Александр Михайлов

Кевларовые парни

ВСТАТЬ ДО СЧЕТА «ТРИ»

Двери наших мозгов

посрывало с петель...

Владимир Высоцкий

1

...Стоило расслабиться и закрыть глаза, как это начиналось опять. Олег умел управлять собой — слава Богу, учили, и он был, кажется, не последним учеником, потому что хотел научиться и этому, и многому другому, зная, чего хочет в жизни. Но теперь он был бессилен. Стоило расслабиться и закрыть глаза — и прошлое подступало опять, словно снятый исключительно крупными планами сюрреалистический фильм. На ленте, склеенной в кольцо, чередовались: пустынная американская автострада под раскаленным небом, стекающим на горячую землю жидким стеклом, дрожащий в мареве горизонт, шелест шин, иссушающий ветер — и очень похожий пейзаж, только под афганским небосводом.

На ногах — тяжесть стоптанных армейских башмаков. Дикая жажда, иссушающая глотку, когда язык царапает нёбо и невозможно сглотнуть тугую вязкую слюну. Автомат оттягивает плечо, ремень врезается в опаленную саднящую кожу. Любое прикосновение отдается резкой, словно бритвой по телу, болью.

И снова смена кадра: шоссе, летящее навстречу капоту автомобиля, пустынное и ровное, как стол. И наконец этот проклятый щит с надписью «Добро пожаловать!» — у них везде это «Добро пожаловать», хотя добра здесь не жалуют. Теперь нужно остановиться и оглядеться: все в порядке, кругом ни души; в пыльных, словно искусственных кустах на обочине — банка из-под пепси-колы, такие миллионами выбрасывают из машин в этой стране, где, кажется, все живут на колесах… Ощущение невесомой жести в ладони… Высшее ощущение опасности и риска…

Но сознание не успевает полностью зафиксировать его — хрустят плечевые суставы, кисти вывернутых рук зажимают, будто в тиски. Звяк — и прохлада наручников на запястьях. Мир, вставший на миг на ребро, возвращается в исходное положение. Словно там, в Афгане, бьет автоматная очередь, отсекая последний шаг до спасительного ручья. Неслышная очередь…

Видимая часть горизонта заполняется крепкими ребятами с литыми торсами, похожими друг на друга, как патроны в автоматном рожке. На лице одного, с плотно сидящими, словно кукурузные зерна, зубами, выражение почти детского восторга.

— Я советский дипломат, я обладаю правом неприкосновенности, требую встречи с представителем советского посольства.

— Будет тебе и встреча, и кофе с какавой, — лепит «восторженный» на чистом русском языке.

Они подталкивают Олега к своей машине, профессионально, как мяч в баскетбольную корзину, впечатывают в заднее сиденье. Чертова банка все еще зажата в руке — когда брали, пальцы инстинктивно смяли ее, стиснули мертвой хваткой, их никак не разжать.

— Я тебе помогу, — скалится «восторженный». Банка падает на пол, Олег ногой заталкивает ее под переднее сиденье.

Вокруг — оцепление. Сколько их! Бодрые полицейские сгоняют на обочину встречные машины, неожиданно появившиеся на этом, еще минуту назад пустынном шоссе.

Потом — длинный коридор и длинная комната в конце, вполне приличная для официальных переговоров. Антураж соответствующий, за столом хватит места для десятка делегаций. Наручники сняты, но все равно не шевельнуться. Держат плотно, хотя и вежливо. Открывается дверь, и появляется консул — неистребимым официальным холодком веет от его костюма, на лице не прочтешь ничего, в глазах, сколько в них ни смотри, только себя и увидишь.

«При изъятии тайника… советский дипломат… деятельность, несовместимая со статусом… международные нормы… решительный протест… двадцать четыре часа». — «Я доложу своему руководству».

И только теперь, вдруг — как ожог: на столе, где разложены доказательства, — вывернутый бумажник, водительские права, ключи, дипломатическая карточка, видеокассета, зафиксировавшая момент задержания, — банка из-под пепси-колы. Но это другая банка, абсолютно целая, на ней ни вмятины. Впрочем, теперь такие мелочи уже не имеют значения.

У самой двери «восторженный» возвращает документы и ключи: «Привет!» — действительно, акцента нет вовсе.

Двадцать четыре часа — это кое-как собраться; вещи встают на дыбы, чемодан не желает закрываться. Таня молчит, она изо всех сил старается помочь и молчанием своим, и взглядом, глаза у нее — на пол-лица, из-за них когда-то и влюбился. «Ничего, все будет в порядке», — говорят эти глаза. «Да, конечно, да. Слава Богу, что все кончилось. Она не понимает, что для меня это действительно конец. Ощущение такое, — теперь-то сознание фиксирует его как положено, — будто тебя перерубили пополам».

— Там кто-то стучит, пойди посмотри.

Это Мишка, действительно свой среди остальных номинальных своих.

— Собрались? — он по-хозяйски обходит углы, прикидывая количество мест багажа. Не ровен час и ему… так же под зад коленом. Спецслужбы с нами после восемьдесят пятого не шибко церемонятся, а потому чужой опыт тоже опыт. Может быть, даже полезнее собственного, тем более такой.

— Старик, пришла шифровка, наши свинтили в Москве ихнего второго секретаря, значит, просто рокировка. — Мишка лезет в карман, достает сигареты и лихим щелчком посылает одну в рот. На всегда хитрой морде — гримаса сочувствия. Но сочувствия искреннего. — Только почему именно ты?.. Хотя, впрочем… Слушай, этот обкомовский сынок, твой шеф, вторые сутки мучается медвежьей болезнью. — Мишка с трудом подбирает слова. Дело пустое. Можно сказать, зряшное. Олег почти наверняка знает все, что тот хочет выразить в звуке. Если не пуд соли, то уж ведерко они за это время точно съели на пару. — Я ничего не хочу сказать, но он тут, случаем, не поучаствовал ли? Ты ведь не должен был никуда ехать, ты не работал с агентом. Это он тебя попросил?..

Олег кивает, пытаясь совладать с непокорным чемоданом.

Даже если бы не просил, все равно пришлось бы поехать — по ненавязчивому приказу: таким перспективным с пеленок работникам приказано помогать всем личным составом. Сколько лет прошло, а отпрысков партийных дворян, словно во времена Екатерины, зачисляют в Гвардию, или что там от нее осталось, с младых ногтей.

— Ты большому шефу сказал? — Мишка пускает кольцо дыма.

— Что шефу какой-то старатель без роду, без племени?! У шефа заботы покруче: папашу московского не обидеть, оболтуса его сохранить да свой срок спокойно досидеть. Зачем шефу лишние круги по воде? — сопит Олег. — Ему сейчас отписываться и отписываться…

— Ты ничего ему не сказал?!

— Раньше надо было говорить. Теперь какая разница? Будем считать, что просто так звезды встали или карта такая выпала — выбирай что хочешь. Права качать — себе дороже…

На экране телевизора новости. Дикторы, наперебой демонстрируя улыбки, рассказывают о последних событиях в мире. Розовой маской лежит грим, отчего лица приобретают оштукатуренный вид. Калейдоскоп событий обрушивается на головы обывателей. В череде свежих катаклизмов, светских раутов и политических заморочек на экране появляются полицейские машины, вертолет с верхней точки фиксирует события минувших суток на том злополучном шоссе. А вот и Олег собственной персоной. Вид помятый, но ничего…

— Звезда экрана — советский разведчик в дипломатической шкуре, — комментирует Мишка. — Как разведчик разведчику скажу: а ты ничего… Я бы так не смог. Смотри, а морда-то, морда…

— Кирпича просит?

— Да нет, нормально. Только наглая больно.

— Как учили. Ах, мать его! — Колено снова срывается с крышки чемодана, отчего она вскидывается, как катапульта, и сбрасывает Олега на пол.

— Черт! — он пинает строптивый «чумадан» ногой. — Пропади ты пропадом! — Потом делает глубокий вдох и снова начинает борьбу с крышкой.

— Помочь? — Мишка сочувственно созерцает эту захватывающую своим драматизмом схватку.

— Обойдусь. — Олег сопит и, навалившись всем своим отнюдь не хилым телом, застегивает-таки замки. — Теперь бы только в таможне не открывать.

— А ты скотч возьми, — советует Мишка. Старый прием: когда чемодан, легкомысленно вскрытый бдительными таможенниками, уже просто невозможно закрыть, его заматывают скотчем.

— Ну, вот и все! — Олег озирается по сторонам. «Ничего не забыл?» Пустые, так и не обжитые за эти несколько месяцев углы квартиры. Обрывки газет, веревок, куски пенопласта.

— Присядем на дорожку.

Сели, помолчали. Початая бутылка виски оказалась кстати.

— Ну, за что пьем? — Говорить тост первым Мишка не решился.

— За что? — Олег задумался. — Давай выпьем за навоз. За нас с тобой, за настоящих мужиков…

— Дерьмо-то при чем?..

— Да ведь в такую почву что ни посади, все вырастет. Хоть хрен, хоть анютины глазки.

— Хрен крепче получается.

— Так вот, чтобы на такой почве ни хрен, ни лопухи не росли. И чтобы мы себя людьми почувствовали.

— Это от нас зависит. — Мишка пригубил.

Вот уж поистине — у победы много родителей, провал всегда сирота.

— Двинули! — Олег нажимает на кнопку пульта. Экран телевизора гаснет, а с ним уходят прочь тревоги и заботы минувших суток, вобравших в себя — если судить по числу взорвавшихся нервных клеток — не одну жизнь.

Мишкина машина мягко шуршит по автостраде. Только шелест шин да тихая музыка из колонок. Боковым зрением Олег фиксирует наружное наблюдение. «Ну, гуд бай, хлопцы! Гуд бай, Америка!»

— Нет, ты смотри! — Мишка сбрасывает темные очки. — И здесь они уже. Квалификация!

Толпа репортеров явно поджидает персону нон грата. Операторы, отложив камеры, потягивают пиво.

— Но мы их сейчас… — Мишка разворачивает машину, пытаясь незамеченным запарковаться у самого дальнего входа. Увы, ему это не удается. Словно спринтеры на стометровке, в полном репортерском обмундировании, с ТЖК на плечах и без, щелкоперы и операторы мчат к их машине, сшибая пассажиров, раскидывая аэропортовские тележки. Некоторые срезают угол, уходя от преследования коллег, но вылетают на проезжую часть. Визжат тормоза, орут клаксоны. Впрочем, жертв и разрушений нет. Мгновенье — и софиты уже слепят глаза, микрофоны почти упираются в физиономию. Град дурацких вопросов, ответы на которые журналисты даже не надеются получить. Олег мотает головой, грудью пробивая себе дорогу. Невольно вспомнилось из Высоцкого: «Бьют лучи от рампы мне под ребра, светят фонари в лицо недобро, и слепят с боков прожектора, и жара, жара».

Среди «провожающих» Олег фиксирует «восторженного» — первый, что ли, его крупный улов? Романтическое начало карьеры? Тот просто купается в собственной славе. Его морда лучится от самодовольства: «Кого вы снимаете, идиоты? Меня снимайте, ведь это я его…» Почти физически ощущается, как дрожит и трепещет его душа от успеха. Удачливый! Интересно, чем их там награждают? Медаль? Ценный подарок? Грамота от шефа? А может, фотографирование на фоне части? Или благодарственное письмо родителям?

«Улыбка у тебя, братец, — словно кремовая розочка на куче дерьма». Олег скалится своему победителю: «Чииз!»

Эффектная негритянка — карамельная барышня — лепит скороговоркой прямо в объектив видеокамеры:

«Мы находимся в аэропорту. Через полчаса отсюда в Советский Союз вылетает советский дипломат Олег Соколов. Он был захвачен агентами спецслужбы в момент изъятия тайника со шпионскими материалами.

В ответ на проведенную операцию КГБ в Москве осуществило провокацию в отношении второго секретаря нашего посольства. Он объявлен персоной нон грата и будет так же выслан из СССР. Правительство заявило решительный протест советским властям в связи с незаконной деятельностью КГБ…»

Журналисты, толкаясь, почти сбивают друг друга с ног. Они все лезут и лезут к «выдворяемому». Вопросы, вопросы, вопросы… Но ответов на них нет. Нет у Олега ответа и себе.

— Господа! — Олег поднимает руку. Толпа застывает, как при игре в «Замри». — Будьте взаимно вежливы, — говорит он по-русски. И пока они переваривают, делает им ручкой: «Чао, мальчики, девочки».

Сзади раздается взрыв хохота. Мишка перевел…

В самолете Олег вырубился: все навыки употребил, чтобы до самой Москвы — без единого проблеска. Стюардесса разбудила уже в Шереметьеве. Пятнадцать часов сна не облегчили душу, не остудили голову. Москва не нашла ничего лучше, как вывесить над аэропортом промозглую погоду. Почему так? Когда на душе хмарь и кошки скребут, то и на улице невесть что. Или мы так сосредоточиваемся на своих внутренних переживаниях, что начинаем замечать только то, что соответствует настроению? По пластику иллюминатора струились дождевые ручейки. Они дробились на десятки проток, образуя лиманы и рукава, потом снова сбивались в одно русло…

Мимо Олега, задевая его сумками и коробками, тащились нетерпеливые, возбужденные и потому чрезвычайно шумные пассажиры. Салон приобрел вид разоренного гнезда. Журналы, газеты на полу, сбитые подголовники, банки из-под напитков, пластиковые стаканчики. «Словно Мамай прошел», — ни к селу ни к городу пришла глупая мысль. Олег покинул салон последним. Усталая стюардесса с пепельным лицом — пятнадцать часов на ногах не шутка — улыбнулась вымученной гримасой:

— До свидания!

«Господи, какое свидание… Если только в центре ГУМа у фонтана…»

— До побачення! — с трудом ворочая языком, попрощался Олег, вступая в резиновую кишку телескопического шлюза.

Мрачный пограничник проводил его подозрительным взглядом. «Почему они все такие мрачные? Господи! Лицо страны!»

Голова буквально раскалывалась от выпитого виски. На душе кошки уже не скребли, но во рту они нагадили изрядно. Паспортный контроль и таможню Олег прошел на автопилоте. Счастье, что не пришлось открывать чемодан, будь он неладен. Зеленый дипломатический паспорт — хорошая отмычка для всех границ. Но если ТАМ реакция на эту книжицу если не сверхпочтительная, но все-таки вполне радушная, ЗДЕСЬ — словно по Маяковскому… «И не скажешь: «Смотрите, завидуйте!» Жаль, времени мало, а то написал бы стихи о дипломатическом паспорте», — ухмыльнулся про себя Олег. «У тебя теперь времени невпроворот! — проснулся до сих нор молчавший, словно в оцепенении, внутренний голос. — Все равно ничего путного не напишешь, кроме, может быть, объяснений и рапортов. Писатель, мать твою…»

Такси гремело карданом на ухабах шоссе, Москва наплывала мучительным миражом. Таксист, заждавшийся пассажира, тараторил, как из пулемета. Его распирало от информации, и неважно было, что Олег слушал его вполуха. Стремление к общению выливалось в неконтролируемый поток сознания. За полчаса таксист изложил свое понимание развития политической ситуации в России, дал оценку всем вождям и членам Политбюро, разобрал причинно-следственные связи взаимоотношений Ельцина и Горбачева и сообщил массу весьма полезных советов для человека, вернувшегося из-за бугра… Классический вариант агрессивного «пикейного жилета» — находка для ленивого разведчика. Подводя итог всему сказанному и крутнув ручку таксометра, водитель резюмировал:

— А вообще, все они козлы!

Это было сказано с убежденностью верного ленинца, не терпящего противоположных мнений. Однако, в отличие от истинного борца за справедливость, нашим родным деревянным он все-таки предпочел баксы. Дав залп из пробитого глушителя, такси вильнуло ободранным багажником и выкатило на улицу.

Во дворе все было, как год назад, — старушки на лавочках, золотушные голуби на помойке. И так же полутемно было в подъезде, только надписи на стенах стали покруче. Когда Олег открыл входную дверь и навстречу пахнуло знакомым запахом, он чуть не расплакался: ничего не забыл. Зеленоватый предвечерний свет пробивался сквозь пыльные окна, под высоким потолком густели сумерки — как всегда по вечерам, там, вверху, где красовались совсем уже бесформенные остатки лепнины, темнело раньше.

Помнится, кто-то из ребят — только вот кто? — все рвался забраться под потолок — высота три пятьдесят — и поковырять там, уверяя, что, если смыть позднейшие наслоения, обнаружатся купидоны. Может быть. Дом старый, купеческий, с причудами. После революции бывший дворец превратился в коммуналку.

«Привет, купидоны, нам еще долго делить компанию».

«Вот ты пока, до явки к начальству, свободен. С чего начнешь? Не обозначиться ли в эфире?» — подал голос внутренний зануда, словно пришедший в себя от всех недельных потрясений.

Круг знакомых специфический. Звон, хотя и тихий, но был — такая работа. Интересно, как среагируют? Раскрыв старую записную книжку, поискал, кому позвонить. Больше всего не хотелось выслушивать слова сочувствия. А потому можно звонить только людям надежным, тем, с кем «и хлеба горбушку, и соль пополам». Первым набрал номер, который не нужно было проверять.

— Николая можно?

— Какого? — спросил неприветливый голос.

— Тектониди. — Интересно, сколько там Николаев, задумался Олег.

— Подождите минуточку. — Голос дал трещину.

— Слушаю вас. Это мать Николая, Елизавета Сергеевна.

— Здравствуйте. Елизавета Сергеевна. Это я, Олег Соколов…

— Олежек! — голос срывается. В трубке слышны всхлипывания. — Олежек, нет больше Коли! Умер сынок мой…

Олег очумело смотрит на телефон, не веря своим ушам.

— Как умер? — такого холодного душа он еще не испытывал. — Как умер?

— Уж год скоро. — Теперь из трубки доносятся рыдания… Олег отшатнулся, услышав «умер». Это на гражданском языке так называется — «умер». На военном языке он просто «двухсотый». Жизнь, значит, все-таки поставила свою точку. И невидимый «черный тюльпан» унес Николая с этой грешной земли.

Снова навалилось это — тяжесть, тьма, пустота, из нее медленно проступили афганские скалы, красные от заката, ловушка ущелья, соль на губах, тяжесть бронежилета и двое — спина к спине. Опять будто рубанули по только что зажившему. Хорошо, что один, что Таня прилетит позже. Сейчас не нужно никого, ничего — забыться, справиться с мучительным комом в горле… Пятьдесят граммов из фляжки — смыть с губ испепеляющую горечь…

Но постучали в дверь, и на пороге возник сосед в неизменном тренировочном костюме и тапочках — не стареет, только съеживается как-то с годами. Вот теперь усох до неопределенного возраста: дашь ему и тридцать, и пятьдесят. Редкий для коммуналок сосед — лишку не спросит, с полуслова поймет. Нет, есть все-таки Господь! Прислал в трудную минуту своего архангела.

— Привет, иностранец. — Говорит, словно последний раз виделись только вчера. Архангел явно с бодуна. Значит, они души родственные, а потому разговор сладится. — Совсем разложился под ихним влиянием. Один пьешь. За что? Не возражаю присоединиться.

Сосед прост как грабли. С чужими он не церемонится, демонстрируя презрительную взаимность. Со своими — тем более. Да что церемониться — не одному такому иностранцу задницу вытирал у горшка.

— Поминки справил. — Олег благодарен за этот визит старого домового. — Теперь за свой день рождения пью.

— Так он у тебя когда? — старик морщит лоб, крутит пальцами у виска. — Я помню, не путай.

— По новому стилю.

— Давай по новому. И сколько тебе теперь?

— Считай, в третий раз родился.

— Нет, давай по порядку. — Сосед пододвигает стул, по-хозяйски сбрасывает на диван пиджак. Вилкой Олега цепляет в банке огурчик. Кадык судорожно дергается. — Сперва за того, которого поминаем. Прости, Господи, его душу грешную, не обидь там, наверху.

Без предисловий он скручивает пробку вискаря.

— Этот парень грешником не был, — вроде бы про себя бормочет Олег.

— Несоответственно говоришь. — Сосед льет точно, словно специалист по дробным числам — даром, что ли, лет десять, как на спор, пол-литру разводит с точностью до капли. — На всех на нас грехов, как шерсти на кошке. Все грешные, потому вот и не живем, а расплачиваемся. — Вливает в себя виски, будто в бездонную бочку. Не морщится. Делает паузу, прислушиваясь, как непривычная на вкус влага щиплет дремлющую язву. — Говно пьем! — С хрустом кусает огурец.

— Это тебе кто сказал? — Подобные разговоры с местным домовым оттягивают Олега от грустных мыслей.

— Видение было.

— Веришь в Бога?

— Бывает, кроме него, больше и некому. — Сосед снова хлещет заморское «говно», пока дают на халяву.

— Этот парень грешником не был. Потому что — солдат. И умер от ран, как солдату положено. Были времена, Митрофаныч, когда церковь все грехи воинам отпускала. А если они погибали, то нарекались мучениками, следовательно, безгрешными уходили. — Мысли непотребно скачут, мешаются. Спиртное делает свое черное дело. Но на душе становится теплее. И Олег знает, что Митрофанычем все «будет раскрыто и понято», а потому не стесняется мыслей путаных, потаенных, тех, что не для посторонних ушей.

— И кто их грехи приходовал?

— Командиры на себя брали.

— Ну, это когда были хорошие времена и хорошие командиры… Насчет нынешних я сильно сомневаюсь. Ты вот в Афгане — со смертью в орлянку. Ну, орден получил, корешу твоему тоже кое-что перепало… вроде суммы прописью — родовое имение в полтора метра в вечное пользование… А они? Ихнее дело — посылать.

— Меня никто не посылал. Я сам пошел.

— Добровольцем, что ли?

— Скажем, так — на основании личного рапорта.

— Зачем?

— Если сегодняшних самых горластых слушать — вроде и незачем. Тех, которые могли объяснить, уже нет, остальные геополитикой головы морочат. А солдату куда деваться, если он солдат… — Олег невольно принимает фразеологию архангела.

— Совсем, что ли, хреново, а, Олег? — тот скрюченными пальцами тянет сигарету. С интересом разглядывает, недоверчиво нюхает. Машинально разминает. — Что теперь делать будешь?

— Для начала с обходным листком пробегусь. А дальше начальство скажет. Мы такая страна.

— Точно, разложился. Мысли высказываешь. — Сосед курит «Кэмел», как махорку, пряча сигарету в кулаке.

— Я раком, извини за выражение, ходить не умею. Может, правда, научат. Больно уж у них аргументов много на каждый факт. — Олег льет себе щедрой рукой.

— Татьяна-то скоро?

— Я же сказал — не заржавеет. Такая страна.

— Про остальное не спрашиваю.

— Ты настоящий наш человек. Знаешь пределы. От лица службы объявляю благодарность.

— С поднесением, — Митрофаныч поднимает стакан.

— Не меняешься, — улыбается Олег.

— Сам сказал — такая страна. А виски твое — говно.

«Была без радости любовь, разлука будет без печали…» — Олег последнее время довольно часто вспоминал эти строки. Действительно, любви в разведке ему испытать не пришлось. Молод, видно. Однако работал не за страх, а за совесть, за чинами не гнался и от ответственности не бежал. А потому, надо полагать, на роду было ему написано сгореть, как свечке. Обиды за происшедшее не испытывал, рядом с ним были и работали хорошие люди, а потому комплекс вины, даже не за свою ошибку, глодал значительно сильнее.

В конце концов, может, и к лучшему, что так получилось. Сгорел-то юнец сопливый, хоть и Афган за спиной, и две сотни прыжков с парашютом. Но не этим меряется величина значимости там, где он служил. Сформулировав эту мысль, Олег вдруг осознал некоторую, что ли, лингвистическую недостаточность родного языка. В нем не хватает времен. Нет никакой разницы между давно прошедшим и прошедшим временем. И так и так — «служил». Что давно, что недавно. А времена между тем разные. Ну да ладно. Служил так служил. Пусть. В разведке много хороших, настоящих парней. Их значительно больше, чем карьерных военных и обкомовских сынков.

Как бы то ни было, даже при всей мерзопакостности ситуации продуктом распада, болтающимся в проруби, он себя не чувствовал. Правда, печаль все-таки была, хотя и не в той форме, что описана поэтом. Печаль глодала отнюдь не по поводу расставания с подразделением, где он многих считал своими. Печаль была потому, что до мурашек на коже он ощущал себя человеком-неудачником. Неудачников не любят нигде, а в разведке особенно. От неудачников исходит особое чувство опасности. Это известно многим людям, деятельность которых сопряжена с риском.

2

Выполнив необходимые формальности, изрядно попотев на коврах с разными рисунками, вдоволь наслушавшись слов соболезнования от товарищей по работе. Олег наведался в кадры.

Старый седой полковник, тертый калач в кадровых вопросах, долго не рассусоливал. Вкратце обрисовав перспективу, вытекающую «из текущего момента», взял быка за рога и предложил Олегу отсидеться в аналитическом подразделении. Том самом, про которое горько шутили аналогичные погорельцы — ходить в разведку с клеем и ножницами. Ход был в целом очевидный и естественный. Однако подобная перспектива удручала. Попасть в толпу людей, ожидающих автобуса из Ясенево по окончании рабочего дня, радости было мало. А потому, недолго поразмышляв над предложением, которое можно было предугадать с высокой точностью, не приезжая в «Лес», как называли комплекс зданий ПГУ, Олег попросил листок бумаги. Его просьба, а точнее рапорт, была не менее лаконична. «Прошу перевести меня в любое подразделение КГБ СССР». На лице кадровика эмоций не читалось, отчего в груди Соколова защемило из-за чувства какой-то брошенности…

— Рассмотрим! — рапорт лег в большую синюю папку с золотым тиснением «На доклад».

Кадровик был немолод и на своем веку повидал всяких. Встречались и такие. Гордые, строптивые, нетерпеливые… Таким торопыгам в разведке было особенно трудно. Как, впрочем, трудно было и с ними. Зато все ясно и понятно. Как были понятны и они. Таких уговаривать бессмысленно.

— А пока, сынок, я тебе советую взять отпуск и отдохнуть где-нибудь в «Семеновском», в имении графьев Орловых. Бывал там?

За всю свою недлинную жизнь Олегу не приходилось отдыхать в санатории. В госпиталях бывал, а вот в санатории…

Словно угадав его мысль, кадровик добавил: «Там хорошо! А вернешься, будет еще лучше. С путевкой я помогу».

От этого сочувствия и от какой-то саднящей безысходности — санатории ассоциировались исключительно с пенсионным возрастом — стало еще тошнее.

В этот вечер он второй раз за свою жизнь изменил правилу — не заливать горе водкой. Залил — надрался в стельку.

Кадровик свое обещание выполнил. Построенный в конце семидесятых санаторий КГБ СССР «Семеновское» был в известном смысле санаторием образцовым. Особый шарм ему, безусловно, придавало соседство с дальней дачей Сталина, но самым пикантным было то, что его построили на территории усадьбы фаворитов Екатерины — графов Орловых. И эти единство и борьба противоположностей давали некоторую пищу для комментариев отдыхающих, если требовалось объяснить дорогу: «Ну, это рядом с дачей Сталина. Помнишь? Да, дальней». Или: «Ты что, не знаешь, это же в усадьбе Орловых. Лихие мужики были!»

За время советской власти от всего благолепия усадьбы остались, пожалуй, только львы на расколотых чугунных воротах да восстановленная усыпальница без гранитных плит на захоронениях. И тем не менее… Руководство санатория проявило огромную изыскательскую прыть и, тщательно прошерстив архивы и библиотеки, собрало-таки материал по бывшей усадьбе. Отдыхающие чекисты могли воочию увидеть на снимках и репродукциях, какое наследие было принесено в жертву неизвестно чему и неизвестно зачем. Эта наглядная агитация была своеобразной формой психотерапии: смотрите и запоминайте, что получается, когда одним «льзя», а другим «низзя». Справедливости ради следует заметить, что к моменту постройки комплекса прибывающие уже имели устойчивый иммунитет против всяких разрушений. И тем не менее штатный экскурсовод «Семеновского» очаровательная Светлана считала своим долгом еженедельно проводить сеансы безжалостной терапии.

— Здесь, — рука указывала на разбитый фундамент, — стояло… Оно поражало своим убранством и точной архитектурной стройностью… А здесь…

Увы, и здесь, и здесь, и еще там — всюду были руины. Руководство КГБ вложило не один миллион, чтобы хоть как-то возродить этот райский уголок. Но прошлого не вернешь, даже за большие деньги.

Массажи, процедуры и душ «шарко» вместе с восходящим душем действовали на Олега благотворно. Он стал крепко спать, и впервые после длительного перерыва в нем возродилась страсть к чтению. Особый интерес он проявил к тому жанру, который раньше на дух не принимал, — к детективам. И вольно или невольно, все чаще примерял описанное к своей будущей деятельности, о которой пока имел смутное представление. В одном Олег был убежден абсолютно точно: сегодня он готов к любой, пусть самой черной, самой неблагодарной работе. Подниматься — так с колен, и без чужой помощи.

Подниматься с колен пришлось за три дня до отъезда из санатория. Подниматься в буквальном смысле. Выйдя за ворота санаторного комплекса, Олег стал свидетелем дикой бессмысленной пьяной драки. Дрались четверо. Точнее, трое били одного. Этот один стоял мощно, словно зубр из Приокско-террасного заповедника. Его удары достигали цели, но озверевшие от крови мужики продолжали наседать. Вмешиваться в пьяную драку — дело неблагодарное. Наблюдавшие ее зеваки активности не проявляли. И вроде бы, уставшие от бессмысленной потасовки, сами участники не знали, как завершить начатое… Неожиданно обороняющийся поскользнулся и неуклюже упал на землю. Ситуация кардинально изменилась. В ход пошли ноги.

Это было не по правилам. Хотя какие правила в таких побоищах? Дворовая драка жестока по форме и подла по существу. Удары ниже пояса не исключение, а норма. И тем не менее такого избиения Олег не принимал по определению. Увидев, как сапогами бьют по лицу, по почкам и печени, даже он, принципиально державшийся в стороне от подобных инцидентов, рванул на помощь. Два резких удара, и двое нападавших уже корчатся в партере. Третий, подцепив с земли бутылку, резко стукнул ею об угол киоска, обнажив стеклянные клыки отбитого горлышка.

— Ну, сынок, ты погорячился. — Олег был готов за это оторвать руки.

И он бы их оторвал… Но дворовая драка всегда изобилует неожиданностями, в том числе и опасными. Оправившийся от побоев амбал, шатаясь, поднялся с земли, оглядел диспозицию и неожиданно, прикинув пьяными, чуть сотрясенными мозгами, что «наших бьют», вмазал… Олегу в висок. Несколько миллиметров ниже — и играл бы оркестр Московской комендатуры известный марш Шопена. Но кулак прошел скользя. Олег, почти теряя сознание, все-таки удержался на ногах.

Обстановка изменилась с точностью «до наоборот», и теперь четверо били одного. Бывшие противники навалились на чужака. Олег пропускал удар за ударом. В ближнем бою он был не силен. Закрываясь локтями и коленями, он старался увеличить дистанцию. Но подвернулась нога, и он рухнул на колени. Было бы совсем плохо, если бы…

Из ворот санатория выезжали «Жигули». Водитель увидел расклад, бросил машину, не заглушив мотора, и рванул на помощь. Бойцом он оказался не слабым, а растяжка у него была просто отличная. Одного из мужиков он достал ногой по затылку, второго — по печени. Численный перевес мгновенно улетучился. Мужики бежали с позором.

— Ты как? — Человек поправил очки в тонкой золотой оправе. — Сам дойдешь?

— Спасибо, нормально. — Хотя нормальным можно было считать только то, что кости остались целы. Глаз явно заплывал, а свитер был залит кровью.

— Ну, держись! — Мужчина вернулся к машине и, мигнув габаритными огнями, отправился в Москву. Олегу тогда, разумеется, и в голову не могло прийти, что эта первая совместная мелкая уличная драка — только начало драки большой и долгой.

Через несколько дней после возвращения в Москву в квартире Олега раздался звонок. Подвыпивший сосед, заглянув в дверь, торжественно провозгласил:

— К телефону, сэр!

Звонил кадровик столичного управления КГБ. Встречу для беседы о новом назначении он определил на следующий день. Сотрудники КГБ знали, как просто заблудиться новичку в длинных, кривоколенных коридорах Дома Два — иначе говоря, в комплексе зданий на улице Дзержинского. Поначалу новенькие, приходящие на службу, долго осваивали географию Лубянского комплекса.

Но Московское управление нельзя были спутать ни с одним специфическим зданием. Изящный голубенький особняк, приватизированный Московской чрезвычайной комиссией еще в восемнадцатом году, был строением уникальным. В девятнадцатом веке он принадлежал генерал-губернатору столицы графу Ростопчину. По преданию, в нем останавливался наполеоновский дивизионный генерал Лористон — кстати, бывший посол Франции в России, — направлявшийся на переговоры к Кутузову. Об этом молодые чекисты узнавали, едва переступив порог Управления.

Пока были средства, солидная организация с должным почтением относилась к своему пристанищу. Дважды в год облупленная лепнина на стенах обновлялась традиционными красками — белой и голубой. Штукатурились стены, ремонтировались крыши. С каждым годом средств на эти ремонты становилось все меньше и выкраивать их приходилось с большим трудом, но традиция соблюдалась.

Внутри самого особняка со стен бывших анфилад на все происходящее томными взглядами взирали нимфы и менады. Крылатые голозадые амурчики метали свои отравленные любовью стрелы в каждого проходящего по коридору. От присутствия на стенах мифических персонажей ситуация на некоторых докладах, совещаниях и партийных собраниях выглядела комичной. Как заявил однажды руководитель Управления: «В своем кабинете я чувствую себя экспонатом».

За кованой оградой внутри небольшого двора, подпирая колоннаду, извивалось уникальное растение. Таких канатных деревьев в столице было всего два. Неизвестно откуда завезенное и неизвестно когда посаженное, оно было старым и неказистым.

В начале семидесятых завхоз Управления пытался внести свою лепту в парковое искусство, вознамерившись украсить внутреннюю территорию голубыми елями — по тогдашней партийной моде. Диссонировавшую своим непрезентабельным видом «корягу» он решил спилить. И спилил бы, если бы не одно происшествие.

Когда пила коснулась священной коры, за чугунной оградой раздался истошный вопль. На счастье для дерева и на беду для завхоза мимо проходил человек, работавший в Ботаническом саду. Увидев вандализм в начальной стадии, он буквально осатанел. Этот ботаник метался за оградой, как мадам Грицацуева в Доме народов. Вызванная милиция доставила его в отделение, где он написал заявление. Заявление было изъято находившимся во время допроса дежурным офицером, который и доложил его по команде. Начальник Управления — человек государственный — принял меры.

С тех пор на дерево не посягал никто. За ним тщательно ухаживали, ставили подпорки, а перед революционными праздниками покрывали шершавый ствол белой известью.

Еще одной особенностью особняка были часы. Под страхом небывало суровой кары для завхоза со стороны педантичного начальника Управления они показывали самое точное время в столице.

О примечательных уголках этого здания можно было бы рассказывать долго. Но не упомянуть одного принципиального обстоятельства, решившего судьбу здания в пользу МЧК, просто нельзя. Этим обстоятельством было наличие в графском особняке… сейфов. Именно сейфы стали могучим фактором, предопределившим передачу здания первой советской спецслужбе.

С восемнадцатого года стены особняка видели многое — и в первую очередь слезы и страдания. Во дворе, в бывшей хозяйственной постройке, располагалась внутренняя тюрьма, через которую в годы репрессий прошло множество людей. Здесь же, в маленькой каморке, заседала «тройка», выносившая приговоры вольнодумцам и диверсантам. Отсюда отправляли осужденных к месту их казни и вечного приюта в поселок Бутово и на спецдачу на территории совхоза «Коммунарка».

Время больших строек и феноменальных скачков требовало нового материала. Социализм набирал обороты, загоняя железной рукой жителей нашей страны в светлое будущее. Под его колесами и между его шестеренок, вращаемых политиками того времени, гибло все больше людей. Процесс приобрел перманентный характер. Чем больше уничтожалось диверсантов, изменников и предателей Родины, тем больше требовалось людей, чтобы вращать эти колеса. В тридцатые роковые годы Управление НКВД существенно разрослось.

В одной книге Олег читал, что весь штат столичной чрезвычайки был чуть более тридцати человек. Но больше всего поразило Олега то, что во всей дореволюционной России жандармских офицеров, работавших в охранных отделениях, было не более двухсот. И принимали туда потомственных дворян, отслуживших в гвардейских частях армии или флота не менее пяти лет. Это была не просто элита — это были сливки общества. Сведения о них пофамильно публиковались в специально издаваемом открытом справочнике. И каждый гражданин был вправе ознакомиться, кто есть кто.

Не прошло и двадцати лет, как помещений, отведенных в восемнадцатом году для тридцати двух сотрудников первой МЧК, стало не хватать. Вопросы подобного рода в годы всесоюзной любви к собственным «органам» тогда решались элементарно, благо строитель был дармовой и ответственный… Позади особняка (уже на Малой Лубянке) выросло новое, фешенебельное по тем временам здание. Закрытый на этой улице костел Святого Людовика также был приватизирован НКВД. Как говорил Бендер: «Почем опиум для народа?»

Фактически в те годы в этом районе сложился целый мегаполис советских спецслужб, окна которого освещали улицы до самого утра. Строительство подобных сооружений по всему СССР носило не менее ударный характер, чем рытье канала Москва-Волга. Большой Дом в Ленинграде со всеми коммуникациями и инфраструктурой был построен за одиннадцать месяцев. Курировал этот архитектурно-инженерный процесс лично Сергей Киров, который и был инициатором строительства. Через месяц после сдачи здания в эксплуатацию Кирова не стало.

Внутри столичного Управления ничего необычного не было. Контора как контора: стандартные стулья, столы и сейфы, стандартные папки «дел», настольные лампы и телефоны. Даже цвет стен был Олегу знаком до боли: серо-желтый, то есть никакой. В «загранке» завхозы все таким колером красят — сговор у них, что ли, или это стиль как выражение вкуса некоего всеохватного административного интеллекта?

Дым столбом. Пепельницы щетинятся окурками. На тумбочке бьется в выкипающем стакане кипятильник. Человек в рубашке с закатанными рукавами говорит по одному телефону, к другому уху прижимает трубку второго; третья трубка лежит на столе. Разгар трудового дня.

Сквозняк, рванув в комнату вслед за Олегом, вздымает на столе бумаги. Артистически изогнувшись, человек у телефонов прихлопывает их бюстом Дзержинского. Движение отработано до механического совершенства. Человек, сидящий за столом, — в очках. Тонкая золотая оправа. Да это же брат по крови, участник драки в «Семеновском».

— Да… Да… Так… Пишу. Сиреневый бульвар. Дом семь. Квартира двенадцать. Понял. — Кладет трубку на аппарат. — Понял. — В трубку, прижатую к другому уху. — Слушаю. — Это в третью, но там уже гудки.

— Валерий Иванович? Я Соколов…

— О-о, Штирлиц! Наконец-то! Ну ничего. — «Ничего» относится к фингалу под правым глазом. — Во! — Он поднимает большой палец.

— Красив, как Аполлон!

Пронзительно вопит телефон прямой связи — «инфарктник».

— Слушаю, Лев Николаевич… Пока данных нет… Работают. Я говорю — работают. Я еще раз говорю — работают. Да. Конечно. Как скажете. Я не хамлю. Нет, не хамлю, Лев Николаевич. Можете наказывать, можете даже уволить, но ничего не изменится… Кстати, в шотландской армии существует поверье… Да, в шотландской. Если в полку умирает козел, полк расформировывают… Вы не так поняли. Я не вас имел в виду. Это вы меня собирались уволить. Что? Комиссия? Ну, так пусть комиссия.

Не скучный мужик. Служба, значит, будет полна веселых неожиданностей.

Первая из них не заставила ждать.

— Шеф, ну ты скажи! — с порога возмущается Николай по кличке «Адмирал» — она же его многолетний позывной в эфире. — Как пятница, так заявитель. Или Бога тоже коррупционеры купили?.. Я внятно донес? — это уже в коридор.

Среди собравшихся домой оперов начинается движение. «Шум дождя, шаги за сценой». Кто-то ставит на подзарядку аккумуляторы, кто-то молча берет сумку и бежит за сухомяткой в сороковой «Гастроном».

— Нет, ну это надо? В приемной сидит клиент. Руководитель товарищества с ограниченной ответственностью… Придумали же такое — почему не просто безответственное товарищество?!.. Руководитель товарищества «Топаз» Семен Григорьевич Сванидзе. Вчера трое лиц кавказской нацио… короче… смуглых завалились к нему в фирму — требуют пятьдесят штук. Ну, естественно, с угрозами… Сожжем, убьем. Дикие! Сегодня в семь назначили «стрелку», но уже с деньгами. Времени в обрез, придется все делать экспромтом…

Понятие экспромт, как всегда, предполагало довольно тщательную подготовку. И можно было быть уверенным, что она уже шла на полных парах.

— «Стрелку» где назначили? — Валерий Иванович, он же за глаза В.И., нервно заерзал. На календаре пятница, уже вторая половина дня, если все сложится, то санкцию на избрание меры пресечения следует получить в течение сорока восьми часов. За это время нужно и материалы закрепить, и показания снять… Не успеешь — пожалте на ковер. С такими заявлениями в конце недели — сплошной геморрой. Выходные на ветер!

— Без четверти семь позвонят, скажут.

— А есть что нести? Или опять наши доставать? — от мысли о том, что за деньгами придется обращаться в свою бухгалтерию, у В.И. началась изжога.

— Есть. Уже собрал «узелок». Посмотрел на бабки, жалко стало, к нам пришел. Милиции, говорит, не доверяю.

Вопрос денег в данный момент носил принципиальный характер. Три дня назад при проведении захвата двух рэкетиров, к чему, к сожалению, приходилось в последнее время привыкать (раньше это не входило ни в функции, ни в задачи органов КГБ), была утрачена кругленькая сумма. Установленная техника в последний момент отказала. То ли свет отключили, то ли еще что, но бандиты, благополучно получив деньги с надписью «Вымогательство» — эта надпись, нанесенная специальным раствором, проявлялась в ультрафиолетовых лучах, — неожиданно скрылись.

Ночная мгла растворила рэкетиров, словно их и не было. Растворила она и деньги, полученные в кассе для проведения операции. Бухгалтерия неукоснительно требовала возвращения выделенной суммы. Обращаться за новой порцией денег было самоубийством. Позорный, тщательно скрываемый от общественности прокол, став предметом народного достояния, мог ударить не только по самолюбию: тринадцатой зарплаты вряд ли хватило бы на покрытие ущерба, не говоря о том, что репутация службы В.И. оказалась бы подмоченной. Надежда на возвращение денег, конечно, была. Несколько бригад оперов во главе с виновником торжества — Дедом — «чистили» возможные адреса, где теоретически могли оказаться меченые деньги, но пока безуспешно.

— Что за фирма? — В.И. мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания.

— Да Бог его знает. Их теперь — как прыщей. Деньги делает из воздуха. Посредничество. Некогда выяснять. — Это «некогда» объяснялось просто: пятница, конец дня, завтра на даче должны собраться гости. Поэтому Адмирал «гнал лошадей». — Вот он к нам и пришел — знает, что нам развинчивать его фокусы недосуг. Петровка бы именно с этого и начала: откуда дровишки…

— Может, он уже?.. — В.И. что-то писал в свой блокнот.

— А я знаю? Может, и так. Уж сколько раз одного мерзавца от других защищали…

— Как условимся? — В.И. тоже «гнал лошадей», но по другой причине: ему хотелось поговорить с новичком. Адмирал стоял, как статуя Командора, толкуя о своем.

— Медведь погнал на базу — заправиться. Ребята с клиентом работают. Прийти пришел, а заявление писать не хочет. Дескать, защитите, но без официального обращения. Совсем оборзели — как в частную лавочку являются. Не напишет — пусть идет в баню… Мы ждем с бригадой у себя. Пока «терпила» будет кропать заявление в приемной, мы его проинструктируем. В смысле, когда раздастся звонок — пусть начинает ставить условия, тянуть время: денег нет, то, се… Судя по всему, те ребята крутые, а значит, в конечном итоге придется принимать их условия. Но это и неплохо… До завтра откладывать — лучше не заводиться. По субботам еще шпану гонять… Конечно, в понедельник было бы лучше. Все-таки рабочие дни для таких дел предпочтительнее. Но, в конце концов, не наша головная боль — санкцию в порядке сто двадцать второй выбивать. Словом, пока решили так — звонок плюс час. За это время мы должны выставиться…

Все, что здесь говорилось, было для Олега китайской грамотой, несмотря на юридическую подготовку в объеме Высшей школы КГБ. Он неплохо знал восемнадцать статей УК РСФСР, отнесенных к компетенции КГБ, но кодекс имел еще кучу занимательных квалификаций преступлений. Олег чувствовал, как природный азарт, дремавший последнее время в укромных уголках сознания, начинает захватывать его, пробуждая рефлексы, выработанные в десантуре и закрепленные в разведке.

— Технику проверили? — Это был самый больной вопрос последнего времени.

— Проверят. — Адмирал взорвался. — Сколько на этом говне работать будем? Задачи ставят, а оснащение — как в средневековье.

В.И. внимательно разглядывал Олега. «По глазам вижу — свой!»

— Ну что, готов к боевому крещению?

— Я уже крещеный.

— Хорошо, что не басурман. — В.И. улыбнулся. — Тогда, крещеный, давай против нехристей и повоюем. — Адмирал, возьмешь товарища в команду. Пока. Кстати, господин Штирлиц, ты знаешь, что такое комиссия?

— То есть?

— Комиссия — это группа некомпетентных людей, назначенных другими некомпетентными людьми для выполнения никому не нужной работы. Согласен?

— В принципе.

— Никогда не поступайся принципами, по которым у нас не должно быть разногласий. Адмирал, это я по твою душу. Сейчас руководство звонило. Готовится Коллегия КГБ, твой отдел будет проверять комиссия. Прибывает в понедельник. Так что не осрамись сегодня. Свободен. Товарищ к тебе зайдет после краткой дружеской беседы.

Адмирал скрылся так же стремительно, как и влетел. «Ну и темп здесь у них», — подумал Олег. Он с трудом разобрался в скороговорке Адмирала — в течение минуты с небольшим тот и доложил обстановку, и высказал предложения, и фактически получил санкцию на проведение острого мероприятия. Автопилот.

В.И. потер руки.

— Куда попал, спустившись из своих райских кущ, знаешь? — Он плеснул в стакан чаю. — Будешь?

— Знаю… И буду.

— И я знаю, кто сюда попал. Дело твое читал, справки навел. А потому, полагаю, сработаемся. Ты, главное, в голову не бери. Жизнь — она штука сложная, без маркшейдера пройти трудно.

— Тем более начать новую.

— Само собой… Кстати, твоя первая жизнь — «Каскад»? — Палец уперся в грудь Олега.

— «Каскад».

— Кабул?

— Кандагар.

— Высшая школа?

— Плюс дипакадемия.

— Пиршество гемоглобина. Да и с физической подготовкой неплохо. Сам видел. А кирпич сломать слабо? Вот этот? — на подоконнике под цветком красуется редкий экземпляр. На боку цифры — «1905».

— Когда-то ломал. — Олег принимает тон. В.И. явно раскручивает какой-то тест, условия которого пока непонятны.

— А головой? — В.И. подмигнул, как сообщнику.

— Головой думать надо, — улыбнулся Олег. Чай был обжигающий.

— Ценишь. Это приятно. Только — смотря какой. Некоторыми кирпичи ломать в самый раз. — В.И. кивает на «инфарктник», который опять сыплет нетерпеливую трель.

— Видал? Твое счастье, что кампанию борьбы с экономическим саботажем не застал… А то поколол бы и кирпичи за милую душу. — В.И. снял трубку: — Слушаю вас, Лев Николаевич…

Поняв, что аудиенция временно окончена, Олег пошел искать кабинет Адмирала. В.И. оценивающе смотрел вслед: вроде годится…

Рация на столе хрипела, как удавленник.

— Адмирал, ответь Медведю. — Треск, свист, шуршанье. Слова пробиваются, как из загробного мира. Волна затухает, словно накатившись на гальку.

— На связи Медведь. На базе нет бензина. Ждут привоза.

Адмирал схватил станцию.

— У, мать твою! — Это в сторону. А в рацию: — Медведь, я Адмирал, делай что хочешь, но чтобы через двадцать минут с полным баком на Лубянке!

— Два нуля, два нуля. — Рация умолкает.

Медведь и без ценного указания знал, что сочувствия от этих начальников ждать не приходится. Адмирал почти дословно услышал его невнятную брань, выданную мимо микрофона. И про него самого, и про всех остальных, про руководителей больших и малых, про Горбачева. И про перестройку…

Но, отдавая Медведю приказ быть на Лубянке через двадцать минут, Адмирал был уверен, что машина будет именно через двадцать, а не через двадцать пять и не через тридцать. И будет с полным баком.

— Жди неприятностей, — констатирует Адмирал. — Сейчас Медведь или введет чрезвычайное положение на базе, или сольет бензин из машины начальника, если ему так не дадут. Медведя знаешь?

— Нет. — Олег пожал плечами.

— Узнаешь. — Качнул головой Адмирал.

