется, я сломал челюсть, подумал Мокриц, когда Грош поставил его на ноги. Кажется, я сломал челюсть!

– Молодчина, сэр, – прошептал старик и затем добавил уже громко для невидимых зрителей: – Он не подавал голоса, Достопочтенный Мастер, но проявил стойкость!

– Тогда преподнесите ему Сумку! – прогремел голос в стороне. Мокриц начинал ненавидеть этот голос.

Невидимые руки повесили Мокрицу на шею ремень. Руки исчезли, и Мокриц согнулся пополам от тяжести.

– Сумка Почтальона тяжела, но совсем скоро она полегчает! – прокатилось по залу эхом.

Никто не говорил, что это будет так больно, подумал Мокриц. То есть вообще-то говорили, но они не сказали, что они это серьезно…

– Вперед и с песней, сэр, – понукнул его невидимый Грош. – Это Тропа Почтальона, не забывайте!

Осторожно, очень осторожно Мокриц сделал шаг вперед и услышал, как что-то с дребезгом укатилось в сторону.

– Он не споткнулся о роликовый конек, Достопочтенный Мастер! – доложил Грош невидимым наблюдателям.

Мокриц приободрился и, все еще изнывая от боли, сделал еще пару робких шагов. Что-то опять задребезжало, отскочив от его ноги.

– Беспечно Брошенная Пивная Бутылка не стала ему преградой! – торжествовал Грош.

Осмелев, Мокриц шагнул еще дальше, наступил на что-то скользкое, и его нога оторвалась от пола и полетела вверх, не дожидаясь хозяина. Мокриц всей тяжестью приземлился на спину, стукнувшись затылком об пол. Он был уверен, что слышал, как треснул череп.

– Почтальоны, какова ваша Вторая Заповедь? – вопрошал гулкий голос.

– Собаки! Не бывает хороших собак! Ежели не покусают, то всё обгадят! Все равно что в машинное масло ступить!

Мокриц встал на колени, пытаясь унять головокружение.

– Вот так, вот так, идите вперед! – прошипел Грош, подхватив его под локоть. – Идите до самого конца, будь то дождь или зной! – Он еще немного понизил голос: – Вспомните, что написано на входе!

– Госпожа Торт? – пробормотал Мокриц и подумал про себя: Было там про дождь или про снег? Или про слякоть? Почувствовав движение, он склонился над неподъемной сумкой, и его с ног до головы окатило водой, после чего ведро с неуместным энтузиазмом стукнуло его по голове.

Дождь, стало быть. Он выпрямился и в тот же момент ощутил кусачий холод у себя за шиворотом и чуть не вскрикнул.

– Это лед, сэр, – прошептал Грош. – Мы раздобыли немного в морге, но это ничего, сэр, он почти не использованный… в это время года мы не придумали ничего другого вместо снега. Извиняйте! И ни о чем не волнуйтесь, сэр.

– Проверим же Почту! – громогласно потребовал голос.

Мокриц на подгибающихся ногах вошел в круг, а Грош запустил руку в его сумку и победоносно вытащил оттуда письмо.

– Я, старший почтальон на испытательном… ой, секундочку, Достопочтенный Мастер… – Старик наклонил голову Мокрица к себе поближе и зашептал: – Испытательный срок, случаем, еще не подошел к концу, вашеблагородь?

– Что? А, подошел, да, подошел! – сказал Мокриц, чувствуя, как ледяная вода набирается в ботинки. – Определенно!

– Я, старший почтальон Грош, заявляю, что почта суха и невредима, Достопочтенный Мастер! – торжественно объявил Грош.

На этот раз властный голос содержал в себе тревожные нотки злорадства.

– Тогда пусть он… доставит ее.

В удушающем мраке мешка чувство самосохранения Мокрица забаррикадировало все двери и спряталось в подвале. В этот момент вперед подались невидимые хористы.

В этот момент игры кончились.

– Я, между прочим, не подписывал никаких бумаг, – пробормотал он, пошатываясь.

– Осторожнее, осторожнее, – шептал ему Грош, пропустив его слова мимо ушей. – Почти на месте! Дверь прямо перед вами, там почтовый ящик… можно ему сделать передых, Достопочтенный Мастер? Он здорово ушибся головой…

– Передых, брат Грош? Чтобы ты еще что-нибудь успел ему подсказать? – презрительно отвечал председательский голос.

– Достопочтенный Мастер, согласно обычаям, Непроштемпелеванному Человеку позволено… – возразил Грош.

– Непроштемпелеванный Человек да пройдет Тропой один! Ни на кого не полагаясь, Толливер Грош! Он хочет быть не каким-нибудь младшим почтальоном, не даже старшим почтальоном, это не для него! Он хочет достигнуть звания Почтмейстера одним заходом! Мы тут собрались не поиграть в «сколько раз стучит почтальон», младший почтальон Грош! Ты нас сам уговаривал, и это тебе не шутки! Пусть докажет, что достоин должности!

– Старший почтальон Грош, на минуточку, будьте так любезны! – закричал Грош.

– Ты, Толливер Грош, не настоящий старший почтальон, пока он не пройдет испытание!

– Ах вот как? А кто сказал, что ты Достопочтенный Мастер, а, Джордж Агги? Ты просто первый мантию отхватил, вот ты и Достопочтенный Мастер!

Достопочтенный Мастер продолжил уже менее командным тоном:

– Ты хороший малый, Толливер, тут ничего не скажу, но эти россказни о том, как в один прекрасный день на пороге возникнет самый настоящий почтмейстер и все встанет на свои места… это такая ересь! Оглянись вокруг! Почта отжила свой век. И мы тоже. Былого не воротить. Но если ты такой упертый, то все будет согласно кодексу!

– Ну и пожалуйста! – ответил Грош.

– Ну и пожалуйста! – эхом откликнулся Достопочтенный Мастер.

Тайное общество почтальонов, подумал Мокриц. Зачем оно?

Грош вздохнул и наклонился к нему.

– Ох и повздорим мы, когда закончим тут со всем, – прошептал он. – Прошу прощения, сэр. Просто отправьте письмо. Я верю в вас, сэр!

Он отошел в сторону.

Во мраке мешка на голове, ошалевший, окровавленный, Мокриц шаркающим шагом двинулся вперед, вытянув перед собой руки.

Он уперся ладонями в дверь и стал шарить по ней в тщетных поисках отверстия. В конце концов он нащупал его в футе от земли.

Так, спокойно, суй уже туда треклятое письмо, и покончим с этим цирком раз и навсегда. Но они не играли в игры. Это мероприятие было не из тех, где старине Гарри нужно просто произнести правильные слова, чтобы стать очередным членом Почетного Ордена Диванных Набивок. Здесь все воспринимали происходящее всерьез.

Но ему всего-то и нужно было просунуть письмо в щелку, так? Что тут может быть сложного… стоп, секунду… вроде у одного из тех стариков, что вели его сюда, на руке не хватало кончиков пальцев…

И вот тут Мокриц рассердился. Он даже забыл о боли в челюсти. Он не обязан все это делать! Уж по крайней мере, он не обязан делать все именно так. Все могло бы кончиться для него гораздо хуже, да только эти старикантес идиотес ему и в подметки не годились!

Мокриц выпрямился во весь рост, проглотив стон, и стянул с головы колпак. Все вокруг него было погружено во тьму, но ее разбавлял свет из дверей и десятка затемненных фонарей.

– Эй, гляньте, он снял мешок! – выкрикнул кто-то.

– Непроштемпелеванный Человек может оставаться во мраке, – произнес Мокриц, – но Почтальон выбирает Свет.

С интонацией он попал в точку. Интонация – залог успеха тысяч афер. Твой голос должен звучать идеально, так, как будто ты знаешь, что делаешь, как будто ты контролируешь ситуацию. И несмотря на то, что сказал он чепуху, это была убедительная чепуха.

В темноте дверца фонаря приоткрылась чуть шире, и жалобный голос произнес:

– Не-а, не вижу я ничего такого в книге, где там такое сказано?

А еще нужно действовать быстро. Мокриц обмотал колпаком руку и поднял крышку почтового ящика. Другой рукой он наугад вытянул из сумки письмо, щелчком отправил его в отверствие и стащил свою импровизированную перчатку. Она была изодрана, будто по ней прошлись лезвия.

– Почтальоны, какова ваша Третья Заповедь? – торжественно вскрикнул Грош. – Все вместе, ребята: Какого черта! Не крышки, а ножи какие-то!

Ответом было упрямое молчание.

– На нем таки не было мешка, – проворчал некто в мантии.

– Очень даже был! На руке! Ну-ка, и где же сказано, что так нельзя делать? – закричал Грош. – Говорил я вам! Он тот Избранный, которого мы так долго ждали!

– Он еще не прошел последнее испытание, – сказал Достопочтенный Мастер.

– Какое такое последнее испытание, а, Джордж Агги? Письмо он доставил! – возразил Грош. – Лорд Витинари назначил его почтмейстером, и теперь он прошел Тропой!

– Витинари! Он здесь всего ничего! Кто он такой, чтобы распоряжаться, кому быть почтмейстером? Был ли его отец почтальоном? Нет! А дед его? Ты только посмотри, кого он сюда присылает! Ты сам говорил, что они скользкие жуки без капли почтовых чернил в крови!

– Я все же думаю, этот… – начал было Грош.

– Пусть пройдет последнее испытание, – отрезал Достопочтенный Мастер. – Ты знаешь, какое.

– Но это ж смертоубийство! – сказал Грош. – Нельзя же…

– Я повторять не буду, Толли, мальчик мой, так что заткнись! Ну что, господин почтмейстер? Готов ли ты принять величайшее испытание, которое подстерегает почтальона? Готов ли ты сразиться… – он сделал паузу для пущего эффекта и на тот случай, если вдруг раздастся зловещая музыка, – с Врагом-у-Ворот?

– Сразиться и победить, если вы настаиваете! – ответил Мокриц. Этот увалень уже назвал его почтмейстером – сработало же! Говори так, как будто ты здесь главный, и все в это поверят! Да, и «победить» тоже было неплохим штрихом.

– Настаиваем! Еще как настаиваем! – наперебой заголосили почтальоны в мантиях.

Грош, в темноте походивший на бородатую тень, взял Мокрица за руку и, к его вящему изумлению, пожал ее.

– Вот за это прошу прощения, господин фон Липвиг, – сказал он. – Не ожидал, вот уж не ожидал. Жульничают они. Но вы справитесь. Главное, доверьтесь старшему почтальону Грошу, вашеблагородь.

Он убрал руку, и Мокриц почувствовал что-то маленькое и холодное в своей ладони. Он сжал кулак. Не ожидал, говоришь?

– Хорошо, почтмейстер, – сказал Достопочтенный Мастер. – Это испытание простое. Все, что от тебя лично требуется, – это стоять на своих двоих на этом самом месте ровно через одну минуту, задача ясна? Ребята, разбегаемся!

Послышался топот ног и шорох одеяний, и где-то вдали хлопнула дверь. Мокриц остался стоять в тишине, темноте и голубиной вони.

Что это могло быть за испытание? Он попытался припомнить весь текст надписи на входе. Тролли? Драконы? Нечто зеленое и зубастое? Он разжал кулак и посмотрел, что передал ему Грош.

Что-то подозрительно похожее на свисток.

Где-то во тьме открылась и захлопнулась дверь. Сразу за этим послышался отдаленный топот лап.

Собаки.

Мокриц развернулся, пересек зал и вскочил на постамент. Для большой собаки это не преграда, но с такой высоты хотя бы удобнее будет отбиваться от них ногами.

А потом раздался лай, и Мокриц не сдержал улыбки. Однажды услышав этот лай, его ни с чем не спутаешь. Лай не был особенно агрессивным, потому что исходил из пасти, способной прокусить череп. Для тех, кто способен на такое, дополнительная реклама не нужна. Новости быстро распространяются.

Какая эрония судьбы! Им удалось раздобыть где-то липвигцеров!

Когда в свете фонаря стали видны их глаза, Мокриц сказал:

– Шлат!

Собаки замерли и уставились на Мокрица. Наверняка они думали про себя: Что-то здесь не так.

Он вздохнул и спрыгнул с постамента.

– Вот что, – сказал он, положил руки обеим собакам на копчик и надавил. – Всем известно, что самок липвигцеров никогда не вывозили из страны. Это повышает цену на потомство… Шлат, я сказал!.. и все щенки до единого обучаются липвигцерским командам. С вами говорят ваши корни, мальчики! Шлат!

Собаки тут же сели.

– Умницы, – сказал Мокриц.

Верно говорил дед: если закрыть глаза на то, что они могут прокусить тебе ногу насквозь, в остальном – милейшие зверюги.

Мокриц сложил ладони лодочкой и крикнул:

– Господа! Можете выходить!

Он не сомневался, что почтальоны прислушивались в ожидании криков и рыка.

Где-то открылась дверь.

– Идите сюда! – повторил Мокриц. Собаки повернулись в сторону кучки приближающихся почтальонов и зарычали долгим непрерывным рыком.

Теперь он отчетливо видел всех членов таинственного ордена. Одетые, разумеется, в мантии, потому что какое же секретное общество без мантий, они откинули капюшоны, и на каждом из господ почтальонов [4]красовался колпак, на котором болтался птичий скелет.

– Мы так и знали, господин, что Толливер всучил тебе собачий свисток, – сказал один из них, нервно поглядывая на липвигцеров.

– Этот, что ли? – спросил Мокриц, разжав ладонь. – Я им не воспользовался. Они от этого только звереют.

Почтальоны вытаращились на сидящих псов.

– Но они… сидят, – сказал кто-то.

– Я могу дать им и другие команды, – деловито сообщил Мокриц. – Мне достаточно просто сказать слово.

– Кхм… там двое наших ребят стоят с намордниками, если вы не возражаете, сэр, – сказал Грош, а Орден попятился назад. – Мы на гегенегетическом уровне побаиваемся собак. Это профессиональное.

– Уверяю вас, власть моего голоса над ними тверже стали, – сказал Мокриц. Скорее всего, полная чушь, зато отменная.

Одна из собак зарычала напряженнее, что обычно бывает прямо перед тем, как животное превращается в боевой снаряд с зубастой пастью.

– Фодит! – прикрикнул Мокриц. – Прошу нас извинить, господа. Мне кажется, вы действуете им на нервы, – добавил он. – Вы, наверное, в курсе, что собаки чуют страх.

– Слушай, мы извиняемся, ладно? – сказал тот, в чьем голосе угадывался Достопочтенный Мастер. – Должны же мы были удостовериться.

– Значит, я теперь почтмейстер? – уточнил Мокриц.

– Так точно, господин. Никаких сомнений. Добро пожаловать, о Почтмейстер!

Способный ученик, отметил про себя Мокриц.

– Ну тогда я… – начал он, но в этот момент широкие двери холла распахнулись.

Вошел господин Помпа, держа в руках большую коробку. Непросто открывать тяжелые двойные двери, когда обе руки у тебя заняты, если только ты не голем. Големы просто входят. Двери могут открыться, могут остаться закрытыми – это их выбор.

Собаки опрометью бросились на него. Почтальоны опрометью кинулись в противоположном направлении и стали карабкаться на помост за спиной у Мокрица со скоростью, завидной для столь почтенного возраста.

Помпа шел вперед, круша под ногами остатки Тропы. Он покачнулся, когда животные набросились на него, потом спокойно отставил коробку и поднял псов за шкирки.

– Там За Дверью Ждут Господа С Сетями, В Перчатках И Очень Толстой Одежде, Господин Вон Липвиг, – сказал он. – Говорят, Они Работают На Гарри Короля. Желают Знать, Закончили Вы С Собаками Или Нет.

– На Гарри Короля? – переспросил Мокриц.

– Это важный купец, сэр, сколотил состояние на отходах, – объяснил Грош. – Собак, собственно, у него и взяли. По ночам он спускает их с цепи у себя во дворе.

– Чтобы воры не забрались?

– Думаю, если кто и заберется, он не станет возражать, сэр. Не придется кормить собак лишний раз.

– Ха-ха! Господин Помпа, забери отсюда собак, будь добр, – распорядился Мокриц. Липвигцеры! Как все просто оказалось.

Проводив взглядом голема, у которого под мышками свисали скулящие псы, он добавил:

– Дела у Гарри Короля, видимо, идут на славу, если он может себе позволить липвигцеров в качестве сторожевых псов!

– Липвигцеры? У Короля Гарри? Да что вы, сэр! Будто старина Гарри станет покупать заграничных собак за бешеные деньги, когда есть помесь, нет уж! – сказал Грош. – Может, что-то от липвигцера в них и есть, и наверняка самое худшее. Хе-хе, да чистокровный липвигцер и пяти минут бы не выстоял против здешней дворняжки. У некоторых в предках можно и крокодила найти.

Повисла тишина, и Мокриц произнес замогильным голосом:

– Значит… это точно не заграничные чистокровки, ты в этом уверен?

– Жизнью твоей ручаюсь, сэр, – радостно согласился Грош. – А что, что-то не так?

– Что? А, нет… все в полном порядке.

– Вы как будто разочарованы, сэр. Или что?

– Нет, я в порядке. Все в полном порядке… знаешь, – задумчиво добавил Мокриц, – а мне ведь пора заняться стиркой. И, пожалуй, куплю новые туфли…

Двери распахнулись, и в холл вошел господин Помпа – уже без собак. Он подобрал с пола коробку и направился к Мокрицу.

– Что ж, нам пора, – сказал Достопочтенный Мастер. – Рад был знакомству, господин Мокриц.

– Что, и все? – спросил Мокриц. – И никакой церемонии?

– О, это все к Толливеру, – ответил Достопочтенный Мастер. – Я бы и рад видеть эти руины снова в деле, честное слово, но сегодня вокруг сплошные клики. Юный Толливер верит, что все здесь можно вернуть в прежнее русло, но он был совсем мальчишкой, когда все развалилось. Некоторые вещи, господин Мокриц, не исправить. Можешь, конечно, называть себя почтмейстером, но с чего ты начнешь, чтобы привести эту махину в порядок? Все это – старая рухлядь, господин, совсем как мы.

– Твоя Фуражка, Господин Вон Липвиг, – сказал Помпа. Они обернулись.

– Что? – переспросил Мокриц, глядя на голема, который терпеливо стоял у постамента с головным убором в руках.

Это была золотистого цвета почтальонская фуражка с козырьком и золотыми же крылышками. Мокриц взял ее у него из рук и вблизи увидел, что золото было всего лишь краской, потрескавшейся и местами облезшей, а крылья – настоящими высушенными голубиными крыльями, которые грозили рассыпаться при касании. Голем поднял фуражку на свет, и она засверкала, как сокровище из древней гробницы. Она хрустела в руках Мокрица, пахла чердаком и роняла золотые крошки. Под кромкой на грязной этикетке были слова: «БОЛТ и ЛОК, ВОЕННАЯ И ПАРАДНАЯ ФОРМА, ПЕРСИКОВОПИРОЖНАЯ УЛ., А-М. РАЗМЕР: 7»

– Есть Еще Пара Башмаков, Тоже С Крыльями, – сказал господин Помпа. – И Предмет На Резиночке В Виде…

– Это не нужно! – восторженно оборвал его Грош. – Где ты все это раздобыл? Мы где только не искали! Столько лет!

– Было Под Всеми Письмами В Кабинете Почтмейстера, Господин Грош.

– Не может такого быть, быть такого не может! – возразил Грош. – Мы там тыщу раз смотрели! Я видел каждый дюйм ковра в том кабинете!

– Некоторая часть писем была, кхм, передислоцирована сегодня, – сказал Мокриц.

– Так И Есть. Господин Вон Липвиг Провалился Через Потолок.

– Ах, так он ее нашел, значит! – воскликнул Грош. – Видите? Пророчество! Оно начинает сбываться!

– Нет никакого пророчества, Толливер, – сказал Достопочтенный Мастер, печально качая головой. – Знаю, ты со мной не согласен, но пожелание, чтобы кто-нибудь пришел и разгреб весь этот бардак, – это еще не пророчество. Немного не то.

– Письма опять стали разговаривать! – сказал Грош. – Перешептываются по ночам. Приходится зачитывать им Устав, чтобы замолчали. Точь-в-точь как волшебник сказал!

– Ну, знаешь, как мы в старину говорили: нужно быть сумасшедшим, чтобы здесь работать, – ответил Достопочтенный Мастер. – Все кончено, Толливер. Правда, конечно. Мы уже даже не нужны этому городу.

– Ну-ка, наденьте фуражку, господин фон Липвиг! – сказал Грош. – Это судьба, что она вот так взяла и нашлась. Наденьте фуражку и посмотрим, что будет!

– Ну что ж, если никто не против, – пробурчал Мокриц. Он занес фуражку над головой, но заколебался.

– Ничего же не случится, нет? – спросил он. – А то у меня был очень странный день…

– Да ничего не случится, – сказал Достопочтенный Мастер. – Никогда ничего не случалось. Когда-то мы все думали, что вот возьмет и случится. Каждый раз, когда кто-нибудь обещал вернуть люстру на место или доставить письмо по адресу, мы думали: может, вот оно, может, на этот раз все получится. А ты осчастливил юного Толливера, когда вернул девиз на место. Взбудоражил его. И он теперь думает, что на этот раз все получится. Но этому никогда не бывать, потому как место это про-кля-тооо.

– Это как проклято, только с дополнительными «о»?

– Именно. Худшее, что может быть. Так что вперед, господин, надевай фуражку. По меньшей мере убережет от дождя.

Мокриц приготовился было натянуть фуражку, но заметил, как старые почтальоны отступили подальше.

– Вы сомневаетесь! – крикнул он и погрозил им пальцем. – Вы все-таки сомневаетесь, все вы! Вы думаете, хмм, а вдруг на этот раз что-то получится, а? Затаили дыхание, я же вижу! Надежда – ужасное чувство, господа.

Он нахлобучил фуражку на голову.

– Чувствуете что-нибудь? – спросил Грош через некоторое время.

– Затылок чешется, – ответил Мокриц.

– Потому что необъяснимые чудесные силы проникают в вас, да? – не унимался Грош.

– Не похоже, – ответил Мокриц. – Мне жаль.

– Большинство почтмейстеров, под чьим началом мне довелось работать, терпеть не могли эту вещь, – заметил Достопочтенный Мастер, когда все облегченно вздохнули. – Тебе хотя бы с ростом повезло. Почтмейстер Аткинсон был всего полтора метра ростом и в этой фуражке всегда казался угрюмым, – он похлопал Мокрица по плечу. – Не переживай, мальчик, ты сделал все, что мог.

Мокрицу на голову упал конверт. Он смахнул его, и тут же другой конверт шлепнулся ему на плечо и соскользнул на пол.

Письма стали сыпаться вокруг, как рыба, подхваченная мимопроходящим торнадо.

Мокриц поднял глаза наверх. Письма падали из темноты, и легкая их морось постепенно превращалась в бурный ливень.

– Стэнли? Это ты там хулиганишь? – предположил Грош, которого почти не видно было за бумажным потоком.

– Я всегда говорил, полы на чердаке слишком слабые, – простонал Достопочтенный Мастер. – Опять почтовый обвал. Мы слишком расшумелись, вот в чем дело. Давайте выбираться отсюда, пока все целы.

– Так потушите уже свои фонари! Они огнеопасные! – прикрикнул Грош.

– Тогда мы будем впотьмах выбираться, юноша!

– По-твоему, пусть лучше нам горящая крыша дорогу освещает?

Фонари моргнули и погасли… и в темноте, которой они больше не мешали, Мокриц увидел на стене надпись – точнее сказать, в воздухе рядом со стеной. Невидимое перо делало в пустоте росчерк за росчерком, выводя мерцающие синие буквы.

Мокриц фон Липвиг? – прочел он.

– Э-э-э… да?

Почтмейстер!

– Послушайте, я не тот «избранный», которого вы ищете!

Мокриц фон Липвиг, в такие времена сгодится любой Избранный!

– Но… но… я не достоин!

Запасайся достоинством побыстрее, Мокриц фон Липвиг! Верни нам свет! Открой нам двери! Не задерживай гонцов!

Мокриц посмотрел вниз и увидел золотое свечение под ногами. Оно зажглось на кончиках пальцев и стало растекаться изнутри по телу, как доброе вино. Он почувствовал, как его ноги оторвались от постамента, когда слова подняли его в воздух и мягко закружили.

Вначале было Слово, но что есть слово без гонца, Мокриц фон Липвиг? Ты – ПОЧТМЕЙСТЕР!

– Да, я почтмейстер! – воскликнул Мокриц. Письма должны разойтись, Мокриц фон Липвиг!

Слишком долго мы были взаперти.

– Я отправлю письма!

Отправишь письма?

– Да! Да!

Мокриц фон Липвиг?

– Да?

Порывом ветра, взметнувшим конверты в золотом сиянии и сотрясшим здание до самого основания, пронеслись слова:

Доставь Нас!

Глава шестая

Картинки

Почтальоны без масок – Чудовищный агрегат – Полный Пи – Господин фон Липвиг задумывается о марках – Гонец из начала времен

– Господин Вон Липвиг? – позвал господин Помпа.

Мокриц поднял голову и увидел перед собой горящие глаза голема. Должен быть какой-то другой способ просыпаться по утрам. Некоторые, в конце концов, обходятся будильником.

Укрывшись заплесневелым одеялом, Мокриц лежал на голом матрасе в своих свежеразгребенных апартаментах, где пахло старой бумагой. Все тело ныло от боли.

Краешком своего сонного сознания он слушал господина Помпу:

– Почтальоны Ожидают, Господин Вон Липвиг. Почтовый Инспектор Грош Сказал, Что Ты Захочешь Сам Отправить Их В Путь, Чтобы Все Было Как Положено.

Мокриц поморгал в потолок.

– Почтовый инспектор? Я повысил его аж до почтового инспектора?

– Да, Господин Вон Липвиг. Ты Был Полон Энтузиазма.

Воспоминания о минувшей ночи предательски поспешили отбить свою фирменную чечетку на знаменитых подмостках Большого Театра Неловких Ситуаций.

– Почтальоны? – выдавил он.

– Братство Ордена Почты. Они Хоть И В Возрасте, Но Прыткие. Все Давно На Пенсии, Но Вызвались Волонтерами. Они Здесь Уже Несколько Часов – Сортируют Почту.

Я нанял на службу людей еще старше Гроша…

– Что еще я натворил?

– Ты Произнес Пламенную Речь, Господин Вон Липвиг. Меня Особенно Впечатлило, Когда Ты Отметил, Что Слово «Ангел» Означает «Посланник». Мало Кто Об Этом Знает.

Лежа на матрасе, Мокриц медленно пытался засунуть кулак себе в рот.

– А Еще Ты Пообещал Вернуть На Место Большие Люстры И Полированные Прилавки. Все Были В Восторге. Никто Не Знает, Куда Они Делись.

О боги, подумал Мокриц.

– И Статую Бога. Насколько Я Могу Судить, Это Потрясло Их Еще Больше, Ибо Статую Переплавили Много Лет Тому Назад.

– Сделал ли я вчера что-нибудь, хоть отдаленно намекавшее, что я был в своем уме?

– Прошу Прощения, Господин Вон Липвиг?

Но Мокриц начал припоминать и свечение, и шепот писем. Они наполнили его разум… не то знаниями, не то воспоминаниями, которые он не помнил, как приобрел.

– Незаконченные истории, – проговорил он.

– Да, Господин Вон Липвиг, – спокойно согласился голем. – Ты Много О Них Говорил.

– Правда?

– Да, Господин. Ты Сказал…

…что каждое недоставленное послание – это пространственно-временной фрагмент, которому не за что зацепиться, сгусток намерения и чувства в свободном парении. Собери их вместе несколько миллионов – и они станут делать то, что и положено письмам. Они будут общаться и менять природу вещей. Если их достаточно много, они искажают пространство вокруг себя.

Мокриц видел в этом смысл. По крайней мере, не меньше, чем во всем остальном.

– И… я действительно воспарил над землей, сияя золотом? – поинтересовался Мокриц.

– Видимо, Этот Момент Я Упустил, Господин Вон Липвиг, – ответил Помпа.

– То есть не воспарил, ты имеешь в виду.

– В Некотором Смысле Воспарил, Господин, – сказал голем.

– Но в нормальном общедоступном смысле – нет?

– Ты Горел, Что Называется, Внутренним Огнем. Почтальоны Были Крайне Впечатлены.

Мокриц бросил взгляд на крылатую фуражку, беспечно брошенную на стол.

– Мне никогда не оправдать их ожиданий, господин Помпа, – сказал он. – Им нужен святой, а не тип вроде меня.

– Возможно, Как Раз Святой Им И Нужен, – заметил голем.

Мокриц сел, уронив одеяло.

– Что стало с моей одеждой? – спросил он. – Я абсолютно уверен, что аккуратно развесил все по полу.

– Я Хотел Отчистить Твой Костюм Пятновыводителем, – сказал Помпа. – Но Поскольку Весь Костюм Был Одним Сплошным Пятном, Пятновыводитель Вывел Костюм Целиком.

– Это был мой любимый костюм! Пустил бы его на тряпки хотя бы.

– Виноват, Господин Вон Липвиг, Я Полагал, ЧТО Это Тряпки Пустили На Твой Костюм. Но Я Выполнил Приказ.

Мокриц замер.

– Какой еще приказ? – спросил он недоверчиво.

– Вчера Ты Распорядился Достать Костюм Почтмейстера, Господин Вон Липвиг. Ты Дал Мне Самые Четкие Указания, – ответил голем. – К Счастью, Мой Коллега Оверлок 22 Служит В Театральной Костюмерной. Костюм Висит На Двери.

Голем даже раздобыл где-то зеркало. Не очень большое, но Мокрицу хватило, чтобы увидеть, что одет он до того с иголочки, того и гляди уколется.

– Ого, – протянул он. – Ну прямо золотая рыбка.

Костюм был из золотой ткани – или того, что носят вместо нее артисты. Мокриц хотел было отказаться, но вовремя задумался.

Хороший костюм помогает делу. Как бы хорошо ни был подвешен язык, от этого мало толку, если брюки плохо сидят. Люди будут обращать внимание на костюм, а не на Мокрица. А на этот костюм они точно обратят внимание – он будет озарять улицу, и людям придется щуриться, чтобы посмотреть на него. И оказывается, он сам так распорядился.

– Он очень… – Мокриц задумался. Единственное слово, которое пришло на ум, было: – стремительный. У меня такое ощущение, что я вот-вот пущусь бегом!

– Оверлок 22 Мастер Своего Дела, Господин Вон Липвиг. Обрати Внимание На Золотую Рубашку И Галстук. Все В Тон Фуражке.

– А ты не мог попросить у него что-нибудь менее яркое? – спросил Мокриц и прикрыл глаза ладонью, чтобы не ослепнуть от вида собственных лацканов. – Что-нибудь такое, что можно будет надеть и не осветить ненароком весь город?

– Будет Исполнено, Господин Вон Липвиг.

– Хорошо, – сказал Мокриц, моргая от блеска своих рукавов. – Приступим к почте, в таком случае.

Почтальоны, до тех пор пребывавшие в отставке, собрались в холле на пятачке, расчищенном от вчерашнего письмопада. Они были одеты в почтальонскую форму, но поскольку все формы хоть чем-то да отличались друг от друга, они, технически, не были одеты по форме. На всех были фуражки с козырьками, только у одних днища стояли торчком, а у других лежали плашмя, да и сами старики давно усохли для своей прежней одежды, так что сюртуки свисали с них как драповые пальто, а брюки походили на мехи от аккордеона. И, по стариковскому обыкновению, почтальоны нацепили на себя все свои медали и стояли с таким решительным видом, будто собирались в последний бой.

– Смена к инспекции готова, вашеблагородь! – сообщил почтовый инспектор Грош, так старательно вытянувшийся по струнке, что от гордости его ноги на целый дюйм отрывались от земли.

– Спасибо. Кхм… хорошо.

Мокриц сам не знал, что именно он инспектировал, но он старался, как мог. Ряд морщинистых лиц смотрел на него во все глаза.

Мокриц заметил, что не все их медали были за военные заслуги. У Почтамта были и свои собственные награды. Одна такая медаль, с золотой собачьей головой, красовалась на груди низкорослого человечка с физиономией как у представителя семейства хорьковых.

– Что это за… э… – начал он.

– Старший почтальон Джордж Агги, сэр! За что медаль? Пятнадцать укусов, и все еще в строю, сэр! – гордо объявил он.

– Что ж, это… это… много укусов, что и говорить…

– Но после девятого раза я всех их обдурил, сэр, и сделал себе жестяную ногу!

– Ты потерял ногу? – в ужасе спросил Мокриц.

– Нет, сэр. Просто прикупил себе старых доспехов, – объяснил сморщенный старичок и хитро улыбнулся. – Бальзам на душу, сэр, когда слышу, как скрипят их зубы о железо.

– Агги, Агги… – проговорил Мокриц, и тут до него дошло. – Это же ты…

– Достопочтенный Мастер, сэр, я и есть, – ответил Агги. – Надеюсь, вы не держите зла за вчерашнее, сэр. Все мы когда-то были полны надежд, как юный Толливер, но давно отчаялись. Не обижайтесь.

– Не буду, – пообещал Мокриц, потирая затылок.

– Я бы хотел поздравить вас еще раз от своего имени, как председатель анк-морпоркского Ордена Добровольного Общества Работников Почтовой Службы, – продолжал Агги.

– Большое спасибо, – ответил Мокриц. – А что это за общество?

– Это были мы вчера, сэр, – объяснил Агги и просиял.

– Но вы же тайное общество!

– Не столько тайное, сэр, сколько… незаметное, скажем так. В наши дни всех больше интересует размер пенсии, по правде сказать, да порядочные похороны организовать старым товарищам, когда настанет их час вернуться отправителю.

– Молодцы, – ответил Мокриц расплывчато, отвечая одним словом сразу на все. Он отошел назад и откашлялся. – Господа, пора браться за дело. Если мы хотим, чтобы Почтамт снова заработал, нужно начать с доставки старой почты. Это священный долг. Почта должна найти своего адресата. Пусть это займет полсотни лет, но это должно быть сделано. Вам знакома эта тропа. Не сворачивайте с нее. Помните: если вы не сможете доставить письмо, если такого адреса больше не существует… возвращайтесь, и мы положим письмо в отдел мертвых писем, и будем считать, что мы хотя бы попытались. Мы просто хотим, чтоб люди знали, что почта снова работает. Ясно?

Один почтальон поднял руку.

– Да? – память на имена у Мокрица была намного лучше памяти на все произошедшее накануне. – Старший почтальон Томпсон, не так ли?

– Так точно, сэр! А что нам делать, если люди дадут нам письма?

Мокриц нахмурился.

– В каком смысле? Мне казалось, идея в том, чтобы доставлять почту по адресу.

– Вообще-то Билл прав, сэр, – встрял Грош. – Что нам делать, если станут приносить новую почту?

– Ну, а что вы раньше делали? – спросил Мокриц.

Почтальоны переглянулись.

– Брали с них один пенни за штемпель, приносили письмо сюда, штамповали печатью Почтамта, – отрапортовал Грош, – потом в сортировочную и на доставку.

– То есть… людям приходилось ждать встречи лично с почтальоном? Как-то не очень…

– О, в прежние времена у нас были десятки отделений, вот в чем дело, – сказал Грош. – Но как только дела наши ухудшились, они все закрылись.

– Тогда начнем с доставки, а остальное сообразим по ходу дела, – сказал Мокриц. – Уверен, мы что-нибудь придумаем. А тебе, господин Грош, придется раскрыть мне один секрет…

Гремя связкой ключей, Грош вел Мокрица подвалами Почтамта, пока наконец они не вышли к железной двери. Мокриц заметил моток полосатой черно-желтой полосатой веревки на полу – стало быть, Стража и тут побывала.

Дверь с щелчком отворилась. Изнутри шло голубоватое свечение, приглушенное, но ровно настолько, чтобы действовать на нервы, вызывать фиолетовые круги в боковом зрении и заставлять глаза слезиться.

– Ву-оп-ля, – объявил Грош.

– Это что… какой-то театральный орган? – спросил Мокриц. Очертания аппарата, который громоздился посреди комнаты с элегантностью дыбы, было сложно разглядеть. Свечение шло откуда-то из его недр. Слезы уже вовсю текли по лицу Мокрица.

– Интересная версия, сэр! Но нет, это наш Сортировочный Агрегат, – сказал Грош. – Проклятие всего Почтамта, сэр. Раньше там сидели бесенята, чтобы, собственно, читать адреса, но они давным-давно все поразбежались. И то хорошо.

Мокриц прошел взглядом по проволочным лоткам, которые занимали целую стену огромного помещения. Взгляд остановился на меловых контурах на полу. Мел сиял странным светом. Контуры были совсем небольшими. У одного было пять пальцев.

– Производственная травма, – пробормотал Мокриц. – Ладно, господин Грош, рассказывай.

– Не подходите близко к свету, сэр, – сказал Грош. – То же самое я и господину Хубльбери сказал. Но он взял и все равно сюда потом пробрался. Ох, и надо же было, чтоб именно юный Стэнли его обнаружил, когда увидел, как бедняжка Пис-Пис волочит что-то по коридору. Настоящая мясохрупка предстала его глазам. Вы и представить себе не можете, что тут творилось, сэр.

– Могу себе представить, – сказал Мокриц.

– Ох, вряд ли что можете, сэр.

– Правда, могу.

– Уверен, что нет, сэр.

– Говорю тебе, могу! – прикрикнул Мокриц. – Ты думаешь, я не вижу всех этих меловых рисунков вокруг? Может, продолжим, пока меня не стошнило?

– О… разумеется, сэр, – согласился Грош. – Вам знакомо имя Чертов Тупица Джонсон? Он очень популярен в наших краях.

– Он вроде инженер? И с его постройками всегда что-то не так? Кажется, я читал о нем…

– Он самый, сэр. Может соорудить все, что угодно, но, к сожалению, всегда с каким-нибудь серьезным изъяном.

В голове Мокрица память пнула нужный нейрон.

– Не он ли однажды распорядился использовать самоцветы в качестве отделочного материала, чтобы сэкономить на малярах?

– Точно так, сэр. Чаще всего серьезный изъян заключается в том, что за работу берется Чертов Тупица Джонсон. Можно сказать, изъян – часть самого процесса. Хотя, по правде говоря, многие его штуковины работают исправно, хотя делают совсем не то, что было задумано. Эта машина, сэр, в самом деле начинала свою жизнь органом, но оказалась сортировочным аппаратом. Задумка была в том, что почту из мешка высыпали вот в эту вагонетку, после чего конверты быстро распределялись по лоткам. Почтмейстер Дрыгун, говорят, хотел как лучше. Всеми силами старался поднять производительность труда. Дед мне рассказывал, что Почтамт целое состояние спустил, чтобы привести аппарат в движение.

– Еще и впустую небось, – сказал Мокриц.

– О нет, сэр, все работало. Все замечательно работало. Настолько хорошо, что народ в конце концов начал с ума сходить.

– Дай угадаю, – сказал Мокриц. – Почтальонам пришлось трудиться в поте лица?

– Почтальоны всегда трудятся в поте лица, сэр, – не моргнув глазом ответил Грош. – Нет, народ задергался, когда в сортировочной корзине стали появляться письма, которые будут написаны только через год.

Повисла тишина, и в этой тишине Мокриц мысленно прокрутил всевозможные варианты ответа, от «Отличная шутка, тебе бы со своей программой выступать» до «Да брось заливать», и пришел к выводу, что все они прозвучат глупо. А Грош выглядел предельно серьезно. Так что Мокриц спросил просто:

– Как?

Престарелый почтальон указал пальцем на синее свечение.

– Загляните вовнутрь, сэр. Сами увидите. Только ни за что не подставляйтесь прямо на свет.

Мокриц подвинулся чуть ближе к агрегату и осторожно заглянул внутрь механизма. В самой сердцевине свечения еле-еле ему удалось разглядеть маленькое колесико. Оно медленно вращалось.

– Я вырос на Почтамте, – говорил сзади Грош. – Родился в сортировочной, был взвешен на почтовых весах. Учился чтению по конвертам, счету по гроссбухам, учился гияграфии по картам города, а истории по рассказам стариков. Лучше любой школы. Лучше любой, говорю, школы. Но никогда не обучался гияметрии, сэр. Такой вот пробел в моей голове, все эти углы и прочее. Но тут, сэр, тут у нас полный пи.

– Все так плохо? – спросил Мокриц, отрываясь от зловещего мерцания.

– Нет, нет, сэр, пи как в гияметрии.

– А, пи, ты имеешь в виду число, которое получается, когда… – Мокриц умолк. В математике он был хорош выборочно – то есть ему не было равных, если требовалось очень быстро вычислить проценты или курсы валют. В его школьном учебнике был параграф о геометрии, но Мокриц никогда не понимал, где ему это может пригодиться.

Но он все-таки попытался.

– Все дело в… это число, которое получается, если радиус круга… нет, длину обода на три раза с хвостиком… э…

– Что-то в этом роде, сэр, вполне возможно, что-то в этом роде, – сказал Грош. – Три с хвостиком, вот в чем загвоздка. Да вот Чертов Тупица Джонсон заявил, что хвостики – это некрасиво, так что он изобрел колесо, где пи было равно трем. Вот оно, там, внутри.

– Но это же невозможно! – воскликнул Мокриц. – Так нельзя! Пи – оно как бы… врожденное! Нельзя его взять и изменить. Для этого нужно изменить вселенную!

– Да, сэр. Говорят, именно так и вышло, – согласился Грош. – А сейчас я покажу вам фокус. Отойдите назад, сэр.

Грош прошелся по соседним комнатам и вернулся с деревянной палкой.

– Еще дальше, – посоветовал он и бросил деревяшку на верхушку аппарата.

Звук не был громким – такое тихое «хлоп». Мокрицу показалось, что с палкой что-то произошло, когда свет упал прямо на нее. Какой-то намек на кривизну…

Несколько деревяшек упали на пол, и вокруг разлетелись щепки.

– Приходил волшебник осмотреть аппарат, – сказал Грош. – Сказал, что механизм скручивает самую капельку вселенной, чтобы пи таки могло быть равно трем, и искажает все, что к нему приближается. Кусочки, которые пропадают, так и теряются в пространственно-временном континуинуинуме, сэр. А с письмами этого, видите ли, не происходит, из-за того что они попадают внутрь аппарата. Вот такие дела, сэр. Иные письма выпрыгивали из аппарата за пятьдесят лет до того, как их отправили!

– Почему вы его не отключили?

– Никак нельзя, сэр. Он работает сам по себе, как насос. И волшебник сказал, что, если мы его остановим, жуткие вещи могут случиться! Из-за этих, как их, квантов, что ли.

– Но вы же могли просто перестать совать в него почту?

– То-то и оно, сэр, то-то и оно, – сказал Грош, почесывая бороду. – Здесь вы попали в самый, так сказать, центр сути. Так и нужно было сделать, сэр, так и нужно, но мы решили использовать его себе на пользу. Ох и планы строила наша дирекция, сэр. Доставить письмо в Сестрички Долли через полминуты после того, как его принесли на почту в центре города, – каково, а? Конечно, доставлять почту до того, как мы ее получили, было бы просто невежливо, но сразу после-то, а? Мы работали хорошо, а потому хотели стать еще лучше…

И все это звучало очень знакомо…

Мокриц невесело слушал. Путешествия во времени, в конечном итоге, всего лишь разновидность магии. Неудивительно, что что-то вечно идет не так.

Потому и существуют настоящие почтальоны, на двух ногах. Потому и строят дорогущие клик-башни. В конце концов, потому хлебопашцы и вспахивают землю, потому рыбаки и забрасывают сети. О да, все то же самое можно сделать и по волшебству, конечно. Можно взмахнуть палочкой и получить яркие звездочки и свежий ломоть хлеба. Можно сделать так, чтобы рыба выпрыгнула из моря уже поджаренной. Но как-нибудь и где-нибудь потом волшебство выставит счет, который обязательно окажется тебе не по карману.

Вот почему волшебство поручили волшебникам, которые умели с ним обращаться. Основной их задачей было вовсе не прибегать к помощи волшебства. Не в том смысле, что они не умели творить волшебство, а в том что они могли к нему прибегнуть, но не делали этого. Любой дурак может опростоволоситься, пытаясь превратить человека в жабу. Требовался ум, чтобы воздержаться от этого, когда понимаешь, как это легко. В мире есть места, которые служат напоминанием о временах, когда волшебникам не хватало на такие вещи ума, и в этих местах никогда уже не прорастет трава.

В общем, вокруг всей этой истории витало чувство некой предопределенности. Люди только и ждут, чтобы их обвели вокруг пальца. Они всерьез верят, что под ногами валяются золотые самородки, что на этот раз они угадают правильный наперсток, а стекляшка в кольце в кои-то веки окажется бриллиантом.

Слова сыпались из Гроша, как скопившиеся письма из трещины в стене. Иногда аппарат выдавал тысячу копий одного и того же письма, а иногда переполнял сортировочную письмами следующего вторника, месяца, года. Иногда это оказывались письма, которые так и не были написаны, или только могли быть написаны, или собирались быть написаны, и даже письма, которые на самом деле не были написаны, хотя люди уверяли, что точно-точно их написали, чем они и заслужили себе сумрачное существование в каком-то странном, незримом мире писем и обрели жизнь благодаря этому механизму.

Если где-то существует каждый из возможных миров, значит, где-то существует и каждое из возможных писем. Где-то были предъявлены все эти квитанции на оплату.

Они шли потоком, письма из настоящего времени, которые на поверку оказывались письмами не из этого настоящего времени, а из того, которое могло бы иметь место, случись какая-нибудь мелочь в прошлом по-другому. Волшебники сказали, что, если отключить агрегат, ничего не изменится. Он существовал во множестве других настоящих времен, поэтому работал и тут, вследствие… длинного предложения, которого почтальоны не поняли, но там были слова «портал», «множественные измерения» и «кванты» (дважды). Они ничего не понимали, но нужно же было что-то делать. Доставить всю эту почту было просто невозможно. И так помещения начали заполняться…

Волшебники из Незримого Университета подошли к вопросу с энтузиазмом докторов, завороженных новой жуткой болезнью: пациент благодарен за интерес к теме, но предпочел бы, чтобы они или придумали лекарство, или перестали тыкать пальцами.

Агрегат невозможно было остановить и ни в коем случае нельзя было разрушать, заявили волшебники. Уничтожение машины вполне могло привести к тому, что вселенная в тот же миг прекратит свое существование.

Тем временем Почтамт продолжал переполняться, так что однажды старший почтовый инспектор Ропотам отправился в сортировочную, прихватив с собой лом, прогнал всех волшебников и отдубасил агрегат, пока шестеренки не перестали вращаться.

Письма прекратились. Хоть какое-то облегчение. Но, как ни крути, у Почтамта был свой Устав, так что старшего почтового инспектора вызвали на ковер к почтмейстеру Дрыгуну и поинтересовались, с чего это он удумал ставить под угрозу целую вселенную.

Как гласит легенда Почтамта, господин Ропотам ответил: «Во-первых, сэр, я решил, что если вдруг вселенная уничтожится в тот же миг, то никто ничего и не заметит. Во-вторых, когда я звезданул по этой дуре в первый раз, волшебники разбежались, так что я подумал: или у них есть запасная вселенная, или они не так уж и уверены в том, что сказали. И наконец, сэр, оно у меня уже в печенках сидело. Всегда терпеть не мог технику, сэр».

– Такая вот история, сэр, – закончил Грош, когда они вышли в коридор. – Но вообще-то я слышал, будто волшебники заявили, что вселенная все же была уничтожена в тот же миг, просто она сразу вернулась обратно. Дескать, это им видно невооруженным глазом. Так что все обошлось, а Ропотаму ничего не было, хотя бы потому, что, основываясь на Уставе Почтамта, сложно наложить на человека взыскание за то, что он чуть не уничтожил вселенную. Хотя, хе-хе, иные почтмейстеры были бы не прочь попробовать. Но тогда, сэр, нас здорово подкосило. С той поры все пошло под откос. Персонал упал духом. Это нас надломило, сказать по правде.

– Стоп, – сказал Мокриц. – А письма, которые мы только что раздали ребятам, они не из какого-нибудь другого измерения?

– Будьте спокойны, я вчера все проверил, – сказал Грош. – Они просто старые. Это всегда видно по штемпелю. Я очень хорошо разбираюсь в том, где наши письма, а где не очень, сэр. Годы практики. Сноровка, сэр.

– Остальных научить сможешь?

– Рискну предположить, да, – ответил Грош.

– Господин Грош, письма разговаривали со мной, – выпалил Мокриц.

К его изумлению, старик схватил его за руку и крепко пожал.

– Поздравляю, сэр, – сказал он, и слезы выступили у него на глазах. – Я же говорю, сэр: сноровка! Нужно слушать шепот, вот в чем секрет. Живые они, живые, говорю! Не как люди, а… вот как корабли. Все эти письма, они здесь так близко друг к другу, столько… чувства в них, сэр, я даже думаю, у этого места есть душа, сэр, вот что…

Слезы текли по щекам Гроша. Это безумие, никаких сомнений, подумал Мокриц. Но как же оно заразительно.

– Ага! Вижу, по глазам вижу, сэр, – воскликнул Грош, улыбаясь сквозь слезы. – Почтамт нашел тебя! Он объял тебя, сэр, точно говорю. И никогда его уже не покинешь, сэр. Есть семьи, которые работали тут не одну сотню лет, сэр. Стоит Почтамту поставить на тебе свой штемпель – и все, сэр, все, назад дороги нет…

Мокриц как можно вежливей высвободил свою руку.

– Кстати, – сказал он, – расскажи мне о штемпелях.

Шлеп.

Мокриц взглянул на лист бумаги. Смазанная красная надпись, отпечатанная щербатыми стертыми буквами, гласила: «ПОЧТАМТ ГОРОДА АНК-МОР-ПОРК».

– Вот так, сэр, – сказал Грош, размахивая увесистым штемпелем из дерева и металла. – Сначала шлепаем штемпель на чернильную подушечку, а потом шлепаем – шлеп – на письмо. Готово, сэр! Видите? Еще один. Каждый раз одно и то же. Проштемпелевано.

– И это стоит пенни? – сказал Мокриц. – Какой кошмар, для подделки тут хватит одной сырой картофелины – даже ребенок справится!

– Да, сэр, такая проблема всегда имела место, – согласился Грош.

– И вообще, почему почтальон должен маркировать письма? – спросил Мокриц. – Почему бы просто не продавать штемпели?

– Тогда они заплатят один пенни, а пользоваться будут хоть всю жизнь, – справедливо заметил Грош.

В механизмах вселенной шестеренки предопределенности встали на свои места…

– Тогда… – Мокриц задумчиво уставился на бумагу, – тогда… почему бы не продать им штемпель, который можно использовать… лишь единожды?

– В смысле, чернил зажать? – Грош нахмурился, и его парик соскользнул набок.

– В смысле… маркировать бумагу много-много раз, а потом нарезать ее на получившиеся… марки… – Мокриц сосредоточился на своей идее, пусть даже для того только, чтобы не обращать внимания на парик, тихонько ползущий на место. – Доставка по городу стоит один пенни, да?

– Кроме Теней, сэр, туда – пять пенсов из-за вооруженного стражника, – сказал Грош.

– Ага. Ясно. Кажется, я кое-что придумал… – Мокриц посмотрел на господина Помпу, который тихонько тлел в углу кабинета. – Господин Помпа, будь другом, сходи к Наседке-с-Цыплятами, найди там «Козла и Ватерпас» и спроси у трактирщика «ящик господина Робинсона». Трактирщик может потребовать доллар. И раз уж будешь там поблизости, зайди заодно в печатню Цимера и Шпулькса. Дай им знать, что главный почтмейстер города хочет обсудить с ними очень крупный заказ.

– Цимер и Шпулькс? У них очень дорого, сэр, – сказал Грош. – Они делают все важные заказы для банков.

– Зато их чудовищно сложно подделать, мне ли не знать… мне рассказывали, – поправился он тут же. – Водяные знаки, бумага с уникальным узором, куча разных хитростей. Кхм… короче… марка за пенни и марка за пять пенни… как насчет междугородних пересылок?

– Пять пенсов до Сто Лата, – сообщил Грош. – От десяти до пятнадцати в другие места. Кхех, три доллара, если до самой Орлеи. Тогда мы делали отдельные выписки.

– Значит, нам понадобится марка за доллар. – Мокриц принялся царапать что-то на бумаге.

– На доллар! И кому же такое нужно? – сказал Грош.

– Тому, кто захочет отправить письмо в Орлею, – ответил Мокриц. – Впоследствии для этого нужно будет три марки, но потом, а пока я снижаю цену до одного доллара.

– Один доллар! Это же тысячи миль, сэр! – запричитал Грош.

– Ну да. Вроде все по-честному.

Судя по лицу, Грош разрывался между восторгом и отчаянием.

– Но у нас в распоряжении только несколько пенсионеров, сэр! Они шустрые, конечно, но… как говорится, сначала научись ходить, а потом уже бегать!

– Нет! – Мокриц стукнул кулаком по столу. – Никогда так не говори, Толливер! Никогда! Не иди – а беги! Не ползи – а лети! Двигайся вперед во что бы то ни стало! Ты говоришь: наладим почтовую службу в городе. Я говорю: попробуем наладить ее во всем мире! Потому что, если мы потерпим неудачу, я бы предпочел проигрывать по-крупному. Все или ничего, господин Грош!

– Ого, сэр! – ответил Грош.

Мокриц сверкнул лучезарной улыбкой, почти не уступавшей его костюму.

– Не будем сидеть сложа руки. Нам понадобится больше персонала, почтовый инспектор Грош. Намного больше. Веселей, приятель. Почтамт снова в деле!

– Так точно, вашеблагородь! – воскликнул Грош, опьяненный энтузиазмом. – Мы… мы будем делать то, чего раньше не делали, и как-то по-новому!

– Схватываешь на лету, – сказал Мокриц, закатив глаза.

Десять минут спустя Почтамт получил свою первую доставку.

Ею оказался старший почтальон Бейтс. Его, с перепачканным кровью лицом, втащили в здание на самодельных носилках два офицера Стражи.

– Подобрали на улице, – объяснил один из них. – Сержант Колон, господин, к твоим услугам.

– Что с ним стряслось? – в ужасе спросил Мокриц.

Бейтс разлепил глаза.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал он. – Я держался изо всех сил, но они тюкнули мне по темечку здоровенной такой штукой!

– На него напали двое громил, – пояснил сержант Колон. – А сумку выбросили в реку.

– И часто такое случается с почтальонами? – спросил Мокриц. – Я думал… о, нет…

Это вернулся старший почтальон Агги, душераздирающе медленно подволакивая одну ногу с прицепившимся к ней бульдогом.

– Извиняюсь, сэр, – сказал он и, хромая, подошел ближе. – Кажется, мои форменные штаны порвались. Я стукнул поганца сумкой по голове, но от него так просто не отцепишься.

У бульдога были закрыты глаза. Он, похоже, думал о чем-то своем.

– Повезло, что на тебе броня, – сказал Мокриц.

– На другой ноге, сэр. Но ничего страшного. У меня от природы голяшки нечувствительные к боли. Сплошные шрамы, сэр, хоть спичку чиркай. А вот у Джимми Тропса неприятности. Он сидит на дереве в Гад-парке.

Мокриц фон Липвиг шагал по Рыночной улице с гримасой мрачной сосредоточенности на лице. «Трест Големов» был по-прежнему заколочен досками, которые, впрочем, успели покрыться новым слоем граффити. Краска на двери была обожжена и вспузырилась.

Он открыл дверь и, повинуясь инстинкту самосохранения, пригнулся. Стрела просвистела прямо между крыльев фуражки.

Госпожа Ласска опустила арбалет.

– Это что, ты? А то мне на секунду показалось, что солнце вышло из-за туч!

Мокриц осторожно выпрямился, и она отложила арбалет в сторону.

– Вчера нас угостили зажигательной смесью, – сообщила она вместо объяснений, почему чуть не прострелила ему голову.

– Сколько големов в данный момент доступны для найма, госпожа Ласска? – спросил Мокриц.

– Хм? Ах… примерно дюжина…

– Превосходно. Беру. Можно не заворачивать. Буду ждать их у Почтамта как можно скорее.

– Что? – к госпоже Ласске вернулось привычное раздраженное выражение лица. – Знаешь что, нельзя просто войти, махнуть рукой и заказать таким манером дюжину человек…

– Они считают себя собственностью! – вставил Мокриц. – Ты сама мне так сказала.

Они посверлили друг друга взглядом. Потом госпожа Ласска рассеянно порылась в бумагах.

– В данный момент я могу про… предложить услуги четырех големов, – сказала она. – Это Дверь 1, Пила 20, Звонница 2 и… Ангхаммарад. Говорить сейчас может только Ангхаммарад, вольные еще не успели научить остальных…

– Научить?

Госпожа Ласска пожала плечами.

– Во многих культурах при создании големов считалось, что орудия не должны разговаривать. У них нет языков.

– А траст, значит, добавляет им немножко глины? – пошутил Мокриц.

Она многозначительно смерила его взглядом.

– Все немного более сакрально, – мрачно ответила она.

– Ничего, сойдут и неразговорчивые, лишь бы не глупые, – сказал Мокриц, стараясь сохранить серьезный вид. – А у Ангхаммарада имя вместо описания?

– У многих совсем древних големов есть имена. Скажи мне, зачем они тебе? – спросила девушка.

– Разносить почту, – ответил Мокриц.

– Работа на людях?

– Вряд ли почтальоны могут работать тайком, – ответил Мокриц, мельком представив темные фигуры, крадущиеся от двери к двери. – А что, какие-то проблемы?

– Нет, вовсе даже нет! Просто люди нервничают и поджигают мою лавку. Я приведу големов, как только смогу.

Она помолчала.

– Ты в курсе, что несвободным големам положен выходной раз в неделю? Или ты не читал буклет?

– Э… выходной? – переспросил Мокриц. – Зачем им выходной? У молотков не бывает выходных, например.

– Затем, чтобы побыть големами. Не знаю я, чем они занимаются, может, сидят где-нибудь в подвале. Это… это чтобы было ясно, что они не молотки, господин фон Липвиг. Многие это забывают. Свободные големы учат их. Зато все остальное время им не нужен даже сон.

– Получается… у господина Помпы скоро выходной? – спросил Мокриц.

– Разумеется, – ответила госпожа Ласска, и Мокриц отложил это в папочку «полезно знать».

– Превосходно. Большое спасибо, – сказал он. Может, поужинаем сегодня?

Обычно у Мокрица не возникало проблем со словами, но эти отчего-то застряли в горле. Было что-то в госпоже Ласске… колючее, как ананас. Что-то в ее глазах как бы говорило: Тебе меня ничем не удивить – я вижу тебя насквозь.

– Что-нибудь еще? – спросила она. – А то ты просто стоишь с открытым ртом.

– Кхм, нет… больше ничего. Спасибо, – пробормотал Мокриц.

Она улыбнулась ему, и у Мокрица защекотало в отдельных местах.

– Иди уже, господин фон Липвиг, – сказала она. – Озари этот мир своими лучиками.

Четверо из пяти почтальонов, как выразился Грош, сошли до станции и теперь чаевничали в заваленной почтой каморке, которую в шутку называли комнатой отдыха. Агги отправили домой после того, как бульдога отодрали от его ноги. Мокриц решил угостить почтальонов корзиной фруктов. Корзина фруктов всегда кстати.

По меньшей мере она произвела впечатление. Как и бульдог. Но часть писем удалось доставить, приходилось это признать. Приходилось также признать, что с многолетним опозданием, но все же почта пришла в движение. Оживление буквально витало в воздухе. И Почтамт больше не казался склепом. Сейчас Мокриц удалился в свой кабинет и занялся творчеством.

– Чайку, господин фон Липвиг?

Он оторвался от работы и увидел перед собой Стэнли со странным выражением на лице.

– Спасибо, Стэнли, – он отложил перо. – Я вижу, на этот раз почти все осталось в чашке! Отличная работа!

– А что это вы рисуете, господин фон Липвиг? – спросил юноша, вытягивая шею. – Похоже на Почтамт!

– Верно подмечено, Стэнли. Это будет изображено на марке. Ну-ка, взгляни на остальные, что скажешь? – он протянул ему несколько рисунков.

– Ого, да вы хороший рисователь, господин фон Липвиг. Так похоже на лорда Витинари!

– Это однопенсовая марка, – объяснил Мокриц. – Я перерисовал рисунок с пенни. Городской герб на двухпенсовой, Морпоркия с вилкой на пятипенсовой, Башня Искусств на большой долларовой марке. Я еще подумываю насчет десятипенсовой.

– Очень красиво, господин фон Липвиг, – сказал Стэнли. – Все в подробностях. Как маленькие картины. Как называются эти мелкие полосочки?

– Штриховка. Чтобы сложнее было подделать. А когда письмо с маркой попадет к нам на Почтамт, мы возьмем наш старый штемпель и поставим печать на новых марках, чтобы нельзя было использовать их во второй раз, и…

– Точно, они ведь, получается, как деньги, – бодро подхватил Стэнли.

– Прошу прощения? – переспросил Мокриц и замер с чашкой на полпути ко рту.

– Как деньги. Такие марки будут как деньги. Потому что марка за пенни и есть пенни, если так посмотреть. Вы в порядке, господин фон Липвиг? Вы какой-то странный сделались. Господин фон Липвиг?

– Да… что? – спросил Мокриц, который уставился в стену с загадочной отрешенной улыбкой.

– Вы в порядке, сэр?

– Что говоришь? А, да, да, лучше не бывает. Хм… как думаешь, пригодятся ли нам марки подороже? За пять, скажем, долларов?

– Ха-ха, да за такие деньги можно отправить очень большое письмо до самого Четвертого континента! – рассмеялся Стэнли.

– Это стоит иметь в виду на будущее, – сказал Мокриц. – Раз уж мы тут рисуем марки и вообще…

Но Стэнли уже любовался «ящиком господина Робинсона». Он был верным товарищем Мокрицу. Мокриц использовал псевдоним «господин Робинсон» только тогда, когда сдавал ящик на хранение какому-нибудь относительно порядочному торговцу или трактирщику, чтобы с вещами ничего не случилось, даже если самому Мокрицу придется покинуть город досрочно. Для мошенника и фальсификатора содержимое этого ящика было что набор отмычек для вора – только Мокриц предпочитал проникать в чужие головы, а не в дома.

Ящик был настоящим произведением искусства: когда он открывался, его отделения выезжали наверх и раскладывались веером. Тут были перья и чернила, баночки с красками и тушью, морилками и растворами. А по днищу была бережно разложена бумага тридцати шести видов, включая и весьма редкие. А без хорошей бумаги никак нельзя. Другой вес, другая прозрачность – и все, никакое мастерство тебя не спасет. Даже неверный почерк не так страшен, как неверная бумага. Неидеальный почерк, кстати, зачастую срабатывает даже лучше, чем несколько бессонных ночей, проведенных в попытке отточить его до безупречности, потому что есть что-то у людей в голове, что заставляет их обращать внимание на мельчайшие детали, которые чуть-чуть не на своем месте, но в то же время само дорисовывает те подробности, которые лишь намечены парой удачных росчерков. Характер, надежда, подача – и дело в шляпе.

Это прямо как я, подумал он.

В дверь постучали и одновременно повернули ручку.

– Да? – бросил Мокриц, не поднимая глаз. – Я занят вообще-то, рисую день… марки!

– Там женщина, – выпалил Грош. – С ней големы!

– А, это госпожа Ласска, – сказал Мокриц и отложил перо.

– Так точно, вашеблагородь, и она говорит: «Передай Солнечному Зайчику, что я привела ему почтальонов»! Сэр, вы решили сделать големов почтальонами?

– Почему бы и нет? – Мокриц наградил Гроша строгим взглядом. – Ты ведь нашел общий язык с господином Помпой?

– Да, он ничего, сэр, – пробубнил Грош. – Порядок всегда наводит, уважительный – я говорю как есть… но людям не всегда по нраву големы, сэр, у них ведь глаза светятся, и вообще, а еще они никогда не останавливаются. Народ может их не принять – вот что я хочу сказать, сэр.

Мокриц уставился на него. Големы были исполнительными, надежными, ей-богу, они подчинялись приказам. И, может, госпожа Ласска снова ему улыбнется… думай о големах! Големы, големы, големы!

Он улыбнулся и ответил:

– А если я докажу всем, что они настоящие почтальоны?

Десять минут спустя первый из големов, тот, которого звали Ангхаммарад, превратил в щепки почтовый ящик и доску толщиной в несколько дюймов.

– Почта Доставлена, – сообщил он и застыл. Глаза потухли.

– Прошу обратить внимание на расплющенный роликовый конек, господа. И на горстку толченого стекла там, где была бутылка. И не могу не отметить, что господин Ангхаммарад проделал все это с мешком на голове.

– Да, но он прожег в нем дырки своими глазами, – заметил Грош.

– Никто не в силах изменить собственную природу, – поучительно заметила Дора Гая Ласска.

– Сознаюсь, у меня аж на душе потеплело, когда он расколошматил эту дверь, – сказал старший почтальон Бейтс. – Это бы отвадило народ делать такие низкие и такие острые щели.

– И с собаками, похоже, проблем не будет, – сказал Джимми Тропс. – Он-то уж точно не выпрыгнет из штанов, когда его покусают.

– Вы убедились, что голем подходит для должности почтальона? – спросил Мокриц.

В ту же минуту их лица скривились, и почтальоны заговорили нестройным хором:

– …дело-то не в нас, вы поймите…

– …люди могут не понять, э, почтальонов из глины…

– …начнется, что мы отбираем рабочие места у настоящих людей…

– …ничего против них не имею, но…

Все замолчали, потому что собрался что-то сказать Ангхаммарад. В отличие от господина Помпы, у него это получилось не сразу. И когда его голос наконец прозвучал, казалось, что он долетает из далеких времен и мест, как звук прибоя в окаменелой раковине.

Он спросил:

– Что Такое Почтальон?

– Гонец, Ангхаммарад, – сказала госпожа Ласска. Мокриц отметил, что с големами она разговаривала иначе. В ее голосе слышалась неподдельная теплота.

– Господа, – обратился он к почтальонам, – понимаю, вам кажется…

– Я Был Гонцом, – пророкотал Ангхаммарад.

Его голос не походил на голос Помпы, равно как и его глина. Он весь был как грубая мозаика из разных глин, от почти черной до красной и светло-серой. Глаза Ангхаммарада горели ярким рубиновым светом, а не тлели как угольки у других големов. Он казался старым. Он чувствовался старым. Словно возраст его был осязаем.

На одной руке, прямо над локтем, у него крепился металлический ящичек на проржавленном обруче, врезавшемся в глину.

– Был посыльным? – беспокойно поинтересовался Грош.

– Моим Последним Исполненным Заданием Было Доставить Декреты Короля Хета Из Тата, – сказал Ангхаммарад.

– Никогда не слышал о таком, – сказал Джимми Тропс.

– Полагаю, Это Оттого, Что Страна Тат Ушла Под Воду Девять Тысяч Лет Назад, – мрачно пояснил голем. – Такова История.

– Батюшки! Тебе девять тысяч лет? – воскликнул Грош.

– Нет. Мне Без Малого Девятнадцать Тысяч Лет. Я Родился В Пламени От Рук Жрецов Упсы Третьего Ниня Козлиной Стрижки. Мне Был Дан Голос, Дабы Я Мог Доносить Послания. Так Сотворен Этот Мир.

– Об этом тоже впервые слышу, – сказал Тропс.

– Упса Была Уничтожена извержением Горы Шипуту. Два Столетия Я Провел Под Горой Пемзы, Пока Ее Не Размыло, И С Коих Пор Я Стал Гонцом Королей-Рыбаков Святого Ульта. Могло Быть И Хуже.

– Ты, верно, многое повидал на своем веку! – сказал Стэнли.

Горящие глаза повернулись в сторону юноши, освещая его лицо.

– Морские Ежи. Я Повидал Много Морских Ежей. И Морских Огурцов. И Мертвых Кораблей, Которые Продолжали Плыть. И Один Якорь. Все Проходит.

– Как долго ты провел на дне моря? – спросил Мокриц.

– Без Малого Девять Тысяч Лет.

– Хочешь сказать… ты просидел там столько времени и ничего не делал? – спросил Агги.

– Мне Не Было Велено Поступать Иначе. Я Слышал Песнь Китов Над Моей Головой. Было Темно. Потом Были Сеть, Движение И Свет. Всякое Случается.

– И тебе не было… скучно? – поинтересовался Грош. Почтальоны смотрели на голема во все глаза.

– Скучно, – повторил Ангхаммарад бесцветным голосом и повернулся к госпоже Ласске.

– Он понятия не имеет, о чем вы, – сказала она. – Они этого не понимают. Даже те, кто помоложе.

– Тогда, думаю, ты будешь рад снова доставлять послания! – сказал Мокриц неестественно бодро. Голем снова повернулся к госпоже Ласске.

– Рад? – переспросил Ангхаммарад.

Она вздохнула.

– И снова трудное слово, господин Мокриц. То же самое, что и «скучно». Ближе всего будет вот что: «Ты удовлетворишь потребность исполнять полученные приказы».

– Да, – сказал голем. – Послания Должны Быть Доставлены. Так Написано У Меня На Плате.

– Это свиток в голове голема, на котором записаны его команды, – объяснила госпожа Ласска. – Конкретно у Ангхаммарада это глиняная табличка. Тогда еще не было бумаги.

– Ты и правда доставлял послания королям? – спросил Грош.

– Многим Королям, – ответил Ангхаммарад. – Многих Империй. Многих Богов. Все Прошло. Все Проходит, – голем заговорил глухо, как будто зачитывал по памяти. – Ни Потоп, Ни Лед С Небес, Ни Непроницаемое Молчание Нижних Сфер Да Не Воспрепятствуют Гонцу В Исполнении Его Священного Долга. Не Задавай Вопросов О Саблезубых Тиграх, Смоляных Ямах, Больших Зеленых Зубастых Тварях И О Богине Цоль.

– У вас тогда уже были большие зеленые зубастые твари? – спросил Тропс.

– Больше. Зеленее. Зубастее, – прогремел Ангхаммарад.

– А богиня Цоль? – спросил Мокриц.

– Не Задавай Вопросов.

Все задумчиво замолчали. Мокриц знал, что нужно сказать.

– И вы считаете себя вправе решать, может ли он быть почтальоном? – тихо сказал он.

Почтальоны на минуту сгрудились в кучку, после чего Грош повернулся к Мокрицу.

– Он почтальон, каких не бывает, господин Мокриц. Откуда ж мы знали. Ребята говорят… короче, это честь для нас, честь, говорю, с ним работать. Это ж как… это ж история, сэр. Это как… ну…

– А я всегда говорил, что Орден своими корнями уходит глубоко в прошлое, – сказал Джимми Тропс, сияя от гордости. – Почтальоны работали уже на заре времен! Вот узнают остальные тайные общества, что у нас есть член с той самой зари времен, они от зависти позеленеют, как… как…

– Как большие зубастые твари? – подсказал Мокриц.

– Точно! И против его товарищей мы тоже ничего не имеем, лишь бы дело делали, – щедро добавил Грош.

– Благодарю, господа, – сказал Мокриц. – Теперь дело за малым, – он кивнул Стэнли, и тот протянул перед собой две жестяные банки с синей краской. – Им нужна форма.

Все согласились, что Ангхаммараду будет присвоена почетная должность совсем старшего почтальона. Это казалось справедливым.

Прошло полчаса, и големы, еще липкие на ощупь, вышли на улицу. К каждому из них было приставлено по почтальону-человеку. Мокриц наблюдал, как люди поворачивают головы. Синий цвет переливался в лучах полуденного солнца, и Стэнли – молодчина – раздобыл даже маленькую баночку золотой краски. Что греха таить, големы выглядели впечатляюще. Они сверкали.

Людям нужно зрелище. Устрой им зрелище – и они, считай, у тебя в кармане.

За спиной у него раздался голос:

– Почтальоны шли, как на стадо волки, В синеве их и в злате сияли полки.

На какое-то мгновение, кратчайшую крупицу времени, Мокриц подумал: Я выдал себя. Она раскусила меня, не знаю как, но раскусила. Но потом мозг включился в работу. Мокриц повернулся к госпоже Ласске.

– Когда я был маленьким, я всегда думал, что полки – это часть доспехов, – сказал он ей и улыбнулся. – И я представлял, как воины по ночам сидят и полируют их до блеска.

– Как мило, – отозвалась госпожа Ласска и закурила. – Я приведу остальных големов, как только получится. Неприятностей, скорее всего, не избежать. Но Стража будет на вашей стороне. Один из вольных големов служит в Страже, и его там все любят. Впрочем, не имеет значения, из чего ты сделан, когда вступаешь в Стражу, потому что командор Ваймс лично проследит за тем, чтобы ты стал ищейкой до мозга костей. Более прожженного циника, чем он, свет не видывал.

– Это ты-то называешь его циником, – сказал Мокриц.

– Да, – она выпустила ртом дым. – Считай, это мое профессиональное мнение. Но спасибо, что нанял мальчиков. Хоть они и не понимают, что значит «нравится», но им нравится работать. А Помпа 19 относится к тебе с каким-то даже уважением.

– Спасибо.

– Я-то лично считаю, что ты тот еще жук.

– Я и не сомневался, – ответил Мокриц. Боги милосердные, о госпожу Ласску зубы можно было сломать. Знавал он женщин, которых ему не удавалось очаровать, но все они были снежинками по сравнению с ледяной неприступностью госпожи Ласски. Это была поза. А как иначе. Это была игра. А как иначе.

Он протянул ей папку с марочными эскизами.

– Что скажешь, госпожа… а как тебя называют друзья, госпожа Ласска?

Мысленно Мокриц произнес: Я не знаю, – и одновременно с ним она ответила:

– Я не знаю. А ты времени даром не теряешь. Что это?

Так это и впрямь была игра, и ему разрешили принять участие.

– Я надеюсь, их выгравируют на меди, – ответил он скромно. – Мои эскизы для марок.

Он изложил ей концепцию, пока она листала рисунки.

– Витинари отлично вышел, – сказала она. – Говорят, он красит волосы, представляешь? А это что? А, Башня Искусств… как это по-мужски. Доллар? Хмм. Что ж, хорошая работа. Что будешь делать с этим дальше?

– Вообще-то я думал сбегать к Цимеру и Шпульксу, пока никого нет, и обсудить оттиски.

– Это хорошо. Приличная фирма, – кивнула она. – Шлюз 23 работает на их производстве. Они содержат его в чистоте и не пишут на нем записок. Я каждую неделю проверяю всех трудоустроенных големов. Вольные решительно на этом настаивают.

– Удостовериться, что с ними хорошо обращаются? – спросил Мокриц.

– Удостовериться, что про них не забывают. Ты удивишься, когда узнаешь, сколько мануфактур в этом городе используют труд големов. Кроме «Гранд Магистрали», – оговорилась она. – Туда я их не пущу.

Сказано это было ледяным тоном.

– Гм… почему нет? – спросил Мокриц.

– Бывают клоаки, в которых даже големам не следует работать, – отрезала госпожа Ласска тем же непримиримым тоном. – И у големов есть принципы.

Любопытно, подумал Мокриц. Явно больная тема. Но вслух сказал:

– Не хочешь ли поужинать сегодня?

На долю секунды госпожа Ласска удивилась, но не больше, чем удивился сам Мокриц. Потом ее обычный цинизм вернулся на прежнее место.

– Я хочу ужинать ежедневно. С тобой? Нет. У меня дела. Спасибо за предложение.

– Да ничего, – ответил Мокриц отчасти с облегчением.

Девушка оглядела пустынный холл.

– Тебе не бывает здесь жутковато? Здесь не помешали бы обои в цветочек и немного взрывчатки.

– Всему свое время, – заверил Мокриц. – Но в первую очередь нужно разобраться с почтой. Чтобы все видели, что мы снова в деле.

Они посмотрели на Стэнли и Гроша, которые терпеливо перебирали письма на краю завала, – геологи у подножья почтовой горы. Карлики рядом с белыми насыпями.

– На то, чтобы все это доставить, уйдет целая вечность, – сказала госпожа Ласска и направилась к выходу.

– Знаю, – ответил Мокриц.

– Но тем и хороши големы, – добавила она, стоя в дверях. Свет странно освещал ее лицо. – Им не страшна вечность. Им ничего не страшно.

Глава седьмая

Кладбище слов

Изобретение дырки – Монолог господина фон Липвига – Волшебник под крышкой – Обсуждение зада лорда Витинари – Будет доставлено – Борис от господина Гобсона

В старом кабинете, пропахшем мазутом и чернилами, господин Шпульке пребывал под впечатлением от этого странного молодого человека в золотом костюме и крылатой фуражке.

– А ты знаешь толк в бумаге, господин фон Липвиг, – сказал он, когда Мокриц показал ему образцы. – Как приятно работать с опытным человеком. Для каждого заказа – своя бумага, таков мой девиз.

– Важно сделать так, чтобы марки непросто было подделать, – сказал Мокриц, листая эскизы. – С другой стороны, производство однопенсовой марки не должно стоить дороже одного пенса.

– В этом нам помогут водяные знаки, господин фон Липвиг, – сказал Шпулькс.

– Но их-то подделать возможно, – возразил Мокриц и добавил: – Мне рассказывали.

– У нас есть свои приемы, господин фон Липвиг, не бери в голову, – сказал Шпулькс. – Сработаем на славу! Химические пустоты, магические тени, временные чернила, да мало ли. Мы занимаемся бумагами, делаем оттиски и отпечать для ключевых фигур нашего города, чьи имена, разумеется, я не вправе разглашать.

Он откинулся на спинку потертого кожаного кресла и стал строчить что-то у себя в блокноте.

– Итак, мы можем изготовить для вас двадцать тысяч однопенсовых марок на проклеенной немелованной бумаге по два доллара за тысячу плюс работа, – сказал Шпулькс. – Минус десять пенсов, если на непроклеенной. Вам уже останется их разрезать.

– Разве вы не можете это сделать на каком-нибудь станке? – спросил Мокриц.

– Нет, с таким маленьким размером не выйдет. Ничем не могу помочь, господин фон Липвиг.

Мокриц вынул из кармана клочок коричневой бумаги и протянул Шпульксу.

– Узнаешь, господин Шпулькс?

– Это что, булавочная бумага? – Шпулькс просиял. – Эх, я аж молодость вспомнил! До сих пор где-то на чердаке хранится коллекция. Мне всегда казалось, за нее можно выручить монету-другую, вот только…

– Смотри сюда, господин Шпулькс, – сказал Мокриц и аккуратно взялся за бумагу обеими руками. Стэнли был пугающе щепетилен в вопросе хранения своих булавок. С линейкой в руках нельзя было добиться более идеального результата.

Бумага тихонько порвалась по линии дырочек. Мокриц перевел взгляд на Шпулькса и вздернул брови.

– Дырки, – сказал он. – Дело в дырке…

Прошло три часа. Были вызваны мастера. Серьезные люди в комбинезонах вертели детали на рейках, другие люди соединяли детали, проверяли их, меняли одно, подкручивали другое, потом разобрали небольшой ручной пресс на части и собрали по-новому. Мокриц ошивался в сторонке от этой суеты, не зная, чем себя занять, пока серьезные люди все настраивали, измеряли, переделывали, паяли, опускали, поднимали и, в конце концов, под пристальным наблюдением Мокрица и Шпулькса, запускали переделанный печатный станок…

Дзынь…

Мокрицу казалось, что все вокруг так напряженно задержали дыхание, что стекла в окнах выгнулись вовнутрь. Он протянул руку, снял с доски лист маленьких перфорированных квадратиков и поднял перед собой.

Мокриц оторвал одну марку.

Стекла разогнулись обратно. Все задышали. Аплодисментов не было – эти люди не аплодировали и не кричали ура после хорошо проделанной работы. Вместо этого они раскурили свои трубки и покивали друг другу.

Господин Шпулькс и Мокриц фон Липвиг пожали друг другу руки.

– Патент твой, господин Шпулькс, – сказал Мокриц.

– Очень щедро с твоей стороны, господин фон Липвиг. Очень и очень щедро. А вот и небольшой сувенир от нас…

К ним подскочил подмастерье с листом бумаги. Мокриц удивился, увидев, что бумага испещрена марками – непроклеенными, неперфорированными, но точными миниатюрными копиями его рисунка для однопенсовой марки.

– Иконографическая бесопечать, – пояснил Шпулькс, заметив его удивление. – Никто не скажет, что мы не идем в ногу со временем! Сначала, я думаю, будут мелкие недочеты, но в начале следующей недели…

– Я бы хотел получить однопенсовые и двухпенсовые марки завтра, если возможно, господин Шпульке, – сказал Мокриц уверенно. – Мне не нужно совершенство, мне нужна скорость.

– Однако, ты удалой, господин фон Липвиг!

– Всегда нужно двигаться быстро, господин Шпулькс, никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам.

– Ха, верно! Кхм… хороший девиз, господин фон Липвиг, – сказал Шпулькс, неуверенно ухмыляясь.

– А пятипенсовые и долларовые – послезавтра, пожалуйста.

– Не расшибись такими темпами! – сказал Шпулькс.

– Нужно бежать, господин Шпулькс, нужно лететь!

Мокриц поспешил обратно на Почтамт так быстро, насколько позволяли приличия. Ему было немного стыдно за себя.

Мокрицу понравились «Цимер и Шпулькс». Ему нравились конторы, где можно было встретиться лицом к лицу с человеком, чье имя написано на двери. Это говорило о том, что заправляют здесь, скорее всего, не жулики. Ему нравились и большие, крепкие, непоколебимые рабочие, в ком он видел все те черты, которых ему так недоставало: надежность, солидарность, честность. Станок незачем обманывать, молоток не оставишь в дураках. Вот они были хорошие люди, не то что он…

Одна из причин, по которым они были не то что он, крылась в том, что в данную минуту ни у кого из них под сюртуком, скорее всего, не лежали пачки украденных бланков.

Не стоило ему этого делать, правда же, не стоило. Да вот только господин Шпулькс был добродушный и открытый человек, и рабочий стол у него завален образцами его выдающейся работы, и когда рабочие собирали станок для перфорации, все были так заняты и не обращали на Мокрица никакого внимания, вот он и… прибрался. Он просто не сдержался. Он был жуликом. На что рассчитывал Витинари?

Когда он вернулся, почтальоны как раз возвращались на Почтамт. Грош поджидал его с нервной улыбкой на лице.

– Как наши дела, почтовый инспектор Грош? – бодро поинтересовался Мокриц.

– Грех жаловаться, сэр. Есть даже хорошие новости. Люди дают нам письма, чтобы мы их отправили. Пока немного, и некоторые, как бы это сказать… хулиганские. Но мы брали со всех по пенни, сэр. Итого семь пенсов, – гордо объявил он и протянул ему монеты.

– До чего урожайный выдался день! – сказал Мокриц и, сунув письма в карман, забрал монеты.

– Не понял?

– Ничего, господин Грош. Молодцы. Гм… ты сказал, есть даже хорошие новости. Что, есть и какие-то другие?..

– Ну… не всем понравилось получать почту, сэр.

– Ошиблись дверью? – предположил Мокриц.

– Вовсе нет, сэр. Просто старым письмам не всегда рады. Особенно когда это, например, завещание. Завещание, когда надо приходить за вещами, – добавил старик многозначительно. – И, например, вдруг оказывается, что не той дочке достались мамины сережки двадцать лет назад. Бывает и так.

– Ну надо же.

– Пришлось звать на помощь Стражу. Как написали бы в газетах, на Ткацкой улице произошла потасовка. Вас, кстати, дожидается дама, сэр. Она в вашем кабинете.

– Не одна из дочерей, надеюсь?

– Нет, сэр. Она пишет для «Правды». Только они все врут, сэр, хотя кроссворды очень даже приличные, – заговорщически добавил Грош.

– А я ей зачем?

– Почем мне знать, сэр. Может, потому, что вы почтмейстер?

– Ступай и… предложи ей чаю, или я не знаю… хорошо? – сказал Мокриц, похлопывая себя по карманам. – А я пойду и… соберусь.

Две минуты спустя, надежно припрятав краденую бумагу, Мокриц зашел в свой кабинет.

Господин Помпа стоял у двери, уставившись огненными глазами прямо перед собой, в позе голема, чье единственное задание на данный момент – просто быть. Женщина сидела напротив стола Мокрица.

Мокриц смерил ее внимательным взглядом. Несомненно привлекательная, но одетая с намерением скрыть это, тем самым искусно подчеркивая. Турнюры по какой-то неведомой причине снова были на пике городской моды, но в наряде девушки единственной данью этой тенденции был валик под юбкой, который придавал филейной части определенную вздернутость, не вынуждая при этом носить по двадцать семь фунтов нижних юбок, опасно нашпигованных пружинами. Светлые волосы были собраны в сетку – еще один удачный штрих, – а на макушке, не играя на первый взгляд совершенно никакой роли, примостилась модная, но не броская шляпка. Вместительная сумка была брошена на пол, на коленях лежал блокнот, а на пальце было обручальное кольцо.

– Господин фон Липвиг? – бодро сказала она. – Меня зовут госпожа Резник. Я из «Правды».

Ага, обручальное кольцо, а фамилия девичья, подумал про себя Мокриц. Тут нужно осторожно. У нее, похоже, Взгляды. Руку не целовать.

– Чем я могу служить «Правде»? – спросил он, присаживаясь, и улыбнулся неснисходительной улыбкой.

– Ты действительно планируешь разослать все эти залежи почты?

– Если это в принципе возможно, то да, – ответил Мокриц.

– Зачем?

– Это моя работа. Дождь, снег, мрак ночи – все, как написано при входе.

– Тебе известно о волнении на Ткацкой улице?

– Я думал, там была потасовка.

– Ситуация усугубилась. Когда я уходила, горел дом. Тебя это не беспокоит? – госпожа Резник занесла карандаш над бумагой.

С невозмутимой миной Мокриц лихорадочно соображал.

– Ну разумеется, беспокоит, – ответил он. – Поджигать чужие дома неправильно. Но мне также известно, что в эту субботу господин Паркер из Гильдии Купцов женится на своей стародавней возлюбленной. Известно ли тебе это?

Госпоже Резник не было этого известно, но она старательно записывала за ним, пока Мокриц рассказывал ей о письме зеленщику.

– Какая интересная история, – сказала она. – Я сейчас же наведаюсь к нему. То есть ты считаешь, что доставка старой почты – важное дело?

– Доставка почты – единственное дело, – сказал Мокриц и снова замешкался. Самым краешком уха он слышал шепот.

– Что-то не так? – спросила госпожа Резник.

– А? Нет! О чем это я… ах да, это важное дело. Нельзя закрывать глаза на историю, госпожа Резник. Общение – отличительная черта нашего вида, госпожа Резник! – Мокриц повысил голос, чтобы перекричать шепот. – Почта должна доходить до адресата, почта должна быть доставлена!

– Ну зачем же кричать, господин фон Липвиг, – отпрянув, сказала журналистка.

Мокриц попытался взять себя в руки, и шепот немного поутих.

– Прошу меня извинить. – Он откашлялся. – Да, я планирую разослать всю скопившуюся почту. Если получатель переехал, мы постараемся найти его. Если умер – постараемся отыскать его родственников. Почта будет доставлена. Наша работа – доставлять почту, и мы ее доставим. Что еще нам с ней делать? Сжечь? Выбросить в реку? Вскрывать конверты, чтобы решить, важно это или нет? Нет, письма были доверены нам на сохранение. Доставка – единственный ответ.

Шепот почти совсем прекратился, и он продолжал:

– Кроме того, нам нужно освободить место. Почтамт получит второе рождение! – он извлек лист марок. – Благодаря этому!

Госпожа Резник непонимающе уставилась на листок.

– Благодаря миниатюрным портретам лорда Витинари? – спросила она.

– Маркам, госпожа Резник. Одна такая штука, приклеенная на конверт, обеспечит доставку письма по городу. Это первые образцы, но с завтрашнего дня мы начнем продажу марок с клеем и перфорированными дырочками для простоты использования. Я планирую сделать почту легкой в использовании. Мы, конечно, пока только осваиваемся, но я рассчитываю, что вскоре нам будет под силу доставить письмо кому угодно в любой конец света.

Недальновидное было заявление, но слова так и соскакивали у него с языка.

– Какие далеко идущие планы, – заметила она.

– Увы, по-другому я не умею, – ответил Мокриц.

– Все же сегодня у нас есть клики.

– Клики? – переспросил Мокриц. – Не могу не признать, что клики хороши, когда тебе нужно узнать рыночную стоимость креветок в Орлее. Но разве можно написать З.Л.П. в клике? Можно ли запечатать послание любящим поцелуем? Можно ли залить клик слезами, побрызгать духами или вложить цветок? Письмо – это не просто текст. Не говоря уже о том, что клики стоят столько, что обычный человек может их себе позволить только в экстренном случае: ДЕД УМЕР ПОХОРОНЫ ВТОРНИК. Дневное жалованье, чтобы послать сообщение, в котором чувства и сердца не больше, чем в… ударе под дых? Но письмо всегда будет настоящим.

Он замолчал. Госпожа Резник строчила как заведенная, а это всегда тревожно, когда журналист испытывает внезапный интерес к твоим словам, особенно если тебя терзают смутные сомнения, что ты наговорил кучу голубиного помета. Еще хуже, если журналист при этом улыбается.

– Люди жалуются, что клики дорожают, тормозят и становятся ненадежными, – сказала госпожа Резник. – Как ты это прокомментируешь?

– Единственное, что я могу сказать, – сегодня мы приняли на работу почтальона, которому восемнадцать тысяч лет, – сказал Мокриц. – Его не так просто сломать.

– Ах да. Големы. Некоторые утверждают…

– Как твое имя, госпожа Резник? – спросил Мокриц.

На мгновение она зарделась, а потом сказала:

– Сахарисса.

– Очень приятно. Мокриц. Только не смейся. Големы… ты все-таки смеешься.

– В горле запершило, честное слово, – сказала журналистка и, неубедительно покашливая, поднесла руку к горлу.

– Тогда ладно. А то прозвучало как смешок. Сахарисса, мне нужны почтальоны, секретари, сортировщики… мне нужно очень много работников. Почта будет работать. Мне нужны люди, которые помогут в этом. Любые люди. А, Стэнли, спасибо.

Юноша вошел с двумя разноцветными чашками чая в руках. На одной был изображен симпатичный котенок – правда, покоцанный из-за небрежного мытья в тазу для посуды, котенок приобрел такой вид, будто переживал последнюю стадию бешенства. Другая же чашка некогда остроумно сообщала, что клиническое сумасшествие не было обязательным требованием для приема на работу, но часть слов выцвела, оставив лишь:

НЕ НУЖНА БЫТЬ ПСИХАМ

ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ТУТ

НО ТАК ЛУЧШЕ

Стэнли аккуратно поставил чашки на стол перед Мокрицем. Стэнли все делал аккуратно.

– Спасибо, – повторил Мокриц. – Эм-м… ты свободен, Стэнли. Помоги там разбирать почту.

– Там в зале вампир, господин фон Липвиг, – сообщил Стэнли.

– Это Отто, – быстро вставила Сахарисса. – У тебя же нет… предубеждений против вампиров?

– Да если у него есть пара рук и он умеет ходить, я первый предложу ему работу!

– У него есть работа, – засмеялась Сахарисса. – Он наш главный иконографист. Сейчас как раз иконографирует твоих служащих. Мы бы очень хотели сделать и твой портрет. Для первой полосы.

– Что? Нет! – воскликнул Мокриц. – Только не это! Нет!

– Он мастер своего дела.

– Да, но… но… но… – начал Мокриц и мысленно продолжил так: Но не думаю, что даже талант сливаться с толпой переживет портрет.

Вслух же он сказал:

– Не хочу, чтобы меня выделяли на фоне работящих людей и големов, которые приводят Почтамт в порядок. Как говорится, в слове «команда» нет буквы «я».

– Но ведь это на тебе надета фуражка с крыльями и золотой костюм, – сказала Сахарисса. – Ну пожалуйста, господин фон Липвиг!

– Ладно, ладно, не хотел об этом, но так уж и быть… это против моей религии! – заявил Мокриц, у которого было время подумать. – Нам запрещено делать собственные изображения. Они крадут частичку души, знаешь ли.

– И ты в это веришь? – спросила Сахарисса. – Серьезно?

– Э… нет. Нет. Разумеется, нет. Как бы. Но… нельзя же относиться к религии, будто это какой-то буфет. Нельзя сказать, мол, будьте добры, подайте мне Вечный Рай с гарниром из Божественного Провидения, но не переборщите с коленопреклонениями, и вот этого Запрета на Изображения, пожалуйста, не надо, меня от него пучит. В меню все или ничего, а в противном случае… будет просто глупо.

Госпожа Резник смотрела на него, склонив голову набок.

– Ты работаешь на его светлость? – спросила она.

– Конечно. Это же государственная служба.

– И на прежнем месте, наверное, ты тоже был простым служащим? Совсем ничего примечательного?

– Так и есть.

– Что ж, Мокриц фон Липвиг наверняка твое настоящее имя, потому что я даже представить не могу, чтобы кто-то выбрал себе такой псевдоним, – продолжала она.

– Большое спасибо!

– Что-то мне подсказывает, что ты хочешь бросить кое-кому вызов, господин фон Липвиг. Клики вызывают много проблем. Все эти разговоры о том, что сеть увольняет сотрудников, а оставшиеся зарабатываются до смерти, очень дурно пахнут, и тут возникаешь ты и весь кишишь идеями.

– Я серьезно, Сахарисса. Вот, глянь, нам уже приходят новые письма!

Он вытащил конверты из кармана и разложил их веером.

– Видишь? Одно письмо в Сестрички Долли, одно в Дремный Холм, одно… Слепому Ио…

– Это бог, – сказала она. – Может оказаться проблематично.

– Нет, – отрезал Мокриц и спрятал письма обратно в карман. – Мы доставим письма даже богам. У него три храма в этом городе, будет нетрудно.

Вот портрет и вылетел у тебя из головы – бинго…

– А ты находчивый. Скажи мне, Мокриц, много ли ты знаешь об истории этого учреждения?

– Не очень. Мне определенно интересно узнать, куда подевались люстры.

– Ты встречался с профессором Пельцем?

– Кто это? – спросил Мокриц.

– Ты меня удивляешь. Профессор в Университете. Он посвятил Почтамту целую главу в своей книге по… хм, кажется, по большим скоплениям текстов и их самостоятельному мышлению. Надеюсь, хотя бы о погибших здесь людях ты слышал?

– О да.

– В общем, он писал, что здешняя атмосфера почему-то свела их с ума. Хотя нет, это писали мы. Он написал что-то гораздо более сложное. Надо отдать тебе должное, господин фон Липвиг. Чтобы взяться за работу, на которой до тебя умерло четверо, нужно обладать определенными качествами.

Или не обладать, подумал Мокриц. Информацией.

– Заметил ли ты сам что-нибудь необычное? – не унималась госпожа Резник.

Для начала, мне кажется, что я перенесся назад во времени, но мои ноги этого не сделали, впрочем, не уверен, что из этого мне померещилось. Потом меня чуть не завалило насмерть почтой, а письма постоянно разговаривают со мной, – все это Мокриц не сказал, потому что такое лучше не говорить человеку с раскрытым блокнотом.

А сказал он вот что:

– Да нет. Чудное старинное здание, и я намерен вернуть ему его былую славу.

– Превосходно. Сколько тебе лет, Мокриц?

– Двадцать шесть, а что?

– Нам важны любые детали, – госпожа Резник очаровательно ему улыбнулась. – К тому же пригодится, если придется писать некролог.

Грош ни на шаг не отставал от Мокрица, который решительным шагом пересек холл.

Мокриц достал новые письма из кармана и сунул их в жилистые руки Гроша.

– Разошли это. Все, что адресовано богам, доставляйте в его – ее – их – храмы. Другие непонятные письма клади мне на стол.

– Только что мы получили еще пятнадцать, сэр. Люди думают, это смешно!

– Они заплатили?

– Да, сэр.

– Тогда мы смеемся последними, – сказал Мокриц уверенно. – Я отлучусь ненадолго. Мне нужно повидать одного волшебника.

По закону и по традиции большая библиотека Незримого Университета открыта для посетителей – их просто не допускают к магическим секциям. Они, впрочем, об этом не подозревают, так как законы пространства и времени в библиотеке искажаются и стомильные книжные полки запросто могут поместиться в пространственной щели не толще слоя краски.

Но люди все равно приходят в поисках ответов на каверзные вопросы, которые, по общепризнанному мнению, ведомы одним лишь библиотекарям: «Это прачечная?», «Как пишется исподтишка?» и всеми любимое «У вас есть книга, которую я когда-то читал? Она такая красная, и потом оказалось, что они близнецы».

Что характерно, в библиотеке есть эта книга… где-то. Где-то в ней есть все книги, которые когда-либо были написаны, будут написаны и вообще все книги, которые только можно написать. Этих книг на публичных полках не найти, так как неумелое обращение с ними может привести к тому, что все, что только можно вообразить, схлопнется в ничто[5].

Как и всякий зашедший в библиотеку, Мокриц глазел на купол. Все всегда глазели. И думали: как библиотека, которая, строго говоря, бесконечна, умещалась под куполом в несколько сотен футов диаметром? И всем позволялось и дальше ломать голову.

Из-под самого купола поглядывали вниз из своих ниш статуи добродетелей: Терпение, Целомудрие, Молчание, Милосердие, Надежда, Тубсо, Ихтиономия[6] и Мужество.

Мокриц не мог не снять фуражки и не приветстовать Надежду, которой стольким был обязан. После этого он задумался, почему скульптор запечатлел Ихтиономию с чайником и пучком пастернака в руках, и не заметил, как врезался в человека, который подхватил его под руку и потащил за собой.

– Молчи, ничего не говори, ты ищешь книгу, верно?

– Я вообще-то…

Руки, вцепившиеся в него мертвой хваткой, похоже, принадлежали волшебнику.

– … ты не знаешь, какую именно книгу! – воскликнул волшебник. – Понимаю. В этом работа библиотекаря – найти конкретную книгу для конкретного человека. Посиди тут, и мы со всем разберемся. Вот так. Извини за ремни. Дело одной минуты. Больно почти не будет.

– Почти?

Мокрица насильно усадили в большое и сложно устроенное вращающееся кресло. Его захватчик – или помощник, или кем бы он ни оказался – ободрительно улыбнулся. Другие фигуры, оставшиеся в тени, помогли ему привязать Мокрица к креслу, которое было, по сути, старым кожаным креслом в форме подковы, только его окружало… всякое. Что-то из этого было явно магического толка – звездочки и черепа были красноречивее любых слов, но банка огурцов, и щипцы, и живая мышь в клетке из…

Голову Мокрица, повыше ушей, охватили тиски с мягкой обивкой внутри, а сердце – что закономерно – паника. Последним, что он услышал, прежде чем погрузился в тишину, было:

– Ты можешь ощутить легкий привкус яиц и почувствовать, как будто тебя бьют по лицу сырой рыбой. Это совершенно…

А потом произошел флоп. Обычный магический термин, только Мокриц этого не знал. В какой-то момент все, даже то, что физически не растягивалось, показалось растянутым. А потом резко вернулось на место и в нерастянутое состояние – вот этот момент и назывался «флоп».

Когда Мокриц открыл глаза, кресло было повернуто в другую сторону. Не было ни огурцов, ни щипцов, ни мыши, а на их месте стояло ведро заводных сдобных лобстеров и комплект сувенирных стеклянных глаз.

Мокриц глотнул воздуха.

– Пикша, – судорожно сглотнул он.

– Неужели? А у большинства людей треска, – отозвался кто-то. – На вкус и цвет, как говорится.

Чьи-то руки расстегнули ремни и помогли Мокрицу встать на ноги. Руки оказались лапами и принадлежали орангутангу, но Мокриц удержал язык за зубами. Он ведь находился в волшебном университете.

Человек, усадивший его в кресло, теперь стоял у стола и поглядывал на какой-то волшебный прибор.

– Еще немного, – проговорил он. – Еще немного. Еще немного. Еще чуть-чуть…

От стола к стене вела связка непонятных шлангов. Мокрицу показалось, что они на секунду набухли, как будто змея проглотила что-то не прожевывая, прибор затарахтел и из прорези выполз листок бумаги.

– О, готово, – объявил волшебник и схватил листок. – Книга, которую ты ищешь, называется «История шляп», автор Ф. Г. Спальчик, все верно?

– Нет. Я вообще не ищу книгу… – сказал Мокриц.

– Ты уверен? А то у нас много.

Две вещи в этом волшебнике обращали на себя внимание. Во-первых… дедушка фон Липвиг говаривал, что честного человека всегда выдает размер его ушей, и это явно был честнейшей души волшебник. Во-вторых, борода у него определенно была накладной.

– Я ищу волшебника по имени Пельц, – продолжил он.

Борода расползлась, обнажая широкую улыбку.

– Я так и знал, что прибор работает! – воскликнул волшебник. – Поэтому что он перед тобой.

Табличка на двери его кабинета гласила: «ЛАДИСЛАВ ПЕЛЬЦ, Д. М. Ф, ПРИЖИЗНЕННЫЙ ПРОФЕССОР ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ БИБЛИОМАНТИИ».

На внутренней стороне двери находился крючок, на который волшебник повесил бороду.

Поскольку это был кабинет волшебника, там, конечно, были свечи в подсвечниках из черепов и чучело крокодила, подвешенное под потолком. Никто не знает, почему так заведено, в особенности сами волшебники, но без этого никак.

Кабинет был полон книг и весь был сделан из книг. Настоящей мебели не было – в том смысле, что стол и стулья были составлены из книг. Многие из них, судя по всему, регулярно перечитывались и лежали раскрытыми, а другие книги играли роль закладок.

– Хочешь спросить про свой Почтамт? – спросил Пельц, когда Мокриц устроился на стуле, кропотливо собранном из томов с 1-го по 41-й «Синонимов к слову ПАРУСИНА».

– Да, – сказал Мокриц.

– Голоса? Всякие странности?

– Да!

– Как бы мне тебе объяснить… – задумался Пельц. – Слова имеют силу, понимаешь? Это заложено в природе вещей. Даже наша библиотека не на шутку искривляет пространство-время. И когда на Почтамте стали застревать письма, он стал накапливать слова. В итоге стало образовываться то, что мы называем «гевиза», кладбище живых слов. Скажи, ты человек читающий, господин фон Липвиг?

– Не сказал бы.

Книги для Мокрица были закрытой книгой.

– Мог бы ты сжечь книгу? – спросил Пельц. – Старую книгу, допустим, потрепанную, с изодранной обложкой, найденную в ящике со старым хламом?

– Пожалуй… нет, – признался Мокриц.

– Почему нет? Тебе станет не по себе от такой мысли?

– Да, наверное. Книги… короче, книги жечь нельзя. А… почему ты носишь накладную бороду? Я думал, волшебники отращивают настоящие.

– Необязательно, но этого ждет от нас публика, – сказал Пельц. – Равно как и звезд на мантиях. А летом в бороде ужасно жарко. О чем это я? Гевизы. Точно. Все слова имеют некоторую власть. Мы подсознательно это чувствуем. У некоторых слов – у заклинаний, например, и реальных имен богов – власти очень много. Относиться к ним нужно с уважением. В Клатче есть гора, а в этой горе множество пещер, и в этих пещерах погребено более сотни тысяч старых книг, по большей части религиозных, и каждая обернута белой льняной плащаницей. Может, это и чересчур, но умные люди всегда понимали, что избавляться от некоторых слов нужно бережно и с почтением.

– А не просто распихать в мешках по чердакам, – сказал Мокриц. – Минуточку… Голем назвал Почтамт гробницей неуслышанных слов.

– И неудивительно, – согласился Пельц. – В старину гевизы и библиотеки нередко нанимали големов, потому что единственные слова, наделенные властью влиять на големов, – это те, что записаны у них в голове. Слова имеют значение. И когда слова превышают критическую массу, они меняют саму ткань вселенной. Было у тебя ощущение, будто тебе что-то мерещится?

– Да! Я был в прошлом! Но при этом я оставался в настоящем.

– Ну да, ну да. Обычное дело, – сказал волшебник. – Переизбыток слов друг рядом с другом может влиять на время и пространство.

– И они разговаривали со мной!

– Я сказал Страже, что письма просят, чтобы их доставили, – объяснял профессор Пельц. – Пока письмо не прочитано, оно не завершено. Письма пойдут на все, чтобы их доставили. Но они не мыслят так, как мы это себе представляем, они не разумны. Они просто тянутся к любому доступному мозгу. Вижу, тебя уже сделали аватаром.

– Я не умею летать.

– Аватар – воплощенное подобие бога, – терпеливо объяснил профессор. – Фуражка с крылышками. Костюмчик золотой.

– Нет, это чистая случайность…

– Уверен?

В комнате повисло молчание.

– До твоего вопроса был уверен, – ответил Мокриц.

– Они не хотят никому причинять боль, господин фон Липвиг, – сказал Пельц. – Им просто нужно дойти до адресата.

– Нам в жизнь не доставить их все, – признался Мокриц. – На это уйдут годы!

– То, что вы вообще начали их разносить, уже хорошо, – сказал профессор Пельц, улыбаясь как врач, который сообщает пациенту, что волноваться не о чем: его болезнь заканчивается смертельным исходом лишь в восьмидесяти семи процентах случаев. – Могу ли я еще чем-нибудь помочь?

Он встал из-за стола, намекая, что у волшебника каждая минута на счету.

– Очень было бы интересно узнать, куда подевались люстры, – сказал Мокриц. – Хотелось бы их вернуть. В качестве символического жеста, так сказать.

– Ничем не могу помочь, а вот профессор Зобб наверняка подскажет. Он посмертный профессор Патологической Библиомантии. Можем заскочить к нему на обратном пути, если хочешь. Он сейчас в Волшебничьем Чулане.

– Почему он посмертный? – поинтересовался Мокриц, когда они вышли в коридор.

– Умер.

– Ясно. Я-то надеялся на метафоричный ответ, – сказал Мокриц.

– Ничего страшного, он решил встретить Ранний Смерть. Очень хорошее предложение.

– А, – ответил Мокриц. В таких ситуациях важно было улучить подходящий момент для побега, но они шли лабиринтами темных коридоров, а это не то место, где хочется потеряться. А то вдруг что-нибудь тебя найдет.

Они подошли к двери, за которой слышались приглушенные голоса и время от времени доносился звон стекла. Шум прекратился, как только профессор распахнул дверь, и было совершенно непонятно, откуда шел звук. Это был самый настоящий чулан, в котором не было людей. Только полки вдоль стен и баночки на них. В каждой баночке сидело по волшебнику.

Вот сейчас был бы отличный момент для побега, пронеслось у Мокрица в голове, когда Пельц снял с полки одну банку, открутил крышку и пошарил в ней в поисках миниатюрного волшебника.

– О, это не он, – весело сказал профессор, заметив выражение лица Мокрица. – Экономка разложила по банкам вязаные куколки, чтобы повара не забывали, что эти банки нельзя ни подо что использовать. Был тут у нас инцидент с арахисовым маслом. Я просто достану это отсюда, чтобы было лучше слышно.

– Тогда… где же профессор?

– В банке и есть… смотря что считать за «есть», – ответил профессор Пельц. – Очень сложно объяснить это обывателю. Он мертв… смотря…

– Смотря что считать за смерть? – угадал Мокриц.

– Совершенно верно! И он может вернуться по предварительному уведомлению. Многие волшебники старшего возраста предпочитают такой вариант. Говорят, отлично отдыхается. Совсем как отпуск, только дольше.

– И куда они попадают?

– Никто толком не знает, но, если прислушаться, слышен звон посуды, – сказал Пельц и поднес банку к губам.

– Профессор Зобб, можно тебя? Не помнишь ли ты, случайно, что случилось с люстрами на Почтамте?

Мокриц ожидал услышать в ответ тоненький голосок, но прямо у него над ухом раздался бодрый, хотя и немолодой голос:

– Чего? Ах да! Ну конечно! Одна попала в Оперу, а вторую приобрела Гильдия Убийц. А вот и пудинг! Пламенный привет!

– Спасибо, профессор, – мрачно отозвался Пельц. – У нас все хорошо…

– А мне-то какое дело! – фыркнул бестелесный голос. – Я закругляюсь – мы обедаем!

– Вот тебе и ответ, – сказал Пельц, положил вязаную куколку обратно в банку и закрыл крышку. – Дом Оперы и Гильдия Убийц. Похоже, непросто будет их вернуть.

– Да, думаю, я отложу эту затею на пару дней, – сказал Мокриц и вышел в коридор. – Опасные люди, чтобы с ними связываться.

– Не то слово, – сказал профессор и закрыл за собой дверь, и как по команде в чулане снова поднялся гам. – Лягаются эти сопрано не хуже мулов.

Мокрицу снились волшебники в банках, зовущие его по имени.

В лучших традициях пробуждения от кошмара, голоса постепенно слились в один, оказавшийся голосом господина Помпы, который тряс его за плечо.

– Они вымазаны вареньем! – вскричал Мокриц и перевел дыхание. – А?

– Господин Вон Липвиг, У Тебя Назначена Встреча С Лордом Витинари.

Когда до него дошло значение этих слов, волшебники в банках показались предпочтительнее.

– Ничего у меня не назначено ни с каким Витинари! Или?..

– Он Говорит, Назначено, Господин Вон Липвиг, – сказал голем. – Значит, Назначено. Мы Выйдем Со Стороны Конного Двора. У Главного Входа Собралась Большая Толпа.

Мокриц замер, натянув штаны до колен.

– Толпа рассержена? Ни у кого, случайно, нет ведра смолы? Перьев?

– Мне Неизвестно. Мне Были Даны Указания. Я Привожу Их В Исполнение. Рекомендую Тебе Делать То Же Самое.

Он быстро повел Мокрица закоулками, где еще витали в воздухе хлопья тумана.

– Который сейчас вообще час? – проныл тот.

– Без Четверти Семь, Господин Вон Липвиг.

– Ночь же на дворе! Этот человек спит когда-нибудь? По какому такому важному делу понадобилось вытаскивать меня из-под моей уютной теплой кучи писем?

Часы в приемной лорда Витинари шли неправильно. Иногда тик задерживалось на долю секунды, иногда так слышалось чуть раньше. Иногда тик или так пропускали свой черед. Это было почти незаметно, но если ты проводил в помещении больше пяти минут, отдельные, но немаловажные части твоего мозга начинали сходить с ума.

Мокриц и так всегда плохо чувствовал себя по утрам. Одно из преимуществ жизни по ту сторону закона состояло как раз в том, что можно было не вылезать из постели, пока люди не наводнят улицы.

Секретарь патриция Стукпостук беззвучно выскользнул в приемную, так незаметно, что его появление застало Мокрица врасплох. Ему редко встречались настолько бесшумные люди.

– Могу ли я предложить тебе кофе, почтмейстер? – спросил он тихо.

– Господин Стукпостук, у меня проблемы?

– Ничего не могу сказать, господин фон Липвиг. Читал ли ты сегодняшнюю «Правду»?

– Газету? Нет. О…

Мокриц прокрутил в голове вчерашнее интервью. Он же не сказал ничего плохого? Только хорошие, позитивные слова. Витинари же сам хотел, чтобы люди пользовались почтой.

– Мы всегда получаем несколько копий прямо из печатни, – сказал Стукпостук. – Я принесу.

Стукпостук вернулся с газетой в руках. Мокриц развернул ее, в ужасе уставился на первую полосу, прочел несколько строк, закрыл ладонью глаза и сказал:

– О боги.

– Обрати внимание на карикатуру, почтмейстер, – посоветовал секретарь простодушно. – Тебе должно понравиться.

Мокриц с опаской еще раз посмотрел на жуткий разворот. Бессознательно повинуясь инстинкту самосохранения, его взгляд уклонился от карикатуры, на которой были изображены двое улиных сорванцов. Один из них держал в руках полоску однопенсовых марок. Под рисунком было написано:

1-й мальчишка (купив несколько новомодных «марок»): «Эй, видал? Зад лорда Витинари!»

2-й мальчишка: «Вот еще, буду я облизывать его за пенни!»

Мокриц стал белее мела.

– Он видел? – прохрипел он.

– О да, господин фон Липвиг.

Мокриц вскочил.

– Время сейчас раннее, – сказал он. – Господин Трупер еще на службе. Если я потороплюсь, он, может быть, найдет для меня минутку. Так что побегу я. Никто не будет возражать? Избавлю вас от бумажной волокиты. Не хочу никому быть в тягость, я даже…

– Тише, почтмейстер, тише, – сказал Стукпостук и усадил его обратно на стул. – Не нервничай по пустякам. Скажу по своему опыту: его сиятельство очень непростой человек. Глупо пытаться предугадать его реакцию.

– Ты хочешь сказать, моя жизнь вне опасности?

Стукпостук скорчил задумчивую мину и уставился на секунду в потолок.

– Хм… да. Я думаю, это вполне возможно, – сказал он.

– И я сохраню все мои конечности? И доступ к кислороду?

– Все это весьма вероятно, господин фон Липвиг. Теперь можешь проходить.

Мокриц на цыпочках вошел в кабинет патриция.

Лорд Витинари был скрыт за «Правдой», и только руки виднелись по обе стороны газеты. Мокриц в оцепенении перечитал заголовки.

«Мы не ломаемся», – обещает Почтмейстер!

Неслыханные нападки на семафоры!

«Доставим письма в любой конец света»

В обращение вводится удивительная новинка: «марки»

Это был основной репортаж. Сбоку была опубликована статья поменьше, которая тем не менее обращала на себя внимание, под заголовком:

«Гранд Магисталь»

Очередное падение: Связь с Континентом прервана

… а в самом низу, увесистым шрифтом, чтобы подчеркнуть легковесный характер текста, под заголовком:

«Против истории не попрешь!»

… была дюжина историй о том, что происходило, когда люди получали свою древнюю почту. Были там и потасовки, перетекшие в волнения, был господин Паркер со своей невестой, были и многие другие. Почта внесла небольшие коррективы в непримечательные жизни этих людей. Они как будто прорубили окно в историю и увидели, что могло бы быть.

Это занимало всю первую полосу, не считая заметки о «загадочном убийце», который избил до смерти какого-то банкира в его собственном доме. Стража была озадачена, говорилось в заметке. Это немного приподняло Мокрицу настроение. Уж если их пресловутый вервольф не может выйти на след преступника, может, и Мокрицу удастся улизнуть, когда придет время. Смекалка лучше нюха.

Лорд Витинари не замечал Мокрица, и тот задумался, что будет, если вежливо кашлянуть.

В этот момент газета зашуршала.

– В колонке «Грамота» пишут, – раздался голос патриция, – что выражение «засунь это себе в джемпер» восходит к древней эфебской пословице, насчитывающей как минимум две тысячи лет, – то есть возникшей задолго до джемперов, но, вероятно, позже процедуры засовывания, – он согнул газету и посмотрел на Мокрица поверх страниц. – Не уверен, следишь ли ты за этой любопытнейшей этимологической дискуссией.

– Нет, милорд, – сказал Мокриц. – Смею напомнить, что последние полтора месяца я провел в камере смертников.

Патриций отложил газету, сцепил пальцы домиком и посмотрел на Мокрица поверх них.

– Ах да. Совершенно верно. Так, так, так.

– Послушайте, мне очень жаль… – начал Мокриц.

– В любой конец света? Даже богам? Наших почтальонов так просто не сломить? Против истории не попрешь? Очень впечатляюще, господин фон Липвиг. Ты навел немало шороху, – сказал Витинари с улыбкой, – как сказала кошка мышке, поймав ее под лавкой.

– Я не говорил именно этих…

– Насколько мне известно, госпожа Резник всегда пишет именно то, что ей говорят, – заметил Витинари. – Ужасное качество для журналиста. Портит все веселье. Ты подсознательно чувствуешь, что тебя где-то провели. Как я понимаю, ты теперь торгуешь векселями ко всему прочему?

– Какими векселями?

– Марками, господин фон Липвиг. Долговое обязательство доставить по назначению почту стоимостью в один пенни. Обязательство, которое должно быть исполнено. Подойди сюда, взгляни на это, – он встал из-за стола, подошел к окну и поманил Мокрица пальцем. – Подойди, господин фон Липвиг.

Опасаясь быть выброшенным на мостовую, Мокриц все же подошел.

– Видишь высокую клик-башню, там, на Тумпе? – спросил Витинари и указал пальцем. – За все утро ни одного сообщения по Магистрали. Какие-то проблемы в башне на равнинах. Сто Лат не принимает и не передает сообщений. А теперь посмотри вниз.

Мокриц не сразу сообразил, на что смотрит, но…

– Очередь к Почтамту? – удивился он.

– Да, господин фон Липвиг, – сказал Витинари с мрачным ликованием. – За марками, которые им разрекламировали. У жителей Анк-Морпорка чутье на, скажем так, увеселения. Иди работай, господин фон Липвиг. Уверен, тебя переполняют новые идеи. Не позволяй мне тебя задерживать.

Лорд Витинари сел за стол и взял в руки газету.

Вот же оно, прямо на первой странице, подумал Мокриц, не мог он не заметить.

– Кхм… насчет… этого самого, – сказал он, поглядывая на карикатуру.

– Какого именно этого самого? – поинтересовался Витинари.

Повисла пауза.

– Кхм… да ничего, в общем-то, – сказал Мокриц. – Я тогда пойду.

– Конечно, почтмейстер. Почта ведь должна дойти до адресата.

Витинари прислушался к хлопнувшим вдалеке дверям, после чего встал и выглянул из окна, где увидел золотую фигуру, пересекающую дворцовый парк.

Зашел Стукпостук и стал собирать бумаги с пометкой «Исходящее».

– Превосходно, милорд, – сказал он тихо.

– Спасибо, Стукпостук.

– Вижу, господин Слыпень скончался, милорд.

– Похоже на то, Стукпостук.

Когда Мокриц приблизился к Почтамту, по толпе прошел шепот. К его несказанному облегчению, господин Шпулькс уже ждал его в сопровождении одного из серьезных работников словопечатни. Шпулькс бросился Мокрицу навстречу.

– У меня для тебя, кхм, несколько тысяч, кхм, товаров обоих видов, – зашептал он, извлекая из-под сюртука пакет. – Однопенсовые и двухпенсовые. Не лучшее, на что мы способны, но я подумал, тебе сейчас они очень нужны. Говорят, клик-башни опять стоят.

– Ты меня очень выручаешь, господин Шпулькс. Будь добр, занеси их внутрь, пожалуйста. Кстати, не в курсе, сколько стоит отправить клик до Сто Лата?

– Самое короткое сообщение минимум пенсов тридцать, – сказал гравер.

– Спасибо. – Мокриц отошел назад и сложил руки рупором. – Дамы и господа! – прокричал он. – Почтамт откроется через пять минут и начнет продажу однопенсовых и двухпенсовых марок! Помимо этого мы отправляем почту в Сто Лат! Первая экспресс-доставка в Сто Лат состоится через час, почта прибудет по назначению уже к полудню. Стоимость стандартного письма составит десять пенсов! Повторяю: десять пенсов! Почта, дамы и господа! Остерегайтесь подделок! Благодарю за внимание.

По толпе прокатился гул, и несколько человек убежали.

Мокриц проводил Шпулькса в здание, вежливо закрыв двери перед лицом собравшегося народа. Его била дрожь, которую он всегда испытывал, когда игра набирала обороты. Жизнь вся должна состоять из таких моментов, решил он и, окрыленный, принялся раздавать приказы.

– Стэнли!

– Слушаю, господин фон Липвиг? – ответил юноша у него за спиной.

– Сбегай-ка на конюшни к Гобсону и попроси самую быструю лошадь, что у них есть. Передай, что мне нужна хорошая, быстрая лошадь, ясно? Чтобы кровь кипела! А не напудренную старую клячу – я пойму! Лошадь нужна мне здесь через тридцать минут! Свободен. Грош!

– Слушаю, вашеблагородь! – Грош даже отдал ему честь.

– Сообрази какой-нибудь стол вместо прилавка, – сказал Мокриц. – Через пять минут мы открываемся и начинаем принимать почту и продавать марки. Пока клик-башни не починили, я повезу почту в Сто Лат, ты остаешься за главного, будешь и. о. почтмейстера, до моего возращения. Шпулькс!

– Тут я, господин фон Липвиг, зачем же так кричать, – сказал гравер с укоризной.

– Извини, Шпулькс. Нужны еще марки. Часть я возьму с собой, вдруг будут обратные письма. Это возможно? Еще мне понадобятся пятипенсовые и долларовые марки, как только… Грош, ты в порядке?

Старик раскачивался на ногах, беззвучно шевеля губами.

– Грош? – повторил Мокриц.

– И.о. почтмейстера… – вымолвил Грош.

– Верно.

– Ни один Грош еще никогда не был и. о. почтмейстера… – Ни с того ни с сего Грош рухнул на колени и обхватил Мокрица за ноги. – Ох, спасибо вам, вашеблагородь! Я вас не подведу, сэр! Можете на меня положиться! Ни дожди, ни холода, ни мак…

– Да, да, спасибо, и. о. почтмейстера, достаточно, спасибо, – бормотал Мокриц, пытаясь вырваться из его рук. – Грош, вставай. Грош, пожалуйста.

– Можно мне поносить фуражку с крылышками, пока вас не будет, а, вашеблагородь? – взмолился Грош. – Это будет так много для меня значить…

– Не сомневаюсь, Грош, но не сегодня. Сегодня фуражка полетит в Сто Лат.

Грош поднялся с земли.

– Разве вам положено самому разносить почту?

– А кому еще? Големы слишком медлительны, Стэнли… ну, Стэнли – это Стэнли, а вы, господа почтальоны, ста… у вас богатый жизненный опыт, – Мокриц потер руки. – И хватит спорить, и. о. почтмейстера Грош! Пора продавать марки!

Двери распахнулись, и народ ворвался в зал. Витинари был прав. Если где-то что-то происходило, народ Анк-Морпорка не мог не принять участие. Однопенсовые марки запорхали через наспех организованный прилавок. Все рассуждают как? За один пенни ты имеешь что-то, что стоит один пенни. Ты ничем не рискуешь – ты считай что покупаешь деньги. Конверты были отдельной темой. Люди даже писали письма прямо на Почтамте. Мокриц взял на заметку: готовый конверт с маркой и листком бумаги внутри: набор «Письмо-Минутка»: Просто Добавь Чернил! Важное правило любой игры: всегда старайся облегчить людям возможность отдать тебе свои деньги.

Мокриц удивился – хотя тут же подумал, что ничего удивительного, – когда увидел Стукпостука, локтями пробивающего себе дорогу в толпе, с небольшим, но увесистым кожаным пакетом в руках, запечатанным восковой печатью с городским гербом и большой буквой V. Адресована посылка была мэру Сто Лата.

– Дипломатическая почта, – многозначительно сообщил он, протянув ему пакет.

– Марки покупать будешь? – поинтересовался Мокриц, забирая пакет.

– А тебе как кажется, почтмейстер? – спросил секретарь.

– Я абсолютно уверен, что дипломатические депеши не стоят ни пенни, – сказал Мокриц.

– Благодарю, господин фон Липвиг. Его сиятельство любит способных учеников.

Зато на другие письма в Сто Лат вовсю клеились марки. У многих были там родственники и друзья. Мокриц посмотрел по сторонам. Повсюду люди строчили письма, некоторые даже прикладывали свои листочки к стене, чтобы удобнее было писать. Марки – однопенсовые, двухпенсовые – расходились как пирожки. В другой части зала големы разбирали нескончаемые завалы почты…

В некотором смысле, можно было сказать, что жизнь била ключом.

Вы бы только видели, сэр, вы бы только видели!

– Это ты, что ль, Липвиг?

Он отогнал с себя грезы о люстрах и увидел перед собой необъятного человека. Потребовалась минута, чтобы узнать его и сообразить, что перед ним – хозяин конюшен Гобсона, одновременно самого популярного и бесславного возничьего предприятия в городе. Вряд ли преступность там цвела таким буйным цветом, как предполагали многочисленные слухи, но в этих огромных конюшнях нередко встречались сомнительного вида люди, которые были заняты единственно тем, что присматривались к прохожим. У Гобсона к тому же работал Игорь – об этом все знали, и оно, конечно же, удобно, когда у тебя такие расходы на ветеринара, но люди чего только не болтают…[7]

– А, господин Гобсон, здравствуй, – сказал Мокриц.

– Ты что же это, господин, думаешь, я сдаю внаем старых, отбегавших свое кляч? – спросил Вилли Гобсон. Его улыбку нельзя было назвать на все сто дружелюбной. За ним стоял взволнованный Стэнли. Гобсон был огромным и грузным, но никак не тучным. Скорее, он смахивал на медведя, с которого сбрили всю шерсть.

– Я сам ездил на такой… – начал Мокриц, но Гобсон жестом перебил его.

– Хочешь, чтоб кипело, – сказал он и улыбнулся шире. – Знаешь, я всегда даю клиенту то, что хочу. Так что я привел для тебя Бориса.

– Да что ты говоришь, – сказал Мокриц. – И он довезет меня до Сто Лата?

– По меньшей мере, – сказал Гобсон. – В седле-то сам крепко сидишь?

– Когда речь заходит об отъезде из города, господин Гобсон, мне нет равных.

– Вот и славно, господин, вот и славно, – проговорил Гобсон медленно тоном человека, шаг за шагом подталкивающего жертву к капкану. – У Бориса есть свои недостатки, но у тебя не должно быть никаких проблем, раз ты такой опытный. Готов, а? Он прямо у входа. Мой человек его придерживает.

Оказалось, что, придерживающих огромного вороного скакуна на веревках было четверо. Лошадь плясала, металась, лягалась и кусалась. Пятый человек лежал на земле. Борис был сущим убийцей.

– Как я и сказал, господин, у него есть недостатки, но никто точно не скажет, что… как же это… ага, что он старая припудренная кляча. Точно хочешь, чтоб кипело?

Ухмылка Гобсона говорила сама за себя: вот так я расправляюсь с выскочками, которые пытаются мной помыкать; попробуй оседлай, а то выискался лошадиный эксперт!

Мокриц посмотрел на Бориса, который пытался растоптать лежавшего человека, потом посмотрел на толпу. Дело было даже не в золотом костюме. Если тебя зовут Мокриц фон Липвиг, выбор только один, а именно: повысить ставки.

– Сними с него седло, – распорядился он.

– Чего? – переспросил Гобсон.

– Сними с него седло, господин Гобсон, – решительно повторил Мокриц. – У меня очень тяжелая сумка, так что обойдемся без седла.

Улыбка не сошла с лица Гобсона, но все остальное лицо попыталось от нее отстраниться.

– Детей уже завел, дерево посадил, да? – сказал он.

– Оставь только попону и подпругу.

Гобсон больше не улыбался. Еще бы: со стороны будет слишком похоже на убийство.

– Может, передумаешь, господин, – сказал он. – Одному парню Борис в прошлом году откусил два пальца. А еще он горазд лягнуть, и расцарапать, и на дыбы встать, и вообще сбросит тебя за милую душу, если получится. В нем черти сидят, говорю тебе.

– Но он поскачет?

– Не то что поскачет – понесется как ужаленный. Бесовское отродье, – сказал Гобсон. – Тебе лом понадобится, чтобы заставить его свернуть. Короче, позабавились и будет, у меня полно других…

Гобсон поморщился, когда Мокриц одарил его своей фирменной улыбкой.

– Ты его выбрал, господин Гобсон. Я на нем поскачу. Буду признателен, если твои ребята развернут его в сторону Брод-авеню, пока я закончу с делами.

Мокриц вернулся в здание, взлетел вверх по лестнице, заперся у себя в кабинете, запихнул платок в рот и несколько секунд тихо скулил, пока ему не полегчало. Ему и прежде доводилось скакать без седла, когда дела принимали совсем уж жаркий оборот, но у Бориса были безумные глаза.

Но сдать сейчас назад… и он окажется посмешищем в блестящем костюме. Людям нужно зрелище, красивая картинка, что-нибудь, что западет в память. Все, что от него требуется, – это удержаться на лошади, пока они не выедут из города, и там уже спрыгнуть в первый подвернувшийся куст. Да, пойдет. А через несколько часов доплестись до Сто Лата с уцелевшей почтовой сумкой, которую он мужественно отобьет у разбойников. И ему поверят, потому что это будет казаться честным… потому что люди хотят верить, потому что это хорошая история, потому что стекло, если оно ярко блестит, будет похоже на бриллиант больше, чем настоящий бриллиант.

Мокрица на крыльце встретили аплодисментами. Солнце как по команде соизволило выйти из-за туч и заиграло в крылышках на фуражке.

Борис притих и жевал поводья. Но Мокрица этим было не провести: если такая лошадь, как Борис, ведет себя тихо – она что-то замышляет.

– Господин Помпа, подсади меня, – сказал он и перекинул почтовую сумку через плечо.

– Слушаюсь, Господин Вон Липвиг.

– Господин фон Липвиг!

Мокриц обернулся и увидел Сахариссу Резник, которая бежала по улице с блокнотом в руке.

– Рад тебя видеть, Сахарисса, – сказал Мокриц, – правда, я немного занят сейчас…

– Ты в курсе, что Гранд Магистраль снова стоит? – спросила она.

– Да, читал в газете. Но мне пора…

– Так ты все-таки бросаешь вызов клик-башням? – карандаш замер в ожидании.

– Я просто доставляю почту, госпожа Резник, как и обещал, – сказал Мокриц твердым мужественным тоном.

– Но ведь это довольно странно, согласись, что человек верхом на коне оказывается надежнее…

– Госпожа Резник, я тебя умоляю! Мы почтовая служба! – заявил Мокриц с пафосом. – Мы не предаемся мелочному соперничеству. Нам искренне жаль, что наши коллеги в семафорной компании испытывают временные технические неполадки, нам близка и понятна ситуация, в которой они оказались, и если они захотят, чтобы мы доставили клики вместо них, мы будем счастливы продать им наши марки – скоро в продаже будут марки стоимостью один, два, пять, десять пенсов и доллар – прямо здесь, на Почтамте, готовые к использованию. Кстати, в будущем мы планируем продавать марки со вкусом лакрицы, апельсина, корицы и банана, только не клубники, терпеть не могу клубнику.

Она улыбалась, записывая за ним, а потом спросила:

– Я же не ослышалась? Ты предлагаешь отправлять почтой клики?

– Разумеется. Застрявшие клики будут доставлены на Магистраль в Сто Лате. Взаимовыручка – наше второе имя.

– А может быть, все-таки нахальство? – спросила Сахарисса, и в толпе засмеялись.

– Понятия не имею, о чем ты, – парировал Мокриц. – Теперь, если…

– Ты снова показываешь семафорщикам дулю, – сказала журналистка.

– Полагаю, это какой-то профессиональный жаргон, – сказал Мокриц. – У меня в помине нет никакой дули, а если бы и была, стал бы я ее показывать. А теперь, прошу меня извинить, у меня тут почта, которую нужно доставить, пока Борис кого-нибудь не съел. Опять.

– Самый последний вопрос! Существенно ли уменьшится размер твоей души, если Отто сделает твою иконографию в момент отъезда?

– Думаю, тут мне возразить нечего, если не будет видно лица, – сказал Мокриц, а господин Помпа подставил ему глиняные руки вместо ступеньки. – Наши жрецы очень строго на это смотрят.

– Ну да, конечно, «жрецы», как же, – сказала госпожа Резник, позаботившись о том, чтобы кавычки дребезжали от сарказма. – Судя по виду этого зверя, другого шанса у нас может не быть. Выглядит как ходячая катастрофа, господин фон Липвиг.

Мокриц взгромоздился на коня, и толпа замерла. Борис лишь переступил с ноги на ногу.

Посмотрим на это так, рассуждал Мокриц. Что мне терять? Жизнь? Меня уже однажды повесили. Я под крылом ангела-хранителя. И произвожу прекрасное впечатление. Почему все покупают марки? Потому что я дал им зрелище…

– Командуй, господин, – сказал один из конюхов и потянул на себя конец веревки. – Когда мы его отпустим, то ждать не станем.

– Секунду, – быстро сказал Мокриц.

В первых рядах толпы он увидел фигуру. На ней было приталенное серое платье, а когда он посмотрел в ее сторону, она нервно выдохнула в небо облако дыма, встретилась с Мокрицем взглядом и пожала плечами.

– Поужинаем сегодня, госпожа Ласска? – прокричал он.

Люди обернулись. По толпе прошел смешок, кто-то захлопал в ладоши. Госпожа Ласска наградила Мокрица взглядом, который вполне мог оставить от него лишь дымящую горстку пепла, но потом коротко кивнула.

Как знать: под ананасом могут оказаться персики…

– Отпускай, ребята! – сказал Мокриц с легкостью на сердце.

Конюхи разбежались по сторонам. Мир еще долю секунды оставался неподвижен, а потом Борис встал на дыбы, выйдя из дремы, и пустился в дикий пляс, цокая задними ногами по мостовой и рассекая копытами воздух.

– Зер гут! Замирай!

Мир вокруг исчез. Борис понес.

Глава седьмая с половиной

Во весь опор

Норов коня Бориса – Заброшенная башня – Господин фон Липвиг остывает – Дама с рогаликами – Приглашение принято – Ящик господина Робинсона – Загадочный незнакомец

Гобсон пробовал выставлять Бориса на скачки, и он был бы первоклассным скакуном, если бы не две дурные привычки: еще на старте бросаться на соседнюю лошадь и выпрыгивать за ограждение на первом же повороте. Мокриц прижал фуражку плотнее к затылку, всунул носы ботинок под подпругу и вцепился в поводья, когда Брод-авеню промелькнула перед ним во всю длину сразу, а кареты и люди смазались, проносясь мимо. Глаза Мокрица вдавило в череп.

Впереди по улице ехала повозка, но заставить Бориса обогнуть ее не было никакой возможности. Мощные мускулы напряглись, и наступил долгий, тягучий, немой момент – Борис перемахнул через карету.

Он приземлился, и копыта чиркнули по булыжникам, оставляя за собой дорожку искр, но инерция не дала ему сбавить темп, и конь снова припустил.

Все, кто ошивался вокруг Пупсторонних ворот, бросились врассыпную, а за воротами – до самого горизонта – раскинулись равнины. Что-то этот пейзаж зацепил в сумасшедшем лошадином мозге Бориса. Столько места, плоского и чистого, а небольшие препятствия вроде деревьев можно запросто перескочить.

Борис задействовал дополнительные мускулы и набрал еще скорости, проносясь мимо мелькающих кустов, деревьев, повозок.

Мокриц корил себя за бахвальство, с которым он отказался от седла. Его тело уже ненавидело его каждой своей частью. Но в общем-то Борис – если миновать ананас – оказался не так уж плох. Он поймал ритм и мчал гладким однокопытным аллюром, и его горящие глаза сосредоточенно смотрели в синеву. Его ненависть к миру в данную минуту была перебита чистой радостью простора. Гобсон не соврал: править Борисом было невозможно даже с дубинкой в руках, но зато он двигался в верном направлении – а именно, подальше от конюшни. Борис не хотел целые дни напролет стучать копытами в стену, выбивая из нее кирпичи, и при случае скидывать с себя очередного самодовольного кретина. Он хотел вгрызться в горизонт. Он хотел мчаться.

Мокриц аккуратно снял фуражку и стиснул ее зубами. Он и представить боялся, что будет, если потерять ее. К концу путешествия фуражка обязана была находиться у него на голове. Это было очень важно. Встречают всегда по одежке.

Прямо и чуть левее по курсу стояла башня Гранд Магистрали. Анк-Морпорк и Сто Лат разделяло двадцать миль, и на этом отрезке высились две такие башни. На этот узел приходилась большая часть сообщений со всей сети, охватившей континент. За Сто Латом Магистраль разделялась на вспомогательные ветки, но здесь, яркими вспышками над головой, слова со всего света стекались…

… должны были стекаться. Но заслонки были неподвижны. Подъехав ближе, Мокриц увидел рабочих на верхотуре, у разобранных механизмов деревянной башни. Похоже, весь сегмент вышел из строя.

Ха! Удачи, разини! Сколько времени уйдет на ремонт? Имеет ли смысл предпринять ночную доставку в Псевдополис, например? Надо будет пообщаться с возницами. Они, в конце концов, так и не заплатили Почтамту за кареты. А если клик-башни и починят в срок – что ж, Почтамт хотя бы попытался, вот что будет иметь значение. Семафорные компании обирали людей до нитки, требуя высокой платы за низкое качество. Почтамт был темной лошадкой, а темные лошадки всегда приходят к финишу первыми.

Мокриц осторожно подоткнул попону под себя. Самые разные органы теряли чувствительность.

Столпы анк-морпоркского дыма оставались далеко позади. Промеж ушей Бориса в клубах дыма попрозрачнее показался Сто Лат. Башня осталась за кормой, и Мокриц уже видел вторую. Больше трети пути за двадцать минут, а Борис и не думал замедлять бег.

Примерно на полпути между двумя городами высилась заброшенная каменная башня – все, что осталось от городища посреди дикой местности. Высотой она почти могла сравниться с клик-башнями, и Мокриц задумался, почему ее не использовали под семафоры. Наверное, она была слишком ветхой и не выдержала бы порывов сильного ветра под весом всех тамошних механизмов. Вокруг было голо: просто очередной участок пустоши, поросшей сорняками среди бескрайних полей.

Будь у Мокрица шпоры, он бы сейчас пришпорил Бориса, за что, вероятнее всего, был бы сброшен, растоптан и съеден[8]. Вместо этого он пригнулся еще ниже и постарался не думать о том, как поездка скажется на его почках.

Прошло время.

Позади осталась вторая башня, а Борис перешел на галоп. Сто Лат был все ближе. Мокриц мог уже разглядеть городские стены и башенки на замке.

Придется прыгать, другого выхода Мокриц не видел. Стены неумолимо приближались. Он прокрутил в голове полдюжины разных сценариев, и почти все они предполагали стог сена. Остальные заканчивались со свернутой шеей.

Но Борис и не думал сворачивать. Он скакал вперед, дорога шла прямо – и прямо были городские ворота, Борис ничего не имел против. И вообще он хотел попить водички.

Городские улицы кишели вещами, которые нельзя было опрокинуть и растоптать, но водопойное корыто все-таки нашлось. Борис не обратил внимания, как что-то упало у него со спины.

Сто Лат был небольшим городом. Мокриц однажды провел здесь славную неделю, расплачиваясь липовыми банкнотами, дважды прикинувшись бедным родственником и продав перед отъездом стеклянное кольцо – не столько по нужде, сколько из бесконечного очарования человеческим двуличием и легковерностью.

Сейчас Мокриц волочил ноги к дверям городской ратуши под пристальным наблюдением толпы. Он распахнул двери и бросил почтовую сумку на стол первого же попавшегося клерка.

– Почта из Анк-Морпорка, – прохрипел он. – Свежая почта – отправлена сегодня в девять утра.

– Но сейчас только четверть одиннадцатого! Какая еще почта?

Мокриц пытался не злиться. Он и так очень плохо себя чувствовал.

– Видишь фуражку? – спросил он и ткнул пальцем. – Видишь? Она значит, что я главный почтмейстер Анк-Морпорка! Это почта – вам! Через час я отправляюсь обратно, это понятно? Если хотите, чтобы почту от вас доставили в город к двум… ох, нет, к трем часам, соберите ее в эту же сумку. Это, – он помахал перед носом юноши стопкой марок, – марки! Красные по два пенни, черные по пенни. Письмо стоит десять… уф, одиннадцать пенсов, все понял? Продаешь марки, отдаешь мне деньги, лижешь марки и клеишь их на письма! Гарантия Экспресс-Доставки! На ближайший час назначаю тебя и. о. почтмейстера. Тут рядом постоялый двор. Пойду приму ванну. Холодную ванну. Очень холодную. Где у вас тут ледник? Еще холоднее. Совсем ледяную. Брр, еще холоднее. А еще выпить, сэндвич, и тут у вас, кстати, большая черная лошадь гуляет. Если сможете ее отловить, наденьте на нее седло, подложите подушку и разверните мордой в сторону Анк-Морпорка. Исполнять!

Ванна была только сидячая, но в городе хотя бы нашелся ледник. Мокриц сидел в окружении кубиков льда, потягивал бренди и прислушивался к суматохе за окном.

Спустя некоторое время в дверь постучали и мужской голос спросил:

– К тебе можно, почтмейстер?

– Я не одет, – ответил Мокриц и потянулся за фуражкой. – Теперь можно.

Мэр Сто Лата был низкорослым человечком с птичьей внешностью, который или занял пост совсем недавно сразу вслед за кем-то большим и толстым, или решил, что одеяния, волочащиеся по земле, и цепь до пупа идеально подходят образу политического деятеля в этом сезоне.

– Кхех… Джо Верблад, господин, – представился он нервно. – Здешний мэр…

– В самом деле? Очень рад знакомству, Джо, – сказал Мокриц, поднимая стакан с бренди. – Извини, что не встаю.

– Мне жаль, но… твой конь, кхех, лягнул троих и убежал.

– Неужели? Это так на него не похоже.

– Не стоит волноваться, господин, мы его поймаем, а если что, дадим тебе другого. Не такого быстрого, конечно.

– Ах, – сказал Мокриц и принял новую позу во льду. – Какая жалость.

– А мне все про тебя известно, господин фон Липвиг, – сказал мэр и заговорщически подмигнул. – В сумке было несколько экземпляров «Правды». Работаешь не покладая рук. Энергичный ты человек! Люблю таких! Ты человек большого масштаба! Ставишь перед собой цель и добиваешься ее во что бы то ни стало! И я такой же в вопросах коммерции! Ты пробивной, и я такой же! Давай сюда, господин!

– Что, куда? – не понял Мокриц, неловко елозя в стремительно теплеющей ванне. – А, – он пожал протянутую ему руку. – А какие, господин Верблад?

– Я делаю зонтики, – сказал мэр. – Давно пора показать этим семафорным компаниям, что к чему! До поры до времени все было замечательно – они, конечно, драли с нас втридорога, но зато хоть клики шли быстрее молнии, а сейчас сплошные поломки, починки, и цены, заметь, все растут! И они никогда не говорят, сколько продлится задержка, все только «в кратчайшие сроки». Постоянно приносят «извинения за неудобство», у них это даже на вывеске написано! Чувства и сердца там не больше, чем в ударе под дых, верно ты сказал. В общем, что мы тут порешили. Мы сходили на городскую клик-башню и сказали пару слов Дэйви – хороший парнишка, – и он отдал нам все ночные клики до Анк-Морпорка, которые не успели отправить. Как тебе такое, а?

– У него не будет из-за этого проблем?

– А он говорит, что все равно собирался увольняться. Никому не нравится, что сейчас творится в компании. Мы наклеили марки, все как положено. Ну, я пойду, а ты собирайся, господин фон Липвиг. Лошадь мы тебе уже оседлали, – он задержался в дверях. – И еще одно, насчет этих марок…

– Что-то не так, господин Двугорб? – спросил Мокриц.

– Не то чтобы, господин. Не хочу сказать ничего плохого про лорда Витинари и сам Анк-Морпорк, – сказал человек, живущий всего в двадцати милях от гордых и обидчивых горожан, – но, кхм, как-то странно это, лизать… ну, анк-морпоркские марки. Может, напечатаешь немного и для нас? У нас есть королева, очень милая девушка. Она бы хорошо смотрелась на марке. Мы тоже, знаешь ли, важный город!

– Посмотрим, что можно сделать, господин Двугорб. Нет ли у тебя при себе, случайно, ее портрета?

И они все захотят свои марки, думал Мокриц, одеваясь. Собственные марки могут быть равносильны собственному флагу или гербу. Это можно хорошо раскрутить! О да, наверняка можно будет договориться с дражайшим господином Шпульксом. У вас может не быть своей почтовой службы, но своя марка должна быть у каждого…

Восторженная толпа проводила его в путь, а лошадь, хоть и уступала Борису, старалась изо всех сил и знала, для чего нужны поводья. Мокриц с благодарностью отметил и подушку на седле. Это придавало стекляшке еще больше блеска: Он так мчался сюда, что нуждается в подушке!

С полной сумкой писем он тронулся в путь. Удивительно, но люди покупали марки даже просто для себя. Все читали «Правду». Все хотели стать частью чего-то нового.

Однако когда Мокриц скакал по равнине, запал начал угасать. На него работали Стэнли, горстка стариков, из которых, несмотря на весь их задор, песок сыпался, и несколько големов. Этого было недостаточно.

Но ты добавляешь блеску. Ты говоришь людям, чего хочешь добиться, и они верят, что это тебе под силу. Кто угодно мог доскакать до Сто Лата. Но никто этого не сделал. Все ждали, пока починят клик-башни.

Мокриц не усердствовал по дороге и решил поднажать, только поравнявшись со сломанной башней. Башню все еще чинили, но рабочих вокруг и наверху прибавилось. Верный признак, что работа пошла значительно быстрее.

Наблюдая за ними, Мокриц ясно увидел, как кто-то свалился вниз. Однако, пожалуй, ему не стоило заворачивать к ним и предлагать помощь, если он хотел и дальше жить без вставных зубов. К тому же падать оттуда до капустного поля, удачно совместив смерть с погребением, было очень и очень долго.

Добравшись до города, он снова прибавил ходу. Негоже было подъезжать к Почтамту рысцой. Очередь – все еще очередь – бурно приветствовала Мокрица.

Грош выбежал – насколько краб может бегать? – ему навстречу.

– Сэр, вы можете еще раз доставить почту в Сто Лат? – крикнул он. – У меня уже полный мешок! И все спрашивают, когда вы будете возить почту до Псевдополиса и Щеботана! Есть одно письмо аж в самый Ланкр!

– Что? Да это же пятьсот миль, черт побери!

Мокриц слез с коня, хотя его ноги были в таком состоянии, что честнее будет сказать «свалился».

– Тут так все завертелось, пока вы были в отъезде, – сказал Грош, удерживая Мокрица на ногах. – Ох, не то слово! Рук не хватает! Но люди приходят и просятся на работу, сэр, а все после статьи в газете. Люди из старинных почтовых семейств, вроде меня!

Пенсионеры хотят выйти из отставки. Я взял на себя смелость взять их на испытательный срок, раз уж я и. о. почтмейстера. Надеюсь, вы не против, сэр. Господин Шпулькс подвозит нам новые марки! Я уже дважды посылал Стэнли за новой партией. Он говорит, пятипенсовые и долларовые марки будут уже вечером. Заживем, да, вашеблагородь?

– Ага, – проговорил Мокриц. Весь мир вдруг стал как Борис: мчится стремглав, норовит укусить, и им невозможно править. И единственный способ сделать так, чтобы тебя не задавило, – оставаться в седле.

В холле Почтамта были расставлены новые самодельные прилавки. Вокруг них всех толпился народ.

– Еще мы продаем конверты и бумагу, – сказал Грош. – Чернила за счет заведения.

– Ты это сам придумал? – спросил Мокриц.

– Нет, это так раньше было заведено, – сказал Грош. – Госпожа Макалариат достала у Шпулькса кучу дешевой бумаги.

– Госпожа Макалариат? – удивился Мокриц. – Кто такая госпожа Макалариат?

– Она из очень уважаемого почтового семейства, – сказал Грош. – Согласилась на вас поработать, – добавил он несколько нервно.

– Что-что? – переспросил Мокриц. – Она согласилась на меня поработать?

– Вы же понимаете, сэр, мы, почтовые работники, мы не любим…

– Это вы здесь почтмейстер? – раздался грозный голос позади Мокрица.

Голос проник в его мысли, покопался в воспоминаниях, разворошил страхи, отыскал все необходимые рычажочки, ухватился за них и потянул. У Мокрица он вытащил на свет фрау Шамбер. Тогда, во втором классе, его извлекли из теплой и беззаботной комнаты фрау Тизль, где пахло красками, пластилином и описанными штанишками, и усадили на холодную скамью в классе, где командовала фрау Шамбер с запахом Образования. Это было так же ужасно, как само появление на свет, с тем дополнительным недостатком, что рядом не было мамы.

Мокриц машинально посмотрел вниз. Да, вот и они, сандалики, грубые черные чулки, под которыми чесались ноги, мешковатый шерстяной жилет – брр, жилет. Фрау Шамбер имела обыкновение засовывать в рукав носовой платок – брр, фу, – носила очки и имела совершенно ледяной вид. Она заплетала волосы в косы и закручивала по бокам головы плоскими кольцами, которые у него на родине в Убервальде назывались улитками, но в Анк-Морпорке люди сторонились женщин с этими глазированными рогаликами за ушами.

Послушай меня, госпожа Макалариат, сказал он решительно. Почтмейстер здесь я, и распоряжаюсь здесь тоже я, и я не позволю, чтобы подчиненные помыкали мной на том лишь основании, что твои предки здесь работали. Мне не страшны твои туфли на двойной подметке, госпожа Макалариат, я смеюсь в лицо твоему ледяному взгляду. И поделом! Я теперь взрослый человек, фрау Шамбер, я не содрогнусь при резком звуке твоего голоса, и я не дам волю своему мочевому пузырю, как бы ты ни сверлила меня взглядом, вот так вот! Потому что я почтмейстер и слово мое здесь – закон!

Сказал он мысленно. Увы, пробежав по его дрожащему позвоночнику, эта отповедь сорвалась с губ одиноким:

– Я, – которое вышло похоже на писк.

– Господин фон Липвиг, у меня один вопрос. Ничего против них не имею, но эти големы, которых вы берете работать на мой Почтамт, – это девочки или мальчики? – требовательно спросила жуткая женщина.

Это было настолько неожиданно, что Мокрица рывком вернуло обратно к реальности.

– Что? – сказал он. – Откуда я знаю! Да и какая разница? Чуть больше глины, чуть меньше… а что?

Госпожа Макалариат скрестила руки на груди, и Мокриц с Грошем сделали шаг назад.

– Надеюсь, вы не шутите со мной шутки, господин фон Липвиг, – предупредила она.

– Какие шутки? Я никогда не шучу!

Мокриц попытался взять себя в руки. Что бы ни случилось дальше, его не заставили бы стоять в углу.

– Я не шучу шуток, госпожа Макалариат, никогда не был в этом замечен, а даже если бы имел такое обыкновение, в последнюю очередь я бы стал шутить их с тобой, госпожа Макалариат. В чем, собственно, дело?

– Одно из них было в дамской комнате, господин фон Липвиг, – сказала госпожа Макалариат.

– Зачем? Они же не едят…

– Якобы прибиралось, – госпожа Макалариат исхитрилась одним словом намекнуть, что у нее были большие подозрения на этот счет. – Но я слышала, к ним обращаются «господин».

– Они постоянно заняты разной мелкой работой – они не любят оставаться без дела, – сказал Мокриц. – Мы предпочитаем обращаться к ним «господин» из вежливости, потому что, э… говорить «оно» как-то нехорошо, а не ко всем людям – да, госпожа Макалариат, людям – применительно обращение «госпожа».

– Это дело принципа, господин фон Липвиг, – сказала женщина с уверенностью. – Если ты «господин», значит, в дамской комнате тебе быть не положено. С этого начинаются всякие шуры-муры. А я этого не потерплю, господин фон Липвиг.

Мокриц стоял и смотрел на нее. Потом перевел взгляд на господина Помпу, который всегда был неподалеку.

– Господин Помпа, нельзя кому-нибудь из големов дать новое имя? – спросил он. – Во избежание потенциальных шур-мур?

– Можно, Господин Вон Липвиг, – пророкотал голем.

Мокриц повернулся к госпоже Макалариат.

– Глэдис тебя устроит, госпожа Макалариат?

– Вполне устроит, – сказала она с победной интонацией. – И она должна быть подобающе одета, естественно.

– Одета? – сказал Мокриц обессилено. – Но големы не… у них нет… – он оробел под ее взглядом и спасовал. – Конечно, госпожа Макалариат. Какая-нибудь клетчатая тряпка, да, господин Помпа?

– Будет Сделано, Почтмейстер, – сказал голем.

– Это все, госпожа Макалариат? – спросил Мокриц кротко.

– В настоящий момент да, – сказала она и как будто пожалела, что ей пока больше не на что пожаловаться. – Господин Грош расскажет вам обо мне подробнее, почтмейстер. Мне пора возвращаться к исполнению своих прямых обязанностей, не то кто-нибудь опять утащит все перья. За ними глаз да глаз нужен.

– Ах, хорошая женщина, – сказал Грош, когда она удалилась. – Госпожа Макалариат в пятом поколении. Девичья фамилия сохраняется по профессиональным соображениям, конечно.

– Они и замуж выходят?!

Из гущи толпы около прилавка раздалась громогласная команда: «А ну, живо положил перо где взял! Я что, по-твоему, их выращиваю?»

– Да, сэр, – ответил Грош.

– А в первую брачную ночь откусывают мужьям головы?

– Мне таких подробностей неизвестно, – сказал Грош и покраснел.

– Но у нее же усики!

– Да, сэр. В этом удивительном мире у каждого есть своя половинка.

– Так ты говоришь, люди приходят наниматься на работу?

Грош просиял.

– Так точно, вашеблагородь. Все из-за статьи!

– В утренней газете?

– Не без этого, сэр, – сказал Грош. – Но я бы сказал, обеденный выпуск оказал свое влияние.

– Какой еще обеденный выпуск?

– Мы снова на первой полосе! – гордо сообщил Грош. – Я оставил экземпляр у вас в кабинете…

Мокриц сунул столатскую почту ему в руки.

– Разберись, – сказал он. – Если почты хватит еще на одну доставку, разыщи какого-нибудь паренька, которому позарез нужна работа, усади его на коня, и пусть все отвезет. Можно без спешки, назовем это ночной доставкой. Передай ему, пусть сходит к мэру и возвращается завтра утром со свежей почтой.

– Слушаюсь, вашеблагородь, – сказал Грош. – Можно бы пустить ночную доставку до Щеботана и Псевдополиса, если б только у нас была возможность менять лошадей, как на почтовых каретах…

– Сто-о-оп, а почему бы не привлечь почтовые кареты? – спросил Мокриц. – Их же до сих пор называют почтовыми каретами. И работают они втихую на всех подряд, кто заплатит. Ну так Почтамт снова открыт. Значит, они будут развозить почту. Ступай, найди, кто у них там главный, да так и передай!

– Так точно, вашеблагородь, – сказал Грош счастливо. – Вы еще не придумали, как мы будем доставлять почту на Луну?

– Всему свое время, Грош.

– Это на тебя не похоже, – радостно сказал Грош. – Всему одно время, прямо сейчас – вот это похоже!

А жаль, думал Мокриц, поднимаясь по лестнице. Но двигаться нужно было быстро. Он всегда двигался быстро. Вся его жизнь состояла в движении. Двигайся быстро, потому что никогда не знаешь, что следует за тобой по пятам…

Он застыл на месте.

Господин Помпа!

Голем оставался на Почтамте! Он не попытался догнать его! Почему? Потому что Мокриц был в отлучке по делу? Как долго он может пробыть в командировке? Успеет ли он разыграть свою смерть? Классический прием с брошенной на берегу одеждой, например? Надо запомнить. Ему нужна лишь приличная фора. Как на самом деле все устроено в голове голема? Надо будет расспросить госпожу…

Госпожа Ласска! Он воспарил так высоко над землей, что пригласил ее на ужин! С этим могли возникнуть проблемы, потому что ниже пояса все у него пылало огнем, и госпожа Ласска была тут вовсе ни при чем. Мокриц открыл дверь в свой кабинет. Что ж, может, удастся найти ресторан с очень мягкими сиденьями…

БЫСТРЕЕ СКОРОСТИ СВЕТА

Клики Проигрывают Старомодной Почте

Почтмейстер доставляет и заверяет: «Дули Нет»

Удивительное на Почтамте

Кричащие заголовки бросились в глаза, стоило ему увидеть газету. Он чуть не закричал в ответ.

Да, он говорил это. Но говорил милой и улыбчивой Сахариссе Резник, а не всему свету! А она взяла и честно все записала, и вдруг… вот что мы имеем.

Мокрица никогда прежде не интересовала пресса. Он был художником. Политика не имела значения. Когда ты водишь человека за нос, он стоит перед тобой лично, и ты честно смотришь ему в глаза.

Иконография, приходилось признать, удалась на славу. Взвившаяся на дыбы лошадь, фуражка с крыльями, а главное – легкая смазанность скорости. Производило впечатление.

Он успокоился. Почему бы и нет – все шло как по маслу. Почту посылали. Почту доставляли. Допустим, важным фактором были неполадки на клик-башнях, но, может, со временем люди поймут, что письмо сестре в Сто Лат, которое доберется до цели, если повезет, не должно стоить тридцать пенсов – оно с тем же успехом может стоить пять и быть на месте к утру.

Стэнли постучался и вошел в кабинет.

– Может, чаю, господин фон Липвиг? – предложил он. – С булочкой.

– Ты ангел в очень неожиданной плоти, Стэнли, – сказал Мокриц, аккуратно откидываясь на спинку стула, и поморщился.

– Спасибо, сэр, – серьезно ответил Стэнли. – Меня просили вам кое-что передать.

– Да, Стэнли, – сказал Мокриц. Повисла продолжительная пауза, пока он не вспомнил, с кем имеет дело, и не добавил: – Что тебя просили мне передать, Стэнли?

– Мгм… приходила девушка, у которой големы, она сказала… – Стэнли закрыл глаза. – «Скажи Молниеносному, что завтра утром у него будет еще восемь големов, и если он не слишком занят, творя чудеса, я принимаю его приглашение поужинать в восемь в «Ле-Фуа-Уру», я буду ждать в «Залатанном Барабане» в семь».

– В «Счастливой Печенке»? Ты не ошибся?

Конечно же, он не ошибся. Это же Стэнли.

– Ха, да там обычный суп стоит пятнадцать долларов! – воскликнул Мокриц. – И встречи нужно ждать три недели, после чего они подумают, разрешать тебе бронировать столик или нет! Они взвешивают кошельки! Как она думает…

Его взгляд упал на «ящик господина Робинсона», невинно стоящий в углу кабинета. Ему нравилась госпожа Ласска. К большинству людей… был подход. Рано или поздно ко всем находились свои отмычки. Даже к госпоже Макалариат можно подобрать отмычку, несмотря на всю кажущуюся дикость такой мысли. Но Дора Гая давала отпор, а чтобы наверняка, она давала отпор еще до того, как на нее нападут. Она была крепким орешком и потому так увлекала Мокрица. Такая циничная, такая закрытая, такая… колючая. И у него было чувство, что она видела его насквозь, а он ее – нет. В общем, она его интриговала. И прекрасно выглядела в самых безыскусных платьях, не будем забывать.

– Хорошо. Спасибо, Стэнли. Еще что-нибудь?

Юноша положил ему на стол лист серо-зеленых, чуть сыроватых марок.

– Первые долларовые марки, сэр! – объявил он.

– Ничего себе! Господин Шпулькс потрудился на славу! – сказал Мокриц, разглядывая сотни зеленых миниатюр университетской Башни Искусств. – Они даже на вид стоят доллара!

– Да, сэр. Даже не обращаешь внимания на человечка, падающего с башни, – сказал Стэнли.

Мокриц выхватил марки у него из рук.

– Что? Где?

– Тут нужно увеличительное стекло, господин фон Липвиг. Их всего несколько штук таких. На остальных он уже под водой. Господин Шпулькс приносит свои извинения, он говорит, это какая-то побочная магия. Типа, даже изображение башни волшебников будет чуточку волшебным само по себе.

На других марках тоже встречались огрехи. На черных марках что-то случилось с отпечатью, и лорд Витинари вышел седым. Одни оказались без клея, но это ничего, некоторые специально спрашивали марки без клея.

– Но зачем?

– Они говорят, что такая марка ничем не хуже настоящего пенни, а весит меньше.

– А тебе нравятся марки, Стэнли? – спросил Мокриц благодушно. Сидя на поверхности, которая не ходила ходуном, он уже чувствовал себя намного лучше.

Лицо Стэнли озарилось.

– О да, господин фон Липвиг, еще как! Они прекрасны! Восхитительны!

Мокриц приподнял бровь.

– Даже так?

– Я как будто… ох, я как будто присутствую при изобретении первой булавки, господин фон Липвиг! – сообщил сияющий Стэнли.

– Ничего себе. Первой булавки? Однако! В таком случае, Стэнли, назначаю тебя главным по маркам. Весь департамент твой. В нем, кроме тебя, никого и нет. Как ты на это смотришь? Мне кажется, ты уже знаешь о марках больше кого бы то ни было.

– О да, господин фон Липвиг, так и есть! К примеру, я знаю, что для самого первого тиража однопенсовых марок был использован другой тип…

– Отлично! – оборвал его Мокриц поспешно. – Молодец. Могу я оставить первый лист себе? В качестве сувенира?

– Ну конечно, господин фон Липвиг, – сказал Стэнли. – Главный по маркам! Ого! А… мне положена особая фуражка?

– Как хочешь, – расщедрился Мокриц и, свернув лист марок, спрятал его во внутренний карман. Куда удобнее долларов. И в самом деле. – А хочешь рубашку? – добавил он. – Как там… «Спроси меня о марках»?

– Отличная идея, господин фон Липвиг! Можно я пойду расскажу господину Грошу? Он будет так мной гордиться!

– Ступай, Стэнли, – сказал Мокриц. – И возвращайся через десять минут, хорошо? Мне нужно будет доставить одно письмо, лично в руки.

Стэнли убежал прочь.

Мокриц отпер деревянный ящик, послушно раскрывшийся перед ним веером, и размял пальцы.

Хм. Похоже, все мало-мальски важные люди в городе заказывали отпечать у Цимера и Шпулькса. Мокриц порылся в бумажных образцах с их словопечатни, которые недавно прикарманил, и ему на глаза попалось:

«Гранд Магистраль»

Со скоростью света

Председатель компании

Заманчиво, очень заманчиво. «Гранд Магистраль» была баснословно богата. Очень крупная рыба, даже несмотря на нынешние проблемы. А Мокриц никогда не встречал метрдотеля, которому не были бы нужны чаевые.

Он нашел вчерашний номер «Правды». Где-то здесь была иконография… ага, вот она. Иконография Хвата Позолота, председателя «Гранд Магистрали», на каком-то приеме. У него был вид высококлассного пирата, флибустьера, который всегда находил время надраить обшивку у себя на корабле.

Эти гладкие черные волосы, эта борода, эта повязка на глазу, и вы только посмотрите, этот попугай… вот это Образ, не правда ли?

Мокриц никогда не обращал особого внимания на «Гранд Магистраль». Слишком крупная организация, которая, по слухам, содержала собственную армию. В горах до ближайшего стражника путь неблизкий, а мало ли что может пойти не так. Красть у тех, кто мог за себя постоять, было бы недальновидно. Такие люди обычно действуют без околичностей.

Но то, что задумал Мокриц, не было воровством. И возможно, даже не было противозаконно. А обманывая метрдотеля, он фактически оказывал услугу обществу.

Он еще раз посмотрел на портрет. И как же подобный тип подпишется?

Гмм. плавный, но мелкий, вот он, почерк Хвата Позолота. Он был таким гротескным, таким светским, таким ярким, что человек, сведущий в подобных вопросах, невольно задумался бы, не очередная ли это стекляшка, которой хочется сверкать как бриллиант? А суть подделки как раз в том, чтобы, отведя глаза и правильно выбрав момент, сделать стекло более похожим на бриллиант, чем настоящий бриллиант.

Что ж, попытка не пытка. Это же не совсем мошенничество в прямом смысле слова.

Гм-м… Мелкий и плавный, да, но… человек, никогда не видевший его почерка, будет ожидать чего-то размашистого, в экстравагантных завитушках, похожего на него…

Мокриц поднес перо к бланку гербовой бумаги и написал:

Господин метрдотель Le Foie Heureux,

Я был бы чрезвычайно признателен, если бы мой друг Мокриц фон Липвиг со спутницей смогли бы отужинать в вашем заведении сегодня в восемь вечера.

Хват Позолот.

Чрезвычайно признателен – это хорошо. Такой персонаж, как Хват Позолот, наверняка отстегивал чаевые, как пьяный матрос.

Мокриц сложил письмо и как раз писал адрес на конверте, когда к нему вошли Стэнли и Грош.

– Письмо, господин фон Липвиг, – торжественно сообщил Стэнли.

– Вот, держи, – сказал Мокриц.

– Нет, я хочу сказать, вам письмо, – пояснил юноша. Они обменялись конвертами. Мокриц быстро взглянул на свой и вскрыл его пальцем.

– У меня плохие новости, господин фон Липвиг, – сказал Грош, когда Стэнли ушел.

– Хм? – спросил Мокриц, глядя на письмо.

Почтмейстер,

Клик-башни Псевдополиса выйдут из строя завтра в 9 утра.

Дымящийся ГНУ.

– Я был у возниц, – продолжал Грош, – сказал им все, как вы велели, а они сказали, чтобы вы не лезли не в свое дело, не лезьте в их дело, будьте любезны, и они не будут лезть в ваше.

– Гну, Грош?

– Кого, простите, гну?

– Гну – это вроде такая… буйная корова, – сказал Мокриц. – Так что ты там говорил про возниц?

– Они меня отчитали, господин фон Липвиг, вот что, – сказал Грош. – Я им говорил, говорил я им, что я и. о. почтмейстера, а они мне на это: «Ну и что?» Тогда я сказал, что вам все расскажу, а они мне… хотите знать, что они мне на это сказали?

– Хм. А, да. Весь внимание, Толливер, – Мокриц снова и снова перечитывал загадочное письмо.

– Они мне и говорят: «Ага, щас», – сказал Грош, кипя праведным негодованием.

– Может, господин Трупер все-таки найдет для меня минутку… – размышлял Мокриц, уставившись в потолок.

– Что?

– Да ничего. Пойду, пожалуй, пообщаюсь с ними. Найди мне пока господина Помпу. И пусть возьмет с собой еще пару големов. Хочу… произвести впечатление.

Игорь открыл дверь постучавшему.

За порогом никого не было. Он шагнул на крыльцо и посмотрел по сторонам.

Никого не было.

Он вернулся в дом, закрыл дверь за собой – в прихожей не было никого в темном промокшем под дождем плаще и широкополой шляпе.

– А, гофподин Грайль, – обратился Игорь к высокой фигуре. – Должен был догатывайтфя, что это ты.

– Хват Позолот вызывал меня, – ответил Грайль. Его голос был скорее вздохом, чем звуком.

Клан Игорей изжил из себя всякую способность с ужасом содрогаться много поколений назад.

Это было как никогда кстати. Игорю всегда было не по себе в обществе Грайля и ему подобных.

– Хозяин ожидайт… – начал он.

Но никого не было.

Грайль не прибегал к магии и не был вампиром. Такие вещи Игори подмечают. Просто в нем совсем не было ничего лишнего – лишней плоти, лишнего времени, лишних слов. Нельзя было даже представить, чтобы Грайль собирал булавки, потягивал вино или даже отрыгивал после пирога с несвежей свининой. Картина того, как он чистит зубы или просто спит, отказывалась формироваться в голове. Он производил впечатление человека, который сдерживается, причем с трудом, чтобы вас не убить.

Игорь задумчиво побрел в свою каморку рядом с кухней и убедился, что его кожаная сумка была наготове – мало ли что.

У себя в кабинете Хват Позолот налил немного бренди. Грайль оглядывался по сторонам с видом человека, которому неуютно в комнате.

– Что-нибудь выпьешь? – спросил Позолот.

– Воды, – ответил Грайль.

– Полагаю, ты знаешь, зачем я тебя пригласил.

– Нет, – Грайль не любил пустых – да и вообще никаких – разговоров.

– Ты читаешь газеты?

– Не читаю.

– Но ты знаешь о Почтамте.

– Знаю.

– Откуда, позволь спросить?

– Говорят.

Позолот принял такой ответ. У господина Грайля был особенный талант, и, если в комплекте с ним шли маленькие странности, так тому и быть. И потом, ему можно было доверять. Он не принимал компромиссов. Он никогда не занимался шантажом, потому что такие игры почти всегда заканчиваются смертью одного из игроков. Если господин Грайль оказывался втянут в такую игру, он убивал сразу, чтобы сэкономить время, и был уверен, что любой поступил бы так же. Не исключено, что он был безумен, по обычным человеческим стандартам, но сложно было судить. Лучше всего воспользоваться фразой «альтернативно нормален». Ведь Грайль, с вероятностью, мог одолеть вампира за десять секунд и не имел притом обычных вампирских слабостей – за исключением разве что чрезмерного пристрастия к голубям. Настоящая находка.

– И ты ничего не нашел на господина фон Липвига? – спросил Позолот.

– Нет. Отца нет. Матери нет. Воспитывал дед. Отправлен учиться. Били. Сбежал. Исчез, – произнесла высокая фигура.

– Хм. Интересно, где он пропадал столько времени? Кем он пропадал?

Грайль не тратил сил на риторические вопросы.

– Он создает… помехи.

– Понял.

И в этом была вся прелесть. Грайль понимал. Ему редко требовался приказ, нужно было просто изложить проблему. Сам факт, что ты излагаешь проблему Грайлю, многое говорил о том, каким методом проблема окажется устранена.

– Почтамт – старое здание, там столько бумаги. И такой сухой бумаги, – сказал Позолот. – Будет досадно, если в таком славном месте вдруг случится пожар.

– Понял.

И это тоже было приятно. Он и впрямь говорил мало. Особенно мало он говорил о старых временах и старых проблемах, которые ему уже доводилось решать для Хвата Позолота. И никогда не говорил: «В каком смысле?» Он понимал.

– Тысяча триста долларов, – сказал он.

– Разумеется, – ответил Позолот. – Я перешлю на твой счет кликом через…

– Наличными, – сказал Грайль.

– Золотом? Я не держу столько золота! – воскликнул Позолот. – Могу достать, конечно, через несколько дней, но я думал, ты предпочитаешь…

– Я больше не доверяю клик-башням.

– Но у нас очень хорошие показатели…

– Я больше не доверяю клик-башням, – повторил Грайль.

– Договорились.

– Описание?

– Никто не может вспомнить, как он выглядит, – сказал Позолот. – Но на нем всегда большой золотой головной убор с крыльями, и у него апартаменты в здании Почтамта.

На мгновение что-то промелькнуло в тонких губах Грайля. Это была улыбка, испуганная незнакомой местностью.

– Он умеет летать? – спросил он.

– Увы, у него нет привычки к высоте, – ответил Грош.

Грайль встал.

– Будет сделано сегодня.

– С таким человеком приятно иметь дело. Точнее…

– Понял, – ответил Грайль.

Глава девятая

Поджог

Кулак и Труба – Глэдис на колесах – Мертвый Час – Иррациональный страх межзубного шпината – «Настоящие драки на пустом месте не случаются» – Как была украдена магистраль – Стэнли и его маленькая неприятность – Ножевой этикет – Лицом к лицу – Пожар

Почтовые кареты пережили упадок и смерть Почтамта, потому что у них не осталось выбора. Лошадей надо было как-то кормить. Да и потом, возницы никогда не прекращали работать. Залы опустели, люстры испарились, исчезло все, даже то, что было прибито гвоздями, но снаружи, в каретном дворе, пассажирский извоз процветал. Кареты не то чтобы разворовали, их не то чтобы отдали в дар… они просто перекочевали во владение возниц.

Ну а потом, если верить Грошу, самопровозглашенному хранителю истории Почтамта, остальных возниц сманил к себе Большой Джим «Стою-В-Полный» Врост, когда смог платить им жалованье из денег, выигранных в кулачном бою против Гарольда Башмака по прозвищу Кабан. Сейчас делом заправляли его сыновья, Гарри Врост по прозвищу Кулак и Мелкий Джим Врост по прозвищу Труба.

Мокриц понимал, что подход тут нужен тонкий.

Центром возничьего предприятия был большой сарай рядом с конюшней. Там пахло… нет, воняло… нет, не дышалось лошадьми, кожей, ветеринарными лекарствами, второсортным углем, бренди и дешевыми сигарами. Вот что такое спертый воздух. Его можно было нарезать брусками и продавать в качестве дешевого стройматериала.

В сарае Мокриц увидел огромного человека, который сидел спиной к ревущей печке. Он был закутан в столько телогреек и фуфаек, что напоминал собой шарик. Другой человек такой же формы склонился над секретарем, и оба внимательно изучали какую-то бумагу.

Похоже, Мокриц зашел в разгар спора о рабочем графике, потому что человек у огня говорил:

– Если он заболел, так поставь малыша Альфреда в вечернюю смену, а…

Заметив Мокрица, он умолк, а потом обратился к нему:

– Да, господин? Чем могу помочь?

– Как насчет того, чтобы возить нашу почту? – спросил Мокриц.

Они вылупились на него, и человек, гревший свой зад у печки, тоже ухмыльнулся. Наверное, Джим и Гарри Врост были близнецами. Они были крупными парнями и, казалось, были сплошь сделаны из сала и бекона.

– Так это ты, что ль, тот блестящий новый почтмейстер, о котором нам тут рассказывали?

– Он самый.

– Ну так твой человек уже заходил, – сказал человек у печки. – Все уши нам прожужжал: и то мы вам должны, и это, и ни слова о вознаграждении!

– О вознаграждении? – Мокриц раскинул руки и просиял. – Вопрос только в этом? Так за чем же дело стало?

Он повернулся, открыл дверь и крикнул:

– Глэдис, давай!

В темноте со двора донеслись крики, а следом – треск древесины.

– Ты что натворил? – спросил шарообразный человек.

– Предлагаю следующее вознаграждение, – сказал Мокриц. – Вы перевозите почту – и ни одно колесо с ваших карет больше не пострадает. Честнее мне уже некуда. Ну что, устроит вас?

Человек, рыча, дернулся вперед, но второй возница ухватил его за куртку.

– Спокойно, Джим, – сказал он. – Он из чиновников, на него големы работают.

Как по команде в сарай вошел господин Помпа, пригнувшись, чтобы уместиться в дверной проем. Джим свирепо зыркнул на него.

– Мы его не боимся! – сказал Джим. – Им нельзя бить человеков!

– Ошибаешься, – возразил Мокриц. – Возможно, смертельно.

– Тогда мы донесем на тебя Страже, – сказал Гарри Врост, вцепившись в брата. – Чтобы все по закону. Что на это скажешь?

– Отлично, зовите Стражу, – сказал Мокриц. – Я им скажу, что возвращаю украденное имущество. – Он повысил голос: – Глэдис!

На улице снова затрещало.

– Какое еще украденное! Это наши кареты! – возмутился Гарри Врост.

– И снова ошибаешься, – сказал Мокриц. – Господин Помпа?

– Почтовые Кареты Не Были Проданы, – загремел голем. – Кареты – Собственность Почтамта. Плата За Пользование Имуществом Почтамта Никогда Не Взималась.

– Ну все, с меня хватит! – прорычал Джим и стряхнул с себя брата. Господин Помпа немедленно сжал кулаки.

Мир замер.

– Погодь, Джим, погодь чуток, – осторожно сказал Гарри Врост. – О чем ты вообще, а, господин почтальон? Почтовые кареты всегда брали пассажиров, так? А потом почты не стало, а пассажиры остались, а кареты простаивали пустые, и лошадей тоже нужно чем-то кормить, вот наш папаша и платил и за корм, и за лечение, и никто…

– Вам нужно просто развозить почту, – перебил Мокриц. – И все. Каждая карета будет брать по мешку писем и отправлять туда, куда я скажу. Все. Сами думайте, где у вас больше шансов. Можете попытать счастья и уговорить Витинари, мол, что упало – то пропало, но пока мы во всем разберемся, столько времени пройдет, а вы столько денег потеряете… нет? Как скажете. Глэ…

– Нет! Нет! Постой, – поспешил Гарри. – Только мешки с почтой? И все?

– Что? – встрепенулся Джим. – Чего ты с ним разговоры разговариваешь? Владение имуществом, как говорится, все равно что право?

– А я владею големами, господин Врост, – сказал Мокриц. – А вы не владеете ни купчими, ни закладными, ни документами о продаже.

– Ах так? Ты у меня сейчас зубами не будешь владеть! – сказал Джим, рванувшись вперед.

– Тихо, тихо, – сказал Мокриц и, подняв руку, встал перед господином Помпой. – Не нужно меня снова убивать, господин Врост.

Братья были озадачены.

– Джим и пальцем тебя никогда не тронул, зуб даю. Ты чего это?

– Ох, Гарри, еще как тронул, – сказал Мокриц. – Вышел из себя, замахнулся, я упал, ударился головой вон о ту скамейку, поднялся, не понимая, где я и что со мной, ты пытался удержать Джима, но он ударил меня стулом, вот этим самым, и я помер, големы задержали тебя, Гарри, но Джиму удалось сбежать, и он добрался до Сто Лата, где его и взяла Стража, ах, какая история, какая погоня, и вы оба оказываетесь за решеткой, вас обвиняют в убийстве…

– Эй, я же не бил тебя стулом! – выпучил глаза Гарри. – Это был Джим… постой-ка…

– …а этим утром господин Трупер снял мерки для ваших последних галстуков, и вот вы стоите в каморке под виселицей, понимая, что ваше дело потеряно, ваши кареты потеряны, ваши славные лошади потеряны, а через две минуты…

Мокриц оставил предложение красноречиво незаконченным.

– Что? – спросил Гарри. На лицах обоих братьев было написано испуганное замешательство, которое через пять секунд грозило обернуться членовредительством, если Мокриц не справится. Вывести их из равновесия – вот что ему было нужно.

Мокриц мысленно сосчитал до четырех и сладко улыбнулся.

– …появился ангел, – сказал он.

Десять минут могут многое изменить. За это время можно успеть заварить две чашки чаю – такого крепкого, что его можно мазать на хлеб.

Братья Врост едва ли верили в ангелов. Зато они верили в лапшу на ушах и охотно ею любовались, если она была развешана с особым изяществом. Бывают такие большие и энергичные люди, которые на дух не переносят, когда ты юлишь и вертишь хвостом, но встретят с распростертыми объятиями любого, кто скормит им возмутительное вранье, лишь бы с огнем в глазах.

– Надо же было тебе именно сегодня явиться, – сказал Гарри.

– И почему же?

– Да к нам сегодня в обед приходил человек из «Гранд Магистрали», предлагал большие деньги за наш бизнес. Непомерные, можно сказать.

Ага, подумал Мокриц. Что-то затевается…

– А ты, господин фон Липвиг, так ничего нам и не предложил, один гонор да угрозы, – сказал Джим. – Может, накинешь чего-нибудь сверху?

– Легко. Еще больше угроз, – сказал Мокриц. – А еще я освежу краску на всех ваших каретах за наш счет. Не глупите, господа. Вам подфартило, но Почтамт снова в деле. Вы продолжите заниматься своим обычным делом, просто вдобавок будете развозить нашу почту. Не томите, меня ждет дама, и вам прекрасно известно, что нельзя заставлять даму ждать. Что скажете?

– Это она ангел? – спросил Гарри.

– Он небось надеется, что нет, кха-кха-кха… – смех у Джима был такой, как будто бык откашливался.

– Кха-кха, – отозвался Мокриц без улыбки. – Ваша задача – просто развозить мешки. Почтамт открывает новые горизонты, и без вас нам туда не добраться.

Братья переглянулись. Потом ухмыльнулись. Как будто одна улыбка расползлась по двум лоснящимся красным лицам.

– Нашему отцу ты бы понравился, – сказал Джим.

– Кто бы ему не понравился, так это крысы из «Гранд Магистрали», – добавил Гарри. – Вот кого нужно поставить на место, господин фон Липвиг, и люди говорят, тебе такое по зубам.

– Рабочие у них на башнях мрут как мухи, – сказал Джим. – Мы-то все видим, ага! Башни стоят вдоль наших маршрутов. Был у нас один контракт, мы развозили ребят до башен и слышали их разговоры. Так вот, раньше всю Магистраль ежедневно закрывали на один час, на техобслуживание.

– Это называлось Мертвый Час, – сказал Гарри. – Прямо перед рассветом. В это время люди умирают.

Через весь континент – линия света в предрассветной мгле врезается в предрассветную темноту. И начинается Мертвый Час: на обоих концах Магистрали заслонки восходящих и нисходящих линий останавливают передачу сообщений и замирают, одна за другой.

Рабочие на башнях гордились тем, как быстро умели переключить оборудование с черно-белой дневной трансляции на темно-светлый ночной режим. При благоприятных условиях они успевали проделать это практически без сбоев в передаче, цепляясь за шаткие лесенки высоко над землей, пока заслонки вокруг них щелкали и стучали. Были такие герои, которым удавалось за минуту зажечь все шестнадцать ламп на главной башне – скользя по лестницам, раскачиваясь на веревках, поддерживая жизнь башни. Жизнь, так они и говорили. Никто не хотел, чтобы башня затухала – даже на минуту.

Другое дело – в Мертвый Час. Один час в сутки на починки, замену деталей, на бумажную работу. Чаще всего на замену деталей. Чинить заслонку на верху башни было той еще морокой: все тряслось на ветру, кровь леденела в пальцах, и всегда было проще спустить заслонку вниз на веревке и поместить на ее место новую. Но когда времени в обрез, так заманчиво пойти против ветра и высвободить чертовы створки вручную.

Иногда ветер побеждал. В Мертвый Час умирали люди.

А когда человек умирал, его отправляли домой семафорами.

Мокриц разинул рот.

– Так они это называют, – сказал Гарри. – Не в прямом смысле, конечно. Они пересылают имя семафорщика с одного конца Магистрали на другой, заканчивая в самой ближней к его дому башне.

– Да, но иногда они говорят, что умерший так и остается на башнях, – сказал Джим. – «Жизнь на верхней частоте» – так они это называют.

– Только они чаще всего пьяные, когда так говорят, – вставил Гарри.

– Это да, тут не поспоришь, – согласился его брат. – Они же пашут не покладая рук. Сейчас уже нет даже Мертвого Часа – только двадцать минут. И сплошные сокращения. Раньше по осьмицам они работали в щадящем режиме, но сейчас все идет на полной скорости каждый день, а башни ломаются и ломаются. Видали мы ребят, когда они спускались с башен, – глаза вращаются, руки трясутся, и они даже не знают, какой сейчас день. Они сходят там с ума. А? Во!

– Да они и приходят туда уже сумасшедшими, – сказал Гарри. – Только психи станут работать на такой верхотуре.

– Значит, они так сходят с ума, что даже нормальные сумасшедшие называют их психами?

– Верно. Но они все равно возвращаются наверх. Семафоры манят их обратно. Они проникают им в душу и порабощают ее, – сказал Гарри. – Им платят жалкие гроши, но готов поспорить, они бы вернулись туда и забесплатно.

– «Гранд Магистраль» теперь стоит на крови, с тех пор как там сменилось начальство. Они убивают людей ради денег, – сказал Джим.

Гарри допил чай.

– Мы этого не потерпим, – заявил он. – Мы будем возить почту, господин фон Липвиг, даже несмотря на твою дурацкую шапочку.

– Скажите мне вот что, – сказал Мокриц, – слышали вы когда-нибудь о неких Дымящихся Гну?

– Не то чтобы, – сказал Джим. – Кто-то как-то обмолвился парой слов. Это что-то вроде клик-пиратов. И как-то они связаны с верхней частотой.

– Что за верхняя частота? Это… там, где живут мертвые?

– Слушай, господин фон Липвиг, мы просто слушаем, да? – сказал Джим. – Болтаем с ними о пустяках, потому что, когда они спускаются оттуда, они настолько не в себе, что того и гляди под колеса кареты выйдут…

– Это все от качания на ветру, – сказал Гарри. – Походка у них как у матросов.

– Точно. А верхняя частота… говорят, многие сообщения, которые передают по клик-башням, касаются только клик-башен, да? Приказы от начальства, инструкции, сообщения о сообщениях…

– …имена погибших… – добавил Мокриц.

– И это тоже. Дымящиеся Гну эти тоже где-то там, – продолжал Джим. – Вот и все, что я знаю. Я вожу людей, господин фон Липвиг. Я не такой умный, как они там на башнях. Ха, я достаточно тупой, чтобы крепко стоять на земле!

– Расскажи господину фон Липвигу о башне 93, Джим, – сказал Гарри. – То-то у него волосы дыбом станут.

– Да-да, слышал эту историю? – спросил Джим, хитро косясь на Мокрица.

– Нет. Что там случилось?

– Там было только двое ребят, хотя положено трое. Один из них вышел в сильный ветер поддеть застрявшую заслонку, чего ему делать не следовало, свалился, и страховочный трос замотался у него вокруг шеи. Тогда второй парень стал его доставать и не надел страховочный трос, чего ему сделать следовало, и его, говорят, сдуло с башни.

– Какой ужас, – сказал Мокриц. – Не сказать, впрочем, чтобы волосы дыбом.

– Волосы дыбом хочешь? Десять минут спустя, как они оба померли, с башни было отправлено сообщение о помощи. И отправила его рука мертвеца. – Джим встал и нахлобучил свою треуголку. – Мне выезжать через двадцать минут. Рад знакомству, господин фон Липвиг.

Он открыл ящик старого стола и вынул оттуда кусок свинцовой трубы.

– Это от разбойников, – сказал он и вынул большую серебряную флягу бренди. – А это мне, – добавил Джим одобрительно. – А? Во!

Я-то думал, это на Почтамте полно сумасшедших, подумал Мокриц.

– Спасибо, – сказал он и поднялся на ноги. Потом подумал о загадочном письме у него в кармане, с какой бы целью оно ни было послано, и добавил: – Вы в Псевдополис завтра не собираетесь?

– В десять утра, – сказал Гарри.

– У нас будет для вас почта.

– А оно того стоит? – спросил Джим. – Это больше пятидесяти миль, а я слышал, Магистраль должны починить. Поеду с остановками, так что доберусь только к вечеру.

– Попытка не пытка, Джим, – ответил Мокриц.

Возница хитро посмотрел на него, явно подозревая, то Мокриц что-то задумал, но сказал:

– А ты деловой, надо отдать тебе должное. Дождемся мы твоей почты, господин фон Липвиг, и удачи тебе во всем. А мне пора.

– На какой карете поедешь? – спросил Мокриц.

– На мне два первых перегона ночного рейса до Щеботана, отправление в семь, – сказал Джим. – Это если на карете еще колеса целы.

– Уже почти семь?

– Без двадцати минут.

– Я же опаздываю!

Мокриц побежал через двор, господин Помпа медленно шагал за ним следом, а возницы провожали их взглядом.

Джим задумчиво натянул кожаные рукавицы и обратился к брату:

– У тебя бывает такое странное чувство…

– Еще как, Джим.

– Как думаешь, будут завтра проблемы на Магистрали между нами и Псевдополисом?

– Интересный вопрос. Ставлю два к одному, судя по тому, что у них там творится. Может, он просто рисковый парень, Джим.

– Да, – сказал Джим. – Да. А? Во!

Мокриц стянул с себя золотой костюм. Для рекламы он был хорош, спору нет, и в нем он чувствовал, что шик так и лезет у него из ушей, но прийти в таком наряде в «Залатанный Барабан» – это все равно что напрашиваться, чтобы тебя треснули табуреткой по голове, и не хотелось даже думать о том, что полезет у него из ушей после этого.

Он бросил фуражку на кровать и примерил второй костюм големского пошива. Посерьезнее, попросил он. Надо отдать должное закройщику. Костюм был таким черным, что, если рассыпать по нему звездочки, на него слетелись бы совы. Мокрицу не хватало времени, но Дора Гая Ласска точно была не из тех, кого можно заставлять ждать.

– Отлично выглядите, сэр, – сказал Грош.

– Спасибо, спасибо, – ответил Мокриц, сражаясь с галстуком. – Остаешься за старшего, Грош. Вечером все должно быть спокойно. И запомни: завтра с самого утра принимаем почту до Псевдополиса, десять пенсов штука, ясно?

– Так точно, вашеблагородь. А сейчас можно надеть фуражку? – взмолился Грош.

– Что? Что? – спросил Мокриц, разглядывая себя в зеркало. – Взгляни-ка, у меня шпинат в зубах не застрял?

– Вы Ели Сегодня Шпинат, Господин Вон Липвиг? – спросил Помпа.

– Я не ел шпинат с тех пор, как научился плеваться, – ответил Мокриц. – Но люди всегда переживают об этом в такие моменты. Я думал, вдруг он как-нибудь сам появится. Как… мох. О чем ты спрашивал, Толливер?

– Можно мне надеть фуражку, сэр? – терпеливо переспросил Грош. – Раз я ваш и. о., а вы уходите?

– Но мы же закрыты!

– Да, но… я это… я просто хочу поносить фуражку. Немножко, сэр. Если вы не против, – Грош переступил с ноги на ногу. – Я ведь остаюсь за старшего.

Мокриц вздохнул.

– Да, Грош, конечно. Можешь поносить фуражку. Господин Помпа?

– Да?

– Господин Грош сегодня за старшего. Не следуй за мной, пожалуйста.

– Не Буду. Начинается Выходной. У Меня И У Всех Нас. Вернемся Завтра На Закате.

– А… ясно, – один день, раз в неделю, госпожа Ласска предупреждала. То, что отличает големов от молотков. – Было бы неплохо знать об этом заранее, между прочим. У нас завтра не будет хватать рук.

– Тебя Предупреждали, Господин Вон Липвиг.

– Да, да. Это ваше правило. Просто как нам завтра…

– Не берите в голову, сэр, – сказал Грош. – Я сегодня взял на работу нескольких ребят – и сыновей почтальонов, и внуков. Никаких проблем, сэр. Завтра они выйдут разносить почту.

– О. Хорошо. Тогда все нормально, – Мокриц снова поправил галстук. Черный галстук на черной рубашке под черным сюртуком даже найти непросто. – Ну что, господин Помпа? По-прежнему никакого нашествия шпината? Мне пора на встречу с дамой.

– Да, Господин Вон Липвиг. С Госпожой Ласской, – невозмутимо подтвердил голем.

– Откуда ты знаешь? – спросил Мокриц.

– Ты Кричал Об Этом В Присутствии Примерно Ста Человек, Господин Вон Липвиг. Мы, Големы, Желаем Госпоже Ласске Большого Человеческого Счастья. Она Пережила Нелегкие Времена. Ей Нужен Человек С…

– …с зажигалкой? – быстро вставил Мокриц. – Ничего не говори, господин Помпа, очень тебя прошу! Купидоны – это такие… пухлые детишки в подгузниках, а не большие глиняные дяди, договорились?

– Ангхаммарад Говорит, Что Она Напоминает Ему Лелу – Богиню Вулканов, Которая Постоянно Дымит, Потому Что Бог Дождя Пролился Над Ее Лавой, – продолжал голем.

– Женщины вечно жалуются на такие вещи, – сказал Мокриц. – Я нормально выгляжу, господин Грош?

– Ох, сэр, – сказал Грош. – Не думаю, что Мокрицу фон Липвигу стоит волноваться перед свиданием с барышней!

Если подумать, подумал Мокриц, несясь по людным улочкам, он никогда не был на свидании с барышней. За столько-то лет. О, Альберт и компания знали сотни барышень и всячески развлекались, в том числе Альберту один раз вывихнули челюсть, включая один перелом челюсти, что было развлечением в самом невеселом смысле. Но Мокриц – никогда. Он всегда прятался за накладными усами или очками или попросту за вымышленным образом. Он снова почувствовал себя обнаженным и начал жалеть, что сбросил свой золотой костюм.

Добравшись до «Залатанного Барабана», он вспомнил, почему это сделал.

Все говорили ему, что Анк-Морпорк в эти дни стал куда цивилизованнее, что Стража и Гильдии положительно влияли на город и вероятность нападения на обычного человека, который просто идет по своим делам, стала в Анк-Морпорке просто вероятностью, а не само собой разумеющимся событием. А улицы стали такими чистыми, что иногда их даже было видно.

Но в «Залатанном Барабане» все оставалось по-старому. Кто-нибудь обязательно пробьет собственной головой дверь и упадет на мостовую, прямо вам под ноги, а если нет – значит, что-то не так с этим миром.

Драка только начинала разворачиваться. Более или менее. Потому что хоть в чем-то время не стояло на месте. Теперь уже нельзя было просто схватить человека и забить его топором. К пьяным дракам предъявлялись определенные требования. Мокриц прошел мимо большой компании людей, которых отличали сломанные носы и недостаток одного уха. Они склонились друг к другу и бурно совещались.

– Послушай-ка, Боб, я что, непонятно выражаюсь? Это неприлично, в конце концов! Настоящие драки на пустом месте не случаются. Нельзя просто взять и навалиться – это уже не модно. Так вот, Устрица Дэйв… надень шлем обратно, Дэйв… он будет враг на передней позиции, а Базальт, которому, как все мы знаем, шлем не нужен, он будет враг, подкрадывающийся сзади. Так, времени на кастет уже не остается. Допустим, Подлива исполнит свой коронный прием с Опрокидыванием Лавки, потом немного поиграемся с ножами, покачаемся на лампе, вот это вот все, потом в ход идет Второй Стул – это ты, Боб, – ловко становишься между их Пятым Номером и Бутылем, закидываешь стул себе за голову, вот так… извини, Остряк… и потом наотмашь бьешь Пятый Номер – бум, хрясь, и шесть чистых очков в твой карман. Если же Пятым Номером выставят гнома, то стул его не остановит, но ты не дрейфь, не выпускай из рук, что останется от стула, замри на секунду, а когда он бросится на тебя – врежь ему по ушам. Они этого терпеть не могут, спроси вот Рукисилу. Еще три очка. После этого придется импровизировать, но я хочу, чтобы вы все – Мик Мак и Хрустяш, это и вас касается – попробовали провернуть Двойного Эндрю, когда дело снова дойдет до кулаков. Помните? Сталкиваетесь спинами, поворачиваетесь, чтобы задать друг другу взбучку, затем момент радостного узнавания, потом беретесь под левый локоть, разворот – и выводите из строя противника ногами, кулаками, чем хотите. Сразу пятнадцать очков, если все гладко провернуть. И не забывайте: Игорь стоит наготове, так что если у кого оттяпают руку, подберите ее с пола и врежьте ею противнику – получите двадцать очков и радость в зале. Кстати об этом, помните, что я вам сказал насчет татуировок с вашими именами на всех частях тела, да? Игорь старается как может, но вы встанете на ноги гораздо быстрее, если облегчите ему работу, и самое главное, если это будут ваши ноги. Итак, всем занять свои позиции, пробежимся еще раз по плану…

Мокриц обогнул их стол и окинул взглядом огромное помещение. Главное – не сбавлять темп. Это привлекает внимание.

Он увидел тонкую струйку синего дыма, возносящуюся над толпой, и стал пробивать себе дорогу.

Госпожа Ласска сидела одна за крошечным столиком, на котором стояла крошечная рюмка. Она, должно быть, пришла совсем недавно – сиденье напротив было свободно.

– Часто здесь бываешь? – спросил Мокриц, быстро присев на стул.

Госпожа Ласска вздернула брови.

– Да. А что?

– Не думаю, что это самое безопасное место для женщины.

– Это с такими-то большими и сильными защитниками вокруг? Не хочешь что-нибудь выпить?

Чтобы прорваться к бару, Мокриц рассыпал на пол горстку мелочи. Это всегда помогало расчистить проход.

Вернувшись, он обнаружил, что его место было занято Пока-Что-Дружелюбным-Пьяницей. Мокриц встречал таких типов, и ключевые слова тут были «пока что». Госпожа Ласска отодвинулась подальше, уклоняясь от его знаков внимания и, не в последнюю очередь, дыхания.

Мокриц расслышал характерные призывы от души напившегося человека.

– Шта… да? Я это к тому, шта… да, ну, тыпнимашь, ну, давай поцелуемся, что ли? Я, вот что, я…

О боги, мне придется вмешаться, подумал Мокриц. Он огромен, у него при себе нож размером с мясницкий топор, и стоит мне слово сказать, как он сразу перейдет в четвертую стадию, Агрессивный-Неуправляемый-Психопат, а такие обычно успевают нанести пару удивительно точных ударов до того, как упадут.

Мокриц поставил бокал на стол.

Госпожа Ласска бросила на него мимолетный взгляд и покачала головой. Под столом произошло какое-то движение – тихий, мягкий звук, – и пьянчуга резко подался вперед, побелев как полотно. Кроме него и Мокрица, никто не услышал мурлычущий голос госпожи Ласски:

– Тебе в ногу упирается четырехдюймовый каблук туфли от «Красотки Лукреции», самой опасной обуви во всем мире. С учетом массы на квадратный дюйм, это как если бы на тебя прыгнул очень острый слон. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь: «Может ли она продавить до самого пола?» И знаешь что? Я сама не уверена. С подошвой твоего башмака могут возникнуть проблемы, но со всем остальным – точно нет. Но это еще не самое плохое. Тревожно то, что в детстве меня буквально из-под палки заставляли заниматься балетом, так что теперь у меня удар как у мула. Ты сидишь прямо напротив меня, и у меня есть второй сапог. Вижу, ты все и сам понял. Теперь я уберу каблук.

Из-под стола послышалось тихое «плюх». Очень осторожно мужчина встал, развернулся и захромал прочь, ни разу не обернувшись.

– Мне можно тебя побеспокоить? – спросил Мокриц.

Госпожа Ласска кивнула, и он сел за стол, скрестив ноги.

– Он был просто пьян, – заметил Мокриц.

– Мужчины всегда так говорят. Но ты сам знаешь: если бы я этого не сделала, ты бы сейчас собирал зубы в фуражку. Которой я, кстати, на тебе не вижу. Видимо, сегодня здесь твое тайное «я». Извини, я что-то не так сказала? Ты пролил пиво.

Мокриц вытер напиток с лацкана.

– Нет, это я, – ответил он. – Весь как на ладони.

– Ты едва меня знаешь, но приглашаешь на свидание, – сказала госпожа Ласска. – Почему?

Потому что ты назвала меня жуком, подумал Мокриц. Потому что ты с самого начала видела меня насквозь. Потому что ты не пригвоздила меня к стене арбалетной стрелой! Потому что ты не любишь пустых разговоров. Потому что я хочу узнать тебя поближе, даже если это будет все равно что целоваться с пепельницей. Потому что я хочу узнать, сможешь ли ты вложить в свою жизнь столько страсти, сколько вкладываешь в одну затяжку. Что бы там ни говорила госпожа Макалариат, я хочу крутить с тобой шуры-муры, госпожа Дора Гая Ласска… уж во всяком случае шуры, а в перспективе муры, когда мы узнаем друг друга поближе. Я хочу знать о твоей душе столько же, сколько ты знаешь о моей…

Мокриц сказал:

– Потому что я едва тебя знаю.

– Я в общем-то тоже едва тебя знаю, – ответила госпожа Ласска.

– Очень на это надеюсь, – сказал Мокриц, и она даже улыбнулась.

– Хороший ответ, складный. Где мы все-таки будем ужинать?

– В «Счастливой Печенке», естественно, – ответил Мокриц.

Она искренне удивилась.

– Ты заказал столик?

– О да.

– У тебя там родственник работает? Ты шантажируешь метрдотеля?

– Нет. Но я зарезервировал место, – ответил Мокриц.

– Тут точно какая-то хитрость, – сказала госпожа Ласска. – Я впечатлена. Но должна тебя предупредить. Наслаждайся ужином. Он может стать последним.

– Что?

– Компания «Гранд Магистраль» убивает людей, господин фон Липвиг. Разными способами. А ты путаешься у Хвата Позолота под ногами.

– Да ладно тебе! Я им мешаю не больше, чем оса на пикнике!

– И что, по-твоему, люди делают с осами? – спросила госпожа Ласска. – У «Гранд Магистрали» проблемы, господин фон Липвиг. Руководство использует компанию в качестве машины для зарабатывания денег. Они думают, чинить дешевле, чем содержать в порядке. Они экономят на всем, на всем. Эти люди не понимают шуток. Хват Позолот прихлопнет тебя – и глазом не моргнет.

– Но я очень… – попытался Мокриц.

– Думаешь, это игра? Позвонил в дверь и убежал? Позолот метит в кресло патриция, все так говорят. И тут вдруг появляется этот… идиот в золотой шляпе, напоминает всем, какой бардак происходит с семафорами, смеется над этим, открывает Почтамт…

– Секунду, секунду, – встрял Мокриц. – Это большой город, а не какое-нибудь захолустье. Люди не избавляются от конкурентов вот так запросто.

– Это в Анк-Морпорке-то? Ты правда так считаешь? О, он тебя не убьет. Он даже не станет утруждать себя официальным обращением в Гильдию Убийц. Ты просто умрешь. Как мой брат. А он будет за этим стоять.

– Твой брат? – спросил Мокриц. В стороне вечерняя кабацкая драка началась виртуозно исполненным приемом Ты-На-Меня-Не-Так-Посмотрел, принесшим драчунам два очка и выбитый зуб.

– Они – мой брат и те, кто работал на Магистрали до того, как ее захватили – захватили, господин фон Липвиг, – они собирались открывать новую Магистраль, – сказала госпожа Ласска и наклонилась к нему. – Кое-как они наскребли на постройку нескольких демонстрационных башен. Новая система обещала быть в четыре раза быстрее прежней, у ребят было много разных умных идей для кодировки… это было бы замечательно. Многие из тех, кто работал еще на моего отца, отдавали им свои сбережения. Понимаешь, большинство талантливых инженеров ушли из компании, когда отец потерял Магистраль. Они ненавидели Позолота и его шайку мародеров. Мой брат хотел вернуть нам все наши деньги.

– Я запутался, – сказал Мокриц. В столешницу вонзился топор и завибрировал.

Госпожа Ласска посмотрела на Мокрица и выдула струю дыма мимо его уха.

– Моего отца звали Роберт Ласска, – сказала она отрешенным голосом. – Он был главой первой «Гранд Магистрали». Все его мысли были о клик-башнях. Он собственноручно спроектировал половину механизмов. Он нашел других инженеров, серьезных, с логарифмическими линейками, они взяли в долг денег, заложили свои дома и построили местную систему сообщения, а всю прибыль пустили на строительство Магистрали. В Магистраль вкладывали очень много денег, каждый город хотел быть частью сети, все хотели разбогатеть. У нас тогда была своя конюшня. А у меня лошадь. Да, я не очень ее любила. Но я кормила ее и смотрела, как она бегает, или что там делают лошади. Все шло хорошо, а потом отец вдруг получил письмо, они собрали совещание, и ему сказали, что, мол, повезло, что его не посадили в тюрьму за, ох, не знаю, что-то сложное и юридическое. Но клик-башни приносили огромный доход. Ты понимаешь? А Хват Позолот вел себя с нами по-дружески, о да, но он выкупил закладные, взял контроль над банковскими расчетами, подтасовал цифры и выдернул «Гранд Магистраль» у нас из-под носа, как самый настоящий вор. Ему нужны только деньги. Ему плевать на Магистраль. Он разрушит ее до основания, а потом продаст и получит еще больше денег. Когда делом заправлял отец, люди гордились своей работой. И они были инженерами, так что они все делали для того, чтобы башни работали как часы. Они даже придумали так называемые «ходячие башни»: заранее собранные блоки грузили на пару больших повозок, и если где-то башня испытывала серьезные неполадки, рядом с ней можно было возвести временную, чтобы не пропало ни одного сигнала. Они гордились своим делом, все до единого, они гордились быть частью этого!

«Вы бы только видели», – сказал Мокриц сам себе. Он не собирался делать этого вслух.

В другом конце кабака один человек ударил другого его собственной ногой и заработал семь очков.

– Да, – сказала госпожа Ласска, – вы бы видели. А три месяца назад мой брат Джон накопил достаточную сумму, чтобы начать конкурировать с Магистралью. Пришлось попотеть. Позолот всюду запустил свои щупальца. В общем, Джона нашли в поле мертвым. Сказали, он не пристегнул страховочный трос. Он всегда пристегивался. И отец теперь просто сидит, уставившись в стену. Он потерял даже свою мастерскую, у нас все конфисковали. Мы потеряли дом, естественно. Теперь живем у моей тети в Сестричках Долли. Вот чем все закончилось. Когда Хват Позолот говорит о свободе, он имеет в виду свою свободу, и больше ничью. И вот откуда ни возьмись появляешься ты, господин Мокриц фон Липвиг, весь новенький и блестящий, бегаешь как заведенный и делаешь все и сразу. Почему?

– Витинари предложил мне пост, вот и вся история, – сказал Мокриц.

– Почему ты согласился?

– Это было предложение, от которого нельзя отказаться.

Она посмотрела на Мокрица так пристально, что тому стало не по себе.

– Ну, столик в «Счастливой Печенке» тебе удалось заказать, – заключила она, а за спиной у нее в балку вонзился нож. – Соврешь, если я спрошу тебя как?

– Скорее всего.

– Хорошо. Тогда пойдем?

Небольшая лампа горела в душной тесноте гардероба, и свет от нее расходился лучами удивительной яркости. В центре сияния с увеличительным стеклом в руке сидел Стэнли, разглядывая марки.

Это… был… рай. Горошины известны своей педантичностью, и скрупулезность Стэнли тоже не знала границ. Господин Шпулькс так разнервничался от его улыбки, что отдал ему все пробные листы и все неудачные страницы, и теперь Стэнли тщательно их каталогизировал: сколько штук, какие ошибки, все до мелочей.

Ему стало чуточку совестно. Это было лучше булавок, правда же лучше. Марки не знали конца. На них можно было сделать любой рисунок. Они были восхитительны. Сначала они отправляли письма в путешествия, а потом их можно было аккуратно наклеить в альбом. И от марок у тебя никогда не будет «мозоли булавочника».

Он читал об этом чувстве в булавочных журналах. Там писали, что человек может разбулавиться. Женщины и брак нередко упоминались в этом контексте. Иногда бывшие булавочники целиком продавали свои коллекции, вот так просто брали – и продавали. Или на очередной булавочной встрече кто-то вдруг швырял все свои булавки в воздух и убегал с криком: «А-а-а, да это же просто булавки!» Вплоть до этого момента такое казалось Стэнли немыслимым.

Он взял маленький мешочек с разномастными булавками и уставился на него. Несколько дней назад простая мысль о том, чтобы провести вечерок с булавками, вселяла в него теплое, приятное ощущение. Но теперь настало время оставить детские забавы.

Что-то закричало.

Это был хриплый гортанный звук – порок и голод, обретшие голос. Мелкие, съежившиеся зверьки, похожие на землероек, некогда слышали подобные звуки, разносившиеся над болотами.

Когда момент первобытного ужаса отступил, Стэнли пробрался к двери и вышел в коридор.

– Э-эй? – крикнул он в кромешную тьму коридора. – Кто здесь?

Ответа, к счастью, не последовало, но под крышей послышалась какая-то возня.

– Мы вообще-то закрыты, – сказал он дрожащим голосом. – Мы откроемся в семь утра, и вы сможете приобрести разнообразные марки и отправить письмо в Псевдополис по выгодной цене. – Его голос выровнялся, и он нахмурился, пытаясь вспомнить все, что ранее сказал господин фон Липвиг. – Помните, даже если мы не самые быстрые, мы всегда доберемся куда нужно. Почему бы не написать письмо вашей бабушке?

– Я съел свою бабушку, – прорычал голос сверху, из темноты. – И обглодал косточки.

Стэнли закашлялся. Таким тонкостям торговли его не обучали.

– Гм, – протянул он. – Тогда тетушке?

Он сморщил нос. Почему в воздухе пахло ламповым маслом?

– Эй? – позвал он снова.

Что-то упало с высоты, отскочило от его плеча и приземлилось на пол с влажным шлепком. Стэнли наклонился, пошарил рукой и нащупал голубя. Половину голубя. Он был еще теплым и очень липким.

Господин Грайль сидел на балке высоко над холлом. В животе у него полыхало пламя.

Плохо, когда старые привычки слишком тяжело искоренить. Это было у него в крови. Что-то теплое и пернатое порхнет перед тобой – и естественно, ты срываешься. В Анк-Морпорке голуби гнездились на каждом желобе, карнизе и памятнике. Даже местные горгульи не могли на это повлиять. Он съел шестерых, прежде чем пробрался сквозь дыру в куполе, и оттуда вырвалось огромное и теплое пернатое облако, и красная пелена застлала ему глаза.

До чего же они вкусные. Невозможно остановиться! Но проходит пять минут – и ты вспоминаешь, почему нужно было ограничиться одной штукой.

Это были дикие городские птицы, которые питались тем, что находили на улицах, – анк-морпоркских улицах, на минуточку. Голуби представляли собой курлычущие, кивающие рассадники заразы. С тем же успехом можно было съесть сэндвич с собачьими экскрементами и запить его большой кружкой помоев.

Господин Грайль застонал. Надо сделать дело, убраться отсюда и протошниться где-нибудь на людной улице. Он сбросил во тьму бутылку с маслом и нашарил спички. Его сородичи поздно открыли для себя огонь, потому что гнезда слишком легко горят, но у огня были свои преимущества…

Пламя вспыхнуло под потолком в дальнем конце холла. Огонек упал со стропил и приземлился на груду писем. Со свистом масло воспламенилось. Синие языки стали карабкаться по стенам.

Стэнли посмотрел вниз. В нескольких шагах, в свете пламени, ползущего по письмам, на полу лежала скрюченная фигура. Рядом с ней валялась золотая фуражка с крыльями.

Стэнли посмотрел вверх. Существо с горящими в свете костра красными глазами спланировало со стропил и полетело на него с распахнутым ртом.

В этот самый момент все для господина Грайля пошло наперекосяк, потому что со Стэнли приключился очередной эпизод.

Апломб – вот что было нужно. Мокриц разбирался в апломбе. Им обладали, например, представители старой знати. Это значило абсолютную и несомненную уверенность в том, что все будет идти именно так, как они ожидают.

Метрдотель проводил их к столику, ни секунды не колеблясь.

– Ты точно можешь себе это позволить на государственное жалованье, господин фон Липвиг? – спросила госпожа Ласска, когда их усадили. – Или мы уйдем задним ходом?

– Я думаю, что располагаю достаточными средствами, – сказал Мокриц.

Он знал, что, скорее всего, нет. В ресторане, где даже горчицу подносит отдельный официант, и цены соответствующие. Но Мокриц пока не думал о счете. Со счетами всегда можно разобраться, и делать это лучше на сытый желудок.

Они заказали закуски, которые, наверное, стоили дороже недельного рациона нормального человека. Не было даже смысла искать самое дешевое блюдо в меню. Оно, теоретически, должно было существовать, но, как бы ты ни старался, оно никак не отыскивалось. С другой стороны, самые дорогие блюда были представлены в изобилии.

– Мальчики пообвыклись на новом месте? – спросила госпожа Ласска.

Мальчики, подумал Мокриц.

– О да. Ангхаммарад очень доволен. Прирожденный почтальон, – сказал он.

– У него есть опыт.

– А что за коробочка у него на руке?

– Это? Послание, которое ему нужно доставить. Это не оригинал, конечно, – оригинал представлял собой глиняную табличку. Пару-тройку раз ему пришлось делать копии, а бронза по меркам големов очень недолговечный материал. Это послание для Короля Хета из Тата от его астрологов со священной горы, с известием, что Богиня Морская разгневалась и какие нужно провести церемонии для ее ублаготворения.

– Я думал, все это уже затонуло. Он, кажется, говорил…

– Да, да, Ангхаммарад опоздал, и его смыло приливной волной, а сам остров затонул.

– И… – сказал Мокриц.

– И что?

– И не думает ли он, что на сегодняшний день это уже немного не актуально?

– Нет. Не думает. Ты не понимаешь, как видят это големы. Они верят, что вселенная имеет форму пончика.

– Пончика с дыркой или пончика с джемом? – спросил Мокриц.

– С дыркой, разумеется, и не задавай больше вопросов о кулинарных тонкостях, я же вижу, что ты пытаешься обратить это в шутку. Они считают, что у вселенной нет ни начала, ни конца. Мы ходим по кругу, но нам необязательно принимать каждый раз одни и те же решения.

– Например, можно встретить своего ангела более приятным путем, – сказал Мокриц.

– О чем ты?

– Кхм… значит, он ждет, пока история с приливом не повторится снова, чтобы в этот раз оказаться там вовремя и все исправить?

– Да. И не надо мне указывать на дыры в этой теории. Его это устраивает.

– Он готов ждать миллионы лет?

– Это не проблема для голема. Это вопрос времени. Им не бывает скучно. Они чинят себя сами, их очень сложно разбить. Они выживают и под водой, и в вулканической лаве. Может, у него и получится, кто знает? До тех пор он найдет, чем себя занять. Совсем как ты, господин фон Липвиг. Ты очень занят…

Госпожа Ласска застыла, уставившись поверх его плеча. Лихорадочно пошарив среди столовых приборов, она схватилась за нож.

– Этот мерзавец только что вошел в ресторан! – прошипела она. – Хват Позолот! Сейчас пойду убью его и вернусь к десерту…

– Так нельзя! – прошипел в ответ Мокриц.

– Это почему еще?

– У тебя неправильный нож! Он для рыбы! У тебя будут неприятности!

Госпожа Ласска сверкнула на него глазами, но разжала пальцы, и на ее лице промелькнуло подобие улыбки.

– У них нет ножей для закалывания убийц и подлецов? – спросила она.

– Их подают по отдельному требованию, – ответил Мокриц поспешно. – Слушай, здесь не «Залатанный Барабан», тут не избавляются от тел, просто свалив их в реку! Тут зовут Стражу! Возьми себя в руки. Себя, а не нож! И готовься бежать.

– Зачем?

– Затем, что я подделал его подпись на гербовой бумаге «Гранд Магистрали», чтобы попасть сюда, вот зачем.

Мокриц обернулся и впервые увидел этого человека во плоти. Он был большим, похожим на медведя, во фраке, под которым уместилось бы двое, и в жилете с золотой тесьмой. А на плече у него сидел попугай – впрочем, официант уже выбежал им навстречу с блестящей медной жердочкой и, наверное, с картой семечек и орехов.

С Позолотом прибыла компания прилично одетых людей, и когда они прошли по ресторану, все заведение завращалось вокруг них – ведь у золота такая высокая плотность, что оно обладает собственной силой притяжения. Официанты суетились, и лебезили, и с важным видом делали НЕважные вещи, и через минуту-другую кто-нибудь должен был сообщить Позолоту, что остальные гости уже прибыли. Но Мокриц бегал взглядом по залу в поисках… ага, вот они, двое. В чем особенность вышибал, почему им невозможно скроить костюм по фигуре?

Один следил за входом, другой за залом, и можно не сомневаться, как минимум третий был еще и в кухне.

…и да, метрдотель отрабатывал свои чаевые, уверяя важного гостя, что о его друзьях уже позаботились…

…большая голова с львиной гривой повернулась в сторону их стола…

…госпожа Ласска пробормотала: «Боги мои, он идет к нам!»…

…и Мокриц встал из-за стола. Вышибалы сменили позицию. Здесь они ничего с ним не сделают, но никто и бровью не поведет, когда его стремительно и уверенно выведут на разговор в соседнюю подворотню. Позолот оставил озадаченных гостей и надвигался на них, лавируя между столов.

Здесь понадобятся навыки или общения, или полетов в окно. Но Позолоту придется быть с ним хотя бы отдаленно учтивым. Люди смотрели.

– Господин Хват Позолот? – спросил Мокриц.

– Собственной персоной, – Позолот растянул губы в улыбке, в которой не было ни капли юмора. – Вы, кажется, поставили меня в невыгодное положение…

– От души надеюсь, что это не так, господин, – сказал Мокриц.

– Оказывается, я обратился к ресторану с просьбой оставить столик на твое имя, господин… фон Липвиг?

– Неужели, господин Позолот? – спросил Мокриц с крайне убедительным непониманием. – Мы зашли в надежде, что тут окажется свободный столик, и были поражены, когда для нас нашлось место!

– Значит, по меньшей мере одного из нас держат за дурака, господин фон Липвиг, – сказал Позолот. – Но скажи мне, ты и вправду Мокриц фон Липвиг, почтмейстер?

– Да, это я.

– А где же фуражка?

Мокриц прочистил горло.

– Это не обязательная форма одежды, – ответил он.

Крупное лицо молча смотрело на него, а потом Позолот протянул ему руку, огромную, как перчатка сталевара.

– Исключительно рад встрече, господин фон Липвиг. Надеюсь, твоя светлая полоса еще продолжится.

Мокриц пожал его руку и почувствовал не железную хватку, но крепкое рукопожатие честного человека и заглянул в честный, уверенный глаз Хвата Позолота.

Мокриц давно трудился на своем поприще и считал себя профессионалом, но будь на нем сейчас фуражка, он бы ее снял. Перед ним стоял настоящий ас. Мокриц чувствовал это в рукопожатии, видел это в решительном взгляде его единственного глаза. Сложись обстоятельства иначе, он бы умолял Позолота взять его в подмастерья, был бы рад драить ему полы и готовить еду, чтобы только иметь возможность присесть у подножья его величия и обучиться мастерству игры в наперсток целыми банками. Мокриц кое-что понимал в этом, и человек, стоявший перед ним, был величайшим мошенником из тех, что попадались ему на пути. И он демонстрировал это. Он превратил это в собственный стиль. Пиратские кудри, повязка, даже несчастный попугай. Двенадцать с половиной процентов, ради всего святого, неужели никто не заметил? Он сказал им, кто он есть, а они рассмеялись и полюбили его за это. От такого перехватывало дыхание. Если бы Мокриц фон Липвиг разрушал чужие карьеры, это было бы все равно что встретиться с человеком, который мог разрушать цивилизации.

Все это произошло в одно мгновение, краткой вспышкой взаимопонимания, искоркой во взгляде. Но тут что-то промелькнуло перед ним со скоростью рыбешки, удирающей от акулы.

Позолот был не удивлен – он был шокирован. На долю секунды, которую едва ли можно было отмерить на часах, но мир для Хвата Позолота накренился. Этот момент сразу же был стерт им без остатка, и осталась только уверенность Мокрица в том, что он случился, и эта уверенность была непоколебимой.

Ему жутко не хотелось отпускать руку Позолота – на случай, если его на месте поразит молния. Ведь если он распознал истинную природу Позолота, тот тем более должен был раскусить его.

– Благодарю, господин Позолот, – сказал Мокриц.

– Мне известно, что ты был столь любезен, что доставил сегодня по адресу наши сообщения, – проговорил Позолот.

– Мне было это в радость, господин Позолот. Если тебе впредь понадобится наша помощь, только попроси.

– Хм, – сказал Позолот. – Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – это оплатить ваш ужин, почтмейстер. Все будет записано на мой счет. Ни в чем себе не отказывайте. А теперь, если ты меня извинишь, мне пора возвращаться… к остальным моим гостям.

Он поклонился кипящей от негодования госпоже Ласске и удалился.

– Управление ресторана выражает свою признательность за то, что ты не стала убивать посетителей, – сказал Мокриц, присаживаясь. – Теперь давай…

Он замолк и уставился в пространство.

Госпожа Ласска, которая до этого ждала, когда можно будет сорваться, заглянула ему в лицо и засомневалась.

– Тебе нехорошо? – спросила она.

– Они… горят, – сказал Мокриц, выпучив глаза.

– Боги дорогие, ты весь побледнел!

– Слова… они кричат… я чувствую дым!

– За соседним столиком заказали блинчики, – сказала госпожа Ласска. – Это просто… – Она замолчала и принюхалась. – А вообще-то пахнет… бумагой…

Все обернулись на них, когда Мокриц опрокинул стул.

– Почтамт горит! Я точно знаю! – воскликнул он, развернулся и убежал.

Госпожа Ласска догнала его уже у выхода, где его перехватил один из вышибал. Она постучала громиле по плечу, а когда тот повернулся, чтобы оттолкнуть ее, с силой наступила ему на ногу. Он завопил, а она потащила ошеломленного Мокрица прочь.

– Воды… нужно достать воды… – простонал он. – Они горят! Они все горят!

Глава десятая

Горящие слова

В которой Стэнли сохраняет спокойствие – Мокриц герой – Поиски кота до добра не доведут – Что-то в темноте – Господину Грайлю оказано сопротивление – Огонь и вода – Господин фон Липвиг содействует Страже – Танцы на грани – Господин фон Липвиг понимает религию – Время возможностей – Заколка госпожи Макалариат – Чудо

Письма горели.

Часть потолка обвалилась, и еще больше писем градом посыпались в пламя. Огонь уже подбирался к верхним этажам. Пока Стэнли тащил господина Гроша через холл, на пол рухнул еще один кусок штукатурки. Старые письма, которые посыпались следом, уже горели. Густой, как суп, дым клубился высоко под потолком.

Стэнли втащил старика в гардероб и уложил его на кровать. Золотую фуражку он тоже прихватил, потому что господин фон Липвиг рассердится, если он ее не убережет. Потом он запер дверь и взял с полки над столом Гроша Устав. Стэнли методично листал фолиант, пока не добрался до страницы «Что Делать В Случае Пожара».

Стэнли всегда следовал правилам. Если не следовать правилам, все может плохо кончиться.

Он уже выполнил пункт 1: «При Возникновении Пожара Сохраняйте Спокойствие».

Теперь нужно было выполнить пункт 2: «Громко И Четко Крикните: “Пожар!”»

– Пожар! – закричал он и вычеркнул пункт 2 карандашиком.

Далее следовал пункт 3: «Попытайтесь Потушить Пожар, Если Возможно».

Стэнли подошел к двери и выглянул наружу. Пламя полыхало, а дым стоял коромыслом. Он посмотрел на все это пару секунд, покачал головой и закрыл дверь.

Пункт 4 гласил: «Если Вы Оказались В Охваченном Пожаром Здании, Попытайтесь Его Покинуть. Не Открывайте Двери, Если Они Теплые. Не Пользуйтесь Лестницами, Если Они Горят. Если Найти Выход Не Представляется Возможным, Сохраняйте Спокойствие И Ожидайте а) Помощи, б) Смерти».

Этим руководство и ограничивалось. Мир булавок был прост, и Стэнли плавал в нем свободно, как рыбка в аквариуме, но все остальное было ужасно сложным, и только строго соблюдая правила, можно было как-то жить.

Он посмотрел на закопченные оконца. Они были слишком узкими, чтобы пролезть через них, и к тому же были намертво замурованы многочисленными слоями краски, так что он просто разбил одно стекло, чтобы впустить внутрь свежий воздух, и сделал запись в книге поломок.

Господин Грош еще дышал, но с тревожным бурлящим звуком. В гардеробе была аптечка, потому что так требовалось по Уставу, но в ней нашелся только моток бинтов, пузырек чего-то черного и липкого и запасная челюсть господина Гроша. Господин Грош всегда запрещал ему прикасаться к его самодельным лекарствам, и Стэнли тщательно следовал этому правилу, потому что баночки нередко взрывались посреди ночи.

Чего в Уставе не было сказано: «В Случае Нападения Большой Летучей Кричащей Твари Наотмашь Ударьте Ее По Голове Узелком Булавок» – и Стэнли подумал, не внести ли этот пункт карандашом. Но это было бы Порчей Имущества Почтамта, а за это может не поздоровиться.

Все возможные направления действий, таким образом, были исчерпаны, и Стэнли продолжил сохранять спокойствие.

Письма сыпались, как снег с неба. Одни, вылетая, как брызги из фонтана, из столпа трескучего пламени, охватившего уже крышу Почтамта, падали на землю, еще не догорев. Другие уже обуглились, и по их пеплу издевательски бегали искорки, напоминая об умирающих строках. Некоторые – многие – унесло ветром и разбросало по городу целыми и невредимыми. Они падали на землю, выписывая плавные зигзаги, как послания не к месту деловитого бога.

Мокриц сбросил сюртук и протиснулся через толпу.

– Вряд ли там кто-то остался, – сказала госпожа Ласска, тяжелым шагом следуя за ним.

– Ты серьезно так думаешь? – спросил Мокриц.

– Нет. Если это дело рук Позолота… извини, я разучилась говорить утешающие слова.

Мокриц остановился и попытался сосредоточиться. С одной стороны здания из-под крыши вырывался огонь. Центральный вход и левая половина Почтамта казались нетронутыми. Но Мокриц знал, что огонь – коварная штука. Он мог спокойно тлеть себе на одном месте, но стоило тебе открыть дверь и посмотреть на него, как огонь делал глубокий вдох – и твои глаза уже плавились и стекали в череп.

– Нужно туда попасть, – сказал он. – Э… ты не собираешься говорить: «О нет, не делай этого, не строй из себя героя!» – нет?

Люди выстраивались в цепочку с ведрами от ближайшего фонтана. От плевка на солнце было бы столько же пользы.

Госпожа Ласска поймала горящее письмо и прикурила от него.

– О нет, не делай этого, не строй из себя героя! – сказала она. – Пойдет? Но если что, левая сторона выглядит безопасно. И смотри в оба. Ходят слухи, что Позолот пользуется услугами вампира. Одного из старейших.

– А. Вампиры же горят в огне? – спросил Мокриц, изо всех сил цепляясь за соломинки.

– В огне все горят, господин фон Липвиг, – сказала госпожа Ласска. – В огне горят все.

Она схватила Мокрица за уши и звонко поцеловала в губы. Как будто его целовала пепельница, но в хорошем смысле.

– В общем и целом я бы предпочла, чтобы ты вышел оттуда живым, – сказала она тихо. – Точно не хочешь подождать? Мальчики подойдут с минуты на минуту…

– Големы? Но у них же выходной!

– Они все равно подчиняются плате. Пожар значит, что люди в опасности. Они почуют это и будут здесь с минуты на минуту, поверь мне.

Мокриц замялся, глядя на ее лицо. Но люди же смотрели. Он не мог не пойти туда, это противоречило бы его образу. Чертов Витинари!

Он покачал головой, повернулся и бросился к входу. Лучше не думать об этом. Лучше не думать о собственном идиотизме. Просто положи руку на дверь… прохладная. Приоткрой ее… поток воздуха, но никакого взрыва. Главный холл, озаренный пламенем… но сам пожар был выше, и если двигаться, пригибаясь и уворачиваясь, он доберется до двери, ведущей в гардероб…

Ударом ноги он вышиб дверь.

Стэнли перестал разглядывать марки и посмотрел на него.

– Добрый вечер, господин фон Липвиг, – сказал он. – Я сохранял спокойствие. Но господин Грош, кажется, приболел.

Старик лежал на кровати, и «приболел» было сказано слишком мягко.

– Что с ним? – спросил Мокриц, бережно взяв его на руки. Грош ровным счетом ничего не весил.

– Там была большая птица, но я ее прогнал, – сказал Стэнли. – Я ударил ее по голове узелком с булавками. У меня… случился эпизод, господин фон Липвиг.

– Теперь все ясно, – сказал Мокриц. – А ты иди за мной, понятно?

– Я забрал все марки, – сказал Стэнли. – И сейф. Господин Грош держит выручку у себя под кроватью, чтобы ничего не пропало, – юноша просиял. – И твою фуражку. Я сохранял спокойствие.

– Молодец, молодец, – сказал Мокриц. – Теперь ни на шаг от меня не отступай, ясно?

– А как же Пис-Пис, сэр? – внезапно забеспокоился Стэнли. Из коридора послышался грохот, и треск огня ощутимо приблизился.

– Кто? Пис… кот? Да к черту ко… – Мокриц осекся и переменил выражение лица. – Уверен, он давно на улице, догрызает жареную крысу и в ус не дует. Пойдем же.

– Но это почтамтский кот! – возразил Стэнли. – Он никогда не выходил на улицу!

Не сомневаюсь, что сейчас вышел, подумал Мокриц. Но в голосе юноши снова послышался этот надрыв.

– Давай вынесем отсюда господина Гроша, хорошо? – сказал он, пробираясь к выходу со стариком на руках. – А потом я вернусь за Пис…

Горящая балка рухнула на пол посередине холла, и искры пополам с горящими конвертами взвились вверх, к очагу пожара.

Это была сплошная стена пламени – как опрокинутый огненный водопад, – она ревела, она вздымалась на другие этажи и вырывалась через крышу. Она рокотала. Пламя вырвалось на волю и наслаждалось этим по полной.

Часть Мокрица фон Липвига была рада такому повороту событий. Но другая часть, новая и докучливая, думала: Я поставил это место на ноги. Все сдвинулось с мертвой точки. Марки реально работали. Я практически был мошенником, не мошенничая. Было здорово.

– Ну же, Стэнли! – не выдержал Мокриц, отвлекаясь от жуткого зрелища и интригующей мысли. Юноша неохотно двинулся за ним, всю дорогу до выхода окликая треклятого кота.

Уличный воздух вонзился в него ножом, но толпа разразилась аплодисментами, и мелькнула вспышка, которая у Мокрица уже начинала ассоциироваться с неприятностями.

– Гутен вечер, господин фон Липвиг! – раздался бодрый голос Отто Шрика. – Честный слово, если мы хотейт новостей, мы просто не отходить от тебя ни на шаг!

Мокриц, не обращая на него внимания, пробился к госпоже Ласске, которая, как он успел отметить, отнюдь не была вне себя от волнения.

– Есть в этом городе больница? – спросил он. – Или приличный врач?

– Есть Бесплатная больница леди Сибиллы, – сказала она.

– Хорошая?

– Умирают не все.

– Даже так? Срочно доставь его туда. Мне нужно вернуться назад за котом!

– Ты возвращаешься туда за котом?

– Его зовут Пис-Пис, – строго произнес Стэнли. – Он родился на Почтамте.

– Просто не спорь, – сказал Мокриц, собираясь уходить. – Позаботься о господине Гроше, пожалуйста!

Госпожа Ласска посмотрела на окровавленную рубаху старика.

– Кто-то пытался его… – начала она.

– На него что-то упало, – перебил Мокриц.

– От этого бы не было…

– На него что-то упало, – повторил он. – Вот как все было.

Госпожа Ласска взглянула на него.

– Хорошо, – согласилась она. – На него что-то упало. Что-то с большими когтями.

– Нет. Доска с гвоздями или вроде того. По нему же видно.

– Так вот оно что.

– Именно так, – ответил Мокриц и ушел, пока она не успела задать новых вопросов.

Нет смысла впутывать сюда Стражу, думал он, подбегая к дверям. Столпятся тут, никаких ответов не найдут, а как подсказывает опыт, стражники любят кого-нибудь взять и арестовать. С чего ты взял, что это был Хват Позолот, а, господин, как там тебя, фон Липвиг? Ах, ты так считаешь? Хорошо это умеешь, да? Понимаешь, какая штука, мы тоже иногда можем взять и посчитать… У тебя очень знакомое лицо, господин фон Липвиг. Откуда ты родом?

Нет, не нужно здесь никакой Стражи. Будут только мешаться под ногами.

Верхнее окно разлетелось вдребезги, и языки пламени лизнули край крыши. Осколки посыпались на Мокрица, и он нырнул в здание. А Пис-Пис… что ж, нужно было найти проклятое животное. Если Мокриц его не найдет, все будет уже не так здорово. Если он не рискнет хотя бы кусочком жизни и краешком конечности, он уже не будет самим собой.

Он в самом деле сейчас это подумал?

О боги. Все пропало. Он никогда не знал наверняка, откуда все возникло, но оно пропало. Вот что случается, когда работаешь за жалованье. И не предупреждал ли его дед не связываться с невротичными, как голые мартышки, женщинами? Вообще-то не предупреждал, так как его мало что интересовало, кроме собак и пива, но стоило бы.

Перед его мысленным взором неотступно стоял Грош. Как будто что-то когтистое ударило старого почтальона наотмашь, и только толщина форменного мундира помешала ему распасться надвое, как створки раковины. Но непохоже, чтобы это был вампир. Они не оставляют после себя столько крови – только еду зря переводить.

И все же Мокриц подобрал ножку от сломанного стула. Дерево там удачно раскололось. Преимущество вонзенного в сердце кола было еще и в том, что эта штука действовала не только на вампиров.

Потолок продолжал обваливаться, но Мокриц смог пробраться через руины. Главная лестница располагалась с той же стороны и была совершенно цела, и только дым ковром стелился по полу. В другом конце холла, где раньше были горы старой почты, продолжало реветь пламя.

Он больше не слышал писем. Простите меня, подумал он про себя. Я сделал все, что мог. Я не виноват.

И что теперь? По крайней мере, стоит вынести ящик из кабинета. Ящик никак не должен сгореть. Некоторые химикаты будет непросто заменить.

Кабинет был весь в дыму, но Мокриц вытащил из-под стола ящик и тогда заметил свой золотой костюм, висящий на вешалке. Нужно забрать его. Таким вещам нельзя сгорать. За ящиком всегда можно вернуться. Но костюм… он был необходим. И только Пис-Писа нигде не было. Наверняка же он выбрался, да? Коты ведь бегут с тонущих кораблей? Или это крысы? Бегут ли коты за крысами? Но дым просачивался через доски в полу и опускался на нижние этажи, и сидеть сложа руки время было не самое подходящее. Он заглянул везде, где имело смысл поискать. Оставаться там, где тонна горящей бумаги может свалиться тебе на голову, смысла не было.

Это был хороший план, который, однако, был испорчен, когда Мокриц заметил в коридоре кота. Тот с любопытством поглядывал на него.

– Пис-Пис! – взревел Мокриц и тут же пожалел об этом. Кличка была неподходящая для криков в горящем здании.

Кот посмотрел на него и побежал прочь. Проклиная все на свете, Мокриц ринулся за ним и увидел, как тот нырнул в подвал.

Коты же умные животные? Может, там есть другой выход… должен быть…

Мокриц даже не стал смотреть вверх, когда услышал над головой треск дерева, но бросился вперед и вниз по лестнице, перескакивая пять ступенек зараз. Судя по звуку, большой кусок здания только что обвалился прямо у него за спиной, и искры перекинулись в подвальные коридоры, обжигая ему шею.

Дороги назад точно не было. А вот подвалы… в подвалах были погреба и резервуары для угля – должны же быть? А там прохладно и безопасно и…

…самое место, чтобы зализать раны после того, как тебе съездили по физиономии мешком булавок, не так ли?

Воображение отвратительный помощник.

Она говорила про вампира. Стэнли говорил про «большую птицу». Стэнли-Истребитель-Вампиров с мешком булавок во всеоружии. Звучит невероятно, но только для тех, кто никогда не присутствовал при его так называемых «эпизодах».

Но вряд ли вампира можно убить булавками…

И вот после такой мысли ты понимаешь, что как бы ты ни оглядывался назад, там всегда будет что-то, чего ты не разглядишь. Мокриц прижался спиной к холодной каменной стене и полз по ней, пока стена не кончилась и не началась дверь.

Он увидел приглушенное синее свечение Сортировочного Агрегата.

Когда Мокриц заглянул в двери, он увидел и Пис-Писа. Кот забился под агрегат.

– Очень по-кошачьи, Пис-Пис, – сказал Мокриц, вглядываясь в тени. – Иди к дяде Мокрицу на ручки, пожалуйста.

Он вздохнул, повесил костюм на проволочный лоток и сел на корточки. Как обращаться с котами? Он этого никогда не делал. Коты как-то не сочетались с дедушкиными липвигцерами, разве что в качестве внеочередной закуски.

Когда он протянул руку к коту, тот прижал уши к голове и зашипел.

– Ты хочешь тут поджариться? – спросил Мокриц. – Давай только без когтей…

Кот зарычал, и Мокриц сообразил, что тот смотрит мимо него.

– Хорошая киса, – сказал он, холодея от ужаса. Одним из основных правил поведения в неблагоприятной обстановке было: «Забудь про кота». А обстановка внезапно стала очень неблагоприятной.

Другое важное правило: «Не нужно медленно оборачиваться, чтобы проверить, там оно или нет. Оно там, не сомневайся. Не кот. Забудь про кота. Кое-что другое».

Мокриц выпрямился и ухватил деревянный кол обеими руками. Оно же прямо за мной, да? Прямо, черт подери, за мной! Ну разумеется! Разве могло быть иначе?

Чувство страха было сродни тому чувству, которое он испытывал, когда жертва изучала стеклянный бриллиант. Время чуть-чуть замедляло ход, восприятие обострялось, а во рту появлялся медный привкус.

Не нужно медленно оборачиваться. Нужно оборачиваться быстро.

Он развернулся, закричал и сделал выпад. Кол уперся во что-то, что почти не поддалось удару.

Вытянутое бледное лицо улыбнулось ему в синем свечении. Улыбка обнажила заостренные зубы.

– Не попал ни в одно, – сказал господин Грайль, сплевывая кровь.

Мокриц отскочил назад, когда худощавая когтистая рука рассекла воздух, но продолжал держать кол перед собой, тыча наугад и не подпуская к себе существо…

Банши, подумал он. Да что же это…

В движении черный кожаный плащ Грайля на секунду распахнулся, и под ним стала видна костлявая фигура. Полезно было знать, что черная кожа была крылом. Полезно было знать, что банши – единственная человекоподобная раса, эволюционировавшая в себе способность летать – где-то в диких джунглях, где они охотились на белок-летяг. Не очень полезно было знать, откуда пошли разговоры о том, что услышавший крики банши скоро умрет.

Это значило, что банши следит за тобой. Оборачиваться по сторонам – бессмысленно. Он был над головой.

Диких банши было мало даже в Убервальде, но Мокриц помнил заветы людей, переживших встречу с ними. Берегись зубов – они смертельны. Не бей в грудь – летательные мышцы прочны, как броня. Банши не сильны, но жилы у них похожи на стальные провода, а кости рук способны вытягиваться так далеко, что могут снести твою дурную голову прямо с…

Пис-Пис заскулил и забился еще дальше под Сортировочный Агрегат. Грайль снова замахнулся, но Мокриц отпрянул назад, и Грайль стал надвигаться на него.

…но банши легко свернуть шею, если только удастся подобраться достаточно близко, а еще им приходится закрывать глаза, когда они кричат…

Грайль двинулся на него, мотая головой на каждом шагу. Мокрицу некуда было деваться. Он отбросил деревяшку и поднял руки.

– Ладно, сдаюсь, – сказал он. – Только не затягивай, договорились?

Существо не сводило глаз с золотого костюма. Их как сорок тянуло на все блестящее.

– У меня еще планы на вечер, – продолжал Мокриц.

Грайль замешкался. Он был ранен, дезориентирован, и он переел голубей, которые оказались помоями с крылышками. Он хотел убраться отсюда назад в прохладное небо. Здесь все было так путано. Слишком много задач, слишком много запахов.

Для банши все сосредоточено в прыжке, когда зубы, когти и тело устремлены к цели. Но сейчас Грайль был в растерянности и шагал взад-вперед, пытаясь совладать с собой. Для полета не хватало места, идти было некуда, жертва стояла прямо перед ним… инстинкты, эмоции и вялые попытки логически мыслить спутались в перегретой голове Грайля.

Инстинкты одержали верх. Миллионы лет банши прыгали на жертву с выпущенными когтями – и все было нормально, так зачем что-то менять?

Он запрокинул голову, закричал и набросился.

Мокриц сделал то же самое, поднырнув под вытянутыми руками Грайля. Этого в инстинктах банши не было: жертва должна или убегать, или дрожать в углу. Но Мокриц двинул плечом ему в грудь.

Существо оказалось легким, как ребенок.

Мокриц швырнул тварь в Сортировочный Агрегат, почувствовав, что когтем ему разодрало руку, и распластался по полу. На какое-то жуткое мгновение он испугался, что банши сейчас встанет, что он промахнулся мимо колесика, но, как только господин Грайль в бешенстве пошевелился, раздался звук, похожий на…

…бульк…

…и за ним тишина.

Мокриц лежал на холодных плитах, пока сердцебиение не успокоилось настолько, что стали различимы отдельные удары. Лежа на полу, он чувствовал, как что-то липкое стекает с агрегата.

Он медленно поднялся на дрожащих ногах и посмотрел на то, что осталось от твари. Будь Мокриц героем, он бы воспользовался моментом, чтобы сказать: «Вот что я называю сортировкой!» Поскольку он не был героем, его вырвало. Тело не может функционировать, когда существенные его фрагменты пребывают в разных измерениях, но картинка получается красочная.

Потом, зажимая рану рукой, Мокриц сел на корточки и заглянул под аппарат в поисках Пис-Писа.

Нельзя возвращаться без кота, думал он бессвязно. Нельзя, и все тут. Человек, который врывается в горящее здание, чтобы спасти глупого кота, и выходит к людям с котом на руках, – герой, даже если он и идиот. Если он выходит к людям без кота, то он просто идиот.

Приглушенный грохот где-то наверху подсказал, что еще один кусок здания обвалился. Воздух обжигал.

Пис-Пис отпрянул от ладони Мокрица.

– Послушай, – прорычал Мокриц. – Герой должен выйти к людям с котом. Коту для этого необязательно быть живым…

Он прыгнул на кота, вцепился в него и вытащил наружу.

– Так-то, – сказал Мокриц и взял в другую руку вешалку с костюмом. На нем было несколько кусочков банши, но, подумал он в полубреду, пятна, наверное, удастся вывести.

На подкашивающихся ногах он вышел в коридор. Со всех сторон их стеной окружило огнем, и Пис-Пис выбрал именно этот момент, чтобы запустить когти ему в руку.

– А, – сказал Мокриц. – Ведь до сих пор все шло так хорошо…

– Господин Вон Липвиг! Ты В Порядке, Господин Вон Липвиг?

Из огня големы выносили… огонь. Они просто извлекали из горящего здания все, что горело. Их методичность даже завораживала. Големы собрались у края огня, отобрали у него все, что тот решил пожечь, свалили в кучу, загнали в угол и затоптали до смерти.

Големы могли ходить по лаве и переливать руками расплавленное железо. Даже если бы им было знакомо понятие страха, они бы не отнесли его к обычному пожару.

Раскаленные докрасна руки стаскивали по лестнице тлеющий мусор. Мокриц уставился на огненный пейзаж и господина Помпу на его фоне. Он светился оранжевым цветом. Частички пыли и грязи на его глине вспыхивали и искрились.

– Рад Тебя Видеть, Господин Вон Липвиг! – радостно прогремел он и отбросил в сторону горящую доску. – Мы Освободили Проход К Дверям! Поспеши!

– Э… спасибо! – прокричал Мокриц сквозь рев пламени. Проход действительно был весь расчищен от завала, и в конце его невозмутимо и холодно манила к себе открытая дверь. В стороне, в другой части холла, прочие големы, не обращая внимания на столпы пламени, методично выбрасывали горящие половицы через дыру в стене.

Жар был невыносим. Мокриц пригнул голову, прижал к груди вусмерть перепуганного кота, успел почувствовать, как его затылок начинает поджариваться, и рванул к выходу.

С этого момента все слилось в одно воспоминание. Грохот наверху. Лязг железа. Голем Ангхаммарад, поднимающий глаза. Горящее желтым послание на вишнево-красной руке. Десять тысяч тонн дождевой воды, проливающейся в обманчиво замедленном движении. Холод, враз охвативший раскаленного голема…

…взрыв…

Огонь умер. Звук умер. Свет умер.

– АНГХАММАРАД.

Ангхаммарад посмотрел на свои руки. И ничего не увидел, кроме жара, печного жара, взрывного жара, который тем не менее имел форму пальцев.

– АНГХАММАРАД, – повторил гулкий голос.

– Я Утратил Свою Глину, – сказал голем.

– ДА, – сказал Смерть. – ЭТО БЫВАЕТ. ТЫ УМЕР. РАЗБИЛСЯ. Разлетелся НА МИЛЛИОН ОСКОЛКОВ.

– Тогда Кто Это Здесь Слушает Тебя?

– ВСЕ ТО, ЧЕМ ТЫ БЫЛ, ПОМИМО ГЛИНЫ.

– У Тебя Есть Задание Для Меня? – сказали останки Ангхаммарада и выпрямились.

– БОЛЬШЕ НЕТ. ТЫ ДОСТИГ ТОГО МЕСТА, ГДЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ЗАДАНИЙ.

– Что Же Мне Делать?

– БОЮСЬ, ТЫ НЕ ПОНЯЛ МОЮ ПОСЛЕДНЮЮ ФРАЗУ.

Ангхаммарад снова сел. Под ногами был песок вместо ила, но это место напоминало ему о дне морском.

– КАК ПРАВИЛО, ЛЮДИ ХОТЯТ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ, – намекнул Смерть. – ОНИ ЖДУТ ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

– Можно Я Останусь Здесь?

– ЗДЕСЬ? ЗДЕСЬ ЖЕ НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ, – сказал Смерть.

– Да, Знаю, – сказал призрак голема. – Это Прекрасно. Я Свободен.

В два часа ночи пошел дождь.

Могло быть и хуже. С неба могли бы посыпаться змеи. Могла бы пролиться кислота.

Оставалось еще немного крыши и немного стен. В сумме оставалось еще немного здания.

Мокриц и госпожа Ласска сидели на теплых развалинах около гардероба, который был в общем единственной комнатой, которую с чистой совестью можно было так назвать. Големы затоптали остатки огня, все закрепили и без лишних слов ушли и дальше не быть молотками до следующего захода солнца.

Госпожа Ласска вертела в руках полурасплавленный медный обруч.

– Восемнадцать тысяч лет, – прошептала она.

– Ливневый колодец, – пробормотал Мокриц, глядя в пустоту.

– Огонь и вода, – проговорила госпожа Ласска. – Но не одновременно!

– Нельзя его как-то… перепечь? – Мокриц и сам слышал, как беспомощно это звучало. Он видел, как другие големы рылись в осколках.

– Слишком мало осталось. Просто пыль, смешавшаяся со всем вокруг, – сказала госпожа Ласска. – Он всего лишь хотел быть полезным.

Они всего лишь хотели быть доставлены, подумал он. В такие моменты казалось заманчивым провести девять тысяч лет на дне океана.

– Он хотел дождаться, пока вселенная не возникнет снова. Ты знал об этом?

– Да, ты рассказывала.

Нет запаха более скорбного, чем запах мокрой жженой бумаги, подумал Мокриц. Он означает: Конец.

– Витинари не станет здесь ничего восстанавливать, кстати, – продолжала госпожа Ласска. – Позолот найдет людей, которые поднимут шум, если он попытается. Растраты городской казны. У него много друзей. Людей, которые задолжали ему деньги и услуги. Позолот хорошо заводит такие знакомства.

– Из-за него все и сгорело, – сказал Мокриц. – Он не ожидал увидеть меня в ресторане. Он думал, я буду здесь.

– Ты никогда этого не докажешь.

Скорее всего, нет, согласился Мокриц, и в голове у него стало пусто, дымно и горько. Стража объявилась со скоростью, по опыту Мокрица, нетипичной для городских стражей правопорядка. С ними был вервольф. Многие приняли бы его за красивую собаку, но когда ты провел детство в Убервальде, где твой дед разводил собак, учишься подмечать такие вещи. На вервольфе был ошейник. Он начал принюхиваться к теплым еще уголькам и обнаружил что-то постороннее в запахе дымящегося пепла.

Стража порылась там, и последовал неловкий допрос. Мокриц справился как мог. Главное в таких случаях – никогда не говорить правду. Ищейки все равно не верят тому, что им говорят, так зачем нагружать их лишней работой.

– Скелет с крыльями? – спросил Мокриц с удивлением, которое должно было казаться искренним.

– Да, господин. Размером с человека, но… с серьезными увечьями. Я бы сказал, обезображенный. Известно ли тебе что-нибудь об этом?

Стражник был капитаном. Мокриц никак не мог его раскусить. Его лицо выдавало только то, что капитан хотел выдать. Было ощущение, что ему уже известны все ответы, а вопросы он задает просто для проформы.

– Может, это был голубь-переросток? От них здесь отбоя не было, – сказал Мокриц.

– Не думаю, господин. Мы считаем, это был банши, – спокойно отвечал капитан. – Они – большая редкость.

– Я думал, они просто кричат с крыш тем, кто скоро умрет, – сказал Мокриц.

– Цивилизованные банши так и поступают. Дикари обходятся без посредников. Твой сотрудник сказал, что он кого-то ударил.

– Да, Стэнли упоминал, что здесь что-то летало, – ответил Мокриц. – Но я думал, это просто…

– …голубь-переросток. Понимаю. И ты понятия не имеешь, что стало причиной пожара? Мне известно, что лампы у вас противопожарные.

– Боюсь, спонтанное самовозгорание в толще писем, – сказал Мокриц, который успел продумать этот ответ.

– Никто не вел себя необычно?

– Это Почтамт, капитан, тут не разберешь, поверь мне на слово.

– Никому не угрожали? Может, вы перешли кому-то дорогу?

– Нет.

Капитан вздохнул и убрал блокнот.

– И все же я поставлю двух человек на ночь охранять здание, – сказал он. – Ты молодец, что спас кота. Тебя такими овациями встретили. Вот только…

– Да, капитан?

– Зачем банши – или, допустим, гигантскому голубю – нападать на господина Гроша?

А Мокриц подумал: фуражка…

– Понятия не имею, – сказал он.

– Да, господин. Не сомневаюсь, – сказал капитан. – Не сомневаюсь, что так и есть. Капитан Железобетонссон к твоим услугам, хотя все зовут меня Капитан Моркоу. Если что-нибудь вспомнишь, непременно свяжись со мной, господин. Защищать вас – наша работа.

«И что бы ты сделал против банши? – подумал Мокриц. – Ты думаешь на Позолота. Похвально. Но люди вроде него не боятся закона. Они никогда не нарушают его – вместо них это делают другие. И вам никогда не найти никаких улик».

Когда капитан уже собрался уходить, Мокрицу показалось, что вервольф ему подмигнул.

Теперь шел дождь и с шипением падал на горячие камни. Мокриц смотрел на огни. Многие костры там, где големы сбрасывали горящий мусор, до сих пор не погасли. Как и следовало ожидать от Анк-Морпорка, ночные обитатели вышли из темноты на их свет и обступили костры в поисках тепла.

Чтобы восстановить Почтамт, уйдет целое состояние. Ну и что? Кто, как не он, знал, где раздобыть приличную сумму? Ему эти деньги никогда особенно не были нужны. Это был просто способ вести счет. Но это будет конец, ведь деньги принадлежали Альберту Стеклярсу и его компании, а не простому почтмейстеру.

Мокриц снял золотую фуражку и посмотрел на нее. Аватар, так сказал Пельц. Человеческое воплощение бога. Но он не был богом, он был просто жуликом в золотом костюме, и афера подошла к концу. Где же теперь его ангел? Где же боги, когда они так нужны?

Боги могли бы помочь.

Фуражка сверкнула в свете костра, и в голове Мокрица зажглись искры. Он не смел дышать, пока мысль окончательно не оформилась, чтобы не спугнуть ее, но это была такая простая идея. Честному человеку такое никогда не пришло бы в голову…

– Нам нужна… – произнес он.

– Что? – спросила госпожа Ласска.

– Музыка! – объявил Мокриц. Он вскочил и поднес ладони к губам. – Эй, народ! Кто-нибудь тут играет на банджо? Или на скрипке? Даю одну долларовую марку – коллекционную! – любому, кто сможет изобразить вальс. Слышали? Раз-два-три, раз-два-три?

– Ты окончательно рехнулся? – спросила госпожа Ласска. – Ты точно…

Она осеклась, когда человек в лохмотьях похлопал Мокрица по плечу.

– Я играю на банджо, – сказал он. – А мой приятель Хэмфри так дудит в губную гармошку, что умереть. С тебя один доллар, господин. Монетой, если не жалко, а то ни я писать не умею, ни мои друзья – читать.

– Прелестная госпожа Ласска, – сказал Мокриц, улыбаясь ей во весь рот. – Как еще тебя можно называть? Может, детское прозвище, какое-нибудь очаровательное уменьшительно-ласкательное, против которого ты не стала бы возражать?

– Ты пьян? – возмутилась она.

– Увы, нет, – сказал Мокриц. – А хотелось бы. Ну так что, госпожа Ласска? Я даже спас свой лучший костюм!

Она была явно озадачена, но ответ успел выскочить до того, как цинизм забаррикадировал ему выход.

– Мой брат называл меня… кхм…

– Да?

– Убийцей, – сказала госпожа Ласска. – В хорошем смысле слова. А ты даже и думать не смей называть меня так.

– Как насчет Шпильки?

– Шпильки? Ну, Шпильку я как-нибудь переживу, – сказала госпожа Ласска. – Значит, и ты тоже. Но сейчас не время танцевать…

– Как раз наоборот, Шпилька, – сказал Мокриц, лучась в свете костров. – Самое время. Мы будем танцевать, а потом убираться и готовиться к открытию. Разберемся с почтой, отстроим заново здание, и все станет так, как прежде. Вот увидишь.

– Знаешь, может, правду говорят, что работа на Почтамте сводит людей с ума, – сказала госпожа Ласска. – Откуда же ты возьмешь деньги на новое здание?

– Божьей милостью, – сказал Мокриц. – Верь мне.

Она уставилась на него.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно, – сказал Мокриц.

– Будешь молиться о деньгах?

– Не совсем, Шпилька. Они слушают молитвы по тысяче штук в день. У меня другие планы. Мы вернем Почтамт на место, госпожа Ласска. Мне не нужно мыслить как стражник, как почтальон или как клерк. Мне просто нужно все делать по-своему. А к концу недели я разорю Хвата Позолота.

Ее рот превратился в идеальную букву О.

– И как же ты это сделаешь? – выдавила она.

– Понятия не имею, но нет ничего невозможного, если я смогу потанцевать с тобой и сохранить все пальцы на ногах. Потанцуем, госпожа Ласска?

Она была изумлена, удивлена и смущена, а Мокрицу фон Липвигу нравилось это в людях. Без всякой на то причины он почувствовал себя предельно счастливым. Он не знал, почему и что делать дальше, но знал, что это будет здорово.

Он ощущал в себе этот забытый электрический разряд, который зарождался глубоко внутри, когда он стоял напротив банкира, разглядывающего бумажку тончайшей работы. Вселенная задерживала дыхание, а потом банкир улыбался и говорил: «Отлично, господин Вымышленное Имя, я распоряжусь, чтобы деньги принесли немедленно». Это был азарт – не погони, но стояния неподвижно, азарт сохранения спокойствия и самообладания и неподдельности, чтобы на один короткий миг, но обмануть весь мир и крутануть его на пальце. Все было ради этих моментов, когда Мокриц чувствовал себя по-настоящему живым, и мысли струились как ртуть, и даже воздух искрился вокруг него. Позже за это чувство придется расплачиваться. Но пока – пока он летел.

Он снова был в игре. Но сейчас, в свете горящих вчерашних дней, он вальсировал с госпожой Ласской под слаженную игру разлаженных инструментов.

Потом она ушла домой, озадаченная, но со странной улыбкой на лице, а Мокриц поднялся к себе в кабинет, в котором целиком недоставало одной стены, и понял о религии кое-что такое, чего никогда раньше не понимал.

В четыре утра юный жрец Крокодильего бога Оффлера плохо соображал, что происходит, но человек в фуражке с крыльями и в золотом костюме, похоже, держал ситуацию под контролем, и жрец решил не возражать. Особым умом он не отличался, потому и работал в эту смену.

– Ты хочешь доставить это письмо Оффлеру? – переспросил он, зевая. Мокриц всучил ему конверт.

– Оно адресовано ему, – сказал Мокриц. – И снабжено маркой, как положено. Аккуратно оформленное письмо всегда обратит на себя внимание. Я также принес фунт сосисок в соответствии с обычаем. Крокодилы любят сосиски.

– Видишь ли, строго говоря, боги слушают молитвы, – сказал жрец с сомнением. В храме было пусто, если не считать маленького старичка в грубом халате, мечтательно подметающего пол.

– Насколько мне известно, – сказал Мокриц, – сосисочные дары достигают Оффлера, будучи поджаренными, верно? И сосисочный дух возносится к Оффлеру посредством запаха? А потом вы съедаете сосиски?

– Хм, нет. Не совсем. Вовсе нет, – ответил юный жрец, который знал правильный ответ. – Непосвященному может так казаться со стороны, но, как ты и сказал, истинная сосисочность попадает напрямую к Оффлеру. Он, естественно, съедает дух сосисок. Мы же съедаем лишь их земную оболочку, которая, уж можешь мне поверить, обратится в пыль и прах в наших ртах.

– Тогда понятно, почему запах у сосисок всегда лучше, чем вкус, – сказал Мокриц. – Не раз это замечал.

Жрец был впечатлен.

– Ты богослов, господин? – спросил он.

– Я… работаю в смежной сфере, – ответил Мокриц. – Но веду я вот к чему. Если ты прочтешь это письмо, это будет равносильно тому, что сам Оффлер читает его, верно? Твоими глазницами дух письма вознесется к Оффлеру. А потом я отдам тебе сосиски.

Юный жрец в отчаянии огляделся. Час был слишком ранний. Когда твой бог, образно выражаясь, бездельничает, пока песочек у воды не прогреется, старшие жрецы тоже отсыпаются.

– Наверное, – сказал он нехотя. – Но лучше тебе дождаться дьякона Джонса…

– У меня времени в обрез, – сказал Мокриц. Повисла пауза. – Я принес медовую горчицу, – добавил он. – Идеально сочетается с сосисками.

Жрец внезапно оживился.

– Какой сорт?

– «Премиум Класс» госпожи Эдит Тараторкс, – Мокриц показал ему банку.

Глаза юноши загорелись. Он был низкого ранга и сосисок получал примерно столько же, сколько и Оффлер.

– Боже, это же дорого! – выдохнул он.

– Потому что тут есть нотки дикого чеснока, – сказал Мокриц. – Но, видимо, лучше мне дождаться…

Жрец выхватил у него банку и письмо.

– Нет, нет, я же вижу, что ты торопишься, – сказал он. – Сию же минуту все сделаю. Там, наверное, просьба о помощи?

– Да, я бы хотел, чтобы свет очей Оффлера и блеск зубов его просияли на моего сотрудника Толливера Гроша, который лежит в больнице леди Сибиллы, – сказал Мокриц.

– О да, – сказал служитель с облегчением. – Мы часто этим занимаемся…

– Также я бы хотел попросить сто пятьдесят тысяч долларов, – продолжил Мокриц. – Анк-морпоркские доллары, конечно, предпочтительнее, но и другие относительно твердые валюты тоже приемлемы.

Пружинистым шагом Мокриц возвращался на развалины Почтамта. Он отправил письма всем главным божествам: Оффлеру, Ому и Слепому Ио – и еще Анунайе, мелкой богине Вещей, Застрявших В Ящиках[9]. У нее не было своего храма, и ее дела вела внештатная жрица с Цепной улицы, но что-то подсказывало Мокрицу, что к концу дня Анунайе были уготованы великие дела. Он выбрал ее потому, что ему понравилось имя.

Примерно через час будет пора. Боги же работают оперативно, верно?

В сером утреннем свете Почтамт выглядел ничуть не лучше. Примерно половина здания осталась стоять. Крытый брезентом участок был небольшим и мокрым. Люди слонялись, не понимая, что теперь делать.

Сейчас он им расскажет.

Первым на глаза ему попался Джордж Агги, который бросился к нему, торопливо прихрамывая.

– Ужас-то какой, сэр, я примчался, как только… – начал он.

– Рад тебя видеть, Джордж. Как нога?

– Что? А, да все ничего, сэр. Светится в темноте, зато такая экономия на свечках. Что нам…

– Будешь моим заместителем, пока господин Грош в больнице, – сказал Мокриц. – Сколько почтальонов мы сможем собрать?

– Человек двенадцать, сэр, но что мы будем…

– Будем разносить почту, господин Агги! Вот что мы будем делать. Передай всем, что сегодняшнее специальное предложение – это гарантированная доставка в Псевдополис за десять пенсов! Остальные пусть помогают разбирать завалы. Вот и крыши немного осталось. Открываемся как обычно. Даже лучше, чем обычно.

– Но… – слова подвели господина Агги, и он махнул рукой в сторону развалин. – Все это?

– Ни дождь, ни пламя, господин Агги! – отчеканил Мокриц.

– Этого в девизе не сказано, – сказал Агги.

– Завтра будет. А, Джим…

Возница устремился к Мокрицу, хлопая при ходьбе своим необъятным дорожным плащом.

– Это все чертов Позолот! – прорычал он. – Поджигать он удумал! Что мы можем для тебя сделать, господин фон Липвиг?

– Все еще готов везти почту в Псевдополис? – спросил Мокриц.

– Да, – сказал Джим. – Гарри с парнями вывели всех лошадей, как только учуяли гарь, так что всего одну карету потеряли. Мы поможем, не сомневайся, но Магистраль-то работает бесперебойно. Потратишь время впустую.

– Джим, с тебя – колеса, с меня – груз, – сказал Мокриц. – К десяти будет вам мешок.

– Ты как-то слишком уверен, господин фон Липвиг, – склонил голову набок Джим.

– Ангел явился ко мне во сне и говорил со мной, – сказал Мокриц.

Джим ухмыльнулся.

– Ангел, говоришь? Ну, тогда все понятно. Своевременная помощь в трудные времена, как мне тут рассказывали.

– И я того же мнения, – сказал Мокриц и поднялся в промозглую, закопченную дымом трехстенную нору, которой стал его кабинет. Он стряхнул со стула пепел, залез в карман и разложил на столе письмо от Дымящихся Гну.

Кто может знать наверняка, когда сломается та или иная башня? Только сотрудники компании, так? Или – скорее всего – бывшие сотрудники. Гм. Так это обычно и бывает.

Взять, к примеру, тот банк в Сто Лате. Ему бы никогда не удалось подделать их векселя, если бы жадный до денег сотрудник не продал ему старый банковский гроссбух со всеми нужными подписями. Хороший был день.

«Гранд Магистраль» не просто наживает себе врагов, а производит их массово. А теперь эти Дымящиеся Гну хотят помочь ему. Семафорные пираты. Подумать только, сколько секретов им известно…

Он прислушивался к бою часов: было уже без четверти девять. Что они придумали? Взорвать башню? Но там работают люди. Не будут же они…

– О, господин фон Липвиг!

Нечасто женщина прибегает к тебе в слезах и вешается на шею. С Мокрицем такого не было никогда. Теперь, когда это произошло, казалось обидным, что женщиной была госпожа Макалариат.

Она покачнулась и вцепилась в ошарашенного Мокрица, рыдая горькими слезами.

– О, господин фон Липвиг! – выла она. – О, господин фон Липвиг!

Мокриц просел под ее весом. Она с такой силой тянула его за воротничок, что Мокриц боялся не удержаться на ногах, а мысль оказаться застуканным на полу с госпожой Макалариат была… мыслью, которая не могла прийти в голову. Голова скорее взорвется, чем позволит себе такое.

В ее седых волосах была розовая заколка. На ней были нарисованы маленькие фиалки. Вид этой заколки в нескольких дюймах от лица Мокрица не на шутку беспокоил его.

– Ну, ну, госпожа Макалариат, успокойтесь, – пробормотал он, пытаясь сохранять равновесие за двоих.

– О, господин фон Липвиг!

– Да, госпожа Макалариат, – произнес он в отчаянии. – Что я могу…

– Господин Агги сказал, что Почтамт больше никогда не восстановят! Он сказал, лорд Витинари не даст денег! О, господин фон Липвиг! Я всю жизнь мечтала работать за прилавком Почтамта! Моя бабушка всему меня обучила, нас даже кормили лимонами, чтобы натренировать выражение лица! Я и дочку свою всему научила, у нее такой голос, что краска со стен слезает! О, господин фон Липвиг!

Мокриц лихорадочно искал, по чему бы ее похлопать, что бы не было промокшим от слез или вне рамок приличий. Он нашел плечо. Ему очень сильно не хватало Гроша. Грош знал, как справляться с такими вещами.

– Все будет хорошо, госпожа Макалариат, – успокоил он.

– А господин Грош, бедняжка! – прорыдала женщина.

– С ним все будет в порядке, госпожа Макалариат. Ты же знаешь, что говорят о больнице леди Сибиллы? Некоторые не умирают.

Как я надеюсь, что Грош в их числе, добавил он мысленно. Я без него пропаду.

– Все это так чудовищно, господин фон Липвиг! – сказала госпожа Макалариат, твердо вознамерившись осушить чашу отчаяния до последней капли. – Мы все окажемся на улице!

Мокриц взял ее за плечи и мягко оттолкнул от себя, пытаясь изгнать из воображения госпожу Макалариат, оказавшуюся на улице.

– А теперь послушай меня, госпожа Ма… как тебя по имени?

– Йодина, – всхлипнула госпожа Макалариат в платочек. – Отцу нравилось, как это звучит.

– Значит, так… Йодина, я твердо верю, что уже к вечеру у меня будут деньги на строительство, – сказал Мокриц. Вот она высморкалась и – да-да-да, фу-у – она кладет платок обратно в рукав кофты, боги мои…

– Да, господин Агги мне сказал, и люди говорят, сэр. Говорят, вы пишете письма богам и просите у них денег! Ох, господин фон Липвиг, не мне вам говорить, что боги не посылают людям денег!

– Вера моя крепка, госпожа Макалариат, – сказал Мокриц, выпрямляясь в полный рост.

– Моя семья поклоняется Анунайе на протяжении пяти поколений, сэр, – сказала госпожа Макалариат. – Мы ежедневно гремим ящиками и ни разу не получили ни одного железного, как говорится, доказательства – не считая моей бабули, которая нашла взбивалку там, куда якобы ее не клала, но мы считаем, что это чистая случайность…

– Господин фон Липвиг! Господин фон Липвиг! – закричал кто-то. – Говорят, клик-башни… ох, извиняюсь…

Последние слова прозвучали патокой.

Мокриц вздохнул и повернулся к ухмыляющемуся гостю, вставшему в обугленном дверном проеме.

– Да, господин Агги?

– Говорят, клик-башни снова не работают, сэр! На линии в Псевдополис! – сказал Агги.

– Какое несчастье, – сказал Мокриц. – Госпожа Макалариат, господин Агги, пойдемте, пора разносить почту!

В разрушенном зале собралась толпа. Как успел заметить Мокриц, горожане с энтузиазмом принимали все новое. Почта, конечно, была старой – такой старой, что волшебным образом она стала опять новой.

Мокриц спустился по лестнице под бурные приветствия толпы. Зрелище, всегда подавай им зрелище. И Анк-Морпорк будет аплодировать.

Мокриц потребовал стул, встал на него и сложил ладони лодочкой.

– Дамы и господа! Специальное предложение! Почтовые отправления в Псевдополис со скидкой! Всего три пенса! Три пенса! Карета выезжает в десять. А если чьи-то клики застряли у наших многострадальных коллег на «Гранд Магистрали» и вы хотите получить их обратно, доставим бесплатно!

Это вызвало еще большее оживление, и часть людей отделилась от толпы и убежала.

– Почтамт, дамы и господа! – проорал Мокриц. – Мы доставляем!

Последовало бурное одобрение.

– Хотите узнать кое-что интересное, господин фон Липвиг? – подбежал к нему Стэнли.

– Что же именно, Стэнли? – спросил Мокриц, слезая со стула.

– Сегодня утром мы продали много новых долларовых марок! И вы представляете? Люди отправляют письма сами себе!

– Что? – спросил Мокриц заинтригованно.

– Это чтобы марка прошла через почту. Тогда они становятся настоящими! Как бы доказательство того, что они были использованы. И люди коллекционируют их, сэр! Дальше – лучше, сэр!

– Что может быть еще лучше, Стэнли? – спросил Мокриц. Он опустил взгляд. Да, на юноше была новая рубашка с изображением однопенсовой марки и знакомыми словами: «СПРОСИ МЕНЯ О МАРКАХ».

– Сто Лат хочет, чтобы Цимер и Шпулькс сделали им собственный комплект! И другие города тоже интересуются!

Мокриц сделал мысленную пометку: Будем почаще обновлять марки. И предлагать эскизы каждому городу и каждой стране, кого только вспомним. Все захотят иметь свои собственные марки, чтобы не «лизать зад Витинари», и мы окажем им эту честь, если они займутся доставкой нашей почты, а господин Шпулькс самым недвусмысленным способом выразит нам свою благодарность, уж я об этом позабочусь.

– Жаль, что так вышло с твоими булавками.

– Булавки? – сказал юноша. – Ах, булавки. Булавки – это просто острые металлические палочки, сэр. Булавки в прошлом.

Вот мы и продвинулись вперед, подумал Мокриц. Всегда нужно двигаться вперед. Никогда не знаешь, что следует по пятам.

Все, что нам нужно сейчас, – это благосклонность богов.

Гм. Думается мне, на свежем воздухе они будут более благосклонны.

Мокриц вышел на улицу. Граница между Почтамтом и улицей была теперь не так очевидна, но людей снаружи все равно было больше. Была даже пара стражников. Вот и хорошо. Они уже косились на него с подозрением.

Ну что ж, пора. Это будет чудо. Это и вправду будет самое настоящее чудо!

Мокриц уставился в небеса и прислушался к гласу богов.

Глава одиннадцатая

Новая миссия

В которой лорд Витинари дает совет – Провалы в памяти господина фон Липвига – Злые гении криминала и трудности при покупке недвижимости – Страх купания господина Гроша и дискуссия о взрывоопасном белье – Господин Пони и его листочки – Совет обсуждает, Позолот решает – Мокриц фон Липвиг предпринимает невозможное

Часы пробили семь.

– А, господин фон Липвиг, – лорд Витинари посмотрел в его сторону. – Спасибо, что заглянул. Трудный был день, не правда ли? Стукпостук, помоги господину фон Липвигу сесть. Пророчества – ужасно изнурительная вещь.

Мокриц отмахнулся от секретаря и опустил свое изнывающее тело на сиденье.

– Я не то чтобы решил заглянуть, – сказал он, – просто огромный тролль из Стражи ввалился и схватил меня.

– Уверен, он просто помогал тебе удержаться на ногах, – сказал лорд Витинари, наблюдая за сражением каменных троллей и каменных гномов. – Ты же по доброй воле проследовал за ним, не так ли?

– Я очень привязан к своей руке, – сказал Мокриц. – Я подумал, что лучше пойти за ней следом. Чем могу служить, милорд?

Витинари встал, подошел к столу и сел напротив Мокрица, глядя на него почти с удовольствием.

– Командор Ваймс составил лаконичный рапорт о событиях сегодняшнего дня. – Он отложил фигурку тролля, которую вертел в руках, и перевернул несколько страниц. – Начиная с утреннего бунта в компании «Гранд Магистраль», подстрекателем которого, по его словам, выступил ты…

– Я лишь вызвался доставить клики, застрявшие на линии из-за их злополучной поломки, – возразил Мокриц. – Я не рассчитывал, что эти идиоты откажутся возвращать сообщения своим клиентам! Клики все равно были уже оплачены. Я просто протянул руку помощи в трудный момент. И я совершенно точно никого не подстрекал бить секретаря стулом по голове!

– Ну разумеется, разумеется, – согласился Витинари. – Не сомневаюсь, ты действовал из самых благих побуждений и без всякой задней мысли. Но мне не терпится услышать про золото, господин фон Липвиг. Сто пятьдесят тысяч долларов, если не ошибаюсь.

– Я и сам плохо помню, – сказал Мокриц. – Все так смутно.

– Верю, охотно верю. С твоего позволения, напомню тебе некоторые детали, – предложил Витинари. – Утром, около полудня, ты, господин фон Липвиг, разговаривал с прохожими возле прискорбно пострадавшего Почтамта, как вдруг, – в этом месте патриций взглянул в свои записи, – ты поднял голову, прикрыл ладонью глаза, упал на колени и вскричал: «Да, да, благодарю тебя, я недостойный, славься, и да будут птицы чистить зубы твои, аллилуйя, и да горхочут твои ящики» – и тому подобное, к общему беспокойству очевидцев. Потом ты поднялся, вытянул перед собой руки и прокричал: «Сто пятьдесят тысяч долларов, закопанные в поле! Благодарю, благодарю, пойду заберу их немедленно!» После чего ты отобрал лопату у одного из рабочих, расчищавших завал в здании, и целеустремленно направился к городским воротам.

– Неужели? – сказал Мокриц. – Как будто провал в памяти.

– Не сомневаюсь, – кивнул Витинари. – Ты, наверное, удивишься, но часть людей последовала за тобой, включая господина Помпу и двух сотрудников Городской Стражи.

– Силы небесные, в самом деле?

– Представь себе. И следовали так несколько часов. Ты неоднократно останавливался помолиться. Нам остается предположить, что ты спрашивал у высших сил дорогу, которая, наконец, привела твои стопы к одинокому деревцу среди капустных полей.

– Правда? Как в тумане, – сказал Мокриц.

– По словам Стражи, ты принялся неистово копать. И замечу, что многочисленные уважаемые свидетели присутствовали при том моменте, когда твоя лопата ударилась о сундук. Насколько я понимаю, в следующем номере «Правды» это будет проиллюстрировано.

Мокриц промолчал. Это был единственный способ убедиться.

– Хочешь что-нибудь добавить, господин фон Липвиг?

– Нет, милорд, не особенно.

– Гм. Около трех часов назад в этом кабинете передо мной стояли три старших жреца трех главных религий и одна сконфуженная внештатная жрица, которая ведет земные дела Анунайи в качестве ее агента. Все они уверяют, что это их бог или богиня указали тебе на золото. Ты, случайно, не помнишь, кто именно это был?

– Я скорее чувствовал голос, а не слышал его, – осторожно сказал Мокриц.

– Понятно, – кивнул Витинари. – В этой связи все они настаивают, что их храмы должны получить десятую часть от найденной суммы, – добавил он. – Каждый.

– Шестьдесят тысяч? – Мокриц подпрыгнул на стуле. – Это возмутительно!

– Я восхищен твоей способностью к устному счету даже после такого потрясения. Приятно знать, что в этом ты сохраняешь полную ясность, – сказал Витинари. – Я бы рекомендовал пожертвовать пятьдесят тысяч на четверых. Ведь это был, в конце концов, публичный, недвусмысленный и неопровержимый подарок богов. Почему бы не оказать им должных почестей?

Последовала продолжительная пауза, а потом Мокриц воздел палец и вопреки всему выдавил радостную улыбку.

– Разумный совет, милорд. К тому же никогда не знаешь, когда понадобится прочесть молитву.

– Именно, – сказал лорд Витинари. – Это меньше, чем они просят, но больше, чем они рассчитывают, и я обратил их внимание на то, что оставшиеся деньги пойдут на гражданские нужды. Они ведь пойдут на гражданские нужды, да, господин фон Липвиг?

– О да. Конечно!

– Оно и к лучшему, тем более что деньги сейчас находятся в камере у командора Ваймса.

Витинари посмотрел на штаны Мокрица.

– Вижу, твой дивный золотой костюм до сих пор в грязи, почтмейстер. Любопытно, что такая сумма денег была закопана в поле. Так ты до сих пор ничего не помнишь о том, как нашел это место?

Выражение лица Витинари действовало Мокрицу на нервы. Ты знаешь, подумал он. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Но я знаю, что ты не знаешь наверняка, не знаешь точно.

– Ну… я помню ангела, – сказал он.

– Неужели? Какого именно?

– Такого, который является лишь однажды, если не ошибаюсь, – сказал Мокриц.

– А, это хорошо. Что ж, мне кажется, здесь все ясно, – сказал Витинари и откинулся на спинку кресла. – Нечасто простому смертному удается пережить божественное откровение, но жрецы убедили меня, что такое бывает, и кому же знать, как не им? Любому, кто посмеет намекнуть, что деньги были… нажиты не самым честным путем, придется поспорить с очень буйными жрецами, и не исключено, что впоследствии у них возникнут проблемы с кухонными ящиками. К тому же ты жертвуешь деньги городу, – он поднял руку, когда Мокриц открыл было рот, и продолжал: – А точнее, Почтамту, так что вопроса о личной выгоде стоять не может. Владельца денег нигде нет, хотя сейчас девятьсот тридцать восемь человек пытаются убедить меня, что деньги принадлежали им. Но таков уж Анк-Морпорк. Итак, господин фон Липвиг, тебе поручается восстановить Почтамт как можно скорее. Все будет оплачено, и так как деньги эти, в сущности, – дар божий, платить с них налог не придется. Похвально, господин фон Липвиг. Очень похвально. Не стану тебя задерживать.

Мокриц успел взяться за дверную ручку, когда голос у него за спиной произнес:

– Еще один момент, господин фон Липвиг.

Он повернулся. Лорд Витинари вернулся к своей партии.

– Да, милорд?

– Мне пришло в голову, что сумма, которая была нам столь щедро ниспослана, по чистой случайности совпадает со стоимостью трофеев, приписываемых одному печально известному преступнику, а их, насколько мне известно, так и не нашли.

Мокриц уставился в пол под ногами. Почему этот человек правит только одним городом? – подумал он. – Почему он не правит миром? Он со всеми так обращается? Чувствуешь себя марионеткой. Только он делает так, что ты сам дергаешь себя за ниточки.

С каменным выражением лица Мокриц повернулся.

– Неужели? И кто этот человек? – спросил он.

– Некий Альберт Стеклярс.

– Он мертв, милорд, – сказал Мокриц.

– Уверен?

– Абсолютно. Я присутствовал при его казни.

– Отличная память, господин фон Липвиг, – сказал Витинари, передвигая гнома по доске.

Черт, черт, черт! – кричал Мокриц, но исключительно для внутреннего пользования.

Он зарабатывал эти деньги в поте ли… то есть банкиры и торговцы зараба… в общем, кто-то где-то когда-то зарабатывал эти деньги в поте лица, а теперь треть их оказалась… украдена, иначе это никак не назвать.

И Мокриц испытывал некоторое неправедное негодование по этому поводу.

Естественно, он бы отдал большую часть Почтамту, ради этого все и затевалось, но за такие деньги можно и отличное здание отгрохать, и еще останется предостаточно, и Мокриц рассчитывал сберечь немного для себя.

Но все равно он чувствовал себя прекрасно. Может, это и было то самое «удивительное теплое чувство», о котором все говорят. Да и что бы он делал с этими деньгами? У него никогда не нашлось бы времени все потратить. Ну в самом деле, что купить криминальному гению? В мире наблюдался дефицит прибрежных участков с водопадами настоящей лавы и водоемом с пираньями, и миру уж точно не нужен был очередной Темный Лорд – Хват Позолот и так неплохо справлялся. Позолоту не были нужны крепости и войско из десяти тысяч троллей. Ему хватало гроссбуха и мозгов. Это было эффективнее, дешевле, а вечером он всегда мог отправиться на банкет.

Отдать все золото стражнику было трудно, но выбора у Мокрица в общем-то не было. Но он все равно держал их за жабры. Никто не мог взять и заявить, что боги тут ни при чем. Да, прежде они такого не устраивали, но с богами никогда не знаешь, чего ожидать. И наверняка после вечернего выпуска «Правды» перед храмами выстроятся очереди.

Это ставило перед жрецами философскую проблему. Они официально были против людей, накапливающих земные богатства, но не могли не признать, что аншлаг в храме, посетители в священных рощах, руки на застрявших ящиках и пальцы в аквариуме с крокодильчиками никогда не помешают. Поэтому все они, подмигивая, отрицали, что подобное может повториться, и в то же время намекали, что кто их знает, пути божеств неисповедимы, в конце-то концов. А просители, выстраивающиеся в очередь с письмами-мольбами о большом мешке денег, были готовы допустить, что воздастся скорее всего тому, кто сначала сам даст, особенно после того, как огребали по голове блюдом для пожертвований.

Даже госпожа Экстрамелия Мюм, чей маленький универсальный храм над букмекерской конторой на Цепной улице вел земные дела нескольких десятков мелких богов, стала пользоваться успехом среди тех, кто решил дополнительно подстраховаться. Она повесила над входом плакат. Там было написано: «ЭТО МОГ БЫТЬ ТЫ».

Этого не могло произойти. Этого не должно было произойти. Но как знать… а вдруг все-таки произойдет.

Мокрицу была знакома эта надежда. Он зарабатывал ею на жизнь. Ты знал, что наперсточник обыграет тебя, знал, что в бедственном положении люди не продают бриллианты за гроши, знал, что жизнь вообще чаще поворачивается к тебе не той стороной, знал, что боги не выбирают из толпы обычного недостойного обормота и не вручают ему состояние.

Но в этот раз ты ведь мог ошибиться, да? Это ведь могло случиться?

Это и было величайшее из всех сокровищ, имя которому Надежда. Хороший способ очень быстро стать беднее, чем раньше, и остаться бедным. Это мог быть ты. Но не будешь.

Сейчас Мокриц фон Липвиг шагал по улице Аттической пчелы, направляясь к Бесплатной больнице леди Сибиллы. Люди смотрели ему вслед. Оно и понятно: его имя уже несколько дней не сходило с первой полосы. Оставалось надеяться, что фуражка с крыльями и золотой костюм были лучшей маскировкой и люди замечали золото, а не лицо.

Больница, как это обычно и бывает, еще достраивалась, но у входа все равно тянулась очередь. Мокриц решил очередь игнорировать и направился сразу внутрь. За дверями стояли люди, чьей основной работой было говорить «Эй, ты!», когда посторонние проходили без очереди, но Мокрица окружала атмосфера, гласившая: «Я слишком важен, чтобы меня останавливать», и у них так и не получилось выдавить из себя нужные слова.

И конечно, как и в любом учреждении, стоило пройти мимо привратных демонов, и люди сразу считали, что у тебя есть право здесь находиться, и подсказывали дорогу.

Господин Грош был в палате один, табличка на двери гласила «НЕ ВХОДИТЬ», но Мокрица редко волновали такие мелочи.

Старик с мрачным видом сидел в кровати, но едва завидев Мокрица, сразу просиял.

– Господин фон Липвиг! Как я рад! Узнайте, пожалуйста, куда они дели мои штаны! Я сказал им, что здоров как бык, сэр, а они взяли и спрятали мои штаны! Заберите меня отсюда, сэр, пока меня опять не унесли принимать ванну. Ванну, сэр!

– Тебя носят? – спросил Мокриц. – Толливер, ты что, не можешь ходить?

– Еще как могу, но я от них отбиваюсь, сэр, отбиваюсь. Ванну, сэр? Чтоб женщина смотрела там на мои карамельки? Срамота! Всем известно, что мыло убивает природный блеск, сэр! Ох, сэр! Они меня в плену держат! Они мне штаноктомию сделали!

– Прошу тебя, успокойся, господин Грош, – поспешно сказал Мокриц. Старик пошел красными пятнами. – Стало быть, с тобой все в порядке?

– Пустяки, царапина, вот, глядите… – Грош расстегнул пуговицы ночной рубашки. – Видите? – провозгласил он.

Мокриц чуть не свалился в обморок. Банши как будто в крестики-нолики сыграл на его груди. А кто-то аккуратно все это заштопал.

– Хорошо сработали, надо отдать им должное, – нехотя сказал Грош. – Но мне пора вставать – и за работу, сэр, за работу!

– Ты точно здоров? – спросил Мокриц, разглядывая беспорядочные рубцы.