Ровно через двадцать минут появился Медведь. На медведя он мало походил, скорее — на вепря. Злой и сопящий, он кивнул Олегу, как старому знакомому, и плюхнулся в чудом сохранившееся кресло тридцатых годов. Медведь с трудом сдерживал свои эмоции, чтобы не выплеснуть их на первого встречного. Желающих попасть под его траки было мало, а потому не задействованные в процессе коллеги предусмотрительно разбежались. Адмирал всячески демонстрировал свою приязнь, почти заискивающе улыбаясь.

Медведь был маленьким лысым брюнетом с хитрыми смешливыми глазами. Для друзей он был преданным и надежным, как Саид. Для недругов — хуже боярина Ромодановского. Для начальства… Завидев Медведя, руководство обходило его по большой дуге: никто не знал, что еще ему требуется для его машины. От появления Медведя в кабинетах управленцев начинались сквозняки, а у их обладателей — аллергия.

Машину он подал к месту и в срок.

…Ночь течет, как река странного названия. Река дробится на рукава улиц и переулков, затоны тупичков и дворов. Раньше, когда не экономили на уличном освещении, было легко. В ночном городе была своя логика, свой непреходящий шарм. Нынешняя Москва похожа на джунгли. На дне рукавов и проток в скудном свете, струящемся неизвестно откуда, тусклыми голышами смутнеют спины машин. Машин стало больше. Город из-за них сделался похож на дикую автостоянку, где каждый паркуется как пожелает.

Впереди, под единственным убогим фонарем, — человек с кейсом. Стоит, будто ждет, чтобы его зафиксировали.

Отходит в тень, снова возвращается под фонарь, словно пьяный, который потерял часы и ищет их в наиболее светлом месте.

Время словно остановилось. Это ожидание каждый использует по-своему: кто дремлет, притулившись к стеклу, кто меланхолично вращает ручку приемника, пытаясь найти ту единственную волну…

Почти точно в условленное время из ближнего двора, бесшумная, как пантера, выкатывается «девятка». Догоняет полуночника, тормозит. Опускается боковое стекло. Начинается разговор. Его хорошо слышно в «Жигулях», стоящих поодаль: прыгающая стрелка индикатора показывает приличное качество записи. Адмирал знаком показывает Олегу: должен быть всплеск, установлен слишком высокий уровень записи. Откинув сиденья, они почти лежат — невидимые и неслышимые. Бандиты появились — значит все в порядке. Обычно они проверяют ситуацию, пытаются выявить засаду. Несколько раз проезжали какие-то машины. То ли наблюдение, то ли проверка, хрен разберешь. Олег прикинул диспозицию. Вроде чисто. Даже его опытный взгляд пэгэушника не увидел ничего на первый взгляд подозрительного. Судя по всему, бандиты тоже ничего не заметили. Стрелка индикатора магнитофона рванула в красную зону.

«Ну, все в порядке?» — Голос в наушниках был хриплый, с чуть заметным акцентом.

«Что вы имеете в виду?»

«Что хочу, то и имею. А ты не помнишь?» — Тембр становится угрожающим.

«Не знаю, о чем вы». — «Терпила» косит под дурачка, доводя рэкетиров до белого каления.

«Ой, ты слышишь меня? — Значит, в машине минимум двое. — Он не знает! Или мы сегодня не договаривались? Ты меня уже утомил. Поэтому мы сейчас разворачиваемся и, как обещали, едем в твою шарагу. В гости. А пока включаю счетчик. Пятьдесят штук — раз».

«Вы не посмеете этого сделать». — «Терпила» явно трусит.

«Бабки давай!»

Человек приподнимает кейс. Рука из окна «девятки» тянется навстречу. Замки кейса вдруг раскрываются.

— Атака! — кричит Адмирал в микрофон и, вскочив, как ванька-встанька, выбрасывается из «Жигулей», словно из десантного люка…

Рука — кожаный рукав, белая манжета — высовывается из «девятки» и поднимает с земли сверток. Молниеносный захват.

Через капоты машин летят черные тени. Вспыхивает софит видеокамеры. Сверкает «вспышка» на фотоаппарате. С хрустом разваливаются на стороны дверцы «девятки». Троих пассажиров раскладывают на капоте лицом вниз. Четвертый, еще не сообразивший, что произошло, спеленут натуго, несколько рук держат его запястья, не давая сбросить «куклу». Крики «Стоять!», звяканье оружия, топот. Олег впервые в такой ситуации, его снова захватывает азарт — давно забытое чувство.

Олег давит на газ доверенной ему оперативной машины. «Подниматься, так с колен». Подлетает к группе захвата. И вдруг в зеркале заднего вида замечает еще одну мгновенную тень.

— Адмирал, еще один! — не заглушив мотора, толкает дверь.

Мчится по улице, перепрыгивает через газоны и лавки, урны и штакетник. «Только бы не поломать ноги!» Но расстояние между ним и тенью не становится меньше. Там, впереди, профессионал. Бежит быстро, почти неслышно. Но мы тоже умеем ориентироваться на звук. Господи, какие катакомбы еще сохранились в Москве!

Тишина. Запахи. Москва детства и юности, что с тобой стало? Кто превратил тебя в город бомжей и кошек? Кажется, этот тип скользнул сюда. Луч мощного импортного фонаря, прихваченного машинально (мастерство не пропьешь!), высвечивает печальные прелести подъезда. Пусто. Растворился, как дым. Ни шороха, ни шелеста. Олег протискивается к окну, выглядывает на улицу. Там слышен топот ног, мелькает узкий, как нож, луч фонаря.

— Стоять, применяю оружие! — Голос Медведя.

— Стою. — Олег улыбается, тяжело дыша. Значит, не он один когтил по черным дворам. Теперь можно расслабиться.

— Применяю. — В голосе Медведя слышится облегчение. — Где клиент?

— Вроде здесь… — Олег явно растерян. Невидимый внизу Медведь вострит ухо, которое, словно локатор, прощупывает тишину подъезда. Что-то учуяв, перемахивая через ступени, бежит наверх.

— Это какой этаж?

— Второй. — Олег пытается просчитать ситуацию.

— Трущобы чертовы! Ну? Ясно, что… что ничего не ясно. Давай соображать. — Фонарь выхватывает номера квартир, войлок, торчащий из распоротой ледериновой обивки, ободранную стену с наскальной живописью.

Еще выше, на площадке, — слабый свет выкрашенной в красный свет двадцативаттной (чтобы не вывернули) лампы. В багровом сумраке видна пухлая дерматиновая дверь в узорах из шляпок обойных гвоздей. Дверь щелкает — вальяжно, будто спросонок. Насвистывая, вниз спускается парень. Вид безмятежный. Вертит на пальце ключи от машины. С удивлением смотрит на двоих в спортивных куртках, с оружием.

— Что-нибудь случилось, мужики?

— Пока ничего, — сипит Медведь. — Иди, проверяй свою тачку. Может, еще не угнали.

Парень вежливо протискивается между ними, исчезает внизу. Олег провожает его длинным взглядом, чувствуя, как стремительно холодеет у него внутри.

— Медведь! Я, похоже, обделался. Держи его!

А сам — наверх, к пухлой двери, давит изо всех сил на кнопку звонка.

— Кто там? — Отзываются не сразу, голос женщины за дверью дрожит. — Что нужно?

— Милиция! — машинально лепит Олег

— Я не вызывала и не открою. Я сейчас сама в милицию позвоню!

— А, черт! — Олег звонит в квартиру напротив.

Эта дверь открывается почти сразу. Молодая женщина с удивлением, но без испуга смотрит на Олега. Чего ей не спится? Сова, что ли?

— Я из госбезопасности. Вот мое удостоверение. Подтвердите вашей соседке, что я — это я. Она не хочет открывать дверь…

— Ниночка! Товарищ действительно из органов. Может, лучше открыть?

3

Семен Григорьевич Сванидзе был удивительным человеком. В его наследственном уме потомка евреев из черты оседлости невероятно сочетались детская наивность и житейская мудрость. Мягкий характер и упорство носорога. Способность оценить ситуацию в целом и неспособность разобраться в частностях. Как однажды отметила его бывшая супруга, он был похож на студень, в нежной массе которого встречались и жесткие волокна мяса, и коварные косточки. Непосвященные, которых было значительно больше, чем посвященных, ошибочно воспринимали его как человека, плывущего по течению, лоха, на которого жалко тратить мякину, чтобы его провести. Знавшие его поближе старались держаться от него подальше.

Окончив физфак. Семен Сванидзе некоторое время проработал по специальности. Однако осознав, что академиков у нас как собак нерезаных, а академиков-евреев еще больше и у них есть свои дети, решил, что с наукой надо завязывать. И чем быстрее, тем лучше. Четко избрав вектор своих действий, он за короткий срок просвистел по ступенькам комсомольской карьеры и вышел на другую социальную орбиту. Единственное, что позволяло ему выгодно отличаться от своих коллег по членству в партии, была патологическая ответственность, которая на низовом уровне была не в чести.

Его заметили, и он это тоже заметил. А потому, вспомнив любимую поговорку своего деда «ласковый теленок двух маток сосет», приступил к этому сосанию с особым цинизмом. Став третьим, а потом вторым секретарем райкома, он оказался на виду. На некоторое время это его устроило. Относительная власть, хорошие связи. Люди шли поплакаться в жилетку ко «второму», когда обижал «первый». Жилетка была широкая: хватало на всех. За это его, в отличие от других вторых секретарей, которые в народе считались идеологическими церберами, любили. Естественно, как всегда в этой среде, странной любовью. Семен Григорьевич это понимал и потому реально оценивал ситуацию. На похоронах скоропостижно скончавшегося «первого» он видел, что уже после третьего стакана усопшего мало кто вспоминал. Бренность этой жизни его удручила, и Семен Григорьевич понял, что «награды лучше на груди, чем на подушках впереди».

К началу девяностого, когда «мудрость» шестой статьи Конституции СССР о правящей роли КПСС подверглась испытанию, Семен Григорьевич уже не раздумывал. Пора было разводить пары в топках паровоза, стоящего на запасном пути. Этот паровоз он собирал в рабочее время с помощью людей близких и неглупых. Его уход из партийных органов для самих органов прошел незаметно. Кто-то сказал, что он, как крыса, бежит с тонущего корабля. Но ему было все равно. Он помнил поминки своего шефа и знал из зоологии, что крыса — самое разумное животное.

Если бы Горбачева в СССР не было, то надо было бы скинуться и купить его за границей. Только за одну фразу: «Все разрешено, что не запрещено!» Но никто не знал, что нужно сначала запретить, прежде чем строить правовое капиталистическое государство. Бери и владей. От идей кружилась голова. Связи же помнили добро, а потому в реализации задуманного проблем не было. Да и в госаппарате чувствовали первые порывы свежих ветров, и аппаратчики осознавали, что, помогая Сванидзе, они помогают себе… В будущем.

Первые небольшие по объемам сделки на внешнеэкономическом поприще дали фантастические результаты. И хотя умом Сванидзе понимал их сомнительность для державы в целом, тем не менее его сердцем владели слова Горбачева. «Ведь не запрещено же…»

Порой червь сомнения все же терзал душу Семена Григорьевича… Но в то же время он видел, что брать стали все, а «органы» словно бы и не замечали цинизма, с которым это делалось. Нет, конечно, «органы» замечали, только все происходящее напоминало борьбу за урожай на поле, пораженном саранчой. Против саранчи уместнее применять не ум и смекалку, а химикаты, только вот они-то как раз и были запрещены Женевской конвенцией. «Горбачев, блин…»

Сванидзе чувствовал: дальше так просто не может продолжаться. Он ждал удара. То там, то здесь просачивалась информация: «На этого наехали, этого арестовали…» Круг сужался. Столь любимые в прошлом красные флажки уже маячили на горизонте. Природный инстинкт требовал принятия упреждающих мер. Но важно было не прогадать, не суетиться без нужды. Что можно, Сванидзе прятал в чулок, что можно, — конвертировал, благо налоговая инспекция стояла в пикантной позе, не зная, за что схватиться в первую очередь. Фирмы множились, как угри у подростка в переходном возрасте.

Этот звонок не удивил, не испугал. Только сердце чуть екнуло, и похолодело в желудке.

— Господин Сванидзе? — голос был незнаком, приятен и тих. Именно это заставило насторожиться. Многие партнеры разговаривали по телефону через губу, свысока, многие соединялись через секретаршу, у большинства был неприятный тембр голоса и странный жаргон.

— Слушаю вас.

— Нам хотелось бы с вами встретиться. — Человек был убежден, что встреча состоится, и не пытался излагать заранее заготовленную легенду.

— По какому вопросу?

— На наш взгляд, по важному.

— Для кого?

— Для вас. Через час вас устроит?

— Нет. — Ответ был не уверенный, и сам Сванидзе это почувствовал.

— Значит, через час. Будьте на месте.

Можно было плюнуть, тянуть время, но Семен Григорьевич испугался. Испугался неизвестности, неопределенности. И хотя в делах у него было все чисто, именно эта чистота заставила не ошибиться в смысле звонка.

…Это была миловидная симпатичная девушка, без налета вульгарности. К институткам Смольного ее отнести было нельзя, но и на вульгарных девиц новых русских она не тянула.

— Семен Гойшевич?

«И это знают!»

— Григорьевич! — Сванидзе шаркнул ножкой.

— Ну да. — Девица деланно смутилась.

— Проходите… — далекий от джентльменских манер фирмач тем не менее засуетился. — Чай, кофе?

— Спасибо, разговор будет очень коротким.

— Садитесь…

— Присаживайтесь, — поправила дама. — Так вот…

— Что вот? — Столь скорого развития событий Сванидзе не ожидал. Девица или те, кого она представляла, брали быка за рога.

— Так вот, мой визит короток, а потому начнем без предисловий. — Она очаровательно улыбнулась. — Так или иначе, но ваша деятельность…

— Моя?

— Вашей фирмы, вступила в противоречия с законами нашего рынка.

— Вас Маркс послал?

— Кто? — ее огромные глаза стали еще шире.

— Карл Маркс… Законы рынка…

— Нет, меня направили, а не послали… другие люди. Вполне серьезные и не знающие вашего… Маркса. — Девица не тянула, понимая, что ей важно изложить условия без полемики, на которую способны подобные клиенты (Господи, сколько она этого наслушалась!). Важно только донести внятно и без искажений. Все равно будет, как она скажет.

— Неустойка?

— В некотором роде.

«Смышленый клиент».

— Сколько? И какие гарантии?

— Пятьдесят. Гарантий никаких, кроме вашей безопасности… на некоторое время.

— Пятьдесят чего?

— Пока тысяч и деревянных.

— Это что, пять «Жигулей»?

— Всего пять. Вам позвонят. А вы понятливый! — Она сделала ручкой.

Все, что произошло потом, было как во сне. Нет, Семен Григорьевич не испугался, не впал в ступор. То, чего он так долго ждал, свершилось. И с этим надо было смириться. Но его совковое сознание не могло смириться с другим. Почему он должен отдавать деньги бандитам?.. Намек на Лубянке, что если бы Сванидзе платил налоги государству, то ситуация была бы иной… Куда ни кинь, всюду клин.

Правда, отработали чекисты отменно. Однако для Сванидзе этим история не закончилась.

Осунувшийся после бессонной ночи Адмирал — остальные, впрочем, выглядели не лучше — проводил «разбор полетов».

— В целом все идет неплохо. Задержанные уже в порядке сто двадцать второй сидят в СИЗО. Петровка их колет — не зря коллег взяли. Запись, как ни странно, получилась классная, хотя думаю, что у потерпевшего это задержание не вызовет особого ликования. Ребята из службы экономических преступлений ГУВД давно его пасут. Там много чего стало подниматься со дна, как только его зацепили… В общем, Олег прав. По всему раскладу видно, что был пятый. О пятом задержанные пока молчат. Судя по всему, он основной. Надо до него добираться, обратной дороги нет. Хотя кого искать? Предположения к делу не пришьешь. И вообще неясного больше чем нужно. Но тут ничего не поделаешь. Разделение труда: Петровка — другая контора.

— Поживем, поглядим. — Олег черкает в блокноте. Удовлетворенно оценив работу, вырывает лист, протягивает Адмиралу карандашный портрет. — Кстати, хитер, собака. Когда мы его гнали по подъезду, он влетел в первую квартиру, где ему открыли. Женщина одна. Естественно, в шоке… Выждал паузу, а затем… Вроде как ни при чем. Мы вслед за ним звоним, нас, конечно, не пускают. Точный и логичный ход. Главное, мимо нас прошелестел — как ни в чем не бывало. Артист! — Олег с нескрываемой гордостью смотрит на собственный карандашный набросок. — Ну, что-то вроде этого. Как видишь, и на хитрую попу есть кое-что с винтом. Может, пригодится. Похож на того, в подъезде…

— К-куинджи! — Адмирал восхищенно сопит и прикалывает портрет молодого парня к стене. Когда-то, до изобретения фотороботов, подобные портреты создавали специальные художники, набившие руку на воспроизведении образа по устному описанию. Но нарисованный Олегом портрет не имел ничего общего с подобными набросками. С листа смотрели умные, внимательные, глубоко посаженные глаза. Открытый высокий лоб, тонкие чувственные губы. Такие нравятся женщинам.

— Слушать сюда! Теперь перед каждым выездом вот здесь будем расписываться. Пока не найдем этого красавчика. Копию направьте на Петровку, авось сгодится.

— Кстати, мне понравилась поговорка про винт. У меня в сейфе тоже есть кое-что с винтом. Впереди выходной, взрослые люди вольны в своем выборе. Ставлю на голосование. Нервные могут идти по домам. Отнесемся с пониманием.

Накопившееся за день напряжение требует выхода. Если не найти вариантов, то бессонница будет мучить до утра. Только сейчас, после не вполне удачной операции, начинаешь понимать, как устал. Все тело словно ватное, координация замедленная и неверная. И только голова продолжает гонять разные мысли.

Олег не раз замечал, что после таких бессонных ночей сознание напрочь отбрасывает все лишнее, второстепенное и, выделив направление главного удара, начинает анализировать все, что было и что будет. Как ни странно, поговорка «Утро вечера мудренее» для него не подходит. Наоборот, наиболее мудрые мысли к нему приходят во время бессонницы. Обидно, что с наступлением утра большая часть передуманного уходит на периферию, не оставляя в подкорке и следа. А жаль! Как много мудрых и замысловатых мыслей, оригинальных решений остаются под спудом сознания. И только такая же бессонная, изнурительная ночь может вызвать обрывки воспоминаний.

Медведь суетится, накрывая на стол. Огромный десантный нож рвет жесть консервной банки. Врагу не пожелаешь. Бутылка с винтом — «Сабонис» — возвышается на столе, как полковое знамя. И каждый входящий невольно замирает в немом почтении перед продуктом.

Роберт Сильвестр в книге «Вторая древнейшая профессия» писал, что главная причина пьянства среди журналистов — комплекс тяжелейших стрессов, которым они подвергают свою психику. Чтобы остановиться, сбросить груз прошедшего дня, стереть из памяти накопившуюся, но уже ненужную информацию, человек обращается к спиртному. А в связи с тем, что стрессы возникают каждый день, то и подобная терапия становится регулярной, делая из журналиста пьяницу.

Наверное, в этом что-то есть.

Олег спустился к себе в кабинет и, открыв сейф, достал принесенную для «прописки» по офицерскому обычаю бутылку виски — горькое напоминание о прошлой жизни «там». Ему стало ясно, что одной бутылкой в этом коллективе не обойдешься. И отнюдь не потому, что мало. Просто он ощутил себя так, словно прожил здесь почти всю жизнь, плечом к плечу, спина к спине с этими парнями.

Наверху ждали только его. Письменный стол был накрыт бумагой, громоздились грубо порезанные куски вчерашнего хлеба и невесть откуда взявшейся колбасы. Разномастные чашки и стаканы были сейчас милее саксонского сервиза. «На бойцах и пуговицы вроде чешуи тяжелых орденов…» — не к месту, но ассоциативно вспомнил Олег Михаила Кульчицкого.

— Ну-кась, ну-кась! — Медведь с любопытством разглядывал бутылку. — Вас ист дас?

— Виски, сэр! — в тон ему кивнул Олег.

— Посуду не выбрасывать, чур моя! — Медведь всем показал кулак.

Его страсть к собирательству необычной посуды была широко известна в коллективе. Часть добытых посудин Медведь тащил домой, часть, наполненная несъедобными напитками, покоилась в багажнике. Один любопытный бомж, одуревший от мучительного похмелья, вскрыл багажник и, достав оттуда бутыль с неизвестной наклейкой, даже не понюхав, хлобыстнул прямо у машины.

Медведь хранил в этой посудине очиститель двигателя. Реанимация прибыла поздно. Но и после трагического случая Медведь, или, как его обозвали, «коварный Яго», пополнял свой «бар» отравляющими веществами. При движении по ухабам мелодичный перезвон дополнял скрипы и стуки.

— Что стоим? — Адмирал взял быка за рога. — Раньше сядем, раньше выпьем.

Неожиданно к исходу часа ночи появилось новое лицо.

— От Парижа до Находки «Спирт Ройял» не хуже водки! Очередная глава книги «Мой путь к циррозу».

Удовлетворенная, светящаяся от счастья физиономия с пышными черными усами принадлежала человеку с выразительным прозвищем Дед. Он был счастлив оттого, что деньги, казалось, безнадежно утраченные лопухнувшимися оперативниками в прошлый захват, были найдены. Найдены вместе с объектом. Все на месте, и даже надпись «Вымогательство» светилась, как новенькая. Завтра деньги будут в кассе, объект уже в следственном отделе.

— Доставили тело? — поинтересовался Медведь, реально представлявший последствия дедовых поисков для задержанного «тела».

— Во! — Дед вскинул большой палец. — Удача приходит к сильным! Осталось чего? — Он окинул взглядом стол.

— Вообще-то причитается с тебя! Но уж ладно, в честь твоего успеха прощаем. — Адмирал достал из-под стола оперативную бутылку.

Пили мало, говорили много. Олег, как губка, впитывал новую и необычную информацию. Многое из того, что он узнавал сейчас, было для него странным и непривычным. И жесткость оценок, которые давались руководителям, и откровенность, с какой общались между собой эти мужики, и их точные и на редкость остроумные шутки…

История со Сванидзе не закончилась передачей помятых рэкетиров милиции. Не прошло и недели, как на таможенном посту Бутово был задержан его груз, который в накладных числился как «запасные части для полиграфического оборудования», а в натуре представлял собой не что иное как алюминиевое литье в слитках. Больше всего по этому поводу бурлил Медведь. Словно миксер, он взбивал до пены общественное мнение.

— Это что происходит?! — орал он на весь кабинет. — Мы корячимся, корячимся, по ночам, как коты мартовские, на улицах орем: «Стоять! Лежать!» Блин! И все для того, чтобы одного жулика от другого спасти. Да таких надо…

— Бог шельму метит, — словно подвел итог Адмирал, не менее Медведя возмущенный данным фактом, но не столь эмоционально его воспринявший.

То, с чем пришлось сталкиваться в последнее время, его уже не удивляло. Как не удивляли ставшие обыденными факты контрабанды периода перестройки. Все, что происходило в стране, носило эпохальный, или, как утверждали политики, судьбоносный характер. А потому если что-то крали, то крали по-крупному. Вагонами, эшелонами, цистернами. Настала эпоха людей из породы Корейко. Вышедший поезд из пункта А мог не дойти до пункта В, потому что его перекупили за большие деньги в пункте С. Исчезали эшелоны, танкеры, самолеты с грузом. Искать же пропавшее имущество и грузы в условиях раздела еще вчера единого территориального пространства, единой общенародной собственности было сложно, если не сказать бесперспективно. Зачастую конечными пунктами доставки грузов были заграничные пункты.

Первое дело по промышленной контрабанде было заведено в сентябре 1990 года. Некий московский кооператив пытался под видом медного лома отправить строго фондируемый груз — медные и бронзовые трубы, скупленные на авиационном предприятии. Запасливость руководителей промышленности была такой, что на подкожном сырье они могли работать не один месяц. Накопление шло впрок, на черный день. Снабженцы изворачивались как могли, чтобы пополнить закрома, и без того забитые сырьем. В ход шло все — от сувениров до взяток. А потому склады буквально ломились от запасов, многие из которых могли вовсе не потребоваться. Реализовать же в те времена фондируемые материалы было невозможно — статья обеспечена. Новые времена открыли кое-какие шлюзы для предпринимательской деятельности промышленников, но первыми их плодами стали пользоваться перекупщики…

Так случилось и в этот раз. Получив лицензию на реализацию за рубеж медного лома для переработки, этот кооператив не стал утруждать себя пионерскими играми. Скупив фондируемое сырье по весьма невысокой цене, он загнал его в Италию, которая впервые видела «такой лом» — блестящий, с заводскими бирками. Вырученная сумма была, естественно, значительно выше затраченной, но тем не менее значительно ниже цены мировой. Такое предпринимательство стало входить в моду. Уголовной практики подобного рода не было, а потому дела возбуждались, но…

Не менее смекалистые опера быстро нашли противоядие. Однако и предприниматели не дремали. Азарт, с каким сначала из СССР, а потом из России везли все, что плохо лежит, просто шокировал Запад. Появление на международном рынке российского сырья и материалов по фактически бросовым ценам стало лихорадить биржу. Не было в мировой практике таких правил игры. А эшелоны шли и шли. Наиболее свободным был прибалтийский коридор.

После первых уголовных дел по контрабанде фондовых или, как их еще называли, стратегических материалов хитрые жулики нашли выход. Теперь они не везли это сырье в гостовском стандарте. Они выводили его в состояние некондиции.

— Нет, ты представляешь! — горячился Адмирал, вводя Олега в курс комбинаций. — Берут трубу — по ГОСТу, допустим, шесть метров, — отрезают двадцать или пятьдесят сантиметров, и все. Некондиция!

Дела по промышленной контрабанде сложнее всего было реализовать, когда вагоны с этой самой, пока еще потенциальной контрабандой мотались по стране, как известный продукт в проруби.

Многое Олег постигал заново. Все, что рассказывал Адмирал, было не просто интересно. Это была азбука нового криминального времени.

— Смысл простой — размыть субъект преступления. Возьмем ту же школьную задачу: из пункта А выходит поезд с неким грузом, предназначенным для незаконного вывоза. Пусть будут те же трубы. Но гонят его не в пункт В, а в пункт… Е. Там, формируя состав, девочка-диспетчер «ошибается», и в накладной неожиданно появляются не трубы, а буровые установки. Тоже ведь в известной степени трубы, какая ей разница… И снова состав идет, только не в пункт В, а вообще в пункт К. Там опять девочка ошибается… Короче, на границу приходит черт-те что. Ну, ловим, если найдем этот вагон после длительного путешествия по стране. А дальше? Девочка ошиблась. Субъект преступления размыт. Попробуй докажи умысел непосредственного исполнителя. Любой адвокат дело развалит… Но и эта махинация была раскрыта. Тогда «производители» пошли дальше. Все гениальное просто, пусть даже технологически более трудоемко. Из сырья стала изготавливаться продукция со всеми необходимыми атрибутами технологической цепочки.

— Как это?

— А так. Допустим, некий завод решил наварить деньги на продаже бронзы за границу. Но просто так ее не вывезешь. Тогда разрабатывается комбинация по совместному — скажем, с голландской фирмой — производству сантехнического оборудования. Производство — дело полезное и поощряемое. Разрабатывается техзадание на изготовление заготовок для смесителей «елочка». Все чин чинарем. Чертеж, обоснование и прочая технологическая дребедень. Но вот какая штука. Изготовление заготовки производится не литьем, а ковкой. Для того чтобы получить само изделие, надо полкило латуни в стружку перевести. Голландцы животы надорвали бы, если бы не были посвящены в замысел. — Адмирал порылся в столе и достал мятую синьку. — Видишь? Заготовка весит восемьсот граммов, а конечное изделие — триста. Из этой заготовки только идиот будет изделие делать. Тут такие технологии нужны, что… Показали мы эту штуковину в НИИ сантехнического оборудования, так там решили, что мы их разыгрываем. А недавно еще похлеще: алюминиевые пластины для пола. Такие пятьдесят на пятьдесят отливки, якобы для укладки на пол. Ну, во-первых, как понимаешь, алюминий не самый лучший материал для такого рода применения. У него ведь невысокая устойчивость к истиранию. А во-вторых, ни одна из этих пластин на полу не лежит. Качается — ноги переломаешь. И тоже — техзадание, обоснование… Мы ловим, а таможня отпускает. И она права: наши законы таковы, что глупца за задницу можно только по дурости взять. Вот и ломай голову, как доказать умысел. А подозреваемый смотрит на тебя этакими глазенками невинными и талдычит свое. Дескать, не ваше свинячье дело, какую продукцию я выпускаю. Партнер доволен… Вот и получается — задержим на границе груз, а нам говорят: «низзя», это продукция. Для дураков это продукция, а для нас — контрабанда! Про титановые лопаты я уж и не говорю. Конечно, продукт исключительный — легкий, прочный, но… Никому в таком виде не нужный. Да об этом никто и не думает, просто исходное сырье переводят в изделие, чтобы потом изделие снова перевести в сырье. Недавно одна фирма пыталась направить таких лопат в Лихтенштейн в два раза больше, чем наличное население этой страны. А черенок — вообще песня: из необструганной елки с сучками. Но высшим полетом была последняя история с Каунасским КЭЧ. Ну, армейской снабженческой структурой. Начальник КЭЧ, подполковник, взял в аренду на саратовском предприятии — вдумайся! — тридцать тысяч километров… дождевальных труб. Три четверти экватора!

— Зачем ему дождевальные трубы?

— Ему-то незачем. Эти трубы пытались вывезти в Литву по линии некоего литовского кооператива «Центр», но документов под это кооператив не получил. Все-таки стремная там ситуация. Отделятся, не отделятся. Короче, не дали им лицензию. Тогда они находят этого интенданта, начальника КЭЧ, который и подписывает на себя все документы. Что уж там думало его руководство — непонятно. Скорее всего, оно ничего и не знало. Как бы то ни было, трубы в Литву пошли. Правда, мы задержали некую толику в Москве на товарной станции, но большая часть ушла. И прямиком по морю за границу.

— А подполковник?

— Ему дали литовское гражданство, и он исчез. Наверное, приличный процент со сделки получил. Военная прокуратура ищет, но разве сейчас там найдешь…

— А Сванидзе?

— А что Сванидзе? В камере. И ничего в этом удивительного нет. Рэкет как явление — вторичное преступление. Он существует только там, где есть сверхприбыль, не облагаемая налогом. То есть, когда есть что изъять без контроля со стороны государства. Вымогательство как преступление существует в странах, где не отлажена налоговая система, где плохо работают налоговые службы, где понятие декларации о доходах для всех граждан без исключения сродни китайской грамоте. И люди вроде Сванидзе — я беру не контрабандный аспект, а финансово-криминальный — всегда будут находиться в перекрестии прицелов всякой шпаны. Ведь обрати внимание, пятьдесят штук нашел без проблем. Просто взял в тумбочке…

— Вот так! Рэкетир — санитар нашего дикого коммерческого леса. — Медведь подвел итог разговора со свойственной ему афористичностью.

4

Эти дни врезались в память многим. Каждый запомнил свое…

Сквозь бледную пустынную зябь рассвета катил зеленый «уазик» с тонкой, как комариное жало, антенной на крыше. На улице почти никого. В «уазике» тесно от переговоров в эфире.

— Ноль восьмой! Ноль восьмой, спишь, что ли? Дай точку!

— Ленинский, приближаемся к базе.

— То-то! Понял. Кати дальше.

«Уазик» с надписью «Аварийная» на борту свернул в тесный двор, приткнулся в углу. Четверо принялись выгружать сумки, коробки — не то сантехники, не то мастера из телеателье или телефонного узла. Из подъезда вышел еще один.

— Все готово.

— Понесли.

Лифтом — до упора, дальше — по пыльной лестнице на чердак, оттуда — на крышу. Парни собирают манатки, входят в подъезд. Лифт, скрипя и пощелкивая этажными переключателями, тянет их кверху. Щелчок, двери открываются с тяжелым вздохом туберкулезного больного. Металлическая лестница ведет на чердак. Лезть неудобно, особенно с аппаратурой. Последний из поднимающихся парней цепляется сумкой за проволоку. Сумка рвется. Вниз, в пролет, летит аккумулятор.

— С концами, блин…

— С чем тебя и поздравляю. Вычту из зарплаты. Сам объяснишь голодным детишкам, почему на молочишко не хватает.

На крыше, испещренной разводами черного свежего гудрона, устанавливают штатив. На штатив — камеру. Медведь снимает куртку. Под мышкой рыжая кобура с «макаровым». Примеряется к окуляру, наводит резкость. Проверяет связь. Все в порядке.

— Пока, Медведь. Точку знаешь: угол Ленинского. Объект будет там через час. Станцию не выключай. Камеру врубишь за полчаса до «стрелки», попробуй вытянуть обстановку. Вдруг контрнаблюдение увидишь. Да, кстати. Когда мы уйдем, забаррикадируй дверь чердака. А то, неровен час, без камеры останешься. Вот за нее выплачивать — всей жизни не хватит.

Медведь закуривает, затуманенными глазами глядит на низкие, но уже розовеющие над Москвой облака. Медведь в детстве гонял голубей. На крыше он как дома.

…Нет предела совершенству. Пока чекисты набирали навыки в борьбе с организованной преступностью, организованная преступность набиралась ума-разума в борьбе с чекистами и милицией. С каждым днем молодая криминальная поросль становилась наглее, тоньше, изворотливее. Они читали все материалы, касавшиеся деятельности правоохранительных органов, и выуживали из газетных статей и телепередач любые подробности, которые позволяли не наступить на грабли вторично.

С каждым разом становилось все сложнее отрабатывать планы для проведения операций. Все чаще возникали нештатные ситуации при захватах, все труднее документировались преступления.

На помощь приходила техника. Но ее было мало. Ее было катастрофически мало, и она катастрофически старела, отставая по своим характеристикам от зарубежных образцов. «Ангстрем» — продукт спецпроизводства КГБ СССР — когда-то была лучшей радиостанцией. Она по-прежнему, если возникало такое желание, могла обездвижить преступника или расколоть стекло «мерса», однако зачастую весьма плохо принимала сигнал, хотя в этом и заключалось ее предназначение. Специалисты кусали локти: у них было множество свежих идей, которые пропадали втуне из-за отсутствия презренного металла.

Противная сторона и деньги, и технику имела в достатке. Технику современную, эффективную, импортную. Откуда бандиты брали ее, оставалось до поры открытым вопросом, но она была. Для правоохранительных органов на проведение технических мероприятий требовалась санкция прокурора. Для противоположной стороны санкция не требовалась. Эта противоположная сторона прослушивала что хотела и подглядывала куда не надо без санкции и без риска, поскольку ответственность за это законом не предусматривалась.

Все чаще переговоры в эфире становились достоянием преступных групп контрнаблюдения, работавших на тех же частотах. Деятельность противоположной стороны становилась все более профессиональной. Все чаще чувствовалась рука специалиста.

Это уже не «Черная кошка», наводившая на Москву страх в конце сороковых, незримо бродила по столице. Это полчища голодных крыс вышли на свою крысиную охоту. Они размножались, наглели. Они обходили расставленные приманки, оставляя западни для доверчивых дурачков. Их жертвами становились вчерашние паханы, жирные коты преступного мира. На арене появлялись новые действующие лица. Прежние короли Марьиной рощи, теряя власть и влияние, уходили в тень, а многие — в небытие.

И в этой обстановке офицерам госбезопасности приходилось начинать все сначала. В который раз!

Конец семидесятых — начало наступления на преступный мир всем миром. Милиция, прокуратура, КГБ наводили мосты для совместной непримиримой борьбы с этим злом. В Комитете государственной безопасности создавались специальные подразделения. Медленно, но уверенно выявлялись механизмы современной уголовной преступности. И вместе с тем все глубже проникали ее щупальца в правоохранительную систему. Короста коррупции начинала свое черное дело и там.

Реализовались громкие дела. Арест, следствие и суд, а затем расстрел директора Елисеевского магазина Соколова. Печальный конец карьеры Амбарцумяна, директора Дзержинской плодоовощной базы, — депутата Моссовета, член горкома партии, Героя соцтруда. Арест начальника московского торга Трегубова. Хлопковое дело. Жулье становилось все наглее и наглее. Образовывались целые кланы, увязывавшие в один узел представителей криминальной среды и органов власти. Под контроль преступных личностей попадали офицеры милиции, руководители прокуратур. Москва вынуждена была посылать своих людей в республики СССР для пресечения деятельности зарвавшихся чиновников. Десятки следователей и оперативных работников распутывают клубки преступлений на самых разных уровнях, зачастую рискуя карьерой, а то и жизнью.

Несмотря на остроту этой, пока неравной борьбы, начавшиеся процессы криминализации быстро набирали обороты. Блатная и тюремная песенная лирика становилась модой и для криминальной среды, и для номенклатурной. И с правительственных дач нет-нет да и пробивался сквозь густую листву голос Александра Розенбаума:

Сэмен, засунь ей под ребро.

Смотри, не обломай перо

Об это каменное тело

Суки подколодной...

Общество было обречено.

И вновь, как бывало в трудные времена, оно обратилось к ведомству на Лубянке. Но тут началась борьба под ковром. Министр внутренних дел Щелоков настаивал на отводе чекистов от работы по криминальной среде. Скрытно настаивал, естественно. Все чаще вместе с бандитами в камерах оказывались представители и его всесильного ведомства. Могущественный шеф КГБ Юрий Андропов дал карт-бланш своим офицерам. Авторитет Щелокова начал таять — в первую очередь среди партаппарата верхнего звена. Слухи, основанные на реальных фактах, становились достоянием гласности. Дворовое радио грешило в деталях, но оставалось точным по существу. Похождения Чурбанова, Галины, сына Щелокова раздражали, однако больше всего раздражало распространение информации о них. Щелоков попытался организовать противостояние. Условия для этого были неплохие, да и позиции тоже — в замах у министра ходил зять генерального секретаря. Однако генсек не вечен. Со смертью Брежнева надежды министра рухнули. Новый генеральный был человеком без комплексов, но со своими внутренними установками.

Точнее, со своими собственными комплексами. К нему было не подобраться. Для него авторитет личности определялся не только работоспособностью, но и чистотой. Министерство внутренних дел получило нового начальника. Генерал КГБ Федорчук привел в стены МВД большую команду своих людей. Для нечистоплотных чиновников ведомства Щелокова начались черные дни. Первые кадровые перестановки, первые уголовные дела…

Прибывшие в МВД чекисты ощутили все то же мощное противостояние. Ломать порочные традиции было тяжело. Слишком глубоко зашли болезненные процессы. Но очищение шло. И этому во многом способствовали честные сотрудники милиции. Им не меньше других надоели угодничество, взятки, чинопочитание, показуха. Тень недоверия легла и на них. Избавиться от этой тени — значит восстановить доверие народа.

Совместными усилиями реализовались крупные уголовные дела. Все чаще неприкасаемые становились обвиняемыми. Это вселяло уверенность, оптимизм.

Начало перестройки открыло новую эру. И для честных людей, и для людей сомнительных. В восемьдесят шестом году ситуация кардинально изменилась. КГБ был выведен из сферы борьбы с организованной преступностью. Отделы расформировывались, оперсостав менял участки. Резко сократились возможности для работы по коррумпированной верхушке.

Идеализм в политике, как и простота в быту, хуже воровства. Через три года все началось сначала. Вал преступности стремительно рванул вверх. Как всегда в тяжелую минуту, под знамена призвали чекистов. Но время было упущено, позиции утеряны, кадры утрачены…

И опять — как десять лет назад. С нуля, но по самым высоким требованиям.

Первым делом службы В.И. было разоблачение вымогательства четырех тысяч рублей. Символично, что преступником оказался сын члена бюро МГ'К. Горькая символика. Горькие и итоги…

Ущелье сужается и идет под уклон. Красные скалы остались в поднебесье. Здесь, внизу, где бредут двое, поддерживая друг друга, — серые сумерки. Еще полчаса, и в глаза снова полыхнет солнце. В долине свои, они встретят уже на последнем повороте. Главное — не напороться на духов.

И вдруг на последнем повороте из камней поднимается тот самый обкомовский отпрыск. Одновременно в сознание врывается глухое бормотание радио: «чрезвычайное положение… ГКЧП…»

Раз! Одеяло летит на спинку кровати. Два! Тело взлетает над койкой, босые пятки впечатываются в пол, как и положено в боевой стойке. Сбрасывать сон мгновенно — этому Афган научил навсегда: там крик «Тревога!» означал степень наивысшей опасности.

Приемник загробным голосом диктора вещал текст, который спросонья казался совершенно невразумительным:

«В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьей сто двадцать седьмой пункт семь Конституции СССР полномочий Президента СССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу…»

Мать за столом перебирает смородину. За забором слева сосед, такой же «шестисоточник», мастер шашлыка, богатырскими ударами крушит дрова: ждет гостей. «Жигуленок» покорно глядит на Олега пустыми глазницами вынутых фар. Если бы не драматический голос диктора, картина была бы идиллической.

— Мне приснилось или как? — Олег выхватывает из таза мокрые ягодки, бросает в рот. — Что по радио говорят?

— Все утро одно и то же. — Для матери сейчас важнее всего на свете смородина. — Президент заболел, что ли, не поняла, вместо него какой-то чрезвычайный комитет и чрезвычайное положение. Начальника вашего фамилию называют.

Мать — личность аполитичная, но в этой аполитичности конкретная. Снизили цены на продукты — хороший начальник в государстве. Подняли цены — плохой начальник. А потому на первое апреля — дату объявления о снижении цен при Сталине — как и раньше, смотрела с надеждой. И к Сталину по-прежнему относилась с симпатией, хотя в семье были репрессированные. «От судьбы не уйдешь. Что на роду написано, то и будет».

Нынешний начальник государства ей не понравился сразу. Определений она ему давала много, но самым, по ее мнению, оскорбительным было «балабон пустой».

— Кофе есть?

— На плите.

Так и есть: заварен в кастрюле — «фирменный». Сколько раз Олег объяснял матери, как надо делать кофе, и тем не менее она неизменно варила его в кастрюле, как щи. Такой напиток был хорош для коров.

Олег наливает чая, намазывает печенье маслом.

«Созрело, значит». То, что кризис должен был разразиться, понимали все, но никто не знал, каким образом это произойдет. Язов, Павлов и Крючков давно были фигурами одиозными. Демократы все активнее выступали за то, чтобы оторвать от них президента. Тот колебался. По его высказываниям было видно, что он пребывает в глубоких раздумьях. Для оценки экономической и политической ситуации не требовалось семи пядей во лбу. Цены, талоны, дефицит… На окраинах уже пылали костры межнациональных, а точнее криминально-этнических конфликтов, в которых страдали не те, кто их зажег, а простые люди. Одни боролись за персональную власть, другие в ходе этой борьбы подставляли свою грудь под пули. Об этом Горбачев говорил много. Много и витиевато. Но никаких серьезных действий не предпринимал.

Олег достает из «бардачка» мультитон, нажимает на кнопку — маячок отвечает тоскливым писком. Питание село, на табло едва светится черточка. Команды на мультитоне нет.

— Похоже, отпуск, как говорят в Одессе, накрылся медным тазом. Где Таня?

— За хлебом пошла.

Если в сельпо нет очереди и хлеб уже привезли, эта операция займет часа полтора. Поставить фары — пятнадцать минут. Чашку кофе можно заварить в процессе. Расчет несложный, задача — проще пареной репы. Тем более что камуфляж в машине и «тревожная сумка» с собой.

Затеянное было профилактическое техобслуживание придется прервать. Олег крепит что можно на автомобиль, бамперы — в сарай, фары — на живую нитку. Остальное, взяв за углы плащ-палатку с разложенными на ней ключами и всякими железками, связывает в один большой узел. «После разберемся». Сейчас главное, чтобы мотор тянул и колеса крутились. В багажник летят провода, банки, тряпки и прочая дребедень. «Ненавижу грязь в машине», — морщится Олег. Стартер, смазанный и почищенный, хватает с первого оборота. Профилактика! Движок работает тихо, хоть и холодный. Колеса вспарывают газон, и машина выкатывает за ворота.

Шоссе забито до предела. Машины движутся в один ряд со скоростью улитки. Ярославское шоссе реконструируется, а потому все потоки распределяются по второстепенным, не приспособленным для такого количества машин магистралям. Какой-то внутренний командир постоянно толкает под руку. Вперед! Вперед! Какое там вперед, когда дистанция минимальная, а скорость черепашья…

Газуя, Олег вылетает на встречную полосу, в миллиметрах расходясь с прицепом легковухи. Вправо, влево, снова в поток.

Забытые голоса старых актеров читают по радио «Село Степанчиково». Нам бы их заботы! Нафталинные страсти, далекие. непонятные… Олег крутит ручку настройки.

«…Главам государств и правительств и генеральному секретарю ООН… По поручению советского руководства уведомляю, что с девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года в соответствии с Конституцией и законами СССР в отдельных местностях Союза Советских Социалистических Республик сроком на шесть месяцев вводится чрезвычайное положение. На этот период вся полнота власти в стране передается Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР.

Принимаемые меры являются временными. Они никоим образом не означают отказ от курса на глубокие реформы во всех сферах жизни государства и общества. Эти меры носят вынужденный характер и диктуются жизненной необходимостью спасти экономику от развала, страну от голода, предотвратить нарастание угрозы широкого гражданского конфликта с непредсказуемыми последствиями для народов СССР и всего мирового сообщества…

Мы уверены, что наши нынешние трудности носят временный характер и вклад Советского Союза в сохранение мира и укрепление международной безопасности будет по-прежнему весомым. Руководство СССР надеется, что временные чрезвычайные меры найдут должное понимание со стороны народов и правительств, Организации Объединенных Наций.

Исполняющий обязанности Президента СССР Геннадий Янаев…»

Все ясно, что ничего не ясно. Хотя ясно одно — спокойная жизнь кончилась надолго. Это уже не борьба с экономическим саботажем, а значительно круче.

Медведь осмотрел через телевик все окна в доме напротив, не увидел ничего любопытного и теперь сентиментально строгает щепку карманным ножом. Ему хорошо, его мягко уносят все дальше от крыши волны воспоминаний. Это в последние годы бывает нечасто. Вдруг в музыку прошлого врывается чужой режущий звук. Медведь встряхивается, оглядывается и столбенеет. По Ленинскому, тормозя у светофоров, движется танковая колонна. Медведь протирает глаза и, вспомнив о камере, наводит телевик. Прямо на него движется Т-80. Из люка торчит башка в шлемофоне.

— Адмирал, ответь Вышке, — вызывает он по станции.

— Я Адмирал, слушаю тебя, Вышка.

— По Ленинскому в сторону центра движутся танки.

— Повтори, не понял.

— По Ленинскому. В сторону центра. Движется. Колонна танков…

Адмирал с группой захвата на «базе» гоняет балду. Дед с «молодым» кидает кости на доске с нардами.

— «Танки» у нас что? — обращается Адмирал к «молодому» из отдела.

— У нас вроде такого кода нет. — Поискав в таблице, «молодой» пожимает плечами.

— Медведь, ответь Адмиралу.

— На связи.

— Так о чем ты там семафорил?

— Танки, говорю, идут!

— Перегрелся? — Адмирал пытается увидеть через окно Медведя, обосновавшегося на противоположной крыше. На глаза попадается оконный термометр, застывший на двадцати градусах. Вроде бы перегреваться не с чего…

— Адмирал, ответь Медведю. Ты понял, ЧТО я сказал? В Москву идут танки.

— Попроси, пусть посмотрит в сторону Москвы-реки. Может, там уже и «Аврора» стоит во главе Черноморского флота? — смеется «молодой».

— Изощренец, — бормочет Адмирал в замешательстве. — Ну-ка, мужики, погодите, я сам пойду, погоду понюхаю. Медведь танк по запаху отличит…

Адмирал выходит на улицу.

По Ленинскому грохочет колонна танков. Из-под траков летят крошки колотого асфальта, едкий дым стелется по земле. Бойцы за рычагами внимательны и дисциплинированны. Они тормозят перед светофорами и терпеливо ждут, пока не загорится «зеленый». Прохожие удивленно, но с тревогой смотрят на эту картину, дикую и нелепую в светлый солнечный день.

— Все, сворачиваемся. Комедия окончена. Крестным отцам объявляется перекур, — командует Адмирал, вбегая в комнату через двадцать минут. — Всем отбой. Встречаемся в голубеньком. — Это в рацию.

В комнате начинается суета. Парни упаковывают в брезентовые чехлы автоматы, сбрасывают бронежилеты и выключают станции. Голому собраться — только подпоясаться. Дремлющий в кабине водитель с недоумением глядит на это спешное и немотивированное бегство. Надо было столько собираться!

— Все в автобус!

Дико ревя пробитым глушителем, «уазик» выезжает со двора. Вдоль Ленинского проспекта по-прежнему тянется танковая колонна. Скатившись с Каменного моста, «уазик» летит по проспекту Маркса. Железный Феликс, словно стержень солнечных часов, возвышается над площадью своего имени. «Почему он стоит спиной к собственному ведомству?» — думает Адмирал.

Только подъехав к особняку, Адмирал вспоминает:

— Господи, Медведя забыли на крыше! — Ему становится невероятно жалко себя.

На глазах изумленного Медведя «уазик» выскакивает на Ленинский и, выдав очередь с выбросом «це-о-два», летит в сторону центра.

— Куда?! — Медведь хватает станцию. Она шипит, как голодная гадюка: аккумулятор сел окончательно. — Стоять, козлы!

Балансируя под тяжестью навешанной на него аппаратуры, Медведь медленно сползает вниз по утлой и на первый взгляд ненадежной лесенке.