– Совершенно здоров, сэр. Я говорил им, уж если банши не смог до меня добраться через мой нагрудник, то их мелкие невидимые кусачие черти подавно не смогут. Как там дела, пока Агги всем командует, а? Готов поспорить, все плохо! Готов поспорить, я вам позарез нужен, а?

– Это да, – сказал Мокриц. – Тебе дают лекарства?

– Ха, и они называют это лекарством! Сколько чепухи они мне на уши навешали о том, какое это чудо-юдо, но если хочешь знать, у него ни вкуса, ни запаха. Они говорят, что мне это поможет, а я им отвечаю: мне работа поможет, а не киснуть в мыле, пока юные девицы пялятся на мою погремушку. И они побрили меня. Сказали, что это негиенично, сэр! Ни стыда ни совести у людей. Подумаешь, шевелится иногда, но это же естественно. У меня эти волосы уже очень давно. Я привык к их причудам.

– Чи-то здесь происходит? – произнес голос, исполненный командирского возмущения.

Мокриц обернулся.

Если одним из правил, которым нужно учить молодое поколение, должно быть «Не связывайся с сумасшедшими девицами, которые дымят, как печные трубы», то другое должно гласить «Беги куда подальше от женщин, которые произносят «ч» в слове «что».

Эта женщина как будто вмещала в себе двух. Емкость определенно это позволяла, и поскольку одета она была вся в белое, то необычайно напоминала собой айсберг. Только холоднее. И с парусами. И в хрустко накрахмаленной шапочке.

Две женщины поменьше стояли прямо за ней, рискуя быть раздавленными, если она сдаст назад.

– Я пришел проведать господина Гроша, – проблеял Мокриц, а Грош что-то пролепетал и натянул на голову одеяло.

– Недопустимо! Я здесь заведующая, молодой человек, и вынуждена настаивать, чтобы ты немедленно покинул палату! Господин Грош очень слаб.

– Выглядит здоровым, – заметил Мокриц.

Он не мог не восхититься взглядом, которым наградила его заведующая. Она рассматривала Мокрица, как нечто прилипшее к подошве ее башмака. Он невозмутимо посмотрел на нее в ответ.

– Молодой человек, он в критическом состоянии! – рявкнула она. – Я отказываюсь его освобождать!

– Мадам, болезнь – это не преступление! – заявил Мокриц. – Людей выписывают из больницы, а не освобождают!

Заведующая вытянулась и победоносно улыбнулась Мокрицу.

– Этого-то, молодой человек, мы и боимся!

Мокриц не сомневался, что доктора держат у себя в кабинетах скелеты специально для запугивания пациентов. Ну-ну, мы знаем, что у вас внутри… Он даже их одобрял. Он чувствовал в них единомышленников. Места, подобные больнице леди Сибиллы, встречались пока нечасто, но Мокриц думал, что и он мог с успехом носить белый халат, разглядывать пузырьки с микстурами и называть длинными заумными словами недомогания вроде соплей.

Сидящий напротив него доктор Газон – его имя было написано на табличке на столе, потому что доктора люди занятые и всего не упомнят – оторвался от карты Толливера Гроша.

– Любопытный случай, господин фон Липвиг. Впервые в жизни пришлось проводить операцию, чтобы снять с пациента одежду, – сказал он. – Ты, случайно, не в курсе, из чего были его припарки? Он так и не признался.

– Кажется, несколько слоев фланели, гусиный жир и хлебный пудинг, – сказал Мокриц, разглядывая кабинет.

– Хлебный пудинг? Серьезно?

– Вроде да.

– Точно не живое? А то нам показалось, на ощупь как чья-то кожа, – сказал врач, листая страницы. – А, вот оно. Да, его штаны пришлось подвергнуть детонации после того, как взорвался один носок. Причины нам неизвестны.

– Он насыпает в них серу и уголь, чтобы сохранить свежесть ног, а штаны пропитывает в селитре – от комалярии, – сказал Мокриц. – Свято верит в народную медицину. Докторам он не доверяет.

– Да что ты говоришь? Значит, остались в нем еще крупицы здравого смысла. А вот с медсестрами лучше не спорить. Я делаю так: бросаю шоколадку, и пока они отвлечены, убегаю в противоположном направлении. А господин Грош, стало быть, считает, что человек сам себе врач?

– Он сам готовит себе лекарства, – объяснил Мокриц. – Каждый день он начинает с четверти пинты джина, смешанного с азотистым спиртом, серным порошком, можжевельником и луковым соком. Говорит, это прочищает желудочный тракт.

– Боги милосердные, кто бы сомневался. Он хотя бы курит?

Мокриц задумался.

– Нет. Но пар от него иногда поднимается, – сказал он.

– А его познания в алхимии?

– Отсутствуют, насколько мне известно, – сказал Мокриц. – Впрочем, он делает любопытные конфетки от кашля. Стоит пососать их пару минут, и сера сама вытекает из ушей. А на коленях он рисует смесью йода и…

– Хватит! – сказал доктор. – Господин фон Липвиг, бывают ситуации, когда мы, скромные адепты классической медицины, вынуждены в изумлении стоять в сторонке. Чем дальше, тем лучше в случае господина Гроша, и желательно за деревом. Забери его отсюда, пожалуйста. Вопреки всем ожиданиям, он на удивление здоров. Я понимаю, почему он перенес атаку банши с такой легкостью. Не исключено, что господина Гроша вообще нельзя убить традиционными методами, хотя я не рекомендовал бы ему танцевать чечетку. И парик с собой захвати. Мы пытались спрятать его в шкаф, но он вылез. Счет присылать на Почтамт?

– Здесь же написано «бесплатная больница» на входе, – заметил Мокриц.

– В широком смысле да, – сказал доктор Лон. – Но те, кому боги ниспослали столько даров – сто пятьдесят тысяч, я слышал, – вряд ли нуждаются в дополнительной благотворительности, а?

И все томится в камерах Стражи, подумал Мокриц. Он залез в карман сюртука и извлек мятый лист зеленых анк-морпоркских долларовых марок.

– Марками возьмешь? – спросил он.

Иконография Пис-Писа, которого на руках выносит с Почтамта Мокриц фон Липвиг, попала на первую полосу «Правды», потому что сюжет, посвященный животному, несомненно, волновал всех читателей.

Хват Позолот смотрел на иконографию с непроницаемым лицом. Он перечитал сопровождающую ее статью, озаглавленную:

ЧЕЛОВЕК СПАСАЕТ КОТА

«Восстановим и Расширим!»

Обещание На Фоне Горящего Почтамта

Подарок Богов на $150 000

Волна Застрявших Ящиков прокатывается по Городу

– Издатель «Правды» наверняка сожалеет, что у него в газете есть только одна первая полоса, – заметил он сухо.

Люди, собравшиеся вокруг большого стола в кабинете Позолота, издали некий звук. Тот звук, который получается, когда никто на самом деле не смеется.

– Ты думаешь, он и впрямь склонил богов на свою сторону? – спросил Сдушкомс.

– С трудом себе это представляю, – сказал Позолот. – Он знал, где искать деньги.

– Думаешь? Если бы я знал, где лежит столько денег, я бы их выкопал.

– Не сомневаюсь, – тихо произнес Позолот, и Сдушкомсу сразу стало не по себе.

– Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! – закричал Альфонс, раскачиваясь на жердочке.

– Нас выставляют дураками, Хват! – сказал Стоули. – Он знал вчера, что линия обвалится! С тем же успехом мог и божественное указание получить! Поток местных сообщений уже упал. И каждый раз, когда мы будем простаивать, он будет гонять почтовые кареты, хотя бы из чистого злорадства. Он на все готов пойти. Он превратил Почтамт в… цирк!

– Рано или поздно все цирки уезжают из города, – сказал Позолот.

– Но он смеется над нами, – не унимался Стоули. – Если Магистраль опять встанет, не удивлюсь, если он отправит карету до Орлеи!

– Туда ехать несколько недель, – заметил Позолот.

– Да, но так дешевле, и письма доедут. Вот что он скажет. И скажет это громко. Надо что-то делать, Хват.

– И что же ты предлагаешь?

– Например, потратиться один раз и привести в порядок все оборудование?

– Не выйдет, – сказал новый голос. – У вас нет людей.

Все повернули головы к человеку, сидящему на дальнем конце стола. Поверх его рабочего комбинезона был надет сюртук, а рядом на столе лежал видавший виды цилиндр. Его звали господин Пони, и он был главным инженером Магистрали. Он работал в компании с самого начала и оставался в ней потому, что в пятьдесят восемь лет, с больными суставами, больной женой и больной спиной дважды подумаешь, прежде чем решиться на широкий жест и захлопнуть за собой дверь. Впервые он увидел клик-башню три года назад, когда возникла первая компания, но он был способным, а инженерное дело есть инженерное дело.

В данный момент его ближайшими друзьями на всем белом свете были розовые кальки. Он сделал все, что мог, и не собирался за всех отдуваться, когда лавочка наконец накроется, и его розовые кальки должны были этому способствовать. Белую бумагу – председателю, желтую кальку – подшить, розовую – оставить себе. Теперь никто не скажет, что он их не предупреждал.

Двухдюймовая стопочка свежайших калек лежала у него в папке. Чувствуя себя древним богом, высунувшимся из облаков посреди апокалипсиса с громогласным: «Я же говорил вам! Я же предупреждал вас! Почему вы не послушались? Сейчас уже поздно!» – он произнес терпеливо и сдержанно:

– У меня шесть бригад техобслуживания. На той неделе их было восемь. Я письменно оповестил вас об этом – вот копии. У нас должно быть восемнадцать бригад. Половину рабочих приходится обучать прямо на ходу, а времени на обучение нет. Раньше в такой ситуации мы отправили бы куда надо ходячие башни, а сейчас у нас даже на это нет людей…

– Значит, это займет некоторое время, мы поняли, – сказал Сдушкомс. – Сколько времени тебе нужно, чтобы… нанять еще людей и пустить эти твои ходячие башни и…

– Вы вынудили меня уволить очень многих мастеров, – сказал Пони.

– Мы их ни увольняли, мы их «отпустили», – возразил Позолот.

– Провели сокращение, – вставил Сдушкомс.

– И весьма успешно, – сказал Пони. Он достал из одного кармана огрызок карандаша и потрепанный блокнот из другого.

– Желаете быстро, дешево или качественно? – спросил он. – При нынешнем положении вещей могу обещать только одно из трех…

– Как скоро можно наладить всю Магистраль? – спросил Сдушкомс, а Позолот откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Шевеля губами, Пони пробежал взглядом цифры.

– Девять месяцев, – сказал он.

– Ну, если люди будут видеть, что мы стараемся все исправить, еще девять месяцев перебоев… – начал Стоули.

– Девять месяцев полной остановки Магистрали, – сказал Пони.

– Не говори ерунды!

– Это никакая не ерунда, господин, – отрезал Пони. – Мне нужно набрать и обучить новых мастеров, потому что прежние не вернутся, сколько бы я им ни предложил. Если закрыть Магистраль, я смогу привлечь семафорщиков – они хотя бы ориентируются на своих башнях. Мы сделаем больше, если не придется таскать и настраивать ходячие башни. Начнем с чистого листа. Башни изначально не были на это рассчитаны. Ласска не ожидал такого потока. Магистраль нужно закрыть на девять месяцев, господа.

Ему хотелось, ах, как же ему хотелось сказать: «Мастера. Знаете ли вы, что это значит? Это гордые люди, они развернутся и уйдут, когда им прикажут делать их дело наспех и кое-как, и неважно, сколько ты им заплатишь. Поэтому сейчас я нанимаю в «мастера» людей, чьего «мастерства» хватит разве что пол в мастерской подметать. Но вам-то все равно, лишь бы без дела не сидел, вы думаете, будто человек, семь лет проходивший в подмастерьях, ничем не отличается от какого-то прыща, который не знает, с какой стороны у молотка рукоятка». Он не сказал всего этого вслух, потому что люди в возрасте, хоть им и осталось намного меньше времени, чем двадцатилетним, обращаются с ним гораздо осторожнее…

– И никак нельзя побыстрее? – спросил Стоули.

– Господин Стоули, девять месяцев и есть «побыстрее», – сказал Пони, сосредоточившись. – Если вы не хотите закрываться, я могу попробовать уложиться в полтора года, если найду много рабочих, а вы потратите много денег. Но перебои будут происходить ежедневно. Это будет убожество, а не работа.

– Этот фон Липвиг пройдет у нас по головам за девять месяцев! – сказал Сдушкомс.

– Сочувствую.

– И во сколько это обойдется? – спросил Позолот мечтательно, не открывая глаз.

– Хоть так, хоть этак, господин Позолот, по моим подсчетам, тысяч в двести, – сказал Пони.

– Какой бред! Мы за Магистраль меньше заплатили! – взорвался Сдушкомс.

– Да, но, видишь ли, техобслуживанием нужно заниматься постоянно, господин. Башни обветшали. Ураган в сектобре и все эти беспорядки в Убервальде… у меня нет рабочей силы. Если не проводить техобслуживание, маленькая неисправность быстро становится большой. Я посылал вам кучу отчетов, господа. А вы дважды урезали мне бюджет. Должен сказать, мои ребята творили чудеса с…

– Господин Пони, – тихо сказал Позолот. – Мне кажется, здесь имеет место конфликт разных культур. Будь любезен, подожди немного в моем кабинете. Игорь заварит тебе чаю. Премного благодарен.

Когда Пони ушел, Сдушкомс сказал:

– Знаете, что меня сейчас беспокоит?

– Не томи, – Позолот сложил руки на своем дорогом жилете.

– Отсутствие господина Кривса.

– Он приносит свои извинения. Неотложное дело, – сказал Позолот.

– Мы его крупнейшие клиенты! Что может быть важнее нас? А его здесь нет, потому что он предпочел быть где-то в другом месте! Чертов покойник чует беду, и его вечно нет, когда что-то идет не так. Кривс всегда выходит сухим из воды!

– Вода, по крайней мере, пахнет приятнее формальдегида, – сказал Позолот. – Не паникуйте, господа.

– Кто-то уже запаниковал, – сказал Стоули. – Только не говорите мне, что этот пожар был случайностью! Что, правда? И что случилось с бедным толстяком Слыпнем?

– Спокойствие, друзья мои, спокойствие, – сказал Позолот. Они просто банкиры-акционеры, подумал он. Они не охотники – они стервятники. Они не видят перспективы.

Он подождал, пока все успокоились и посмотрели на него тем странным и довольно пугающим взглядом, характерным для богатых людей, которые боятся остаться бедными.

– Я ожидал чего-то подобного, – сказал он. – Витинари хочет нас разорить, вот и все.

– Хват, ты же понимаешь, какие у нас будут неприятности, если Магистраль перестанет работать, – сказал Мускат. – У некоторых из нас есть… невыплаченные долги. Если Магистраль окончательно рухнет, люди станут… задавать вопросы.

О, эти паузы, подумал Позолот. Хищение ведь такое сложное слово.

– Многим из нас пришлось немало потрудиться, чтобы найти деньги, – сказал Стоули.

Да, делать невинное лицо перед клиентами непросто, подумал Позолот. Вслух он сказал:

– Думаю, нам придется заплатить, господа. Думаю, да.

– Двести тысяч? – сказал Сдушкомс. – И где же мы возьмем такие деньги?

– Раньше доставали, – прошелестел Позолот.

– На что это ты намекаешь, скажи, пожалуйста? – сказал Сдушкомс, чуть-чуть переборщив с возмущением в голосе.

– Бедняга Криспин заходил ко мне накануне своей смерти, – сказал Позолот, невозмутимый, как ледяная глыба. – Нес какую-то несусветную чушь. Не стоит даже повторять. Ему казалось, что за ним следили. Однако он настоял, чтобы я забрал у него небольшой гроссбух. Он, разумеется, надежно заперт.

В комнате воцарилось молчание, и тишина разрасталась и накалялась от такого количества отчаявшихся, лихорадочно соображающих людей. Они-то считали себя честными, в том смысле, что делали только то, что и все вокруг, и не оставляли за собой крови, но в этот момент они почувствовали себя рыбаками, под которым только что треснула льдина, вынесшая их в открытое море.

– Я уверен, что и меньшей суммы будет достаточно, – сказал Позолот. – Пони не дурак, чтобы не округлить.

– Об этом ты нас не предупреждал, Позолот, – сказал Стоули с обидой.

Позолот помахал руками.

– Чтобы оставаться в выигрыше, нужно думать наперед, – сказал он. – Почтамт? Ловкость рук и немного мошенничества. О, у фон Липвига в голове полно идей, но больше у него нет ничего. Он поднял волну, но у него не хватит выдержки на долгий заплыв. В конечном итоге он еще и окажет нам услугу. Пусть мы немного возгордились, расслабились, но мы усвоим этот урок! Конкуренция сподвигла нас вложить несколько сотен тысяч…

– Несколько сотен? – воскликнул Сдушкомс.

Позолот жестом призвал к тишине и продолжил:

– …несколько сотен тысяч долларов в трудоемкий, необходимый и многообещающий капитальный ремонт всей нашей системы, и мы продолжаем поддерживать и укреплять наше взаимодействие с обществом, которому имеем честь служить. Мы отдаем полный отчет в том, что наши поспешные попытки усовершенствовать недостатки перешедшей к нам в руки инфраструктуры не были полностью удовлетворительны, и мы надеемся и верим, что наши верные и уважаемые клиенты проявят понимание в грядущие месяцы, пока мы в синергетическом взаимодействии будем осуществлять контроль за изменениями в стремлении к самосовершенствованию. Такова наша миссия.

Повисло немое восхищение.

– И вот так мы снова на коне, – заключил Позолот.

– Но ты сказал: несколько со…

Позолот вздохнул.

– Сказал, – сказал он. – Поверьте мне, господа, это игра, а хороший игрок всегда знает, как обратить неблагоприятную ситуацию в свою пользу. Посмотрите, чего мы уже добились. Немного наличных и правильный подход помогут добиться и остального. Уверен, вы найдете еще денег, – добавил он. – Там, где никто не хватится.

Это была не тишина. Это было за гранью тишины.

– Что ты предлагаешь? – спросил Мускат.

– Хищение, воровство, превышение полномочий, перераспределение средств… люди бывают так жестоки, – сказал Позолот. Он раскинул руки, и широкая дружелюбная улыбка заиграла на его лице, как солнце, вышедшее из-за туч. – Господа! Я все прекрасно понимаю! Деньги должны работать, двигаться, расти, а не храниться запертыми в сейфе. Слыпень этого, увы, не понимал. Так за все волновался, бедняга. Но мы… мы с вами деловые люди. Мы понимаем такие вещи, друзья мои.

Он окинул взглядом лица людей, до которых только теперь дошло, что они сидели верхом на тигре. Примерно до прошлой недели они ехали спокойно. Соскочить с тигра не составляло труда. Соскочить они могли. Дело было не в этом. Дело было в том, что тигр знал, где они живут.

Бедный Слыпень… всякие ходили слухи. Совершенно ничем не подкрепленные, надо сказать, слухи, потому что господин Грайль был выдающийся мастер своего дела, когда обходилось без голубей. Он передвигался когтистой тенью, и хоть и оставлял за собой слабый запах, его никогда не было слышно за кровью. Для нюха вервольфа нет ничего сильнее крови. Но улицы Анк-Морпорка полнились слухами, как утренним туманом.

И тут одному, другому, третьему члену правления пришло в голову, что жизнерадостное «друзья мои» в устах Хвата Позолота, столь щедрого на угощения, подсказки, советы, шампанское, по гармонии и полутонам все больше начинало походить на слово «дружок» в устах человека, выскочившего на вас из подворотни с разбитой бутылкой в руке и угрозой провести вам пластическую операцию на лице, если вы откажетесь дать ему денег. Но ведь до сих пор с ними ничего не случилось, так, может, имеет смысл и дальше сопровождать тигра в его охоте? Лучше следовать у хищника на хвосте, чем убегать от него.

– Только сейчас заметил, какой поздний час на дворе, – сказал Позолот. – Доброй ночи, господа. Во всем можете положиться на меня. Игорь!

– Йа, гофподин? – произнес Игорь у него за спиной.

– Проводи господ на выход и пригласи ко мне господина Пони…

Позолот наблюдал, как они уходят, с довольной улыбкой на лице, которая стала еще шире, когда в кабинет вошел господин Пони.

Диалог с инженером состоялся следующий.

– Господин Пони, – сказал Позолот. – Рад сообщить, что совет остался под впечатлением от твоей самоотдачи и трудолюбия и единогласно проголосовал за увеличение твоего оклада на пятьсот долларов в год.

Пони обрадовался.

– Большое спасибо, господин Позолот. Будет очень кстати…

– Однако, господин Пони, как представителя «Гранд Магистрали» – а мы относимся к тебе как к члену команды, – мы вынужденно просим тебя не забывать о кассовом обороте. Мы не можем выделить на ремонтные работы больше двадцати пяти тысяч долларов в год.

– Но это же только семьдесят долларов на башню! – запротестовал инженер.

– Так мало? Я им сказал, что ты не согласишься, – сказал Позолот. – Господин Пони – человек принципов, сказал я. Он согласится только на пятьдесят тысяч и ни пенни меньше, чем пятьдесят тысяч, сказал я.

Пони был загнан в угол.

– Даже на это многого не сделаешь, господин Позолот. Допустим, можно отправить несколько бригад с ходячими башнями, но башни в горах и так на честном слове держатся…

– Мы рассчитываем на тебя, Джордж, – сказал Позолот.

– Что ж, постараюсь… можно ли хотя бы вернуть Мертвый Час?

– Мне очень не хотелось бы, чтобы ты использовал этот поэтичный оборот, – сказал Позолот. – Он создает нехорошее впечатление.

– Извиняюсь, господин Позолот, – сказал Пони. – Но час все равно нужен.

Позолот побарабанил пальцами по столу.

– Ты много просишь, Джордж. Мы говорим о прибыли. Совет не обрадуется, если…

– Боюсь, я вынужден настаивать, господин Позолот, – сказал Пони, глядя в пол.

– И что ты можешь предложить взамен? – спросил Позолот. – Вот что захочет знать правление. Они скажут мне: «Позолот, вот мы даем старине Джорджу все, о чем он просит, а нам-то что с этого?»

Забыв на мгновение, что речь шла о четверти суммы, которую он просил, старина Джордж сказал:

– Ну, можно будет подлатать, где надо, и совсем плохонькие башни привести в какой-никакой порядок, особенно 99-ю и 201-ю… вообще, работы непочатый край…

– Обеспечит ли нам это, скажем, год сносной службы?

Господин Пони мужественно поборол извечный инженерский страх брать на себя любую ответственность и выдавил:

– Ну, если рабочие останутся на местах, и зима не будет холодной – но всегда есть…

Позолот щелкнул пальцами.

– Черт подери, Джордж, уговорил! Я скажу правлению, что ты заручился моей поддержкой, и пропади они пропадом!

– Что ж, это, конечно, очень любезно с твоей стороны, – проговорил сбитый с толку Пони, – но это просто пластырь на трещины, если серьезно. Пока мы не перестроим все основательно, мы будем только накапливать проблемы…

– Через годик, Джордж, ты сможешь рассказать нам обо всех своих предложениях! – радостно объявил Позолот. – Твои мастерство и находчивость еще спасут нашу компанию! Однако я знаю, ты человек занятой, не буду тебя задерживать. Ступай и прояви чудеса экономии, господин Пони!

Господин Пони вывалился из кабинета сконфуженный, довольный собой и полный ужаса.

– Старый дурак, – сказал Позолот и открыл нижний ящик стола. Он достал оттуда капкан, с трудом установил его и встал в центре кабинета к нему спиной.

– Игорь! – позвал он.

– Йа, гофподин, – сказал Игорь сзади. Раздался хлопок. – Кажется, это твое, гофподин, – добавил Игорь, вручая Позолоту захлопнувшийся капкан. Позолот посмотрел вниз. Ноги Игоря были в порядке.

– Как ты… – начал он.

– О, мы, Игори, привыкайт к любознательный хозяин, – сказал Игорь угрюмо. – Один гофподин фтановился фпиной к яме, утыканной пиками. Большой был хохмач.

– Что же с ним стало?

– Однажды забывайт и фам туда упадайт. Такая вот хохма.

Позолот тоже рассмеялся и снова сел за стол. Такие хохмы были ему по душе.

– Игорь, мог бы ты назвать меня безумцем? – спросил он.

Игори не должны врать своим хозяевам. Это часть Кодекса Игорей. Он нашел спасение в строго лингвистической честности.

– Я бы не фмог назвать тебя так, гофподин, – ответил он.

– Наверное, я все же безумец. Или я, или все вокруг, – сказал Позолот. – У меня ведь все на виду: я показываю им крапленые карты, говорю, кто я есть… а они переглядываются, усмехаются, и каждый считает себя достаточно умным, чтобы вести со мной дела. Бросают деньги на ветер. Считают себя такими смекалистыми и в то же время сами идут на заклание как овечки. Как же мне нравятся их лица, когда они думают, что коварствуют.

– Ты прав, гофподин, – сказал Игорь. Он задумался, есть ли еще вакансии в новой больнице. Его кузен Игорь уже устроился туда и рассказывал, что там замечательно. Иногда нужно работать всю ночь! А еще тебе выдают белый халат и резиновые перчатки, которые можно жевать, а самое главное – тебя уважайт.

– Это же… просто, – продолжил Позолот. – Делаешь деньги, пока они истощаются, потом делаешь деньги, накапливая их снова, потом можно сделать еще немного денег, управляя ими, а потом покупаешь все у себя самого, когда оно рушится. Одни только закладные стоят целое состояние! Дай Альфонсу орешков.

– Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! – сказал попугай, воодушевленно переступая с лапы на лапу.

– Фей момент, гофподин, – сказал Игорь, достав пакетик из кармана, и с опаской подошел к попугаю. Клюв Альфонса был острее ножниц.

«Или, может быть, стать ветеринаром, как другой мой кузен, – подумал Игорь. – Это всегда была хорошая традиционная сфера деятельности. Правда, потом, к сожалению, становилось известно, что хомячок выбрался из клетки, откусил хозяину ногу и улетел, но это издержки Прогрешша. Главное было убраться до прихода толпы. Самое подходящее время наступало, когда твой господин, уставясь в пустоту, начинать вещать, какой он прекрасный».

– Надежда – это проклятие человечества, Игорь, – сказал Позолот, сложив руки за головой.

– Может быть, гофподин, – сказал Игорь, пытаясь увернуться от жуткого изогнутого клюва.

– Тигр не надеется поймать добычу, газель не надеется спастись от хищника. Они бегут, Игорь. Только бег имеет значение. Они знают, что нужно бежать. И мне пора бежать к милым сотрудникам «Правды», чтобы всем рассказать о нашем дивном новом будущем. Так что подай карету.

– Йа, гофподин. Ф твоего позволения я только фбегайт фебе за новым пальцем.

А лучше уеду обратно в горы, думал он, спускаясь в подвал. В горах чудовища хотя бы имеют совесть выглядеть соответственно.

Ночь искрилась огнями вокруг развалин Почтамта. Големам свет не был нужен, но он был нужен землемерам. Мокрицу удалось заключить хорошую сделку. Сами боги говорили с ним. Фирме пойдет на пользу привести в порядок этого архитектурного феникса.

В еще стоявшем его кусочке, на подпорках под брезентом, Почтамт, точнее сказать, работники Почтамта, всю ночь не смыкали глаз. По правде говоря, работы на всех не хватало, но все равно люди пришли помогать. Такая была ночь. Нужно было там быть, чтобы когда-нибудь потом можно было сказать: «…и я был там, в ту самую ночь…»

Мокриц понимал, что пора бы вздремнуть, но ему тоже нужно было там быть, жить и искриться. Было… замечательно. Люди слушали его, они делали для него все, бегали вокруг, как будто он был настоящим начальником, а не мошенником и плутом.

И еще были письма. Ах, какую боль они причиняли. Приходило все больше и больше писем, и все были адресованы ему. Новости расползлись по городу. Об этом написали в газете. Боги прислушивались к этому человеку!

…доставим письма даже богам…

Он был человеком в золотом костюме и фуражке с крыльями. Люди обратили жулика в посланника небес и вывалили ему на обгоревший стол все свои страхи и надежды, записанные тупым карандашом или бесплатными почтовыми чернилами, разбрызганными по бумаге от спешки… и с чудовищной грамматикой.

– Они считают тебя ангелом, – сказала госпожа Ласска, которая сидела напротив и помогала ему разобраться в этих задушевных жалобах. Каждый час господин Помпа приносил все новые письма.

– Зря считают, – отрезал Мокриц.

– Ты говоришь с богами, и боги тебя слушают, – сказала она с усмешкой. – Они сказали тебе, где зарыт клад. Вот что я называю религией. Кстати, откуда ты знал, где искать?

– Ты совсем не веришь в богов?

– Разумеется, нет. Какие могут быть боги, когда такие люди, как Хват Позолот, дышат с нами одним воздухом. Нет никого, кроме нас самих. Так что деньги?..

– Не могу тебе сказать.

– Ты читал, что тут пишут? – спросила она. – Больные дети, умирающие жены…

– А некоторые просто хотят денег, – перебил ее Мокриц, как будто от этого было легче.

– А чего ты ожидал, Жук? Ты же человек, который смог состричь с богов пачку наличности!

– И что мне теперь делать со всеми этими… молитвами? – спросил Мокриц.

– Доставить их, разумеется. У тебя нет выбора. Ты посланник богов. И на письмах наклеены марки. Некоторые целиком обклеены марками! Это твоя работа. Отнеси их в храмы. Ты обещал!

– Я никогда не обещал…

– Обещал, когда продавал им марки!

Мокриц чуть не свалился со стула. Она пригрозила словами, как кулаком.

– Это даст им надежду, – добавила госпожа Ласска куда тише.

– Ложную надежду, – сказал Мокриц, собираясь с силами.

– Может быть, на сей раз нет. В этом весь смысл надежды. – Она подобрала осколки, оставшиеся от послания Ангхаммарада. – Он нес это послание сквозь целое Время. Ты думаешь, тебе сейчас тяжело?

– Господин фон Липвиг?

Голос доносился из холла. Весь шум на заднем плане сразу опал, как испорченное суфле.

Мокриц подошел туда, где некогда была стена. Скрипя опаленными досками под ногами, он выглянул оттуда прямо в холл. И мимоходом подумал: Когда начнем строить, нужно будет сделать здесь большое панорамное окно. Вид отсюда такой, что словами не выразить.

Послышались перешептывания и охи. Несмотря на ранний туманный час, на Почтамте было полно посетителей. Для молитвы никогда не поздно.

– Что-то случилось, господин Грош? – спросил он.

Грош помахал в воздухе чем-то белым.

– Утренняя «Правда», сэр! – прокричал Грош. – Только-только получили! Позолот во всю страницу, сэр! На вашем месте! Не понравится вам это, сэр!

Если бы Мокрица фон Липвига готовили к тому, чтобы стать клоуном, его бы водили на цирковые представления и показывали всяческие дурачества. Он восхищался бы элегантной дугой, описываемой кремовым тортом, мотал на ус хитрости обращения со стремянкой и ведром побелки, внимательно следил за каждым беспечно подброшенным яйцом. Пока остальные зрители глазели бы на представление с соответствующими чувствами ужаса, раздражения или злости, он бы вел конспект.

Так и сейчас, как подмастерье, любующийся работой мастера, Мокриц читал слова Хвата Позолота на непросохшей газетной бумаге.

Это была ересь, но ересь, поданная мастером своего дела. О да. Как было не восхититься ловкостью, с которой совершенно невинные слова изваляли в грязи, осквернили. С которых содрали истинное значение и порядочность и заставили торговать собой ради Хвата Позолота. Впрочем, «синергетичность» всегда была продажной тварью. Проблемы «Гранд Магистрали», несомненно, были результатом загадочной вселенской судороги и ничего общего не имели с предумышленной алчностью, гордыней и тупостью. О, «Гранд Магистраль» принимала неправильные… пардон, «благонамеренные решения, которые, судя с высоты сегодняшнего дня, могли оказаться в каких-то аспектах несовершенными», но они, ясное дело, были приняты во имя исправления «фундаментальных системных ошибок», сделанных предыдущими владельцами. Никто ни в чем не раскаивался, потому что ни одна живая душа не сделала ничего дурного. Плохие вещи творились в результате их спонтанной аккумуляции в каком-нибудь диком, промозглом геометрическом иномирье, и «о них оставалось лишь сожалеть»[10].

Репортер «Правды» пытался, но даже табун лошадей не остановил бы Хвата Позолота, так поглощен он был выворачиванием смыслов наизнанку. «Гранд Магистраль» была «для людей», и репортеру не удалось даже уточнить, что именно это значило. А этот материал, озаглавленный «Наша Миссия»…

Мокриц почувствовал во рту привкус до того кислый, что можно было плевками выкладывать узоры на листе железа.

Пустые, глупые слова, сказанные людьми, у которых не было ни опыта, ни ума, ни мастерства, если не считать умения разбавлять слова водой. О, за что только не выступала «Гранд Магистраль», от жизни и свободы до маминого домашнего расстройственного пудинга. Она выступала за все – и ни за что.

Сквозь алую пелену взгляд Мокрица выхватил фразу: «Безопасность – наш первый приоритет». Почему не расплавились свинцовые литеры, почему не воспламенилась бумага, чтобы не быть причастными к такому непотребству? Станок должен был искоробиться, валик – расколоться в щепки…

Это было ужасно. Но потом Мокриц увидел ответ Позолота на поспешный вопрос о Почтамте.

Хват Позолот обожал Почтамт до глубины своей души. Он был очень признателен за их содействие в трудную минуту и надеялся на дальнейшее сотрудничество, хотя, конечно же, в современной реальности почта никогда не сможет быть полноценным конкурентом за пределами самой узкой сферы. Но кому-то же надо и разносить счета, ха-ха…

Это было виртуозно… мерзавец.

– Эй… что с тобой? Может, хватит кричать? – сказала госпожа Ласска.

– Что? – пелена рассеялась.

Все в холле вытаращились на него, раскрыв рты. Жидкие чернила капали с почтамтских перьев, марки засыхали на языках.

– Ты кричал, – сказала госпожа Ласска. – Ругался на чем свет стоит.

Госпожа Макалариат с решительным лицом прокладывала себе путь в толпе.

– Господин фон Липвиг, очень надеюсь никогда больше не слышать в этих стенах подобных выражений! – сказала она.

– Все они были адресованы председателю «Гранд Магистрали», – сказала госпожа Ласска тоном, который у нее сходил за участливый.

– А, – госпожа Макалариат замялась, но вовремя опомнилась. – Тогда… не могли бы вы делать это чуть потише?

– Разумеется, госпожа Макалариат, – послушно согласился Мокриц.

– И постарайтесь обойтись без слова на букву Ж.

– Хорошо, госпожа Макалариат.

– А также без слов на букву «Б», «Т», обоих слов на «С», а еще на «В» и на «П».

– Как скажешь, госпожа Макалариат.

– «Поганый ползучий выродок», впрочем, приемлемо.

– Я запомню, госпожа Макалариат.

– Вот и славно, почтмейстер.

Госпожа Макалариат развернулась на каблуках и продолжила отчитывать кого-то за то, что он не использовал промокашку.

Мокриц показал газету госпоже Ласске.

– И ему это сойдет с рук, – сказал он. – Он просто говорит красивые слова. Магистраль слишком масштабна, чтобы прогореть. Слишком много вкладчиков. Он найдет еще денег, будет продолжать жить на волосок от катастрофы, а потом позволит всему рухнуть. Может, еще и перекупит компанию через другую фирму по дешевке.

– Я ничему не удивлюсь, – сказала госпожа Ласска. – Но ты так уверенно говоришь.

– Так бы поступил я, – сказал Мокриц. – Э… если бы был таким, как он. Эта уловка стара как мир. Ты повышаешь ставку, а потом делаешь так, чтобы остальные игроки так увязли, что не посмели бы спасовать. Это иллюзия, понимаешь? Им кажется, если они останутся в игре, то все обязательно образуется. Они не смеют и подумать, что это всего лишь иллюзия. Говоришь им умными словами, что завтра все будет тип-топ, и они надеются. Но никогда не выигрывают. И они знают это в глубине души, но остальной организм слушать не желает. Заведение всегда выигрывает.

– И почему таким, как Позолот, все всегда сходит с рук?

– Я только что объяснил. Потому что люди надеются. Они верят, что кто-то продаст им за доллар настоящий бриллиант. Увы.

– Знаешь, почему я устроилась на работу в траст? – спросила госпожа Ласска.

Потому что с глиняными людьми общаться проще? – подумал Мокриц. Потому что они не кашляют, когда ты с ними разговариваешь?

– Нет, – ответил он.

– До этого я работала в одном банке в Сто Лате. Кооператив Капустных Фермеров…

– О, это тот, что на городской площади? С резной капустой на входе? – спросил Мокриц, вовремя не спохватившись.

– Ты знаешь это место? – спросила она.

– Да, как-то проезжал мимо…

О нет, подумал он, мысленно прокручивая разговор вперед. Пожалуйста, только не это.

– Неплохая была работа, – сказала она. – Наш отдел занимался чеками и векселями. Проверяли, нет ли подделок. И однажды я пропустила четыре подделки. Четыре! Банку это обошлось в две тысячи долларов. Четыре векселя, и все подписи были неотличимы. Меня уволили. Сказали, что они обязаны что-то предпринять, иначе банк потеряет доверие клиентов. Не очень весело, когда тебя считают воровкой. Вот что происходит с такими, как мы. А такие, как Позолот, всегда остаются на коне. Что с тобой?

– Хм-м?

– Ты какого-то… неправильного цвета.

Хороший был день, думал Мокриц. Вплоть до этой минуты, хороший был день. Он тогда остался очень доволен собой. Никогда не думаешь, что пересечешься потом с этими людьми. Черт побери Помпу и его среднеарифметические убийства!

Он вздохнул. Что ж, все должно было этим кончиться. Он знал, что так и будет. Он и Позолот, перетягивающие канат, чтобы проверить, кто выйдет большим мерзавцем.

– Это региональное издание «Правды», – сказал он. – Городской номер уходит в опечать только через полтора часа, на случай, если возникнут срочные новости. По меньшей мере, успею стереть ухмылку с его лица.

– Что ты собираешься делать? – спросила госпожа Ласска.

Мокриц поправил фуражку на голове.

– Предпринять невозможное, – ответил он.

Глава двенадцатая

Дятел

Вызов – Движущиеся горы – Многофункциональность капусты – Совет ведет обсуждение – Господин Липвиг падет ниц – Дымящийся Гну – Методом Дятла

Настало следующее утро.

Что-то ткнуло Мокрица в бок.

Он разлепил веки и проследил взглядом по длинной блестящей черной трости, вплоть до руки, обхватившей серебряный набалдашник в виде головы Смерти – и лица лорда Витинари. За спиной патриция в углу тлели глаза голема.

– Не вставай, не стоит, – сказал Витинари. – Я слышал, ночь у тебя выдалась непростая.

– Извините, сэр, – сказал Мокриц, приняв вертикальное положение. Он опять заснул за столом. Во рту как будто переночевал Пис-Пис. Из-за плеча Витинари было видно, как Грош и Стэнли с беспокойством заглядывают в дверь.

Витинари сел напротив, предварительно стряхнув со стула пепел.

– Читал ли ты сегодняшнюю «Правду»? – спросил он.

– Стоял рядом, когда ее печатали.

У Мокрица в шее, казалось, возникли лишние кости. Он попытался повернуть голову прямо.

– Ну как же, как же. От Анк-Морпорка до Орлеи примерно две тысячи миль, господин фон Липвиг. И ты уверяешь, что доставишь туда послание быстрее, чем клик-башни. Бросаешь вызов Магистрали. Какая интрига.

– Да, сэр.

– Даже самая быстрая карета будет добираться туда около двух месяцев, господин фон Липвиг. И мне сообщили, что, если ехать без остановок, к концу пути почки будут выпрыгивать из ушей.

– Да, сэр. Я в курсе, – ответил Мокриц и зевнул.

– Прибегать к магии было бы неспортивно.

Мокриц опять зевнул.

– Я в курсе, сэр.

– Ты посоветовался с аркканцлером Незримого Университета, прежде чем предложить, чтобы он сочинил послание для этой любопытной гонки? – требовательно спросил лорд Витинари, разворачивая газету. Мокриц перечитал заголовки:

ГОНКА: НА СТАРТ!

«Летучий Почтальон» против «Гранд Магистрали»

– Нет, милорд. Я сказал, что послание должен подготовить уважаемый и неподкупный гражданин нашего города, например аркканцлер.

– И теперь он едва ли сможет сказать «нет», не правда ли?

– Хотелось бы в это верить. Во всяком случае, взяток от Позолота он брать не станет.

– Хм, – Витинари дважды стукнул тростью по полу. – Удивишься ли ты, если я скажу, что жители нашего города верят в твою победу? Магистраль никогда не выходила из строя дольше чем на неделю, клик достигает Орлеи за несколько часов, и тем не менее, господин фон Липвиг, люди верят в тебя. Не находишь ли ты это поразительным?

– Э…

– Но ты хозяин положения, господин фон Липвиг, – сказал Витинари, оживившись. – Ты золотой посланник! – его улыбка была змеиной. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ты же знаешь, что делаешь, да, господин Липвиг?

– Вера горами движет, – сказал Мокриц.

– Их и впрямь предостаточно между нами и Орлеей, – сказал Витинари. – В газете сказано, ты отправляешься в путь завтра вечером?

– Верно. Еженедельной каретой. Но в этот раз мы поедем без пассажиров, чтобы не набирать лишний груз.

Мокриц посмотрел Витинари в глаза.

– И ты не дашь мне даже маленькой подсказки? – спросил патриций.

– Лучше будет обойтись без этого.

– Сомневаюсь, что боги закопали неподалеку высокоскоростного волшебного скакуна.

– Мне про это ничего не известно, – убедительно произнес Мокриц. – Хотя, пока не помолишься, никогда не узнаешь наверняка.

– Ну да-а, – протянул Витинари.

Он сверлит меня взглядом, подумал Мокриц. Но мы же знаем, как с этим обращаться, верно? Мы просто разрешим ему пройти насквозь.

– Позолоту, разумеется, придется принять вызов, – сказал Витинари. – Но он человек… изобретательный.

Мокрицу показалось, что это был осторожный способ сказать «коварный сукин сын». Он снова пропустил взгляд через себя.

Витинари встал.

– Тогда до завтрашнего вечера, – сказал он. – Нам ждать какой-нибудь церемонии, чтобы газетам было о чем писать?

– Об этом я пока не думал, сэр, – сказал Мокриц.

– Ну, конечно, не думал, – сказал лорд Витинари и наградил его тем, что можно назвать только… взглядом.

Примерно таким же взглядом Мокрица наградил Джим Врост, после чего сказал:

– Ну, можно бросить клич, попросить о помощи и поставить хороших лошадей на почтовые станции, господин фон Липвиг, но мы ездим только до Бонка. Оттуда придется сменяться. «Орлея-Экспресс» хорошие ребята. Мы их знаем.

– Точно хочешь нанять целую карету? – спросил Гарри, протирая лошадь. – Обойдется недешево, потому что придется пускать вторую карету, пассажирскую. Популярный маршрут как-никак.

– В карете поедет только почта, – сказал Мокриц. – И охрана.

– А, думаешь, нападут? – спросил Гарри, выжимая полотенце насухо без видимых усилий.

– А вы как думаете?

Братья переглянулись.

– Ну, тогда я поведу, – сказал Джим. – Меня неспроста Трубой прозвали.

– К тому же, я слышал, в горах полно разбойников, – добавил Мокриц.

– Раньше было, – сказал Джим. – Сейчас не особо.

– Одним поводом для беспокойства меньше, – сказал Мокриц.

– Ну, как сказать, – ответил Джим. – Мы так и не знаем, что с ними случилось.

Не забывай, что люди, которые аплодируют твоей коронации, точно так же будут аплодировать твоей казни. Люди любят зрелища.

Люди любят зрелища…

…поэтому почта до Орлеи все прибывала, по доллару за письмо. Много почты.

Стэнли все объяснил. Несколько раз, потому что у Мокрица никак не укладывалось в голове.

– Они вкладывают конверты с марками в конверты до почтовой станции в Орлее, чтобы первый конверт можно было отправить назад во втором конверте, – выстроенные в таком порядке, слова наконец обрели какой-то смысл для Мокрица.

– Они хотят получить конверты обратно? – спросил он. – Зачем?

– Потому что они использованы, сэр.

– Это делает их ценными?

– Примерно так, сэр. Как я уже говорил, людям кажется, что марки не будут настоящими, пока они не выполнят работу, для которой предназначались. Помните первый образец однопенсовых марок, которые пришлось вырезать ножницами? За конверт с такой маркой коллекционеры отдадут два доллара.

– В двести раз дороже, чем за марку?

– Получается, так, сэр, – сказал Стэнли с горящими глазами. – Люди отправляют письма сами себе, лишь бы получить проштемпелеванную марку. Чтобы она была использована.

– Хм… у меня в кармане есть пара грязных носовых платков, – сказал Мокриц озадаченно. – Как тебе кажется, купят ли их в двести раз дороже их цены?

– Нет, сэр!

– Так почему же…

– Марки вызвали большой интерес. Я подумал, можно выпустить комплект марок для крупных гильдий. Коллекционеры с руками оторвут. Что скажете, сэр?

– Очень хорошее предложение, Стэнли, – сказал Мокриц. – Обязательно сделаем. Марка для Гильдии Белошвеек будет лежать внутри простого бумажного конвертика, а? Ха-ха.

На сей раз озадачен был Стэнли.

– Не понял вас, сэр.

Мокриц откашлялся.

– Да ничего. Вижу, ты все схватываешь на лету, Стэнли.

Некоторые вещи, по крайней мере.

– Э… да, сэр. Э… не хотелось бы навязываться…

– Навязывайся, Стэнли, навязывайся, – подбодрил Мокриц.

Стэнли достал из кармана небольшую бумажную папку, раскрыл ее и благоговейно положил перед Мокрицем.

– Мне помогал господин Шпулькс, – сказал он. – Но в основном я все сделал сам.

Это была марка. Желто-зеленого цвета. На ней было изображено – Мокриц прищурился – капустное поле и дома на горизонте.

Он принюхался. От марки пахло капустой. Да-да.

– Напечатано капустными чернилами с использованием клея из брокколи, – сказал Стэнли, преисполненный гордости. – «В Знак Признательности Капустной Индустрии Равнины Сто». Мне кажется, это может иметь успех. Капуста ведь так популярна, сэр. Из нее столько всего можно сделать!

– Да я уж вижу…

– Капустный суп, капустное пиво, капустный мусс, капустный торт, капустный крем…

– Да, Стэнли, ты вполне…

– …квашеная капуста, кисель из капусты, салат из капусты, капуста вареная, капуста жареная.

– Да, можешь…

– …жаркое из капусты, соус из капусты, капустный сюрприз, сосиски…

– Сосиски?

– Из капусты, сэр. Практически все можно сделать из капусты. Есть еще…

– Марки из капусты, – пресек его Мокриц решительно. – Пятьдесят пенсов штука, между прочим. У тебя есть скрытые таланты, Стэнли.

– И всем этим я обязан вам, сэр! – выпалил Стэнли. – Я перерос детский сад с булавками! Мир марок, который может столько поведать молодым людям об истории и географии, в то же время являясь здоровым, приятным, захватывающим и совершенно достойным занятием, которое станет увлечением длиною в жизнь, открылся передо мной и…

– Да, да, спасибо! – сказал Мокриц.

– …и я поставил тридцать долларов, сэр. Все мои сбережения. Чтобы вы знали, что мы полностью вас поддерживаем.

Мокриц услышал слова, но пришлось подождать, пока они не обрели смысл.

– Поставил? – произнес он наконец. – Ты имеешь в виду ставки?

– Да, сэр. Крупные ставки, – довольно произнес Стэнли. – На вашу гонку с клик-башнями до Орлеи. Людям нравится. Многие букмекеры принимают ставки, так что господин Грош взялся все организовать. Но он говорит, что шансы невелики.

– Кто бы сомневался, – слабо проговорил Мокриц. – Никто в здравом уме не станет…

– Он сказал, что мы выиграем только один доллар на каждые восемь, которые поставим, но мы подумали…

Мокриц подскочил на месте.

– Восемь к одному на победу’? – вскричал он. – Букмекеры думают, что я выиграю? Сколько вы все решили поставить?

– Э… когда считали последний раз, было около тысячи двухсот долларов. Это…

Голуби разлетелись с крыши от крика Мокрица фон Липвига:

– Господина Гроша ко мне, срочно!

Видеть лукавство на лице Гроша было невыносимо. Старик постучал себя по носу.

– Вы такой человек, сэр, что вам несколько богов деньги отдали! – произнес он с довольной улыбкой.

– Да, – согласился Мокриц в отчаянии. – Но если… предположим, я пошел на хитрость…

– Хороша была хитрость, – захихикал старик. – Ох хороша. Я уж думаю, если человек может самих богов обхитрить, то он на все способен!

– Господин Грош, никак невозможно карете добраться до Орлеи быстрее клика. Это же две тысячи миль!

– Понимаю, вам нельзя ничего говорить, понимаю. И у стен есть уши. Тс-с-! Но мы посовещались и решили: вы были к нам так добры, сэр, и вы так верите в Почтамт, что мы должны подкрепиться деньгами, сэр! – сказал Грош с легким оттенком неповиновения.

Мокриц открыл рот, закрыл и снова открыл.

– Ты хочешь сказать, подкрепить слова деньгами?

– Вас, сэр, как говорится, на кривой оглобле не объедешь. Как это вы пришли прямо в газету и сказали: помчимся наперегонки! Хват Позолот угодил прямо в вашу ловушку!

Стекляшка или бриллиант, подумал Мокриц. Он вздохнул.

– Ладно, господин Грош. Спасибо. Восемь к одному, говоришь?

– Нам еще повезло. Ставки возросли до десяти к одному, прежде чем их перестали принимать. Теперь принимают ставки на то, как именно вы выиграете.

Мокриц навострил уши.

– Есть интересные предположения? – спросил он.

– Я поставил один доллар на «обрушите огонь с небес». Кхех… может, намекнете?

– Пожалуйста, иди и работай, Грош, – резко сказал Мокриц.

– Да, сэр, конечно, извините за вопрос, – сказал Грош и засеменил прочь.

Мокриц уронил голову на руки.

Наверное, то же самое чувствуют альпинисты, подумал он. Покоряешь все более и более высокие горы и знаешь, что однажды какая-нибудь из них окажется слишком отвесной. Но ты все равно не остановишься, потому что там наверху та-а-ак хорошо дышится. И ты знаешь, что умрешь в падении.

Почему люди такие идиоты? Они словно цепляются за невежество, потому что у него знакомый запах. Хват Позолот вздохнул.

У него был свой кабинет в башне Тумп. Ему там не особо нравилось, потому что башня вечно тряслась из-за работы семафоров, но иначе пострадал бы его имидж. Зато отсюда открывался ни с чем не сравнимый вид на город. Одна эта панорама была достойна тех денег, что они заплатили за Магистраль.

– Почти два месяца, чтобы доехать до Орлеи на карете, – проговорил он, глядя на дворец, выглядывающий из-за городских крыш. – Допустим, ему удастся немного срезать. Клик-башням хватит нескольких часов. Тебя ничего не настораживает в этой картине?

– Что у него на уме? – спросил Сдушкомс. Члены совета сидели вокруг стола с обеспокоенными лицами.

– Не знаю, – сказал Позолот. – Мне все равно.

– Но боги на его стороне, Позолот, – сказал Мускат.

– Хотите поговорить о богах? – сказал Позолот. – Никому, кроме меня, не кажется странным это заявление? Боги не славятся такими незамысловатыми подарками. Особенно те, которые кусаются. Нет, в наши дни они ограничиваются благодатью, смирением и силой духа. Тем, что нельзя увидеть. Тем, у чего нет цены. Богам больше по душе знаки свыше, а не знаки денежные, ха-ха.

Его коллеги похлопали глазами.

– Немного недопонял тебя, старина, – сказал Стоули.

– Я сказал, знаки свыше, а не денежные, – повторил Позолот и махнул рукой. – Не забивайте себе голову, на письме должно смотреться лучше. Короче говоря, божественный дар господину фон Липвигу был большим сундуком золотых монет в мешках, удивительно похожих на банковские, и все в современной валюте. Не находите ли вы это странным?

– Да, но ведь даже старшие жрецы говорят…

– Фон Липвиг – артист, – сорвался Позолот. – Вы думаете, боги потащат на себе его почтовую карету? Серьезно? Это был фокус, понимаете? Фокус, который снова вывел его на первую полосу, вот и все. Не так уж и сложно уразуметь. У него один план: героически потерпеть поражение. Никто ведь не ждет всерьез, что он выиграет.

– Я слышал, на него охотно ставят.

– Люди охотно дадут себя обдурить, если процесс обещает быть увлекательным, – сказал Позолот. – Кто-нибудь знает хорошего букмекера? Я тоже сделаю небольшую ставку. Тысяч пять долларов, скажем.

В ответ на это раздались нервные смешки, и он продолжал:

– Господа, будем благоразумны. Никакие боги не придут на помощь нашему почтмейстеру. И никакие волшебники. Они не любят разбазаривать магию, так что мы очень скоро узнаем, пользуется он ею или нет. Он хочет огласки, в этом все дело. Впрочем, – Позолот подмигнул, – никогда не помешает укрепить свои позиции, как бы так выразиться, по обоим фронтам.

Они оживились. Такое им хотелось услышать.

– В горах ведь столько несчастных случаев, – сказал Сдушкомс.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – ответил Позолот. – Однако я имел в виду «Гранд Магистраль». Поэтому я попросил господина Пони обрисовать нам план действий. Господин Пони?

Инженер поерзал на стуле. У него выдалась тяжелая ночь.

– Для протокола, господин Позолот, я настаивал на шестичасовом перерыве перед стартом, – сказал он.

– В протоколе также будет записано, как я сказал, что это совершенно исключено, – парировал Позолот. – Во-первых, это было бы непростительной потерей дохода, а во‐вторых, отсутствие сигналов на наших башнях – само по себе неправильный сигнал.

– Тогда сворачиваемся за час до старта и расчищаем линию, – сказал Пони. – Каждая башня пошлет на Тумп сигнал своей готовности, закроет все порты и будет ждать. Ни входящих, ни исходящих. Мы перенастроим башни для двухуровневой трансляции – это значит, – перевел он для правления, – мы превратим нисходящую линию в дубль-восходящую, чтобы сообщение прошло в Орлею вдвое быстрее. Магистраль не будет передавать никаких посторонних сообщений до окончания, э, гонки. Даже по верхней частоте. И с того момента, как я отсюда выйду, мы прекращаем принимать сообщения с городских башен. Ни из дворца, ни даже из университета. – Он шмыгнул носом и удовлетворенно добавил: – Особенно от студентов. Кто-то повадился хулиганить с нами, господа.

– По-моему, ты перегибаешь палку, господин Пони, – сказал Сдушкомс.

– Надеюсь, что так. Но мне кажется, кто-то нашел способ отправлять на башни вредоносные сообщения.

– Это невозмо…

Господин Пони хлопнул по столу.

– И откуда вы столько знаете, а? Может, это вы не сомкнули глаз всю ночь, пока пытались разобраться в том, что происходит? Может, вы разбирали дифференциальный барабан консервным ножом? Вы заметили, как арматура пресса начинает соскакивать с эллиптического подшипника, если нажать букву Л и отправить ее в башню с верхним адресом, но только в том случае, если перед этим нажать на «Й», когда пружина барабана закручена до упора? Это вы заметили, что клавишные рычаги тогда залипают, а пружина выталкивает рукоятку вверх, и от удара тебе вышибает зубы? Нет, это все я!

– Ты намекаешь на саботаж? – спросил Позолот.

– Как хотите, так и называйте, – сказал Пони, опьяненный тревогой. – Я зашел с утра на свалку и раскопал там старый барабан, который мы сняли с 14-й башни в прошлом месяце. Готов поклясться, там произошло то же самое. В основном поломки происходят наверху, в корпусе заслонок. Там…

– Значит, наш господин фон Липвиг стоит за попытками саботировать нас… – проговорил Позолот задумчиво.

– Я этого не говорил! – возразил Пони.

– Не будем называть имен, – согласился Позолот.

– Это просто несовершенство конструкции, – сказал Пони. – Я думаю, сначала кто-то обнаружил эту комбинацию случайно, а потом повторил ее, чтобы посмотреть, что будет. Они все такие, эти семафорщики. Дай им слаженный механизм, и они день напролет будут думать, как бы его сломать. Вся Магистраль – это какая-то времянка, честное слово.

– И почему мы берем таких людей на работу? – удивился Стоули.

– А где еще найти таких психов, которые согласятся всю жизнь провести в башне, за много миль… отовсюду, нажимая на кнопочки? – ответил Пони. – Им нравится.

– Но кто-то же должен сидеть в башне и жать на кнопочки, которые… творят эти ужасы, – сказал Стоули.

Пони вздохнул. Они никогда не интересовались механикой. Для них это всегда был просто доход. Они не знали, как все работало. И теперь им вдруг стало интересно, а ему приходилось объяснять на пальцах.

– Семафорщики, как говорится, ведут сигнал, – сказал он. – Они следят за соседней башней и сразу же повторяют ее сообщение. У них нет времени думать. Все, что поступает на башню, остается в дифференциальном барабане. Они только быстро бьют по клавишам и жмут на педали. Они любят эту работу. У них много своих приемчиков, чтобы повысить темпы. Я не хочу ничего говорить ни о каком саботаже, не сейчас. Просто отправим это сообщение, да побыстрее. Ребятам на башнях понравится.

– Красивая картинка, – сказал Позолот. – Темная ночь, башни замерли в ожидании, и тут одна за одной они оживают, и змейка огней мчится по Диску, гладко и беззвучно донося… что-то такое донося. Нужно будет заказать стихи какому-нибудь поэту.

Он кивнул господину Пони.

– Мы в твоих руках, господин Пони. Это твой план.

– У меня нет плана, – сказал Мокриц.

– Нет плана? – переспросила госпожа Ласска. – Ты хочешь сказать…

– Тише, тише! – зашипел Мокриц. – Я не хочу, чтобы все об этом узнали!

Они сидели в маленьком кафе около «Лавки булавок», в которой, как заметил Мокриц, совсем не было покупателей. Мокриц больше не мог оставаться на Почтамте, иначе его голова просто лопнула бы.

– Но ты бросил вызов «Гранд Магистрали»! Ты что, просто выступил с эффектной речью и надеялся, авось как-нибудь образуется? – уточнила госпожа Ласска.

– Это всегда срабатывало! Какой смысл обещать сделать возможное? Какой же это успех? – сказал Мокриц.

– Ты никогда не слышал, что нужно сначала научиться ходить, а потом – бегать?

– Слышать приходилось, да.

– Итак, правильно ли я поняла, – сказала госпожа Ласска. – Завтра вечером – это следующий день после сегодняшнего – ты отправишь карету – это такая штука с колесами, запряженная лошадьми, которая по хорошей дороге может ехать со скоростью четырнадцать миль в час – наперегонки с «Гранд Магистралью» – это все-все клик-башни, которые передают сообщения на расстояние в сто миль за час – до самой Орлеи – это такой город, который отсюда очень-очень-очень далеко?

– Да.

– И у тебя нет умопомрачительного плана?

– Нет.

– И зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что в данный момент ты единственный человек в этом городе, который может поверить в то, что у меня нет плана! – сказал Мокриц. – Я говорил Грошу, – он только постучал пальцем по носу – зрелище, кстати, не для слабонервных, – и сказал: «Ну конечно, вашеблагородь, а как же! Ха-ха-ха!»

– И ты просто надеялся, что как-нибудь обойдется? С чего ты это взял?

– Всегда как-то обходилось. Если ты хочешь, чтобы все как-нибудь обошлось, сначала попади в ситуацию, где нужно, чтобы все как-нибудь обошлось.

– А я чем могу тебе помочь?

– Твой отец построил Магистраль!

– Но не я же, – ответила она. – Я не бывала на башнях. Я не знаю о них ничего, только то, что они всегда готовы развалиться на части. Но это все знают.

– На меня ставят люди, которые не могут позволить себе проиграть! И чем больше я им говорю, чтобы они этого не делали, тем больше ставят!

– Тебе не кажется, что они сами виноваты? – спросила госпожа Ласска нежно.

Мокриц побарабанил пальцами по краю стола.

– Ладно, – сказал он. – Есть еще одна причина помочь мне. Это запутанная история, так что я бы попросил тебя сидеть смирно и не делать резких движений.

– А что, есть такой риск?

– Да. Я подозреваю, что через несколько секунд ты захочешь меня убить. Хотелось бы заручиться обещанием, что этого не произойдет.

Она пожала плечами.

– Я заинтригована.

– Обещаешь?

– Хорошо. Надеюсь, это будет интересно, – госпожа Ласска стряхнула пепел с сигареты. – Рассказывай.

Мокриц сделал пару глубоких вдохов. Вот и все. Конец. Если всю жизнь менять взгляд людей на мир, рано или поздно поменяешь взгляд на себя.

– Это из-за меня ты потеряла работу в банке. Я подделал те векселя.

Глаза госпожи Ласски сузились, но в остальном ее выражение не изменилось. Она выдула струю дыма.

– Я же пообещала, так? – сказала она.

– Да. Прости.

– Я не скрестила пальцы?

– Нет. Я смотрел.

– Хм-м, – она задумчиво уставилась на тлеющий кончик сигареты. – Хорошо. Рассказывай все как есть.

Он рассказал все как есть. Все. Как есть. Госпоже Ласске очень понравился эпизод с повешением, и она попросила рассказать его еще раз.

Вокруг них происходил город. Между ними пепельница наполнялась пеплом.

Когда он закончил рассказ, госпожа Ласска некоторое время смотрела на него сквозь дым.

– Я не поняла про то, как ты отдал все украденные деньги Почтамту. Зачем ты это сделал?

– Я и сам не до конца понимаю.

– Ты ведь эгоцентричный негодяй с моральным уровнем, как у… э…

– …крысы, – подсказал Мокриц.

– …крысы, спасибо… и вдруг ты становишься любимцем всех религий, спасителем Почтамта, героическим наездником, во всех отношениях замечательным человеком, вертишь дули перед богатыми и власть имущими и, как же без этого, спасаешь кота из горящего здания. И двух человек в придачу, но все знают, что кот здесь важнее. Кого ты пытаешься обмануть, господин фон Липвиг?

– Себя, наверное. Я встал на прямой путь. Я твержу себе, что могу все бросить, как только захочу, но я не хочу. Но я знаю, что, если бы не мог бросить все, когда захочу, я бы ничего этого не делал. Э… есть и еще одна причина.

– Какая же?

– Я не Хват Позолот. Это как бы важный момент. Кто-то скажет, что разница небольшая, но я знаю себя, и я вижу, что разница есть. Примерно как голем, который не молоток. Пожалуйста, скажи. Как мне обойти «Гранд Магистраль»?

Госпожа Ласска смотрела на него пронзительным взглядом, пока ему не стало очень неуютно. Потом она заговорила отсутствующим тоном:

– Насколько хорошо ты знаешь Почтамт, господин фон Липвиг? Само здание?

– Пока оно не сгорело, видел большую часть.

– Никогда не поднимался на крышу?

– Нет. Не смог найти выход. Верхние этажи были забиты письмами, когда я… хотел… – Мокриц осекся.

Госпожа Ласска затушила окурок.

– Отправляйся туда сегодня вечером. Оттуда чуть ближе до неба. Встань там на колени – и молись. Ты ведь умеешь молиться? Это просто: сложи ладони – и надейся.

Мокриц кое-как дотянул до вечера. Он занимался почтмейстерскими делами: поговорить с господином Шпульксом, накричать на строителей, проследить за нескончаемой уборкой, принять на работу новых почтальонов. В последнем, впрочем, он просто соглашался с Грошем и госпожой Макалариат – они лучше знали, что делать. Ему оставалось только присутствовать и принимать от случая к случаю решения.

– Как вы относитесь к вдовам машинистов? – госпожа Макалариат возникла у его стола.

Повисла напряженная пауза. Она породила много маленьких пауз, и каждая последующая смущалась еще больше своей родительницы.

– Никак не отношусь, – смог выдавить Мокриц. – Почему ты спрашиваешь?

– Барышня одна интересуется. Говорит, в «Гранд Магистрали» хорошо относятся.

– А! Думаю, она имеет в виду, как мы относимся к видовым меньшинствам, – сказал Мокриц, вспомнив исповедь Позолота в «Правде». – Только у нас на Почтамте к ним нет никакого особого отношения, потому что мы не знаем, что это значит. Мы возьмем на работу любого, кто умеет читать, писать и дотягивается до почтового ящика, госпожа Макалариат. Я приму вампира, если он состоит в Лиге Воздержания, тролля, если он научится вытирать ноги, а если у нас здесь появятся вервольфы, я буду счастлив взять на службу почтальона, который способен укусить в ответ. Кого угодно, лишь бы выполнял свою работу, госпожа Макалариат. Наша работа – почта. Утром, днем, вечером – мы разносим почту. Что-нибудь еще?

В ее глазах загорелся огонек.

– Я ничего не имею против тех, кто не стесняется своей природы, господин фон Липвиг, но вынуждена протестовать против гномов. Господин Грош нанимает гномов!

– Гномы отличные работники, госпожа Макалариат. Уважают написанное слово. Трудолюбивы, – быстро ответил Мокриц.

– Но они не говорят, что у них… как у них… какого… девочки они или мальчики.

– А, снова речь об уборных? – спросил Мокриц с поникшим сердцем.

– Я несу ответственность за нравственное здоровье молодежи под моим началом, – строго сказала госпожа Макалариат. – Улыбайтесь сколько хотите, почтмейстер, я не позволю со мной шутки шутить.

– Такая самоотдача делает тебе честь, госпожа Макалариат, – сказал Мокриц. – Этому будет уделено особое внимание при строительстве нового здания, и я распоряжусь, чтобы архитектор консультировался с тобой на каждом этапе.

Тщательно скрытый бюст госпожи Макалариат заметно приподнялся в ответ на неожиданно полученную власть.

– А пока что, увы, придется обойтись тем, что уцелело после пожара. Надеюсь, как член руководства, ты объяснишь всем сложившуюся ситуацию.

Очки мисс Макалариат вспыхнули чудовищной гордостью. Руководство!

– Ну конечно, почтмейстер, – выпалила она.

Но в основном Мокрицу хватало просто… быть там. От половины здания осталась лишь обугленная скорлупа. Вся работа сместилась на уцелевший пятачок. Почту и вовсе сортировали на лестнице. Дела шли лучше, когда он был рядом. Ему даже не нужно было ничего делать – просто быть с ними.

Он никак не мог выкинуть из головы пустой постамент, откуда сняли бога.

Когда на город опустился вечер, Мокриц был готов. Лестниц на Почтамте было полно, големам удалось расчистить даже верхние этажи. Все покрывала сажа, некоторые двери вели в сплошную черноту, но он шел наверх.

Он преодолел чердачные руины и через люк выбрался на крышу.

Крыши осталось немного. Упавший ливневый резервуар утащил за собой и основательную часть горящей кровли, и две трети центрального холла оказались под открытым небом. Но пожар не тронул левое крыло Почтамта, и крыша здесь выглядела довольно крепкой.

Тут находилась старая голубятня для почтовых голубей, и в ней кто-то жил. Ничего удивительного. В Анк-Морпорке хотело жить намного больше людей, чем было Анк-Морпорка. Они составляли в городе отдельную субкультуру – крыши, башенки, узорчатые своды, купола, трубы и…

…клик-башни. Как он мог забыть. Аккурат накануне того, как его жизнь приняла странный оборот, он видел здесь клик-башню и чей-то силуэт. Зачем в голубятне клик-башня? Не голуби же ею пользуются.

На башне обитали три горгульи. Им вообще нравились семафоры – горгульи любили высоту больше всего на свете, – и они органично вписывались в их сеть. Разумное, наблюдательное существо, которое в состоянии записать сообщение, было находкой для любой башни. Горгульи даже не требовали платы, и им никогда не становилось скучно. Как что-то может наскучить существу, которое готово сидеть, уставившись в одну точку, долгие годы?

На городских клик-башнях зажигались огни. На ночь их башни не закрывались в университете, во дворце, в гильдиях и в резиденциях важных богачей (и главных параноиков), но основная башня на холме Тумп сверкала, как страшдественская елка. Она подмигивала узорами желтых клеточек. Беззвучные на таком расстоянии, искрящиеся сигналами, которые прорезали сумеречный туман, рисующие в ночи свои созвездия, башни были волшебнее волшебства, завораживали сильнее ворожбы.

Мокриц не мог отвести глаз.

Ведь магия – это то, что случается по щелчку пальцев. Где же в этом волшебство? Магия – это бормотание слов и странные рисунки в старинных книгах, в неправильных руках она представляет огромную опасность, и несравнимо большую – в правильных. Вселенная переполнена ею. Она зажигает звезды и позволяет ногам не отрываться от земли.

Но то, что он видел перед собой… это было волшебно. Обычные люди вообразили все это – и сделали возможным. Они построили башни на болотах и обледеневших горных хребтах. Они чертыхались, и даже хуже – они использовали логарифмы. Они переходили вброд реки и упражнялись в тригонометрии. Они не умели мечтать так, как мечтают другие, но они вообразили иной мир и изогнули вокруг него реальность. И из их пота, проклятий и математики родился этот… организм, передающий слова по всему миру с легкостью лунного света.

Она сказала молиться. В каком-то смысле боги были ему обязаны. А что? Они получали щедрые подношения и отличную небесную репутацию за то, к чему на самом деле не были причастны.

Госпожа Ласска сказала встать на колени. Она не шутила.

Мокриц опустился на колени, сложил руки и произнес:

– Обращаю эту молитву к любому богу, который…

В пугающей тишине зажглись огни клик-башни через дорогу. Большие квадраты один за одним просыпались ото сна. На мгновение Мокриц увидел на фоне одной заслонки силуэт фонарщика.

Он скрылся во тьму, и башня начала щелкать. Она была так близко, что осветила и крышу Почтамта.

На краю крыши стояли три темные фигуры и наблюдали за Мокрицем. Их тени плясали в такт переменчивому узору огней, дважды в секунду. В этом свете стало видно, что фигуры были человеческими – во всяком случае, человекоподобными. И они приближались к нему.

Боги. Боги человекоподобны. И им не нравится, когда с ними шутят.

Мокриц прочистил горло.

– Я, конечно, рад встрече… – прохрипел он.

– Ты Мокриц? – спросила одна из фигур.

– Слушайте, я…

– Она так и сказала, что ты будешь на коленях, – сказал второй член троицы небожителей. – Чаю хочешь?

Мокриц не спеша поднялся на ноги. Это было не свойственное богам поведение.

– А вы кто? – спросил он. И добавил, осмелев от отсутствия молний: – И что вы делаете на моем Почтамте?

– Мы платим за аренду, – сказала фигура. – Господину Грошу.

– Он мне ничего о вас не рассказывал.

– Тут ничем не можем помочь, – сказала фигура посередине. – Да и вообще, мы вернулись только забрать оставшиеся вещи. Сочувствуем насчет пожара. Это не мы.

– Вы – это?.. – спросил Мокриц.

– Я Безумный Ал, это Разумный Алекс, а вот он Адриан, говорит, не безумен, но доказать нечем.

– Зачем вы снимаете крышу?

Троица переглянулась.

– Голуби? – предположил Адриан.

– Точно, голубей мы разводим, – сказала скрытая тенью фигура Разумного Алекса.

– Но ведь тут темно, – сказал Мокриц.

Они приняли это к сведению и задумались.

– Летучие мыши, – сказал Безумный Ал. – Мы выводим ручных летучих мышей.

– Сомневаюсь, что у летучих мышей есть домашний инстинкт, – сказал Мокриц.

– В этом-то и трагедия, – ответил Алекс.

– Приду сюда ночью, посмотрю на их пустые жердочки, и того и гляди разревусь, – добавил Неопределенный Адриан.

Мокриц поднял глаза на маленькую башенку. Она была раз в пять выше человеческого роста, с рычагами на блестящей консоли внизу. Казалось, ею часто пользовались, и пользовались профессионалы. И она была компактной.

– Не думаю, что вы здесь птиц разводите, – сказал Мокриц.

– Летучие мыши – млекопитающие, – сказал Разумный Алекс. Мокриц покачал головой.

– Вы прячетесь по крышам, у вас собственная клик-башня… вы Дымящиеся Гну…

– О, понятно, почему ты начальник Гроша, с такой-то головой на плечах, – сказал Разумный Алекс. – Так как насчет чаю?

Безумный Ал выудил из кружки голубиное перышко. Голубятня была полна размеренным, удушливым запахом застарелого помета.

– Нужно очень любить птиц, чтобы здесь жить, – сказал он, щелчком запустив перо в бороду Разумного Алекса.

– Тогда повезло, что вы их любите, – сказал Мокриц.

– Я этого не говорил. Да мы и не живем здесь. Просто крыша у вас хорошая.

В голубятне, откуда самих голубей давно прогнали, было тесно. Но всегда найдется один такой голубь, который прокусит любые проволочные сетки. Этот голубь смотрел на них из угла бешеными мелкими глазками, генетической памятью припоминая то время, когда он был гигантской рептилией, которая одним махом могла разгромить этих мартышкиных детей. Повсюду были разбросаны детали разобранных механизмов.

– Госпожа Ласска рассказывала вам обо мне? – спросил Мокриц.

– Она сказала, что ты не последняя скотина, – ответил Неопределенный Адриан.

– Для нее это комплимент, – пояснил Разумный Алекс.

– Еще она сказала, ты такой проныра, что того и гляди не вынырнешь, – добавил Неопределенный Адриан. – Но сказала с улыбкой.

– Это еще ничего не значит, – сказал Мокриц. – Откуда вы ее знаете?

– Мы работали с ее братом, – сказал Безумный Ал. – На башне Точка-2.

Мокриц слушал. Совершенно новый мир открывался перед ним.

Разумный Алекс и Безумный Ал были ветеранами семафорного дела – они занимались этим почти четыре года. А потом синдикат встал у руля, и их вышвырнули за порог «Гранд Магистрали» в тот самый день, когда Неопределенного Адриана вышвырнуло из трубы Гильдии Алхимиков, – их за то, что высказались вслух о новом правлении, а его за то, что не успел вовремя убежать, когда пробирка начала пузыриться.

Все трое в итоге стали работать над Второй Магистралью. Они даже вложили в нее свои деньги. И не только они. Многое они собирались усовершенствовать и сделать дешевле в использовании, и все было бы в ажуре, в ситце и прочих замечательных текстильных материалах. А потом Джон Ласска, который всегда использовал страховочный трос, упал в капустное поле, и на том Второй Магистрали пришел конец.

Троица работала на любой работе, куда их, отвыкших от мира вокруг, соглашались взять, но каждую ночь высоко над головой мелькали клики на башнях. Так близко, так заманчиво, так… доступно. Все знали – в общих чертах, без подробностей, – что «Гранд Магистраль» была украдена, пусть бумаги и говорили обратное. Магистраль принадлежала врагу.

И они неофициально запустили собственное мелкое предприятие и использовали Магистраль без ведома самой Магистрали.

Это было немного похоже на воровство. Это было совсем как воровство. Это на самом деле было воровство. Но против него не было закона, поскольку никто не знал о существовании такого преступления, – ну и настоящее ли это воровство, если украденного никто не хватился? Воровство ли это, если крадешь у воров? Как говорится, вся собственность – воровство, кроме моей.

– И теперь вы, как это… крякеры? – сказал Мокриц.

– Точно, – ответил Безумный Ал. – Потому что мы можем крякнуть их систему.

– Не слишком ли громкое название, если вы просто лампы зажигаете?

– Слово «зажигалки» было уже занято, – сказал Разумный Алекс.

– Допустим, но почему «Дымящийся Гну»? – спросил Мокриц.

– Это наш профессиональный жаргон, значит кольцевую трансляцию по линии, – гордо объяснил Разумный Алекс.

Мокриц обмозговал это.

– Логично, – сказал он. – Если бы я был командой из трех человек, чьи имена начинаются на одну букву, именно такое название я бы и выбрал.

Они нашли способ влезть в семафорную систему, и способ был такой: в ночи все щелкающие баши невидимы. Видны только огни. И даже если ты превосходно ориентируешься на местности, единственный способ понять, от кого поступает сообщение, – это его код.

Инженеры знали много кодов. Очень много.

– Вы можете посылать клики бесплатно? – спросил Мокриц. – И никто не замечает?

Они самодовольно заулыбались.

– Это просто, – сказал Безумный Ал. – Если знать как.

– Как вы узнали, что башня должна была сломаться?

– Мы ее и сломали, – сказал Разумный Алекс. – Разладили дифференциальный барабан. На починку уходит несколько часов, потому что операторам нужно…

Мокриц пропустил остальное мимо ушей. Невинные слова кружились в объяснениях, как щепки в водовороте, иногда выскакивая на поверхность и отчаянно зовя на помощь, пока их не утягивало обратно. Он несколько раз уловил «из», пока оно не утонуло, и даже «соединение» и «цепь», но кипучие технические многосложные термины нахлынули и поглотили их с головой.

– …и на это уходит полдня, не меньше, – закончил Разумный Алекс.

Мокриц беспомощно посмотрел на остальных.

– И что все это значит? – спросил он.

– Если знать, что посылать, кликом можно сломать механизм, – объяснил Безумный Ал.

– Всю Магистраль?

– Теоретически – да, – сказал Разумный Алекс, – потому что код выполнения…

Мокриц расслабился, когда волна нахлынула снова. Его не интересовала механика. Для него гаечный ключ был предметом, за который держится кто-то другой. Лучше всего было улыбнуться и переждать. Как это типично для техников: они все любят объяснять. Тебе оставалось ждать, пока они не достигнут твоего уровня понимания, даже если для этого им придется прилечь.

– …уже все равно не можем этого делать, потому что они меняют…

Мокриц уставился на голубя, пока вновь не воцарилась тишина. А! Безумный Ал договорил, и, судя по всему, закончил он не на веселой ноте.

– Значит, не можете, – сказал Мокриц, упав духом.

– Не сейчас. Господин Пони, может, и ведет себя как старая баба, но если он сядет, то докопается до проблемы. Он весь день коды менял! Мы слышали от товарища, что у каждого сигнальщика отныне будет свой персональный код. Осторожничают. Знаю, госпожа Дора Гая надеялась, что мы сможем помочь тебе, но эта скотина Позолот все гайки закрутил. Он боится, что ты можешь выиграть.

– Ха! – отозвался Мокриц.

– Через недельку-другую мы найдем выход, – сказал Неопределенный Адриан. – Не сможешь отложить до тех пор?

– Не думаю.

– Жаль, – сказал Неопределенный Адриан. Он вертел в руках небольшую красную трубку, которая светилась красным светом. Когда он поворачивал ее, она начинала светиться желтым.

– Что это? – спросил Мокриц.

– Прототип, – сказал Неопределенный Адриан. – Это могло бы ускорить ночную трансляцию до трех раз. Тут использованы перпендикулярные молекулы. Но Магистраль слышать не хочет о новых идеях.

– Может, это потому, что они взрываются, если их уронить? – спросил Разумный Алекс.

– Не всегда же.

– Я бы не отказался подышать свежим воздухом, – сказал Мокриц.

Они вышли под ночное небо. В отдалении продолжала мигать башня Тумп, и пара городских башен работала в своих районах.

– Чья это? – спросил Мокриц, указывая пальцем на башню, как на созвездие.

– Гильдии Воров, – сказал Неопределенный Адриан. – Общие сигналы для членов гильдии. Я не могу их прочитать.

– А вон та? Кажется, это первая башня на пути в Сто Лат?

– Нет, это штаб-квартира Стражи у Пупсторонних ворот. Циркуляры для Псевдополис-Ярда.

– А кажется, что она далеко.

– Они используют заслонки меньшего размера, вот и все. А башню номер 2 отсюда не видно, университет загораживает.

Мокриц завороженно смотрел на огоньки.

– Я тут думал, почему не использовали заброшенную каменную башню на пути в Сто Лат, когда строили Магистраль? Она стоит в подходящем месте.

– Старая башня волшебников? Роберт Ласска использовал ее для самых первых экспериментов, но она чуть-чуть далековато, и стены там слабые. А еще, если провести там дольше суток, с ума сходишь. Это из-за древних заклинаний, въевшихся в камень.

Повисла тишина, и потом они услышали неуверенный вопрос Мокрица:

– Если бы вы могли завтра влезть в Магистраль, вы сумели бы как-нибудь застопорить ее?

– Да, но мы не можем, – сказал Неопределенный Адриан.

– Да, но если бы могли?

– Ну, есть тут одна идея… – сказал Безумный Ал. – Совсем еще сырая.

– Но башню вырубит? – спросил Мокриц.

– Точно стоит рассказывать ему об этом? – засомневался Разумный Алекс.

– А ты встречал еще человека, за кого Убийца замолвила бы доброе слово? – сказал Неопределенный Адриан. – Теоретически это может вырубить все башни, господин Мокриц.

– Ты мало того что безумный, ты еще и ненормальный! – сказал Разумный Алекс. – Он же работает на правительство!

– Все башни по всей Магистрали? – спросил Мокриц.

– Ага. Одним махом, – сказал Безумный Ал. – Но это совсем сырая идея.

– Абсолютно все башни? – еще раз уточнил Мокриц.

– Может, и не абсолютно все, если сообразят вовремя, – признал Безумный Ал, как будто все, помимо тотального уничтожения, было небольшим личным позором. – Но многие. Даже если они сжульничают и верхом дадут сообщение на следующую башню. Мы называем это… Дятел.

– Дятел?

– Нет, не так. Нужно сделать, типа, паузу перед словом, для эффекта, вот так… Дятел.

– …Дятел, – повторил Мокриц медленнее.

– Вот так. Но мы не можем пустить его на Магистраль. Они нас вычислили.

– Допустим, я смогу пустить его на Магистраль, – предложил Мокриц, рассматривая огоньки. Сами башни уже сливались с небом.

– Ты? Да что ты знаешь о клик-кодах? – сказал Неопределенный Адриан.

– Ничего, и я дорожу своим невежеством, – ответил Мокриц. – Но я знаю людей. Вы думаете о том, как словчить с кодами. Я думаю о том, что видят перед собой люди…

Они слушали. Они спорили. Они перешли на математику, а слова все летали в ночном небе у них над головами.

И Разумный Алекс сказал:

– Ладно, ладно. Теоретически это может сработать, но не все же на Магистрали идиоты, чтобы допустить такое.

– Но их головы будут забиты кодами, – возразил Мокриц. – А у меня хорошо получается делать из людей идиотов. Это моя работа.

– Я думал, ты почтмейстер, – сказал Неопределенный Адриан.

– Ах да. Тогда это мое призвание.

Дымящиеся Гну переглянулись.

– Совершенно безумная идея, – ухмыльнулся Безумный Ал.

– Рад, что тебе нравится, – ответил Мокриц.

Бывают ночи, когда никак не до сна. Но Анк-Морпорк не спал никогда. Он только дремал и всегда подскакивал среди ночи, чтобы сходить за стаканом воды.

Все, что угодно, можно было купить в ночное время. Доски? Пожалуйста. В эту самую минуту вампиры-плотники где-то наверняка строгают свои вампирские табуретки. Парусина? Кто-то в городе ведь мог проснуться в это предрассветный час и решить: «Что мне сейчас нужно, так это тысяча квадратных ярдов парусины средней категории!» – и в доках как раз были открытые лавки, готовые к наплыву клиентов.

Когда они выехали к башне, моросило. Мокриц правил повозкой, а остальные сидели в кузове к нему спиной и спорили о тригонометрии. Мокриц пытался не слушать – его сбивало с толку, когда математика лишалась смысла.

Вывести Магистраль из строя… О, башни останутся стоять на своих местах, но месяцы уйдут на то, чтобы все их починить. Это нанесет компании непоправимый урон. Гну пообещали, что никто не пострадает – они имели в виду рабочих на башнях.

Магистраль стала чудищем, пожирающим людей. Стереть ее в порошок было заманчиво. Гну предлагали свои идеи, как все можно обновить, сделать быстрее, дешевле, проще, слаженнее и привлечь бесенят, специально выведенных для такой работы…

Но что-то не давало Мокрицу покоя. Позолот прав, чтоб его. Когда тебе нужно очень и очень быстро доставить сообщение за полтысячи миль – есть Магистраль. Когда ты хочешь перевязать конверт ленточкой – есть Почтамт.

Мокрицу нравились Гну. Они мыслили свежо и новаторски. Какие бы заклинания ни въелись в стены старой башни, они точно не повлияют на их головы – они привиты против сумасшествия собственным безумством. Сигнальщики по всей Магистрали были… особыми людьми. Они не просто выполняли свою работу, они жили ею.

Но Мокриц продолжал думать обо всем плохом, что может случиться без клик-башен. О, плохое случалось и задолго до их появления, но это же совсем другое дело.

Он оставил Гну в башне, вооруженных пилами и молотками, и вернулся в город в глубоком раздумье.

Глава тринадцатая

По кромке конверта

В которой мы знакомимся с теорией сукнистости пространства – Зигзаг Ключик – «Гранд Магистраль» горит – «Как бы не порезаться» – В поисках госпожи Ласски – Тонкости маскировки – Игорь увольняетфя «Пусть этот миг никогда не кончается» – Дебаты с Магистралью – Спустить паруса – Сообщение получено

Аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли опустил кий и тщательно прицелился.

Белый шар ударил по красному шару, и тот мягко закатился в лузу. Это было сложнее, чем могло показаться, потому что большая часть бильярдного стола служила аркканцлеру вместо картотеки[11], и чтобы попасть в лузу, шару нужно было миновать несколько стопок с документами, кружку, череп с оплывшей свечкой и горстки пепла с его трубки. Шар так и сделал.

– Прекрасно, Тупс, – сказал Чудакулли.

– Я называю это сукнистостью пространства, – гордо сообщил Думминг Тупс.

Каждая организация нуждается хотя бы в одном человеке, который понимал бы, что происходит и кто в этом виноват, и в университете таким человеком был Думминг Тупс, который частенько жалел об этом. Сейчас он занимал позицию заведующего кафедрой Нецелесообразного Применения Магии, и его стратегической задачей было сделать так, чтобы бюджет его кафедры утверждался без голосования. С этой-то целью пучок толстых трубок и тянулся из-под старого громоздкого бильярдного стола к дырке в стене, через лужайку до корпуса Высокоэнергетической Магии, где – Тупс вздохнул – этот маленький трюк поглощал сорок процентов рунного времени Гекса, университетской мыслительной машины.

– Хорошее название, – сказал Чудакулли, готовясь к следующему удару.

– По аналогии с зернистостью пространства, – пояснил Тупс с надеждой. – Когда шар вот-вот столкнется с препятствием, которое отлично от другого мяча, ГЕКС перемещает его в гипотетическое параллельное измерение, где перед ним свободная плоская поверхность с сохранением скорости и сопротивления до тех пор, пока шар нельзя будет вернуть в наше измерение. Вообще-то это самое сложное и затейливое заклинание с использованием нереального времени…

– Да, да, замечательно, – сказал Чудакулли. – Ты еще что-нибудь хотел, Тупс?

Думминг Тупс заглянул в записи.

– У меня тут вежливое письмо от лорда Витинари… от лица города он интересуется, не планирует ли наш университет набирать на учебу, хм, до двадцати пяти процентов менее способных студентов.

Сквозь кипу университетских директив Чудакулли забил черный шар.

– Нельзя позволять всяким лавочникам и мясникам командовать нашим университетом, Тупс! – сказал он твердо, примеряясь к красному шару. – Поблагодари его за внимание и скажи, что мы планируем и впредь набирать сто процентов полных и бесповоротных олухов. Бери их тупыми – и делай острыми, таковы вековые принципы Незримого Университета! Еще что-нибудь?

– Послание для сегодняшней гонки, аркканцлер.

– Ах да, это. Что мне делать, господин Тупс? Говорят, люди ставят на Почтамт.

– Да, аркканцлер. Дескать, боги на стороне господина фон Липвига.

– И они тоже ставят? – спросил Чудакулли, с удовольствием наблюдая, как шар материализуется за недоеденным сэндвичем с ветчиной.

– Не думаю. Шансов на победу у него нет.

– Это он спас кота?

– Он самый, аркканцлер.

– Хороший малый. Что мы думаем о «Гранд Магистрали»? Кучка вымогателей, вот как о них говорят. Людей убивают на этих своих башнях. Мне тут как-то в кабаке рассказывали, что духи мертвых семафорщиков носятся по Магистрали. Играю розовый.

– Я тоже про это слышал. Мне кажется, это городская легенда, – сказал Думминг Тупс.

– Они носятся с одного конца Магистрали до другого. Не самый худший способ провести вечность. В горах такие замечательные виды.

Аркканцлер замер, и его крупное лицо исказила мысль.

– «Справочник спектра всех измерений» Гаруспика, – изрек он наконец.

– Прошу прощения, аркканцлер?

– Послание, – пояснил Чудакулли. – Никто же не говорил, что это должно быть письмо, да? – Он провел рукой над кончиком кия, и тот покрылся свежим слоем мела. – Вручишь каждому по экземпляру новой редакции. Отправь их нашему человеку в Орлее, как бишь его, смешное такое имя… пусть видит, что старый альма патер о нем не забывает.

– Его зовут Зигзаг Х. Ключик. Он изучает устричное сообщение в магических полях малой интенсивности для получения степени бак. маг. н.

– Боги правые, они что, умеют сообщаться? – воскликнул Чудакулли.

– Видимо, так, аркканцлер, однако до сих пор отказываются с ним разговаривать.

– Зачем только мы его туда отправили?

– Это же Зигзаг Ключик, аркканцлер, не помните? – подсказал Думминг Тупс. – Ужасный запах изо рта?

– Ах, так это Зигзаг Драконий Дых? – сообразил Чудакулли. – Тот, который мог продуть дыру в серебряной тарелке?

– Верно, аркканцлер, – терпеливо согласился Тупс. Наверн Чудакулли любил подступаться к новой информации с нескольких позиций. – Вы еще говорили, что на болотах от этого никто не пострадает? Помните, мы еще разрешили ему взять с собой небольшой омнископ?

– В самом деле? Дальновидно с нашей стороны. Свяжись с ним немедленно и расскажи, что у нас происходит.

– Хорошо. Но я лучше подожду несколько часов, в Орлее еще ночь.

– Это им так кажется, – сказал Чудакулли, выбрав новую цель. – Займись этим немедленно.

Огонь с небес…

Не секрет, что верхушки башен дрожали, когда сообщения порхали по Магистрали. Когда-нибудь кто-нибудь что-нибудь должен был с этим сделать. Все опытные семафорщики знали: если соединительный рычаг, контролирующий заслонки по нисходящей линии, толкнуть вверх, открывая заслонки одновременно с тем, как соединительный рычаг заслонок по восходящей линии потянуть вниз, закрывая заслонки с обратной стороны башни, вся конструкция накренится. Ее будет толкать с одной стороны и тянуть с другой – примерно тот же эффект производит рота солдат, маршируя по старому мосту. Ничего страшного, если только не повторять это снова и снова, раскачивая башню до опасного предела. Но как часто бывают такие совпадения?

Каждый раз, когда Дятел будет попадать к вам в башню, вот как. Он был сродни болезни, которая может заразить только слабого и уже больного. Болезнь не заразила бы старую Магистраль, потому что на старой Магистрали всегда были башенные капитаны, которые в ту же минуту отдали бы приказ об остановке и счистили зловредное сообщение с барабана, зная, что их действия будут судить начальники, которые имеют понятие об устройстве башни и сами поступили бы точно так же.

Но против новой Магистрали это должно было сработать, потому что там почти не осталось таких капитанов. Делай что прикажут, иначе тебе не заплатят за работу, а если что-то пойдет не так – это не твои проблемы. Виноват будет тот, кто первым пропустил сообщение. Всем было все равно, и в управлении сидели сплошь кретины. Ты не виноват, тебя просто никто не стал бы слушать. Начальство даже пустило вход прием с «работником месяца», чтобы показать, что им не все равно. Вот настолько им было все равно.

И сегодня тебе приказали сигналить с максимальной скоростью, а ты же не хочешь, чтобы тебя обвинили в медленной трансляции, вот ты и следишь за соседней башней, пока не начнут слезиться глаза, и твои пальцы порхают по клавишам, как будто отбивают чечетку на раскаленных камнях.

Одна за другой башни ломались. Некоторые загорались, когда заслонки отваливались и разбивались о крышу рубки, разливая полыхающее масло. Потушить пожар в деревянном ящике в шестидесяти футах от земли невозможно, так что ты спускаешься по аварийному тросу и удаляешься на безопасное расстояние поглазеть на представление.

Горело четырнадцать башен, пока кто-то не додумался снять руки с клавиш. Но дальше что? Тебе дали приказ. Никаких – повторяем, никаких – сообщений на Магистрали, пока не пройдет это. Что делать дальше?

Мокриц проснулся, и у него в голове полыхала «Гранд Магистраль».

Гну хотели все сломать, а потом склеить осколки, и он понимал почему. Но ничего бы у них не вышло. Где-нибудь на линии обязательно попадется неудобный инженер, который с риском для своей работы отправит вперед сообщение со словами: «Смертельно опасно, передавайте медленнее», и тем все и кончится. И да, пусть сообщение будет добираться до Орлеи пару дней, а не часов, но у них в запасе были недели. А еще кто-нибудь обязательно догадается сверить финальное сообщение с исходным. Позолоту все сойдет с рук – нет, он нагреет на этом руки. Послание было саботировано, скажет он, и справедливо. Здесь должен быть другой подход.

Но кое в чем Гну были правы. Подмена сообщения была единственным выходом – вот бы только суметь все сделать правильно.

Мокриц открыл глаза. Он заснул за столом, и кто-то подложил ему под голову подушку.

Когда в последний раз он спал в нормальной постели? Ах да, той ночью, когда его нагнал господин Помпа. Он успел пару часов провести на постоялом дворе, в кровати с матрацем, который не ползал и не был набит камнями. Благодать.

Его недавнее прошлое пронеслось перед глазами. Он застонал.

– С Добрым Утром, Господин Вон Липвиг, – сказал из своего угла Помпа. – Твоя Бритва Наточена, Вода Нагрета, И Чай Вот-Вот Принесут.

– Который час?

– Полдень, Господин Вон Липвиг. Ты Уснул Только На Рассвете, – добавил голем укоризненно.

Мокриц снова застонал. Шесть часов до начала гонки. И тогда он попадет в такую им самим вырытую яму, что оттуда солнца не увидать.

– В Городе Большое Воодушевление, – сообщил голем, пока Мокриц брился. – Было Решено, Что Старт Состоится На Саторской Площади…

Мокриц, не слушая, уставился на свое отражение. Он всегда повышал ставки, он делал это рефлекторно. Никогда не обещай возможного. Все могут сделать возможное. Обещай невозможное, потому что иногда оно возможно, если правильно к нему подступиться, и уж во всяком случае, всегда можно расширить границы возможного. А если ничего и не выйдет – что ж, это ведь было невозможно.

Но на сей раз он зашел слишком далеко. Нет ничего позорного в том, чтобы признать, что запряженная лошадью карета не может передвигаться со скоростью тысяча миль в час, но Позолот на этом сыграет, и Почтамт так и останется старомодной, отжившей свое мелкой сошкой, которой нечего тягаться с Магистралью. Позолот найдет способ сохранить «Гранд Магистраль», срежет еще больше углов, продолжит убивать людей ради денег…

– Ты В Порядке, Господин Вон Липвиг? – спросил голем у него из-за спины.

Мокриц уставился в собственные глаза в зеркале и в то, что горело в их глубине.

О боги…

– Ты Порезался, Господин Вон Липвиг, – сказал Помпа. – Господин Вон Липвиг?

Жаль, что не попал по горлу, подумал Мокриц. Но это была несущественная мысль, стушевавшаяся рядом с главной, тяжелой и мрачной, которая разворачивалась перед ним в зеркале.

Загляни в бездну, и ты увидишь, как что-то растет и тянется к свету. Оно шепчет: сделай это. Все получится. Верь мне.

О боги. Этот план должен сработать, подумал Мокриц. Он простой и смертоносный, как бритва. Только беспринципному человеку может прийти такое в голову.

А с этим проблем не возникнет.

Я уничтожу тебя, господин Позолот. Уничтожу тебя нашим фирменным способом, методом крысы, лжеца и мошенника. Я заберу у тебя все, оставив лишь жизнь. Заберу твои деньги, твою репутацию, твоих друзей. Я наплету вокруг тебя столько слов, что ты запутаешься в паутине. Я ничего тебе не оставлю, даже надежды…

Он осторожно закончил бритье и вытер остатки пены с подбородка. Крови было не так уж и много.

– Я бы не отказался сейчас от плотного завтрака, господин Помпа, – сказал он. – Потом мне нужно сбегать по делам. А между тем найди, пожалуйста, метлу. Крепкую березовую метлу. И нарисуй на черенке звездочки.

Когда Мокриц спустился вниз, ко всем прилавкам тянулись очереди, но гвалт стих, стоило ему выйти в холл. Раздались бурные аплодисменты. Он кивнул, помахал рукой, и в ту же минуту его обступили люди, размахивающие конвертами. Он постарался подписать все.

– Целый вал писем до Орлеи, почтмейстер! – ликовал Грош, пробивая себе путь через толпу. – Никогда такого не видел, никогда!

– Счастье-то какое, – проворчал Мокриц.

– И письма богам отправились прямиком в поднебесье! – продолжал Грош.

– Рад слышать, господин Грош, – сказал Мокриц.

– Мы получили первые столатские марки! – крикнул Стэнли и помахал листами над головой. – Первые образцы все в дефектах, сэр!

– Поздравляю, – сказал Мокриц. – Но мне сейчас пора, меня ждут дела.

– Ага, ну конечно! – Грош подмигнул. – Дела, говорите? Ну, как скажете, сэр. Разойдитесь все, дорогу почтмейстеру!

Грош чуть ли не расталкивал посетителей, пока Мокриц, стараясь обходить людей, которые просили, чтобы он поцеловал их детишек или разрешил подержаться за его костюм на удачу, выбирался на улицу.

Поплутав дворами, Мокриц нашел местечко, где подавали вполне сносные двойные порции яичницы с беконом, сосисками и поджаренным хлебом, в надежде на то, что еда заменит ему сон.

Все выходило из-под контроля. Люди выносили и устанавливали на Саторской площади палатки. Огромная текучая масса городского населения пульсировала и струилась по улицам Анк-Морпорка, и к вечеру все это сожмется до размеров площадной толпы, которой можно будет продавать разные товары.

Мокриц набрался смелости и пошел к «Тресту Големов». Там было закрыто. Новое граффити прибавилось к слоям уже высохшей краски на заколоченном окне. Надпись была на уровне колен и выполнена мелком: «Голимы зделаны из какашк». Приятно было видеть, что старые добрые ханжеские традиции передаются младшему поколению – в самом неприятном смысле слова.

Сестрички Долли, соображал Мокриц лихорадочно. Остановилась у тети. Как зовут тетю, она не говорила?

Он бросился бежать.

Сестрички Долли когда-то были деревней, но потом до нее докатился город. Местные до сих пор считали себя отдельной от всего остального города частью, у них были свои собственные обычаи – Собачий Понедельник, День Иголок Вверх – и чуть ли не свой собственный язык. Мокриц ничего этого не знал. Он протискивался по узеньким улочкам, выискивая… что? Клубы дыма?

А вообще-то неплохая идея…

Он добрался до нужного дома восемь минут спустя и принялся колотить в дверь. К его облегчению, госпожа Ласска открыла и уставилась на него.

Она спросила:

– Но как?

– Табачный киоск, – сказал Мокриц. – Не всякая женщина выкуривает по сто сигарет в день.

– Ну и что же тебе нужно, господин Умник?

– Поможешь мне – и я смогу прижать Позолота за все, что он натворил, – сказал Мокриц. – Помоги мне. Пожалуйста. Даю слово бесчестного человека.

Это хотя бы вызвало мимолетную улыбку, которую тут же заменило обычное выражение глубокой подозрительности. В конце концов какая-то ее внутренняя битва разрешилась.

– Тогда тебе стоит зайти в гостиную, – сказала госпожа Ласска и открыла дверь шире.

Комната была маленькой, темной и тесной от своего благоприличия. Мокриц сел на краешек стула, стараясь ничего не задеть, и прислушался к женским голосам в коридоре. Потом в комнату скользнула госпожа Ласска и закрыла за собой дверь.

– Надеюсь, твоя семья не против, – сказал Мокриц. – Я…

– Я сказала им, что ты за мной ухаживаешь, – перебила госпожа Ласска. – Для этого и нужны гостиные. Отрадно было видеть слезы счастья и надежды в глазах моей матери. Что тебе нужно?

– Расскажи мне о своем отце, – попросил Мокриц. – Мне нужно знать, как «Гранд Магистраль» была перехвачена. У тебя остались бумаги?

– Это ничем не поможет. Законник все просмотрел и сказал, что будет сложно завести дело…

– Я обращусь к высшему суду, – сказал Мокриц.

– Но мы почти ничего не можем доказать, нет доказательств… – возразила госпожа Ласска.

– Мне это и не нужно.

– Законник сказал, много месяцев уйдет только на то, чтобы… – продолжала она, решительно выискивая подвох.

– За все заплатят другие, – сказал Мокриц. – У тебя остались книги? Гроссбухи? Что-нибудь?

– Что ты будешь с ними делать? – требовательно спросила она.

– Лучше тебе не знать. Правда. Я знаю, что делаю, Шпилька. Но тебе не стоит.

– Есть большая коробка с бумагами, – сказала госпожа Ласска неуверенно. – Думаю, я могла бы просто… оставить ее здесь, пока буду наводить порядок…

– Отлично.

– Я могу тебе доверять?

– В этом вопросе? Ни в коем случае! Твой отец доверился Позолоту, и посмотри, что из этого вышло! Я бы на твоем месте мне не доверял. Но на своем месте доверял бы.

– Самое забавное, господин фон Липвиг, чем больше ты говоришь, как тебе не стоит доверять, тем сильнее я доверяю, – сказала госпожа Ласска.

Мокриц вздохнул.

– Знаю, Шпилька, знаю. Грустно, не правда ли? И так по-человечески. Пожалуйста, принеси мне эту коробку.

Озадаченно хмурясь, она принесла.

На все ушло полдня, и даже тогда Мокриц ни в чем не был уверен, но он исписал заметками целый блокнот. Это было все равно что искать пираний в реке, густо заросшей водорослями. На дне лежало много костей. Но даже если иногда тебе казалось, что под водой промелькнуло что-то серебристое, нельзя было быть уверенным, что ты видел саму рыбу. Чтобы узнать это наверняка, нужно было прыгнуть в реку.

К половине пятого на Саторской площади яблоку негде было упасть.

Замечательным свойством золотого костюма и фуражки с крыльями было то, что когда Мокриц их снимал, он переставал быть собой. Он становился непримечательным человеком в непримечательной одежде, с лицом, которое вам, возможно, покажется смутно знакомым.

Он шел в толпе, направляясь к Почтамту. Никто не обращал на него внимания. Мало кто вообще смотрел в его сторону.

Мокриц был один, хотя раньше он никогда не задумывался об этом. Он всегда был один. Иначе ему было нельзя.

Но, как ни странно, ему не хватало золотого костюма. Да, это была маска. Но Человек в Золотом Костюме – хорошая маска. Он больше не хотел быть человеком, который почти ничем не отличался от тени. Которого легко забыть. В крылатой фуражке он мог творить чудеса, или хотя бы то, что казалось чудесами, – а это ничуть не хуже.

Через пару часов предстояло сотворить еще одно чудо – назад пути не было.

Ну что ж…

Он обошел Почтамт и собрался войти через черный ход, когда кто-то притаившийся в тени окликнул его:

– Бззд!

– Ты имел в виду «псст»? – спросил Мокриц. Разумный Алекс вышел из тени. На нем была старая рабочая куртка «Гранд Магистрали» и огромный шлем с рогами.

– Мы не успеваем с полотном, – начал он.

– Зачем тебе шлем? – перебил Мокриц.

– Для маскировки, – сказал Алекс.

– Шлем с огромными рогами?

– Да. Я настолько выделяюсь из толпы, что никто не поймет, что я стараюсь остаться незамеченным, поэтому люди и не обратят на меня внимания.

– Только человек, очень одаренный интеллектом, может додуматься до такого, – сказал Мокриц осторожно. – Что-то случилось?

– Нам нужно больше времени, – сказал Алекс.

– Как? Гонка начнется в шесть!

– К тому времени еще не стемнеет. Мы успеем спустить парус к половине седьмого в лучшем случае! Если мы высунемся за парапет раньше, нас заметят!

– Быть не может! Другие башни слишком далеко!

– Зато проезжающие по дороге близко, – заметил Алекс.

– Проклятье! – Мокриц и забыл про дорогу. Достаточно будет одного свидетеля, который скажет, что видел кого-то на заброшенной башне…

– Смотри, у нас все готово к спуску, – сказал Алекс, глядя ему в глаза. – Когда мы выйдем наверх, то сработаем быстро. Нам нужно просто полчаса по темноте, может, плюс пару минут.

Мокриц закусил губу.

– Ладно. Как-нибудь устрою. А теперь возвращайся и помоги остальным. Но не начинайте, пока я не приеду, понятно? Верь мне!

Я часто это говорю в последнее время, подумал он, когда парень убежал. Надеюсь, они верят.

Мокриц поднялся к себе в кабинет. Золотой костюм висел на вешалке. Он оделся.

У него была работа. Она была скучной, но ее нужно было сделать. И он взялся за работу.

В половине шестого заскрипели половицы, и в кабинет вошел господин Помпа, волоча за собой метлу.

– Гонка Скоро Начнется, Господин Вон Липвиг, – сказал он.

– Мне нужно сперва кое-что закончить, – сказал Мокриц. – Здесь письма от строителей и архитекторов, о, кто-то просит меня избавить его от бородавок… мне правда нужно разобраться с бумагами, Помпа.

А в это время в кухне Хвата Позолота Игорь кропотливо выводил записку. В конце концов, есть же приличия, которые нужно соблюсти. Нельзя просто скрыться, как воришка в ночи. Надо прибрать за собой, убедиться, что кладовая забита продуктами, помыть посуду и взять из копилки точь-в-точь столько, сколько тебе причиталось.

Даже жалко. Хорошее было место. Позолот многого от него не требовал, и Игорю нравилось терроризировать остальных слуг. За редким исключением.

– Какая жалость, что ты нас покидаешь, господин Игорь, – сказала госпожа Светляника, повариха. Она промокнула глаза платочком. – С тобой здесь все заиграло новыми красками.

– Ничего не мочь поделайт, гофпожа Фветляника, – сказал Игорь. – Я буду фкучайт по твой пирог ф почками и по бифштекф, это да. Фердце мое поет при виде дамы, которая умейт приготовийт такую вкуфнятину из объедков.

– Вот, господин Игорь, это я для тебя связала, – повариха нерешительно протянула ему небольшой мягкий сверток. Игорь бережно развернул его и достал красно-белую полосатую балаклаву. – Это чтобы твои болтики не замерзали, – сказала госпожа Светляника и покраснела.

Игорь не знал, что делать. Ему нравилась повариха, он уважал ее. Никогда прежде он не видел, чтобы женщина так управлялась с острыми ножами. Бывают случаи, когда приходится закрыть глаза на Кодекс Игорей.

– Гофпожа Фветляника, ты как-то говорийт, что у тебя быть фефтра в Щеботане? – спросил он.

– Да, господин Игорь.

– Фамый время поезжайт к ней в гофти, – сказал Игорь твердо. – Только не задавай вопрофы. Прощай, дорогая гофпожа Фветляника. Я ф нежнофть буду вфпоминайт твою печенку.

Было уже без десяти шесть.

– Если Выйти Сейчас, Как Раз Успеешь К Началу Гонки, Господин Вон Липвиг, – пророкотал голем, не выходя из угла.

– Это дела государственного значения, господин Помпа, – сказал Мокриц сурово, читая очередное письмо. – Я выполняю свой гражданский долг.

– Да, Господин Вон Липвиг.

Он протянул так до десяти минут седьмого, потому что до площади было пять минут спокойным шагом. Под конвоем голема Мокриц покинул Почтамт с чувством, прямо противоположным спокойствию.

Толпа на площади при виде его расступилась. Послышались возгласы и смех, когда люди заметили метлу у него на плече. На ней были нарисованы звезды – значит, метла была волшебная. На таких убеждениях и сколачиваются состояния.

В любом карточном фокусе есть своя наука. Первым делом надо научиться придерживать нужные карты в разложенной колоде – вот и весь секрет. И Мокриц выучился мастерски, но механические фокусы утомляли его, были ниже его. Были и другие способы манипулировать, отвлекать, злить. Злость всегда играет на руку. Разозли человека – и он скорее ошибется.

В центре площади был свободный пятачок, где ждала почтовая карета, на козлах которой гордо восседал Джим Труба. Кони лоснились, кузов сверкал при свете фонарей. В отличие от столпившейся вокруг публики.

Здесь была пара представителей «Гранд Магистрали», несколько волшебников и, конечно, иконографист Отто Шрик. Они повернулись в сторону Мокрица, и на их лицах он увидел самые разные чувства, от облегчения до подозрительности.

– Мы уже подумывали о дисквалификации, господин фон Липвиг, – сказал Чудакулли строго.

Мокриц вручил метлу Помпе.

– Прошу прощения, аркканцлер, – сказал он. – Я рассматривал эскизы для марок и потерял счет времени. О, добрый вечер, профессор Пельц.

Профессор Патологической Библиомантии широко улыбнулся и показал ему банку.

– Со мной профессор Зобб, – сказал он. – Старик захотел посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

– А это господин Пони из «Гранд Магистрали», – сказал Чудакулли. Мокриц пожал инженеру руку.

– Ты без господина Позолота? – спросил он и подмигнул.

– Он, э, наблюдает из своего экипажа, – сказал Пони, нервно глядя на Мокрица.

– Раз все собрались, господин Тупс вручит вам обоим по экземпляру послания, – сказал аркканцлер. – Господин Тупс?

Им дали по свертку. Мокриц развернул свой и рассмеялся.

– Но это же книга! – воскликнул Пони. – Вся ночь уйдет на то, чтобы перевести ее в код. Тут еще и диаграммы!

Ну что же, поиграем, подумал Мокриц. Быстрым, как бросок кобры, движением он выхватил книгу у растерянного Пони, быстро пролистал, схватил несколько страниц и разом вырвал их под оханье толпы.

– Прошу, господин Пони, – сказал он, вручая ему страницы. – Вот оно, ваше послание! Страницы с семьдесят девятой по сто двадцать восьмую. Мы доставим вашу книгу, и получатель сможет вложить в нее эти страницы позднее, если они дойдут! – Он почувствовал на себе недовольный взгляд профессора Пельца и добавил: – Я уверен, что книгу подправят и она станет как новая!

Это был глупый жест, но широкий, зрелищный, веселый и жестокий, а Мокриц хорошо знал, как обратить на себя внимание толпы. Господин Пони попятился назад, сжимая в руках вырванные главы.

– Я не то имел… – попытался он, но Мокриц перебил его:

– В конце концов, наша карета слишком велика для такой маленькой книжки.

– Просто чтобы перевести рисунки в коды, нужно столько времени… – запротестовал господин Пони. К таким вещам он не привык. Механизмы с ним никогда не пререкались.

Мокриц изобразил на лице искреннее беспокойство.

– Действительно, нечестно, – сказал он и повернулся к Думмингу Тупсу. – Тебе не кажется, что это нечестно, господин Тупс?

Волшебник удивился.

– Но когда они все закодируют, оно уже через два часа будет в Орлее!

– И все же я настаиваю, – сказал Мокриц. – Нам не нужно нечестное преимущество. Джим, слезай! – крикнул он вознице. – Дадим кликам фору, – он повернулся к Думмингу Тупсу и Пони с самой честной услужливостью на лице. – Часа будет достаточно, господа?

Толпа взревела. Боги, как же я хорош, подумал Мокриц. Как я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался…

– Господин фон Липвиг! – позвали из толпы. Мокриц посмотрел туда и увидел журналистку.

– А, госпожа Сахарисса! Карандаш наточила?

– Ты в самом деле собрался ждать, пока «Гранд Магистраль» не обработает свое послание? – спросила она, смеясь.

– Конечно, – сказал Мокриц, ухватившись за лацканы своего искрящегося сюртука. – Мы на Почтамте честные люди. Кстати, могу ли я воспользоваться возможностью и рассказать о нашей новой капустной марке?

– А ты не слишком далеко зашел?

– Планирую дойти до самой Орлеи, уважаемая! Я уже сказал, что марка со вкусом капусты?

Мокриц так разогнался, что уже не мог остановиться. Здесь было его сердце: он танцевал на краю пропасти, сочиняя мир на ходу, заставляя людей прислушаться к его словам и измениться. Ради этого он подкладывал стекло взамен бриллиантов, позволял картам порхать в его пальцах, с улыбкой стоял перед банкирами, изучающими поддельные чеки. Он жаждал этого чувства – неприкрытого, неподдельного восторга, когда идешь по самой кромке…

Хват Позолот проплыл по толпе, как акула среди мелкой рыбешки. Он посмотрел на Мокрица подчеркнуто бесстрастным взглядом и повернулся к господину Пони.

– Какие-то проблемы, господа? – спросил он. – Время идет.

В тишине, нарушаемой лишь редкими смешками из толпы, Пони попытался совладать с ситуацией и все объяснить.

– Понимаю, – сказал Позолот. – Тебе нравится шутить над нами, господин фон Липвиг? Уверяю тебя, мы в «Гранд Магистрали» ничем не рискуем, если ты отправишься в путь прямо сейчас. Мы можем себе позволить эти пару часов.

– О, разумеется, – ответил Мокриц. – Если тебе от этого будет легче.

– Еще как будет, – отрубил Позолот. – Чем дальше ты будешь отсюда, господин фон Липвиг, тем лучше.

Мокриц услышал намек, потому что ждал его. Позолот вел себя рассудительно и подобающе, но его глаз напоминал шарик темного металла, а в голосе звучали смертельные нотки.

А потом Позолот спросил:

– Как себя чувствует господин Грош? Меня огорчили новости о нападении на него.

– Нападении? Что ты, господин Позолот, на него доски с потолка упали, – ответил Мокриц. И этот вопрос лишает тебя малейшего права на милосердие.

– О, стало быть, меня дезинформировали, – сказал Позолот. – Теперь буду знать, что слухам доверять нельзя.

– Я передам господину Грошу привет, – сказал Мокриц.

Позолот приподнял шляпу.

– До свиданья, господин фон Липвиг. Желаю всего наилучшего в твоем доблестном порыве. На пути могут встретиться опасные люди.

Мокриц в ответ снял фуражку и ответил:

– Надеюсь в скором времени оставить их позади.

Ну вот, подумал он. Мы все сказали, и милая девушка из газеты думает, что мы добрые приятели или обычные конкуренты, которые стараются быть вежливыми друг с другом. Пора испортить кое-кому настроение.

– До свидания, дамы и господа, – сказал он. – Господин Помпа, будь другом, положи метлу на карету.

– Метлу? – Позолот резко повернулся к нему. – Эту метлу? Со звездами? Ты берешь с собой метлу?

– А вдруг мы сломаемся по дороге, – сказал Мокриц.

– Я протестую, аркканцлер! – заявил Позолот, развернувшись. – Этот человек собрался лететь до Орлеи!

– Ничего подобного, – возразил Мокриц. – Это гнусные инсинуации.

– Так вот почему ты так в себе уверен? – прорычал Позолот. И именно прорычал – вот они, первые трещины на фасаде.

На метле можно лететь с такой скоростью, что волосы сдует. Достаточно сломаться паре башен – а нам ли не знать, что они постоянно ломаются, – и метла обгонит семафоры, еще и потому, что летает она прямо и ей не нужно следовать за извилистой дорогой, по которой ехали кареты и на которой стояла Магистраль. Магистрали должно крупно не повезти, а человек на метле будет обморожен и, возможно, мертв, но за сутки на метле можно было добраться из Анк-Морпорка до Орлеи. Этого могло хватить.

На лице Позолота застыло злорадство. Теперь-то он знал, что придумал Мокриц.

Кручу-верчу, запутать хочу…

В этом суть любой аферы. Жертва не должна быть ни в чем уверена, но ей можно позволить заблуждаться.

– Я требую, чтобы в карете не было никакой метлы! – заявил Позолот аркканцлеру, что было ошибкой. Нельзя ничего требовать от волшебников. Нужно просить. – Если господин фон Липвиг сомневается в своем средстве передвижения, – продолжал Позолот, – пусть признает свое поражение ейчас!

– Мы будем ехать одни по опасным дорогам, – заметил Мокриц. – Без метлы может и не обойтись.

– Однако вынужден согласиться с этим… господином, – сказал Чудакулли с некоторым неудовольствием. – Это как-то неправильно, господин фон Липвиг.

Мокриц вскинул руки.

– Как скажешь, не буду спорить. А жаль. Но могу ли я просить о равных условиях?

– В каком смысле? – спросил волшебник.

– При каждой башне есть лошадь на случай поломки, – сказал Мокриц.

– Это обычная практика! – огрызнулся Позолот.

– В горах – да, – спокойно отвечал Мокриц. – И то только в самых отдаленных башнях. Но сегодня, кажется, у каждой башни стоит по лошадке. Фактически «Пони-экспресс», без обид, господин Пони. Они обойдут нашу карету, даже не послав ни единого сигнала.

– Ты серьезно считаешь, что мы повезем послание верхом? – воскликнул Позолот.

– Ну, ты же считаешь, что я полечу, – сказал Мокриц. – Если господин Позолот сомневается в своем оборудовании, аркканцлер, пусть признает свое поражение сейчас.

Вот она промелькнула, тень на лице Позолота. Он был уже не просто раздражен, он ступил в тихие глубокие воды чистого животного бешенства.

– Давайте сойдемся на том, что это не гонка лошадей против метлы, – сказал Мокриц. – Это почтовая карета против клик-башен. Карета ломается – мы чиним карету. Башня ломается – вы чините башню.

– Вообще-то звучит справедливо, – согласился Чудакулли. – Постановляю так. Однако хотел бы вынести предупреждение господину фон Липвигу с глазу на глаз.

Аркканцлер положил руку Мокрицу на плечо и завел его за карету. Там он наклонился к нему близко-близко и спросил:

– Ты же в курсе, что нарисованные звездочки на обычной метле не заставят ее подняться в воздух?

Мокриц заглянул в молочно-голубые глаза волшебника, невинные, как у ребенка – такого, который изо всех сил старается выглядеть невинным.

– В самом деле? – сказал он.

Волшебник похлопал его по плечу.

– Значит, оставим все как есть, – сказал он радостно.

Позолот улыбнулся Мокрицу, когда они вышли из-за кареты.

Искушение было слишком велико, и Мокриц даже не стал с ним бороться. Всегда повышай ставки. Испытывай удачу, потому что никто не сделает этого вместо тебя.

– Не хочешь заключить небольшое личное пари, а, господин Позолот? – спросил он. – Чтобы не было… скучно.

Позолот отреагировал достойно, вот только эти едва заметные знаки в его лице…

– Подумать только, а разве боги одобрают азартные игры? – усмехнулся он.

– Что наша жизнь? Лотерея, господин Позолот, – сказал Мокриц. – Скажем… сто тысяч долларов?

Это стало последней каплей. Мокриц увидел, как что-то лопнуло внутри Хвата Позолота.

– Сто тысяч долларов? И где ты найдешь такую сумму, фон Липвиг?

– Я просто помолюсь, господин Позолот. Я думал, это все знают, – сказал Мокриц, ко всеобщей радости. Он отвесил председателю свою самую нахальную улыбку. – А вот где ты возьмешь сто тысяч долларов?

– Ха! Я принимаю пари. Посмотрим, кто будет смеяться последним, – сказал Позолот без обиняков.

– Жду не дождусь, – ответил Мокриц.

И теперь ты у меня в руках, подумал он про себя. Ты взбешен. Ты делаешь ошибки. Ты идешь по доске.

Он вскочил на подножку кареты и повернулся к толпе.

– В Орлею, дамы и господа. В Орлею, и будь что будет!

– Что-то точно будет! – сострили в толпе.

Мокриц поклонился и, выпрямившись во весь рост, встретился взглядом с Дорой Гаей Ласской.

– Выходи за меня, госпожа Ласска! – прокричал он.

Толпа ахнула, а Сахарисса дернула головой, как кошка, вынюхивающая новую мышку. Какая жалость, что в газете была только одна первая полоса.

Госпожа Ласска выдула колечко дыма.

– Не сейчас, – ответила она невозмутимо под восклицания и гул толпы.

Мокриц помахал рукой и вскочил на козлы рядом с возницей.

– Трогай, Джим!

Джим щелкнул хлыстом, и карета тронулась под возгласы зевак. Мокриц обернулся и увидел господина Пони, который сосредоточенным шагом двигался в сторону башни Тумп.

Потом Мокриц уселся поудобнее и стал разглядывать улицы, освещаемые огнями кареты.

Может, это золото проникало ему под кожу. Он чувствовал, как что-то наполняло его, какая-то дымка. Он поднял руку, и ему показалось, что за ней по воздуху протянулся след искорок. Он все еще летел.

– Джим, как я выгляжу? – спросил он.

– Не видать при таком-то свете, – сказал возница. – Можно вопрос?

– Валяй.

– Зачем ты оставил этим гадам только часть страниц?

– По двум причинам, Джим. Во-первых, это выставило нас молодцами, а их – маленькими нытиками. А во‐вторых, это страницы со всеми цветными иллюстрациями. Целая вечность уйдет, пока они их перекодируют.

– А глаз у тебя острый, как бы не порезаться, господин фон Липвиг! А? Во!

– Лети, Джим, лети, как на крыльях!

– Ну, я-то знаю, как сделать все красиво, не сомневайся! Н-но! – хлыст снова щелкнул. Стук копыт эхом отскакивал от домов.

– Шесть лошадей, – заметил Мокриц, когда они прогремели про Брод-авеню.

– Ага. Пусть заодно и мое имя запомнят, – сказал возница.

– Сбавь ход, когда подъедем к старой башне волшебников. Мне нужно будет сойти. Ты взял с собой охрану?

– Четырех человек, – сообщил Джим. – Отлеживаются в карете. Уважаемые люди и профессионалы в своем деле, знаю их с малолетства: Гарри-Жвачка, Тап-Головолом, Вретт Тяжкийтелесный и Безносый Джо Тозер. Товарищи мои, так что не боись, им и самим не терпится отдохнуть немного в Орлее.

– Ага, ведерками и лопатками мы запаслись, – прорычал голос из кареты.

– Они лучше дюжины стражников, – довольно сообщил Джим.

Карета тряслась по дороге, оставляя позади самые дальние пригороды. Дорога под колесами становилась хуже, но карета покачивалась и приплясывала, крепко держась на стальных рессорах.

– Когда высадишь меня, можно так не гнать. Спешить некуда, Джим, – сказал Мокриц через некоторое время.

В свете фонарей он увидел хитрую улыбку Джима.

– Таков твой план, да?

– И это замечательный план, Джим! – сказал Мокриц. Осталось убедиться, что он не сработает.

Фонари кареты скрылись из виду, и Мокриц остался один в холодной темноте. Вдали дым над Анк-Морпорком сливался в один большой, подсвеченный огнями, клубящийся гриб, закрывающий собой звезды. В кустах шуршало, и легкий ветерок разносил капустный запах по бесконечным полям.

Мокриц подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Стала видна башня – столб ночи, лишенный звезд. Оставалось только найти дорогу в густых зарослях сорняков и репейника…

Он крикнул сычом. Поскольку Мокриц не был орнитологом, его сыч кричал: «у-у».

Заросли разразились совиным уханьем. Эти совы гнездились в заброшенной башне, которая днем сводила людей с ума. На сов это никак не влияло, разве что кричали они на все голоса, которыми только могут кричать живые – или умирающие – существа. Среди них слышались и трубящий слон, и, кажется, вой гиены с нотками скрипящего матраца.

Когда их хор стих, голос в нескольких шагах от Мокрица прошептал:

– Все нормально, господин фон Липвиг, это я, Адриан. Дай мне руку, и пойдем быстрее, пока остальные опять не перессорились.

– Перессорились? Из-за чего?

– Они друг от дружки уже на стену лезут! Нащупай веревку. Взял? Хорошо. Можно идти: дорожку мы расчистили и пометили веревкой…

Они быстро зашагали вдоль деревьев. Лишь с близкого расстояния сквозь развалившуюся дверь был виден свет – Неопределенный Адриан закрепил на стене несколько газовых ламп. Камни ходили ходуном у Мокрица под ногами, когда он лез наверх. Не обращая на них внимания, он взлетел по винтовой лестнице с такой скоростью, что у него закружилась голова.

Безумный Ал схватил его за плечи.

– Не лети, – сказал он бодро. – У нас еще десять минут в запасе.

– Мы были бы готовы и двадцать минут назад, если бы кое-кто не посеял молоток, – проворчал Разумный Алекс, натягивая трос.

– Я? Я же положил его в ящик с инструментами, – сказал Безумный Ал.

– Ага, в отсек с гаечными ключами!

– И что с того?

– Какой нормальный человек станет искать молоток в гаечных ключах?

Далеко внизу снова заухали совы.

– Стойте, – сказал Мокриц. – Разве это важно? Вот сейчас?

– Он, – сказал Разумный Алекс, укоризненно тыкая в Ала гаечным ключом, – он безумен!

– Не так безумен, как некоторые, у кого гайки рассортированы по размеру в баночках из-под варенья, – не остался в долгу Безумный Ал.

– Это как раз разумно! – горячо возразил Разумный Алекс.

– Да ведь самый смак в том, чтобы в них ковыряться! К тому же…

– Готово, – перебил их Неопределенный Адриан.

Мокриц посмотрел наверх. Семафор Гну высился над ночной башней точь-в-точь как над крышей Почтамта. Прямо за ней со стороны города громоздилась реечная конструкция. Она смахивала на корабельную мачту – возможно, из-за всех веревок, на которых она держалась. Постройка подрагивала на ветру.

– Здорово ты их задел, – продолжал Адриан, когда остальные несколько присмирели. – Двадцать минут назад передали новую директиву, лично от Позолота. Сказали, что послание пойдет двухуровневой трансляцией, что нужно обратить предельное внимание и ничего не менять в коде, и чтобы никакой сторонней трансляции, пока Позолот лично не отправит обнуляющую команду, и еще он сказал, что собственноручно уволит всех с любой башни, которая не соблюдет инструкции в точности.

– Что в очередной раз доказывает, что «Гранд Магистраль» – компания о людях и для людей, – сказал Мокриц.

Неопределенный Адриан и Безумный Алекс подступили к большому каркасу и принялись раскручивать веревки на рейках.

Ах да, подумал Мокриц. Теперь об этом…

– Небольшое изменение в планах, – сказал он и набрал воздуха в грудь. – Мы не станем пускать Дятла.

– В каком это смысле? – Адриан выронил веревку. – Это и есть наш план!

– Это уничтожит всю Магистраль, – сказал Мокриц.

– Да, точно, это и есть план, – сказал Ал. – Позолот разве что на штанах у себя не вышил «дайте мне пинка». Оно и так все разваливается, понимаешь? Это же начиналось как эксперимент! Мы отстроим все заново и в десять раз лучше!

– Как? – спросил Мокриц. – Где вы найдете деньги? Я знаю, как уничтожить компанию, не навредив башням. Их украли у Ласски и его партнеров. Я верну им все! Но единственный способ улучшить башни на линии – это оставить нетронутыми старые. Магистраль может работать!

– Ты заговорил как Позолот! – взорвался Ал.

– Но я прав, – сказал Мокриц. – Алекс, ты разумный человек, скажи ему! Если не выводить Магистраль из строя, башни можно заменить поочередно и не потерять ни одного сигнала! – Он махнул рукой в темноту. – Люди на башнях хотят гордиться своей работой! Это тяжелый труд, дешевый труд, но они живут этим. Компания сживает их со свету, а они продолжают сигналить!

Адриан потянул за веревку.

– Эй, полотно застряло, – объявил он. – Наверное, зацепилось, когда мы скручивали…

– Я не сомневаюсь, что Дятел сработает, – продолжил напирать Мокриц. – И надолго выведет из строя много башен. Но Позолот выкрутится. Вы это понимаете? Он обвинит нас в саботаже!

– Ну и что? – сказал Безумный Ал. – Через час мы погрузим это все на телегу, и никто не узнает, что мы здесь вообще были!

– Полезу наверх, распутаю, – сказал Неопределенный Адриан, дергая ткань.

– Я сказал же, ничего не выйдет, – отмахнулся от него Мокриц. – Послушай, Ал, огнем и мечом проблему не решить. Ее можно решить словами. Мы расскажем всему миру, что случилось с Магистралью.

– Убийца рассказала тебе об этом? – спросил Алекс.

– Да.

– Ты ничего не докажешь. Все было по закону.

– Сомневаюсь, – сказал Мокриц. – Но это и неважно. Мне не нужно ничего доказывать. Наша сила в словах, в том, как их можно исказить, как вложить их людям в голову, чтобы они думали так, как нам нужно. Мы пошлем свое собственное послание, и знаете что? Ребята на башнях сами захотят его передать, а когда люди узнают, что там сказано, все захотят в это поверить, потому что все хотят жить в таком мире, где это было бы правдой. Мое слово против Позолота, а я владею словом лучше его. Я могу расправиться с ним одним предложением, Безумный Ал, не навредив ни единой башне. И никто не узнает, как это было сделано…

За ними послышалось краткое восклицание и звук быстро разворачивающегося полотна.

– Верьте мне, – сказал Мокриц.

– Нам никогда больше не выпадет такого шанса, – сказал Безумный Ал.

– Вот именно! – воскликнул Мокриц.

– На каждой третьей башне умирал человек, – сказал Безумный Ал. – Ты знал это?

– Вы же знаете, что пока Магистраль жива, они умерли не до конца, – сказал Мокриц. Это был рискованный ход, но он чувствовал, что попал в точку, и быстро продолжил: – Они не умрут, пока не остановятся сигналы, они живут в них и вечно возвращаются домой. Хотите положить этому конец? Вы не можете! И я не могу. Зато я могу положить конец Позолоту. Верьте мне!

Полотно распустилось, как парус, словно кто-то вздумал уплыть на башне. Парус был восьмидесяти футов в высоту и тридцати в ширину и тихонько колыхался на ветру.

– А где Адриан? – спросил Мокриц.

Все посмотрели на парус и бросились к парапету. Они выглянули вниз, в темноту.

– Адриан? – позвал Безумный Ал нерешительно.

– Да? – отозвался голос снизу.

– А что ты делаешь?

– Да так… вишу. Мне на голову сова села.

Рядом с Мокрицем послышался треск. Разумный Алекс вспорол полотно.

– Вот и оно, – доложил он.

– Что? – спросил Мокриц.

– Послание! Его отправляют со второй башни! Посмотри сам, – сказал Алекс и отодвинулся в сторону.

Мокриц выглянул в щель полотнища, повернувшись в сторону города. Вдалеке сверкала башня.

Безумный Ал подошел к компактной клик-башне и взялся за рычаги.

– Ладно, господин фон Липвиг, послушаем твое предложение, – сказал он. – Алекс, помогай! Адриан… повиси там пока, да?

– Она хочет засунуть мне в ухо дохлую мышь, – пожаловался голос снизу.

Мокриц закрыл глаза, собрался с мыслями, которые кипели в его голове вот уже несколько часов, и заговорил.

Огромного полотна за ним и над ним как раз хватало, чтобы скрыть из поля зрения друг друга соседние башни. Карликовая башня Гну была идеального размера, чтобы следующей башне на линии казалось, что она на самом деле больше и дальше. Ночью не было видно ничего, кроме огней.

Клик-башня перед ним тряслась от бешеного перестука заслонок. И вот новое послание было пущено по небу…

Всего пара сотен слов. Когда Мокриц договорил, заслонки отщелкали последние буквы и смолкли.

После небольшой паузы Мокриц спросил:

– Они передадут его дальше?

– О да, – отозвался Безумный Ал бесцветным голосом. – Передадут. Когда ты сидишь на башне в горах и вдруг получаешь такой сигнал, ты стряхнешь его со своей башни как можно скорее.

– Не знаю, руку тебе пожать или со стены сбросить, – протянул Разумный Алекс обиженно. – Это было жестоко. Кем же нужно быть, чтобы такое могло прийти в голову?

– Мной. Теперь давайте вытаскивать Адриана, – быстро продолжил Мокриц. – А потом я вернусь в город.

Омнископ – один из самых могущественных инструментов, известных волшебникам, и следовательно, один из самых бестолковых.

Он с легкостью может видеть все. Но чтобы заставить его увидеть что-то, требовались настоящие чудеса, потому что всего так много (а надо уточнить, что все включает в себя все, что есть, будет, было, должно быть и может еще произойти во всех вероятных вселенных), что что-то, любое конкретное что-то, очень тяжело там обнаружить. Пока Гекс не выработал магалгоритмы, позволяющие за один день сделать такое, на что понадобились бы пятьсот волшебников и не меньше десяти лет, омнископы использовали в основном в качестве зеркал благодаря дивной черноте, которую они отображали. Просто «не на что смотреть» составляет подавляющее большинство вселенной, и многие волшебники предпочитали стричь бороды, глядя в черное сердце космоса.

Подвластных управлению омнископов было ужасно мало. Производство их было очень долгим и очень затратным. Да волшебникам не очень-то и хотелось делать новые. Омнископы существовали для того, чтобы взирать на вселенную, а не для того, чтобы вселенная взирала на волшебников.

К тому же волшебники считали, что нечего облегчать людям жизнь. Если эти люди не волшебники, во всяком случае. Омнископ был предметом редким, ценным и деликатным.

Но сегодня был особый случай, и они распахнули двери перед богатейшими, чистейшими и вообще знакомыми с гигиеной представителями анк-морпоркского общества. Длинный стол был накрыл для Второго Чаепития. Ничего вычурного: несколько дюжин блюд с жареной дичью, пара блюд с холодной семгой, салатный бар в сто футов длиной, горы хлеба, пара бочек пива и, конечно, соусы, маринады и караван с пряностями, потому что одной тележки оказалось недостаточно. Люди накладывали себе полные тарелки, общались между собой и, самое главное, Присутствовали. Мокриц проскользнул внутрь и пока оставался незамеченным, потому что все не сводили глаз с самого большого университетского омнископа.

Аркканцлер Чудакулли постучал по нему рукой, и омнископ покачнулся.

– Все еще не работает, господин Тупс! – загремел он. – Опять этот проклятущий огненный глаз!

– Но все же настроено, – сказал Думминг Тупс, ковыряясь в задней части большого диска.

– Это я, господа, Зигзаг Ключик, – сказал голос из омнископа. Огромный огненный глаз пропал, и вместо него появился огромный огненный нос. – Я нахожусь на конечной станции Магистрали в Орлее. Извините за красный цвет. У меня открылась аллергия на водоросли.

– Здравствуй, господин Ключик! – прокричал ему Чудакулли. – Как дела? Как продвигается…

– …исследование моллюсков, – подсказал шепотом Думминг Тупс.

– …исследование моллюсков?

– Да как-то так себе, аркканцлер, у меня обнаружилась…

– Хорошо, хорошо! Молодец! – кричал Чудакулли, сложив ладони у рта для громкости. – Я бы и сам не отказался посетить Орлею в это время года! Солнышко, море, волны, пляж, да?

– Тут на самом деле сейчас сезон дождей, и меня очень беспокоит плесень, которой начинает покрываться омни…

– Замечательно! – прокричал Чудакулли. – Ну, хватит уже нам перетирать за жизнь, расскажи лучше, получил ли ты что-нибудь. Мы в нетерпении!

– Отойди, пожалуйста, на шаг, господин Ключик, – попросил Думминг Тупс. – И нет необходимости говорить так… громко, аркканцлер.

– Но он же далеко! – сказал Чудакулли.

– Не настолько, – поправил Думминг Тупс с наработанным терпением. – Господин Ключик, можешь продолжать.

Толпа за аркканцлером подалась вперед. Господин Ключик попятился назад. Это было слишком для человека, который проводил свои дни в компании двустворчатых.

– Хм, я получил сообщение с клик-башни, но… – начал он.

– Ничего от Почтамта? – спросил Чудакулли.

– Нет, аркканцлер. Ничего.

В зале послышались ахи, свист и смешки. Стоя в сторонке, Мокриц увидел рядом с Чудакулли лорда Витинари. Он нашел в зале и Хвата Позолота, который стоял в стороне и, как ни странно, совсем не улыбался. Позолот тоже его увидел.

Одного взгляда было достаточно. Он сомневался.

Знакомься, подумал Мокриц про себя, это – страх. Полная противоположность надежде. Ты знаешь, что ни в чем не ошибся, ты уверен, что не мог ошибиться…

Но вдруг ошибся?

Вот ты и попался.

Зигзаг Ключик откашлялся.

– Эм-м, только я сомневаюсь, что аркканцлер Чудакулли отправил это сообщение, – сказал он нервно, срываясь на писк.

– С чего ты взял?

– Потому что тут так сказано, – ответил Ключик дрожащим голосом. – Тут сказано, оно от мертвецов…

– Это что, старое сообщение? – спросил Чудакулли.

– Эм-м, нет, аркканцлер, эм-м… давайте я лучше вам прочитаю. Прочитать?

– Мы тут для того и собрались!

В большом стеклянном диске Ключик прочистил горло.

– Кто прислушается к мертвым? Мы, погибшие во имя того, чтобы слова не прекращали свой полет, требуем правосудия. Вот в чем повинно правление «Гранд Магистрали»: хищение, растрата, убийство…

Глава четырнадцатая

Избавление

Лорд Витинари призывает к тишине – Господин фон Липвиг падает духом – Новое задание господина Помпы – Обманываешь только себя – Птица – Вердикторий – Свобода выбора

Большой зал стоял на ушах. Большинство волшебников воспользовались случаем и оккупировали буфет, вокруг которого больше никто не толпился. Волшебники терпеть не могут стоять и ждать, пока впереди стоящие терзаются сомнениями по поводу капустного салата. Это буфет, восклицают они, и еда здесь соответствующая, будь здесь что-то диковинное, это был бы неправильный буфет, здесь едят, а не смотрят. Что вы хотели здесь найти? Рагу из носорога? Маринованную латимерию?

Профессор Современного Руноведения подкинул еще бекона в свою тарелку, искусно выложив сельдерейные подпорки и капустные бортики так, что глубина тарелки увеличилась раз в пять.

– Кто-нибудь тут знает, по поводу чего весь сыр-бор? – спросил он, перекрикивая гвалт. – Столько возмущения вокруг.

– Да все эти семафоры, – ответил завкафедры Современного Руноведения. – Никогда им не доверял. Бедный Ключик. Неплохой в общем-то парень. Моллюсками занимается. Попал в положение…

А положение было непростое. Зигзаг Ключик по ту сторону стекла хлопал ртом, как выброшенная на сушу рыба.

Перед ним багровел от гнева Наверн Чудакулли, что было обычным явлением при возникновении проблем.

– …извините, господин Чудакулли, но так тут написано, а вы попросили зачитать, – возразил Ключик. – Тут дальше еще много…

– Это тебе семафорщики дали? – требовательно спросил аркканцлер. – Ты уверен?

– Да. Посмотрели на меня как-то странно, но точно это и дали! Мне-то зачем сочинять, аркканцлер? Я здесь только и делаю, что в аквариуме сижу! Скучном, скучном, одиноком аквариуме.

– Ни слова больше! – завопил Сдушкомс. – Запрещаю!

Стоявший рядом с ним господин Мускат расплескал свой напиток на несколько гостей сразу.

– Что ты сказал? Ты запрещаешь? – встрепенулся Чудакулли и перенаправил весь свой гнев на Сдушкомса. – Я глава этого учреждения! Я не позволю, чтобы мной командовали в моем собственном университете! Если что-то здесь и будет запрещено, запрещать буду я! Спасибо большое. Продолжай, господин Ключик!

– Э, э, э… – Ключик часто задышал, мечтая умереть.

– Продолжай, говорю же!

– Э, э… да… безопасности не стало. Чести не стало. Остались только деньги. Деньги стали всем, и все стало деньгами. Деньги обращались с нами как с вещами, и мы умирали…

– Что за беззаконие здесь творится! Это же возмутительная клевета! – закричал Стоули. – Фокусы какие-то!

– Чьи же? – взревел Чудакулли. – Не намекаешь ли ты, что господин Ключик, молодой добросовестный волшебник, который, между прочим, проводит очень важную работу со змеями…

– …моллюсками, – подсказал Думминг Тупс.

– …моллюсками, решил нас разыграть? Да как ты смеешь! Господин Ключик, читай дальше!

– Я, я, я…

– Это приказ, доктор Ключик![12]

– Э… кровью смазаны шестеренки «Гранд Магистрали», преданные работники платят жизнью за преступную глупость руководства…

Снова поднялся гвалт. Мокриц увидел, что лорд Витинари обвел взглядом зал. Он не стал прятаться. Глаза патриция скользнули по нему, не задерживаясь, и кто знает, что было в них. Вопросительно вздернулась бровь. Мокриц отвернулся и поискал Позолота.