Как назло, внизу щелкает замок, и чопорная старорежимная дама почти утыкается лицом в потертый джинсовый зад со свежим гудроновым пятном.

— Здрасьте! — Медведь отдувается, рассовывая по сумкам свое барахло. «Макаров» нагло торчит из-под задравшейся полы куртки.

— Вы кто?

— Инопланетянин. — Медведь к беседам не склонен, любой вопрос опасен для здоровья любопытных.

— Откуда?

— Естественно, мадам, оттуда. — Он грузится в лифт и делает ей ручкой. Мимо изумленной женщины вниз уползает небритая физиономия маленького и злого мужика.

На удивление мирно выглядит обстановка этого «чрезвычайного положения». Как и до него, с разной скоростью носят по коридорам бумаги, так же гоняют чаи, травят анекдоты, разговаривают по телефонам — не громче и не чаще, чем в прежние дни. Спокойно воспринимают пятнистую форму Олега: человек в отпуске имеет право поиграть в партизана. В.И. смотрит, а точнее слушает информационное сообщение ГКЧП. Телевизионная картинка раздражает. Антенна комнатная, поэтому изображение то двоится, то троится, реагируя на каждого проходящего по коридору.

Обращение к советскому народу.

«Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность! Начатая по инициативе Михаила Сергеевича Горбачева политика реформ, задуманная как средство обеспечения динамичного развития страны и демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние…»

— Привет.

— От старых штиблет. Ты чего? — В.И. с интересом разглядывает явившееся чудо.

— Что — «чего»?

— Явился чего, спрашиваю? — переключаясь с телерадио на Олега, таращится В.И.

— Разве из отпуска не отзывали?

— А что, очень хочется? Не было такого приказа. — В.И. теряет к Олегу интерес. Видал он таких энтузиастов. — Не гуляется человеку. Сорняки бы лучше на участке полол. Не мешай слушать.

«Воспользовавшись предоставленными свободами, попирая только что появившиеся ростки демократии, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой. Растоптаны результаты общенационального референдума о единстве Отечества… Сегодня те, кто по существу ведет дело к свержению конституционного строя, должны ответить перед матерями и отцами многих сотен жертв межнациональных конфликтов… Каким быть общественному строю, должен решать народ, а его пытаются лишить этого права…»

— Понял, мать их! Лишить пытаются! — В.И. крутит головой. И непонятно — то ли осуждает, то ли поддерживает.

«Кризис власти катастрофически сказался на экономике. Хаотичное, стихийное скольжение к рынку вызвало взрыв эгоизма — регионального, ведомственного, группового и личного. Война законов и поощрение центробежных тенденций обернулись разрушением единого народнохозяйственного механизма, складывавшегося десятилетиями… Только безответственные люди могут уповать на некую помощь из-за границы. Никакие подачки не решат наших проблем, спасение — в наших собственных руках. Настало время измерять авторитет каждого человека или организации реальным вкладом в восстановление и развитие народного хозяйства…»

— А мы чем измеряли? — В.И. морщится. Очередной прохожий учетверил изображение.

«Долгие годы со всех сторон мы слышим заклинания о приверженности интересам личности, заботе о ее правах, социальной защищенности. На деле же человек оказался униженным, ущемленным в реальных правах и возможностях, доведенным до отчаяния…

Мы обещаем провести широкое всенародное обсуждение проекта нового Союзного договора. Каждый будет иметь право и возможность в спокойной обстановке осмыслить этот важнейший акт и определиться по нему, ибо от того, каким станет Союз, будет зависеть судьба многочисленных народов нашей великой Родины…»

— О! — В.И. поднимает палец. — Понял?

«Мы намерены незамедлительно восстановить законность и правопорядок, положить конец кровопролитию, объявить беспощадную войну уголовному миру, искоренять позорные явления, дискредитирующие наше общество и унижающие советских граждан. Мы очистим улицы наших городов от преступных элементов, положим конец произволу расхитителей народного добра…»

— Враз очистим! — В.И. рубит воздух ладонью.

«Мы выступаем за истинно демократические процессы, за последовательную политику реформ, ведущую к обновлению нашей Родины, к ее экономическому и социальному процветанию, которое позволит ей занять достойное место в мировом сообществе наций…

Нашей первоочередной заботой станет решение продовольственной и жилищной проблем. Все имеющиеся силы будут мобилизованы на удовлетворение этих самых насущных потребностей народа…»

— Где Медведь болтается? Ему сейчас враз квартиру отстегнут.

«Мы являемся миролюбивой страной и будем неукоснительно соблюдать все взятые на себя обязательства. У нас нет ни к кому никаких притязаний. Мы хотим жить со всеми в мире и дружбе, но мы твердо заявляем, что никогда и никому не будет позволено покушаться на наш суверенитет, независимость и территориальную целостность. Всякие попытки говорить с нашей страной языком диктата, от кого бы они ни исходили, будут решительно пресекаться…

Призываем всех граждан Советского Союза осознать свой долг перед Родиной и оказать всемерную поддержку Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР, усилиям по выводу страны из кризиса.

Конструктивные предложения общественно-политических организаций, трудовых коллективов и граждан будут с благодарностью приняты как проявление их патриотической готовности деятельно участвовать в восстановлении вековой дружбы в единой семье братских народов и возрождении Отечества…»

— Слышал? Все так простенько. В духе старых времен. Призвали, мобилизовали, народ похлопал. Они там что, очумели, что ли? Какими силами это осуществить. Нет, ты слышал? — возмущается В.И. — Не пройдет и пары дней, как это кончится. И вот тогда нам все припомнят…

— А мы-то при чем?

— Мы всегда «при чем». Мяса нет — мы при чем. Хлеба нет — мы при чем. Генсек дурак, а мы — при нем. Итак, сэр, какого хрена явились в столь ранний, но тревожный для Родины час?

— Утром услышал по радио и…

— …и адреналиновый наркоман встал в ряды ГКЧП? Похвально, похвально! — Настроения у В.И. никакого. Разговор поддерживает почти машинально, сейчас он думает о чем-то своем, далеком от этого мира. С утра его мучают неотвязные мысли, которые требуют дополнительной вводной оперативной информации, но ее нет. Подозревать, что она есть где-то наверху, не приходится. Вот уже год наверх пишется одно и то же. Но если раньше по каждому сообщению принимались меры, то сегодня все улетает, как в бездну. Даже эхом не возвращается. Нет обратной связи — нет результата. Закон оперативной работы.

Потому В.И. пытается выудить что-либо путное из сообщений радио. Драматические произведения в записи «лохматых годов», транслируемые по эфиру вперемешку с уже известными обращениями, ответа не дают. «Может, в этом есть какой-то скрытый смысл?»

В комнату влетает Адмирал, гоня перед собой тугую воздушную волну. Бумажки готовно вскидываются и опадают на столах.

— Те же и Адмирал, — констатирует В.И. — Очередная жертва чрезвычайного положения. Ну-с, где объект?

— Что происходит? — Адмирал смотрит на камуфляж Олега и затем — виновато — начальству: — Медведя на крыше забыли!

В.И. коброй выпрямляется в кресле.

— С аппаратурой, оружием, станцией. Хватились только в центре, но назад уже не вернуться, все перекрыто. И по рации не связаться — не достает.

— Ясно, — подводит итог В.И. — Теперь я знаю, кто ввел чрезвычайное положение. Считай, что ты не жилец, а в отделе…

В комнату вваливается Медведь.

— Серия вторая: «Плейшнер возвращается».

Адмирал успевает выскользнуть в дверь.

Медведь с трудом контролирует свои действия, не говоря уже о высказываниях, и некоторое время ограничивается нечленораздельными звуками и междометиями. В качестве артикля через слово — вторая буква алфавита.

— Что — «в отделе»?

— На твое счастье, пока ничего.

— Скажите спасибо, что я человек воспитанный, — выдыхает Медведь. — А то имели бы вы бледный вид и макаронную походку. У кого есть закурить? — Он не может отдышаться после поездки на городском транспорте. Медведь не просто зол, он свиреп, как раненый кабан. — Дешевых прошу не предлагать. Ничего нового, мужики? — Только «чепешность» положения удерживает его от расправ, экзекуций, массовых «эпизоотий». Употребление последнего термина, как и слов «тромбофлебит», «сальмонеллез», «перманентная денудация», — признак ухода в пограничную зону сознания, вызванного крайним возбуждением.

В.И. протягивает «Кэмел».

— Это же верблюд! Верблюдов не курю! — Медведь недовольно сопит, но сигарету берет. — Для Абрам Семеновича.

Так и не выразив наболевшее, удаляется, гордо неся сигарету на ухом.

— У-у, кот Возилио! — улыбается Олег.

5

Несмотря на объявленное чрезвычайное положение, в Управлении третьи сутки расслабуха и спокойствие. Объекты брошены на произвол судьбы, наружка мотается по городу в свободном поиске. Пришла шифровка: повысить бдительность, усилить контроль за объектами жизнеобеспечения… Обычный текст, переписанный с аналогичных, направляемых в Управление перед общественно-политическими мероприятиями. Ничего существенного из него не почерпнешь. В нештатной ситуации умный опер (если он действительно умный!) поступает единственно правильным образом — занимается своими делами.

Особенно, когда ничего не происходит.

В Управление привозят листовки от Белого дома. Среди них — подготовленная обществом «Мемориал».

«Граждане Москвы! Опасность нависла над нашим городом и нашей страной! Опасность нависла над Президентом России, избранными нами народными депутатами. Все на защиту Б.Н. Ельцина и Верховного Совета России!

Все к Краснопресненской набережной, дом 3!

Каждый час дорог!»

Очередной день проходит без происшествий, ничего не изменяется и к вечеру. Поскольку сверху нет никаких команд, народ потянулся по домам. Наиболее дисциплинированные предусмотрительно заглядывают в кабинеты начальства. В.И. неопределенно пожимает плечами. На всякий случай, дабы не тащить людей из дома, В.И. оставляет несколько человек для подстраховки. Рефлекс. К вечеру поступает команда: «Оставаться на местах до особого распоряжения».

В кабинете В.И. единственный в службе видеомагнитофон крутит «Белое солнце пустыни». Вот уже пятый час красноармеец Сухов гоняет басмачей. Рекорд Гиннесса по числу просмотров в один вечер. Бобины вертятся без сеансов и передышки. Народу нравится герой, тем более что за державу сегодня обидно особенно.

Двери всех кабинетов нараспашку. Народ беспрерывно дымит сигаретами, не прячась и не маскируясь от пожарников. Кто-то, приладив приемник к оконной ручке, слушает последние новости из Белого дома. Насколько дико звучит то, что они все сейчас слышат. Сводки из райотделов коренным образом противоположны. В районах, кроме Краснопресненского, тишина и покой.

Московская область погружена в традиционную спячку. И если бы не приказ сверху, в половине горотделений и дежурных не было бы. Страсти, страсти… Гордыня, суета. Грехи тяжкие!

Кто-то дремлет на диване, отвернувшись к стене, кто-то, не теряя времени, шьет дела, переписывает описи, не догадываясь о том, что не пройдет и двух-трех дней — и придется эти дела тащить в «крематорий», как называют в Управлении печь для уничтожения секретных документов. Но печи не хватит на всех, и костры из документов будут гореть прямо на земле, в старых металлических бочках, просто на листах жести. И покроется Лубянка пеплом сгоревших дотла бумаг.

Менее активные режутся в шахматы. Удары по кнопкам часов становятся угрожающими.

В.И. — резкие скулы, ввалившиеся глаза — отрешенно смотрит в слепое окно.

Узнав поближе этого человека, Олег поразился уникальному соответствию между его внешним и внутренним состояниями. Внешне интеллигентен — той интеллигентностью, которая отличает людей, добившихся всего своим трудом и головой, — и тем не менее прост, слово «демократичен» не подходит, потому что оно более вычурное, искусственное. Доступен? Да. Причем, доступность естественная, отличающая человека, который работает, а не делает вид, что работает.

Семья простая, рабочая. В.И. поступил в МВТУ имени Баумана и окончил его в годы наивысшего ажиотажа вокруг этого вуза. Однако по складу характера — гуманитарий в чистом виде. Читает все. Раньше всех переступая порог конторы, он традиционно приносит свежие новости, с невероятной скоростью извлеченные из основных газет. При этом обладает удивительной способностью читать именно те, в которых содержатся сенсации дня. По такому же принципу — то есть интуитивно — их и покупает. Состязаться с В.И. в эрудиции бессмысленно. Любой соперник будет смят и посрамлен.

Три четверти получки уходит на книги. О самой библиотеке судить сложно хотя бы потому, что количество приобретаемой литературы и широта ее тематики анализу не поддаются. Где умещаются все его приобретения и где хранятся… В общении мягок, но под этой мягкостью скрывается жесткий хребет, который делает В.И. несгибаемым и резким, если кто-нибудь попробует испытать его на прочность.

Язык острый как бритва. Имеющие интуицию держатся от него подальше, не давая повода для колкостей. Авторитетов для В.И. не существует. Даже с большим начальством держится на равных, не «ложась» под него и не заискивая.

— О чем задумался, шеф?

— Да ни о чем особенном, брат. Нас тут большое начальство на совещание собирало.

— Ну? — Хоть какая-то свежая информация.

— Прибежали в избу дети. Сели. Ждем. За руководящим столом — никого. Десять минут сидим, двадцать… Тишина. Удивительная тишина, будто на столе лежит покойник. Потянулись покурить — один, другой, третий. Наведались к дежурной службе. И у них информации ноль. Только по телеку программа «Время». В общем и целом — тишина. Стали обратно по кабинетам рассредоточиваться. Шифровку читал?

— Нет.

— Прочитай вслух, может вдвоем одолеем.

— Целиком?

— Как сможешь.

— Тогда отсюда:

«ГКЧП функционирует менее двух суток, в связи с чем было бы, разумеется, преждевременным ожидать немедленных результатов осуществления провозглашенных программных целей. Приняты лишь первоначальные меры по их реализации.

Судя по поступающей информации, в ряде мест предпринимаемые ГКЧП экстраординарные и твердые действия воспринимаются неоднозначно. Подавляющее большинство трудящихся, как видно из полученных писем, телеграмм, телефонных звонков, поддерживают ГКЧП, выражают надежду на стабилизацию ситуации, скорейший вывод страны из тяжелейшего кризиса…»

— Интересно, откуда такая информация?

— Да в Инспекторском управлении чего только не придумают! Валяй дальше. — В.И. прикурил от одной сигареты другую.

«Наряду с этим среди некоторых слоев населения высказываются недоверие и опасения по поводу введения чрезвычайного положения…»

— Вот это ближе к телу!

«ГКЧП, к сожалению, пришлось столкнуться и с серьезным противодействием, прежде всего со стороны высшего звена российского руководства. Оно распространяет призывы, обращения и лозунги, ориентированные на конфронтацию и затягивание политической игры, но не содержащие заботы об участи трудящихся, о выводе страны из состояния разрухи…»

— А что раньше думали? — В.И. мотает головой. — Кто же так просто власть отдает, пусть даже на отдельно взятом клочке земли? Поехали дальше.

«С учетом изложенного органам госбезопасности в нынешней обстановке необходимо принять все исчерпывающие меры по безусловному выполнению решений ГКЧП, обеспечивающие полный контроль за развитием ситуации на местах…»

— Вот так. Понимаешь, контроль надо усилить, а Адмирал Медведя на крыше забыл. Вопрос: за каким хреном собирали? Эту шифровку прочитать? Я сейчас прошелся по кабинетам — народ в домино режется. Никогда в этих стенах столь почтенную игру не видел.

— Тебе не кажется, что все происходящее — это какой-то абсурд? «Путч», «заговор»… Сейчас мужики с периферии звонили. Что там у вас происходит, спрашивают. У них тишина. А здесь войска ввели, но задачу не поставили… Ты веришь, что Крючков с командой без санкции Генерального что-либо могли предпринять? Полнейший бред. — Олег кладет шифровку в папку.

— Путч — это когда командиру батальона вдарит в голову идея захватить власть в стране. Но когда во главе всего вице-президент, а дела по нулям… Наш-то каким боком там оказался? Ты же вроде поближе знаешь Крючкова? Мне кажется, Владимир Александрович без санкции генсека чихнуть не может. А Язов? Военный человек этого ранга и авантюризм высочайшей степени — явления несовместимые. А остальные? Прирожденные царедворцы, по определению не способные на решительные поступки. Потому и нерешительность. У них один принцип — лучше быть головой у мухи, чем жопой у слона. Хотя все, что происходит сейчас, — это симптом… Видно, Генеральный дал задний ход, и вся команда — словно голая на плацу. По закону любой боевой операции, если вывести войска из казарм и не поставить задачу, то через три, максимум четыре часа войска будут деморализованы. А тут танки, баррикады какие-то, и все стоит. Бред. «Эхо Москвы» надрывается по поводу штурма Белого дома, а у «Макдональдса» очередь как ни в чем не бывало. Кому там, интересно, голову напекло? Кстати, ты знаешь, что, кроме нас, никто уже не работает?

— То есть? — Олег который уже раз за вечер кипятит чай. Фанеровка журнального столика не выдержала тепловой нагрузки. Она вспучилась, обнажив дээспэшную основу.

— Все по домам разошлись. И милиция, и МУР, и БХСС. Ты посмотри на Дом Два. Там, кроме окон дежурных служб главков, все окна черные.

— А мы чего отсвечиваем?

— А чтобы было, на ком оттоптаться. — В.И. пессимистичен, в такие минуты он склонен к откровенности и философским размышлениям. Олег не ошибся.

— Черт знает, что происходит. Ты посмотри: государство, в котором донос был главным рычагом управления, вдохновенным трудом при единодушном одобрении возводили все — а виноваты те, кому то же самое государство приказало всю эту «документацию» беречь пуще глаза. Кто всегда громче всех кричал «Держи вора!», а теперь кричит «Долой КГБ!»? Зашаталось здание, появилась возможность самому к кормилу, в смысле, к кормушке прорваться, личной власти кусок ухватить. Прорвется — все равно спецслужбы восстановит, под собственные надобности. Человечество еще не придумало государственного устройства без подобной структуры, но сейчас это неважно: даешь власть! Только как до нее, высокой, добраться? А по спинам. Спины же с удовольствием подставит толпа: ей враг нужен, чтобы на него все свои низости списать… Кто кричит громче всех «Уничтожить архивы!»? Да те «пчелы», которые в эти архивы столько натаскали, что у них теперь спины зябнут от одной мысли, что будет, когда сограждане узнают, какой «мед» они носили в общественный улей. Теперь стали такими чистыми, такими борцами… Ладно… Авось напишут новые люди для нас другие законы, утвердят нам другие функции, займемся мы наконец своим непосредственным делом. Отечественного дерьма нам до смерти выгребать хватит. И с зарубежными «друзьями» не все чисто: что-то я не слыхал, чтобы они там бюджет спецслужб урезали… Ладно… Но вот ты знаешь, почему вчера у ребят захвата не получилось? «Объект» — между прочим, из «новых», из «чистых» — таскал за собой бригаду наружки по городу, загонял до потери пульса — и оставил с носом возле Белого дома. А сам там же, в толпе… Такая вот объективная информация. Как жить порядочному человеку, которому она известна? Мы, по определению, призваны служить государству. Нас заставляют обслуживать «текущий момент». Не согласен — долой. Как жить? Подумай — для самоопределения…

— Кстати, чем история со вторым захватом на Веерной закончилась?

— С Лицедеем?

— Да.

— А я не сказал? Да так же — объект таскал, таскал наружку да и привел туда же… к Белому дому.

— Что, и Лицедей стал защитником демократии?

— Да еще какой! Водки машину пригнал, жратвы. Но самое поганое, что парня из «семерки» расшифровали в толпе. Услышали, что станция зашипела, чуть не разорвали. И рацию отняли, и удостоверение. В общем, скандал. Теперь придется объясняться, как он там оказался… Не потащишь ведь разработку туда. Что ни скажи, все равно не поверят. Там у всех крыша на боку.

— Совсем народ ума лишился. Не живется спокойно…

— Спокойно не будет. Читай новый опус.

«В связи с обострением обстановки в г. Москве — столице Союза Советских Социалистических Республик, вызванным невыполнением постановления Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР № 1 от 19 августа 1991 года, попытками организовать митинги, уличные шествия и манифестации, фактами подстрекательства к беспорядкам, в интересах защиты и безопасности граждан в соответствии со статьей 127(3) Конституции СССР постановляю:

1. Объявить с 19 августа 1991 года чрезвычайное положение в г. Москве.

2. Комендантом города Москвы назначить командующего войсками Московского военного округа генерал-полковника Калинина Н.В., который наделяется правами издавать обязательные для исполнения приказы, регламентирующие вопросы поддержания режима чрезвычайного положения».

— Для введения чрезвычайного положения и комендантского часа минимум пять суток надо. Сейчас такая неразбериха начнется. Ни пропусков, ни фильтрационных пунктов. Профессионалы хреновы, — бросив очки на стол, прокомментировал В.И.

Однако оценки происходящего не были столь однозначными. «Отмороженный» раз и навсегда Дед бурлил, как самогонный аппарат. Шуму много, вони много, но из носика змеевика капает в час по чайной ложке. Многие в складывающейся ситуации смотрели на это бурление если не с удивлением, то с интересом. Нет, это не было созерцанием в состоянии медитации, просто большинство оперов, отложив свои дела на потом, пытались вникнуть в суть происходящего, задавшись риторическим вопросом русской интеллигенции: «Что делать?»

— Что делать, что делать! — кипятился Дед. — Летом варенье варить, а зимой его есть!

Несмотря на не меньшую риторичность ответа, опера тушевались. Глубокий философский смысл, выраженный классиком, только поднимал Деда в их глазах.

Прозрев к исходу вторых суток, Дед перестал задумываться над дальнейшим ходом политических событий.

— Да куда они денутся с подводной лодки!

Кому адресовалась эта фраза, было не ясно. Но прозорливость Деда, неоднократно доказанная, заставляла многих прислушиваться к нему с чувством плохо скрываемого оптимизма.

Трактовать сентенцию можно было по-разному.

Существовало несколько версий.

Первая — коммунисты, заварившие эту кашу, все равно останутся там, где находятся сейчас, просто в других ипостасях.

Вторая — демократы, собравшие толпу у Белого Дома, там и останутся… То есть пойдут тем же путем, втянувшись в русскую народную игру «Хождение по граблям».

Третья — что бы ни произошло и кто бы ни победил, контора останется конторой и переживет века.

Первая и вторая версии интересовали ограниченный контингент ограниченных офицеров. Третья, более заземленная и конкретная, легла на душу подавляющему большинству. Сам же Дед был погружен в заботы земные. Из Юго-Восточной Азии шел караван с «дурью», или, как это называлось на оперативном сленге, «осуществлялась контролируемая поставка». Короче, проводилась операция под названием «Карусель». В операции были задействованы несколько ведомств, шесть республиканских комитетов госбезопасности. И бразды всей этой «Карусели» были в руках Деда. Эшелон несся по просторам СССР, и, допусти хоть одно звено сбой, на Европу обрушились бы тонны наркотиков.

Мысли Деда и тех, кто с ним соприкасался, — десятков бригад наружки, сотен оперов на территориях, множества техников, — текли только в одном направлении: с юго-востока на северо-запад. Двадцать первого августа операция «Карусель» была завершена. Десяток арестованных дельцов пополнили мюнхенскую тюрьму, а дым от сжигаемых тюков с наркотиками кружил головы сотрудникам германской таможни.

— Я пуст, как клизма после процедуры! — вздохнул Дед и выглянул в окно.

Утро двадцать второго наступило неожиданно. И слишком рано.

В.И. положил телефонную трубку.

— Только что звонили из Краснопресненского райотдела. В туннеле под Садовым кольцом произошло столкновение воинского подразделения с пикетчиками. Была стрельба — три человека погибли. Первая кровь. Дай Бог, чтоб была последней.

— Думаешь, всё? — Олег рисовал в блокноте свечи. Словно предчувствие.

— Хорошо смеется тот, кто стреляет последним. Если в течение часа не будет активных действий, а точнее команд на какие-нибудь действия, то можно считать, что всё. Крючков человек осторожный. Первая кровь — как лакмусовая бумажка. Если они серьезно что-то затевали, то пойдут дальше. Если ни плана ни стратегии нет, то дадут отбой. А это для них, да и для всех нас — я о КГБ говорю, фиаско с тяжелыми последствиями. Хотя, конечно, выдвинутая Ельциным формула обвинения против членов ГКЧП — шестьдесят четвертая статья, измена Родине — критики не выдерживает. Слабовато у него, видно, с юристами.

Через два часа был дан отбой.

— Не долго мучилась старушка в высоковольтных проводах. Шеф дал команду по домам. — В.И. положил телефонную трубку. — Мысль, конечно, интересная, если учесть, что на часах половина пятого.

— У больших свои причуды. Они на метро не ездят. — Адмирал трет глаза. — А у нас «метро не ходит, в такси не содют»… Сэр, вы можете продолжить свой отпуск.

— Как бы он не стал бессрочным. Комедия закончилась полнейшим абсурдом, — констатирует В.И.

Через несколько часов пришла очередная шифровка.

«Предпринятая 19–21 августа с.г. попытка группы государственных лиц совершить государственный переворот была сорвана в результате решительных действий демократических сил страны. Эти антиконституционные действия не поддержаны ни высшими властями, ни народом. Авантюристы несут полную ответственность за свои противоправные действия… Отменяются как противоправные и недействительные с самого начала циркулярные телеграммы…

М.С. Горбачев призвал сотрудников органов госбезопасности проявить выдержку и бдительность в деле обеспечения правопорядка в стране.

Заместитель Председателя КГБ СССР генерал-полковник В.Грушко».

— Что и требовалось доказать. — В.И. убирает телеграмму в сейф и, плюнув на печать, плотно притискивает ее к куску пластилина на углу дверцы.

— Помянем последнее неразумное дитя перестройки — ГКЧП!

В.И. ошибся. Комедия закончилась, но абсурд продолжился. События последующих дней носили ошеломительный характер. Над ведомством загоралась новая заря. Опустела площадь. Постамент памятника Феликсу Дзержинскому превратился в то, что на Западе называют свободной трибуной.

Трижды на оставшуюся тумбу водружался деревянный крест. Словно почувствовав беспомощность конторы, шпана идиотскими лозунгами разрисовывала еще вчера уникальный памятник, к которому нельзя было подойти, даже чтобы возложить цветы. Милиция делала вид, что не замечает происходящего, оставляя чекистам право разбираться с писарчуками. Но и в самой конторе, в ее стенах, было муторно и тошно. По верхам дули холодные ветры, уносившие из ведомства то одного, то другого начальника. Медленно, но верно на первый план стали выползать посредственность и убогость. Отсидевшись в чулане в самые тяжелые для ведомства дни, они выколупывались на свет, окрашивая все, к чему прикасались, в один цвет — серый.

Ярким солнечным сентябрьским днем на площади остановились несколько автобусов. Молодые парни в зеленой распятненке — курсанты пограничного училища — строем перешли площадь к клумбе. В течение получаса на глазах ошеломленной публики они отмыли постамент от наскальных надписей демдикарей. Четким шрифтом взамен были выведены два слова: «Феликс, прости!»

Новая метла мела по-новому, но принципы… Принципы в деятельности спецслужб — категория консервативная. Чем более традиционны формы и методы, тем более эффективна работа. Руководство, прибывшее в качестве посланца Горбачева для раскассирования КГБ, ухватило главное звено, потянув за которое можно было уничтожить основной принцип, заложенный в фундамент спецслужб.

Через три дня после окончания трагедии, обернувшейся фарсом, газеты опубликовали информацию:

«Приказом председателя КГБ СССР в рамках радикальной реорганизации Комитета прекращена деятельность Управления по защите советского конституционного строя (Управление 3) и упразднены все его структурные звенья.

Предусматривается, что определенная часть сотрудников бывшего Управления 3 с учетом их профессиональных и личных качеств будет использована в других подразделениях КГБ СССР. Высвобождающиеся работники трудоустраиваются в соответствии с действующим законодательством».

А еще через некоторое время ТАСС известил:

«По инициативе руководителя Межреспубликанской службы безопасности Вадима Бакатина в ходе переговоров с послом США Робертом Страуссом достигнута договоренность о передаче американской стороне исчерпывающих сведений об элементах и местах расположения снецтехники в новом здании посольства Соединенных Штатов в Москве. Эта договоренность, сообщает сегодня центр общественных связей МСБ, была согласована с президентами СССР и РСФСР, министерствами иностранных дел Союза и России. Такое решение, по мнению МСБ, полностью исключает необходимость огромных и бессмысленных затрат американской стороны на перестройку здания и с учетом духа и перспектив наших новых отношений может быть с пониманием встречено американским народом».

Об американском народе судить сложно, но ЦРУ обалдело от хитрого хода шефа МСБ. Такого в истории взаимоотношений спецслужб еще не бывало. Именно поэтому в управление кадров посыпались рапорты от сотрудников, понимающих, «что такого не бывало и бывать не должно».

— Мужики, я чего-то не понимаю, — говорил Адмирал. — Ну, на Горе — то ли растерянность, то ли бои местного значения. Основополагающих приказов не поступает… Но это ведь не значит, что текущую работу отменили? А раз так — все на выход. Едем в советско-американскую фирму «Эль». Гендиректор — наш бывший сотрудник. Вчера на него начался накат. Новый шеф просил подключиться.

— А почему не милиция? Ведь мы уже год как не работаем по вымогательству.

— Черт его знает. То ли наши интересы какие, то ли еще что. Но прошел ЗОС. Звонок Оглушительной Силы. Кто, что — не знаю. Приедем — авось разберемся.

Поручения подобного рода хоть как-то позволяли поддерживать форму. Несмотря на демонстрируемую неприязнь, даже закоренелые демократы предпочитали обращаться в ведомство за помощью. Как бы то ни было, ореол всесильности все еще витал над Лубянкой. Обращение выдавалось за высшую степень доверия. Однако подобное доверие настораживало. Тому было несколько причин. Во-первых, не всегда подобное доверие можно было оправдать. А во-вторых, не всегда это было так уж необходимо.

6

…«Жигули» вкатывают в уютный дворик в старой части Москвы. Двухэтажная хибара, облупившаяся и колченогая, по виду никак не тянет на советско-американскую фирму. Во всяком случае, во второй ее части. Обколотые ступени крыльца, невзрачная, давно некрашенная дверь без вывески и обозначения. Адмирал звонит, жмет плечами, ковыряет облупившуюся краску на стене.

— Кто? — раздается откуда-то сверху. Избенка вроде бы старая, но домофон наличествует. Вверху над дверью стеклянно глядит объектив камеры.

— Контрасты, — философски замечает Адмирал. — Откройте, КГБ. — Щелкает магнитный замок. — Тысяча и две ночи. Голливуд. Фильм ужасов для советского человека, — оглядевшись, констатирует Адмирал, моментально оценив и мини-девочку в мини-юбочке с голливудской улыбкой, и интерьер. — Обувь снимать?

Девочка — ноль эмоций. Приучена и не с такими общаться. Тем не менее за внешним холодом проглядывается определенный интерес.

— Проходите, вас ждут. — Юная леди, вращая попкой, мягко скользит по ворсистому паласному покрытию. Картины, зеркала, импортные светильники.

В огромном, эффектно-киношно обставленном кабинете навстречу Олегу поднимается… его бывший шеф. Тот, «забугорный». Александр Сергеевич Горбунов. Собственной персоной. Солиден, импозантен. Теперь становится ясно, откуда здесь столь симпатичная мадмуазель. Бывший разведчик всегда таких любил — старый ловелас. Неисправим.

Эффект ошеломляющий. Олег в состоянии выговорить только озадаченное: «Дела-а».

Адмирал оценивает ситуацию мгновенно. После августовского потрясения он стал многословен. Иногда слишком. Форма защиты, что ли?

— Встреча старых друзей, я не ошибся? Это крупно меняет дело. Ветеранам движения предоставляется пятиминутка для выражения восторга, удивления, радости и прочих сопутствующих чувств с глазу на глаз. — Адмирал оглядывается по сторонам. — А мы пока освоимся малость в этом заповеднике бизнеса. Или мне, как старшему по ситуации, тоже можно поприсутствовать? Можно? Тогда мы быстрее доберемся до сути дела, ради которого приехали. Хотя и так сложностей должно быть немного. Как-никак однополчане.

Первое потрясение проходит быстро.

— Прикажи кофейку, если можно, — не столько просит, сколько распоряжается Олег. Сейчас надо инициативу брать в свои руки. — Вот не ожидал тебя увидеть. Тем более здесь. Я слышал, ты в Швейцарии…

Горбунов недовольно морщится: подобная ситуация как-то не входила в его планы.

— Евочка, пожалуйста, кофе, — Горбунов присаживается к журнальному столику, рукой приглашает парней. — Какая там Швейцария… Все не так сложилось. Как ты? — в глазах интереса не читается, но протокол есть протокол. Важно сделать паузу, раскинуть мозгами — предстоит явно нелегкий разговор. И разговор не заставляет себя ждать.

— Ну не попал в Швейцарию, ладно. Но, если можно, Сашок, расскажи по порядку про то в нашей общей истории, чего я не знаю. — Олег пытается взять инициативу в свои руки, тем более что шеф — бывший, а Олег — действующий сотрудник.

Впрочем, нахала под жабры взять трудно. Несмотря на первое смущение, бывший шеф невозмутим, доброжелателен, встрече демонстративно рад. Хоть и не были друзьями, но врагами тоже не считались. Более того, можно сказать, вместе страдали и мучились.

— Ну, что ты не знаешь? Наверное, догадываешься, как там было дальше… Когда тебя взяли, у нас начались разборки. Контора — она везде контора. — Горбунов по-хозяйски разливает кофе в тончайшие фарфоровые чашечки с какой-то замысловатой эмблемой.

— Документация, отчетность, дебет-кредит… Пришлось отписываться — как, что, почему. Почему на изъятие тайника — товарищ Соколов, почему не я?.. Жали меня, будь здоров. Сам понимаешь, в тех условиях… Тут наши, тут те. Вони было! Может, коньячку? — Не дожидаясь ответа, Горбунов частит дальше, словно на исповеди: десять минут позора, и все. — Спасибо твоему объяснению и рапорту. Они многое прояснили. И тем не менее на крючке повис. — Горбунов все-таки наливает себе. Опрокинул, подхватил ломтик лимона. — Но высылать было не за что — по службе все чисто. Ты ведь знаешь. А «пятно» уже наметилось. Снизошли, дали срок доработать. Вернулся. Осмотрелся. Понял, что ситуация хреновая. Явно невыездной. Смотрят косо, недоверчиво. Ходить в разведку с клеем и ножницами… Ты ведь тоже отказался… Когда заикнулся, что готов подать рапорт, возражать не стали. Промолчали так скромненько. — Он снова плеснул коньяку, но до конца не выпил, пригубил только.

— Когда уволился? — скорее машинально, чем из интереса, спросил Олег.

— За месяц до путча…

— За месяц до чего? — Адмирал не скрывал своего особого отношения и к событиям августа, и к их официальной трактовке.

— За месяц до августовских событий. — Горбунов понял. — Так, кажется, у вас это называют? — Снова пригубил. — Приехал, осмотрелся. Ну, обстановку сам знаешь. То разгонят, то не разгонят. Короче, сам написал рапорт. Держать и уговаривать не стали. У нас, ты знаешь, никого в последнее время не держат. Походил, посмотрел, пока деньги были… Специальность узкая, спроса на широком общественном рынке нет. Подумал — и открыл фирму. Кое-какие связи по прошлой работе остались — я там с экономикой был связан. Ну, подгадал, когда будущий партнер приехал в Москву по своим делам, поговорили и открыли СП. Торгуем. Компьютеры, телефоны, телефаксы.

— Ну и как? В смысле ощущений? Ведь ты же офицер разведки! — Кофе был крепок, как бедра подававшей его Евы.

— Что «как»? Не стыдно ли торговать? Я же не в подворотне торгую. А потом — что значит офицер? Тем более, бывший офицер?

— Офицер — это порода! Ты видел бывшего сенбернара?

— Ой, Олег, ну не лечи меня! Стыдно — не стыдно. Стыдно — это когда офицер разведки получает меньше, чем секретарша. — Щеки Горбунова приобрели малиновый оттенок. Под кожей стали проступать тонкие красные жилки. — И не надо агитации. Про святое, про государство, которое… Государству сегодня до человека дела нет, ты на армию посмотри. Государство кинуло лозунг «каждый спасается как может» — ну и подвинься… А нас как оно бросило?!

Горбунов начал заводиться — типичный случай, известный в природе. Так же он заводился и там, за бугром. Только тронь его интересы: и глаза вырвет и в горло вцепится. Эту слабость Олег заметил давно, а потому от острых тем старался уходить — шеф как-никак.

— Ну, тебя-то оно не кинуло и не бросило. — Олег в упор посмотрел на собеседника. Нынче весовые категории изменились. Да и сказать многое хочется в глаза, при свидетелях. — Но ты… Скажи-ка мне, брат. Только честно. Ведь ты знал, что тайник пустой? Знал, что агент ведет двойную игру, что разработка фактически провалена.

— С чего ты взял? — Горбунова прошибает пот. — Я этого знать не мог… Я мог основываться лишь на своих материалах, в крайнем случае на своих ощущениях. Что касается тайника… Ведь они предъявили все документы, микропленки…

Олег улыбается, разглядывая узор на дне кофейной чашки.

— Все это, брат, лежало у них в госдепе. Ждали только, что дурак, вроде меня, на пустышку клюнет. На пустую банку. И сдается мне, что живот тебе скрутило именно поэтому… Если тайник нормальный и информация там есть — лавры твои. Если агент проваленный, то…

— Ты за кого меня принимаешь? Этого не может быть! — срываясь на визг, кричит Горбунов. — Не может быть, ты врешь!

Визг будит в Адмирале зверя. Он, как бультерьер, хватает бывшего коллегу за лацканы шикарного пиджака.

— Ты на офицера контрразведки голоса не повышай, гниль коммерческая!

— Отпусти, я полковник, — шипит гендиректор.

— Ты говно, а не полковник, а потому разговаривай с офицерами достойно. — Пар уходит в никуда. Адмирал разжимает тиски. Горбунов падает в кожаное кресло.

— Да, Александр Сергеевич, икается тебе та история! — Олег давно прокручивал в голове возможную встречу. И так и этак ее представлял, но подобного предугадать не мог. — Значит, действительно там все не так чисто было. Значит, это все же ты меня подставил, — вроде бы про себя подвел итог Олег. Подвел, сам удивляясь тому, что не испытывает ни злости, ни даже элементарного раздражения. — За собственные шкуры, значит, сражаемся, не за дело. — Снова вернулось ощущение подавленности, впервые возникшее в ночном разговоре с В.И. — Поскольку и сегодня это остается государственным стандартом — инакомыслящие не в счет, — даже обижаться на тебя, Сашка, сил нет. Ну и как из положения вышел? Просвети, может, и нам в скором времени пригодится.

Однако Адмирал меняет сценарий, не видя для себя в этом повороте «ни ума, ни сердца».

— Так, — рубит он. — Отвлеченные разговоры на высокоморальные темы давайте прекратим. Из-за всеобщего душевного хаоса мы все равно ни до чего умного не договоримся. Я лично пока не вижу впереди высоких ориентиров, заменивших прежние. Но четко вижу практические задачи, которые мы пока еще в состоянии решать.

Адмирал начал медленно остывать, но по малиновым пятнам на щеках Олег видел, что тот находится в состоянии крайнего возбуждения.

— Пока не доказано, что твоя фирма разворовывает государство или наносит ему иной вред, а наоборот, способствует развитию, я обязан эту фирму защищать, тормозя всех, кто на фирму накатывает. Это аксиома. Если, конечно, в действиях вымогателей обнаружится состав преступления, подпадающего под статьи имеющегося закона. Но если окажется, что от твоей фирмы вреда больше, чем пользы, я все сделаю, что в моих силах, чтобы фирму закрыли.

Итог для Горбунова весьма неутешительный. Может быть, лучше было не обращаться?

— Будем последовательны и начнем работать по первому варианту. — Адмирал прихлебывает кофе. — Итак, в чем проблема советско-американского предприятия? — Американцев он не любит, как не любит и все, что с ними связано. Отрыжка холодной войны. — В чем ему может помочь Комитет государственной безопасности? Для людей, от ведомства далеких, перечисляю услуги: борьба с терроризмом, предотвращение диверсий, обеспечение безопасности транспорта и связи, разоблачение агентов западных спецслужб и их приспешников. — Жест в сторону Горбунова. — Какую из перечисленных услуг оказать?

— Прекратите ерничать. — Теперь заводится Горбунов. «Чтоб ты своей ксивой подавился!» Коньяк делает свое дело. Он снова бодр, самоуверен и жёсток. — Не стройте из себя крутых Пинкертонов. Обращение официальное, и нечего мне здесь «Мурзилку» читать. Отец звонил вашему шефу. Он, кажется, ясно изложил, что произошло и что требуется от вас.

— Кто звонил? Отец?! — Олег ошарашен. — Обкомов уже нет, а он, как и раньше, элементарно дозванивается до заоблачных и говорит директивным языком? И там берут, как вчера, под козырек?

— Как бы ты к этому ни относился… — Первая неловкость прошла, инициатива перехвачена, «сынок» снова «сынок». Снисходительно, даже, кажется, наслаждаясь этой снисходительностью, Горбунов заканчивает некую еще не до конца оформившуюся мысль Олега, и тот, потрясенный, едва сдерживается, чтобы не ущипнуть себя за руку. Ничего не изменилось. Шеф — все тот же шеф, а он, Олег, получает очередную задачу в виде хорошо знакомого ненавязчивого приказа.

— Да. Именно так. Отец служил государству и продолжает служить. Служил партии, теперь служит России. Все мы кому-то служим. Вы служили в КГБ, теперь в МСБ, завтра будете служить еще где-нибудь. А потому, как у большого госслужащего, у него на столе стоят соответствующие аппараты. Там и АТС-1, и АТС-2 имеются. И он, как ты говоришь, элементарно дозванивается кому нужно. А теперь, если не возражаете, все-таки о деле. Некоторое время назад в нашу фирму прибыло несколько весьма агрессивных молодых людей. Требуют полмиллиона, причем для начала. Иначе поджог, расправа и прочее. — Горбунов уже пришел в себя. Держится жестко, начальственно и несколько покровительственно. — Я просил разобраться начальника моей собственной службы безопасности, но у него пока что-то не получается.

— А что у него может получиться? Морду набить или ноги переломать. Ну, в крайнем случае, «крышу» криминальную найти, — бормочет Адмирал.

— Мы-то при чем? Это милицейская клиентура. — Олег прищуривается. Вязаться с Горбуновым радости мало, после случившегося и говорить-то не хочется.

— Я хоть и бывший, как вы тут не без удовольствия отметили, но все-таки… Короче, со своими иметь дело надежнее. Милиции я, между нами, не доверяю. И мне хотелось бы иметь дело с бывшими коллегами. Если нужно, чтобы вам дала поручение прокуратура, то…

— Тысяча и три ночи, — восхищенно говорит Адмирал, и скулы на его узком лице каменеют. — Желательно-с. Потому что без такого поручения следствие по чужой статье вести мы не можем.

Щелкает дверь, бесшумно впуская еще одного упакованного. Легкий пружинный шаг, безупречная координация движений — профессионалам не нужно много времени, чтобы определить боевые качества нового собеседника. Безотчетно повинуясь какому-то еще смутному чувству, Олег мысленно примеряет на незнакомца рэкетирскую кожанку и слышит, как далеко внутри отзывается тревожный звонок.

— Это начальник моей службы безопасности. Егор Сергеевич Панков. А это, Егор, товарищи из Комитета. Скоро, может быть, их переименуют, но пока они — Комитет. В курс дела я их ввел. Остались детали. Они тебя внимательно выслушают.

— Мне все ясно, — скучным голосом суммирует Адмирал. — Думаю, мы можем идти. Это все-таки милицейское дело.

— Минуточку, — с такой растяжкой в голосе произносит Панков, что у Адмирала белеют от бешенства щеки. — Наше официальное заявление уже зарегистрировано в вашем секретариате. Вот копия, специально для вас. С прокуратурой тоже все согласовано, поручение готово. Назвать номер?

— Мне бы позвонить, — говорит Адмирал.

— Пожалуйста. По любому.

— В.И.! Это я… Да, на месте… Да, дело ясное. Что? Не понял… Теперь понимаю.

— Ну, что сказала контора? — вежливо интересуется местная «служба безопасности».

— В данный момент более существенно то, что можете предъявить вы, — отмахивается Адмирал. Он явно растерян.

— Вот заявление. Копия в вашем секретариате. Вот запись телефонных разговоров с угрозами. Фотография, правда, неважная, одного из посетителей. Расшифровка аудиозаписи, заверенная, разумеется. Еще кассета с видеозаписью…

— Разработочку можно почитать? Служба собственной безопасности все-таки. — Адмирал снова начинает медленно свирепеть.

— Разработок мы не ведем. Все, что собрали, не выходит за рамки законодательства. Но мы сами, к сожалению, не можем поставить в этом деле юридическую точку. — Выдержке Панкова можно позавидовать. Уверен, спокоен, словно не замечает откровенной неприязни.

— Последний вопрос на сегодняшний день, — Адмирал справился с собой и выглядит вполне благодушным. — В каком полку служили, если не секрет?

— Какие секреты! На Петровке. Удовлетворяет?

— Более чем. Значит, до следующей встречи.

Во дворе Адмирал позволяет себе разрядиться.

— Жертва папиного культа, мать-перемать! Просто перескочил из поезда в поезд. «Товарищи!» Я бы этому товарищу челюсти поменял местами… «Товарищ!» Слушай, это и есть концепция новой России? Жирующий жирует, а крайний как был, так и остается крайним? — Адмирал явно не в своей тарелке. — Но самое интересное, брат мой Олег, то, что делу действительно дан ход, и нам придется бултыхаться в этом дерьме. В.И. чуть не плакал, но продиктовал однозначно. Что из всего этого следует? Я лично буду счастлив, когда прихвачу тех самых экспроприаторов. Но буду счастлив вдвойне, если сумею взять за горло этого представителя нарождающегося класса. И показать его голеньким восторженным приверженцам перемен.

— Сойди с трибуны, Адмирал. Скажи, сегодня утром ты расписывался на полях известного тебе произведения искусства? Панков никого тебе не напоминает?

7

— Перекурили? Трудности быта и международное положение обсудили? Перейдем к нашим баранам. Что за СП? Кто начнет? Ты, Дед? Давай. — Совещание у В.И. переходит в завершающую фазу.

— Я поинтересовался в службе экономической безопасности. Странная структура. — Дед, один из старейших оперов отдела, докладывает четко и телеграфно. — Оборот ноль, а реклама по всем каналам. Деньги кочуют в огромных количествах со счета на счет. Куча якобы выполняемых услуг, но в итоге рога и копыта. Однако — фирма. С документами полный порядок.

— Кто вымогатель?

— Черт его разберет! Вроде мужик чистый, хотя сейчас любые бумаги сделать — как плюнуть. Я его видел — две ножки да рожки. Не верится, что он такой уж грозный. Да и сумма по нынешним временам…

— Когда «стрелка»?

— Завтра, в одиннадцать.

— Как выставляетесь?

— Кэгэбычно.

— Милицию привлекаете?

— Вообще-то такая странная просьба была. Даже звонили оттуда. Надо полагать, Панков работает по всем линиям. Подвязывает всех, кого сможет.

— У них что, тоже заявление лежит?

— Да нет, просто предлагают услуги, в том числе и следственные. По сути, это ведь их клиентура. Скорее всего, если наши следователи откажутся, материалы придется передавать на Петровку. А вообще вам виднее. Жираф большой…

В.И. комкает листок, аккуратно водворяет карандаш в пластмассовый стакан.

— Над начальством иронизируешь. Это хорошо. Значит, аккумуляторы еще не сели. — В.И. берет ситуацию в свои руки. — От милиции полагаю дипломатично отодвинуться. Настораживает меня эта неожиданная вспышка профессионального к нам интереса, после того как дело навесили на нас. Крутить будем сами. Прокуратуру беру на себя. Они любят с философами дело иметь. Что касается СП, могу тоже кое-что добавить в общий котел. — В.И. извлекает из сейфа тоненькую папку. — Итак, советско-американское СП «Эль». Создано в сентябре 1991 года. С нашей стороны… все ясно. С американской — некто Филипп Джордж.

— Кто-кто? — Олег даже приподнимается на стуле.

— Филипп Джордж. Старый знакомый, что ли? Излагай.

— Представитель типично криминального бизнеса. Большой специалист по банковским махинациям. — Олег морщит лоб, пытаясь вспомнить все, что ему известно об этой фигуре. — В шестидесятые годы в Штатах было громкое дело: этот мошенник путем ряда махинаций буквально дотла разорил несколько фирм. По суду остался чистым. Впоследствии некто Александр Сергеевич Горбунов, сотрудник нашей резидентуры в известной стране, личность заметная в силу своего происхождения, довольно активно, хотя и без санкций, пользовался услугами Джорджа. Приемы, банкеты, рауты… Тот охотно шел на контакт. Как бы невзначай давал иногда весьма любопытную информацию. Чаще всего при перепроверке она подтверждалась лишь частично. Но в большинстве случаев перепроверить ее не удавалось. Уж слишком крупными персонажами были те, с которых Джордж якобы «сдаивал» информацию. Как говорится, хочешь верь — хочешь не верь. Что ж, это в духе господина Горбунова — моего забугорного начальника. Значит, с Джорджем они партнеры? Дружба не знает границ! И сколько сейчас на валютном счету фирмы?

— Если верить нашим данным — ноль целых, хрен десятых. Мотивировка: все деньги в обороте, и ими распоряжается западный партнер…

— Можно предположить, что идет перекачка баксов отсюда на Запад. То есть доллары вроде бы приходят сюда, но вскорости бесследно исчезают в родимых прериях. А на чем «варят»?

— Бензин и нефтепродукты, цветной и черный металлы, а также электронная техника — телефаксы, компьютеры, ксероксы. Последнее время новая статья дохода — спортивные и охотничьи боеприпасы. Вывозится все, что можно вывезти при сегодняшней неразберихе. Само собой, имеются лицензии, выделены квоты и прочее. Сюда должно поступать продовольствие, барахло, техника.

— Российские предприниматели — санитары Европы? Может, нам подержать за вымя, как говорил великий Остап, господина Горбунова? И господина Панкова?

— Я инженер и частично юрист. К животноводству отношения не имею, — подводит итог В.И. — А потому, ударники сельскохозяйственного труда, вам и карты в руки. При условии, что вы, бойцы невидимого фронта с видимыми последствиями сражений, выслушаете еще одно соображение, изложенное теплым отеческим тоном. Знаете, чем разнятся положения начальника и подчиненных, решающих одну и ту же задачу? Подчиненный, если он профессионал, достаточно ясно представляет, с чего все начнется. Начальник, если он тоже профессионал, не менее отчетливо представляет, чем все может кончиться. Если подчиненные ему дороги, он просто обязан им тепло, по-отечески сказать: ребята, смотрите в оба, что в переводе означает — не валяйте дурака. А если уж совсем просто — не вздумайте недооценить одну сторону и переоценить другую. В моем голосе было достаточно теплоты?

В офисе Горбунова Дед, упакованный, как падишах, сидит и от нечего делать забавляется с компьютером. Дед с удовольствием гоняет по экрану ковбоев, но это не мешает ему видеть и, главное, слышать — внутренний будильник тикает четко, Дед привычно слушает его ход. Он даже испытывает чувство удовлетворения, когда звон будильника и звонок снизу сливаются в один.

— Слушаю, — Дед включает микрофон домофона.

— Мы от Игоря Станиславовича.

Щелчок тумблера. Где-то там, внизу, в паз втягивается ригель замка. Входят трое парней. Они уверены и деловиты.

— Нам бы переговорить с Александром Сергеевичем.

«Так, это, похоже, старший: бритый затылок, кожаная куртка, трехдневная небритость — “под Арафата”».

— Александр Сергеевич улетел во Франкфурт. Будет через неделю.

— То есть как улетел? Мы же с ним договаривались только вчера! — Малый начинает проворачивать в голове ситуацию, но жернова вращаются туго. — А вы кто?

— Я его новый заместитель. Кое-какие вопросы уполномочен решать и без него. У вас что?

— Финансовые решать уполномочены?

— Обижаете.

— Тогда поговорим с вами. — Двое непринужденно разваливаются в креслах, третий выходит провериться. «Элементарщики». — Он вам что-нибудь говорил по поводу Игоря Станиславовича?

— Говорил. Только я не совсем понял, почему расчеты наличными. Это нарушение.

— А вот это не твое дело. Твой шеф должен моему пол-лимона.

«Погубит его когда-нибудь эта нетерпеливость».

— Александр Сергеевич предупреждал, что за деньгами придут. — Дед старается, ему интересно. — И вы, конечно, от Игоря Станиславовича, но я должен убедиться, что это именно так.

— Не парь мозги. Тебе дали деньги — твое дело передать тому, кто придет.

— Оно конечно, но вы же понимаете, такая сумма…

— Где бабки?

— …Это такая сумма, что, я боюсь, Александр Сергеевич рассердится, если я ее отдам без расписки.

— Если не отдашь, он будет еще больше сердиться! Ну? — В грудь Деда упирается дуло «макарова». — Веди в закрома!

— Предупреждаю, это разбой. Вымогательство. Статья.

— Веди к бабкам, умник!

Дед, загородив кодовый замок сейфа, сосредоточенно набирает комбинацию цифр. Тяжелая дверца медленно отходит, открывая взгляду горку радужных упаковок.

Кожаный принимает деньги у Деда, перебрасывает на стол.

— Вы уж пересчитайте, здесь такая сумма… — лебезит Дед. — В банке иногда ошибаются.

Двое деловито пересчитывают, виртуозно проверяя уголки банкнот — не «кукла» ли.

— Молодые люди, вы мне хоть расписочку бы, — ноет Дед. — Александр Сергеевич сердиться будет, я ведь всего неделю работаю, не хотелось бы неприятностей.

Теперь они должны сложить деньги в сумку. Хотя деньги, с какой стороны на них ни глянь, чужие, это занятие троицу увлекает. «Пора».

— Мужики, все пересчитали? — тон Деда резко меняется.

Они дергаются все сразу, небритый упирается взглядом в ботинки Деда, и тот еще успевает мысленно обматерить себя: как же он так лопухнулся?! На нем коричневые офицерские ботинки. При черном французском костюме. Забыл переобуться!

— Серый, он мент!

Это уже двойное оскорбление — негодование глушит чувство стыда.

— Ну, тогда… Атака!

Один из троицы — и с подготовкой у них слабо! — летит задом в кожаное кресло. Второй, с завернутой чуть не до затылка кистью, мычит, упираясь небритой рожей в финские обои.

На открывшуюся дверь Дед реагирует свободной ногой — третий злодей, схватившись за причинное место, с открытым ртом сгибается пополам и валится на пол. Он пытается набрать в легкие воздух, но дыхание ему не очень-то подчиняется.

Ворвавшимся по сигналу Олегу и Адмиралу остается считать потери противника.

— Тебе сколько раз говорить, чтобы следователю передавал нормальных людей, а не инвалидов? — воспитывает Деда Адмирал, выгружая из кресла первую жертву.

— Инвалид далеко не убежит, а сейчас это главное, насколько я понимаю. — Дед усаживается на прежнее место, с сожалением вырубает компьютер. — Давай теперь канцелярщиной заниматься. Ну, кто побойчей? Ты? Фамилия, имя, отчество. Не мне. Вон следователь уже папку раскрыл, приготовился. Да не тяни, мы сегодня из-за тебя без обеда остались.

— Поглядим, кто в следующий раз останется, — давит форс «Арафат». На морде — отпечаток рисунка обоев.

Дед оценивает предложенную ситуацию и печалится:

— Если лопухнусь, как сегодня, то, может, и я.

По коридору гуляли сквозняки. Под потолком унылыми сверчками трещали лампы дневного света. В дверях кабинета В.И. Олег едва не столкнулся с субтильным человеком в обвисшем пиджачке. Коломенская верста в роговых очках, галстук со съехавшим в сторону узлом на тонкой шее. Шелестящий голосок — «Извините…» — и мелкая рысь по направлению к лифту.

— Это что еще за боец невидимого фронта?

— Бери выше, Буратино с золотым ключиком, — усмехнулся В.И. — Некто Игорь Станиславович. Операции с недвижимостью.

— Сам пришел? Тот самый пахан, который посылал своих абреков за данью? И о чем он тебе рассказал?

— Все, о чем я его спрашивал. Чайник. Столько всего на себя повесил — хоть плачь от сочувствия. Оказывается, вся суть вчерашней ситуации — тривиальный хозяйственный спор. На языке нарождающегося третьего класса — разборка. Твой «товарищ» по рейду в тыл противника и ветеран холодной войны Александр Сергеевич Горбунов взял у нашего Буратино, а точнее, обманным путем вытряхнул из него весьма кругленькую сумму. Обязался поставить партию компьютеров. Однако сроки вышли, а ни шила, ни мыла… Ткнулся в арбитражный суд — там очередь уже до девяносто пятого года. Умный человек и подсказал — найми человечка, пусть выбьет твои бабки. Вот он и нашел… Рудименты прошлого. Грубая физическая сила.

— Ты хочешь сказать, что новое поколение…

— Погоди про поколения, я еще про рудименты не досказал. И поручил он это дело своей службе безопасности, точнее, группе аморальной поддержки, то бишь «крыше», волкодавам из мытищинской команды… Естественно, под проценты с возвращенной суммы. Ну, хлопцев этих ты видел. Жесткие до патологии и с нецензурным выражением лица. Но это все-таки пешки. Прислуга. А новое поколение — это Панковы. Стратеги. Тактики. Умы. Чужими руками крошат и варят. Панков этот… Ни одной зацепки. Пока. Но всей шкурой чувствую: много разного у него за спиной. Суди сам: уходя из милиции, он якобы потерял и удостоверение, и пистолет. И — ничего. Стоимость компенсировал, на том и заглохло. Это ведь только в отношении чекистов уголовные дела возбуждают по факту утраты оружия. А милиция под статью о воинских преступлениях не подходит.

— Это почему же?

— А у них спецзвания: рядовой и начальствующий состав. Они к категории военнослужащих не относятся. Так вот о Панкове. В лавочке Горбунова эту службу безопасности фактически под него создавали. Службе он, правда, своим присутствием не надоедает. Два раза в месяц появляется: в аванс и в получку. Все остальное время чем занимается, как думаешь? Погоняй гемоглобин.

— Он как, порокам века подвержен? Ну там вино, женщины, деньги?..

— По первым двум пунктам так себе. Дилетант. А вот третий — это, пожалуй, главная страсть.

— Значит, неустанно наращивает первоначальный капитал. В полном соответствии с поощрительными призывами… Я верной дорогой иду, товарищ?

— Даже широко, можно сказать, шагаешь, осталось ответить на вопрос «как»?

— Рискну. Где наша не пропадала! С учетом сегодняшних безразмерных свобод, особенностей натуры и профессиональной специализации… Неужели ненавязчивый рэкет?

— И чего ты в загранку подался, когда таких сообразительных, как ты, на внутренних фронтах не хватает? — В.И. удовлетворенно потянулся.

— Загранку, шеф, не тронь. Вопрос, как говорит мой сосед, ниже пояса. Еще не зажило.

— Он что делает? Приходит, пугнет, пообещает отшить всяких так «контролеров», солнцевских и прочих, — и ему очередная «фирма» отстегивает оклад. Он двигает дальше — наращивать совместительство. С основными авторитетами договаривается, частично делится с ними. Тех, с кем не договорится, в зону сплавляет, связи-то прежние целы. По моим данным, только за последнее время человек восемь на северные курорты устроил. Особых поводов не ищет: в основном двести восемнадцатая — незаконное хранение огнестрельного оружия. Не перестроились еще многие.

— Неслабый клиент. Ладно, записали. Это, так сказать, общевойсковая обстановка. Что конкретно с нашим Буратино делать будем?

— А черт его пока знает, что мы с ним будем делать… Вроде мужик ничего, но попал в дурацкую ситуацию. Его бойцы в камере, он выпущен под подписку. И деньги не вернул для своего «синдиката», и теперь ему еще «счетчик» выставят.

— Кто?

— Да те, которые сидят в камере. Кстати, о жертвах. Горбунов-старший на связь вышел. Как рояль из кустов.

— Папаша?!

— Ну.

— Сказки братьев Гримм! И что?

— Выразил благодарность за проведенную операцию по спасению сына, а также уверенность в том, что справедливая кара настигнет всякие отбросы нашего общества, которые в смутную пору в мутной воде… и так далее. Пламенный трепун просто! Я эту категорию — аппаратчиков — начинаю теперь сознательно уважать. За неистребимость.

— Ты его заверил, что будешь зорко стоять на страже интересов нарождающегося класса?

— Я хотел его послать в одно место, но по АТС-2 неудобно… Слушай, может, я закоснел среди родных осин на узком участке работы, но тогда ты мне объясни: что происходит? Вчера они нас призывали к вершинам социализма. Дрючили за лишнюю выпитую рюмку, раздувая любую квартирную свару в персональное дело. Каленым железом выжигали из рядов ренегатов и сомневающихся. Клялись в верности общеизвестным идеалам и ценностям. Двадцать первого августа рванули в разные стороны, забыв и про то, и про другое. Гром отгремел. И что же?

— И что же? — машинально повторил Олег, наблюдая за шефом. В.И. озадачивал его с каждым днем все больше. Еще недавно невозмутимый и четкий, как боевая пружина, шеф теперь то и дело срывался на длинные монологи. Его буквально прорывало. С такими речами на коммунистических митингах выступать, а он небо на Лубянке коптит. Но это явно не были экспромты. Это были мысли, выношенные и сформулированные в ночных внутренних монологах. С ним что-то происходило, но что? Олег терялся в догадках, желая докопаться до истины. Не для того, чтобы ловчей прилаживаться к начальству — этого рефлекса он, слава Богу, пока не нажил. Нужно было понять. Иначе ставь крест на работе. А для Олега, по крайней мере теперь, это было бы то же самое, что поставить крест на самом себе.

— А ни… хорошего, извините за последнее слово.

В.И. закурил, крепко, как беломорину, стиснув зубами сигарету, вытащил из-под стола детскую лейку и принялся поливать цветы на подоконнике. Вид у цветов был сиротский, детдомовский. День за окном стоял белесый и бледный, в его равнодушном свете и без того жесткое лицо шефа показалось Олегу чужим. Никогда прежде он так не курил сигареты. Никогда прежде даже в запале не позволял себе материться. Никогда еще не были такими потухшими его глаза.

— Я аналитик. — В.И. снова повернулся к Олегу. — По складу ума и по роду работы. Но я никак не могу сложить в целое то, что вижу. А вижу я вот что. Семьдесят с лишним лет двести с лишним миллионов человек при полном взаимном одобрении и единодушной поддержке происходящего возводили, как говорится, своими руками светлое здание нового мира. Столько жизней на это строительство положили, столько крови пролили. Горло были готовы выгрызть любому, кто покусится на конструкцию и идею. И что? Здание, оказывается, — сарай, идеи — дерьмо? На то, чтобы прийти к такому оглушительному выводу, хватило суток. Я не о качестве проекта, абсурдность которого мне, кстати, никто вразумительно еще не доказал. Плохой прораб любой проект изуродует до неузнаваемости, объясняя это творческим обогащением великой идеи. Я о другом. Одномоментное прозрение миллионов — ты веришь в такую мистику? Я — нет. Идем дальше. Семьдесят с лишним лет крушили храмы. А ты видел, что сегодня делается в церквях? Кто туда повалил? Свечу держат, как «фомку», ни один не в состоянии ни перекреститься, ни поклон положить как следует. Но — все там! В один миг двести с лишним миллионов становятся верующими. Ты считаешь, что такое возможно? На мой взгляд, это бред. Спекуляция и кликушество. Я спрашиваю: мужики, что происходит? Мне говорят: это в народе проснулось самосознание. Я говорю: ни один народ, если он, конечно, народ, не опускался до такого самоунижения. Отречься от себя, откреститься от собственной истории — это может сделать только толпа. Она живет по принципу — самой думать не надо, для этого барин есть, он знает, кому, когда, чего, сколько и за что именно. Очень удобно. При случае есть на кого свою вину свалить: «Это не мы, мы маленькие, нам приказывали». Знакомо? А мне говорят — нет, это народ, он проснулся, и его теперь по новому пути ведут вперед новые люди.

В.И., с силой затянувшись, раздавил окурок в пепельнице и закурил новую сигарету.

— Тогда я задаюсь жгучим вопросом современности: «кто есть ху?» — и начинаю оглядываться в поисках этих самых новых людей. А их и искать долго не надо. Включи «ящик». Поп в полной амуниции… Подчеркиваю: поп! — священник это другое… В полной амуниции режет строевым шагом впереди толпы. И что же срывается с уст этого пастыря? «Убрать!» «Разогнать!» «Уничтожить!» У священнослужителей, если только они не жулье в маскарадных костюмах, и слов-то таких в лексиконе от века не было! И тем не менее — новый человек, завтрашняя надежда. Переключи на другую программу. Пацан, мэнээс, тема бесконечной непыльной научной работы, которую можно ваять, не отрываясь от библиотеки на Профсоюзной, — «Некоторые функциональные особенности парламентаризма у папуасов». Полдня в своей научной щели, полдня в райкоме, в трех шагах от моего дома: он там изо всех сил и из всех сухожилий рвался из внештатных лекторов в штатные инструктора. Вчера грудью за райком, сегодня — долой! Я гляжу ему в глаза, понять хочу, как может человек так стремительно перевернуться — и ни хрена в этих мороженых глазах не вижу. Затылочную кость. А он теперь едва ли не самый главный оракул. Ты можешь с таким носителем гемоглобина работать? Я — нет.

Шеф смял недокуренную сигарету и отвернулся к окну. Лицо его стало серым.

— А над всем этим пиршеством красок — новая власть. Я с особой зоркостью вглядываюсь в нее — я ведь работник структуры, во все времена самой подчиненной из всех подчиненных, — и опять развожу руками. Все те же горбуновы! В тех же кабинетах, при том же антураже. Только вывески поменяли. Да ряды свои несколько разбавили вот этими мэнээсами и вчерашними своими помощниками, у которых только административной бесцеремонности побольше по молодости, а деловая выучка та же. Временно, естественно. Пройдет полгода, от этих мэнээсов и пыли в кабинетах не останется, а пока они — атрибут демократизма старых партийцев. Вчера вот такой горбунов мне холку мылил за то, что я неактивно строил коммунизм. Сегодня он мне мылит холку за то, что я неактивно разваливаю то, что вчера он мне приказывал строить. Я не против новых идей. Меня не устраивает моральный облик некоторых их носителей. Жил, жил — и как не жил. Рад буду, если обо мне потом и не вспомнят.

— Идеалист, — ошеломленно сказал Олег. То, о чем говорил шеф, вызывало хотя и неясный еще, но ощутимый отзвук в его душе.

— Я идеалист только потому, что, будучи начальством, единственный в отделе цветы поливаю. За этот идеализм нам и срок отпущен в двадцать пять календарных лет. Вредное производство. А потому больше общайся с людьми, не связанными с властью, — там настоящий мир.

— Не говори. Сегодня за стенами власти у людей вообще головы набекрень. Тетка моя — старуха, восемьдесят лет — со своим стариком разводится. Она за Ельцина, он за Сталина. Там, безусловно, мир. Но отнюдь не проще.

— Здесь проще? — В.И. с интересом посмотрел на Олега.

— Да нет, люди другие. Во всяком случае, дышится легче. Ну, как в Афгане, что ли…

— Вот и дыши, — завершил В.И. — А я надышался.

— В смысле?

— Подал рапорт. Вернее, два.

— В смысле?

— Что ты заладил — «в смысле», «в смысле». Смысл один — пора кончать. Один на увольнение, второй, чтобы до решения вопроса не разлагать вас своим присутствием, на освобождение от занимаемой должности. Кстати, рекомендовал на это место тебя.

— Иваныч, ты что?

— Видишь ли, Олег, — с известной интонацией начал В.И. — Я пришел сюда, чтобы служить своей Родине, которая называлась Союз Советских Социалистических Республик. Я учился и работал с парнями с Украины, из Таджикистана, Молдавии. Сегодня все это — заграница, и я не исключаю, что какой-нибудь Гамсахурдиа, или Эльчибей, или Ландсбергис заставит их работать против нас. Следовательно, я буду работать против них. А я не хочу! Я не был убежденным фанатиком-коммунистом: партбилет просто давал мне возможность работать здесь. Он был не более чем пропуском в контору. Но как расправляются со всем этим, видеть не желаю. Процесс только начался, его результаты предугадать сложно, но соучастником быть не хочу. Я русский офицер, а потому должен уйти, так как служить стране, которой присягал, не могу. Негоже старую обезьяну новым фокусам учить.

— Странно. Создается впечатление, что, уходя, ты как бы ставишь под сомнение нашу порядочность, офицерскую честь, что ли.

— Не обижайся. Я никогда так не думал и не подумаю. Более того, я прошу вас остаться. Я стар. Вам же возрождать отечество. Если не вы, то сюда придут те, кто выполнит любое сумасбродное поручение. Я ухожу, чтобы на вас не падала тень вчерашнего КГБ. Чем скорее уйдут старики, тем быстрее вы сможете восстановить доверие к органам госбезопасности. Потом все станет на свои места. История даст оценку и этому. Считай это тактическим ходом ради высокой стратегии. И не обижайся. Я никогда не сомневался в порядочности людей, с которыми работал.

— И когда уходишь?

— Завтра последний день. Сегодня на тебя подпишут приказ.

8

В.И. провожали по высшему разряду. Так квалифицировал это мероприятие Дед, не задумываясь о том, что разряды в основном относятся к категории похорон. И тем не менее был действительно высший разряд. Собрались коллеги, большинства из которых Олег не знал. Они были знакомы по рассказам, по репликам, по воспоминаниям. Некоторые слыли просто легендами — о них если и упоминали, то исключительно с большой буквы.

Среди провожавших был уникальный человек со странной по совпадению фамилией — Шарапов. Вайнеровский Шарапов казался щенком рядом с этим опером. Шарапов живой был истинным волкодавом, за свою жизнь разоблачившим не одну сотню гитлеровских карателей и пособников. Он разработал уникальную по своей универсальности систему розыска, которая давала поразительные результаты. Но передавать этот опыт Шарапову было практически некому. Увы, профессия розыскника стала уходить в прошлое вместе с уходом из жизни предметов поиска. Охотников до копания в «окаменевшем дерьме», тех, кто желал искать власовцев, полицаев, нацистских преступников, становилось все меньше. Шарапову было что рассказать, но слушали его, в основном, школьники старших классов. Старый опер был бессменным участником дней памяти в подшефных школах, часто наведывался в вузы. Сегодня он констатировал, что через несколько лет молодежь не сможет назвать не только основные сражения Великой Отечественной войны, но и вообще рассказать хоть что-то об этой войне. И это было не старческое брюзжанье.

За свою долгую жизнь Шарапов трижды представлялся к ордену и всякий раз слишком рано начинал отмечать торжественное событие. Представления отзывали… Награда героя так и не нашла, однако сам герой не очень сокрушался по этому поводу. Погоревав немного и посетовав на себя, он с не меньшим рвением продолжал свое дело.

На проводах В.И. Шарапов вел стол. Чувствовалась рука мастера коллективных возлияний.

— Дорогой друг! Сегодня ты вступаешь в самую многочисленную армию самых достойных людей — армию ветеранов. И несмотря на то что ты покидаешь Лубянку, помни: для чекистов ни отставки, ни запаса не бывает. Твое имя навечно занесено в Красную книгу, а точнее книжечку, на которой сверкают золотом три буквы — «КГБ».

Были речи, были подарки, были адреса. Был светлый вечер воспоминаний, вечер товарищеского участия и дружеского тепла.

— Они живут среди нас, но мы не знаем их имен. Они ходят рядом с нами по улицам, мы задеваем их плечами, но узнаем о них, только когда приходит беда. Они принимают ее удар на себя. И остаются безымянными… — вслух рассуждал Олег, стоя у окна теперь уже своего кабинета, бывшего кабинета В.И.

Здесь многое оставалось, как было раньше, но многое и изменилось. Нормальный телевизор, нормальный видеомагнитофон, на столе компьютер.

— Резонерство — средство самозащиты в смутные времена, — пробормотал Дед, внезапно и бесшумно появившийся в дверях. Из-за его плеча, как всегда, выглядывал Адмирал. — А насчет безымянных — это что такое было?

— Цитата, — сказал Олег. — Человек, говорящий цитатами, общественно опасен. Но ты не расстраивайся. Мы сегодня все общественно опасны. Есть предложение обменяться цитатами по интересующему всех нас вопросу. Насчет СП «Эль». Основным докладчиком предлагаю сделать Адмирала.

Последние недели пристального внимания дали неплохие результаты. Несколько томов дела, сотни сводок — богатая пища для размышлений в узком кругу.

— Хитрая контора. Кто только ее не бомбил! И милиция, и налоговая инспекция, и финансовые органы. — Адмирал перелистал свои записи. — Оснований для проверок — выше крыши. Но каждая проверка заканчивается пшиком. Примечание: практически все проверяющие после посещения «Эля» стремительно идут в гору. А материалы исчезают. С концами. Как в кино.

— Может, их просто покупают?

— Если бы! Результаты проверок и выявленные нарушения докладывают по инстанциям. Проверяющих хвалят, отмечают. Документы начинают слоняться по кабинетам. Участники акции возмездия идут на повышение. А материалы испаряются.

— Что же тут странного? — Олег уже взял себя в руки. Он был деловит и спокоен. — Папашка как держал рычаги в руках, так их и держит. Вспомни, как он упаковывал нашими руками очкастого. Как мы ни сопротивлялись. Большой человек — и дела большие. Кинуть за четыре прута какого-нибудь чайника — много ума не надо. А вот отметить за свои дела, но, как говорится, за государственный счет ничего не подозревающего… Тут не один приводной ремешок надо иметь. Так что мы имеем дело с гигантом. Такие при любых условиях только крепчают, как хороший цемент, и всегда на коне. Что ему демократы, сопливые щенки, не искушенные в аппаратных боях? Этот на митинге орать не будет: «Пока мы едины, мы непобедимы!» Свое единство они не афишируют. Им нужно не упоение властью, а реальная власть. Они ее извлекут из любой ситуации. Помнишь: «Только диктатура пролетариата может освободить народы от гнета капитала»? Великая борьба продолжается. Борцы только знак у слова «гнет» поменяли.

— Гостиница «Метрополь». Мозаика на фронтоне. Исполнена Врубелем. В конце подпись: «В.И. Ленин», — неожиданно подал голос Дед. Брови Олега поползли вверх.

— Шеф! Дед у нас еще и любитель архитектуры? — Адмирал был в восторге.

— Дед, между прочим, в архитектурный институт поступал.

— Не поступил, к вашему счастью. На рисовании срезали, — сделал Дед существенное уточнение.

— Хрущевки не ты, часом, придумал? Совмещенный сортир со столовой? — оживился Адмирал. — Сколько живу в такой квартире, столько архитектору свечки ставлю. Мысленно.

— Не отвлекайся, — скомандовал Олег. — Дальше!

— А дальше больше, — продолжил Адмирал. — Лицензии вроде бы санкционируются первыми лицами. Распоряжения такие, знаешь, на именных «флажках» печатаются. Но подпись на «флажках» не всегда принадлежит первому лицу. Бывает, еще печати ставят. Так и тут расхождения.

— То есть?

— Ну, допустим, отдает распоряжение первое лицо — так и печать на распоряжении: номер один, общий отдел. А тут то номер десять, то номер двенадцать.

— Что это значит, как думаешь? — свежее наблюдение привлекло внимание Олега.

— Думаю, некоторые первые лица об этих «распоряжениях» понятия не имеют.

— Проверял?

— Проверяю.

— Знали бы простые советские люди, с кем нам приходится иметь дело… Дед, у тебя что?

— Археологические раскопки дали любопытный контрактик. Поставщик — один из механических заводов в Нижегородской области. Заказ на изготовление тягачей. Но там не тягачи, а бэтээры делают. Получатель — Азербайджан. Но это — так. К слову.

— Вывод?

— Надо проверять. Сомневаюсь я, что нынче даже по спецзаказу станут на этом заводе клепать «гражданские» тягачи.

— Из чего вывод?

— Цена. Ежели судить по деньгам, платили за бэтээры.

— Когда отгрузка?

— Да вроде вчера была.

— Врезал бы я тебе по одному месту за последнее сообщение. Ох, врезал бы, если бы знал, что это может что-нибудь изменить…

Оформление командировки заняло чуть больше часа. Подписи, печати, суточные. Дабы не нюхать чужие носки, взяли СВ. Ночь пролетела в одно мгновенье. Олег выспался под перестук колес, как не высыпался в последнее время ни разу. Когда открыл глаза, Дед был выбрит и свеж, как жених перед венчанием, что Олег и констатировал:

— Хорош! Ну просто огурчик! Зеленый и в пупырышках.

На вокзале ждал представитель местного управления. Формальные вопросы: «как доехали?», «как спалось?». Поданная машина притормозила у гостиницы «Октябрьская». Вчера обкомовская, сегодня губернаторская, она сохранила все лучшее, что было в том, прежнем мире. Уютный номер с видом на Волгу поразил не только какой-то особенной тишиной и умиротворенностью, но и наличием давно забытых в подобных заведениях предметов. Самовар, исключающий применение запрещенного кипятильника. Вилки и ножи, тарелки и чашки — недостижимая мечта командированного. Простенько и со вкусом. Ох уж эта непостижимая обкомовская душа!

Приняв душ и перекусив, пешком дошли до управления. Старый русский город — что с тобой сделали?

Начальник службы вывалил на стол кипу бумаг, ксерокопий, документов.

Информация, собранная местными коллегами, была исчерпывающей. Все — «от и до» — задокументировано. Справки, объяснения, протоколы. Работали опытные опера, которых на мякине не проведешь. Как и город, управление хранило традиции своих мастеров.

— На место поедем?

— Святое!

…По автостраде неслась черная «Волга». В машине Олег, Дед и опер из местного управления. Пейзаж за окном — типично сегодняшний среднероссийский: чахлый, болезненный. Какой, интересно, человек проходит тут, как хозяин? Глаза бы не глядели. Единственное спасение — скорость.

— Вы только вчера позвонили, а тут звонит особист. На военный аэродром, говорит, прибыли двенадцать бэтээров. Вообще-то ничего странного нет: отсюда армия, бывает, снимается в «горячие точки». Особист другому удивился: бэтээры новенькие, а погрузка идет в гражданский грузовой самолет.

— Откуда на военном аэродроме гражданский самолет?

— Да сейчас чего не бывает! У армии денег нет, так все в коммерцию ударились. Вот и оказывают услуги частникам и «акционерам».

— И что особист?

— Сообразил, что дело нечисто. Но сам понимаешь: пока в самолет не погрузили, разговора нет. Он дождался, пока все двенадцать машин закатят в отсек, задраят люки, получат разрешение на взлет, а потом выкатил под переднее колесо тягач. Туда-сюда, документы на бочку. В накладной вездеходы, в натуре — броники. Только без оружия.

Машина петляла по дороге, объезжая колдобины и рытвины. Она словно пыталась найти и не находила изъяна в словах немецкого полководца Гудериана, утверждавшего, что в России дорог нет, есть только направления. Одно из таких направлений и привело на аэродром. Перевалив через очередную железнодорожную колею, «Волга» притормозила около полосатого шлагбаума. На редкость неряшливый сержант вразвалочку подошел к машине. Предъявленное удостоверение прочитал с интересом, но без особого энтузиазма.

— Минуточку, — он двинулся к КПП.

— Эй, боец! — подобное поведение буквально взорвало Деда. — А ну иди сюда, сынок.

Удивленно вскинув брови, сержант приостановился, всем видом демонстрируя недоумение: «А это еще кто такой?»

— Иди сюда, с тобой майор разговаривает.

Сержант медленно, так же вразвалочку двинулся к машине.

— Что за вид, боец? — Дед наливался злобой. Он был готов простить многое, но подобного отношения к службе…

Сержант нехотя заправился и, скривив физиономию, нетерпеливо переминался с ноги на ногу: «Ну чего еще?»

— Почему не представился по уставу?

— Откуда я знаю, кто вы такие? — сержант явно нарывался на скандал, плохо представляя натуру Деда, который в армии был «дедом» настоящим — жестким, но справедливым.

— Теперь выяснил? — майор с трудом сдерживался от мордобоя.

— Выяснил.

— Отвечай по уставу!

— Так точно… товарищ майор. — Сержант впервые столкнулся с подобным посетителем. В авиации царила демократия, а потому солдаты в грош не ставили многих офицеров. Те отвечали взаимностью, не обращая внимания на отступления от устава.

— Подойди и доложи, как положено.

— Дежурный по КПП сержант Хромов. — В сержанте проснулись рефлексы, дремавшие с учебки. — Позвольте узнать цель прибытия?

— Вот это лучше. — Дед еще сопел, но уже тише. — Пригласите начальника отдела военной контрразведки…

Этого не потребовалось — вдоль аллеи семенил подполковник в летных погонах. Еще не зная, что произошло, он чувствовал, что дело неладно. Инциденты на КПП были редкостью, однако разгильдяйство дежурных зачастую выводило офицеров из себя.

В городок въехали без происшествий. Словно пытаясь загладить вину, особист стал сетовать на судьбу, отсутствие финансирования, отношения с командованием после случившегося инцидента. Затеянный им скандал докатился и до военного руководства, которое, естественно, врезав «по первое число» командиру дивизии, прислало комиссию для проверки. Отношения были испорчены раз и навсегда. Единственным утешением была поддержка офицеров части, которые давно имели зуб на своего шефа. Однако особист знал, что у этого генерала есть высокие покровители, а потому ситуация может закончиться «ничем».

Подумаешь, полосу предоставил для коммерческого самолета. Имею право! Летные документы в порядке, а что грузят — не царское дело выяснять… Самым ужасным было то, что через месяц сдавался в эксплуатацию пятиэтажный дом, на квартиру в котором претендовал подполковник. При этом раскладе можно было про новую жилплощадь забыть.

Городок оставил гнетущее впечатление. Обшарпанные казармы, неубранный мусор на дорожках, некрашеные, покосившиеся заборы. Зверские физиономии «отличников боевой и политической подготовки», намалеванные самодеятельными художниками, только усугубляли картину.

— Словно из книги Ломброзо, — усмехнулся Олег, увидев эти портреты.

— Что поделаешь, хорошо хоть такие. Замполитов не стало, так все наперекосяк. Раньше хоть они за этим следили, а сейчас некому. Летчикам наглядная агитация до фонаря. У них полеты… То ночные, то дневные. Отлетал и свободен. Не до солдат. А денег на ремонт и прочее уже несколько месяцев не отпускалось…

Вильнув по аллейкам, машина выкатила к летному полю. Длинная бетонная полоса упиралась в горизонт. Накрытые брезентом самолеты стояли в капонирах.

— Где виновники торжества? — полюбопытствовал Олег.

— Пока в ангарах. — Особист поискал кого-то глазами. — Прапорщик, открывай.

Подтянутый прапорщик в новенькой голубой фуражке лихо спрыгнул с велосипеда. Не в пример сержанту службу знал и честь подполковнику в форме отдал без напоминания.

Воротина отъехала в сторону, открыв новенькие, «муха не сидела», броники. Бэтээры стояли лобастые, как быки.

— Пулемет воткнуть — три минуты дел, — хмыкнул Дед, протискиваясь между машинами. От них пахло чем-то далеким, почти забытым.

— Завод тоже надо понять: денег нет, рабочим платить нечем, а этим добром весь полигон забит, — продолжил начатый в машине разговор опер из Управления. — Армия не берет, денег нет. Ничего другого пока не научились делать. Да зачем что-то придумывать? Производство налажено, технологии отработаны, люди обучены. Такой технике на Востоке цены нет. Вот и продали на Восток… только на наш. И не за рубли. Если бы завод имел такое право, так богаче его в области не было бы.

— Понять можно, только не все здесь стыкуется: продают боевой вариант, а в накладной и лицензии — тягач…

— Так на треть же дороже! Заводу какая разница, что продавать, если разрешение есть? Но дороже-то лучше. Кстати на основе бэтээров и тягачи бортовые на заводе делают.

Олег любовно погладил машину.

— Знакомая штука? — полюбопытствовал опер.

— Да уж…

Машина была знакома очень хорошо. И снова афганский ветер дунул в лицо. И снова камни хрустят под ногами, песок забивает глаза, нос, хлещет по опаленной коже. И снова ремень врезается в саднящую кожу плеча, тянет вниз… И страшно хочется пить. Но фляга пуста…

— Стоят пока. Завтра отправители обозначатся — представители завода. Ждем не дождемся: сейчас такой бардак, что и под охраной армии рискованно оставлять. Вот, смотри, уже лопаты и пилы с бортов поснимали. Потом зеркала исчезнут, фары, затем радиоаппаратура. Прапорщик, в чем дело?

Тот пожал плечами и начал заглядывать под колеса, словно злоумышленник именно там спрятал шанцевый инструмент. Прапорщик искал активно, что вызывало обоснованные подозрения. Впрочем, на ответственное хранение никто не принимал, а потому и спроса нет. В армейском хозяйстве и пила пригодится…

— Неделю постоят — совсем «коробки» разденут.

— «Эль» — посредник?

— По показаниям — да. По документам не фигурирует. Дело-то серьезное, нормальный человек предпочтет держаться в стороне… Скорее всего, содействие за бабки. Подписи получить, визы, документы в нужную папку положить. Правда, остальные подзалетели, и здорово, — улыбается опер. — По действующему законодательству на всех участников сделки налагается штраф в десятикратном размере от стоимости груза. На завод, акционерную авиакомпанию, посредника. С получателя — шиш, Азербайджан — иностранное государство, а с этого «Эля»…

— Как бы еще иск не вчинили за срыв коммерческой сделки, — сказал Олег.

— А что, и вчинят! — Опера распирала информация. — Тут у нас похлеще идиотизм был. Некая фирма, кстати, московская, уж не знаю, под что, получила лицензию на вывоз из страны отходов алюминия. Конечно, отходы на улице не валяются, так она нашла залежи этого самого алюминия, а точнее изделий из него — товарные емкости для перевозки сыпучих продуктов. На нашей базе «Роспродторга». Ну, такие, знаешь — с надписями «Мука», «Сахар» и прочее. Для бакалеи. Подкатились к начальнику базы — продай. Тот продает. По шесть рублей ящик. Грузят на машины и в Москву, сразу на завод «Серп и молот». Там под пресс и делают алюминиевые брикеты. Потом на машины и в Германию. Представляешь? Наш директор «Вторчермета» — на базу: Христом Богом просит, продай, говорит, завод стоит — начальник базы ни в какую. А ящички — тю-тю, в Германию.

— Но ведь дорого. — Дед не понял логики.

— Не скажи. — Опер сел на своего конька. — Алюминий из чего производят?

— Ну, из руды.

— Не «ну, из руды», а из бокситов, которые мы покупаем в Австралии и Болгарии.

— Так за валюту?

— Естественно. Но производство алюминия из вторичного металла позволяет экономить до девяноста процентов электроэнергии. И, самое главное, минимум риска для экологии…

— Насколько я знаю, из-за Братского алюминиевого завода на сто пятьдесят километров уничтожена тайга, а в генофонде людей начались необратимые изменения. — Олег недавно читал эту информацию в экологической сводке.

— Именно. Но и этих самых бокситов сегодня не хватает. Цены на мировом рынке поднимаются. В Братск из Австралии привезти их — о-го-го! Это раз. — Опер загнул палец. — Прокатные цеха стоят, нет алюминия — это два. Завод по производству тех же самых ящиков для бакалеи лихорадит — это три. Сыпучие продукты возим в неприспособленной таре, то есть хищения, утраты — четыре. А в это время готовые ящики переводятся в брикеты, которые вывозятся за границу. Там они из вторичного металла переплавляются. Без ущерба для экологии и на сэкономленной электроэнергии. Из них делают ящики для бакалеи и продают нам. О! Сюжет!

— Как у Войновича — круговорот говна в природе. — Дед продрал глаза. Сон от этого рассказа сняло, как рукой. — Умом Россию не понять…

В гостиницу возвращались поздним вечером. Настроение, как ни странно, было приподнятое. Удалось сделать то, что в Москве казалось практически нереальным. В значительной степени проявилась роль «Эля» в посреднических операциях по торговле тем, что на обычном, а не юридическом языке называется оружием. Отсутствие пулеметов на боевых машинах было оправданием юридическим. Совершенно очевидно, что покровители Горбунова сидят достаточно высоко. Мотивировать выдачу лицензии на приобретение боевой техники обоснованием для «горнопроходческих работ» могли либо идиоты, не читающие газет, либо люди глубоко аморальные, за приличное вознаграждение в «зеленой упаковке». События, происходящие в Карабахе, давали более точное обоснование покупки бэтээров. Но для кого-то наверху собственное благополучие было важнее жизни людей и проливаемой крови.

— Туда не оружие нужно, а разум… — размышляя об этом, вслух сформулировал Олег.

— Про что ты? — Дед дремал, но обстановку контролировал.

— Да все о том же. В Армении и Азербайджане идет война, льется кровь, а здесь всякие горбуновы на этой крови бабки наваривают.

— И представь, что доказать это будет невозможно. По накладным — что? Тягачи! И кто скажет, что это не тягач, пусть первый…

— …Бросит камень? — Олег улыбнулся. «Двенадцать стульев» Дед читал дважды в год. Читал с красным карандашом, как раньше изучали «Краткий курс истории ВКП(б)». — Так-то оно так. Но…

— Особиста жалко. Если этого козла-генерала с должности не снимут, то подполковнику хана. Ведь он на полном коште у части. И машину заправить, и паек, и ребенка в сад. И квартира, которую он уже не получит как пить дать… Пропустил бы, не развонялся, и все было бы шито-крыто. Убежден, что без наличных здесь не обошлось. А так комиссия поработает, ну, найдет нарушения, ну, пожурят, ну, доложат. И все. Наш с Грачевым бодаться не будет. — Дед поддерживал разговор сквозь дрему. — Слушай, давай до завтра… Утро вечера мудренее.

Получая у портье ключи, Олег обратил внимание на нескольких мужчин весьма смуглой наружности, прилично упакованных, но небритых. Они что-то тихо между собой обсуждали, однако, увидев новые лица в холле, замолкли, демонстративно отвернувшись. Пожав плечами, Олег попрощался с местным опером и вместе с Дедом вошел в лифт. Кабина была большая и какой-то странной конструкции.

— Гробы в нем хорошо возить, — мрачно констатировал Дед. — Любой влезет.

— Ну и ассоциации у тебя. — Олег не переставал удивляться нынешнему настроению Деда. — То боец не по форме доложил, то лифт…

— Какая жизнь — такие ассоциации. Но я оптимист. — Дед стукнул себя в грудь. — Верю в лучшее. И после августа у меня свой девиз.

— Поделись.

— Лучше сидеть, чем лежать, но лучше ходить, чем сидеть. Уточняю для непонятливых — ходить на воле.

— Прие-ехали! — Олег этого еще не слышал. — Мудрец ты наш.

Пока Олег наслаждался горячим душем, Дед не спеша накрывал на стол. Запотевшая бутылка, извлеченная из холодильника, дала слезу. Прозрачные капли медленно стекали по стеклу.

Сыр, колбаса, хлеб… Но главным украшением стола были тонко нарезанный репчатый лук и картошка в мундире. Разложенные на фольге, они будоражили сознание человека, с самого утра глушившего чувство голода. Пообедать в армейской столовой было недосуг: следовало опросить персонал базы, еще раз проверить, все ли задокументировано.

Дед макнул картошку в соль и уже приготовился употребить, как в дверь постучали.

— Открыто.

На пороге стоял Мартин Абрамян. Дед мог ожидать чего угодно, но появление Мартина, вот уже шесть лет как уволившегося из конторы, здесь, под Нижним Новгородом, было не просто сюрпризом.

— Вах! — Мартин улыбался на все тридцать два зуба. — Не ожидал? Честно говоря, я тоже. Но сегодня в фойе увидел тебя с приятелем. Смотрю, похож на одного человека. Сначала не поверил. Подошел к девушке, спросил, кто такой красивый и усатый. Не поверишь, сразу сказала. Значит, на сердце лег. Пройду?

Мартин все годы учебы в «вышке» был сокурсником Деда. Так, ничего не значащий человек, достаточно хитрый, умелый, когда дело касалось его личных дел, и осторожный, когда дело касалось работы. Он слишком злоупотреблял правилом Гиппократа «Не навреди». Шесть курсов проучился, перебиваясь через пень-колоду. Должен был вернуться в КГБ Армении, но проявил невероятную находчивость и, несмотря на посредственную характеристику, нашел ходы. Пока молодые опера пыхтели в райотделах, он уже служил в центральном аппарате. Широкие связи отца, работавшего в тот период в секретариате Демирчяна, тогдашнего главы ЦК Армении, позволили ему без особых усилий скакать со ступеньки на ступеньку в Доме Два. Но не вверх, а вбок. Послужив год в одном отделе, он спешно перебирался в другой. Расчет был прост: год осваиваешься, а потом начинают спрашивать. Как ни странно, такая тактика плохо читалась невооруженным и даже профессиональным глазом.

Обаятельность и коммуникабельность Мартина воспринимались как особые потенциальные возможности, правда, раскрыть их ни перед коллегами, ни перед начальством ему так и не удалось. Попытки «додавить», то есть заставить работать, тоже ни к чему хорошему не приводили. Абрамян мог все! Или почти все, потому что не мог одного, а точнее не хотел этого одного — работать. Для него было мучением подготовить документ, зашить дело, выписать проверки или направить запрос. Это было выше его сил. Инспекторских проверок он чудом избегал: брал больничный и исчезал из поля зрения на все время работы комиссии. Подождав какое-то время и не дождавшись, инспектора писали отчет, так и не увидев Абрамяна, который появлялся с удивительно чистыми глазами, когда акт проверки был уже подписан.

По окончании инкубационного периода освоения, после чего должны следовать нормальный спрос и как результат — расплата, у руководства раздавался звонок: указание перевести товарища Абрамяна в другое подразделение. Осчастливленный таким поворотом руководитель боялся спугнуть ситуацию, а потому личное дело Абрамяна по почте не пересылалось. Взмыленный нарочный пулей нес его новому кадровику, пока там не передумали.

Благодарность за ценный кадр бывала, как правило, запоздалой. И не всегда цензурной. Правда, к тому времени следовал очередной звонок.

Самый хитрый из армян наш товарищ Абрамян.

Этот примитивный стишок следовало бы занести в его аттестацию, дабы будущий шеф соразмерил свою житейскую и оперативную мудрость с хитростью этого опера. Такая халява могла продолжаться бесконечно, если бы не статья в «Правде»… Впервые за многие годы газета выступила с резкой критикой деятельности ЦК Армении и лично товарища Демирчяна. По тем временам это был приговор. Исчез покровитель отца, исчез покровитель Абрамяна, нажимавший кнопки. Сам он завяз в аналитическом отделе, где ручка и стопка бумаги, да, пожалуй, мозги были единственными орудиями производства. Работа требовала усидчивости, умения внятно и лаконично излагать мысли, давать прогноз, от которого зависела не только судьба страны, но и твоя собственная. Попытки самостоятельно «соскочить» в другой отдел успеха не имели. Репутация Абрамяна была подмочена — территорию обнесли красными флажками. Но обстоятельства дали неожиданный поворот, и на этом повороте Мартин Абрамян, дослужившийся до майора, из колесницы выпал.

Начало перестройки впрямую сказалось на судьбе Мартина. Воспользовавшись некоторыми послаблениями в кадровой политике, он подал рапорт на увольнение. Место будущей работы тщательно скрывал от своих коллег: якобы, «боялся сглазить». Обмыв уход, через неделю он приехал к конторе на «БМВ» с ящиком пива. Через месяц Абрамян ездил на «Жигулях», а еще через два — на «Москвиче». Жить на воле таким странникам было нелегко.

Тем не менее его любили. За открытость, за соучастие, за помощь, которую Абрамян любил оказывать. Здесь он был точен и надежен. Обладая широкими связями, в том числе и в представительстве Армении, Мартин мог многое. Мог устроить родственника в больницу, достать дефицитное лекарство, помочь с поступлением в вуз.

В период дефицита сигарет все его знакомые и начальство курили табак из киоска армянского представительства.

Во время землетрясения в Спитаке погибло восемь родственников Абрамяна. Он почернел, будто обуглился. Бывшие коллеги, связи с которыми Мартин старался не терять, периодически напоминая о себе то бутылкой коньяка, то дюжиной пива, бросились помогать. Наверное, впервые за много лет Мартин понял, что такое дружба — бывшие сокурсники собрали ему что могли. И деньги, и вещи. Землетрясение все восприняли, как свою собственную беду. Через представительство Армении несколько ящиков вещей было отправлено в зону землетрясения.

Последние два года Мартин о себе не напоминал. Исчез, как испарился.

И вот неожиданная встреча. Помимо традиционной оперской закуски на столе появились соленья, копчености и прочая вкуснота армянского производства. В основном, домашнего.

— Ты что, все с собой возишь? — таращил глаза Дед на нежданное изобилие.

— Зачем? Здесь у меня знакомые, родственники. — Мартин все выкладывал и выкладывал из пакетов разные яства. — К одному зашел, к другому. Одному посылочку привез, к другому заехал… Я ведь сейчас в Ереване живу.

У Олега что-то екнуло. Вновь вспомнилась команда небритых на первом этаже.

Вечер воспоминаний как-то сам собой перешел в политическую дискуссию.

— Ну, на хрена вам этот суверенитет? — горячился Дед. — К какому месту вы его приложите?

— Нет, ты не понимаешь психологии маленького народа. Мы всегда были под чьим-то игом. Ты думаешь, почему у моего народа нет веселых песен? Потому что на протяжении всей истории он страдал. У нас только песни плача. В песнях отражается вся история. Многострадальная… Один пятнадцатый год чего стоит. А теперь еще такая беда — Спитак. И когда мы хоронили своих близких, в это время у наших соседей пела зурна и резали баранов. Что может быть кощунственнее?

— Но Россия-то при чем? — опять кипятился Дед. — Вы ведь без России, как… как… — Сравнение на ум не шло. — Да вам без России… В конце концов, мы с вами христиане!

— Христиане. Но мы не хотим, чтобы нами управляли из Москвы. Москва ведь не Россия. Почему Москва не поддерживает нас в карабахском вопросе? Почему Горбачев крутил задницей, когда надо было принять жесткое решение? Ведь ситуация тогда была управляемая. Приняли бы решение, что Карабах наш, и все… Никакой Азербайджан…

— Да забодали вы со своим Карабахом.