Его не было.

В омнископе нос Ключика пылал, как лампочка. Он мучился, ронял страницы, сбивался со строки, но продолжал читать с ослиным упрямством человека, который может целый день непрерывно наблюдать за устрицей.

– …не что иное, как попытка очернить наши добрые имена перед лицом всего города! – возмущался Стоули.

– …не понимают, чем за это поплатятся. Что нам сказать о тех, кто стал всему виной, кто восседал в удобных креслах и убивал нас одного за другим? Это…

– Я подам в суд на ваш университет! Я подам в суд! – кричал Сдушкомс. Он схватил стул и швырнул им в омнископ. На полпути к стеклу стул разлетелся стайкой голубей, которые в панике взметнулись под крышу.

– Да пожалуйста, подавай! – гремел Чудакулли. – У нас полон пруд таких умников, которые хотели судиться с университетом…

– Тихо, – сказал Витинари.

Слово не было громким, но, как капля чернил в стакане прозрачной воды, оно выпустило щупальца и усики, занимая собой все. Оно подавило весь шум.

Но всегда найдется кто-нибудь, кто не обратит внимания.

– И вообще, – не унимался Стоули, слишком погруженный в свой мирок праведного негодования и потому пропустивший мимо ушей воцарившееся молчание, – ясно как день…

– Я дождусь тишины.

Стоули заткнулся, огляделся и сник. Тишина воцарилась.

– Вот и хорошо, – сказал Витинари спокойно. Он кивнул командору Ваймсу из Городской Стражи, и тот шепнул что-то другому стражнику, который стал протискиваться к выходу.

Витинари повернулся к Чудакулли.

– Аркканцлер, я буду весьма признателен, если ты попросишь своего ученика продолжать, – продолжил он с тем же невозмутимым спокойствием.

– С удовольствием! Продолжай, профессор Ключик. Мы не торопимся.

– Э, э, э, э, дальше тут так: Они присвоили себе власть над Магистралью, они провернули аферу, известную под названием «двойной рычаг», они использовали деньги, доверенные им клиентами, которые и не подозревали, что…

– Прекратить чтение! – заорал Сдушкомс. – Это же просто смешно! Клевета на клевете и клеветой погоняет!

– Кажется, я уже высказался? – сказал Витинари.

Сдушкомс осекся.

– Спасибо, – сказал Витинари. – Здесь прозвучали очень серьезные обвинения. Хищения? Убийства? Уверен, господин – прошу прощения, профессор Ключик – человек честный, – в омнископе Зигзаг Ключик, новоявленный профессор Незримого Университета, горячо закивал, – и читает только то, что ему было передано, поэтому складывается впечатление, что обвинения эти проистекают из недр вашей собственной компании. Серьезные обвинения, господин Сдушкомс. Сделанные перед лицом этого благородного собрания. Не хочешь ли ты сказать, что я должен закрыть на это глаза? Весь город смотрит, господин Сдушкомс. О, господину Стоули, кажется, нездоровится.

– Здесь не место… – пискнул Сдушкомс, осознав, что под ним надломился лед.

– Здесь идеальное место, – возразил Витинари. – Мы на публике. В сложившихся обстоятельствах, учитывая природу обвинений, не сомневаюсь, все захотят, чтобы я разобрался как можно скорее, хотя бы для того, чтобы доказать их абсолютную беспочвенность.

Он посмотрел по сторонам. Вокруг дружно с ним согласились. Даже верхние слои общества любили зрелища.

– Что ты на это скажешь, господин Сдушкомс? – спросил Витинари.

Сдушкомс не сказал ничего. Трещины расползались все дальше, и со всех сторон начинали откалываться куски льда.

– Вот и замечательно, – сказал Витинари и повернулся к стоящему рядом с ним человеку. – Командор Ваймс, пожалуйста, отправь своих людей в конторы «Гранд Магистрали», партнерство Анк-Сто, холдинг равнины Сто, «Анк-Фьючерсы», и пусть обратят особое внимание на анк-морпоркский Меркантильный кредитный банк. Сообщи управляющему, господину Сырборо, что банк закрыт на ревизию, а я желаю с утра пораньше видеть его у себя в кабинете. Если кто-нибудь на территории этих организаций хоть одну бумажку тронет пальцем до прибытия моих ревизоров, он будет взят под стражу и назван соучастником в любом или во всех преступлениях, которые могут быть там обнаружены. Тем временем ни один человек, связанный с «Гранд Магистралью», и ни один из ее сотрудников не покинет это помещение.

– Это произвол! – бессильно запротестовал Сдушкомс, но силы покинули его. Господин Стоули рухнул на пол и обхватил голову руками.

– Я тиран, – сказал Витинари. – Этим мы и занимаемся.

– Что это? Кто я? Где я? – простонал Стоули, который решил, что самое время перестраховаться.

– Но нет же никаких доказательств! Волшебник все врет! Кого-то подкупили! – взмолился Сдушкомс. Лед мало того что раскололся – он остался один на один с большим голодным моржом.

– Господин Сдушкомс, – сказал лорд Витинари. – Еще один непрошеный всплеск эмоций с твоей стороны, и ты будешь взят под стражу. Надеюсь, я ясно выразился.

– На каком основании? – спросил Сдушкомс, собрав в кучку все оставшееся высокомерие.

– Оно не обязательно! – взмахнув подолом мантии, как краешком тьмы, Витинари повернулся к омнископу и Зигзагу Ключику, которому вдруг показалось, что две тысячи миль – это слишком мало. – Продолжай, профессор. Больше тебя не станут перебивать.

Мокриц наблюдал за публикой, пока Ключик, запинаясь и ошибаясь, дочитал послание до конца. Там было много обобщений и мало конкретики, но прозвучали даты, имена и громогласные обличения. Ничего нового, ничего принципиально нового, но все было изложено хорошим языком и доставлено мертвыми.

Мы, погибшие на темных башнях, требуем от вас…

Ему должно быть стыдно.

Одно дело вкладывать слова в уста богов – жрецы делают это постоянно. Но здесь он зашел слишком далеко. Нужно быть негодяем, чтобы придумать такое.

Мокриц вздохнул свободнее. Порядочный гражданин не опустился бы до этого, но он стал почтмейстером не потому, что был порядочным. Для некоторых заданий нужен хороший крепкий молоток. Для других – крученый штопор.

Если повезет, если он очень постарается, он даже в это поверит.

Выпал поздний снег, и под ярким, суровым светом звезд ели вокруг башни 181 были покрыты белой коркой.

Все были сегодня здесь: Дедушка, Роджер, Большой Стиви, Охрип Полпериметр, который был гномом и подкладывал на сиденье две подушки, чтобы доставать до рычагов, и Принцесса.

Получив сообщение, они не смогли удержаться от тихих возгласов. Теперь все молчали, и только завывал ветер. Принцесса видела в воздухе их дыхание. Дедушка барабанил пальцами по дереву.

Потом Охрип сказал:

– Это было взаправду?

Облачка дыхания стали гуще. Все постепенно приходили в себя и возвращались в реальный мир.

– Все видели директиву, – сказал Дедушка, вглядываясь в темный лес. – Ничего не менять. Отправлять дальше. Нам так сказали, мы так и сделали. Еще бы мы не отправили его дальше!

– От кого оно было? – спросил Стиви.

– Не имеет значения, – ответил Дедушка. – Сообщение пришло, сообщение ушло, сообщение продолжает путь.

– Оно в самом деле… – начал Стиви.

– Черт возьми, Стиви, ты вообще не понимаешь, когда нужно заткнуться! – воскликнул Роджер.

– Я просто слышал про башню 93, где ребята погибли, а с башни потом ушел сигнал о помощи, сам по себе, – пробубнил Стиви. Он лихо управлялся с клавишами, но в общении с другими людьми не понимал многого. А на башне такое может привести и к смерти.

– Мертвый Сигнал, – сказал Дедушка. – Такие вещи надо знать. Если клавиша застревает в пазу и после этого десять минут ничего не происходит, барабан опускает в паз жаккард, противовес падает, а с башни передается экстренный вызов, – отчеканил он слова, словно зачитывая их из руководства.

– Да, но я слышал, что жаккард на 93-й застрял и…

– Я так больше не могу, – проворчал Дедушка. – Роджер, пора нам возвращаться к работе, как считаешь? Местные клики уже заждались.

– Согласен. И на барабане кое-что собралось, – сказал Роджер. – Но Позолот же велел не начинать, пока…

– Да пошел он… – начал Дедушка, но вспомнил, что они не одни, и закончил: – Пониже спины. Ты же читал, что мы только что передали! Ты думаешь, этот зас… человек все еще здесь главный?

Принцесса оторвалась от окна.

– 182-я зажглась, – объявила она.

– Так! Зажигаемся и начинаем сигналить, – прорычал Дедушка. – Это наша работа! И кто нас остановит? Все, у кого работы нет, – выметайтесь. Мы запускаемся!

Принцесса выбралась на помост, чтобы не мешаться под ногами. Снег, похожий на сахарную пудру, лежал под ногами, а воздух колол ноздри иголками.

Посмотрев в горы, в направлении, которое она привычно называла про себя нисходящей линией, Принцесса увидела, что башня 180 тоже посылала свои сигналы. В этот момент щелкнули и застучали, открываясь и стряхивая выпавший снег, заслонки ее собственной 181-й башни. Мы сигналим, подумала она. Это наша работа.

Здесь, высоко на башне, глядя на перемигивающиеся, как звездочки, огни Магистрали в ясном прозрачном воздухе, она чувствовала себя частичкой неба.

И Принцесса задумалась: чего Дедушка боялся больше – того, что мертвые семафорщики могут посылать сообщения живым, или наоборот?

Ключик дочитал. Потом достал откуда-то платок и вытер зеленоватое нечто, которым начало обрастать стекло. Оно заскрипело.

Он нервно посмотрел на них сквозь разводы.

– Все в порядке, аркканцлер? – спросил он. – У меня не будет из-за этого проблем? А то я совсем близок к переводу брачного зова гигантского моллюска…

– Спасибо, профессор Ключик, отличная работа, молодец, можешь быть свободен, – отчеканил аркканцлер Чудакулли. – Выключай, господин Тупс.

Жгучее облегчение изобразилось на лице Ключика в последнюю секунду перед тем, как омнископ погас.

– Господин Пони, ты главный инженер «Гранд Магистрали», насколько мне известно, – сказал Витинари, пока гомон не успел начаться по новой.

Инженер, внезапно оказавшись центром всеобщего внимания, попятился назад и отчаянно замахал руками.

– Ваше сиятельство, умоляю! Я простой инженер, я ничего не знаю…

– Успокойся, пожалуйста. Тебе известно что-нибудь о душах умерших, которые странствуют по Магистрали?

– О да, ваше сиятельство.

– Это правда?

– Ну, э… – Пони загнанно посмотрел по сторонам. У него были его розовые кальки, и скоро все убедятся, что он простой человек, который старался, чтобы все работало, но сейчас на его стороне была только правда. Он нашел в этом утешение. – Не знаю почему, но… иногда, когда поздно ночью поднимешься на башню, заслонки стучат, ветер воет в арматуре… в общем, иногда кажется, что это правда.

– Если не ошибаюсь, существует традиция, которая называется «возвращением отправителю»? – сказал лорд Витинари.

Инженер удивился.

– В общем, да, но… – Пони решил, что нужно отдать должное и рациональному миру, в который в данный конкретный момент он не очень-то верил. – На Магистрали уже стемнело, прежде чем мы запустили сообщение, так что понятия не имею, как оно могло…

– Разве что это дело рук мертвецов? – закончил за него Витинари. – Господин Пони, чтобы не ставить под угрозу свое душевное и физическое здоровье, возьми с собой стражника и сейчас же отправляйся на башню Тумп. Разошлешь информацию по всей линии. Твоя задача: собрать бумажные свитки, также известные как барабаны, со всех башен Магистрали. Если не ошибаюсь, на них ведутся записи обо всех сообщениях, переданных с башни, и их нельзя подменить.

– На это же уйдут недели, ваше сиятельство! – возразил Пони.

– Тогда лучше выезжать на рассвете, – отрезал Витинари.

Господину Пони неожиданно пришло в голову, что некоторое время вдали от Анк-Морпорка пойдет ему на пользу. Он кивнул.

– Слушаюсь, сэр.

– Работа «Гранд Магистрали» на данный период времени будет приостановлена, – продолжал Витинари.

– Это частная собственность! – сорвался Сдушкомс.

– Не забываем: я тиран, – сказал Витинари почти шутливо. – Уверен, что ревизия поможет нам разрешить хотя бы некоторые аспекты этой загадки. Например, тот любопытный факт, что Хват Позолот отсутствует в наших рядах.

Все завертели головами.

– Наверное, у него была назначена еще одна встреча, – сказал Витинари. – Он покинул нас уже некоторое время назад.

До директоров «Гранд Магистрали» дошло, что их председатель отсутствует, а они, к сожалению, – присутствуют. Они сгрудились в кучку.

– Я думаю, гм, на данном этапе стоит обсудить возникшую ситуацию с глазу на глаз, ваше сиятельство, – высказался Сдушкомс. – С Хватом Позолотом было непросто вести дела.

– Он не был командным игроком, – выпалил Мускат.

– Кто? – сказал Стоули. – Что это за место? Кто эти люди?

– Он никогда с нами не советовался… – продолжил Сдушкомс.

– Ничего не помню… – сказал Стоули. – Мне нельзя давать показания в моем состоянии, вам любой доктор скажет…

– Я хочу заявить от лица всех нас, что мы с самого начала подозревали его…

– Ничего не помню. Ничегошеньки… как называется эта штука с пальцами… кто я…

Лорд Витинари посмотрел на них долгим взглядом, от которого им стало не по себе, постукивая себя по подбородку набалдашником трости. Он едва заметно улыбнулся.

– Ясно, – сказал он. – Командор Ваймс, будет неправомерно и дальше задерживать здесь этих господ, – сказал он. Когда господа выдохнули и позволили себе улыбнуться с надеждой (величайшим из всех сокровищ), Витинари добавил: – Проводи их в камеры, командор. Отдельные, если можно. Я загляну к ним с утра. А если к тебе от их имени заглянет господин Кривс, передай, что к нему у меня особый разговор.

Все шло… хорошо. Под нарастающий гвалт Мокриц двинулся к двери и почти успел выйти, когда слова Витинари отделились от месива голосов, как пущенная стрела.

– Уже уходишь, господин фон Липвиг? Подожди минутку. Я подброшу тебя до нашего любимого Почтамта.

На мгновение, на долю секунды, Мокриц задумался, не убежать ли. И не убежал. Какой смысл?

Толпа поспешно расступилась, когда Витинари направился к выходу. У него за спиной взялась за работу Стража.

В конечном итоге остается свобода отвечать за свои поступки.

Карета тронулась, и патриций откинулся на кожаную обивку.

– Какой удивительный вечер, – сказал он. – Не правда ли, господин фон Липвиг?

Следуя примеру внезапно повредившегося умом Стоули, Мокриц рассудил, что чем меньше он скажет, тем больше у него шансов на будущее счастье.

– Да, сэр, – сказал он.

– Интересно, удастся ли нашему инженеру доказать, что загадочное послание было пущено по Магистрали человеческими руками? – вслух задумался Витинари.

– Не знаю, ваше сиятельство.

– Не знаешь?

– Нет.

– А, – сказал Витинари. – Что ж, известны случаи, когда и мертвые разговаривали. Спиритические сеансы, столоверчение. Почему бы им не обратиться и к помощи семафоров?

– В самом деле, сэр.

– А ты явно получаешь удовольствие от своей новой профессии.

– Да, сэр.

– Это хорошо. С понедельника в твои обязанности будет входить управление делами «Гранд Магистрали». Город забирает ее себе.

Вот тебе и будущее счастье…

– Нет, ваше сиятельство, – сказал Мокриц.

Витинари вздернул бровь.

– У тебя есть другое предложение, господин фон Липвиг?

– Это действительно частная собственность. Магистраль принадлежит семье Ласска и всем, кто участвовал в ее строительстве.

– Ну и ну, вот же как бывает, – сказал Витинари. – Но видишь ли, в чем проблема: они разбирались в технике, но не в бизнесе. Иначе не стали бы доверять Позолоту. Свобода добиваться успеха идет рука об руку со свободой терпеть поражение.

– Их ограбили – не руками, а цифрами, – сказал Мокриц. – Сыграли в наперстки с их гроссбухами. У них не было шансов.

Витинари вздохнул.

– А ты суров в переговорах, господин фон Липвиг.

Мокриц, который не знал, что он ведет переговоры, промолчал.

– Так и быть. Вопрос о праве на собственность мы отложим на время, пока не расчистим всю грязь с этой истории. Но в первую очередь я имел в виду, что многие жизни зависят от работы Магистрали. Мы должны что-то с этим сделать – из чисто гуманистических соображений. Разобраться со всем, почтмейстер.

– Но у меня с одним Почтамтом забот полон рот! – возразил Мокриц.

– Надеюсь, так и есть. Как подсказывает мне опыт, если хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, поручи ее человеку, который уже занят, – сказал Витинари.

– В таком случае я не дам Магистрали простаивать, – сказал Мокриц.

– В память о мертвых, быть может, – добавил Витинари. – Да. Как угодно. Тебе выходить.

Кучер открыл перед ним дверцу, и Витинари наклонился к Мокрицу.

– Кстати, рекомендую до рассвета сходить на заброшенную башню и убедиться, что там никого не осталось, – сказал он.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил Мокриц. Он знал, что его лицо не выразило в этот момент ничего.

Витинари уселся поудобнее.

– Отличная работа, господин фон Липвиг.

Толпа у Почтамта приветствовала Мокрица, когда он подошел к дверям. Лил дождь, серая грязная изморось сродни туману, страдающему лишним весом.

Внутри его встретили сотрудники. Мокриц понял, что новости сюда еще не дошли. Даже круглосуточное сарафанное радио Анк-Морпорка не успело его обогнать.

– Что случилось, почтмейстер? – спросил Грош, заламывая руки. – Они победили?

– Нет, – сказал Мокриц, но ни от кого не укрылась резкость его тона.

– А мы выиграли?

– Это будет решать аркканцлер. Не раньше чем через несколько недель. Но семафоры закрывают. Прости, все запуталось…

Он оставил Гроша стоять и смотреть ему вслед, а сам пошел в кабинет, где в углу стоял господин Помпа.

– Добрый Вечер, Господин Вон Липвиг.

Мокриц сел и обхватил голову руками. Он победил, но не чувствовал триумфа. Он чувствовал хаос.

Ставки? Если Джим Труба доберется до Орлеи, можно будет назвать это технической победой, но Мокриц подумал, что скорее всего ставки будут отменены. Что ж, все хотя бы останутся при своих.

Непонятно как, но теперь ему предстояло держать на плаву еще и Магистраль. Он ведь вроде как дал слово Гну. Удивительно, до чего люди стали полагаться на клики. Еще несколько недель он не получит даже весточки от Джима… даже Мойст уже привык к ежедневным новостям из Орлеи. Это было как лишиться пальца. Но Магистраль была неподъемным, неповоротливым чудищем – столько башен, столько людей, столько труда. Должен быть способ улучшить, наладить, удешевить… или она стала слишком громоздкой и никто не сумеет грамотно ею управлять? Может, Магистраль походила в этом на Почтамт и вся прибыль равномерно размазывалась по всему обществу?

Завтра он возьмется за это всерьез. Нужно налаживать почтовые доставки. Нанимать новых работников. Столько всего надо сделать, а сколько еще перед тем. Ничего больше не будет здорово, никто не будет показывать дулю – что бы это ни значило – большому злому дяде. Он победил, и теперь придется склеить осколки и постараться, чтобы все это работало. А потом прийти сюда на следующий день и повторить сначала.

Не так все должно было закончиться. Ты выигрываешь, кладешь деньги в карман – и уходишь. Так заканчивается любая игра… или нет?

Его взгляд упал на коробку с посланием Ангхаммарада на кривом оплавленном обруче, и он пожелал оказаться на дне океана.

– Господин фон Липвиг?

Мокриц поднял голову. Стукпостук стоял в дверях с другим секретарем на хвосте.

– Да?

– Извини за беспокойство, – сказал он. – Мы пришли к господину Помпе. Нужно немного поменять настройки, ты не против?

– Чего? А. Конечно. Пожалуйста. Валяйте, – Мокриц неопределенно махнул рукой.

Оба секретаря подошли к голему. После коротких приглушенных переговоров голем встал на колени, и они отвинтили ему верхнюю часть головы.

Мокриц в ужасе уставился на него. Он знал, что так все и делается, конечно, но видеть это собственными глазами было жутко. Последовало копошение, которого Мокриц не разглядел, и череп вернули на место, негромко стукнув глиной о глину.

– Извини за беспокойство, – сказал Стукпостук, и секретари удалились.

Помпа еще минуту постоял на коленях, а потом медленно встал. Красные глаза посмотрели на Мокрица, и голем протянул ему руку.

– Я Не Знаю, Что Значит Приятно, Но Уверен, Если Бы Знал, Работать С Тобой Было Бы Именно Так, – произнес он. – Теперь Я Должен Покинуть Тебя. У Меня Новое Поручение.

– Ты, э, ты больше не мой надсмотрщик? – удивился Мокриц.

– Верно.

– Секундочку, – догадался Мокриц. – Витинари отправляет тебя за Позолотом?

– Я Не Вправе Это Разглашать.

– Так и есть! И ты больше не будешь ходить за мной?

– Я Больше Не Буду Ходить За Тобой.

– Значит, я свободен?

– Я Не Вправе Это Разглашать. Спокойной Ночи, Господин Вон Липвиг, – Помпа остановился в дверях. – Мне Также Неизвестно, Что Такое Счастье, Но Я Думаю… Я Думаю, Что Счастлив Знакомству С Тобой.

И, пригнувшись под притолокой, голем ушел.

Остается только вервольф, успела подумать частичка Мокрица. А они не любят лодки и совсем никуда не годятся в море! На дворе ночь, Стража бегает по городу как ужаленная, все заняты, у меня есть немного денег, кольцо с бриллиантом да колода карт… кто меня заметит? Кому я нужен? Кто обо мне вспомнит?

Он мог отправиться куда угодно. Но обо всем этом на самом деле думал не он… лишь несколько клеток его мозга, рефлекторная реакция. Ему некуда было бежать – уже некуда.

Он подошел к большой дыре в стене и выглянул в холл. Хоть кто-нибудь уходил на ночь домой? Но нет, новости разошлись по всему городу, и, если ты хотел, чтобы завтра хоть что-то куда-то доставили, нужно было идти на Почтамт. Даже в этот час тут было довольно людно.

– Чаю, господин фон Липвиг? – спросил у него за спиной Стэнли.

– Спасибо, Стэнли, – сказал Мокриц, разглядывая холл. Внизу госпожа Макалариат забралась на стул и прибивала что-то к стене.

– Все говорят, что мы выиграли, потому что семафоры закрылись, а директоров посадили. Говорят, что осталось только господину Вросту добраться до Орлеи, и все! А господин Грош говорит, что букмекеры все равно никому не заплатят. А еще король Ланкра хочет напечатать свои марки, но выйдет дороговато, потому что у них за год пишут не больше десяти писем. Но все равно, мы им показали, а? Почтамт вернулся!

– Это плакат, – сказал Мокриц вслух.

– Простите, что?

– Э… ничего. Спасибо, Стэнли. Развлекайся с марками. Рад видеть, что ты так… крепко стоишь на ногах…

– Я как будто заново родился, – сказал Стэнли. – Мне пора идти, нужно помочь с сортировкой…

Плакат был неказистый. Он гласил: «СПАСИБО ГАСПАДИН ФОН ЛИПВИГ!»

Уныние накатило на Мокрица. Он всегда чувствовал себя паршиво после победы, но в этот раз было невыносимо. Несколько дней он летал как на крыльях, чувствовал себя живым. Теперь он ощущал пустоту. Они вешают для него такой плакат, а он обычный лжец и вор. Он обманул их всех, а они благодарят его за это.

Сзади с порога послышался тихий голос:

– Ребята мне все рассказали.

– Гм, – отозвался Мокриц, не оборачиваясь. Сейчас она зажигает сигарету, подумал он.

– Это был некрасивый поступок, – продолжала Дора Гая Ласска тем же ровным тоном.

– Красивый бы не помог, – ответил Мокриц.

– Хочешь сказать мне, что призрак моего брата вложил эту идею тебе в голову? – спросила она.

– Нет. Я сам все придумал.

– Хорошо. Если бы ты так сказал, то хромал бы до конца жизни, гарантирую.

– Спасибо, – медленно произнес Мокриц. – Это была обычная ложь, и я знал, что люди захотят в нее поверить. Обычная ложь. Я сделал это, чтобы помочь Почтамту и вырвать Магистраль из лап Позолота. Если захочешь, ты, наверное, сможешь вернуть ее себе. Ты и все те, кого Позолот оставил с носом. Я помогу, чем сумею. Но не нужно меня благодарить.

Он почувствовал, что она подошла ближе.

– Это не ложь, – сказала госпожа Ласска. – Это то, что должно быть правдой. Моя мать была рада.

– И она думает, что это правда?

– Она не хочет думать иначе.

Никто не хочет. Я этого не вынесу, подумал Мокриц.

– Я знаю, что я за человек, – сказал он. – Я не тот, кем меня все считают. Я просто хотел сам себе доказать, что я не такой, как Позолот. Как ты говоришь, больше чем просто молоток? Но все равно я мошенник. Я думал, ты это понимаешь. Я так хорошо изображаю искренность, что даже сам путаюсь. Я пускаю им пыль в глаза…

– Ты обманываешь только себя, – сказала госпожа Ласска и взяла его за руку.

Мокриц вырвал руку, выбежал из здания, прочь из города, назад к прежней жизни, жизням, в постоянном движении, продавать стекляшки под видом бриллиантов, но почему-то все было не то, пропал вкус, прошел азарт, даже карты перестали работать как раньше, закончились деньги, и однажды зимой в трактире где-то в трущобах он отвернулся лицом к стене…

И ему явился ангел.

– Что это было? – спросила госпожа Ласска.

Может, иногда все-таки встречаешь их дважды…

– Просто мысль в голову пришла, – сказал Мокриц. Пускай золото сияет на нем и дальше. Он их всех провел, даже ее. Хорошо, что можно продолжать в том же духе и не нужно останавливаться. Нужно только время от времени напоминать себе, что он может бросить в любой момент. Раз он будет это знать, тогда и бросать ничего не придется. Рядом с ним была госпожа Ласска, без сигареты во рту, и стояла она всего в шаге от него. Он наклонился…

За спиной послышался громкий кашель. Это оказался Грош, который держал в руках большую посылку.

– Извините, что помешал, но вам только что пришло, – сказал он и неодобрительно принюхался. – Посыльный не из наших. Я подумал, что лучше принести вам не откладывая, а то там что-то шевелится внутри.

Еще в коробке были отверстия для воздуха, заметил Мокриц. Он осторожно поднял крышку и успел вовремя отдернуть руку.

– Двенадцать с половиной процентов! Двенадцать с половиной процентов! – закричал попугай и сел Грошу на фуражку.

Записки не было, на коробке значился только адрес.

– Кому пришло в голову прислать вам попугая? – удивился Грош, не страшась поднести руку ближе к кривому птичьему клюву.

– Это попугай Позолота, – сказала госпожа Ласска. – Он подарил тебе птицу?

Мокриц улыбнулся.

– Похоже на то. Эй, пиастры!

– Двенадцать с половиной процентов! – крикнула птица.

– Унеси ее отсюда, пожалуйста, – попросил Мокриц. – И научи говорить… говорить…

– «Верь мне»? – предложила госпожа Ласска.

– Отлично! – сказал Мокриц. – Да, Грош, сделай это.

Когда Грош ушел с радостно подпрыгивающим у него на плече попугаем, Мокриц повернулся к ней.

– А завтра, – сказал он, – я точно верну сюда люстры!

– Что? Здесь потолка практически нет, – рассмеялась госпожа Ласска.

– Всему свое время. Верь мне! А там кто знает? Может, я даже отыщу полированные прилавки! Нет ничего невозможного!

А в оживленной суетящимися людьми скорлупе Почтамта с неба посыпались белые перья. Это могли быть перья ангела, хотя скорее всего дело было в голубе, которого потрошил под крышей ястреб. И все же это были перья. Всегда нужно держать марку.

Иногда правда находится, когда складываешь всю ложь воедино и вычитаешь ее из общей суммы известных фактов.

Лорд Витинари стоял на самом верху лестницы большого дворцового зала и с высоты смотрел на ревизоров. Для вердиктория был отведен целый этаж.

Круги, квадраты, треугольники рисовались мелом прямо на полу. Внутри фигур чрезвычайно аккуратными стопками были разложены документы и гроссбухи. Ревизоры были повсюду: одни работали внутри меловых фигур, другие бесшумно перемещались от одной фигуры к другой, неся перед собой бумаги, как священные писания. Время от времени прибывали ревизоры и стражники с новыми бумагами, которые с серьезным видом изымались, изучались и добавлялись к соответствующему сектору.

Отовсюду доносились щелчки счетов. Ревизоры ходили туда-сюда, а иногда встречались посреди треугольника и, склонив головы, тихо что-то обсуждали. После этого они могли разойтись в новых направлениях или, чем дальше, тем чаще, кто-то из них отходил в сторону и рисовал новую фигуру, которая начинала заполняться бумагами. А иногда фигуру освобождали от бумаг и стирали, распределяя содержимое по другим секторам.

Ни один колдун, ни одна ведунья не очерчивали магического круга с такой болезненной тщательностью, как здесь, где на полу выносился вердикт. Час за часом, с терпением, которое сначала ужасало, а потом надоедало. Это была война ревизоров – их набеги на врага совершались посредством сводок и цифр. Мокриц умел читать слова, которых не было, зато ревизоры умели находить цифры, которых не было, или они были дважды, или не там, где надо. Они никуда не спешили. Отшелуши ложь за ложью, и на свет появится правда, голая, пристыженная, которой негде спрятаться.

В три часа ночи прибыл господин Сырборо, запыхавшийся, заплаканный, и увидел, что его банк превратился в ворох бумаг. Он привел с собой своих бухгалтеров, в ночных рубашках, торопливо заправленных в брюки, и они встали на колени рядом с ревизорами и достали еще больше бумаг, заново сверяя данные в надежде, что, если смотреть на цифры достаточно долго, они рано или поздно дадут другой результат.

А потом пришла Стража с маленьким красным гроссбухом, который положили в отдельный круг, и вскоре весь узор сконцентрировался вокруг него…

Ночь близилась к рассвету, когда прибыли серьезные люди. Они были старше, толще, лучше одеты – но это никогда не выставлялось напоказ – и передвигались тяжеловесно, наводя на мысль об очень больших деньгах. Они тоже были финансистами и богатствоим превосходили королей (которые нередко оказывались бедняками), но за рамками ближайшего окружения мало кто в городе знал их и вряд ли обратил бы внимание на улице. Они тихо поговорили с Сырборо, обращаясь с ним как с человеком, пережившим большую утрату, потом посовещались между собой и золотыми автоматическими карандашами заставили цифры плясать и прыгать через обручи в своих блокнотах. Затем они пришли к тихому соглашению и пожали друг другу руки, что в этом кругу имело несравнимо больше веса, чем подписанный документ. Костяшке домино не дали упасть. Столпы, на которых держался мир, перестали содрогаться. Кредитный банк откроется утром, и когда это произойдет, долговые обязательства будут исполнены, жалованья выплачены, а город – накормлен.

Они спасали город золотом с большей легкостью, чем любой герой сталью. Правда, это было не совсем золото, даже не обещание золота, а скорее мечта о золоте, иллюзия, что оно есть, там, где кончается радуга, и всегда там будет – если, конечно, ты не додумаешься отправиться на его поиски.

Это и называлось Финансами.

На пути домой, где его ждал непритязательный завтрак, один из них заскочил в Гильдию Убийц поздороваться со своим старым приятелем лордом Низзом, и в течение этого визита нынешняя ситуация лишь упоминалась. А Хват Позолот, где бы он ни пропадал, стал величайшим страховым риском на свете. Те, кто охраняет радугу, не любят людей, которые заслоняют собой солнце.

Эпилог

Некоторое время спустя…

У человека, сидящего на стуле, не было ни длинных волос, ни повязки на глазу. У него не было и бороды – точнее, у него не было намерения иметь бороду, но он не брился уже несколько дней.

Человек застонал.

– А, господин Позолот, – сказал лорд Витинари, отвлекаясь от партии. – Уже проснулся. Прошу меня извинить за то, каким образом тебя доставили сюда, но некоторые весьма влиятельные люди желают твоей смерти, и мне показалось, лучше нам встретиться до того, как их желание будет исполнено.

– Впервые слышу это имя, – сказал человек. – Меня зовут Рэндольф Штрих, и у меня есть соответствующий документ…

– И какой замечательный документ, господин Позолот. Но довольно. Сейчас я бы хотел поговорить с тобой об ангелах.

Хват Позолот, то и дело морщась от боли (когда голем три дня тащит тебя на плече, это дает о себе знать), с нарастающим недоумением слушал рассуждения лорда Витинари об ангелах.

– …вот к чему я, господин Позолот. Монетный двор нуждается в принципиально новом подходе.

Он устарел, совсем не то нам нужно в нынешний Век Анчоуса. Нам есть куда расти. За последние месяцы знаменитые марки господина фон Липвига стали неофициальной валютой в городе. Они легкие, их удобно носить с собой и даже можно посылать почтой! Интереснейшая вещь, господин Позолот. Люди постепенно начинают свыкаться с идеей, что деньгам необязательно блестеть. Любопытный факт: однопенсовая марка переходит с рук на руки до двенадцати раз, пока ее наконец не приклеят и не используют по назначению. Монетному двору нужна рука человека, который понимает иллюзию денег. Тебе будет положено жалованье и, если не ошибаюсь, форменный головной убор.

– Вы предлагаете мне работу?

– Да, господин Штрих, – сказал Витинари. – А чтобы ты не сомневался в серьезности моего предложения, позволю себе указать на дверь прямо за тобой. Если в какой-то момент ты решишь, что хочешь уйти, достаточно лишь переступить за порог, и ты больше никогда меня не увидишь…

Некоторое время спустя в кабинет вошел Стукпостук. Лорд Витинари читал рапорт о тайном собрании САМОГО узкого кругка Гильдии Воров, состоявшемся прошлой ночью.

Секретарь бесшумно собрал со стола документы и встал рядом с Витинари.

– Десять ночных кликов, – сообщил он. – Хорошо, что Магистраль снова функционирует.

– Это верно, – сказал Витинари, не поднимая головы. – Иначе как люди узнают, что именно они должны думать? Почта из-за рубежа есть?

– Стандартные посылки, милорд. Конверт из Убервальда явно был вскрыт.

– Ах, милая леди Марголотта, – улыбнулся Витинари.

– Я взял на себя смелость снять марки для своего племянника, милорд, – продолжил Стукпостук.

– Ну разумеется, – Витинари махнул рукой.

Стукпостук обвел взглядом кабинет и посмотрел на доску, где шел нескончаемый бой маленьких каменных армий.

– Поздравляю с победой, милорд, – заметил он.

– Да, нужно будет взять гамбит на вооружение.

– Я вижу, господина Позолота нет…

Витинари вздохнул.

– Человек, который до такой степени верит в свободу выбора, не может не вызывать восхищения, – сказал он, глядя в открытую дверь. – Увы, он не верил в ангелов.

Делай деньги!

От автора

Длина подола как индикатор национального кризиса (стр. 84): автор будет вечно благодарен известному военному историку и стратегу сэру Бэзилу Лидделлу Харту за то, что в 1968 году он поделился с ним этим ценным наблюдением. Это объясняет, почему с шестидесятых мини-юбки не выходили из моды.

Знатоки истории вычислительной техники распознают в Хлюпере далекие отголоски гидравлического компьютера Филлипса, который был сконструирован в 1949 году инженером и впоследствии экономистом Уильямом Филлипсом и представлял собой не менее эффективную гидравлическую модель национальной экономики. Игори, очевидно, в его создании участия не принимали. Одну из ранних моделей можно увидеть в Музее науки в Лондоне, и еще десятка два подобных машин выставлены для интересующихся по всему миру.

И, наконец, автор, как всегда, выражает признательность Британскому фонду юмористического наследия – за труды, направленные на то, чтобы хорошие старые шутки никогда не умирали…

Глава первая

Ожидание в темноте – Сделка заключена – В подвешенном состоянии – Голем в голубом платье – Преступление и наказание – Возможность сделать хорошие деньги – Золотистая цепочка – Хорошее отношение к утятам – Господин Бент следит за временем

Они покоились в темноте и сторожили. Нельзя было сказать, сколько уже прошло времени, да и не чувствовалось никакой потребности в этом. Когда-то их здесь не было; не исключено, что однажды их тут снова не станет. Тогда они будут где-то еще. Время в промежутке было несущественно.

Но одни разбились, а иные, более юные, смолкли. Вес увеличивался.

Нужно было что-то делать.

Один из них мысленно затянул песню.

Сделка была невыгодной, но кому она была невыгодна? Вот в чем вопрос. И господин Мозоль, законник, никак не находил на него ответа. А ответ был бы очень кстати. Когда покупатель проявляет интерес к неприглядному участку земли, другим покупателям будет нелишне обратить внимание на соседние участки, чтобы принять участие в участи участка, на случай если тот, первый покупатель, пронюхал что-то, неизвестное остальным.

Но как знать, было ли тут что пронюхать. Законник наградил сидящую перед ним женщину подобающей обеспокоенной улыбкой.

– Госпожа Ласска, тебе ведь известно, что эти земли подпадают под действие горного права гномов? Это значит, что все металлы и все металлические руды принадлежат Королю-под-Горой. Тебе придется выплачивать значительные пошлины за любую добычу. Которых там и не окажется, надо заметить. Считается, что сверху донизу сплошной ил и песок, а до низу там, дескать, очень далеко.

Он подождал реакции от женщины напротив, но та лишь молча смотрела на него. Голубоватый дым от ее сигареты устремлялся под потолок конторы.

– Перейдем к вопросу о древностях, – продолжил законник, стараясь разглядеть за завесой дыма выражение ее лица. – Король-под-Горой оставляет за собой право конфисковать или обложить налогом любые ювелирные изделия, доспехи, предметы старины, которые могут быть классифицированы как Механизмы, а также оружие, посуду, свитки и кости, извлеченные вами из недр данного участка.

Госпожа Ласска задумалась, как бы сверяясь мысленно с собственным списком, затушила сигарету и поинтересовалась:

– Есть основания полагать, что мы найдем что-то из вышеперечисленного?

– Ни малейших, – ответил законник со скупой улыбкой. – Всем известно, что это заброшенная пустошь. Но Король-под-Горой хотел перестраховаться на тот случай, если «всем известное» окажется неверным. Как оно часто бывает.

– Он требует огромных денег за такой короткий срок аренды.

– Но ты согласна платить. Пойми, гномам неспокойно. Они не привыкли расставаться со своими землями, даже на год или два. Похоже, Королю-под-Горой просто нужны деньги после всей этой истории с Кумской долиной.

– Я же плачу все, что он просит!

– Все так, все так, но…

– Он выполнит условия договора?

– До последней запятой. В этом можно не сомневаться. Гномы крайне дотошны в таких вопросах. От тебя требуется лишь поставить свою подпись и, к сожалению, заплатить.

Госпожа Ласска достала из сумки плотный лист бумаги и положила перед ним на столе:

– Банковский вексель на пять тысяч долларов, выписан Анк-Морпоркским Королевским банком.

– Надежные люди, – улыбнулся законник и добавил: – Исторически, во всяком случае. Распишись там, где галочки.

Он внимательно следил за ней, пока она ставила подписи, и, ей показалось, даже задержал дыхание.

– Готово, – сообщила она и вернула ему договор.

– А можно попросить тебя удовлетворить мое любопытство? – осведомился он. – Пока чернила подсыхают?

Госпожа Ласска посмотрела по сторонам, как будто у старинных книжных шкафов могли быть уши.

– Ты умеешь хранить секреты, господин Мозоль?

– А как же, госпожа, а как же!

Она заговорщически оглянулась и прошипела:

– Об этом можно говорить только шепотом.

Он с надеждой закивал, нагнулся поближе и впервые за много лет почувствовал женское дыхание над ухом.

– Я тоже умею, – сказала она. Это было почти три недели назад…

Удивительные вещи можно узнать по ночам, сидя на водосточной трубе. Оказывается, например, что люди скорее обратят внимание на тихие звуки – щеколда щелкнет на окне, звякнет отмычка, – чем на громкие, вроде падения кирпича на мостовую или (дело-то происходило в Анк-Морпорке) чужого крика.

Это были громкие звуки и, стало быть, являлись достоянием широкой публики, что делало их общей проблемой – то есть не вашей. А тихие звуки были совсем рядом и говорили о том, что кому-то не удалось остаться незамеченным, а значит, были самыми насущными и лично вашими.

Поэтому он и старался не производить тихих звуков.

Внизу гудел, как опрокинутый улей, каретный двор Центрального Почтамта. Служба доставки теперь работала как часы. Ночные кареты прибывали, и новенькая «Убервальдская стрела» мерцала в свете фонарей. Все шло как положено, и именно поэтому у полуночного верхолаза все шло наперекосяк.

Он вогнал клинышек в мягкую известку, перенес вес на другую ногу, потянулся…

Проклятый голубь! Птица в панике вспорхнула, нога соскользнула, пальцы, цеплявшиеся за сточную трубу, разжались, а когда мир постепенно перестал вращаться, только стиснутый в его руке клинышек, который, скажем прямо, был не чем иным, как большим и плоским Т-образным гвоздем, оттягивал его свидание с далекой брусчаткой.

Стену не обманешь, рассуждал он. Может, получится раскачаться и ухватиться рукой и ногой за трубу – а может и клинышек выскользнуть.

Хо… ро… шо…

У него с собой было еще несколько гвоздей и маленький молоток. Сумеет ли он забить гвоздь, не выпустив из рук предыдущий?

Голубь присоединился к своим собратьям на карнизе повыше.

Верхолаз всадил гвоздь в раствор со всей силой, на какую у него хватило смелости, вытащил из кармана молоток и под лязг и грохот выезжающей со двора «Стрелы» что было мочи ударил по гвоздю.

Гвоздь вошел в стену. Он отбросил молоток, не теряя надежды, что удар о землю потонет в общем гаме, и ухватился за новый клин еще до того, как молоток достиг земли.

Хо… ро… шо… Он что… застрял?

До трубы оставалось меньше трех футов. Ладно. Можно попробовать. Обеими руками взяться за новое крепление, чуть раскачаться, левой рукой обхватить трубу, а там уже подтянуться туда самому. Останется только…

Голубь нервничал. Обычное для голубей состояние. И именно в этот момент птица решила облегчиться.

Хо… ро… шо… Поправочка: теперь он обеими руками держался за ставший внезапно слишком скользким гвоздь.

Проклятье.

И поскольку нервозность в голубиной среде заразительнее, чем смех на поминках, с карниза заморосило.

Бывают моменты, когда фраза «лучше не придумаешь» никак не идет на ум.

А потом снизу раздался голос:

– Эй, наверху, кто там?

«Ну спасибо, молоток, – подумал он. – Увидеть меня они никак не могли: ты стоишь на освещенной улице, задираешь голову, смотришь – и видишь только кромешную темень. А толку-то? Раз все равно уже понятно, что я здесь».

Хо… ро… шо…

– Накрыл ты меня, начальник, – отозвался он.

– Вор, что ль? – спросили снизу.

– Пальцем ни к чему не притронулся, начальник. Мне бы подсобил тут кто, начальник.

– Ты из Гильдии Воров? Говоришь по ихней фене.

– Не, начальник. Я просто всех называю «начальник», начальник.

Сейчас ему сложно было посмотреть вниз, но, судя по голосам, к ним уже подтягивались конюхи и свободные возницы. Это было очень некстати. Возницы если сталкивались с ворами, то на большой дороге, где разбойники редко утруждали себя пустыми вопросами вроде: «Кошелек или жизнь?» Так что, когда вор попадался в руки им, возмездие и правосудие с удовольствием вершились при помощи подручной свинцовой трубы.

Снизу донеслись приглушенные голоса, и консенсус, похоже, был достигнут.

– Ладно, господин грабитель Почтамта, – раздался задорный голос. – Мы, значит, вот как поступим. Мы зайдем в здание, так? И спустим тебе веревку. Честнее некуда, так?

– Так, начальник.

Это был неправильный задор. Это был тот задор, который слышится в слове «приятель», когда оно стоит в предложении: «Ты на кого вылупился, приятель?» Гильдия Воров платила двадцать долларов за голову каждого нелицензированного вора, доставленного живым, но было столько разных способов остаться в живых, пока тебя не приволокут и не свалят на ступеньках Гильдии…

Он задрал голову. Прямо над ним находилось окно квартиры главного почтмейстера.

Хо… ро… шо…

Руки и пальцы онемели, но это не мешало им ныть от боли. Он услышал грохот грузового подъемника в здании, лязг щеколды, шаги по крыше и почувствовал, как по руке его ударила спущенная веревка.

– Или хватайся, или падай, – произнес голос, когда он попытался ухватиться. – В сущности, какая разница?

В темноте раздался хохот.

Спасатели поднатужились и потянули. Вор поболтался в воздухе, потом оттолкнулся и выкинул ноги вперед. Под самым желобом раздался звон стекла, и они вытянули пустую веревку.

Люди переглянулись.

– Так, вы двое, возьмете на себя центральный и черный ход, живо! – распорядился возница, который соображал побыстрее прочих. – Не дайте ему уйти! Вниз спуститесь на подъемнике. Остальные за мной, выкурим его отсюда, с этажа на этаж!

Всем скопом они бросились на лестницу и побежали по коридору. Из одной комнаты высунулся человек в халате, уставился ни них сперва в изумлении, а потом сердито рявкнул:

– Вы еще кто такие? Живей, ловите его!

– Да ну? А ты кто такой? – Конюх притормозил и уперся в него взглядом.

– Да это ж сам господин Мокриц фон Липник! – ответил у него за спиной возница. – Он же главный почтмейстер!

– Кто-то влетел в мое окно, упал прямо между… то есть чуть прямо на меня не упал! – заорал человек в халате. – И выбежал в коридор! Десять долларов на нос, если вы его поймаете! И кстати, правильно – «Липвиг».

Они собрались было возобновить забег, но конюх спросил недоверчиво:

– Это, ну-ка, скажи «начальник»?

– Ты чего несешь, а? – одернул его возница.

– Да голос у него больно похожий, – заметил конюх. – И запыхался он.

– Ты дурак? – возмутился возница. – Он же почтмейстер! У него ключ есть! У него все ключи есть! Зачем ему вламываться в собственный Почтамт?

– Сдается мне, нужно осмотреть его комнату, – сказал конюх.

– Неужели? А мне вот сдается, что от каких таких занятий господин фон Липвиг запыхался в своей личной комнате, нас не касается, – парировал возница и подмигнул Мокрицу фон Липвигу. – И еще сдается, что от меня десять долларов убегают, потому что ты нам тут голову морочишь. Извиняй, господин, – обратился он к Мокрицу. – Новенький он у нас и манер не знает. Не будем тебе мешать, господин, – добавил он, прикладывая руку ко лбу где-то в области чуба. – Премного извиняемся за предоставленные неудобства. А ну, шевелитесь, недоумки!

Когда они скрылись из вида, Мокриц вернулся к себе и закрыл за собой дверь на засов. Ну, хоть какие-то навыки еще при нем. И легкий намек на присутствие дамы в его спальне оказался очень уместен. Да и потом, он действительно был главным почтмейстером, и у него были все ключи.

Оставался час до рассвета. Заснуть уже все равно не получится. Значит, можно официально начать новый день и окончательно закрепить за собой репутацию энтузиаста.

Он выбирал рубашку и думал о том, что его могли подстрелить прямо на стене. Могли не трогать, а просто делать ставки на то, сколько он протянет, пока не разожмутся руки, – а что, это было бы вполне по-анк-морпоркски. Ему просто повезло, что конюхи решили его поколотить, прежде чем отправить по частям в Гильдию Воров. А везение приходит к тем, кто оставляет для него место…

В дверь тяжело, но вместе с тем как-то даже учтиво постучали.

– Ты Свободен, Господин Фон Липвиг? – прогремел голос.

«Как посмотреть», – подумал Мокриц, но вслух сказал:

– Входи, Глэдис.

Когда Глэдис вошла, половицы заскрипели и в дальнем углу мебель задрожала.

Глэдис была големом – глиняным существом (во избежание недоразумений, сразу назовем ее глиняной женщиной) почти семи футов росту. Она – ну да, с именем Глэдис средний род был бы абсурден, а мужской попросту несостоятелен – была одета в необъятных размеров голубое платье.

Мокриц покачал головой. Если честно, то вся эта нелепица была просто вопросом приличий. Госпожа Макалариат, обладательница железной хватки и луженой глотки, которая заправляла почтамтскими кассами, воспротивилась тому, что голем мужского пола моет пол в дамской уборной. Каким образом госпожа Макалариат пришла к выводу, что големы мужского пола от природы, а не только на словах, уже само по себе вызывало вопросы, но спорить с такими людьми было совершенно бесполезно.

Так, посредством безразмерного хлопчатобумажного платья, голем стал женщиной – в достаточной степени, чтобы успокоить госпожу Макалариат. Но как бы странно это ни звучало, Глэдис теперь и в самом деле была женщиной. И дело не в одном только платье. Ей нравилось проводить время с девушками-кассиршами, и те приняли ее в свой девичий коллектив, невзирая на то что она весила полтонны. Они даже давали ей почитать свои модные журналы, хотя сложно было вообразить, чем советы по уходу за кожей в холодную погоду могут помочь тысячелетнему существу с глазами, полыхающими, как печные горнила.

А теперь она спрашивает, свободен ли он. Что она имеет в виду, интересно?

Глэдис принесла ему чашку чая и свежий выпуск местной «Правды», еще не просохший после отпечатного станка. Все это было бережно оставлено на столе.

И… о боги, они напечатали его снимок. Самый настоящий снимок! Вот он, Витинари, и всякие важные лица накануне вечером, задрав головы, смотрят на новую люстру. Он шевельнулся в момент съемки, и изображение чуть-чуть смазалось, но все равно это было то самое лицо, которое каждый день глядело на него из зеркала. Отсюда и до самой Орлеи везде были люди, одураченные, облапошенные, околпаченные и оболваненные этим самым лицом. Разве что объегоренных не было, и то лишь потому, что Мокриц так и не понял, как это делается.

Допустим, лицо у него было в своем роде универсальное и напоминало многие другие лица, но видеть его увековеченным в печати было невыносимо. Некоторые верят, что иконографии крадут душу, но Мокриц склонялся к мысли, что они крадут свободу.

Мокриц фон Липвиг, оплот общества. Ха!..

Что-то заставило его приглядеться. Кто это стоит за его спиной? И смотрит как будто поверх плеча Мокрица. Толстое лицо, бородка почти как у Витинари, но если у лорда Витинари это была эспаньолка, то у этого человека тот же фасон смотрелся как результат небрежного бритья. Какой-нибудь банкир? Там было столько лиц, столько рукопожатий, и все хотели влезть в кадр. Человек стоял как загипнотизированный, но такое часто бывает с людьми на иконографиях. Рядовой гость на рядовом мероприятии…

И они напечатали это на первой странице только потому, что кто-то счел главный репортаж номера – об очередном обанкротившемся банке и толпе озлобленных клиентов, которые попытались вздернуть управляющего прямо на улице, – недостойным иллюстрации. Хватило ли у редактора совести опубликовать иконографию, которая скрасила бы всем серые будни? О нет, нам нужен портрет чертова Мокрица фон Липвига!

А боги уж если прижмут человека к стенке, то никогда не ограничатся одной молнией под дых. Здесь же, на первой полосе, чуть ниже красовался заголовок: «ФАЛЬШИВОМАРОЧНИК БУДЕТ ПОВЕШЕН». Сычика Дженкинса собирались казнить. А за что? За убийство? За финансовые преступления? Нет, он всего-то подделал пару сотен листов с марками. Неплохо подделал причем. Страже не к чему было бы подкопаться, не вломись они к нему на чердак, где он развесил сушиться листы красненьких полпенсовиков.

А Мокриц был свидетелем на этом самом процессе. А как же иначе? Таков был его гражданский долг. Подделка марок считалась таким же преступлением, как подделка монет, – как тут было отвертеться? Он ведь был главным почтмейстером, уважаемой фигурой в городе. Мокрицу было бы чуточку легче, если бы подсудимый заорал на него или посмотрел с ненавистью, но он просто сидел на скамье подсудимых, этот маленький человечек с жиденькой бородкой, с потерянным и растерянным видом.

Он подделывал полупенсовые марки, да, подделывал. Это был удар в самое сердце, да, удар. О, он брал и марки подороже, но кто пойдет на такую мороку ради полупенса? Сычик Дженкинс, вот кто. И теперь он сидел в Танти в камере смертников, и у него в запасе было несколько дней, чтобы поразмыслить о превратностях судьбы, пока не придет его час сыграть в «виселицу».

«Это мы проходили, – подумал Мокриц. – Все погрузилось во тьму – а потом мне подарили новую жизнь. Но кто бы знал, что быть образцово-показательным членом общества окажется так непросто».

– Гм… спасибо, Глэдис, – сказал он деликатно нависшей над ним фигуре.

– У Тебя Назначена Встреча С Лордом Витинари, – сообщила голем.

– Ничего подобного.

– Двое Стражников За Дверью Настаивают, Что Назначена, Господин Фон Липвиг.

«А, – догадался Мокриц, – такая встреча».

– И назначена она, надо полагать, прямо сейчас?

– Да, Господин Фон Липвиг.

Мокриц схватил брюки, но из какого-то остаточного чувства приличия замешкался. Он бросил взгляд на стоящую рядом глыбу в голубом платье.

– Не возражаешь? – Глэдис отвернулась.

«Это просто полтонны глины», – сердито думал Мокриц, натягивая одежду. Безумие таки заразительно.

Одевшись, он торопливо спустился по черной лестнице, ведущей на каретный двор, который еще недавно грозил стать его последним пристанищем.

«Щеботанский Скорый» уже отчаливал, но Мокриц вскочил на козлы, кивнул вознице и с ветерком покатил по Противовращательному проспекту, соскочив прямо у главных дворцовых ворот.

«Как было бы славно, – думал он, взбегая по ступенькам, – если бы его светлость придерживался мнения, что встречи назначаются по обоюдному согласию». С другой стороны, патриций же был тираном. Им тоже нужно как-то развлекаться.

Стукпостук, секретарь патриция, встретил Мокрица у дверей Продолговатого кабинета и поспешно усадил его напротив стола.

После девяти секунд усердного письма лорд Витинари оторвался от бумаг:

– А, господин фон Липвиг. Почему не в золотом костюме?

– Он в стирке, сэр.

– Как проходит день? Все хорошо? То есть было до настоящего момента?

Мокриц озирался по сторонам, бегло прокручивая в голове все давешние неурядицы на Почтамте. Если бы не Стукпостук, который стоял подле своего господина с выражением почтительной готовности, он был бы один на один с патрицием.

– Я все могу объяснить, – сказал Мокриц. Лорд Витинари вздернул бровь с тем озабоченным видом, с которым человек, нашедший у себя в салате полгусеницы, переворачивает все листья латука.

– Не томи, – отозвался он и откинулся на спинку кресла.

– Нас немного занесло, – признался Мокриц. – Мы слишком творчески подошли к проблеме. Додумались разводить мангустов в почтовых ящиках, чтобы отвадить змей…

Лорд Витинари промолчал.

– Э… которых, не скрою, мы поселили в почтовых ящиках, чтобы умерить популяцию жаб…

Лорд Витинари снова промолчал.

– Э… которых, если начистоту, посадили туда наши сотрудники, чтобы избавиться от улиток…

Лорд Витинари промолчал еще раз.

– Э… которые, справедливости ради, завелись там сами по себе, чтобы съесть клей с марок, – заключил Мокриц, понимая, что начинает путаться.

– Что ж, хотя бы они обошлись без посторонней помощи, – ответил Витинари шутливо. – Как ты понимаешь, это тот самый случай, когда неумолимая логика должна была уступить здравому смыслу – да хотя бы среднестатистического цыпленка. Но я позвал тебя сюда сегодня не за этим.

– Если это насчет клея со вкусом капусты… – Витинари отмахнулся.

– Любопытный инцидент, – сказал он. – Но никто ведь не умер.

– Э… второе издание пятидесятипенсовой марки? – предположил Мокриц.

– Это ее называют в народе «Любовники»? – спросил Витинари. – Лига Приличий обращалась с жалобой, да, но…

– Художник не отдавал себе отчета в том, что рисует! Он плохо разбирается в сельском хозяйстве и решил, что молодые люди заняты жатвой!

– Гм. Впрочем, как я понимаю, оскорбительное действо хоть сколь-нибудь отчетливо можно разглядеть лишь под мощным увеличительным стеклом, так что оскорбление нравственности, если оно и имеет место, можно считать самостоятельно нанесенным. – Патриций усмехнулся тихой, наводящей страх улыбкой. – Насколько мне известно, те немногие экземпляры, которые остались в обращении у коллекционеров, приклеены к простым коричневым конвертам. – Глядя на непроницаемое лицо Мокрица, он вздохнул: – Скажи мне, господин фон Липвиг, хочешь ли ты сделать хорошие деньги?

Мокриц хорошенько обдумал это и спросил с особой осторожностью:

– Что случится, если я отвечу «да»?

– Тебя будет ждать новая карьера, господин фон Липвиг, полная приключений и испытаний.

Мокриц нервно переступил с ноги на ногу. Не нужно было оглядываться, чтобы понять, что кто-то уже встал у дверей. Кто-то умеренно внушительного телосложения, в недорогом черном костюме и без капли чувства юмора.

– И, чисто теоретически, что случится, если я отвечу «нет»?

– Ты можешь выйти вон в ту дверь, и мы больше не будем возвращаться к этой теме.

Другая дверь. Через ее порог он не переступал.

– Вот в эту? – Мокриц встал и указал на дверь.

– Совершенно верно, господин фон Липвиг.

Мокриц повернулся к Стукпостуку:

– Одолжи мне свой карандаш, пожалуйста. Благодарю.

Он подошел к двери и отворил ее. Там он театральным жестом приложил ладонь к уху и бросил карандаш.

– Посмотрим, как до…

Тюк! Карандаш отскочил и покатился по самому что ни на есть твердому полу. Мокриц подобрал карандаш, уставился на него и побрел обратно на свое место.

– Разве не там раньше была глубокая яма, утыканная кольями? – спросил он.

– Ума не приложу, с чего ты это взял, – ответил лорд Витинари.

– Точно была, – не унимался Мокриц.

– Стукпостук, как ты думаешь, почему наш дорогой господин фон Липвиг полагает, что за этой дверью когда-то была глубокая яма, утыканная кольями? – спросил Витинари.

– Понятия не имею, откуда у него могли возникнуть такие мысли, милорд, – пробормотал Стукпостук.

– Я очень доволен работой на Почтамте, между прочим, – сказал Мокриц и поймал себя на мысли, что как будто оправдывается.

– Кто бы сомневался. Из тебя вышел выдающийся главный почтмейстер, – сказал Витинари и повернулся к Стукпостуку. – Здесь мы закончили. Можно приступать к утренней корреспонденции из Орлеи. – С этими словами он бережно вложил письмо в конверт.

– Да, милорд, – отозвался Стукпостук.

Тиран Анк-Морпорка погрузился в работу. Мокриц бессмысленно наблюдал за действиями Витинари, который вынул из ящика стола небольшую, но увесистую на вид шкатулку, достал оттуда палочку черного сургуча и накапал его на конверт с таким сосредоточенным видом, что Мокрица это взбесило.

– Это все? – спросил он.

Витинари поднял на него взгляд, как будто удивленный тем, что он еще здесь.

– Конечно, господин фон Липвиг, можешь быть свободен.

Он отложил сургуч и достал из шкатулки черный перстень с печаткой.

– И все, и никаких проблем?

– Нет, ровным счетом никаких. Ты стал образцовым гражданином, господин фон Липвиг, – сказал Витинари, аккуратно впечатывая в остывающую лужицу литеру V. – Каждый день в восемь утра ты на ногах, в восемь тридцать – на рабочем месте. Ты превратил Почтамт из ходячей катастрофы в хорошо отлаженный механизм. Исправно платишь налоги и, мне тут шепнули, метишь на место председателя Гильдии Купцов в будущем году. Похвально, господин фон Липвиг!

Мокриц собрался уходить, но задержался.

– И что не так с местом председателя Гильдии Купцов? – поинтересовался он.

Медлительно и с невероятным терпением лорд Витинари убрал перстень обратно в шкатулку, а шкатулку – в ящик стола.

– Прошу прощения, господин фон Липвиг?

– Вы просто сказали это таким тоном, как будто тут что-то не так.

– Уверен, что я этого не делал. – Витинари перевел взгляд на секретаря: – Стукпостук, разве в моих словах просквозила уничижительная интонация?

– Нет, милорд. Вы неоднократно отмечали, что купцы и торговцы являются оплотом нашего города, – ответил Стукпостук, протягивая патрицию толстую папку.

– Мне вручат настоящую золотистую цепочку, – сказал Мокриц.

– Слышишь, Стукпостук, ему вручат настоящую золотистую цепочку, – проговорил Витинари, вчитываясь в очередное письмо.

– И что в этом плохого? – возмутился Мокриц. Витинари поднял на него взгляд, исполненный искусно подделанного недоумения.

– Как твое здоровье, господин фон Липвиг? Кажется, у тебя какие-то проблемы со слухом. Тебе пора спешить. Почтамт открывается через десять минут, и ты наверняка захочешь, как всегда, подать хороший пример своим сотрудникам.

Когда Мокриц вышел, Стукпостук тихонько положил перед Витинари папку. Досье было подписано: «Альберт Стеклярс/Мокриц фон Липвиг».

– Благодарю, Стукпостук, но зачем мне это?

– Смертный приговор Альберту Стеклярсу все еще действителен, – прошелестел Стукпостук.

– А. Понимаю. Ты думаешь, я захочу указать господину фон Липвигу на то, что его криминальное альтер-эго все еще можно казнить? Ты думаешь, я намекну ему, что мне достаточно просто сообщить газетам о потрясении, которое я испытал, когда внезапно выяснилось, что наш достопочтенный господин фон Липвиг на самом деле криминальный талант, фальшивомонетчик и аферист, который награбил сотни тысяч долларов, разоряя банки и пуская по миру честных предпринимателей? Ты думаешь, я стану угрожать, что направлю самых надежных своих ревизоров в бухгалтерию Почтамта, где, вне всякого сомнения, будут выявлены вопиющие хищения? Ты думаешь, что там они недосчитаются, скажем, целиком всего пенсионного фонда Почтамта? Ты думаешь, я заявлю всему свету, какой ужас испытываю от того, что негодяй фон Липвиг сумел избежать петли палача при помощи неизвестных пособников? Проще говоря, ты думаешь, я захочу втолковать ему, что могу затащить его так низко, что всем его бывшим товарищам придется садиться на корточки, чтобы плюнуть на него? Такого ты мнения, Стукпостук?

Секретарь уставился в потолок. Секунд двадцать он молча шевелил губами, пока Витинари продолжал заниматься бумагами. Потом он оторвался от потолка и ответил:

– Да, милорд. В общих чертах.

– Видишь ли, Стукпостук, человека можно укротить и другим способом.

– Болевым, милорд?

– Ах, Стукпостук, ты знаешь, как я ценю твое выпестованное отсутствие воображения.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

– На самом деле нужно позволить человеку самому потянуться за пряником и подождать, пока он схватится за кнут.

– Не уверен, что до конца понимаю вас, милорд.

Лорд Витинари отложил перо.

– Всегда принимай в расчет индивидуальный образ мысли, Стукпостук. Каждый человек – это замок, и к каждому замку есть ключ. Я возлагаю большие надежды на господина фон Липвига в надвигающемся конфликте. В нем все еще живы криминальные инстинкты.

– Откуда вам это известно, милорд?

– Да так, разные мелочи, Стукпостук. Самой убедительной мне кажется та, что он вышел отсюда с твоим карандашом в кармане.

Собрания. Бесконечные собрания. На них было невыносимо скучно, отчасти поэтому они и были собраниями. Не в одиночестве же скучать.

Почтамт уже не открывал новые горизонты. Почтамт уже открыл все горизонты. Теперь этим горизонтам требовались сотрудники, а сотрудникам графики дежурств, оклады и пенсии, а здания нуждались в ремонте и уборке помещений, а еще были графики приема товара, и дисциплинарный порядок, и инвестиции, и далее, и далее…

Мокриц в унынии глядел на письмо от госпожи Эстрессы Партлей из комитета «Гномы на высоте». Оказывается, на Почтамте служило мало гномов. Мокриц отметил, и весьма справедливо, как ему казалось, что каждый третий работник Почтамта был гномом. Она ответила, что не в этом суть. А суть была в том, что если рост гномов в среднем составляет две трети от человеческого роста, то Почтамт, как авторитетное учреждение, должен брать на работу по полтора гнома на каждую рабочую единицу человеческой расы. Неужели у Почтамта поднимется рука на все гномье сообщество, возмущалась госпожа Партлей. Мокриц поднял письмо большим и указательным пальцем и бросил его на пол. «Не поднимется, госпожа Партлей, а опустится».

Были еще какие-то основополагающие принципы. Мокриц вздохнул. Вот до чего он докатился. Стал ответственным лицом, и люди могли безнаказанно говорить ему про «основополагающие принципы».

Мокриц, однако, готов был поверить, что существуют люди, находящие радость и умиротворение в созерцании столбиков чисел. Он в их число не входил.

Уже несколько недель, как он не нарисовал ни одной марки! И еще дольше он не испытывал этого жжения, этого нерва, этого чувства полета, означавшего, что афера складывается гладко и он вот-вот оставит с носом того, кто вздумал оставить с носом его.

Все было такое… почтенное. От этого становилось трудно дышать.

Потом Мокриц вспомнил об утреннем происшествии и улыбнулся. Ну да, он влип, но у тайного общества ночных верхолазов Почтамт вообще считался проблемным зданием. К тому же ему удалось выкрутиться из затруднительного положения. Кругом выигрышная ситуация. И ненадолго, в перерыве между приступами паники, он ожил и полетел.

Тяжелая поступь из коридора возвестила о приближении Глэдис с полуденным чаем для Мокрица. Пригнувшись, чтобы не задеть головой косяк, она переступила порог и с поразительной для ее нескладной комплекции ловкостью поставила перед ним чашку с блюдцем, не расплескав ни единой капли.

– Карета Лорда Витинари Ожидает Снаружи, Господин, – сообщила она.

Мокриц мог поклясться, что в ее голосе в последнее время стали слышны высокие нотки.

– Я же час как от него! Кого она ожидает? – удивился Мокриц.

– Тебя, Господин. – Глэдис отвесила реверанс, а когда голем делает реверанс, это слышно.

Мокриц выглянул в окно. У Почтамта стояла черная карета. Рядом стоял возница и тихонько курил.

– Он говорит, что мне назначено? – спросил Мокриц.

– Возница Говорит, Что Ему Велено Ждать, – ответила Глэдис.

– Ха!

Глэдис сделала еще один реверанс и удалилась. Когда дверь за ней закрылась, Мокриц вернулся к кипе бумаг, подлежащих рассмотрению. Верхняя папка была озаглавлена «Акт заседания комиссии филиалов Почтамта», но больше было похоже на трагедию в пяти актах. Он взял со стола чашку. На чашке была надпись: «НЕ НУЖНА БЫТЬ ПСИХАМ ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ТУТ НО ТАК ЛУЧШЕ!» Он уставился на слова, рассеянно потянулся за толстым черным пером и поставил запятые после «психам» и «работать». И вычеркнул восклицательный знак. Мокриц ненавидел этот восклицательный знак, презирал его истошную маниакальную веселость. Этот знак как бы говорил: «Да, не нужно быть психом! Об этом позаботимся мы!»

Он заставил себя дочитать акт, ловя себя на мысли, что взгляд из чувства самосохранения проскакивает целые абзацы.

Потом он приступил к еженедельным отчетам региональных отделений. Потом настала очередь комиссии по чрезвычайным происшествиям, растекшейся мыслью на многие мили.

Время от времени Мокриц поглядывал на чашку. В двадцать девять минут двенадцатого зазвенел будильник в его настольных часах. Мокриц встал, задвинул стул, подошел к двери, досчитал до трех, открыл дверь, сказал: «Привет, Пис-Пис», как раз когда в кабинет вошел древний почтамтский кот, досчитал до девятнадцати, пока кот делал обход по комнате, сказал: «Пока, Пис-Пис», когда кот, ковыляя, вышел обратно в коридор, захлопнул за ним дверь и вернулся на прежнее место.

«Ты только что открыл дверь престарелому коту, который разучился обходить предметы, – сказал Мокриц сам себе, заводя будильник. – Ты делаешь это каждый день. Разве это поведение нормального человека? Конечно, когда он часами стоит, уткнувшись лбом в ножку стула, пока кто-нибудь его не отодвинет, – зрелище действительно печальное, но это ты каждый день встаешь и отодвигаешь для него стул. Вот до чего честный труд доводит человека».

«Да, но нечестный труд чуть было не довел меня до виселицы!» – возразил он.

«Подумаешь! Виселица отнимает пару минут. Собрание комиссии пенсионного фонда отнимает вечность! Это же скука смертная! Ты по рукам и ногам скован золотистыми цепями!»

Мокриц в конце концов подошел к окну. Возница грыз печенье. Поймав на себе взгляд Мокрица, он помахал ему рукой в знак приветствия.

Мокриц чуть не отпрянул. Он поспешно сел за стол и подписывал бланки заказов пятнадцать минут кряду. Потом вышел, пошел по коридору, который привел его к центральному вестибюлю, и посмотрел вниз.

Он обещал вернуть люстры на место, и теперь обе они висели под потолком, переливаясь, как его личные созвездия. Широкие прилавки сверкали во всем своем полированном великолепии. Вокруг не стихал гул целенаправленной и в целом успешной деятельности.

У него получилось. Все жило. Это был Почтамт. И он больше не приносил радости.

Мокриц спустился в сортировочное отделение, заглянул в почтальонскую раздевалку хлебнуть за компанию черного как деготь чая, побродил по каретному двору, мешаясь под ногами у тех, кто занимался делом, и в конце концов побрел обратно в свой кабинет, прогнувшись под тяжестью рутины.

По чистой случайности Мокриц выглянул из окна – с кем не бывает. Возница обедал! Обедал, черти его подери! Он поставил на тротуаре складной стульчик и разложил еду на небольшом складном столике! Большой кусок мясного пирога и бутылку пива! И даже белую скатерть постелил!

Мокриц махнул вниз по лестнице в темпе рехнувшегося чечеточника и вырвался из массивных двойных дверей на улицу. В одно насыщенное мгновение, когда он стремительным шагом шел к карете, еда, стол, скатерть и стул исчезли где-то в потайном отделении, и возница уже стоял у дверцы, открытой для Мокрица.

– Так, что все это значит? – осведомился тот, переводя дыхание. – Не могу же я весь…

– А, господин фон Липвиг, – раздался изнутри голос Витинари. – Присаживайся. Благодарю, Хаусман, госпожа Шик будет тебя ждать. Поживее, господин фон Липвиг, не съем же я тебя. Я только что перекусил сносным сэндвичем с сыром.

«С меня не убудет, если я просто разузнаю, что к чему». – Слова, за которыми кроется многовековой опыт набивания шишек, – даже хуже, чем «От одного раза мне ничего не будет» и «Все будет нормально, если стоять смирно».

Мокриц нырнул в полумрак. За спиной с щелчком захлопнулась дверца, и он резко обернулся.

– Да, в самом деле, – вздохнул лорд Витинари. – Она закрыта, господин фон Липвиг, не заперта. Возьми себя в руки!

Рядом с ним чинно восседал Стукпостук и держал на коленях солидный кожаный портфель.

– Чего вы хотите? – спросил Мокриц. Лорд Витинари вскинул бровь.

– Я? Ничего. А ты чего хочешь?

– Что?

– Это же ты сел в мою карету.

– Да, мне сказали, что она тут стоит!

– А если бы тебе сказали, что она черного цвета, ты бы счел необходимым что-либо предпринять по этому поводу? Дверь прямо перед тобой, господин фон Липвиг.

– Но вы простояли здесь целое утро!

– Это общественная территория, – парировал Витинари. – А теперь сядь. Замечательно.

Карета дернулась и поехала.

– Ты не находишь себе места, господин фон Липвиг, – говорил Витинари. – Не думаешь о собственной безопасности. Жизнь утратила краски, не правда ли?

Мокриц не ответил.

– Поговорим об ангелах, – предложил Витинари.

– О да, что-то знакомое, – язвительно сказал Мокриц. – Вы уже рассказывали. В прошлый раз я на это купился после того, как меня повесили…

Витинари снова вскинул бровь.

– Почти повесили, согласись. На волосок от смерти.

– Да какая разница! Меня повесили! И самое обидное было – узнать потом, что этому посвятили всего два абзаца в «Вестнике Танти»![13] Два абзаца, позволю себе заметить, о жизни виртуозного, хитроумного и в высшей степени гуманного преступника! Да с меня молодежи можно было пример брать! Всю передовицу оттяпал Дислектичный алфавитный маньяк, а он успел отработать только А и Ц!

– Да, редакция придерживается мнения, что преступление не заслуживает внимания, если жертва не была найдена в трех подворотнях одновременно, но такова цена свободной прессы. Но то, что кончина Альберта Стеклярса осталась… не замеченной окружающими… пошло на пользу нам обоим, ты же не станешь с этим спорить?

– Нет, но я не рассчитывал на такую жизнь после смерти! Мне теперь что, до конца жизни делать все по указке?

– Поправка: новой жизни. Сказано грубо, но верно, – отвечал Витинари. – Позволь мне перефразировать. Тебя, господин фон Липвиг, впереди ждет тихая благополучная жизнь уважаемого человека, исполнение гражданского долга и, разумеется, по выслуге лет – заслуженная пенсия. Не говоря уже о почетной настоящей золотистой цепочке.

Мокриц поморщился:

– А если я не захочу выполнять ваши условия?

– М-м-м? О, ты меня недопонял, господин фон Липвиг. Это – то, что тебя ждет, если ты откажешься от моего предложения. А если согласишься, то будешь ловкостью ума сражаться с серьезными и опасными противниками, а каждый день будет преподносить новые испытания. Тебя даже могут попытаться убить.

– Как? Почему?

– Ты действуешь людям на нервы. Этого можно ожидать.

– И что, место денежное?

– Не то слово, господин фон Липвиг. Речь идет о должности распорядителя Королевского монетного двора.

– Это что же, целыми днями монеты бить?

– Если вкратце. Но самая серьезная задача связана с руководящим постом в Королевском банке Анк-Морпорка. Это будет составлять большую часть твоих обязанностей. Делать деньги можешь в свободное от работы время.

– Меня? Банкиром?

– Да, господин фон Липвиг.

– Но я понятия не имею, как управлять банком!

– Отлично. Никаких предубеждений.

– Я же грабил банки!

– Превосходно! Осталось только изменить мыслительный вектор. – Лорд Витинари улыбнулся. – Деньги должны оставаться внутри.

Карета притормозила и остановилась.

– Зачем все это? – спросил Мокриц. – Серьезно, зачем?

– Когда ты принял управление Почтамтом, он был в плачевном состоянии. Теперь почта работает безотказно. Настолько безотказно, что даже скучно. Человеку молодому и энергичному так и недолго пристраститься лазить ночами по крышам, взламывать замки из спортивного интереса и даже присматриваться к чиханию без правил. Где ты берешь отмычки, кстати говоря?

В грязном магазинчике в грязной подворотне, где не было ни души, кроме мелкой старушонки, которая продала ему отмычки. Мокриц до сих пор не понимал, зачем их купил. Противозаконны они были лишь контекстуально, но он все равно начинал радостно трепетать при мысли, что они лежали у него в кармане. Печальное зрелище. Совсем как те коммерсанты, которые ходят на работу в деловых костюмах, но повязывают разноцветные галстуки в отчаянной попытке показать, что где-то там еще остался вольный дух.

«О боги, я стал таким же. Ну, хоть о кистене Витинари не знал».

– Все не так уж и запущено.

– А кистень? Ты же ни разу в жизни никого не ударил! Ты лазишь по крышам и подбираешь отмычки к собственному столу. Ты словно зверь в клетке, который мечтает о джунглях! Я могу дать тебе то, чего ты так жаждешь. Я могу бросить тебя ко львам.

Мокриц хотел было возразить, но Витинари жестом остановил его.

– Почтамт был посмешищем, господин фон Липвиг, и ты взялся за него и превратил его в солидное предприятие. Но банки Анк-Морпорка – дело серьезное. И у ослов банкиров серьезные проблемы. Слишком часто они терпят неудачи. Они увязли в болоте, живут прошлым, они заворожены статусом и богатством, они полагают, что золото – это главное.

– А… разве не так?

– Нет. И такой вор и мошенник, как ты… прости, оговорился, каким ты был когда-то, в глубине души прекрасно это понимает. Золото было для тебя просто способом вести счет. Как золоту судить об истинной ценности? Выгляни в окно и скажи, что ты там видишь.

– Э… лохматая собачонка наблюдает за мужиком, который справляет нужду в подворотне, – ответил Мокриц. – Прошу прощения, но момент вы выбрали неудачный.

– Если бы ты понял мои слова не так буквально, – сказал Витинари, наградив его взглядом, – ты бы увидел огромный кипящий город, полный находчивых людей, которые добывают золото из обычной соломы. Они строят, конструируют, чеканят, пекут, ваяют, куют, мошенничают и измышляют необычные запутанные преступления. Но они хранят свои деньги в старых чулках. Чулкам они доверяют больше, чем банкам. Возникает искусственный дефицит монет, именно поэтому твои почтовые марки, по сути, стали новой валютой. Наша внушительная банковская система сейчас в разрухе. Курам на смех, я бы сказал.

– Куры вообще животики надорвут, если поручить банк мне, – сказал Мокриц.

Витинари коротко улыбнулся ему.

– Ты считаешь? – сказал он. – Что ж, всем иногда полезно посмеяться.

Возница открыл им дверь, и они вышли на улицу.

«Почему именно храмы? – думал Мокриц, разглядывая фасад Королевского банка Анк-Морпорка. – Почему банки всегда строят по образу и подобию храмов, несмотря на то что многие церкви (а) канонически против того, что происходит в их стенах, и (б) имеют там вклады?»

Он, конечно, видел банк и раньше, но сейчас впервые удосужился на него посмотреть. Среди прочих денежных храмов этот был отнюдь не дурен. Архитектор, по крайней мере, сумел возвести колонну прямо и даже вовремя остановиться. Он был категорически настроен против любых намеков на ангелочков, хотя колонны и венчал величественный фриз, изображающий нечто аллегорическое, при участии дев и амфор. В большинстве ваз и даже на нескольких девах, как отметил Мокриц, гнездились птицы. С каменной груди на него поглядывал сердитый голубь.

Мокриц много раз проходил мимо этого места и никогда не замечал тут наплыва людей. А за банком находился Королевский монетный двор, который вовсе не подавал признаков жизни.

Сложно было вообразить здание более уродливое, которое не выиграло бы никакой архитектурной награды. Монетный двор был угрюмой кирпичной коробкой с массой высоких зарешеченных окон и дверями за опускными воротами. Вся постройка как бы обращалась к людям со словами: «Даже не думайте».

Мокриц даже не думал вплоть до этого момента. Это же монетный двор. В таком месте тебя ухватят за пятки и потрясут, подставив ведерко, прежде чем выпустить за порог. А еще там была охрана и острые решетки.

И Витинари хотел сделать его здесь начальником. В такой бочке меда где-то должна быть огромная ложка дегтя.

– А скажите, милорд, – начал он осторожно, – что случилось с человеком, который занимал этот пост до сих пор?

– Так и думал, что ты спросишь, поэтому я навел справки. Умер в возрасте девяноста лет от разрыва сердца.

Звучало не так уж плохо, но Мокриц был научен опытом и продолжил расспросы:

– Еще какие-нибудь смерти в последнее время?

– Сэр Джошуа Шик, председатель банка. Умер полгода назад в собственной постели в возрасте восьмидесяти лет.

– Есть много самых неприятных способов умереть в собственной постели, – отметил Мокриц.

– Не сомневаюсь. Однако этот джентльмен скончался в объятиях молодой женщины, известной как Карамелька, после большой порции пряных устриц. Насколько это было неприятно, увы, мы уже никогда не узнаем.

– Это была его жена? В собственной постели, вы сказали…

– У него были апартаменты в банке, – объяснил Витинари. – Традиционный бонус, который приходился как нельзя кстати, когда он… – здесь Витинари на долю секунды задумался, – задерживался на работе. Госпожа Шик в это время отсутствовала.

– Если он сэр, разве она не должна быть леди? – спросил Мокриц.

– Характерная черта госпожи Шик состоит в том, что ей не нравится быть леди, – объяснил Витинари. – И я уважаю ее желание.

– И часто он «задерживался на работе»? – спросил Мокриц, явственно обозначив кавычки.

– С поразительным для его возраста постоянством, насколько мне известно.

– Неужели? Знаете, я, кажется, припоминаю некролог в «Правде», и там не было этих подробностей.

– Подумать только, до чего дошла пресса. – Витинари повернулся и оглядел оба здания.

– Если выбирать, я бы предпочел прямоту монетного двора, – решил патриций. – Он так и скалится на окружающий мир. А ты что скажешь, господин фон Липвиг?

– Что это за золотая штуковина там торчит из крыши? – спросил Мокриц. – Как будто огромная монета застряла в щели копилки.

– Как ни странно, раньше ее так и называли: Мелкой Монетой, – ответил Витинари. – Это топчак, который приводит в действие чеканочный пресс и другие машины. Когда-то его приводили в движение арестанты, когда «общественные работы» были не просто пустым словом. Точнее, двумя. Впрочем, это считалось жестоким и изощренным наказанием, что свидетельствует скорее о скудости человеческого воображения. Зайдем внутрь?

– Послушайте, сэр, что я-то, по-вашему, могу сделать? – спросил Мокриц, когда они поднимались по мраморным ступеням. – О банках я еще кое-что знаю, но как прикажете управлять монетным двором?

Витинари пожал плечами.

– Понятия не имею. Там работают люди, наверное, они дергают какие-то рычаги, а кто-то указывает им, сколько раз и когда остановиться.

– Но почему меня могут попытаться убить?

– Откуда мне знать, господин фон Липвиг? Но на твою жизнь было совершено как минимум одно покушение, когда ты занимался безобидной доставкой почты, и я предполагаю, что твоя банковская карьера будет весьма захватывающей.

Они поднялись на крыльцо. Пожилой человек в мундире, который мог бы сойти за генеральский в какой-нибудь ненадежной армии, распахнул перед ними дверь.

Лорд Витинари жестом пригласил Мокрица войти первым.

– Я просто осмотрюсь тут, ясно? – заявил Мокриц, споткнувшись о порог. – У меня совершенно не было времени ничего обдумать.

– Понимаю, – ответил Витинари.

– И я ни к чему себя этим не обязываю?

– Ни к чему.

Он опустился на кожаный диван, подзывая Мокрица сесть рядом. Предупредительный Стукпостук был тут как тут, прямо за спиной патриция.

– В банках всегда приятно пахнет, не находишь? – спросил Витинари. – Смесью полироли, чернил и богатства.

– И утяжательства, – добавил Мокриц.

– Какая жестокость по отношению к утятам. Ты, наверное, имеешь в виду стяжательство. Церкви сегодня уже почти ничего не имеют против. И кстати, только нынешний председатель банка осведомлен о моих намерениях. Для всех остальных сегодня ты проводишь инспекцию по моему поручению. Оно и к лучшему, что на тебе нет твоего знаменитого золотого костюма.

В банке царил полушепот. Часть звуков просто терялась под высоченными потолками, и к тому же людям свойственно понижать голос в присутствии больших денежных сумм. В изобилии были представлены красный бархат и латунь. Повсюду висели портреты деловых людей во фраках. Иногда по белому мраморному полу прокатывалось эхо шагов, но тут же замолкало, стоило ступить на островок ковра. А большие столы были обтянуты кожей зеленого цвета. С самого детства зеленая кожаная обивка на столах символизировала для Мокрица богатство. Красная кожа? Пф! Это для позеров и выскочек. Зеленая кожа означала, что ты всего добился от жизни и предки твои добились. Если кожа была немного потертой, это еще больше усиливало эффект.

На стене за стойкой тикали большие часы, окруженные ангелочками. Присутствие лорда Витинари навело шороху. Сотрудники подталкивали друг друга и выразительно смотрели в его сторону.

Мокриц подумал, что в действительности они не должны были так сразу обращать на себя внимание. Его природа наградила внешностью, которая позволяла сливаться с толпой, даже когда он стоял в двух шагах от наблюдателя. Он не был уродлив, он не был красив, он просто был до того незапоминающимся, что иногда сам себе удивлялся во время бритья. Витинари носил все черное, а это не самый кричащий цвет. Но его присутствие было сродни свинцовому шарику на каучуковой поверхности: оно искажало пространство вокруг себя. Люди могли не замечать его, но они чувствовали его присутствие.

Теперь они шептали в переговорные трубы. В банке был патриций, и никто не вышел официально его поприветствовать! Это грозило неприятностями!

– Как поживает госпожа Ласска? – поинтересовался Витинари, словно не замечая нарастающего беспокойства.

– В отъезде, – отрубил Мокриц.

– А, понимаю, трест обнаружил очередного погребенного голема?

– Да.

– И он все еще исполняет приказы, отданные тысячи лет назад?

– Вероятно. В какой-то глуши.

– Неутомимая женщина, – радостно произнес Витинари. – Целый народ воскресает, поднимается из темноты на свет, чтобы вращать колеса торговли ради общего блага. Совсем как ты, господин фон Липвиг. Она делает очень полезное для города дело. Для города и для «Треста Големов».

– Да, – отозвался Мокриц, решив пропустить мимо ушей замечание о воскрешении.

– Ты как будто бы не согласен.

– Ну… – Мокриц стушевался, но отвечал: – Вечно она куда-то летит, потому что в какой-нибудь древней канализации обнаружили очередного голема…

– Летит не к тебе то есть?

– А в этот раз ее нет уже несколько недель, – продолжал Мокриц, проигнорировав комментарий, потому что Витинари, в общем, был прав. – И она не хочет признаваться, в чем дело. Только говорит, что это что-то очень важное. Что-то новое.

– Похоже, она занялась разработкой месторождения, – сказал Витинари. Он стал ритмично постукивать тростью по мраморному полу. Каждый удар отдавался звонким эхом. – Мне стало известно, что големы якобы занялись раскопками на гномьей земле по эту сторону Химерии, недалеко от торговой дороги. К превеликому, замечу, интересу гномов. Король сдал участок тресту внаем и хочет удостовериться, что ничего не пройдет мимо него.

– У нее неприятности?

– У госпожи Ласски? Ничуть. Зная ее, не исключено, что это у короля гномов неприятности. Надо сказать, она весьма… уравновешенная девушка.

– Ха! Вы и понятия не имеете насколько. Мокриц решил, что нужно отправить Доре Гае клик-сообщение, как только он освободится. Ситуация с големами снова накалялась, и гильдии жаловались, что те отнимают у них рабочие места. Ей пора было возвращаться… к големам, разумеется.

Послышался тихий звук. Он доносился снизу и напоминал не то шум пузырьков воздуха в жидкости, не то характерное бульканье воды, льющейся из бутылки.

– Вы это слышите?

– Да.

– Знаете, что это?

– Будущее экономического планирования, – ответил лорд Витинари с видом если не взволнованным, то, во всяком случае, непривычно озадаченным. – Наверное, что-то стряслось, – проговорил он. – Господин Бент обычно выскальзывает в холл через считаные секунды после моего прихода. Надеюсь, с ним не приключилось ничего невеселого.

В дальнем конце холла разъехались двери большого лифта, и из них вышел человек. Долю секунды человек был взволнован и расстроен, что, вероятно, осталось не замеченным теми, кому никогда не приходилось читать лица из профессиональной необходимости, но это моментально прошло, он поправил запонки и нацепил на лицо благодушную улыбку человека, который вот-вот останется с твоими деньгами.

Господин Бент был во всех отношениях гладким и отутюженным. Мокриц ожидал увидеть на нем традиционный банкирский фрак, но он был одет в хорошо скроенный черный пиджак и брюки в полосочку. А еще господин Бент был неслышным. Его ступни, бесшумные даже на мраморе, казались необычайно крупными для такого щеголя, зато туфли, черные, лакированные и блестящие как зеркало, были отлично пошиты. Возможно, ему хотелось покрасоваться ими, потому что он ступал, как лошадь на выездке, старательно отрывая каждую ногу от пола, прежде чем снова ее поставить. За исключением этой несообразности, господин Бент производил впечатление человека, который тихо пережидает в уголке, когда в нем нет необходимости.

– Лорд Витинари! Прошу прощения! – залепетал он. – Увы, было неоконченное дело…

Лорд Витинари встал.

– Господин Маволио Бент, позволь представить тебе господина Мокрица фон Липвига, – сказал он. – Господин Бент наш старший кассир.

– Ага! Изобретатель революционной необеспеченной однопенсовой банкноты? – Бент протянул Мокрицу худосочную руку. – Какая дерзость! Очень рад встрече, господин фон Липвиг.

– Однопенсовая банкнота? – переспросил Мокриц озадаченно. Господин Бент, несмотря на горячее приветствие, выглядел совсем не радостно.

– Ты меня совсем не слушал? – спросил Витинари. – Речь о марках, господин фон Липвиг.

– Валюта де-факто, – сказал Бент, и в голове у Мокрица все стало на свои места. Что ж, как ни крути, это было правдой. По его мысли марки должны были крепиться на письма, но люди в своем простодушии решили, что однопенсовая марка была просто облегченной и утвержденной правительством версией однопенсовой монеты, которую к тому же можно было вложить в конверт. Страницы газет были испещрены рекламными объявлениями организаций, которых развелось как сорняков на почве заманчиво компактных почтовых марок: «Познай глубинные секреты мироздания! Пришли 8 п. марок – и получи наш буклет!» Марки циркулировали вместо валюты, и многие из них так никогда не побывали изнутри почтового ящика.

Только что-то в улыбке Бента раздражало Мокрица. Вблизи она уже не казалась такой приветливой.

– А что значит «необеспеченная»?

– Что удостоверяет ваши притязания на то, что марка стоит пенни?

– Ну, если приклеить ее на письмо, ровно на столько оно уедет, – ответил Мокриц. – Не вижу, к чему ты…

– Господин Бент принадлежит к числу тех, кто свято верит в превосходство золота, господин фон Липвиг, – сказал Витинари. – Уверен, вы быстро найдете общий язык, как гномы с троллями. Здесь я тебя покину и буду с нетерпением ждать твоего, кхм, положительного ответа. Пойдем, Стукпостук. Господин фон Липвиг, заглянешь ко мне завтра, договорились?

Мокриц и Бент проводили их взглядами. Потом Бент посмотрел на Мокрица в упор.

– Полагаю, мне стоит все вам тут показать… сэр, – сказал он.

– Что-то мне подсказывает, что мы начали наше знакомство не лучшим образом, господин Бент, – сказал Мокриц.

Бент пожал плечами – впечатляющий маневр для такой поджарой фигуры. Как будто гладильная доска грозилась развернуться.

– Вы не давали поводов сомневаться в вас, господин фон Липвиг. Но мне кажется, что председатель банка и лорд Витинари затеяли опасную игру, а вы у них пешка, господин фон Липвиг, вы их инструмент.

– Речь о новом председателе?

– Совершенно верно.

– Не испытываю ни особого желания, ни намерения быть чьей-либо пешкой, – сказал Мокриц.

– Похвально, сэр, но происходящее происходит…

Снизу послышался звон разбитого стекла и чей-то приглушенный крик: «Проклятье! Вот тебе и платежный баланс!»

– А приступим, пожалуй, к осмотру! – весело заявил Мокриц. – Начиная с того, что это сейчас было?

– Эта мерзость? – Бент содрогнулся. – Давайте отложим это, пока Хьюберт не приберется. О, вы только посмотрите. Какой кошмар…

Господин Бент пересек холл и остановился под большими парадными часами. Он посверлил их взглядом, как будто те нанесли ему смертельное оскорбление, и щелкнул пальцами, хотя один младший клерк уже мчался к нему со стремянкой. Господин Бент поднялся на лесенку, открыл циферблат и подвинул длинную стрелку на две секунды вперед. Часы тут же были захлопнуты, стремянка собрана, и счетовод вернулся к Мокрицу, поправляя запонки.

Он смерил Мокрица взглядом:

– Они отстают на минуту за неделю. Я один нахожу это оскорбительным? Увы, похоже на то. Начнем с золота, что скажете?

– О да, – сказал Мокриц. – Начнем.

Глава вторая

Обещание золота – Люди из подсобок – Сколько стоит пенни и зачем нужны вдовы – Накладны́е такие накла́дные – Охрана и серьезный подход к безопасности – Обаяние транзакций – Сын многих отцов – Мнимая ненадежность ввиду воспламенившегося исподнего – Панорама мира и слепота господина Бента – Сводная интерпретация

– Я как-то ожидал чего-то… большего, – протянул Мокриц, заглядывая через железные прутья в небольшое помещение, где хранилось золото. В раскрытых мешках и ящиках металл тускло мерцал в свете фонаря.

– Здесь почти десять тонн золота, – сказал Бент с укоризной. – Ему необязательно выглядеть больше.

– Но все эти слитки и мешки размером выходят чуть больше письменного стола!

– Золото очень тяжелое, господин фон Липвиг. Эталонный металл, и без малейших примесей, – сказал Бент. Левый его глаз дернулся. – Металл, который никогда не утратит своей славы.

– В самом деле? – спросил Мокриц, проверяя, не заперт ли выход.

– И к тому же единственная основа для стабильной финансовой системы, – продолжал господин Бент, а свет фонаря отражался от слитков и золотил его лицо. – В нем ценность! В нем достоинство! Без золотого якоря наступит хаос!

– Почему?

– Кто тогда определит ценность доллара?

– Но наши доллары ведь и так не из чистого золота?

– А, ну да. Цвета золота, если хотите, – сказал Бент. – Так, золотистые, в морской воде золота и то больше. Мы фальсифицируем собственную валюту! Какой позор! Нет более тяжкого преступления, чем это! – Глаз его снова дернулся.

– А… убийство? – предположил Мокриц. Да, дверь по-прежнему была открыта.

Господин Бент только отмахнулся.

– Убийство – вещь однократная, – сказал он. – А когда доверие к золоту оказывается подорвано, воцаряется хаос. Но нам пришлось на это пойти. Пусть эти богомерзкие монеты просто золотистые, зато это прочный символ настоящего золотого запаса. В своем убожестве они хотя бы констатируют главенство золота и нашу независимость от правительственных махинаций! Конкретно здесь хранится золота больше, чем в любом другом городском банке, и я единственный обладатель ключа от этих дверей! Ну и председатель, конечно, – прибавил он запоздало с явной завистью и неохотой.

– Я где-то читал, что монета – это символическое обещание банка выдать в обмен на нее доллар золота, – подсказал Мокриц.

Господин Бент сцепил руки в замок под носом и возвел глаза к небу, словно бы молясь.

– Теоретически да, – ответил он чуть погодя. – Я предпочитаю называть это неписаным соглашением: мы не нарушим нашего обещания обменять монету на золото, при том, конечно, условии, что на деле нас об этом просить не станут.

– То есть… это никакое не обещание?

– Разумеется, обещание, сэр, в финансовых кругах. В конце концов, все дело в доверии.

– То есть как это… у нас высокое шикарное здание – доверяйте нам?

– Вы вот шутите, господин фон Липвиг, но в ваших словах есть доля правды, – вздохнул Бент. – Понимаю, вам еще многому предстоит научиться. Вам повезло, что у вас есть я. Думаю, теперь вам будет интересно взглянуть на монетный двор. Все всегда хотят взглянуть на монетный двор. Сейчас двадцать семь минут и тридцать шесть секунд второго, так что обед уже должен подойти к концу.

Монетный двор напоминал собой пещеру. Это Мокрица порадовало. Монетный двор и должен освещаться живым огнем.

Главный холл был разбит на три яруса, в ряды зарешеченных окон понемногу проникал серый дневной свет. На этом базовая архитектура заканчивалась и начинались подсобки.

Они были пристроены к стенам, они лепились, как ласточкины гнезда, к потолку, и к ним были приставлены деревянные лесенки сомнительной прочности. На неровном полу стоял целый поселок из подсобок, расположенных как попало, абсолютно разных на вид, неизменно защищенных крышами на невероятный случай дождя. В густом воздухе мягко струился дымок. У одной стены горел рыжим пламенем кузнечный горн, создавая в помещении аутентичную атмосферу преисподней. Так должен выглядеть посмертный пункт назначения для грешников, совершавших мелкие и скучные грехи.

Но все это отступало на задний план. Центральным предметом интерьера была Мелкая Монета. Колесо было… своеобразным.

Мокрицу и раньше доводилось видеть топчаки. Такое колесо было в Танти – там заключенным, хотели они того или нет, давали возможность укреплять сердечно-сосудистую систему. Мокриц попотел там пару раз, пока не сообразил, как перехитрить систему. То была монструозная штуковина, тесная, массивная и гнетущая. Мелкая Монета была намного больше, но на первый взгляд как будто бы вовсе отсутствовала. Железный обруч издали казался до ужаса тонким. Мокриц сначала силился разглядеть спицы, но сообразил, что их там и не было, а вместо них были натянуты сотни тонких тросов.

– Я вроде и понимаю, что оно в рабочем состоянии, но… – начал он, разглядывая огромную коробку передач.

– Все в отличном состоянии, можно не сомневаться, – ответил Бент. – Там работает голем, который вращает колесо при необходимости.

– Но оно же вот-вот рассыпется!

– Вы полагаете? Я не компетентен что-либо на это ответить, сэр. А, вот и они…

Со всех подсобок и из дверей в хвосте здания к ним начали сходиться фигуры. Они шли медленно, настойчиво, видя перед собой одну ясную цель, как живые мертвецы.

В итоге Мокриц стал называть их про себя «люди из подсобок». Не все они были старыми, но даже самые молодые из них как будто с юных лет приняли обличье среднего возраста. Оказывается, чтобы получить работу на монетном дворе, нужно было дождаться, пока кто-нибудь умрет, – подсобки, можно считать, передавались по наследству. Скрашивало такое мрачное положение дел то, что, когда вакансия открывалась, работу мог получить даже тот, кто был лишь немногим живее ее предыдущего обладателя.

Люди из подсобок работали в шлифовальной подсобке, фрезеровочной подсобке, отделочной подсобке, литейном цехе (две подсобки), службе безопасности (одна, но очень большая) и складской подсобке, которая была закрыта таким замком, что Мокриц открыл бы его одним чихом. Остальные подсобки оставались загадкой и, вероятно, были построены на всякий пожарный, вдруг кому-то в срочном порядке понадобится своя подсобка.

У людей из подсобок было и то, что здесь сходило за имена: Альф, Альф Младший, Индюк, Малыш Чарли, Король Генри… но у того, кто служил их посредником для общения с внешним миром, имелось полное имя.

– А это господин Теневик Восемнадцатый, господин фон Липвиг, – представил Бент. – Господин фон Липвиг… с визитом.

– Восемнадцатый? – переспросил Мокриц. – Вас таких еще семнадцать штук?

– Уже нет, господин, – ухмыльнулся Теневик.

– Господин Теневик – потомственный бригадир, сэр, – объяснил Бент.

– Потомственный бригадир… – тупо повторил Мокриц.

– Так и есть, господин, – сказал Теневик. – Господин фон Липвиг желает послушать историю?

– Нет, – заявил Бент категорично.

– Да, – заявил Мокриц, принимая его «категорично» и повышая до «выразительно».

– О нет, он, видимо, желает, – вздохнул Бент. Господин Теневик улыбнулся.

Это была очень пространная история, и на ее рассказ ушло некоторое время. Мокрицу показалось, что успел бы пройти ледниковый период. Слова сыпались на него, как град, и некоторые, как град, оставляли отпечатки. Должность потомственного бригадира была учреждена сотни лет тому назад, когда распорядителем монетного двора становился по блату собутыльник текущего короля или патриция, и он использовал ее как кормушку и не ударял палец о палец, только иногда объявляясь с большим мешком, похмельем и многозначительным видом. Должность бригадира придумали, когда наконец стало доходить, что кому-то нужно вести дела, и желательно трезвым.

– То есть, по сути, главный здесь ты? – быстро вставил Мокриц, чтобы перекрыть поток ужасно интересных фактов о деньгах.

– Так и есть, господин. Временно. У нас уже сто лет не было распорядителя.

– И кто платит вам жалованье?

Повисла пауза, и потом господин Теневик ответил, обращаясь к нему, как к ребенку:

– Это монетный двор, господин.

– Вы сами изготавливаете себе жалованье?

– А кто ж еще, господин? У нас все официально, правда, господин Бент? У него и квитанции есть. Мы обходимся без посредников, вот и все.

– Зато дело у вас прибыльное, – оживился Мокриц. – Деньги небось лопатой гребете!

– В ноль с горем пополам выходим, господин, – ответил Теневик, как будто это было одно и то же.

– В ноль? Вы же монетный двор! – удивился Мокриц. – Как можно не получать прибыль, делая деньги?

– Да все эти накладные расходы, господин, – объяснил Теневик.

– Что, накладно?

– Не то слово, господин, – сказал Теневик. – Гиблое дело, гиблое. Понимаешь, какая штука, изготовить фартинг стоит полпенни, и пенни – изготовить полпенни. А пенни обходится в один пенни с фартингом. А шестипенсовик идет по два пенни фартинг, так что тут мы с прибылью. Полдоллара стоят семь пенсов, а на один доллар уходит всего шесть пенсов, уже прогресс, но это потому, что мы их прямо тут и чеканим. Самая засада с мелочью, там каких-то полфартинга выходят в шесть пенсов, потому что работа кропотливая, они ж мелкие, заразы, еще и с дырочкой. Трехпенсовики – их у нас только пара ребят чеканит, куча работы, аж в семь пенсов обходится. О двухпенсовиках даже и говорить нечего!

– А что с двухпенсовиками?

– А я тебе скажу, что с двухпенсовиками! Когда сработано на совесть, оно обходится в семь целых и одну шестнадцатую пенса! И да, одна шестнадцатая пенса, бывает и такое, элим называется.

– Впервые о таком слышу!

– Ну откуда бы тебе слышать, такому джентльмену, но и такое бывает, господин. Прекрасная вещичка, филигранные детали! Чеканятся, согласно обычаю, вдовами, стоят по целому шиллингу, потому что работа больно тонкая. У старушек на каждую такую монетку по нескольку дней уходит, сам понимаешь, зрение уже не то и всё такое, зато они пользу обществу приносят, им приятно.

– Но шестнадцатая часть пенни? Четверть фартинга? Что на это можно купить?

– Ты удивишься, господин, но есть места. Огарок свечи, картофелину – почти негнилую, – сказал Теневик. – Может, огрызок яблока, на котором даже что-то осталось. И, конечно, удобно бросать в ящики для пожертвований.

«И золото – это якорь?» – подумал Мокриц.

Он окинул взглядом просторное помещение. Тут работало порядка дюжины человек, если считать за человека и голема, к которым Мокриц научился относиться как к людям «по причине ценности, эквивалентной человеческой», и прыщавого юнца, разносившего чай, – его Мокриц не считал.

– Рабочих у вас совсем не много, – заметил он.

– Ну, тут-то мы делаем только серебряные и золотые…

– Золотистые, – быстро поправил Бент.

– …золотистые монеты. И всякие редкости вроде медалей. Еще делаем заготовки для медяков, а все остальное делают внештатные сотрудники.

– Внештатные сотрудники? При монетном дворе?

– Так и есть, господин. Вдовы опять же. Работают на дому. Ха, ты что же, решил, что эти старушенции будут сюда таскаться? Да им две клюки нужно, чтобы на крыльцо выйти!

– Монетный двор – предприятие, где производят деньги, – обеспечивает население работой на дому? Не спорю, это очень прогрессивно, но… то есть тебе самому это не кажется странным?

– Да боги с тобой, господин, есть такие семейства, которые из поколения в поколение исправно делают по паре медяков за вечер! – рассказывал Теневик со счастливым видом. – Папаша чеканит, мамаша шлифует, детишки зачищают и полируют… таков обычай. Наши внештатные сотрудники – все как одна большая семья.

– Допустим, но каковы гарантии?

– Если они украдут хоть фартинг, то будут повешены, – сказал Бент. – Это расценивается как государственная измена.

– Это в какой же ты семье вырос? – ужаснулся Мокриц.

– Надо сказать, до такого никогда не доходило, потому что они не изменщики, – сказал Теневик, недобро глядя на Бента.

– А раньше в качестве первого предупреждения отрубали руку, – добавил этот семьянин.

– И сколько денег они получают? – спросил Мокриц осторожно, влезая между ними. – В смысле жалованья?

– Около пятнадцати долларов в месяц. Это кропотливый труд, – сказал Теневик. – Старушки, бывает, поменьше. Элимы часто идут в брак.

Мокриц поднял взгляд на Мелкую Монету. Она возвышалась над бетонной коробкой и вопреки своим размерам казалась хрупкой, как паутинка. Внутри колеса мерно шагал одинокий голем с грифельной доской на шее – это значит, он был из тех големов, которые еще не умели говорить. Мокриц задался вопросом, знают ли о нем в «Тресте Големов». Они там неплохо поднаторели в поисках големов.

Пока он смотрел, колесо постепенно остановило ход. Безмолвный голем замер.

– Ответь мне, – обратился Мокриц к бригадиру, – к чему возиться с золотистыми монетами? Почему бы не делать доллары, я не знаю, прямо из золота? Много у вас остается настрига и оплавки?

– Удивляюсь, как это джентльмен вроде тебя знает такие вещи, господин, – ответил тот ошеломленно.

– Меня живо интересует криминальная психология, – ответил Мокриц чуть быстрее, чем рассчитывал. И он не врал. Для самоанализа нужен особый талант.

– Здорово, господин. Ну да, ну да, знаем мы и эти хитрости, и многие другие! Мы это все проходили, вот те слово. И покраска, и наплавка, и забивка. Даже перечеканка с примесью желтой меди – чистейшая работа. Вот клянусь, господин, иной человек два дня будет хитрить и из кожи вон лезть, чтобы заработать столько денег, сколько можно получить честным трудом за один!

– Не может быть! Правда?

– Чтоб мне провалиться, господин, – подтвердил Теневик. – И какой нормальный человек станет этим заниматься?

«Еще совсем недавно – я бы стал, – подумал Мокриц. – Тогда было веселее».

– Я даже не знаю, – ответил он.

– В общем, в городском совете решили, чтобы доллары были золотистыми, – ну а так латунные они по большей части, потому что блестят красиво. Да, и их подделывают, но тут легко ошибиться, а Стража спуска никому не дает, ну, и золото хотя бы никто не таскает, – сказал Теневик. – Вопросы есть, господин? А то, понимаешь, нам тут еще закончить надо до звонка, ведь если мы задержимся, то придется еще наделать денег, чтобы выплатить себе сверхурочные, а парни к ночи уже устанут, вот и выйдет, что мы будем зарабатывать деньги быстрее, чем успевать их делать, что может привести к ситуации, которую я иначе как дилеммой назвать не могу…

– Хочешь сказать, когда вы работаете сверхурочно, вам приходится работать сверхурочно, чтобы получить сверхурочные? – спросил Мокриц, по-прежнему недоумевая, до чего нелогичным может быть логическое мышление, если за ним стоит достаточно большая организация.

– Именно, господин, – ответил Теневик. – И это верный путь к безумию.

– И очень короткий, – кивнул Мокриц. – У меня только один вопрос, если не возражаешь. Как у вас обстоят дела с охраной?

Бент откашлялся:

– На монетный двор невозможно проникнуть снаружи после закрытия банка. По соглашению со Стражей, стражники не при исполнении по ночам патрулируют оба здания вместе с нашими собственными охранниками. Все, конечно, носят банковскую охранную униформу, потому что доспехи у Стражи никуда не годятся, зато их офицеры обеспечивают профессиональный подход, если вы понимаете.

«Ага, – подумал Мокриц, чье взаимодействие со стражами правопорядка было гораздо более плотным, нежели у Бента. – Деньги, возможно, и будут в безопасности, но, бьюсь об заклад, расход кофе и карандашей у них неимоверный».

– Я скорее имел в виду… в течение дня, – уточнил он. Люди из подсобок смотрели на него непонимающими взглядами.

– Ах, это, – протянул Теневик. – С этим мы сами справляемся. Дежурим. На этой неделе за охрану у нас Малыш Чарли. Чарли, покажи ему свой жезл!

Чарли достал из-под шинели большую палку и стеснительно поднял ее вверх.

– Раньше у нас был еще и значок, но мы его потеряли, – сказал Теневик. – Но это мелочи, мы ведь и так знаем, кто у нас охранник. А перед уходом он всегда напоминает нам ничего не красть.

Повисла тишина.

– Что ж, больше вопросов не имею, – сказал Мокриц, потирая руки. – Благодарю, господа!

И они разошлись, все по своим подсобкам.

– Не думаю, что много, – проронил господин Бент, провожая их взглядом.

– Хм? – переспросил Мокриц.

– Вам, наверное, любопытно, сколько денег уходит отсюда вместе с ними.

– Хм, да.

– Не думаю, что много. Говорят, со временем деньги становятся для них просто… вещью, – сказал главный кассир, провожая Мокрица обратно в банк.

– Сделать пенни стоит дороже пенни, – пробормотал Мокриц. – Мне одному кажется, что что-то тут не так?

– Зато когда пенни уже сделан, он продолжает быть пенни. В этом его очарование.

– Разве? Это – медный кругляшок. Какие у него еще варианты?

– Любые, – ответил Бент без запинки. – Он может стать яблоком, оглоблей от телеги, парой шнурков, пучком сена, часом театрального представления. Может даже стать маркой и отправить письмо, господин фон Липвиг. Его могут потратить триста раз, а он – вот оно, самое интересное – так и останется одним пенни, готовым уйти в оборот снова и снова. Это вам не яблоко, которое вскоре испортится. Его ценность стабильна и непоколебима. Его нельзя поглотить. – В глазах господина Бента блеснул опасный огонек, и один глаз дернулся. – А все потому, что если копнуть глубже, то стоит он малую толику того самого вечного золота!

– Но это просто кусок металла. Если бы мы использовали яблоки вместо монет, то яблоки хотя бы можно было есть, – сказал Мокриц.

– Да, но яблоко можно съесть лишь однажды. А пенни – это в своем роде нескончаемое яблоко.

– Которое нельзя съесть. А из яблока можно вырастить дерево.

– И деньги можно использовать, чтобы получить больше денег.

– Да, но откуда получить больше золота? Алхимики разводят руками, гномы не отдают то, что есть у них, агатяне своим тоже не поделятся. Почему не перейти на серебряный стандарт? Так делают в Бангбангдуке.

– Конечно, делают, они же иностранцы, – сказал Бент. – Но серебро чернеет. Золото – единственный нетускнеющий металл. – И снова этот тик: золото явно вцепилось в него мертвой хваткой. – Вы уже достаточно насмотрелись, господин фон Липвиг?

– Даже немного слишком.

– Тогда следуйте за мной, я познакомлю вас с председателем.

Следуя за отрывисто шагавшим господином Бентом, Мокриц поднялся на два пролета мраморной лестницы и пошел за ним по коридору. Они остановились у двойных дверей темного дерева, и господин Бент постучал, и не один раз, а перестуком, похожим на условный знак. Потом он очень осторожно отворил дверь.

Просторный председательский кабинет был неброско обставлен дорогой мебелью. Наличествовали в изобилии бронза и латунь. Не исключено, что последнее из дошедших до наших дней дерево исчезающей экзотической породы было срублено и пущено на председательский стол, таких размеров, что в нем можно было кого-нибудь похоронить. О таком столе можно было только мечтать. Он отливал темно-темно-зеленым и воплощал собой властность и неподкупность. Мокриц ни минуты не сомневался, что стол врал.

В латунном лотке для документов сидела крошечная собачонка, но только после слов Бента «Господин фон Липвиг, госпожа председатель» Мокриц понял, что за столом сидел кто-то еще. Над столом едва виднелась голова миниатюрной престарелой седовласой дамы. На столе по обе стороны от нее сверкали стальным блеском в этой обители золота два заряженных арбалета на шарнирах. Дама только что сняла с рукояток свои худые ручонки.

– Ах, какое счастье, – защебетала она. – Я – госпожа Шик. Присаживайся, господин фон Липвиг.

Он присел, стараясь оставаться за пределами радиуса поражения, и собачонка соскочила к нему на колени с бурным, но небезопасным для его паха энтузиазмом.

Это была самая крохотная и уродливая собачонка, какую Мокрицу доводилось видеть. Она смахивала на аквариумную рыбку с вечно выпученными глазами, которые грозили выскочить из орбит. Нос у собаки, напротив, был как будто вдавлен. Она громко сопела, и у нее были кривые лапы, которые наверняка заплетались при ходьбе.

– Это Шалопай, – сказала дама. – Обычно он не любит посторонних. Впечатляюще, господин фон Липвиг.

– Здравствуй, Шалопай, – сказал Мокриц.

Шавка тявкнула и покрыла лицо Мокрица отборными слюнями.

– Ты ему нравишься, – отметила госпожа Шик с одобрением. – Попробуй угадать породу.

Мокриц вырос среди собак и хорошо разбирался в породах, но в случае Шалопая он не знал, что и сказать. Он решил говорить прямо.

– Все сразу? – предположил он.

Госпожа Шик рассмеялась, и ее смех звучал лет на шестьдесят моложе ее самой.

– Совершенно верно! Его мать была мопстерьером, в прошлом очень популярная порода в королевских домах, но однажды она убежала, всю ночь стоял дикий лай, так что, боюсь, Шалопай, бедняжка, дитя многих отцов.

Шалопай обратил свои проникновенные глаза на Мокрица, и у него на морде появилось напряженное выражение.

– Бент, у Шалопая возникли затруднения, – сказала госпожа Шик. – Будь добр, своди его в сад на прогулку. Мне кажется, младшие клерки уделяют ему слишком мало времени.

Мрачные тучи стремительно промелькнули на лице старшего кассира, но он послушно снял с крючка красный поводок.

Пес зарычал.

Бент взял пару плотных кожаных перчаток и ловко натянул их. Под нарастающее рычание он осторожным движением подобрал собаку и взял ее под мышку. Не проронив ни слова, он удалился.

– Значит, ты и есть знаменитый главный почтмейстер, – сказала госпожа Шик. – Человек в золотом костюме. Но, вижу, не сегодня. Подойди сюда, юноша, дай погляжу на тебя при свете.

Мокриц подошел, и старушка неуклюже встала из-за стола, обеими руками опираясь на тросточки с набалдашниками из слоновой кости. Поднявшись, она отбросила одну трость и ухватила его за подбородок. Старушка пристально вглядывалась в Мокрица, так и эдак поворачивая его голову.

– Хм, – сказала она, отступив назад. – Так я и думала…

Второй тростью Мокрица ударило по ногам и подкосило, как травинку. Он распластался на ворсистом ковре госпожи Шик, которая тем временем торжествующе продолжала:

– Ты вор, жулик, аферист и вообще прохиндей! Сознавайся!

– Вовсе нет! – слабо запротестовал Мокриц.

– И лжец в придачу, – веселилась госпожа Шик. – Еще и самозванец небось! О, избавь меня от этого невинного взгляда. Я назвала тебя плутом, господин! Я бы тебе и ведра воды не доверила, даже если бы у меня исподнее загорелось!

Она с силой ткнула Мокрица палкой в грудь.

– Ну и что ты тут разлегся? – фыркнула она. – А ну-ка подъем. Я же не сказала, что ты мне не нравишься!

Голова у Мокрица шла кругом, но он осторожно поднялся с пола.

– Дай руку, – сказала госпожа Шик. – Господин почтмейстер, ты – настоящая находка! Дай сюда, говорю!

– Что? А… – Мокриц взял старушку за руку. Все равно что обменяться рукопожатием с холодным пергаментом.

Госпожа Шик рассмеялась:

– Да, да! Точь-в-точь решительная и ободряющая хватка моего покойного супруга. Ни один честный человек не может похвастаться таким честным рукопожатием. И как ты до сих пор не открыл для себя финансовый сектор?

Мокриц огляделся. Они были одни, ноги у него болели, а некоторых людей невозможно провести. Понятно, с кем он имеет дело. «Бойкая старушонка», модель № 1, характеристики: гусиная шея, беззастенчивое чувство юмора, азарт при нанесении незначительного физического вреда, склонность прямо выражаться, умение строить диалоги и, что важно отметить, глазки. Ни за что не признает «леди». Попробует все, что не будет грозить падением, и взгляд говорит: «Что хочу, то и делаю, потому что я старая. Питаю слабость к шельмецам». Обмануть таких старушек сложно, но в этом и нет необходимости. Мокриц расслабился. Как приятно иногда просто сбросить маску.

– Во всяком случае, я не самозванец, – сказал он. – Мокриц фон Липвиг – мое нареченное имя.

– Да уж, такое вряд ли добровольно с собой сделаешь, – ответила госпожа Шик, возвращаясь на свое место. – Однако ты как будто дуришь всех сразу и непрерывно. Сядь, господин фон Липвиг, я не укушу. – Последние слова были сказаны с видом, сообщавшим: «Но дай мне полбутылки джина и пять минут на поиски вставной челюсти, и там видно будет!» Она указала на стул рядом.

– Как? Я думал, ты выставишь меня за порог! – решил подыграть Мокриц.

– С чего бы это?

– За все вышеперечисленное.

– Я же не сказала, что считаю тебя плохим человеком, – возразила госпожа Шик. – И Шалопаю ты понравился, а он очень хорошо разбирается в людях. К тому же ты сотворил чудеса с Почтамтом, вот и Хэвлок так считает. – Госпожа Шик опустила руку и поставила на стол большую бутыль джина. – Выпьешь, господин фон Липвиг?

– Э, нет, сейчас не время.

Госпожа Шик хмыкнула:

– Ну, времени у меня осталось немного, а вот джина – достаточно. – Мокриц смотрел, как она наливала в стакан дозу джина, граничащую со смертельной.

– Есть ли у тебя дама сердца? – спросила она, поднимая стакан.

– Да.

– Она знает, что ты за человек?

– Да. Я все время ей повторяю.

– Не верит, значит? Таковы они, эти влюбленные девушки, – вздохнула госпожа Шик.

– Я сомневаюсь, что это ее вообще беспокоит. Она не самая типичная девушка.

– Ах, она видит твой внутренний мир? Или тот тщательно выстроенный внутренний мир, который ты позволяешь видеть другим людям, а? Такие, как ты… – Она задумалась. – Такие, как мы, всегда держат наготове как минимум один внутренний мир для любопытных гостей, не так ли?

Мокриц оставил это без ответа. Беседовать с госпожой Шик было все равно что смотреться в волшебное зеркало, которое обнажало тебя до самого скелета. Он только сказал:

– Почти все ее знакомые – големы.

– Да? Большие, сильные люди из глины, которые надежны, как никто на свете, и ничем не могут похвастаться ниже пояса? И что же она находит в тебе, господин фон Липвиг? – Она ткнула в него сухим, как соломинка, пальцем.

У Мокрица отвисла челюсть.

– Очевидно, контраст, – ответила госпожа Шик и похлопала его по руке. – Хэвлок направил тебя к нам, чтобы ты объяснил мне, как управлять моим банком. Зови меня Тилли.

– Ну, я…

Объяснить ей, как управлять ее банком? Такого ему не говорили.

Тилли подалась вперед.

– Я ничего не имела против Карамельки, между прочим, – сказала она, чуть понизив голос. – Славная девочка, правда, тупая, как детские ножницы. Она была у него не первой и далеко не единственной. Я и сама когда-то ходила у Джошуа в любовницах.

– Правда? – Мокриц понимал, что ему придется выслушать все от начала и до конца, хотелось ему того или нет.

– О да, – ответила Тилли. – Люди тогда были понимающие. Все это было вполне приемлемо. Раз в месяц мы чаевничали с его женой, чтобы составить график, и она всегда повторяла, что только рада стряхнуть его со своей шеи. Конечно, тогда от любовницы требовалось иметь какое-никакое образование. – Она вздохнула. – Сейчас, увы, умения кружиться вверх ногами вокруг шеста уже достаточно.

– Стандарты падают во всех отношениях, – сказал Мокриц. Это был безошибочный ход. Стандарты всегда падали.

– С банковским делом примерно то же самое, – проговорила Тилли, как бы размышляя вслух.

– Не понял?

– Сама цель фактически остается прежней, но ведь нужен и стиль, ты не находишь? Нужен хороший вкус. Нужен свежий взгляд. Нужно мастерство, а не банальное выполнение обязанностей. Хэвлок говорит, ты в этом понимаешь толк. – Она посмотрела на Мокрица вопросительно. – В конце концов, удалось же тебе сделать из Почтамта какое-то даже героическое предприятие. Люди часы сверяют по прибытию экспресса из Орлеи. Раньше сверяли календари!

– Клики все еще терпят убытки, – заметил Мокриц.

– Крайне незначительные, при этом всячески обогащая род людской, и сборщики налогов Хэвлока тоже с пустыми руками не останутся, можешь не сомневаться. Ты умеешь воодушевлять, господин фон Липвиг.

– Ну, я… наверное, да, – выдавил он. – Я знаю, что, если хочешь продать сосиску, нужно сперва продать шипение сковородки.

– Верно, верно, – сказала Тилли. – Но ты же понимаешь, что как бы хорошо ни продавалось шипение, рано или поздно придется предъявить сосиску, а? – Она подмигнула ему так, что женщина угодила бы за это под арест.

– В этой связи, – продолжала она, – припоминаю, как боги однажды указали тебе на зарытый клад, благодаря которому удалось восстановить Почтамт. Что там на самом деле произошло? Можешь все рассказать Тилли.

Он решил, что действительно может, и заметил, что, хоть ее волосы заметно поредели и почти побелели, в них еще сохранился потускневший оранжевый оттенок, намекавший на более сочную рыжину в прошлом.

– Это был мой схрон со сбережениями за годы мошенничества, – ответил он.

Госпожа Шик захлопала в ладоши.

– Замечательно! Вот тебе и сосиски! Одно удовольствие! У Хэвлока всегда было чутье на людей. У него большие планы относительно города, знаешь ли.

– Подземный проект. Да, я слышал.

– Подземные улицы, доки, все-все-все. А для этого государству нужны деньги, а деньгам нужны банки. Но увы, люди утратили веру в банки.

– Почему?

– Потому что мы все время теряем их деньги. Чаще всего не специально. За последние годы мы пережили много потрясений. Крах 88-го, Крах 93-го, Крах 98-го… Хотя последнее было скорее встряской. Мой покойный супруг был склонен давать необдуманные ссуды, так что мы погрязли в долгах, которые нужно выплачивать, и это далеко не единственное последствие его сомнительного правления. Дошло до того, что деньги у нас теперь хранят одни старушки, потому что они всю жизнь так делали, а молодые кассиры все такие же учтивые, и у входа все так же стоит миска с водой, чтобы их собачки могли напиться. Ты можешь что-нибудь с этим сделать? Запас старушек уже иссякает, об этом я знаю, как никто.

– Хм, ну, у меня есть пара мыслей, – сказал Мокриц. – Но я еще не до конца пришел в себя. Я плохо понимаю, как работают банки.

– Ты никогда не пользовался услугами банков?

– С их ведома? Нет, никогда.

– Как, по-твоему, они работают?

– Ну, вы берете деньги у богачей, одалживаете под процент адекватным клиентам и возвращаете как можно меньше этих самых процентов.

– Да, а кто такие адекватные клиенты?

– Это те, кто может доказать, что деньги им не нужны.

– А ты циник! Но основную мысль уловил верно.

– Стало быть, никаких бедняков?

– Не в банках же, господин фон Липвиг. Только люди с доходом выше ста пятидесяти долларов в год. Для остальных были изобретены чулки и матрацы. Мой покойный супруг говаривал, что единственный способ заработать на бедняках – это не мешать им оставаться бедняками. С ним не всегда было приятно вести дела. Какие еще будут вопросы?

– Как ты стала председателем банка? – спросил Мокриц.

– Председателем и управляющим, – гордо поправила Тилли. – Джошуа любил все держать под контролем… о да, это он любил, – добавила она сама себе. – И теперь я сижу здесь за двоих из-за древнего колдунства под названием «получи в наследство пятьдесят процентов акций».

– Мне казалось, это колдунство составляет пятьдесят один процент акций, – сказал Мокриц. – Разве остальные акционеры не могут вынудить…

В дальнем конце кабинета открылась дверь, и вошла высокая женщина в белом, с подносом в руках, прикрытым салфеткой.

– Пора пить лекарство, госпожа Шик, – сказала женщина.

– Мне от него никакой пользы, сестра! – отрезала Тилли.

– Ты же знаешь, что врачи запретили тебе пить спиртное, – сказала сиделка и укоризненно посмотрела на Мокрица. – Больше ей не наливать, – повторила она, как будто у него с собой было еще несколько бутылок.

– А я говорю, больше никаких врачей! – воспротивилась госпожа Шик и заговорщически подмигнула Мокрицу. – Это мои так называемые приемные детки платят за лечение, можешь себе представить? Они хотят меня отравить! А сами всем трезвонят, будто я сошла с ума…

В дверь постучали – не столько спрашивая разрешения войти, сколько заявляя о намерении. Госпожа Шик двигалась с завидной скоростью: когда дверь открылась, арбалеты уже были нацелены на вход.

Вернулся господин Бент, держа под мышкой Шалопая, который все еще рычал.

– Пять раз, господин Бент, я же сказала! – закричала госпожа Шик. – Я же могла застрелить Шалопая! Ты считать не умеешь?

– Прошу меня извинить, – сказал господин Бент, аккуратно поместив Шалопая на поднос. – И я умею считать.

– Кто тут у нас маленький Шалопай? – спросила госпожа Шик, и песик чуть не лопнул от взбудораженного восторга при виде хозяйки, с которой расстался целых десять минут назад. – Ты был хорошим мальчиком? Был он хорошим мальчиком, господин Бент?

– Да, мадам. Чрезвычайно. – В замороженной змее и то было бы меньше льда и яда. – Могу я теперь вернуться к своим прямым обязанностям?

– Господин Бент думает, что я не умею управлять банком, да, Шалопай? – просюсюкала госпожа Шик. – Глупый господин Бент, правда? Да, господин Бент, можешь идти.

Мокриц вспомнил старую бангбангдукскую пословицу: «Когда старухи что-то зловеще нашептывают своим собакам, собаки становятся ужином». Она показалась ему как нельзя кстати в этот момент, и момент этот был не лучшим для разговоров.

– Что ж, был рад встрече, госпожа Шик, – сказал он, поднимаясь. – Я… все обдумаю.

– Он уже был у Хьюберта? – спросила госпожа Шик у собаки. – Он должен повидать Хьюберта перед уходом. Кажется, финансы его чуть-чуть смущают. Отведи его к Хьюберту, господин Бент. Хьюберт так понятно все объясняет.

– Как прикажете, мадам, – ответил Бент, бросая свирепые взгляды на Шалопая. – Уверен, что после объяснений Хьюберта о денежных потоках он уже не будет чуть-чуть смущен. Ступайте за мной, господин фон Липвиг.

Бент не проронил ни слова, пока они спускались вниз. Он отрывал свои огромные стопы от пола с такой сосредоточенностью, как будто вокруг были рассыпаны иголки.

– А госпожа Шик – заводная старушенция, да? – начал Мокриц.

– Полагаю, ее можно смело назвать «эксцентричной особой», сэр, – мрачно отозвался Бент.

– Назойливая, наверное?

– Без комментариев, сэр. Госпоже Шик принадлежит пятьдесят один процент акций в моем банке.

«В его банке», – отметил Мокриц.

– Странно, – сказал он вслух. – Она мне только что сказала, что у нее пятьдесят процентов акций.

– Собака, – ответил Бент. – Собака владеет одним процентом, который завещал ей покойный сэр Джошуа, а госпожа Шик владеет собакой. У покойного сэра Джошуа было, что называется, злое чувство юмора.

«Значит, собака – совладелец банка, – думал Мокриц. – Какие, однако, весельчаки эти Шики».

– Я так понимаю, ты вряд ли находишь это смешным, господин Бент, – сказал он.

– Я счастлив сообщить, что нисколько не нахожу это смешным, сэр, – ответил Бент, когда они достигли нижней ступеньки. – У меня попросту отсутствует чувство юмора. Напрочь. Это доказано френологией. У меня синдром Нихтлахена – Кайнворца, который по какой-то непонятной причине считается тяжким недугом. Я же, напротив, считаю его подарком судьбы. Я рад, что вид толстяка, поскользнувшегося на банановой кожуре, кажется мне лишь злополучным происшествием, которое подчеркивает важность грамотного избавления от домашних отходов.

– А ты пробовал… – начал Мокриц, но Бент жестом прервал его:

– Умоляю! Повторяю, я не считаю это проблемой! И, говоря откровенно, меня раздражает, когда люди так к этому относятся! Пожалуйста, не нужно пытаться рассмешить меня, сэр! Не будь у меня ног, стали бы вы уговаривать меня бегать? Я всем доволен, спасибо большое!

Он остановился перед очередными дверями, немного успокоился и ухватился за ручки.

– А теперь позвольте продемонстрировать вам, где вершатся… осмелюсь сказать, серьезные дела, господин фон Липвиг. Раньше это называлось бухгалтерией, но лично я предпочитаю считать это… – он потянул на себя, и двери величественно распахнулись, – своим миром.

Мокриц был под впечатлением. И впечатление это было: ад в тот день, когда там закончились спички.

Он провел взглядом по ряду согбенных спин. Никто не оторвался от лихорадочной писанины.

– В этих стенах я не терплю счетных досок, палочек и прочих бездушных устройств, господин фон Липвиг, – сказал Бент, ведя его по проходу между столами. – Человеческий мозг способен быть непогрешимым в мире чисел. Мы сами их изобрели, разве может быть иначе? Мы все здесь неутомимы, неутомимы… – Одним ловким движением Бент извлек из лотка с документами на ближайшем столе листок, пробежал его взглядом и, ворча, бросил на место. Это могло означать как одобрение в адрес хорошо постаравшегося клерка, так и разочарование оттого, что он не нашел к чему придраться.

Листок был испещрен вычислениями, уследить за которыми простому смертному беглым взглядом было ну никак невозможно. Но Мокриц не сомневался, что Бент принял в расчет каждую циферку.

– Здесь, в этой конторе, мы в самом сердце банка, – произнес старший кассир с гордостью.

– В сердце, – повторил за ним Мокриц.

– Здесь мы вычисляем проценты, и издержки, и кредиты, и расценки, и… да все на самом деле. И не допускаем ошибок.

– Что, никогда?

– Ну, почти никогда. Некоторые личности иногда и ошибаются, – согласился Бент брезгливо. – К счастью, все вычисления проверяю я. Мимо меня не проскочит ни одна ошибка, уж будьте уверены. Ошибка, сэр, хуже греха, по той причине, что грех нередко дело мнения, или точки зрения, или даже неверно выбранного момента, тогда как ошибка – это факт, и она вопиет об исправлении. Вижу, вы старательно сдерживаете ухмылку, господин фон Липвиг.

– Да? То есть нет. Я? – пролепетал Мокриц. Проклятье. Он забыл об одном из важнейших правил: если ты внимательно за кем-то наблюдаешь, будь осторожен, чтобы за тобой столь же внимательно не наблюдали в ответ.

– И все же вы в замешательстве, – сказал Бент. – Вы орудуете словами и, говорят, хорошо с ними управляетесь, но слова податливы, и, если язык у вас хорошо подвешен, в них можно уложить любой смысл. А цифры непоколебимы. Да, их можно подтасовать, но их суть останется неизменной. Три – это три. Вы не уговорите тройку побыть четверкой, даже если осыпать ее поцелуями.

Откуда-то из глубины зала послышался тихий, сдавленный смешок, но господин Бент не обратил на него внимания.

– И они не прощают. Мы работаем не покладая рук, делаем нужное дело, – сказал он. – И вот здесь мое место, в самом центре…

Они подошли к высокой ступенчатой платформе в центре зала. В этот момент мимо них уважительно проскользнула худая женщина в белой блузе и черной юбке и бережно положила стопку бумаг в уже переполненный лоток. Она бросила взгляд на господина Бента, который сказал: «Спасибо, госпожа Драпс». Он был слишком увлечен описанием прелестей площадки, на которой полукругом громоздился рабочий стол сложной конструкции, чтобы заметить выражение, промелькнувшее на ее бледном личике. Но Мокриц заметил и прочитал там тысячу слов, которые наверняка были записаны в ее дневнике и никогда-никогда не произносились вслух.

– Видите? – спросил старший кассир нетерпеливо.

– А? – переспросил Мокриц, наблюдая, как женщина убегает прочь.

– Вот здесь, видите? – Бент присел и указал вниз с выражением лица, подозрительно похожим на воодушевление. – С помощью этих педалей я могу передвигать стол так, чтобы видеть любую точку в зале! Всю панораму моего маленького мирка. Ничто не останется незамеченным!

Он стал яростно крутить педали, и вся платформа затряслась, поворачиваясь вокруг своей оси.

– Работает на двух скоростях, как видите, потому что здесь совершенно гениальное…

– Действительно, мало что останется незамеченным, – сказал Мокриц, когда госпожа Драпс села на свое место, – но мне жаль, что я отрываю тебя от работы.

Бент бросил взгляд на кипу бумаг на столе и отрывисто пожал плечами.

– Это? Это много времени не отнимет, – сказал он, поставив платформу на ручной тормоз, и встал с места. – К тому же мне было важно сначала показать вам, что мы в действительности собой представляем, потому что теперь я должен отвести вас к Хьюберту. – Он кашлянул.

– Хьюберт – не то, что вы собой представляете? – догадался Мокриц, и они отправились обратно в центральный холл.

– Уверен, намерения у него самые лучшие, – ответил Бент, позволяя словам повиснуть в воздухе, как петля.

В холле царило благородное затишье. Несколько человек стояли у окошек, пожилая дама смотрела, как ее собачка пьет воду из медной миски у входа, и все сказанные слова произносились, как подобает, вполголоса. Мокриц ничего не имел против денег, он их очень даже любил, но не тогда, когда о них можно было говорить только тихонько, чтобы случайно не разбудить. Здесь когда деньги говорили, то шепотом.

Старший кассир открыл маленькую и отнюдь не парадную дверь под лестницей, почти незаметную за горшками с растениями.

– Будьте осторожны, здесь вечно мокрый пол, – предупредил он и спустился по широким ступенькам в самый роскошный подвал, который Мокрицу доводилось видеть. Величественные каменные арки подпирали мозаичные потолки, убегавшие во тьму. Повсюду были свечи, а в отдалении что-то сверкало и заливало колоннаду синевато-белым свечением.

– Это место было криптой храма, – сказал Бент, указывая дорогу.

– То есть банк неспроста похож на храм?

– Да, здание было построено под храм, но никогда не использовалось с этой целью.

– Серьезно? – сказал Мокриц. – Какому богу он был посвящен?

– Как выяснилось, никакому. Почти девятьсот лет назад король Анка просто велел построить храм, – сказал Бент. – Полагаю, это был пример спекулятивного строительства. Иными словами, с богом он не определился.

– Он надеялся, что какой-нибудь да объявится?

– Именно, сэр.

– Как синица, что ли? – спросил Мокриц, озираясь. – И все это сооружение было у него вроде божественной кормушки?

Бент вздохнул:

– Вы образно выражаетесь, господин фон Липвиг, но думаю, в ваших словах есть доля правды. Ничего не вышло. Потом здание использовали под склад на случай осады города, потом под крытый рынок, и далее по списку, пока здание не перешло Йокателло Ла Виче после того, как городские власти не вернули кредит. Все это записано в городских анналах. Не правда ли, совокупления восхитительны?

После долгой паузы Мокриц осмелился спросить:

– Да?

– А вы не согласны? Здесь их больше, чем во всем городе.

– Правда? – Мокриц нервно оглянулся по сторонам. – Э, сюда приходят в какое-то определенное время?

– Как правило, в часы работы банка, но мы пускаем группы и по особой договоренности.

– Знаешь, – сказал Мокриц, – мне кажется, я где-то утратил нить беседы.

Бент взмахом обвел потолки.

– Я говорю об этих изумительных сводах, – сказал он. – Слово образовано от «совокупность» и «скопление».

– А! Да? Ясно! – сказал Мокриц. – Не удивлюсь, если не многие об этом знают.

И тогда Мокриц увидел мерцающего под сводами Хлюпера.

Глава третья

Хлюпер – Настоящий Хьюберт – Один, но очень большой матрац – Несколько слов о туризме – Глэдис готовит сэндвич – Отдел слепых писем – Наследники госпожи Шик – Зловещее письмо – Аварийный план – Еще одно зловещее письмо, и куда более зловещее, чем предыдущее – Господин фон Липвиг ошибается каретой

Мокриц видел стеклодувов за работой и изумлялся их мастерству, как может изумляться только человек, мастерски владеющий лишь словом. Возможно, здесь потрудились именно такие мастера. Заодно со своими Злыми Двойниками из гипотетического параллельного мира – стеклодувами, продавшими души своему плавкому богу за талант выдувать из стекла спирали, и хитроумные перекрещивающиеся бутыли, и фигуры, которые казались совсем близко и в то же время так далеко. Жидкость бурлила, плескалась и – да – хлюпала в стеклянных трубах. В воздухе пахло солью.

Бент подтолкнул Мокрица, указал на несуразную деревянную вешалку и молча протянул ему длинный желтый клеенчатый плащ и такую же непромокаемую шляпу. Сам он уже успел облачиться в этот костюм и словно по волшебству добыл где-то зонтик.

– Это «платежный баланс», – объяснил он, когда Мокриц натянул плащ. – И он никогда не сходится.

Где-то послышался грохот, и на них дождем полилась вода.

– Что я говорил? – добавил Бент.

– Что оно делает? – спросил Мокриц.

Бент закатил глаза.

– Черти знают, боги догадываются, – сказал он. – Хьюберт, – позвал он громче. – У нас гости!

Плеск стал ближе, и из-за угла стеклянного сооружения показалась фигура.

Справедливо или нет, но Хьюберт – одно из тех имен, к которым всегда мысленно подрисовываешь картинку. Хьюберты могут быть высокими, могут быть худыми – Мокриц ни на чем не настаивал, но этот Хьюберт выглядел как самый настоящий Хьюберт, то есть был упитанным коротышкой. У него были рыжие волосы – необычная, по опыту Мокрица, черта для стандартной модели Хьюберта. Густая шевелюра топорщилась у него на голове, как щетина на кисточке. На высоте пяти дюймов от черепа они были обрезаны при помощи садовых ножниц и ватерпаса. На эту голову можно было поставить чашку с блюдцем.

– Гости? – нервно переспросил Хьюберт. – Чудно! К нам сюда нечасто заглядывают! – На Хьюберте был длинный белый халат, и из нагрудного кармана торчали карандаши.

– Неужели? – протянул Мокриц.

– Хьюберт, знакомься, господин фон Липвиг, – сказал Бент. – Он здесь для того… чтобы узнать о нас побольше.

– Мокриц, – сказал Мокриц и выступил вперед с протянутой рукой и лучшей своей улыбкой.

– Ой, мои извинения, нужно было повесить плащи ближе к двери, – запричитал Хьюберт. Он осмотрел руку Мокрица, как некий любопытный прибор, и осторожно пожал ее.

– Ты застал нас не в лучшей форме, господин фон Липвиг, – сказал он.

– Неужели? – спросил Мокриц, продолжая улыбаться. Он все гадал, почему волосы Хьюберта стоят торчком. Клеем он их, что ли, мажет?

– Господин фон Липвиг у нас главный почтмейстер, Хьюберт, – объяснил Бент.

– О, вот как. Я в последнее время редко выхожу из подвала, – сказал Хьюберт.

– Неужели? – повторил Мокриц, улыбаясь уже несколько натянуто.

– Да, мы ведь так близки к идеалу, – сказал Хьюберт. – Я уверен, что еще чуть-чуть и…

– Господин Хьюберт полагает, что сей… аппарат – сродни хрустальному шару, который показывает будущее, – пояснил Бент, закатывая глаза.

– Вероятные будущие. Желает ли господин фон Липка увидеть аппарат в действии? – спросил Хьюберт, дрожа от усердия и энтузиазма. Только бессердечный человек смог бы ему отказать, поэтому Мокриц предпринял героическую попытку изобразить, что именно это и было пределом его мечтаний.

– С удовольствием! – воскликнул он. – Но что конкретно это за аппарат?

Слишком поздно он заметил знаки. Хьюберт вцепился в лацканы своего халата, словно обращаясь к аудитории, и весь раздулся от нетерпения начать разговор или по крайней мере монолог, полагая, что это одно и то же.

– Хлюпер, как мы тут между собой выражаемся, – это то, что я называю, цитата, аналоговым устройством, конец цитаты. Он решает задачи не путем отношения к ним как к числовым примерам, но реально дублируя их в формате, которым мы можем управлять: в данном случае денежный поток, циркулирующий внутри города, становится потоком воды, обращающимся в стеклянной матрице – Хлюпере. Геометрическая форма определенных сосудов, функционирование клапанов и, осмелюсь сказать, гениальные опрокидывающиеся ковши и винты для подачи воды позволяют Хлюперу симулировать самые сложные транзакции. Мы также можем калибровать исходные условия, чтобы изучить законы, лежащие в основе экономики. К примеру, можно выяснить, что произойдет, если сократить рабочую силу в городе вдвое, просто подкрутив пару клапанов, вместо того чтобы идти на улицы и убивать жителей.

– Огромный шаг вперед! Браво! – отчаянно воскликнул Мокриц и зааплодировал.

Никто не присоединился. Он сунул руки в карманы.

– О, возможно, ты предпочтешь менее, э, радикальный пример? – предложил Хьюберт.

Мокриц закивал.

– Да, – сказал он. – Покажи мне… покажи, что произойдет, когда люди махнут рукой на банки.

– Ах да, знакомый случай! Игорь, включи пятую программу! – крикнул Хьюберт фигуре, спрятанной в стеклянном лесу. Послышался скрип заворачивающихся болтов и бульканье наполняющихся резервуаров.

– Игорь? – переспросил Мокриц. – У тебя есть Игорь?

– О да, – ответил Хьюберт. – Благодаря ему у нас это дивное освещение. Они умеют ловить молнии банками! Но ни о чем не беспокойся, господин фон Липка. То, что у меня служит Игорь, а я работаю в подвале, вовсе не значит, что я какой-нибудь безумный ученый, ха-ха-ха!

– Ха-ха, – отозвался Мокриц.

– Ха-хах-хах! – продолжал Хьюберт. – Ха-хаха-ха-ха-ха!! Аха-ха-ха-ха-ха-ххххх!!!!!..

Бент похлопал Хьюберта по спине. Тот закашлялся.

– Извиняюсь, – пролепетал он. – Воздух здесь такой.

– Оно определенно выглядит… непростым, это твое устройство, – заметил Мокриц, как будто ничего не произошло.

– Кхм, да, – сказал Хьюберт, немного сбитый с толку. – И мы постоянно его дорабатываем. Допустим, поплавки вкупе со шлюзовыми затворами на пружинах в других секторах Хлюпера позволяют изменениям уровня одной колбы автоматически регулировать поток в других секторах системы…

– А это для чего? – перебил Мокриц, ткнув наугад в круглую склянку, подвешенную среди труб.

– Клапан лунных фаз, – отчеканил Хьюберт.

– Луна влияет на денежный оборот?

– Мы не в курсе. Но почему нет? Погода ведь влияет.

– Неужели?

– Конечно! – Хьюберт просиял. – И мы продолжаем подключать новые факторы. Нет, я не успокоюсь, пока это великое устройство не сможет с точностью до мелочей имитировать экономический цикл нашего замечательного города!

Звякнул колокольчик, и он отозвался:

– Спасибо, Игорь, опускай!

Что-то лязгнуло, и в самые толстые трубы с пеной и плеском полилась цветная вода. Хьюберт поднял указку и повысил голос:

– Итак, если мы понизим общественное доверие к банковской системе – вот эта трубка, – здесь мы увидим отток наличности из банков – в колбу двадцать восемь, в данной задаче выступающую как «старый чулок под матрацем». Даже самые богатые люди не хотят терять власть над своими деньгами. Видишь, как набирается «матрац»? Или лучше сказать… набивается?

– Очень много матрацев, – согласился Мокриц.

– Я бы назвал это одним матрацем в треть мили вышиной.

– Неужели? – сказал Мокриц.

Плюх! Где-то пооткрывались клапаны, и вода потекла по новому маршруту.

– Теперь смотри, как опустошаются «банковские займы», пока деньги утекают в «чулок». – Буль! – Следи за резервуаром номер одиннадцать, вот он. Это значит, замедляется экономический рост… вот он идет, идет… – Кап! – Теперь посмотри на ковш номер тридцать четыре, вот он наклоняется, наклоняется… опа! Шкала слева от семнадцатой колбы обозначает обвал торговли, кстати. Видишь, вот начинает переполняться девятая колба? Это у нас «взыскания по закладным». «Потеря рабочих мест» в седьмой колбе… и вот открывается клапан на двадцать восьмой колбе, в ход идут «чулки». – Плюх! – Но что же можно купить? Мы прекрасно видим, что одиннадцатая колба тоже опустошена… – Кап!

Водная активность стихла, не считая отдельных побулькиваний.

– И мы оказываемся в безвыходном положении, потому что наплевали, грубо говоря, в свой колодец, – сказал Хьюберт. – Безработица растет, люди остаются без средств к существованию, жалованье падает, фермы возвращаются в первобытное состояние, тролли спускаются с гор и буянят…

– Тролли уже здесь, – сказал Мокриц. – Некоторые даже в Страже служат.

– Точно? – не поверил Хьюберт.

– Точно, в шлемах, и все как положено. Я сам видел.

– Ну, тогда они убираются буянить обратно в горы, – решил Хьюберт. – Я бы на их месте так и сделал.

– И ты считаешь, что все может так и случиться? – спросил Мокриц. – Ты настолько доверяешь своим трубочкам и ковшикам?

– Они очень тесно взаимосвязаны с происходящим, господин фон Липка, – ответил Хьюберт с обиженным видом. – Взаимосвязи играют критическую роль. Знаешь ли ты – и это научный факт, – что в период национального кризиса всегда задираются подолы?

– То есть?.. – начал Мокриц, понятия не имея, как закончить этот вопрос.

– Женские платья становятся короче, – объяснил Хьюберт.

– И это вызывает национальный кризис? Серьезно? Это на сколько же короче они становятся?

Господин Бент гулко откашлялся.

– Кажется, нам пора идти, господин фон Липвиг. Если вы увидели все, что хотели, то вы наверняка торопитесь, – сказал он с еле заметным ударением на последнем слове.

– Что? Ах… да, – спохватился Мокриц. – Пожалуй, пора мне идти. Что ж, спасибо, Хьюберт, было очень познавательно и правдоподобно.

– Я только никак не могу избавиться от утечек, – проговорил коротышка с подавленным видом. – Готов поклясться, что в каждом колене все абсолютно водонепроницаемо, но к концу эксперимента воды вечно меньше, чем в начале.

– Ну конечно же, Хьюберт. – Мокриц похлопал его по плечу. – А все потому, что ты близок к идеалу!

– Правда? – спросил Хьюберт с распахнутыми глазами.

– Конечно. Каждый знает, что в конце месяца всегда остается меньше денег, чем должно оставаться. Это общеизвестный факт!

Лицо Хьюберта озарилось лучами счастья. «А Тилли была права, – подумал Мокриц. – Я лажу с людьми».

– Теперь наглядно подтвержденный и Хлюпером! – выдохнул Хьюберт. – Я сделаю это темой своей диссертации.

– Или просто темой для разговора с коллегами, – сказал Мокриц, дружески пожимая ему руку. – Ну что, господин Бент, найдем в себе силы удалиться!

Когда они поднимались по главной лестнице, Мокриц спросил:

– Кем приходится Хьюберт нынешнему председателю?

– Племянником, – ответил Бент. – Но как вы…

– Люблю наблюдать за людьми, – ответил Мокриц, улыбаясь себе под нос. – Ну и рыжие волосы, конечно. Зачем госпоже Шик два арбалета на столе?

– Семейные реликвии, сэр, – соврал Бент. Это была преднамеренная, вопиющая ложь, и Бент нарочно ее не скрывал. Семейные реликвии, как же. И она спит в кабинете. Да, она инвалид, но инвалиды-то сидят дома.

«Она не собирается покидать эти стены. Она начеку. И далеко не каждого пустит к себе на порог».

– Какое твое любимое занятие, господин Бент?

– Я выполняю свою работу с усердием и вниманием, сэр.

– Да, но что ты делаешь по вечерам?

– Перепроверяю итоги дня у себя в кабинете, сэр. Подсчеты меня… успокаивают.

– Ты в них так силен?

– Лучше, чем вы можете себе представить, сэр.

– Тогда, если я буду откладывать девяносто три доллара сорок семь пенсов в год в течение семи лет под два с четвертью процента – процент сложный, – сколько…

– Восемьсот пятьдесят три доллара тринадцать пенсов при ежегодном пересчете, сэр, – невозмутимо ответил Бент.

«Да, и дважды ты называл точное время, даже не взглянув на часы, – подумал Мокриц. – Ты и впрямь силен в математике. Нечеловечески силен…»

– Отпуск?

– Прошлым летом я ходил в туристический поход по крупнейшим банковским домам Убервальда, сэр. Было очень познавательно.

– Это, наверно, заняло не одну неделю. Я рад, что ты нашел в себе силы оторваться от работы.

– О, было нетрудно, сэр. Госпожа Драпс, наш старший бухгалтер, каждый день, когда закрывался банк, посылала закодированные клики с итогами прошедшего дня в те места, где я останавливался. Я успевал ознакомиться с ними за вечерним штруделем и направлял ей свой ответ с указаниями и предписаниями.

– Госпожа Драпс хороший работник?

– Весьма. Она исполняет свои обязанности аккуратно и расторопно.

Он умолк. Они остановились наверху лестницы. Бент повернулся к Мокрицу и посмотрел на него в упор:

– Я проработал здесь всю свою жизнь, господин фон Липвиг. Остерегайтесь семейства Шиков. Госпожа Шик – замечательная женщина, лучшая из них. Остальные… привыкли получать то, что хотят.

Старый род, старые деньги. Такая семья. Мокриц услышал далекий зов вроде песни жаворонка. Этот звук дразнил его каждый раз, когда, например, на улице он видел растерянного приезжего с картой в руках, который так и напрашивался, чтобы его избавили от его же денег в какой-нибудь услужливой и неотслеживаемой манере.

– Они опасны? – спросил Мокриц.

Бента застала врасплох его прямолинейность.

– Они не привыкли к разочарованиям, сэр. Они пытались признать госпожу Шик невменяемой.

– Неужели? – сказал Мокриц. – По сравнению с кем?

…Ветер продувал городок Великий Кочан, который любил величать себя «Зеленым сердцем Равнин».

Он назывался Великий Кочан, потому что был родиной самого большого в мире кочана капусты, и горожане были не слишком-то изобретательны, когда дело касалось названий. Люди приезжали издалека, чтобы взглянуть на это чудо природы. Они попадали в его зацементированное нутро, выглядывали в его окошки. Покупали книжные закладки в виде капустного листа, капустные чернила, капустные рубашки, игрушечного Капитана Капусту, музыкальные шкатулки, виртуозно вырезанные из кольраби и цветной капусты и наигрывающие «Песенку едоков капусты», капустное варенье, капустный эль, зеленые сигары, скрученные из свежевыведенных сортов капусты на бедрах местных девственниц, которым это, видимо, нравилось.

Потом были еще и прелести Кочаноленда, где слышались истошные вопли малышей, завидевших огромную голову самого Капитана Капусты и его друзей, Краснокочанного Клоуна и Билли-Брокколи. Для гостей постарше был и Капустный НИИ, над которым небо всегда было затянуто зеленой пеленой, а если оттуда дул ветер, растения принимали вид самый необычайный и иногда поворачивались проводить вас взглядом.

А потом – как нельзя кстати будет запечатлеть лучший день в своей жизни, отозвавшись на призыв человека в черном, с иконографом наперевес, который подскакивал к счастливой семье и обещал цветной снимок в рамочке, по почте прямо на дом за каких-то три доллара, включая почтовые пересылки, со страховым депозитом в один доллар, чтобы покрыть расходы, будь так любезен, господин, какие между прочим замечательные у вас детки, госпожа, все в вас, точно вам говорю, да, и я уже говорил, что, если вы не будете в восторге от снимка в рамочке, можете просто не посылать больше никаких денег, и будем в расчете?

Капустный эль был вкусным и крепким, и лести много не бывает, если льстишь матерям, и, пожалуй, зубы у этого человека были какие-то странные и как будто ждали случая вырваться изо рта, но никто ведь не идеален, да и чего нам терять?

Терять было доллар, и доллары накапливались. Тот, кто сказал, что нельзя надуть честного человека, врал.

Примерно на седьмой семье к нему начал издалека присматриваться стражник, так что человек в черном демонстративно записал последнюю фамилию и адрес и скрылся в переулке. Он швырнул сломанный иконограф обратно на груду мусора, где и нашел его – дешевая модель, откуда давно сбежали бесята, – и был уже готов припустить бегом по полям, когда увидел поддуваемую ветром газету.

Человеку, который идет по жизни, полагаясь на свой ум, газета всегда пригодится. Засунь ее под одежду, и она будет защищать от ветра. Ею можно развести костер. Наиболее взыскательным она восполняла ежедневную потребность в лопухах, подорожниках и прочих широколистных растениях. На худой конец, ее можно было прочитать.

В тот вечер усиливался ветер. Он пробежал первую страницу газеты взглядом и заткнул ее под жилет.

Зубы пытались ему что-то сказать, но он никогда не слушал. Можно и умом повредиться, если слушать, что тебе зубы говорят.

…Вернувшись на Почтамт, Мокриц отыскал фамилию Шиков в альманахе «Кто, где, когда». Такие семьи действительно называли «старой денежной знатью», иными словами, состояние они сколотили так давно, что темные делишки, которые помогли им обогатиться, успели потерять свое значение за давностью лет. Что вообще-то забавно: если у тебя разбойник-отец, ты будешь держать рот на замке, но пират и рабовладелец твой прапрапрадед – это предмет гордости и похвальбы за стаканом портвейна. Время обращало душегубов в негодяев, а негодяй – слово с огоньком и вовсе не повод для стыда.

Они были богаты не первый век. Ключевыми игроками в текущем составе Шиков помимо Тилли были, во‐первых, ее деверь Марко Шик со своей женой Каприцией Шик, дочерью крупного трастового фонда. Они жили в Орлее, подальше от остальных Шиков, что было в духе Шиков вообще. Во-вторых, это были близнецы Космо и Пуччи, пасынок и падчерица Тилли соответственно, которые, по слухам, родились, вцепившись своими маленькими ручонками друг другу в глотки, как истинные Шики. Была также толпа кузенов, тетушек и нахлебников, седьмая вода на киселе, и все не спускали друг с друга зорких глаз. Как узнал Мокриц, семейным делом исторически были банковские операции, но последние поколения, поддерживаемые на плаву сложной системой долгосрочных вложений и древних трастовых фондов, занимались тем, что с огромным энтузиазмом и с завидным хладнокровием таскались по судам и отбирали друг у друга наследства. Он видел их снимки в светских колонках «Правды», когда они выходили из черных элегантных карет и почти не улыбались, опасаясь спугнуть деньги.

О родственниках со стороны Тилли упоминаний не было. Они были Тряммами, и это, видимо, было недостаточно весомо, чтобы попасть в «КГК»… Попахивало мюзик-холлом, и в это Мокриц даже мог поверить.

В отсутствие Мокрица поднос для писем переполнился. Сплошь пустяковые дела, которые спокойно решались и без его участия, но хлопоты доставляла нововведенная копировальная бумага. Теперь он получал копии абсолютно всего, и это отнимало много времени.

Не то чтобы Мокриц не умел перекладывать обязанности на других. Он это очень хорошо умел. Но талант требует, чтобы люди на другом конце цепочки хорошо исполняли переложенные на них обязанности. А они этого не делали. Это как-то было связано с тем, что Почтамт не поощрял креативное мышление. Письма суются в прорези – все. Здесь не было места тем, кто подходил к делу творчески и совал их в уши, в дымоходы и отхожие места. Им бы пошло на пользу…

Среди бумаг он заметил тоненький розовый листочек с кликом и выхватил его.

От Шпильки! Он прочел:

Успех. Возвращаюсь послезавтра. Скоро все станет известно.

Ш.

Мокриц бережно отложил листок. Совершенно ясно, что она ужасно по нему скучает и не может дождаться встречи, но очень бережно расходует деньги «Треста Големов». И скорее всего, у нее закончились сигареты.

Мокриц побарабанил пальцами по столу. Год назад он предложил Доре Гае Ласске стать его женой, и она объяснила ему, что вообще-то это он станет ее мужем.

Это произойдет… произойдет это где-то в недалеком будущем, когда старшая госпожа Ласска окончательно махнет рукой на плотный график своей дочери и устроит свадьбу сама.

Но, как ни крути, он был почти женатым человеком. А почти женатому человеку лучше не связываться с семейством Шиков. Почти женатый человек должен быть защитой и опорой. Он всегда должен быть готов подать своей почти жене пепельницу. Он должен быть рядом со своими потенциальными детьми и следить за тем, чтобы они спали в хорошо проветриваемом помещении.

Он разгладил бумажку.

И ночные вылазки тоже нужно прекращать. Разве это разумно? Разве так себя ведут взрослые люди? Разве он пешка Витинари? Нетушки!

Что-то шевельнулось в его памяти. Мокриц встал из-за стола и подошел к картотеке, которую обычно избегал всеми правдами и неправдами. Под заголовком «Марки» он нашел небольшой отчет двухмесячной давности от Стэнли, главного по маркам. В нем вкратце отмечалось, что неизменно большим спросом пользуются долларовые и двухдолларовые марки, и их продажи превышают даже прогнозы Стэнли. Может, марочные деньги были в более широком употреблении, чем он думал. В конце концов, правительство ведь их одобряло. И их легко носить с собой. Нужно будет проверить, сколько…

Раздался деликатный стук в дверь, и вошла Глэдис. C большой осторожностью она несла тарелку тончайших сэндвичей с ветчиной, какие умела делать только Глэдис: положить ветчину между двумя ломтями хлеба и со всей силы прижать ручищей размером с лопату.

– Я Догадалась, Что Ты Не Успел Пообедать, Почтмейстер, – пророкотала она.

– Спасибо, Глэдис, – отозвался он и мысленно встряхнулся.

– Лорд Витинари Внизу, – продолжала Глэдис. – Говорит, Что Не Торопится.

Мокриц застыл, не донеся сэндвич до рта:

– Он здесь?

– Да, Господин Фон Липвиг.

– И ходит тут сам по себе? – спросил он с нарастающим ужасом.

– В Настоящий Момент Он В Отделе Слепых Писем[14], Господин Фон Липвиг.

– Что он там делает?

– Читает Письма, Господин Фон Липвиг.

«Не торопится, – мрачно подумал Мокриц, – как же. Ну, тогда доем сначала сэндвичи, которые мне приготовила добрая тетя голем».

– Спасибо, Глэдис, – сказал он.

Когда она ушла, Мокриц достал из ящика стола щипчики, вскрыл свой сэндвич и извлек из мяса мелкие косточки, раскрошившиеся под бронебойной рукой Глэдис.

Прошло минуты три, когда голем снова объявилась и терпеливо встала у его стола.

– Да, Глэдис?

– Его Светлость Изволит Напомнить, Что Он Все Еще Не Торопится.

Мокриц бросился вниз, где лорд Витинари действительно расположился в отделе слепых писем, положив ноги на стол, с пачкой писем в руке и улыбкой на устах.

– А, Липвиг, – сказал он, помахивая перепачканными конвертами. – Увлекательнейшая вещь! Лучше кроссвордов! Мне вот это нравится: «Рыглк каторыии черз патеку». Я подписал внизу правильный адрес. – Он протянул конверт Мокрицу.

Он написал: «К. Свистун, пекарь, Свинячий Холм, 3».

– В городе три пекарни, которые находятся в непосредственной близости от аптек, – сказал Витинари. – Но только Свистун печет эти недурственные рогалики, которые выглядят, к сожалению, так, словно собака сделала свои дела у тебя на тарелке и умудрилась плюхнуть сверху глазури.

– Прекрасная работа, сэр, – проблеял Мокриц. Из угла комнаты за Витинари с благоговейным смятением наблюдали Фрэнк и Дэйв, которые целыми днями расшифровывали неразборчивые, с ошибками, без адреса и попросту ненормальные отправления, которыми засыпало Почтамт ежедневно. В другом углу Стукпостук заваривал чай.

– Я считаю, весь секрет в том, чтобы поставить себя на место автора, – продолжал Витинари, разглядывая конверт, заляпанный грязными отпечатками и остатками чьего-то завтрака. – Иногда это место может оказаться самым неожиданным.

– Фрэнк и Дэйв успешно расшифровывают пять из шести, – сказал Мокриц.

– Они сущие волшебники, – ответил Витинари. Он повернулся к ребятам, которые нервно улыбнулись и попятились назад, прячась за улыбки, которые остались неловко висеть в воздухе. – Но мне кажется, пришло время их обеденного перерыва.

Ребята посмотрели на Стукпостука, разливавшего чай по чашкам.

– Где-нибудь не здесь? – предложил Витинари.

Ни одна экспресс-доставка не перемещалась с большей скоростью, чем Фрэнк и Дэйв. Когда дверь за ними захлопнулась, Витинари продолжил:

– Как тебе банк? Какие будут мысли?

– Да я лучше палец в мясорубку засуну, чем свяжусь с семьей Шиков, – ответил Мокриц. – Я бы, конечно, что-нибудь придумал, и монетному двору нужна хорошая встряска. Но управлять банком должен тот, кто понимает в банках.

– Те, кто понимает в банках, довели его до нынешнего состояния, – парировал Витинари. – Я стал правителем Анк-Морпорка не потому, что понимаю город. Как и в случае с банками, город до обидного просто понять. Я остаюсь его правителем потому, что научил город понимать меня.

– И я понял вас, сэр, когда вы говорили что-то такое об ангелах, помните? Ну, так это сработало. Я перевоспитался и буду вести себя сообразно.

– Даже золотистая цепочка – не предел? – спросил Витинари, когда Стукпостук подал ему чашку чая.

– Вот именно!

– Ты произвел хорошее впечатление на госпожу Шик.

– Она назвала меня отъявленным проходимцем!

– От Тилли это более чем похвальные слова, – сказал Витинари и вздохнул. – Что ж, раз ты перевоспитался, не могу же я тебя заставить… – Он замолчал, когда Стукпостук наклонился и зашептал ему что-то на ухо, и потом продолжал: – то есть, естественно, я могу тебя заставить, но в этом случае не стану этого делать. Стукпостук, запиши, пожалуйста. «Я, Мокриц фон Липвиг, ответственно заявляю, что не имею желания или намерения управлять или принимать участие в управлении любым банком города Анк-Морпорк, предпочитая вместо этого трудиться на благо дальнейшего усовершенствования Почтамта и семафорной системы». Оставь место для подписи господина фон Липвига и для даты. Далее…

– Подождите, зачем обязательно… – начал было Мокриц.

– …с новой строки: «Я, Хэвлок Витинари и т. д., подтверждаю, что действительно имел с господином фон Липвигом разговор касательно будущего анк-морпоркской банковской системы и принимаю выраженное им желание продолжать нести службу на Почтамте. Претензий к нему не имею и препятствовать ему не намерен». Место для подписи и так далее. Спасибо, Стук-постук.

– Но к чему все это?… – спросил Мокриц.

– «Правда» почему-то решила, что я собираюсь национализировать Королевский банк, – сказал Витинари.

– Национализировать? – не понял Мокриц.

– Украсть, – перевел Витинари. – Откуда только берутся эти слухи?

– Неужели даже у тиранов есть враги? – удивился Мокриц.

– Красиво сказано, господин фон Липвиг, как всегда. – И Витинари пристально на него посмотрел. – Стукпостук, дай меморандум ему на подпись.

Стукпостук так и сделал, после чего с самодовольным видом поспешил забрать карандаш у Мокрица из рук. Тогда Витинари встал и отряхнул мантию.

– Я прекрасно помню наш любопытнейший разговор об ангелах, господин фон Липвиг. Кажется, я говорил, что ангел является лишь однажды, – сказал он натянуто. – Не забывай об этом.

– Видимо, и горбатого можно отмыть добела, сэр, – заметил Стукпостук.

Вечерний туман по пояс высотой стелился по улицам.

– Видимо, да. Но Мокриц фон Липвиг – сам по себе человек видимости. Не сомневаюсь, он верит в то, что говорит, но, если заглянуть под оболочку, мы увидим там настоящего фон Липвига, его честное сердце и блестящий криминальный ум.

– Вы уже говорили нечто подобное, сэр, – сказал секретарь, открывая дверцу кареты. – Но, кажется, он свернул на путь исправления.

Витинари замер, стоя одной ногой на подножке кареты.

– Может быть, Стукпостук, но меня обнадеживает тот факт, что он в очередной раз украл твой карандаш.

– На самом деле нет, сэр, я обратил внимание и убрал его к себе в карман, – сказал Стукпостук с чувством некоторой гордости.

– Да, – ответил Витинари с удовольствием, усаживась на скрипучую кожу, в то время как секретарь с нарастающим нетерпением принялся похлопывать себя по карманам. – Знаю.

По ночам банк охранялся. Охранники лениво патрулировали коридоры и насвистывали себе под нос, зная, что самые крепкие замки удерживают правонарушителей снаружи. На мраморном полу каждый шаг тихой ночью отдавался как колокольный звон, и чувствовали себя в безопасности. Иногда они дремали, стоя навытяжку с полуопущенными веками.

Но кто-то пренебрег железными замками, миновал латунные решетки, беззвучно прошел по звонкому полу, проскользнул под самыми носами сонных людей. И все же, когда фигура вошла через высокие двери в председательский кабинет, две арбалетные стрелы просвистели насквозь и вонзились в дорогое дерево.

– Ну, это тело хотя бы попыталось, – сказала госпожа Шик.

– МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ ТВОЕ ТЕЛО, ГОСПОЖА ТИЛЛИ ШИК, – сказал Смерть.

– Оно уже давно никого не интересует, – вздохнула Тилли.

– ЭТО ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ, ГОСПОЖА ШИК. ПОСЛЕДНЕЕ СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ.

– Ты всегда говоришь банковскими словечками в такие моменты? – спросила Тилли и встала. Что-то обмякшее осталось в кресле, но это была уже не госпожа Шик.

– СТАРАЮСЬ СООТВЕТСТВОВАТЬ СИТУАЦИИ, ГОСПОЖА ШИК.

– «Свести дебет с кредитом» тоже неплохо звучит.

– СПАСИБО. Я ЗАПОМНЮ. А ТЕПЕРЬ ТЫ ПОЙДЕШЬ СО МНОЙ.

– Похоже, вовремя я дописала завещание, – сказала Тилли, распустив длинные белые волосы.

– О ПОТОМКАХ НУЖНО ДУМАТЬ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.

– О потомках? Пусть Шики поцелуют меня в одно место, милый! Уж я им показала. О да! Ну и что теперь, господин Смерть?

– ТЕПЕРЬ? – отозвался Смерть. – ТЕПЕРЬ МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧТО НАС ЖДЕТ… РЕВИЗИЯ.

– Ах. Все-таки будет ревизия? Ну, мне стыдиться нечего.

– ЭТО ТОЖЕ СЧИТАЕТСЯ.

– И правильно. Должно считаться, – согласилась Тилли.

Она взяла Смерть за руку и пошла за ним сквозь двери и дальше, и дальше, в черную пустыню под вечным ночным небом.

Спустя некоторое время Шалопай проснулся и заскулил.

На следующее утро в «Правде» появилась небольшая статейка про положение банков. Там часто повторялось слово «кризис».

Ага, вот и оно, думал Мокриц, добравшись до четвертого абзаца. Точнее, вот и я.

Лорд Витинари сообщил «Правде»:

«Действительно, с позволения председателя банка, мы с главным почтмейстером обсуждали возможность его содействия Королевскому банку в эти непростые времена. Он ответил отказом, и точка. Государственные служащие не управляют банками. Будущее Королевского банка Анк-Морпорка в руках его дирекции и акционеров».

«И да помогут ему боги», – подумал Мокриц. Он энергично принялся за бумаги. Он копался в документации, сверял цифры, исправлял орфографические ошибки и бубнил себе под нос, чтобы заглушить внутренний голос соблазна.

Пришло время обеда, и вместе с ним появилась тарелка гигантских сэндвичей с сыром, а заодно Глэдис принесла и дневной выпуск «Правды».

Ночью скончалась госпожа Шик. Мокриц не мог оторвать глаз от некролога. Писали, что она умерла тихо, во сне, после долгой болезни.

Он бросил газету и уставился в стену. Да, госпожа Шик выглядела так, будто держалась на честном слове и джине. И все же ее энергия, ее огонь… что ж, она не могла держаться вечно. Но что будет теперь? О боги, как хорошо, что он в этом не участвует!

Да и Шалопаю сейчас не позавидуешь. Такой неказистой шавке хорошо бы научиться очень быстро бегать.

Среди свежей почты, которую принесла Глэдис, обнаружился продолговатый, многократно бывавший в употреблении конверт, жирными черными буквами адресованный «литчно» ему. Он вскрыл его канцелярским ножом и вытряхнул письмо над мусорной корзиной – на всякий случай.

Внутри был сложенный газетный листок. Как оказалось – вчерашняя «Правда», с Мокрицем фон Липвигом на первой странице. Обведенным в кружок.

Мокриц перевернул вырезку. На обратной стороне убористым почерком было написано:

Уважаемый господин, я принял неапходимые меры при до сто рожности и передал некоторый кампромад на хранение надежному литцу. Жди от меня вестей.

Друг

Спокойствие, спокойствие… это никакой не друг. Все, кого он мог назвать друзьями, знали правила правописания. Это точно какая-то афера. Но в его шкафу не было скелетов…

Ой, ну ладно, если придираться к мелочам, в его шкафу на самом деле было столько скелетов, что хватило бы на целый склеп, и еще останется, чтобы украсить ярмарочную «комнату ужасов», и, может, даже заодно смастерить готичную, но в меру веселенькую пепельницу. Но они не были связаны с именем фон Липвига. Он внимательно за этим следил. Его преступления почили вместе с Альбертом Стеклярсом. Хороший палач точно знает, сколько веревки нужно человеку, чтобы переправить его из прежней жизни в новую.

Неужели кто-то его узнал? Но ведь когда Мокриц снимал золотой костюм, он становился самым неузнаваемым человеком на свете! Когда он был маленьким, его мама иногда забирала из школы чужих мальчиков!

А когда он надевал костюм, люди узнавали костюм. Он прятался, будучи на виду…

Это точно какая-то афера. Да, наверняка. Старый трюк «я знаю твой секрет». Вряд ли хоть кто-то добивался больших успехов, не натворив таких вещей, которые не хотелось бы выносить на публику. Эта строчка про компромат – хороший штрих. Она заставляла человека занервничать и задуматься. Она подразумевала, что аноним знает нечто настолько страшное, что ты, адресат, можешь попытаться избавиться от него и что он уже готов спустить на тебя законников.

Ха! И он еще дает ему время на размышления, чтобы помариновать его. Его! Мокрица фон Липвига! Что ж, придется кое-кому отведать, каким острым бывает маринад. Но до поры до времени письмо отправилось в нижний ящик. Ха!

В дверь постучали.

– Входи, Глэдис, – сказал он, снова принимаясь копаться в документах.

Дверь открылась, и в нее просунулось беспокойное бледное лицо Стэнли.

– Это я, сэр. Стэнли, сэр, – сказало оно.

– Да, Стэнли?

– Главный по маркам, сэр, – добавил Стэнли на случай, если от него требовалось стопроцентное удостоверение личности.

– Да, Стэнли, я знаю, – терпеливо ответил Мокриц. – Мы видимся каждый день. Ты что-то хотел?

– Ничего, сэр, – ответил Стэнли. Повисла пауза, и Мокриц попытался настроиться на волну Стэнли. Этот юноша был очень… щепетилен. И терпелив, как могила.

Мокриц сделал еще одну попытку.

– С какой целью ты пришел сюда, ко мне, сейчас? – спросил он, четко произнося каждое слово, чтобы предложение выходило маленькими порциями.

– Там внизу законник, сэр, – объявил Стэнли.

– Но я же только что прочитал эту анонимку… – начал Мокриц, а потом сделал глубокий вдох. – Законник? Он сказал, по какому поводу?

– Сказал, что дело чрезвычайной важности. С ним два стражника, сэр. И собака.

– В самом деле? – спокойно отозвался Мокриц. – Тогда, конечно, проводи его ко мне.

Он посмотрел на часы.

Хо… ро… шо… Все плохо.

«Ланкрская стрела» отправится в рейс через сорок пять секунд. Мокриц знал, что успеет спуститься по злополучной водосточной трубе за одиннадцать секунд. Стэнли спускается и ведет их сюда – скажем, тридцать секунд. Главное – увести их с первого этажа. Вскочить на запятки кареты, спрыгнуть у Пупсторонних ворот, где она замедлит ход, подобрать жестяной сундук, припрятанный под стропилами старой конюшни на Лоббистской улице, переодеться, подправить лицо, пересечь город, выпить кофе в закусочной рядом со штаб-квартирой Стражи, понаблюдать немного за семафорными сообщениями, отправиться в подворье Наседки-с-Цыплятами, где он держал еще один сундук у Я-не-знаю Джека, переодеться, уйти с небольшой котомкой и в твидовой кепке (которую он сменит на старый коричневый котелок где-нибудь в переулке, на случай, если у Джека случится внезапный приступ хорошей памяти, вызванный лишними деньгами) и оттуда юркнуть в скотобойный район, где он войдет в образ погонщика Джеффа и зависнет в большом вонючем кабаке «Орел мясника», где обычно отряхивают с башмаков дорожную пыль погонщики скота. В Страже сейчас появился вампир, а вервольф у них уже несколько лет. Ну вот и пусть их знаменитые острые носы понюхают смесь из навоза, страха, пота, помоев и мочи, посмотрим, как им понравится! И это только в кабаке – на скотобойнях бывало намного хуже.

Там он, пожалуй, подождет до вечера, и в смердящем помойном фургоне его вместе с другими пьяными погонщиками вывезут из города. Стражники у ворот никогда их не проверяли. С другой стороны, если его шестое чувство все еще будет подавать голос, он поиграет в наперстки с каким-нибудь пьянчугой, пока не наберет денег на флакончик одеколона и дешевенький, но приличный поношенный костюм в какой-нибудь сомнительной лавочке, после чего двинется в «Меблированные комнаты госпожи Эвкразии Арканум для приличных трудоустроенных джентльменов», где с помощью надвинутой на лоб шляпы и очков в проволочной оправе он станет господином Пролазом Вылупнем, торговцем шерстью, который останавливался здесь всякий раз, когда дела забрасывали его в Анк-Морпорк, и всегда подносил хозяйке сувениры, уместные для вдовы того возраста, который она себе приписывала. Да, так, пожалуй, будет лучше. У госпожи Арканум пища была плотной и регулярной, постели мягкими, и ими почти никогда не приходилось делиться.

А там уже можно будет строить и дальнейшие планы.

План побега пронесся перед его внутренним взором со скоростью молнии. Но внешний взор зацепился за кое-что менее вдохновляющее. На каретном дворе стоял стражник и болтал с возницами. Мокриц узнал сержанта Фреда Колона, чьей первейшей обязанностью, очевидно, было слоняться по улицам и чесать языком с людьми сходного возраста и настроений.

Стражник заметил в окне Мокрица и помахал ему рукой.

Нет, если он попробует бежать, получится некрасиво и запутанно. Придется оставаться на месте и блефовать напропалую. Технически он ведь ничего и не нарушал. Просто письмо выбило его из колеи, вот и все.

Мокриц с занятым видом сидел за столом, когда вернулся Стэнли и завел в кабинет господина Кривса, самого известного и, в триста пятьдесят один год от роду, вероятно, самого старого законника в городе. Его сопровождали сержант Ангва и капрал Шноббс, который, по слухам, и был тайным вервольфом Стражи. Капрал Шноббс нес большую плетеную корзину, а сержант Ангва держала в руке пищащую резиновую косточку, которую она время от времени машинально сжимала. Что-то начало вырисовываться, но непонятно что.

Они пожелали друг другу доброго дня, хотя в непосредственной близости от Шнобби Шноббса и законника, от которого разило бальзамической жидкостью, ничего доброго быть не могло. А когда с этим было покончено, господин Кривс сказал:

– Мне известно, что вчера ты посещал госпожу Тилли Шик, господин фон Липвиг.

– Ах да. Гм, когда она была жива, – запнулся Мокриц и мысленно проклял себя и анонима. Он терял хватку, стремительно терял.

– Это не расследование убийства, господин, – спокойно сказала сержант Ангва.

– Вы уверены? В таких обстоятельствах…

– Это наша работа, господин, быть абсолютно уверенными, – ответила сержант, – в таких обстоятельствах.

– Вы не подозреваете ее родственников?

– Нет, господин. Тебя тоже нет.

– Меня? – У Мокрица, как положено, отвисла челюсть.

– О болезни госпожи Шик было прекрасно известно, – сказал господин Кривс. – И, похоже, она прониклась к тебе большой симпатией, господин фон Липвиг. Она завещала тебе своего песика, Шалопая.

– Вместе с мешком игрушек, ковриков, пледиков, башмачков, восемью ошейниками, включая один инкрустированный бриллиантами, и прочими разнообразными мелочами, – перечислила сержант Ангва. Она снова стиснула резиновую косточку.

Мокриц захлопнул рот.

– Собаку? – спросил он бесцветным голосом. – Только собаку? И игрушки?

– Ты ожидал чего-то большего? – спросила Ангва.

– Я и этого-то не ожидал! – Мокриц перевел взгляд на корзину. Внутри было подозрительно тихо.

– Я дал ему голубую таблеточку, – пояснил Шнобби Шноббс. – Он от них ненадолго вырубается. А на людей не действует. И на вкус они как анис.

– Все это как-то… странно, не находите? – спросил Мокриц. – Зачем здесь Стража? Бриллиантовый ошейник? И потом, мне казалось, завещание оглашается только после похорон…

Господин Кривс откашлялся. Изо рта у него вылетела моль.

– И это так. Но, зная о содержании ее завещания, я счел благоразумным поторопить Королевский банк и разобраться с наиболее…

Повисла очень длинная пауза. Для зомби и целая жизнь будет паузой, но он, похоже, просто подбирал подходящее слово.

– …проблематичными пунктами немедленно, – закончил он.

– Да, полагаю, собачку нужно кому-то кормить, – согласился Мокриц. – Но я не думал, что…

– Проблема как таковая заключается в документах собаки, – сказал господин Кривс.

– Плохая родословная? – предположил Мокриц.

– Не в родословной дело, – сказал господин Кривс, открывая портфель. – Ты, возможно, в курсе, что покойный сэр Джошуа оставил один процент своих акций Шалопаю?

Холодный черный ветер подул на задворках сознания Мокрица.

– Да, – проговорил он. – В курсе.

– Покойная госпожа Шик завещала ей еще пятьдесят процентов. Это по правилам банка означает, что собака – новый председатель банка, господин фон Липвиг. А ты – хозяин собаки.

– Секундочку, животное не может владеть…

– О, еще как может! – воскликнул Кривс с законническим задором. – У нас полно прецедентов. Одного осла как-то раз посвятили в сан, а черепаху назначили судьей. Конечно, чем сложнее ремесло, тем реже оно встречается в судебной практике. Ни одна лошадь, например, так и не освоила профессию плотника. А вот собака в председательском кресле – дело относительно обычное.

– Это ерунда какая-то! Она меня совсем не знает! – на что внутренний голос ему тут же ответил: «О, еще как знает! Она видела тебя насквозь с первого взгляда!»

– Она надиктовала мне завещание прошлым вечером, господин фон Липвиг, в присутствии двух свидетелей и своего лечащего врача, который признал, что она была в здравом уме, если не теле. – Господин Кривс встал. – Короче говоря, завещание законно. Оно не обязано быть логичным.

– Но как же он будет, не знаю, председать? Он может разве что ножки у стула обнюхать!

– Я так понимаю, ты станешь его фактическим представителем, – сказал законник. Со стороны сержанта Ангвы послышался писк.

– А что будет в случае его смерти? – спросил Мокриц.

– Ах да, спасибо, что напомнил, – сказал господин Кривс и достал из портфеля бумагу. – Тут все сказано: акции будут распределены среди всех живых членов семьи.

– Среди членов семьи? Чьей семьи, его? Не думаю, что у него была возможность обзавестись семьей!

– Нет, господин фон Липвиг, – ответил Кривс. – Семьи Шиков.

Ветры в голове Мокрица задули холоднее.

– И сколько живут собаки?

– Обычные собаки? – спросил Шнобби Шноббс. – Или такие, которые стоят между толпой Шиков и большим состоянием?

– Капрал Шноббс, вот это было самое уместное замечание! – резко сказала сержант Ангва.

– Звиняюсь, сержант.

– Кхм. – Еще одна моль выпорхнула после кашля Кривса. – Шалопай привык спать в директорских апартаментах в банке, – сказал он. – Ты будешь спать там же. Таково условие завещания.

Мокриц встал.

– Я не обязан ничего этого делать! – крикнул он. – Я никакого преступления не совершал! Нельзя просто взять и с того света перевернуть человеку жизнь… то есть тебе можно, господин Кривс, ничего не имею против, но она…

Из портфеля был извлечен еще один конверт. Господин Кривс улыбался, а это было дурным знаком.

– Еще госпожа Шик написала тебе это проникновенное обращение, – сказал он. – А теперь, сержант, думаю, пришло время нам оставить господина фон Липвига.

Они удалились. Впрочем, несколько мгновений спустя сержант Ангва вернулась и, не говоря ни слова, даже не повернувшись в его сторону, подошла к мешку с игрушками и бросила сверху резиновую косточку.

Мокриц подошел к корзинке и приподнял крышку. Шалопай посмотрел на него, зевнул, а потом встал с подушечки и вытянулся на задних лапках. Он пару раз нерешительно вильнул хвостом, и его огромные глаза наполнились надеждой.

– Нечего на меня смотреть, малыш, – сказал Мокриц и повернулся к нему спиной.

Письмо госпожи Шик было вымочено в лавандовой воде и слегка отдавало джином. Аккуратным старушечьим почерком она писала:

Дорогой господин фон Липвиг!

Я чувствую, что ты милый, добрый человек и не оставишь моего маленького Шалопая на произвол судьбы. Прошу тебя, будь с ним ласков. Он был мне единственным другом в эти трудные времена. Так неделикатно говорить о деньгах в такой момент, но ежегодно тебе будет выписываться сумма в $20.000 (по окончании периода) за выполнение этого поручения, от которого умоляю тебя не отказываться.

Если ты все-таки откажешься или если Шалопай умрет не своей смертью, тобой займется Гильдия Убийц. $100.000 уже лежат на хранении у лорда Низза, так что его подопечные найдут тебя и выпотрошат, как крысу, что будет вполне заслуженно, Умник!

Да благословят тебя боги за твою доброту к отчаявшейся вдове.

Мокриц был впечатлен. И кнут, и пряник. Витинари пользовался только кнутом ну или бил пряником по голове.

Витинари! Вот кому нужно было ответить на кое-какие вопросы!

Волосы у него на загривке стали дыбом, наученные годами постоянных уверток и пряток и излишне чувствительные после письма госпожи Шик, которое никак не шло у Мокрица из головы. Что-то влетело в окно и вонзилось в дверь. Но Мокриц уже нырнул под стол, когда стекло еще только разбивалось.

В двери дребезжала черная стрела.

Мокриц пополз по ковру, потянулся, схватил стрелу и снова прильнул к полу.

Изящным белым курсивом, как гравировка на старинном кольце, на ней было написано: «ГИЛЬДИЯ УБИЙЦ: СТИЛЬ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ».

Наверняка же это просто предупреждение, да? Предупредительный выстрел? Чтобы подчеркнуть серьезность намерений? На всякий случай?

Шалопай выскочил из корзинки и не упустил случая облизать Мокрицу лицо. Шалопаю было все равно, кто такой этот человек и что он совершил, – он просто хотел дружить.

– Наверное, – сдался Мокриц, – нам с тобой пора гулять.

Пес восторженно тявкнул, кинулся к мешку со своими принадлежностями, потянул его и опрокинул на пол. Он исчез внутри, истерически виляя хвостом, и вынырнул, волоча за собой красное бархатное собачье пальтишко, на котором было вышито слово «Вторник».

– Ты просто угадал, – сказал Мокриц, застегивая одежку, что было непросто, поскольку его беспрерывно омывало собачьей слюной.

– Хм, а ты, случайно, не знаешь, где твой поводок? – спросил Мокриц, стараясь не глотать.

Шалопай прыгнул к мешку и сразу вернулся с красным ремешком.

– Ну что, – сказал Мокриц. – Это будет самая реактивная прогулка в истории. Это будет пробежка.

Как только он потянулся к ручке, дверь открылась. Перед лицом Мокрица возникли две ноги кирпичного цвета, каждая толщиной с дерево.

– Надеюсь, Ты Не Под Юбку Мне Смотришь, Господи Фон Липвиг, – прогремела Глэдис свысока.

«На что там смотреть?» – подумал Мокриц.

– А, Глэдис, – сказал он. – Будь добра, встань у окна и постой там. Спасибо!

Послышалось негромкое «тюк», и Глэдис повернулась к нему, держа пальцами еще одну черную стрелу. От резкого контакта с ладонью голема стрела воспламенилась.

– Кто-то Пустил В Тебя Стрелу, Господин Фон Липвиг, – объявила она.

– Неужели? Ты просто задуй ее и положи в лоток с документами, – сказал Мокриц, выползая из кабинета. – Мне нужно встретиться кое с кем по поводу собаки.

Он подхватил Шалопая и припустил вниз по лестнице, по запруженному холлу, по каменным ступенькам – и вот она, черная карета, как раз остановилась у обочины. Ха! Патриций всегда на один скачок впереди.

Мокриц распахнул дверцу кареты, едва лишь та остановилась, с разбегу плюхнулся на свободное сиденье с заливисто лающим Шалопаем на руках, посмотрел на собеседника и сказал…

– О… прошу прощения, я решил, что это карета лорда Витинари…

Рука потянулась и захлопнула дверцу. На руке была очень дорогая черная перчатка, большая, расшитая бусинами черного янтаря. Мокриц поднял взгляд от руки к лицу и услышал:

– Нет, господин фон Липвиг. Я как раз сам собирался к тебе заглянуть. Меня зовут Космо Шик. Как поживаешь?

Глава четвертая

Темное кольцо – Неправильный подбородок – «Работа на всю жизнь – это ненадолго» – Первые распоряжения – Занимательная журналистика – Все на благо города – Миля в чужих сапогах – Шикарное общество

Человек… делал вещи. Он был невоспетым творцом, потому что вещи, которые он делал, никогда не были подписаны его именем. Нет, обычно они были подписаны именами покойников, которые были мастерами своих ремесел. Он, в свою очередь, был мастером другого ремесла. Это было ремесло подражания.

– Деньги принес?

– Да. – Человек в коричневом одеянии кивнул на флегматичного тролля, стоящего рядом.

– И зачем ты это привел? Терпеть их не могу.

– Пятьсот долларов – тяжелая ноша, господин Морпет. И высокая цена за изделие, которое, к слову, даже не серебряное, – сказал юноша, которого звали Досихпор.

– Так ведь в том и вся соль, да? – ответил старик. – Я-то понимаю, что дело ты затеял нечистое. Еще раз повторяю, стиксий – ценнее золота. Просто он не блестит… ну, это если ты не напортачишь. Даже не думай, я все, что достал, мог бы и Гильдии Убийц продать. Уж черное у этих ребят в почете. С руками бы оторвали.

– Все в рамках закона. Буква V никому не принадлежит. Мы это уже обсуждали. Показывай.

Старик смерил Досихпора взглядом, открыл ящик стола и достал небольшую шкатулку. Он подправил отражатели и потом сказал:

– Хорошо, открывай.

Юноша приподнял крышку и увидел его, черное как ночь, с литерой V, высеченной более глубокой, резкой тенью. Он глубоко вдохнул, потянулся к кольцу и в ужасе выронил его.

– Оно горячее!

Мастер подражаний фыркнул:

– Ясное дело. Это же стиксий, не что-нибудь. Он поглощает свет. Если б дело было при свете дня, ты бы уже визжал и дул на пальцы. Когда на улице солнце, не вынимай его из шкатулки, понял? Или на перчатку носи, если пофрантить любишь.

– Оно идеально!

– Ага. – Старик выхватил кольцо, и Досихпор стал проваливаться в свой персональный ад. – Совсем как настоящее, да? – прорычал подражатель. – И нечего тут удивляться. Думаешь, я не понимал, что делал? Я и настоящее кольцо видел пару раз, а этим самого лорда Витинари можно провести. Многое придется стереть из моей памяти.

– Не понимаю, о чем ты! – упирался Досихпор.

– Значит, и впрямь дурак.

– Я же сказал тебе, буква V никому не принадлежит!

– Так и скажешь его светлости? То-то же. В общем, будешь должен мне еще полтыщи. Я тут собрался выходить на покой, и такого бонуса мне как раз надолго хватит.

– Мы же договаривались!

– И сейчас договоримся, – сказал Морпет. – На этот раз ты платишь за мою короткую память.

Мастер подражаний ликовал. Юноша был недоволен и неуверен.

– Это же для кого-то бесценно, – намекнул Морпет.

– Хорошо, еще пятьсот, чтоб тебя.

– Да нет, уже тысяча, – сказал старик. – Разумеешь? Слишком быстро согласился. Не поторговался. Кому-то дозарезу нужна моя поделка, да? Полторы тысячи на все про все. Ты во всем городе не найдешь мастера, который управлялся бы со стиксием лучше меня. А если я услышу от тебя что-то помимо «да», станет две. Будь по-моему.

Повисла долгая пауза, и Досихпор сказал:

– Да. Но остальное мне придется принести позже.

– Пожалуйста, господин. Буду ждать. Ну вот, совсем не сложно. Ничего личного, просто бизнес.

Кольцо отправилось обратно в шкатулку, шкатулка – обратно в стол. По сигналу от юноши тролль сбросил мешки и, выполнив дело, удалился в ночь.

Досихпор резко обернулся, и правая рука подражателя скрылась под столом. Он расслабился, когда юноша спросил:

– Ты будешь здесь, да?

– Я? Я всегда здесь. Выход сам найдешь.

– Ты будешь здесь?

– Да, я же только что сказал.

В темноте душного коридора юноша с колотящимся сердцем открыл дверь. Через порог ступила фигура в черном. Лица не было видно за маской, но юноша прошептал:

– Шкатулка в левом верхнем ящике. Справа какое-то оружие. Деньги оставь себе. Только не… делай ему больно, ладно?

– Что? Я здесь не за этим! – прошипела мрачная фигура.

– Знаю, но… ничего лишнего, хорошо?

И с этим Досихпор закрыл за собой дверь.

Лил дождь. Юноша отошел и встал на крыльце дома напротив. Было плохо слышно за шумом дождя и воды в канавах, но ему показалось, что за всем этим он расслышал слабый звук удара. Но ему могло показаться, потому что он не слышал ни скрипа дверей, ни шагов убийцы, и у него чуть душа в пятки не ушла со страху, когда фигура нависла над ним, вложила ему в руку шкатулку и скрылась за пеленой дождя.

На улицу вытек аромат мяты. Тщательно заметая за собой следы, убийца оставил мятную бомбочку.

«Ах ты, старый дурак! – мысленно воскликнул Досихпор в душевной агонии. – Почему ты просто не взял деньги и не заткнулся? Ты не оставил мне выбора! Он не мог рисковать, чтобы ты проболтался!»

Подступила тошнота. Он не думал, что так все выйдет! Он не хотел никому смерти! И тут его вырвало.

Это было неделю назад. С тех пор ничего не изменилось к лучшему.

У лорда Витинари была черная карета.

У других людей тоже бывают черные кареты. Следовательно, не все обладатели черных карет – лорды Витинари.

Важное философское наблюдение, которое Мокриц, к вящему сожалению, забыл принять во внимание в пылу спешки.

Пыла теперь как не бывало. Космо Шик был холоден, или по меньшей мере изо всех сил старался так выглядеть. Одет он был, разумеется, в черное, как и все люди, желающие показать, насколько они богаты, но окончательно его выдавала борода.

Теоретически это была эспаньолка, почти как у лорда Витинари. Тонкие полоски черной щетины спускались по обеим щекам, такой же тонкой дугой загибались под носом и сходились черным треугольником под самой губой, придавая Космо вид, который ему самому наверняка казался угрожающе-элегантным. И в самом деле, на Витинари оно так и смотрелось. На лице у Космо элегантная стриженая растительность уныло топорщилась на синюшной челюсти, блестящей мелкими капельками пота, и в целом создавалось впечатление, что у него на подбородке была мошонка.

Какому-то цирюльнику приходилось иметь дело с этой бородой, с каждым ее волоском, что ни день, и его работу вряд ли облегчало то, что Космо изрядно располнел с тех пор, как создал себе этот имидж. В жизни беспечных молодых людей бывают моменты, когда кубики становятся шариками, но у Космо они превратились в бадью жира.

Но стоило посмотреть ему в глаза – и эффект сразу менялся. В них читалось скучающее выражение человека, который уже видел вас трупом…

Впрочем, как показалось Мокрицу, это не были глаза убийцы. Такие люди скорее всего покупают смерть, когда возникает такая необходимость. Да, на пухлых пальцах красовались демонстративно громоздкие перстни с выемками для ядов, но вряд ли настоящему профессионалу нужно столько ядов, не так ли? Настоящие убийцы не занимаются саморекламой. Но что за элегантная черная перчатка на другой руке? Это мода Гильдии Убийц. Выходит, он обучался в школе при Гильдии. Большинство детей из высшего общества получают там образование, хотя и не все изучают Черную Программу. Он, наверное, приносил записку от мамы, освобождающую его от уроков с холодным оружием.

Шалопая трясло от страха или, возможно, от бешенства. У Мокрица на коленях он рычал, как леопард.

– О, песик моей мачехи, – сказал Космо, когда карета тронулась с места. – Как мило. Не буду ходить вокруг да около. Я дам тебе за него десять тысяч долларов, господин фон Липвиг. – Рукой, на которой не было перчатки, он протянул Мокрицу листок бумаги. – Долговая расписка. В этом городе ее примут везде.

Каждое слово Космо походило на вздох, как будто разговор причинял ему физическую боль.

Мокриц прочел:

Прошу выплатить сумму в Десять тысяч долларов Мокрицу фон Липвигу.

И размашисто подписано Космо Шиком поперек однопенсовой марки.

Подписано поперек марки… Кто это придумал? Но в городе так делали все чаще и чаще, и если спросить кого угодно – зачем, – они бы ответили: «Этак оно сразу законно». Это обходилось дешевле услуг законника и поэтому всех устраивало.

Десять тысяч долларов смотрели с расписки прямо на него.

«Как он смеет предлагать мне взятку?» – подумал Мокриц. По правде говоря, это была его вторая мысль, мысль будущего обладателя золотистой цепочки. Первая мысль, за которую отвечал прежний Мокриц, была такой: «Как он смеет предлагать мне такую маленькую взятку?»

– Нет, – ответил он. – К тому же я получу намного больше, если присмотрю за ним несколько месяцев!

– Возможно, зато мое предложение не такое рискованное.

– Ты так думаешь?

Космо улыбнулся.

– Будет тебе, господин фон Липвиг. Мы люди бывалые…

– …ты да я, что ли? – подхватил Мокриц. – Как же это предсказуемо. И потом, тебе стоило предложить мне намного больше.

В этот момент что-то произошло в области лба Космо. Брови начали кривиться, как у Шалопая, когда тот был чем-то озадачен. Они поизвивались так, пока Космо не заметил выражение лица Мокрица и не пришлепнул брови ладонью, сверкнув взглядом, чтобы было понятно, что под страхом неминуемой смерти собеседнику следует воздержаться от комментариев.

Космо прочистил горло.

– За то, что могу получить даром? У нас есть все шансы доказать, что наша мачеха была в помешательстве, когда составляла это завещание.

– Мне она показалась разумной, как никто, – сказал Мокриц.

– Это с двумя-то заряженными арбалетами на столе?

– А, вижу, к чему ты клонишь. Согласен, будь она в своем уме, поставила бы на входе пару троллей с дубинками.

Космо смерил его долгим оценивающим взглядом, ну или, во всяком случае, как ему самому показалось, но Мокрицу была хорошо известна эта тактика. Адресат такого взгляда должен почувствовать, что его мысленно взвешивают, прикидывая, куда лучше бить, хотя он мог с той же легкостью означать и: «Посижу и посмотрю на него, пока не придумаю, что с ним делать дальше». Космо мог быть беспощадным человеком, но дураком он не был. Человек в золотом костюме бросается в глаза, и наверняка кто-то обратил внимание, в какую карету он сел.

– Боюсь, моя мачеха навлекла на тебя море неприятностей, – сказал Космо.

– К неприятностям мне не привыкать, – ответил Мокриц.

– Да ну? Расскажешь поподробнее? – Вопрос прозвучал резко и внезапно.

Ах. Прошлое. Не лучшая тема для разговоров. Мокриц предпочитал ее избегать.

– О тебе так мало известно, господин фон Липвиг, – продолжал Космо. – Родился в Убервальде, стал нашим почтмейстером. А в промежутке…

– Остался в живых.

– Завидное достижение, – сказал Космо. Он постучал по стенке кареты, и экипаж замедлил ход. – Надеюсь, так и останется. А пока что позволь дать тебе хотя бы это…

Он разорвал расписку пополам и бросил Мокрицу на колени ту часть, на которой красноречиво отсутствовали и марка, и подпись.

– Это еще зачем? – не понял Мокриц и подобрал листок, другой рукой пытаясь удержать беснующегося Шалопая.

– О, просто знак моих честных намерений, – ответил Космо, когда карета остановилась. – Однажды у тебя может возникнуть желание попросить у меня вторую часть. И пойми меня правильно, господин фон Липвиг, я предпочитаю не решать дела сложным путем.

– И не стоит из-за меня изменять своим привычкам, умоляю, – сказал Мокриц, распахивая дверцу. Снаружи кишела повозками, людьми и, увы, возможными свидетелями Саторская площадь.

Брови Космо снова сделали то же движение. Космо шлепнул по ним и сказал:

– Ты не понял, господин фон Липвиг. Это был сложный путь. Прощай. Мое почтение твоей даме.

Мокриц развернулся на мостовой, но дверца была уже захлопнута и карета уезжала прочь.

– Что ж ты не добавил, что тебе известно, в какой школе учатся мои дети? – прокричал он ей вслед.

И что дальше? Вот бесовщина, угораздило его все-таки влипнуть!

Дворец был совсем близко и манил его к себе. Витинари нужно было ответить на некоторые вопросы. Как он все это подстроил? Стража сказала, что госпожа Шик умерла своей смертью! Но Витинари был профессиональным наемным убийцей, не так ли? Самым настоящим, может даже со специализацией по ядам.

Широким шагом Мокриц миновал дворцовые ворота, но стражники остановили его у входа в само здание. Мокриц давно их знал. Устраиваясь на эту работу, они, наверное, проходили специальный тест. Если они неправильно отвечали на вопрос «Как тебя зовут?», то их нанимали. Иные тролли лучше соображали. Зато их нельзя было провести и нельзя было заговорить зубы. У них был список тех, кому можно войти сразу, и тех, кому нужно договориться о встрече. Если тебя не было ни в одном из списков, ты оставался за порогом.

Но их начальник, достаточно смышленый для того, чтобы читать крупный шрифт, узнал «главного почтмейстера» и «председателя Королевского банка» и велел одному из своих сгонять к Стукпостуку, нацарапав тому записку. К изумлению Мокрица, десять минут спустя его проводили в Продолговатый Кабинет.

Все места за длинным столом для переговоров в дальней части кабинета были заняты. Мокриц узнал глав нескольких гильдий, но многие из собравшихся были обычными горожанами, работягами, которые чувствовали себя неуютно в четырех стенах. На столе были разложены карты города. Он отвлекал этих людей от чего-то. Точнее, Витинари из-за него отвлекся от чего-то.

Патриций встал, как только Мокриц вошел, и подозвал его ближе.

– Дамы и господа, прошу меня извинить, но мне нужно переговорить с почтмейстером. Стукпостук, пробегитесь еще раз по цифрам, хорошо? Господин фон Липвиг, сюда, пожалуйста.

Мокрицу послышался приглушенный смех за спиной, а потом Витинари вывел его в художественную галерею, которую он сначала принял за коридор с высокими потолками. Патриций захлопнул за ними дверь. Щелчок замка показался Мокрицу оглушительным. Злость улетучивалась, уступая место оторопи. Все же Витинари был тираном. Если Мокрица никто и никогда больше не увидит, репутация патриция только закрепится.

– Поставь Шалопая на землю, – сказал Витинари. – Пусть побегает, это пойдет ему на пользу.

Мокриц опустил собаку, как будто отбросил щит. Теперь можно было рассмотреть, что за скульптуры стояли в галерее.

Лица, которые он принял за каменные, оказались восковыми. И Мокриц догадался, как и когда они были сделаны.

Это были посмертные слепки.

– Мои предшественники, – сказал Витинари, шагая вдоль рядов. – Неполное собрание, разумеется. Не всегда находили голову, и не всегда она была, скажем так, в пригодном состоянии.

Повисла тишина. Мокриц наивно нарушил ее:

– Странно, наверное, когда они на тебя смотрят каждый день свысока.

– Хм, ты так считаешь? Я бы сказал, это я смотрю на них свысока. Чудовищные по большей части люди, жадные, продажные, ленивые. Коварство может сослужить хорошую службу до поры до времени, а потом ты умираешь. Почти все они умерли богатыми, толстыми и испуганными. Город чах, пока они были у власти, и поднимался, когда они умирали. Но сейчас город живет, господин фон Липвиг. Мы прогрессируем. Это было бы невозможно, если бы городом правил человек, который убивает старушек, ты это понимаешь?

– Я не говорил…

– Я прекрасно знаю, чего ты не говорил. Ты очень громко воздержался от того, чтобы это сказать. – Витинари поднял бровь. – Я очень зол, господин фон Липвиг.

– Меня втянули в этот замес!

– Но не я, – отчеканил Витинари. – Уверяю тебя, если бы я, как ты выражаешься на вашем безобразном уличном наречии, «втянул тебя в этот замес», ты бы полностью оценил все оттенки значений слова «втянул» и как никто познал бы, что такое «замес».

– Вы понимаете, о чем я!

– Святые небеса, и это говорит настоящий Мокриц фон Липвиг? Или человек, который ждет не дождется золотистой цепочки? Тилли Шик знала, что умирает, и просто переписала завещание. И я поздравляю ее с этим. Сотрудники теперь отнесутся к тебе с большим пониманием. Она оказала тебе большую услугу.

– Услугу? В меня стреляли!

– Гильдия Убийц просто дала знать, что они за тобой следят.

– Два раза стреляли!

– Для выразительности, – предположил Витинари, усаживаясь в бархатное кресло.

– Но ведь у банкиров, по идее, должна быть скучная работа! Циферки, пенсии – работа на всю жизнь!

– «На всю жизнь» не всегда означает «надолго», – сказал Витинари с явным удовольствием.

– Вы не можете ничего с этим сделать?

– С Космо Шиком? С чего бы? Предложение купить собаку не противозаконно.

– Но вся их семейка… А как вы узнали? Я ничего вам не рассказывал!

Витинари только отмахнулся.

– Если знаешь человека, знаешь и его поступки. Я знаю Космо. В ситуации подобного толка он не станет применять силу, если дело можно решить деньгами. Он умеет располагать к себе, когда хочет того.

– Я слышал и об остальных. Очень желчная у них компания.

– Мне нечего на это ответить. Однако Тилли и здесь тебя выручила. Гильдия Убийц не примет второго заказа на тебя. Конфликт интересов, сам понимаешь. Думаю, теоретически они могли бы взять заказ на председателя, но сильно в этом сомневаюсь. Убийство комнатной собачки? Это ничье резюме не украсит.

– Я на подобное не подписывался!

– Нет, господин фон Липвиг, ты подписывался на смерть, – внезапно отрубил Витинари ледяным и смертельным, как падающая сосулька, голосом. – Ты подписался на законную смерть через повешение за твои преступления перед городом, перед общественными интересами, перед человеческой верой в людей. И ты был воскрешен, потому что городу это требовалось. Это ради города, господин фон Липвиг. Все ради города. Тебе, конечно, известно о моих планах?

– Об этом писали в «Правде». Подземный проект. Вы хотите построить под городом дороги, каналы и улицы. К нам в руки попал какой-то гномий механизм под названием Устройство. Гномы используют его для строительства водонепроницаемых туннелей. Гильдия Изобретателей очень воодушевлена.

– По твоему мрачному тону я делаю вывод, что ты – нет?

Мокриц пожал плечами. Механизмы никогда его особо не интересовали.

– Я вообще ничего об этом не думаю.

– Невероятно, – сказал Витинари озадаченно. – Ну, господин фон Липвиг, ты можешь хотя бы предположить, что́ нам потребуется для этого проекта в огромных количествах.

– Лопаты?

– Финансы, господин фон Липвиг. И они бы у нас были, если бы городская банковская система шла в ногу со временем. Я свято верю в твою способность… встряхнуть это дело.

Мокриц выбросил последнюю карту.

– Я нужен Почтамту… – начал он.

– В настоящий момент – уже нет, и у тебя все зудит от этой мысли, – ответил Витинари. – Рутина не для тебя. Посему я отправляю тебя в отпуск. Господин Грош побудет твоим заместителем, и, хотя он не обладает твоим… размахом, назовем это так, он справится с Почтамтом, я в нем не сомневаюсь.

Витинари встал, подчеркивая этим, что аудиенция подошла к концу.

– Город истекает кровью, господин фон Липвиг, и ты – тромб, который мне нужен. Иди и делай деньги. Выпусти на волю богатства Анк-Морпорка. Госпожа Шик доверила тебе банк. Управляй им как следует.

– Банк принадлежит собаке, если что.

– И какая у нее доверчивая мордочка, – сказал Витинари, направляя Мокрица к выходу. – Не стану далее тебя задерживать. И не забывай: все на благо города.

…Когда Мокриц подошел к банку, там проходил очередной марш протеста. В последнее время их становилось все больше и больше. Странное дело, но всем хотелось жить под деспотичным правлением тирана Витинари. Люди стекались в город, как будто улицы его были вымощены золотом.

Это было отнюдь не золото. Но наплыв приезжих оказывал несомненные последствия. Для начала падало жалованье.

Пикет был направлен против трудоустройства големов, которые безропотно выполняли самую грязную работу, трудились круглые сутки и были такими честными, что платили налоги. Но они не были людьми, и у них светились глаза, а люди относятся к таким вещам настороженно.

Господин Бент, похоже, поджидал за колонной. Мокриц едва успел переступить порог банка с Шалопаем, уютно устроившимся у него под мышкой, а старший кассир был уже тут как тут.

– Персонал крайне обеспокоен, сэр, – сказал он, направляя Мокрица к лестнице. – Я взял на себя смелость сообщить им, что вы выступите перед ними позднее.

Мокриц ловил на себе обеспокоенные взгляды. На глаза попадались и другие мелочи, потому что теперь он смотрел на все отчасти хозяйским взглядом. Да, банк был построен на совесть из дорогих материалов, но если приглядеться, становилось видно, какое все старое и запущенное. Банк напоминал собой ставший вдруг непомерно большим дом несчастной старой вдовы, которая давно не замечает пыли. Латунь потемнела, красный бархат залоснился и местами протерся, мраморный пол сверкал только кое-где…

– Что? – переспросил он. – Ах да. Хорошая мысль. Здесь можно провести уборку?

– Сэр?

– Ковры затоптаны, бархатные веревки размотаны, шторы видали лучшие столетия, а латунь надо хорошенько надраить. Банк должен выглядеть опрятно, господин Бент. Нищему можно дать денег, но разве ты дашь ему в долг?

Глаза Бента поползли на лоб.

– Таково мнение председателя, я правильно понимаю? – спросил он.

– Председателя? Ах да. Шалопай любит, чтобы все было чисто. Не так ли, Шалопай?

Шалопай перестал рычать на господина Бента, чтобы пару раз протявкать.

– Видишь? – сказал Мокриц. – В любой непонятной ситуации – причесывайся и чисти туфли. Народная мудрость. Займись этим, господин Бент.

– Я приложу все силы, сэр, – сказал Бент. – Между тем вас спрашивала молодая женщина. Она отказалась называть свое имя, но уверяла, что вы будете рады ее видеть. Я проводил ее в малый конференц-зал.

– Тебе не пришлось открывать форточку? – спросил Мокриц с надеждой.

– Нет, сэр.

Это исключало Дору Гаю. На смену этой мысли тут же пришла совершенно чудовищная:

– Это кто-то из Шиков?

– Нет, сэр. А Шало… господину председателю уже пора обедать, сэр. Он ест холодную курятину из-за проблем с пищеварением. Мне приказать подавать обед в малый зал?

– Будь так добр. И не мог бы ты мне тоже чего-нибудь сообразить?

– Сообразить, сэр? – Бент выглядел озадаченным. – В смысле решить задачу?

«Ах, он из этих», – догадался Мокриц.

– В смысле найти мне что-нибудь поесть, – перевел он.

– Разумеется, сэр. В апартаментах есть отдельная кухня с личным поваром. Госпожа Шик довольно долго жила здесь. Будет любопытно снова обзавестись распорядителем монетного двора.

– Распорядитель монетного двора, мне нравится, как это звучит, – сказал Мокриц. – А тебе, Шалопай?

Председатель, как по команде, залаял.

– Хм, и последнее, сэр, – сказал Бент. – Вы не могли бы это подписать? – он указал на стопку бумаг.

– Что это? Надеюсь, это не акты заседаний? Я не занимаюсь актами.

– Это формальности, сэр. Вкратце, от вас требуется расписаться везде от лица господина председателя, и мне рекомендовали, чтобы лапа Шалопая появилась в полях, отмеченных галочками.

– Ему нужно все это читать? – спросил Мокриц.

– Нет, сэр.

– Тогда и я не буду. Это же банк. Ты провел мне экскурсию. Вряд ли у него не хватает колеса. Показывай, где ставить подпись.

– Вот здесь, сэр. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь…

Женщина в конференц-зале была бесспорно привлекательной, но поскольку работала она в «Правде», Мокриц не находил в себе сил называть ее дамой. Дамы не цитируют с дьявольской дословностью то, чего ты на самом деле не имел в виду, и не бьют наотмашь неожиданными вопросами. Хотя, если подумать, как раз это дамы делают регулярно, но ей за это платили.

Но нельзя было не признать, что с Сахариссой Резник не соскучишься.

– Сахарисса! Какой сюрприз, которого следовало ожидать! – воскликнул он, заходя в зал.

– Господин фон Липвиг! Рада тебя видеть! – сказала она. – Значит, ты теперь официальное собачье лицо?

В этом смысле не соскучишься. Как при жонглировании ножами. С ней постоянно приходилось ходить на цыпочках. Это держало в тонусе, совсем как физзарядка.

– Уже сочиняешь заголовки, Сахарисса? – спросил Мокриц. – Я всего лишь исполняю условия завещания госпожи Шик.

Он поставил Шалопая на полированный стол, и сам сел в кресло.

– Значит, теперь ты председатель банка?

– Нет, председатель банка – Шалопай, – поправил Мокриц. – Шалопай, гавкни милой барышне с бойким карандашом, только осторожно.

– Гав, – сказал Шалопай.

– Шалопай – председатель банка. – Сахарисса закатила глаза. – Ну конечно. И он твой начальник?

– Да. А я распорядитель монетного двора, кстати.

– Собака и ее хозяин, – проговорила Сахарисса. – Какая прелесть! Наверное, ты можешь читать его мысли благодаря особой у вас с ним мистической связи, соединяющей человека и собаку?

– Сахарисса, даже я не сказал бы лучше.

Они улыбнулись друг другу. Это был только первый раунд. Оба понимали, что только разминаются.

– Тогда, наверное, ты не согласишься с теми, кто считает это последней попыткой госпожи Шик уберечь банк от когтей ее родственников, о которых отзываются как о полных бездарях, которые не в состоянии управлять этим банком и могут только окончательно свести его в могилу? Или ты присоединишься к популярному мнению, что патриций всерьез вознамерился поставить непослушную банковскую систему города на ноги и видит в сложившейся ситуации прекрасную возможность для этого?

– Те, кто считает, те, кто отзывается… кто все эти загадочные люди? – спросил Мокриц, пытаясь повести бровью так же эффектно, как Витинари. – И откуда ты их столько знаешь?

Сахарисса вздохнула:

– И ты не скажешь, что Шалопай просто сподручная марионетка?

– Гав? – отозвалась собака на звук своей клички.

– Я нахожу этот вопрос оскорбительным! – заявил Мокриц. – Он тоже.

– Мокриц, с тобой стало скучно иметь дело. – Сахарисса закрыла блокнот. – Ты говоришь совсем как… банкир.

– Рад, что ты так думаешь.

«Не забываем: то, что блокнот закрыт, еще не значит, что можно расслабляться!»

– Где скачки на диких скакунах? Где вдохновенные речи? Где безумные мечты? – спросила Сахарисса.

– Ну, я велел навести чистоту в холле.

Глаза Сахариссы сузились:

– Уборку в холле? Кто ты такой и куда ты дел Мокрица фон Липвига?

– Да нет же, я серьезно. Нужно навести порядок у себя, прежде чем наводить порядок в экономике, – сказал Мокриц и почувствовал, как его мысли соблазнительно включили вторую скорость. – Я планирую избавиться от всего лишнего. Например, у нас целое хранилище забито совершенно бесполезным металлом. От него придется избавляться.

Сахарисса нахмурилась:

– Ты имеешь в виду золото?

Откуда взялась эта мысль? Теперь нельзя отпираться, иначе она возьмет тебя за горло. Гни свою линию! К тому же приятно видеть ее удивление.

– Да, – сказал он.

– Ты, наверное, шутишь!

Блокнот тут же раскрылся, и у Мокрица развязался язык. Мокриц уже не мог его остановить. Было бы неплохо, если бы он сначала с ним советовался.

Заглушая здравый смысл, он сказал:

– Я абсолютно серьезно! Я порекомендую лорду Витинари продать все золото гномам. Нам оно ни к чему. Это товар, и ничего больше.

– Но что может быть ценнее золота?

– Практически все. Ты, например. Золото – вещь тяжелая. Твой вес в золоте даст совсем немного золота. Разве ты не стоишь большего?

К радости Мокрица, Сахарисса на мгновение смутилась.

– Что ж, в некотором смысле…

– В единственном смысле, который имеет значение, – сказал Мокриц решительно. – В мире полно вещей, которые дороже золота. Но мы роем землю в поисках этой дряни, чтобы спрятать его потом в другую яму. Где тут смысл? Мы что, сороки? Все дело в блеске? Святые небеса, да в картошке ценности больше, чем в золоте!

– Это вряд ли.

– Если ты окажешься на необитаемом острове, что ты предпочтешь – мешок картошки или мешок золота?

– Да, но Анк-Морпорк не необитаемый остров.

– Следовательно, золото имеет ценность только потому, что мы между собой так решили, верно? Это иллюзия. Но ценность картошки всегда будет равна картошке, где бы мы ни были. Капля масла, щепотка соли, и ты будешь сыт, где бы ты ни был. Зарой золото в землю – и будешь вечно бояться воров. Зарой картофель – и в сезон урожая у тебя будут дивиденды под тысячу процентов.

– Надеюсь, ты не собираешься перевести нас на картофельный стандарт? – съязвила Сахарисса.

Мокриц улыбнулся:

– Нет, этого не будет. Но через несколько дней я начну раздавать деньги. Деньги не любят покоя, знаешь ли. Они любят гулять и заводить новых друзей.

Краешком сознания, пытавшегося поспевать за языком, Мокриц подумал: «Жалко, что я не записываю. Не уверен, что смогу все это запомнить». Но разговоры предыдущего дня наталкивались друг на друга у него в памяти и творили музыку. Мокриц не был уверен, что нашел все ноты, но он уже мог напеть мотив. Оставалось только послушать себя еще немного, чтобы понять, о чем он говорит.

– Говоря «раздавать», ты имеешь в виду…

– Дарить. Отдавать. Честно.

– Как? Зачем?

– Всему свое время!

– Ты смеешься надо мной, Мокриц!

«Нет, я впал в ступор, потому что услышал самого себя, – подумал Мокриц. – Я пока ничего не понимаю, это просто отдельные мысли. Это…»

– Это как с необитаемыми островами, – сказал он. – Наш город – совсем не остров.

– И все?

Мокриц потер лоб:

– Госпожа Резник, госпожа Резник… этим утром я проснулся с единственной мыслью: разобраться с бумажной волокитой на почте, и еще у нас никак не клеится со специальным выпуском специальной двадцатипятипенсовой капустной марки. Помнишь, та, которая прорастает, если ее посадить? Как мне было успеть разработать новый финансовый проект к послеобеденному чаю?

– Да, но…

– Дай мне времени хотя бы до завтрака.

Она это записала. Потом спрятала блокнот в сумку.

– Это обещает быть интересным, – сказала Сахарисса, и Мокриц подумал: «Не доверяй ей даже тогда, когда блокнот уже спрятан. У нее хорошая память».

– Откровенно говоря, я считаю, что это мой шанс сделать что-то важное и значительное для города, заменившего мне родной дом, – сказал Мокриц своим честным голосом.

– Это твой честный голос, – заметила Сахарисса.

– Потому что я говорю честно, – ответил он.

– Но раз уж ты сам затронул эту тему, Мокриц, что ты делал по жизни до того, как жители Анк-Морпорка встретили тебя с распростертыми карманами?

– Оставался в живых, – ответил Мокриц. – В Убервальде разрушалась старая империя. В порядке вещей было свергать правительство дважды еще до завтрака. Я работал где придется, чтобы заработать на жизнь. Ты, наверное, хотела сказать «объятиями», – добавил он.

– И попав к нам, ты произвел такое впечатление на богов, что они показали тебе клад, чтобы ты мог восстановить Почтамт.

– Я отношусь к этому с большим смирением, – сказал Мокриц, пытаясь соответствовать.

– Ага, а божественное золото было все в старых монетах из равнинных городов…

– Знаешь, я и сам об этом иногда думаю долгими бессонными ночами, – сказал Мокриц. – И я пришел к выводу, что боги в своей мудрости решили, что дар должен быть легок в применении.

«Я так долго могу продолжать, – думал Мокриц, – а ты пытаешься играть в покер без карт. Подозревай все, что хочешь, но я вернул те деньги! Ну да, сначала я их украл, но то, что я их все же вернул, должно считаться, правда? С чистого листа, так? Ну, или с чуть заляпанного».

Дверь медленно приоткрылась, и в комнату протиснулась юная нервная особа с тарелкой холодного куриного мяса. Она поставила тарелку перед Шалопаем, и тот просиял.

– Извини, может, ты хочешь кофе? – спросил Мокриц, когда девушка направилась к выходу.

Сахарисса встала.

– Спасибо, не стоит. У меня сроки горят. Уверена, мы еще скоро побеседуем, господин фон Липвиг.

– Не сомневаюсь, госпожа Резник.

Она подошла к нему и тихо спросила:

– Ты знаешь эту девушку?

– Нет, я почти ни с кем еще не знаком.

– Так ты не знаешь, можно ли ей доверять?

– Доверять?

Сахарисса вздохнула:

– Это совсем на тебя не похоже, Мокриц. Она только что принесла еду самой ценной собаке в мире. Которую некоторые хотят видеть мертвой.

– С какой стати… – начал Мокриц.

Они повернулись к Шалопаю, который уже вылизывал пустую тарелку, гоняя ее мордочкой по столу, и одобрительно причмокивал.

– Э… я не буду тебя провожать, ладно? – сказал Мокриц и бросился к скользящей тарелке.

– Если будешь сомневаться, сунь пальцы ему в горло! – сказала из дверей Сахарисса с каким-то неуместным, по мнению Мокрица, весельем.

Он подхватил собаку и выбежал за девушкой. Она вела в узкий и невыразительный коридор, который упирался в зеленую дверь. Оттуда доносились голоса.

Мокриц ворвался в дверь.

За ней оказалась опрятная маленькая кухня, и там его взгляду предстало зрелище. Девушка была приперта к столу, а бородатый мужчина в белой одежде размахивал огромным ножом. Увидев его, они удивились.

– Что здесь происходит? – закричал Мокриц.

– Э, э… ты только что ворвался и закричал? – сказала девушка. – Что-то не так? Я всегда подаю Шалопаю закуски примерно в это время.

– А я готовлю главное блюдо, – сказал бородач и опустил нож на блюдо с потрохами. – Куриные шейки, фаршированные потрошками, и его любимый ирисковый пудинг на десерт. А кто спрашивает?

– Я… его хозяин, – ответил Мокриц со всей надменностью, которую смог наскрести.

Повар снял белый колпак.

– Виноват, господин, ну конечно. Золотой костюм, все дела. Это Пегги, дочка моя, а я – Эймсбери.

Мокриц немного взял себя в руки.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я просто волновался, что кто-то может попытаться отравить Шалопая…

– Мы как раз об этом и говорили, – сказал Эймсбери. – Я подумал, что… Минуточку, ты же не меня имеешь в виду?

– Нет, нет, конечно же, нет! – ответил Мокриц человеку, державшему в руках нож.

– Ну, тогда ладно, – смягчился Эймсбери. – Ты здесь новенький, господин, откуда тебе знать. А вот Космо однажды ударил Шалопая!

– Этот кого угодно отравить может, – сказала Пегги.

– Но я каждый день хожу на рынок, господин, и лично покупаю еду для песика. Продукты хранятся в холодильной комнате внизу, и у меня у одного есть ключ.

Мокриц вздохнул свободнее.

– А не мог бы ты сообразить мне омлет, если нетрудно? – попросил он.

Повар занервничал.

– Это из яиц, да? – спросил он в панике. – Как-то никогда не приходилось их готовить, господин. Пес ест одно сырое яйцо с говяжьим тартаром по пятницам, и госпожа Шик выпивала по два сырых яйца с джином и апельсиновым соком каждое утро, вот и все мое знакомство с яйцами. У меня тут свиная голова маринуется, если тебе интересно. Есть языки, сердечки, мозги, баранья голова, превосходный подгрудок, печенка, селезенка, ушки, щечки, почки, мочки…

В детстве Мокрицу на стол подавали многое из этого перечня. Идеальная пища, если вы хотите научить своего ребенка бессовестному вранью, ловкости рук и искусству отвода глаз. Мокриц, разумеется, всегда прятал невнятные склизкие мясные кусочки под овощами, однажды соорудив картошку в двенадцать дюймов высотой.

Мокрица озарило.

– И часто ты готовил для госпожи Шик? – спросил он.

– Нет, господин. Она сидела на диете из джина, овощного супа, утреннего тоника и…

– …джина, – твердо закончила Пегги.

– Выходит, ты собачий повар?

– Я предпочитаю «псовый». Ты, случайно, не читал мою книгу? «Готовим с мозгами»? – спросил Эймсбери без особой надежды – и был прав.

– Необычный выбор специализации, – сказал Мокриц.

– Это позволяет мне… так оно безопаснее… короче, по правде сказать, господин, у меня аллергия. – Повар вздохнул. – Пегги, покажи ему.

Девушка кивнула и вытащила потрепанную карточку из кармашка.

– Пожалуйста, не произноси вслух. – Она протянула ему карточку.

Мокриц взглянул.

– А без этого в кулинарном деле никуда, – сокрушался Эймсбери.

Момент был не самый удачный, ох не самый. Но если у тебя не вызывает интерес человеческая натура, значит, нет в тебе души обманщика.

– У тебя аллергия на ч… на это? – спросил он, вовремя поправившись.

– Нет, господин. На слово. Я выношу само растение, могу даже съесть, но вот слово…

Мокриц снова посмотрел на карточку и грустно покачал головой.

– Так что пришлось мне поставить крест на ресторанном деле.

– Понимаю. А как тебе слово… «чёс»?

– Да, господин, вижу, к чему ты клонишь, я уже это проходил. Чёс ног, чист, но… никакого эффекта.

– Значит, только «чеснок»… ох, я не…

Эймсбери застыл с отрешенным выражением лица.

– О боги, мне так жаль, честное слово, я не нарочно… – начал Мокриц.

– Знаю, – сказала Пегги устало. – Слово так и просится наружу, да? Он постоит так пятнадцать секунд, потом метнет нож прямо перед собой, секунды четыре поговорит на беглом щеботанском и придет в норму. Вот. – Она всучила Мокрицу миску с большим коричневым комком. – Ты иди, вот тебе ирисовый пудинг для Шалопая, а я спрячусь в кладовке. Я привыкшая. И омлет я тебе тоже сделаю. – Она вытолкнула Мокрица за дверь и закрыла за ним на замок.

Он поставил миску на пол, и внимание Шалопая было поглощено окончательно и бесповоротно.

Наблюдать за тем, как собака пытается прожевать кусок ириски, – воистину царское развлечение. Смешанное происхождение Шалопая наградило его поразительными жевательными способностями, которые не могли не приводить в восторг. Он радостно катался по полу, корча рожи, как резиновая горгулья в стиральной машинке.

Прошло несколько секунд, и Мокриц отчетливо услышал, как в дверь вонзился нож, и следом раздался крик: «Nom d’une bouilloire! Pourquoi est-ce que je suis hardiment ri sous cape à part les dieux?»[15]

В дверь кабинета постучали. Не дожидаясь ответа, вошел господин Бент. Он нес большую круглую коробку.

– Ваши апартаменты готовы, распорядитель, – объявил он. – Точнее, апартаменты Шалопая.

– Апартаменты?

– Да. Председательские апартаменты.

– Ах вот оно что. Сон без отрыва от производства, так сказать?

– Совершенно верно. Господин Кривс был столь любезен и передал мне копию условий завещания. Председатель обязан по ночам спать в банке…

– Но меня абсолютно устраивает моя квартира на…

– Кхм. Таковы условия, сэр, – сказал Бент. – Вы можете спать на кровати, разумеется, – добавил он благодушно. – Шалопай будет спать в лотке для бумаг. Он в нем родился, если хотите знать.

– Мне придется торчать здесь взаперти каждую ночь?

Но когда Мокриц увидел апартаменты, перспектива перестала казаться ему такой мучительной. Ему пришлось открыть четыре разных двери, пока он не нашел спальню. Помимо нее там были столовая, гардеробная, ванная, отдельная уборная со смывом, гостевая спальня, приемная, а также небольшой личный кабинет. В хозяйской спальне стояла огромная дубовая кровать с узорчатым балдахином, и Мокриц влюбился в нее с первого взгляда. Он прилег, чтобы оценить ее по достоинству. Кровать была такой мягкой, как будто он лежал в большой теплой луже…

Мокриц подскочил как ужаленный.

– Госпожа Шик… – вымолвил он в панике.

– Она умерла за своим столом, распорядитель, – утешил его Бент и развязал веревочку на круглой коробке. – Мы поставили новое кресло. Похороны завтра. Кладбище Мелких богов, в полдень, родственников пускают только по приглашениям.

– Мелких богов? Не слишком ли непритязательно для Шик?

– Насколько мне известно, предки госпожи Шик похоронены именно там. Однажды в минуту откровения она поведала мне, что ни за какие коврижки не проведет с Шиками всю оставшуюся вечность, – послышался шелест бумаги, и Бент добавил: – Ваш головной убор, сэр.

– Какой еще убор?

– Форма распорядителя монетного двора. – Бент протянул ему шляпу.

Это был черный цилиндр. Некогда он был блестящим. Теперь он был вытертым. У старых бродяг встречались шляпы поновее.

Цилиндр мог выглядеть как стопка монет или корона с драгоценными инкрустациями, изображающими многовековую историю финансовых преступлений и денежного обращения, начиная с козявок, ракушек и коров и заканчивая золотом. Он мог бы сообщать что-то о магии денег. Он мог бы отлично смотреться.

Черный цилиндр. Никакой индивидуальности. Ноль.

– Господин Бент, можно ли послать кого-нибудь на Почтамт, чтобы доставили сюда мои вещи? – спросил Мокриц, мрачно разглядывая эту развалину.

– Конечно, распорядитель.

– Господина фон Липвига вполне достаточно, спасибо.

– Да, сэр. Конечно.

Мокриц уселся за огромный стол и любовно провел руками по потертой зеленой коже.

Витинари был прав, разрази его гром. Почтамт сделал его осмотрительным и осторожным. Закончились испытания, закончился задор.

Вдали послышались раскаты грома, и над предвечерним солнцем нависли иссиня-черные тучи. С равнин подступала долгая и сильная ночная гроза. Если верить «Правде», в последнее время дождливыми ночами уровень преступности поднимался. Причиной якобы было то, что вервольфу Стражи под дождем было сложнее идти по следу.

Немного погодя Пегги принесла Мокрицу омлет, в котором не было ни намека на слово «чеснок». А вскоре появилась и Глэдис со всем его гардеробом, который весь, включая дверцы, помещался у нее под мышкой. Эхо отскакивало от стен и потолка, когда она протопала по ковру и сбросила шкаф прямо посреди большой спальни.

Мокриц хотел пойти за ней, но она в ужасе подняла огромную ладонь.

– Нет, Господин Фон Липвиг! Сначала Я Выйду!

Она протиснулась мимо него в коридор.

– Как Неудобно Могло Получиться, – сказала она.

Мокриц подождал, не разовьет ли она эту мысль, и уточнил сам:

– А это почему?

– Мужчина Не Должен Находиться В Спальне Наедине С Незамужними Девицами, – сказала голем с непоколебимой твердостью.

– Э, сколько тебе лет, Глэдис? – спросил Мокриц осторожно.

– Одна Тысяча Пятьдесят Четыре, Господин Фон Липвиг.

– Ага, ясно. И ты сделана из глины. То есть все мы в каком-то роде сделаны из глины, но, будучи големом, ты, как бы это сказать… совсем сделана из глины…

– Да, Господин Фон Липвиг, Но Я Не Замужем.

Мокриц застонал.

– Глэдис, что наши девочки дали тебе почитать на этот раз? – спросил он.

– «Благоразумные Советы Для Юных Девиц» Леди Дейрдре Вагон, – ответила Глэдис. – Очень Познавательно. Там О Приличиях. – Она выудила тоненькую, низкопробного вида книжицу из бездонного кармана своего платья.

Мокриц вздохнул. Это была одна из тех старомодных книг о правилах хорошего тона, в которых рассказывалось про «десять вещей, которых не нужно делать с зонтиком».

– Понятно, – сказал он.

Он не знал, как это объяснить. Хуже того, он не знал, что собирается объяснять. Големы были… големами. Большие комья глины с вложенным в них огоньком жизни. Одежда? Зачем? Даже големы мужского пола на Почтамте были лишь слегка подкрашены синей и золотой краской, чтобы выглядеть по уставу… Стоп, теперь и он это подхватил! Нет у големов никакого мужского пола! Големы есть големы, и они тысячелетиями охотно оставались просто големами! А теперь они оказались в современном Анк-Морпорке, где были перемешаны всевозможные расы, люди и мысли, и удивительное дело, что они могли впитать из этой смеси.

Глэдис молча затопала по коридору, развернулась и неподвижно застыла. Огонь в ее глазах померк до тускло-красного. Вот и все. Она решила остаться.

У себя в лотке храпел Шалопай.

Мокриц достал половину расписки, которую оставил ему Космо.

«Необитаемый остров. Необитаемый остров. Да, лучше всего я соображаю в критический момент, но что именно я имел в виду?»

На необитаемом острове золото ничего не стоит. Еда помогает пережить времена без золота лучше, чем золото помогает во времена без еды. По большому счету, золото ничего не стоит даже на золотом руднике. Кирка – вот средство обращения на руднике.

Хм. Мокриц разглядывал бумажку. Что здесь есть, что позволяет ей стоить десять тысяч? Печать и подпись Космо, вот что. Все знают, что слово он сдержит. Уж в том, что касается денег, сдержит, мерзавец.

Банки пользуются этим постоянно, рассуждал Мокриц. Любой банк на Равнинах обналичит такой вексель, оставив себе комиссию, разумеется, потому что банки всегда обдерут тебя как липку. И все же это проще, чем таскать за собой мешки монет. Конечно, Мокрицу тоже придется его подписать, иначе это будет необеспеченный вексель.

Короче, если бы вместо имени там стоял пропуск, этим векселем мог бы воспользоваться любой желающий.

Необитаемый остров, необитаемый остров… На необитаемом острове мешок овощей стоит дороже золота, в городе золото стоит дороже овощей.

Получается какое-то уравнение. В чем ценность? Он искал.

Она в самом городе. Город говорит: в обмен на золото ты можешь получить это и вон то. Город – фокусник, алхимик наоборот, он превращает бесполезное золото… во все остальное.

Сколько стоит Анк-Морпорк? Сложите все это вместе! Здания, улицы, людей, ремесла, музеи, гильдии, законы, библиотеки… Миллиарды? Нет. Никаких денег не хватит.

Город был одним сплошным золотым слитком. Что требуется, чтобы обеспечить валюту? Нужен только город. Город говорит, что доллар стоит доллар.

Это была иллюзия, но Мокрицу хорошо удавалось продавать иллюзии. И если всучить ее достаточному количеству человек, никто не рискнет снимать розовые очки.

На столе есть чернильная подушечка и два каучуковых штампа с изображениями городского герба и банковской печати. Но Мокриц видит золотой ореол даже вокруг таких простых предметов. Они чего-то стоят.

– Шалопай, – позвал Мокриц. Пес с выжидающим видом сел в лотке.

Мокриц засучил рукава и размял пальцы.

– Будем делать деньги, господин председатель? – спросил он.

Председатель выразил свое безусловное согласие одним «гав!».

«Предъявителю сего уплатить сумму размером в один доллар», – написал Мокриц на хрустящем банковском бланке.

Он проштамповал бланк обеими печатями и критически осмотрел результат. Чего-то недоставало. Людям нужна красивая картинка. Люди любят смотреть.

Недоставало… солидности, которую воплощал банк. Никто не станет устраивать банк в деревянной хижине.

Хм.

Ах да. Ведь все ради города, так? Внизу крупными витиеватыми буквами Мокриц приписал:

AD URBEM PERTINET[16]

И, поразмыслив, буквами помельче:

Promitto fore ut possessori postulanti nummum unum solvem, an apte satisfaciam[17].

Подписал Мокриц фон Липвиг по доверенности Председателя.

– Очень извиняюсь, господин председатель, – сказал он и подхватил собаку. Секундным делом было прижать переднюю лапу Шалопая к влажной подушечке и оставить аккуратный маленький отпечаток рядом со своей подписью.

Мокриц повторил процедуру еще с десяток раз, засунул пять готовых банкнот под пресс-папье, а оставшиеся новые деньги взял с собой, когда повел председателя на прогулку.

Космо Шик буравил взглядом свое отражение. Иногда перед зеркалом у него получалось все правильно три-четыре раза подряд, но потом – увы, увы – он пробовал это на людях, и те, кому не хватало ума промолчать, спрашивали: «Тебе что-то в глаз попало?»

Он даже изготовил на заказ прибор с механическим заводом, который методично подтягивал одну бровь. Он отравил инженера прямо на месте, когда пришел за товаром, и беседовал с ним в его вонючей тесной мастерской, пока яд не подействовал. Ему было около восьмидесяти, а Космо был очень осмотрителен, так что Стража даже не обратила внимания. Да и потом, в таком возрасте разве можно считать это убийством? Скорее одолжение. И ясное дело, он не мог рисковать, чтобы старик проболтался на радостях, когда Космо станет патрицием.

Задним числом он подумал, что нужно было подождать и убедиться, исправен ли тренажер. Он успел поставить себе огромный фингал, прежде чем решился подправить настройки.

Как у Витинари это получается? Космо не сомневался, что именно это обеспечило ему кресло патриция. Пара таинственных убийств тоже пошли на пользу, не без этого, но то, как Витинари поднимал бровь, помогало ему оставаться у власти.

Космо долгое время изучал Витинари. На банкетах это было просто. К тому же он собирал вырезки с Витинари из «Правды». В чем заключался секрет этого могущественного и неуязвимого человека? Как он мог его разгадать?

Но однажды Космо прочел в какой-то книге: «Если ты хочешь понять человека, пройди милю в его сапогах».

И тогда ему пришла в голову великолепная мысль…

Он блаженно вздохнул и стянул черную перчатку.

Само собой, он обучался в школе при Гильдии Убийц. Это было обычное пристанище для юношей определенного сословия и происхождения. Он выжил там и избрал своей специальностью яды, потому что слышал, что их изучал Витинари, но ему было скучно. Все в Гильдии стало таким прилизанным. Там так зациклились на своих нелепых представлениях о чести и элегантности, что, кажется, стали забывать, чем должны заниматься настоящие убийцы…

Перчатка соскользнула с руки, и – вот оно…

О да…

Досихпор справился блестяще.

Космо уставился на диковинную вещицу, подставляя руку под свет. Стиксий странно вел себя на свету: иногда он отсвечивал серебряным, иногда масляно-желтым, а иногда оставался бескомпромиссно-черным. И он был теплым, даже сейчас. А под прямыми солнечными лучами нагревался, как печка. Этот металл был предназначен для тех, кто живет в тени…

Кольцо Витинари. Печатка Витинари. Маленькая, но такая могущественная вещь. На нем совершенно отсутствовали украшения, если не считать картуша, внутри которого была высечена одна-единственная буква:

V

Оставалось только гадать, на какие меры пришлось пойти его секретарю, чтобы добыть его. Он сделал точную копию, «реверсивный дизайн», что бы это ни значило, по слепкам с восковых печатей, которые столь внушительно штемпелевал Витинари. Имели место взятки (крупные), и намеки на срочные встречи, и осторожные передачи, и внесенные в последний момент изменения, чтобы копия получилась идентичной…

И вот настоящее кольцо было у него на пальце. И оно крепко там сидело, надо сказать. С точки зрения Космо, у Витинари были слишком тонкие пальцы для мужчины, и натянуть кольцо на костяшку оказалось очень нелегко. Досихпор заикнулся о подгонке, по глупости своей не понимая, что это все испортило бы. Магия – а Витинари, уж конечно, обладал ею – вся вытечет. Кольцо перестанет быть совсем настоящим.

Да, на протяжении нескольких дней боль была адская, но сейчас он парил в чистом синем небе, не замечая ее.

Космо считал себя неглупым человеком. Он бы сразу догадался, если бы его секретарь попытался подсунуть ему какую-то обыкновенную подделку. Разряд, простреливший его руку, когда он надел кольцо – ладно, натянул кольцо, – не оставил сомнений в его подлинности. Космо сразу почувствовал, что начинает мыслить быстрее и острее.

Он провел указательным пальцем по глубоко врезанной литере и поднял взгляд на Стукпо… Досихпора.

– Ты чем-то обеспокоен, Досихпор? – спросил он благосклонно.

– Ваш палец так побелел, сэр, что почти посинел. Вам точно не больно?

– Нисколько. Я чувствую, что… все под контролем. В последнее время ты вечно… встревожен, Досихпор. Ты здоров?

– Я… в порядке, сэр, – ответил Досихпор.

– Ты должен понимать, что я отправил с тобой господина Кренберри из самых лучших побуждений, – сказал Космо. – Морпет проговорился бы рано или поздно, сколько бы ты ни заплатил.

– Но паренек из шляпной мастерской…

– Был в точно такой же ситуации. И это был честный поединок. Не так ли, господин Кренберри?

Лоснящаяся лысая голова господина Кренберри оторвалась от чтения.

– Да, господин. Он был вооружен.

– Но… – начал Досихпор.

– Да? – невозмутимо спросил Космо.

– Э… ничего, сэр. Вы правы, конечно.

Вооружен маленьким ножиком и пьян. Досихпор задумался, сколько у него было шансов против профессионального убийцы.

– Я прав, не так ли? – сказал Космо дружелюбно. – А ты безукоризненно справляешься со своими обязанностями. Как и Кренберри. Думаю, скоро у меня будет для вас еще одно задание. Теперь ступайте и можете поужинать.

Когда Досихпор открыл дверь, Кренберри бросил взгляд на Космо, который едва заметно покачал головой. К несчастью для Досихпора, у него было прекрасное периферийное зрение.

«Он все узнает, он все узнает, он все узнааеееттт!!! – мысленно стонал он, идя по коридору. – Это чертово кольцо, вот что это! И не моя вина, что у Витинари тонкие пальцы! Он бы почуял неладное, если бы кольцо пришлось впору! Почему он не разрешил мне подогнать его? Ха, да если бы я это сделал, он послал бы Кренберри избавиться от ювелира! Я знаю, он пошлет его и за мной, знаю!»

Досихпор боялся Кренберри. Он мало говорил и скромно одевался. А когда Космо не нуждался в его услугах, он целыми днями сидел и читал книги. Это огорчало Досихпора. Будь он безграмотным громилой, ситуация была бы, как ни парадоксально, лучше… понятнее. Еще у Кренберри, кажется, вовсе не росли волосы на теле, и в солнечную погоду блеск его затылка мог ослепить.

А все началось со лжи. Почему Космо поверил ему? Потому что был безумцем. Но, к сожалению, лишь периодически. Он был вроде как сумасшедшим на полставки. У него были эти… идеи про лорда Витинари.

Досихпор не сразу это заметил, он только удивлялся, почему Космо такое внимание обратил на его рост, когда он устраивался на службу. Потом Досихпор сказал, что служил во дворце, и был немедленно нанят.

Вот в чем заключалась его ложь, и ни в чем ином, хотя Досихпор предпочитал относиться к этому как к неудачному сопряжению двух правд.

Досихпор действительно некоторое время работал при дворце, но Космо покуда не выяснил, что служил он в качестве садовника. А до того он действительно занимал мелкий секретарский пост в Гильдии Оружейников и поэтому смог с уверенностью сказать: «Я занимал мелкий секретарский пост и работал во дворце». Эту фразу лорд Витинари, как ему казалось, исследовал бы тщательнее, чем пришедший в восторг Космо. И вот теперь он был советником очень важного и умного человека и опирался на все слухи, которые только мог припомнить, а в минуты отчаяния и сочинить. И ему сходило это с рук. В повседневных делах Космо был находчив, беспощаден и хваток, но как только дело касалось Витинари, он становился доверчив, как дитя.

Досихпор замечал, что босс периодически называет его именем секретаря патриция, но он получал пятьдесят долларов в месяц и пансион, а за такие деньги он отзовется даже на Маргаритку. А если не на Маргаритку, то на Клайва уж точно.

А потом начался кошмар, и, как часто бывает в кошмарах, самые обыкновенные вещи стали обретать зловещее значение.

Космо потребовал достать старые сапоги Витинари.

Та еще задачка. Досихпор никогда не бывал в самом дворце, но той ночью он проник в дворцовые угодья, перебравшись через забор у старых садовых ворот, встретился со своим старым приятелем, который не спал, потому что следил за отоплением в теплице, пообщался с ним, а на следующую ночь получил пару старых, но приличных черных сапог восьмого размера и подсказку от чистильщика, что его светлость снашивал левый каблук чуть сильнее, чем правый.

Досихпор не видел никакой разницы между представленными сапогами, и никто прямым текстом не утверждал, что они принадлежали лично Витинари. Поношенную, но еще пригодную обувь обычно доносило волнами барской милости с верхних этажей до комнат обслуги, так что если это и не были сапоги самого патриция, то по меньшей мере они почти наверняка хоть раз да стояли в одной с ним комнате.

Досихпор заплатил за них десять долларов и целый вечер стаптывал левый каблук так, чтобы это стало заметно. Космо не моргнув глазом заплатил ему пятьдесят, но зажмурился, как только примерил сапоги.

– Если хочешь понять человека, пройди милю в его сапогах, – сказал он, ковыляя по кабинету. Какую пользу смогут принести ему сапоги, если они принадлежали просто кому-то из прислуги, Досихпор не знал, но полчаса спустя Космо потребовал таз холодной воды с успокаивающими травами, и больше сапог никто не видел.

Потом была черная шапочка. Единственная удача Досихпора в этой эпопее. Она даже была настоящей. Можно было уверенно предположить, что Витинари заказывал их у Болтера в Гостевых Рядах, и Досихпор сперва понаблюдал за мастерской, зашел, когда старшие партнеры отправились обедать, пообщался с бедным юношей, который управлялся с отпаривающими и растягивающими машинами в заднем помещении, и выяснил, что одну из шапочек как раз послали к ним на чистку. Досихпор ушел оттуда с нечищеным головным убором, сделав юношу далеко не таким бедным и дав ему указание постирать и вернуть во дворец новую шапочку.

Космо был окрылен и хотел знать все подробности.

На следующий день оказалось, что небедный юноша провел вечер в кабаке и погиб в пьяной драке где-то около полуночи, оставшись без денег и без дыхания. Комната Досихпора была рядом с комнатой Кренберри. Задним числом Досихпор вспомнил, что его сосед вернулся поздно той ночью.

И вот теперь – перстень. Досихпор сказал, что может сделать копию и использовать свои знакомства во дворце – очень затратные знакомства, – чтобы подменить ею настоящий перстень. Заплатили ему пять тысяч долларов.

Пять тысяч долларов!

Босс был вне себя от счастья. Вне себя и не в себе. Он получил поддельное кольцо, но клялся, что в нем течет дух Витинари. Может, так оно и было, потому что Кренберри тоже ввели в действие. Досихпор слишком поздно понял, что если однажды ты окажешься втянут в небольшое увлечение Космо, то рано или поздно умрешь.

Он добежал до своей комнаты, влетел в нее и запер за собой дверь. Прислонился к ней. Нужно было бежать, прямо сейчас. Его сбережений хватит на дальнюю дорогу. Но пока он собирался с мыслями, страх немного поутих.

Мысли твердили ему: успокойся, успокойся. Стража еще не стучалась в двери. Кренберри был профессионалом, а хозяин умел быть щедрым.

Тогда… что мешает ему провернуть последний фокус? Заработать настоящие деньги! Что бы такого ему «раздобыть», чтобы хозяин выложил еще пять тысяч?

Что-нибудь простое, но впечатляющее, вот что нужно, и когда он узнает правду – если вообще узнает, – Досихпор будет уже на другом конце континента, под новым именем, загорелый до неузнаваемости.

Да… есть одна вещь…

Солнце было жарким, и гномам было жарко. Они были горными гномами и чувствовали себя неуютно под открытым небом.

И зачем они были здесь? Король хотел знать, вдруг из ямы, которую копали големы для сумасшедшей курящей женщины, извлекут что-то ценное, но гномам было запрещено спускаться внутрь, потому что это нарушение границ владения. Так что они сидели в теньке и обливались потом, а сумасшедшая курящая женщина, которая дымила без остановки, примерно раз в день подходила и раскладывала перед ними на неотесанном походном столе всякие… штуки. У штук имелось между собой кое-что общее: они были скучны.

Здесь было нечего добывать, все это знали. Пустые пески и ил, сколько ни копай. Ни капли свежей воды. Те растения, которые здесь выживали, накапливали зимнюю дождевую воду в набухших, полых корнях или перебивались влагой морских туманов. Здесь не было ничего интересного, и то, что вынималось из глубокой, отвесной шахты, доказывало это и повергало в уныние.

Здесь находили останки древних кораблей, а временами – останки древних матросов. Нашлись две монеты, серебряная и золотая, которые оказались не такими скучными и были правомерно конфискованы. Находились глиняные черепки, осколки статуи, которые собирали, как мозаику, кусок чугунного котла, якорь с несколькими звеньями цепи.

Гномам, сидящим в тени, было ясно, что сюда попадали только предметы, занесенные с моря. Но нельзя было забывать: в вопросах торговли и золота никогда не доверяй тому, кто смотрит поверх твоего шлема.

А еще тут были големы. Гномы ненавидели големов, потому что те передвигались бесшумно, несмотря на весь свой вес, и походили на троллей. Они постоянно прибывали и удалялись, невесть откуда тащили доски и спускались во мрак…

Однажды големы повалили из шахты, последовал долгий разговор, и курящая женщина направилась к наблюдателям. Они смотрели на нее нервно, как бойцы смотрят на приближение самоуверенного штатского, зная, что нельзя его убивать.

На ломаном гномьем женщина сообщила им, что туннель обвалился и она уезжает. Все раскопанные ими предметы, сказала она, пусть подарят королю. И ушла, уводя с собой окаянных големов[18].

Это было на прошлой неделе. С тех пор туннель окончательно обрушился и все занесло песком.

…Деньги сами заботились о себе. Они плыли по течению веков, погребенные среди бумаг, спрятанные за спинами законников, вычищенные, вложенные, изъятые, превращенные, отмытые, высушенные, выглаженные и отполированные, убереженные от вреда и налогов, а в первую очередь от самих Шиков. Они знали своих отпрысков – они ведь сами взрастили их, – поэтому к деньгам они приставляли охрану в виде попечителей, управляющих и контрактов, выдавая следующему поколению лишь строго отмеренное количество, достаточное для поддержания образа жизни, с которым ассоциировалась их фамилия, и оставляя излишки, чтобы потомки не отказали себе в удовольствии поучаствовать в семейной традиции и устроить между собой дрязги.

Они съезжались теперь, все ветви семейства, а нередко и отдельные члены семьи, со своими личными законниками и телохранителями, далеко не каждого удостаивая приветствием, чтобы ненароком не улыбнуться тому, с кем они в данный момент судились. Говорили, что в родственном смысле Шики ладили между собой, как кошки в мешке. Космо наблюдал за ними на похоронах, все они наблюдали друг за другом и, совсем как кошки, ожидали, кто нападет первым. Но тем не менее это было бы весьма достойное собрание, если бы придурковатый племянник, которому старая карга разрешила жить в подвале, не заявился в замызганном белом халате и желтой дождевой шляпе. Он не умолкал ни на минуту и совершенно испортил церемонию.

Но похороны закончились, и Шики приступили к своему обычному для такого повода занятию: они говорили о деньгах.

Шиков нельзя было усадить вокруг стола. Космо расставил небольшие столики таким образом, который, насколько ему было известно, отражал текущее положение альянсов и мелких братских междоусобиц, но родственники много раз пересаживались, ерзали и грозили судом, прежде чем наконец устроиться. За их спинами выстроились ряды бдительных законников, зарабатывавших по доллару каждые четыре секунды.

Космо вспомнил, что у Витинари из родственников была одна только тетушка. Вот повезло. Когда он станет Витинари, придется позаботиться о расправе.

– Дамы и господа, – сказал он, когда шипение и брань стихли. – Я счастлив видеть, что вы все собрались здесь сегодня…

– Ложь!

– Тебя в особенности, Пуччи, – сказал Космо, улыбаясь своей сестре. У Витинари не было и такой сестры, как Пуччи. Ни у кого не было, Космо мог побиться об заклад. Она была монстром в более или менее человечьем обличье.

– У тебя до сих пор что-то не так с бровями, между прочим, – сказала Пуччи. Она сидела одна за отдельным столом, ее голос звучал как пила, напоровшаяся на гвоздь, с добавочной ноткой противотуманной сирены, и ее всегда называли «первой красавицей», что лишний раз доказывало, сколько у Шиков денег. Раздели ее надвое, и хватило бы на двух красавиц, впрочем, не самых первых. Говорили, что отвергнутые ею мужчины от горя сигали с мостов, правда единственной, кто так говорил, была сама Пуччи.

– Уверен, все вы в курсе… – начал Космо.

– …что благодаря полной некомпетентности твоих родственников ты потерял наш банк!

Это послышалось из угла залы и вызвало хор всеобщего возмущения.

– Все мы здесь Шики, Жозефина, – сказал он строго. – Некоторые даже ими родились.

Это не сработало. А должно было. У Витинари бы сработало, Космо не сомневался. Но сейчас собравшиеся только рассердились. Несогласное ворчание стало громче.

– От некоторых из нас больше толку! – огрызнулась Жозефина. На ней было ожерелье из изумрудов, которые отбрасывали зеленоватый отсвет на ее лицо. Эффект впечатлял.

При всякой возможности Шики женились на дальних родственницах, но в каждом поколении, как правило, случалось несколько браков на стороне, чтобы избежать неприятностей вроде трехпалых отпрысков. Женщины находили красивых мужей, которые делали все, что им скажут, а мужчины находили жен, которые со сказочным успехом перенимали обидчивость и вспыльчивость ощипанной обезьяны – отличительные черты истинных Шиков.

Жозефина села на место с ядовитым удовольствием в глазах, когда ее слова были встречены одобрением, и вышла на бис:

– И что ты намерен предпринять по поводу этой непростительной ситуации? Ваша сторона поставила какого-то фигляра во главе нашего банка! Опять!

Пуччи развернулась в ее сторону:

– Как смеешь ты так отзываться об отце!

– И как смеешь ты так отзываться о Шалопае! – сказал Космо.

У Витинари бы такое сработало, он был в этом уверен. Витинари выставил бы Жозефину на посмешище и поднял свой авторитет среди присутствующих. У Витинари, который умел вздергивать бровь идеальной дугой, вышло бы именно так.

– Что? Что? О чем ты говоришь? – спросила Жозефина. – Не глупи, мальчик! Я говорю об этом вашем фон Липвиге! Он же почтальон, ради всего святого! Почему ты не предложил ему денег?

– Я предлагал, – ответил Космо и мысленно добавил: «Я припомню тебе это “мальчик”, кислая ты старая кошелка. Когда мои брови будут мне подчиняться, посмотрим, что ты тогда запоешь!»

– И?

– Он не заинтересован в деньгах.

– Чушь!

– А что там с шавкой? – послышался старый голос. – Что будет, если она, упаси боги, преставится?

– Банк перейдет к нам, тетя Бережена, – ответил Космо крошечной старушке в черных кружевах, чьи руки были заняты вышивкой.

– Вне зависимости от того, как она преставится? – уточнила Бережена Шик, усердно орудуя иголкой. – Животное всегда можно отравить.

C отчетливым свистящим звуком законник тети Бережены поднялся со своего места и заявил:

– Моя клиентка желает прояснить, что она подразумевала исключительно общедоступность смертоносных препаратов, и сказанное не должно рассматриваться как подстрекание к какому-либо противозаконному виду деятельности.

Отработав гонорар[19], он сел.

– Увы, Стража вцепится в нас, как в дешевые кольчуги на базаре, – сказал Космо.

– Стражники в нашем банке? Да просто указать им на дверь!

– Времена уже не те, тетушка. Теперь так нельзя делать.

– Когда твой прадед столкнул своего брата с балкона, Стража за пять шиллингов и пинту пива на нос сами от трупа избавились!

– Да, тетушка. Но сейчас патриций – лорд Витинари.

– И он позволит Страже шастать в нашем банке?

– Вне всякого сомнения, тетушка.

– Какой же он после этого джентльмен? – заметила тетя с грустью.

– Он допускает в Стражу вампиров и вервольфов, – вставила Тарантелла Шик. – Отвратительно, что им позволяют ходить по нашим улицам, как нормальным людям.

…и что-то щелкнуло в памяти Космо.

«Он почти как нормальный человек», – прозвучал голос его отца.

– Это твоя проблема, Космо Шик! – воскликнула Жозефина, не замечая того, что мишени сдвинулись. – Это все твой проклятый отец…

– Молчать, – спокойно перебил Космо. – Молчать. Эти изумруды, кстати, тебе не к лицу.

Это было неожиданно. Шики могли судиться, устраивать заговоры, злословить и клеветать, но нельзя же забывать о манерах.

В голове Космо раздался новый щелчок, и снова отцовский голос сказал: «И ведь как ловко он научился прятать свое истинное лицо, и чего ему это стоит. То, чем он был, уже не то, что он есть. Но ты имей в виду, на случай если он начнет чудить…»

– Мой отец восстановил банковское дело, – сказал Космо, все еще слыша звон отцовских слов в голове, когда Жозефина набрала воздуху в грудь для тирады. – И все вы ему позволили. Да, позволили. Вам было все равно, что он делал, лишь бы банк был открыт для вас и ваших махинаций, которые вы так тщательно скрываете и замалчиваете. Он перекупил акции всех мелких вкладчиков, и вы ничего не имели против, пока сами получали свои дивиденды. Прискорбно лишь, что он водился с дурной компанией…

– Хуже, что он водился с той певичкой! – сказала Жозефина.

– …чего не скажешь о его выборе последней супруги, – продолжал Космо. – Тилли была хитра, коварна, безжалостна и беспощадна. Моя проблема исключительно в том, что она в этом превзошла вас всех. Теперь же я попрошу вас всех удалиться. А я пойду и верну наш банк. Вы знаете, где выход.

Он встал, направился к двери, закрыл ее за собой и опрометью ринулся к себе в кабинет, где прислонился спиной к двери и принялся злорадствовать, для чего его лицо идеально подходило.

Старый добрый папаня! Конечно, этот разговор произошел, когда Космо было десять лет, он еще не обзавелся личным законником и не до конца понимал колючие и настороженные семейные отношения Шиков. Но отец знал, что говорит. Он не просто дал Космо совет, он вручил ему оружие, которое можно использовать против других. Зачем еще нужны родители?

Господин Бент! Он был… не просто господином Бентом. Он был порождением кошмарного сна. В тот момент откровение напугало маленького Космо, и впоследствии он думал засудить отца за бессонные ночи – все в лучших традициях Шиков, – но, хвала богам, передумал. В суде все вышло бы наружу, и он лишился бы этого чудесного подарка.

Так этот фон Липвиг решил, что он правит банком, да? Но нельзя управлять банком без Маволио Бента, и завтра к вечеру Бент будет уже у Космо в кармане. Хм, нет… Отложим ненадолго. Еще один день эпатажного сумасбродства фон Липвига доведет беднягу Бента до точки, когда даже особые навыки убеждения, которыми обладал Кренберри, вряд ли понадобятся. О да.

Космо подтолкнул бровь наверх. Он не сомневался, что у него уже начинает получаться. Он вел себя с ними точь-в-точь как Витинари, да? Да. О, выражения лиц родни, когда он велел Жозефине замолчать! От одного воспоминания дрожь бежала по позвоночнику.

Не правда ли, самое время? Да, хотя бы на минуточку. Он заслужил… Космо отпер ящик стола и нажал потайную кнопочку внутри. С другой стороны открылось потайное отделение. Оттуда Космо достал маленькую черную шапочку. Почти как новая. Досихпор был гений.

С великой серьезностью Космо водрузил шапочку на макушку.

Кто-то постучал к нему в кабинет. Непонятно зачем, потому что дверь тут же распахнулась.

– Снова запираешься у себя в комнате, братец? – спросила, торжествуя, Пуччи.

Космо подавил порыв сдернуть шапочку с головы, как будто его поймали за чем-то непристойным.

– Было не заперто, сама видишь, – ответил он. – А тебе запрещено подходить ко мне ближе, чем на пятнадцать ярдов. У меня есть предписание.

– А тебе не разрешено находиться в двадцати ярдах от меня, так что ты первый его нарушил, – сказала Пуччи, придвигая стул. Она грузно оседлала его и сложила руки на спинке. Стул заскрипел.

– Но приближался-то не я.

– Ну, в широком смысле все равно, – сказала Пуччи. – Знаешь, у тебя это уже опасная одержимость.

Теперь Космо снял шапочку.

– Я просто пытаюсь забраться в его шкуру, – сказал он.

– Очень опасная.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу понять, как работает его мозг.

– А это? – спросила Пуччи, махнув рукой в сторону большой картины, висевшей напротив стола.

– Вильям Поутер, «Человек с собакой», портрет Витинари. Обрати внимание, как его глаза следят за каждым твоим движением.

– Это собачий нос следует за каждым моим движением! А у Витинари есть собака?

– Была. Вафля. Давно умерла. На территории дворца есть ее могилка. Он ходит туда один раз в неделю и кладет на могилку собачье лакомство.

– Это Витинари-то?

– Да.

– Витинари? Холодный, бессердечный, расчетливый тиран? – уточнила Пуччи.

– Да.

– Ты нагло врешь своей любимой сестренке, да?

– Можешь не верить.

Про себя Космо ликовал. Ему нравилось видеть на лице сестры это раздраженно-куриное выражение бешеного любопытства.

– Такая информация дорогого стоит, – сказала она.

– Верно. Тебе я рассказываю только потому, что она бесполезна, если не знать, куда именно он ходит, во сколько и по каким дням недели. Может статься, милая Пуччи, что моя, как ты выражаешься, одержимость найдет и практическое применение. Я наблюдаю, изучаю и учусь. И я полагаю, Мокрица фон Липвига и Витинари соединяет некая страшная тайна, которая может даже…

– Но ты влез и предложил ему взятку!

В пользу Пуччи говорило хотя бы то, что ей всегда можно было доверять секреты, поскольку она никогда не слушала. Пока собеседник говорил, она обдумывала, что сказать самой.

– Крошечную. И немного пригрозил. И сейчас он думает, что все обо мне знает, – сказал Космо, даже не пытаясь скрыть гордости. – А я не знаю о нем ничего, что вдвойне интересно. Почему он возник из ниоткуда и сразу же занял один из самых высоких постов в…

– А это что еще за чертовщина? – воскликнула Пуччи, чье непомерное любопытство сочеталось с объемом внимания, как у маленького котенка. Она показывала на небольшую диораму у окна.

– Это? А…

– Похоже на декоративную оконную клумбу. Это игрушечный городок? Зачем тебе это? Рассказывай немедленно!

Космо вздохнул. Он не то чтобы не любил свою сестру – только в рамках врожденного чувства неприязни, которое испытывали друг к другу все Шики, – но сложно было любить ее громкий, гнусавый, вечно раздраженный голос, тем более что Пуччи принимала за личное оскорбление то, что казалось ей непонятным с первого взгляда, – иными словами, практически всё.

– Это попытка посредством масштабированных моделей создать вид, близкий к тому, что открывается из окна Продолговатого Кабинета лорда Витинари, – объяснил он. – Мне так лучше думается.

– С ума сойти. Какое собачье лакомство? – спросила Пуччи.

Информация достигала сознания Пуччи с разной скоростью. «Должно быть, потому, что у нее столько волос», – думал Космо.

– «Нямки Тракльмента», – ответил он. – Печенье в форме косточки, пять цветов в ассортименте. Но он никогда не оставляет желтые, потому что Вафля их не любил.

– Ты слышал, что Витинари называют вампиром? – спросила она, перескакивая с темы на тему.

– Ты в это веришь? – поинтересовался Космо.

– Потому что он высокий, худой и носит черное? Я думаю, для этого нужно кое-что еще!

– Еще он скрытный и расчетливый, – сказал Космо.

– Ты же в это не веришь, правда?

– Нет, но даже будь это правдой, разницы бы не было, не так ли? Впрочем, есть люди и с более… опасными секретами. Для них опасными, я имею в виду.

– Фон Липвиг?

– Вполне может быть.

У Пуччи загорелись глаза.

– Тебе что-то известно, да?

– Не совсем, но думаю, мне известно, где можно что-то узнать.

– Где?

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно!

– Ну, а я не собираюсь тебе рассказывать, – ответил Космо с улыбкой. – Не позволяй мне тебя задерживать! – добавил он, когда Пуччи выбежала из кабинета.

Не позволяй мне тебя задерживать. Какую прекрасную фразу придумал Витинари. Звенящее двойное дно вызывало глубинную тревогу и в самых невинных умах. Патриций изобрел метод бескровной пытки, ничуть не уступающий дыбе.

Каков гений! Но Космо Шик, если забыть о бровях, уже наступал ему на пятки.

Придется исправлять просчеты жестокой природы. Загадочный фон Липвиг был ключом к Витинари, а ключ к фон Липвигу…

Пришла пора пообщаться с господином Бентом.

Глава пятая

Трата денег – Почему не стоит доверять големам делать массаж – Дармовые деньги – Наблюдения о природе доверия – У господина Бента гости – Один из нас

Где проверить рентабельность идеи на практике? Уж точно не в банке. Нужно проверять ее там, где люди следят за деньгами намного внимательнее и жонглируют финансами в мире постоянного риска, где одно молниеносное решение отделяет триумфальный успех от бесславного поражения. В широком смысле это называлось реальным миром, но одним из конкретных его проявлений была улица Яичной Скорлупы.

«Магазинчик приколов и сувениров Боффо» на улице Десятого Яйца, принадлежащий Дж. Прусту, был раем для всех, кто полагал пукательный порошок последним словом в мире юмора, чем он во многих отношениях и являлся. Внимание Мокрица, однако, он привлекал своими маскировочными материалами и прочими полезными вещами.

Мокриц всегда подходил к маскировке с осторожностью. Усам, которые можно отклеить одним рывком, не было места в его жизни. А так как у него было самое незапоминающееся в мире лицо, лицо, которое оставалось лицом в толпе, даже когда вокруг никого не было, иногда не грех и дать людям что-то, о чем можно рассказать Страже. Самым очевидным вариантом были очки, но особенно хорошие результаты Мокрицу приносили парики его собственной разработки для ушей и носа. Покажи человеку уши, в которых явно свили гнезда певчие птицы, оцени вежливый ужас в его глазах, и можешь не сомневаться: кроме этого, он ничего не запомнит.

Теперь-то понятно, Мокриц был человеком честным, но какая-то часть его чувствовала необходимость оставаться в форме, мало ли.

Сегодня он купил клей и большую банку мелких золотых блесток, потому что это могло ему пригодиться.

– С тебя тридцать пять пенсов, господин фон Липвиг, – сказал господин Пруст. – Ожидаются ли новые марки?

– Одна-две, Джек, – ответил Мокриц. – Как поживает Этель? И малыш Роджер? – добавил он, всего лишь секунду порывшись в мысленной картотеке.

– Замечательно, твоими молитвами. Могу я еще чем-нибудь помочь? – с надеждой спросил Пруст – вдруг Мокриц вспомнит, что жизнь его значительно улучшится, если приобрести десяток фальшивых носов.

Мокриц осмотрел ассортимент масок, страшных каучуковых рук и клоунских носов и счел, что полностью удовлетворен покупкой.

– Только сдачей, Джек, – ответил он и осторожно выложил на прилавок свое последнее творение. – Полдоллара будет достаточно.

Пруст уставился на бумажку так, как будто та могла взорваться или выпустить какой-нибудь одурманивающий газ.

– Это чего такое, господин?

– Долларовая банкнота. Банковская расписка на один доллар. Последнее слово.

– Мне надо ее подписать или что?

– Нет. В этом вся соль. Это доллар. Он может быть чьим угодно.

– Я бы хотел, чтобы он был моим, господин.

– И сейчас он твой, – сказал Мокриц. – Но на него ты можешь что-то себе купить.

– Тут нет золота, – заметил лавочник, поднимая бумажку на расстоянии вытянутой руки, на всякий случай.

– Если бы я заплатил тебе в пенни и шиллингах, в них тоже не было бы золота, верно? А так у тебя на пятнадцать пенсов больше, и это неплохо для начала, согласись. А эта банкнота стоит доллар. Если ты принесешь ее ко мне в банк, тебе выдадут на нее доллар.

– Но у меня же уже есть доллар… ведь так? – уточнил Пруст.

– Молодчина! Так почему бы не пойти сейчас же на улицу и не потратить его? Ну-ка, я хочу посмотреть, как это работает.

– Это что же, господин фон Липвиг, как марки? – спросил лавочник, цепляясь за что-нибудь доступное. – Мне иногда платят марками, я ведь много почты отправляю…

– Да! Да! Именно! Представь, что это просто большая марка. Знаешь, что я тебе скажу? Это ознакомительное предложение. Потрать этот доллар – и я дам тебе еще одну долларовую банкноту, так что у тебя по-прежнему будет доллар. То есть ты ничем не рискуешь…

– Только если это и правда одна из первых… короче, сын мой купил несколько самых ранних твоих марок, да, и теперь они стоят целое состояние, значит, если я попридержу эту штуку, придет день, когда она будет стоить денег…

– Она и сейчас стоит денег! – взревел Мокриц. Вот почему с тугодумами было сложно. Он всегда предпочитал откровенных тупиц. До непонятливых все доходит медленно, зато когда доходит, они так просто в руки не дадутся.

– Да, но, – и тут лавочник усмехнулся улыбкой, которую он сам, вероятно, считал хитрой, хотя на самом деле она наводила на мысль о Шалопае с ириской в пасти, – с марками ты вон как хитер, господин фон Липвиг, вечно придумываешь что-то новое. Бабуля моя говорит, что такому скользкому типу, как ты, и мыла в бане не надо, без обид, бабуля моя всегда говорит, что у нее на уме…

– Я наладил доставку почты или нет?

– О да, бабуля так и говорит, что ты, может, и жук, но дело свое знаешь, тут спору нет…

– Ну вот! Тогда пойдем и потратим этот чертов доллар.

«Это что, какая-то двойная сверхспособность у меня такая, – думал Мокриц, – которая позволяет старушкам видеть меня насквозь и при этом одобрять то, что они видят?»

И вот господин Пруст дерзнул обменять доллар в магазинчике по соседству на унцию трубочного табака «Веселый моряк», мятные конфетки и выпуск «Что новенького?». А господин Натти Полфорт, после того как ему объяснили процедуру, принял банкноту и снес ее через дорогу мяснику, который, в свою очередь, недоверчиво взял ее, когда ему все разложили по полочкам, в уплату за сосиски, и даже дал Мокрицу кость «для песика». Шалопай в жизни до этого не видел настоящей кости. Он кружил вокруг нее в ожидании, когда же она запищит.

Улица Яичной Скорлупы была улицей мелких торговцев, которые продавали мелкие вещи в мелких количествах, за мелкие деньги, при мелкой прибыли. На такой улице нужно было мыслить мелко. Здесь не было места великим идеям. Нужно было присматриваться к мелочам. Люди здесь видели фартинги чаще, чем доллары.

Некоторые лавки уже закрывали ставни и двери до завтрашнего дня. Влекомые анк-морпоркским чутьем на интересненькое, торговцы подтягивались посмотреть, что происходит. Они все друг друга знали. Все имели дела друг с другом. И все знали Мокрица фон Липвига, человека в золотом костюме. Банкноты были изучены с большой внимательностью и обсуждались со всей серьезностью.

– Это как бы расписка, чек.

– Допустим, но что, если тебе понадобятся деньги?

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве чек – это не деньги?

– Допустим, но кто дает тебе этот чек?

– Ну… да вот Джек, потому что… нет, стоп… Деньги это или нет?

Мокриц улыбался, пока разговор скакал от вопроса к вопросу. Целые новые теории о сути денег росли и множились здесь, как грибы во мраке и на сомнительной почве. Но эти люди считали каждые полфартинга и спали с копилкой под подушкой. Они взвешивали муку, изюм и сахар, со свирепой сосредоточенностью следя за шкалой весов, потому что они жили на грани. Если ему удастся провести идею бумажных денег среди них, значит, он почувствует себя если не королем, то самим собой.

– Ну, так как вы считаете, это может прижиться? – спросил он в паузе.

Общее мнение сводилось к тому, что да, может, но они должны выглядеть «побогаче», как выразился Натти Полфорт: «Ну там, чтобы буквы побогаче, и всякое такое».

Мокриц согласился и раздал каждому присутствующему по банкноте в качестве сувенира. Оно того стоило.

– Но если все это пойдет коту под это самое, – сказал господин Пруст, – золото у вас все равно есть? Лежит оно у вас там в подвале?

– Ага, золото обязательно должно остаться, – согласился господин Драйман.

Все согласно закивали, и Мокриц упал духом.

– Но я думал, мы все согласились, что золото нам не нужно? – сказал он. На самом деле такого не было, но попытаться стоило.

– Так-то оно так, но должно же оно быть где-то, – ответил господин Драйман.

– Чтобы банки не завирались, – добавил господин Полфорт тоном незыблемой уверенности, которая выдает самое всезнающее из существ – Трактирного Завсегдатая.

– Но мне казалось, вы все поняли, – сказал Мокриц. – Вам не нужно золото.

– Конечно, господин, конечно, – успокоил его Полфорт. – Главное, чтоб оно было.

– Никто, случайно, не знает, зачем оно должно быть? – спросить Мокриц.

– Чтобы банки не завирались, – ответил Полфорт, исходя из того, что истина достигается повторением. Все закивали, и так думала вся улица Десятого Яйца. Пока золото где-нибудь было, банки не завирались и все шло хорошо. Мокриц прямо сник от такой веры. Может, и цапли не ели лягушек, пока золото где-нибудь было? Но по правде, не существовало в мире такой силы, которая заставила бы банки не врать, если только они сами того не хотели.

Но все равно неплохо для первой попытки. С этим можно работать.

Пошел дождь, не сильный, но такой мелкий дождик, когда почти можно обойтись без зонта. Кебы не удосуживались заворачивать в поисках пассажиров на улицу Десятого Яйца, но один экипаж стоял на обочине улицы Потерянных Вещей. Лошадь стояла, повесив голову, возница сгорбился под пальто, моргали в сумраке фонари. Когда дождь уже пробирал насквозь, такое зрелище было бальзамом для промокших ног.

Он поспешил к карете, забрался внутрь, и голос в темноте произнес:

– Добрый вечер, господин фон Липвиг. Рада наконец встретиться с тобой. Меня зовут Пуччи. Уверена, мы подружимся…

– Видал, каков, а? – сказал сержант Колон из Городской Стражи, когда фигура Мокрица фон Липвига скрылась за поворотом, продолжая набирать скорость. – Вылететь прямо из окна кареты, не повредив раму, отскочить от этого подкрадывающегося типа, четко этак перекатиться по приземлении и не выпустить из рук собачку. Не удивлюсь, если ему не впервой. Но все ж таки, если хорошенько подумать, надо сказать, что он кретин.

– Первый кеб, – покачал головой капрал Шноббс. – Боже, боже, боже. Ни за что бы о нем так не подумал.

– А я о чем, – подхватил Колон. – Когда у тебя масса врагов, никогда, никогда не садись в первый же кеб. Правда жизни. Это даже червяки знают.

Они смотрели, как уже никуда не подкрадывающийся тип с мрачным видом собирал осколки своего иконографа, пока Пуччи орала на него из кареты.

– Бьюсь об заклад, когда построили самый первый в мире кеб, никто не смел в него сесть, а, сержант? – весело заметил Шнобби. – А первый кебмен каждый вечер возвращался домой с пустым желудком, потому что все знали, что он первый, а?

– Нет, Шнобби, людям, у которых нет массы врагов, ничего не грозит. Пойдем рапортовать.

– Что вообще значит «масса врагов»? – спросил Шнобби на пути к штаб-квартире Стражи на Угольной улице и к верной кружке горячего чаю.

– Крупных это значит, Шнобби. Это так же очевидно, как нос на лице. На твоем особенно.

– Да уж, эта Пуччи Шик – барышня крупная.

– И враги из этой семейки опасные, – рассудил Колон. – Каковы ставки?

– Ставки, сержант? – переспросил Шнобби с невинным видом.

– Ты принимаешь, Шнобби. Ты всегда принимаешь.

– Так никто же не ставит. Дело-то ясное, – ответил Шнобби.

– Ну да, ну да. Разумно. К концу недели найдут фон Липвига обведенным мелом?

– Не, сержант. Все уверены, что победит он.

Мокриц проснулся в большой мягкой постели и подавил вопль.

Пуччи! Ааагрх! И в том состоянии, которое деликатные натуры назвали бы дезабилье. Ему всегда было любопытно, как выглядит это самое дезабилье, но никогда он не рассчитывал увидеть его в таком изобилии зараз. Даже сейчас некоторые клетки его памяти пытались покончить с собой. Но он не был бы Мокрицем фон Липвигом, если бы на выручку не пришла внутренняя беспечность, которая залечила бы его раны. Все же ему удалось сбежать. О да. Это было отнюдь не первое окно, из которого Мокрицу пришлось выпрыгивать. И бешеный вопль Пуччи был почти таким же громким, как и хруст иконографа о мостовую. Типичный прием с мухоловкой. Ха. Но ему явно пора было предпринять что-нибудь нелегальное, просто чтобы мозг не отвыкал от должного уровня циничного самосохранения. Год назад он бы ни за что не сел в первый попавшийся кеб, это уж точно. Впрочем, какие же присяжные поверят в то, что его могла привлечь Пуччи Шик? Нет, вряд ли это прошло бы в суде.

Мокриц встал, оделся и внимательно прислушался к звукам, доносящимся с кухни. Не услышав ничего, он сварил себе кофе.

С чашкой в руках он вернулся в свой кабинет, где в лотке Шалопай дремал, а форменный цилиндр на столе оставался укоризненно черным.

Ах да, он же хотел что-то с этим сделать, не так ли?

Мокриц достал из кармана клей в удобной баночке, с кисточкой прямо под крышкой, аккуратно нанес его на ткань и стал сыпать блестки как можно равномернее.

Он был все еще поглощен этим занятием, когда поле его зрения перегородила Глэдис, подобная солнечному затмению. Она принесла два сэндвича, на поверку оказавшихся с яйцом и беконом, двух футов в длину и в одну восьмую дюйма в толщину. Она также захватила для него свежую «Правду».

Мокриц застонал. Он попал на первую полосу. Он часто это делал. А виной всему его натренированный язык, который терял волю всякий раз, когда Мокриц видел блокнот.

Хм… на вторую полосу он тоже попал. О, и в колонку главного редактора. Проклятье, даже в политическую карикатуру, которая никогда не была особенно смешной.

Первый попрошайка: «Чем Анк-Морпорк отличается от необитаемого острова?»

Второй попрошайка: «На необитаемом острове тебя не съедят акулы!»

Животики надорвешь.

Его усталый взгляд вернулся к редакторской колонке. А вот они иногда получались уморительными, ибо основывались на предположении, что мир стал бы гораздо лучше, если бы им правили журналисты. Они были… Что? Что такое?

Время вообразить немыслимое… ветер перемен подул наконец и в банковских хранилищах… несомненный успех обновленного Почтамта… марки уже выступают валютой де-факто… нужны свежие идеи… молодежь у руля…

Молодежь у руля? И это говорит Вильям де Словв, который почти наверняка был ровесником Мокрица, но писал такие колонки, что казалось, он весь был обернут твидом?

За всеми этими тяжеловесными оборотами зачастую сложно было сказать, что-де Словв в самом деле думал на тот или иной счет, но сквозь тягучий туман многосложных слов казалось, что с точки зрения «Правды» Мокриц фон Липвиг с учетом всех существующих обстоятельств проявляет дальновидность и в общей сложности, наверное, подходит для этой роли.

По красному свету, отражавшемуся на латунных деталях стола, он понял, что Глэдис стоит у него за спиной.

– Ты Очень Напряжен, Господин Фон Липвиг, – сказала она.

– Ну да, – ответил Мокриц, перечитывая колонку. Боги праведные, де Словв и впрямь писал так, как будто высекал каждое слово на камне.

– В Журнале «Только Для Дам» Была Одна Очень Интересная Статья Про Массаж, – продолжала Глэдис. Впоследствии Мокриц решит, что, возможно, стоило насторожиться, услышав в ее голосе нотку надежды. Но в тот момент он думал: не просто высекает, а еще и с вензелями.

– Массажи Замечательно Помогают Справляться Со Стрессами, Вызванными Бешеным Ритмом Современной Жизни, – сказала Глэдис с выражением.

– Это нам нужно в последнюю очередь, – отозвался Мокриц, и все померкло.

Самое странное, подумал он, когда Пегги и Эймсбери привели его в чувство и вправили суставы на место, что он и впрямь почувствовал себя намного лучше. Может, в этом и был смысл. Может, чудовищная, ослепительная боль нужна, чтобы осознать, что есть в мире вещи и похуже периодических колик.

– Мне Очень Жаль, – говорила Глэдис. – Я Не Знала, Что Случится Такое. В Журнале Было Сказано, Что Пациент Ощутит Приятную Дрожь.

– Вряд ли имелось в виду, что у него глаза из орбит выкатятся, – сказал Мокриц, потирая шею. Глаза Глэдис потускнели, и он тут же поспешил добавить: – Но мне уже гораздо лучше. Очень приятно смотреть вниз и не видеть там пяток.

– Не слушай его, все не так уж плохо, – сказала Пегги из чувства женской солидарности. – Мужчины вечно из любой царапины драму устраивают.

– Все Они Просто Большие Трогательные Дети, – сказала Глэдис. Это вызвало задумчивую паузу.

– А это ты откуда взяла? – спросил Мокриц.

– Информация Была Сообщена Мне Продавщицей Марок Глендой.

– Тогда отныне я запрещаю…

Большие двери распахнулись. В них ворвался гвалт с нижних этажей, и вместе с шумом, словно оседлав воздушную волну, влетел господин Бент, угрюмый и слишком блестящий для столь раннего часа.

– Доброе утро, сэр, – сказал он ледяным тоном. – Улица перед Банком полна людей. Могу ли я воспользоваться случаем и поздравить вас с опровержением теории, столь модной на сегодняшний день в Незримом Университете?

– А? – не понял Мокриц.

– Полагают, будто существует бесконечное количество вселенных, которое предоставляет достаточно места, чтобы все, что только может случиться, таки случилось. Это, конечно, ерунда, которую мы принимаем всерьез только потому, что приравниваем слова к реальности. Однако теперь я могу доказать свою позицию, поскольку в таком бесконечном множестве миров должен быть и такой, где я аплодирую вашим недавним действиям, и можете поверить мне на слово, сэр, бесконечность не так велика! – Он выпрямился во весь рост. – Люди ломятся в двери! Хотят закрыть свои счета! Я же говорил вам, что банковское дело зиждется на доверии и стабильности!