— Смотри, старик, не пройдет и года, как вам тоже придется испытать наши беды. А может, хуже. Татарстан суверенитет объявил? А Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия? Там тоже не просто. — Когда Мартин волновался, он начинал говорить с акцентом.

— Давайте выпьем, чтобы нас с вами не разделяли ни границы, ни идеологии. — Олег решил прервать бессмысленный диспут. — За нас с вами и за хрен с ними!

Темп спора был сбит. Нет ничего хуже быть третейским судьей в межнациональном конфликте. Это только в мифах можно разрешать споры призывом к разуму. И то если разум не затуманен кровью.

— Слушай, а в какие корочки зашиты личные дела сотрудников КГБ Армении? — зажевывая огурцом душистый армянский коньяк, поинтересовался Дед.

— Да в такие же, как и у вас. Синие с золотым тиснением — «КГБ СССР».

— Вот! — Дед поднял палец. — Вот за этот суверенитет я готов голосовать двумя руками.

Разговор затянулся далеко за полночь. Он то приобретал характер политической дискуссии, то переходил в сферу «а ты помнишь?». К двум часам коллеги разошлись с набитыми животами и предчувствиями скорого похмелья.

Похмелье было не столько скорым, сколько неожиданным…

Весь следующий день Олег с Дедом провели в управлении. Были дописаны справки, дополнительно сняты ксерокопии. Перед отъездом планировалась встреча с начальником управления, но тот задержался в городской администрации.

У поезда сопровождавших коллег держать не стали. Бросили в купе вещи и распрощались, несмотря на традицию ждать отправления. Коллеги не возражали. Поезд ушел по расписанию.

9

В Москве на вокзале их встречал сам Адмирал. Он был чем-то встревожен.

— Идем пошушукаемся? — Он отвел Олега в сторону. — Слушай, тут такое дело. — Адмирал топтался, как пудель перед прогулкой. — Ты человека по фамилии Абрамян знаешь?

— Позавчера познакомился. Час от часу не легче. А что? Его Дед хорошо знает. Дед, иди сюда.

— Понимаешь, есть такая информация. Дурацкая, конечно, но начальство дергается… Все с бэтээрами этими.

— Излагай!

— Абрамяна и еще двух товарищей с Кавказа нижегородская милиция задержала при попытке передачи взятки некому должностному лицу, от которого зависела дальнейшая судьба боевых машин.

— Я так и знал! — Олег в сердцах бросил сумку на землю.

— Что знал? — прищурился Адмирал.

— Неспроста они в гостинице крутились! Ну, взяла милиция, дальше что?

— Абрамян говорит, что отправка машин в Баку — это санкционированная правительством России акция. Конспиративная акция. И она была сорвана милицией и органами военной контрразведки. А для реализации ее из Москвы лично приезжал майор Соколов, который встречался с Абрамяном в гостинице и дал рекомендации, как разрешить ситуацию. Этот козел сказал, что и деньги для должностного лица были выделены по статье на оперативные расходы.

— ЧТО!!! — Олег опешил. — Да я этого Абрамяна первый раз в жизни в номере увидел… И про цель нашей командировки мы с ним не говорили… Так он на Баку работает!

— Не горячись! — Адмирал поднял сумку Олега с земли. — А ведь тебе не обвинительное заключение формулирую, а информирую по существу возможных пристрастных вопросов.

— Ну, сучок Абрамян! — Дед закипал, как чайник «Тефал». — Не верил им никогда и никогда верить не буду… Ну, хитрожопый гад! Правильно говорят, что у дареного коня всегда кариес.

— Мое дело предупредить! — Адмирал успокоился с чувством выполненного долга.

Разговор был продолжен через час, но уже на другом уровне. И несмотря на то что ситуация разрешилась практически моментально, неприятный осадок остался. Больше всего Олега мучила мысль, откуда Абрамян мог узнать цель их приезда в Нижний Новгород.

Дед рыл по своим каналам. Связавшись с местным управлением, он ясности не внес. Судя по всему, информация шла по верхам, а потому рядовые сотрудники ничего не знали. Тогда Дед, порывшись в записной книжке, нашел телефон своего приятеля из Шестого управления МВД, который связался с Нижним Новгородом напрямую.

— Докладываю. — Дед еле сдерживал раздражение. — Все было так, как рассказал Адмирал. После задержания клиент вел себя нагло, как танк. Качал права, предъявлял нашу ксиву. Вот гад, видимо, не сдал при увольнении… Давил на то, что менты сорвали важное правительственное поручение, связанное с урегулированием ситуации в Карабахе. Сорвана тщательно разработанная операция, для обеспечения которой по указанию руководства КГБ России в Нижний Новгород были командированы два известных вам, товарищ Соколов, товарища. Они привезли деньги для разрешения вопроса «нелегальным путем». Ну, дальше тебе все известно…

— Где Абрамян?

— Ту-у-у! — Дед развел руками. — Отпустили под подписку о невыезде. Задокументировано было из рук вон плохо… Да и наглость легенды смутила прокурора. Пока выясняли обстоятельства, Абрамяна и след простыл. Говорят, какой-то звонок из Москвы был.

— А подписка о невыезде?

— Невыезде из Еревана? — Дед усмехнулся. — Что и требовалось доказать. Кстати, нет ли тут руки «Эля»?

— Невыезде из Баку, — уточнил Олег.

— Не помешал плавному течению гроссмейстерской мысли? — Голос в трубке такой же вкрадчивый, как и телефонный звонок, убавленный почти до предела: Олег не любил громких трелей.

На проводе был оперативный дежурный, человек в Управлении известный и популярный. Лучшего специалиста по первоапрельским розыгрышам найти было трудно. Любой звонок от него мог иметь некий подвох, и люди, знающие это, вели себя с ним осторожно. Правда, розыгрыши носили, как правило, бытовой характер и к службе отношения не имели.

— Что уж теперь говорить… Слушаю и повинуюсь.

— Олег, тут тебе депеша лежит.

— Читай. От оперативных дежурных секретов не держим.

— Лучше зайди. Не в Теплый Стан топать…

— Интригуешь?

— Депеша такая: «Уважаемый Олег Николаевич, убедительно прошу срочно связаться по весьма неотложному вопросу. Заранее признателен. Горбунов Сергей Васильевич». И телефон. «Кремлевка».

— Городского телефона там нет? Или он хочет этим подчеркнуть, что мы в сравнении с ним…

— А то нет? Даже «кремлевки» не имеешь. А еще гроза вредителей полей и огородов. Позор!

— Уговорил. Иду. Прикажи посторонним возле кабинки не шляться…

Дежурная часть живет своими буднями. За удобными, но уже устаревшими пультами — ответственный и оперативный дежурные. В данном случае это единство и борьба противоположностей. Абсолютно индифферентный ко всему, уравновешенный до невозможности Юрий Иванович и Петр Михайлович, человек импульсивный, вспыльчивый, обладающий моментальной реакцией на внешние раздражители. Сюда, в дежурную часть, первой приходит беда. И отсюда первой приходит помощь. Оперативные группы вылетают на место происшествия без промедления, и часто это спасает кому-то жизнь. Порой здесь не смолкают телефоны, и двух пар рук и двух пар ушей не хватает. А если учесть, что у каждого не меньше полутора десятка аппаратов… Сейчас около ответственного дежурного переминается с ноги на ногу фельдъегерь. Ждет росписи и печати в реестре. Мой реестр — ваш пакет. Сдал — принял. И вперед, к следующему адресату. Ответственный сегодня — Петр Михайлович. Человек словоохотливый, он рад новому лицу, с которым можно поболтать, благо выдалась минута-другая затишья. Юрий Иванович, наоборот, персона замкнутая, все молчит, кивает, больше слушает. Не разговоришь. «Что с него взять, — сетует Михалыч, — бывший следователь. Ему бы только вопросы задавать. А на лице ни эмоции, ни улыбки. Не поймешь…»

— О, король художественного мордобоя! — Михалыч рад приходу Олега. — Что новенького на фронте борьбы с организованной преступностью. Или, может, точнее, преступными организациями?

— Какие у нас новости! Все новости у вас. Дороги ведут в Рим, а ноги — в дежурную службу. Включи-ка телефончик для беседы с ответственным лицом.

— Ключ на старт! — Михалыч нажимает белую кнопку переключателя. — Ваша первая кабинка, сэр.

Трубку снимают после второго гудка. На другом конце провода — уверенный баритон знающего себе цену человека:

— Здравствуйте, Олег Николаевич. Извините, что потревожил, но, насколько мне известно, вы принимаете дела у предшественника и среди них — интересующее лично меня. Есть ряд вопросов, которые нам нужно бы обсудить. Так что не откажите… Если вас устроит — в четыре часа.

— Сергей Васильевич, я, конечно, польщен вашим вниманием, но насчет четырех часов — пас. Совещание. А потом у нас существует правило: когда речь идет о встречах с высокопоставленными людьми, я обязан проинформировать и получить санкцию у руководства.

— Ну, в отношении второго не беспокойтесь: я с вашим руководством уже переговорил. Что касается совещания… Когда оно закончится?

— Это как звезды встанут. Может, через час, а там — кто знает.

— Хорошо. Давайте в восемнадцать ноль-ноль. Машину я пришлю. Запишите номер.

Под удивленными взглядами оперов на улице паркуется длинная-длинная колбаса ЗИЛа. На черных бортах играют лучи солнца; как в зеркале «комнаты смеха», отражаются улица, здания, люди с короткими кривыми ножками. Наверное, такими же они выглядят через бронированные стекла.

— Что это он здесь? — спрашивает Дед у выходящего из здания Олега.

— Карета подана за мной, — бросает Олег на ходу. — Дождитесь, я скоро.

Он решительно потянул на себя ручку. Гидравлический усилитель легко и бесшумно распахнул массивную бронированную дверь.

— Ты что-нибудь понял? — Дед хлопает ресницами.

— У разведчиков, даже бывших, свои причуды. — расплывчато отвечает Адмирал.

— Значит, к Борману на доклад?

— Похоже.

…Кабинет — из тех, для определения которых подходит единственное слово: «огромный». Такие еще называют «номенклатурными гостиницами». Поменялись времена, но и только: набор телефонов, мебели и прочего живо вызывают в памяти недавнее прошлое. Единственные новшества — картина «Вид Кремля» на месте «табельного» портрета и компьютер на необъятном письменном столе. Все остальное — как прежде. Даже вышколенная в лучших традициях секретарша с вежливо-непроницаемым лицом и радушной, нарочито приклеенной улыбкой.

Сам хозяин кабинета — как будто и не перемещался ни во времени, ни в пространстве.

«То, что В.И. уходит, можно понять. В обстановке раздвоения держать равновесие трудно».

— Здравствуйте, Олег… Можно без отчества? — глаза внимательные, взгляд мягкий, голос бархатный. Номенклатура. Сам папаша высок, строен. Даже лысина к лицу.

Костюм — из дорогих, штучный. Сидит как влитой. Рука холодная и сухая. Но взгляд… Такие взгляды вырабатываются у людей, привыкших повелевать массами.

— Здравствуйте. Можно. — Олег чувствует себя спокойно, даже ощущает какой-то особый кураж. Информация — великая сила, а он ныне таковой обладает. И даже тему беседы предугадал.

— А вы точны. Теперь это умеют немногие.

— Фирма.

— Как доехали?

— Как член Политбюро.

«Короткая служебная улыбка. Снисходит к молодости. Отец родной».

— Да, в недавнее время на этой машине ездил… ну, неважно, кто ездил. Теперь это все — достояние, как пишут в газетах, нарождающейся демократии.

— Скорее вырождающейся. — Олег принимает тон, но цену себе знает. И тот тоже должен знать цену. Взгляд хозяина холодеет.

— То есть?

— Машинальное уточнение. Издержки профессии. Извините.

«Ага, попал! Не любишь трамвайных хамов? Привыкай, товарищ-господин: с простым народом общаешься».

— Чай? Кофе? Может, коньяку немного?

«Демократ».

— Мне еще на работу возвращаться.

— Тогда, если не возражаете, перейдем к делу. Заочно я вас знаю давно…

— ?

— Сын рассказывал.

— А-а…

— И потому решил, что нам надо познакомиться поближе. Вы все не можете забыть ту историю?

— А вы? Неужто и на вас она произвела впечатление?

— Тогда я ничего не мог для вас сделать. Дистанция до вашей конторы была для меня еще великовата. Но теперь… Предлагаю забыть тот досадный случай. Молодость не должна питаться злом. Молодость должна думать о том, как лучше применить свои силы.

— Согласен. — Олег — сама доброжелательность.

— Сын рассказал мне в подробностях об операции с вымогателями…

— Ничего особенного. Рядовой случай. Штатная ситуация, — перебивая, машет рукой Олег.

«Не царское дело всякие мелочи жизни обсуждать. Давай к делам государственным. Ну!»

— …И я подумал, что для вас с вашими способностями нынешние рамки, пожалуй, тесноваты.

— То есть?

«Здесь можно поиграть».

— Мы создаем в своей структуре новый отдел. В известной степени он будет напрямую связан с системами Министерства безопасности, так что работа, как говорится, по профилю. Нам очень нужны такие, как вы. Фронт работ — самый широкий. Много зарубежных поездок. Разнообразные контакты. Полная свобода для профессиональной инициативы. За вами сохранится все: звание, льготы. — Суетится, нервничает, лебезит. — Погоны обеспечим «на вырост». Предлагаю вам согласиться. Вы интеллектуал — не рядовой, хотя и идеальный, исполнитель. Структура государственная. Так что если у вас есть предубеждения против… м-м… частного сектора, можете быть спокойны. Будете служить Отечеству, как служили. Я вас не тороплю. Но и тянуть не надо. Равно как афишировать наш разговор. Надумаете — звоните, мой телефон у вас есть.

«Его так крепко прижало? Или он, по обыкновению начальства, держит меня за дурака?»

— Все это очень неожиданно. Позвольте подумать. Кроме того… — Олег пытается соскочить с ситуации. Но с другой стороны, ему интересен этот эксперимент. Как глубоко зашли дела?

— Я говорил с вашим руководством. Если коротко, в случае смены вами места работы они будут сожалеть, но объективно такой профессиональный рост считают закономерным…

«Ай да папаша».

— …Так, может, не стоит тянуть время?

«С обеих рук работаешь. Торопишься».

— …Что так уж держит? — Горбунов буквально давит. Трудно быть в подчиненных у такого носорога. Когда дело касается его интересов, этот не лавирует. Только вперед. Не увернулся — размажет, как масло по бутерброду.

— Дела. И кое-какие долги. Дела надо доделать. Долги вернуть. А там видно будет. — Олег неуклюже делает вираж. Маневр простой и понятный. Чем более он понятен папе, тем лучше. Трубку мира курить рано. Минздрав предупреждает…

…Личный состав от нечего делать гонял по «видику» уже известное наизусть «Белое солнце пустыни». Адмирал меланхолически пил кофе. Дед монументально дремал. Сухов на экране обходил женский строй: Зарина, Зухра…

— Гюльчатай, — сказал Олег и по тому, как, мгновенно очнувшись, Дед дурашливо заорал: «Господа офицеры! Равнение на самого!» — понял: ждали. В горле у него запершило. Он, Олег, не политик, и, слава Богу, его к этим играм не тянет. Тут он полностью согласен с В.И. По остальным пунктам ему еще, наверное, придется дозреть. Но одно ясно Олегу уже сейчас: ворье при любом правительстве — все то же ворье, он знает, как с ворьем обходиться. Вот этим смыслом он, Олег, и будет заполнять в обозримом будущем дни быстротекущей жизни. Каждый должен заниматься своим делом. Только тогда погода в окружающем мире сможет измениться.

— Вольно, — сказал Олег.

— Их высокородие сказало «вольно». Или вы уже превосходительство? Честно сказать, мы вас уже и не ждали.

— Это почему?

Которых нынче на «членовозах» отвозят, те, если и возвращаются, так минимум на этаж выше, — объяснил Адмирал. — Ну, так как вас теперь называть?

— Я сказал: вольно. Оправились? Теперь займемся делом.

— Скучный ты человек. Все дело да дело. Ну давай. Новости есть?

— Есть. На прямую наводку выкачено орудие главного калибра. Теперь я знаю, куда деваются материалы проверок этого «Эля». И по какой кривой уходят на повышение понятливые ревизоры. Нам до них по интеллекту и прочим этическим добавкам далеко, а потому слушай мою команду. Разработку предельно активизировать. Собрать все, что можно. Даже пепел от сожженных бумаг, если таковой попадется. Снова вежливо и предельно профессионально «промять» всех, кто когда-нибудь так или иначе контактировал с Горбуновым. Хотя… нет, это потом.

— Олег, слыхал? Бэтээры те на завод не вернулись.

— Прицепили плуги и двинули на вспашку зяби?

— Их шустренько перепродали другой коммерческой структуре. — Адмирал кладет перед Олегом ксерокопии справок. — А та, будучи в курсе дела, своим ходом загнала их не то на собственный теплоход, не то на арендованную еще у кого-то баржу и…

— Куда?

— Волга впадает в Каспийское море. Границ на воде нет. ГАИ тоже.

— Значит, на ближайшие выходные всякую личную жизнь придется отменить. С чем я нас всех с большой проникновенностью и поздравляю. Десять минут — на самоподготовку. Время пошло… Это что за предмет женского туалета на вешалке? Что за грация такая, спрашиваю?

— Грация как грация, — сказал Дед. — Кевларовая. Мы их, если помнишь, полгода покорнейше выпрашивали, эти бронежилеты. Перевооружается общество— перевооружаемся мы. Диалектика! А жилетка — класс. Надевается под рубашку — значит, не мозолит глаза. Держит и «калашникова», и «макарова». Гематомы — да. Контузии — тоже. Переломы ребер — почти гарантия. Но пулю держит.

— А можно теперь о чем-нибудь полегче? — сказал Адмирал.

— Олег, у тебя какая машина?

— «Пятерка». А что?

— Твоим адресочком, домашним, я имею в виду, интересовались в ГАИ.

— Кто? — Информация настораживает.

— Оперуполномоченный РУВД Михейкин.

— Что ему нужно?

— Что-то плел сначала про автотранспортное происшествие. Будто разыскивает владельца какой-то автомашины и вот названивает по кругу. Я бы его послал, но тут звонок из адресного бюро. Старшая секции сообщила, что был запрос по твоим данным. Посему я с этим Михейкиным уже по-настоящему пообщался.

— И что там на самом деле?

— Говорит, приятель просил его разыскать старого школьного товарища. Вечер встречи в школе, старенькая учительница, то, се…

— И кто этот мой старый школьный товарищ? — Тема становится любопытной.

— Дед выяснил. Некто Панков. Звучит?

— Еще как.

— Ты поосторожней. Ночи темные, керосина в стране нет. Может, подстраховать?

— Брось, Адмирал. Малолетку нашел. Если кто-то в ЦАБ звонит, значит кому-то очень нужно. Всего-то и выяснить осталось: зачем?

— А зачем домашние адреса выясняют? Сначала адрес, потом состав семьи. Старо, как мир.

10

Лестничная площадка старого московского дома. Пустынная широкая лестница. Пыльные окна. Безлюдье. Никто не мешает двум мужчинам в спецовках ковыряться в телефонной коробке. Откручивается винт крышки, вскрывается паутина проводов, находится нужный, ведущий в квартиру. Несколько поворотов отвертки, и под этим нужным укрепляется телефонный проводок с черной коробочкой, залитой компаундом. Отвертка загоняет винт на место.

— Пошли. — Старший удовлетворенно гладит крышку коробки, затем, словно спохватившись, вытирает ее носовым платком. — Береженого Бог бережет, сказала монашка, одевая на морковку презерватив. — Скалится в улыбке — при этом видны четыре золотых зуба — и внимательно оглядывает рабочее место: не осталось ли чего. Пока они собирают инструмент, внизу хлопает дверь. Слышен топот бегущих ног. Он приближается, отражаясь эхом от стен и мраморных ступеней.

— Менты, — заглянув в пролет, дергается второй, роняя чемодан с инструментом. — Бежим!

— Иди ровно! — Старший спокоен как баобаб. Или делает вид, что спокоен. — Нет ничего более неприметного, чем человек в военной форме или рабочей спецовке. Натяни берет на уши и чеши, будто ты здесь самый главный.

Трое запыхавшихся милиционеров не обращают на «телефонистов» никакого внимания. Манипулируя в телефонной гребенке, «мастера» тронули чью-то сигнализацию. Вспыхнула лампочка на пульте вневедомственной охраны, ПМГ вылетела, как на пожар… Два сержанта и старшина мчатся к «встревоженной» квартире.

Во дворе, притулившись боком к мусорным бачкам, стоит новенькая «девятка». Навороченная внутри, она напоминает новогоднюю елку. Зеркала, подушки, подлокотники и прочая мишура, скорее мешающая, чем создающая комфорт. На правом переднем сиденье странная конструкция: что-то вроде гибрида коротковолнового приемника с магнитофоном в военном варианте. Длинная, словно ус таракана, антенна, закрепленная на заднем бампере, дрожит от каждого шевеления в салоне. Старший достает из сумки баночное пиво. Дергает кольцо.

— Так вот, сынок, о спецовке, — продолжает наставлять он «салагу». — Нет ничего более неприметного, чем рабочая спецовка. В ней все на одно лицо, и фоторобот несопоставим с оригиналом. Каждый свидетель дает приметы того человека, которого он видел или постоянно видит в спецовке, синем халате или комбинезоне, а еще лучше в солдатской форме. Лет пять назад пришли трое рабочих в комбинезонах в кабинет ректора МГУ. Говорят: «Ковер чистить будем!» Сворачивают ковер пять на шесть и уносят. Месяц проходит — нет ковра, второй — нет ковра. Ректор спрашивает завхоза: «Когда ковер привезут из чистки?» А тот: «Какой ковер?» Во, сюжет! Стали вспоминать, никто не вспомнил — кто приходил, кто ковер уносил. А вот еще случай. Давно дело было. В те времена, когда коллективных антенн не было, и все пользовались антеннами индивидуальными. Ну, знаешь, две медные трубки на палке. Тогда вся Москва была сплошной лес антенн. Воровали эти трубки страшнейшим образом! Ну, что делать, как вынести длинную трубу? Ты, конечно, знаешь, что крыло метровой антенны должно быть не меньше метра. И вот мы с корешком берем две шестиметровые трубы, связываем их, а потом, как метром, начинаем мерить территорию завода. Раз повернули — отметка мелом на асфальте, два — отметка, три… Так доходим до ворот. «Отворяй», — кричим. Вохровец таращит глаза: «Что это вы делаете?» — «Коллектор меряем канализационный». «А-а!» — и открывает ворота. Вот так мы по улице Землячки до Пятницкой и дошли. А там во двор. Распилили на метровые трубки — и в метро. Учись, сынок! А то так и будешь ключи подавать! — гогочет старший.

Сколько сторожить здесь — неизвестно. «Шпион» поставлен — надо проверить первым звонком. Компаньоны пьют пиво. Но ожидание длится недолго. Молчащий приемник наконец начинает подавать признаки жизни. Слышится треск набираемого телефонного номера.

— Нормалек, — удовлетворенно отхлебывает пиво старший.

Слышны длинные гудки, затем детский голос: «Алле!»

— Леночка, мамочку позови, — заплетается пьяный голос.

— Мамы нет дома. Я папу позову. Папа!

— Папу не надо! — Длинные гудки.

— Хай класс! — восхищается молодой.

— Ты эту штуку сам придумал?

— Ага. На пару с химиком этим. Тимирязевым. Теперь определим, куда он звонил. — Нажимается кнопка перемотки ленты. Воспроизводится запись.

— Та-та-та-та…

— Четыреста, — считает умелец.

— Та-та…

— Двадцать.

— Та-та-та-та…

— Четыре. Четыреста двадцать четыре…

— Слушай, а откуда в квартире пьянь? — наконец соображает «телефонист» помоложе.

— Сосед. Советские чекисты, как самые лучшие чекисты в мире, живут в коммуналках. И соседей не выбирают. Ну, порядок. Завтра начинаем.

Движок схватывает с полтычка. Старший лихо, с визгом рвет с места, едва не сшибая мусорник.

Лестничная клетка в Управлении — местный Гайд-парк. Кто курит, кто просто так расслабляется, байки слушает, благо есть кому потравить. Сегодня очередь Деда.

— Накануне Олимпиады это было. Счастливое времечко, скажу я вам, вспомнишь — слезы по щекам… Получаем мы информацию: какая-то группировка орудует под крышей КГБ и ГАИ. Таксисты снимают в аэропорту иностранцев, прихватывают попутных девочек. На дороге их останавливает ГАИ. Два-три мужика достают ксивы КГБ и начинают иностранцев шмонать. Тогда слово «КГБ» срабатывало почище нервно-паралитического газа, так что шмон всегда был с прибылью. Однажды едет ночью из Шереметьева ПМГ. Темнота — глаз коли. Вдруг видят: по обочине в лучах фар белые трусы рысью бегут. Подъехали вот с такими глазами — а это негр в одних трусах молотит, весь бледный от пережитых волнений. Ну, началась раскрутка — иностранец, скандал. Поскольку дело на контроле — быстренько вышли на банду и около Первого часового завода всех свинтили.

— Говорят, там заварушка была?

— А то! Народу для подстраховки задействовали кучу. Большинство друг друга раньше в глаза не видели. Началась операция, так от усердия едва друг друга не перестреляли. Но самое интересное: когда эту шантрапу погрузили в «уазик», они стали деньги предлагать. Думали — конкурирующая фирма…

— А потом?

— Что потом? Потом мы начали эти банды, как орехи, щелкать. Шеф лично под своим контролем все наши дела держал. Лично первому секретарю МГК докладывал. Все давалось по первому требованию. Техника — пожалуйста, оружие — нет проблем. Командировки, оперативные деньги… Сейчас вспомнишь — не поверишь. Примерно через месяц получаем информацию, что главарь одной из банд должен во Владимире налет провести. То ли магазин, то ли кассу хотел взять… Сейчас не помню. Несколько бригад туда. Сутки сидим в засаде, вторые, третьи. Озверели. Короче, принимаем волевое решение: снимаемся. Снялись, но решили в баньку заехать. Подкатили. Паримся, портвешок потягиваем. Вдруг явление Христа народу. Лично, собственной персоной — наш клиент. Здоровый малый, под метр девяносто. Охрана такая же. А мы голые! Вошел — сразу картину просек. А чего не просечь: автоматы, жилеты, станции. Короче, как въехал одному нашему — перелом ключицы. Хорошо, руководитель бригады сразу сориентировался: рыбкой по полу — и за автомат. Полмагазина в клиента — почти пополам развалил. Ну, сами понимаете, скандал. Так Алидин — начальник Управления — стрелка на гарнизонную гауптвахту: от прокуратуры подальше. Пятнадцать суток! Перед Олимпиадой мы здорово Москву почистили. Правда, потом это как нарушение прав человека подавалось. Но плевать. Главное, народ по улицам спокойно ходить мог.

— А потом? — Молодому не терпелось услышать что-нибудь еще.

— А потом перестройка началась. Горби сказал: «Занимайтесь своим делом, товарищи чекисты. Шпионов ловите». Отдел расформировали, агентуру поисключали. Говорят, в восемьдесят пятом, когда мы с этой барахолкой завязывали, воры в законе хотели памятник на родине героя поставить — им враз легче дышать стало — да не решились. Генсек человек скромный, даже звезду Героя себе не взял, вот они и побоялись его оскорбить… Жаль, что после генсеково указание забыли…

— Байки травишь, — подошедший Адмирал угрюм и задумчив. — А у соседа корова не доена. Пошли.

В кабинете Адмирала — на местном наречии, «цейхгаузе» — огромный сейф, набитый оружием всех мастей. На шкафу каска с пуленепробиваемым забралом, рации большие и маленькие, на вешалке — бронежилеты. На фоне всего этого инвентаря Адмирал выглядит монументально.

— Дед, я сейчас встречался со своим источником. Есть непроверенные данные, что команда Панкова пытается взять Олега под колпак.

— У меня на этот счет тоже кое-что есть.

— Так или не так, но подстраховать надо бы. А? Не слышу.

— Наложение голосов. Объяснить, что это такое?

На столе Олега звонит телефон.

— Олег? — приятная неожиданность для знающего ситуацию человека. На проводе — сам папаша. Лично, без предварительного звонка секретарши. Примечание: на этот раз к «кремлевке» не требует. Что бы это значило?

— Ну? — начинает без предисловий, словно только что расстались.

— Огрехи подчищаю, Сергей Васильевич. Вот подчищу — тогда…

«Как же ему не терпится. Значит, ребята копали не зря».

— Пока будете подчищать, может оказаться поздно, — голос почти заискивающий. Пауза, возникшая после заманчивого предложения, всерьез озадачила номенклатурного волка. От таких предложений нормальные люди не отказываются. Наиболее прыткие готовы за назначением на коленках на Старую площадь ползти.

«Говорят, когда-то из его кабинета инструкторов в обмороке выносили. Сдал старичок».

Дед наблюдает из окна, как Олег садится в машину. Берет в руки рацию.

— Рысь! Это Дед. Двигай помалу. И смотри по сторонам.

— Пять-пять! — ответ по эфиру.

Машина Олега движется в потоке по Садовому кольцу. На коротких волнах вешает Би-Би-Си.

«Аппараты конкурирующих и весьма влиятельных служб безопасности ютятся под одной крышей в известном здании на Лубянке. Одна из них стремится выжить и сохранить, насколько это возможно, былое могущество. Другая — стремительно развивается, пытаясь поглотить как можно больше мощностей первой. Во всяком случае, у руководителя Межреспубликанской службы безопасности Вадима Бакатина аккуратно украли секретный листочек с жизненно важной для будущего МСБ информацией. Этот листочек, схема будущей структуры МСБ, составленная лично Бакатиным…»

«Интересная мысль! Бояре дерутся, а у холопов лбы трещат. Все схемы на листочках рисуют, а до того, что скоро работать будет некому со всеми их реорганизациями, никому дела нет».

Волна куда-то ушла Олег чуть довернул ручку приемника.

«Так как документ оказался в руках Президента РСФСР, указ о реорганизации КГБ был подписан Ельциным раньше намеченного срока, чтобы поспеть прежде Горбачева предъявить претензии на обладание основными боевыми силами старого КГБ и поставить точку в вопросе, какой КГБ главнее».

«Интересно, а Би-Би-Си знает, какой КГБ главнее? Создается впечатление, что они и определяют нам, какому главнее быть. Полный идиотизм, вчерашние диссиденты учат Бакатина, как ему руководить КГБ, а профессионалы на прием прорваться не могут…»

Волна снова ушла, но через секунду нравоучительный голос продолжил:

«Теперь о схеме структуры Межреспубликанской службы безопасности, предложенной на подпись Горбачеву. Во главе ее директор…»

«А чуть ниже завсекциями, как в магазине?»

«…Каким является Вадим Бакатин. Помимо него создается координационный совет. Формально он независим, однако решения координационного совета оформляются, как приказы директора… Так же, как совету, директору подчиняется организационно-инспекторское бюро, контролирующее кадры республиканских служб безопасности…»

«Было б кого контролировать. Не сегодня-завтра все разбегутся куда глаза глядят…»

Задумавшись, Олег пропускает поворот и вынужден, нарушая движение, пересечь две сплошные линии, чтобы перестроиться в левый ряд.

Позади слышен скрип тормозов. В зеркало заднего вида Олег видит, как, повторяя его траекторию, за ним перестраивается белая «Волга».

Смоленская площадь. У светофора возле МИДа Олег вновь замечает эту же «Волгу» в потоке машин. Проехав мимо «Витязя», он сворачивает в переулок и сбрасывает скорость. От резкой остановки «Волга» почти упирается в его багажник.

— И куда это вы собрались, сыщики? — За рулем сотрудники отделения Деда. Опера в явном смущении. Но один все же находится:

— На ярмарку в Лужники. У нас там встреча.

— Меня за компанию не возьмете?

— Да зачем? Мы сами. Мы давно договаривались, а контрольного звонка нет. Решили проверить. Может, и не придет…

— Врать научись, боец. Легенда должна быть не сказкой, а былью. Машину на базу, сами — по домам.

— А вы?

— А я вашим вдохновителем займусь.

…Дед всегда уходит из конторы последним, поэтому отловить его — пара пустяков.

— Твои дела?

— Не понял…

— Ты ребят за мной послал?

— Я? Кого? — Дед пытается разыграть изумление, смешанное с возмущением.

— Чайником прикидываешься! А ведь Дед! Ты же знаешь: если опер не может обмануть начальника — это не опер. Если начальника может обмануть опер — это не начальник. Короче, я твоих телохранителей расколол. Они тебе не докладывали? Кончай народ попусту загружать. У них и так приключений хватает. Ты меня понял?

— Я понял. Это ты тупой. Думаешь, те клиенты будут с тобой в крестики-нолики…

— Если за мной ходят люди Панкова, у них и мысли не должно возникнуть, что мы их боимся. Пусть наглеют всухую. Быстрее завянут… Кстати, материалы следователь смотрел? Эти наши плоды трудов бессонных?

— Сказал, что накопали мы — выше крыши. Можно возбуждаться.

— Вот и займись, наконец, настоящим делом, готовь на доклад. А то взял моду — молодых развращать. Неужто постарел, сдавать начал?

Машина катит в общем потоке как бы сама собой. Олег крутит ручку настройки приемника, переключает диапазоны — ничего, кроме оголтелого рока. И вдруг на УКВ отчетливо раздается:

— Серый, мы на Сретенке, идем за клиентом к проспекту Мира.

«Я, между прочим, тоже на Сретенке. И тоже иду к проспекту Мира. Занятно. Попробуем оглядеться. Газ. Теперь сбросить скорость. Никого? Опять по газам. Чисто? Попробуем возле светофора. Под желтый перед красным — в Астраханский переулок и резко вперед. Ну?»

— Серый, он ушел в Астраханский, мы под светофором…

— Понял, приму у Безбожного.

«Да у вас, гляжу, солидно поставлено. Начнем проверять всерьез».

Не доезжая до Безбожного переулка, Олег ставит машину на прикол, заходит в подъезд и из окна наблюдает за улицей. Из Безбожного выруливает «девятка» цвета «мокрый асфальт» и, развернувшись, паркуется перед машиной Олега.

«В огне брода нет. Значит, остается проверить, у кого лучше реакция».

Олег выходит из подъезда прогулочным усыпляющим шагом. Переменить темп, резко свернуть к машине — это все наработано.

«Девятка» с запаздыванием срывается следом. Начинается гонка по Москве. Ее движок значительно мощнее, а сама она маневреннее. Но Олег водитель не слабый. Даром, что ли, в разведке учили. Главное — затравить. Чтобы эти двое в «девятке» вошли в раж.

«Притормозим».

«Девятка» чуть не врезается в самосвал.

«Прикинусь чайником. Медленно, еще медленнее. Так, заглохнем».

Сзади «фафакуют» нетерпеливые. Все скажут, что думают об этом чайнике.

«Заводим и с ходу в поток. Вот дырка между троллейбусом и иномаркой. По миллиметру справа и слева. Прохожу».

В «девятке» начинают нервничать.

— Слушай, Серый, это придурок какой-то.

— Держись осторожнее, чтобы не заметил.

«Кажется, завелись. Теперь на улицу Герцена. Так, отлично, приторможу на желтый… И сразу на красный налево».

Олег чуть не врезается во встречный автобус. Преследователи отстают.

«Притормозим — жалко «друзей» терять!»

Справа чебуречная — любимая рыгаловка таксистов. Ассортимент простой, но традиционный. Харчо, шницель с яйцом и чебуреки. По обе стороны проезжей части — машины с шашечками: самый обед.

«У советского таксиста не желудок, а бетономешалка. Все переварит! Ладно, проехали. Теперь направо и на Скатертный, тридцать. Если все получится, то охота у них пропадет надолго. Заодно и квалификацию проверим: знают ли голуби в «девятке» эти легендарные триста метров и что там справа и слева. Главное, чтобы они на мгновение потеряли меня из виду. Секунд пять есть. Этого хватит, чтобы закатиться в тихий дворик рядом с аркой, на которую вся надежда. А у них — как получится».

Потеряв Олега из виду, но просчитав на ходу, что оторваться от них Олег мог, только скользнув под арку, двое на «девятке» с разворота ныряют следом и под визг тормозов и звон битого стекла… врезаются в столб, аккуратно врытый посередине проезда.

— У нас ЧП! — слышен голос в эфире. — Вмазались в столб в арке на Скатертном.

— Где клиент?

— Черт его знает! Машина вдребезги. Без «скорой» не обойтись.

«Как в аптеке! Если «скорая» нужна, то стрелять они явно не будут. Можно выезжать спокойно. И нужно запомнить, на каком диапазоне они работали».

Олег нажимает кнопку «памяти». Приемник теперь будет автоматически входить и фиксироваться на этой волне.

Горбунов-младший и начальник его службы безопасности сидят в офисе «Эля». Стынет кофе на столике, две пустых бутылки коньяка, нетронутые дольки лимона в хрустальной розетке. Маячит тень не равнодушной к Панкову секретарши. Но собеседникам не до кайфа.

— Мы вчера из-за этого козла машину разбили, так что все надо начинать сначала. — Панков зол, а потому пьет, не хмелея.

— Мне жизнь из-за этого козла разбили, а ты про машину! — Горбунов, напротив, хмелел на глазах. — Жизнь! С него началось и им кончается. Ревизии, проверки. Сволочи неподкупные, где он их набрал только! Отец с ним говорил. Вертится, как уж на сковородке. Сам не живет и другим не дает.

— Вытри сопли! — Панков открывает очередную бутыль. — Таких только могила исправляет. За машину платить будешь.

— Какая машина! Жизнь наперекосяк. — По щеке Горбунова течет слеза. — Где ее разбили?

— Скатертный переулок знаешь?

— Скатертный, тридцать, что ли? Тогда это не он козел. Это твои шакалы — не шакалы, а козлятки безрогие. — В глазах Горбунова появляется интерес. — Старая примочка. Ее в нашей конторе многие знают…

«Нашей»! Горбунов усмехается: сколько лет уже не в конторе и все «наша».

— Много лет назад, — продолжает он, — наружка наказала там американского дипломата, который несколько раз уходил на «Форде» как раз через эту арку. Ночью врыли столб и кирпич повесили. Американец рванул по старому маршруту, знака не заметил и — очнулся в больнице. Твой клиент это еще с незапамятных времен знает. Если привел их туда, значит, твои мальчики — сопляки дешевые. И ты двоечник. Москвы не знаешь, а еще из ментов…

— Это ваши дела, а у меня теперь с ним своя бухгалтерия. Придется «счетчик» включать.

— Счет ему предъявить хочешь? Тогда я тебя больше не знаю.

— Дело твое, но в таком случае сам выворачивайся, чтобы не посадили. Я — пас.

— В смысле?

— Этот малый уже определился — и по тебе, и по твоей фирме. Вчера мне простучали из прокуратуры: засветки пошли по всем линиям. И по твоему компаньону из Штатов, и по Нижнему, и по махинациям. Не сегодня-завтра все это, — Панков обвел глазами офис, — полетит к чертовой матери, вместе с твоим папашей породистым. На него уже во-о-от такое досье в прокуратуру передали. Что так побледнел?

— И на отца? — прошипел севшим голосом глава фирмы. Взгляд Горбунова стал осознанным и почти трезвым. Дело становилось очень серьезным. «Вопрос только, что в том досье. Прямых показаний быть не может. Он же ни по одному документу не проходит. Но это по документам фирмы. А что если его зацепили сбоку? Отец ведь не делится своими секретами, мало ли что у него попутно может быть. Последнее время он совсем не в своей тарелке. То на здоровье жалуется, то на начальство. Скрытный, ничего лишнего не скажет. Значит, действительно тучи сгущаются».

— Что молчишь? — Панков пригубил пятизвездного.

— Думаю.

— Поздно думать. Шевелиться надо. Пока не поздно — родителя шевельни. А насчет меня запомни: я у тебя больше не работаю. Но мазать меня не вздумай. Ты, конечно, белая кость, а я мент, но я зато не такой брезгливый. Доходит? Или по буквам повторить? А то, может, одумаешься? Кадры решают все. Нельзя кадрами бросаться.

— Я одумался! — Горбунов снова готов к бою. Последнему — Что надо?

— Вот это другое дело. — Панков снова видит мужчину, готового к решению. — Пятизвездный! — Он поднимает рюмку.

— Звезды все брешут! — изрекает тот, но коньяк пьет. — Значит так. Соколов — твое дело, деньги — мое, прокуратура — дело отца. Не все потеряно. За что кровь на баррикадах лили!

Панков — человек серьезный. Слов на ветер зря бросать не будет, тем более что фигура Соколова стала серьезно раздражать. Работа в отношении него «по полному профилю» практически ничего не давала. По телефону он говорил редко, подходов к конторе не было. Предпринятая попытка установить там контакт результатов не принесла. Традицию «болтун — находка для шпиона» здесь блюли свято. Что и как задумывалось в конторе, выяснять было крайне сложно. Даже многие парни из отдела Соколова не знали стратегического замысла, не говоря уж о тактическом. Вакуум! И тем не менее пора было ставить точку. Может, и другим наука будет.

Найти людей для подобного дела было невозможно. Мало кто, даже из матерых, рискнул бы поднять руку на сотрудника госбезопасности. Выйти с предложением, даже за большие деньги, — риск великий и неоправданный.

Панков в свои силы верил, а потому без особых терзаний решил идти на дело сам. Не лаптем щи хлебали в ментовке! Тоже кое-что умеем.

«Телефонисты» вторые сутки нюхают помойку. Вводной информации никакой. «Выезжаю, ставь обед!» — и все. Вот и сейчас слышен знакомый голос:

— Я закончил, еду домой.

Судя по всему, их мытарства кончаются. Старший набирает номер радиотелефона.

— Он выезжает.

— Сейчас буду. Делаем, как договорились.

«Телефонисты» вылезают из машины, входят в подъезд. Один из них, встав на плечи другому, вывинчивает лампочку.

Подъезд погружается во тьму.

Олег в машине, настроившись на ту волну, удовлетворенно расслабляется: в эфире тихо. В зеркале заднего вида никого. Через сорок минут дома, можно будет отдохнуть. Впереди тяжелые дни. Материалы для прокуратуры подготовлены. Для возбуждения хватает за глаза… Дальше, естественно, все будет сложнее. Каждый эпизод — это недели работы, но зато удовлетворение… Тьфу, тьфу, тьфу! — Олег плюет через плечо. Нет, удовлетворение не оттого, что человек, сыгравший роковую роль в судьбе Олега, понесет наказание. А просто потому, что парни сохранились. Не ушли, не бросили дела, которому присягали. И сегодня их форме могут позавидовать многие. Цепь незначительных ситуаций вывела на ситуацию крупнейшую. Господи, как просто! Семейный подряд. Папаша пробивает делишки на государственном уровне, сынок — на коммерческом. Папаша прикрывает, сынок — подгребает. Если что не так — а правоохранительные органы на что?

Сводки, полученные в процессе разработок, — яркое свидетельство оборотной стороны медали. Как не похожа она на лицевую. Как не похожи люди на тех, за которых себя выдают. Буйство цинизма.

Если все пойдет как надо, а прокуратура обещала содействие, то на следующей неделе будет поставлена точка. Неплохой букет получается. Махинации с бартером, часть которого так и не поступила в Россию. Укрывательство доходов, а следовательно, неуплата налогов. Пособничество деятельности ряда бандитских группировок.

А папаша! Гребет с двух рук и во все карманы. Но и на него и показания, и материалы есть. Одна загвоздка — депутат! Это при коммунистах можно было за полчаса лишить полномочий. Сейчас значительно сложнее. Новые парламентарии своих не сдают. Не было еще случая, чтобы на Олимпе кого-то отдали в волосатые руки правосудия. «А если завтра меня?» Но где наша не пропадала.

«Пятерка», разбрызгивая грязь, почти плывет по Садовому кольцу.

Дед последний раз оглядел кабинет. Стол чист, сейф опечатан. Последний ритуал — вешает кобуру под пиджак, вынимает из стола пистолет, сует его под мышку, набирает номер телефона. Длинные гудки. Набирает еще раз. Гудки. Как сигнал тревоги, как колокола громкого боя. Дед, меняясь в лице, выглядывает в коридор.

— Соколова никто не видел?

— Уже ушел, — доносится из соседнего кабинета.

Дед хлопает дверью и мчится по лестнице, перемахивая через ступени. К счастью, отдельская белая «Волга» на месте. Водитель копается в моторе. Дед бросается к нему:

— Сделал?

— Да вроде…

— Ну-ка, дай! — Дед рвет машину с места. Визжат колеса, синий попугай на крыше стремительно вращает своими крыльями.

«Волга» рассекает поток, частники шарахаются в сторону, чудом уворачиваясь от этого снаряда. Визжат тормоза, орут клаксоны. Гаишники скромно опускают глаза долу.

Запарковав машину, Олег ставит на педаль костыль, намертво сцепляя ее с рулем. «Хоть и старая, но береженого Бог бережет». У подъезда сталкивается с хозяйкой рыжего спаниеля.

Цены бы не было старым московским домам, кабы не крутые лестницы и отсутствие лифтов.

— А, черт, — ругается Олег, окунаясь в абсолютную темноту следующей лестничной площадки. Он спотыкается и роняет ключи от машины. Связка звенит по ступеням.

— А, черт! — снова ругается он и, присев, пытается в темноте нашарить ключи. В тот же миг кто-то неразличимо тяжелый бросается на него из темноты. Олег машинально ставит нападающему подножку, откидывается к стене, но не успевает распрямиться: кулак, упакованный в кастет, врезается ему в щеку. Это явный просчет нападающего. На два сантиметра ниже!

Начинается схватка.

«Сколько их? Двое? Трое? Все-таки подловили. Зря, значит, хорохорился перед Дедом. Того, который кинулся первым, не слышно. А второй не слабак. Почудилось, или тот, первый, поднялся? Он там один или нет? Пока еще есть время, настырного надо ломать. Ну?»

Дед чуть не давит колесами рыжего спаниеля. Не заглушив двигателя, он рвет дверь подъезда на себя.

— Хулиган! — визжит дама. Заливается лаем холуйствующий пес.

«Темно, как у негра… — Дед слышит глухие удары и короткие вскрики. — Опоздал!»

Кожаные «куртки» валяются на лестнице, силясь встать. Измочаленный Олег пытается достать носком ботинка зад одного из них. Он поворачивается и в щели дверного проема видит лицо Панкова. Звук выстрела, будто звук стартового пистолета.

Словно чирикающие воробьи, трассеры приближаются к камню, за которым лежит солдат. Они ближе, ближе… Огромное солнце наваливается всей массой, слепя и закрывая собой небо.

Звук выстрела, будто звук стартового. Дед, почти уже не касаясь ступеней, словно пушечное ядро, летит вверх по лестнице. Площадка, пролет, площадка… На фоне светящегося окна с грязным витражом мелькают две фигуры. Дед буквально врезается в них, всей массой придавая им обратное ускорение.

Звенят стекла, разлетается старая рама, и два силуэта с воплями летят на улицу, в темноту двора. «Вверх! Вверх!» Очередной лестничный марш, и буквально в лицо Деду плюет пламя «макарова». Пуля свистит, кажется, в миллиметре от щеки.

Удар — пистолет звенит по ступеням. Второй — точно пониже уха. Теряющий равновесие Панков пытается ухватиться за воздух, переваливается через перила и летит в зияющую пустоту пролета.

Пить. Но фляжка давно пуста. И не разжимаются спекшиеся губы. Только бы выбраться из ущелья. Там, дальше, — свои. Еще шаг. И еще. Дед, ты что здесь делаешь? Как тебя занесло в эти скалы? И чего ты лаешься, как сапожник? Сам же говорил: кевлар держит и «калашникова», и «макарова». Гематомы, даже переломы ребер — это все мелочи. Главное — пулю держит, ты же сам говорил.

Тань, ты чего? Не надо. Я сейчас поднимусь. Это очень просто делается: на три счета. Надо подняться до счета «три». Иначе ребята запишут меня в слабаки.

Этого еще не хватало.

Смотри, я уже поднимаюсь. Раз. Два…

КЕВЛАРОВЫЕ ПАРНИ

ДЕД

Дед сидел в центре комнаты и был похож на раздавленную сливу. С утра закрученные пышные усы «а ля Давыдов» висели не по-гусарски неряшливо и напоминали крашеную паклю. Прибыв из города почти в невменяемом состоянии, он несколько минут изъяснялся междометиями, немало поразив этим «сокамерников», как называли себя опера. Он то разводил руками, то лупил кулаком по колену, при этом звук напоминал удар пудовой гири.

— Нет, вы только представьте… Так фраернуться! Ну так… — Дед замотал головой. — Вот уж Бог не фраерок — все видит… Первый раз положил пистолет в кейс… Значит, возвращаюсь из Загорска по Ярославке. Курить охота, спасу нет, а сигареты кончились. Торможу около киоска, беру пачку. Сажусь в машину — кейса нет, а там документы, деньги-получка и «макаров». Ну, минуты не прошло! Будто кто-то следил. Да черт с деньгами, но оружие!..

Отчаянию Деда не было предела. Собравшиеся впервые видели его в таком состоянии. Более того, они и представить не могли, чтобы человек, который боготворит оружие как высшее достижение человечества, мог лишиться ПМ номер АИ 412. Сокамерникам даже показалось, что над головой невменяемого товарища воспарило маленькое, еле заметное облачко: душа покинула бренное тело в линялой камуфляжной майке, стареньком свитере и потертой летной куртке. Облачко зависло над головой Деда — душа раздумывала над планом последующих действий.