– О боги, – сказал Мокриц.

– Люди требуют золота!

– Мне казалось, вы сами обеща…

– Это было метафорическое обещание! Я же говорил, что оно основано на взаимном понимании, что никто на самом деле его не потребует!

– Сколько человек хотят забрать свои вклады? – спросил Мокриц.

– Около двадцати!

– Как-то они слишком громко шумят, не находишь?

Господин Бент неловко помялся.

– Ну, есть и другие, – сказал он. – Несколько человек сбито с толку и хотят сделать вклады, но…

– Сколько?

– Человек двести-триста, но…

– Сделать вклады, говоришь? – спросил Мокриц.

Господин Бент поерзал.

– Совсем пустяковые суммы, доллар тут, доллар там, – отмахнулся он. – Видимо, они считают, что у вас «припрятан козырь в рукаве». – Кавычки дрожали, как порядочная девица, подобравшая дохлую мышь.

В глубине души Мокриц дрогнул. Но в то же время он почувствовал порыв ветра, подувшего в лицо.

– Тогда не будем их разочаровывать, – сказал он и подхватил золотой цилиндр, все еще немного липкий. Бент впился в него взглядом.

– Другие банки в бешенстве, – сказал он, поспешно отскочив в сторону, когда Мокриц, окончательно войдя в должность распорядителя монетного двора, направился на выход.

– Это хорошо или плохо? – бросил Мокриц через плечо. – Подскажи мне, что там за правило у банковских ссуд. Я где-то слышал. Что-то о процентах.

– «Бери вдвое дешевле, ссужай вдвое дороже, стремись выиграть втрое»? – сказал Бент.

– Точно! Я тут подумал, мы же можем снизить эти цифры, да?

– Это Анк-Морпорк! Банк должен оставаться крепостью! А это недешево!

– Но мы же можем их немного скорректировать? Мы ведь не выплачиваем проценты по вкладам меньше ста долларов, верно?

– Да, это так.

– Значит, отныне любой желающий может положить на счет пять долларов, и мы начнем выплачивать проценты намного раньше. Это должно разгладить бугры в матрацах, правда?

– Сэр, я протестую! Это вам не игра!

– Уважаемый господин Бент, это именно игра, старинная игра под названием «Что еще сойдет нам с рук?».

Толпа шумела. Мокриц и Бент вышли на открытую площадку с видом на центральный холл банка, – точь-в-точь вид с церковной кафедры на грешников, – и море лиц повернулось к Мокрицу, и ненадолго все смолкли. Потом кто-то выкрикнул:

– Ты сделаешь так, чтобы мы все разбогатели, господин фон Липвиг?

«Ах, черт, – подумал Мокриц. – Зачем они все здесь?»

– Я изо всех сил постараюсь прибрать к рукам ваши деньги, – пообещал он.

Это вызвало всеобщее одобрение. Мокриц не был удивлен. Скажи кому-нибудь, что хочешь его ограбить, – и заработаешь себе репутацию честного человека.

Развешанные уши навострились в ожидании, и здравый смысл покинул Мокрица. А губы сами произнесли:

– И чтобы я получил побольше, я предлагаю – точнее, председатель предлагает – перейти на однопроцентную ставку по всем вкладам от пяти долларов на год.

Старший кассир задохнулся, но толпа не пошевелилась – все придерживались чулочно-матрацных взглядов. Новость скорее произвела неблагоприятное впечатление. Потом кто-то поднял руку и спросил:

– Не дороговато ли за то, что мы сунем свои же деньги в ваши подвалы?

– Нет! Это то, столько заплачу вам я за возможность на год засунуть ваши деньги в наши подвалы, – растолковал Мокриц.

– Ты?

– Конечно. Верьте мне.

Лицо спрашивающего исказилось привычной гримасой тугодума, который пытается поспеть за сказанным.

– И в чем подвох? – спросил он наконец.

«Во всем, – подумал Мокриц. – Для начала я буду держать их не в своем подвале, а в чужом кармане. Но тебе сейчас лучше об этом не знать».

– Никакого подвоха, – ответил он. – Если вы кладете на счет в нашем банке сто долларов, то через год у вас на счету будет сто один доллар.

– Это ты все красиво говоришь, но где таким, как я, взять сто долларов?

– Прямо здесь, если вложить один доллар и подождать… сколько, господин Бент?

Старший кассир фыркнул.

– Четыреста шестьдесят один год!

– Да, да, придется подождать, зато пра-прапра-и-далее внуки будут вами гордиться, – сказал Мокриц, перекрывая смех. – Но я скажу вам, что я сделаю. Если сегодня вы вложите каких-то пять долларов, то в понедельник получите от нас бесплатный доллар. Бесплатный доллар, дамы и господа, станет вашим, и где вы еще услышите такое заманчивое предложение…

– Настоящий доллар, интересно мне знать, или очередную фальшивку?

У входа произошла суматоха, и в зал ворвалась Пуччи Шик. Точнее, попыталась ворваться. Грамотное врывание нужно продумать и желательно отрепетировать. Нельзя просто импровизировать и надеяться на лучшее. Это обязательно кончится толкотней. Два тяжеловеса, поставленных расчищать путь в толпе, потерпели численное поражение, а следом за ними застряли и более стройные молодые люди, которые вели на поводках элитных белых гончих Пуччи. Ей пришлось расталкивать толпу самой.

Мокриц чувствовал, что это могло бы быть так эффектно. Для этого имелось все необходимое: пугающие амбалы в черном, изящные белые псы. Но самой Пуччи достались мелкие подозрительные глазки и огромная верхняя губа, что в сочетании с длинной шеей вызывало у простого обывателя ассоциации с уткой, которую оскорбила проплывшая мимо форель.

«Кто-то должен сказать ей, что черный – не ее цвет, что эти дорогие меха смотрелись лучше на их изначальных обладателях, что если ты надеваешь высокие каблуки, то, будь добра, не сочетай их с солнечными очками, потому что, когда заходишь с яркого солнечного света в полумрак, например банка, ты утрачиваешь всякую координацию и можешь проткнуть каблуком ногу собственного же телохранителя. Кто-то должен сказать ей, что настоящее чувство стиля происходит от врожденного хитроумия и двуличия. Его нельзя купить».

– Госпожа Пуччи Шик, дамы и господа! – объявил Мокриц, хлопая в ладоши, когда Пуччи сдернула очки и приблизилась к банковской стойке, сверкая убийственным взглядом. – Член совета директоров, и она присоединится к нам всем в создании денег.

В толпе кое-где послышались аплодисменты от тех, кто в жизни не встречался с Пуччи, но был рад поглазеть на бесплатное представление.

– Возмутительно! Слушайте меня! Всем слушать меня! – потребовала она. Она снова замахала чем-то подозрительно похожим на одну из экспериментальных банкнот Мокрица. – Это обычная ничтожная бумага! Вот что он собирается вам раздавать!

– Нет, это аналог открытого чека или банковского векселя, – сказал Мокриц.

– Да что ты? Это мы еще посмотрим! Возмутительно! Добрые люди Анк-Морпорка! Неужели кто-то из вас думает, что этот клочок бумаги может стоить доллар? Разве кто-нибудь из вас даст мне за него доллар? – Пуччи пренебрежительно помахала бумажкой.

– Ну не знаю. А что это? – спросил кто-то, и в толпе начали переговариваться.

– Экспериментальная банкнота, – ответил Мокриц, перекрикивая нарастающий гул. – Испытываем идею на практике.

– И сколько таких всего? – спросил любопытный.

– Около двенадцати, – ответил Мокриц.

Любопытный повернулся к Пуччи:

– Даю за нее пять долларов, устраивает?

– Пять? Тут написано, один доллар, – опешила Пуччи.

– Ага. Пять долларов, госпожа.

– Но почему? Ты сумасшедший?

– Не безумнее некоторых, спасибо большое, дамочка!

– Семь долларов! – поднял руку другой человек.

– Это безумие! – взвыла Пуччи.

– Безумие? – переспросил второй. – Да если б я купил в том году горсть пенсовых черных марок, когда этот парень их придумал, был бы сейчас богачом!

– А помните Синий Треугольник? – подхватил второй участник торгов. – Стоили пятьдесят пенсов. Я купил одну штучку, написать письмо тетушке. Пока письмо до нее дошло, марка стоила уже пятьдесят долларов! А старая кошелка отказалась мне ее возвращать!

– Сейчас уже сто шестьдесят, – подсказал кто-то за его спиной. – Ушла с молотка на той неделе в «Империи марок и булавок Дэйва». Даю десять долларов, госпожа.

– Пятнадцать!

У Мокрица с лестницы открывался отличный обзор. В дальнем конце холла образовался небольшой синдикат, объединенный мыслью, что лучше иметь небольшую долю, чем совсем никакой.

Филателия! Она началась с первого же дня, а потом раздулась, как огромный… организм, живущий по странным, безумным законам. Есть ли хоть одна сфера, где изъяны поднимали бы товар в цене? Купите ли вы костюм только потому, что один рукав короче другого? Или потому, что там остался неотрезанный лоскут ткани? Естественно, когда Мокриц заметил это, он стал добавлять изъяны намеренно, чтобы позабавить публику, но он точно не планировал, чтобы голова лорда Витинари оказалась перевернутой на одной-единственной марке на каждом листе с «синенькими». Один из печатников собирался уничтожить выпуск, но Мокриц прыгнул на него и повалил наземь.

Все это было нереально, а нереальность была стихией Мокрица. Когда он был плохишом, то продавал мечты, и лучше всего продавались те, где ты в одно мгновение становился богачом. Мокриц выдавал стекляшки за бриллианты, потому что жадность застила глаза. Разумные, порядочные люди, которые трудились в поте лица, все же верили вопреки голосу опыта в деньги просто так. Но коллекционеры марок… они верили в маленькие совершенства. Один крошечный кусочек мира можно было создать таким, как надо. И даже если «как надо» не получалось, ты хотя бы знал, чего не хватало. Например, бракованного пятидесятипенсового Синего Треугольника, но их таких было еще шесть в обращении, и как знать, не посетит ли удача самоотверженного коллекционера?

Мокриц признавал, что это должна быть очень серьезная удача, потому что четыре из них были бережно припрятаны на черный день в маленькой железной шкатулке под половицей его кабинета. Но две все-таки были где-то там, возможно уничтожены, потеряны, съедены улитками или – и тут стелился густой, как зимний снег, слой надежды – до сих пор красовались на конвертах каких-то неучтенных писем в глубине ящика.

…а госпожа Пуччи попросту не умела обращаться с толпой. Она топала ногами и требовала внимания, нападала и оскорбляла, и лучше бы она не называла их «добрыми людьми», потому что кому же понравится такая наглая ложь. Теперь Пуччи начинала выходить из себя, потому что цена взлетела до тридцати четырех долларов. И вот…

…она порвала банкноту!

– Вот что я думаю об этих дурацких деньгах! – объявила она, швыряя клочки в воздух. И так и осталась стоять, тяжело дыша и с победоносным видом, как будто сделала что-то умное.

Удар под дых каждому из здесь присутствующих. От такого хотелось плакать, серьезно. Ну что ж…

Мокриц выудил из кармана еще одну банкноту и поднял над головой.

– Дамы и господа! – объявил он. – Я держу в руках банкноту из редеющего на глазах первого тиража банкнот номиналом в один доллар, – ему пришлось подождать, пока все отсмеются, – подписанную мной и председателем лично. Ставки начинаются с сорока долларов! Вся прибыль пойдет маленьким детишкам!

Ставки выкрикивались наперебой, и цена возросла до пятидесяти. Пуччи кипела от негодования, но никто не обращал на нее внимания, и она бросилась прочь. И как бросилась! Она понятия не имела, как общаться с людьми, и считала, что самооценка может заменить самоуважение, но бросаться у нее получалось лучше, чем у индюшки на трамплине.

Счастливый победитель, едва успевший достигнуть дверей банка, был уже окружен своими несчастливыми соперниками. Остальная толпа ринулась к кассам, не вполне понимая, что происходит, но твердо намеренная не отставать.

Мокриц поднес ладони ко рту и прокричал:

– Дамы и господа! Сегодня после обеда господин Бент и ваш покорный слуга будут принимать всех желающих обсудить условия кредитования!

Это вызвало еще большее оживление.

– Дым и зеркала, господин фон Липвиг, – сказал Бент, отворачиваясь от балюстрады. – Сплошной дым и зеркала…

– Только без дыма и при полном отсутствии зеркал, господин Бент! – бодро ответил Мокриц.

– А «детишки»? – спросил Бент.

– Найди кого-нибудь. Должен же быть какой-то сиротский приют, где возьмут пятьдесят долларов. Пожертвование должно быть анонимным, естественно.

Бент удивился:

– Серьезно, господин фон Липвиг? Осмелюсь сказать, вы производите впечатление человека, который дает деньги на благотворительность и делает из этого ад-вер-тис-мент. – Он произнес это слово, словно оно означало некое эзотерическое извращение.

– Вовсе нет. Делай добро втихомолку – вот мой девиз.

«Все равно это скоро выйдет наружу, – добавил Мокриц про себя, – и тогда я окажусь не только славным парнем, но еще и скромным».

«Вот интересно… я правда такой мерзавец или просто хорошо умею думать как мерзавец?»

Что-то не давало ему покоя. Волоски на загривке подрагивали. Что-то было не так, не на своем месте… небезопасно.

Он обернулся и еще раз выглянул вниз, в холл. Люди кружили по залу, выстраиваясь в очереди, разговаривая между собой…

Там, где все движется, глаз цепляется за неподвижное неподвижное. Посередине холла не замеченный толпой, словно застывший во времени, стоял человек. Он был одет во все черное, в широкополой приплюснутой шляпе, которые часто носят в угрюмых омнианских сектах. Он просто… стоял. И наблюдал.

«Всего лишь зевака, решивший поглазеть на представление», – уверял себя Мокриц, хотя знал, что обманывается. Человек мертвым грузом тянул его мир вниз.

Я передал некоторый компромат…

Он? О чем это могло быть? У Мокрица не было прошлого. С десяток его альтер эго сообща создавали довольно насыщенное и занятое прошлое, но они исчезли вместе с Альбертом Стеклярсом, казненным на виселице, после чего, не такой уж и мертвый, Мокриц фон Липвиг был пробужден лордом Витинари, который предложил ему новую блестящую карьеру…

Боги, как он задергался всего лишь от того, что какой-то старик смотрел на него со странной ухмылкой! Никто не знал его! Он был сама непримечательность! Когда Мокриц ходил по городу без своего золотого костюма, он ничем не выделялся из толпы.

– С вами все в порядке, господин фон Липвиг?

Мокриц повернулся и посмотрел на старшего кассира:

– Что? А… нет… то есть да. Э… ты видел прежде этого человека?

– О ком конкретно речь?

Мокриц развернулся, чтобы указать на человека в черном, но того уже не было.

– Он был похож на проповедника, – пробормотал Мокриц. – Он… в общем, он смотрел на меня.

– Вы к этому весьма располагаете. Может, теперь вы согласитесь, что золотой цилиндр был ошибкой?

– А мне нравится! Это единственный такой цилиндр!

Бент кивнул:

– К счастью, тут вы правы, сэр. Подумать только, бумажные деньги. Практика, которой не гнушаются только эти язычники, агатяне…

– Язычники? У них богов больше, чем у нас! И золото у них дешевле железа!

Мокриц смягчился. Лицо Бента, обычно такое сдержанное и надменное, сморщилось, как мятый лист бумаги.

– Послушай, я читал про это. Банки выпускают вчетверо больше монет, чем обеспечивает их золотой запас. Это бред, без которого мы могли бы и обойтись. Это мир иллюзий. Город достаточно богат, чтобы служить золотым запасом самому себе!

– У них нет никаких оснований вам доверять, – сказал Бент. – Но они доверяют вам, потому что вы их смешите. Я никого не смешу, и это не мой мир. Я не умею улыбаться как вы и говорить как вы. Неужели вы не понимаете? Должно быть что-то, что несет в себе ценность, которая выходит за пределы моды и политики, ценность, которая устоит. Вы хотите поставить Витинари во главе моего банка? Что обеспечит сохранность сбережений, которые все эти люди доверяют нашим кассам?

– Не что, а кто. Я. Я лично прослежу, чтобы этот банк не прогорел.

– Вы?

– Да.

– Ну конечно, человек в золотом костюме, – кисло сказал Бент. – А если больше ничего не поможет, станете молиться?

– В прошлый раз сработало, – ответил Мокриц невозмутимо.

Глаз Бента дернулся. Впервые за все время их знакомства он казался… растерянным.

– Я не знаю, что вы хотите от меня!

Он почти плакал. Мокриц похлопал его по плечу.

– Веди дела банка так, как ты всегда это делал. Я думаю, с таким притоком средств мы можем выдать несколько ссуд. Ты хорошо разбираешься в людях?

– Мне всегда так казалось, – ответил Бент. – Теперь? Понятия не имею. Сэр Джошуа, как ни прискорбно, был в этом плох. Госпожа Шик – исключительно хороша.

– Лучше, чем ты можешь себе представить, – сказал Мокриц. – Ладно. Я выведу председателя на прогулку, а потом мы… будем перераспределять деньги. Как ты на это смотришь?

Господин Бент содрогнулся.

Послеобеденный выпуск газеты «Правда» вышел с большой картинкой на первой полосе, изображающей вытянувшуюся перед банком очередь на первой странице. Большинство собравшихся хотели принять участие в действии, чем бы это действие ни оказалось, остальные же становились в очередь на случай, если она ведет к чему-то интересному. Мальчишка продавал газеты, и люди покупали их, чтобы прочитать статью «Огромная очередь нахлынула в Банк», что казалось Мокрицу немного странным. Они стояли в этой очереди. Или это не считается, пока об этом не напишут в газете?

– Есть первые… желающие обсудить ссуды, сэр, – сказал у него за спиной Бент. – Лучше предоставьте мне разбираться с ними.

– Нет, господин Бент, разберемся вместе, – сказал Мокриц, отворачиваясь от окна. – Пригласи их в кабинет на нижнем этаже, будь добр.

– Я все же считаю, что лучше справлюсь, сэр. Для многих из них идея банковских операций еще внове, – настаивал Бент. – Я сомневаюсь, что они хоть раз в жизни были в банке, по крайней мере в часы работы.

– Конечно, я бы хотел, чтобы ты присутствовал, но окончательное решение будет за мной, – сказал Мокриц, стараясь говрить высокомерно. – При содействии председателя, разумеется.

– Шалопая?

– О да.

– У него есть экспертное мнение?

– О да!

Мокриц подхватил собаку и направился в кабинет. Он чувствовал, как старший кассир буравит глазами его спину.

Бент был прав. Некоторые из посетителей явно считали, что попросить ссуду в банке – это все равно что перехватить пару долларов до пятницы. С ними было достаточно просто. Но бывало и по-другому…

– Господин Достабль, если не ошибаюсь? – спросил Мокриц. Он знал, что не ошибается, но так уж было положено говорить, если ты сидишь за таким столом.

– Он самый, господин, с утра был, – отозвался господин Достабль, который постоянно смахивал на очень энергичного грызуна. – Могу быть еще кем-нибудь, если пожелаешь.

– И ты торгуешь пирогами со свининой, сосисками, крысами на палочке…

– Я их предпринимаю, господин, – поправил Достабль. – Я же предприниматель.

Мокриц посмотрел на него поверх бумаг. Спенсер Рудольф Бомонд Новатор, имя длиннее самого человека. Все знали С. Р. Б. Н. Достабля. Он продавал пироги и сосиски с лотка – чаще всего тем, кому было плохо после выпивки, и тогда им становилось плохо после пирогов.

Мокриц иногда и сам был не прочь съесть пирог со свининой или сосиску в тесте, и этот факт интриговал даже его. Что-то было в еде Достабля, что заставляло тебя возвращаться. То ли некий секретный ингредиент, то ли мозг попросту не верил тому, что говорили ему вкусовые рецепторы, и хотел еще раз ощутить вкус горячих, жирных, едва ли натуральных и слегка похрустывающих субстанций на языке. И ты покупал еще.

И, нельзя не признать, временами сосиска в тесте от Достабля была именно тем, что нужно. Печально, но факт. У всех бывали такие моменты. Когда жизнь наносит такой удар, что на несколько критически важных мгновений сочетание странных жиров и сомнительных текстур оказывается твоим единственным другом на всем белом свете.

– У тебя есть счет в нашем банке, господин Достабль?

– Да, господин, спасибо, господин, – ответил Достабль, который отказался снять свой лоток и сидел, выставив его перед собой как щит. В банке матерый уличный торговец заметно нервничал. Так это и было задумано, для того и были нужны колонны и мрамор. Чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке.

– Господин Достабль открыл у нас счет на пять долларов, – сказал Бент.

– И я принес сосиску песику, – сказал Достабль.

– Зачем тебе нужна ссуда, господин Достабль? – спросил Мокриц, глядя, как Шалопай с опаской обнюхивает сосиску.

– Хочу расширить бизнес, господин, – ответил Достабль.

– Ты занимаешься торговлей больше тридцати лет, – сказал Мокриц. – И продукция твоя, рискну сказать, уникальна.

– Да, господин, спасибо, господин.

– И теперь, похоже, тебе нужна наша помощь, чтобы открыть под своим именем сеть ресторанов, предлагающих ассортимент продуктов и напитков, продолжающих твои традиции? – спросил Мокриц.

Шалопай спрыгнул со стола с сосиской в зубах, бросил ее в углу кабинета и попытался закопать ее в ковер.

Достабль уставился на Мокрица и проговорил:

– Конечно, господин, если ты настаиваешь, но я вообще-то думал о тачке.

– О тачке? – переспросил Бент.

– Да, господин. Я знаю, где можно достать небольшую поезженную тачку, с жаровней, все как положено. И разукрашена красиво. Калека Уолли выходит из бизнеса по печеной картошке, потому что нервы сдают, и уступает ее мне за пятнадцать долларов, наличными. Такую возможность нельзя упустить, господин. – Он нервно посмотрел на господина Бента и добавил: – Я могу выплачивать по доллару в неделю.

– Двадцать недель, – сказал Бент.

– Семнадцать, – сказал Мокриц.

– Но собака только что… – начал Бент.

Мокриц отмахнулся от возражений:

– Договорились, господин Достабль?

– Да, господин, спасибо, – сказал Достабль. – Это ты хорошо придумал, про сеть, конечно, спасибо за совет, но мне кажется, в нашем деле выгоднее бегать.

Бент неохотно отсчитал пятнадцать долларов и заговорил, стоило только закрыться двери за торговцем:

– Даже собака не стала…

– А люди станут, господин Бент, – ответил Мокриц. – И в этом его талант. Я думаю, больше всего денег Достабль зарабатывает на горчице, но этот человек, господин Бент, умеет продавать шипение сковородки. А на это всегда будет спрос.

Появлению последнего перспективного заемщика предшествовали сначала двое мускулистых ребят, которые заняли позиции по обе стороны двери, а затем запах, который перешиб даже стойкий аромат сосисок Достабля. Запах не был особенно плохим. Он напоминал о гнилой картошке и заброшенных туннелях; это был запах, который остается от невыносимой вони, которую ты с силой, но безрезультатно пытаешься с себя соскоблить, и он окутывал Короля, как императорская мантия.

Мокриц был ошеломлен. Этого человека называли Королем Золотой Реки, потому что основой его состояния стала моча, которую его подчиненные ежедневно забирали из всех городских таверн и кабаков. Клиенты платили ему за вывоз, а алхимики, дубильщики и красильщики за доставку.

Но это было только начало. Потом подчиненные Гарри Короля стали вывозить все. Их телеги можно было увидеть повсюду, особенно в предрассветный час. Каждый старьевщик и мусорщик, каждый золотарь и водопроводчик, каждый сборщик металлолома… говорили, что на Гарри Короля работают потому, что перелом ноги вредит делу, а Гарри занимался исключительно делом. Говорили, что стоит собаке на улице только поднатужиться, и люди Короля уже тут как тут, подставляют лопату ей под хвост, потому что свежайшее собачье дерьмо стоило по пяти пенсов за ведро у лучших кожевников. Они платили Гарри. Город платил Гарри. Все платили Гарри. А все, что он не мог продать им в более пахучей форме, отправлялось вниз по реке пополнять гигантские компостные кучи, которые в морозные дни испускали такие клубы пара, что дети называли их фабрикой облаков.

Кроме подчиненных, Гарри Короля сопровождал худощавый юноша, сжимавший в руках портфель.

– Милое у тебя тут местечко, – сказал Гарри, усаживаясь в кресло напротив Мокрица. – Добротное. Женушка моя все пилит меня, чтоб я такие же шторы купил. Зовут меня Гарри Король, господин фон Липвиг, и я только что сделал вклад в твоем банке на пятьдесят тысяч долларов.

– Большое спасибо, господин Король. Мы приложим все усилия, чтобы сберечь их.

– Уж постарайтесь. А сейчас я бы хотел взять ссуду на сто тысяч, спасибо, – сказал Гарри и достал пухлую сигару.

– У тебя есть какие-нибудь гарантии, господин Король? – спросил Бент.

Гарри даже не удостоил его взглядом. Он зажег сигару, раскурил ее и махнул ею в сторону Бента.

– Это кто такой?

– Господин Бент, наш старший кассир, – ответил Мокриц, не осмеливаясь смотреть на Бента.

– Клерк, значит, – сказал Гарри Король пренебрежительно. – И вопросы у него клерковские.

Он наклонился вперед.

– Мое имя – Гарри Король, вот мои гарантии, и этого должно хватить на сто тысяч в этих краях. Гарри Король. Все меня знают. Я отдаю долги и забираю долги, мое слово не просто так. Мои руки – мое богатство. Гарри Король.

Он стукнул своими огромными ручищами по столу. На каждом пальце было по массивному золотому кольцу, не считая мизинца левой руки, который отсутствовал, и на каждом кольце была выгравирована буква. Если бы эти кулаки неслись на тебя после того, как ты, скажем, попытался прикарманить пару монет с его барыша, последнее, что ты увидел бы, было Г*А*Р*Р*И*К*Р*Л*Ь. Такой факт следовало всегда держать в голове в интересах сохранения этой самой головы.

Мокриц перевел взгляд на его лицо.

– Нам понадобится что-нибудь посущественней, – прорычал Бент где-то за Мокрицем.

Гарри Король даже не подумал посмотреть на него.

– Я буду говорить только с главным в этой конторе, – сказал он.

– Господин Бент, не мог бы ты нас оставить на несколько минут, – попросил Мокриц бодро. – Может, и… ассистенты господина Короля сделают то же самое?

Гарри Король почти незаметно кивнул.

– Господин фон Липвиг, я совсем…

– Господин Бент, пожалуйста.

Старший кассир хмыкнул, но следом за амбалами вышел из кабинета. Юноша с портфелем тоже поднялся, но Гарри жестом усадил его обратно.

– Ты бы глаз с этого Бента не спускал. Чудак он какой-то.

– Он странный, возможно, но ему бы не понравилось, что его называют чудаком, – ответил Мокриц. – Итак, зачем Гарри Королю могли понадобиться деньги? Всем известно, что ты богат. У отхожего бизнеса прорвало дно? Или наоборот?

– Я кон-со-лидируюсь, – ответил Король. – Весь этот Подземный проект… если оказаться в нужном месте, там просто обязаны быть хорошие возможности. А для этого нужно покупать земли, давать на лапу… ну ты знаешь, как оно бывает. А в других банках – там не дадут ссуды Королю Золотой Реки, даром что это мои парни работают, чтобы их отхожие места фиалками пахли. Эти самодовольные пижоны так и ходили бы по щиколотки в собственной моче, если бы не я, а они нос воротят, когда я иду мимо, ага. – Он прервался, как будто обдумывая внезапную мысль, и продолжал: – Хотя все, конечно, воротят, не могу же я каждые пять минут в ванне купаться, но эти банкиры знать меня не хотят, даже когда женушка меня надраит дочиста. Что они себе позволяют! У меня страховые риски ниже, чем у всех их щеголеватых клиентов, за это я ручаюсь. Мне в этом городе тыща человек подчиняется, так или иначе. А это тыща семей, у кого от меня ужин зависит. Я хоть и дерьмом занимаюсь, но дерьма не делаю.

«Это не мошенник, – напомнил себе Мокриц. – Он вытащил себя из болота и собственными руками пробил себе путь на верх социальной лестницы – в том мире, где свинцовая труба была верным аргументом в переговорах. В том мире не доверяют бумагам. Там все решает репутация».

– Сто тысяч – большая сумма, – сказал он вслух.

– А ты все равно их мне дашь, – усмехнулся Гарри Король. – Знаю, что дашь, потому что и сам такой же рисковый, как я, я это нюхом чую. Чую, что ты жизнь повидал, а?

– Всем нам нужно есть, господин Король.

– Конечно, конечно. Зато теперь можем развалиться в креслах, прямо как судьи, и быть плотами общества, а? Так что давай скрепим договор как джентльмены, хотя какие мы джентльмены, и порешим. Это вот, – он положил огромную ладонь на плечо юноши, – Уоллес, секретарь мой, бухгалтерию ведет. Он новенький, последнего-то я споймал на том, что он меня дурить пытался. Вот смеху-то было, можешь себе представить!

Уоллес не смеялся.

– Думаю, что могу, – сказал Мокриц. Многочисленные владения Гарри Короля сторожили существа, которых нельзя было назвать иначе как собаками, потому что волки не настолько безумны. И их держали голодными. Такие ходили слухи, и Гарри Короля они наверняка радовали. Реклама всегда окупалась. Никто не становился на пути у Гарри Короля. Но это была и палка о двух концах.

– Уоллес договорится о цифрах с твоей мартышкой, – сказал Гарри и встал. – А то дай вам волю, вы из меня все выжмете, уж я-то знаю. Бизнес есть бизнес. Ну, что скажешь?

– Скажу, что мы пришли к соглашению, господин Король, – ответил Мокриц. А потом плюнул на ладонь и протянул ее Гарри Королю.

Оно того стоило, чтобы увидеть выражение его лица.

– Не знал, что у банкиров так принято, – сказал Гарри.

– Это потому, что они нечасто жмут руку Гарри Королю, – сказал Мокриц. Это, пожалуй, было уже слишком, но Король подмигнул, плюнул на свою ладонь и стиснул руку Мокрица. Тот был морально готов, но железная хватка все равно чуть не переломала ему кости.

– Дерьма в тебе больше, чем в перепуганном стаде на пастбище, господин фон Липвиг.

– Спасибо, господин. Приму за комплимент.

– А чтоб твоя мартышка была довольна, оставляю в задаток документы на бумажную фабрику, скотный двор и еще кое-какую недвижимость, – сказал Гарри. – Передашь их ему, Уоллес.

– Нужно было с этого начинать, господин Король, – сказал Мокриц, когда юноша протянул несколько внушительных свитков.

– Да, но я решил по-другому. Хотел для начала в тебе убедиться. Когда я могу получить свои деньги?

– Скоро. Когда мы их напечатаем.

Гарри Король поморщился:

– Ах, бумажки. Лично мне нравится, чтоб деньги звенели, но Уоллес говорит, что за бумагой будущее. – Он подмигнул. – Да и грех жаловаться, когда старина Шпулькс закупает у меня бумагу. Не буду же я воротить нос от собственного производства, а? Доброго дня тебе, господин!

Двадцать минут спустя в кабинет вернулся господин Бент с физиономией как налоговая декларация и застал Мокрица, который рассеянно рассматривал лист бумаги на потертом зеленом столе.

– Сэр, я протестую…

– Тебе удалось уломать его на выгодную ставку? – перебил Мокриц.

– И горжусь этим, но ваши методы…

– Мы хорошо заработаем на Гарри Короле, господин Бент, и он хорошо заработает на нас.

– Но вы превращаете мой банк в какой-то…

– Не считая нашего дорогого Гарри, сегодня мы получили больше четырех тысяч долларов. По большей части это были вклады тех, кого ты бы назвал бедняками, но бедняков намного больше, чем богачей. Мы пустим эти деньги в оборот. И на этот раз мы не станем ссуживать их проходимцам, будь спокоен на этот счет. Я сам проходимец и других за версту вижу. И пожалуйста, поблагодари всех кассиров за прекрасную работу. А нам с Шалопаем, господин Бент, пора поговорить кое с кем о том, как делать деньги.

Словопечатня Цимера и Шпулькса пошла в гору после большого заказа на марки. У них и так всегда была лучшая печать в городе, но сейчас появилась и рабочая сила для крупных заказов. И им можно было доверять. Мокриц всегда чувствовал укол совести, когда приходил к ним. «Цимер и Шпулькс» олицетворяли все, чем Мокриц только притворялся.

Когда он вошел, много где еще горел свет. Господин Шпулькс был у себя в кабинете и что-то писал в гроссбухе. Он оторвался от работы и, узнав Мокрица, улыбнулся ему как своему самому любимому клиенту.

– Господин фон Липвиг! Чем обязан? Присаживайся! Нечасто мы тебя видим в последнее время!

Мокриц уселся, и они побеседовали, потому что господину Шпульксу нравилось беседовать.

Дела шли тяжело. Дела всегда шли тяжело. В городе стало намного больше словопечатен, чем раньше. «Цимер и Шпулькс» оставались в игре, потому что держались на голову вперед. К сожалению, говорил господин Шпулькс с серьезной миной, их «дружественные» противники – волшебники из издательства Незримого Университета – потерпели крах с их говорящими книгами…

– Говорящие книги? Звучит очень интересно, – сказал Мокриц.

– Вполне возможно, – хмыкнул Шпулькс. – Но этого не планировалось, и уж точно книги не должны были жаловаться на качество клея и криворукость наборщика. Ясное дело, Университет теперь не может даже пустить их в утиль.

– Почему нет?

– Это какой крик поднимется! Нет, я горжусь тем, что нам удается оставаться на коне… Кхм, ты пришел по какому-то вопросу?

– Что вы можете сделать из этого? – Мокриц выложил перед ним один новый доллар.

Шпулькс взял его в руки и внимательно изучил.

– Я ведь об этом слышал, – сказал он задумчиво. – Витинари в курсе того, что ты замышляешь?

– Господин Шпулькс, не удивлюсь, если он знает мой размер ноги и что я ел на завтрак.

Печатник отложил банкноту, как будто в ней тикал часовой механизм.

– Я понимаю, чего ты хочешь. Такая мелочь – и такая большая опасность.

– Вы возьметесь их отпечатать? – спросил Мокриц. – Не именно эту, просто сделайте пробную партию. Я имею в виду высококачественные банкноты, если я найду художника, чтобы нарисовать их.

– О да. Мы – образец качества. Мы строим дополнительный печатный станок, чтобы соответствовать спросу. Но как же безопасность?

– Что, здесь? До сих пор же никто вас не беспокоил?

– Это верно. Но до сих пор у нас не бывало гор денег, если ты меня понимаешь.

Шпулькс поднял банкноту и отпустил ее. Она мягко спланировала на стол, колыхаясь из стороны в сторону.

– И такие легкие, – продолжал Шпулькс. – Вынести несколько тысяч долларов не составит труда.

– Зато переплавить будет сложно. Вот что, установи новый станок на монетном дворе. Там полно места. Проблема решена, – сказал Мокриц.

– Что ж, разумно. Но станок – слишком большая вещь для перевозки. На это уйдет не один день. Ты не спешишь? Конечно, спешишь.

– Найми големов. Четыре голема перевезут все, что угодно. Отпечатай мне доллары к послезавтрашнему, и первая отпечатанная тысяча пойдет вам на премиальные.

– И куда ты все время так спешишь, господин фон Липвиг?

– Потому что люди не любят перемен. Но соверши эти перемены быстро – и все просто переключатся с одной нормы на другую.

– Что ж, думаю, големов можно нанять, – сказал печатник. – Но я боюсь, есть и другие препятствия, которые будет не так просто преодолеть. Ты же понимаешь, что если печатать деньги, то начнут появляться подделки. Двадцатипенсовая марка, может, и не стоит возни, но взять, скажем, десятидолларовую купюру?.. – Он вздернул брови.

– Возможно, согласен. Будут неприятности?

– Серьезные неприятности, друг мой. Мы можем помочь. Хорошая льняная бумага с орнаментом из рельефных волокон, водяные знаки, спиртовые чернила, почаще менять матрицы, чтобы не стирались, разные хитрости в оформлении… и сделать рисунок как можно сложнее. Это важно. Да, мы возьмемся за твой заказ. Обойдется недешево. Настоятельно рекомендую найти гравера не хуже этого… – Господин Шпулькс отпер нижний ящик стола и швырнул на промокашки лист пятидесятипенсовых «зелененьких» марок с Башней Искусств. Потом он протянул Мокрицу увеличительное стекло. – Тут, конечно, и бумага высшего качества, – сказал печатник, пока Мокриц рассматривал марки.

– Отличная работа. Я вижу все до мельчайших деталей, – выдохнул Мокриц, жадно разглядывая лист.

– Нет, – сказал Шпулькс с явным удовольствием. – На самом деле не все. Но вот с этим можешь увидеть все. – Он открыл комод и вручил Мокрицу тяжелый латунный микроскоп. – Он внес больше деталей, чем мы сами, – сказал печатник, когда Мокриц настроил фокус. – Я не знаю, можно ли добиться от металла и бумаги большего. И я заявляю, что это дело рук гения. Он мог бы выручить тебя.

– Поразительно, – сказал Мокриц. – Мы просто обязаны заполучить его! Где он сейчас работает?

– Нигде, господин фон Липвиг. Он в тюрьме, ожидает казни.

– Сычик Дженкинс?

– Ты сам давал против него показания, господин фон Липвиг, – мягко напомнил Шпулькс.

– Ну да, но я только сказал, что он подделывал наши марки и что от этого могли быть убытки! Я не думал, что его повесят!

– Его светлость всегда очень щепетилен, когда речь идет об измене интересам города, как он это называет. Думаю, адвокат Дженкинса плохо постарался. Все-таки рядом с его работой это наши марки выглядят подделками. Вообще, по моему ощущению, бедняга даже не сознавал до конца, что поступает неправильно.

Мокриц вспомнил влажные, полные страха глаза и беспомощно-удивленное выражение.

– Да, – ответил он. – Возможно, ты и прав.

– Может, замолвишь за него слово у Витинари…

– Нет. Ничего не выйдет.

– А. Ты уверен?

– Да, – ответил Мокриц твердо.

– В общем, наши возможности не безграничны. Мы даже номера на банкнотах могли бы проставлять автоматически. Но рисунок должен быть высочайшего мастерства. Такие дела. Мне жаль. Хотел бы я чем-то помочь. Мы по гроб жизни тебе обязаны, господин фон Липвиг. Нам сейчас поступает столько государственных заказов, что нам не обойтись без свободного места на монетном дворе. Боги, мы же практически государственная слово-печатня!

– Серьезно? – спросил Мокриц. – Это очень… интересно.

Шел неказистый дождь. Водостоки захлебывались водой и отплевывались. Временами ветер подхватывал льющийся с крыш водопад и плескал стеной воды в лицо любому, кому случалось задрать голову. Но в такую ночь никто не задирал головы. В такую ночь все торопились, согнувшись в три погибели, домой.

Капли дождя стучали в окна пансиона госпожи Торт, в том числе в окно задней комнаты, где проживал Маволио Бент, с частотой двадцать семь ударов в минуту, плюс-минус пятнадцать процентов.

Господин Бент любил счет. Числам можно было доверять, за исключением разве что числа «пи», но он работал над этим в свободное время, и рано или поздно оно должно было покориться ему.

Он сидел на кровати, наблюдая за цифрами, танцующими у него в голове. Они всегда танцевали для него, даже в самые тяжелые времена. А тяжелые времена бывали такими тяжелыми. И впереди их наверняка предстояло еще больше.

В дверь постучали.

– Входи, госпожа Торт, – ответил он. Хозяйка открыла дверь.

– Ты всегда знаешь, что это я, да, господин Бент? – спросила госпожа Торт, которая заметно нервничала в присутствии своего лучшего постояльца. Он всегда платил вовремя – минута в минуту – и содержал комнату в безупречной чистоте, и, конечно же, был профессиональным джентльменом. Ну и пусть он казался каким-то загнанным, и зачем-то он подводил часы каждое утро перед уходом на работу, но с этим она готова была мириться. В таком людном городе не было недостатка в квартирантах, но чистоплотные жильцы, которые исправно платили и не жаловались на питание, были такой редкостью, что заслуживали всяческого почитания, и если они вешали странные замки на шкаф, что ж, меньше знаешь – крепче спишь.

– Да, госпожа Торт, – сказал Бент. – Я всегда знаю, что это ты, по характерной паузе в одну целую четыре десятых секунды между ударами.

– Неужели? Прелестно! – сказала госпожа Торт, которой очень понравилось слово «характерный». – Вот я и говорю, как у тебя всегда все сходится. Кхм, придут три джентльмена и спросят тебя…

– Когда?

– Через пару минут, – ответила госпожа Торт. Бент вытянулся во весь рост одним пружинистым движением, как чертик из табакерки.

– Трое мужчин? Во что они будут одеты?

– Ну, хм, как бы это, в одежду? – сказала госпожа Торт неуверенно. – Черную одежду. Один из них даст мне свою визитку, но я ничего не смогу на ней разобрать, потому что на мне будут другие очки. Конечно, я бы могла пойти и надеть сейчас правильные очки, но у меня потом так раскалывается голова, если я мешаю видению развиваться своим ходом. Кхм… и сейчас ты мне скажешь: «Пожалуйста, дай мне знать, когда они будут здесь, госпожа Торт». – Она посмотрела на него выжидающе. – Извини, просто у меня было видение, что я приду рассказать тебе про видение, поэтому я решила, что надо. Глупо, конечно, но никто из нас не волен изменить то, какими нас сотворили, вот что я всегда говорю.

– Пожалуйста, дай мне знать, когда они будут здесь, госпожа Торт, – сказал Бент. Госпожа Торт посмотрела на него с благодарностью и удалилась.

Господин Бент снова сел. Видения госпожи Торт иногда сбивали его с толку, особенно теперь, когда они стали приходить в обратном порядке, но неписаный закон Вязовой улицы гласит: будь благосклонен к причудам ближних в надежде на то, что и к тебе отнесутся точно так же. Госпожа Торт ему нравилась, но она заблуждалась. Можно изменить то, каким ты сотворен. Если нет, надеяться не на что.

Через пару минут он услышал дверной звонок, приглушенный разговор и изобразил удивление, когда хозяйка постучала к нему.

Бент разглядывал протянутую визитку.

– Господин Космо? О. Странно. Пригласи их ко мне. – Он замолчал и огляделся по сторонам. В городе полным ходом шло дробление жилой площади. Его комната была ровно вдвое больше кровати, причем неширокой. Чтобы поместиться здесь втроем, нужно было близко друг друга знать. А четверо узнали бы друг друга очень близко, хотят они того или нет. Тут был и маленький стул, но Бент держал его на шкафу, чтобы не путался под ногами.

– А лучше только господина Космо, – предложил он.

Минуту спустя гостя торжественно пригласили в комнату.

– Какое чудесное у тебя гнездышко, господин Бент, – начал Космо. – Удобно, когда, хм…

– …все под рукой, – сказал Бент и снял стул со шкафа. – Прошу. У меня нечасто бывают гости.

– Я приступлю сразу к делу, господин Бент, – сказал Космо, присаживаясь. – Управляющим не нравится, хм, направление, в котором движутся дела. Думаю, ты солидарен с нами.

– Я мог бы пожелать иного развития событий, да.

– Ему следовало собрать совет директоров!

– Согласен, но, боюсь, по правилам банка он обязан провести совет только через неделю.

– Он развалит банк!

– На самом деле у нас появляется много новых клиентов.

– Не может же он тебе нравиться, господин Бент? Только не тебе!

– Он быстро вызывает симпатию, сэр. Но ты меня знаешь. Я не доверяю тем, кто легко смеется. В сердце дурака всегда есть место веселью. Этого человека не должно быть во главе вашего банка.

– Я предпочитаю считать его нашим банком, господин Бент, – расщедрился Космо, – потому что, по существу, он и есть наш.

– Ты слишком добр, сэр, – ответил Бент, глядя на половицы, проглядывающие сквозь дырку в дешевой клеенке, которая виднелась сквозь проплешину в ковре, который, по существу, был его.

– Ты попал к нам еще в юности, если не ошибаюсь, – продолжал Космо. – Мой отец лично взял тебя на работу помощником клерка, не так ли?

– Совершенно верно, сэр.

– Мой отец был очень… понимающим человеком, – сказал Космо. – И не зря. Ни к чему ворошить прошлое. – Он сделал небольшую паузу, чтобы его слова успели усвоиться. Бент ведь не был дураком. Зачем браться за молоток, когда перышко произведет тот же эффект? – Может, тебе удастся найти способ, который позволит удалить его с поста без скандалов и кровопролития? Должно же быть что-то, – предположил он. – Никто не возникает просто ниоткуда. Но о его прошлом известно еще меньше, чем – чисто гипотетически – о твоем.

Еще одно напоминание. Глаз Бента дернулся.

– Но председателем все равно останется Шалопай, – пробормотал он под стук дождя по стеклу.

– Да. Но уверен, за ним тогда станет приглядывать кто-то, кто, скажем так, способен переводить его тявканье более традиционным языком.

– Понимаю.

– Мне пора. – Космо встал. – Уверен, тебе многое нужно… – он обвел взглядом голую комнату, где не было никаких следов человеческого проживания – ни картинок, ни книг, ни бытового хлама, – и закончил: —…сделать?

– Скоро я отхожу ко сну, – сказал господин Бент.

– Скажи мне, господин Бент, сколько мы тебе платим? – спросил Космо, поглядывая на шкаф.

– Сорок один доллар в месяц, сэр, – ответил Бент.

– Ага, ну зато у тебя исключительно стабильная работа.

– Так я до сих пор и полагал, сэр.

– Мне просто интересно: почему ты так живешь?

– Мне нравится серость, сэр. Она ни к чему меня не обязывает.

– Ну, теперь точно пора, – сказал Космо чуть быстрее, чем следовало. – Уверен, ты сможешь нам помочь, господин Бент. Ты всегда был нам замечательным помощником. Будет ужасно обидно, если в этот раз от тебя не будет помощи.

Бент смотрел в пол. Его трясло.

– От лица всех нас я хочу сказать, что ты для нас как родной, – продолжал Космо. Он обдумал эту фразу заново с учетом сомнительного очарования Шиков и добавил: – Но в хорошем смысле.

Глава шестая

Побег из тюрьмы – Нежеланный сэндвич с почками – Стук цирюльника-костоправа – Красочное самоубийство и его несостоятельность – Ангел во втором поколении – Игорь делает покупки – Размышления о пользе подставных лиц при повешении – Умение сохранить лицо – Мокриц ждет солнышка – Шутки разума – «Нам понадобятся банкноты побольше» – Забавы с корнеплодами – Соблазнительность планшетов – Невозможный шкаф

На крыше Танти, старейшей городской тюрьмы, Мокриц был более чем мокр. Он достиг той точки, когда настолько промок, что должен был вот-вот достичь сухости с обратного конца.

Он бережно снял последнюю масляную лампу с семафорной башенки на плоской крыше и выплеснул ее содержимое в завывающую ночь. Лампы и так были наполовину пусты. Удивительно, что кто-то вообще позаботился о том, чтобы зажечь их в такую погоду.

На ощупь он вернулся к краю крыши, нашел свой крюк, тихонько обвел его вокруг непреклонного зубца и раскрутил веревку, спустив ее на невидимую землю. Теперь веревка обхватывала большой каменный выступ, и Мокриц скользнул вниз, держась за оба конца веревки и стягивая ее за собой. Крюк и веревку он спрятал среди хлама в подворотне. Не пройдет и часа, как кто-нибудь их украдет.

Отлично. Теперь к делу…

Доспехи Стражи, которые он умыкнул из банка, могли бы оказаться ему как раз, если бы только он брал их на вырост. Но сказать по правде, вряд ли они сидели лучше и на своем хозяине, который сейчас расхаживал по коридорам в форменных банковских доспехах, блестящих, но непрактичных. Было общеизвестно, что в Страже по вопросу обмундирования придерживаются той политики, что «размером больше, размером меньше, все равно никому не подойдет», а командор Ваймс не одобрял доспехов, по которым нельзя было бы сказать, что тебя отходил дубиной тролль. Ваймсу нравилось, чтобы доспехи четко заявляли, что они не лежали без дела.

Мокриц отдышался, обогнул здание, повернув к большим черным дверям, и позвонил в колокольчик. Механизм задребезжал и залязгал. Они не будут торопиться, только не в такую ночь.

Он был наг и гол, как новорожденный лобстер. Он надеялся, что ему удалось обойти все углы, но углы – как же это называлось, он слышал на лекции в университете… ах да. Углы были фракталами. Каждый угол состоял из других маленьких углов. Нельзя было обойти все. Стражника из банка могли вызвать на работу, и он обнаружил бы, что его шкафчик пуст. Кто-то мог увидеть Мокрица, Дженкинса могли переселить… Да к черту. Когда время поджимало, оставалось только вращать барабан и быть готовым пуститься наутек.

Или, как сейчас, поднять огромный дверной молоток обеими руками и дважды резко опустить его. Он подождал, пока в двери с трудом не отворилось маленькое окошко.

– Чего? – раздраженно спросило покрытое тенью лицо.

– Поручено забрать заключенного. Имя Дженкинс.

– Чего? Ночь на дворе!

– У меня подписан ордер № 37, – сказал Мокриц флегматично.

Окошко захлопнулось. Он еще подождал под дождем. На этот раз прошло три минуты, прежде чем ему открыли.

– Чего? – спросил новый голос, пропитанный недоверием.

О, хорошо. Это был Беллистер. Мокриц обрадовался. То, что он запланировал на сегодня, поставит тюремщиков в очень неудобное положение, а некоторые из них были славными ребятами, особенно по отношению к смертникам. Но Беллистер был тюремщиком старой закалки, подлых дел мастер, агрессивный тип, который не упускал случая превратить жизнь арестанта в ад. Дело было даже не в том, что он плевал тебе в миску с сальной баландой, – главное, у него не хватало совести даже на то, чтобы сделать это, пока ты не видишь. И он издевался над слабыми и испуганными. Было здесь и еще одно преимущество. Беллистер терпеть не мог стражников, и те отвечали ему взаимностью. Грех этим не воспользоваться.

– Пришел забрать арестанта, – пожаловался Мокриц. – Стою тут под дождем уже пять минут!

– И еще постоишь, сынок, пока я не скажу. Покажи мне ордер!

– Здесь сказано, Сычик Дженкинс, – сказал Мокриц.

– Ну так показывай!

– Мне велели отдать вам бумажку, когда заключенный будет у меня, – сказал Мокриц, образец флегматичной настойчивости.

– О, да ты у нас законник, что ли? Ну ладно, Эйб, запускай этого ученого.

Окошко снова закрылось, и калитка с лязгом отворилась. Мокриц вошел в двери. Внутри караулки лило так же, как и снаружи.

– Мы с тобой раньше не виделись? – спросил Беллистер, склонив голову набок.

– Начал только на прошлой неделе, – ответил Мокриц. За его спиной дверь снова закрылась. Лязг засова эхом прокатился в его голове.

– Почему ты один? – спросил Беллистер.

– Не знаю, господин. Это надо у мамы с папой спросить.

– Не остри мне тут! Конвоиров должно быть двое!

Мокриц вяло пожал мокрыми плечами, выражая полное безразличие.

– Двое? Я ничего не знаю. Мне просто сказали, что это мелкий засранец, от которого хлопот не будет. Хочешь, можешь сам проверить. Вроде его срочно требуют во дворец.

Дворец. Это приглушило блеск мелких гаденьких глазок тюремщика. Человек разумный не станет стоять на пути у дворца. И было логично послать на это неблагодарное дело в такую жуткую ночь какого-то недалекого новичка. Беллистер поступил бы точно так же.

Он вытянул к нему руку с требованием:

– Ордер!

Мокриц отдал ему хлипкую бумажку. Тот прочитал ее, заметно шевеля губами и явно надеясь, что с бумагой что-нибудь не так. С этим проблем не будет, как бы он ни сверлил ее взглядом. Мокриц прикарманил несколько бланков, пока господин Шпулькс заваривал ему кофе.

– Его вздернут утром, – сказал Беллистер, поднося листок к фонарю. – Зачем он им сейчас понадобился?

– Почем мне знать, – сказал Мокриц. – Только давай побыстрее, я сменяюсь через десять минут.

Тюремщик наклонился к нему.

– За одно за это, дружок, я пойду и проверю. Всего один конвоир? Лучше перебдеть, да?

«Хо-ро-шо, – подумал Мокриц. – Все идет по плану. Десять минут он будет спокойно пить свой чай, просто чтобы проучить меня, еще через пять минут выяснит, что семафоры не работают, еще через секунду решит, что в такую ночь его сдует, если он будет чинить неисправность, еще секунду будет думать: документы были в порядке, он же проверил бумагу на водяной знак, а это самое главное… плюс-минус двадцать минут».

Он, конечно, мог и ошибаться. Могло случиться все, что угодно. Беллистер мог прямо сейчас звать на помощь своих товарищей, он мог отправить кого-то через черный ход за настоящим стражником. Будущее было туманно. Разоблачение могло быть совсем рядом.

Лучше не бывает.

Беллистер отсутствовал двадцать две минуты. Медленно приблизились шаги, и показался Дженкинс, пошатываясь под весом оков. Беллистер сзади подгонял его дубинкой. Парень никак не мог идти быстрее, но это не мешало его подгонять.

– Вряд ли нам понадобятся кандалы, – быстро сказал Мокриц.

– Ты их и не получишь, – ответил тюремщик. – Потому что от вас, собак, их потом назад не дождешься!

– Ладно, – сказал Мокриц. – Давай, тут холод зверский.

Беллистер заворчал. Весельчаком его было не назвать. Он нагнулся, расстегнул кандалы и выпрямился, держа арестанта за плечо. В другой руке, протянутой Мокрицу, был планшет.

– Распишись! – скомандовал он. Мокриц расписался.

Теперь наступал магический момент. Тот, из-за которого документы играли такую роль в грязной жизни тюремщиков, надсмотрщиков за ворами и охотников за попрошайками, потому что единственное, что в любое время имеет реальное значение, это habeas corpus: чья рука держит вора за шиворот? Кто несет ответственность за этот корпус?

Мокриц прежде проходил через это, будучи субъектом действия, был знаком с процессом. Арестант перемещался по бумажному следу. Если его найдут в канаве, то последнему расписавшемуся за этого арестанта придется ответить на несколько вопросов в жесткой форме.

Беллистер толкнул арестанта вперед и изрек проверенные временем слова:

– Арестанта сдал, господин! – рявкнул он. – Хай беса в корпус!

Мокриц протянул ему обратно планшет и положил вторую руку на другое плечо Сычика.

– Арестанта принял, господин! – ответил он. – Отхаю этого беса как положено!

Беллистер заворчал и убрал руку с плеча. Дело было сделано, порядок соблюден, обычаи почтены, а Сычик Дженкинс…

…поднял на Мокрица грустные глаза, со всей силы ударил его в пах и дал стрекача по улице.

Он согнулся пополам, не сознавая ничего за пределами маленькой вселенной собственной боли, кроме задорного хохота Беллистера и его крика:

– Полетел твой птенец, милорд! Отхаял так отхаял! Хо-хо!

Когда Мокриц добрался до комнаты, которую снял у Я-не-знаю Джека, он уже мог идти не сгибаясь. Он переоделся в золотой костюм, просушил доспехи, запихнул их в мешок, вышел в переулок и поспешил в банк.

Вернуться было сложнее, чем выбраться. Стража сменялась тогда же, когда уходили сотрудники, и в общей суете, царившей вокруг Мокрица, одетого в невзрачный серый костюм, к которому он возвращался, когда хотел перестать быть Мокрицем фон Липвигом и побыть самым незапоминающимся человеком на свете, он вышел из банка, не вызывая никаких вопросов. Ведь как они думали: ночная охрана выходит на пост, когда все расходятся по домам, так? Значит, люди, уходящие домой, – не проблема, а если и проблема, то не моя.

Стражник, который вышел наконец посмотреть, кто там возится с замком на входной двери, сначала не давал ему пройти, пока второй стражник, проявивший некоторую рассудительность, не заметил, что если председателю вздумалось возвращаться в банк после полуночи, то в этом ничего такого нет. Он же здесь главный! Ты что, газет не читаешь? Видишь золотой костюм? И у него ключ! Ну и подумаешь, что у него с собой большой тяжелый мешок. Он же его заносит! Вот если бы он его выносил, был бы совсем другой разговор, хе-хе, это я так шучу, господин, извиняй…

«Удивительно, чего можно достичь, если просто набраться смелости и попытаться», – подумал Мокриц, пожелав охранникам доброй ночи. Например, ключ, которым он так театрально ковырял в замке, был от Почтамта. Ключей от банка у него пока не было.

Даже повесить доспехи на место не составило труда. Сторожа все еще ходили по своим обычным маршрутам, а здания были большими и плохо освещались. Раздевалка могла пустовать часами, и ее никто не проверял.

Лампа в его новых апартаментах еще горела. Шалопай храпел, раскинувшись на спине в своем лотке. У двери в спальню горел ночник. Даже два, и это были красные мерцающие глаза Глэдис.

– Приготовить Тебе Сэндвич, Господин Фон Липвиг?

– Нет, Глэдис, спасибо.

– Мне Совсем Не В Тягость. В Холодильной Комнате Есть Почки.

– Спасибо, Глэдис, не стоит. Я совсем не голоден, – ответил Мокриц, тихо закрывая за собой дверь.

Мокриц лежал на кровати. На верхних этажах царила полная тишина. А он привык к своей постели на Почтамте, куда всегда доносились звуки со двора.

Но ему не спалось не из-за тишины. Он лежал, уставившись в потолок, и думал: как глупо, глупо, глупо! Через несколько часов в Танти сменятся часовые. Никто не станет слишком волноваться из-за отсутствия Сычика, пока не появится деловитый палач, и тогда наступит тревожный момент, когда стражники выберут того, кто пойдет во дворец узнавать, есть ли хоть малейшая вероятность, что заключенного сегодня повесят.

Заключенный к этому моменту наверняка уже будет за много миль, и даже вервольф не вынюхает его в такую промозглую, ветреную ночь. Мокрица они никак не смогут с этим увязать, но в холодном сыром свете двух часов ночи ему живо представлялось, как волнуется чертов командор Ваймс, подступая к делу в своей толстолобой манере.

Он захлопал глазами. Куда Сычик мог убежать? Если верить Страже, он не был членом банды. Он просто делал свои собственные марки. И что за человек станет возиться с подделкой марки за полпенни?

Что за человек…

Мокриц сел. Неужели все так просто?

Все возможно. Сычик был очень даже сумасшедшим в тихом, потерянном смысле слова. У него был взгляд того, кто давным-давно бросил попытки понять мир за пределами мольберта, того, для кого причина и следствие не имеют прямой взаимосвязи. Где такой человек может спрятаться?

Мокриц зажег лампу и подошел к развалинам, оставшимся от его шкафа. Он снова остановил свой выбор на сером поношенном костюме. Это была памятная для Мокрица вещь: в нем его повесили. А еще это был незаметный костюм для незаметного человека, и его дополнительным преимуществом было то, что он не выделялся в темноте в отличие от черного. Продумав все загодя, Мокриц сходил в кухню и прихватил с буфета две тряпки для пыли.

Коридор был сносно освещен лампами, висящими через каждые несколько ярдов. Но лампы создают тени, и в одной из них, рядом с гигантской вазой династии Пинь из Гунгунга, Мокриц казался серой заплаткой на сером фоне.

Мимо прошел охранник, предательски неслышный на толстом ковре. Когда он скрылся, Мокриц бросился вниз по мраморной лестнице и на нижнем пролете юркнул за горшок с пальмой, который кто-то счел уместным поставить именно здесь.

Все этажи банка выходили в центральный холл, который, как и на Почтамте, шел от первого этажа до крыши. Кое-где, в зависимости от планировки, стражник с верхнего этажа мог видеть нижний этаж. Иногда стражники шли по незастеленному мрамору. Иногда на верхних этажах они пересекали изящные мозаичные кладки, которые звенели, как колокольчик.

Мокриц стоял и прислушивался, пытаясь уловить ритм обходов. Патрулей было больше, чем он думал. Ну же, ребята, вы работаете в охране: как насчет традиционной партии в покер на целую ночь? Ведите себя по-человечески!

Это было прекраснейшей задачкой. Лучше, чем лазить по крышам, даже лучше чиханий без правил! А самое лучшее заключалось в том, что даже если его поймают, то он что, он ничего, просто проверял охрану! Молодцы, ребята, нашли меня…

Но нельзя было, чтобы его поймали.

Охранник поднялся наверх неторопливым и твердым шагом. Он прислонился к балюстраде и, к неудовольствию Мокрица, зажег сигаретный окурок. Выглядывая между листьев, Мокриц увидел, как охранник облокотился поудобнее на мрамор и посмотрел на нижние этажи. Он был уверен, что охране нельзя этого делать. Еще и курить вдобавок!

После нескольких задумчивых затяжек сторож бросил окурок, затоптал его и пошел дальше наверх.

Две мысли в голове Мокрица боролись за первенство. Та, что кричала чуть громче, была такой: «У него арбалет! Они сначала стреляют, а потом не задают никаких вопросов!» Второй голос, дрожащий от негодования, говорил: «Он бросил свой чертов окурок прямо на мраморный пол! Эти высокие латунные штуки с чашками белого песка тут не просто так стоят, между прочим!»

Когда охранник скрылся наверху, Мокриц сбежал до конца пролета, проехал по мраморному полу на ботинках с прикрепленными к ним тряпками, нашел дверь, ведущую в подвал, торопливо открыл ее и в самый последний момент не забыл закрыть ее за собой бесшумно.

Он зажмурился и подождал, не раздадутся ли крики и звуки погони.

Потом открыл глаза.

В дальнем конце подвала стояло прежнее ослепительное свечение, но вода не шумела. Случайные капли только подчеркивали глубину абсолютной тишины.

Мокриц осторожно обошел Хлюпера, который слегка позвякивал, и погрузился в неизведанные тени под великолепными совокуплениями.

«Если мы построим храм, придешь ли ты?» – подумал он. Но бог, на которого уповаешь, никогда не приходит. Это было печально и в каком-то божественном смысле глупо. А что, не так? Мокриц слышал, что миллионы мелких богов парят по миру, живут под камнями, разносятся ветром, как перекати-поле, цепляются за макушки деревьев… Они ждут важного момента, счастливого случая, который может привести к постройке храма, к появлению священнослужителей, к почитателям, которые будут твоими собственными. Но они не заглядывают сюда, и несложно догадаться почему.

Богам нужна вера, а не логическое мышление. Начинать со строительства храма – это все равно что дать пару прекрасных башмаков безногому. Строительство храма говорило не о твоей вере в Бога, а о твоей вере в архитектуру.

Некое подобие мастерской было возведено в глубине крипты, вокруг большого старинного камина. Там с ярким синевато-белым пламенем работал Игорь, аккуратно выгибая стеклянную трубку. За его спиной в огромных сосудах шипела и пузырилась зеленая жидкость. У Игорей от природы был талант к работе с молниями.

Игоря всегда можно было узнать. Игори изо всех сил старались, чтобы их можно было узнать. Дело было не в одних плесневелых пыльных костюмах, даже не в лишних пальцах и непарных глазах. А в том, что им на голову можно было поставить мяч, и он бы никуда не укатился.

Игорь поднял на него взгляд.

– Гутен морген, гофподин. Ты кто такой ефть?..

– Мокриц фон Липвиг. А ты – Игорь.

– Ф первой попытки, гофподин. Флышайт о тебе много хорошего.

– Здесь?

– Я вфегда держайт ухо на земле, гофподин.

Мокриц подавил желание посмотреть вниз. Игори и метафоры плохо сочетались.

– В общем, Игорь… дело такое… Я хочу привести сюда кое-кого, не вмешивая в это охрану, и хотел бы узнать, нет ли тут дополнительной двери.

Чего он не сказал, но что пронеслось между ними в воздухе: ты же Игорь! А когда толпа затачивает колья и норовит выломать двери, Игорей уже нет на месте. Игори были мастерами уходить не прощаясь.

– Ефть калитка, которой мы пользовайтфя, гофподин. Фнаружи ее не открывайт, зато ее никогда не фторожайт.

Мокриц с вожделением посмотрел на дождевик на вешалке.

– Хорошо. Хорошо. Тогда я прямо сейчас ею и воспользуюсь.

– Ты здефь хозяин, гофподин.

– Но скоро я вернусь и приведу с собой человека. Этот джентльмен не горит желанием встречаться с городскими властями.

– О, понимаю, гофподин. Давай им вилы, и они решайт, что вфе здефь им принадлежайт, гофподин.

– Но он никого не убивал, ничего такого.

– Я – Игорь, гофподин. Мы не задавайт вопрофов.

– Правда? Почему?

– Не знаю, гофподин. Не фпрашивал.

Игорь вывел Мокрица к низенькой двери, выходившей на грязную захламленную лестницу, которую наполовину затопило неутомимым ливнем. Мокриц задержался на пороге. Вода уже проникала под его серый костюм.

– Еще один вопрос, Игорь…

– Йа, гофподин?

– Я только что проходил мимо Хлюпера, и в нем была вода.

– Правильно, гофподин. Что-то не ефть так?

– Она двигалась, Игорь. Разве она должна двигаться в такое время суток?

– О, это профто фифонные переменные, гофподин. Это пофтоянно проифходийт.

– Ах, сифонные? Ну, прямо от сердца отлегло…

– Когда будешь возвращайтфя, профто пофтучай, как цирюльники-кофтоправы, гофподин.

– Что-что?..

Дверь захлопнулась.

Игорь вернулся на свое рабочее место и зажег газ.

Некоторые стеклянные трубочки, лежавшие перед ним на зеленом фетре, были… какие-то не такие и дезориентирующим образом отражали свет.

Смысл Игорей… суть Игорей… короче, большинство людей обращали внимание только на неопрятную одежду, жидкие волосы, косметические клановые шрамы, швы и шепелявость. Возможно, потому, что, кроме этого, смотреть там было, в общем-то, и не на что (и слушать, кроме шепелявости, нечего).

Поэтому люди забывали, что почти все наниматели Игорей были по общепринятым меркам не в своем уме. Попроси их построить громопривод и расставить сосуды для хранения молний, и они рассмеются тебе в лицо[20]. О, этим людям отчаянно был нужен кто-то с полноценным функционирующим мозгом, и у каждого Игоря был в запасе как минимум один. Игори были умны, и именно поэтому, когда в воздухе начинало пахнуть жареным, они всегда оказывались в другом месте.

Еще они были перфекционистами. Попроси их что-нибудь построить, и ты не получишь то, что просил. Ты получишь то, что хотел.

В паутине своих отражений хлюпал Хлюпер. Вода поднялась по тонкой трубке и закапала в стеклянную чашку, чашка опрокинулась на крошечный балансир, балансир накренился и открыл маленький клапан.

Последней обителью Сычика Дженкинса, если верить «Правде», был Короткий переулок. Номера дома указано не было, потому что Короткого переулка хватало только на одну дверь. Дверь болталась на одной петле, но была прикрыта. Обрывок черно-желтой веревки намекал тем, кому не хватило выломанной двери, что недавно сюда наведалась Стража.

Мокриц толкнул дверь, и она, сорвавшись с петли, рухнула в реку дождя, текущую по переулку.

Искать долго не пришлось, потому что Сычик не прятался. Он сидел в комнате на первом этаже, окруженный свечами и зеркалами. С блаженным видом на лице он рисовал.

Увидев Мокрица, он выронил кисть, схватил с лавки тюбик и поднес его ко рту, чтобы проглотить.

– Не заставляй меня это делать! Не заставляй меня это делать! – затараторил он, дрожа как осиновый лист.

– Это зубная паста? – спросил Мокриц. Он принюхался к воздуху в этой очень обжитой мастерской и добавил: – Тебе не повредило бы.

– Это уба желтая, самая ядовитая краска в мире! Назад, или я скончаюсь в муках! – пригрозил фальшивомарочник. – Хм, наверное, самая ядовитая все-таки агатянская белая, но она вся закончилась, какая досада. – Сычик спохватился, что ушел от темы, и тут же повысил голос вновь: – Но эта тоже очень даже ядовитая!

Яды всегда вызывали у Мокрица интерес, а будучи талантливым теоретиком, много можно узнать.

– Мышьяковая смесь? – спросил он. Все знали про агатянскую белую. Об убе желтой он слышал впервые, но мышьяк существовал во многих привлекательных вариациях. Главное – не облизывать кисточку. – Это ужасная смерть, – продолжал он. – Ты будешь плавиться несколько дней, если говорить коротко.

– Я туда не вернусь! Я туда не вернусь! – взвизгнул Сычик.

– Когда-то ее использовали вместо белил, – продолжал Мокриц, подступая чуть ближе.

– Назад! Я это сделаю! Клянусь, я это сделаю!

– Вот откуда пошла фраза «до смерти красиво», – добавил он, приближаясь.

Он бросился на Сычика, и тот сунул тюбик в рот. Мокриц вырвал его, отмахнулся от маленьких влажных рук художника и осмотрел тюбик.

– Ну, так я и думал, – сказал он и сунул тюбик себе в карман. – Ты забыл снять колпачок. Типичная ошибка новичка.

Сычик помешкал и спросил:

– А разве бывают люди, у которых есть большой опыт самоубийств?

– Господин Дженкинс, послушай меня. Я здесь… – начал Мокриц.

– Я не пойду обратно в тюрьму! Я не пойду! – заголосил тот, отступая назад.

– Вот и прекрасно. Я хочу предложить тебе…

– За мной следят, – признался Сычик. – Постоянно следят.

Ага. Это было лучше самоубийства красками, но ненамного.

– Ты… имеешь в виду, в тюрьме? – спросил Мокриц, чтобы не делать поспешных выводов.

– За мной везде следят! Один стоит прямо у тебя за спиной!

Мокриц запретил себе оборачиваться, потому что от этого недолго и до безумия. Впрочем, оно стояло прямо перед ним, здесь и сейчас.

– Мне жаль это слышать, Сычик. Поэтому…

Он задумался и решил: почему бы и нет? На нем же сработало.

– …поэтому я расскажу тебе об ангелах, – сказал Мокриц.

Поговаривали, что с появлением в городе Игорей грозы стали чаще идти. Гром утих, но дождь лил так, как будто у него вся ночь была впереди.

Вода плескалась вокруг ботинок Мокрица, который стоял перед невзрачным банковским черным ходом и пытался вспомнить стук цирюльников-костоправов.

Ах да. Это был старый мотивчик, звучавший так: «па-дам пам-пам рам-пам ПАМ!»

Проще говоря: «Постричь, обрить, брюхо вскрыть!»

Дверь открылась немедленно.

– Мой глубочайший извинений за отфутфтвий фкрипа, гофподин, но эти петли ни в какую…

– Просто помоги мне вот с этим, – перебил Мокриц, который проседал под весом двух тяжелых коробок. – Знакомься, это господин Дженкинс. Можешь организовать ему постель здесь, внизу? И ты, совершенно случайно, не мог бы поменять ему внешность?

– Больше, чем ты можешь фебе предфтавляйт, гофподин, – воодушевился Игорь.

– Я скорее имел в виду, собственно, постричь и обрить. Ты можешь это сделать?

Игорь посмотрел на Мокрица страдальчески.

– Техничефки йа, кофтоправы могут проводийт и парикмахерфкие операции, вифочки там тронуть…

– Нет, нет, пожалуйста, оставь его височки в покое.

– Я имейт в виду, да, гофподин, я могу его подфтригайт, – со вздохом сказал Игорь.

– В висках у меня так часто стучит, – вставил Сычик.

– Хочешь, можем их заменяйт? – спросил Игорь, не утрачивая надежды найти что-то светлое в сложившейся ситуации.

– Какой изумительный свет! – воскликнул Сычик, пропуская это предложение мимо ушей. – Здесь светло как днем!

– Какое счастье, – сказал Мокриц. – А теперь ложись спать, Сычик. Не забывай, что я тебе сказал. Утром ты сделаешь эскиз первой настоящей однодолларовой банкноты, ты меня понимаешь?

Сычик кивнул, но мыслями он был уже где-то в другом месте.

– Мы же договорились да? – спросил Мокриц. – Ты нарисуешь банкноту такого качества, что никто другой не сможет ее воспроизвести? Я показывал тебе свои пробы. Я знаю, ты можешь намного лучше.

Он взволнованно смотрел на этого человечка. Мокриц увереннее сомневался, что Сычик не был сумасшедшим, но в то же время мир во многих своих проявлениях явно происходил для него где-то не здесь.

Сычик, разбиравший вещи в коробках, замер.

– Э… я не знаю, как это, – сказал он.

– В каком смысле? – не понял Мокриц.

– Я не умею придумывать. – Сычик уставился на кисточку, как будто ожидал, что она сейчас засвистит.

– Но ты же фальсификатор! Твои марки выглядят лучше наших!

– Ну да. Но у меня нет твоего… я не знаю, с чего начать… то есть мне нужно от чего-то отталкиваться… то есть когда оно есть, я могу…

«Времени сейчас, наверное, четыре часа, – подумал Мокриц. – Четыре часа! Ненавижу, когда четыре часа бывает дважды в день…»

Он выхватил лист бумаги из коробки Сычика и взял карандаш.

– Вот, – сказал он. – Начни с… С чего?

– …с богатства, – ответил Мокриц себе вслух. – C богатства и стабильности – это лицо нашего банка. Побольше узорных завитков, их сложно подделать… Панорама, вид города… Точно! Анк-Морпорк, все на благо города! Голову Витинари, потому что этого все ждут, и жирную единицу, чтобы до всех дошло. Да, и герб, как же без герба. А внизу, – карандаш быстро чертил на бумаге, – пустое место для подписи председателя, то есть, извиняюсь, для лапы председателя. А на обороте… Короче, нам нужны мелкие детали, Сычик. Какой-нибудь бог придаст нам солидности. Из тех, что повеселее. Как, бишь, зовут того парня с трехзубой вилкой? В общем, кого-то вроде него. Тонкие линии, Сычик, вот что нам нужно. У-у-у, и корабль. Люблю корабли. Еще раз напомним, что это стоит доллар. Хм… да, и мистика лишней не бывает. Люди во все на свете поверят, если это покажется древним и загадочным. «Сравнится ли в зенице вдовьей блеск одной монеты со светом ослепительного солнца?»

– Что это значит?

– Без понятия, – ответил Мокриц. – Я это только что придумал.

Зарисовав все, он протянул бумагу Сычику.

– Что-то в этом духе, – сказал он. – Вперед. Хватит тебе этого для начала?

– Я попробую, – пообещал Сычик.

– Хорошо. Увидимся зав… позже. Игорь за тобой присмотрит.

Сычик уже смотрел в пространство. Мокриц отвел Игоря в сторону.

– Только постричь и побрить, ладно?

– Дело твое, гофподин. Правильно ли я полагайт, что гофподин не желайт перефекайтфя фо Фтражей?

– Совершенно верно.

– Найн проблем, гофподин. Офмелюфь предлагайт фменяйт ему имя.

– Хорошая мысль. Что у тебя на уме?

– Мне нравийтфя Клямф, гофподин, хорошая фамилия. А по чафти имени, Экзорбит – первое, что приходийт в голова.

– Правда? И откуда оно там взялось? Нет, не отвечай… Экзорбит Клямс…

Мокриц поразмыслил, но в такую ночь – к чему спорить? Особенно когда такая ночь уже такая рань.

– Решено. Экзорбит Клямс. Пусть он даже имя Дженкинс забудет, – добавил Мокриц с тем, что впоследствии оказалось серьезной недальновидностью.

Мокриц проскользнул наверх в свою спальню, и ему даже ни разу не пришлось прятаться в тени. На рассвете охрана всегда не в лучшей форме. Все закрыто на все замки. Кто сюда вломится?

Внизу среди сводчатых совокуплений художник, ранее известный как Сычик, разглядывал эскизы Мокрица и чувствовал, что мозг начинает оживать. В традиционном смысле слова он отнюдь не был сумасшедшим. По определенным меркам Сычик был абсолютно здоров. Когда он сталкивался с миром, слишком шумным, сложным и непостижимым, чтобы с ним справиться, он сужал этот мир до размера небольшого пузыря, где было место только для него и его палитры. Там было тихо и уютно. Шум оставался где-то далеко, и они не могли следить за ним.

– Господин Игорь, – позвал он.

Игорь отвлекся от ящика, в котором копался. В руках он держал нечто вроде металлического дуршлага.

– Чем могу бывайт полезный, гофподин?

– Можешь достать мне старые книги с изображениями богов, кораблей и, например, с видами города?

– Йа, гофподин. На Лоббифтфкой улице быть антикварная букинифтичефкая лавка. – Игорь отложил прибор в сторону, достал из-под стола старую кожаную суму и, немного поразмыслив, положил в нее молоток.

Даже в мире новоиспеченного господина Клямса было так поздно, что уже рано.

– О, я уверен, это может подождать до рассвета, – заверил он.

– Я вфегда ходийт по магазинам в ночь, гофподин, – успокоил его Игорь. – Когда хочу поторговайтфя.

Мокриц проснулся слишком рано и увидел перед собой Шалопая, который стоял у него на груди. У него в пасти громко пищала резиновая косточка. На Мокрица в результате натекло немало слюней.

За Шалопаем стояла Глэдис. За Глэдис – двое в черном.

– Его светлость согласился тебя принять, господин фон Липвиг, – весело сказал один.

Мокриц постарался утереть слюну с лацкана пиджака, но преуспел только в том, что начистил костюм.

– А я хочу его видеть?

Один из людей в черном улыбнулся:

– О-о-о да!

– После повешений у меня всегда разыгрывается аппетит, – сказал лорд Витинари, аккуратно поедая яйцо вкрутую. – Ты не находишь?

– Эм… меня вешали только один раз, – сказал Мокриц. – Не сказал бы, что много думал тогда о еде.

– Дело, должно быть, в утренней прохладе. – Витинари пропустил его слова мимо ушей. – Она пробуждает чувство голода.

Впервые за время их встречи он с озабоченным видом посмотрел на Мокрица.

– Что же это? Ты не ешь, господин фон Липвиг? Нужно поесть. Ты выглядишь измотанным. Надеюсь, ты не устаешь на работе?

Мокриц пришел к выводу, что где-то по дороге ко дворцу он ступил в другое измерение. Наверняка именно это и произошло. Другого объяснения он не видел.

– А кого повесили? – спросил он.

– Сычика Дженкинса, фальшивомарочника, – сказал Витинари, вновь принимаясь скрупулезно отделять белок от желтка. – Стукпостук, быть может, господину фон Липвигу больше по вкусу фрукты? Или это твое любимое варево из орехов и злаков, истязающее кишечник?

– Сию минуту, сэр.

Витинари подался вперед, как будто посвящая Мокрица в тайну.

– Повар вроде бы готовит копченую рыбу для стражников. Очень укрепляет силы. Ты и верно какой-то бледный. Тебе не кажется, что он какой-то бледный, Стукпостук?

– Болезненно бледный, сэр.

Как будто в ухо ему по каплям лили кислоту. Мокриц лихорадочно соображал, но не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Много ли собралось зрителей?

– Не очень. Похоже, мероприятие не получило достаточного освещения в прессе, – сказал Витинари. – И преступление не включало ведра крови. Народ от такого в восторге. Зато Сычик Дженкинс присутствовал, о да. Он никому не перерезал горла, но выпускал кровь из города каплю за каплей.

Витинари отделил весь яичный белок и съел его, оставив нетронутым яркий желток.

«Что бы я сделал на месте Витинари, если бы узнал, что мою тюрьму вот-вот поднимут на смех? Ничто так не подрывает авторитета, как смех», – думал Мокриц. А главное, что бы сделал он, если бы был на своем месте, где он, собственно, и есть…

Повесил бы кого-нибудь другого – вот что. Выбрал бы в кутузке какого-то несчастного примерно сходных очертаний, который ожидал там своего пенькового фанданго, и предложил ему сделку. Повесить его все равно повесят, только под именем Сычика Дженкинса. Потом огласят, что подсадной был помилован, но скончался от несчастного случая или чего-то в этом роде, а его старушка мать и жена с детишками получат мешок монет и избегут небольшого позора.

А толпа получит свою казнь. И Беллистеру теперь, если повезет, доверят разве что драить плевательницы. Правосудие или некое его подобие восторжествует, и всем дадут понять, что преступления против города стоит совершать только тем, у кого железная шея, и то не факт.

Мокриц поймал себя на том, что поглаживает шею. Даже теперь он иногда просыпался посреди ночи в тот самый миг, когда под его ногами разверзалась пустота…

Витинари не сводил с него взгляда. На его лице не то чтобы играла улыбка, но у Мокрица возникло щекочущее загривок чувство, что, когда он попытался мыслить как Витинари, его светлость проскользнул с этими мыслями к нему в голову, как большой черный паук с гроздью бананов, и принялся лазить там, где ему не место.

Тогда Мокриц со всей неотвратимостью понял одно. Сычик бы в любом случае не умер. Не с его талантом. Под дверцей люка для него открылась бы новая жизнь, как и для Мокрица. Он бы очнулся и получил предложение от ангела, которое для Сычика состояло бы в светлой комнате, трехразовом питании, выносе горшка по первому требованию и любых чернилах, какие он мог пожелать. С точки зрения Сычика, это был бы рай. А Витинари… заполучил бы лучшего в мире фальсификатора на службу своему городу.

«О боги. Я встал у него на пути. Я на пути у Витинари».

Оранжево-золотистый шарик отвергнутого желтка блестел у Витинари на тарелке.

– А что твои грандиозные планы по бумажной валюте, продвигаются? – спросил его светлость. – Я столько об этом слышал.

– Что? Ах да. Кхм. Хочу поместить ваше лицо на банкноту, с вашего позволения.

– О, пожалуйста. Не самый плохой способ сохранить лицо.

«Тебе ли не знать…»

«Я ему нужен, – подумал Мокриц, расслышав эту никакую-не-угрозу. – Но насколько?»

– Понимаете, я…

– Возможно, твоя светлая голова поможет мне решить одну загадку, господин фон Липвиг. – Витинари вытер губы салфеткой и отодвинул стул. – Следуй за мной. Стукпостук, принеси мне кольцо. И клещи на всякий случай.

Мокриц поплелся за ним. Витинари вышел на балкон и прислонился спиной к балюстраде, отвернувшись от окутанного туманом города.

– Еще довольно облачно, но солнце может выглянуть в любую минуту, согласен? – спросил он.

Мокриц посмотрел в небо. Сквозь завесу облаков просвечивал бледно-золотой, как яичный желток, лоскут. «Что же у него на уме?»

– Да, уже скоро, – решился он.

Секретарь передал Витинари небольшую шкатулку.

– Шкатулка с вашим перстнем, – сказал Мокриц.

– Замечательно, господин фон Липвиг, ты всегда так наблюдателен! Бери его.

Мокриц с опаской взял кольцо. Оно было черным и странным на ощупь, почти как живое. «V» как будто смотрела прямо на него.

– Тебе ничего не кажется в нем необычным? – спросил Витинари, внимательно за ним наблюдая.

– Оно теплое, – ответил Мокриц.

– Верно. Это оттого, что оно сделано из стиксия. Он считается металлом, но я убежден, что это сплав, притом полученный посредством волшебства. Гномы изредка находят его в регионе Локо, и он стоит очень дорого. Когда-нибудь я напишу монографию о его увлекательной истории, но пока упомяну лишь, что, как правило, его предпочитают те, кто по образу жизни и личным предпочтениям передвигается в темноте – и, разумеется, те, кому жизнь без риска кажется неполноценной. Стиксий смертельно опасен. На солнце он за несколько секунд прогревается до температуры плавления железа. Никто не знает почему.

Мокриц посмотрел на затянутое небо. Варенояичный солнечный свет спрятался за очередной грядой туч. Кольцо остыло.

– Кольца из стиксия – повальное увлечение среди молодых убийц. Обычно в течение дня они носят поверх кольца расшитую черную перчатку. Риск – вот что главное, господин фон Липвиг. Это жизнь со Смертью в кармане. В самом деле, иные люди и тигра за хвост дернут из хулиганства. Конечно, те, кто заинтересован в престиже больше, чем в опасности, носят только перчатку. Как бы то ни было, поздней ночью около двух недель назад единственный в городе обладатель запаса стиксия и мастер по его ковке был убит. Убийца бросил на месте преступления мятную бомбу. Что ты об этом скажешь?

«Не буду смотреть, – думал Мокриц. – Это просто игра. Он нарочно хочет заставить меня дергаться».

– Что-нибудь пропало? – спросил он.

– Стража не знает, потому что, видишь ли какое дело, то, что было украдено, отсутствовало на месте преступления.

– Допустим. Тогда что было оставлено? – спросил Мокриц и подумал: «Он тоже не смотрит на небо…»

– Драгоценные камни и несколько унций стиксия в сейфе, – ответил Витинари. – Ты не спросил, как он был убит.

– Как он?..

– За столом, арбалетным выстрелом в голову. Не правда ли, увлекательно, господин фон Липвиг?

– Значит, это наемник, – предположил Мокриц лихорадочно. – Преднамеренное убийство. Мастер не расплатился по долгам. Может, он был скупщиком краденого и решил кого-то кинуть. Слишком мало данных!

– Их всегда мало, – сказал Витинари. – Мой головной убор возвращается из чистки немного не таким, как прежде, а молодой человек, который там работает, погибает в пьяной драке. Бывший садовник возвращается во дворец под покровом ночи, чтобы купить поношенные сапоги Стукпостука. Зачем? Возможно, мы никогда этого не узнаем. Почему мой портрет в прошлом месяце был украден из Королевской картинной галереи? Кому это выгодно?

– Хм, а почему этот стиксий оставили в сейфе?

– Хороший вопрос. Ключ был у него в кармане. Так какой же мы имеем мотив?

– Слишком мало данных! Месть? Молчание? Он смастерил что-то опасное? Из этой штуки можно сделать нож?

– Ага, уже теплее, господин фон Липвиг. Не оружие, потому что скопления стиксия в размерах, превышающих размеры кольца, имеют свойство спонтанно взрываться. Но он был жадным человеком, это правда.

– Он с кем-то поссорился? – предположил Мокриц. – И да, мне действительно становится теплее, спасибо за внимание! И для чего вам щипцы? Поднять кольцо, когда оно провалится сквозь мою ладонь??

Света становилось больше. Мокриц уже видел слабые тени на стене, чувствовал пот, струйкой сбегающий по позвоночнику…

– Интересная мысль. Дай мне кольцо, – сказал Витинари, протягивая шкатулку.

«Ха! Все-таки это был спектакль, чтобы меня напугать, – подумал Мокриц, бросив злополучный перстень в шкатулку. – Я даже не слышал никогда о стиксии! Наверняка он все это придумал…»

Мокриц почувствовал жар и увидел, как кольцо, падая в шкатулку, вспыхнуло ослепительно-белым. Крышка захлопнулась, и перед глазами Мокрица осталось фиолетовое пятно.

– Удивительная вещь, не находишь? – спросил Витинари. – Было безрассудно с твоей стороны все это время держать его в руках. Я же не чудовище.

«Нет, чудовище не стало бы играть таких шуток с моей головой, – подумал Мокриц. – По крайней мере, пока она все еще у тебя на плечах…»

– В общем, по поводу Сычика. Я не думал… – начал он.

Но Витинари жестом прервал его:

– Не понимаю, о чем ты, господин фон Липвиг. Я пригласил тебя сюда в качестве действующего председателя Королевского банка. Я – а правильнее сказать, город хочет взять полмиллиона долларов под двухпроцентную ставку. Но ты, конечно, вправе отказать мне.

Столько мыслей бросилось наутек из головы Мокрица, что осталась только одна: «Нам понадобятся банкноты покрупнее…»

Мокриц примчался в банк и прямиком направился к двери под лестницей. Ему нравилось в подвале. Здесь было свежо и тихо, если не считать бурления Хлюпера и чьих-то криков.

Последнее было лишним, да?

В голове у него плескались розовые яды невольной бессонницы, но он снова перешел на бег.

Бывший Сычик сидел на стуле. На его гладко выбритом лице красовалась остроконечная бородка. На голове у него был надет металлический шлем. От шлема бежали проводки к светящемуся щелкающему устройству, к которому мог быть причастен только Игорь. В воздухе пахло грозой.

– Что ты делаешь с этим несчастным? – закричал Мокриц.

– Я меняйт ему мыфли, гофподин, – ответил Игорь и потянул здоровенный рубильник.

Шлем зажужжал. Клямс заморгал.

– Щекотно, – сказал он. – И на вкус почему-то как земляника.

– Ты бьешь молнией прямо ему в голову! – воскликнул Мокриц. – Это варварство!

– Найн, гофподин. Варвары так не умейт, – невозмутимо ответил Игорь. – Я вфего-навфего вынимайт у него вфе плохие вофпоминаний и фохраняйт их… – он сдернул покрывало с большой банки, наполненной зеленой жидкостью, в которой болталось что-то продолговатое, утыканное проводками, – здефь!

– Ты перекладываешь его мозг в… репку?

– Это турнепф, – ответил Игорь.

– Удивительные у них способности, не правда ли? – произнес голос сбоку Мокрица. Он посмотрел вниз.

Клямс снял шлем и широко ему улыбнулся. Он весь лучился и казался полон сил, этакий усовершенствованный продавец обуви. Игорь даже костюм ему пересадил.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Мокриц.

– Прекрасно!

– Что это было?

– Сложно объяснить, – сказал Клямс. – Но на слух было как малина.

– А, ну в таком случае все в порядке. Но ты точно хорошо себя чувствуешь? Ты в себе? – не унимался Мокриц, выискивая подвох. Где-то он должен был быть. Но Сы… Экзорбит выглядел счастливым, уверенным в себе и энергичным, как выглядит человек, готовый взяться за все, что подкинет ему жизнь, и выжать из этого максимум.

Игорь сворачивал проводочки с самодовольным видом – там, где подо всеми шрамами, вероятнее всего, было его лицо.

Мокрицу стало немного стыдно. Он был убервальдским пареньком; как и многие другие, он преодолел перевал Вилинус в поисках богатства – поправка: чужого богатства – и не имел никакого права подхватывать модные равнинные предрассудки о клане Игорей. В конце концов, они ведь просто нашли практическое применение тому, что проповедовали и многочисленные жрецы: а именно, что тело – лишь громоздкий покров из дешевых материалов, обтягивающий неосязаемую вечную душу, и, следовательно, менять отдельные его фрагменты, как запчасти, – это все равно что одеваться в магазине поношенной одежды. Игорей всегда огорчало и удивляло: почему же люди не видят, что это и логично, и рационально? Но только пока топор не выскользнет из рук и людям срочно не потребуется новая конечность. В такой момент даже Игорь покажется красавцем.

Чаще всего они были… практичными. Игори, со своей невосприимчивостью к боли, удивительными способностями к исцелению и навыками проведения операций на самих себе при помощи ручного зеркальца, запросто могли бы не выглядеть как коротышка-дворецкий, которого выставили на месяц под проливной дождь. Но даже у Игорин, которые сплошь были красавицы, всегда присутствовала какая-то деталь, дополняющая образ: изящно вырезанный шрам под глазом, кольцо декоративных швов вокруг запястья… Это смущало, но зато Игори все делали от чистого сердца. Даже если это было чужое сердце.

– Кхм, э… отлично сработано, Игорь, – выдавил из себя Мокриц. – Теперь-то ты готов заняться банкнотой, господин, э… Клямс?

Улыбка господина Клямса лучилась тысячей солнышек.

– Уже! – объявил он. – Еще с утра!

– Не может быть!

– Еще как может! Вот, взгляни! – Он подошел к столу и взял листок.

Банкнота переливалась лиловым и золотым. Богатство исходило от нее лучами. Рисунок как будто парил над бумагой, точно миниатюрный ковер-самолет. В ней чувствовались деньги, тайны и традиции…

– Сколько же денег мы наделаем! – проговорил Мокриц. «А куда деваться? – добавил он мысленно. – Придется отпечатать по меньшей мере шестьсот тысяч штук, если только не ввести номинал покрупнее».

Но вот она, такая прекрасная, что хотелось плакать, делать еще много-много таких и складывать в кошелек.

– Как ты успел за такой короткий срок?

– Это в основном банальная геометрия, – сказал господин Клямс. – Господин Игорь оказал мне любезность и изготовил приборчик, который пришелся очень кстати. Это, конечно, не окончательный вариант, и за обратную сторону я еще не брался. Думаю, прямо сейчас и примусь, пока я еще свеженький.

– Ты думаешь, что можешь сделать еще лучше? – спросил Мокриц, мысленно падая ниц перед гением.

– Я весь… полон энергии! – воскликнул Клямс.

– Это из-за электролитов, – сказал Мокриц.

– Нет, в смысле теперь я так отчетливо вижу, что должно быть сделано! Раньше все было как непосильный груз, а сейчас такое ясное и светлое!

– Что ж, рад слышать, – сказал Мокриц, правда, не вполне искренно. – Прошу меня извинить, но мне еще банком управлять.

Он бегом миновал арки и выскочил в незаметную дверь, ведущую в центральный холл, где чуть не столкнулся с Бентом.

– А, господин фон Липвиг, я как раз вас искал…

– У тебя что-то важное, господин Бент?

Старший кассир заметно оскорбился – можно подумать, он стал бы беспокоить Мокрица по неважным вопросам.

– У монетного двора собралось много людей, – сказал он. – С троллями и телегами. Они утверждают, что вы якобы поручили им установить… – Бент содрогнулся, – печатный станок!

– Все так, – сказал Мокриц. – Они от «Цимера и Шпулькса». Мы обязаны печатать деньги здесь. Это выглядит официально, и так мы сможем контролировать, кто и что выносит отсюда.

– Господин фон Липвиг, вы превращаете банк в… цирк!

– Что ж, у меня есть цилиндр, господин Бент, так что полагаю, я… шталмейстр! – сказал он со смехом, чтобы разрядить обстановку, но лицо Бента вдруг стало мрачнее тучи.

– В самом деле, господин фон Липвиг? И с чего вы взяли, что цирком руководит конферансье? Вы сильно заблуждаетесь, сэр! И почему вы игнорируете остальных акционеров?

– Потому что они не понимают сути банка. Хочешь пойти со мной на монетный двор?

И он зашагал по холлу широкими шагами, лавируя между очередями.

– А вы, стало быть, понимаете суть банка? – спросил Бент, следуя за ним дерганой поступью фламинго.

– Учусь. Почему у нас перед каждым окошком очередь? – спросил Мокриц. – Если какой-то клиент отнимет много времени, вся очередь застопорится. Потом люди станут прыгать влево-вправо по соседним очередям, обернуться не успеешь, как кому-нибудь голову пробьют. Пусть выстроятся в одну общую очередь и подходят к ближайшему освободившемуся окошку. Люди не станут возражать против длинной очереди, если будут видеть, что она движется… Извини, господин!

Последнее относилось к посетителю, на которого он наткнулся. Тот устоял на ногах, ухмыльнулся Мокрицу и произнес голосом из прошлого, которое должно было и дальше оставаться надежно похороненным:

– Кто бы мог подумать, Альберт, мой кореш! У тебя тут все пучком, я смотрю, а? – Незнакомец выплевывал слова сквозь плохо подогнанные вставные зубы. – Жолотые коштюмчики носить повадился!

Жизнь Мокрица пронеслась у него перед глазами. И даже не пришлось для этого умирать, хотя и казалось, что конец близок.

Это был Криббинс! Это мог быть только Криббинс!

Воспоминания огорошили его. Горошина за горошиной. Зубы! Проклятые вставные зубы! Криббинс на них нарадоваться не мог. Он выдрал их изо рта ограбленного им старика, пока бедняга лежал и помирал со страха! Он все шутил, что его зубы себе на уме. И они плевались, и выскакивали, и заговаривались, и сидели во рту так криво, что однажды перекрутились там и укусили его за глотку! Он вынимал их и разговаривал с ними! И – ааагрх – они были такие старые и все в пятнах! Вырезанные из моржовой кости, они были снабжены тугой пружиной, и иногда голова Криббинса откидывалась так далеко, что можно было заглянуть ему прямо в ноздри!

И все это выплыло на поверхность, как дохлая рыба в аквариуме.

Его звали просто Криббинс. Никто не знал его имени. Мокриц сошелся с ним, хм, лет десять назад, одной зимой в Убервальде, и они провернули старую аферу с наследством. Криббинс был намного старше Мокрица и до сих пор испытывал какие-то гигиенические трудности, из-за чего от него всегда пахло бананами.

А каким он был мерзавцем. Профессионалам знакомо понятие чести. Всегда есть люди, у которых ты не станешь красть, и вещи, которые ты не станешь красть. У тебя должен быть стиль. Без стиля не взлетишь.

У Криббинса не было стиля. Он не был агрессивен – особенно если был риск получить сдачи, – но в нем сидела какая-то обобщенная, гнусная, вкрадчивая злоба, от которой у Мокрица скребло внутри.

– Какие-то проблемы, господин фон Липвиг? – спросил Бент, сверля Криббинса взглядом.

– Что? О… нет… – сказал Мокриц и подумал: «Это шантаж». А все из-за той картинки в газете. Но Криббинс ничегошеньки не мог доказать, ничего…

– Ты меня с кем-то спутал, господин, – сказал Мокриц. Он огляделся. Очереди продвигались, никто не обращал на них внимания.

Криббинс склонил голову набок и посмотрел на Мокрица с любопытством.

– Путаю, гошподин? Может быть. Очень может быть, что и путаю. Вечно в пути, каждый день новые знакомства, ну, ты понимаешь – хотя откуда бы тебе понимать, если ты не Альберт Штеклярш? Однако странно, господин, у тебя ведь его улыбка, а улыбку, ее сложно изменить, она же как бы впереди тебя, как будто ты шам иж-жа нее выглядываешь чавк. Улыбка у тебя в точности как у юного Альберта. Смышленый был парень, и до чего шустрый. Я его научил всему, что я знаю.

«…На что ушло десять минут, – подумал Мокриц, – и еще год на то, чтобы забыть. Это из-за таких, как ты, у преступников дурная слава».

– …ты небось спрашиваешь себя: можно ли отмыть горбатого добела? Мог ли тот пройдоха, которого я знавал много лет назад, сойти с кривой дорожки и встать на прямую? – Криббинс бросил взгляд на Мокрица и поправился: – Ой! Нет, конечно же нет, ты же меня впервые видишь. Но меня повязали в Псевдополисе, такие, брат, дела, бросили за решетку за злостное бродяжничество, и там я нашел Ома.

– А его-то за что? – Глупая шутка, но Мокриц не смог сдержаться.

– Не ерничай, господин, не ерничай, – серьезно ответил Криббинс. – Я изменился, кругом изменился. И мое дело – нести благую весть, господин. – И тут, двигаясь со скоростью змеиного жала, Криббинс извлек из засаленного пиджака мятую жестянку. – Преступления мои тянут меня на дно, как цепи из каленого железа, господин, как цепи, но я жажду сбросить с себя это бремя через добрые дела и исповедь, особенно последнее. Мне многое надо снять с души, прежде чем я снова смогу спокойно спать. – Он погремел банкой. – На детишек, господин?

«Если бы я никогда раньше не видел, как ты отрабатываешь этот номер, я бы, может, и поверил», – подумал Мокриц. «Раскаявшийся вор» был одним из старейших трюков в их деле.

– Что ж, рад это слышать, господин Криббинс, – сказал он. – Мне жаль, что я не тот друг, которого ты ищешь. Возьми от меня пару долларов… на детишек.

Монеты звякнули о дно банки.

– Премного благодарен, господин Стеклярс, – ответил Криббинс.

Мокриц только слегка улыбнулся.

– Вообще-то я не господин Стеклярс, господин… – «Я назвал его Криббинсом! Только что! Я назвал его Криббинсом! Он не называл мне свое имя? Он заметил? Наверняка заметил!» – То есть, прошу прощения, я хотел сказать, преподобный, – выкрутился он, и обычный человек не заметил бы ни мимолетной паузы, ни умелой увертки. Но Криббинс не был обычным человеком.

– Благодарю, господин фон Липвиг, – ответил он, и Мокриц услышал и растянутое «господин», и ударное едкое «фон Липвиг». «Попался», – говорили эти интонации.

Криббинс подмигнул Мокрицу и зашагал по банковскому холлу, бряцая жестянкой под аккомпанемент собственных зубов, исполняющих жуткие стоматологические этюды.

– Горе, много горя тц! тому человеку, кто шловами обкрадывает ближнего, и да присохнет язык его к небу чпок! Не пожалейте пары медяков для бедных сироток шшишш! Братья и шештры! Тем, кто дает фссс!, вождаштшя, в общем и целом…

– Нужно позвать охрану, – заявил Бент. – Нельзя допускать нищих в банк.

Мокриц схватил его за руку.

– Нет, – сказал он настойчиво. – Не при всем же народе. Грубое обращение со служителем Церкви… на нас будут косо смотреть. Похоже, он скоро уйдет.

«Вот теперь он оставит меня мариноваться, – думал Мокриц, когда Криббинс как ни в чем не бывало направился к выходу. – Так он работает. Он раскрутит меня. И будет ходить за деньгами, снова и снова».

Допустим, но что Криббинс мог доказать? И нужны ли тут вообще доказательства? Если он начнет трезвонить об Альберте Стеклярсе, дело может принять дурной оборот. Бросит ли Витинари его на съедение волкам? Возможно. Скорее всего. Можно биться об заклад, что патриций не стал бы играть в воскрешение без аварийного плана.

У него хотя бы есть немного времени в запасе. Криббинс не станет спешить с окончательным ударом. Ему нравилось смотреть, как люди мучаются.

– С вами все в порядке? – спросил Бент, возвращая Мокрица обратно в реальный мир.

– Что? Ах да, в полном, – ответил он.

– Нельзя поощрять подобное поведение в банке.

Мокриц отряхнулся.

– Вот тут ты прав, господин Бент. Ну что, на монетный двор?

– Да, сэр. Но я предупреждаю вас, господин фон Липвиг, этих людей красивыми словами не подкупишь.

– Инспекторы, – проговорил господин Теневик десять минут спустя, пробуя слово на вкус, как конфету.

– Мне нужны люди, которые чтят высокие традиции монетного двора, – сказал Мокриц, не добавив: «…например, чеканить монеты очень медленно и брать работу на дом».

– Инспекторы, – повторил господин Теневик. За его спиной люди из подсобок мяли в руках фуражки, в изумлении уставившись на Мокрица, за исключением тех моментов, когда слово брал господин Теневик, – тогда они смотрели ему в затылок.

Все они собрались в официальной подсобке господина Теневика, которая лепилась высоко на стене, как ласточкино гнездо. Стоило кому-то пошевелиться, подсобка скрипела.

– И мне понадобится пара человек, чтобы разобраться с внештатными сотрудниками, – продолжал Мокриц. – Но ваша основная задача – пронаблюдать, чтобы люди господина Шпулькса прибыли вовремя, вели себя подобающе и соблюдали правила безопасности.

– Безопасности, – повторил господин Теневик, пробуя и это слово на вкус. В глазах людей из подсобок Мокриц увидел зловещий блеск. Он говорил:

«Эти типы, может, и займут наше место на монетном дворе, но чтобы выйти за порог, им придется пойти мимо нас! Ха-ха!»

– Подсобки, разумеется, остаются за вами, – продолжал Мокриц. – У меня в планах стоят юбилейные монеты и другие сувениры, так что ваш опыт не пропадет понапрасну. Справедливо?

Теневик посмотрел на своих товарищей и обратно на Мокрица.

– Мы хотим все сначала обсудить, – сказал он. Мокриц кивнул ему, потом Бенту и по скрипучей лестнице спустился на первый этаж монетного двора, где уже собирали первые детали нового станка. От такой картины Бента передернуло.

– Они не согласятся, – сказал он с неприкрытой надеждой в голосе. – Здесь все делается по заведенному порядку уже сотни лет! Они мастеровые!

– Те, кто точил ножи из кремня, тоже были мастеровыми, – ответил Мокриц. Сказать по правде, он сам себе удивлялся. Наверное, все из-за встречи с Криббинсом. Из-за нее его мозг работал что есть сил. – Понимаешь, мне не нравится, когда навыки простаивают без дела. А я дам им лучшее жалованье и приличную работу и оставлю подсобки. Они такого предложения еще лет сто не получат…

Кто-то спускался по шаткой лестнице. Мокриц узнал Альфа Младшего, который как-то умудрялся работать на монетном дворе, будучи и слишком юным для бритвы, и слишком взрослым для прыщей.

– Э, они спрашивают, будут ли у них значки, – сказал парнишка.

– Я вообще-то подумывал об униформах, – ответил Мокриц. – Серебряный нагрудник с городским гербом и легкая серебряная кольчуга, которая произведет неизгладимое впечатление на посетителей.

Парнишка вынул из кармана листок бумаги и сверился с ним.

– Планшеты будут? – спросил он.

– Обязательно, – ответил Мокриц. – И свистки.

– И, э, про подсобки – это точно?

– Я – человек слова, – сказал Мокриц.

– Вы человек слов, господин фон Липвиг, – сказал Бент, когда парнишка поспешил вверх по раскачивающейся лестнице. – И я боюсь, они нас в гроб вгонят. Банку нужны надежность и солидность… все, что олицетворяет собой золото!

Мокриц повернулся к нему. У него был тяжелый день. У него была тяжелая ночь.

– Господин Бент, если тебе не нравятся мои действия, тебя здесь никто не держит. Ты получишь прекрасные рекомендации и все причитающееся тебе жалованье!

Бента как будто ударили по лицу.

– Мне уйти из банка? Уйти из банка? Как я могу уйти из банка? Как вы смеете!

У них над головами хлопнула дверь. Они подняли головы. Люди из подсобок мрачной процессией спускались по лестнице.

– Сейчас посмотрим, – зашипел Бент. – Это люди несгибаемого достоинства. Они ни за что не пойдут на ваше вопиющее предложение, господин… конферансье!

Люди из подсобок спустились. Не говоря ни слова, все они посмотрели на господина Теневика – кроме господина Теневика, который посмотрел на Мокрица.

– Подсобки – наши, да? – переспросил он.

– Вы уступаете? – возмутился Бент. – После сотен лет?

– Ну-у-у, – протянул господин Теневик, – мы тут с ребятами посовещались чуток, ну и в такие времена, короче, человек должен думать о своей подсобке. И у внештатных все будет в порядке, да?

– Господин Теневик, я полезу за них на баррикады, – ответил Мокриц.

– И мы еще вчера поговорили с ребятами с Почтамта, и те сказали, что слову господина фон Липвига можно доверять, потому что он надежен, как штопор.

– Штопор? – не понял Бент.

– Да и мы о том же спросили, – сказал Теневик, – а они объяснили, что, мол, хоть говорит он и кудряво, но это ничего, потому что уж пробку-то он вынимает как положено!

Лицо господина Бента погасло.

– А, – сказал он. – Это, очевидно, некая оценочная шутка юмора, которой я не понимаю. Извините, но у меня впереди много очень важной работы.

Поднимая и опуская ноги, как будто он шагал по движущейся лестнице, господин Бент удалился торопливой дерганой походкой.

– Прекрасно, господа, я благодарен вам за содействие, – сказал Мокриц, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. – Со своей стороны, я сегодня же закажу ваши униформы.

– Эк ты торопишься, господин фон Липвиг, – заметил Теневик.

– Будешь стоять неподвижно, и твои ошибки непременно тебя настигнут! – сказал Мокриц. Они засмеялись, потому что он сказал это в шутку, но в его памяти сразу всплыло лицо Криббинса, и совершенно бессознательно он сунул руку в карман и нащупал кистень. Теперь придется научиться им пользоваться, потому что оружие, которым ты обладаешь, но не владеешь, принадлежит твоему врагу.

Зачем он его купил? Как и отмычки, это был символ, доказательство – пускай только для самого себя, – что он не опустил руки, нет, не окончательно, что какая-то часть его была по-прежнему свободна. Также и все его заготовленные личины, планы побега, денежные заначки и костюмы. Они напоминали, что можно бросить все в любой момент, раствориться в толпе, распрощаться с бумажной волокитой, с расписаниями, с бесконечной, бесконечной жаждой…

Они напоминали, что можно отказаться от этого когда угодно. В любое время, любой час, любую минуту, любую секунду. И пока Мокриц мог это сделать, он этого не делал… каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Этому должна быть какая-то причина.

– Господин фон Липвиг! Господин фон Липвиг! – Запыхавшийся молодой клерк, выписывая зигзаги в суете монетного двора, остановился перед Мокрицем: – Господин фон Липвиг, там пришла дама и желает тебя видеть, и мы трижды поблагодарили ее за то, что она не курит, а она все равно курит!

Лицо подлеца Криббинса исчезло, и вместо него в памяти всплыло другое, куда более приятное.

Ах да. Эта причина.

Госпожа Дора Гая Ласска, известная Мокрицу как Шпилька, стояла посередине банковского холла. Мокриц просто шел на дым.

– Ну, привет, – сказала она, и больше ничего. – Можешь вывести меня отсюда?

Свободной от сигареты рукой она обвела высокие медные урны с белым песком, которыми многозначительно обставили ее сотрудники банка.

Мокриц отодвинул две и выпустил ее.

– Как прошла… – начал он, но она перебила его:

– Поговорить можем по пути.

– А куда мы идем? – спросил Мокриц с надеждой.

– В Незримый Университет, – ответила Дора Гая, направляясь к выходу. У нее на плече висела большая плетеная сумка. Казалось, она была набита соломой.

– А обедать? – спросил Мокриц.

– Обед подождет. Это важно.

– О.

В Незримом Университете, где каждый прием пищи – это важно, шел обед. Сложно было улучить момент, когда здесь не проходил тот или иной прием пищи. Библиотека непривычно пустовала, и Дора Гая подошла к ближайшему волшебнику, который не был поглощен любимым делом, и требовательно произнесла:

– Я хочу немедленно видеть Шкаф Любопытных Вещиц!

– Сомневаюсь, что у нас такое есть, – сказал волшебник. – Кто автор?

– Пожалуйста, не надо врать. Меня зовут Дора Гая Ласска, так что, сам понимаешь, характер у меня вспыльчивый. Мой отец привел меня с собой, когда вы позвали его сюда осмотреть Шкаф, это было лет двадцать назад. Вы хотели понять, как устроены дверцы. Кто-то наверняка это помнит. Шкаф стоял в большой комнате. Очень большой комнате. И в нем было много-много ящиков. И самое странное, что они…

Волшебник поспешно вскинул руки, как бы отгораживаясь от следующих слов.

– Подожди, пожалуйста, всего одну минуточку, – попросил он.

Они подождали пять. То и дело из-за книжной полки высовывалась какая-то голова в остроконечной шляпе, смотрела на них и тут же ныряла обратно, как будто опасаясь, что ее заметили.

Дора Гая закурила новую сигарету. Мокриц указал ей на табличку, гласившую: «Вы все-таки курите? Спасибо за то, что сейчас получите по голове».

– Это просто для виду. – Дора Гая выпустила струю синего дыма. – Все волшебники дымят, как печные трубы.

– Но только не здесь, – заметил Мокриц. – И, наверное, дело в том, что полно легко воспламеняемых книг. Может, не стоит тебе…

Пахнуло тропическим лесом, что-то большое просвистело в воздухе, качнулось у них над головами и скрылось в сумраке наверху, оставив за собой дымный след.

– Эй, кто забрал мою… – начала Дора Гая, но Мокриц оттолкнул ее в сторону: нечто вылетело обратно и бананом сбило с него цилиндр.

– А здесь у них буквальный подход к вещам, – сказал он, подбирая шляпу. – Если тебя это утешит, метил Библиотекарь, скорее всего, в меня. Он весьма галантен.

– Ах, это же господин фон Липвиг, узнаю костюм! – воскликнул престарелый волшебник, который, может, и хотел показаться как по волшебству, но на самом деле показался из-за книжного шкафа. – Я точно знаю, что я – заведующий кафедрой Бесконечных Штудий, это мне за мои прегрешения. А ты, а-ха-ха, методом исключения, будешь госпожа Ласска, которая помнит про Шкаф Любопытных Вещиц?

Завкафедрой Неясных Наук с заговорщическим видом подошел ближе и понизил голос:

– Не удастся ли мне убедить тебя забыть о нем?

– Ни за что, – ответила Дора Гая.

– Мы, вообще говоря, считаем его одним из своих самых главных секретов…

– Хорошо. Я помогу вам сохранить его, – сказала Дора Гая.

– Я совсем никак не могу изменить твоего решения?

– Не знаю, – ответила она. – Попробуй абракадабру. Книга заклинаний при тебе?

Мокриц был поражен. Как ловко у нее выходило… подпускать шпильки.

– Ах… вот ты какая, – устало произнес завкафедрой Неясных Наук. – Современная. Так и быть, тогда ступайте за мной.

– О чем вообще речь, не объяснишь? – зашипел Мокриц, когда они пошли за волшебником.

– Мне нужно кое-что перевести, – ответил Дора Гая. – Срочно.

– Разве ты не рада меня видеть?

– О да. Очень рада. Но мне срочно нужно кое-что перевести.

– И это бюро может помочь?

– Возможно.

– Возможно? «Возможно» могло бы подождать и до обеда, не находишь? Если бы это было «непременно», тогда я, наверное, еще бы понял…

– Ну что ты будешь делать, кажется, я опять заблудился, и не по своей, прошу заметить, вине, – ворчал завкафедрой Неясных Наук. – Настройки постоянно меняются, ох уж эти вечные утечки. То одно, то другое, в наше время уж и не знаешь, можно ли свою дверь назвать своей…

– За какие грехи? – спросил Мокриц, махнув на Дору Гаю рукой.

– Что-что? А это что за пятно на потолке? Наверное, лучше не знать…

– Какие грехи нужно было совершить, чтобы тебя назначили заведующим кафедрой Неясных Искусств? – не унимался Мокриц.

– Да я так говорю, просто чтобы было что сказать, – ответил волшебник, открыл дверь и быстро ее захлопнул. – Но в данный момент я склоняюсь к мысли, что нагрешил достаточно, и прескверно. Нынче тут совершенно невыносимо, ясное дело. Говорят, что все в этой паршивой вселенной чисто технически не поддается однозначному объяснению, но мне-то что прикажете с этим делать? И конечно, этот проклятый Шкаф снова устраивает здесь хаос. Я-то думал, пятнадцать лет назад все кончилось… Эй, осторожнее, кальмар, мы сами, признаться, не до конца понимаем, откуда он взялся… А вот и наша дверь. – Завкафедрой принюхался. – И она на двадцать пять футов в стороне от положенного ей места. Ну что я вам говорил…

Дверь распахнулась, и вот тут главное было решить, с чего начать. Мокриц сделал выбор в пользу отвисшей челюсти. Просто и со вкусом.

Комната была крупнее, чем полагается. Никакой комнате не полагается быть больше мили в поперечнике, тем более что со стороны коридора, который казался самым обыкновенным, если не обращать внимания на гигантского кальмара, по обе стороны располагались комнаты нормального размера. И потолок в ней не должен был быть таким высоким, что терялся из вида. Такая комната попросту не должна была сюда помещаться.

– Это на самом деле очень просто делается, – объяснил завкафедрой, пока они стояли и глазели. – Так мне говорят, во всяком случае, – добавил он с тоской. – В общем, если сжать время, то пространство расширится.

– Как они это делают? – спросил Мокриц, разглядывая… структуру, которая являла собой Шкаф Любопытных Вещиц.

– Без ложной скромности отвечу, что не имею ни малейшего понятия, – признался завкафедрой. – Сказать по правде, я сбит с толку примерно с того периода, когда мы перестали пользоваться оплывшими свечами. Понимаю, что формально это моя кафедра, но, по-моему, всем будет лучше, если я просто не стану вмешиваться. Они настойчиво пытаются мне все объяснить, а это вообще не помогает…

Мокриц если и представлял себе что-то, то шкаф. В конце концов, так эта штука называлась, да? Но большую часть немыслимой комнаты занимало дерево, в общих чертах походящее на раскидистый вековой дуб. Таким дерево могло быть зимой – листвы на нем не было. Мокрицу, едва успевшему зацепиться сознанием за уютный знакомый образ, предстояло смириться и с тем, что дерево состояло из выдвижных ящиков. Они были деревянными, но это уже не спасало.

Высоко в так называемых ветвях волшебники летали на метлах и занимались бог их разберет чем. Они казались размером с букашек.

– В первый раз производит поразительное впечатление, согласитесь, – послышался дружелюбный голос.

Мокриц обернулся и увидел молодого волшебника, во всяком случае, по меркам волшебников молодого, в круглых очках, с планшетом в руках, с лучезарным лицом, на котором было написано: «Я почти наверняка знаю больше, чем ты можешь даже вообразить, но испытываю обоснованную радость от общения даже с такими, как ты».

– Ты Думминг Тупс, верно? – спросил Мокриц. – Единственный человек, который занят делом в этом университете?

Другие волшебники повернули головы, а Думминг густо покраснел.

– Это совершенно не так! Я вношу скромный вклад, как и остальные члены преподавательского состава, – сказал он, но что-то в его голосе намекало на то, что, возможно, другие члены преподавательского состава предпочитали выносить, а не вносить. – Я за свои грехи назначен ответственным за Шкаф Любопытных Вещиц.

– Как? Ты-то что натворил? – спросил Мокриц, растерявшись от изобилия грехов. – Что-то ужасное?

– Ну, я вызвался добровольцем, – ответил Думминг. – И должен сказать, за последние полгода мы выяснили больше, чем за предыдущие двадцать пять лет. Шкаф – артефакт поистине изумительный.

– Откуда он у вас?

– Нашли на чердаке за коллекцией лягушачьих чучел. Видимо, все давным-давно махнули рукой на попытки в нем разобраться. Но, конечно, это было еще в эпоху свечного нагара, – сказал Думминг, на что завкафедрой Неясных Наук только хмыкнул. – Современная техномантия ощутимо полезнее.

– Ну, хорошо, – сказал Мокриц. – Зачем он нужен?

– Мы не знаем.

– Как он работает?

– Мы не знаем.

– Откуда он взялся?

– Мы не знаем.

– Ну, кажется, все охватили, – съязвил Мокриц. – А нет, еще вопрос: что это такое? Я весь внимание, честное слово.

– Такая постановка вопроса не совсем корректна, – сказал Думминг, качая головой. – Теоретически это похоже на классический Бездонный Мешок, но с энным числом устьев, где эн – количество предметов в одиннадцатимерной вселенной, которые в настоящий момент не являются одушевленными и/или розовыми и могут уместиться в ящик кубической формы глубиной в четырнадцать целых четырнадцать сотых дюйма, деленное на пэ.

– А что такое пэ?

– Такая постановка вопроса не совсем корректна.

– Когда я была маленькой, это была всего лишь волшебная шкатулка, – мечтательно вставила Дора Гая. – И комната была намного меньше, а когда она развернулась несколько раз, там оказался ящик со ступней голема.

– Ах да, третья итерация, – подхватил Думминг. – В те дни не было особой возможности продвинуться дальше. Теперь-то мы освоили контролируемую рекурсию и целевое свертывание, что благополучно сокращает побочное ящикообразование на тринадцать сотых процента. Это в двенадцать раз лучше, чем в прошлом году!

– Замечательно! – сказал Мокриц, чувствуя, что должен сделать хотя бы это.

– Госпожа Ласска желает снова взглянуть на вещицу? – Думминг понизил голос. Дора Гая все еще смотрела в пространство.

– Думаю, да, – ответил за нее Мокриц. – Она большая любительница големов.

– Мы как раз собирались сворачиваться на сегодня, – сказал Думминг. – Можем заодно и ступню прихватить.

Он взял со скамьи большой мегафон и поднес ко рту.

– ШКАФ ЗАКРЫВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ, ГОСПОДА. ВСЕМ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРОЙТИ В БЕЗОПАСНУЮ ЗОНУ. А НЕ ТО ПЕНЯЙТЕ НА СЕБЯ.

– Пеняйте на себя? – переспросил Мокриц, когда Думминг опустил мегафон.

– Пару лет назад кто-то проигнорировал предупреждение, Шкаф свернулся, и он, ну, в общем, временно стал любопытной вещицей.

– Он что, оказался в четырнадцатидюймовом ящике? – ужаснулся Мокриц.

– В основном. И мы будем очень признательны, если вы никому не будете рассказывать про Шкаф, пожалуйста. Мы, как нам кажется, знаем, как им пользоваться, но, может быть, это совсем не то, что задумывалось. Мы не знаем, зачем он нужен, как ты выразился, и кто его построил, и корректна ли вообще такая постановка вопроса. Ни один предмет внутри Шкафа площадью не превышает четырнадцати квадратных дюймов, и мы не знаем, почему и кто решает, что эти вещицы любопытные, и мы уж точно понятия не имеем, почему Шкаф не содержит ничего розового. Ужасно неловкая ситуация. Надеюсь, ты умеешь хранить секреты, господин фон Липвиг?

– Ты даже не представляешь.

– Да? Почему?

– Некорректная постановка вопроса.

– Хотите, я расскажу вам кое-что важное о Шкафе? – встрепенулась Дора Гая. – Можно сказать наверняка, что он не предназначался для маленькой девочки в возрасте от четырех до, скажем, одиннадцати лет и не был сделан этой девочкой.

– Откуда нам это известно?

– Нет розового. Можете мне поверить. Никакая девочка в этой возрастной категории не обошлась бы без розового.

– Это точно? Прекрасно! – Думминг сделал пометку на своем планшете. – Это действительно ценная информация. Теперь можно идти за ступней, никто не против?

Волшебники с метлами уже приземлились. Думминг Тупс прочистил горло и взялся за мегафон.

– ВСЕ СПУСТИЛИСЬ? ХОРОШО. ГЕКС, БУДЬ ЛЮБЕЗЕН, СКЛАДЫВАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!

Сначала все было тихо, а потом издали, откуда-то из-под потолка, донесся клацающий звук. Будто боги тасовали деревянные игральные карты и каждая была с милю.

– Гекс – наш думательный аппарат, – пояснил Думминг. – Без него мы вряд ли вообще изучили бы Шкаф.

Звуки становились все чаще и громче.

– У вас могут заболеть уши, – предупредил Думминг громко. – Гекс пытается контролировать скорость, но требуется время, чтобы вентиляторы нагнали воздух обратно в помещение. ГРОМКОСТЬ ШКАФА ОЧЕНЬ БЫСТРО МЕНЯЕТСЯ, САМИ ВИДИТЕ.

Его крик перекрыло грохотом тысяч обрушившихся ящиков. Они захлопывались сами собой со скоростью, слишком быстрой для человеческого глаза, в то время как вся конструкция съеживалась, закрывалась и сворачивалась сначала до размеров дома, потом – сарая, пока наконец в середине огромного пространства – а может быть, времени – не остался лишь маленький полированный комод примерно в полтора фута шириной на четырех красивых резных ножках.

Дверцы Шкафа с щелчком захлопнулись.

– Медленно раскрыться до образца номер тысяча сто девять, – произнес Думминг в звенящей тишине.

Дверца открылась. Из нее выехал глубокий ящик.

Он ехал и ехал.

– Следуйте за мной, – сказал Думминг, направившись к Шкафу. – Это относительно безопасно.

– Хм… ящик под сто ярдов длиной только что открылся из коробки в четырнадцать квадратных дюймов, – сказал Мокриц вслух на тот случай, если только он один это видел.

– Да. Так это и бывает, – сказал Думминг, в то время как ящик втянулся обратно примерно наполовину. Мокриц заметил, что его торец тоже состоял из ящичков. Ящики открывались… из ящиков. Конечно, рассудил Мокриц, неправильно было думать так об одиннадцатимерном пространстве.

– Это как головоломка «пятнашки», – сказала Дора Гая. – Только здесь больше направлений.

– Очень живописная аналогия, которая прекрасно способствует пониманию происходящего, являясь, строго говоря, абсолютно и категорически неверной, – сказал Думминг.

Дора Гая прищурилась. Уже десять минут, как она не выкурила ни одной сигареты.

Длинный ящик вытолкнул еще один ящик, перпендикулярно себе. По сторонам его теснились… да, новые ящики. Один из них медленно открылся.

Мокриц осмелился постучать по дереву, которое казалось самым обычным. Оно издало самый обычный звук.

– Стоит ли мне волноваться оттого, что я только что видел ящик, возникший из другого ящика? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил Думминг Тупс. – Шкаф старается найти четырехмерный смысл в том, что происходит в одиннадцати или, во всяком случае, в десяти измерениях.

– Старается? Не хочешь ли ты сказать, что оно живое?

– А! Вот это корректная постановка вопроса!

– Что-то мне подсказывает, что ответа на него ты не знаешь.

– Это да. Но согласись, это интересный вопрос, чтобы не знать на него ответа. Да, вот и ступня. Гекс, пожалуйста, придержать и свернуть.

Ящики позакрывались сами собой, поочередно хлопнув, гораздо тише и скромнее, чем в первый раз, оставив Бюро стоять с невинным старинным видом на слегка изогнутых ножках. Ножки были выполнены в виде когтистых лап в той плотницкой манере, которая всегда умеренно раздражала Мокрица. О чем думали мастера? Что мебель разгуливает по ночам? Хотя этот шкаф мог бы.

Дверцы Бюро остались открыты. Внутри, помещаясь туда впритык, лежала ступня голема, точнее сказать, большая ее часть.

Когда-то големы были прекрасны. Когда-то лучшие из скульпторов ваяли их так, что те могли потягаться с лучшими из статуй, но уже давно многочисленные неумехи, которые едва умели вылепить из глины колбаску, обнаружили, что, если набросать кучу глины и придать ей форму гигантского пряника, работать оно будет ничуть не хуже.

Ступня была из тех, старых, сделанная из прочного белого фарфора, с тончайшими рельефными узорами в виде желтых, черных и красных цветов. На небольшой медной табличке по-убервальдски было написано: «Стопа эмийского голема, Средний Период».

– То есть тот, кто смастерил бюро, был из…

– Всякий, кто читает эту табличку, видит ее на своем родном языке, – устало оборвал его Думминг. – По орнаменту можно заключить, что голем действительно происходит из города Эм, согласно покойному профессору Флиду.

– Эм? – переспросил Мокриц. – Эм – что? Люди не были уверены, как называется их город?

– Просто – Эм, – ответил Думминг. – Очень древний город. Порядка шестидесяти тысяч лет, если не ошибаюсь. Относится к Глиняному Веку.

– Первые изготовители големов, – сказала Дора Гая. Она сняла с плеча сумку и принялась рыться в соломе.

Мокриц постучал по глиняной ноге. Она казалась толщиной с яичную скорлупу.

– Очевидно, керамика, – сказал Думминг. – Секрет эмийской керамики так никто и не разгадал. У эмийцев даже корабли были керамические.

– И они держались на воде?

– До поры до времени. Как бы то ни было, город был полностью уничтожен во время первой войны с ледяными великанами. Ничего не осталось. Мы полагаем, ступню поместили в Бюро долгое время назад.

– Или ее раскопают в недалеком будущем, например? – предположил Мокриц.

– И это вполне может быть, – серьезно согласился Думминг.

– В таком случае получается немножко парадокс, да? Разве может вещь находиться одновременно в земле и в Бюро?

– А это, господин фон Липвиг…

– …некорректная постановка вопроса?

– Именно. Ящик существует в десяти, если не в одиннадцати измерениях. Возможно практически все, что угодно.

– Почему только в одиннадцати?

– Мы не знаем, – ответил Тупс. – Может быть, больше было бы уже просто глупо.

– Возьми, пожалуйста, ступню, – сказала Дора Гая, стряхивая соломинки с какого-то продолговатого свертка.

Думминг кивнул, с величайшей бережностью вынул ногу из ящика и аккуратно положил ее на лавку.

– А что будет, если ты ее уронишь… – начал Мокриц.

– Некорректная постановка вопроса, господин фон Липвиг!

Дора Гая положила сверток рядом со ступней и бережно развернула его. Там оказался фрагмент руки голема, в два фута длиной.

– Я так и знала! Орнамент тот же! – воскликнула она. – И на моем фрагменте намного больше знаков. Ты можешь перевести это?

– Я? Нет, – ответил Думминг. – Гуманитарные науки – не мой спектр, – добавил он тоном, который предполагал, что его спектр гораздо лучше и цвета в нем гораздо ярче. – Вам поможет профессор Флид.

– Тот, который умер? – уточнил Мокриц.

– В настоящий момент он мертв, но не сомневаюсь, что в интересах конфиденциальности мой коллега доктор Икс может организовать для вас с Профессором переговоры после обеда.

– Тогда он будет не так мертв? – спросил Мокриц.

– Тогда доктор Икс будет сыт, – терпеливо объяснил Думминг. – Профессор с радостью примет посетителей, э, особенно госпожу Ласску. Он всемирный эксперт по эмийскому. Каждое слово там имеет сотни значений, насколько я знаю.

– Я могу забрать ступню? – спросила Дора Гая.

– Нет, – ответил ей Думминг. – Она наша.

– Некорректная постановка ответа, – сказала Дора Гая и взяла ступню. – От имени «Треста Големов» я забираю этого голема. Если ты сможешь доказать свое право на владение, мы уплатим тебе положенную сумму.

– Ах, если бы все было так просто, – сказал Думминг, вежливо отбирая у нее ступню. – Видишь ли, если вынести Диковинную Находку из комнаты дольше чем на четырнадцать часов четырнадцать секунд, Бюро прекращает работать. В прошлый раз три месяца ушло на то, чтобы снова запустить его. Но ты заглядывай в любое время, чтобы лично убедиться, что мы ее, гм, не обижаем.

Мокриц положил руку на плечо Доры Гаи, чтобы предотвратить инцидент.

– Она очень ревностно относится к големам, – сказал он. – Трест постоянно их откапывает.

– Это похвально, – ответил Думминг. – Я поговорю с доктором Иксом. Он глава кафедры Посмертных Коммуникаций.

– Посмертных ком… – начал Мокриц. – Разве это не то же самое, что некрома…

– Я сказал кафедры Посмертных Коммуникаций, – отрезал Думминг. – Предлагаю вам вернуться в три часа.

– Ничего в этой беседе не показалось тебе нормальным? – спросил Мокриц, когда они вышли на солнечный свет.

– Мне показалось, все прошло очень хорошо, – ответила Дора Гая.

– Не так я представлял себе твое возвращение, – сказал Мокриц. – К чему такая спешка? Что-то случилось?

– Мы нашли четырех големов на раскопках.

– Это же… хорошо, так? – уточнил Мокриц.

– Да! И знаешь, как глубоко они были?

– Ума не приложу.

– Угадай!

– Я не знаю! – ответил Мокриц, ошарашенный внезапной необходимостью играть в угадайку. – Двести футов? Это более чем…

– Полмили под землей.

– Быть такого не может! Это глубже угля!

– Ты не мог бы потише? Мы можем пойти куда-нибудь и поговорить?

– Как насчет… Королевского банка Анк-Морпорка? Там есть приватная столовая.

– И нас туда пустят?

– О да. Я на короткой ноге с председателем банка, – сказал Мокриц.

– Да что ты говоришь?

– Так и есть, – сказал Мокриц. – Не далее как сегодня утром он вылизывал мне лицо!

Дора Гая остановилась и уставилась на него.

– Неужели? – протянула она. – В таком случае вовремя я вернулась.

Глава седьмая

Прелести биточков – Господин Бент обедает – Темные изящные искусства – Как избежать конфуза актеру любительского театра – Ручка Смерти! – Профессор Флид устраивается поудобнее – Страсть бывает разная – Героический банкир – Чаша Криббинса переполнилась

Солнце светило в окна банковского обеденного зала и заливало светом олицетворение совершенного блаженства.

– Тебе стоит продавать на это билеты, – проговорила Дора Гая мечтательно, подперев подбородок рукой. – Люди, страдающие меланхолией, будут приходить сюда и исцеляться.

– Согласен, непросто наблюдать такое и унывать, – отозвался Мокриц.

– С каким энтузиазмом он пытается вывихнуть себе челюсть, – отметила Дора Гая.

Шалопай громко проглотил последний кусок липкого ирисового пудинга. Он с надеждой заглянул в миску, на случай, если там осталось еще. Такого никогда не случалось, но Шалопай был не из тех собак, которые отчаиваются перед лицом закона вероятностей.

– Итак… – сказала Дора Гая, – чокнутая старушка – хорошо, проницательная чокнутая старушка – умерла и оставила тебе собаку, у которой к поводку как бы привязан этот банк; ты сообщил всем, что золото стоит дешевле картошки, и помог государственному преступнику сбежать из самой настоящей камеры смертников, и теперь он сидит в подвале и рисует тебе «банкноты»; ты разозлил самое подлое семейство в городе; люди выстраиваются в очереди в банк, потому что ты их смешишь… я что-нибудь упустила?

– Мне кажется, моя секретарша, кхм, положила на меня глаз. Ну как «секретарша». Это она так решила, что она моя секретарша.

Иные невесты в ответ на это расплакались бы или раскричались. Дора Гая расхохоталась.

– И она голем, – добавил Мокриц. Смех стих.

– Это невозможно. У них такого не бывает. И вообще, почему голем решил, что он женщина? Такого раньше не случалось.

– Не сомневаюсь, раньше эмансипированные големы встречались нечасто. К тому же с какой стати ему думать, что он – мужчина? А еще она строит мне глазки… то есть ей, наверное, так кажется. Это дело рук наших кассирш. Я ведь не шучу. Проблема в том, что и она тоже.

– Я с ним поговорю… с ней, если ты настаиваешь.

– Вот и хорошо. И еще кое-что, тут у нас один человек…

Из-за двери высунулась голова Эймсбери. Он был влюблен.

– Не желаешь ли еще рубленых биточков, госпожа? – спросил он, играя бровями и как бы намекая, что прелести рубленых биточков – это таинство, ведомое совсем немногим[21].

– А еще остались? – Дора Гая посмотрела в тарелку. Даже Шалопай не управился бы лучше, а она управилась уже с двумя.

– Ты хоть знаешь, из чего это сделано? – спросил Мокриц, который снова довольствовался омлетом, приготовленным Пегги.

– А ты?

– Нет!

– И я нет. Но точно так же готовила моя бабушка, и это одно из самых счастливых воспоминаний моего детства, на минуточку. Не порть мне его. – Дора Гая ослепительно улыбнулась осчастливленному повару. – С удовольствием, Эймсбери, еще немножко. И кстати говоря, аромат раскрылся бы еще лучше, если добавить чуточку чес…

– Ты ничего не ешь, господин Бент, – заметил Космо. – Может, попробуешь фазана?

Старший кассир нервно озирался по сторонам, чувствуя себя не в своей тарелке в этом огромном доме, набитом слугами и предметами искусства.

– Я… я хочу уточнить, что моя преданность банку…

– …не подлежит сомнению, господин Бент. Разумеется. – Космо подвинул к нему серебряное блюдо. – Поешь же чего-нибудь, ты проделал долгий путь.

– Но ты сам почти не притронулся к еде, господин Космо. У тебя только хлеб и вода!

– Это помогает мне думать. И все же, что ты хотел мне…

– Его все любят, господин Космо! Он просто разговаривает с ними, а они его любят! И он всерьез вознамерился избавиться от золота. Только представь! Где еще мы найдем истинную ценность? Он говорит, все это ради города, но мы же окажемся в руках политиков! Опять обман!

– Тебе сейчас не помешает немного бренди, – сказал Космо. – Ты говоришь чистую, как золото, правду, но нам-то что делать?

Бент помедлил. Шики ему не нравились. Они обвивали банк, словно плющ, но хотя бы не собирались ничего менять. Они хотя бы верили в золото. И безо всяких глупостей.

Для Маволио Бента слово «глупость» имело значение, которое многие сочли бы чересчур широким. Смех был глупостью. Театр, музыка и поэзия были глупостями. Одежда не черного и не серого цвета, и уж тем более неоднотонная, была глупостью. Изображения несуществующих вещей были глупостями (изображения существующих вещей были излишни). Основное состояние бытия было глупостью, и всеми фибрами нужно было стремиться к его преодолению.

Миссионеры самых строгих конфессий сочли бы Маволио Бента идеальной кандидатурой для обращения в свои религии, вот только религии были в высшей степени глупостью.

Цифры не были глупостью. Цифры связывали все воедино. И золото не было глупостью. Шики верили в счет и в золото. Господин фон Липвиг считал цифры игрушками, а золото – принарядившимся свинцом! Это было уже не просто глупостью, а возмутительным поведением – пороком, который Бент с корнем вырвал из своего сердца после долгих лет борьбы.

Он не мог здесь оставаться. Бент долгие годы поднимался по банковской карьерной лестнице, наступая на горло всем своим врожденным недостаткам, не для того, чтобы этот… человек превратил здесь все в цирк! Нет уж!

– Тот незнакомец снова приходил сегодня в банк, – проговорил он. – Очень странный тип. И он как будто узнал господина фон Липвига, но называл его Альбертом Стеклярсом. Говорил с ним так, как будто они давным-давно знакомы, и кажется, господина фон Липвига это раздосадовало. Зовут его Криббинс, по крайней мере, господин фон Липвиг так его назвал. Одет очень грязно, одежда старая. Он якобы стал праведником, но я сомневаюсь, что это так.

– Это показалось тебе странным?

– Нет, господин Космо…

– Зови меня просто Космо, Малкольм. К чему нам эти церемонии.

– О… хорошо, – сказал Маволио Бент. – Но нет, дело не в этом. Дело в его зубах. У него были вставные челюсти, и они шевелились и лязгали, когда он говорил, так что он шамкал.

– Ага, старого образца, на пружинах, – сказал Космо. – Замечательно. И фон Липвига это обеспокоило?

– О да. И что еще странно, он утверждал, что не знает этого человека, хотя сам назвал его по имени.

Космо усмехнулся:

– Да, очень странно. И человек ушел?

– Да, госпо… Космо, – сказал Бент. – И я сразу пришел к тебе.

– И очень правильно поступил, Мэттью! Если он снова объявится, попробуй проследить за ним и выяснить, где он остановился.

– Если получится, госпо… Космо.

– Умница! – Космо помог Бенту подняться, пожал ему руку, пританцовывая проводил его до двери, открыл ее и выдворил гостя за порог одним грациозным движением.

– Не задерживайся, господин Бент, тебя ждут в банке! – сказал он и закрыл за ним дверь. – Странное создание, не находишь, Стукпостук?

«Хотел бы я, чтобы он перестал, – подумал Досихпор. – Он что же, считает себя Витинари? Как называются эти рыбки, которые плавают рядом с акулами и стараются пригодиться, чтобы их не съели? Так вот и я, держусь рядом, потому что это намного безопаснее, чем отделиться».

– Как бы Витинари отыскал недавно прибывшего в город человека, одетого в отрепья, с плохими зубами, Стукпостук? – поинтересовался Космо.

«Пятьдесят долларов в месяц, и на всем готовом, – подумал Досихпор, выныривая из своего секундного океанического кошмара. – Не забывай об этом. А через несколько дней ты будешь свободен».

– Он воспользовался бы помощью Гильдии Попрошаек, сэр, – ответил он.

– Ах, разумеется. Займись этим.

– Будут расходы, сэр.

– Да, Стукпостук, я отдаю в этом отчет. Всегда требуются расходы. Что по второму вопросу?

– Скоро, сэр, скоро. Это работа не для Крэнберри, сэр. Мне приходится давать взятки на самых верхах. – Досихпор откашлялся. – Молчание дорогого стоит…

Мокриц молча проводил Дору Гаю до университета. Самое главное, что никто не умер и ничто не разбилось.

Словно придя к некоему умозаключению после тщательного раздумья, Дора Гая вдруг сказала:

– Я, между прочим, сама некоторое время работала в банке, и там редко нападали с ножом.

– Извини, забыл предупредить. Я же успел тебя оттолкнуть.

– Не скрою, то, как ты швырнул меня на пол, вскружило мне голову.

– Слушай, мне правда очень жаль! Эймсбери тоже! Ты мне расскажешь, наконец, что тут происходит? Вы нашли четырех големов, так? Вы привезли их с собой?

– Нет, шахта обвалилась прежде, чем мы успели до них докопаться. Я же говорила, они были в полумиле под землей, под миллионами тонн земли и песка. В общем и целом мы считаем, что в горах была природная ледниковая дамба, которую прорвало и затопило полконтинента. В легендах об Эме говорится, что он затонул, так что все сходится. Големов смыло вместе с щебнем, который застрял у приморских меловых скал.

– Откуда вы узнали, что они были там, внизу? Это же… это нигде!

– Обычным путем. Один из наших големов услышал песнь. Только представь. Они пробыли под землей шестьдесят тысяч лет…

В ночи, на самом дне мира, в тисках недр, окутанный тьмой… пел голем. Пел без слов. Его песнь была древнее слов, древнее языков. Это был зов глины, и он простирался далеко-далеко. Он растекался по тектоническим трещинам, отзывался музыкой кристаллов, звучащих в унисон в необъятных темных пещерах, струился по рекам, которые никогда не видели солнца…

…и исторгался из-под земли, и пробегал по ногам голема из «Треста Големов», который грузил углем тачку на единственной дороге в тех краях. Голем прибыл в Анк-Морпорк и рассказал обо всем «Тресту». Вот чем занимался «Трест» – искал големов.