— Да где это было-то? — прервал Олег молчание масс.

— При въезде в Москву на Ярославском шоссе, метрах в ста пятидесяти от поста ГАИ. Там киоски стоят, «стурки» называются.

Облачко растаяло: душа вернулась под кожаную куртку, продемонстрировав старую истину: своя рубашка ближе к телу.

— Может, турки? — подал голос очкастый субтильный юноша по имени Лева — практикант из Академии контрразведки.

Прибыв в отдел, Лева быстро освоился с обстановкой и, что называется, понял службу. Время здесь измерялось не часами и минутами, а реализованными делами. В отделе всегда не хватало людей, транспорта и бензина. Уловив демократичную атмосферу, присущую «рабочим коллективам», Лева уже на третий день своей службы стал подавать голос. Обладая уникальной способностью облекать простые мысли в невероятно сложные конструкции, Лева поначалу поражал старых оперов. Через неделю он стал их утомлять, а еще через неделю — раздражать. Вместе с тем ему прощалось многое, в том числе и стремление к словоблудию. Лева не пытался надувать щеки в главном: любое поручение выполнял толково и без лишних уговоров. При этом он демонстрировал не тупое службистское рвение, а желание проработать ситуацию до конца. Во время одного обыска на даче контрабандиста он так рыл землю — в буквальном смысле слова, — что непаханная целина на шести сотках задышала полной грудью, освободившись от бурьяна, а родные подследственного готовы были объявить благодарность молодому агроному из контрразведки. Только суровый вид измазанного глиной юноши удержал их от акта признательности. Зная, что такая особенность — не что иное, как болезнь роста, мудрые волкодавы сначала за глаза, а потом и в открытую стали называть его «Зеленым». На первой же операции эта кличка стала позывным Левы в эфире. Услышав его на коротких волнах эфирного, невнятного для непосвященных трепа, Зеленый раздулся от важности перед своими товарищами по академии, влачившими жалкое существование в других подразделениях, где практикантов на пушечный выстрел не подпускали к конкретным делам. Уничижительное прилагательное, которое обозначает вполне определенные качества фрукта или овоща и реже человека, он философски отнес к весьма модной в последнее время сфере — экологии правового климата. Этакий «Гринпис».

— Я сказал — «стурки», салабон! — Под грозным взглядом ожившего Деда Зеленый потемнел.

— Уточним диспозицию, — Олег перевел разговор в практическое русло.

— Докладываю. В ста пятидесяти метрах от окружной автомобильной дороги находятся киоски, принадлежащие курдам из Азербайджана, — по-военному формулируя, начал докладывать Дед. Румянец на щеках и горячечный блеск в глазах делали его похожим на больного, преодолевшего кризис. — По сообщению сотрудников милиции с поста ГАИ, они появились там немногим более полугода назад. — Дед перевел дыхание. — Как мне рассказали, киоски принадлежат нескольким семьям. Якобы беженцы. Чтоб я так жил! Беженцы… Торгуют тампаксами, памперсами, сникерсами, сивухой разной и прочей нелицензионной дрянью. Команда, я вам признаюсь, еще та! Что ни вечер — разборки. То изобьют кого, то обобрут…

— Оберут.

— …ограбят. У милиции от них геморрой. Заявлений тьма, но реализации никакой. Свидетелей не найдешь, тем не менее… Чуть появится милицейская «канарейка» с попугаем, со всего района «чернота» бежит… Самое главное, что впереди бабы и дети. Разорутся — святых выноси. Ну, заберут кого, ну, подержат… А потом все равно выпускают. Ничего не поделать — откупятся и отбрешутся… Но что примечательно — к ним и местные команды не лезут, даже самые крутые. То ли договорились, то ли боятся.

— Да нет, просто социализм по-горбачевски — это интернационализация криминальных структур всей страны, — глубокомысленно заметил Адмирал. — Пока мы договора о двусторонней юридической помощи между бывшими республиками заключаем, эти без договоров и границ решают все вопросы.

— Ты хоть кого-нибудь опросил? — поинтересовался Олег.

— Обижаешь, шеф! Всегда, — насупился Дед. — Ты что, думаешь, мне совсем сознание отшибло? Кого только не опрашивал.

По тону было понятно, что подобный опрос для Деда стоил многого. Была задета честь старого опера, непростительно попавшего в дурацкую ситуацию. Парни знали, что опрашивать Дед умел, но одно дело — собирать сведения, касающиеся других, и совсем иное — когда влипаешь сам…

— Народные мстители из числа местных аборигенов много чего порассказали…

— Народные мстители — это кто? — не удержался Зеленый.

— Бабульки, которые у подъездов сидят, — пояснил Дед. — Эти целыми днями в свои файлы информацию откладывают. Запомни, сынок: народные мстители — сокровищница информации, только к этой сокровищнице ключ найти надо…

— А также делить на восемнадцать то, что они скажут, — добавил Олег, скептически относящийся к подобным источникам.

— И тем не менее! — Дед хватался за информацию старух, как утопающий за соломинку. — Они мне много чего поведали. Кто у них главный, кто есть ху! Да и сам я посмотрел на всю эту камарилью. Человек десять абреков шашлыки с арбузами под зонтиками жрали и «нэ видели». Ясно, что и видели и знают, кто кейс прибрал, но молчат, сволочи.

— Про это «ху» ты сейчас на бумаге изложи, а я пока к вождям. Посплетничаю. — Олег поднялся. — Изложишь подробно, но без красивостей, — что, где, когда и «ху».

— Может, еще погодить, глядишь, найдется, — опять затосковал Дед.

Мужики разочарованно покачали головами. Сказать это вслух мог только человек, испытавший тяжелейшее потрясение и находящийся в пограничной зоне между трезвым умом и полной невменяемостью. Документы, как показывала практика, не находились, особенно в период стремительных реформ правоохранительных органов, за которыми не поспевали подпольные типографии, изготавливающие липовые ксивы.

Об оружии разговор особый: утерянные или похищенные стволы всплывали случайно и не всегда. Чаще в связи с совершением преступлений. Что касается официальных документов милиции и госбезопасности, в криминальной среде на них был особый спрос, а такса имела зеленоватый оттенок.

— Прощание с телом закончено, — подвел итог Олег. — Помогите лишенцу наваять документ… Ну, сами знаете, чтобы с меньшими потерями…

ОЛЕГ

День обещал быть трудным. Справедливости ради надо отметить, что каждый день, проведенный Олегом на Лубянке, бывал трудным, но происшествие с Дедом уплотнило график до предела. Нештатность ситуации усугублялась драконовскими мерами, принимаемыми в подобных случаях. Дабы избежать особо суровых последствий, надо было действовать быстро и решительно, по горячим следам. Сумбурная информация, полученная от невменяемого Деда, мало что проясняла. Ясно было одно: ушел ствол, ушли документы, ушли деньги. Хотя Дед хорохорился, все понимали, что те гроши, которые он получал, лишними не были — трое детей, старые родители.

Такая картина была у многих парней, оставшихся в конторе. До получки без долгов не доживал никто. После девяносто первого года жалования даже старшего офицера хватало на две недели. Как опера дотягивали до дня ЧК (так назывался день получки, традиционно двадцатое число), не мог сказать никто.

Олег уже прикинул, что можно перенести на завтра, а что из запланированного поручить коллегам. Вряд ли кто испытает удовольствие от дополнительных проблем, но в положение войдут непременно — в этом сомневаться не приходилось.

С того момента, как Олег сменил на посту начальника службы по борьбе с оргпреступностью Валерия Ивановича, спокойная жизнь кончилась, и, наверное, навсегда. Заняв место В.И., Олег понял, что меткое выражение великого мастера афоризмов — «Все мы в большой канализационной трубе, по которой идем к светлому будущему», — не лишено смысла.

Работая в Управлении, Олег и его товарищи за короткий отрезок времени прожили три жизни: одну — до 19 августа, вторую — с 19 по 21, отсчет третьей начался после 22 августа 1991 года. Начало этой третьей жизни саркастичный В.И. назвал шабашем мракобесия.

В августе девяносто первого Олег был готов хлопнуть дверью. Другие хлопали. Правда, за исключением ряда уважаемых людей, вроде Шебаршина — бывшего начальника ПГУ, большинство хлопали робко: чтобы и эффект был, и косяк не вылетел. Уходили бывшие направленцы из партийных органов, забывая о том, что придурки на площади только того и ждали, чтобы Лубянку покидали в позе «руки за спину» и с повинной головой…

Бегство партнабора не удивило. Так же по первому ультиматуму сбежали функционеры из бывшего ЦК на Старой площади. Одно объявление по внутренней трансляции: «Господа! Центральный комитет распущен! Просьба покинуть помещение до четырнадцати ноль-ноль», — и побежали.

Олег и его товарищи знали, что там уже давно все прогнило, но что настолько…

Не хватило Олегу решительности и тогда, когда кевларовый жилет остановил пулю в подъезде его дома. Долго валялся в госпитале: хоть и бронежилет, а удовольствие ниже среднего. Огромная гематома, сломанные ребра. И кровью харкал, и дышал на четверть вдоха. Тем не менее, когда узнал, что Деда чуть не посадили «за превышение необходимых мер обороны» (швырнуть стрелявшего в Олега и стреляющего в тебя подонка через перила лестницы — это, получается, превышение!), твердо решил — остаюсь.

Как компенсация за это решение была дружеская пирушка по случаю выписки Олега. По офицерской традиции, приняли плотно. «Принятие» закончилось благополучно, без жертв и разрушений. Сам Олег почти не пил, но пьян был не меньше друзей.

В приемной шефа было непривычно пусто и сиротливо, и Олег скорее ощутил, чем понял, что здесь что-то не так. Молчали многочисленные телефоны, мягко шуршали огромные напольные часы, много лет назад отциклеванные, но так и не покрытые лаком. Вокруг них не раз разгорались баталии: немало руководителей мечтало «приватизировать» эти часы и перетащить в свой кабинет. Но каждый раз часы водружались на привычное место — в приемную, где они стояли не один десяток лет, став частью ее интерьера еще со времен НКВД. Ходила легенда, что часы принадлежали Ежову, но отсутствие инвентарной бирки напрочь отметало эту версию. В НКВД бирки были явлением таким же обязательным, как васильковый цвет на канте галифе. В начале восьмидесятых Олег застал эти рудименты прошлого на своем столе. Бирка, оторванная от крышки, до сих хранилась у него в ящике. «Вот бухгалтерия была в стране! Социализм был просто обречен на переучет», — подумал он.

Олег понял, чего «не хватало в супе» — отсутствовал дежурный. Но тут в коридоре послышались его торопливые шаги. Забыв предварительно позвонить шефу, Олег еще раздумывал, подождать, пока дежурный доложит, или рвануть без доклада, но, увидев запыхавшегося лейтенанта с заварным чайником, скомандовал: «Рота, смирно!» От неожиданности молодой лейтенант чуть не выронил посуду.

— Ой… Да я вот, — стушевался он, расплескав воду.

— Пост оставлять нельзя, — нравоучительно заметил Олег, но, увидев непривычный для конторы румянец, плеснувший по лицу лейтенанта, мысленно одернул себя. «Уж и чайку парню попить нельзя? Ты становишься старым занудой», — пристыдил его внутренний голос.

— У себя? — Олег кивнул на дверь.

— У себя, у себя, — откликнулся дежурный. — Доложить?

— Сам доложу.

Междверное пространство бункера, отделявшего кабинет от приемной, было затянуто складчатым зеленым сукном, которое глушило любые звуки как из кабинета, так и из приемной. Даже шаги в бункере звучали глухо. Трудно сказать, когда впервые появилось это изобретение, но похоже, что до пятидесятых, как и многое другое. Не менее удачным было использование сборчатых французских штор, которые, будучи всегда нарядными, обладали и специфическими качествами: тонкий шелк исключал возможность снятия информации с оконного стекла.

Шеф разговаривал по прямому. Хотя в данном случае понятие «разговаривал» не подходило: с ним ГОВОРИЛ начальник Управления. Шеф же, закатив глаза, что-то внимательно рассматривал на потолке, словно пытаясь разгадать криптограмму среди желтых протечек. Олег невольно отпрянул назад, досадуя, что не пустил вперед молодого дневального, но полковник замахал рукой, словно ждал именно Соколова. Олег проскользнул в кабинет и мягкой походкой приблизился к столу.

Присутствовать при подобных беседах по селектору в конторе было не принято, но жест шефа свидетельствовал, что он готов поступиться принципами ради экономии времени.

За все время пребывания в кабинете Олега шеф так ни слова и не проронил в телефонную трубку. Он лишь кивал и со скучающим видом покачивался на стуле. Олег невольно улыбнулся, и это не осталось незамеченным.

— Улыбаешься? — последовал вопрос, как только трубка была положена на рычаг.

Олег оставил этот вопрос без ответа.

— Позвольте доложить, пан-господин-товарищ, — начал он. Длительное время совместной работы — они когда-то сидели за соседними столами — позволяло ему с ходу открывать карты. Существовавшее правило — «ты не опер, если не смог обмануть начальника, и ты не начальник, если тебя обманул опер» — делало бессмысленными какие-либо предисловия.

— Сегодня на въезде в Москву…

— …«случилось страшное», — неожиданно пропел шеф, проявив тем самым невероятную осведомленность. — Что, доигрались? — перешел он на серьезный тон, но стушевался, хорошо понимая, что надо не нотации читать, а принимать меры.

— Случилось, — перешел на ту же тональность Олег. — Ты все знаешь?

— Почти… В объеме коридорных слухов.

Поразительно, но даже в этой конторе коридорные слухи — зачастую самые вероятные версии.

Недавно коридорные слухи принесли весть об увеличении окладов. Несмотря на то, что финансисты были «ни сном, ни духом», через месяц «эта параша», как квалифицировали непроверенную информацию, приобрела материальное подтверждение. Не меньшую осведомленность проявляли коридорные «корреспонденты» о назначениях и перемещениях. Иногда было трудно понять, что первичнее — замысел руководства или народная молва.

— Тем не менее, позвольте доложить реальность, даденную нам в ощущении отсутствия материальных ценностей…

Шеф поморщился. Нормальный полуироничный тон разговора, принятый между ними, сейчас плохо вязался с возможным скандалом.

— Извини, — Олег уловил настроение своего товарища. — Ситуация проста, как грабли. Майор Горюнов, возвращаясь из Загорска в Москву, остановился купить сигарет. Когда вернулся в машину, там не оказалось кейса с оружием, документами и деньгами.

— Проста не как грабли, а как гильотина. — Так и есть, коридорные слухи были точны до мельчайших деталей. — Гриф на документах был?

— Да нет, документы несекретные.

— Оружие почему в кейсе?

— Да кто его знает? — Олег развел руками.

— Предложения есть?

Олег облегченно вздохнул. Последнее время шеф стал раздражительным и, не замечая этого, в своем занудстве обретал схожесть с последним генсеком. Однако в критические моменты он стряхивал с себя номенклатурную пыль и превращался в нормального человека.

— Предложения есть.

— Циничные?

— В меру. — Олег перешел к конструктивной фазе разговора. — Действовать надо немедленно, пока не ушел пистолет. Возможно, он еще в палатках. Документы вряд ли кому сгодятся: так, бухгалтерская галиматья. Возможно, их уже спалили, а если нет, то уж распорядиться ими точно не смогут. Впрочем, думаю, что и тут можно избежать утраты. Короче, поднимаем группу «Удар», накатываем с особым почтением.

— Это что? «Всем лежать, стоять на месте»?

Год назад, реализуя дело по ввозу в Россию фальшивых долларов, руководитель группы захвата Миша Кобяков так разволновался, что стал отдавать взаимоисключающие команды, нелепые вдвойне, поскольку брали итальянцев, не понимающих по-русски ни слова. Незнание «великого и могучего» дорого обошлось макаронникам. «Нежелание» подчиниться привело в ярость группу захвата. Результат — четыре перелома и одно сотрясение мозга.

Однако на досуге, вспоминая операцию, ее участники дико ржали именно над первой командой: «Всем стоять, лежать на месте», ставшей для посвященных таким же афоризмом, как и классическое: «Не делайте умное лицо! Вы же офицер».

— Ну, это как получится, — ушел от конкретики Олег. — Указ двенадцать двадцать шесть позволяет нам принимать меры по нейтрализации организованных преступных групп. Даже силовыми средствами. Тем более что у нас есть основания подозревать круг лиц в хищении оружия. Полный состав преступления.

— Состав есть, субъекта нет.

— Помните, как говорил герой известного фильма, чиновник по особым поручениям: «Дайте мне поручение, а особым я его сделаю сам». Субъект — понятие относительное… Смотря относительно чего его рассматривать. По этим палаткам кто только не ходил — и МУР, и РУОП. Главное, не впасть в слюнявое милосердие!

— Куда? — удивленно поднял очки шеф. — Милосердие не бывает слюнявым. Оно или есть, или его нет.

— Я имею в виду не попасть под влияние спекулятивного «ми бэ-э-эженцы». Такими беженцами все изоляторы забиты. Вчера РУОП проводил операцию. Взяли пятьдесят семь человек. Арестовали трех. Но когда стали разбираться с транспортом, на котором эти «беженцы» приехали, то двадцать шесть иномарок оказались ничьи.

— То есть?

— Машины есть, а хозяев нет. Так и стоят они возле милиции на заднем дворе неоприходованные…

Подготовка к любой операции всегда была неким ритуалом. Переодеваясь, складывая в сумки бронежилеты и оружие, комплектуя радиостанции аккумуляторами, парни настраивались, словно каратисты перед схваткой. Щелкали затворы, раздавались тональные сигналы радиостанций, короткие фразы в эфире. Все делалось без суеты, сосредоточенно и скрупулезно. Офицеры из группы «Удар» — так называлась антитеррористическая боевая структура — знали, что все должно быть проверено от и до. Сколько раз обстоятельства наказывали за нерадивость, спешку и невнимательность. Поэтому Адмирал — неизменный шеф этого подразделения, — гоняя бойцов на тренировках, довел их действия до автоматизма.

К подбору экипировки Адмирал относился ревностно. Насмотревшись боевиков, он не только совершенствовал боевую подготовку своих ребят, но и внимательно следил за новинками на рынке средств защиты. Через питерских коллег Адмирал вышел на фирму «Специальные материалы» и, почти прописавшись там, ездил в Ленинград, как на работу.

Сшитые из специальной ткани комбинезоны «Скат», «Снег» и «Склон» позволяли свободно перемещаться, прыгать, лазить. Они исключали возможность попадания внутрь грязи и пыли, никогда не расстегивались. В них было удобно работать, потому что они прекрасно вентилировались и сохраняли при этом тепло. Множество карманов и карманчиков позволяли не только разместить там все необходимое, но и защитить специальными пластинами локти и голень.

Разгрузочный жилет «Каскад-3» служил одновременно и складом вооружения, и переносной аптекой. В нем умещалось много полезных вещей. Магазин к АКМ, магазин к А-91, запасные обоймы к ПМ, взрывпакет, наручники, аптечка, газовые баллоны «Волна» и «Черемуха», рация, индивидуальный пакет. Несколько жилетов «Шторм» были особой гордостью Адмирала. В них умещалось еще больше: восемь магазинов к АКМ, восемь гранат ВОГ-25, шесть магазинов к А-91, 8 гранат РГД…

Все было подогнано и пригнано. На ногах бойцов ладно сидели ботинки «Темп» с прошивной подошвой, крупными грунтозацепами и глубоким протектором. Они были гибкими, хорошо защищали от мороза и влаги. Высокие берцы плотно охватывали голеностопы, исключая возможность случайного подворачивания ноги.

На всякий случай в багажнике машины лежало специальное устройство «Фонтан» для защиты от взрыва: им можно было безопасно накрыть взрывное устройство с массой до четырехсот граммов тринитротолуола.

За три года существования группы она сотни раз выезжала на операции, каждая из которых завершалась «разбором полетов». Для некоторых бойцов такие разборы становились последними.

Отстранение от участия в операциях принималось как естественная кара за собственную нерадивость, поставившую дело под угрозу срыва. В зависимости от проступков офицеры отстранялись от участия в операциях на разные сроки. Несмотря на то, что служба в отделе была, как говорили здесь, «не мед и не пиво», коллективом дорожили.

Удачный подбор команды позволил превратить отдел в единую семью. Работа была такой, что опера проводили на службе больше времени, чем дома, и их жены, общаясь между собой, приходили к выводу, что «мужиков дома нет». Поэтому парни искали разные средства, чтобы хоть как-то ублажить своих супруг. Несколько раз предпринимались совместные выезды на выходные в дом отдыха. Впрочем, эти выезды еще более укрепили благоверных в том, что они имеют дело с «отмороженными», которые даже в лесу говорят о работе. А после уничтожения шашлыка наступала очередь мужских забав: метанием в цель топоров, ножей и прочих скобяных изделий Зато дети бывали в восторге от таких поездок и, возвращаясь в классы, ошеломляли педагогов дикостью развлечений.

Авторитет отца после такой поездки, неизменно сопровождающейся чекистскими байками, разными историями, поведанными у костра, возрастал в семье неимоверно, что обрекало супругу на вечное меньшинство. Многие жены несли свой крест терпеливо, но не безропотно. Периодически в семьях все же возникали стихийные бунты, и тогда Адмирал возвращал оперу все неиспользованные отгулы для урегулирования конфликта.

Сложившаяся в коллективе атмосфера позволяла легко и без понуждения кого-либо решать задачи. Невзирая на чины и звания, офицеры тянули одну лямку, в бою все были равны. Адмирал, одержимый идеей создать уникальную структуру, почти добился этого, но продолжал шлифовать, оттачивать мастерство бойцов и совершенствовать техническое оснащение. Руководство высоко ценило «Удар», однако встречи с Адмиралом здоровья ему — разумеется, руководству — не прибавляли. Появление шефа подразделения в кабинете некоторых начальников с очередным каталогом новой спецтехники всегда напоминало визит Остапа Бендера к Полыхаеву.

Даже начальник финансового отдела, невзрачный человек, способный выдержать любой натиск, когда дело касалось выделения казенных денег на какие бы то ни было расходы, сдавался Адмиралу без боя. И каждый раз по возвращении в отдел с выделенной суммой Адмирал торжественно провозглашал: «Сдался Берлага. Не выдержал очной ставки».

Да и как было не сдаться, если Адмирал, существенно повысивший свой интеллект в творческой атмосфере отдела, был буквально нашпигован информацией. Она его распирала, и потому при каждом посещении финансового отдела Адмирал, что называется, стравливал «давление».

— А вы знаете, что сражение при итальянском городе Ангьяри в 1439 году, продолжавшееся четыре часа, вошло в историю в связи с тем, что благодаря средствам индивидуальной безопасности в этой битве не погиб ни один человек?

Начальник финотдела затравленно вращал глазами.

— Между прочим, — важничал своей осведомленностью Адмирал, — по мнению профессора Худякова, продвижение дружин атамана Ермака объясняется высоким уровнем их индивидуальной защиты. Неуязвимость казаков вселяла в покоряемые народы мистический ужас…

При этом Адмирал скорбно умалчивал, что именно наличие тяжелых защитных доспехов стало причиной гибели Ермака, который утонул в Иртыше.

Финансировать сражение в итальянском городе Ангьяри и покорение Сибири начальник финотдела не мог.

Адмирал рисовал умные схемы, в меру своих возможностей изображая человеческое тело («руки, ноги, огуречик, вот и вышел человечек») и его наиболее уязвимые зоны. Он буквально терзал строгого человека, доказывая, что применение армейских бронежилетов в практике спецслужб в подавляющем большинстве случаев не является обоснованным.

— Армейские бронежилеты удовлетворяют требованиям, вытекающим из общевойсковой операции, и характеризуются высокой противоосколочной стойкостью, но недостаточной противопульной защитой при массогабаритных параметрах, — говорил он как по писаному.

Финансисту становилось жарко. Ему грезились картины массовых сражений на улицах Москвы, когда стенка на стенку идут люди в бронежилетах, касках и масках из женских колготок.

— Мельчает контора, мельчает, — качал головой старик. — Раньше все делали тихо, незаметно… Есть человек, и нет человека. А сейчас — что ни операция, так маски-шоу.

Но счета подписывал.

Через некоторое время из Питера прибывала машина, и товарищи из партии Адмирала начинали сезон высокой моды.

На день рождения Соколова ему был преподнесен королевский подарок. Олегу подарили то, что необходимо настоящему мужчине. А ему всегда не хватает ласки, нежности и аргументов в споре.

Под громовой хохот присутствующих лучезарный Адмирал торжественно вручил Олегу и то, и другое, и третье. Это были наручники «Нежность», электрошокер «Ласка» и резиновая палка «Аргумент».

Юмор, с каким серьезные дяди из НПО подходили к наименованию собственных изделий, подкупал.

Впрочем, через некоторое время Олегу пришлось оценить не только юмор.

Заглянув однажды в комнату Адмирала, Олег увидел там человека весьма интеллигентной наружности, чем-то напоминающего священнослужителя, за кого он его, собственно, и принял поначалу.

— Михаил Владимирович Сотников, — протянув руку, представился человек.

Дальше можно было не продолжать. В животе Олега что-то екнуло. Это был тот самый «злодей», который провоцировал Адмирала на массовые закупки.

— Генеральный директор НПО «Специальные материалы».

Олег замахал руками.

— Продолжайте, продолжайте… — он уже собрался ретироваться, но Адмирал закрыл путь отступлению.

— Шеф, смотри, чего он привез. — На столе громоздилась гора каких-то бронежилетов. — Смотри! Не поверишь, вот это даже АКМ семь шестьдесят два держит…

— А от гранатомета у вас ничего нет? — вежливо спросил Олег.

— Напрасно иронизируете. Это наши последние разработки. — Сотников улыбнулся. — Весьма перспективные.

Олег и не сомневался. НПО занималось только перспективными делами. Впрочем, сам Соколов к подобным штукам относился иронически. В Афганистане он редко надевал бронежилет. Тяжелый, неудобный… Впрочем в вертолете обязательно подкладывал на сиденье. Какая-никакая защита детородных органов.

— Не верите?

— Почему? Верю.

Сотников вздохнул.

— Вот всегда так. Наверное, считаете это все несерьезным.

Олег пожал плечами.

— Если честно, то… Мы недавно отстреляли такой в тире. Ни АКМ, ни ТТ он не держит…

Сотников прищурился.

— А вы когда-нибудь гвозди микроскопом забивали?

— Ну уж микроскопом…

— А что странного? Ведь вы то же самое, по сути, и сделали. — Беседы с такого рода чайниками были у Михаила Владимировича периодическими. И он был готов повторять их сколько угодно раз — не в погоне за прибылью, а просто ради того, чтобы сохранить жизнь неизвестного ему солдата или офицера.

— Вы когда-нибудь «похоронку» родственникам погибшего посылали?

— Тьфу, тьфу! — Олег сплюнул через плечо. — Бог миловал…

— А я встречался с командирами, к которым Господь был не так милостив. И знаете что? Каждый из них корил себя, что не смог уберечь солдата или офицера, не настояв на том, чтобы тот надел бронежилет…

Олег пожал плечами.

— Я знаю, что и сам бронежилет не раз становился причиной ранений, что называется, несовместимых с жизнью.

Теперь уже Сотников пожал плечами.

— Расхожее мнение. И не всегда компетентное. Видите ли… Простите, как вас зовут?

— Олег…

— Олег… Ежегодно от рук преступников в нашей стране погибает более четырехсот сотрудников милиции. И в большинстве случаев причиной их гибели становится пренебрежение этими средствами защиты. Но что касается самих этих средств, скажу — всему свое время и место. — Сотников достал из кейса проспект. — Сегодня мы выпускаем более десятка различных модификаций таких изделий. Каждое из них имеет свои особенные свойства и предназначено для использования в самых разных условиях. Но для начала несколько предварительных замечаний…

Адмирал злорадствовал. Наконец-то Олег попался в лапы Сотникова. По своему опыту он знал, что беседы на подобные темы всегда превращаются в занимательные экскурсы не только в технологию изготовления защитных средств, но и в историю, по части которой будущий академик Российской Академии ракетных и артиллерийских наук Михаил Владимирович Сотников был большой дока.

— Ну, во-первых, замечу, что любое защитное изделие имеет три главных компонента: рубашку, то есть то, что является основой самого жилета, бронепластины и демпфирующий слой — амортизатор, который снижает последствия удара пули. В зависимости от комбинации наши бронежилеты «Модуль» подразделяются на шесть классов защиты. Самый легкий весит полтора килограмма и предохраняет от холодного оружия, от пистолета ПМ и нагана, соответственно девять миллиметров и семь шестьдесят два. Он относится к первому классу защиты. Второй класс соответственно повышает надежность изделия и противостоит более мощному оружию — ПСМ и ТТ. Но и вес этих «рубашек» больше — от четырех и пяти килограммов до пяти и восьми десятых. Самые серьезные «Модули» относятся к пятому и шестому классу защиты. Так, например «Модуль 7М», хоть и весит одиннадцать килограммов, но предохраняет и от ТТ и от СВД. Что касается «расстрелов» жилетов в тире… Конечно, если это осуществить с «Модулем 2С», то результат вполне предсказуем. Но этот жилет и не предназначен для защиты ни от ТТ, ни от АКМ, ни от СВД. Кроме того, важно знать, сколько это изделие хранилось на складе.

— Осетрина второй свежести? — улыбнулся Олег.

— Срок хранения имеет большое значение. То, что я видел сегодня в наших действующих частях, меня ужасает. Некоторые бронежилеты находятся в таком состоянии, что действительно сами могут стать фактором поражения. Ведь от времени хранения и ношения зависит состояние рубашки и демпфирующего слоя. Если первая просто протирается и пластины не так плотно прилегают, а часто даже вываливаются, то нижний слой просто разрушается под воздействием и времени, и условий ношения. А потому он уже не является амортизирующим…

— Что за пластины?

— Они изготавливаются из броневой стали нашего состава в Череповце.

— Эту сталь еще где-нибудь используют?

— Это наше «ноу-хау». Для отливки партии пластин мы командируем своего специалиста, который лично варит сталь…

— Секрет фарфора? — улыбнулся Олег.

— Поднимайте выше. От фарфора мы получаем исключительно эстетическое удовольствие. А здесь на кону жизнь.

Вскоре Олегу пришлось удостовериться в справедливости этих слов.

Аргументы Сотникова существенно повлияли и на финансиста, тем более что через некоторое время взаимоотношения между Адмиралом и хранителем ключей от «квартиры, где деньги лежат», перешли в новую фазу.

Причиной этого была юная дочь начальника финотдела. На новогоднем балу она познакомилась с неким студентом, который несколько раз провожал ее до дома, дарил цветы и проявлял знаки внимания. Невинные ухаживания скоро перешли в более активные действия, и молодой человек стал навязчивым и липким. Ситуация осложнялась тем, что его адреса, места учебы и телефона девушка не знала. Связь осуществлялась в одностороннем режиме. Отказ уступить домогательствам воздыхателя был воспринят им как объявление газавата. В отношении финансиста-полковника, а точнее его легкомысленной дочери, начался телефонный террор. Аппарат не смолкал ни днем, ни ночью. Из трубки неслись угрозы и оскорбления

Полковник, проработавший в могучей конторе многие годы, не был ни дня на оперативной работе, а потому, попав в нештатную ситуацию, растерялся не на шутку. Он оказался бессильным перед молодой сволочью. Поделиться было не с кем. В отделе работали одни женщины, и подобная информация, став достоянием гласности, могла напрочь парализовать работу отдела. Пересудам не стало бы конца, авторитет был бы подорван, а сочувственные расспросы довели бы финансиста до реанимации.

Именно в таком состоянии и застал Адмирал полковника. Увидев шефа группы «Удар», маленький тщедушный человек съежился и вдавился в кресло. Он понимал, что его нервы не выдержат и сердце от всего этого может разорваться, а потому надо что-то делать. И он сделал невероятное для себя: взорвался так, как не взрывался никогда в жизни.

В глаза изумленному Адмиралу было сказано то, что он никогда в свой адрес еще не слышал. Лексика, которую употреблял этот тихий человек, была недоступна даже одесским биндюжникам. Это был фейерверк таких выражений, которые привели в ступор даже Адмирала. И когда, закончив длинную серию идиоматических оборотов без единого повтора, финансист скомандовал: «Вон!» — Адмирал крутанулся через левое плечо и вылетел в приемную.

В себя он пришел только на площадке следующего этажа.

Состояние, в котором он застал полковника, всерьез озадачило и напугало Адмирала. Он бегом спустился вниз, и его худшие предположения подтвердились. Полковник еле стоял у открытого настежь окна и глотал морозный воздух. Адмирал стал первым и единственным, кому финансист поведал свою историю. Дважды повторять было не надо.

Ровно через три дня Адмирал передал финансисту через секретаршу запечатанный пакет. В нем лежало письмо от воздыхателя, который не просто просил прощения… он униженно умолял не держать на него зла, так как все происшедшее будет для него уроком на всю жизнь.

Характер урока и личность учителя не упоминались.

Когда подготовка операции подходила к концу, в коридоре неожиданно появился маленький очкастый тип из пресс-службы. Он бочком прошел по коридору, заглянул в открытые двери кабинетов и, пробурчав что-то невнятное даже для себя самого, так же бочком удалился восвояси.

— «По длинным госпитальным коридорам унылое мельканье костыля…» — продекламировал строки Симонова лохматый хиповый парень по кличке «Рысь». — Пронюхали, шакалы, — улыбнулся он.

Появление очкастого из пресс-службы было разведкой. За ней должен был последовать звонок руководителя «всей прессы мира» Сергея Виноградова, фактически одним из первых в ведомстве создавшего подобную структуру.

Поначалу к такому необычному на первый взгляд образованию внутри спецслужб относились скептически, однако быстро привыкли, и все, что делалось пресс-службой, стали воспринимать естественно и просто. Открытость в буквальном смысле — в пресс-службе всегда были открыты двери — подкупала. В эти кабинеты можно было прийти без звонка и предупреждения. Здесь можно было покурить, выпить кофе, обменяться свежими «парашами». В Управлении возникло что-то вроде офицерского клуба.

На первых порах каждая информация пресс-службы в газетах воспринималась в коллективе как сенсация. Первое же появление ее сотрудников на телевизионном экране стало событием для всей конторы. Каждое слово, произнесенное вслух в эфире, подвергалось тщательному анализу и критике. Но со временем все привыкли и к пресс-службе, и к ее информации.

Сотрудники пресс-службы органически вписались в оперативный процесс и почти всегда принимали участие в проводимых операциях. Люди нелюбопытные и корректные, лишней информации они не просили, довольствуясь тем, что опера считали нужным им сообщить. Несмотря на то, что материалы готовились не просто, сотрудники пресс-службы беспрекословно соглашались с мнением оперов и в необходимых случаях корректировали материалы, а нередко даже отправляли их в корзину. Покладистость пресс-службы и ее готовность помочь оперативным подразделениям подкупала, а потому довольно часто темы предлагались снизу.

Впрочем, бывали случаи — в последний момент о прессе забывали, и операция проходила без видеокамеры. А потому парни из пресс-службы придумали простой ход. Зная позывные сотрудников основных оперативных подразделений, пресс-служба завела себе три радиостанции, которые во включенном состоянии постоянно работали на трех радиоканалах. Оживление в эфире моментально фиксировалось, и в «расшифрованном» подразделении появлялся «засланный казачок».

Через десять минут вся пресс-служба с двумя видеокамерами уже ждала начала операции.

К шести часам вернулась разведка с Ярославского шоссе, которая дала диспозицию, и Олег с Адмиралом определились по силам и средствам. Большое количество абреков у киосков не смутило: «против лома нет приема», — тем не менее решили действовать двумя группами, чтобы страховать друг друга по ходу операции.

По машинам грузились споро и энергично. На лицах была сосредоточенность, словно промедление смерти подобно. Было непонятно, чьей смерти, но сутолока вокруг машин носила вполне приличествующий моменту характер. В багажники летели сумки, брезентовые мешки с бронежилетами, свертки, по внешнему виду которых угадывались очертания «калашей» и чего-то неизвестного. Старая истина — уезжаешь на день, готовься на неделю — при подобных сборах была основополагающей. Кое у кого попискивали рации, доставляя удовольствие двум пацанам, наблюдавшим за суетой во дворе через кованую решетку восемнадцатого века. Они сообразили, что готовится какая-то заварушка, которую, судя по наличию видеокамер, могут показать по телевизору.

Зеленый важно прохаживался вокруг машин, словно громоотвод, замыкающий все внимание пацанов на себя. Уже почти уверившись, что это и есть самый главный, пацаны были разочарованы, когда Дед спустил на этого главного «собаку», от чего тот потерял товарный вид и скромно юркнул на заднее сиденье. Дед же, гордый от внятно написанного рапорта, был готов к подвигам, и горе тому, кто станет на его пути.

Отъезд был, как всегда, эффектным. Восемь машин с ходу врезались в поток и, рассекая его, понеслись к кольцевой.

Сколько раз, выезжая на операцию, Олег ругался из-за этого театрального действа, однако всегда слышал в ответ глухое ворчание, и при каждом новом выезде оперетта повторялась.

Утром все происходило без суеты и свидетелей, днем же любопытные глаза посторонних и сотрудников добавляли азарта. «Есть упоение в бою», — писал поэт, словно уловив это состояние. У Рижской эстакады, несмотря на оживленность движения и сложность дорожной обстановки, Олег скомандовал в рацию: «Убрать маяки, погасить фары». В зеркало заднего вида хорошо было видно, как рассыпалась кавалькада, разлетевшись по всей ширине движения.

Обычные, неприметные автомашины с потускневшей краской. Даже номерные знаки не могли раскрыть принадлежность стареньких «Жигулей». И только светлая «Волга» выделялась своей антенной да чавкающим звуком восьмицилиндрового движка.

На этих машинах все труднее было держаться за иномарками «новых русских». Только мастерство водителей да хорошее знание тупичков и переулков столицы оставляло шанс не проиграть. Однако все чаще в сводках появлялись фразы типа «объект с нарушением правил проехал на красный свет. В целях недопущения расшифровки наблюдение прекращено и перенесено к адресу…». Машины не выдерживали, но выдерживали люди. Матерились, отчаивались, но выдерживали.

Ближе к Окружной движение стало менее интенсивным.

По левой и правой стороне тянулись ряды киосков, ларьков с яркими и броскими витринами, состоящими преимущественно из спиртных напитков. Казалось, что весь пестрый мир коньяков, вин и водок собрался на обочинах дороги. Чем меньше пили на Западе, тем больше пили в России. Пьянь московских окраин, бомжи и дворовые потаскухи денно и нощно толклись около витрин в надежде стрельнуть деньжат и «отравиться» прямо у киоска.

Не раз Олег вспоминал, как по приезде в США он был удивлен, что спиртного в обычном магазине не купишь. Практичные американцы давно осознали, что лечиться себе дороже, а потому ограничили продажу алкоголя барами и специализированными магазинами. Попав в такой магазин после горбачевского похмелья, Олег был потрясен обилием и разнообразием напитков. Но не меньшее потрясение испытали и продавцы, увидев, как советский человек взял пять литровых бутылок водки и ящик вина (Олег готовился обмыть свой приезд). Весь персонал специализирующегося на реализации алкоголя магазина вывалил в торговый зал, дабы взглянуть на диво-дивное, прилетевшее из России.

Тем не менее Олег вряд ли согласился бы ныне стоять ночами за бутылкой коньяка и вина. С детства ненавидевший очереди — высшее проявление русского коллективизма, — он мог сдохнуть с голоду, но ни за что не выстоял бы и десяти минут.

Вдалеке показались киоски курдов.

— Четыре первые машины работают по правой стороне, остальные по левой, — скомандовал Олег в микрофон.

Около киосков задние машины резко притормозили и, уловив паузу в потоке, под квакающий звук спецсигнала крутнулись через две осевые и почти юзом припарковались к тротуару.

— А ну иди сюда, — Дед заскорузлыми пальцами зацепил две ноздри продавца и ловко выдернул его через маленькое окошко наружу.

Около других киосков, оттопырив зады, уже стояли остальные «стурки».

— Ноги в сторону, голову вниз!

Через две минуты около двадцати абреков упирались руками в стенки киосков, словно пытаясь их отодвинуть подальше от проезжей части. Несмотря на неожиданность налета, они стояли вполне профессионально и четко. Регулярные проверки милицией и РУОПом приучили их не ерепениться и выполнять команды с первого раза. Интеллигентность и необычайная мягкость обращения в данном случае удивляла: как правило, их клали лицом вниз, нередко в лужу. Ребята быстро прошлись по бокам и штанинам абреков.

Несколько тесаков уже лежали на прилавках. Холодным оружием это было назвать нельзя. Не было ограничителей на рукоятках, желобков посередине лезвия и обоюдоострой заточки. Однако нож, он и в Африке нож.

Сориентировавшись в обстановке, Олег выудил из шеренги замерших в полусогнутой позе изваяний того, кого он счел старшим. Приступив к опросу под зонтиком у погасшего мангала, Олег невольно поразился своей интуиции — попал в точку.

— Фамилия, имя, отчество?

Блестя от негодования зрачками, несчастный на ломаном русском языке стал вполне профессионально давить слезу, уповая на интернациональные чувства. Он рассказал про Азербайджан, про беженцев, про отсутствие крова и документов, оставленных там, на родине. Если бы не предварительная проверка, не сведения, полученные у коллег из милиции, можно было бы «взрыднуть» на груди представителя нацменьшинства. Но было известно многое. И то, что здесь рассадник наркобизнеса и что здесь точки сбора авторитетов различных преступных группировок, сформированных по этническому признаку, и то, что здесь… Да многое происходило здесь. А потому и разговор должен быть предельно конкретным и решительным.

Боковым зрением Олег увидел, что в их сторону стремительно движется группа женщин и детей — все ясно, задача должна быть поставлена до начала спектакля с участием массовки.

— Короче. — Олег прервал декламацию ненаписанного тома «Хождения по мукам». — Сегодня у ваших киосков из машины офицера контрразведки, — интонационно это слово было выделено особо, — похитили портфель с документами, деньгами и оружием. Даю два часа срока, и чтобы все было здесь. Если не будет… Смею заметить, что ни я, ни мои товарищи шутить в рабочее время не умеют. Если оружие, — он не конкретизировал, какое, — не будет возвращено, то эта богадельня, — Олег обвел глазами стеклянные ларьки, — прекратит свое существование к утру. Слово офицера КГБ.

«Убедительно! Особенно про КГБ», — мысленно похвалил себя Олег. По растерянному взгляду абрека он понял, что попал в точку.

Переименования конторы вконец запутали обывателя, и в критические моменты было целесообразно прибегать к известной аббревиатуре. Простенько и со вкусом.

Последние слова невнятных бормотаний иноверца заглушили визгливые голоса женщин.

— Вольно, — крикнул Олег группе захвата, показав, что ультиматум предъявлен.

Эффект, произведенный группой захвата, дал потрясающий результат. Несмотря на алалакающих баб, окружающая публика горячо поддерживала действия правоохранительных органов, которые наконец-то взялись навести тут порядок.

В беседе с массами наибольшую активность проявил Зеленый, который вполне убедительно говорил о том, что нельзя огульно обвинять всех людей, прибывших с Кавказа, что среди азербайджанцев, чеченцев, ингушей много хороших людей, а национализм — самое отвратительное качество, недостойное русских.

— Хорошие, говоришь? — наскакивал на него тщедушный человек в вязаной бабьей кофте с наколотыми на груди орденскими планками. — Сопляк, кому ты рассказываешь?.. Я Крым брал! Повидал я там всяких… Ты знаешь, что там татары творили?! Правильно Сталин…

Дальше шла обычная аргументация в духе «Краткого курса ВКП(б)». Свою речь ветеран покорения Крыма закончил тривиальной фразой: «Хороших — в хорошие гробы». Наблюдая эту сцену со стороны, Олег невольно перекладывал речь старика на язык газетного репортажа со съезда черносотенцев, завершив его про себя классическим: «Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают. Звучит “Боже, царя храни”».

— …Церемонитесь, а по Москве пройти нельзя, — пытался продолжить митинг старикан, но, увидев, что его никто не слушает, недовольно бурча и звеня посудой в авоське, отправился восвояси. Последнее, что услышали бойцы, было «моб твою ять».

— А ну, поди сюда, дитя Анпилова, — поманил к себе Олег практиканта. — Еще один митинг, и…

— Понял, не дурак, — суетливо согласился Лева и юркнул за киоск.

Озадаченные «кавказцы» сбились в кучку. Они что-то гортанно выкрикивали, бурно жестикулируя и бросая косые взгляды на парней с автоматами. Снятые с предохранителей «калаши» свидетельствовали о самых серьезных намерениях.

Увидев, что митинг возмущенных аборигенов Ярославского шоссе, уставших от беспредела в своем районе, удалось пресечь, к Олегу подошел старший.

— Начальник, я всех опросил. Никто не видел, никто не знает…

— Мое условие прежнее, — сухо отчеканил Олег, добавив про себя в духе Георгия Константиновича: «Полная и безоговорочная капитуляция! Пленных будем принимать у Бранденбургских ворот». Вслух произнести не решился, дабы окончательно не запутать ситуацию. У несчастных было явно тяжело и с юмором, и с географией. Сам же факт, что абрек к Олегу все же обратился, почему-то давал робкую надежду.

Пока шел этот диалог, от группы отделилась худощавая фигура и скрылась за киосками. Боковым зрением Олег увидел еще две тени, скользнувшие вслед. Одна из них бросилась к машине. Ребята из группы прикрытия сели на хвост. «Молодцы!» — отметил про себя Олег.

ДЕД

Уставший от потрясений и вынужденного простоя, Дед праздно шатался вдоль киосков, с интересом изучая наклейки продуктов алкогольного искусства. Чувствовался взгляд профессионала, привыкшего дегустировать продукт печенью.

Некоторым пузырям он кивал, как старым знакомым, на другие смотрел удивленно, третьи вызывали мрачные воспоминания. Он почти физически осязал всю мерзость содержимого, скрытого под нарядной наклейкой.

Одна бутылка вызвала в нем бурю негодования.

— Кто хозяин? Сертификат качества есть? — Толстый палец уперся в стекло.

— Какой сертификат, зачем сертификат? — здоровый амбал в кожаной куртке пытался косить под дурачка. Его глаза стали расширяться от ужаса, когда Дед одним движением выхватил из-за витрины бутылку и элегантно трахнул ее об урну.

— Пр-р-родаешь отраву! — прорычал Дед, морщась от резкого запаха сивухи с привкусом аромата ДДТ. — А на это сертификат?

И снова дух запрещенного Женевской конвенцией отравляющего вещества поплыл над урной.

— Прекрати! — остановил произвол Олег. — Позвони в торговую инспекцию, пусть приедут, разберутся, пока мы здесь. Народ потравишь….

— Понял, шеф, — Дед всегда ценил конструктивность и, главное, законность при решении подобных проблем. Сам он больше полагался на классовое чутье, подбирая под свою интуицию статью Уголовного кодекса.

Чутье редко подводило его. Но когда подводило, то ошибка оставляла неизгладимый след в личном деле. Если бы кадровики обладали литературным даром, синие корочки с золотым тиснением «КГБ СССР» и напечатанной на машинке надписью «Горюнов Сергей Александрович» можно было бы читать как роман.

К сожалению, люди, связанные с оформлением дел, лишены чувства вечности. Живя одним днем, переполненные сиюминутными заботами, заваленные горой бумаг, они только оставляют штрихи в личных делах сотрудников. Характеристики унылы и однообразны, аттестации можно разделить на три категории, квалифицирующие офицеров: отличный, хороший и не очень хороший.

Но дело Горюнова С.А. имело не штрихи, а шрамы, достойные настоящего бойца. По этим шрамам можно было, как по кольцам могучего дерева, не только определить возраст, но и открыть целую эпоху в жизни поколения оперов.

Эта эпоха изобиловала пикантными фактами, ставшими легендами. И мало кто знал, передавая их молодым, что многие из них связаны с именем Деда.

В органы государственной безопасности он пришел в середине семидесятых, когда уходили мамонты сыска, оставившие после себя вполне зрелую поросль. Опыт и азарт создали уникальную породу опера, сутью которой был не только долг, но и то, что называется кураж. Без куража нельзя решать оперативные задачи, кураж будит воображение и рождает нетрадиционные идеи. Без куража нет настоящего опера, как не может быть испытателя, каскадера, исследователя.

Оперативная «смекла», как утверждали настоящие бойцы, знавшие Горюнова, родилась раньше его самого. Она всегда была нацелена на конкретный результат, что вызывало уважение руководства и зависть недоброжелателей. В прошлые годы, «при коммунистах», ему работалось легко и комфортно. Он знал, что сзади надежный тыл, и если он ошибется, его накажут, но не сдадут. Он знал, что специальная служба работает там, где существует один из главных принципов: «не попадайся», то есть в узкой щели между правом и бесправием, на грани фола. А потому спецслужба должна работать четко, жестко, выверено и спокойно.

По части жесткости Дед лукавил. Охоту к ней ему отбили быстро и навсегда.

Еще будучи лейтенантом, он принимал участие в задержании крупного валютчика — бестии хитрой и опасной.

Выстроенная система дала трещину, в которую тот и ушел, поставив карьеру основного разработчика на край пропасти.

Не одна группа наружки моталась по адресам, пытаясь взять объекта. Однако провидение выбрало С.А. Горюнова, который этого объекта и вычислил. Валютчик был действительно крупный, но внешне маленький и тщедушный: плюнь — развалится. Этакий бальзаковский Гобсек. Однако заинструктированный амбал-красавец с гусарскими усами, еще никакой не Дед, а салага в чине младшего оперуполномоченного, жестко взял его на улице Горького, скрутил и швырнул в машину. А потом, въезжая во двор, не рассчитал траекторию и так разбил две конфискованные машины, что крупнейшая фигура в мире фарцы буквально наложила в штаны и лишилась дара речи. Наибольший эффект на него произвели разбитые машины во дворе Лубянки. Заговорив после часа нервного молчания, он сдал всех «своих» изумленному следователю.

Потом за стаканом чая Гобсек поделился, сформулировав свое признание коротко и емко: «Я видел, что вы сделали со своими машинами… Если вы свои машины не бережете, то представляю, что бы вы сделали со мной».

Его слова стали пророческими — валютчик получил на полную катушку: тогда с ними не церемонились.

Дед же надолго стал посмешищем и объектом для критики. Самое ужасное, что после этого рейда за руль его машины никто не желал садиться. Выплатив за разбитые и проветрив свою, он так и остался единственным водителем до самого списания.

Но даже когда он отогнал машину на базу и бросил в кучу спекшегося от ржавчины инструмента гаечные ключи, история не закончилась.

По прошествии нескольких лет молодой партнаправленец, назначенный на должность начальника отдела, все перепутав, как генерал из анекдота, на инструктаже, под дикий чекистский хохот, заявил буквально следующее:

— При задержании подозреваемых прошу быть корректными и вежливыми. Делать все тактично и без этого… А то был у нас случай, когда один молодой сотрудник так переусердствовал, что наложил в штаны… Пришлось списывать машину.

От такой интерпретации Дед аж взвыл. Несмотря на застенчивость, которую он тогда еще испытывал в присутствии большого начальства, Дед все-таки сделал некоторое уточнение.

— Товарищ полковник, вы неточно изложили ситуацию. — Зал замер. — Дело было не на задержании, а на инструктаже. Конфуз произошел с человеком, который, разъясняя задачи профессионалам, говорил о вещах, в которых ничего не понимает.

Зал взорвался аплодисментами. Ликованию масс не было предела. Ремарка лейтенанта Горюнова потрясла моральные основы службы. За нее он чуть не поплатился всем, что у него было (а не было ничего), но приобрел необычайную популярность. Более того, когда полковник хотел его «скушать в партийном порядке», все как один проголосовали против взыскания, за что отдел приобрел репутацию неблагонадежного.

Возможно, возмездие свершилось бы позже, но, к счастью, нелюбимый выдвиженец исчез так же, как появился.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения начальства, тоже не любившего подобные НЛО (неизвестно откуда залетающие объекты), была история с шифровкой, ставшая легендой поколения семидесятых.

Однажды на подпись этому коммунисту-руководителю принесли документ. Начальник, любивший поволынить с подписью, исходя из правила «документ должен вылежаться», пытался оставить бумагу у себя. Однако настырный опер, у которого всегда все горит и все сырое, привел, казалось бы, последний аргумент: «Нельзя оставлять — это срочная шифровка».

Глянув на него отеческим взглядом сквозь очки из цековской аптеки и всем видом показывая, что уличил мальчишку в непозволительной шалости, руководитель изрек историческую фразу: «Шифровка, говорите? Вот зашифруйте, тогда подпишу!»

Остолбеневшему оперу крыть было нечем. Он вернулся в отдел и передал состоявшийся диалог изумленной публике, уже, казалось бы, привыкшей не удивляться тому, что касалось их партайгеноссе. Хохот стоял в течение получаса, после чего распоясавшиеся опера сочинили некую абракадабру из набора цифр. Перекрестив своего товарища и боясь самого худшего, они отправили его на доклад, который состоялся необычайно скоро. Еле держась на ногах от душившего смеха, гонец положил на стол подписанный бред. Подпись была размашистая и витиеватая.

Дед был отомщен.

РЫСЬ

Парень в кожаной куртке и спортивных штанах быстрым шагом шел в глубь жилого массива. Он то убыстрял шаг, то замедлял, переходя на легкую прогулочную походку. Несколько раз парень — он был чернявый, невысокого роста — менял направление движения, резко оборачивался, пытаясь выявить за собой хвост.

Рысь словно прилип к нему, но, держась на почтительном расстоянии, делал все, чтобы не попасть в зону обзора чернявого. Возможно, еще три месяца назад, работая в наружном наблюдении, он плюнул бы на все, и тогда в сводке появилась бы запись: «Объект вел себя настороженно, постоянно осуществлял проверку, пытаясь выявить наружное наблюдение. В связи с этим в целях недопущения расшифровки наблюдение было прекращено, о чем сообщено инициатору задания». Сейчас инициатора не было, а на карту была поставлена спонтанно начатая разработка, и Рысь просто не мог потерять эту ниточку, которая в конце концов должна была привести к закромам. Кроме него, никто и никакая техника сделать этого не могли.

Минут через сорок объект убедился, что за ним не следят, а потому сбавил шаг и спокойной походкой направился к облицованному голубой кафельной плиткой дому, построенному по олимпийскому проекту. У второго подъезда он остановился, еще раз бросив взгляд вдоль улицы, и вошел внутрь. Дальше рисковать было нельзя. Рысь, подождав минуты полторы, юркнул за ним. По светящемуся над дверью лифта табло он определил: кабина остановилась на шестом этаже. Рысь почувствовал, что стало тепло: восемь квартир на площадке — не самая большая проблема. Прочесывали и не такие площади! Тем более что, учитывая экзотическую национальность, определить, какую из восьми квартир сдают, — это просто «два пальца об асфальт».

Неожиданно кабина пошла вниз. «Встреча на Эльбе» не входила в планы опера, он покинул вонючий подъезд и занял удобную позицию на автобусной остановке среди утомленных ожиданием потенциальных пассажиров заветного автобуса.

Перебои в движении городского транспорта создавали идеальные условия для зашифровки. Не надо было, как в старых фильмах, прятаться за углами, неожиданно прилипать взглядом к афишным тумбам, делая вид, что нет ничего более увлекательного, чем чтение остатков прошлогодних газет.

Рысь был человеком, прирожденным для работы в специальных службах. Он был высок и строен, что едва не послужило причиной отказа, так как подразделение, куда его брали, имело ограничение по росту — 176 сантиметров. Он долго боролся за место под солнцем: так стремился стать сотрудником органов госбезопасности, что эта активность и упрямство создали впечатление, будто в КГБ внедряется агент ЦРУ.

Однако руководители, поступившиеся габаритными принципами, не пожалели. Старший разведчик Сергей Минаев — однофамилец эстрадной звезды — был уникален во всех отношениях. Он мог воскликнуть, как император Нерон: «Какой актер умирает!» И это действительно было так. Дар перевоплощения, которым он обладал, позволял ему меняться ежеминутно, а потому работа Сергея была сплошной импровизацией, что делало его при всей яркой внешности «невидимым» и «неузнаваемым».

Если бы не радиостанция, способная достать разведчика на приличном расстоянии, то даже коллеги по группе не всегда могли обнаружить его в толпе. Он постоянно что-то искал, что-то придумывал, и не было ему равных, если ситуация становилась нестандартной. Рискуя, он действовал не просто на грани фола, но далеко за этой гранью. Если бы произошел прокол, то, по всем действующим инструкциям, от него осталось бы мокрое место, так как для сотрудников органов госбезопасности во все времена действовало гиппократово правило: «Не навреди». Зачастую, потея и глотая валокордин, его руководители вынуждены были его хвалить, понимая, что такое мог сделать только МИНАЕВ, а потому распространение «передового опыта» среди других было, по меньшей мере, опасно для здоровья.

Год назад их отдел проводил сложнейшую чекистскую операцию, после которой дипломат одной почтенной державы должен был пробкой вылететь на родину. Для инструктажа предполагался приезд большого начальства. Сергей же, не дожидаясь напутственных слов, лично для себя — и, разумеется, для конкретной задачи — стал искать то, что нынче называется словом «имидж». А определившись, решил испытать его на наиболее подозрительной части человечества — на высоких гостях.

Усевшись на корточки на улице около подъезда отдела, он ждал приезда испытуемых. Мимо проходили люди, не обращая внимания на оборванного бомжа с незажженной «беломориной» в грязных пальцах.

Прибывший полковник хорошо знал Минаева, который неоднократно выполнял его деликатные поручения, а потому проводимый тест был наиболее точен. Когда полковник поравнялся с ним, опер протянул незажженную папиросу: «Мужик, огонька не найдется?» Шарахнувшись от обросшего чуда, полковник машинально чиркнул зажигалкой. Глубоко затянувшись, Минаев доверительно сообщил: «Мужик, а у этих-то, — он кивнул на здание, — нынче совещание какое-то. Большое начальство приезжает…»

Пока шеф переваривал сказанное, Сергей выхватил из его ослабевших пальцев зажигалку, сказал: «Привет!» — и скрылся в толпе.

Инструктаж превратился в корриду. Обалдевшие от случившегося большие и маленькие вожди безропотно принимали заряды зубодробительных обвинений.

Подобный разворот событий не входил в планы Минаева, а потому он решил принять удар на себя и сунуть собственную голову под топор. В конце концов ЕГО начальники, несмотря на свои недостатки, не заслужили пребывания в реанимационном отделении. Он встал и, подняв зажигалку, неожиданно для всех прервал поток возмущения возгласом: «Товарищ полковник, это случайно не ваша вещица?»

Местное руководство улетело в аут. Полковник, застывший с открытым ртом, все понял без комментариев. Пауза из «Ревизора» закончилась единственной непонятной для непосвященных фразой, трескучей, словно ход матричного принтера: «Ну ты р-р-р-рысь!»

Что это означало, не понял никто. Скорее всего, это была смесь высшей степени возмущения и восхищения.

Для Минаева происшествие закончилось плачевно. С трудом найдя формулировку для приказа, начальство объявило ему выговор, который Сергей принял безропотно, как компенсацию за отравление адреналином крови своих руководителей. Он потерял тринадцатую зарплату, но… Как ни странно, полковник после проведенной экзекуции сменил гнев на милость и в узком кругу не раз рассказывал о собственном конфузе. Более того, репрессированный Минаев стал постоянным участником наиболее сложных реализаций, к которым его привлекали по просьбе именно этого полковника.

Не прошло и года, как волевым решением сверху Сергей был переведен в оперативное подразделение. Его оперативная «смекла» получила второе дыхание. Непонятный для непосвященных термин «р-р-рысь» превратился в позывной, имеющий четкого адресата, которому свойственны весьма нужные качества редкого животного: осторожность, мягкость и хитрость.

Вечерело. Клиент все мотался перед подъездом, озабоченно поглядывая то на окна, то на часы. Белые кроссовки и синие штаны с яркими диагональными полосами на брючинах были хорошо видны в темноте. Ожидание затягивалось, и Рысь решил подстраховать себя транспортом: не ровен час придется догонять… Через пять минут после вызова по станции вдалеке показалась машина, которая предусмотрительно запарковалась в мертвой зоне обзора.

За рулем сидел Мастер — Костя Никитин, столь уважительно прозванный за то, что из трех гвоздей мог сделать «Мерседес». Его руки были постоянно, мягко говоря, смуглы. Они все время что-то крутили, вертели, паяли и лудили. Костина способность к изобретательству была фантастической. Он пытался разбирать и изучать внутренности всего, что разбиралось и эти внутренности имело. Познания же в механике, электронике и прочих точных дисциплинах были обширны, несмотря на то, что многие технические премудрости Мастер объяснял больше интуитивно, чем научно. Его служебные старенькие «Жигули», ржавые и битые, были верхом совершенства технической мысли. Под невзрачной оболочкой серийной модели помещался пламенный мотор, способный поднять груду металлолома вместе с пассажирами к облакам.

Более ценного кадра в условиях ограниченного финансирования для конторы придумать было нельзя. На него, как на Козлевича, покушались не только «ксендзы», но и более материально обеспеченные клиенты. Однако Мастер был бойцом и потому отвергал любые посягательства на свою относительную свободу. Он действительно был свободен, потому что все порученное воспринимал как наиболее яркое ее проявление. И если ему помогали инструментами, материалами и свободным временем, то все остальное уходило на второй план. Стол Кости был постоянно завален какими-то железками, проводами и деталями, предназначение которых оставалось недосягаемым для других.

Сам же Никитин был нетребователен и скромен — «сапожник без сапог». Личной машины он так и не собрал, а рассказы коллег о его невероятно золотых руках вызывали язвительные реакции жены: дома текли краны, систематически перегорали жучки вместо пробок, и второй год в коридоре в коробке стояла несобранная прихожая.

Вот и сейчас, припарковав машину, Мастер демонстрировал обществу свой зад, торчащий из-под капота.

Около десяти к дому подъехала темная «Вольво». Клиент оживился и, бросившись к ней, стал что-то вещать водителю, отчаянно жестикулируя. После непродолжительного доклада он юркнул внутрь, и авто рвануло с места.

— «Коробочка», срочно к «помидору» — шепнул Рысь в микрофон. Через минуту они вели «Вольво» в сторону кольцевой.

«Сделать» ее, несмотря на мощный мотор иномарки, для Мастера было раз плюнуть. Нога чуть касалась педали газа.

Торговая инспекция взялась за дело азартно. Молоденькие девчушки Аня, Лена и Марина под предводительством матроны или, как для себя определил Олег, «бандерши» Алевтины Сергеевны лихо шуровали в палатках со сноровкой биндюжников на Привозе. Как и предполагалось, ни накладных, ни сертификатов качества и в помине не было. Более того, само слово «сертификат» произвело ошеломляющее впечатление на торговцев. Они почему-то посчитали этот термин именем собственным и потому, толкуя на своем родном и не менее могучем языке, поминали неизвестного и, наверное, грозного типа весьма уважительно — словно бы с большой буквы. Акт разбухал на глазах. Девушки периодически отрывались от бумаг и, словно школьницы, трясли кистями — «мы писали, мы писали, наши пальчики устали».

Парни, притомленные от ожидания и неожиданного покорства коварных «стурков», с удовольствием помогали наводить революционный порядок в торговле товарами народного потребления, демонстрируя не только собственную крутизну, но и феерическое чувство юмора. Откуда что бралось, так и осталось загадкой для Олега.

Особенно блистал своим красноречием Зеленый, что, по мнению многих, ему должно было здорово икнуться впоследствии.

Торговцы с ненавистью смотрели на происходящее. Собственно, их раздражала не сама проверка, а присутствие посторонних глаз, лишающих возможности договориться «по-человечески». Несмотря на железобетонную принципиальность Алевтины Сергеевны, ее искреннее возмущение и антисанитарией, и истекшими сроками хранения товаров, старые опера понимали, что своим присутствием они лишают «бандершу» солидного приварка. При данных обстоятельствах этот не облагаемый налогом доход мог составить кругленькую сумму. И посчитать ее можно было по пальцам, а точнее, по массивным кольцам, украшающим персты с облупленным лаком на обкусанных ногтях.

Сама же Алевтина Сергеевна делала свое дело с неподдельным старанием и принципиальностью, гордая от того, что достойные свидетели могут воочию убедиться, насколько неблагодарен труд торгового инспектора, которого каждый может унизить и оскорбить. Она трудилась, как на ленинском субботнике, отдавая всю «негабаритную себя» делу служения справедливости. Ее реплики были образны и выразительны, а владение специальной терминологией и умение по каким-то черточкам определить «экологически чистый продукт» просто поражало.

Высокопарное обращение к владельцам нелицензионного товара: «Эй вы, санитары Европы!» — надежно осело в файлах памяти Зеленого, впервые столкнувшегося с представителями этой древней профессии, не менее древней, чем две известные.

Работа с инспекторами открыла новое и полезное. Оказывается, по информации на упаковке товара можно узнать многое, кроме страны-производителя. Особенно поразила возможность определять по обычному цифровому коду, насколько вреден для здоровья человека тот или иной продукт. Проклятые буржуины даже это предусмотрели, чтобы оградить свой организм от вредных веществ! Олегу невольно вспомнилось, что, знакомясь с каталогом вин, он обратил внимание на интересную деталь. Напротив русской водки была указана смертельная доза для организма — 700 граммов — с весьма любопытной пометкой: «кроме русских».

Наверное, поэтому поставщики рассматривали россиян как людей с неограниченным иммунитетом, способным противостоять всем испытаниям — от революции и развитого социализма до клея БФ как напитка и «Педигрипала» как закуски.

Наблюдая за работой девушек, Олег искренне сожалел, что они не работали в конторе в эпоху борьбы с экономическим саботажем. Этот незабываемый период перестройки надолго останется в памяти многих чекистов. Тогда все как один — от резидента до младшего опера — считали тушенку на складах и в подвалах под изумленными взглядами работников торговли.

Акт торговой инспекции на фоне будущих убытков (было описано и подлежало уничтожению немало полезного для неразборчивого и доверчивого покупателя товара) потряс владельцев палаток. Они угрюмо смотрели на происходящее, не ожидая ничего хорошего.

Несколько раз мимо киосков проезжали иномарки с бритоголовыми парнями. Притормаживая, они с интересом рассматривали непривычную картину. Дважды по ложному вызову прибывал наряд милиции.

В двенадцать ночи Олег выразительно показал на часы кучкующимся абрекам. Те что-то полопотали на своем языке, разводя руками, что было понято, как: «Аллах велик, все в его власти».

В двадцать минут первого из темноты показалась фигура старшего, в руках его был кейс. Он с опаской взглянул на Деда и поманил к себе.

На дне кейса лежали все пропавшие бумаги, деньги и пистолет — в целости и сохранности. Задавать лишние вопросы было бессмысленно, да и не требовалось: из темноты появилась фигура Рыси. Даже по его физиономии было ясно, что до тайника и обратно он провел «клиента» невидимкой.

— Спокойной ночи, товарищи легко и тяжело раненные, — провозгласил радостный Дед голосом Левитана, особо обращаясь к тем, кто в первый момент встречи пытался задать вопрос Шуры Балаганова: «А ты кто такой?» Они получили вполне краткий и вразумительный ответ, до сих пор читаемый на их лицах. — До скорой встречи! — уверил он их.

Расставание было хоть и не теплым, но оживленным и, самое главное, обнадеживающим.

Дед готов был плясать от радости и целовать всех подряд, даже «старшего». Мрачная неприступность сменилась раскованностью, граничащей с телячьим восторгом. Его счастливая физиономия по степени излучения могла конкурировать с проблесковым маяком на крыше машины. Плечи распрямились, в движениях появились грация и изящество, насколько это позволяла его комплекция. То было счастье идиота, выигравшего путевку на Канары.

Если бы час назад кому-нибудь из его товарищей предложили оказаться на месте облажавшегося Деда, то больница имени великого земского врача и психиатра Петра Петровича Кащенко пополнилась бы новым пациентом. Сейчас же непонятная черная зависть вползала в усталые души оперов.

— Ну что, в контору?! — вопросительно-восклицательно возвестил Дед, успевший прикупить в соседнем «легальном» киоске кое-что «на перекус». Сумма, извлеченная из многострадального кейса с бухгалтерскими ведомостями, была ровно уполовинена, а распухшие стенки не оставляли сомнений в его содержимом.

— В контору… Но через Мытищи. — Олег успел шушукнуться с запыхавшимся Рысью, который только что побывал там с объектом: судя по всему, в Мытищах оставалось кое-что еще.

Захлопали дверцы, мигнул сигнал на крыше адмиральского «Жигуля», и машины рванули вон из Москвы.

— Вах, — схватился за голову старший «стурок»: уходящие из города фонари подписали ему приговор.

Маленький город спал, как спят все такие городки и поселки средней России. Редкие фонари, словно ночники в детской, бросали тусклый свет на пыльные тротуары и покосившиеся заборы, выхватывая из темноты нелепые в это время суток аэрозольные призывы, вроде «Спартак — чемпион» или «Ельцин — иуда». Собаки, уставшие от дневной бестолковой суеты своих владельцев, дремали в будках и в режиме автосторожа иногда подавали голос.

Машины сбросили скорость. Спешить ночью в незнакомом месте бессмысленно. Как утверждают знающие люди, ночью дорог в два раза больше. Служившие в армии постигали это на своей шкуре, когда, ориентируясь в потемках по карте, в конечном счете обнаруживали себя за много километров от того места, где должны были бы быть

— Вот так заедешь, и спросить некого, — пробормотал Олег.

— Это как поведется. — Дед рулил уверенно, словно всю жизнь провел краеведом в Мытищах. Олег кожей ощутил, что сейчас последует очередная история, которых у того были вагон и маленькая тележка. Возня на заднем сиденье дала понять, что молодые, дремавшие сзади, ожили и прочистили уши. Дедовы байки они любили больше, чем анекдоты от Никулина.

— Зимой семьдесят седьмого… Ну, это после взрыва в метро. Работали мы по одному объекту, а их тогда у нас было целое стадо: любой сигнал проверялся досконально. Сил не жалели, да и денег тоже — надо же было найти подонков. Целый день мотали мы за ним по Москве, а к ночи он чесанул в область. Зима, снег, мороз. В машине колотун — печка работает плохо, аж окна изнутри замерзают. Бензина спалили — цистерну. Уж и лампочка начала помигивать, а тут в область! Куда едем? Ни щитов, ни указателей… Фонари, мать их, не горят… Короче, ведет нас этот Сусанин, можно сказать, на верную гибель. За город выехали, так вообще фары притушили, чтобы не светиться особо — дорога-то пустая. Короче, таскал он нас, таскал, а потом подъехал к дому, в квартиру вошел и свет потушил. Ну не сидеть же всю ночь? Кое-как адрес установили и снялись. Связи нет, команды ждать неоткуда. Финита! Едем назад. Туда — забор. Сюда — тупик. Заколдованное место какое-то. Клиника просто. Лампочка уже горит постоянно: вот-вот бензин кончится. Мотались мы по этому Верхнезасранску час. Ни людей, ни собак. И вдруг гаишник! Господи святы! Радость-то какая! Мы к нему подлетаем, окна открыли, и в пять глоток: «Где Москва?» А он «мама» сказать не может. Рот открыл, глаза выпучил, и ни му-му. «А, козел!» — махнули рукой, и по газам. А он бах! И упал. Оказывается, мы ему на валенки передним колесом наехали.

— А потом? — Интрига требовала развязки.

— Потом отписывались неделю да передачи в госпиталь парню таскали. Хорошо, что валенки с галошами были… Да и за объекта по тыкве получили. Начальство, ведь оно какое…

— Какое? — искренне заинтересовался Олег.

— Разное… — философски уклонился Дед и перевел разговор на другую тему. — Кстати, здесь это и было! В Мытищах.

Такой ответ можно было предвидеть заранее. Если бы байка была рассказана в Серпухове, то история непременно произошла бы там. Лучшие байки, связанные с Дедом, рождались за рулем. Не придумывались, а именно рождались. Дед обладал невероятно развитым ассоциативным мышлением. Олег был свидетелем, как однажды Дед в течение получаса уговаривал девушку продать ему свои колготки, которые должны были заменить лопнувший ремень вентилятора. Дело происходило за городом, ситуация была критическая, что называется, между жизнью и смертью. И это не преувеличение: речь шла о реальной угрозе жизни человека, с помощью которого была ликвидирована особо опасная банда.

Уж что говорил Дед и какие аргументы приводил, навсегда останется тайной девушки и опера: будучи джентльменом, Дед никогда не комментировал свои взаимоотношения с дамами. Факт остается фактом: Сергей вернулся с колготками, и на них, скрутив предмет дамского туалета петлей и накинув на шкивы, они проехали около пятидесяти километров до ближайшего автосервиса. Ищите женщину — утверждали французы! Этот случай настолько потряс сослуживцев и поднял авторитет Деда, что никто не упоминал всуе о своих победах на любовном фронте. Во всяком случае, в присутствии старшего товарища.

Около развилки следовавшая впереди машина Мастера и Рыси притормозила и, мигнув левым поворотником, остановилась у тротуара.

— В ста метрах за поворотом гаражи. Четвертый ряд, берем четвертый гараж, — пояснил диспозицию Рысь.

— Первыми идем Адмирал, Рысь и я, — подвел итог и отдал приказ Олег. — Твоя команда, — кивок в сторону Мастера, — в противоположную сторону. Твоя, — кивок Ефремову, — прикрывает фланги. Берем всех, кто подвернется. Потом разберемся. Вопросы есть?

Вопросов не было. Инструктаж был проформой, так как по этой схеме работали всегда.

Из-за неплотно прикрытой двери пробивался свет. Судя по голосам, в гараже находились трое.

— Пошли, — шепнул Олег.

Адмирал рванул дверь на себя, влетел внутрь.

— Всем стоять, руки за голову!

На глазах изумленного Олега и не менее ошарашенных мужиков у верстака Адмирал и Рысь буквально испарились. Мужики остолбенело уставились на Олега, не понимая, как этот козел с «калашниковым» в руках мог орать на два голоса. Немая сцена перешла в невероятно бурную. Откуда-то снизу, из-под земли раздался такой мат, что у мужиков буквально полезли глаза из орбит. И от невероятных сочетаний, сплетенных в затейливую форму, не поддающуюся осмыслению, и по причине отсутствия автора.

— Допились, — произнес один их них, осеняя себя крестом.

Только тут Олег увидел зияющую в центре гаража беззубую пасть открытого погреба. Через секунду оттуда показались сначала автомат, затем рука, затем тяжеленный шлем «Сфера», а потом и сам Адмирал.

— Я сказал: стоять, руки за голову. — После полета Адмирал приходил в себя и возвращался в роль, требующую стратегической инициативы.

Мужики были неспособны к сопротивлению. Шок от случившегося был настолько силен, что один быстро-быстро икал, а двое других моментально протрезвели.

— Живой? — всунул в гараж физиономию Зеленый.

— Живее всех живых, — отрапортовал, как пионер, Рысь, потирая ушибленное в подвале колено.

Ничего подозрительного, на первый взгляд, в гараже не было, да и, судя по убогому внешнему виду трех фигур, быть не могло. Но это только на первый взгляд. Копнув хлам под верстаком с разложенной закуской и наполовину опорожненной бутылкой (ее родная сестра, уже пустая, валялась поодаль), Олег загрустил. В коробке из-под телевизора лежало около пятисот отливающих матовым блеском самодельных стреляющих ручек. Это изобретение середины девяностых все чаще обнаруживалось в карманах незадачливых суперменов.

Насколько себя помнили опера, применение таких устройств ни разу не фиксировалось в сводках, однако страсть к наживе, с одной стороны, и желание иметь что-то стреляющее, с другой, привело к тому, что одни изготавливали, а другие приобретали это нехитрое устройство. Но несмотря на простоту и примитивность — что-то вроде «два кольца, два конца, посередине гвоздик», — стреляющая ручка гарантировала одним и другим 218 статью УК РСФСР (незаконное хранение огнестрельного оружия). Экспертизы, неоднократно проводившиеся по подобным делам, свидетельствовали, что данная трубочка с крючком является огнестрельным оружием, изготовленным под патрон калибра 5,6 миллиметра. Несмотря на простоту и примитивность, из этой штучки можно уложить так, что мало не покажется.

Загородный круиз оказался непустым, но был сродни геморрою, которым и похвалиться нельзя, и показать стыдно. Как бы то ни было, пришибленный Адмирал был частично реабилитирован. А местная милиция, которой предстояло передать этих ханыг с неожиданной находкой, без труда сможет поставить галочку о раскрытом преступлении.

— Вот тебе чемодан без ручки, — пробурчал Олег. — Нести неудобно, а бросить жалко.

Поначалу оторопевшие мужики стали медленно приходить в себя. И, как оказалось, были не так уж просты. Только сейчас Адмирал с Олегом поняли, что, если бы не нештатная ситуация, повозиться с ними пришлось бы немало. Двое были крупны и обширны. Они напоминали персонажей из скетча про отца и сына, которые после бани подверглись нападению людей с веслами. И морды тоже были красные. У старшего маленькие ушки начинались почти из плеч. Чуть выше торчал остренький затылок. Под линялой ковбойкой угадывались мощные плечи, а короткие пальцы украшала грубая татуировка «Сеня». Второй, что помоложе, был сухощав, но имел крепкий костяк. Обычно про таких говорят — двужильный. Третий, икающий, был мелок, изможден, но хитрый взгляд пупырышков-глаз четко определял его иерархическое место. Отнюдь не последнее. Ему и принадлежал гараж.

Именно этот третий попытался начать спектакль, рассчитывая на поддержку своей бывалой, если судить по наколкам, массовки.

— Вы чего это… Ик… Врываетесь, блин… Народ пугаете, шмонаете тут, — начал хилый. В голосе стояла обида. Обида оттого, что выпитое было безнадежно загублено. Выброс адреналина в кровь моментально расщепил влитый в организм спирт, и ожидаемый кайф безнадежно улетучился. Такого эффекта квасящие кореша не испытывали никогда и потому не ожидали. Деньги были брошены на ветер. Но именно потому, что Сеня протрезвел, он с полной отчетливостью осознал все нерадостные последствия шмона для человека, в кармане которого лежит не паспорт, а справка об освобождении.

«…По тундре, по железной дороге…», — зазвучали позывные радиостанции «Судьба».

Подтянувшиеся из оцепления парни искренне ржали по поводу нелепой сцены. А Зеленый путался под ногами и напевал: «Пришли без стука, вошли без звука…» Рысь, оправившийся от полета в преисподнюю, ощупывал свое тело, изумленно констатируя его целостность и сохранность. Более сложной была ситуация у Адмирала, который здорово ударился коленом о какие-то банки.

Предварительный опрос ничего не прояснил.

Владелец гаража со странной, но удивительно характерной фамилией Стручок рассказал, что по просьбе своего приятеля он до сегодняшнего вечера сдавал гараж некоему кавказцу. Час назад этот кавказец, по имени Ваха, приехал к нему, отдал деньги за аренду, забрал машину и отбыл в неизвестном направлении. На вырученные средства Стручок купил пару пузырей, чтобы отметить возвращение Сени со строек народного хозяйства. Однако «пришли вы и испортили праздник сердца». Откуда ручки, Стручок пояснить не мог, но был убежден, что они принадлежат тем самым злодеям, которые и навели товарищей на приют унылого скитальца. Образность речи и бегающие глазки не убеждали, а, напротив, вызывали некоторое подозрение. Но все это было уже по части милиции. Дед же в нетерпении топтался, как конь перед скачками: в багажнике ждал своего уничтожения сытный и питательный ужин.

Милицию доставили на место события через час. Доставили, потому что ни один телефон в округе не имел трубок.

Старший лейтенант Иголкин, как представился розовощекий крепыш, увидев гору огнестрельных самоделок, искренне заликовал. Эти штуковины неоднократно изымались у местной шпаны, но такого количества он не видел никогда. Моментально созревшая версия о том, что ликвидирован целый арсенал, придала ему силы и уверенность. В голосе появился металл: «Чье?»

Это было сказано с такой интонацией, что следующая фраза напрашивалась сама собой: «К стенке!» В связи с отсутствием владельца арсенала пришлось взяться за владельца гаража.

Дальнейшее присутствие не имело для Олега никакого значения. Он был уверен в том, что студент-заочник ВЮЗИ старший лейтенант Иголкин сдал экзамен по уголовному праву. Олег сделал всей компании ручкой.

— Ну, пока, хлопцы. — День, а точнее ночь благополучно завершалась. — По коням!

На дальнейшем присутствии представителей контрразведки милиция не настаивала.

После вонючего гаража на улице дышалось невероятно легко.

Но в контору удалось вернуться нескоро.

РЯБЦЕВ

Оперативный дежурный только-только побрился и был свеж, как молодой огурец. Ликвидировав суточную щетину «Филипсом», он хлопал себя по щекам ладонями, испытывая невероятное блаженство. Запах одеколона «Арамис» плыл по сумеречным коридорам, дразня обоняние уборщиц, приступивших к наведению марафета.

Все было хорошо! И полученная зарплата, после которой можно несколько суток чувствовать себя человеком, и предстоящие три свободных дня, и отсутствие происшествий: не нужно писать рапорты.

Поставив последнюю закорючку своей подписи в графе «сдал-принял», дежурный Рябцев глубоко и удовлетворенно вздохнул и повернул ручку настройки армейского приемника.

На волнах молодежного канала трепал языком Александр Бунин. Поток сознания, реализованный в ладно скроенной, но абсолютно легкомысленной болтовне, плохо доходил до еще дремлющего сознания. Покачав головой, Рябцев воткнул кипятильник и, дожидаясь утреннего кофе, окинул взглядом свою келью. Хорошо!

Утреннее благодушие не испортило воспоминание о ночной болтовне в эфире Олега и его команды, которые вторые сутки мотаются по области. Не испортили его и новости из жизни Марии и Виктора, поведанные уборщицей тетей Настей. Утренняя перекличка местных сверчков, как между собой называли этих блюстительниц чистоты, была традиционной. Убирая помещения на разных этажах, они громко общались между собой к неудовольствию дремлющих оперативных дежурных. Но как бы то ни было, этих старушек здесь любили. Каждая из них проработала в стенах конторы всю свою долгую жизнь. Они могли многое рассказать о людях, трудившихся здесь. На их глазах в эти стены приходили молоденькие опера, росли, становились начальниками, некоторые уходили в небытие.

Труженицы швабры с невероятным старанием выполняли свою работу. По утрам сотрудники видели не только чисто вымытый пол и протертые столы, но и политые цветы, свежую воду в графине и вымытые чашки.

Чем прикипели эти бабушки к конторе, не знал никто. Они в одиночку растили детей: мужья погибли на фронте. Выкручивались, пытаясь заработать лишнюю (да были ли в их жизни лишние?) копейку. Но неизменно в мороз и слякоть, в дождь и летнюю жару они приходили сюда ни свет ни заря.

Первый звонок, прозвучавший в семь пятнадцать, тоже не испортил настроения Рябцеву. Он приглушил приемник и, откашлявшись, продемонстрировал свою бодрость и готовность принять любое важное сообщение:

— Дежурный по службе майор Рябцев слушает!

— Коля, срочно звони в Загорский горотдел, пусть немедленно вызывают бригаду с «Родона», — донеслось как из подземелья. — Записывай адрес…

Машинально занося в журнал информацию, Рябцев пытался сообразить, что такое «Родон» и какую бригаду надо вызывать. Переспросить он не решился, да и слышимость была на пределе. Рябцев добросовестно дозвонился уже не до Загорского, а до Сергиево-Посадского отдела и, четко передав задачу, рискнул поинтересоваться, что это за «Родон» такой.

— «Родон»? — Удивлению на том конце провода не было предела. Его не смогли исказить даже помехи на линии. — А у тебя яйца на месте?

— На месте, — машинально ответил Рябцев.

— Вот отвалятся, тогда узнаешь, что такое «Родон», — засмеялся дежурный горотдела. — Антирадиационная служба, вот что такое «Родон».

Неуместная, можно сказать, наглая шутка «младшего брата» затуманила небосклон благодушия. Но реагировать Рябцев не решился. В отделах области часто дежурят пенсионеры госбезопасности, а потому жаловаться бесполезно — на смех поднимут.

Открыв журнал, он зафиксировал свое действие, прибавил громкости в динамике и улетел вместе с Валерием Леонтьевым в Голливуд.

К девяти коридор наполнился голосами. Прибывший сменщик быстро вошел в курс дела, на автопилоте проверил связь, зарядку аккумуляторов, сверил наличие оружия, спец-средств, транспорта. Расписавшись в журнале, он с легким сердцем отпустил Рябцева.

— Валяй, Коля! До побачення!

Собрав манатки, Рябцев все-таки решил ревизовать утренний конфуз на своем сменщике.

— Кстати, ты не знаешь, что такое «Родон»? — прищурившись, спросил он.

— Фирма такая… Под Загорском находится, — сменщик не понял, что вопрос на засыпку. — А что?

— Фи-ирма, — передразнил Рябцев. — Яйца отвалятся — узнаешь, что за фирма! — И гордо вынес свое тело под изумленным взглядом сменщика.

Группа специалистов «Родона» прибыла на место отменно оперативно. Четыре часа, по мнению Олега, который уже сталкивался с этой командой, были рекордом. Ведь необходимо было собраться, приготовить транспорт, аппаратуру и прочие причиндалы, назначение которых непосвященным было неведомо. И, естественно, самым сложным оказалось найти этот злополучный пустырь с не менее злополучными гаражами. Дед дважды выезжал на трассу встречать. Наконец неприметный грузовик прибыл на место и с трудом втиснулся в узенький проезд между гаражами. Старший бригады оказался знаком Адмиралу: однажды они работали вместе, вывозя из офиса радиоактивные изотопы, вмонтированные злоумышленниками в кресла президента фирмы и его зама. Эпоха ядерного терроризма взяла старт.

Облачившись в космические костюмы, специалисты приступили к проверке. На первое прикосновение к тумблеру счетчик среагировал пронзительным визгом, а стрелка шкалы уткнулась в крайний ограничитель. Дважды переключив ручку значений, специалисты успокоили стрелку в середине. Показанное значение радиоактивного излучения в сотни раз превышало допустимую норму. Причиной столь странного явления были четыре тяжеленных контейнера, обнаруженные в погребе, куда влетел сизым соколом Адмирал. Именно о такой контейнер он и шарахнулся, о чем напоминала посиневшая и опухшая нога.

К счастью старшего лейтенанта Иголкина, резво приступившего к повторному осмотру, на момент обнаружения непонятных штуковин с вполне понятным обозначением — три желтых сектора, расходящихся лучами, — Олег еще не отъехал. «Старшие братья» моментально сообразили, что дело пахнет не керосином, а кое-чем покруче.

Олег принял штурвал на себя, предоставив милиции организовать оцепление неожиданно опасной зоны. Вызвав «Родон» и удалив людей из зоны излучения, он соображал, что необходимо сделать по горячим следам. В том, что алкаши ни сном ни духом — сомнений не было. Неизвестный Ваха — вот то звено, которое надо потянуть. Учитывая его контакты со смуглыми братьями, было ясно, что тянуть это звено будет непросто, если вообще возможно.

— Что будем делать? — обратился к Олегу старший специалист.

— Сейчас составим протокол, — врастяжку сформулировал Олег. — А затем делайте все по своей линии.

Он пригласил в гараж собутыльников, чтобы еще раз уточнить диспозицию. Последствия ночи легли тяжелым отпечатком на квадратные лица, сделав обитателей гаража похожими на детей подземелья. Они были покорны, как мулы, и воспринимали происходящее, словно дурной сон.

— Сколько времени вы здесь находились? — спросил родоновец.

— Часа два-три. — Глазки Стручка уже не бегали по сторонам, а замерли, превратившись из маленьких пупырышков в набухшие фурункулы. Едва он задумывался о предстоящей встрече с женой — женщиной властной и необузданной, все случившееся уходило на второй план. Отлучившись на десять минут и не вернувшись к утру, он подписал себе приговор и уже начинал завидовать жертвам инквизиции.

— Ну, это еще не смертельно. — Обернувшись к офицерам, родоновец добавил: — Но врачам я бы их показал.

Попасть в больницу для Стручка было оптимальным, однако это не входило в планы Сени и его двужильного товарища.

— А сейчас нас… это… дезактивировать нельзя? — робко спросил Сеня. — Ведь мы ничего…

— Дезактивируем по полной программе. — С момента прибытия родоновцев старший лейтенант Иголкин чувствовал себя неуютно. Человек брезгливый и мнительный, он покрылся гусиной кожей, что свидетельствовало о высшем нервном напряжении. Ему казалось, что коварная радиация входит в его молодое тело, разъедая внутренности — печень, почки, легкие. Особенно неприятные ощущения Иголкин испытывал значительно ниже печени и тем более легких. В голову лезли глупые мысли о том, что он не успел жениться и обзавестись детьми. Которых, не ровен час, у него…

Сунув руку в карман, Иголкин с ужасом обнаружил две металлические трубочки, которые он прихватил из кучи ручек до составления официального протокола. Сейчас эта радиоактивная зараза требовала срочного изъятия. Иголкин обернул трубки платком, выхватил из кармана и брезгливо бросил на верстак.

Увидев скукожившихся мужиков, Олег кивнул родоновцу. Тот распаковал прибор и, установив значения шкалы, провел вдоль тела Стручка. Прибор жалобно запищал. Этот писк зазвучал в ушах известным произведением бессмертного Шопена, создавшего для смертных их последнюю мелодию.

— Ку-ку, Гриня, — присвистнул Зеленый. Его любопытная физиономия периодически появлялась в створе ворот.

Проверка дала отклонения от нормы в разных местах гаража, но особенно фонил погреб с запасами картошки, квашеной капусты и мочеными яблоками. Все это подлежало уничтожению.

Для специалистов «Родона» подобные выезды были привычными и будничными. И хотя офицеры госбезопасности привлекали их нечасто, выездов от этого меньше не становилось. Установленные в разных районах датчики радиационного контроля периодически издавали сигнал тревоги, и тогда скорая радиационная помощь спешила на зов.

Цивилизация, которая должна была дать человечеству мир и спокойствие, увы, имела и теневые стороны. Отходы этой цивилизации начинали всерьез беспокоить общество. Отработанные радиоактивные материалы, отходы химического производства, бытовой мусор требовали своей утилизации.

А любая утилизация была связана с дополнительными расходами как государства, так и отдельных фирм. Денег катастрофически не хватало, посему то там, то здесь появлялись загадочные «закладки» неизвестного происхождения.

Как рассказывали специалисты, до 1963 года существовала инструкция, которая позволяла производить захоронение излучающих отходов в любом месте при условии, что фон на поверхности не будет превышать норму. Сколько было тогда закопано радиоактивного хлама — одному Богу известно. По той же самой инструкции срок хранения документации, связанной с уничтожением отходов, составлял три года. Кто писал такую инструкцию, сегодня остается загадкой. Но, судя по всему, человек с высшим образованием без среднего. Ведь даже в объеме школьной программы можно узнать, что период полураспада некоторых нуклидов составляет сотни лет.

Созданный под Загорском могильник, безусловно, не мог вобрать в себя всю радиоактивную грязь, а потому его емкости были приспособлены только для определенных объемов и видов радиационных материалов. В основном, в нем хранились утилизованные изотопы.

Активное использование в науке и технике ядерных материалов, широкое применение в различных отраслях изотопов, не говоря уж о создании атомных электростанций, вызывали все больше и больше тревог: последствия сулили большие неприятности. На волне реальной борьбы за сохранение природной среды стали возникать различного рода фонды и организации. Несмотря на стремление к сотрудничеству с ними, в высоких инстанциях все чаще приходили к убеждению, что движущий мотив подобных неформалов — не поиски решения весьма непростых задач, а скорее самовыражение.

Головам же государственных мужей было от чего болеть: сотни ядерных боеголовок, снятых с вооружения, списанные атомные подводные лодки, выходившие все положенные сроки, требовали внимания и опеки. Вопрос заключался не в физической охране, а в том, как утилизировать эти объекты, переработать и снизить исходящую от них угрозу, пусть даже потенциальную.

Научно-техническая элита стала заложницей собственных достижений. Лишенные нормального финансирования, охаянные прессой и «зелеными», атомщики били в набат, понимая, что нельзя уходить с завоеванных рубежей, отказываться от сферы, выдвинувшей нашу страну в передовые державы мира. Они добивались не только финансирования фундаментальных исследований, но и средств для разработки новых технологий утилизации ядерных отходов, строительства новых могильников, отвечающих всем требованиям безопасности.

В воздухе нависло ощущение катастрофы. Специалисты «Родона» видели подобную угрозу и на более низком уровне. Радиационная разведка с воздуха то там, то здесь обнаруживала очаги радиоактивного заражения в благополучных местах, весьма далеких и от ядерных электростанций, и от атомного флота.

Несмотря на то, что дозы излучения в обнаруженных очагах были невысоки, попадание радионуклидов в почву, а затем в воду создавало безрадостную перспективу.

Особую тревогу стали вызывать факты хищения радиоактивных материалов, все более превращавшиеся в какую-то совершенно дикую моду. Для специалистов бесперспективность подобного бизнеса была очевидна. Но, стимулируемые сообщениями прессы, то один, то другой ненормальный, реализуя основной принцип социализма — «Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость», — прихватив парочку килограммов урана-235, начинали искать черный рынок. Рынок. на котором то ли Ким Ир Сен, то ли Саддам Хусейн якобы осыплют золотом за каждый грамм урана.

Увы, для многих пиратов единственной компенсацией подвига была собственная импотенция да болезни близких.

Черный рынок радиоактивных материалов манил, но был недосягаем, как мираж в пустыне.

Внешний вид обнаруженных контейнеров ни о чем не говорил специалистам. Уровень же радиации свидетельствовал об очень мощном источнике, исследовать который целесообразно в лабораторных условиях.

Группа возвращалась в Управление в состоянии тихой прострации. Сутки вместили столько событий, что рапорт, который предстояло написать, мог занять много страниц. Озадаченный этой перспективой, Олег пытался сформулировать хотя бы общую канву, но сон приводил мысли в аморфное состояние. Тогда, повинуясь классической логике «начальству виднее», Олег прислонился к окну и погрузился в тяжелое забытье без сновидений.

ПУШКАРНЫЙ

Заместитель начальника Управления контрразведывательного обеспечения стратегических объектов Пушкарный находился в мрачном расположении духа. Из лаборатории закрытого НИИ ему принесли заключение специалистов, частично проливавшее свет на находку в Мытищах. Отбросив частности, Пушкарный выхватил главное: радиоактивный материал, обнаруженный в подвале гаража, мог принести много неприятностей, попади он в нечистые руки. Сунув заключение в кучу разных бумаг, сваленных на краю стола, Пушкарный нажал кнопку селектора.

— Слушаю вас, Александр Пантелеймонович, — ответил воркующий голос секретарши.

— Наташенька, соедините меня с Соколовым из областного управления. — В центральном аппарате с незапамятных времен было принято называть столичное управление областным.

Бросив взгляд на календарь, Пушкарный увидел комбинацию из пяти цифр — телефон Соколова.

— Хотя не надо, я сам.

Это была редкая удача. Обычно телефоны искались по всем записным книжкам и ежедневникам.

Телефон на том конце провода не отвечал. По другому номеру Соколова тоже не было. По звукам, доносившимся в трубку, чувствовалось, что там что-то затевается. Пока она лежала на столе — Соколова пытались найти, — полковник слышал, что идет подготовка к мероприятию, суматошная и веселая, какой она бывает всегда. Он уже несколько лет трудился в центральном аппарате и вспоминал о работе «на земле», как о самом счастливом времени в своей жизни.

Окончив физико-технический институт, Пушкарный долгое время работал в чуть ли не самой закрытой лаборатории страны, связанной с разработкой новых видов ядерного оружия. Царившая там атмосфера располагала к свободному и непредвзятому общению, без которого истинная целеустремленность была бы невозможной. Разработки следовало реализовывать в жесточайшие сроки, определенные сверху. Оправдания не принимались, а потому зачастую приходилось корпеть над материалами и днем, и ночью, прерываясь только на то, чтобы выпить стакан бульона.

Там физика и присмотрели кадровики, уловив в характере человека с военной фамилией Пушкарный необходимые для чекиста качества — надежность, подвижничество, равнодушие к материальным благам и карьере. Однако наряду с этим он обладал высочайшей степенью куража, который наиболее ярко проявился при проверке на тест у психолога. Все длинное заключение, которое врач представил в кадровый аппарат, можно было свести к известной формуле: «если я чего решил, выпью обязательно». Радость приобретения ценного кадра была омрачена тем, что система, пребывающая в весьма комфортных условиях размеренной социалистической жизни, получила в свои ряды горлана-главаря. Для Пушкарного авторитеты не существовали, единственным авторитетом для него был факт как определяющий критерий истины. Несмотря на наличие на своих плечах всего двух малюсеньких звездочек, он резал правду-матку в глаза бронзовеющим от должностей и званий вождям.

Три года предпринимались безуспешные попытки укротить «этого облученного». Использовались все наличные средства: от дисциплинарных взысканий до вызовов в орган внесудебной расправы — партком. Каждый раз Пушкарный уходил оттуда в здравом уме, трезвой памяти и с весьма неплохим настроением — идиотские претензии, основанные на межличностных отношениях, его не задевали. По работе же придраться к нему было сложно, потому что в его стойле, как Пушкарный называл отведенную ему нишу, никто не мог состязаться с ним в глубине знания проблем и владения оперативной обстановкой. Основной девиз, который Пушкарный нес, как знамя, формулировался следующим образом: оперативная обстановка такова, какой ее доложишь. Но если другие связывали этот девиз с некомпетентностью тех, кому обстановка докладывалась, а следовательно, допускали возможность блефа, то Пушкарный исповедовал уравновешивающий принцип: атомщик, как и сапер, ошибается только раз.

Обстановка была такой, какой ее докладывал Пушкарный. Но в тот период руководству очень часто хотелось иметь более спокойную оперативную обстановку, которая была залогом благоприятного роста. Для них.

Человек независимый и необычайно уравновешенный, Пушкарный был глубоко убежден, что каждый является кузнецом собственной судьбы, а потому верил только в свои силы и возможности. Это же он ценил в других.

Он тяжело переживал только одно — ситуацию вокруг академика Сахарова, которого знал по научным работам и с которым несколько раз встречался в Академии наук. Все, что происходило с Сахаровым и вокруг него, Пушкарный рассматривал как какое-то помешательство двух сторон. Он не понимал, как человек с нераскрытыми до конца возможностями (а Пушкарный полагал, что дело обстояло именно так) может в ущерб науке уйти в политику. Не мог он понять и власть, которая, обладая таким научным генофондом, не научилась им распоряжаться и с ним работать.