Города, государства и королевства возникали и исчезали, но големы, вылепленные и обожженные своими жрецами и наполненные священным огнем, оставались вечно. Когда у них заканчивались приказы и не нужно было больше черпать воду и рубить дрова, хотя бы потому, что их страна теперь покоилась на дне морском или город был погребен под толщами вулканического пепла, они ничего не делали, а только ждали следующего приказа. Они были инструментами. Каждый голем подчинялся инструкциям, которые были написаны на небольшом свитке у него голове. Когда-нибудь гору разъест эрозией. Когда-нибудь выстроят новый город. Когда-нибудь поступит новый приказ.

Големам не была знакома идея свободы. Они знали, что являются предметами собственности. Иные до сих пор носили на своей глине отпечатки пальцев давно почившего жреца. Они были созданы, чтобы принадлежать.

В Анк-Морпорке големы были всегда, они ходили с поручениями, работали разнорабочими, качали воду глубоко под землей, невидимые, безмолвные, не путающиеся ни у кого под ногами. Но однажды кто-то освободил голема. Вложил ему в голову чек на сумму, в которую голем ему обошелся. После чего сказал голему, что тот отныне принадлежит сам себе.

Голема нельзя было освободить ни приказом, ни прихотью, ни силой. Его можно было освободить по праву собственности. Только побывав собственностью, ты можешь сполна оценить свободу, во всем ее чудовищном великолепии.

Дорфл, первый вольный голем, придумал план. Он работал не покладая рук, без устали и сна, который ему не требовался, и купил еще одного голема. Два голема работали не покладая рук и купили третьего… и так появился «Трест Големов», который скупал големов, находил их погребенными под землей или на дне моря и помогал им выкупать самих себя.

В беспокойном городе големы действительно были на вес золота. Они соглашались на минимальные оклады и отрабатывали их по двадцать четыре часа в сутки. Это было выгодно: големы, будучи сильнее троллей, надежнее волов, неутомимее и умнее десятка тех и других, в одиночку могли приводить в действие все механизмы любой мастерской.

Это не прибавляло им популярности. Всегда находились причины недолюбливать големов. Они не пили, не ели, не ругались, не играли в карты, не улыбались. Они работали. Если где-то разгорался пожар, они всей толпой спешили его тушить, после чего возвращались к своим обязанностям. Никто не понимал, как у существ, обожженных в огне при рождении, мог возникнуть такой инстинкт, но, кроме неловкой неприязни, это никак не влияло на их репутацию. Невозможно было испытывать благодарность к неподвижному лицу с горящими глазами.

– Сколько осталось внизу? – спросил Мокриц.

– Я же сказала. Четверо.

Мокриц облегченно вздохнул.

– Это хорошо. Молодцы. Может, отпразднуем сегодня за ужином? Поедим что-нибудь, что не было внутри у животного? А там, кто знает…

– Может возникнуть загвоздка, – проговорила Дора Гая медленно.

– Да неужели?

– О, пожалуйста. – Дора Гая вздохнула. – Понимаешь, эмийцы были первыми творцами големов. Согласно легенде, именно эмийцы изобрели големов. И это похоже на правду. Какой-то священник совершает жертвоприношение, говорит правильные слова, и глина встает. Это было их единственное изобретение. Больше им ничего не было нужно. Големы построили им город, големы засеяли их поля. Они изобрели колесо, но только в качестве детской игрушки. Им не было нужно колесо, понимаешь? Им не было нужно даже оружие, потому что големы стояли у них вместо городских стен. Даже лопаты не были нужны…

– Ты хочешь сказать, они слепили пятидесятифутовых големов-убийц?

– Только мужчина мог до такого додуматься.

– Это наша прямая обязанность, – ответил Мокриц. – Если не додуматься до пятидесятифутовых големов-убийц самому, додумается кто-нибудь другой.

– Никаких свидетельств об этом, во всяком случае, нет, – отрезала Дора Гая. – Эмийцы никогда не работали даже с железом. Зато им была известна бронза… и золото.

Что-то в том, как это слово повисло в воздухе, Мокрицу не понравилось.

– Золото, – повторил он.

– Эмийский – самый сложный язык в мире, – быстро заговорила Дора Гая. – Никто из големов «Треста» в нем не разбирается, так что мы не можем сказать уверенно…

– Золото, – тяжело повторил Мокриц.

– И вот, когда копатели нашли пещеры, мы придумали план. Шахта уже начинала обрушиваться, поэтому мы закрыли ее и сказали, что произошел обвал. Кое-кто из нашей команды к нынешнему моменту должен был вывести големов из-под земли в море. Прямо сейчас он морем ведет их к городу, – рассказывала Дора Гая.

Мокриц показал пальцем на руку голема в сумке.

– Это не золото, – сказал он с надеждой.

– Мы нашли много останков големов примерно на полпути вниз, – вздохнула Дора Гая. – Остальные были глубже… вероятно, потому, что они были тяжелее.

– Золото вдвое тяжелее свинца, – мрачно заметил Мокриц.

– Погребенный голем поет по-эмийски, – продолжала Дора Гая. – Я не могу ручаться за наш перевод, поэтому я решила доставить их в Анк-Морпорк, где они будут в безопасности.

Мокриц сделал глубокий вдох:

– Ты понимаешь, на какие неприятности можно нарваться, нарушив контракт с гномом?

– Ой, подумаешь! Я же не войну развязала!

– Нет, ты развязываешь судебный процесс! А с гномами это даже хуже! Ты говорила, в контракте указано, что вам запрещается забирать с места раскопок ценные металлы!

– Да, но это големы. Они живые.

– Ты понимаешь, что ты вынесла…

– …предположительно вынесла…

– …хорошо, предположительно вынесла, боги милосердные, тонны золота с гномьих земель…

– …земель «Треста Големов»…

– Допустим, но у вас был договор! Который ты нарушила, когда вынесла…

– …не вынесла. Оно само ушло, – спокойно возразила Дора Гая.

– Да ради всего святого, только женщина может такое сказать! Ты думаешь, если ты веришь в то, что твоим действиям есть уважительная причина, юридическая сторона вопроса не имеет значения? И вот он я, настолько близок к тому, чтобы убедить всех, что доллару необязательно быть круглым и блестящим, и вдруг я узнаю, что в любой момент четыре огромных блестящих голема заявятся в город, махая ручкой и сверкая направо и налево!

– Нет никаких поводов для истерики.

– Еще как есть! Если для чего нет повода, так это для спокойствия!

– Да, но только в такие моменты ты и оживаешь, разве нет? В такие моменты острее всего соображаешь. Ты всегда находишь выход, так?

И ничего невозможно было поделать с такой женщиной. Она обращалась в кувалду, и ты с разбегу несся прямо на нее.

Слава богам.

Они подошли к университету. Над ними нависала грозная статуя Альберто Малика, основателя университета. На голове у него был ночной горшок. Это создавало определенные неудобства голубю, который по семейной традиции проводил большую часть времени, примостившись на голове Альберто, только теперь у него на голове тоже была миниатюрная копия этого гончарного изделия.

Опять, наверное, студенческая неделя, подумал Мокриц. Студенты – что с них взять? Можно их любить, можно ненавидеть, но бить по голове лопатой – нельзя.

– Слушай, големы големами, но давай все-таки поужинаем сегодня вместе, только ты и я, в апартаментах. Эймсбери это понравится. Он редко готовит для людей, и это поднимет ему настроение. Обещаю, он приготовит все, что ты пожелаешь.

Дора Гая посмотрела на него искоса:

– Я так и думала, что ты это предложишь, поэтому я заказала ему баранью голову. Он был вне себя от счастья.

– Баранью голову? – невесело переспросил Мокриц. – Ты же знаешь, я терпеть не могу еду, которая таращится на меня. Я даже сардинам в лицо не могу смотреть.

– Он пообещал завязать ей глаза.

– Ах, как здорово.

– Моя бабушка готовила превосходный холодец из бараньей головы, – сказала Дора Гая. – Она брала свиные копытца, чтобы бульон был наваристее, и когда он остывал…

– Знаешь, иногда информация все же бывает лишней, – перебил ее Мокриц. – Значит, сегодня вечером. Что ж, пойдем навестим твоего мертвого волшебника. Тебе должно понравиться. Наверняка там будут черепа.

Там были черепа. Там были черные шторы. Там на полу были нарисованы непонятные символы. Фимиам струйками курился над черными кадильницами. И посреди всего этого глава кафедры Посмертных Коммуникаций в устрашающей маске возился со свечой.

Услышав, как они вошли, он прервался и торопливо выпрямился.

– А, вы рано, – сказал он слегка невнятно из-за клыков. – Извиняюсь. Все эти свечи. Нужны свечи из дешевого сала, чтобы давать приличный черный дым, но можете себе представить, мне подсунули пчелиный воск. Я же сказал им, что мне не для того, чтобы капать, – мне нужен едкий дым. Им нужен, во всяком случае. Прошу прощения, Джон Икс, глава кафедры. Думминг Тупс мне все о вас рассказал.

Он снял маску и протянул им руку. Судя по всему, Икс пытался, как всякий уважающий себя некромант, отрастить приличную эспаньолку, но в связи с общим недостатком злорадства в организме она вышла какой-то застенчивой. Прошло несколько секунд, и Икс, догадавшись, на что они так уставились, стянул фальшивую резиновую руку с черными ногтями.

– Я думал, некромантия запрещена, – сказал Мокриц.

– О, мы здесь не занимаемся некромантией, – сказал Икс. – С чего ты это взял?

Мокриц посмотрел на интерьер и пожал плечами.

– Пожалуй, первый раз меня посетила эта мысль, когда я увидел на двери облезшую краску, под которой еще можно было различить рисунок черепа и буквы «НЕКР»…

– Дела давно минувших дней, – оборвал его Икс. – Мы – кафедра Посмертных Коммуникаций. Мы – силы добра, поймите. Тогда как некромантия – это прескверная форма магии, к которой прибегают злые волшебники.

– И раз вы не злые волшебники, то, что вы делаете, никак не может быть некромантией?

– Именно!

– А, гм, как отличить злого волшебника? – поинтересовалась Дора Гая.

– Ну, в первую очередь злые волшебники занимаются некромантией.

– Будь добр, напомни нам, что именно ты собираешься сейчас делать?

– Мы будем общаться с покойным профессором Флидом.

– Который мертв?

– Весьма. Совсем мертв.

– А это никак не смахивает на некромантию?

– Ну, видите ли, для некромантии требуются черепа, кости и общее некроощущение, – ответил Икс.

Он оценил выражение их лиц.

– А, вижу, к чему вы клоните, – сказал он со смешком, который слегка потрескивал по краям. – Не судите по антуражу. Мне этого ничего не нужно. Это для профессора Флида. Он немного консервативен и не согласится вылезать из урны без полного Обряда Всех Душ вкупе с Призывающей Маской Ужаса. – Он щелкнул по клыку.

– А это и есть Призывающая Маска Ужаса? – спросил Мокриц.

– Конечно, – ответил волшебник после минутной заминки.

– Просто она похожа на маску «страшного колдуна», которая продается в магазинчике Боффо на улице Десятого Яйца, – продолжил Мокриц. – По выгодной цене в пять долларов, кажется.

– Я, э… мне кажется, ты что-то путаешь, – сказал Икс.

– Вряд ли, – ответил Мокриц. – Ты ценник не снял.

– Где? Где? – вовсе-никакой-не-некромант стал вертеть маску в руках в поисках…

Заметив усмешку Мокрица, Икс закатил глаза.

– Ну да, да, – проворчал он. – Настоящую мы потеряли. Здесь все теряется, вы даже представить себе не можете. Наколдуют всякого и никогда не приберут за собой. Вы не встречали в коридоре огромного кальмара?

– После обеда нет, – ответила Дора Гая.

– Кстати, что за история с кальмаром?

– О, сейчас я расскажу вам про кальмара! – воскликнул Икс.

– Ну?

– Вы не хотите знать про кальмара!

– Не хотим?

– Уж поверьте мне! Вы уверены, что его там не было?

– На такое поневоле обращаешь внимание, – сказала Дора Гая.

– Значит, если повезло, этот уже выветрился. – Икс расслабился. – Это становится невыносимо. На той неделе все бумаги в моей картотеке переместились под букву «Ю». И никто не знает почему.

– Ты еще хотел рассказать нам про черепа, – напомнила Дора Гая.

– Все фальшивые, – ответил Икс.

– Я бы попросил! – послышался сухой и трескучий голос из дальнего угла, скрытого в тени.

– Разумеется, кроме Чарли, – поспешно добавил Икс. – Он тут целую вечность.

– На мне вся кафедра держится, – сказал голос с оттенком гордости.

– Может, мы уже приступим? – спросил Икс, копаясь в черном бархатном мешке. – На крючке за дверью висят черные мантии с капюшонами. Это, конечно, не более чем антураж, но некр… посмертные коммуникации во многом строятся на театральности. Большинство из тех, кого… с кем мы связываемся, – волшебники, а они, сказать по правде, не очень-то любят новшества.

– Мы же не будем делать никаких… мерзостей? – спросила Дора Гая, недоверчиво разглядывая мантию.

– Не считая разговора с человеком, который уже триста лет как умер, – добавил Мокриц. Он неуютно себя чувствовал в окружении черепов. У человека это заложено на генетическом уровне со времен обезьяны, потому что а) то, что сделало этот череп черепом, могло все еще быть поблизости, так что нужно немедленно лезть на дерево, и б) черепа выглядят так, будто смеются над тобой.

– За это не переживайте, – сказал Икс, вынув из черного мешка маленькую узорчатую склянку, и начал натирать ее рукавом. – Профессор Флид завещал свою душу университету. Он человек колючий, вынужден признать, но может и пойти на контакт, если разыграть все как следует.

Он отступил на шаг назад.

– Посмотрим… коптящие свечи, Круг Намарета, Стекло Безмолвного Времени, Маска, куда же без нее, Шторы, э, Шторы и… – тут он положил рядом с банкой небольшую коробку, – …жизненно важные ингредиенты.

– Не понял? То есть все эти дорогостоящие на вид вещи не жизненно важны? – переспросил Мокриц.

– Они так… декорация, – сказал Икс, поправляя капюшон. – Мы, конечно, могли бы просто сесть и зачитать вслух текст, но если нет ни костюмов, ни декораций, кто захочет к нам прийти? Вы вообще любите театр? – добавил Икс с надеждой в голосе.

– Бываю иногда, – ответил Мокриц осторожно, вовремя распознав эту надежду.

– Ты, случайно, не видел новый спектакль Маленького Театра «Какая жалость, что она инструктор рукопашного боя»? Постановка «Труппы Сестер Долли»?

– О нет, боюсь, не видел.

– Я играл там сэра Эндрю Пердолло, – уточнил доктор Икс на случай, если это вдруг освежит Мокрицу память.

– Ах, так это был ты! – воскликнул Мокриц, который не впервые встречался с актерами. – Все на почте только об этом и говорили!

«Если он не спросит, о каком представлении они говорили, все будет прекрасно», – думал Мокриц. Хотя бы на одном представлении каждого конкретного спектакля обязательно происходит что-нибудь уморительно чудовищное. Но ему повезло: опытный актер знает, когда не стоит испытывать удачу.

Вместо этого Икс спросил:

– Знаете ли вы древние языки?

– Я немного разбираюсь в азах мычания, – сказал Мокриц.

– . Он для тебя достаточно древний? – сказала Дора Гая, и у Мокрица по позвоночнику пробежали мурашки. Язык големов обычно звучал чудовищно в человеческих устах, но, когда на нем заговорила Дора Гая, получилось нечто невыносимо притягательное. Словно серебро в воздухе.

– Что это было? – не понял Икс.

– Общий язык големов на протяжении последних двадцати тысяч лет, – ответила Дора Гая.

– Серьезно? Очень, э, впечатляюще, э… давайте начинать…

В бухгалтерии никто не смел отрываться от вычислений, пока стол старшего кассира, вращаясь на своей оси, грохотал, точно телега, везущая приговоренных на казнь. Бумаги порхали в руках Маволио Бента, его мозг утопал в ядовитых соках, а ноги без устали жали на педали, не позволяя темным материям обволакивать душу.

Он ничего не вычислял, что бы ни казалось со стороны. Вычисления были для тех, кто не видел ответа, плавно возникающего перед глазами. Видеть – значит знать. Так было всегда.

Кипа накопившихся бумаг истощалась, а лихорадочные мысли продолжали пульсировать в голове.

Открывались новые и новые счета. А все почему? Из-за доверия? Честности? Бережливости? Хотя бы из-за чего-то имевшего цену?

Нет! Все из-за этого фон Липвига! Люди, которых Бент никогда прежде не видел и надеялся больше не увидеть, стекались в банк и несли деньги в ящиках, в копилках и нередко в чулках. Иногда чулки были надеты прямо на них!

И к этому их побуждали слова! Банковская казна наполнялась, потому что проклятый господин фон Липвиг смешил людей и вселял в них надежду. Люди любили его. Никто никогда не любил господина Бента, насколько он мог судить. Да, он знал материнскую любовь и отцовские объятия – первая была слишком холодной, вторые пришли слишком поздно, и что ему это дало? В итоге он остался один. Тогда он сбежал, и встретил серый караван, и открыл для себя новый мир – мир цифр, и цен, и респектабельности, – и стал работать и подниматься вверх по карьерной лестнице, и да, он теперь чего-то стоил, и да, его можно было уважать. Да, уважать. Даже господин Космо уважал его.

И тут, откуда ни возьмись, появляется фон Липвиг – кто он вообще такой? Никто этого не знал, кроме подозрительного человека с неустойчивыми зубами. Вчера не было никакого фон Липвига, а сегодня он уже главный почтмейстер! Теперь он пролез еще и в его банк, этот тип, который чего-то стоил только на словах и который ни к кому не выказывал уважения! Теперь он смешил людей – и банк наполнялся деньгами!

«А разве Шики позволяли тебе шиковать?» – спросил знакомый голосок у него в голове. Ненавистная им часть самого себя, которую Бент глушил, и морил голодом, и запихивал глубоко в шкаф все эти годы. Это не был голос разума. Он сам был своим голосом разума. Это был голос… маски.

– Нет! – вскрикнул Бент. Некоторые из клерков, что сидели ближе, подняли глаза на непривычный звук и тут же уткнулись обратно, не рискуя поймать на себе взгляд начальника. Бент сидел, уставившись на бумагу перед ним, и наблюдал за прокручивающимися цифрами. Положись на цифры! Цифры не подведут…

«Космо тебя не уважает, дурак ты, дурак. Ты руководил их банком вместо них и подчищал за ними! Ты зарабатывал, они тратили… и они смеются над тобой. Сам знаешь, что смеются. Глупый господин Бент с его глупой походкой, глупый, глупый, глупый…»

– Убирайся от меня, убирайся, – шептал он.

«Люди любят его, потому что он их любит. Никто не любит господина Бента».

– Но я чего-то стою. У меня есть достоинство! – Господин Бент подтянул к себе новую страницу и стал искать утешения в столбиках. Но его преследовали.

«Чего ты стоил, когда заставлял цифры танцевать, господин Бент? Ни в чем не повинные цифры! Ты заставлял их танцевать, и кувыркаться, и стоять на голове по щелчку твоего хлыста, и они плясали там, где им не было положено, не так ли, потому что сэр Джошуа требовал свою цену! Куда утанцевало золото, господин Бент? Всё дым и зеркала!»

– Нет!

Все перья бухгалтерии на несколько секунд застыли, после чего заскрипели с остервенением.

С глазами, слезящимися от стыда и гнева, господин Бент открутил колпачок своей патентованной ручки. В глухой тишине кассового зала щелчок этой зеленой авторучки, приводимой в боевую готовность, производил такой же эффект, как звук топора, который точит палач. Все клерки низко склонились над столами. Господин Бент обнаружил ошибку. Все, что оставалось делать, это не сводить глаз со своих вычислений и надеяться, что вопреки чаяниям эта ошибка допущена не тобой.

Кому-то придется, и, помилуйте, боги, только бы не мне, подойти и встать перед высокой платфомой. Все знали, что господин Бент не любил ошибок: господин Бент считал, что ошибки были результатом искажения души.

Заслышав звук Ручки Смерти, старший бухгалтер подскочил к господину Бенту. Сотрудники, которые посмотрели в сторону господина Бента, рискуя обратиться в пепел под его свирепым взглядом, увидели, как вопиющий документ был передан ей. Послышалось цоканье языка. Она спустилась по ступенькам с платформы. Ее шаги звучали как смертный приговор и требовали тишины. Она еще не знала этого, пока шла, сверкая пуговками на сапожках, к столу одного из самых юных и неопытных клерков, но ей вот-вот предстояла встреча с юношей, которому суждено было войти в историю как одному из величайших героев банковского дела.

Мрачная органная музыка звучала на кафедре Посмертных Коммуникаций. Мокриц полагал, что это входило в общий антураж, хотя атмосфера была бы аутентичнее, если бы исполняемый на органе мотив не оказался «кантатой и фугой для органа с западающими педалями».

Когда последняя нота с протяжным стоном смолкла, доктор Икс развернулся на табуретке и снял маску.

– Мои извинения, иногда я такой неуклюжий. Вы не могли бы попеть, пока я тут мистически размахиваю руками? Не думайте о словах. Сгодятся любые, главное, чтобы звучало погребально.

Расхаживая по кругу и напевая вариации на тему «уу!» и «раа!», Мокриц задумался, часто ли банкирам приходится вызывать с того света мертвецов в рабочие часы. Уж точно не в массовом порядке. Ему точно не следовало этим заниматься. Ему следовало идти и делать деньги. Сыч… Клямс уже наверняка дорисовал эскиз. Уже завтра он мог бы держать в руках свою первую банкноту! И потом, этот чертов Криббинс, который кому угодно мог все разболтать. У него и у самого рыльце было в целой пуховой перине, но город держался на внутренних связях, и, если Криббинс успеет повстречаться с Шиками, жизнь Мокрица открутится назад до самой виселицы…

– В мое время мы хотя бы использовали приличные маски, – проворчал старческий голос. – И что это там, женщина?

В круге появилась фигура – без всякой помпы и шума, только с брюзжанием. Это была фигура образцово-показательного волшебника: мантия, остроконечная шляпа, борода и преклонный возраст, разве что черно-белый и слегка прозрачный.

– А, профессор Флид, – поприветствовал Икс. – Как любезно с твоей стороны…

– Ты сам знаешь, что это ты меня сюда притащил, и не то чтобы мне было чем заняться помимо этого, – сказал Флид. Он повернулся к Доре Гае, и его голос стал слаще меда: – Как тебя зовут, прелесть моя?

– Дора Гая Ласска. – Предупреждающая нотка в ее голосе прошла мимо ушей Флида.

– Очаровательно, – протянул он, улыбаясь ей во все десны. От этого у него во рту задрожали тонкие струйки слюны, как паутина очень старого паука. – Поверишь ли ты мне, если я скажу, что ты необычайно похожа на мою драгоценную пассию Фенти, которая умерла более трехсот лет тому назад? Сходство просто поразительное!

– Поверю, что ты ко мне клеишься, – ответила Дора Гая.

– О, дорогая, как цинично, – вздохнул покойный Флид и повернулся к главе кафедры Посмертных Коммуникаций. – Честно говоря, за вычетом дивного пения юной госпожи, все было выполнено кое-как, Икс. – Он хотел было похлопать Дору Гаю по руке, но его пальцы прошли насквозь.

– Мне очень жаль, профессор, но нам теперь не выделяют нормального финансирования, – сказал Икс.

– Знаю, знаю. Всегда так было, профессор. Даже в мое время, когда тебе нужен был труп, приходилось самому идти и искать! А если трупа не находилось, уж будь добр, но достань хоть из-под земли! Сейчас-то все так чинно, все так благородно. Ну и пусть свежее яйцо чисто технически подходит для дела, но стиль-то куда подевался? Сейчас, говорят, изобрели машину, которая умеет думать, а изящные искусства, как всегда, в самом хвосте! И вот что я вижу, когда меня призывают: один еле компетентный посмертный коммуникатор и двое посредственных покрякивателей!

– А некромантия – это изящное искусство? – спросил Мокриц.

– Самое что ни на есть, молодой человек. Ошибись хоть чуточку, и духи мстительных мертвецов пролезут к тебе в голову через уши и выплюнут мозги через нос.

Взгляды Мокрица и Доры Гаи были прикованы к Иксу, как глаза лучника к мишени. Он горячо замахал руками и беззвучно произнес: «Это не так уж и часто бывает!»

– А что здесь делает такая хорошенькая девушка, ммм? – поинтересовался Флид, снова пытаясь схватить Дору Гаю за руку.

– Я хочу перевести одну фразу с эмийского, – ответила она с деревянной улыбкой и машинально вытерла руку о платье.

– Женщинам в ваше время теперь и такое позволяется? Как интересно! Одно из моих величайших сожалений, знаешь ли, в том, что, обладая телесной оболочкой, я слишком мало времени проводил в обществе прекрасных дам…

Мокриц огляделся в поисках какого-нибудь аварийного выключателя. Должно же быть что-то, хотя бы на случай носоглоточного изъятия мозгов.

Он бочком подобрался к Иксу и прошипел:

– Сейчас кому-то будет плохо!

– Ничего страшного. Я могу в два счета выдворить его в Зону Нежити, – прошептал в ответ Икс.

– Этого будет недостаточно, если она выйдет из себя! Однажды я видел, как она проткнула каблуком ногу человеку, не вынимая изо рта сигареты. Она не выкурила ни одной за последние пятнадцать минут, так что я за нее не ручаюсь!

Но Дора Гая достала из сумки руку голема, и в глазах покойного профессора Флида загорелось нечто более основательное, чем романтика. Страсть бывает разная.

Он взял глиняную руку. Это было второе удивительное событие. Только потом Мокриц заметил, что рука по-прежнему лежала у ног Флида, а держал он ее перламутровый зыбкий призрак.

– А, фрагмент эмийского голема, – произнес он. – В плохом состоянии. Исключительно редкая вещь. Вероятно, найдено при раскопках Эма, верно?

– Возможно, – ответила Дора Гая.

– Хм. Возможно, да? – повторил Флид и повертел призрачную руку. – Только посмотрите, тоньше папиросной бумаги! Легче пуха, крепче стали, но огни внутри пылали. Ничего похожего с тех пор так и не бывало!

– Может быть, я знаю, где такие огни до сих пор пылают, – сказала Дора Гая.

– Это шестьдесят-то тысяч лет спустя? Сомневаюсь, госпожа!

– А я нет.

Она разговаривала таким тоном, и ей смотрели вслед. Она воплощала непоколебимую уверенность. Мокриц годами трудился, чтобы добиться такого голоса.

– Ты хочешь сказать, что эмийский голем уцелел?

– Да. Даже четверо, полагаю, – ответила Дора Гая.

– Они поют?

– Один точно.

– Жизнь бы отдал, чтобы увидеть, – проговорил Флид.

– Э… – подал голос Мокриц.

– Образно, образно выражаясь, – перебил Флид, раздраженно махнув рукой.

– Думаю, это можно будет организовать, – сказала Дора Гая. – А пока что мы записали его песнь фонетическими рунами Боддели.

Она залезла в сумку и выудила оттуда небольшой свиток. Флид потянулся к нему, и переливчатый призрак свитка тоже оказался у него в руках.

– На первый взгляд это какая-то белиберда, – сказал он, проглядывая свиток. – Впрочем, справедливости ради, эмийский всегда поначалу кажется белибердой. Мне понадобится некоторое время, чтобы обработать текст. Эмийский – абсолютно контекстуальный язык. Ты видела этих големов?

– Нет, наша шахта обвалилась. Теперь мы даже не можем поговорить с големами, которые вели раскопки. Пение плохо передается по соленой воде. Но мы думаем, что это… нетипичные големы.

– Золотые, скорее всего, – сказал Флид, и после его слов повисло многозначительное молчание.

Потом Дора Гая сказала:

– О.

Мокриц зажмурился. У него под веками золотые запасы Анк-Морпорка ходили по улицам и сверкали на солнце.

– Все исследователи Эма натыкались на легенду о золотых големах, – продолжал Флид. – Шестьдесят тысяч лет назад какой-то шаман, сидя у огня, слепил фигурку из глины и придумал, как вдохнуть в нее жизнь, и кроме этого изобретения, эмийцам больше ничего не было нужно, понимаете? Знаете ли вы, что у них были даже лошади-големы? Никому с тех пор так и не удавалось сотворить подобное. И при этом эмийцам никогда не было известно железо! Они так и не изобрели ни колеса, ни лопаты! Големы пасли их стада и ткали их одежды! Зато у эмийцев были ювелирные украшения, на которых по большей части изображались сцены человеческих жертвоприношений, дурно исполненных во всех смыслах слова. В этой сфере они были невероятно изобретательны. Теократия, понятно дело. – Он пожал плечами. – Не знаю, что такого в этих ступенчатых пирамидах, если оно вызывает в боге все худшее… Так что да, им было известно золото. Их жрецы наряжались в золото. Может быть, они сделали и несколько големов из золота. В то же время «золотой голем» могло метафорически обозначать ценность големов для эмийцев. Когда люди хотят выразить концепцию цены, они обращаются к золоту…

– Да уж, – пробормотал Мокриц.

– …или же это просто байки, не имеющие под собой никаких оснований. Раскопки так и не дали никаких результатов, за исключением нескольких фрагментов разбитого голема, – сказал Флид, усаживаясь и удобно устраиваясь в воздухе.

Он подмигнул Доре Гае.

– Или ты искала где-то еще? Одна легенда гласит, что после смерти всего человеческого рода големы ушли в море?.. – Вопросительный знак повис в воздухе, как рыболовный крючок.

– Какая интересная история, – сказала Дора Гая с непроницаемым видом.

Флид улыбнулся:

– Я разберусь в том, что здесь написано. Ты же придешь навестить меня завтра? .

Мокрицу не понравилось то, что он услышал, что бы это ни было. Не спасало и то, что Дора Гая улыбнулась в ответ.

Флид добавил:

– .

.

– А у тебя, господин? – со смехом спросила Дора Гая.

– Нет, но у меня отличная память!

Мокриц нахмурился. Ему гораздо больше нравилось, когда она была холодна со старым хрычом.

– Мы уже можем идти? – спросил он.

Стажер на испытательном сроке, младший клерк Хаммерсмит Кут смотрел, как госпожа Драпс подходила все ближе, и это настораживало юношу не так сильно, как его старших коллег. Те понимали: это оттого, что бедный мальчик пробыл здесь слишком недолго и не сознавал степень серьезности того, что вот-вот должно было произойти.

Старший клерк демонстративно положила перед ним документ. Итог был обведен еще не просохшими зелеными чернилами.

– Господин Бент, – сказала она с оттенком удовольствия, – велел переделать как положено.

И поскольку Хаммерсмит был хорошо воспитанным юношей и работал в банке всего лишь первую неделю, он ответил: «Да, госпожа Драпс», аккуратно взял листок и приступил к работе.

Разное рассказывали о том, что случилось дальше. Годы спустя клерки измеряли свой банковский опыт в том, насколько близко они сидели, когда случилось это. Они спорили о том, что же на самом деле было сказано. Точно не было никакого рукоприкладства, на что бы там ни намекали некоторые истории. Но это был день, когда мир, или по крайней мере часть мира, включавшая в себя бухгалтерию, рухнул на колени.

Все сходились в том, что некоторое время Хаммерсмит сидел и считал проценты. Говорили, он достал блокнот – личный блокнот, что само по себе было недопустимо, – и произвел в нем какие-то подсчеты. А потом, спустя пятнадцать минут, как говорят одни, или полчаса, как говорят иные, он подошел к столу госпожи Драпс и объявил:

– Мне жаль, госпожа Драпс, но я не могу найти, в чем ошибка. Я проверил свои расчеты и думаю, что мой результат верен.

Он говорил негромко, но бухгалтерия стихла. Сотни человек затаили дыхание так, что пауки, плетущие паутину под потолком, заколыхались от оттока воздуха. Юношу отправили на место «переделывать все заново и не отвлекать людей от работы», и спустя десять минут, хотя иные говорят – пятнадцать, госпожа Драпс сама подошла к нему и заглянула через плечо.

Большинство сходятся в том, что примерно через полминуты она взяла листок, вынула карандаш из тугого пучка на голове, велела юноше пустить ее на свое место, села и какое-то время разглядывала цифры. Потом встала. Подошла к другому старшему клерку. Вместе они занялись изучением документа. Затем подозвали третьего клерка. Он переписал себе подозрительные столбики, покорпел над ними немного и, с серым лицом, поднял глаза. Ничего не нужно было произносить вслух. К этому моменту работа встала, но господин Бент за высоким столом был все еще погружен в разложенные перед ним расчеты и, что примечательно, что-то бормотал себе под нос.

Все почувствовали это в воздухе.

Господин Бент допустил ошибку.

Старшие клерки нервно переговаривались в углу. Не было вышестоящего лица, к которому они могли бы обратиться. Господин Бент и был вышестоящим лицом, выше которого стоял только сам неумолимый король математики. В конечном итоге на плечи невезучей госпожи Драпс, которая совсем недавно успела побывать гонцом рассерженного господина Бента, легла обязанность написать на документе: «Прошу прощения, господин Бент, но мне кажется, молодой человек прав». Она сунула документ под низ стопки квитанций, которые готовила для подачи шефу, бросила их в лоток для входящей документации, когда он прогромыхал мимо, и в слезах убежала, звонко постукивая каблучками, в направлении дамской комнаты, где у нее случилась истерика.

Оставшиеся члены бухгалтерии тревожно переглянулись, как древние чудовища, которые видят, как в небе начинает расти второе солнце, но понятия не имеют, что с этим делать. Господин Бент всегда быстро управлялся с входящими документами, и, пожалуй, оставалось не больше двух минут до того, как он наткнется на записку. Внезапно все как один бросились к выходу.

– И как оно тебе? – спросил Мокриц, когда они вышли на улицу.

– Мне кажется или я слышу раздражение? – спросила Дора Гая.

– Ну, в мои планы сегодня не входил светский визит к трехсотлетнему сладострастнику, который делал в твой адрес непристойные телодвижения.

– Какие еще телодвижения, у него и тела-то нет, он же призрак.

– Он сладострастничал!

– Если только в мыслях, – возразила Дора Гая. – В его и в твоих.

– Обычно ты выходишь из себя, когда люди пытаются тебе покровительствовать!

– Верно. Но обычно эти люди не в состоянии перевести что-либо с языка настолько древнего, что даже големы понимают его в лучшем случае на одну десятую. Научись такому искусству, и тоже сможешь кадрить девушек, когда будешь три века как мертв.

– Ты флиртовала, просто чтобы получить то, что ты хотела?

Дора Гая остановилась как вкопанная посередине площади и повернулась к нему лицом.

– И что? Ты же постоянно флиртуешь. Ты флиртуешь со всем миром! Это и делает тебя интересным, потому что ты больше похож на музыканта, чем на вора. Мир для тебя как инструмент, преимущественно смычковый. А теперь я пойду домой и приму ванну. Я вернулась этим утром, ты не забыл?

– Этим утром, – сказал Мокриц, – я обнаружил, что один из моих подчиненных подменил сознание другого моего подчиненного на сознание репки.

– Хорошо вышло? – спросила Дора Гая.

– Не уверен. Пожалуй, пойду и проверю. У нас обоих был трудный день. Я пришлю за тобой кеб в половине восьмого, хорошо?

…Криббинс наслаждался собой. Он никогда особенно не увлекался чтением – до настоящего момента. Нет, он умел читать и даже писать аккуратными буковками, которые казались остальным очень изысканными. И ему всегда нравилась «Правда» за ее внятный читабельный шрифт; нередко при помощи ножниц и банки клея он прибегал к ее помощи для создания посланий, которые привлекают внимание не красивыми словами, а тем, что они составлены из вырезанных букв, слов и даже целых фраз, если очень повезет. Однако чтение ради удовольствия проходило мимо него. Но сейчас он зачитывался, о да, и это доставляло ему огромное удовольствие, о боги! Чего только не найдешь, когда знаешь, что искать! Он чувствовал, как будто все страшдественские праздники пришли одновременно…

– Чашечку чая, преподобный? – раздалось сбоку от него. Голос принадлежал упитанной даме, ответственной за архивный отдел «Правды», которая прониклась к нему симпатией, стоило ему только снять перед ней шляпу. У нее в лице было то частью мечтательное, частью изголодавшееся выражение, характерное для многих женщин определенного возраста, решивших уповать на богов, потому что и дальше уповать на мужчин было решительно невозможно.

– Шпасибо, шештра, – сказал он, широко улыбнувшись. – Ибо написано: «Чаша творящего милостыню стоит больше одной несушки».

Тут он заметил маленький серебряный черпак, приколотый к ее груди, и серьги в виде крошечных лопаток для жарки. Ага, священные символы Анойи. Он как раз читал о ней в религиозной колонке. Сейчас она была на пике моды благодаря рекламе юного Стеклярса. Она начинала свой путь в самом низу лестницы как богиня Вещей, Застрявших В Ящиках, а теперь, согласно новостям религии, к ней стали обращаться как к богине Безнадежных Случаев – очень прибыльная отрасль, очень, особенно для человека с гибким подходом, но – Криббинс мысленно вздохнул – было не самой лучшей идеей разворачивать лавочку, когда речь шла о божестве деятельном. А вдруг Анойя рассердится и найдет новое применение лопаткам для жарки. К тому же совсем скоро он сможет оставить все это позади. До чего же смышленым парнем оказался юный Стеклярс! Маленький хитрый паразит! Так просто он от него не отделается, нет! Криббинс еще обеспечит себя пенсией на всю оставшуюся жизнь. И это будет долгая, долгая жизнь, а не то…

– Принести тебе еще что-нибудь, преподобный? – спросила женщина с волнением.

– Чаша моя переполнилашь, шештра, – отвечал Криббинс.

Женщина занервничала еще больше:

– О, мне так жаль, надеюсь, ничего не пролилось…

Криббинс прикрыл чашку ладонью.

– Я имел в виду, что я вшем совершенно доволен, – пояснил он честно. Это было настоящее чудо, вот что это было. Если Ом продолжит и дальше их так раздавать, Криббинс даже может поверить в него.

Женщина поспешно удалилась.

Чем больше Криббинс об этом думал, тем больше вырисовывалось интересного. Как парень провернул такое? Тут явно не обошлось без подельников. Во-первых, палач, во‐вторых, тюремщики…

В задумчивости он со звоном вынул изо рта вставную челюсть, тихонько поболтал ею в чае, вытер насухо платочком и с натугой впихнул обратно в рот за несколько секунд до того, как послышались шаги возвращавшейся женщины. От нее так и веяло благовоспитанной отвагой.

– Прошу прощения, преподобный, но могу ли я попросить об одолжении? – спросила она и порозовела.

– Га… гаш… орд! Агын… огнт… – Криббинс повернулся к ней спиной и под аккомпанемент щелчков и звяканья вывернул проклятые зубы в нужную сторону. Бесовские отродья! Зачем он вообще выдрал их изо рта того старика – ему никогда не понять.

– Прошу меня извинить, шештра, небольшие штоматологические неполадки… – пробормотал он, поворачиваясь к ней, и вытер рот. – Ради всего святого, продолжай.

– Как интересно, что ты это сказал, преподобный, – сказала она, взбудораженно сверкая глазами. – Дело в том, что я состою в небольшом женском кружке, и мы организовали клуб «Божество месяца». Э… иными словами, мы выбираем бога и верим в него… или в нее, разумеется, или в них, хотя мы исключаем тех, у кого слишком много зубов и лап… э… и мы молимся им весь месяц, после чего садимся и устраиваем дискуссию. Богов ведь так много, согласись? Тысячи! Мы пока не задумывались об Оме, но если тебе будет интересно прочитать нам небольшую лекцию в следующий вторник, я уверена, мы с превеликим удовольствием дадим ему шанс!

Криббинс улыбнулся ей во весь рот, и пружины дзынькнули.

– Как тебя зовут, шештра?

– Береника, – ответила она. – Береника, э, Хаузер.

«А, уже не называешься именем бывшего муженька, очень мудро», – отметил Криббинс.

– Восхитительная идея, Береника, – ответил он. – Шочту за удовольствие!

Она просияла.

– У тебя, случаем, не найдется печенья, Береника? – продолжил Криббинс.

Госпожа Хаузер покраснела.

– Кажется, где-то было шоколадное, – сообщила она, словно поведала ему страшную тайну.

– Пусть Анойя потрясет твои ящики, шештра, – сказал Криббинс ей вслед.

«Чудесно», – подумал он, когда она убежала, краснея от счастья. Он сунул блокнот себе в пиджак, откинулся на спинку стула и прислушался к бою часов на стене и к храпу бродяг, которые всегда набивались сюда в жаркие дни. Все было тихо, мирно, с расстановкой, как и должно быть в жизни.

И отныне он будет в этой жизни как сыр в масле кататься.

Если будет очень и очень осторожен.

Мокриц бежал под сводами подвала на ослепительный свет в дальнем конце подземелья. Там его встретила мирная сцена. Хьюберт стоял перед Хлюпером, время от времени постукивая по трубкам. Игорь над горном выдувал из стекла что-то затейливое. А господин Клямс, ранее известный как Сычик Дженкинс, сидел за столом с отсутствующим выражением лица.

Мокриц почувствовал надвигающуюся катастрофу. Что-то было не так. Возможно, даже не что-то конкретное, но что-то принципиально неправильное витало в воздухе. И ему определенно не нравились глаза господина Клямса.

Впрочем, человеческий мозг, который живет надеждой от одной секунды до другой, всегда сумеет оттянуть момент неизбежной истины. Потирая руки, Мокриц подошел к нему.

– Ну, как наши дела, Сы… то есть господин Клямс? – спросил он. – Уже закончил?

– О да, – ответил Клямс со странной невеселой улыбкой. – Вот оно.

Перед ним на столе лежала оборотная сторона первой настоящей официальной долларовой банкноты. Мокрицу доводилось видеть подобные рисунки, но тогда ему было четыре года, и он ходил в детский сад. На лице, которое по идее должно было быть лордом Витинари, было две точки вместо глаз и широкая улыбка. Панорама живописного Анк-Морпорка состояла из квадратных домиков с квадратными окошками в каждом углу и дверью посередине.

– Мне кажется, это мое лучшее произведение, – сказал Клямс.

Мокриц дружески похлопал его по плечу и направился к Игорю, который уже готовился защищаться.

– Что ты сделал с человеком? – спросил Мокриц.

– Я фделайт ему гармонично фбаланфированный индивидуальнофть, более не нагруженную треволнениями, фтрахами и бефами паранойи, – ответил Игорь.

Мокриц взглянул на рабочую скамью Игоря – это был храбрый поступок по любым меркам. На скамье стояла банка с колыхающимся в ней чем-то неопределенным. Мокриц пригляделся – еще одно небольшое проявление героизма для человека, который находится в Игоревой среде.

Это была невеселая репка. Репка пошла пятнами. Она мягко отскакивала от одной стенки банки к другой и периодически опрокидывалась.

– Понимаю, – сказал Мокриц. – Но как ни прискорбно, вышло так, что, одарив нашего друга беспечностью и оптимизмом, присущими, не побоюсь этого слова, репке, ты также наградил его художественным талантом, рискну повториться, репки.

– Но теперь он бывайт фчафтлив фамим фобой, – сказал Игорь.

– Допустим, но какая часть его самого – и я действительно не хочу лишний раз повторяться – представляет собой корнеплод?

Игорь обдумал этот вопрос.

– Как человек медицины, гофподин, – ответил он, – я должен учитывайт, что ефть лучше для пациент. В нафтоящий момент он фчафтлив и доволен фобой и его ничто не бефпокойт. Фтал бы он отказывайтфя от вфе это ради ловкий карандаш?

Мокриц отчетливо слышал настойчивый стук в стекло. Репка билась о стенку банки.

– Это любопытное философское замечание, – сказал он, бросив еще один взгляд на довольное, но какое-то рассредоточенное лицо Клямса. – Но что-то мне подсказывает, что все эти неприятные нюансы и делали его, в общем-то, им.

Истеричное биение овоща о стекло стало громче. Игорь и Мокриц перевели взгляды с банки на беззаботную улыбку Клямса.

– Игорь, по-моему, ты не понимаешь, как устроены люди.

Игорь снисходительно усмехнулся:

– О, гофподин, верийт мне на флово…

– Игорь, – перебил Мокриц.

– Йа, гофподин? – отозвался Игорь мрачно.

– Ступай и неси обратно свои чертовы провода.

– Йа, гофподин.

Мокриц вернулся наверх и обнаружил себя в эпицентре паники. Заплаканная госпожа Драпс заметила его и бросилась к нему, цокая каблуками.

– Это господин Бент, сэр! Он только что с криками сбежал! Мы нигде не можем его найти!

– А зачем его искать? – спросил Мокриц и только потом сообразил, что спросил это вслух. – Я хотел сказать, по какой причине вы предприняли поиски?

Ему стали рассказывать. Пока госпожа Драпс говорила, у Мокрица сложилось впечатление, что остальные слушатели понимали смысл ее слов, который ускользал от него.

– Ну, хорошо, он допустил ошибку, – сказал Мокриц. – Никто ведь не пострадал? Во всем разобрались? Да, неловкий момент, посмею заметить…

Но он вспомнил: ошибка хуже греха, не так ли?

«Но это же попросту идиотизм», – возразила его разумная половина. Бент мог бы сказать что-то вроде: «Видите? Даже я могу допустить ошибку из-за минутной невнимательности! Мы должны всегда быть начеку!» Или: «Я сделал это специально, чтобы вас проверить!» Это даже школьные учителя знают. Можно придумать десятки способов, как выкрутиться из подобной ситуации. «Но это я – я всегда выкручиваюсь. Сомневаюсь, что Бент хоть раз в жизни откуда-нибудь выкручивался».

– Надеюсь, он не натворит каких-нибудь… глупостей, – сказала госпожа Драпс и достала скомканный платочек из рукава.

«Каких-нибудь… глупостей», – подумал Мокриц. Так говорят, когда хотят намекнуть, что кто-то способен прыгнуть с моста или проглотить все содержимое коробки с лекарствами в один присест. Такого рода глупости имеют в виду.

– Никогда не встречал человека, настолько не склонного к глупостям, – сказал он.

– Ну, мы… мы всегда гадали на его счет, если честно, – сказал один клерк. – Он приходит с рассветом, и уборщики мне рассказывали, что он часто засиживается допоздна… Чего? Что? Больно же!

Госпожа Драпс, которая с силой его толкнула, принялась что-то рьяно нашептывать ему на ухо. Клерк потух и неловко посмотрел на Мокрица.

– Извини, господин, я не к месту сказал, – пробурчал он.

– Господин Бент хороший человек, господин фон Липвиг, – сказала госпожа Драпс. – Он работает на износ.

– И вас всех заставляет работать на износ, я посмотрю, – сказал Мокриц.

Его попытка проявить солидарность с рабочим классом не увенчалась успехом.

– Если не можешь вынести жар, вылезай из котла, вот что я говорю, – сказал старший клерк, и все стали ему поддакивать.

– Кажется, «выходи из кухни», – сказал Мокриц. – «Вылезай из котла» – это вариант, когда…

– Половина старших кассиров на Равнинах работала в нашей бухгалтерии, – перебила госпожа Драпс. – И их управляющие тоже. А госпожа Ли, заместитель управляющего Коммерческого банка Апсли в Сто Лате, получила эту должность благодаря рекомендации, которую составил господин Бент. Обучена Бентом, понимаете ли. Это дорогого стоит. Если ты получаешь рекомендацию от господина Бента, ты можешь зайти в любой банк и получить там место по щелчку.

– А тем, кто остается здесь, платят лучше, чем в любом другом месте, – вставил один клерк. – Он так и сказал совету директоров: если они хотят лучшее, то за это придется платить!

– Да, он требовательный, – сказал другой клерк. – Зато, я слышал, в Пайпворт-Банке все подчиняются управляющей по персоналу, и уж если выбирать, то я всегда предпочту господина Бента. Он хотя бы за человека меня считает. Говорят, она засекает время, когда человек выходит в уборную!

– Это называется хронометраж, – сказал Мокриц. – Послушайте, я думаю, господину Бенту просто нужно побыть одному некоторое время. На кого он кричал? Кто сделал ошибку… точнее, не сделал, я хотел сказать?

– Стажер Хаммерсмит, – сказала госпожа Драпс. – Мы отправили его домой, потому что парня немного выбило из колеи. Но нет, господин Бент не столько кричал на него. Он кричал ни на кого на самом деле. Он… – Она замолчала в поисках слова.

– Бредил, – подсказал говоривший не к месту клерк, снова повернув к этому самому месту. – И нечего на меня так смотреть. Вы все его слышали. И вид у него был такой, точно он привидение увидел.

Клерки по одному и парами возвращались в бухгалтерию. Они утверждали, что всё обыскали, и основная версия гласила, что Бент скрылся через монетный двор, где стояла большая суета из-за проводящихся работ. Мокриц не был в этом так уверен. Это было старое здание, а в старых зданиях полно разных укромных уголков, а господин Бент работал здесь уже…

– Как давно он здесь работает? – полюбопытствовал он вслух.

Все сходились в том, что «сколько люди себя помнят», но госпожа Драпс, которая по какой-то причине почитала своим долгом хорошо разбираться во всем касающемся Маволио Бента, сообщила, что он работает здесь тридцать девять лет, а устроился он в банк, когда ему было тринадцать. Тогда он просидел на ступеньках банка всю ночь, пока председатель не пришел на работу, и Бент не впечатлил его своими счетоводческими талантами. Он дослужился от посыльного до старшего кассира за двадцать лет.

– Молниеносно! – сказал Мокриц.

– И никогда не брал ни единого отгула по болезни, – подытожила госпожа Драпс.

– Что ж, тогда он имеет на них право сейчас, – заметил Мокриц. – Ты знаешь, где он живет, госпожа Драпс?

– В пансионе госпожи Торт.

– Правда? Это же так… – Мокриц запнулся и перебрал разные варианты, – экономно, не правда ли?

– Он говорит, что это удовлетворяет его холостяцким нуждам, – ответила госпожа Драпс, избегая смотреть Мокрицу в глаза.

Мокриц чувствовал, что перестает быть королем дня. Но все они не сводили с него глаз. Если он хотел сохранить свою репутацию, ему оставалось сказать только одно:

– В таком случае я обязан проверить, не отправился ли он домой.

Все облегченно заулыбались. Он добавил:

– Кому-то из вас лучше пойти со мной. Вы дольше его знаете.

«А я, похоже, не знаю его совсем», – подумал Мокриц.

– Я только возьму пальто, – откликнулась госпожа Драпс. И единственная причина, почему эти слова сорвались с ее губ со скоростью звука, была в том, что она не могла сказать их еще быстрее.

Глава восьмая

Как внизу, так и вверху – Без боли нет побед – Головоломки для ума – Трагическое прошлое господина Бента – Что-то в шкафу – Замечательные деньги – Рассуждения Игоря о безумии – Густой замес

Хьюберт задумчиво постучал по одной из трубок Хлюпера.

– Игорь? – позвал он.

– Йа, хозяин? – отозвался Игорь у него из-за спины.

Хьюберт подскочил.

– Я думал, ты у своих сосудов с молниями! – с трудом проговорил он.

– Я был там, гофподин, теперь я тут, гофподин. Ты что-то желайт?

– Ты подключал все эти клапаны, Игорь? У меня не получается ничего поменять!

– Йа, гофподин, – ответил Игорь невозмутимо. – Это повлекайт за фобой ифключительно плачевные пофледфтвия, гофподин.

– Но мне нужно изменить некоторые параметры, Игорь, – сказал Хьюберт, рассеянно снимая с вешалки дождевую шляпу.

– Увы, ф этим будут проблемы, гофподин. Ты фам профийт меня делайт Хлюпер по возможнофти точный.

– Это само собой. Точность превыше всего.

– Он… предельно точный, гофподин, – сказал Игорь неловко. – Вероятно, даже флишком точный, гофподин.

Это его «вероятно» заставило Хьюберта схватиться за зонтик.

– Как что-то может быть «слишком» точным?

Игорь огляделся. Он внезапно напрягся.

– Не возражаешь, если я приглушу акцент? – спросил он.

– Ты это умеешь?

– Фовершенно… то есть совершенно верно, сэр. Но это у нас семейное. На наш акцент рассчитывают, как и на наши швы. Просто мое объяснение и без того покажется тебе слишком сложным для понимания.

– Что ж, э, спасибо. Продолжай.

Это было очень длинное объяснение. Хьюберт слушал внимательно и с открытым ртом. Прозвучал термин «культ карго», а за ним последовали краткий трактат, посвященный гипотезе о том, что вода повсюду знает, где находится вся прочая вода, занимательные факты о черездефисном кремнии и о том, что с ним происходит в непосредственной близости сыра, о преимуществах и недостатках морфического резонирования в зонах повышенной фоновой магии, правда об однояйцовых близнецах и рассказ про то, что если фундаментальная оккультная максима «как вверху, так и внизу» верна, то так же верно и обратное: «как внизу, так и вверху»…

Наступившая за этим тишина нарушалась только струением воды в Хлюпере и скрипом карандаша бывшего Сычика, который работал, как одержимый демонами.

– Не мог бы ты, пожалуйста, вернуть акцент? – попросил Хьюберт. – Не знаю почему, но так звучит лучше.

– Как фкажешь, гофподин.

– Хорошо. Итак, ты действительно хочешь сказать, что теперь я могу изменить экономическую жизнь города, регулируя Хлюпера? Как будто это ведьмовская восковая кукла и у меня в руках булавки?

– Вфе так, гофподин. Очень хорошее фравнение.

Хьюберт уставился на стеклянный шедевр. Освещение в подвале то и дело менялось, а экономическая жизнь города текла себе по трубам, некоторые из которых были не тоньше волоска.

– Это экономическая модель, которая на самом деле является реальной экономикой?

– Они идентичны, гофподин.

– То есть одним ударом молотка я могу повергнуть город в необратимый экономический коллапс?

– Йа, гофподин. Мне принефти молоток?

Хьюберт, выпучив глаза, разглядывал струящуюся, текучую, бурлящую машину, которую представлял собой Хлюпер. Он захихикал, но это очень быстро переросло в хохот.

– Ха-ха! А-ха-ха-ха!!! А-ХА-ХА-ХА-ХА!!!!.. Стакан воды принеси мне, будь добр… ХА-ХА-ХАХА!!! Ха-ха-ха-ха-ха!!.. ХА-ХА! ХА-ХА!!.. – Смех резко оборвался. – Быть такого не может, Игорь.

– Йа, гофподин?

– А то! Посмотри на нашу старую добрую флягу № 244а! Ты видишь? Она пустая!

– Неужели, гофподин?

– Ужели, – ответил Хьюберт. – Фляга № 244а обозначает золото в наших хранилищах, Игорь. А десять тонн золота не могут просто встать и уйти! А? ХА-ХА-ХА-ХА!!! Я же просил тебя принести мне воды. А-ха-ха-ха-ха!!.. ХА-ХА! ХА-ХА!!!..

На лице Космо играла улыбка, а это было опасным местом для игр чего-то столь невинного.

– Все? – спросил он.

– Все клерки из бухгалтерии, – уточнил Досихпор. – Только что высыпали на улицу. Некоторые были в слезах.

– То есть паника, – пробормотал Космо. Он посмотрел на портрет Витинари напротив своего стола и не усомнился, что тот подмигнул ему.

– Кажется, что-то произошло со старшим кассиром, сэр.

– С господином Бентом?

– Кажется, он допустил ошибку, сэр. Говорят, он стал разговаривать сам с собой, а потом просто выбежал за дверь. Говорят, часть сотрудников ушла его искать.

– Маволио Бент допустил ошибку? Сомневаюсь, – сказал Космо.

– Говорят, он сбежал, сэр.

Космо почти приподнял одну бровь без дополнительной помощи. Он был уже настолько близок.

– Сбежал? У него с собой были большие тяжелые саквояжи? Обычно это так делается.

– Насколько мне известно, нет, сэр, – ответил Досихпор.

– Это было бы… кстати.

Космо откинулся назад в кресле, в третий раз за день снял черную перчатку и вытянул перед собой руку. Перстень выглядел внушительно, особенно на фоне бледно-синего пальца.

– Ты когда-нибудь видел массовый набег на банк, Стукпостук? – спросил Космо. – Видел когда-нибудь, как толпы народа бьются за свои деньги?

– Нет, сэр, – ответил Досихпор, который снова начинал волноваться. Тесные сапоги… что ж, это было забавно, но палец точно не должен быть такого цвета.

– Чудовищное зрелище. Словно выброшенного на берег кита обгладывают заживо крабы, – сказал Космо, поворачивая руку так, чтобы свет выхватил затемненную «V». – Сколько бы он ни бился в агонии, исход будет один. Ужасное дело, если правильно все устроить.

В душе он ликовал. Именно так и мыслит Витинари. Планы могут провалиться. Нельзя распланировать будущее. Только напыщенные дураки строят планы. Умный человек подталкивает.

– На правах директора банка и, конечно же, обеспокоенного гражданина, – проговорил он мечтательно, – я немедленно напишу письмо в «Правду».

– Да, сэр, сию минуту, – отозвался Досихпор. – И, быть может, послать за ювелиром, сэр? Уверен, у них есть миниатюрные кусачки, которые…

– Без боли нет побед, Стукпостук. Это помогает мне думать. – И он снова надел перчатку.

– Э… – И тогда Досихпор сдался. Он старался как мог, но Космо был решительно настроен увечить себя и дальше, и все, что оставалось разумному человеку, – это состричь как можно больше денег, а потом остаться в живых, чтобы их потратить.

– Мне снова улыбнулась удача, сэр, – отважился он.

Чуть больше времени не помешало бы, но Досихпор понимал, что время было на исходе.

– В самом деле? В чем же?

– Проект, над которым я работаю…

– Дорогостоящий проект? Да?

– Я думаю, что смогу достать для вас трость Витинари, сэр.

– С вкладным клинком, ты имеешь в виду?

– Да, сэр. Насколько мне известно, оружие никогда не обнажалось сгоряча.

– Я так понимаю, он всегда держит трость под рукой.

– Я и не говорил, что будет легко, сэр. Или дешево. Но после многих кропотливых трудов случай наконец представился, – сказал Досихпор.

– Говорят, что железо для клинка было извлечено из крови тысячи человек…

– Я тоже слышал, сэр.

– А сам видел эту штуку?

– Мельком, сэр.

Впервые за всю свою службу Досихпор почувствовал жалость к Космо. Слышалась какая-то тоска в его голосе. Он не хотел свергнуть Витинари. В этом городе было полно желающих свергнуть Витинари. Но Космо хотел стать Витинари.

– Какая она? – спросил он с мольбой в голосе. Яд, должно быть, достиг его мозга, подумал Досихпор. Впрочем, мозг Космо был ядовит сам по себе. Может, они подружатся.

– Ну, набалдашник и футляр в точности как ваши, сэр, только слегка изношенные. А лезвие серое и кажется…

– Серое?

– Да, сэр. Выглядит старым и чуть-чуть выщербленным. Но тут и там, если свет правильно упадет, встречаются рыжие и золотые пятнышки. Я бы сказал, оно выглядит зловещим.

– Пятнышки света – это кровь, конечно, – сказал Космо задумчиво. – Или, возможно, о да, вполне возможно, это закованные в сталь души тех, кто умер, чтобы это смертельное оружие могло появиться на свет.

– Об этом я даже и не думал, сэр, – сказал Досихпор, который две ночи провел с новым клинком, красным железняком, латунной щеткой и некоторыми химическими реагентами, чтобы изготовить оружие, которое выглядело бы так, будто оно того и гляди, само перережет вам глотку.

– И ты сможешь достать его сегодня?

– Надеюсь, сэр. Это будет рискованно, конечно.

– И, видимо, потребует новых затрат, – сказал Космо с куда большей проницательностью, чем ожидал от него Досихпор в его нынешнем состоянии.

– Столько народу нужно подкупить, сэр. Витинари не обрадуется, когда обо всем узнает, и я не стал рисковать и тратить время на то, чтобы сделать точную реплику.

– Ясно. Понимаю.

Космо опять стянул перчатку и посмотрел на руку. В пальце уже проявился зеленоватый оттенок, и он задумался, не присутствовала ли в сплаве кольца медь. Но розовые, почти красные жилки, бегущие вверх по руке, выглядели совершенно здоровыми.

– Да. Достань мне трость, – пробормотал Космо и повернул руку под свет лампы. Странно, что он не чувствовал никакого тепла на пальце, но это не имело значения.

Он со всей ясностью видел сейчас свое будущее. Туфли, шапочка, кольцо, трость… Пока он заполнял собой сакральное пространство, занятое чертовым Витинари, тот наверняка должен был испытывать все большую слабость и все сильней недоумевать, ошибаться и принимать неверные решения…

– Займись этим, Стукпостук, – сказал он.

Лорд Хэвлок Витинари ущипнул себя за переносицу. День выдался долгим, и вечер явно намечался такой же.

– Мне нужно ненадолго отвлечься, – сказал он. – Давай закончим.

Стукпостук подошел к длинному столу, на котором в это время дня были разложены экземпляры нескольких выпусков «Правды»: его светлость предпочитал следить за тем, что происходило в городе, по мнению его жителей.

Витинари вздохнул. Люди постоянно что-то ему рассказывали. И за последний час они много чего ему рассказали. Они делали это по самым разным причинам: чтобы поднять свой авторитет, заработать денег, получить услугу взамен, из вредности, из злорадства, и, что всегда было подозрительно, из нескрываемого беспокойства об общественном благе. Все вместе представляло собой не информацию, а гигантский тысячеглазый ком мелких, вертлявых, сомнительных фактов, откуда при бережном обращении можно было извлечь крохи информации.

Секретарь положил перед патрицием газету, аккуратно подогнутую на нужной странице и столбце, где был изображен квадрат, разделенный на квадратики поменьше, в некоторых из которых стояли цифры.

– Сегодняшний «икан-но-муда», сэр, – сказал он.

Витинари посмотрел на квадрат несколько секунд и вернул Стукпостуку.

Патриций закрыл глаза и стал барабанить пальцами по крышке стола.

– Хм… Девять, шесть, три, один, семь, четыре, – Стукпостук быстро записывал посыпавшиеся цифры, – восемь, четыре, два, три. Я уверен, они уже использовали эту задачу в прошлом месяце. В понедельник, кажется.

– Семнадцать секунд, сэр, – сказал Стукпостук, продолжпая записывать.

– Что ж, день был напряженный, – ответил Витинари. – И какой в этом смысл? Цифры легко перехитрить. Они не умеют думать в ответ. Люди, которые придумывают кроссворды, – вот кто действительно коварен. Кто бы мог подумать, что «псидксес» – это древнеэфебские резные игольницы из кости?

– Вы, сэр, естественно, – ответил Стукпостук, аккуратно складывая бумаги. – А еще куратор зала эфебских древностей в Королевском музее искусств, составитель кроссвордов в «Правде» и госпожа Грейс Спикер, которая владеет зоомагазином на Пеликуньей улице.

– Нужно обратить внимание на этот зоомагазин, Стукпостук. Женщина такого ума – и довольствуется тем, что рассыпает собачий корм по пакетам? Сомневаюсь.

– Разумно, сэр. Я возьму на карандаш.

– Кстати, приятно слышать, что твои новые сапоги перестали наконец скрипеть.

– Благодарю, сэр. Они замечательно разносились.

Витинари задумчиво глядел на текущие документы.

– Господин Бент, господин Бент, господин Бент, – проговорил он. – Загадочный господин Бент. Без него Королевский банк был бы в гораздо более тяжелом положении, чем есть. И теперь, когда банк оказался без него, все обвалится. Банк вертится вокруг господина Бента. Он живет в его ритме. Старина Шик побаивался его, у меня нет в этом сомнений. Он говорил, что подозревает Бента… – Витинари замолчал.

– Сэр? – спросил Стукпостук.

– Давай просто согласимся с тем, что Бент зарекомендовал себя во всех отношениях образцовым гражданином, – сказал Витинари. – Прошлое – опасная дорожка, не так ли?

– На него нет досье, сэр.

– Он никогда не привлекал к себе внимания. Достоверно я знаю только то, что он приехал к нам в детском возрасте, в повозке каких-то бродячих счетоводов…

– Это как жестянщики и прорицатели? – спросил Мокриц, когда тряский кеб вез их по улицам, которые становились все уже и темнее.

– Думаю, можно и так сказать, – ответила госпожа Драпс с неодобрением в голосе. – У них большой размах, между прочим, доезжают до самых гор, ведут бухгалтерию мелким предприятиям, помогают людям с налогами, все в таком роде. – Она прочистила горло. – Странствуют целыми семьями. Удивительная, должно быть, жизнь.

– Каждый день – новый гроссбух, – сказал Мокриц, серьезно кивая. – А по вечерам все пьют пиво и весело смеются, танцуя польку-неустойку под звуки аккордеона…

– Правда? – спросила госпожа Драпс взволнованно.

– Не знаю. Хотелось бы верить, – ответил Мокриц. – Что ж, это хотя бы что-то объясняет. Он явно амбициозен. А большее, на что можно было надеяться в дороге, так это что ему дадут править лошадью.

– Ему было тринадцать, – сказала госпожа Драпс и громко высморкалась. – Это так печально. – Она обратила заплаканное лицо к Мокрицу. – Что-то ужасное произошло с ним в прошлом, господин фон Фиглик. Говорят, однажды в банк приходили какие-то люди и спрашивали…

– Пансион госпожи Торт, приехали, – сказал возница, резко тормозя. – С вас одиннадцать пенсов, и не просите подождать, а то с лошадки тут вмиг подковы снимут.

Дверь пансиона открыла самая волосатая женщина, какую Мокрицу когда-либо доводилось видеть, но в районе Вязовой улицы не стоило обращать на такое внимание. Госпожа Торт славилась тем, что была гостеприимна к прибывающей в город нежити, предоставляя ей кров и понимание, пока они не вставали на ноги, сколько бы их ни было.

– Госпожа Торт? – спросил Мокриц.

– Мама в церкви, – ответила женщина. – Она предупредила, что ты будешь, господин фон Липвиг.

– У вас здесь проживает некий господин Бент, если не ошибаюсь?

– Это банкир? Седьмая комната на втором этаже. Но его, кажется, нет. У него какие-то проблемы?

Мокриц обрисовал ситуацию, ни на секунду не забывая о дверях, приоткрывавшихся в темноте за спиной женщины. Воздух был резким от запаха дезинфицирующего средства. Госпожа Торт верила в чистоту более свято, чем в богов, да и к тому же без этих острых сосновых ноток половина постояльцев рехнулась был от запахов другой половины.

И посреди всего этого была тихая, безликая комната старшего кассира господина Бента. Женщина, сообщившая, что зовут ее Людмиллой, с большой неохотой открыла им дверь хозяйским ключом.

– Он всегда был таким хорошим жильцом, – сказала она. – С ним никогда не было хлопот.

Одного взгляда хватило на все: узкая комната, узкая койка, аккуратно развешанная вдоль стен одежда, умывальный набор из крохотного тазика и кувшина, неуместно громоздкий шкаф. Жизнь порождает хлам… но только не жизнь господина Бента. Если только вся она не заключалась в шкафу.

– Большинство ваших постоянных жильцов нежи…

– …альтернативно живые, – отрезала Людмилла.

– Ну да, конечно, вот мне и интересно… почему господин Бент живет здесь?

– На что это ты намекаешь, господин фон Фиглик? – спросила госпожа Драпс.

– Согласись, это довольно неожиданно, – сказал Мокриц. И поскольку она и без того была слишком расстроена, он не стал продолжать: «Мне не нужно ни на что намекать. Все намекает само собой. Высокий. Мрачный. Приходит до рассвета, уходит после заката. Шалопай на него рычит. Маниакальный счетовод. Зацикливается на мелочах. Заставляет бегать мурашки по телу, а потом тебе становится немного совестно. Спит на узкой длинной койке. Живет у госпожи Торт, где водятся вампиры. Остается только соединить все точки».

– Это не имеет никакого отношения к человеку, который приходил накануне? – спросила Людмилла.

– Что за человек?

– Он не назвался. Сказал только, что друг. Весь в черном, с черной тростью и серебряным черепом на ней. Мама сказала, пренеприятный тип. Хотя, – добавила Людмилла, – она так почти про всех говорит. Карета у него тоже была черная.

– Речь же не о лорде Витинари?

– О нет, его мама очень любит, только говорит, что он слишком мало народу вешает. Нет, мама сказала, этот был в теле.

– Ах вот оно как, – сказал Мокриц. – Что ж, спасибо, госпожа. Нам, наверное, пора. У тебя, совершенно случайно, нет ключа от этого шкафа?

– Ключа нет. Господин Бент поставил на него новый замок уже несколько лет назад, но мама не стала жаловаться, потому что с ним никогда нет никаких проблем. Это такой волшебный замок, из тех, которые продают в университете, – продолжала Людмилла, пока Мокриц изучал дверцу. Морока с магическими замками была в том, что практически все что угодно могло оказаться ключом, от слова до прикосновения.

– Странно, что он вешает всю свою одежду на стену, не правда ли? – спросил Мокриц, выпрямившись во весь рост.

Людмилла посмотрела на него укоризненно.

– Мы в этом доме не используем слово «странно».

– «Альтернативно» нормально? – предложил Мокриц.

– Так пойдет. – Глаза Людмиллы предупреждающе сверкнули. – Кто может сказать, кто по-настоящему нормален в этом мире?

«Ну, для начала, например, тот, у кого ногти не становятся длиннее, когда он в плохом настроении», – подумал Мокриц.

– Что ж, нам пора возвращаться в банк, – сказал он. – Если господин Бент объявится, передайте ему, что его ищут.

– И волнуются за него, – торопливо вставила госпожа Драпс, потом прикрыла ладонью рот и покраснела.

«Я просто хотел делать деньги, – думал Мокриц, провожая дрожащую госпожу Драпс до района, куда осмеливались заезжать кебы. – Я считал банковскую службу сплошной, хоть и прибыльной, скукой, разбавленной толстыми сигарами. Но она оказалась альтернативно нормальной. Во всем банке адекватен только Игорь и, возможно, репка. Причем насчет репки я не уверен».

Он подбросил шмыгающую носом госпожу Драпс к ее квартире на Добромыльной улице, пообещал дать ей знать, когда будут новости о беглом господине Бенте, и доехал в кебе до банка. Ночная охрана уже заступила на пост, но некоторые клерки все еще околачивались по залам, видимо, не в силах смириться с новой действительностью. Господин Бент был чем-то незыблемым, вроде колонны.

Значит, к нему приезжал Космо. Это не могло быть светским визитом.

Но чем это было? Угрозой? Что ж, никому не понравятся побои. Но, возможно, Космо действовал более тонко. Возможно, это было: «Мы всем расскажем, что ты вампир». На что здравомыслящий человек ответил бы: «Ну и подавитесь». Это могло бы сойти за угрозу двадцать лет назад, но не сегодня. В городе было полно вампиров, этих невротиков, носивших на груди Черную Ленту, чтобы все видели, что они дали обет трезвости. Они вели каждый свою, за неимением лучшего слова, жизнь. В основном люди просто смирились. День за днем проходил без всяких проблем, и к этому просто стали относиться как к норме. Альтернативной, но все-таки норме.

Ладно, господин Бент скрывал свое прошлое, но за это не линчуют. Он сорок лет просидел в банке, складывая и вычитая, в конце-то концов.

Но что, если сам он относился к этому иначе? Ты меряешь здравый смысл линейкой, а кто-то другой – картофелиной.

Мокриц не слышал приближения Глэдис. Он просто понял, что она стоит за ним.

– Я Очень Беспокоилась За Тебя, Господин Фон Липвиг, – пророкотала она.

– Спасибо, Глэдис, – произнес он осторожно.

– Я Сделаю Тебе Сэндвич. Ты Любишь Мои Сэндвичи.

– Это очень мило с твоей стороны, Глэдис, но госпожа Ласска вскоре составит мне компанию за ужином наверху.

Огонь в глазах голема чуть притух и тут же разгорелся ярче.

– Госпожа Ласска.

– Да, она приходила сегодня утром.

– Дама.

– Она моя невеста, Глэдис. Я надеюсь, она будет часто здесь бывать.

– Невеста, – повторила Глэдис. – Ах Да. Я Как Раз Читаю «Двадцать Советов, Как Сделать Вашу Свадьбу Незабываемой».

Ее глаза потускнели. Она развернулась и с топотом пошла к лестнице.

Мокриц чувствовал себя подлецом. Он, впрочем, и был подлецом, но чувство от этого приятнее не становилось. С другой стороны, она… черт, он… это… Глэдис была продуктом несвоевременной женской солидарности. Что он мог этому противопоставить? Доре Гае придется что-то с этим делать.

Он заметил, что рядом учтиво топчется один старший клерк.

– Да? – сказал Мокриц. – Чем могу помочь?

– Что нам теперь делать, господин?

– Как тебя зовут?

– Спиттл, господин. Роберт Спиттл.

– Почему ты задаешь мне этот вопрос, Боб?

– Потому что председатель тявкает, господин. Сейфы нужно запирать. И бухгалтерию. Все ключи у господина Бента. Зови меня Роберт, если не возражаешь.

– Запасных ключей нет?

– Они могут быть в кабинете председателя, господин, – ответил Спиттл.

– Послушай меня… Роберт. Я хочу, чтобы ты шел домой и как следует выспался, ясно? А я найду ключи и запру все замки, которые найду. Уверен, господин Бент вернется к нам завтра, а если нет, я созову всех старших клерков на совещание. То есть, ха, вы же должны знать, как все здесь работает!

– Оно-то да. Конечно. Только… это… но… – Голос клерка растворился в тишину.

«Но среди них нет господина Бента, – подумал Мокриц. – Распределить обязанности ему было не легче, чем устрице станцевать танго. Что же мы будем делать?»

– Здесь до сих пор люди? Вот тебе и график работы, – раздался голос из дверей. – Я слышу, у тебя снова неприятности.

Это была Дора Гая, и, конечно, она имела в виду «Здравствуй, как я рада тебя видеть».

– Ты выглядишь сногсшибательно, – сказал Мокриц.

– Знаю, – ответила Дора Гая. – Что тут у вас происходит? Возница сказал, что весь персонал разбежался у тебя из банка.

Позже Мокриц решил: вот когда все пошло наперекосяк. Слухи, как лошадей, нужно оседлать прежде, чем они ускачут со двора, чтобы иметь возможность натянуть удила. Нужно было задуматься: на что это похоже, когда сотрудники бегут из банка? Нужно было мчаться в редакцию «Правды». Нужно было вскочить в седло и завернуть этого жеребца обратно в стойло, здесь и сейчас.

Но Дора Гая действительно выглядела сногсшибательно. К тому же всего-навсего у одного сотрудника что-то перемкнуло и он покинул банк. Что тут такого можно подумать?

Ответ, разумеется, был: все, что угодно.

Он почувствовал, что кто-то возник у него за спиной.

– Гофподин фон Липвиг, гофподин?

Мокриц обернулся. Когда ты только что смотрел на Дору Гаю, смотреть после этого на Игоря совсем не хотелось.

– Игорь, сейчас не время… – начал Мокриц.

– Я знавайт, что мне не положено поднимайтфя наверх, гофподин, но гофподин Клямф говорит, что он заканчивайт ф рифунком. Очень хорошо.

– О чем это он? – спросила Дора Гая. – Я и двух слов не поняла.

– О, внизу в совоку… в подвале ждет человек, который рисует по моей просьбе долларовую банкноту. Бумажные деньги, в общем.

– Серьезно? Я бы с удовольствием посмотрела.

– Правда?

Это было поистине потрясающе. Мокриц разглядывал эскизы лицевой и оборотной сторон банкноты. Под ослепительно-белыми Игоревыми лампами они выглядели насыщенными, как сливовый пирог, и более затейливыми, чем гномий контракт.

– Мы сделаем столько денег, – сказал он громко. – Потрясающая работа, Сы… господин Клямс!

– Я все же останусь Сычиком, – сказал художник беспокойно. – Главное-то в Дженкинсе.

– Ну конечно, – согласился Мокриц. – В округе, должно быть, десятки Сычиков. – Он перевел взгляд на Хьюберта, который влез на стремянку и с отчаянием рассматривал трубы.

– Как там дела, Хьюберт? – спросил Мокриц. – Деньги растекаются как и прежде, все в порядке?

– Что? Ах, все хорошо. Хорошо. Хорошо, – ответил Хьюберт и чуть не перевернул стремянку, торопясь слезть. Он посмотрел на Дору Гаю с выражением панической неуверенности.

– Это Дора Гая Ласска, Хьюберт, – сказал Мокриц на случай, если тот собирался удрать. – Моя невеста. Это женщина, – добавил он, видя беспокойство на его лице.

Дора Гая протянула ему руку.

– Здравствуй, Хьюберт, – сказала она.

Хьюберт уставился на нее.

– Можешь пожать ей руку, Хьюберт, – подсказал Мокриц осторожно. – Хьюберт экономист. Это как алхимик, только грязи меньше.

– Значит, ты разбираешься в том, как крутятся деньги, да, Хьюберт? – спросила Дора Гая, пожимая вялую руку.

Наконец к Хьюберту вернулся дар речи.

– Я сварил одну тысячу девяносто семь швов, – сказал он. – И выдул «закон убывающей доходности».

– Полагаю, ты такой единственный, – сказала Дора Гая.

Хьюберт просиял. Оказывается, ничего сложного!

– Мы все делаем правильно, между прочим! – сказал он.

– Я и не сомневаюсь, – ответила Дора Гая, пытаясь высвободить свою руку.

– Он может отследить каждый доллар в этом городе, представляешь? Возможности безграничны! Но, но, но, э, конечно, мы ничего не нарушаем!

– Рада слышать, Хьюберт, – сказала Дора Гая и потянула сильнее.

– Конечно, мы испытываем трудности роста! Но мы следим за всем с самым пристальным вниманием! Мы ничего не потеряли из-за того, что не закрыли клапан или что-нибудь такое!

– Как увлекательно! – Дора Гая уперлась свободной рукой в плечо Хьюберту и вырвала вторую руку из его хватки.

– Нам пора, Хьюберт, – сказал Мокриц. – А ты продолжай в том же духе. Я тобой очень горжусь.

– Правда? – удивился Хьюберт. – Господин Космо сказал, что я не в своем уме, и настаивал, чтобы тетя продала Хлюпер на лом!

– Типичное ограниченное старорежимное мышление, – сказал Мокриц. – На дворе Век Анчоуса! Будущее принадлежит таким, как ты, – тем, кто объяснит нам, как все устроено.

– Правда? – спросил Хьюберт.

– Помяни мои слова, – ответил Мокриц, решительно подталкивая Дору Гаю к выходу.

Когда они ушли, Хьюберт понюхал свою ладонь и содрогнулся.

– Они были хорошие люди, правда? – спросил он.

– Йа, гофподин.

Хьюберт посмотрел наверх, на блестящие журчащие трубки Хлюпера, послушно отражающие своим током и пульсацией круговорот денег в городе. Один-единственный удар может сотрясти мир. Чудовищная ответственность.

Игорь присоединился к нему. Они стояли в тишине, которую нарушал только плеск финансов.

– Что же мне делать, Игорь? – спросил Хьюберт.

– В давние времена у наф бывайт пофловица, – поведал Игорь.

– Что?

– Пофловица. У наф говоряйт: «Если ты не желайт монфтра, зачем ты дергайт за рычаг».

– Ты же не думаешь, что я сошел с ума, а, Игорь?

– Много великий люди фчитайт фумафшедшими, гофподин Хьюберт. Даже доктор Ханф Форворд называйт фумафшедший. Но я тебе так говорийт: мог ли фумафшедший фоздавайт революционный прифпофоблений для выемки живого мозга?

– С этим Хьюбертом все… в порядке? – спросила Дора Гая, когда они поднимались по мраморной лестнице туда, где ждал ужин.

– По меркам одержимых ученых, которые не видят солнечного света? – сказал Мокриц. – Вполне в порядке, я бы сказал.

– Но он вел себя так, как будто никогда прежде не видел женщины!

– Он просто не привык к вещам, к которым не прилагается инструкций, – ответил Мокриц.

– Хм. И почему только с мужчинами такое бывает? – спросила Дора Гая.

Работает на големов за крошечное жалованье, подумал Мокриц. Ради них закрывает глаза на вандализм и разбитые окна. Ночует в палатке под открытым небом и спорит с влиятельными людьми. Все ради големов. Но он ничего не сказал, потому что ознакомился с инструкцией.

Они поднялись на директорский этаж. Дора Гая принюхалась.

– Чувствуешь? – спросила она. – Бесподобно, не правда ли? От такого запаха и кролик захочет стать плотоядным!

– Баранья голова, – мрачно произнес Мокриц.

– На ней только варится бульон, – сказала Дора Гая. – И все мягкие дрожащие фрагменты предварительно вынимаются. Не переживай. У тебя просто отбивает аппетит старый анекдот, вот и все.

– Какой анекдот?

– Ой, да ладно тебе. Мальчик заходит в мясную лавку и говорит: «Мама сказала купить баранью голову, только глаза, пожалуйста, оставьте, чтобы нам ее хватило за глаза». Понял? Тут использовано «за глаза» в значении «с лихвой» и в то же время в значении собственно глаз…

– Мне просто кажется, это несправедливо по отношению к барану, вот что.

– Любопытно, – сказала Дора Гая. – Ты ешь красивые анонимные куски животного, но считаешь несправедливым есть другие части? По-твоему, отрубленная голова думает: ну, хотя бы меня они не съедят? Строго говоря, чем больше от животного мы съедим, тем больше счастья принесем всему виду, потому что тогда не понадобится убивать слишком много.

Мокриц распахнул двойные двери, и снова в воздухе повисло ощущение чего-то неправильного.

Шалопая не было. Обычно он ждал в своем лотке, готовый слюняво приветствовать Мокрица. Но лоток пустовал.

К тому же комната казалась больше, потому что в ней не было Глэдис.

На полу валялся маленький голубой ошейник. Пахло готовящейся едой.

Мокриц бросился по коридору в кухню, где голем мрачно стояла у плиты, наблюдая за прыгающей крышкой на огромной кастрюле. Грязная пена стекала по кастрюле и капала на плиту.

Глэдис повернулась и заметила Мокрица.

– Я Готовлю Ужин, Господин Фон Липвиг. – Черные карапузы ужаса принялись играть в параноидальные классики в голове Мокрица.

– Пожалуйста, отложи половник и отойди от кастрюли, – сказала внезапно возникшая рядом Дора Гая.

– Я Готовлю Ужин Для Господина Фон Липвига, – ответила Глэдис с вызовом. Мокриц показалось, что вспененные пузыри сделались больше.

– Да, и похоже, он уже почти готов, – сказала Дора Гая. – И Я Хотела Бы На Него Взглянуть.

Воцарилось молчание.

– Глэдис?

Глэдис отдала ей половник и отступила назад, двигаясь легко и беззвучно, как дым, несмотря на свои полтонны глины.

Дора Гая осторожно приподняла крышку с кастрюли и опустила черпак в кипящее месиво.

Что-то царапнуло ботинок Мокрица. Он опустил глаза и увидел встревоженные и выпученные, как у золотой рыбки, глаза Шалопая.

Потом он перевел взгляд обратно на то, что всплывало из кастрюли, и понял, что с момента его последнего вдоха прошло секунд тридцать.

В кухню ворвалась Пегги.

– Вот ты где, шалунишка! – воскликнула она, хватая собачку. – Представляете, вырвался и побежал к холодильной комнате!

Она огляделась и откинула волосы с лица.

– Ох, Глэдис, я же говорила снять кастрюлю с огня, когда бульон начнет густеть!

Мокриц взглянул на всплывший черпак, и в нахлынувшем облегчении дали о себе знать разнообразные неловкие наблюдения.

«Я работаю здесь меньше недели. Человек, на которого я сильно рассчитываю, сбежал в истерике. Меня вот-вот разоблачат как преступника. Это баранья голова…

…и – спасибо, что позаботился об этом, Эймсбери, – на ней солнечные очки».

Глава девятая

Криббинс сражается с зубами – Теологические дебаты – «Вот это, я понимаю, развлечение» – Новая игрушка Шалопая – Тетради сэра Джошуа – К цели напролом – Полицейские умы – А что же золото? – Криббинс разогревается – К сожалению, профессор Флид возвращается – Мокриц считает подарки судьбы – Разоблачение вервольфа – Сплот: идет тебе на пользу – Время молитвы

– Боюсь, мне пора закрывать, преподобный, – вторгся в сны Криббинса голос госпожи Хаузер. – Мы откроемся снова завтра утром в девять часов, – добавил голос с надеждой.

Криббинс открыл глаза. Тепло и мерное тиканье часов склонили его в сладостную дрему.

Госпожа Хаузер стояла перед ним вовсе не в великолепной розовой наготе, в какой она только что предстала перед ним в сновидении, но в невзрачном коричневом плаще и некрасивой шляпе с перьями.

Окончательно проснувшись, Криббинс поспешно нащупал в кармане зубы, которым никогда не доверял свой рот на время сна. Он отвернулся в приступе нехарактерного смущения, с горем пополам вставил их в рот, а потом с горем пополам повернул правильной стороной вверх. Они всегда давали отпор. В отчаянии он выдрал их и сильно стукнул ими об ручку кресла пару раз, чтобы сломить их сопротивление, после чего опять всадил обратно в рот.

– Шпш! – сказал Криббинс и хлопнул себя по щеке. – Спасибо тебе, госпожа, – повторил он, утирая рот платком. – Прошу за них прощения, но, клянушь, мне от них шпашу нет.

– Я не хотела тебя беспокоить, – продолжала госпожа Хаузер, когда ужас улетучился с ее лица. – Уверена, тебе нужно было выспаться.

– Я не спал, госпожа, я размышлял. – С этими словами Криббинс встал. – Размышлял о падении неправедных и вознесении богоугодных. Сказано ведь: и последние станут первыми, а первые станут последними.

– Знаешь, я всегда как-то переживала за это, – сказала госпожа Хаузер. – То есть а что же случится с теми, кто не был первым, но и совсем последним тоже не был? Ну, ты понимаешь, делал все, что мог, плелся кое-как… – Она прошагала к двери походкой, которая не так уж деликатно, как ей казалось, приглашала его присоединиться.

– Действительно, загадка, Береника, – ответил Криббинс, следуя за ней. – В Священных Писаниях об этом не упоминается, но я не сомневаюсь, что… – Он нахмурился. Криббинса редко занимали вопросы религии, а конкретно этот оказался весьма хитрым. Он подошел к нему как прирожденный теолог. – Не сомневаюсь, что они будут по-прежнему плештись, но, возможно, в другом направлении.

– Назад к последним? – спросила она с беспокойством на лице.

– Ах, госпожа, не забывай, что тогда они уже станут первыми!

– О, об этом я не подумала. Тогда все сходится, конечно, если только изначальные первые не подождут, пока последние подтянутся.

– Это было бы поистине чудом, – сказал Криббинс, глядя, как она запирает за ними дверь. Вечерний воздух казался резким и недружелюбным после тепла газетного архива, и перспектива провести очередную ночь в ночлежке на Обезьяньей улице казалась вдвойне непривлекательной. Сейчас Криббинсу нужно было свое собственное чудо, и что-то ему подсказывало, что оно вырисовывалось прямо на глазах.

– Полагаю, очень непросто тебе найти место для ночлега, – сказала госпожа Хаузер. В темноте он не мог разобрать выражение ее лица.

– О, я верю в лучшее, шештра, – сказал он. – Если Ом не приходит сам, он пошылает… Аагрх! – пружина выскочила! И в такой ответственный момент! Что за наказание!

Но это еще могло сыграть ему на руку, хоть и было мучительно. Госпожа Хаузер надвигалась на него с решимостью женщины, вознамерившейся любой ценой сделать доброе дело. Но как же это было больно! Зубы укусили его за язык.

У него за спиной раздался голос:

– Прошу прощения, я не мог не обратить внимания… Ты, случайно, не господин Криббинс?

Разъяренный болью во рту, Криббинс повернулся к нему с желанием убивать, но госпожа Хаузер сказала:

– Преподобный Криббинс, между прочим.

И его кулаки разжались.

– Эшшйя, – пробормотал он.

На него смотрел бледный юноша в старомодной секретарской форме.

– Меня зовут Досихпор, – произнес он. – И если ты правда Криббинс, я знаю одного небедного человека, который желает с тобой встретиться. Этот день может стать для тебя счастливым.

– В шамом желе? – пробормотал Криббинс. – Ежли этого желовека жовут Кожмо, я хочу вштретиться ш ним. День может штать шчаштливым и для него. Не вежунчики ли мы!

– Признайся, ты, наверное, пережила момент ужаса, – сказал Мокриц, когда они отдыхали в гостиной с мраморными полами. Во всяком случае, Дора Гая отдыхала. Мокриц искал.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответила она, когда Мокриц открыл сервант.

– Големы не были созданы, чтобы быть свободными. Они не знают, как справляться… с этим.

– Они научатся. И она бы не навредила собаке, – сказала Дора Гая, наблюдая, как он меряет шагами комнату.

– Но ты усомнилась. Я слышал, как ты с ней разговаривала. «Положи черпак и медленно подними руки», все в таком духе, – сказал Мокриц и открыл один ящик.

– Ты что-то ищешь?

– Ключи от банка. Здесь где-то должна быть связка.

Дора Гая присоединилась к поискам. Либо это, либо спорить о Глэдис. К тому же в апартаментах было полно комодов и ящичков, и в процессе можно было скоротать время до ужина.

– От чего этот ключ? – спросила она всего несколько секунд спустя. Мокриц повернулся к ней. Дора Гая держала в руках серебристый ключ на кольце.

– Нет, должно быть намного больше ключей, – сказал Мокриц. – Где ты вообще его нашла?

Она кивнула на большой стол.

– Я просто прикоснулась здесь сбоку, и… о, а сейчас не сработало…

У Мокрица больше минуты ушло на то, чтобы обнаружить рычажок, которым отпирался маленький ящичек. Закрывшись, он идеально маскировался в древесных прожилках.

– Это, должно быть, для чего-то важного, – сказал он, направляясь к другому столу. – Может, остальные ключи хранились в другом месте. Попробуй его на любом замке. Я здесь только ночую вообще-то. Понятия не имею, что в половине этих ящиков.

Он вернулся к бюро и продолжил копаться в его содержимом, пока не услышал за спиной щелчок и скрип. Дора Гая сказала бесцветным голосом:

– Ты говорил, что сэр Джошуа развлекался здесь с девицами?

– Вроде да. А что?

– Вот это, я понимаю, развлечение.

Мокриц обернулся. Дверца массивного серванта была открыта настежь.

– О нет, – сказал он. – Что все это такое?

– Ты, наверное, шутишь?

– Ну да, конечно. Но оно все такое… черное.

– И кожаное, – добавила Дора Гая. – И не исключено, что резиновое.

Они приблизились к представшему перед ними музею изобретательной эротики. Некоторые вещи, освобожденные из долгого плена, разворачивались, соскальзывали на пол и в отдельных случаях отскакивали от него.

– Это… – Мокриц ткнул пальцем в нечто, отозвавшееся звонким пинг! – точно, резиновое. Вне всяких сомнений.

– А тут все с рюшечками, – сказала Дора Гая. – У него, наверное, кончились идеи.

– Или идеи кончились в природе. Ему вроде было восемьдесят, – сказал Мокриц в тот момент, когда сейсмический сдвиг вынудил очередные нагромождения расползтись и посыпаться вниз.

– Какой молодец, – сказала Дора Гая. – Смотри, здесь еще пара книжных полок, – продолжала она, вглядываясь в темноту в глубине шкафа. – Вот тут, сразу за этим любопытным седлом и плетками. Надо думать, чтение на ночь.

– Не уверен, – сказал Мокриц, сняв с полки обитый кожей томик и открыв его наугад. – Гляди, это же дневник старика. Целые годы дневников. Боги мои, десятилетия!

– Давай опубликуем и заработаем состояние, – предложила Дора Гая и ткнула ногой в груду барахла. – В обложках без рисунков, конечно же.

– Нет, ты не понимаешь. Здесь может быть написано про господина Бента! Какая-то его тайна… – Мокриц провел пальцем по корешкам. – Посмотрим, ему сорок семь, он появился в банке, когда ему было тринадцать, а несколько месяцев спустя кто-то пришел его искать. Старому Шику они не понравились… Ага! – Он снял с полки пару томиков. – Вот что может нам помочь, они примерно той поры…

– Что это за штуки и почему они звенят? – спросила Дора Гая и показала ему странного вида приспособления.

– Откуда мне знать?

– Ты же мужчина.

– Ну да. И что с того? Я-то этим не увлекаюсь.

– Знаешь, а мне кажется, это что-то вроде хрена, – задумчиво проговорила Дора Гая.

– Прости?

– Ну… то есть хрен хорошо идет к сэндвичу с говядиной, и ты берешь немножко из банки. Но в какой-то момент одной ложки уже…

– Не хватает, – подхватил Мокриц завороженно.

– …и ты берешь две ложки, две перерастают в три, в конце концов хрена становится больше, чем мяса, и в один прекрасный день ты понимаешь, что мясо выпало, а ты даже не заметил.

– Сомневаюсь, что это подходящая метафора, потому что видел я, как ты делаешь сэндвичи с хреном, – сказал Мокриц.

– Допустим, но она все равно хорошая, – сказала Дора Гая. Она нагнулась и подобрала что-то с пола. – Вот твои ключи. Если повезет, мы никогда не узнаем, как они здесь оказались.

Мокриц взял связку. Она была тяжелая – на ней висели ключи самых разных размеров.

– И что нам делать со всем этим добром? – спросила Дора Гая и снова пнула вещи. Груда заколыхалась, и в глубине что-то пискнуло.

– Сложим обратно в сервант? – предложил Мокриц неуверенно. Куча безжизненного барахла имела угрюмый инопланетный вид, ну или напоминала морское чудище, которое бесцеремонно вытащили на свет из мрака родной пучины.

– Не думаю, что мне это под силу, – сказала Дора Гая. – Давай просто оставим дверь открытой, и пусть оно само заползет обратно. Эй! – Последнее было обращено к Шалопаю, который бойко улепетывал из комнаты, зажав что-то в зубах.

– Скажи мне, что это была обычная резиновая косточка, – попросила она. – Пожалуйста.

– Не-а. – Мокриц покачал головой. – Это описание было бы в корне неверным. Я думаю, это было… был… короче, это не резиновая косточка.

– Но подумай, – сказал Хьюберт, – разве мы бы не знали, если бы золото было украдено? Люди не молчат о таких вещах! Я почти уверен, что у нас брак в перекрестном многоклапаннике, вот здесь. – Он постучал по тонкой стеклянной трубке.

– Фомневаюфь, что Хлюпер ошибайтфя, гофподин, – ответил Игорь хмуро.

– Игорь, ты ведь понимаешь, что если Хлюпер не ошибается, то мне придется поверить, что в нашем хранилище не осталось золота?

– Уверен, Хлюпер не допуфкайл ошибки, гофподин. – Игорь вынул из кармана доллар и подошел к колодцу. – Будь добр, гофподин, профледи за фтолбиком утраченных фредфтв, – попросил он и бросил монету в темные воды. Она сверкнула в последний раз и утонула в стоячих водах, миновав карманы Человечества.

В одном из углов изогнутой стеклянной трубчатой системы Хлюпера поднялся вверх маленький синий пузырек. Болтаясь из стороны в сторону на пути вверх, он вырвался на поверхность с тихим «хлюп!».

– Ох, мамочки, – сказал Хьюберт.

Неписаный закон комического жанра гласит, что когда два человека обедают за столом, рассчитанным на двадцать персон, они садятся на противоположных его концах. Мокриц и Дора Гая не стали пробовать – они просто сели друг рядом с другом. Глэдис встала в дальнем конце, с салфеткой, перекинутой через руку, обиженно сверкая глазами.

Бараний череп ничуть не помог Мокрицу в его нынешнем состоянии. Пегги расположила блюдо в центре стола и расставила вокруг цветы, но модные солнечные очки действовали ему на нервы.

– Хороший ли у големов слух? – спросил он.

– Отменный, – ответила Дора Гая. – Не волнуйся, у меня есть план.

– Прекрасно.

– Нет, правда. Завтра мы идем с ней на прогулку.

– А нельзя просто… – Мокриц замешкался и беззвучно произнес: – Поменять слова у нее в голове?

– Она свободный голем! – возразила Дора Гая. – Как бы тебе такое понравилось?

Мокриц вспомнил Сычика и репку.

– Не очень, – признал он.

– Сознание свободных големов нужно менять силой убеждения. Думаю, я справлюсь.

– Завтра ведь должны прибыть твои золотые големы?

– Надеюсь.

– Насыщенный будет день. Я запускаю бумажные деньги в оборот, а ты будешь водить золото по улицам.

– Мы не могли оставить их под землей. И вообще, они могут оказаться не золотыми. С утра схожу к профессору Флиду.

– Мы сходим к нему. Вместе!

Она похлопала Мокрица по руке.

– Не бойся. Бывают вещи и похуже золотых големов.

– Что-то ничего не приходит в голову, – сказал Мокриц – и пожалел об этом впоследствии. – Я хочу отвлечь людей от мыслей о золоте…

Он умолк и посмотрел на барана, который уставился на него в ответ невозмутимо и загадочно. Мокрицу почему-то показалось, что барану не хватает саксофона и черного берета.

– Они же искали его в хранилище? – подумал он вслух.

– Чтобы проверить? – не поняла Дора Гая.

– Он должен был отправиться туда. Единственное, на что всегда можно положиться, так? Основа всего, что имеет ценность?

– Кто – он?

– Господин Бент в банковском хранилище! – воскликнул Мокриц и вскочил так быстро, что опрокинул стул. – У него есть все ключи!

– Что? Это тот тип, который слетел с катушек после того, как ошибся?

– Он самый. У него Прошлое.

– С большой буквы П?

– Именно! Пойдем, надо спуститься в хранилище!

– Я думала, у нас будет романтический ужин?

– И он будет! Как только мы его оттуда достанем!

Единственным звуком в хранилище был стук каблука Доры Гаи. Это очень раздражало Мокрица, который расхаживал взад-вперед перед дверью хранилища в свете серебряных подсвечников, прежде украшавших обеденный стол.

– Я надеюсь, Эймсбери не даст бульону остыть, – сказала Дора Гая.

Топ-топ-топ-топ.

– Во-первых, – сказал Мокриц, – чтобы открыть такой сейф, нужно носить прозвище Ловкие Пальцы, а во‐вторых, моих отмычек тут явно недостаточно.

– Тогда пойдем и найдем этого Ловкие Пальцы. У него наверняка будут подходящие.

Топ-топ-топ-топ.

– И это нам не поможет, потому что, в‐третьих, такого человека скорее всего не существует, и в‐четвертых, хранилище закрыто изнутри. И мне кажется, он оставил ключ в замке, поэтому мои отмычки и не работают!

– Ясно. Тогда мы можем вернуться в апартаменты?

Топ-топ топ-топ.

Он снова заглянул в маленький глазок на двери. Изнутри тот был задвинут тяжелой дощечкой, и Мокриц видел только отблески света, просачивающиеся по краям. Там горела лампа. Чего там не было, насколько он мог судить, так это вентиляции. Похоже, хранилище построили до того, как концепция дыхания набрала популярность. Эту рукотворную пещеру предназначили для хранения того, что никогда не предполагалось изымать. Золоту не страшно удушье.

– Вряд ли у нас есть выбор, – сказал Мокриц. – Потому что, в‐шестых, у него заканчивается воздух. Может быть, он уже умер!

– Если он мертв, пусть подождет до завтра? Здесь ужасно холодно.

Топ-топ топ-топ.

Он поднял глаза к потолку. Тот состоял из древних дубовых перекладин, перетянутых железными ободами. Мокриц знал, что представляет собой старый дуб. Древесина могла быть хуже стали. Она тупила топоры и отбивала молотки обратно в лица их хозяев.

– А охрана не может помочь? – предложила Дора Гая.

– Не думаю. К тому же не хотелось бы поощрять взлом банковского хранилища.

– Но в охране же служит Городская Стража.

– И что? Когда ты рвешь когти с таким количеством золота, сколько можно унести, о прежнем месте службы думаешь в последнюю очередь. Я преступник. Можешь мне поверить.

Он направился назад к лестнице, что-то считая про себя.

– А теперь ты что делаешь?

– Определяю, какая часть банка находится прямо над золотом, – сказал Мокриц. – Хотя знаешь что? Я, кажется, и так знаю. Хранилище будет прямо под его столом.

…Лампа почти догорела, и маслянистый дым клубился и оседал на мешки, где, свернувшись калачиком, лежал господин Бент.

Сверху послышались звуки и голоса, отделенные от него древним потолком. Один голос сказал:

– Я не могу его сдвинуть. Ладно, Глэдис, принимайся за работу.

– Такое Поведение Разве Достойно Леди? – прогромыхал второй голос.

– Конечно. Это считается перестановкой мебели, – произнес третий, явно женский голос.

– Очень Хорошо. Я Подниму Стол И Протру Под Ним Пыль.

Последовал треск дерева, царапающего дерево, и немного пыли просыпалось на нагромождение слитков.

– Как Тут Пыльно. Я Принесу Метлу.

– Вообще-то, Глэдис, сейчас я бы попросил тебя поднять пол, – сказал первый голос.

– Там Тоже Пыльно?

– Не сомневаюсь.

– Очень Хорошо.

Раздалось несколько ударов, от которых заскрипели балки, и следом раздался голос:

– В Книге Леди Ваггон По Домоводству Ничего Не Сказано Про Уборку Под Полом.

– Глэдис, там, может быть, человек умирает.

– Понимаю. Тогда Придется Прибраться, – послышался удар, сотрясший перекрытия. – Леди Ваггон Пишет, Что От Трупов, Найденных По Окончании Праздничной Вечеринки, Следует Незаметно Избавиться Во Избежание Скандала.

Еще три удара, и балка переломилась.

– Леди Ваггон Пишет, Что Стражники Невежи И Не Вытирают Грязные Сапоги.

Хрустнула очередная перекладина. Сверху прорезался свет. Показалась рука размером с лопату, ухватилась за железную стяжку и переломила его…

Мокриц заглянул в темное помещение, и его обволокло дымом.

– Он здесь, внизу! О боги, какая же вонь!

Дора Гая заглянула ему через плечо.

– Он живой?

– Я уж надеюсь. – Мокриц пролез между балками и спрыгнул на ящики со слитками.

Несколько мгновений спустя он крикнул:

– Пульс есть. И ключ в замке. Ты не могла бы спуститься и помочь мне?

– Эй, у нас гости! – крикнула в ответ Дора Гая.

Против света теперь были видны два силуэта в шлемах. Проклятье! Нанимать в охрану стражников было, конечно, умно, но они имели обыкновение всюду носить с собой свои значки и принадлежали к числу людей, которые делают скоропалительные выводы только на том основании, что они застукали человека в руинах банковского хранилища после закрытия. Слова «Я все могу объяснить» так и просились на язык, но Мокриц вовремя его прикусил. В конце концов, это был его банк.

– А вы что здесь делаете? – спросил он требовательно.

Это оказалось достаточно неожиданно, чтобы сбить охранников с толку, но один из них оправился.

– Это же банковское хранилище, господин? – спросил он.

– Я заместитель председателя, кретин! Тут человеку плохо!

– Он упал, когда ты вламывался в хранилище?

О боги, прирожденного легавого так просто с толку не сбить. Они все равно будут задавать вопросы этим спокойным, гнетуще спокойным голосом. Когда ты полицейский, все вокруг – преступление.

– Офицер… ты ведь из Стражи?

– Констебль Пикша, господин.

– Хорошо, констебль, мы можем вынести моего коллегу на свежий воздух? Он задыхается. Я отопру вам дверь.

Пикша кивнул второму стражнику, и тот побежал к лестнице.

– Если у тебя был ключ, господин, зачем ты вломился в хранилище?

– Чтобы его вытащить, конечно же!

– Тогда как…

– Этому есть разумное объяснение, – сказал Мокриц. – Я выберусь отсюда, и мы еще вместе над этим посмеемся.

– Жду с нетерпением, господин, – сказал Пикша. – Очень люблю посмеяться.

Разговаривать со Стражей – все равно что танцевать чечетку на оползне. Если ты умеешь это делать, то можно удержаться на ногах, но никак нельзя изменить направление или затормозить, а в итоге тебя все равно завалит.

Это был уже не констебль Пикша. Констебль Пикша сменился в тот момент, когда нашел в карманах распорядителя Королевского монетного двора бархатный сверток с отмычками и кистень. Тогда появился сержант Детрит.

Мокриц знал, что отмычки теоретически не были чем-то противозаконным. Можно было спокойно владеть отмычками. Но владеть отмычками, находясь при этом в чужом доме, было нежелательно. А владеть отмычками, стоя в полуразрушенном банковском хранилище, ускакало так далеко от «можно», что вплотную приблизилось к искривлению вселенной.

Поначалу дела у Детрита шли неплохо. Однако сержант начал терять нить происходящего, получив доказательства, что у Мокрица были все законные основания иметь при себе ключи от хранилища, в которое он вломился. Это показалось троллю преступным актом само по себе, и он даже прикинул, не впаять ли Мокрицу обвинение в «трате времени Стражи посредством взлома и проникновения без всякой на то необходимости»[22]. Инстинктивная потребность в отмычках была ему непонятна. У троллей не было названия для грубой силы, примерно так же, как у луж не было названия для воды. К тому же он никак не мог понять образ мыслей и поступки почти покойного господина Бента. У троллей не едет крыша, у них сносит башню. Так что он опустил руки, и тогда появился капитан Моркоу.

С ним Мокриц был знаком давно. Это был крупный малый, от которого пахло мылом и чье лицо было воплощением голубоглазой невинности. Мокриц не мог ничего разглядеть за этим дружелюбным лицом, ровным счетом ничего. Он хорошо умел читать людей, но капитан Моркоу был закрытой книгой в запертом на ключ шкафу. И он всегда говорил учтиво в очень назойливой полицейской манере.

– Добрый вечер, – сказал он вежливо, усаживаясь напротив Мокрица в небольшом кабинете, который внезапно превратился в комнату для допросов. – Для начала хотелось бы расспросить тебя о трех людях в подвале. И о большой стеклянной… штуке?

– Это господин Хьюберт Трямм и его ассистенты, – ответил Мокриц. – Они изучают экономическую систему города. Тут они ни при чем. Если так подумать, я тут тоже ни при чем! И вообще, нет здесь никакого тут! Я уже все объяснил сержанту.

– Сержант Детрит считает тебя слишком умным, господин фон Липвиг, – сказал капитан Моркоу и открыл блокнот.

– Ну да, не удивлюсь, если он о большинстве людей того же мнения.

Ни один мускул не дрогнул на лице Моркоу.

– Ты можешь объяснить мне, почему внизу голем в женском платье велит моим людям вытереть грязные ботинки? – спросил он.

– Без риска показаться сумасшедшим – нет, не могу. А какое это имеет отношение к делу?

– Не знаю, господин. Но надеюсь в этом разобраться. Кто такая леди Дейрдре Ваггон?

– Она пишет старомодные книжки по этикету и домоводству для юных барышень, мечтающих стать такими женщинами, у которых есть время заниматься флористикой. Это действительно важно?

– Не знаю, господин. Я прилагаю все усилия, чтобы разобраться в ситуации. Можешь объяснить мне, почему комнатная собака носится по зданию, имея при себе то, что мы назовем заводным механическим прибором интимного свойства?

– Наверное, потому, что я схожу с ума, – ответил Мокриц. – Единственное, что сейчас важно, – это то, что господин Бент немного… перенервничал и заперся в банковском хранилище. Нужно было немедленно его оттуда вытаскивать.

– Ах да, хранилище, – сказал капитан. – Поговорим о золоте?

– А с золотом-то что?

– Я надеялся, это ты нам объяснишь. Ты вроде собирался продавать его гномам?

– Чего? Ну да, но я говорил это только для того, чтобы отстоять свою позицию…

– Позицию, – хмуро повторил капитан Моркоу и записал это.

– Я ведь знаю, как делаются такие дела, – сказал Мокриц. – Ты будешь мне зубы заговаривать в надежде, что я вдруг забуду, где нахожусь, и скажу какую-нибудь глупость, которая изобличит мою вину, я прав?

– Спасибо, господин, – сказал капитан Моркоу и перевернул страницу в блокноте.

– За что спасибо?

– За то, что признался, что знаешь, как делаются такие дела.

«Видишь? – сказал Мокриц сам себе. – Вот что бывает, стоит чуть-чуть расслабиться. Ты теряешь хватку. Даже легавый может тебя перехитрить».

Капитан оторвался от блокнота.

– Частично, господин фон Липвиг, твои слова были подтверждены беспристрастным свидетелем, который никак не мог быть соучастником в деле.

– Вы говорили с Глэдис? – спросил Мокриц.

– Глэдис – это?..

– Та, кто лезет к вам с грязными сапогами.

– Как голем может быть «ею», господин?

– О, это я знаю. Правильный ответ: а как голем может быть «им»?

– Интересно подмечено. Теперь понятно с платьем. Чисто из праздного любопытства, по-твоему, какой вес может унести один голем?

– Не знаю. Думаю, пару тонн. К чему это ты клонишь?

– Не знаю, господин, – бодро ответил Моркоу. – Командор Ваймс говорит, что, когда жизнь подсовывает тебе тарелку спагетти, тяни за них, пока не найдешь тефтели. Вообще, насколько он мог оценить происходящее, твоя версия событий сходится с показаниями Шалопая.

– Вы допросили собаку?

– Он вообще-то председатель банка, господин фон Липвиг, – заметил капитан.

– Как вы поняли, что… ах, это ваш вервольф, верно? – Мокриц расплылся в улыбке.

– Мы ничего не подтверждаем.

– Если что, все и так знают, что это Шнобби Шноббс.

– Неужели, господин? Ох боги. В общем, твои сегодняшние действия не оспариваются.

– Отлично. Спасибо. – Мокриц собрался вставать.

– Чего нельзя сказать о твоих действиях ранее на неделе.

Мокриц снова сел.

– И? Мне же не нужно отчитываться за них, верно?

– Это могло бы помочь нам.

– Каким образом?

– Это могло бы помочь нам понять, почему в хранилище нет золота, господин. Незначительная деталь в общей картине вещей, но она как-то озадачивает.

В этот момент, совсем неподалеку, залаял Шалопай…

Космо Шик сидел за столом, сцепив пальцы рук перед собой, и смотрел, как Криббинс ест. Редкий человек при наличии выбора делал это дольше тридцати секунд.

– Нравится суп? – спросил Космо.

Криббинс после продолжительного финального хлебка отставил тарелку.

– Первоклассный, ваша светлость. – Он вынул из кармана серую тряпку и…

«Он собирается вынуть свою челюсть, прямо сейчас, прямо здесь, за столом, – подумал Космо. – Удивительно. И да, там застряли кусочки моркови…»

– Не стесняйся, поправляй свои зубы, – сказал он, когда Криббинс достал из кармана гнутую вилку.

– От них совшем шпашу нет, шэр, – произнес Криббинс. – Клянушь, они меня в гроб вгонят. – Пружины звенели, пока он сражался с ними вилкой. Потом, видимо удовлетворившись, он всунул челюсть обратно между серых десен и, чавкнув, посадил ее на место. – Так-то лучше, – объявил он.

– Хорошо, – сказал Космо. – А теперь, ввиду характера заявлений, которые Стукпостук внимательно записал с твоих слов, а ты подписал, позволь задать тебе один вопрос. Почему ты не отправился с этим к лорду Витинари?

– Встречал я людей, которые увиливали от петли, шэр, – ответил Криббинс. – Тут большого ума не надо, если есть золотишко. Чего я не встречал, так это чтобы на следующий день человечек отхватил себе такое теплое местечко. Еще и на государштвенной должности. А тут он вдруг банкир, ни много ни мало. Кто-то ему покровительствует, и чтоб мне пушто было, если это крештная фея. Глупо ш моей штороны было бы идти к Витинари, а? Но он заправляет твоим банком, а ты – нет, а это нехорошо. Так что я к твоим ушлугам, гошподин.

– Наверняка не за бесплатно.

– Пожалуй, да, от небольшого материального вознаграждения я бы не отказался.

– И ты уверен, что фон Липвиг и Стеклярс – одно и то же лицо?

– Это все его улыбка, гошподин. Ее никогда не забудешь. И есть у него дар людям зубы заговаривать, он их прямо заставляет все делать по-егойному. Он ведь как волшебник, гаденыш неблагодарный.

Космо уставился на него, а потом сказал:

– Дай преподобному пятьдесят долларов, Стук… Досихпор, и подскажи ему хорошую гостиницу. Такую, где найдется горячая ванна.

– Пятьдешят долларов? – прорычал Криббинс.

– А потом используем по назначению наш небольшой трофей, понятно?

– Да, сэр. Разумеется.

Космо подвинул к себе листок бумаги, окунул ручку в чернильницу и принялся что-то строчить.

– Пятьдешят долларов? – повторил Криббинс, возмущенный столь малой платой за грех.

Космо оторвался от бумаги и посмотрел на него, словно видел в первый раз и не особо радовался знакомству.

– Хм, да. Пока пятьдесят долларов, преподобный, – успокоил он Криббинса. – А с утра, если память твоя будет так же свежа, мы вместе заглянем в безбедное и праведное будущее. Не позволяй мне себя задерживать.

Он продолжил писать.

Досихпор схватил Криббинса за руку и насильно вытолкнул его из кабинета. Он видел, что писал Космо.

Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари Витинари…

Пора пускать в дело трость, решил он. Прийти, отдать, забрать деньги и бежать…

На кафедре Посмертных Коммуникаций было тихо. И в лучшие-то времена шумно там никогда не бывало, но зато, когда весь университет замирал, можно было услышать тонюсенькие комариные голосочки, просачивающиеся с Той Стороны.

Беда в том, думал Икс, что слишком многие его предшественники никогда не мыслили жизни вне стен кафедры, где навыки общения не играли большой роли, и даже после смерти они не умели жить нормальной жизнью. Вот они и слонялись по кафедре, не желая покидать насиженное место. Иногда, когда они были в настроении, а «Труппа Сестер Долли» выпускала новую постановку, Икс выпускал их рисовать декорации.

Он вздохнул. В этом и заключалась проблема работы на кафедре – здесь никогда было не стать по-настоящему главным. На нормальных работах люди выходили на пенсию, изредка заглядывали на прежнее место, пока их там еще кто-то помнил, а потом растворялись в вечно пухнущем прошлом. Но отсюда бывшие сотрудники никогда не уходили окончательно…

Как говорится, «старые некроманты не умирают». Когда он вспоминал эту присказку на людях, его спрашивали: «…и?» И Икс отвечал: «И все, увы. Просто старые некроманты не умирают».

Он как раз собирался отходить ко сну, когда из темного угла раздался голос Чарли:

– Кто-то проходит с Той Стороны. Ну, как сказать, кто-то…

Икс обернулся. Волшебный круг светился, и изпод твердого пола уже показалась перламутровая остроконечная шляпа.

– Профессор Флид? – спросил Икс.

– Да, молодой человек, и нам нужно спешить, – сказала тень Флида, продолжая подниматься.

– Но я изгнал тебя! Я применил Девятикратное Стирание! Оно все изгоняет!

– Я сам его написал, – сказал Флид самодовольно. – Ох, не волнуйся так, я единственный, на ком оно не работает. Каким бы дураком я был, если бы написал заклинание, которое сработало бы на мне самом, а?

Икс ткнул в него дрожащим пальцем.

– Ты оставил скрытый портал, да?

– Ну конечно. Еще какой. Не бойся, кроме меня, никто не знает, где он. – Теперь весь Флид висел в воздухе над кругом. – И не вздумай его искать. Человек твоих ограниченных способностей никогда не найдет скрытые руны.

Флид оглядел комнату.

– А где эта замечательная барышня? – спросил он с надеждой. – Ну, ничего страшного. Ты должен вытащить меня отсюда, Икс. Я хочу посмотреть на веселье!

– Веселье? Какое веселье? – спросил Икс, который планировал очень и очень тщательно разобрать Девятикратное Стирание.

– Я знаю, что за големы к нам идут!

В детстве Мокриц каждый вечер молился перед сном. Члены его семьи были активными членами Простой Картофельной церкви, которая отвергала излишества Античной и Ортодоксальной Картофельной церквей. Ее последователи были пенсионерами, трудолюбивыми и изобретательными, а их строгая приверженность масляным лампам и самодельной мебели выделяла их во всем регионе, где большая часть людей использовала свечи и спала на овцах.

Мокриц терпеть не мог молиться. Ему казалось, будто каждый раз открывается большая черная дыра в космос и в любой момент что-то высунется оттуда и схватит его. Это могло быть вызвано тем, что текст стандартной вечерней молитвы содержал строчку «Если я умру и не проснусь», что в тяжелые ночи вызывало у него желание бороться со сном до самого утра.

Кроме того, Мокриц был научен использовать время перед сном для подсчета подарков судьбы.

Сейчас, лежа в погрузившемся во тьму банке, в холоде и ощутимом одиночестве, он попытался найти их.

У него были здоровые зубы, и он не страдал от преждевременного облысения. Вот! Совсем несложно, правда ведь?

И Стража его даже не арестовала. Ну, в принципе. Правда, теперь хранилище, перегороженное зловещей черно-желто-полосатой веревкой, охранял тролль.

В хранилище не было золота. Нет, не совсем так. Было по меньшей мере фунтов пять золота, покрывающего свинцовые болванки. Кто-то провел впечатляющую работу. Это ведь светлое пятно, правда? Хоть какое-то золото все же было. Никто же не скажет, что золота не было совсем, верно?

Он был один, потому что Дора Гая проводила ночь в камере за нападение на офицера Стражи. Мокриц считал, что это было несправедливо. Понятно, что в зависимости от того, как прошел день стражника, нет такого действия – кроме физического пребывания в другом месте, – которое не может быть истолковано как нападение, но Дора Гая вовсе не нападала на сержанта Детрита, она просто попыталась проткнуть его огромную ступню шпилькой, что закончилось сломанным каблуком и вывихом лодыжки. Капитан Моркоу заверил, что это будет принято к сведению.

Городские часы пробили четыре, и Мокриц задумался о будущем, в частности о его продолжительности.

Зайдем с другой стороны. Его просто могут повесить.

Нужно было спуститься в хранилище в первый же день, прихватив с собой алхимика и законника. Когда оно вообще проверялось в последний раз? И кем? Компанией веселых славных ребят, которые бросят беглый взгляд на хранилище других славных ребят и наскоро подпишут все бумажки, чтобы не пропустить обед? Кто же не поверит славным ребятам на слово? Особенно когда не хочется, чтобы ребята усомнились в твоем.

Может, покойный сэр Джошуа все спустил на женщин и экзотические кожаные товары. Сколько ночей в объятиях прекрасной женщины принес ему мешок золота? Хорошая женщина, согласно пословице, ценнее рубина, значит, женщина плохая и опытная наверняка в разы дороже.

Мокриц сел, зажег свечу, и ему на глаза попался дневник сэра Джошуа, оставленный на прикроватной тумбочке.

Тридцать девять лет назад… Да, тот самый год, и поскольку в настоящий момент ему все равно нечем было заняться…

Удача, которая весь день утекала сквозь пальцы, вернулась к нему. Даже не зная точно, что он ищет, на шестой, случайно открытой странице Мокриц нашел это.

Сегодня в банк пришли двое людей странного вида, спрашивали про мальчишку Бента. Я велел подчиненным отправить их восвояси. Его самочувствие уже улучшается. Остается только гадать, чего он натерпелся…

…Значительная часть дневника велась каким-то шифром, но природа скрытых символов намекала на то, что сэр Джошуа досконально фиксировал все свои любовные похождения. Можно было восхищаться хотя бы его прямотой. Он выяснил, чего хочет от жизни, и делал все, чтобы взять этого как можно больше. Мокрицу оставалось только снять перед ним шляпу.

А чего хотел он? Мокриц никогда не задумывался об этом всерьез. По большей части он хотел, чтобы завтрашний день не был похож на сегодняшний.

Он взглянул на часы. Четыре пятнадцать, и никого вокруг, кроме охраны. У главного входа стояли стражники. Он не был под арестом, но это было одно из таких тихих и мирных соглашений: его не арестовали с тем условием, что он не станет вести себя как человек, которого не арестовали.

Ах, подумал Мокриц, натягивая брюки, вот и еще одна маленькая радость: он присутствовал при том, как Шалопай сделал предложение вервольфу…

…который к тому моменту взгромоздился на огромную расписную вазу из тех, что торчали, как поганки, в банковских коридорах. Ваза шаталась. Капрал Шноббс покатывался со смеху при виде…

…Шалопая, который подскакивал с энтузиазмом, полным очаровательного оптимизма. В пасти он держал свою новую игрушку, которая загадочным образом оказалась заведена, и милосердная судьба распорядилась так, что на пике каждого прыжка вибрация игрушки вынуждала мелкую собачку совершать в воздухе медленное сальто.

Тогда Мокриц понял: «Вервольф женщина и носит значок Стражи на ошейнике, и я уже видел такой цвет волос. Ха!»

Но он сразу переключился на Шалопая, который прыгал и вертелся с выражением полного блаженства на морде…

…а потом капитан Моркоу перехватил собаку в воздухе, вервольф сбежал, и представление закончилось. Но Мокриц всегда будет хранить это воспоминание. В следующий раз, проходя мимо сержанта Ангвы, он обязательно зарычит себе под нос, хотя это скорее всего будет расценено как нападение.

Одевшись, он отправился на прогулку по бесконечным коридорам.

В эту ночь Стража расставила по банку много новых охранников. Капитан Моркоу был умен, этого у него было не отнять. Охранять поставили троллей. А троллей очень непросто склонить на свою сторону.

Он чувствовал, что они следят за каждым его шагом. У двери в подвал никого не было, но Мокриц поник духом, когда приблизился к луже ослепительного света вокруг Хлюпера и увидел стражника у двери, перекрывающей путь к свободе.

Сычик лежал на матраце и храпел, не выпуская из рук кисточки. Мокриц завидовал ему.

Хьюберт и Игорь корпели над путаницей стеклянных трубок, которых, Мокриц готов был поклясться, становилось все больше и больше с каждым его визитом.

– Что-то не так?

– Не так? Ничего! Все так, – сказал Хьюберт. – Все замечательно! А что, что-то не так? С чего ты взял, что что-то не так? Почему ты решил, что что-то не так?

Мокриц зевнул.

– Кофе? Чай? – спросил он.

– Фпециально для тебя, гофподин фон Липвиг, я заваривайт фплот, – сказал Игорь.

– Сплот? Настоящий сплот?

– Йа, гофподин, – сказал Игорь самодовольно.

– Его здесь не достать!

– Я в курфе, гофподин. На фегодняший день он и на родине почти везде запрещен, – сказал Игорь, копошась в мешке.

– Запрещен? Как? Это же просто травяной отвар! Моя бабушка постоянно его заваривала!

– Он дейфтвительно бывайт традиционный напиток, – согласился Игорь. – Мгновенно пробуждайт и возбуждайт.

– Да, она тоже на это жаловалась.

– Это алкогольный напиток? – спросил Хьюберт встревоженно.

– Вовсе нет, – ответил Мокриц. – Моя бабушка не притрагивалась к алкоголю. – Он задумался на мгновение и добавил: – Кроме разве что лосьона после бритья. Сплот делается из древесной коры.

– Да? Хм, звучит неплохо, – сказал Хьюберт.

Игорь удалился в свои джунгли стеклянных трубок. Зазвякала посуда. Мокриц присел на захламленную скамью.

– Что нового в твоем мире, Хьюберт? – спросил он. – Вода течет, все как положено?

– Все в порядке! В порядке все! В порядке! Ничего не происходит! – Хьюберт замер, достал свой блокнот, заглянул в него и спрятал обратно. – Как поживаешь?

– Я-то? Лучше всех. Вот разве что в хранилище должно быть десять тонн золота, а их там нет.

Со стороны Игоря послышалось что-то похожее на звук разбитого стекла, а Хьюберт уставился на Мокрица в ужасе.

– Ха? Ха-ха-ха-ха? – сказал он. – Ха-ха-ха-ха а-ХА-ХА-ХА!! ХА-ХА-ХА!! ХА-ХА…

Игорь, промелькнув у него перед глазами, подскочил к столу и схватил Хьюберта.

– Извиняйт, гофподин фон Липвиг, – бросил он через плечо, – но это может продолжайтфя чафами…

Он дал Хьюберту две пощечины и достал из кармана банку.

– Гофподин Хьюберт? Фколько пальцев я показывайт?

Хьюберт медленно сосредоточился.

– Тринадцать? – спросил он дрожащим голосом.

Игорь выдохнул и спрятал банку в карман.

– Фамое время! Отличный результат, гофподин!

– Мне так жаль… – начал Хьюберт.

– Не о чем беспокоиться. Я и сам себя примерно так же чувствую, – ответил Мокриц.

– Ну и… это золото… есть какие-нибудь мысли о том, куда оно делось?

– Нет, но наверняка сработал кто-то из своих, – сказал Мокриц. – И сейчас, похоже, Стража хочет повесить все на меня.

– Это значит, что ты больше не будешь здесь главным? – спросил Хьюберт.

– Вряд ли мне разрешат управлять банком из-за решеток Танти.

– Ох, мамочки, – сказал Хьюберт и покосился на Игоря. – Гм… а что случится, если вернуть золото обратно?

Игорь громко закашлялся.

– Думаю, это маловероятно, согласись, – сказал Мокриц.

– Да, но Игорь мне рассказывал, что, когда в прошлом году сгорел Почтамт, сами боги послали тебе деньги на его ремонт!

– Кхм-кхм, – сказал Игорь.

– Сомневаюсь, что это пройдет во второй раз, – произнес Мокриц. – Не думаю, что есть бог банковского дела.

– Какой-нибудь бог может взяться за это ради рекламы! – воскликнул Хьюберт в отчаянии. – Может, стоит помолиться?

– Кхрм-кхрм! – сказал Игорь уже громче. Мокриц перевел взгляд с одного на второго. «Ясно, – подумал он, – что-то здесь нечисто, и мне не собираются рассказывать что».

Помолиться, чтобы боги послали большую кучу золота? Когда такое срабатывало? «То есть это сработало в прошлом году, да, но только потому, что я уже знал, где закопана большая куча золота. Боги помогают тем, кто сам не плошает, а я уж точно не оплошал».

– Думаешь, стоит помолиться? – спросил Мокриц.

Перед ним поставили маленькую дымящуюся чашку.

– Твой фплот, – сказал Игорь. Слова «Пожалуйста, пей и проваливай» сопровождали его во всех отношениях, кроме вербального.

– А ты как думаешь, Игорь, стоит мне помолиться? – спросил Мокриц, наблюдая за его лицом.

– Не могу знайт. Игори полагайт молитву не более чем надеждой в стихотворной форме.

Мокриц наклонился к нему и прошептал:

– Игорь, как земляк земляку тебе говорю, ты только что перестал шепелявить.

Игорь нахмурился.

– Извиняй, гофподин, голова не тем занимайт, – ответил он и закатил глаза, указывая на беспокойного Хьюберта.

– Виноват, я вас отвлекаю, честной народ, – сказал Мокриц и залпом осушил чашку. – Еще немного, и врвдвдлзжлмнммивахжомомаждддомььлж ммимдь итчпспитьу…

Ах да, подумал Мокриц. Сплот. Содержит травы и только натуральные ингредиенты. Но и белладонна – трава, а мышьяк – натурального происхождения. Говорили, что сплот не содержал алкоголя, потому что алкоголь бы этого не выдержал. Но чашечка горячего сплота поднимала людей на ноги и вела на работу, когда за окном выпадало шесть футов снега и колодец промерзал насквозь. Он прочищал голову и подгонял мысли. Жаль только, что человеческий язык не поспевал за ними.

Мокриц проморгался.

– Гпрч…

Он попрощался со всеми, хотя это и прозвучало как «птнкчы», и двинулся на выход из подвала. Свет Хлюпера подталкивал вперед его тень. Мокриц поднимался по лестнице, стараясь не дать ногам улететь вперед него, а тролли провожали его подозрительными взглядами. Голова кипела, но ей было нечем заняться. Не за что ухватиться, неоткуда извлечь решение. Где-то через час выйдет в тираж местное издание «Правды», а вслед за ним и он. Люди бросятся забирать деньги из банка, что будет, мягко говоря, чудовищно, и остальные банки тут ему, конечно, не помогут, потому что он не входит в число из «славных ребят». Позор, бесславие и Шалопай глядели ему в лицо, но только один из них его вылизывал.

Значит, он добрался до кабинета. Сплот бесспорно отвлекал человека от мелких неприятностей, слепливая их в одну большую проблему: как удержаться всеми частями тела на одной планете. Мокриц не воспротивился традиционному слюнявому собачьему поцелую, встал с колен и добрался аж до кресла.

Хорошо… Сесть. Это он мог сделать. Но в голове роились мысли.

Скоро здесь будут люди. Слишком много вопросов без ответа. Что делать, что делать? Молиться? Мокриц не особенно доверял молитвам, и не потому, что не верил в существование богов, а потому, что боялся, что они существуют. Допустим, Анойе он сослужил добрую службу, и давеча он видел ее новенький сверкающий храм с фронтоном, уже увешанным жертвенными яйцерезками, венчиками, половниками, маслобойками и многими другими бесполезными принадлежностями, которые пожертвовали благодарные прихожане, столкнувшиеся с опасностью прожить всю жизнь с застрявшими кухонными ящиками. Анойя делала свое дело, потому что у нее была узкая специализация. Она даже не притворялась, что обещает рай, вечные истины или избавление в той или иной форме. Она просто обеспечивала тебя гладким выдвижением ящиков и доступом к вилкам. И почти никто в нее не верил, пока Мокриц не выбрал ее наугад на роль божества, которое нужно благодарить за чудесное обогащение. Вспомнит ли она его?

Вот если бы золото застряло у него в ящиках, она еще могла бы помочь. А превратить в золото опилки – вряд ли. И все-таки, когда не оставалось ничего, кроме молитвы, человек обращается к богам.

Мокриц зашел в кухню и снял с крючка половник. Потом вернулся в кабинет и сунул половник в ящик стола, где он и застрял, выполняя основную функцию половников всего мира. Оставалось погреметь ящиками. Очевидно, богиню привлекал шум.

– О Анойя, – сказал он, потянув за ручку ящика. – Это я, Мокриц фон Липвиг, раскаявшийся грешник. Не знаю, помнишь ли ты меня. Все мы здесь лишь утварь, застрявшая в нами же самими сколоченных ящиках, и в особенности я. Если ты сможешь выкроить минутку в своем плотном графике и высвободить меня в этот час нужды, недостатка в благодарности не будет, о да, когда мы установим статуи богов на новом Почтамте. Мне никогда не нравились амфоры на старом здании. И покроем позолотой, если что. Спасибо заранее. Аминь.

Напоследок Мокриц снова потянул на себя ящик. Половник пружинисто выскочил, пролетел по воздуху, как выпрыгнувший из воды лосось, и разбил стоявшую в углу вазу.

Мокриц решил расценить это как добрый знак. В присутствии Анойи полагалось чуять запах сигаретного дыма, но поскольку Дора Гая провела здесь больше десяти минут, принюхиваться не было смысла.

Что дальше? Да, боги помогали тем, кто сам не плошал, поэтому всегда оставался последний, близкий сердцу фон Липвига вариант. «Импровизируй», – всплыло у него в голове.

Глава десятая

Покажи класс – «Председатель тявкает» – Гарри Король откладывает кое-что про запас – Крики начинаются – Один поцелуй, без языка – Военный совет – Мокриц берет все на себя – Фокус с марками – Возбуждая профессорский интерес – Грезы о рае

Импровизируй! Больше ничего не остается. Вспомни золотистую цепочку. Это обратная сторона радуги. Выкрутись из ситуации, из которой невозможно выкрутиться. Куй свою удачу. Обрати все в спектакль. Если ты падаешь, пусть всем запомнится, как ты превратил падение в прыжок. Иногда твой лучший момент – это последний момент.

Мокриц подошел к шкафу и снял с вешалки лучший золотой костюм, который надевал только по особым случаям. Потом он нашел Глэдис, которая стояла и смотрела в окно.

Ему пришлось очень громко повторить ее имя, прежде чем она очень медленно повернулась к нему.

– Они Идут, – сказала она.

– Да, они идут, – согласился Мокриц. – И я должен выглядеть лучшим образом. Ты не погладишь мне брюки?

Не произнося ни слова, Глэдис взяла их, приложила к стене и провела по ним своей гигантской ладонью, после чего вернула брюки Мокрицу. Складочка была такая, что хоть брейся. Потом она снова отвернулась к окну.

Мокриц присоединился к ней. У банка уже собрался народ, и кареты все продолжали подтягиваться. Стражников вокруг тоже было немало. Блеск вспышки подсказал, что Отто Шрик из «Правды» также прибыл. Ага, уже и намечалась делегация. Все хотели присутствовать при расправе. Совсем скоро кто-нибудь постучит в дверь. Черта с два. Этого он не мог допустить.

Умыться, побриться, подстричь упрямые волоски в носу, почистить зубы. Расчесаться, навести глянец на ботинки. Надеть шляпу, спуститься по лестнице, очень медленно отпереть дверь, чтобы щелчок замка не услышали снаружи, подождать, пока шаги не приблизятся…

Мокриц рывком распахнул двери.

– Ну что, господа?

Космо Шик покачнулся, не успев стукнуть в дверь, но быстро оправился и всучил ему бумагу.

– Внезапная проверка, – объявил он. – Эти господа, – тут он обвел жестом группу приличного вида людей у него за спиной, – представители крупнейших гильдий и других банков. Это стандартная процедура, ты не можешь ей препятствовать. Заметь, что мы привлекли командора Ваймса из Городской Стражи. И когда мы удостоверимся, что золота в хранилище действительно нет, я распоряжусь произвести твой арест по подозрению в краже.

Мокриц покосился на командора. Ваймс ему не очень нравился, и Мокриц был уверен, что он Ваймсу не нравился совсем. Однако еще больше он был уверен в том, что Ваймс неохотно следовал приказам Космо Шика и ему подобным.

– Не сомневаюсь, что командор поступит так, как сочтет нужным, – сказал Мокриц кротко. – Ты знаешь, где хранилище. Извиняюсь за некоторый беспорядок в настоящий момент.

Космо повернулся вполоборота, чтобы толпа услышала каждое его слово.

– Ты вор, господин фон Липвиг. Ты жулик, и лжец, и грабитель, и у тебя совершенно нелепая манера одеваться.

– Это как-то грубо, – ответил Мокриц, когда проверяющие хлынули внутрь. – Я считаю, что одеваюсь очень даже по моде!

Он остался один на крыльце банка, лицом к лицу с народом. Толпа еще не превратилась в столпотворение, но это был только вопрос времени.

– Могу я помочь чем-то еще? – спросил он.

– Что с нашими деньгами? – спросил кто-то.

– А что с ними? – спросил Мокриц.

– Газеты пишут, что золота нет, – ответил человек.

Он сунул Мокрицу влажный экземпляр «Правды». Газета в целом отзывалась довольно сдержанно. Он ожидал дурных заголовков, но вся история заняла одну колонку на первой полосе, да и та была испещрена «насколько нам известно», «мы полагаем», «“Правде” сообщили» и прочими фразами, которые используют журналисты, когда пишут о больших деньгах, в которых мало понимают, и не до конца уверены, что им рассказали чистую правду.

Он поднял глаза на Сахариссу Резник.

– Извини, – сказала она, – но вчера здесь повсюду были стражники и охрана, и у нас было мало времени. И по правде сказать… приступа… господина Бента оказалось достаточно самого по себе. Всем известно, что банком управляет он.

– Банком управляет председатель, – сухо поправил Мокриц.

– Нет, Мокриц, председатель тявкает, – сказала Сахарисса. – Разве ты ничего не подписывал, когда поступил на службу? Не давал никаких расписок?

– Возможно. Там была целая кипа документов. Я просто подписал там, где мне сказали. Вместе с Шалопаем.

– О боги, как бы повеселились сейчас законники, – сказала Сахарисса, и в ее руках волшебным образом возник блокнот. – И это вовсе не шутка[23]. Он может оказаться в долговой тюрьме!

– В конуре, – сказал Мокриц. – Не забывай, что он тявкает. И этого никогда не случится.

Сахарисса наклонилась потрепать Шалопая по головке и так и застыла, не выпрямляясь.

– Что у него в?..

– Сахарисса, можем мы это попозже обсудить? У меня сейчас совсем нет времени. Клянусь тремя любыми богами, в которых ты веришь, хоть ты и журналистка, я дам тебе такой эксклюзив, который испытает на прочность даже умение «Правды» избегать грубых и провокационных тем. Верь мне.

– Да, но это похоже на… – начала она.

– Ах, так ты знаешь, что это такое, и мне не нужно ничего объяснять, – парировал Мокриц.

Он вернул газету ее встревоженному хозяину.

– Ты господин Каспер, если не ошибаюсь? – сказал он. – Лицевой баланс на нашем счете – семь анк-морпоркских долларов?

На секунду это произвело впечатление. Мокриц очень хорошо запоминал лица.

– Я же говорил, что нас здесь не интересует золото, – продолжал Мокриц.

– Да, но… Короче, какой же это банк, если люди не могут взять там золото?

– Но оно не играет никакой роли, – сказал Мокриц. – Я же вам объяснял.

Они сомневались. В теории они должны были брать банк штурмом. Мокриц знал, что их сдерживает. Надежда. Тоненький внутренний голосок, который говорил им: на самом деле ничего этого не происходит. Голосок, который вынуждает людей трижды выворачивать один и тот же карман в бесплодном поиске потерявшихся ключей. Безумная вера в то, что все в мире должно выправиться, если только сильно в это поверить. Тогда и ключи найдутся. Голосок, который очень громко говорил: «Не может этого быть», чтобы заглушить подступающий ужас от того, что это в самом деле было.

У Мокрица было примерно полминуты, пока надежда не иссякла.

В этот момент толпа расступилась. Пуччи Шик не умела эффектно появляться. А вот Гарри Король умел. Переминающаяся с ноги на ногу, сомневающаяся толпа разверзлась, как море перед страдающим водобоязнью пророком, образуя канал, по обе стороны которого внезапно выстроились большие, потрепанные жизнью люди с переломанными носами и многозначительными сетками шрамов. По образовавшейся аллее вышагивал Гарри Король, за которым вился сигарный дым. Мокриц не двигался с места, пока Гарри Король не оказался в шаге от него и не заглянул ему прямо в глаза.

– Сколько денег я вложил в твой банк, господин фон Липвиг? – спросил Гарри.

– Э, кажется, пятьдесят тысяч долларов, господин Король, – сказал Мокриц.

– Да, думаю, примерно так и было, – сказал Гарри Король. – Угадай, что я сейчас сделаю, господин фон Липвиг.

Мокриц не стал гадать. Сплот все еще циркулировал по его организму, и ответ у него в голове звенел, как похоронный колокол.

– Ты вложишь еще больше денег, да, господин Король?

Гарри Король расплылся в улыбке, как будто Мокриц был собачкой, только что разучившей новую команду.

– Вот именно, господин фон Липвиг! Я спросил себя: Гарри, а не будет ли пятидесяти тысячам долларов одиноко? И решил прийти и округлить это дело до шестидесяти.

– Это очень щедро с твоей стороны, господин Король, – сказал Мокриц, – но в любой момент к нам вернутся проверяющие, и у банка будут большие неприятности. Пожалуйста, не надо! Я не могу принять твои деньги.

Гарри наклонился к Мокрицу, обдав его облаком сигарного дыма с привкусом тухлой капусты.

– Я знаю, ты что-то задумал, – прошептал он и постучал себе по носу. – Ты у этих мерзавцев поперек горла стоишь, я же вижу! Я победителя издалека чую, и точно говорю, что-то в рукаве у тебя есть, а?

– Только руки, господин Король, только они, – ответил Мокриц.

– Пусть и дальше остаются такими же загребущими, – сказал Гарри и хлопнул его по плечу.

Его люди окружили Мокрица и составили на пол чемоданы.

– Квитанция не нужна, – сказал Гарри. – Ты меня знаешь, господин фон Липвиг. Знаешь, что мне можно доверять, и я знаю, что тебе можно доверять.

Мокриц зажмурился, всего на мгновение. Подумать только, он еще боялся, что закончит день в петле.

– Твои деньги в надежных руках, господин Король, – проговорил он.

– Знаю, – сказал Гарри. – И когда ты всех уделаешь, я пришлю к вам Уоллеса, и он с твоей мартышкой поговорит за проценты, которые я получу за это дело, ясно? Все по-честному?

– Абсолютно, господин Король.

– Славно, – сказал Гарри. – Теперь пойду куплю какой-нибудь земли.

Он удалился под смутные перешептывания в толпе. Его вклад сбил всех с толку. Мокрица тоже. Все гадали, что такое известно Гарри Королю. Мокриц тоже. Ужасно, когда в тебя верит такой человек, как Гарри Король.

От толпы отделился делегат и спросил:

– Что, в конце концов, происходит? Пропало золото или не пропало?

– Не знаю, – ответил Мокриц. – С утра не проверял.

– Ты так говоришь, как будто это пустяк, – сказала Сахарисса.

– Как я уже объяснял, – ответил ей Мокриц, – город по-прежнему здесь. Банк – здесь. Я – здесь. – Он бросил взгляд на широкую спину удаляющегося Гарри Короля. – Пока что. И нам не нужно, чтобы золото тут путалось под ногами, согласны?

В дверях за спиной Мокрица возник Космо Шик.

– Итак, господин фон Липвиг, судя по всему, ты у нас аферист до мозга костей.

– Не понял? – сказал Мокриц.

Остальные члены срочной проверяющей комиссии с довольным видом высыпали из дверей. Их, в конце концов, подняли ни свет ни заря, а тем, кто рано встает, перед завтраком очень хочется кого-нибудь убить.

– Уже закончили? – поинтересовался Мокриц.

– Ты сам понимаешь, зачем нас сюда позвали, – сказал один из банкиров. – Тебе прекрасно известно, что минувшей ночью Городская Стража не обнаружила золота у вас в хранилище. И мы можем подтвердить этот прискорбный факт.

– Ну, вы же знаете, как бывает с деньгами, – сказал Мокриц. – Думаешь, что ты на мели, а деньги все это время лежали в другом кармане.

– Нет, господин фон Липвиг, тебе сейчас должно быть не до шуток, – сказал Космо. – Этот банк – мыльный пузырь.

Он повысил голос:

– Я бы рекомендовал всем вкладчикам, которых ты обманул, изъять свои деньги, пока они еще есть!

– Нет! Отряд, ко мне!

Командор Ваймс растолкал ошеломленных банкиров в то же время, как с десяток стражников-троллей с топотом поднялись на крыльцо и выстроились плечо к плечу перед банковскими дверями.

– Ты совсем спятил, господин? – спросил Ваймс, встав нос к носу с Космо. – Мне показалось или это было подстрекательство к бунту? Банк закрыт до дальнейшего уведомления!

– Я – директор этого банка, командор, – сказал Космо. – Ты не имеешь права не впускать меня.

– Давай проверим, – сказал Ваймс. – Рекомендую направлять свои претензии к его светлости. Сержант Детрит!

– Здесь, сэр!

– Никого не впускать без пропуска за моей подписью. А тебе, господин фон Липвиг, запрещено покидать город, это понятно?

– Да, командор. – И Мокриц повернулся к Космо: – Ты что-то неважно выглядишь, – сказал он. – Цвет лица у тебя нездоровый.

– Довольно слов, фон Липвиг. – Космо наклонился к нему. Вблизи он выглядел еще хуже – как восковая кукла из воска, если бы только воск мог потеть. – Встретимся в суде. Это конец, господин фон Липвиг. Или называть тебя… господином Стеклярсом?

«О боги! Нужно было позаботиться о Криббинсе. Но я был слишком занят – делал деньги…»

И тут появилась Дора Гая, которую под руки вели через толпу двое стражников, заменявших ей костыли. Ваймс поспешил ей навстречу, словно ждал ее прихода.

Мокриц обратил внимание, что шум города становился громче. Толпа тоже обратила на это внимание. Где-то происходило что-то значительное, а эта склока была просто разогревом.

– Думаешь, ты такой умный, господин фон Липвиг? – спросил Космо.

– Нет, я знаю, что я умный. Я думаю, что я невезучий, – ответил Мокриц. Но на самом деле он думал: «Разве у нас было столько клиентов? И как они кричат!»

Космо продолжал торжествующе орать ему в спину, когда Мокриц сорвался с места и протиснулся к Доре Гае в окружении стражников.

– Это големы? – спросил он.

– Все големы в городе только что замерли без движения, – ответила Дора Гая. Их взгляды встретились.

– Они идут? – спросил Мокриц.

– Похоже на то.

– Кто идет? – спросил Ваймс недоверчиво.

– Гм, они? – сказал Мокриц и махнул рукой.

Несколько человек выбежали из-за угла со стороны Гостевых Рядов и с изменившимися лицами пронеслись мимо скопища у банка. Это были только капли пены, летящие впереди человеческого цунами, которое накрыло банк, словно он был булыжником на пути волны.

Над морем голов плыло круглое полотнище десяти футов в диаметре вроде батутов, которыми ловят сообразительных людей, прыгающих с крыш горящих зданий. Его несли доктор Икс и четверо других волшебников, и вблизи на нем стал заметен начертанный мелом круг и магические символы. В центре портативного магического круга восседал профессор Флид, который безуспешно пытался лупить волшебников своим эфемерным жезлом. Делегация остановились у крыльца, а толпа помчалась дальше.

– Мы просим прощения, – проговорил запыхавшийся Икс. – Но только так можно было доставить его сюда, а он очень настаивал, ох как он настаивал…

– Где барышня? – прокричал Флид. Его голос был еле слышен при живом свете. Дора Гая растолкала стражников.

– Да, профессор Флид? – спросила она.

– Я нашел ответ! Я пообщался с эмийцами!

– Они же все погибли тысячи лет назад!

– Ну, у нас как-никак отдел некромантии, – сказал Флид. – Но должен признать, их речь даже мне показалась какой-то неразборчивой. Ты подаришь мне поцелуй? Один поцелуй – один ответ.

Дора Гая посмотрела на Мокрица. Он пожал плечами. Этот день был уже за гранью его понимания. Он не летел – его несло ураганом.

– Хорошо, – согласилась она. – Только без языка.

– Язык? – спросил Флид печально. – Какой уж тут язык?

Последовал кратчайший поцелуй, но призрачный профессор просиял.

– Чудесно, – сказал он. – Чувствую, что помолодел лет на сто.

– Ты перевел текст? – спросила Дора Гая.

В этот момент Мокриц почувствовал, как под ногами задрожала земля…

– Что? Ах да, – сказал Флид. – Это как раз те золотые големы, о которых ты говорила…

…и снова задрожала, достаточно, чтобы Мокриц нутром почуял неладное…

– …хотя, как выяснилось, в контексте это слово означает вовсе не золото. У него может быть свыше ста двадцати значений, но в данном случае, если не рассматривать его в отрыве от остального текста, оно значит тысячу.

Улица снова сотряслась.

– Четыре тысячи големов, как вы скоро сами увидите, – радостно объявил Флид. – О, а вот и они!

Они шли по улице шеренгами по шесть, от стены до стены, десяти футов в высоту. С них стекали вода и грязь. Город отзывался эхом на их поступь.

Они не топтали людей, но рыночные прилавки и экипажи рассыпались в щепки под их тяжелыми ногами. Ряды раздвигались, входя в город, расходились по нему веером, гремели шагами по переулкам, направляясь к воротам, которые в Анк-Морпорке всегда были открыты, потому что незачем отваживать клиентов.

И с ними были лошади, не больше пары десятков во всем марширующем строю; с седлами, вылепленными из глины на спинах, они обгоняли двуногих големов, и не было человека, который, глядя на них, не подумал бы: где бы мне достать себе такую?

Один человеко-голем остановился в центре Саторской площади, поднял кулак, словно бы в знак приветствия, припал на одно колено и застыл. Лошади остановились подле него, как будто ожидая всадников.

Прочие големы шли громовым маршем, направляясь к выходу из города. И когда у Анк-Морпорка, города, окруженного стенами, появилась еще одна стена прямо за воротами, они остановились. Как один, все подняли правый кулак. Плечо к плечу, окольцевав город, они… сторожили его. Все стихло.

На Саторской площади командор Ваймс посмотрел сначала на поднятый кулак голема, а затем на Мокрица.

– Я арестован? – спросил Мокриц кротко.

Ваймс вздохнул.

– Господин фон Липвиг, я даже не знаю, что тебе на это ответить.

Большой зал заседаний на первом этаже дворца был переполнен. Многим пришлось стоять. Каждая гильдия, каждая заинтересованная группа лиц и каждый, кто просто хотел сказать, что он там был, – был там. Толпа народа тянулась от дверей дворца и до самой улицы. Дети карабкались на площадного голема, несмотря на все усилия охранявших его стражников[24].

Мокриц обратил внимание на топор, застрявший в большом столе и силой удара расколовший дерево. Он явно находился тут уже какое-то время. Возможно, о чем-то предупреждал или что-то символизировал. Это ведь, в конце концов, был военный совет, даже если не было войны.

– Однако мы уже начинаем получать угрожающие ноты от соседних городов, – сказал лорд Витинари. – Так что это только вопрос времени.

– Почему? – спросил аркканцлер Незримого Университета Чудакулли, который выбил себе сидячее место, вытурив оттуда, несмотря на протесты, его предыдущего обладателя. – Эти штуки же просто стоят вдоль стен и ничего не делают?

– Верно, – согласился Витинари, – это называется активной обороной. И практически равносильно объявлению войны. – Он испустил короткий горький вздох, означавший у него работу мысли. – Позвольте напомнить вам знаменитое изречение генерала Тактикуса: «Хочешь войны – готовься к войне». Наш город окружен стеной из существ, каждое из которых почти наверняка можно уничтожить только осадным орудием. Госпожа Ласска, – он коротко улыбнулся Доре Гае, – была столь любезна, что привела в Анк-Морпорк армию, способную завоевать мир, хотя я с готовностью приму ее заверения в том, что она это не нарочно.

– Ну так почему бы и не завоевать? – спросил лорд Низз, глава Гильдии Убийц.

– А, лорд Низз. Я так и думал, что кто-нибудь это предложит, – сказал Витинари. – Госпожа Ласска? Ты ведь изучала этих големов.

– У меня было полчаса! – возразила Дора Гая. – И я скакала на одной ноге!

– Как бы то ни было, эксперт здесь ты. И ты консультировалась с небезызвестно почившим профессором Флидом.

– Он пытался заглянуть мне под юбку!

– Я тебя слушаю.

– У них нет платы, – сказала Дора Гая. – Их головы никак нельзя открыть. Если мы не ошибаемся, этими големами движет один всеобъемлющий императив: защищать город. И все. Это буквально вырезано в их глине.

– Тем не менее есть такое понятие, как превентивная оборона. Это может быть расценено и как «защита». Как по-твоему, они могли бы напасть на другой город?

– Сомневаюсь. На каком городе прикажете проверить эту теорию, милорд?

Мокриц вздрогнул. Иногда Дора Гая просто ни с чем не считалась.

– Ни на каком, – ответил Витинари. – Пока я патриций, у нас здесь не будет никаких гнусных империй. Мы только-только пережили предыдущую. Профессор Флид, тебе удалось дать им хоть какие-то распоряжения?

Все повернулись к профессору Флиду на его магических носилках, которые разместили у входа из чистой невозможности пробиться дальше в зал.

– Что? Нет! Я имею неплохое представление об эмийском, но не могу заставить их сделать ни шагу! Я испробовал все подходящие команды, и все зря! Это ужасно раздражает. – Он потряс посохом перед Иксом. – Ну же, не стойте без дела, ребятки! Поднажмите!

– Мне кажется, у меня получится поговорить с ними, – сказал Мокриц, не сводя глаз с топора, но его голос утонул в общей неразберихе, возникшей, когда ворчащие студенты потащили магические носилки обратно через запруженную переднюю.

«Дайте мне только разобраться, почему… Ага… ага. Вообще-то это даже… просто. Слишком просто для заседания».

– Как, председатель Гильдии Купцов, дамы & господа, могу ли я отметить, что эти штуки знаменуют ценную рабочую силу в городе… – сказал Роберт Паркер[25].

– В Анк-Морпорке нет рабства! – воскликнула Дора Гая, тыча пальцем в Витинари. – Вы всегда это говорили!

Витинари взглянул на нее, изогнув бровь. Потом он приподнял вторую. Но Дору Гаю этим было не смутить.

– Госпожа Ласска, ты сама сказала, что у них нет платы. Их нельзя освободить. Я могу постановить, что они являются орудиями труда, и, поскольку они позиционируют себя как слуги города, я буду относиться к ним соответственно. – Он поднял обе руки в ответ на общий гвалт и продолжал: – Они не будут продаваться, и с ними будут обращаться бережно, как и положено обращаться с орудиями труда. Они будут работать на благо города и…

– Нет, это ужасно плохая идея! – Какой-то человек в белом халате пытался пробиться вперед. На голове у него была желтая дождевая шляпа.

– А ты?.. – поинтересовался Витинари.

Человек снял желтую шляпу, огляделся по сторонам и замер. У него вырвался слабый стон.

– Ты же Хьюберт Трямм? – спросил Витинари. На лице Хьюберта застыло выражение ужаса, и тогда Витинари добавил более мягким тоном: – Тебе нужно время, чтобы подумать над моим вопросом?

– Я… только… что… услышал… – начал Хьюберт. Он окинул взглядом море лиц и захлопал глазами.

– Господин Трямм, денежный алхимик? – подсказал Витинари. – У тебя, наверное, написано это где-то на одежде.

– Я попробую помочь, – сказал Мокриц, пробивая себе локтями путь к онемевшему экономисту.

– Хьюберт, – произнес он, положив руку ему на плечо. – Все эти люди собрались здесь, чтобы послушать твою удивительную теорию, которая наглядно доказывает нежелательность привлечения новых големов к работе. Ты же не хочешь их разочаровать? Я знаю, что ты редко встречаешься с новыми людьми, но все наслышаны о твоих выдающихся трудах. Ты поможешь им понять то, о чем только что крикнул?

– Мы все внимание, – сказал лорд Витинари.

В голове Хьюберта нарастающий страх толпы уступил желанию просвещать невежественные массы, куда входили все люди, кроме него. Он вцепился в лацканы своего халата. Он прочистил горло:

– Проблема в том, что големы, если рассматривать их как рабочую силу, способны делать в день работу ста двадцати тысяч человек.

– Только представьте, что они могут сделать для города! – выкрикнул господин Коровлик из Оружейной Гильдии.

– Вот именно. Для начала сто двадцать тысяч человек останутся без рабочих мест, – сказал Хьюберт. – Но этим не ограничится. Големам не нужны ни еда, ни кров, ни одежда. Большую часть денег люди тратят на еду, кров, одежду, удовольствия и, что немаловажно, налоги. На что станут тратить их големы? Спрос на многие товары обвалится, это повлечет еще больший рост безработицы. Понимаете, необходим круговорот. Деньги циркулируют, и в процессе накапливаются богатства.

– По твоим словам выходит, что они нас разорят, – сказал Витинари.

– Настанут… нелегкие времена, – ответил Хьюберт.

– Тогда какой план действий предлагаешь ты, господин Трямм?

Хьюберт выглядел озадаченно:

– Не знаю, сэр. Я не знал, что мне нужно найти и решение проблемы.

– Любой другой город напал бы на нас, будь големы у него, – заметил лорд Низз. – И, уж конечно, мы не обязаны думать об их рабочих местах! Уж конечно, нужно хоть самую малость завоевать!

– Империйку? – кисло спросил Витинари. – Использовать наших рабов, чтобы захватить новых рабов? Но хотим ли мы видеть весь мир с оружием в руках? Потому что этим все в итоге и кончится. Лучшее, на что можно надеяться, – это что некоторые из нас выживут. Худшее – что мы победим. Победим и сгнием. Этому учит нас история, лорд Низз. Разве мы недостаточно богаты?

Это вызвало новую волну протестов.

Мокриц протиснулся через беспокойную толпу, оставшись незамеченным, и нашел доктора Икса со своими подчиненными, которые с трудом пробивались обратно к большому голему.

– Можно мне с вами? – спросил Мокриц. – Я хочу кое-что попробовать.

Икс кивнул, но, когда магические носилки вытащили на улицу, он сказал:

– Мне кажется, госпожа Ласска уже все испробовала. Профессор был восхищен.

– Осталось еще кое-что неиспробованное. Поверь мне. И кстати, о вере, кто эти ребята, которые тащат скатерть?

– Мои студенты, – ответил Икс, стараясь не накренить полотно.

– И они хотят изучать некро… э, посмертные коммуникации? Зачем?

– Якобы это пользуется популярностью у девушек, – вздохнул Икс. Послышались смешки.

– Факультет некромантии? Что же у них за девушки такие?

– Просто после выпуска им полагается носить черную мантию с капюшоном и кольцо с черепом. Кажется, один из студентов использовал термин «магнит для цыпочек».

– Но я думал, волшебникам запрещено жениться?

– Жениться? – переспросил Икс. – О, сомневаюсь, что у них это на уме.

– В наше время точно не было! – прокричал Флид, которого кидало из стороны в сторону, пока носилки тащили через толпу. – Ты что, не можешь раскидать их всех Черным Пламенем, а, Икс? Ты же некромант, во имя всех семи кругов преисподней! Тебе не положено быть милым! Ну всё, теперь, когда я своими глазами увидел, что у вас творится, я буду намного больше времени проводить на кафедре!

– Можем мы поговорить наедине? – прошептал Мокриц Иксу. – Твои ребята справятся сами? Скажи им, встретимся у большого голема.

Он ускорил шаг и совсем не удивился, когда Икс припустил за ним следом, чтобы не отставать. Мокриц затащил вовсе-никакого-не-некроманта в нишу у дверей и спросил:

– Ты доверяешь своим студентам?

– С ума сошел?

– Просто у меня есть мысль, как спасти положение, но побочный эффект будет в том, что профессор Флид, увы, станет недоступен на твоей кафедре.

– Недоступен в смысле?..

– Как ни прискорбно, ты больше никогда его не увидишь, – вздохнул Мокриц. – Я понимаю, это большой удар.

Икс закашлялся:

– Ничего себе. Вообще никак не сможет вернуться?

– Не думаю.

– Ты уверен? – спросил Икс осторожно. – Никаких шансов?

– Я твердо уверен.

– Хм. Ну да, конечно, такой удар.

– Большой удар. Большой удар, – согласился Мокриц.

– Я бы не хотел, чтобы ему было… больно.

– Вовсе нет. Вовсе нет, – ответил Мокриц, стараясь не смеяться.

«Мы, люди, большие мастера мыслить зигзагами», – думал он.

– В конце концов, он прожил долгую жизнь.

– Две штуки, – вставил Мокриц. – Если подумать.

– Что нужно делать? – спросил Икс на фоне отдаленных криков покойного профессора, осыпающего студентов бранью.

– Если не ошибаюсь, есть такое явление, как инзорцизм…

– Этого нам нельзя! Это совершенно нарушает университетские правила!

– Должны же черная мантия и кольцо с черепом за что-то считаться. Твои предки перевернулись бы в своих черных гробах, если бы узнали, что ты не соглашаешься на мелкое ослушание, которое я тебе предлагаю…

И Мокриц все ему объяснил одним предложением.

Крики и проклятья становились громче, возвещая о приближении волшебников.

– Ну так что, доктор? – спросил Мокриц. Сложный спектр эмоций очень быстро промелькнул на лице доктора Икса.

– Ну, полагаю…

– Да, доктор?

– Это же будет все равно что отправить его в рай, да?

– Именно! Я бы и сам не выразился лучше.

– Кто угодно выразился бы лучше, чем этот сброд! – проворчал Флид прямо у него за спиной. – Кафедре и впрямь позволили подняться в гору, пока меня не было! Ну, я им устрою!

– Но пока ты здесь, профессор, я обязан поговорить с големом, – сказал Мокриц. – Ты можешь перевести мои слова?

– Могу, но не буду, – фыркнул Флид.

– Ты же хотел помочь госпожа Ласске.

– Она красивая. С какой стати мне передавать тебе знания, на приобретение которых у меня ушел целый век?

Они оказались перед одиноким големом. Коленопреклоненный, он был лицом вровень с Мокрицем. Голем повернул голову и бессмысленно посмотрел на них. Зато стражники вокруг голема смотрели на Мокрица с сильным подозрением.

– Мы проведем небольшой магический сеанс, господа, – обратился к ним Мокриц.

Капрала, который оставался за главного, этот ответ как будто не устроил.

– Мы его охраняем. – Он кивнул на голема и покосился на черные мантии и полупрозрачного профессора Флида.

– Ничего страшного, вы нам не мешаете, – ответил Мокриц. – Оставайтесь смело. Риск минимальный.

– Риск? – переспросил капрал.

– Хотя будет лучше, если вы встанете пошире, чтобы не подпускать народ, – продолжал Мокриц. – Не хотелось бы, чтобы пострадали гражданские лица. Так что вы их отгоните отсюда ярдов на сто.

– Нам велено стоять здесь, – сказал капрал и смерил Мокрица взглядом. – Хм, а ты разве не главный почтмейстер? – спросил он, понизив голос.

Мокриц распознал этот взгляд и этот тон. Поехали…

– Он самый, – ответил он.

Стражник еще понизил голос:

– Так это, у тебя, случайно, не завалялось Синего…

– Тут я ничем не могу помочь, – ответил Мокриц и полез в карман. – Но у меня как раз с собой очень редкая двадцатипенсовая Зеленая Капуста с крайне занимательной «опечаткой», которая наделала много шума в прошлом году, если ты помнишь. Последняя оставшаяся. Очень коллекционная.

У него в руке оказался миниатюрный конверт. Так же быстро он исчез в кармане капрала.

– Нельзя допустить, чтобы пострадали гражданские лица, – сказал тот. – Так что я предлагаю не подпускать их ярдов на сто.

– Правильное решение, – ответил Мокриц. Несколько минут спустя площадь была в распоряжении Мокрица: стражники быстро сообразили, что чем дальше от опасности они отведут горожан, тем дальше от опасности отойдут и сами.

Наступал момент истины. Впрочем, лучше, подумал Мокриц, если он станет моментом правдоподобной лжи, поскольку чаще всего это больше устраивало людей.

Эмийские големы были крупнее и тяжелее, чем те, которые обычно встречались в городе, но они были прекрасны. Ничего удивительного – их наверняка сделали големы. Создатели наградили их подобием мускулатуры и спокойными, печальными лицами. За последний час наперекор Страже очаровательная городская детвора успела нарисовать площадному голему черные усы.

Хорошо. Теперь дело за профессором.

– Скажи мне, профессор, нравится ли тебе быть мертвым? – спросил Мокриц.

– Нравится? Кому это может понравиться, кретин? – ответил Флид.

– Мало развлечений?

– Молодой человек, слово «развлечение» неприменимо к существованию по ту сторону могилы, – сказал Флид.

– Ты поэтому не торопишься покидать кафедру?

– Да! Пусть им руководят неучи, но там всегда происходит что-нибудь интересное!

– Ну конечно, – сказал Мокриц. – Но мне интересно, не может ли статься, что человек твоих… интересов найдет их полное удовлетворение там, где всегда показывают что-нибудь интересное?

– Не уловил твою мысль.

– Скажи мне, профессор, слышал ли ты о клубе «Розовая киска»?

– Нет, не слышал. Но кошки-то нынче хотя бы не розовые?

– Ты серьезно? Что ж, позволь мне рассказать тебе о клубе «Розовая киска», – сказал Мокриц. – Доктор Икс, прошу нас извинить. – Он махнул Иксу рукой, на что тот подмигнул и вместе со студентами смешался с толпой. Мокриц приобнял призрачную фигуру за плечи. Было неудобно держать руку там, где не было настоящего плеча, чтобы на него опереться, но в таких делах главное – стиль.

Они принялись горячо перешептываться, а потом Флид воскликнул:

– То есть там… клубничка?

«Клубничка! – подумал Мокриц. – Да он и вправду стар».

– О да. Я бы даже осмелился назвать это место откровенным.

– И они обнажают щиколотки? – спросил Флид с блеском в глазах.

– Щиколотки, – повторил Мокриц. – Да, да, нисколько не сомневаюсь.

«О боги, настолько стар?»

– Все время?

– Двадцать четыре часа в сутки. Они никогда не одеваются, – рассказывал Мокриц. – И иногда кружатся вокруг шеста вниз головой. Честное слово, профессор, вечности покажется тебе мало.

– И для этого мне нужно просто перевести несколько слов?

– Краткий перечень команд.

– И тогда я могу уйти?

– Да!

– Обещаешь?

– Верь мне. Только сначала нужно объяснить все доктору Иксу. Возможно, придется его уговаривать.

Мокриц подошел к компании людей, которые вовсе не были некромантами. Ответ посмертного коммуникатора оказался не тем, что он ожидал. У того начинали возникать сомнения.

– Я все думаю, правильно ли мы поступаем, выпуская его на волю в заведении с шестом? – спросил Икс неуверенно.

– Никто его не увидит. И он не сможет ничего потрогать. В этом заведении, как я слышал, серьезная политика на тему того, что нельзя трогать.

– Да, полагаю, все, что он сможет, это глазеть на юных девиц.

В ответ послышались смешки студентов.

– Ну и что? Им платят, чтобы на них глазели, – сказал Мокриц. – Они профессионалки в этом деле. Это заведение для глазения. Для глазеющих. И ты сам слышал, что творится во дворце. Не сегодня завтра нам объявят войну. Ты веришь им? Верь мне.

– Ты слишком часто повторяешь это, господин фон Липвиг, – заметил Икс.

– Это потому, что я достоин доверия. Ну, ты готов? Не подходи, пока я не позову, и тогда сможешь отправить Флида туда, где успокоится его душа.

В толпе были люди с кувалдами. Нужно постараться, чтобы поломать голема, который этого не захочет, но этих людей надо было убрать отсюда как можно скорее.

Это могло и не сработать. Это было слишком просто. Но Дора Гая не обратила внимания, и Флид не обратил внимания. Вот капрал, столь смело сдерживающий сейчас толпы горожан, он не прозевал бы, потому что он знал толк в приказах, но его никто не спрашивал. А нужно было лишь немного пораскинуть мозгами.

– Ну что, молодой человек, – сказал Флид с того места, где оставили его носильщики. – Приступим?

Мокриц сделал глубокий вдох.

– Переведи: «Верьте мне, и только мне. Постройтесь шеренгами по четыре и идите строем в сторону Пупа, пока не уйдете за десять миль от города. Медленным шагом», – сказал он.

– Хи-хи. А ты хитер, господин фон Липкин! – сказал Флид, думая о щиколотках. – Но ничего у тебя не получится. Мы это уже пробовали.

– Я могу быть очень убедительным.

– Говорю же, ничего не получится. Я не нашел ни единого слова, на которое они среагировали бы.

– Профессор, дело не в том, что ты говоришь, а в том, как ты это говоришь, понимаешь? В конечном итоге главное – как все преподнести.

– Ха! Дурак-человек.

– По-моему, профессор, мы договорились. И мне понадобится несколько дополнительных фраз. – Он поглядел на лошадей-големов, недвижимых, как статуи. – И эквивалент команды «Пошла!», раз уж я об этом вспомнил, и «Тпру!» тоже. Или ты хочешь снова вернуться туда, где никогда не слышали о танцах на шесте?

Глава одиннадцатая

Големы уходят – Истинная ценность – За работой: служение высшей цели – Опять неприятности – Прекрасная бабочка – Витинари сходит с ума – Господин Бент пробуждается – Загадочные требования

Обстановка в зале заседаний накалялась. Это не представляло проблемы для лорда Витинари. Он свято верил в то, что каждый из тысячи голосов должен быть услышан – ведь это значило, что на самом деле ему нужно было слушать только тех, кому было что сказать, и полезность сказанного определялась по классической чиновничьей формуле «близко ли к моей точке зрения». По его опыту, таких голосов редко набиралось больше десяти. Те, кто требовал, чтобы каждый из тысячи и так далее на самом деле хотел только того, чтобы услышали их голос, и пропускал мимо ушей остальные девятьсот девяносто девять. С этой целью боги и придумали заседания. Витинари очень хорошо проводил заседания, особенно когда протокол вел Стукпостук. Они были для лорда Витинари тем, чем для безмозглых тиранов была «железная дева». Заседания были ненамного затратнее[26], зато значительно чище, и, что особенно приятно, в «железную деву» никто не хотел лезть добровольно.

Он как раз собирался избрать десятерых самых крикливых в комиссию по големам, которую можно было загнать в удаленный кабинет, когда появился темный клерк, словно вышедший из тени, и зашептал что-то на ухо Стукпостуку. Секретарь наклонился к своему хозяину.

– Ах, оказывается, големы ушли, – весело объявил Витинари, когда исполнительный Стукпостук отошел назад.

– Ушли? – переспросила Дора Гая, пытаясь выглянуть в окно. – В каком смысле ушли?

– Перестали быть здесь, – ответил Витинари. – Похоже, господин фон Липвиг их увел. Они организованным строем покидают границы города.

– Он не мог так поступить! – Лорд Низз был в ярости. – Мы еще не решили, что с ними делать!

– Он, однако, решил, – ответил Витинари с улыбкой.

– Нужно запретить ему покидать город! Он грабитель! Командор Ваймс, выполни свой долг и арестуй его!

Это крикнул Космо.

Взгляд Ваймса охладил бы человека и более разумного.

– Сомневаюсь, что он далеко собрался, сэр, – сказал он. – Что прикажете с ним делать, ваша светлость?

– У хитроумного господина фон Липвига, похоже, есть план, – сказал Витинари. – Может, нам стоит отправиться за ним и узнать, что за план?

Толпа ломанулась к выходу, где застряла и стала бороться сама с собой.

Когда люди высыпали на улицу, Витинари сложил руки за головой и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

– Обожаю демократию. Целый день бы слушал. Приготовь карету, Стукпостук.

– Ее уже закладывают, сэр.

– Это вы его надоумили?

Витинари открыл глаза.

– Госпожа Ласска, мое почтение, – пробормотал он, отмахиваясь от дыма. – Я думал, ты уже ушла. Вообрази мою радость, когда я вижу, что ты все еще здесь.

– Вы или не вы? – спросила Дора Гая, и ее сигарета заметно укоротилась при очередной затяжке. Она курила так, словно объявляла сигарете войну.

– Госпожа Ласска, сомневаюсь, что мне под силу сподвигнуть господина фон Липвига на что-то более опасное, чем то, что он умудряется вытворять по собственной воле. Пока ты была в отъезде, он стал лазить по крышам в свободное от работы время, подобрал отмычки к каждому замку на Почтамте и связался с Братством чихания без правил, в котором одни психи, сказать по правде. Ему нужен дурманящий запах опасности, чтобы жизнь начала играть красками.

– Когда я здесь, он ничем подобным не занимается!

– Именно. Могу ли я пригласить тебя проехаться со мной?

– Что это вы имеете в виду, когда говорите «именно» таким тоном? – насторожилась Дора Гая.

Витинари приподнял бровь.

– Если я хоть немного разбираюсь в том, как устроена голова твоего жениха, думаю, что, когда мы приедем, мы увидим огромную яму…

«Нам понадобится камень, – подумал Мокриц, когда големы принялись копать. – Много камня. Умеют ли они делать цемент? Конечно, умеют. Они как ланкрский перочинный нож в мире орудий труда».

Это пугало – то, как они копали даже такую безжизненную и иссушенную почву. Земля фонтанами взмывала в воздух. За полмили отсюда на пути в Сто Лат возвышалась заброшенная башня волшебников, хмуро нависая над зарослями кустарников и голой землей, которую непривычно было видеть среди повсеместно возделываемых полей. Когда-то здесь использовалось слишком много магии. Растения росли или криво, или никак. Совы, обитающие в руинах, добывали себе пищу подальше отсюда. Идеальное место. Никому оно не было нужно. Это была пустошь, а пустоши не должны пропадать впустую.

«Что за оружие, – думал Мокриц, объезжая копателей на лошади-големе. – Они могут уничтожить город за день. В неправильных руках они могут стать чудовищной силой».

«Хорошо, что они в моих руках…»

Зеваки держались поодаль, но продолжали расти в числе. Город пришел посмотреть. Настоящий анкморпоркец не пропустит ни одного зрелища. Шалопай с огромным удовольствием пристроился на голове лошади. Мелкие собаки ничто не любят так, как высоко сидеть и лаять оттуда на людей… Хотя нет, кое-что еще любят, и председатель ухитрился лапой прижимать свою игрушку к лошадиному уху и всякий раз, когда Мокриц осторожно пытался забрать ее, прекращал лай, чтобы зарычать.

– Господин фон Липвиг!

Он посмотрел вниз и увидел бегущую к нему Сахариссу, которая размахивала блокнотом. Как у нее это получается, удивлялся Мокриц, глядя, как она проскочила между рядами работающих големов под земляными брызгами. Она успела сюда даже раньше Стражи.

– Вижу, ты достал себе лошадь-голема! – прокричала она, приближаясь. – Очень красивая.

– Я как будто еду верхом на цветочном горшке, которым не умею править! – ответил Мокриц криком, чтобы перекрыть шум вокруг. – И седлу не помешает пара подушек. Но хороши, не правда ли? Заметила, как они постоянно переминаются, совсем как настоящие?

– Но почему големы закапываются в землю?

– Я им так приказал!

– Но они невероятно ценные!

– Да. Вот и будем держать их в целости и сохранности.

– Но они принадлежат городу!

– Они занимают там слишком много места, тебе не кажется? Я в любом случае на них не претендую!

– Они могли бы сделать для города великие дела!

Прибывали все новые люди; их тянуло к человеку в золотом костюме, потому что он всегда был выгодным вложением.

– Например, втянуть его в войну? Или создать армию безработных? Мой вариант лучше!

– Надеюсь, ты нам о нем расскажешь! – прокричала Сахарисса.

– Я хочу взять големов за основу для новой валюты! Я хочу превратить их в деньги! В золото, которое сторожит само себя! Такое не подделать!

– Ты хочешь перевести нас на големный стандарт?

– Точно! Взгляни на них! Сколько они стоят? – закричал Мокриц, когда его лошадь очень убедительно встала на дыбы. – Они могут строить каналы и дамбы, ровнять горы с землей и прокладывать дороги! И если нам будет нужно, они это сделают! А если нет, они помогут нам разбогатеть, ничего не делая! Доллар будет таким твердым, что тролли будут об него зубы ломать.

Лошадь, демонстрируя несравненное понимание сути публичных выступлений, снова взвилась на дыбы, когда Мокриц указал на трудящиеся массы.

– Вот это – ценность! Вот это – богатство! Чего стоит золотая монета в сравнении с ловкостью руки, которая ее держит? – Он прокрутил последнюю фразу мысленно и добавил: – Из этого выйдет хороший слоган для первой полосы, как считаешь? И моя фамилия – Липвиг, с «Г» на конце!

Сахарисса рассмеялась:

– Первая полоса уже забита. Что теперь будет с этими созданиями?

– Они останутся здесь, пока большие умы не разберутся, что с ними делать!

– И от чего конкретно они охраняют город прямо сейчас?

– От глупости!

– И последний вопрос, Мокриц. Только ты знаешь секрет големов?

– Как ни странно, но, кажется, да!

– Почему это?

– Видимо, я просто обладаю даром убеждения!

В ответ послышался смех:

– И как бы между прочим командуешь огромной непобедимой армией? Какие требования ты выдвинешь?

– Никаких! Хотя нет, пожалуй, от кофе я бы не отказался. Я сегодня не завтракал!

В толпе засмеялись еще громче.

– Ты считаешь, горожане должны радоваться, что бразды, так сказать, правления у тебя в руках?

– А то! Верьте мне! – Сказав это, Мокриц спешился и снял упирающегося Шалопая с его насеста.

– Кто бы говорил, господин фон Липвиг.

Это вызвало взрыв аплодисментов.

– Ты не хочешь рассказать нам, что произошло с банковским золотом?

– Пошло ему на одежу! – сострили в толпе под общее одобрение.

– Госпожа Резник, твой цинизм ранит меня в самое сердце! – сказал Мокриц. – Я намеревался сегодня с этим разобраться, но – «расскажи богам о своих планах», как говорится. У меня никак не получается очистить стол!

Даже тогда люди рассмеялись, хотя это не было особенно смешно.

– Господин фон Липвиг, я попрошу тебя пройти со мной… – Командор Ваймс пробил себе путь в толпе, и остальные стражники материализовались за его спиной.

– Я арестован?

– Еще бы! Ты покинул пределы города!

– Думаю, он мог бы с полным правом возразить, что город пошел за ним.

Все повернулись. Путь сам собой расчистился перед лордом Витинари. Тропы всегда это делают перед людьми, которые славятся пыточными камерами в своих подвалах. А Дора Гая, хромая, обогнала его, бросилась на Мокрица и стала колотить его в грудь с криками:

– Как ты до них достучался? Как ты заставил себя понять? Рассказывай, а не то я снова никогда не выйду за тебя замуж!

– Каковы твои намерения, господин фон Липвиг? – спросил Витинари.

– Я собирался передать их «Тресту Големов», сэр, – ответил Мокриц, отдирая от себя Дору Гаю как можно более мягко.

– Правда?

– Кроме лошадей-големов, сэр. Они явно намного быстрее любых лошадей из плоти и крови. Их здесь девятнадцать, и, если хотите совет, сэр, отдайте одну королю гномов, который наверняка сейчас сердится. С остальными поступайте на ваше усмотрение, но я бы хотел попросить шестерых на нужды Почтамта. Что же касается остальных големов, они будут в большей безопасности под землей. Я хочу сделать их основой валюты, потому что…

– Да, я кое-что слышал краем уха, – сказал Витинари. – Отличная работа, господин фон Липвиг, вижу, ты хорошо все продумал. Ты предложил перспективный план действий. Я тоже много размышлял о сложившейся ситуации, и все, что мне остается сделать…

– О, не стоит благодарностей…

– …командор, арестуй этого человека. Пожалуйста, прикуй его наручниками к надежному офицеру и посади в мою карету.

– Что? – спросил Мокриц.

– Что? – вскрикнула Дора Гая.

– Совет директоров Королевского банка подает на вас с председателем в суд по обвинению в хищении, господин фон Липвиг. – Витинари наклонился и подхватил Шалопая за шкирку. Собачонка тихонько покачивалась в кулаке патриция, с вытаращенными от ужаса глазами, сконфуженно зажав в пасти вибрирующую игрушку.

– Вы не можете всерьез в чем-то его обвинять, – возразил Мокриц.

– Увы, он председатель банка, господин фон Липвиг. Его лапа стоит на всех документах.

– Как вы можете так поступить с Мокрицем после всего, что он сейчас сделал? – спросила Дора Гая. – Он ведь только что спас положение!

– Очень может быть, хотя не уверен, ради кого он его спас. Закон следует соблюдать, госпожа Ласска. Даже тираны обязаны повиноваться закону. – Патриций задумчиво замолчал. – Нет, вру, тираны, разумеется, не обязаны повиноваться, но они обязаны соблюдать приличия. По крайней мере, я так поступаю.

– Но он не крал… – начала Дора Гая.

– Завтра в девять в Большом Зале, – сказал Витинари. – Приглашаю присутствовать всех заинтересованных лиц. Мы докопаемся до сути дела. – И он повысил голос: – Среди присутствующих есть директора Королевского банка? Ах, господин Шик. Здоров ли ты?

Космо Шик нетвердым шагом протиснулся через толпу, опираясь на руку молодого человека в коричневой мантии.

– Вы его арестовываете? – спросил Космо.

– Неоспоримо хотя бы то, что господин фон Липвиг от лица Шалопая формально несет ответственность за золото.

– Вот именно, – сказал Космо, сверкая глазами на Мокрица.

– Но с учетом ситуации я бы хотел разобраться во всех обстоятельствах дела.

– Полностью вас поддерживаю, – сказал Космо.

– И с этой целью я направлю своих клерков в банк сегодня вечером для полной проверки всех документов, – продолжил Витинари.

– Я не могу согласиться на ваше предложение, – сказал Космо.

– Какое счастье, что это не было предложением. – Лорд Витинари сунул Шалопая под мышку и продолжал: – Председатель со мной, как видишь. Командор Ваймс, будь добр, проводи господина фон Липвига в карету. И удостоверься, чтобы госпожу Ласску доставили домой целой и невредимой. Утром мы во всем разберемся.

Витинари поглядел на столб пыли, уже поглотивший усердных големов, и добавил:

– У нас у всех выдался очень насыщенный день.

В закоулке за клубом «Розовая киска» настойчивая пульсирующая музыка звучала приглушенно, но неотступно.

Темные фигуры притаились…

– Доктор Икс?

Глава кафедры Посмертных Коммуникаций замер, не дорисовав сложную руну среди куда менее сложных повседневных граффити и посмотрел в участливое лицо своего студента.

– Да, Барнфорт?

– Это точно законно по правилам университета, сэр?

– Ну конечно нет! Только подумай, что может случиться, если такое попадет в неправильные руки! Выше фонарь, Готли, мы теряем свет.

– И чьи же это могут быть руки, сэр?

– Ну, вообще говоря, наши, если уж на то пошло. Но это совершенно нормально, если в Совете не узнают. А там не узнают, конечно. Им хватает ума не шастать и не разузнавать.

– Значит, теоретически это противозаконно?

– Ну уж, – сказал Икс, чертя символ, который на мгновение засиял синим. – Кто из нас, если задуматься, может судить, что правильно, а что нет?

– Совет университета? – предположил Барнфорт.

Икс отбросил мел и выпрямился:

– Теперь послушайте меня, вы, четверо! Мы сейчас инзорцируем Флида, ясно вам? Ради его вечного удовлетворения и немаловероятной пользы для кафедры, уж поверьте! Это сложный ритуал, но если вы будете мне ассистировать, станете докторами посмертных коммуникаций к концу семестра, поняли? Круглые пятерки для всех и, конечно, перстень с черепом! Поскольку на данный момент вы на троих умудрились сдать мне одну треть курсовой, я бы сказал, сделка выгодная, а ты, Барнфорт?

Студент заморгал под натиском вопроса, но врожденный талант пришел ему на выручку. Он откашлялся в неожиданно академической манере и сказал:

– Кажется, я начинаю понимать, сэр. То, что мы здесь делаем, выходит за рамки будничных определений добра и зла, не так ли? Мы служим высшей цели.

– Молодец, Барнфорт, далеко пойдешь. Все слышали? Высшая цель. Молодцы. Теперь давайте сцедим сюда старого перечника и удерем, пока никто нас не застукал!

Сложно не обращать внимания на тролля в карете. Он занимает собой все. Наверное, это Ваймс так пошутил. Сержант Детрит сидел рядом с Мокрицем, плотно вдавив его в сиденье. Лорд Витинари и Стукпостук сидели напротив. Его светлость сложил руки на серебряном набалдашнике трости и опирался на нее подбородком. Он внимательно наблюдал за Мокрицем.

Ходили слухи, что клинок в его трости был отлит из железа, извлеченного из крови тысячи человек. Мокрицу это казалось расточительным, ведь поработать еще немного, и хватило бы на плуг. И кто вообще такое придумывает?

Но с Витинари это могло оказаться правдой, пусть и не самой чистой.

– Послушайте, если вы позволите Космо… – начал Мокриц.

– Pas devant le gendarme, – сказал лорд Витинари.

– При мне, значитца, не разговаривать, – подсказал сержант Детрит.

– Может, тогда поговорим об ангелах? – спросил Мокриц после паузы.

– Нет, не поговорим. Господин фон Липвиг, похоже, ты единственный человек, способный призвать под свое начало величайшую армию со времен Империи. Думаешь, это хорошая идея?

– Я же не специально! Я просто понял, как это сделать!

– Знаешь, господин фон Липвиг, убить тебя прямо сейчас – и это решило бы невероятное количество проблем.

– Я этого не планировал! Ну… немного не так.

– Мы и Империю не планировали. Это просто стало дурной привычкой. Ну что, господин фон Липвиг, теперь, когда у тебя есть големы, что еще ты намерен с ними делать?

– Поставить по одному подавать энергию на каждую клик-башню. Ослиные топчаки все равно никогда не работали как положено. Другие города не станут этому противиться. Это будет выгодно всему челове… всемвечеству. Ослы тоже не станут возражать, я уверен.

– Для этого понадобится не больше нескольких сотен. Что с остальными?

– Я намерен превратить их в золото, сэр. И это может решить все наши проблемы.

Витинари вопросительно поднял бровь:

– Все наши проблемы?

Боль снова подступала, но вместе с тем приносила облегчение. Он уж точно становился Витинари. Боль – это правильно. Это была правильная боль. Она помогала сосредоточиться. Помогала думать.

Прямо сейчас Космо думал, что Пуччи стоило придушить при рождении – именно это, согласно семейным легендам, он и пытался предпринять. Все в ней вызывало раздражение. Она была эгоистичной, заносчивой, жадной, тщеславной, безжалостной, упрямой, начисто лишенной такта и вообще не умела видеть себя со стороны.

В их роду эти вещи не считались недостатками: едва ли можно разбогатеть, если все время беспокоиться, правильно ли ты поступаешь. Но Пуччи считала себя красавицей, и это выводило Космо из себя. У нее были прекрасные волосы, это правда, но эти высокие каблуки! Она выглядела как воздушный шар на ниточке! За то, что у Пуччи была хоть какая-то фигура, стоило сказать спасибо корсетам. И хоть он слышал, что у толстых женщин добрая душа, у Пуччи ее было слишком много, и вся она пошла в Шиков.

С другой стороны, она была его ровесницей и, во всяком случае, обладала амбициями и удивительным даром ненависти. Она не была лентяйкой, как все остальные. Те проводили жизнь в обнимку со своими деньгами. Они не думали о большем. А с Пуччи можно было поговорить. Она смотрела на вещи с женской, более мягкой точки зрения.

– Нужно было избавиться от Бента, – сказала она. – Мне кажется, он что-то знает. Давай свесим его за ноги с моста. Дедушка так всегда делал. Почему ты все еще в этой перчатке?

– Он верой и правдой служил нашему банку, – ответил Космо, пропуская последний вопрос мимо ушей.

– И? Это здесь при чем? У тебя снова что-то с рукой?

– С рукой все в порядке, – ответил Космо, и очередной алый бутон боли распустился аж до самого плеча. «Я так близок, – думал он. – Так близок! Витинари думает, что поймал меня, но это я поймал его! О да! И все же… возможно, пришла пора заметать следы».

– Сегодня же вечером отправлю к господину Бенту Кренберри, – решил Космо. – Теперь, когда есть Криббинс, он мне более ни к чему.

– Правильно. А потом Липкина посадят за решетку, и банк вернется к нам. Знаешь, ты очень плохо выглядишь. Такой бледный.

– Такой же, как Витинари? – спросил Космо, указывая на портрет.

– Что? О чем ты? Хватит говорить глупости, – ответила Пуччи. – И пахнет здесь как-то странно. Тут кто-то умер?

– Мои мысли очистились. Завтра будет последний день Витинари в кресле патриция, обещаю.

– И снова ты говоришь какие-то глупости. И сильно потеешь, кстати говоря, – сказала Пуччи. – В самом деле, у тебя с подбородка капает. Возьми себя в руки!

– Гусеница, наверное, тоже думает, что умирает, когда превращается в прекрасную бабочку, – проговорил Космо мечтательно.

– Чего? Что? Кто ее знает! Какое отношение это имеет к делу? – допытывалась Пуччи. – И вообще, там все не так происходит, потому что, вот послушай, это очень интересно: короче, гусеница умирает и вся разлагается, а потом маленький кусочек от нее, точка или типа того, вдруг просыпается и съедает эту гусеничную кашу, и это становится потом бабочкой. И это чудо природы. А ты просто приболел. Хватит капризничать. У меня сегодня свидание. Увидимся утром.

Она упорхнула, оставив Космо одного, не считая Кренберри, который читал в углу.

Космо вдруг подумал, что почти ничего не знал о нем. Но в качестве Витинари он, разумеется, скоро будет знать обо всех все.

– Ты ведь учился в школе Гильдии Убийц, верно, Кренберри? – спросил он.

Кренберри достал из верхнего кармана маленькую серебряную закладку, бережно положил ее на страницу и закрыл книгу.

– Да, сэр. Стипендиат.

– А, точно. Помню таких, вечно куда-то торопились. Их частенько травили.

– Да, сэр. Некоторые из нас выжили.

– А я тебя никогда не дразнил?

– Нет, сэр. Я бы запомнил.

– Это хорошо. Это хорошо. Как твое имя, Кренберри?

– Не знаю, сэр. Найденыш.

– Какая жалость! У тебя, наверное, была тяжелая жизнь.

– Да, сэр.

– Мир подчас бывает так жесток.

– Да, сэр.

– Сделай одолжение, убей сегодня господина Бента.

– Я взял себе на заметку, сэр. Я возьму напарника и примусь за задание за час до рассвета. Большинство постояльцев госпожи Торт отсутствует в это время, и туман будет самый густой. Госпожа Торт как раз гостит у своей старой приятельницы госпожи Хармс-Битл на Добромыльной улице. Я справился заранее, предвидя такую возможность.

– Ты мастер своего дела, Кренсберри. Снимаю шляпу.

– Спасибо, сэр.

– Ты не видел Досихпора?

– Нет, сэр.

– Куда он только мог подеваться? Впрочем, ступай и поужинай. Я сегодня не буду есть. Завтра я изменюсь, – проговорил он вслух, когда за Кренсберри закрылась дверь.

Он потянулся вниз и обнажил клинок. Это была вещь редкой красоты.

На портрете напротив лорд Витинари вздернул бровь и сказал:

– Завтра ты станешь прекрасной бабочкой.

Космо улыбнулся. Он был почти у цели. Витинари окончательно спятил.

Господин Бент открыл глаза и уставился в потолок.

Прошло несколько секунд, и этот удручающий вид сменился огромным носом, на некотором расстоянии от которого виднелось встревоженное лицо.

– Ты проснулся!

Господин Бент моргнул, перефокусировался и посмотрел на госпожу Драпс, от которой виднелся только силуэт напротив лампы.

– Ты такое учудил, господин Бент, – сказала она спокойным заботливым тоном, которым обычно разговаривают с буйнопомешанными, пожилыми или вооруженными до зубов людьми.

– Учудил? Я сделал что-то смешное? – Он приподнял голову с подушки, принюхался и спросил: – Госпожа Драпс, на тебе чесночное ожерелье?

– Мало ли… что, – сказала госпожа Драпс с виноватым видом. – Против… простуды… точно, простуды. Лишняя осторожность не помешает. Как ты себя чувствуешь, в себе?

Господин Бент замешкался. Он не знал точно, как он себя чувствовал. Он не знал точно, кем он был. В нем как будто проделали дыру. У него в себе не было себя.

– Что происходит, госпожа Драпс?

– О, тебе не о чем беспокоиться, – сказала госпожа Драпс с ломкой веселостью.

– Мне кажется, есть о чем, госпожа Драпс.

– Доктор говорит, тебе нельзя перевозбуждаться, господин Бент.

– Если мне не изменяет память, госпожа Драпс, я в жизни не перевозбуждался.

Женщина кивнула. Увы, в это было слишком легко поверить.

– Ну, ты же знаешь господина фон Липвига? Говорят, он украл все золото из банковского хранилища!..

И она приступила к рассказу. Во многом там были одни домыслы, как свежие, так и обмусоленные, а поскольку госпожа Драпс исправно читала «Вестник Танти», повествование велось в том стиле, в котором обсуждаются кошмарные преступления.

Шокировало ее то, что Бент лежал спокойно. Пару раз он просил вернуться назад и объяснить подробнее, но ни разу не изменился в лице. Она пыталась добавить огня, раскрашивала стены восклицательными знаками, но он не двигался с места.

– …и теперь его посадили в Танти, – сказала госпожа Драпс. – Говорят, его повесят за шею насмерть. Мне кажется, это гораздо хуже, чем когда просто вешают.

– Но они не могут найти золото… – прошептал Маволио Бент, откидываясь на подушки.

– Так и есть! Некоторые говорят, что его похитили подлые сообщники! – воскликнула госпожа Драпс. – Еще говорят, что господин Шик предъявил компромат.

– Нет мне прощения, госпожа Драпс, ни прощения, ни оправдания, – сказал господин Бент, уставившись в стенку.

– Тебе, господин Бент? Так нельзя говорить! Тебе-то, кто никогда не допускает ошибок?

– Но я грешен! О, это сущая правда. Я поклонялся ложным богам!

– Ну, до настоящих иногда не достучаться. – Госпожа Драпс потрепала его по руке и задумалась, не позвать ли кого-нибудь. – Но если хочешь искупления грехов, насколько мне известно, ионийцы на этой неделе отпускают два по цене одного…

– Оно нагнало меня, – прошептал Бент. – Ох, боги, госпожа Драпс, что-то внутри меня поднимается и так и рвется наружу!

– Ничего страшного, у нас есть ведро, – успокоила госпожа Драпс.

– Нет! Тебе нужно уйти, немедленно! Это будет ужасно!

– Никуда я не уйду, господин Бент, – сказала госпожа Драпс, образчик решимости. – Ты просто снова чудишь, и все.

– Ха! – сказал господин Бент. – Ха… ха… ха-ха…

Смех поднимался у него из горла, как мертвец из могилы.

Его худосочное туловище неподвижно застыло, а потом изогнулось дугой, словно вздымаясь с матраца. Госпожа Драпс бросилась на кровать, но было уже слишком поздно. Дрожащая рука поднялась и указала пальцем на шкаф.

– А вот и мы! – закричал Бент.

Замок щелкнул. Дверцы распахнулись.

В шкафу лежала стопка гроссбухов и… что-то… под покрывалом. Господин Бент распахнул глаза и взглянул госпоже Драпс в лицо.

– Я оставил его у себя, – сказал он, словно разговаривая сам с собой. – Я ненавидел его всей душой, но оставил. Зачем? Кто управляет цирком?

Госпожа Драпс замолчала. Единственное, что она знала, так это то, что она останется здесь, пока все не прояснится. В конце концов, она уже провела ночь в спальне с мужчиной, и леди Дейрдре Ваггон многое имела сказать по этому поводу. Технически она была падшей женщиной, что казалось несправедливым, ведь еще более технически таковой она не была.

Она наблюдала, как господин Бент… переодевался. Ему хватило порядочности проделать это, повернувшись к ней спиной, но госпожа Драпс все равно закрыла глаза. Потом она вспомнила, что уже пала и что в этом больше не было смысла.

Она снова их открыла.

– Госпожа Драпс? – позвал господин Бент как во сне.

– Да, господин Бент? – спросила она, стуча зубами.

– Нам нужно найти… кондитерскую.

Кренберри с напарником вошли в комнату и застыли как вкопанные. Этого в плане не было.

– И хорошо бы еще лестницу, – сказал господин Бент. Он достал из кармана полоску розовой резины и отвесил поклон.

Глава двенадцатая

Помощи ждать не от кого – Слово берет Стукпостук – Вероятность розыгрыша – Шалопай в центре внимания – Странности в воздухе – Возвращение господина Бента – «Берегись, у него ромашка!» – Минута славы для Пуччи – Космо нужна рука помощи

В камере Мокрица была чистая солома, и он почти не сомневался, что никто не плевал в его баланду, в которой лежало – если уж непременно давать этому название – то, что пришлось бы признать мясом. Каким-то образом разошлись новости, что это из-за Мокрица Беллистер лишился места. Даже его коллеги тюремщики терпеть не могли задиристого гада, так что Мокриц без всяких просьб получал добавку, чистые туфли и бесплатный номер «Правды» по утрам.

Марширующие големы вытеснили банковские проблемы на пятую страницу. Големы занимали всю первую полосу, а внутренние полосы в основном были полны народных мнений – это когда люди на улицах, которые ничего не знали, рассказывали другим людям то, что знали, – и длинных статей, написанных людьми, которые тоже ничего не знали, но могли рассказать об этом изящным слогом и в двухстах пятидесяти словах.

Мокриц как раз сидел, уставившись на кроссворд[27], когда кто-то очень вежливо постучался в дверь камеры. Это был надзиратель, который выражал надежду, что господину фон Липвигу понравилось пребывание у них, хотел бы проводить его к экипажу и ждал с нетерпением следующего его визита, если опять возникнут временные сомнения в его законопослушности. А пока он был бы признателен, если господин фон Липвиг наденет эти облегченные кандалы, для приличия, и когда их с него снимут, а их, конечно же, снимут, как только его доброе имя будет очищено, не мог бы он напомнить дежурному офицеру, что это тюремное имущество, спасибо большое.

У тюрьмы собрался народ, но все сторонились большого голема, который, опустившись на одно колено и воздев в воздух кулак, ожидал у ворот. Он появился накануне ночью, и, по словам тюремщика, все были бы очень признательны, если бы господин фон Липвиг позаботился его убрать. Мокриц постарался выглядеть так, как будто на это и рассчитывал. Он велел черноусому голему ждать дальнейших распоряжений. Этого он не ожидал.

Более того, голем с топотом провожал экипаж до самого дворца. По дороге было выставлено немало стражников, а на каждой крыше примостилось по фигуре в черном. Похоже, Витинари решил перестраховаться на случай попытки к бегству. Во внутреннем дворе ждало еще больше стражников – больше, чем требовалось, Мокриц это уж точно понимал, потому что сметливому человеку гораздо проще удрать от двадцати человек, чем от пяти. Но кто-то хотел заявить о себе. Неважно, что именно заявить, главное, чтобы выглядело впечатляюще.

По темным коридорам его вывели под внезапный свет Большого Зала, в котором яблоку было негде упасть. Прозвучали жидкие аплодисменты, редкие приветственные возгласы и громкое протяжное шиканье от Пуччи, которая сидела рядом с братом в большой ложе в первом ряду. Мокрица подвели к небольшой кафедре, которая заменяла скамью подсудимых, и оттуда он смог обозреть глав гильдий, старейших волшебников, главных священнослужителей и прочих важных или по меньшей мере шумных персон. Был там и Гарри Король, который ухмылялся ему, и облако дыма, обозначающее присутствие Доры Гаи, и – да-да – новая верховная жрица Анойи в сверкающем венце из погнутых ложек, со стиснутым в руке церемониальным половником, окостеневшая от волнения и чувства собственной значимости. «Ты мне обязана, дамочка, – думал Мокриц, – потому что еще в прошлом году тебе приходилось подрабатывать вечерами в баре, чтобы сводить концы с концами, а Анойя была лишь одной из десятка полубогинь, деливших алтарь, которым, будем называть вещи своими именами, служил твой кухонный стол, накрытый скатертью. Разве одно маленькое чудо может с этим сравниться?»

Прошелестели одежды, и вдруг лорд Витинари появился в своем кресле, и Стукпостук рядом с ним. Патриций обвел взглядом зал, и разговоры стихли.

– Благодарю всех собравшихся, дамы и господа, – сказал он. – Давайте приступим. Это не судебное заседание как таковое. Это следственное заседание, которое я созвал с тем, чтобы рассмотреть обстоятельства исчезновения золотых слитков общим весом в десять тонн из Королевского банка Анк-Морпорка. Поставлено под вопрос доброе имя банка, поэтому мы изучим все свидетельства, предположительно имеющие к этому отношение…

– Вне зависимости от того, к чему они приведут?

– Совершенно верно, господин Космо Шик. Вне зависимости от того, к чему они приведут.

– Вы даете слово? – настаивал Космо.

– Мне кажется, я его уже дал, господин Шик. Мы можем продолжать? Я назначил господина Кривса из фирмы «Моркомб, Кривс и Медовик» советником по следственным вопросам. Он будет проводить прямые и перекрестные допросы по своему усмотрению. Думаю, общеизвестно, что господин Кривс вызывает абсолютное уважение у всех юристов Анк-Морпорка.

Господин Кривс поклонился Витинари и твердым взглядом обвел собравшихся. Он надолго задержался на рядах Шиков.

– Начнем с вопроса о золоте, – сказал Витинари. – Слово предоставляется Стукпостуку, моему секретарю и старшему клерку, который минувшей ночью командировал бригаду моих ревизоров в банк…

– Меня в этом обвиняют? – спросил Мокриц.

Витинари мельком взглянул на него и заглянул в бумаги.

– На расписке за десять тонн золота стоит твоя подпись, – сказал он. – Ты желаешь оспорить ее подлинность?

– Нет, но я думал, это простая формальность!

– Десять тонн золота – формальность? И не ты ли позднее вломился в хранилище?

– Технически да. Я не мог открыть его, потому что господин Бент потерял сознание внутри и оставил ключ в замке.

– Ах да, господин Бент, старший кассир. Он присутствует здесь сегодня?

Беглый осмотр обнаружил его отсутствие.

– По моему разумению, он находился в состоянии несколько подавленном, но без серьезного риска для здоровья, – сказал лорд Витинари. – Командор Ваймс, окажи любезность, пошли своих людей к нему домой. Я хочу, чтобы он к нам присоединился.

Он снова повернулся к Мокрицу:

– Нет, господин фон Липвиг, пока тебя никто не обвиняет. Прежде чем кого-то обвинять, желательно иметь для того веские причины. Это элементарные правила приличия. Все же обращаю твое внимание, что ты принял на себя формальную ответственность за золото, которое, как нам остается предполагать, было золотом и находилось в хранилище на тот момент. Дабы иметь полное представление о банковском балансе в это время, я попросил своего секретаря ревизовать банковские дела, что он со своими подчиненными и сделал прошлой ноч…

– Если в данный момент я как бы не подсудимый, можно снять с меня эти кандалы? Они как-то склоняют дело против меня, – сказал Мокриц.

– Да, конечно. Стража, разберитесь с этим. А теперь, господин Стукпостук, пожалуйста.

«Все ведь повесят на меня, – подумал Мокриц, когда Стукпостук заговорил. – Что за игру затеял Витинари?»

Он глядел на толпу, пока Стукпостук зачитывал скучный бухгалтерский отчет. Впереди всех сплошной черной массой восседали Шики. Отсюда они казались стервятниками. Судя по серьезному монотонному чтению Стукпостука, это должно было занять много времени. Они подставят его, а Витинари… да, потом где-то в отдаленной комнате прозвучит: «Господин фон Липвиг, потрудись, пожалуйста, объяснить, как тебе удалось подчинить себе големов?»

Суматоха у входа принесла приятную разрядку, и теперь сержант Колон со своим неразлучным напарником Шнобби Шноббсом на хвосте буквально плыл сквозь толпу. Ваймс устремился к ним, за ним по пятам шла Сахарисса. Они перебросились парой быстрых фраз, и полные ужаса восклицания прокатились по толпе.

«Убийство!» – удалось выхватить Мокрицу.

Витинари встал и плашмя опустил свою трость на стол. Это резко положило шумихе конец, как точка, поставленная божеством.

– Что случилось, командор? – спросил он.

– Трупы, сэр. Дома у господина Бента!

– Он убит?

– Нет, сэр. – Ваймс кратко и деловито посовещался о чем-то со своим сержантом. – Покойный предварительно опознан как Профессор Кренберри, сэр, но не настоящий профессор, а злостный наемный убийца. Мы думали, что он покинул город. А второй, судя по описанию, Джек Ребро, и он был забит до смерти… – Командор Ваймс прервался на очередное экстренное совещание, но, разозлившись, сорвался и повысил голос: – Чем-чем? На втором этаже? Что за глупости! А Кренберри что? А? Ты сейчас сказал то, что мне послышалось?

Он выпрямился:

– Прошу прощения, сэр, мне нужно пойти и лично на это посмотреть. У меня есть подозрение, что нас разыгрывают.

– А что с беднягой Бентом? – спросил Витинари.

– Никаких следов, сэр.

– Спасибо, командор. – Ваймс махнул рукой. – Тотчас возвращайся, когда узнаешь больше. Никаких розыгрышей мы не потерпим. Спасибо, Стукпостук. Как я понимаю, ты не обнаружил ничего возмутительного помимо отсутствия золота. Не сомневаюсь, все здесь рады это слышать. Слово тебе, господин Кривс.

Законник встал, окруженный аурой достоинства и нафталина.

– Расскажи мне, господин фон Липвиг, чем ты занимался до того, как приехал в Анк-Морпорк? – спросил он.

«Хо-ро-шо, – подумал Мокриц, глядя на Витинари. – Я все понял. Если я буду вести себя хорошо и говорить правильные слова, то, возможно, выживу. Не за бесплатно. Нет уж, спасибо. Я просто хотел делать деньги».

– Чем ты занимался, господин фон Липвиг? – повторил Кривс.

Мокриц обвел взглядом ряды зрителей и увидел среди них Криббинса. Тот подмигнул.

– А? – переспросил Мокриц.

– Я задал вопрос, чем ты занимался до того, как приехал в наш город!

В этот момент до Мокрица донеслось, увы, уже хорошо знакомое ему жужжание, и со своего возвышения он первым увидел, как из-за штор в дальнем конце зала появился председатель Королевского банка с новой любимой игрушкой, стиснутой в пасти. Прихотью вибраций Шалопая тащило задом наперед по мраморному полу.

Люди в аудитории вытягивали шеи, а пес, виляя хвостом, миновал кресло Витинари и скрылся за шторами на противоположной стороне.

Мокриц подумал: «В мире, где только что произошло такое, ничто не важно». Это было необычайно окрыляющее откровение.

– Господин фон Липвиг, я задал тебе вопрос, – прорычал Кривс.

– Ах да. Я был мошенником.

…и он полетел! Вот оно! Это было лучше, чем висеть на какой-нибудь старой стене! Взгляните на лицо Космо! Взгляните на Криббинса! Они так хорошо все продумали, а оно ушло у них из-под носа. Они все были у Мокрица в руках – и он летел!

Кривс замешкался.

– Мошенник – в смысле…

– В смысле аферист. Временами фальсификатор. Честно говоря, сам я предпочитаю считать себя шарлатаном.

Мокриц увидел, как Космо и Криббинс обменялись взглядами, и внутренне возликовал. Нет, не это должно было произойти, да? И теперь вам придется бежать со всех ног, чтобы не отстать…

У господина Кривса с этим явно возникли трудности.

– Чтобы внести ясность: ты зарабатывал на жизнь нарушением закона?

– Преимущественно я оборачивал людскую жадность себе на пользу, господин Кривс. Я бы сказал, в этом был образовательный элемент.

Господин Кривс оторопело покачал головой, вытряхнув уховертку, что характерно, из уха.

– Образовательный? – переспросил он.

– Да. Многие открыли для себя, что никто не продает кольца с бриллиантами за десятую часть их реальной стоимости.

– И потом ты занял один из самых почетных государственных постов в городе? – спросил господин Кривс сквозь смех в зале. Это было такое облегчение. Все слишком долго задерживали дыхание.

– Мне пришлось. Если бы я отказался, меня бы повесили, – ответил Мокриц и добавил: – Снова.

Господин Кривс в растерянности посмотрел на Витинари:

– Мне продолжать, милорд?

– О да, – ответил Витинари. – До последнего вздоха, господин Кривс.

– Э… тебя вешали прежде? – спросил Кривс у Мокрица.

– Было дело. Не хотелось бы превращать это в привычку.

Зрители снова засмеялись.

Господин Кривс повернулся к Витинари, который едва заметно улыбался.

– Это правда, милорд?

– Правда, – спокойно подтвердил Витинари. – Господин фон Липвиг был повешен в прошлом году под именем Альберта Стеклярса, но оказалось, что у него исключительно крепкая шея. Это было обнаружено, когда его положили в гроб. Тебе, может быть, знаком, господин Кривс, древний постулат: quia ego sic dico. Если человек выжил после повешения, возможно, боги избрали его для иных дел, которые остались несделанными. И поскольку судьба благоволила ему, я принял решение освободить его условно-досрочно и дал ему задание восстановить Почтамт. Это дело уже унесло жизни четырех моих сотрудников. Если он преуспеет – замечательно. Если потерпит неудачу – город сэкономит на лишнем повешении. Это была жестокая шутка, которая, имею удовольствие сказать, обернулась ко всеобщему благу. Думаю, все присутствующие согласятся, что Почтамт сегодня стал истинной жемчужиной нашего города. И горбатого можно отмыть добела!

Господин Кривс машинально покивал, опомнился, сел и принялся рыться в своих записях. Он потерял строчку.

– И теперь мы подходим, э, к вопросу с банком.

– Госпожа Шик, дама, с которой многие из нас имели честь быть знакомы, недавно призналась мне в том, что она умирает, – сказал лорд Витинари тут же. – Она спросила у меня совета о будущем банка, поскольку прямые ее наследники были, цитирую, «такими грязными хорьками, что и врагу не пожелаешь»…

Все законники Шиков числом тридцать один встали с мест и разом заговорили, навлекая на своих клиентов общий счет суммой AM$119.28.

Господин Кривс сверкнул на них взглядом.

Господин Кривс, что бы о нем ни говорили, не внушал уважения представителям анк-морпоркского сословия законников. Он внушал страх. Смерть не отразилась на его энциклопедических знаниях, хитроумии, умении подминать аргументы под себя и свирепости взгляда. «Не нужно мне сегодня перечить», – говорил законникам этот взгляд. «Не перечьте мне, потому что я с вас шкуры сдеру и позвоночник вырву. Помните талмуды в кожаных переплетах, которые вы держите на полках в ваших кабинетах, чтобы производить впечатление на клиентов? Я все их читал и половину из них – написал. Не шутите со мной. Я в скверном настроении».

Один за другим они сели[28].

– Позвольте, я продолжу, – сказал Витинари. – Мне известно, что госпожа Шик позднее беседовала с господином фон Липвигом и сочла его превосходной кандидатурой на руководящий пост, в лучших традициях семейства Шиков, и идеальным опекуном для ее собаки, Шалопая, который в силу обычаев банка стал его председателем.

Не спеша Космо поднялся на ноги и вышел в центр зала.

– Категорически протестую против намеков, что этот проходимец – в лучших традициях моей… – начал он.

Господин Кривс вскочил с места, точно его вытолкнуло пружиной. Но Мокриц был еще быстрее.

– Протестую! – воскликнул он.

– Да как ты смеешь протестовать, – процедил Космо, – когда ты сам признался в том, что ты подлый преступник?

– Мой протест относится к утверждению лорда Витинари, будто я имею какое-то отношение к славным традициям семейства Шиков, – сказал Мокриц, глядя прямо в зеленые глаза, из которых, казалось, текли зеленые слезы. – Я, например, никогда не был пиратом и работорговцем…

Масса законников поднялась с мест.

Господин Кривс сверкнул глазами. Масса села.

– Они этого не скрывают, – сказал Мокриц. – Все записано в официальных архивах банка!

– Это так, господин Кривс, – подтвердил Витинари. – Я читал архивы. Тут явно применимо volenti non fit injuria.

Снова послышалось жужжание. Шалопай проезжал в обратном направлении. Мокриц заставил себя не смотреть.

– О, как это низко! – ощерился Космо. – Чья история свободна от этого зла?

Мокриц поднял руку.

– У-у, я знаю ответ! – сказал он. – Моя выдержит. Худшее, что я когда-либо делал, – обкрадывал людей, которые считали, что обкрадывают меня, но я никогда не применял силу, и я все вернул. Ну да, обокрал пару банков, ну, присвоил деньги, если точнее, но только потому, что они сами напрашивались…

– Вернул? – переспросил Кривс, ожидая какого-нибудь ответа от Витинари. Но патриций глядел поверх толпы, которая почти без исключения была поглощена перемещениями Шалопая, и он лишь поднял палец не то в знак согласия, не то отклоняя вопрос.

– Да, все могут вспомнить, что я раскаялся в содеянном год назад, когда боги…

– Обокрал пару банков? – перебил Космо. – Витинари, неужели вы сознательно поставили известного вора во главе самого уважаемого банка в городе?

Ряды Шиков единым фронтом встали с мест на защиту своих денег. Витинари продолжал смотреть в потолок.

Мокриц посмотрел наверх. Какой-то диск белого цвета кружился в воздухе под потолком. Вращаясь, он опустился ниже и ударил Космо промеж глаз. Второй диск спланировал над головой Мокрица и приземлился в самую гущу Шиков.

– Неужели ему нужно было оставить банк в руках неизвестных преступников? – раздался крик, когда все строгие черные костюмы забрызгало кремом. – А вот и мы!

Новая волна тортов уже была в воздухе. Они облетали зал по траекториям, которые неизменно заканчивались приземлением на негодующих Шиков. А потом из толпы выбрался человек под стоны и крики тех, кто временно оказался у него на пути, потому что людей, которые успели отскочить, пока им не оттоптали ноги огромными башмаками, скосило лестницей, которую тащил на плече новоприбывший. Он невинно поворачивался посмотреть на учиненный беспорядок, и лестница с размаху сносила любого, кто не успевал увернуться. В этом была своя система: Мокриц увидел, как клоун отошел от лестницы, оставив четырех человек в ловушке между рейками таким образом, что любая попытка высвободиться одному причинила бы адскую боль трем оставшимся, а в случае с одним стражником серьезно ухудшила бы его брачные перспективы.

С красным носом, в дырявой шляпе, клоун вприпрыжку выскочил на арену очень знакомой походкой, шлепая гигантскими башмаками при каждом шаге.

– Господин Бент? – спросил Мокриц. – Это ты?

– Мой дорогой дружок господин фон Липвиг! – крикнул клоун. – Думаешь, шталмейстер управляет цирком, да? Только с согласия клоунов, господин фон Липвиг! Только с согласия клоунов!

Бент замахнулся и запустил тортом в лорда Витинари.

Но Мокриц взмыл в воздух еще до того, как торт начал свой полет. Его мозг с большим отрывом шел третьим и сообщал ему все его мысли одновременно, озвучивая то, что ноги, очевидно, поняли и сами: что достоинство великих редко бывает в состоянии пережить вымазанное кремом лицо, что снимок кремированного патриция на первой полосе «Правды» сотрясет политическую динамику Анк-Морпорка, и главное, что в мире без Витинари он, Мокриц, не доживет до завтрашнего дня, что всегда было его важнейшей жизненной целью.

Как в немом сновидении, он в замедленном действии плыл наперерез немезиде, вытягивая руку, пока торт летел на встречу с историей.

Торт угодил ему в лицо.

Витинари не двинулся с места. Крем разбрызгался, и четыре сотни завороженных глаз увидели, как один комок полетел в сторону патриция, который остановил его приподнятой рукой. Кроме легкого шлепка, когда крем врезался в ладонь, не было слышно ни звука.

Витинари изучил пойманный крем. Он обмакнул в него палец и попробовал крем на язык. Он задумчиво посмотрел вверх, и все в зале дружно задержали дыхание. А потом патриций произнес:

– Кажется, ананасовый.

Раздался гром аплодисментов. Еще бы. Можно было не любить Витинари, но момент он выбрал идеально.

И вот он уже спускается по ступенькам к застывшему и перепуганному клоуну.

– Клоуны не управляют моим цирком, господин, – сказал он, ухватив его за большой красный нос и оттянув эластичную резинку до предела. – Это понятно?

Клоун вынул круглый гудок и издал скорбный звук.

– Хорошо. Я рад, что ты со мной согласен. Теперь я хотел бы поговорить с господином Бентом, если можно.

В ответ послышалось два гудка.

– О да, он здесь, – сказал Витинари. – Позовем его к мальчикам и девочкам? Сколько будет 15,3 процента от 59,66?

– А ну, оставьте его в покое! Отстаньте от него!

Побитая толпа снова расступилась, на этот раз перед растрепанной госпожой Драпс, возмущенной и негодующей, как курица-наседка. Она прижимала что-то объемное к своей пышной груди, и Мокриц увидел, что это была стопка гроссбухов.

– Все дело в этом! – объявила она торжественно, широко размахивая руками. – Он не виноват! Они им воспользовались!

Она обвинительно ткнула пальцем в сочащиеся кремом ряды Шиков. Если бы богине войны было позволено носить респектабельные блузки и собирать волосы в тугой пучок, из которого то и дело выбивались волосы, то госпожу Драпс стоило бы обожествить.

– Это все они! Они украли золото много лет назад!

Это вызвало общий взбудораженный гвалт со всех сторон, за исключением Шиков.

– Я дождусь тишины! – прикрикнул Витинари.

Законники встали. Господин Кривс сверкнул глазами. Законники сели.

И Мокриц очень вовремя вытер ананасовый крем с глаз.

– Берегись! У него ромашка! – прокричал он и подумал: «Я только что прокричал “Берегись! У него ромашка!” – и я, наверное, на всю жизнь запомню, до чего это неловко».

Витинари перевел взгляд на неправдоподобно большой цветок в бутоньерке клоуна. Капелька воды блестела в практически идеально замаскированном носике.

– Да, – сказал он. – Вижу. Итак, я убежден, что ты и есть господин Бент. Видишь ли, я узнаю твою походку. Если ты не он, тебе достаточно просто нажать. А мне – отпустить. Повторяю: я хотел бы поговорить с господином Бентом.

Иногда у богов напрочь отсутствует чувство такта, решил Мокриц. Должен грянуть гром, завыть ветер, прозвучать напряженный аккорд. Подошло бы любое божественное признание того, что сейчас вершится момент ист…

– 9,12798, – сказал клоун.

Витинари улыбнулся и потрепал его по плечу.

– С возвращением, – сказал он и посмотрел по сторонам, пока не нашел доктора Пьерро из Гильдии Шутов. – Доктор, не мог бы ты присмотреть за господином Бентом? Ему будет лучше среди своих собратьев.

– С превеликим удовольствием, милорд. Семь тортов в одновременном полете и лестничная ловушка на четырех? Исключительно! Кто бы ты ни был, брат, протягиваю тебе руку для шуточного приветственного рукопожатия…

– Без меня он никуда не пойдет, – произнесла госпожа Драпс решительно, когда белолицый клоун выступил вперед.

– Кто бы сомневался, – сказал Витинари. – Доктор, пожалуйста, открой двери гильдии и для юной леди, – добавил он на удивление и радость госпоже Драпс, которая изо всех сил продолжала цепляться за «леди», хотя нехотя распрощалась с «юной» уже давным-давно.

– И пусть кто-нибудь освободит этих людей из лестницы. Боюсь, без пилы здесь не обойдется, – продолжал Витинари. – Стукпостук, приобщи к делу эти славные гроссбухи, которые нам так любезно предоставила юная леди. И кажется, господину Шику требуется медицинская помощь…

– Не… нужно!.. – Космо, с которого капал крем, пытался стоять прямо. На него было больно смотреть. Он сумел еще яростно ткнуть трясущимся пальцем в кипу книг. – Это, – заявил он, – собственность банка!

– Господин Шик, всем видно невооруженным глазом, что тебе нездоровится… – начал Витинари.

– О, как бы тебе хотелось, чтобы все в это поверили, ты… самозванец! – сказал Космо и покачнулся. В его воображении послышались овации.

– Королевский банк Анк-Морпорка, – сказал Витинари, не сводя глаз с Космо, – гордится своими фирменными гроссбухами, обтянутыми красной кожей с неизменно вытисненным на них золотым городским гербом. Стукпостук?

– Дешевый картонный переплет, сэр. Такие тетради продаются везде. Однако они совершенно точно исписаны мелким почерком господина Бента.

– Уверен?

– О да. У него прекрасный курсив.

– Подделка, – проговорил Космо как будто распухшим вдвое языком. – Все подделка. Украдено!

Мокриц посмотрел на зрителей и увидел общее выражение их лиц. Можно быть любого мнения о человеке, но тяжело наблюдать, как он разваливается на части прямо на глазах. Двое стражников подбирались к Космо бочком.

– Я в жизни ничего чужого не взяла! – сказала госпожа Драпс, вздыбившись, как лошадь на манеже. – Они были у него в шкафу… – Она задумалась и решила, что лучше быть пунцовой, чем серой. – И мне плевать, что там думает леди Дейрдре Ваггон! Я еще и внутрь заглянула! Ваш отец продал золото и заставил его спрятать это в цифрах! И это только начало!

– …прекрасная ббчка, – пролепетал Космо, моргая на Витинари. – Ты бльше не я. Милю в твоих бшмаках!

Мокриц тоже стал подвигаться в его направлении. У Космо был вид человека, который мог в любую минуту взорваться – или потерять сознание, или даже повиснуть у Мокрица на шее, бормоча что-то вроде «Ты мой лчший дрг, ты меня увжаешь, дрг?».

Зеленоватый пот струился по лицу Космо.

– Кажется, тебе лучше прилечь, господин Шик, – сказал Мокриц бодро.

Космо попытался сосредоточить на нем взгляд.

– Эт хрошая боль, – признался он, обливаясь потом. – У меня есть шпочка, есть клинк из крви тыщщи…

Сталь просвистела в воздухе, и серое лезвие с жутким красным отблеском нацелилось Мокрицу между глаз. Оно не дрожало. Космо трясло и лихорадило, но лезвие оставалось прямым и неподвижным.

Приближающиеся стражники замедлили шаг. У них впереди была пенсия.

– Очень прошу, пусть никто вообще не шевелится. Я думаю, что разберусь с этим, – сказал Мокриц, искоса глядя на лезвие. В такие минуты нужен тонкий подход…

– Ах, все это так глупо, – сказала Пуччи и зашагала вперед, цокая каблуками. – Нам стыдиться нечего. Это наше золото! Какая разница, что написано в этих тетрадках!

Фаланга законников очень медленно поднялась с мест, а двое, нанятых самой Пуччи, стали что-то бешено нашептывать ей в уши. Она их проигнорировала. Все теперь смотрели на нее, а не на ее брата. Она была центром внимания.

– Пожалуйста, тише, госпожа Шик, – попросил Мокриц. Неподвижность клинка тревожила его. Какая-то часть Космо функционировала без сбоев.

– Ах, да кто бы сомневался, конечно, ты хочешь, чтобы я замолчала, но дудки! – злорадно объявила Пуччи. Как Мокриц не мог устоять перед открытым блокнотом, так и она неслась вперед, не думая о последствиях. – Нельзя украсть то, что и так принадлежит нам! Что с того, что папенька нашел денежкам лучшее применение? В банке они лежали просто так! Нет, правда, почему вы такие тупые? Все так делают. Это не воровство. Золото же до сих пор существует, да? В кольцах там, и вообще. Никто же его не выбрасывает. Какая разница, где оно?

Мокриц заставил себя не смотреть на других присутствующих банкиров. Все так делают, говоришь? В это Страшдество Пуччи недосчитается поздравительных открыток. И брат уставился на нее в ужасе. Остальные же члены семейства, кроме тех, кто продолжал усердно избавляться от крема, старательно притворялись, будто видят Пуччи впервые в жизни. «Кто эта сумасшедшая? – говорили их лица. – Кто ее впустил? Что она несет?»

– Мне кажется, госпожа, твой брат серьезно болен, – сказал Мокриц.

Пуччи пренебрежительно встряхнула своими бесспорно прекрасными локонами.

– Нечего за него волноваться, он страдает ерундой, – сказал она. – Он просто хочет обратить на себя ваше внимание. Всякие мальчишеские глупости про то, как он мечтает быть Витинари, как будто кто-то в здравом уме…

– Из него течет что-то зеленое, – сказал Мокриц, но оказался не в силах пресечь напор ее болтовни. Он заглянул в изможденное лицо Космо, и внезапно все стало ему понятно. Бородка. Шапочка. Клинок, да, и чье-то пошлое представление о том, как должно выглядеть железо, извлеченное из крови тысячи человек. И что там насчет убийства мастера по изготовлению колец? Что было под этой зловонной перчаткой?..

«Это мой мир. И я знаю, что делать».

– Прошу прощения! Вы же лорд Витинари, не так ли? – спросил Мокриц.

На мгновение Космо подтянулся, и в нем проблеснула искра властности.

– Да! Он самый, – ответил он и приподнял одну бровь. Но потом она сникла, и все его опухшее лицо следом.

– У меня кольцо, – пробормотал он. – Кольцо Втнари. Мое кольцо. Правильная боль…

Он уронил клинок.

Мокриц схватил его за левую руку и стянул перчатку. Она соскочила с посасывающим звуком и невообразимо скверным запахом, от которого жгло в носу. Ближайшего стражника стошнило. Какое разноцветье, подумал Мокриц. Сколько тут всего… шевелится…

И там, еще различимый в гнойной массе, виднелся несомненный тусклый блеск стиксия.

Мокриц ухватил Космо за вторую руку.

– Вам нужно выйти на воздух, милорд, вы теперь патриций, – сказал он громко. – Нужно поприветствовать народ…

И снова внутренний Космо ухватился за жизнь скользкой хваткой, достаточно крепко, чтобы его истекающий слюной рот пробормотал:

– Да, это очень важно… – прежде чем вновь вернуться к: – Плохо. Палец. Странный.

– Солнышко пойдет тебе на пользу, – сказал Мокриц и мягко повел его за собой. – Верь мне.

Глава тринадцатая

Глэдис Делает Это Ради Себя – Потешное место – Прошлое господина Бента – Сомнительность клоунской медицинской помощи – Ангел-хранитель Сычика – Золотой секрет (не драконья магия) – Возвращение зубов – Витинари смотрит в будущее – Банк-триумфатор – Маленький презент от Хлюпера – Как испортить идеальный день

В первый день всей оставшейся ему жизни Мокриц фон Липвиг проснулся – что было приятно, потому что в каждый отдельно взятый день многие этого не делают, – но проснулся в одиночестве, что было уже не так приятно.

Было шесть утра, и туман точно приклеился к окнам, такой густой, что в нем должны были плавать гренки. Но он любил эти моменты, пока фрагменты минувшего дня еще не начали вставать перед глазами.

Минуточку, это не его апартаменты. Это квартира на Почтамте, именно такая комфортабельная и роскошная, как представляешь себе при словах «предоставляется по службе».

Кусочек вчерашнего дня встал на место. А, да, Витинари приказал закрыть банк, чтобы его клерки проверили там на этот раз все. Мокриц пожелал им удачи с особым комодом покойного сэра Джошуа… Шалопая не было, а жаль. Человек не ценит утреннее слюнявое облизывание, пока не потеряет его. Глэдис тоже не было, и это вызывало беспокойство.

Она не объявилась и пока он одевался, и на столе не лежало свежего выпуска «Правды». Да и костюм некому было погладить.

В конечном итоге он нашел ее в сортировочной, за тележкой почты. Синее платье исчезло, но на его месте появилось серое, которое по зачаточным големским стандартам выглядело довольно модно.

– Доброе утро, Глэдис, – позвал Мокриц. – Могу ли я надеяться на поглаженные брюки?

– В Почтальонской Раздевалке Всегда Стоит Горячий Утюг, Господин Фон Липвиг.

– Да? О. Ясно. А, э… «Правда»?

– Четыре Экземпляра Каждое Утро Доставляются В Кабинет Господина Гроша, Господин Фон Липвиг, – сказала Глэдис с упреком.

– О сэндвиче, я полагаю, нечего и…

– Мне Пора Возвращаться К Выполнению Моих Обязанностей, Господин Фон Липвиг, – упрекнула она.

– Знаешь, Глэдис, никак не могу отделаться от мысли, что в тебе что-то изменилось, – заметил Мокриц.

– Да! Я Делаю Это Ради Себя, – сказала Глэдис с горящими глазами.

– Делаешь что именно?

– Этого Я Еще Не Выяснила, Но Я Прочитала Только Десять Страниц.

– Ага! Читаешь новую книгу? Не леди Дейрдре Ваггон, надо полагать?

– Нет, Потому Что Она Чудовищно Отстала От Современности. Я Презрительно Смеюсь.

– Ну да, я в этом и не сомневался, – задумчиво произнес Мокриц. – И наверное, это госпожа Ласска дала тебе эту книгу?

– Да. Она Называется «Почему Мужчины Путаются У Нас Под Ногами». Автор Релевенция Флаут, – сообщила Глэдис с готовностью.

А начинаем мы с самыми лучшими намерениями, думал Мокриц: найти их, откопать, освободить. Но мы и понятия не имеем, что творим и с чем.

– Глэдис, суть книг в том, что… в общем, суть… то есть только потому, что это написано на бумаге, не значит, что нужно… я имею в виду, это не значит, что… проще говоря, каждая книга…

Он замолчал. Они верят словам. Слова вдыхают в них жизнь. Нельзя взять и сказать ей, что мы вертим словами, как жонглеры, и подтасовываем их смысл себе в угоду…

Он похлопал Глэдис по плечу.

– В общем, читай все подряд и думай своей головой, договорились?

– Это Было Без Малого Непристойное Поведение, Господин Фон Липвиг.

Мокриц чуть не расхохотался, но вовремя осекся под ее строгим взглядом.

– Ну, разве что для госпожи Флаут, – сказал он и направился за «Правдой», пока ее всю не растащили.

Еще один тягостно сладкий денек для издателя. Первая полоса, в конце концов, только одна. В итоге редактор решил впихнуть туда все: «Кажется, ананасовый» в комплекте с иллюстрацией и с перепачканными Шиками на заднем плане, и да, монолог Пуччи со всеми подробностями. Это было великолепно. И она все говорила и говорила. С ее точки зрения все было предельно просто: она была права, а остальные страдали ерундой. Пуччи так упивалась звуком собственного голоса, что стражникам пришлось написать на бумажке официальное предостережение и сунуть ей под нос, прежде чем уволочь ее, все еще продолжавшую говорить…

А кто-то успел запечатлеть момент, когда кольцо Космо попало на солнечный свет. В больнице это назвали почти идеальной операцией, которая, возможно, спасла ему жизнь, по словам врачей, и откуда Мокриц знал, что нужно делать, сказали они, когда все медицинские познания Мокрица на данную тему ограничивались тем, что на пальцах не должны расти зеленые грибы…

Газету вырвали у него из рук.

– Что ты сделал с профессором Флидом? – осведомилась Дора Гая. – Я точно знаю, ты с ним что-то сделал! Не ври!

– Я ничего не делал! – возразил Мокриц и повторил формулировку мысленно. Да, технически так и есть.

– Я была в департаменте Посмертных Коммуникаций, между прочим!

– И что там сказали?

– Я не знаю! Кальмар перегородил дорогу! Но ты что-то сделал, это точно! Это Флид раскрыл тебе секрет общения с големами, так ведь?

– Нет. – И это была чистая правда. Но Дора Гая колебалась.

– Не он?

– Нет. Он помог мне со словарем, но это не секрет.

– У меня получится?

– Нет. – И на данный момент это было правдой.

– Они принимают приказы только от мужчин? Наверняка в этом все дело!

– Вряд ли, – вполне честно.

– Но секрет есть?

– Не то чтобы секрет. Флид сам это нам сказал. Он просто не знал, что это секрет.

Правда.

– Это какое-то слово?

– Нет. Правда.

– Почему ты мне просто не скажешь? Ты же знаешь, что можешь мне доверять!

– Да, конечно. Но можно ли будет тебе доверять, если кто-то приставит нож к твоему горлу?

– Зачем это кому-то?

Мокриц вздохнул:

– Потому что тебе будет известно, как командовать величайшей армией всех времен! Ты не смотрела по сторонам? Или ты не заметила всех этих стражников? Они объявились сразу после слушания!

– Какие стражники?

– Все эти тролли, перекладывающие мостовые. Ты часто видишь подобное? Строй кебов, которые не заинтересованы в пассажирах? Батальон попрошаек? А каретный двор за Почтамтом кишит зеваками, которые ничего не делают и глазеют в окна! Вот какие стражники. Это называется засада, а я – дичь…

В дверь постучали. Мокриц узнал этот стук, предназначенный, чтобы осведомить, но не беспокоить.

– Входи, Стэнли, – сказал он. Дверь открылась.

– Это я, сэр, – сообщил Стэнли, который шел по жизни с осторожностью человека, читающего руководство по эксплуатации в переводе с иностранного языка.

– Да, Стэнли.

– Глава отдела марок, сэр, – пояснил Стэнли.

– Да, Стэнли?

– Лорд Витинари на каретном дворе, сэр, инспектирует новое автоматизированное приемное устройство. Он говорит, что никуда не торопится, сэр.

– Он говорит, что никуда не торопится, – сказал Мокриц Доре Гае.

– Тогда не будем терять ни минуты?

– Именно.

– Удивительно похоже на виселицу, – заметил лорд Витинари, в то время как почтовые экипажи грохотали у него за спиной.

– Это позволяет экспрессу подбирать мешки с почтой, не замедляя хода, – объяснил Мокриц. – То есть письма из мелких региональных отделений могут приниматься прямо на ходу. Это может сэкономить несколько минут на длинных маршрутах.

– И конечно, если я выдам тебе несколько лошадей-големов, экипажи смогут преодолевать по нескольку сотен миль за час, как мне сообщили. И к тому же интересно, смогут ли их горящие глаза видеть даже в такой туман.

– Вероятно, сэр. Только вообще-то у меня уже есть лошади-големы.

Витинари холодно посмотрел на него и сказал:

– А! Еще у тебя есть все уши. О каком обменном курсе мы говорим?

– Понимаете, не то чтобы я хотел быть властелином големов, – начал Мокриц.

– Обсудим по дороге. Жду тебя в своей карете, – перебил Витинари.

– Куда мы?

– Здесь недалеко. Мы направляемся к господину Бенту.

Клоун, открывший калитку в неприветливых воротах Гильдии Шутовских дел, перевел взгляд с Витинари на Мокрица, потом на Дору Гаю и не порадовался никому из них.

– Мы хотели бы видеть Доктора Пьерро, – сказал Витинари. – Я требую впустить нас с минимумом веселья.

Калитка захлопнулась. Послышался быстрый шепот и какой-то лязг, и одна створка двойных дверей приотворилась, достаточно для того, чтобы они смогли пройти гуськом. Мокриц шагнул вперед, но Витинари задержал его, положив руку ему на плечо, и указал тростью вверх.

– Это Гильдия Шутовских дел, – сказал он. – Ожидай… потех.

На двери балансировало ведро. Витинари вздохнул и подтолкнул дверь тростью. На обратной стороне послышался грохот и плеск.

– Не знаю, почему они продолжают на этом настаивать, честное слово, не понимаю, – сказал патриций, переступая порог. – Это не смешно и может кого-нибудь покалечить. Осторожнее – крем.

Из темноты за дверью послышался стон.

– Со слов Доктора Пьерро, господин Бент при рождении был наречен Чарли Бенито, – сказал Витинари, проходя под шатром, занимавшим весь двор Гильдии. – И он был рожден клоуном.

Десятки клоунов прекратили свои ежедневные тренировки и провожали их взглядами. Торты оставались неброшенными, штаны не наполнялись побелкой, невидимые собачки замерли, недовиляв хвостами.

– Рожден клоуном? – переспросил Мокриц.

– Именно так, господин фон Липвиг. Великим клоуном из рода клоунов. Ты видел его вчера. Грим Чарли Бенито передавался из поколения в поколение.

– Я подумал, он сошел с ума!

– А вот Доктор Пьерро, напротив, считает, что он пришел в себя. У юного Бента, по-видимому, было ужасное детство. Никто не сообщил ему о том, что он клоун, пока мальчику не исполнилось тринадцати лет. А его мать по личным причинам всячески подавляла в нем клоунство.

– Должно быть, раньше клоуны ей нравились, – заметила Дора Гая. Она посмотрела по сторонам. Все клоуны поспешно отвернулись.

– Она любила клоунов, – сказал Витинари. – Точнее сказать, одного клоуна. И только одну ночь.

– Ага. Понятно, – сказал Мокриц. – А потом цирк уехал?

– Увы, да, по цирковому обыкновению. После чего, надо полагать, она старалась держаться подальше от мужчин с красными носами.

– Откуда вам все это известно? – спросил Мокриц.

– Отчасти это аргументированные домыслы, но госпожа Драпс многое сумела из него вытянуть за последние пару дней. Она дама глубокая и непреклонная.

На противоположном конце шатра был еще один выход, где их встретил глава Гильдии.

Он был весь белый: белый колпак, белые ботинки, белый костюм и белое лицо, на котором тонко очерченная красной краской улыбка скрывала его настоящее лицо, холодное и горделивое, как у Князя Тьмы.

Доктор Пьерро кивнул Витинари.

– Милорд…

– Доктор Пьерро, – ответил Витинари. – Как поживает наш пациент?

– О, вот если бы он попал к нам, когда был еще юн, – сказал Пьерро. – Какой был бы клоун! Какое чувство времени! Да, кстати, обычно мы не допускаем посетительниц женского пола в здание гильдии, но в таких особых обстоятельствах сделаем исключение.

– Ах, какое счастье, – сказала Дора Гая с желчью, пропитавшей каждое слово.

– Просто дело в том, что, как бы ни возражало общество «Шутки для женщин», женщины ни разу не смешные.

– Ужасный недостаток, – согласилась Дора Гая.

– Весьма любопытная дихотомия, потому что клоуны – тоже, – сказал Витинари.

– И я всегда так думала, – сказала Дора Гая.

– Они трагичны, – продолжал Витинари. – И, смеясь над их бедами, мы смеемся над собственными. Нарисованная улыбка скалится на нас из тьмы, смеясь над нашей верой в порядок, логику, статус, реальность реальности. Маска знает, что мы родились на банановой кожуре, которая ведет лишь к открытой крышке люка смерти, и нам остается надеяться только на овации зрителей.

– Как сюда вписываются скрипучие животные из воздушных шариков? – поинтересовался Мокриц.

– Не имею понятия. Но насколько мне известно, когда потенциальные убийцы ворвались к господину Бенту, он задушил одного из них очень реалистичным веселым розовым слоном из шариков.

– Только вообразите эти звуки! – радостно воскликнула Дора Гая.

– Да! Каков поворот! И это безо всяких тренировок! А трюк с лестницей? Настоящая боевая клоунада! Превосходно! – сказал Пьерро. – Теперь нам все известно, Хэвлок. После смерти матери вернулся его отец и, конечно же, увез с собой в цирк. Любому клоуну видно, что смех у него в крови! Эти ноги! Нужно было отправить его прямиком к нам! В таком возрасте с мальчиком может быть непросто. Но нет, его втиснули в старый костюм его деда и выпихнули на арену какого-то захолустного городка, и вот тогда-то клоунада лишилась своего короля.

– Почему? Что случилось? – спросил Мокриц.

– А сам как думаешь? Над ним засмеялись.

Шел дождь, и мокрые ветки хлестали его по лицу, когда он мчался по лесу, с побелкой, все еще стекающей по его мешковатым штанам. Сами штаны подскакивали на эластичных подтяжках, время от времени стукая его по подбородку.

Хотя бы башмаки были хорошими. Замечательные башмаки. Единственные на его памяти, которые пришлись ему впору.

Но мать воспитала из него порядочного человека. Одежда должна быть приличного серого цвета, веселость вульгарна, а грим недопустим.

Что ж, наказание настигло его быстро!

На заре он набрел на амбар. Он соскреб с себя засохший крем и остатки грима и умылся в луже. О, это лицо! Этот толстый нос, огромный рот, нарисованная белая слеза – они будут сниться ему в кошмарах, он точно это знал.

По крайней мере, на нем остались его собственная рубашка и кальсоны, и они закрывали все самое важное. Он хотел было выбросить все остальное, но внутренний голос остановил его. Мать была мертва, и он не смог помешать приставам забрать все их имущество, даже медное материнское колечко, которое она начищала каждый день. Он больше никогда не увидит отца… он должен был оставить себе что-то… должно было быть хоть что-то, что-нибудь, чтобы не забывать, кто он такой и почему, откуда он взялся и даже почему он оттуда ушел. В амбаре отыскался дырявый мешок. Сгодится. Ненавистный костюм отправился внутрь.

Позже в тот же день он набрел на повозки, остановившиеся под деревьями, но это не были кричащие цирковые повозки. Наверное, что-то религиозное, подумал он, а мама одобряла спокойные конфессии, лишь бы боги не были иностранными.

Его накормили жарким из кролика. И когда он заглянул через плечо человеку, который тихо сидел за складным столиком, то увидел тетрадь, полную цифр, записанных от руки. Ему нравились цифры. Они всегда имели смысл в мире, который его не имел. Тогда он очень вежливо спросил человека, что там записано внизу страницы, и получил ответ: «Это называется итогом», и сказал: «Нет, это не итог, это на три фартинга меньше итога ».

«Откуда ты знаешь?» – спросил человек, и он ответил: «Вижу», и тот сказал: «Но ты ведь только один раз посмотрел!» И он воскликнул: «Ну да, а как еще?»

И тогда перед ним открыли другие тетради, и люди собрались вокруг и стали давать ему примеры, и все они были такими простыми…

Это было гораздо веселее любого цирка, и безо всякого крема.

Он открыл глаза и увидел перед собой смутные фигуры.

– Я арестован?

Мокриц посмотрел на Витинари, и тот неопределенно махнул рукой.

– Необязательно, – сказал Мокриц осторожно. – Мы знаем про золото.

– Сэр Джошуа сказал, что все расскажет о моей… семье.

– Да, мы знаем.

– Люди засмеяли бы. Я не мог этого вынести. А потом… знаете, мне кажется, потом я просто убедил себя в том, что золото мне приснилось. И если я никогда не начну его искать, оно все еще будет там. – Он остановился, как будто разрозненные мысли выстраивались в очередь для высказывания вслух. – Доктор Пьерро был очень любезен и показал мне историю маски Чарли Бенито… – Снова пауза. – Мне сказали, что я замечательно швыряюсь кремовыми тортами. Быть может, мои предки будут мной гордиться.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? – спросил Мокриц.

– О, вполне в себе, – ответил Бент. – Кто бы это ни был.

– Вот и славно. Тогда жду тебя завтра на рабочем месте, господин Бент.

– Ему еще слишком рано возвращаться! – запротестовала госпожа Драпс.

Мокриц повернулся к Пьерро и Витинари:

– Не могли бы вы нас, пожалуйста, оставить, господа?

На лице главного клоуна изобразилось возмущение, усугубленное вечно счастливой улыбкой, но они ушли и закрыли за собой дверь.

– Послушай, господин Бент, – заговорил Мокриц с поспешностью. – Мы в беде…

– Я ведь верил в золото, – сказал Бент. – Я не знал, где оно, но верил в него.

– Это хорошо. И оно наверняка все еще есть где-то в шкатулке Пуччи, – сказал Мокриц. – Но я хочу завтра же открыть банк, а люди Витинари перерыли там все бумажки до единой, и можешь себе представить, какой бардак они после себя оставили. А еще я хочу запустить завтра новые банкноты, понимаешь? Деньги, которые не нуждаются в золоте. А банк не нуждается в золоте. Мы с тобой это знаем. Сколько лет он действовал с хранилищем, полным мусора! Но банк нуждается в тебе, господин Бент. У Шиков серьезные неприятности, Космо куда-то заперли, персонал не понимает, что происходит, и завтра, господин Бент, когда банк откроет свои двери, ты должен быть там. Я прошу тебя. Да, и председатель любезно пролаял свое согласие повысить твой оклад до шестидесяти пяти долларов в месяц. Знаю, ты не такой человек, чтобы польститься на деньги, но прибавку стоит иметь в виду человеку, подумывающему о, кхм, смене домашней обстановки?

Это не было слепой догадкой. Это было очень зрячей догадкой, с идеальным зрением. Госпожа Драпс явно была дамой далекоидущих планов, и эти планы вряд ли включали жизнь, проведенную в тесной комнатке на Вязовой улице.

– Но решать, конечно, тебе, – сказал Мокриц и поднялся. – Хорошо с ним здесь обращаются, госпожа Драпс?

– Только потому, что я здесь, – парировала она. – Сегодня утром заявились трое клоунов с большой веревкой и маленьким слоном и предложили вырвать ему зуб, бедняжке! А потом, только я их выпроводила, как пришли еще двое и стали белить стены, и, по-моему, очень некачественно! Можешь не сомневаться, я их тотчас же выставила!

– Молодчина, госпожа Драпс!

Витинари ждал снаружи, распахнув дверцу кареты.

– Поедешь со мной, – сказал он.

– Вообще-то тут совсем недалеко до…

– Садись, господин фон Липвиг. Поедем живописным маршрутом. Похоже, ты считаешь наши взаимоотношения какой-то игрой, – продолжил Витинари, когда карета тронулась с места. – И уверен, что все грехи будут отпущены. Так что позволь мне вручить тебе это.

Он взял в руки черную трость с серебряным черепом и потянул за рукоятку.

– Эта занятная вещица была изъята у Космо Шика, – сказал патриций, когда наружу выскользнуло лезвие.

– Знаю. Это разве не копия вашей трости? – спросил Мокриц.

– Да что ты? – удивился Витинари. – Я что, похож на такого правителя, у которого «клинок на крови тысячи человек»? Дальше, наверное, только корона из черепов. Похоже, Космо сделал трость на заказ.

– Выходит, это копия слуха? – спросил Мокриц. Где-то снаружи распахнулись ворота.

– Верно, – сказал Витинари. – Копия того, чего не существует. Остается только надеяться, что она аутентична не во всех отношениях.

Дверца кареты открылась, и Мокриц вышел в дворцовый сад. Он имел типичный для подобных мест вид: опрятный, ухоженный, с большим количеством гальки и остроконечных деревьев и безо всяких грядок.

– Зачем мы здесь? – спросила Дора Гая. – Это связано с големами?

– Госпожа Ласска, а что наши местные големы думают о новой армии?

– Пришлые им не нравятся. Они считают, что из-за них будут проблемы. У них нет платы, которую можно заменить. Они хуже, чем зомби.

– Спасибо. Следующий вопрос: могут ли они убивать?

– Исторически творцы големов не делали големов, которые способны убивать.

– Значит, нет?

– Я не знаю!

– Уже кое-что. Можно ли дать им приказ, который не может быть отменен другим человеком?

– Ну да… Если больше никто не знает секрет.

– А секрет – это что? – Витинари развернулся к Мокрицу и обнажил клинок.

– Должно быть, то, как я отдаю им приказы, сэр, – сказал Мокриц, во второй раз глядя вдоль лезвия. Оно и в самом деле поблескивало.

Он был готов к тому, что произошло дальше, только оно произошло совершенно не так.

Витинари вручил ему трость и сказал:

– Госпожа Ласска, я бы очень хотел, чтобы ты не покидала город надолго. От этого он начинает искать неприятности. Расскажи нам секрет, господин фон Липвиг.

– Это может быть слишком опасно, сэр.

– Господин фон Липвиг, мне на лбу у себя написать «тиран»?

– Я могу поторговаться?

– Ну конечно. Я человек разумный.

– И вы придержитесь условий сделки?

– Нет. Но я предложу тебе другую. Почтамт может забрать шесть лошадей-големов. Остальные големы-воины будут отданы на попечение «Треста Големов», но использование четырехсот големов для усовершенствования семафорной системы, не сомневаюсь, будет одобрено международным сообществом. Мы заменим золото големами в качестве основы для нашей валюты, что ты очень обстоятельно описал. Вы двое поставили нас в очень… любопытное международное положение…

– Извините, что перебиваю, но почему я держу вашу трость? – спросил Мокриц.

– …и ты расскажешь секрет и – самое главное – сохранишь жизнь, – закончил Витинари. – Кто сделает тебе более выгодное предложение?

– А, ладно, – сказал Мокриц. – Этим должно было кончиться. Големы подчиняются мне, потому…

– Потому что ты одет в золотой костюм и, следовательно, в их глазах выглядишь эмийским жрецом, – сказал Витинари. – Потому что в приказе, чтобы он был полностью усвоен, правильные слова должны быть сказаны правильным человеком правильному слушателю. Я был очень способным учеником. Все дело в логике. Можешь закрыть рот.

– Вы все знали?

– Это же не драконья магия.

– И зачем вы дали мне этот жуткий клинок?

– И впрямь безвкусная вещь, – согласился Витинари, забирая у него оружие. – Она могла бы принадлежать кому-то, например по имени Кракс Грозный. Мне было просто интересно убедиться, что держать его в руках тебе будет еще страшнее. Ты вообще не склонен к насилию…

– Можно было обойтись и без этого! – сказал Мокриц. Дора Гая улыбалась.

– Господин фон Липвиг, господин фон Липвиг, ничему тебя жизнь не учит, – сказал Витинари, пряча клинок в трость. – Один из моих предшественников бросал людей на растерзание диким черепахам. Мучительная смерть. Он считал это уморительным. Извини, если мои забавы более интеллектуальны. Дай-ка подумать, что же еще? Ах да, с прискорбием сообщаю, что человек по имени Сычик Клямс скончался.

Как-то он это сказал…

– К нему явился ангел?

– Вполне возможно, господин фон Липвиг. Но если тебе понадобится художник для новых проектов, уверен, во дворце найдется человек, способный тебе содействовать.

– Значит, так оно и было суждено, – сказал Мокриц. – Я рад, что он теперь в лучшем месте.

– Уж точно в более сухом. А теперь ступайте. Можете воспользоваться моей каретой. Тебе пора открывать банк! Мир продолжает вертеться, и сегодня утром он вертится на моем столе. Шалопай, за мной.

– Я бы хотел внести одно предложение, которое может помочь? – спросил Мокриц, когда Витинари собрался уходить.

– Какое же?

– Почему бы вам не рассказать остальным правителям Равнин о золотом секрете? В таком случае никто не сможет использовать големов как солдат. Это разрядило бы обстановку.

– Гм, интересно. А ты согласна с этим, госпожа Ласска?

– Да! Нам не нужны армии големов! Это правильная мысль!

Витинари наклонился и дал Шалопаю собачье печенье. Когда он выпрямился, в его лице произошла едва заметная перемена.

– Прошлой ночью, – сказал патриций, – какой-то предатель отправил золотой секрет правителям всех крупных городов Равнин семафорным сообщением, источник которого никак не удается обнаружить. Это же был не ты, господин фон Липвиг?

– Я? Нет!

– Но ты же сам это предложил. Это можно расценить и как измену.

– Я только что вам это сказал! Вы не можете повесить все на меня! И потом, это была правильная мысль, – добавил он, стараясь не смотреть в глаза Доре Гае. – Если мы не подумаем о том, как не использовать пятидесятифутовых големов-убийц, подумает кто-нибудь другой.

Он услышал, как она хихикнула, впервые в жизни.

– Сейчас у нас есть сорокафутовые големы-убийцы, госпожа Ласска? – спросил Витинари со строгим видом, как будто собирался добавить: «Надеюсь, вы привели достаточно на всех!»

– Нет, сэр. Их нет, – ответила Дора Гая, стараясь сохранять серьезность, но безуспешно.

– Тогда ничего страшного. Какой-нибудь гений однажды непременно придумает и это. И когда это случится, не колеблясь воздержись от того, чтобы приводить их к себе домой. Между тем у нас на руках есть такой вот печальный результат. – Витинари покачал головой в самой искренней, по мнению Мокрица, напускной досаде и продолжал: – Армия, которая подчинится кому угодно в блестящей куртке, с рупором в руках и эмийским переводом фразы «Выкопайте яму и заройтесь в ней», превратит любую войну в увлекательный фарс. Можете не сомневаться, я созову следственный комитет. Он будет работать без отдыха, не считая обязательных перерывов на чай с печеньем, пока не найдется виновник. Я выражу свою личную в этом заинтересованность.

«Ну конечно же, – думал Мокриц. – И хотя многие слышали, как я отдавал приказы на эмийском, лично я бы поставил на человека, который считает войну бессмысленным переводом клиентуры. На человека, из которого аферист лучше, чем из меня, который считает любой комитет чем-то вроде мусорной корзинки, который каждый день превращает шипение в сосиски…»

Мокриц и Дора Гая переглянулись – и согласились взглядами: это он. Конечно он. Низз и все остальные поймут, что это он. Микробы, живущие на замшелых стенах, должны знать, что это он. И никто ничего не докажет.

– Можете нам доверять, – сказал Мокриц.

– Да. Я знаю, – сказал Витинари. – За мной, Шалопай. Тебя ждет тортик.

Мокрицу не хотелось снова садиться в карету. Кареты теперь вызывали у него неприятные ассоциации.

– Он ведь выиграл, да? – спросила Дора Гая. Вокруг клубился туман.

– Во всяком случае, председатель теперь ест у него из рук.

– Так вообще можно?

– Кажется, это подпадает под принцип quia ego sic dico.

– Но что это значит?

– «Потому что я так сказал», если не ошибаюсь.

– Хорошенький принцип!

– Вообще говоря, единственный, который ему нужен. В общем и целом он мог бы…

– Ты должен мне пять тыщ, гошподин Штеклярш!

Фигура вышла из мрака и в одно мгновение очутилась за спиной у Доры Гаи.

– Давай без глупоштей, гошпожа, у меня ждесь ножик, – сказал Криббинс, и Мокриц услышал, как Дора Гая сделала глубокий вдох. – Твой приятель обещался заплатить мне пять штук за донос на тебя, а раз уж ты сам донес на себя и упрятал его в шумашедший дом, я подумал, выходит, теперь ты мне должен?

Мокриц медленным движением ощупал карман, но там было пусто. Его маленькие помощники были конфискованы: в Танти не любили, когда ты приходил со своим кистенем и отмычками, и предпочитали, чтобы такие вещи покупались у надзирателей, как положено.

– Убери нож, и мы поговорим, – сказал он.

– Ага, поговорим! Нравится тебе разговаривать, да? Язык у тебя знатно подвешен! Я вше видел! Почешешь им – и шразу золотой мальчик! Ты им говоришь, что ограбишь их, а они тебе шмеются! Как у тебя это получается, а?

Криббинс чавкал и плевался от бешенства. Человек совершает ошибки, когда сердится, но это едва ли утешает, если кто-то приставил нож к почкам твоей возлюбленной. Дора Гая побледнела, и Мокриц надеялся, что ей хватит ума не топать сейчас ногами. И самое главное, нужно было не поддаться на соблазн заглянуть за плечо Криббинсу, потому что краем глаза Мокриц заметил, что кто-то крадется к нему…

– Сейчас не время для поспешных действий, – сказал он громко. Тень в тумане замерла. – Криббинс, в этом твоя вечная проблема, – продолжал Мокриц. – Ты что, рассчитывал, что у меня будет с собой такая сумма?

– Вокруг полно мешт, где мы можем ш комфортом подождать тебя, а?

Глупо, подумал Мокриц. Глупо, но опасно. И подумал еще: ум против ума. Оружие, которое противник не умеет использовать, принадлежит тебе. Подначь его.

– Просто отойди, и мы сделаем вид, что тебя не видели, – сказал он. – Это лучшее, на что ты можешь рассчитывать.

– Ты мне жубы жаговарить будешь, ты, мелкий гаденыш? Да я…

Что-то громко спружинило, и Криббинс издал странный звук. Это был стон человека, который пытался кричать, но даже кричать было слишком больно. Мокриц схватил Дору Гаю, а Криббинс сложился пополам, вцепившись себе в рот. Что-то зазвенело, и на щеке Криббинса выступила кровь, отчего он заскулил и свернулся клубком. А звуки все продолжали сыпаться: это челюсти мертвеца, с которыми столько лет дурно обращались и которыми скверно пользовались, наконец уступили призраку, решительно вознамерившемуся утащить ненавистного Криббинса за собой. Позже врач сказал, что одна пружина достала до самой носовой пазухи.

Капитан Моркоу и Шнобби Шноббс выбежали из тумана и уставились на человека, который продолжал периодически подергиваться под пружинистые звуки.

– Извини, господин, мы тебя потеряли в таком тумане, – сказал Моркоу. – Что с ним случилось?

Мокриц крепко прижимал к себе Дору Гаю.

– Челюсти взорвались, – ответил он.

– И как такое могло произойти, господин?

– Понятия не имею, капитан. Почему бы не сделать доброе дело и не отвезти его в больницу?

– Ты хочешь подать на него заявление, господин фон Липвиг? – спросил Моркоу, бережно поднимая дрожащего Криббинса.

– Я предпочту бренди, – ответил Мокриц. Он подумал: может, Анойя просто выжидает момент. Надо бы сходить в ее храм и повесить ей большой-пребольшой половник. Сейчас не лучшее время проявлять неблагодарность…

Секретарь Стукпостук на мысочках своих бархатных туфель вошел в кабинет лорда Витинари.

– С добрым утром, – сказал его светлость, отворачиваясь от окна. – Туман сегодня имеет приятный желтоватый оттенок. Какие-нибудь новости о Досихпоре?

– Щеботанская Стража разыскивает его, сэр, – сказал Стукпостук и положил перед Витинари свежий выпуск городского издания «Правды».

– Зачем?

– Он купил билет до Щеботана.

– А второй он купит с рук у возницы, едущего в Орлею. Он будет бежать со всех ног. Отправь срочный клик нашему человеку в Орлее, будь добр.

– Надеюсь, вы правы, сэр.

– Серьезно? Я надеюсь, что не прав. Это пойдет мне на пользу. Ах. Ах-ах-ах.

– Сэр?

– Вижу, «Правда» снова раскрасила первую полосу. Долларовая банкнота с лицевой и оборотной части.

– Да, сэр. Очень красиво.

– И в натуральную величину, – сказал Витинари, продолжая улыбаться. – Здесь написано – это чтобы ознакомить народ с ее внешним видом. Прямо сейчас, Стукпостук, прямо сейчас добросовестные горожане аккуратно вырезают оба рисунка и склеивают половинки.

– Мне поговорить с редактором, сэр?

– Нет. Будет интереснее позволить событиям развиваться естественным путем.

Витинари откинулся на спинку кресла и со вздохом закрыл глаза.

– Хорошо, Стукпостук, я собрался с силами и готов услышать, что представляет собой политическая карикатура.

Послышался шелест бумаги, и Стукпостук нашел нужную страницу.

– Что ж, Шалопай вышел очень хорошо.

Под столом Витинари пес, услышав звук своего имени, открыл глаза. Так же, как и его новый хозяин, с еще большим нетерпением.

– У него же ничего нет в пасти?

– Нет, сэр, – спокойно ответил Стукпостук. – Это же анк-морпоркская «Правда», сэр.

Витинари снова расслабился.

– Продолжай.

– Он на поводке и выглядит непривычно свирепым. Вы держите поводок, сэр. От него нервно пятится в угол стая жирных котов. На котах надеты цилиндры, сэр.

– Обычное дело у котов.

– И на них написано «Банки», сэр, – добавил Стукпостук.

– Как тонко!

– В то время как вы, сэр, машете перед ними веером бумажных денег, и в облаке у вас над головой написано…

– Дай угадаю. «Это вам не ананасовый крем»?

– Очень хорошо, сэр. Кстати, оказывается, председатели остальных городских банков желают аудиенции, в любое удобное для вас время.

– Хорошо. Тогда сегодня после обеда.

Витинари поднялся и подошел к окну. Туман рассеивался, но его дрейфующий покров все еще скрывал город из вида.

– Господин фон Липвиг очень… популярный молодой человек, не так ли, Стукпостук? – спросил Витинари, глядя в полумрак.

– Да, сэр, – согласился Стукпостук, собирая газеты. – Исключительно популярный.

– И очень уверен в собственных силах.

– Согласен с вами.

– И преданный?

– Он принял за вас торт, сэр.

– Стратег со стремительным мышлением.

– О да.

– Не будем забывать, что его собственное будущее зависело от этого торта.

– Он восприимчив к политическим веяниям, – сказал Стукпостук и взял стопку бумаг в руки.

– И, как ты верно говоришь, популярен, – сказал Витинари, оставаясь сухопарым силуэтом на фоне тумана.

Стукпостук выждал. Не только Мокриц был восприимчив к политическим течениям.

– Настоящая находка для города, – проговорил Витинари после недолгого молчания. – И не нужно позволять ему простаивать. Хотя понятно, что он должен пробыть в Королевском банке достаточно времени, чтобы прогнуть его под себя окончательно, – задумчиво произнес он.

Стукпостук ничего не сказал и просто придал бумагам на столе более приятный вид. На глаза ему попалось одно имя, и он переложил документ наверх.

– Тогда ему, конечно, снова начнет не сидеться на месте, и он подвергнет опасности и себя, и окружающих…

Стукпостук улыбнулся документам. Его рука застыла в воздухе…

– Не к слову будет сказано, сколько лет господину Сморщу?

– Главному налоговому инспектору? Уже за семьдесят, сэр, – ответил Стукпостук и открыл выбранную им папку. – Верно, тут написано, семьдесят четыре.

– Не так давно мы задумались над его методами, не так ли, Стукпостук?

– Совершенно так, сэр. На прошлой неделе.

– Боюсь, это человек не гибкого ума. И он несколько растерялся в современном мире. Держать кого-то вверх тормашками над корытом и трясти – это уже не метод. Я бы не стал его винить, если он решит уйти на заслуженный и честно заработанный покой.

– Да, сэр. Когда бы вы хотели, чтобы он принял такое решение? – спросил Стукпостук.

– Спешить некуда, – ответил Витинари. – Спешить некуда.

– Вы уже обдумали кандидатуру на его место? На такой работе друзей не заводят, – сказал Стукпостук. – Тут понадобится особенный тип.

– Я обдумаю это, – сказал Витинари. – Наверняка подходящий человек еще подвернется.

Сотрудники банка приходили на работу раньше обычного, пробиваясь через толпы, наводнившие улицы, потому что а) начинался новый акт восхитительного уличного представления под названием Анк-Морпорк и б) у кого-то будут большие неприятности, если пропадут их деньги. Однако ни господина Бента, ни госпожи Драпс нигде не было видно.

Мокриц был на монетном дворе. Работники господина Шпулькса – что ж, они сделали все, что могли. Извинительная фраза, которую часто произносят, чтобы сказать, что результат оказался на вершок выше посредственного, в их случае значила: на голову выше превосходного.

– Уверен, мы сможем их еще усовершенствовать, – повторял Шпулькс, пока Мокриц любовался.

– Они идеальны, господин Шпулькс!

– Вовсе нет. Но очень лестно слышать такие слова. Пока что мы успели сделать семьдесят тысяч.

– Этого недостаточно!

– Со всем уважением, мы же не газеты печатаем. Но мы набиваем руку. Ты что-то говорил про другие номиналы?..

– О да. Для начала – два, пять и десять долларов. И пусть пятерки и десятки будут говорящими.

И это не предел, думал Мокриц, пока разноцветные деньги порхали в его пальцах. Люди будут выстраиваться за ними в очередь. Стоит им увидеть такое, и они больше не захотят грубых, тяжелых монет! Гарантия: големы! Чего стоит монета по сравнению с рукой, которая ее держит? Вот это – ценность! Вот это – достоинство! Хм, да, пожалуй, это будет хорошо смотреться и на двухдолларовой банкноте, главное, не забыть.

– Деньги… говорящими? – переспросил Шпулькс с опаской.

– Бесята, – сказал Мокриц. – Это ведь всего лишь разумные заклинания. Даже не нужно придавать им определенную форму. Мы напечатаем их на купюрах большего номинала.

– И ты думаешь, в университете согласятся на такое? – спросил Шпулькс.

– Да, потому что я нарисую голову Чудакулли на пяти долларах. Я схожу и переговорю обо всем с Думмингом Тупсом. Если это не прецедент для нецелесообразного применения магии, то что тогда?

– И что будут говорить деньги?

– Все, что мы пожелаем. Например: «Ты уверен, что тебе нужна эта покупка?» или «Может, отложишь меня на черный день?». Возможности безграничны!

– Мне они обычно говорят «до свидания», – сказал печатник, вызвав дежурное веселье.

– Ну так мы попробуем сделать так, чтобы они посылали тебе воздушный поцелуй вдогонку, – сказал Мокриц. Он повернулся к людям из подсобок, которые сияли и светились от внезапной значимости. – Кто из вас, господа, поможет мне отнести все это в банк?..

Стрелки часов играли в догонялки, спеша разменять новый час, когда Мокриц прибыл в банк, а господина Бента все еще не было.

– Эти часы правильно идут? – спросил Мокриц, когда стрелки расслабленно зашагали к половине.

– Конечно, сэр, – ответил кассир. – Господин Бент подводит их дважды в день.

– Может, и так, но он отсутствует уже…

Двери распахнулись, и появился он. Мокриц почему-то ожидал увидеть клоунский наряд, но это был отглаженный и отполированный господин Бент в строгом пиджаке и в брюках в полосочку, и…

…с красным носом. За руку с госпожой Драпс.

Работники банка уставились на это, не зная, как реагировать.

– Дамы и господа, – произнес Бент, и его голос гулким эхом прокатился в воцарившейся тишине. – Я должен принести вам столько извинений. Я совершил множество ошибок. Да, вся моя жизнь была ошибкой. Я верил, что истинная ценность заключается в кусках металла. Почти все, во что я верил, на самом деле не стоит и гроша, но господин фон Липвиг поверил в меня, и поэтому сегодня я здесь. Давайте делать деньги, основанные не на геологической прихоти, но на гении человеческих рук и разума. А теперь… – Он прервался, потому что госпожа Драпс сжала его руку. – Ах да, как я мог забыть? Теперь я всем сердцем верю в то, что госпожа Драпс выйдет за меня замуж в Веселой Часовне в Гильдии Шутовских дел в ближайшую субботу, церемонию проведет преподобный брат Бим-Бом. Приглашены все…

– …только осторожнее выбирайте костюм, потому что это побелочная свадьба, – сказала госпожа Драпс, пытаясь говорить игриво.

– И с этим мне остается только… – попытался продолжить господин Бент, но тут его сослуживцы осознали, что они только что услышали, и обступили жениха и невесту. Женщин тянуло к будущей госпоже не-Драпс ни с чем не сравнимой силой притяжения обручального кольца, а мужчины сначала хлопали господина Бента по спине, а потом перешли к чему-то неслыханному, а именно: подхватили его и на руках пронесли по комнате.

В конце концов Мокрицу пришлось поднести ладони ко рту и прикрикнуть:

– Дамы и господа, посмотрите на время! Наши клиенты ждут, дамы и господа! Не будем мешать себе делать деньги! Нам нельзя быть плотиной в экономическом потоке!

…и он задумался, чем сейчас занят Хьюберт…

Высунув язык от усердия, Игорь вынул тонкую трубочку из клокочущих недр Хлюпера.

Несколько пузырьков зигзагами поднялись наверх центрального гидроблока и с хлюпом вырвались на поверхность.

Хьюберт вздохнул с облегчением.

– Отличная работа, Игорь, остался всего один до… Игорь?

– Йа, гофподин, – сказал Игорь у него из-за спины.

– Кажется, все работает, Игорь! Старый добрый черездефисный кремний! Но ты уверен, что он и дальше будет действовать как экономический модулятор?

– Йа, гофподин. Я абфолютно уверен в новом рафположении клапанов. Город будет влияйт на Хлюпер, ефли пожелайт, но не наоборот.

– Даже так, было бы ужасно, если бы он угодил в плохие руки, Игорь. Я все думаю, не преподнести ли Хлюпер правительству. Что скажешь?

Игорь обдумал это. По его опыту, «правительство» было самым точным определением «плохих рук».

– Я говорийт, что тебе фтоит вофпользовайтфя возможнофть чаще дышайт фвежим воздухом, гофподин, – сказал он ласково.

– Да, я, наверное, действительно заработался, – сказал Хьюберт. – Хм… насчет господина фон Липвига…

– Йа?

Хьюберт имел вид человека, боровшегося с собственной совестью и получившего коленом в глаз.

– Я хочу положить золото обратно в хранилище. Это решит все его проблемы.

– Но золото было украдено много лет назад, гофподин, – терпеливо объяснил Игорь. – Ты тут ни при чем.

– Нет, но они обвиняли господина фон Липвига, а он всегда был так добр к нам.

– Он и фам фо вфем фправийтфя, гофподин.

– Но мы же можем вернуть золото обратно, – настаивал Хьюберт. – Оно вернется оттуда, куда его унесли, разве не так?

Игорь с металлическим звуком почесал затылок. Он следил за событиями с бо́льшим вниманием, чем Хьюберт, и, как он понял, пропавшее золото было давным-давно растрачено семьей Шиков. На господина фон Липвига обрушились неприятности, но, по мнению Игоря, они обрушивались на господина фон Липвига, как волна на флотилию уток. Волна быстро сходила, а утки были тут как тут.

– Может быйт, – согласился он.

– Это будет правильно, да? – не унимался Хьюберт. – Он ведь был к нам так добр. Мы обязаны оказать ему эту небольшую услугу.

– Я фомневайтфя…

– Это приказ, Игорь!

Игорь просиял. Наконец-то! Вся эта обходительность начинала действовать ему на нервы. Игори всегда ждут безумных приказов. Для этого Игори и рождались на свет (и в некоторой степени создавались). Кто-то проорал приказ сделать нечто этически сомнительное и с непредсказуемыми последствиями? Фкафка!

Гром и молнии, конечно, пришлись бы кстати. Вместо этого были слышны только булькающие звуки внутри Хлюпера и тихий стеклянный звон, от которого Игорю вечно казалось, что он находится на фабрике поющих ветров. Но иногда приходилось импровизировать.

Он долил маленькую колбу «золотого запаса» до отметки в десять тонн, пару минут покрутил сверкающие клапаны и отступил.

– Когда я поворачивайт это колефико, хозяин, Хлюпер вкладывайт аналоговое золото в хранилище, а затем отключайтт фоединение.

– Молодец, Игорь.

– Гм, а не мог бы ты что-нибудь выкричайт? – подсказал Игорь.

– Например?

– Ну, не знаю… например: «Они называли меня психом… прости, пфихом… профти… но теперь я им покажу!»

– Это как-то не в моем стиле.

– Нет? – ответил Игорь. – Тогда, может, пофмеешьфя?

– Это поможет?

– Да, гофподин, – ответил Игорь. – Это мне очень помогайт.

– О, ну, если ты так считаешь, – сказал Хьюберт. Он отпил глоток из кувшина, которым только что воспользовался Игорь, и прочистил горло.

– Ха, – сказал он. – Э… ха-ха-хх хах ХА-ХА ХА-ХА-ХА-ХА…

«Такой талант впустую пропадает», – подумал Игорь и повернул рукоятку.

Хлюп!

Даже снизу из хранилища была слышна суматоха в банковском холле.

Мокриц шел с тяжелым ящиком банкнот, чем вызывал недовольство Доры Гаи.

– Почему бы просто не убрать их в сейф?

– Потому что он забит монетами. Короче, придется подержать их тут какое-то время, пока не разберемся со всем.

– Дело ведь в том, что ты победил, да? Одержал триумф над золотом?

– Есть такое.

– Тебе снова все сошло с рук.

– Я бы так не сказал. Глэдис написала заявление на должность моего секретаря.

– Послушай моего совета: не разрешай ей садиться к тебе на колени.

– Я серьезно! Это же ураган! Она, наверное, нацелилась на мое место! Она верит всему, что читает!

– Ну, вот тебе и ответ. Тоже мне, она меньшая из твоих проблем!

– Каждая проблема – это чья-то возможность, – чопорно произнес Мокриц.

– Если ты еще раз разозлишь Витинари, тебе представится уникальная возможность больше никогда не покупать шляп.

– А мне кажется, ему нравится некоторая оппозиция.

– И ты можешь знать наверняка, до какой степени?

– Нет. И мне это нравится. С точки невозврата открывается великолепный вид.

Мокриц открыл хранилище и поставил ящик на полку. Он казался одиноким и потерянным, но Мокриц еще мог расслышать мерный стук печатного станка на монетном дворе, где работники Шпулькса трудились в поте лица, чтобы предоставить ящику компанию.

Дора Гая, прислонившись к дверному косяку, внимательно за ним наблюдала.

– Говорят, что в мое отсутствие ты занимался всякими опасными вещами. Это правда?

– Мне нравится заигрывать с опасностью. Это всегда было частью моей жизни.

– Но ты ничего такого не делаешь, когда я здесь, – сказала Дора Гая. – Я достаточно щекочу тебе нервы, да?

Она приблизилась. Каблуки, конечно, помогали, но Шпилька могла двигаться как змея, которая пытается идти от бедра, а строгие, узкие и вызывающе скромные платья, которые она носила, оставляли воображению все, и это воспламеняло гораздо сильнее, чем если бы не оставалось ничего. Догадка всегда привлекательнее факта.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила она, бросила окурок на землю и наступила на него каблуком.

– О копилках, – ответил Мокриц немедленно.

– О копилках?

– Да. В форме банка и монетного двора. Чтобы дети с малолетства учились экономить. Деньги нужно будет опускать в щелочку, где Мелкая Монета…

– Ты серьезно думаешь сейчас о копилках?

– Нет. Это я так заигрываю с опасностью.

– Так-то лучше.

– Хотя согласись, идея-то хоро…

Дора Гая схватила Мокрица за плечи.

– Мокриц фон Липвиг, если ты сейчас же меня крепко не поцелуешь… Ой! Здесь внизу что, блохи?

Вокруг точно начался ураган. Воздух в хранилище превратился в золотую дымку. Это было бы красиво, если бы не было так тяжело. Прикосновение золота жалило.

Мокриц схватил Дору Гаю за руку и вытащил за дверь. В это время обильные частицы превратились в сплошной поток. Там он снял шляпу, которая отяжелела так, что сдавило уши, и стряхнул на пол небольшое золотое состояние. Хранилище наполнилось уже наполовину.

– Ох, нет, – простонал он. – И ведь все только начинало налаживаться…

Эпилог

Белизна, холод, запах крахмала.

– Доброе утро, милорд.

Космо разлепил глаза. Сверху вниз на него смотрело женское лицо в белом чепчике.

Ах, значит, все сработало. Он так и знал.

– Не желаете ли подняться? – спросила женщина и отошла. За ней стояли двое крепко сложенных мужчин, тоже в белом. Все так, как и должно было быть.

Он опустил взгляд на то место, где должен был быть целый палец, и увидел забинтованный обрубок. Он никак не мог припомнить, как же это вышло, но ничего страшного. Ведь чтобы измениться, нужно не только что-то приобрести, но и что-то потерять. Все в порядке. Видимо, это больница. Все в порядке.

– Это больница, не так ли? – спросил он, усаживаясь на кровати.

– Очень хорошо, ваша светлость. Вы в отделении Витинари, кстати говоря.

Все в порядке, думал Космо. Когда-то он спонсировал строительство больницы. Очень предусмотрительно с его стороны.

– А эти люди? Моя охрана? – спросил он, кивая на мужчин в белом.

– Они здесь для того, чтобы с вами не случилось ничего плохого, – ответила медсестра. – Так что можно и так сказать.

В отделении было множество других пациентов. Все были одеты в белые балахоны, некоторые сидели за столом и играли в настольные игры. Многие стояли у большого окна и смотрели на улицу. Они стояли в одинаковых позах, сцепив руки за спиной. Космо наблюдал за ними некоторое время.

Потом он посмотрел на маленький столик, где друг напротив друга сидели два человека, по очереди замеряя друг другу лбы. Ему пришлось приглядеться к ним, чтобы понять, что происходит. Но лорд Витинари не из тех людей, что делают скоропалительные выводы.

– Прошу прощения, сестра, – позвал Космо, и она тут же подбежала. Он жестом подозвал ее ближе, и двое мужчин тоже приблизились, не спуская с него глаз. – Я вижу, эти люди не вполне здоровы, – сказал он. – Они считают, что они – лорд Витинари, да? Это отделение для таких людей? Вон те двое соревнуются во вздергивании бровей!

– Вы совершенно правы, – ответила медсестра. – Очень хорошо, ваша светлость!

– Разве их не смущает, что они видят друг друга?

– Вовсе нет, милорд. Каждый считает, что он настоящий.

– Так они не знают, что я настоящий?

Один из охранников наклонился к нему.

– Нет, милорд. Мы стараемся держать это в секрете, – сказал он и подмигнул своему товарищу.

Космо закивал.

– Какая хорошая мысль. Идеальное место, чтобы подлечиться. Как здесь удобно оставаться инкогнито. Кто додумается искать меня среди этих жалких умалишенных бедолаг?

– В этом вся суть, сэр.

– Мне кажется, искусственная панорама могла бы скрасить вид из окна для этих несчастных, – сказал он.

– Ага, сразу видно, кто тут настоящий, сэр, – ответил охранник.

Космо расплылся в улыбке. А две недели спустя, когда он выиграл соревнование по бровям, он почувствовал себя таким счастливым, как никогда прежде.

Клуб «Розовая киска» был набит битком. Пустовало лишь седьмое место в первом ряду.

Никому не удавалось продержаться на седьмом месте дольше девяти секунд. Озадаченная администрация неоднократно меняла подушки и пружины в кресле. Никакого эффекта. С другой стороны, все остальное в клубе шло так необъяснимо хорошо, и в нем витала такая славная атмосфера, особенно в кругу танцовщиц, которые теперь, с появлением валюты, которую можно было совать за подвязки, работали вдвое старательнее. Это большая удача, решила администрация. Ради этого можно и поступиться одним креслом, особенно после того, что произошло, когда они попытались от него избавиться…

Примечания

1

Дурвильский Безритмический Рифмованный Жаргон. Миру известны самые разнообразные рифмованные сленги, обогатившие язык такими выражениями, как «фрукт не овощ» (помощь), «куд-кудах» (страх) и «шишел-мышел» (Общая Теория Относительности). Дурвильский уличный рифмованный сленг отличается от прочих известных тем, что в нем, парадоксальным образом, ничего не рифмуется. Никто не знает этому причин, но были выдвинуты следующие теории: 1) это сложный диалект, подчиняющийся на деле множеству никому не известных законов, 2) название ему очень подходит и 3) его сочинили, чтобы действовать на нервы иностранцам, что справедливо для подавляющего большинства подобных сленгов.

2

Внешность, конечно, бывает обманчива. Несмотря на выражение лица – как у поросенка, которого озарила удачная идея, – и манеру поведения – как у мелкой, сопящей, нервозной, но безумно дорогой шавки, – господин Слыпень вполне мог оказаться добрым, великодушным и благочестивым человеком. Точно так же, как человек в маске и полосатом комбинезоне, торопливо вылезающий из вашего окна, возможно, просто заблудился по дороге на маскарад, а человек в парике и мантии на входе в зал суда, возможно, обычный трансвестит, который заглянул сюда, прячась от дождя. Скоропалительные выводы бывают так несправедливы.

3

В регионах, где преобладают другие сельскохозяйственные культуры и влияние капусты на общественный уклад не так сильно, дело происходило бы, разумеется, у черта на куличках.

4

В тайных обществах всегда серьезная нехватка женщин.

5

Опять.

6

Многие культуры в шуме и суете современного мира не практикуют последние из вышеупомянутых добродетелей, потому что напрочь забыли, что они означают.

7

Например, что краденых лошадей под покровом ночи разбирают на запчасти, а потом они объявляются где-нибудь перекрашенные и с двумя разными ногами. Еще рассказывали, что была в Анк-Морпорке одна лошадка, у которой от головы до хвоста тянулся продольный шов, потому что ее сшили из двух других лошадей, которые попали в ужасную дорожную аварию.

8

Было бы очень больно.

9

Чаще всего это половник, но не обязательно: это может быть лопатка или механическая взбивалка для яиц, причастность к покупке которого отрицают все домочадцы. Отчаянный дикий лязг и вопли: «Как оно могло так закрыться, что теперь не открывается? Кто это купил вообще? Кто этим пользуется?» – славят Анунайю. Еще она пожирает штопоры.

10

Еще одна подлая фраза, которая всегда приходит на выручку проходимцам, когда их припрут к стенке.

11

Чудакулли систематизировал документы по принципу Первой Подвернувшейся Поверхности.

12

Аркканцлер всегда считал повышение действенным административным наказанием. Гражданскому лицу ругать волшебника было непозволительно. Это была работа аркканцлера.

13

Периодическое издание, распространяемое по всей территории Столатских равнин и снискавшее известность благодаря своим репортажам об убийствах (чем кровожаднее, тем лучше), судебных процессах, тюремных побегах и в целом о мире меловых контуров. Очень популярная газета.

14

Изобретение, которым Мокриц особенно гордился. Жители Анк-Морпорка подходили к написанию писем с простодушием, которое в общих чертах сводилось к следующему: раз я знаю, что имею в виду, то и вы должны. В результате привычным делом для Почтамта были письма, адресованные «маиму брату Джонну, он высокий и у моста» или «гаспаже Смит, здаров, Сестры Долли». Светлые и иногда пугающе острые умы, работающие в отделе слепых писем, с радостью разгадывали эти головоломки, а в обеденный перерыв играли в шахматы в уме.

15

Настоящий чайник! Почему я так смело смеюсь исподтишка, когда речь идет о боге?

16

Принадлежит городу.

17

Подтверждаю, что обладателю сего по требованию я выплачу одну монету или должным образом возмещу.

18

Гномам не пришло в голову пересчитать их и проверить, не осталось ли кого под завалом. Это бы все равно не помогло, но, возможно, впоследствии король не кричал бы на них так громко.

19

Рассмотрение подтекстов и вмешательство с соответствующим разъяснением: AM$12.98.

20

Скорее всего они рассмеются тебе в лицо, даже если просто сказать слово «сосиска». Они вообще много смеются.

21

К счастью, так оно и есть.

22

«Трата времени Стражи» – правонарушение, совершаемое лицами, которые нашли способ потратить вышеуказанное время, прежде не изобретенный самой Стражей.

23

Отличительная особенность шуток, которые веселят законников, состоит в том, что никому, кроме них, не бывает несмешно.

24

Кто кого охранял и от кого, к этому моменту уже было неясно и неактуально. Охрана просто происходила.

25

Будучи членом Древнего и Почетного Общества Зеленщиков, господин Паркер был связан торжественной клятвой всегда нарушать правила пунктуации.

26

Расходы шли только на чай и печенье в перерывах, что в случае с «железной девой» требовалось редко.

27

1 по вертикали: Взболтай один цитрус и перемешай один календарь – получишь двух друзей (6 букв). Лорд Витинари только усмехнулся.

28

Общий счет с учетом времени и издержек: AM$253.16.

Content

Терри Пратчетт
Держи марку! Делай деньги!

Держи марку!

9000 лет назад

Месяц назад

Глава первая Ангел

Глава вторая Почтамт

Глава третья Своими силами – и никак иначе

Глава четвертая Знак

Глава пятая Пропавшие на почте

Глава шестая Картинки

Глава седьмая Кладбище слов

Глава седьмая с половиной Во весь опор

Глава девятая Поджог

Глава десятая Горящие слова

Глава одиннадцатая Новая миссия

Глава двенадцатая Дятел

Глава тринадцатая По кромке конверта

Глава четырнадцатая Избавление

Эпилог

Делай деньги!

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог

Примечания