Своих взглядов Пушкарный особенно не скрывал, хотя и не трепал языком в коридорах. Однако народная молва довела до всеслышащего уха партийного комитета, что «товарищ чего-то не понимает», и через непродолжительное время Пушкарный последовал за своим кумиром. В те же края, но в еще более закрытый город: Арзамас-16. Бывший город Саров, бывший город Кремлев.

Свой перевод туда Пушкарный не воспринимал как наказание. В конторе умели упаковать дерьмо в красивую бумажку. Напротив, переезд в город своей мечты, где работали великие ученые, где его приятели по институту выросли до профессоров и академиков, молодой офицер воспринял достойно.

На перроне старенького городка в Нижегородской области, вся история которого в прошлом была связана с именем Серафима Саровского, его встречала бородатая братва. С этими импозантными мужиками Пушкарный жил в одной комнате и, еле сводя концы с концами, съел если не саму собаку, то уж вагон собачьих консервов — точно.

Работать долго там не пришлось. Чернобыльская трагедия стала поворотным пунктом в судьбе Пушкарного, как и множества других людей. Вместе с группой офицеров и ученых он вылетел туда в первые же часы. Все, что произошло с Чернобыльской АЭС, он воспринимал как личную трагедию. Дело в том, что, еще служа в Шестом управлении КГБ СССР, Пушкарный знал, сколько бумаги было исписано чекистами Украины, предупреждавшими о возможном исходе данной атомной станции. Пушкарный читал эти тревожные сигналы, которые систематически докладывались на самый верх. Сигналы о недопустимости использования действующей АЭС для лабораторных исследований. Каждый раз звучала высокая оценка предоставленной информации, и… все оставалось по-прежнему. А на станции продолжались эксперименты. И каждый раз отключалась автоматическая защита. И каждый сбой мог привести к непредсказуемым последствиям.

Атомное лобби имело многочисленных покровителей в ЦК, а потому поступавшая туда информация с Лубянки моментально становилась известной тем, на кого она писалась. После краткого, но научно убедительного комментария, как правило, завершавшегося припиской о некомпетентности «товарищей», документ ложился в дело.

В среде научной интеллигенции подобные документы воспринимались крайне болезненно и критически. «Лезут во все щели… Искусствоведы в штатском… А по улице пройти нельзя… С хулиганьем бы лучше боролись…»

Однажды, встретив уважаемого заочного оппонента в Доме ученых, Пушкарный по старой привычке высказал ему все, что он по этому поводу думает. Но то, что простилось бы ему в период работы в лаборатории, не могло быть прощено в его нынешнем положении. Пройдя по всем коврам начальников, и больших и малых, он на некоторое время выпал из резерва на выдвижение.

Чернобыль стал страшным ударом для этого академика. Увидев его сгорбленную фигуру в Припяти, Пушкарный не чувствовал себя отомщенным. Он не мог простить себе того, что не нашел средств для привлечения к этой проблеме общественного внимания. Те же чувства владели и его товарищами, от рядового до высоких руководителей: в час беды они сравнялись в чинах и рангах. Презирая, как и другие чекисты, Калугина, Пушкарный позже ловил себя на мысли, что необходимо было использовать такое же отравленное оружие — обращение к обществу через печать. Хотя было ясно, что ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом году ему это не удалось бы.

В Припяти, глядя под треск дозиметра из окна вертолета на разрушенный четвертый блок, Пушкарный до боли ощущал свою вину за случившееся. Пробыв с товарищами там около двух месяцев, рискуя и не замечая этого, он гнал стронций из организма с особым цинизмом — старым казацким способом. Судя по всему, способ оказался верным.

Пребывание в зоне заражения не повлияло, во всяком случае так казалось, на его могучий организм. Удостоверение ликвидатора, дающее права на льготы, он забросил в дальний угол сейфа и никому не показывал.

Стремительный служебный рост после чернобыльской трагедии, абсолютно с ней не связанный, забросил Пушкарного на высоты немалые, если учитывать внутреннюю табель о рангах.

Парней из этой службы в конторе называют ангелами-хранителями. А коль скоро это определение родилось в самой конторе, то, вероятнее всего, так оно и есть на самом деле. Тем более что деятельность оперов из бывшей «шестерки» — Шестого управления КГБ — впрямую сказывается на жизни каждого человека.

Электроэнергия — а это свет и тепло — они. Вода — они. Газ, бензин, топливо — опять они! И называется эта служба довольно смачно: контрразведывательное обеспечение стратегических объектов.

Безусловно, задачи, которые решает служба, значительно шире, и большинство этих задач располагается отнюдь не на бытовом уровне. Но так или иначе по бытовым проблемам можно косвенно судить и о результатах контрразведывательного обеспечения.

Людей, работающих в этой службе, всегда отличала не только чекистская мудрость, основанная на житейском опыте, математически точном расчете и развитой интуиции, но и знание многих иных премудростей, недоступных простому юристу. Даже потомственному… Практически все, помимо специального чекистского образования, традиционно имели базовое техническое.

Ведь невозможно обеспечивать защиту ТОГО, механизм функционирования ЧЕГО представляешь в объеме информации десятилетки. Невозможно защищать наш атомный комплекс, не зная, чем отличается уран-235 от урана-238.

Джентльменским набором общеизвестных истин обойтись здесь было нельзя, а потому формирование службы велось за счет выпускников наиболее элитных вузов.

Многие из них, прежде чем прийти в ведомство, отработали не один год на промышленных объектах, в научно-исследовательских институтах и КБ, а защищенные ими диссертации были серьезным вкладом не только в теоретическую, но и прикладную науку. Именно за такими людьми шла настоящая охота. Опытные кадровики конторы, словно стервятники, выглядывающие дичь, примерялись, прицеливались и…

Уход талантливых и, как правило, молодых специалистов болезненно воспринимался в гражданских организациях. Порой это расценивалось как невосполнимая потеря не только для конкретного учреждения, но и для отрасли. Однако, как говорится, «против лома нет приема», и борьба «за человека» всегда решалась в пользу всесильного ведомства. Во времена КГБ удалось сформировать мощный ударный кулак, собрав под крышей на Лубянке лучшее, что было в нашем научном генофонде. А потому аббревиатура Комитета государственной безопасности — КГБ — в народе получила не менее емкое определение: «Контора глубинного бурения». Бурить здесь умели глубоко.

Любая серьезная авария, катастрофа, стихийное бедствие, — и люди из этой службы, словно «скорая помощь», вылетают к месту события. Сколько раз именно они помогали установить истинную причину разыгравшейся драмы, истинных виновников. Сколько раз благодаря их усилиям и настойчивости удавалось такие драмы предотвратить. Но нерастворимым осадком оставались в душах людей трагедии, ставшие возможными, когда не хватило «еще немного, еще чуть-чуть» в отстаивании собственного мнения, собственной позиции. Сколько раз, вскрывая и обнародуя причинно-следственные связи, люди из конторы оказывались крайними в межведомственной борьбе министерств и ведомств. Но, как бы то ни было, потеря нервных клеток с лихвой окупалась сохраненными жизнями людей и сбереженными средствами.

«Сеятелей» же, умеющих бредовым вирусом заразить сознание людей, даже с процекованным менталитетом, в обществе было более чем достаточно. Чего стоила история с попыткой поворота северных рек на юг… Большой интерес для чекистов представляло «место», откуда растут ноги у этой истории. Оперативные данные давали серьезную пищу для размышлений: слишком много идей «космического размаха» — от звездных войн до строительства трансатлантических туннелей — подбрасывалось в середине восьмидесятых из-за рубежа. Несмотря на внешнюю их привлекательность, профессионалам из КГБ было очевидно стремление кое-кого взбодрить этим бредом социалистическую экономику, еле тащившую свои глиняные ноги. Увы, несмотря на убедительную аргументацию людей, реально понимающих и убеждающих, что в сырую землю зарываются кровные народные денежки, бульдозеры вспороли не один погонный километр грунта.

Новые условия требовали принятия новых правил игры, и Управление контрразведывательного обеспечения стратегических объектов вступило в новую эру.

…Найти Соколова в разгар рабочего дня бывало довольно сложно. Он мотался по городу, выбивал в прокуратуре санкции на проведение мероприятий, лично готовил и реализовал операции. Начальство, привыкшее к тому, что оно может в каждый момент времени, нажав кнопку, вызвать любого на связь, негодовало. Но изменить что-нибудь было невозможно. Единственное, что оставалось сделать, — дать Соколову машину со связью. Да сунуть рацию в карман его куртки.

Сам Олег отнесся к данному способу решения проблемы с плохо скрываемым одобрением. Без связи ему просто нельзя было дышать. Получив в машину радиотелефон, он летал от счастья. День и так был уплотнен до предела. Теперь, не теряя времени, можно было связаться с кем нужно прямо на ходу, что позволяло грамотно распорядиться имеющимися средствами и четко организовать работу отдела.

Вот и сейчас, отъезжая от прокуратуры, он уже вызывал по телефону дежурного.

— Кто звонил? — без предисловий ворвался Олег в эфир.

— Звонил Пушкарный, просил с ним связаться, как появитесь, — пробулькал в трубку дежурный. Сквозь помехи голос узнать было нельзя.

— Понял. — Олег дал отбой. Под рукой номера телефона своего закадычного приятеля и, можно сказать, «собутыльника» (они оба постоянно лезли в бутылку на совещаниях) не было, поэтому пришлось отложить связь до Лубянки.

Разговор в прокуратуре оставил неприятный осадок. Происшедшее на Ярославском шоссе дало странные метастазы. На столе у прокурора, надзирающего за деятельностью органов безопасности, лежало грамотно составленное заявление о бесчинствах группы полковника Соколова на Ярославском шоссе. Было странно, что информация об имевшем месте конфликте была внятно и юридически точно изложена, если, конечно, смотреть глазами не участника, а «пострадавшего». История с исчезновением оружия и его загадочным возвращением владельцу почему-то умалчивалась.

Старый прокурор, видавший-перевидавший на своем веку многое, не нудил и нотаций не читал. Соколова он знал давно и потому ко многим его операциям относился если не с особым почтением, то уж, во всяком случае, с пониманием. Зная обо всем изначально, он не стал отчитывать и стращать. Было ясно, что выстраивается какая-то глубоко эшелонированная защита, и это заявление необходимо для легализации очередных демаршей со стороны «стурков».

— Как ты думаешь, Петр Петрович, а за сколько они смогут организовать кампанию в печати? — оторвавшись от бумаг, спросил Олег прокурора.

— За сколько? — Тот выдернул кипятильник из розетки. — Да думаю, что нынче много не потребуется. Ты ведь себе памятник на Ярославке оставил. Если борзописцы получат аналогичное заявление, то считай, что можешь продавать свой скелет в анатомичку…

— Скелет-то при чем? — Олег удивленно поднял глаза.

— Твои кости будут перемыты до стерильной чистоты. Чай будешь?

— Шуточки у тебя, — насупился Олег.

— Это ты про чай? Судя по всему, когда прошел первый шок, шакалы перешли в наступление.

По правде говоря, Олег был удивлен: он не предполагал такого поворота.

— Короче, — Петр Петрович отхлебнул горячего чая. — Ты рапорты о случившемся писал?

— Я писал не рапорт, а поэму…

— «Преступление и наказание»?

— «Ревизор». Помните: «пренеприятное известие — к нам едет ревизор»?..

— Это написал Гоголь! — Прокурор нравоучительно поднял палец. — Гоголь написал. А памятник на Ярославке себе поставил ты.

— Ну, это как водится! — развел руками Олег. — У нас всегда так. Пишет один, а памятник ставят другому.

— Так вот, свою поэму в копии направь мне. Если есть приложение, то его тоже.

— Приложение радиоактивное.

— Ну, это вы храните в своих закромах. — Петр Петрович улыбнулся. — Кстати, твои бойцы приволокли в лабораторию пять кило урана в спортивной сумке? Там техники чуть с ума не посходили.

— Чего? — удивленно протянул Соколов. — Мы уран не изымали.

— Может, и не вы изымали. Я вчера в столовой встретился с начальником лаборатории по исследованию радиоактивных материалов, так он мне что поведал. Сидит у себя в кабинете, вдруг вваливаются двое — и на стол сумку. Вот, говорят, постановление о проведении экспертизы. Тут, говорят, пять кило урана. Двести тридцать пятого. Бедный начальник чуть речи не лишился. Вы, говорит, что, с ума спятили?.. Короче, выгнал их из кабинета — «тащат всякую дрянь». Хорошо, что уран оказался необогащенным. Так, отвальная порода.

— И много тащат? — заинтересовался Олег.

— Да с ума посходили. Воруют, что плохо лежит, и ищут, кому продать. Тут недавно в области дело расследовали по хищению кобальта со склада. Мы этот кобальт по мировым ценам в Африке покупаем. Так со склада поперли двадцать семь тонн. И представляешь, что выяснилось? Идет мужичок с работы. Но как это — с работы и трезвым домой прийти? А денег нема. Он берет кусок кобальта в карман и…

— И?

— Чешет прямо в общежитие к вьетнамским рабочим. Кусок кобальта — бутылка водки.

— И сколько же водки надо? — искренне изумился Олег.

— У нас страна малопьющая. Мало не пьет, — улыбнулся прокурор. — Но это, конечно, не основной канал хищения…

— Так что с поэмой? — вернулся к своим баранам Олег.

— Поэму мне! Будем двигать ее на государственную премию.

К вечеру можно было расслабиться. Пушкарный закрыл последнюю папку с бумагами и сладко потянулся. Это время, когда в конторе оставались только дежурные, ему нравилось особо. Только в такие минуты сознание, получившее разгон в течение дня, начинало работать с наибольшей продуктивностью. Существует мнение, что утро вечера мудренее, но Пушкарный, привыкший все проверять на себе, пришел к выводу, что оно мудренее только для «жаворонков», к каковым себя не относил. Он был ярко выраженной «совой», или, точнее, «филином», сходством с которым был обязан огромным очкам, без которых уже не мог читать.

Ночное время давало возможность сосредоточиться, собраться с мыслями, сформулировать позиции. Его документы отличались какой-то особой математической точностью, ставившей в тупик людей гуманитарного склада. Вроде все правильно, но как-то не так изложено. Не по-нашему. Однако попытки править документы Пушкарного терпели фиаско. Их, конечно, можно было бы переписать своим языком, но тогда пришлось бы употребить слишком много слов. Более того, иногда попытки сформулировать ранее подготовленные тезисы или записку как-то иначе приводили к обратному результату. Получалось все с точностью до наоборот. Призывы же излагать мысли «оперативным языком» встречали у Пушкарного отпор. Услышав однажды фразу «существует русский литературный язык и язык художественной литературы», Пушкарный взял ее на вооружение и нередко приводил в ответ на обвинения. При этом со свойственной ему прямотой резал: «Не бывает языка лифтеров, монтеров и шахтеров. То, что вы называете оперативным языком, является жаргоном, на котором приличные люди не изъясняются».

Справедливости ради надо заметить, что речь шла не об употреблении каких-то особых слов или терминов, а о стилистическом построении предложений. Пушкарный был врагом синтаксиса и с детства объявил войну знакам препинания. Единственными его союзниками были точка и тире. Запятые он признавал только как знак, отделяющий число от его десятых долей.

Пушкарный открыл свою тетрадь, в которую записывал стилистические перлы, и переписал с календаря.

«Третий из них с рыжей бородой, по данным адресного бюро, является художником». Перл достойный! Как можно было определить профессию через адресное бюро, если не известны ни имя, ни фамилия?

Пушкарный бросил взгляд на порядковый номер страницы — 67. «Обидно, но такое и издать нельзя! А жаль…»

Эта тетрадь была заведена в годы, когда он был младшим опером. С тех пор потрепанная, замусоленная, она кочевала с ним из кабинета в кабинет, из города в город. Начать собирать такую коллекцию Пушкарного побудил случай. Однажды, подняв из архива дело, он обнаружил весьма любопытную особенность. На всех документах, проходивших через большого начальника, стояла одна и та же резолюция: «Прошу переговорить!» И неразборчивая подпись.

Ничего более внятного этот руководитель, видимо, отягощенный грузом других забот, не написал. Но самой примечательной деталью была приписка, сделанная на последнем документе с несгибаемой резолюцией: «Да тебя, дурака, разве переговоришь?!» Озверевший опер перед сдачей дела в архив навсегда запечатлел для потомков краткую характеристику своего великого вождя.

Телефон бесцеремонно оторвал Пушкарного от любимого занятия К этому изобретению человечества он относился с ненавистью. По его мнению, телефон — это злой гений, сокративший наше личное общение. Навсегда утратился такой жанр, как эпистолярный. Люди не пишут писем, не встречаются за чашкой чая, ограничиваясь только обменом звонками. Но это было лишь частичным объяснением его нелюбви к аппарату. Пушкарный никогда не мог дозвониться домой — жена и две дочери навсегда парализовали линию связи. Дома от телефона он тоже не ждал радостей. Если звонили с работы, то, кроме головной боли, это событие ничего не доставляло. Еще большее раздражение охватывало Пушкарного, когда звонили во время обеда или ужина. Как правило, это был один человек — теща, которая жила в Москве, но руководствовалась своим распорядком, не совпадающим с семейным. Ее рассказы про стул и самочувствие продолжались часами.

Однако этот звонок Пушкарный простил. На проводе был Соколов.

— Здорово, старый! — Голос на том конце был не первой свежести. — Ты живой?

— Как говорит твой великий Адмирал, живее всех живых. Что у тебя?

— Пока ничего хорошего. Сегодня был в прокуратуре. Объяснялся.

— Аргументации хватило?

— Да там нормальные мужики, все понимают. Единственное, что меня настораживает, — уж больно грамотно составлена депеша.

— Деньги есть, можно и грамотного нанять…

— Так-то так. Но надоело отписываться из-за каждой твари. Не работаем, а больше объясняемся. Депутаты забодали. Чуть кто пожалуется — запрос… Слушай, у тебя как?

— Как всегда, в сейфе! — без околичностей определился Пушкарный. — Заскочи в «сороковой» и дуй ко мне.

Разговаривать по телефону на тему жалоб и депутатских запросов было не принято. Именно не принято, и все, а никак не потому, что «болтун находка для шпиона». Этот плакат висел во многих кабинетах Лубянки, но его не расценивали как предупреждение. В стенах конторы любили раритеты, а потому в иных кабинетах можно было увидеть полные собрания сочинений бывших членов Политбюро, работы которых вряд ли кто читал в здравом рассудке, — незахватанные корешки служили напоминанием о прошлом.

Что же касается телефонных разговоров, то опера за них не беспокоились, зная, насколько сложен путь, связанный с постановкой телефона на «контроль».

Если бы хоть один из свихнувшихся на теме тотального прослушивания попытался пройти этот путь, легенда была бы разрушена до основания. Сведения о фактической стороне этого дела, оглашенные на одной пресс-конференции в Министерстве безопасности, шокировали. И было от чего впасть в ступор. Например, в демократичной Швейцарии существуют технические возможности для прослушивания четырех тысяч телефонных линий. А в Советском Союзе, несмотря на несопоставимую со Швейцарией территорию и количество населения, таких возможностей — и, соответственно, линий — было в два раза меньше.

Кивнув дежурному, Олег стремительно ворвался в кабинет Пушкарного.

— Здесь карают государственных преступников? Здорово!

На угловом столике было что-то предусмотрительно накрыто белой салфеткой. Элегантные формы народного напитка угадывались и под этой маскировкой.

— Здорово! Тебя за смертью посылать… — Пушкарный извелся в нетерпении, наблюдая, как Олег выгружает бутерброды.

— Ты когда последний раз был в «сороковом»? Его уже два месяца ремонтируют. Продали капиталистам… Пришлось в ваш буфет идти. Нача-а-льничек! Ничего не знаешь.

— Ну, со свиданьицем! — звякнул стаканом Пушкарный.

Они не спешили приступать к делу: слишком тяжелым для обоих был день. Но передышка не могла длиться долго: проблем накопилось много, и их надо было обсудить.

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — отвалившись на спинку кресла, начал Олег. — Лично я — ничего. Проверили ряд клиентов — пустышка. Владелец гаража отпадает. Мы его и так, и этак, но… Несмотря на свою хитрость, явно не имеет к контейнерам отношения. Да и, судя по нашим данным, вряд ли взялся бы. Вот ручки стреляющие сделать — тут он мастер.

— Где сейчас этот мастер?

— Где и положено — в «трюме».

— Это что такое?

— СИЗО. Как накрыли его в гараже, так и сидит бедолага. Хорошо, что хоть его собутыльников отпустили. Представляешь, только домой вернулись из зоны — и на тебе!

— От киосков в шоколаде не пытались плясать? — такую версию предлагать Олегу мог только младший опер.

— Вот именно, в шоколаде… — Олег не обратил внимания на откровенную примитивность вопроса. — Через сутки после нашего наезда туда прибыла ночью какая-то бригада и разметала все киоски по мостовой. Без шума и пыли. Я такого разора никогда раньше не видел. Погром, как в Бердичеве в революцию. Я туда приехал найти кое-кого — так ни киосков, ни владельцев. Более того, нет их и на квартирах. Мы ведь несколько мест обитания этих «стурков» становили.

— Да ты чего? — поперхнулся Пушкарный. — Как это — погром?

— Как, как… «По камушку, по кирпичику разнесли весь кирпичный завод…» Помнишь такую песню?

— Ну и нравы у вас в столице, господа! И он еще удивляется, что его в прокуратуру вызывают.

— Да иди ты… — отмахнулся Олег.

— Ты смотри, что происходит! Ведь не случайно до вас разборок не было. Судя по всему, братва присматривалась к национальному образованию на суверенной части суши. А когда увидела ваш марш-парад, когда поняла, что все значительно проще и… — Пушкарный задумался на несколько секунд. — Между прочим, это уже прецедент. Ведь самое главное, что теперь можно все свалить на ЧК. Судя по заявлению, это и было сделано.

— Телега написана раньше…

— Какая разница, когда написана телега.

— Как бы то ни было, одной криминальной точкой меньше. — Олег изобразил улыбку.

— Меньше-то меньше… Но рассуждения ваши опасны по существу и провокационны по сути, — плеснул в стакан Пушкарный. — За избавление от метастазов хирургическим путем! — поднял он тост.

— У вас самих что-нибудь есть? — поинтересовался Олег.

— У нас? Есть. Есть изотопный анализ. Есть материалы исследования, которые, по моему мнению, весьма интересны. Складывается впечатление, что ваша находка не случайна. То, что вы приволокли, используется в нашей оружейной промышленности. Легко догадаться: просто так эти контейнеры не купишь, а если и купишь, то с предприятия не вынесешь… Но мы пока не уверены, что это с российского предприятия.

— А с какого же?

— Такие заводы имеются и на Украине, и в Казахстане, и в Белоруссии. Хотя в силу природной ответственности наши атомщики…

— Наши?

— Наши. И на Украине, и в Белоруссии! НАШИ! И в силу своей природной щепетильности и ответственности…

— Не зарекайся, брат, не зарекайся, — прервал Олег. — Может, это не ты снимал с трапа ракетчиков, улетающих в Северную Корею? Жить-то надо, жить-то хочется…

— Конечно, хочется. Но верить не хочется.

— Сейчас многому верить не хочется.

— Давай лучше посмотрим один любопытный документик, — Пушкарный достал сводную справку о хищениях радиоактивных материалов по всей стране.

Документ был действительно любопытный. Читая его, Олег открывал для себя совершенно новую сферу.

«Имеющиеся в распоряжении службы безопасности материалы свидетельствуют, что в связи с осложнением социально-экономической и криминальной обстановки в России обеспечение защиты ядерных материалов приобретает особое значение. Пресечение нелегальной торговли ядерными и радиоактивными материалами требует активных и скоординированных усилий.

…Были вскрыты факты хищения и незаконного оборота ядерных материалов. В ряде случаев они предназначались для контрабандного вывоза из России. Как показали расследования, во всех случаях эти материалы являлись энергетическими компонентами, не пригодными для изготовления ядерного оружия. В основном это природный уран, а также двуокись урана с обогащением 2–4 % по урану-235 (в ряде случаев с более высоким обогащением), предназначенная для производства ТВЭЛов для атомных электростанций и транспортных ядерно-энергетических установок. Всего по уголовным делам было осуждено 19 граждан России.

…Был вскрыт факт хищения на Чепецком механическом заводе, по которому было возбуждено уголовное дело по части 1 ст. 223 УК РСФСР (незаконное хранение радиоактивных материалов). Изъято 35,81 кг, а в Ижевске — около 60 кг низко-обогащенного урана. Задержано и арестовано 11 человек, в том числе гражданин Польши.

…Хищения начались после того, как один из членов преступной группы нашел покупателей в Польше, которые предложили за 1 кг урана от 100 до 170 тысяч долларов США (в действительности цена урана на мировом рынке не превышает 25 долларов за 1 кг). Изъятая продукция не является секретной и не может быть использована для изготовления ядерного взрывного устройства. Сложность разоблачения преступной группы была связана с тем, что среди ее участников был военнослужащий внутренних войск МВД, осуществлявший охрану объекта.

Среди причин совершения преступления можно назвать тяжелое материальное положение предприятия, неуверенность работников завода в своем будущем. Один из арестованных был накануне предупрежден о своем предстоящем сокращении.

…В городе сложилось мнение, распространенное средствами массовой информации, об устойчивом спросе на уран и о якобы высокой цене, предлагаемой за него иностранцами».

— Ни себе чего! — оторвался от бумаги Олег. — Все-таки пресса — это действительно локомотив истории. В данном случае истории человеческого оглупления.

— Читай, читай. — Пушкарный пытался что-то рассмотреть за белыми занавесками в темном окне.

«Анализ проблемы незаконного оборота радиоактивных материалов свидетельствует, что на территории России не существует устойчивых преступных группировок, специализирующихся исключительно на хищении и перепродаже ядерных материалов. Не выявлено ни одного реального покупателя ядерных материалов. Все попавшие в поле зрения правоохранительных органов лица — исключительно посредники, которые не имеют прямого отношения к ядерным объектам. Как правило, они не имеют представления о предмете торговли и перепродажи и его качественных характеристиках».

— Ну, приехали! — присвистнул Олег. — Так чего же нам горбатиться? Если мы имеем дело с чайниками…

— У вас все такие ленивые? — поморщился Пушкарный.

— В смысле чего?

— В смысле чтения! Читай до конца.

«Необходимо остановиться на развернутой в последнее время в западных средствах массовой информации кампании о якобы имеющем место нелегальном вывозе с территории России ядерных материалов, которые могут быть использованы для создания оружия массового поражения. По оценке наших экспертов, прослеживается тенденция на внедрение в сознание западной общественности мысли о неспособности России осуществлять эффективный контроль за производством, использованием, хранением и транспортировкой компонентов ядерного вооружения, что ведет к нарушению договора о нераспространении ядерного оружия.

Вместе с тем западные эксперты и правительства единодушно заявляли, что им не известно ни одного подтвержденного случая появления на нелегальном рынке ядерных материалов соответствующего качества и в количествах, необходимых для создания ядерного оружия. Что касается нелегальной торговли ураносодержащими материалами в виде топлива для атомных реакторов, то западные эксперты однозначно выражали недоумение по поводу конечных покупателей граммовых или килограммовых количеств такого материала. При этом они исходили из того, что топливо для ядерных реакторов официально является предметом международной торговли, а для загрузки одного даже маломощного реактора требуются многие тонны этого материала.

Эксперты отмечают, что ведущаяся пропагандистская кампания инспирируется определенными кругами в целях установления наднационального контроля за ядерным комплексом России и проведения безотлагательных работ по демонтажу и уничтожению российских ядерных вооружений. По мнению наших экспертов, указанный тезис подтверждается и тем фактом, что «похищаемый из России уран» предлагается на западном рынке по ценам, в десятки раз превышающим мировые.

…Наряду с политическими и моральными издержками для нашей страны эта кампания наносит ущерб сотрудничеству России с развивающимися странами в области атомной энергетики, приводит к значительным экономическим потерям.

Именно пропагандистская кампания в печати, подхваченная и российскими средствами массовой информации, создает иллюзию наличия так называемого черного рынка радиоактивных материалов и значительной доходности нелегальной торговли ими.

…Последствием сложившегося положения может стать трудноконтролируемый обвальный рост предложения на западном нелегальном рынке ядерных материалов и резкое увеличение количества людей, стремящихся получить большие деньги любыми путями. При таком развитии событий вполне реальной станет ситуация, при которой российские спецслужбы и правоохранительные органы окажутся не в состоянии предотвратить массовый всплеск хищений ядерных материалов и нелегальной торговли ими.

Опасным сопутствующим элементом этого процесса является то, что на нелегальном рынке будет циркулировать, в основном между перекупщиками и посредниками, значительное количество вредных для здоровья людей и окружающей среды радиоактивных и ядовитых материалов. Неизбежно, что при транспортировке будут нарушаться нормы радиационной безопасности».

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно завершил чтение документа Олег. — Следовательно, мы столкнулись с очередной компашкой желающих нагреть…

— Видишь ли, брат, — перебил его Пушкарный. — Все дело в том, что изъятые вами материалы… Как бы это сказать пояснее для человека с высшим образованием без среднего… Короче, изъятый контейнер с изотопами свидетельствует, что мы имеем дело не с чайниками. Сейчас мы отрабатываем версии по своей линии, проверяем возможность применения этих изотопов в ряде отраслей. Прежде всего, в оборонке. Специалисты озадачены.

— Честно говоря, я как человек с высшим образованием без среднего — тоже. Но пока мы…

— Пока вы ищете своего Ваху или как его там… ну, ты знаешь кого… где-то некто Вася, или Петя, или Гапур из того же самого хранилища тырит очередной контейнер с изотопами. Кстати, как ты понял, никому не нужными. А потом, не найдя покупателя, пошлет всех к едрене фене и… Короче, ищите быстрее.

— У нас нынче в столице этих Вах, как в Бразилии диких обезьян. И все без прописки.

— С пропиской и дурак найдет. Американцы без всякой прописки, — мечтательно закатил глаза Пушкарный.

— У американцев с учетами все в порядке.

— Ой-ой-ой! Много понимаешь. У них учеты радиоактивных материалов иногда на тонны не сходятся.

— Зато у вас ажур!

— Как при коммунизме — все воруют, а страна богатеет. Хоть так считай, хоть этак. Все сходится. Честно говоря, хищения мы обнаруживаем именно во время хищения и почти никогда «после». И это не потому, что учеты несовершенны, просто атомщики и вся эта отрасль изначально курировались НКВД, а следовательно, люди, работающие в данной сфере, генетически усвоили принципы обеспечения не только личной, но и государственной безопасности. Слишком велика была цена утраты. Заметь, никогда хищениями расщепляющихся веществ или радиоактивных продуктов не занимаются специалисты этой отрасли.

— Читал, брат, читал. — Олег кивнул на отложенный документ. — Но мне от этого не легче.

— Пилите, Шура, пилите. — Пушкарный кивнул в ту же сторону. — Эти гири золотые.

В поисках неизвестного Вахи Дед сбился с ног. Была поднята практически вся имеющаяся агентура. Некоторые источники слышали о существовании неизвестного Деду типа, однако в последнее время он исчез из поля зрения авторитетов. «Страна большая…» — разводили они руками. Номер автомобиля, стоявшего в гараже Стручка, в картотеке не значился, а приметы машины мало что проясняли. «Мерседесов», как и «Вольво», в Москве было больше, чем иномарок «Запорожец».

ХАЙ ДИ ДИ

Героической фигурой он стал вовсе не из-за ушей, хотя уши у него были знатные — пергаментно-прозрачные. При попадании на них контрового света они излучали такое сияние, словно были пропитаны флуоресцентной краской. В зависимости от времени суток и освещенности они могли переливаться всеми цветами теплого спектра — от багрово-алых до ядовито-лимонных.

Вот и сейчас на фоне настольной лампы уши горели перед экраном компьютера, как два проблесковых маячка с отказавшим моторчиком.

Войдя в кабинет, Олег искренне полюбовался этими алыми лопухами на голове всеобщего любимца отдела — «отмороженного Хай Ди Ди». В быту, а точнее, в глаза его звали старший оперуполномоченный Дмитрий Веселов.

«Такими не становятся, такими рождаются» — эти слова в полной мере относились именно к Веселову. В каком возрасте он стал считать, не мог сказать никто, но то, что говорить он начал значительно позже, было очевидно. Будь на то его воля, Веселов и человеческую речь перевел бы на язык математики, которую Дима не просто любил — боготворил, как боготворят мать.

Окончив институт криптографии и информатики Высшей школы КГБ, Веселов почти случайно попал в оперативное управление и так же случайно образовался в одном из отделов у Соколова. Повальное стремление создать свою аналитическую службу захватило этот отдел, как и многие другие. Там и свил свое гнездо бывший «бином», как величали в «вышке» слушателей математического факультета. Там и получил свое прозвище. Вообще говоря, правильнее было бы говорить «Эйч Ди Ди», ибо именно так звучит английская аббревиатура, обозначающая компьютерный диск с высокой плотностью записи. Но полуграмотное «Хай Ди Ди» звучит как-то веселее, потому и прижилось.

Поначалу плохо разбираясь в оперативной работе, Веселов по неведомым математическим формулам вышел на весьма простую и объективно точную схему функционирования аналитической службы — «под задачу». Из завалов разрозненных служебных документов он построил некое математическое здание, на этажах и в квартирах которого располагалась соответствующая информация, и найти эту информацию мог каждый «паяльник». «Паяльниками» Дима со школьных времен называл всех, кто не владел способностью по взаимной любви и без насилия овладеть машиной. После нескольких сеансов «одновременной игры» он обучил элементарным принципам общения с компьютером и правилам поиска информации даже тех, у кого была единственная извилина от фуражки. Не говоря о личностях, чья ладонь была шире клавиатуры.

Попытки «гонять балду» пресекались им жесточайшим образом. Застав однажды Адмирала за тетрисом, Хай Ди Ди разволновался так, что стал похож на мурену в брачный период. Пергаментно-прозрачные уши приобрели малиновый оттенок, а волосы изобразили взрыв на макаронной фабрике. Озадаченный Адмирал не стал своим присутствием лишать Хай Ди Ди рассудка. Он ретировался бочком и без слов. Впоследствии игры, выявленные в компьютере, уничтожались как класс, а лица, их туда загрузившие, обходили Хай Ди Ди по большой дуге. Даже случайная встреча злоумышленника с хранителем компьютерной девственности была чревата серьезными моральными издержками.

Особой опасности подвергали свою психику товарищи, обратившиеся к нему за разъяснениями по вопросу работы компьютера. Хай Ди Ди преображался. Его глаза загорались, как два монитора, руки начинали страстно терзать клавиатуру. Он не просто объяснял, что и как, он исполнял ораторию на тему. «Шум дождя… Шаги за сценой…» Было красиво, умно и непонятно. Попытки перевести его в партер успеха не имели. Хай Ди Ди, словно намыленный, выскальзывал, и снова начиналась морока про всякие там «виндоусы» и «нортоны».

«Да нажимать куда и в каком порядке?» — бесновался Дед, терявший терпение, но его агрессия моментально гасла в пене рассуждений «бинома», вроде бы понятных, но почему-то страшно заумных.

Однажды В.И., купивший сыну на день рождения компьютер, пригласил Веселова домой настроить эту игрушку и объяснить малолетнему отпрыску, как с ней общаться. «Лучше бы я этого не делал!» — впоследствии сокрушался В.И. Хай Ди Ди не просто нашел общий язык с его сыном — он стал кумиром. Авторитет отца упал. Провоцируемый «биномом», сын стал компьютерным маньяком, «рэкетиром» и «налетчиком». Он, словно наркоман, требовал денег на приобретение различных примочек для своей машины. Злодей Хай Ди Ди провоцировал В.И. на совершение страшного суда. Но тот никак не мог решить, с кого начать — с Хай Ди Ди, сына или компьютера. Расправа откладывалась на неопределенное время, а семейный бюджет трещал по швам.

Примечательно, что если поначалу Хай Ди Ди воспринимали с иронией, затем с нескрываемой ненавистью (ему всегда не хватало в имеющихся материалах данных для ввода), то со временем чувства потеплели, и Дима Веселов стал неотъемлемой и весьма полезной частью «интерьера». К нему привыкали долго. Он был занудлив в мелочах, педантичен в деталях. Вводя информацию об объекте в машину, он напоминал шпика из фильма «Ленин в 1918 году»: «А уши, уши у него какие?»

Олег поддерживал Веселова, что вызывало плохо скрываемое раздражение окружающих: «Забодали, блин!» Соколов быстро понял, что в лице Хай Ди Ди имеет дело с памятником, который должен охраняться государством как уникальное явление природы, дарованное России.

Работая без выходных, не замечая времени года и суток, оперившийся «бином» создал то, что не удавалось многим. Если в информационном пространстве имелось хоть какое-то упоминание о личности, Хай Ди Ди мог разыскать ее с точностью до группы крови.

Есть он не просил и шуму не создавал. В течение дня, если ему не задавали вопросы про работу с компьютером, Хай Ди Ди издавал легкий шорох, прерываемый негромкими фразами вроде: «…Не нравится… попробуем так… так лучше…» Глоток кофе, укус бутерброда и снова: «…А вот так?.. Лучше… А здесь у нас что?..»

Вторую неделю Хай Ди Ди, одержимый желанием разыскать злополучного Ваху, терзал компьютер. Лично для себя в этом задании он увидел прежде всего возможность доказать, что нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. То бишь, люди, за которыми компьютерное будущее.

Наблюдавшие за Веселовым со стороны были всерьез озабочены последствиями этого научного опыта. За чистотой эксперимента следили горластые уборщицы. Каждое утро они фиксировали наличие Хай Ди Ди перед экраном: «Сидит, соколик». Протокол рекорда не велся в целях конспирации.

Олег поймал себя на мысли, что по оттенку ушей Веселова можно определить степень его мозговой активности. Белые — холодно, розовые — теплее, красные — горячо, багровые — очень горячо!

Сейчас пожар на оттопыренных лопухах переходил в высшую категорию, что, если перевести на язык брандмайоров, означало «тройку».

Отвлекать Хай Ди Ди в момент высшего кипения мысли было опасно для здоровья отвлекающего. Олег замер, как охотник в засаде. «Так, так, так… Проверим еще раз… Ого!.. А здесь? Похоже… Ну, а здесь?.. Стоять, Мурка!.. Переходим сюда… Похоже… Очень… Что по фотографиям? Есть!»

Обессиленное тело повисло пиджаком.

Адмирал ворвался в комнату на крейсерской скорости. Едва не сорванная с петель дверца сейфа вмазалась ручкой в стену, оставив на ней глубокую вмятину.

На пол полетели папки и бумаги, барабанной дробью ударили в паркет рассыпавшиеся патроны.

— Вот! — голос Адмирала звенел медью литавр. — Вот! Ты понял? — Он ткнул в нос удивленного Рыси мутную полароидную фотографию, сделанную на какой-то пьянке. За столом сквозь мутный муар (кассета явно была оставлена Наполеоном на Березине при отступлении) смотрели наглые бритоголовые физиономии.

— Вот! — Адмирал ткнул в одну из них пальцем. — Ты знаешь, кто это?

— По-моему, Ясир Арафат, — прищурился Рысь.

— Это Ваха!

— А-а-а, — разочарованно сник Рысь. — Я думал, Арафат.

Ирония не была услышана. Адмирал сбросил свитер и, оставшись в рубашке, сунул голову в петлю галстука. Пиджак, также брошенный Наполеоном на Березине, завершил формирование туалета. Судя по ритуальному облачению, Адмиралу предстоял путь на Олимп.

— Ну как? — чиркнув резиновой щеткой по волосам, Адмирал оглядел себя в зеркале.

— Во! — Рысь поднял два больших пальца.

— То-то! — выгнув грудь колесом, Адмирал выплыл из кабинета.

— Куда это он? — оторвался от бумаг Зеленый.

— Да так… На прием к королеве Елизавете.

Криминалисты сделали все, что могли. Расплывчатое изображение небритого субъекта приобрело человеческие очертания. Со снимка, больше напоминавшего фоторобот, глядели крупные печальные глаза. Расплющенный нос и ломаные уши не оставляли сомнений в спортивной квалификации фотонатуры. Неожиданно маленький, совершенно не волевой подбородок был покрыт черной щетиной. Раньше это могло свидетельствовать о трауре по случаю смерти родственника. Сегодня небритая рожа была маской для «крутых». Копии снимка ушли в территориальные органы.

Оснований для официального объявления розыска не было, оперативная же проработка была необходима. В ожидании положительного результата Дед стучал копытами. И хотя дел было по горло и без этого «облизьяна», как окрестил его с первого взгляда старый опер, под ложечкой сосало, интуиция подсказывала, что здесь пахнет жареным…

Трижды приходилось выезжать для негласного опознания, но среди таких же краснопиджачных «новых русских» кавказского происхождения Вахи не было.

Накануне Дня чекиста, как в конторе называют двадцатое число месяца (по-луч-ка!), совпадающее с днем образования органов госбезопасности в декабре, Дед пребывал в мрачном настроении. Уже месяц он шел по «зебре» вдоль черной полосы. Радостей не было никаких. Дважды на операциях пришлось применять оружие, и оба раза преступники получили по лишней дырке в теле. Прокуратура со свойственной ей педантичностью бодала бригаду на предмет правомочности применения стволов. В рамках 109 статьи УПК велась доследственная проверка, и спорность ситуации могла дать самый неожиданный результат. То, что оружие было применено правильно, ни у кого из участников операции сомнений не вызывало. Пышные похороны с кавалькадой «мерсов» и центровыми девочками в роли плакальщиц были тому подтверждением.

Хорошо оплаченный адвокат — бывший прокурорский следователь — умело давил на дознавателя. С чекистами у него были счеты морального свойства. В свое время по их материалам этому юристу намекнули на необходимость сменить место работы, и он покинул свой прокуренный кабинет, уйдя, на зависть врагам, на более оплачиваемую службу в коллегию адвокатов. Сытая жизнь, лишенная особых тревог, но требующая юридической изворотливости, не отшибла память. Кинуть чекиста в камеру или хотя бы омрачить ему жизнь, может, и не было особой целью адвоката, но уж делом принципа было точно.

Рядом с ним подчиненные Деда походили на гуппи возле пираньи.

Телефонный аппарат издал легкую трель.

— Сергей, — сквозь помехи московской телесети пробился бас старшего оперуполномоченного МУРа Василия Известкина. — С наступающим! Ты сейчас в морг сможешь подъехать? — без предисловий ошарашил он «ветерана движения».

— Что, там праздновать будем? — пробурчал Дед.

— Ну ты даешь! — загрохотало в трубке. — Один-ноль! — оценил Известкин. — Молодец! — Поржав еще десяток секунд, он перешел на серьезный тон: — Сегодня на Фабричной рванули «Мерседес». Два трупа. Один похож на твоего клиента. Может, глянешь? Документы есть… Ну, это не по телефону…

Дед тоскливо посмотрел на дату. Завтра день ЧК, сегодня уже звенят стаканы. Перспектива вместо дружеского стола глядеть на жмуров была, конечно, необычайно привлекательной, но что-то подсказывало Деду, что фатальное невезение именно сегодня должно завершиться полнейшей чернухой, а уж потом…

— Давай адрес. — Дед потянулся к листку календаря.

— Зачем адрес? Я сейчас сам к тебе заеду. Все-таки у вас завтра праздник. — В трубке послышались короткие гудки.

В теплой машине Дед по достоинству оценил комфорт товарищеского участия.

— Ну, как дела? — Известкин еле рулил, упираясь животом в баранку. Человек необъятных размеров, он с трудом умещался в машине. Раньше Известкин был летчиком. Знающие это приятели шутили, что он был списан в связи с невозможностью брать штурвал на себя — мешало брюхо.

— Дела, дела. Как сажа бела, — пробурчал Дед. — Нормальные дела! ЦК — цыкает, ЧК — чикает. Прокуратура забодала…

— А, ты про это, — засмеялся Известкин. — Прокуратура не Господь. Тот вам за последний выстрел все грехи спишет. Вы ведь какой авторитет завалили!

— Господь спишет… прокуратура пишет… — каламбурил себе под нос Дед. В душе явно намечался перелом. Экспресс-анализ давал неплохие результаты. Приятная компания… теплая, персональная, можно сказать, машина… Завтра праздник… Невиданная получка — деньги целей будут… И даже встреча с группой усопших стала представляться в не таком уж мрачном свете. В конце концов, у них только одна дорога, а у Деда много.

Тема вечности и бренности неожиданно навела на свежую мысль.

— Известкин, ты знаешь, почему у нас праздник двадцатого декабря?

— Ну, почему?

— Это сороковой день после Дня милиции.

— Два-ноль, старик! — заржал Известкин, и под это радостное ржанье машина вкатилась во двор больницы.

Черная полоса кончилась. На каменном столе лежало то, что еще утром имело имя и фамилию. Это был Ваха.

На свежем воздухе Дед затянулся беломориной. Его интуиция подсказывала, что все плохое позади.

Она не подвела. Утром прокуратура признала применение оружия правомочным.

Полученные в процессе предварительной проверки по всем имеющимся картотекам и учетам данные дали некоторую пищу для размышлений. Ваха был, естественно, не «Вахой», а Квилидзе Гурамом Георгиевичем, 1959 года рождения, уроженцем Кутаиси. Практически всю свою жизнь прожил в Москве, за исключением коротких периодов отбывания наказания в местах лишения свободы. Три судимости не определяли его места в иерархической лестнице криминального мира. Дважды попадался на хранении оружия, третья судимость была связана с разбойным нападением. Ни одного срока до конца не отбыл. Предстояло еще выяснить такую невероятную способность покойного Квилидзе возвращаться в этот мир.

Хотя авторитет Вахи в известной среде был не очень высок, имя это знали, и связи у него были весьма обширные. В двух органах на него имелись разработки, но… Отсутствие нормативной базы делало существование организатора многих преступлений безопасным, что бесило оперов и успокаивало самого объекта.

После трех проколов-судимостей Квилидзе на мелочах не горел, да этого и не требовалось. Исполнителей его замыслов было предостаточно. Он одним из первых обратил внимание на возможность безболезненного изъятия приличных сумм из госбанков по фальшивым авизо. Полученные подделки финансовых документов из Чечни были ловко прокручены, в результате чего казна лишилась парочки миллиардов, а состояние Квилидзе пополнилось энной суммой.

Появление первых уголовных дел по фальшивым авизо насторожило Ваху, и он быстро ушел на дно. Работал по мелочам, в лидеры не стремился. Впрочем, изъятый на его квартире фотоархив не подтверждал этого. Среди фотографий с изображением Квилидзе было множество снимков, свидетельствующих о связях объекта с власть предержащими. Приемы, презентации, просмотры… Руководители министерств, народные депутаты, предприниматели и бизнесмены. Что ни снимок, то…

Олег никак не мог свести концы с концами, сформулировать для себя, каким образом увязаны ситуация на Ярославском шоссе, гараж в Мытищах, непонятно откуда взявшийся незарегистрированный «мерс» и упакованный в полированный гроб авторитет. Немаловажным было и то, что во время похорон почившего от руки злодеев Вахи на Ваганьковском собрался бомонд. Трудно сказать, чем руководствовались отдельные популярные личности, входя в весьма сомнительный круг общества. Конечно, можно было предположить, что руководствовались они общечеловеческой моралью, но Олег и его товарищи знали: эта субстанция не распространяется ныне на высший круг общественных деятелей и политиков. Под бортовой компас нравственности и порядочности был давно положен металлический топор. Стрелка в поисках ориентиров металась по круговой шкале, не находя ни севера, ни юга…

С каждым днем набиралось все больше и больше материалов, и Хай Ди Ди, анализируя их, усыхал на глазах.

Фигура Вахи начинала представать во всей своей многоликости.

МИЦКЕВИЧ

«Волга», подкатившая под козырек аэропорта Шереметьево-2, была редкого колера — темно-вишневая. Длинная вереница машин плотно прижалась к узенькому тротуару, идущему вдоль международного аэровокзала столицы. Еще в недавнем прошлом престижный аэропорт Шереметьево в ходе перестройки превратился в заурядный вокзал.

Как всегда, по мнению определенной части патриотов, в этой метаморфозе были виноваты евреи, рванувшие из страны в условиях нового мышления и свободного выезда на землю обетованную. Несмотря на то, что с такой же прытью из страны рванули немцы и «прочие шведы», крайними традиционно оставались семиты. Негры и азиатские транзитные беспаспортные пассажиры в расчет не принимались.

Упитанный лейтенант ГАИ с интересом наблюдал за вишневой незнакомкой с частными номерами. Знак «Стоянка запрещена» создавал неплохие условия для вынесения приговора и приведения его в исполнение. Он уже двинулся навстречу машине, но дверь распахнулась, и солидный джентльмен в сопровождении охранника ступил на грешную землю. Опытный взгляд стража порядка моментально оценил ситуацию как проигрышную: с этой компании ни гроша не получишь. Привычным равнодушным взглядом он скользнул поверх крыши и метнул молнию в сторону притулившегося к тротуару «Москвича». Рука привычно нащупала в кармане ключ на «восемь» — глаз безошибочно определил размер болтика, крепившего номер.

Пассажир «Волги», не обращая внимания на суету водителя и охранника, элегантно распахнул заднюю дверь, выпустив на волю смазливую блондиночку в длинной песцовой шубке.

— Катенька! — Маленький лысый толстячок в обливной дубленке, бросившийся навстречу, чуть не сшиб охранника с ног. — Господи, Катенька! Как я рад! — зачастил лысый, чмокая песцовую даму в обе щеки. — Василь Василич, мое вам почтеньице, — закончив процедуру, обратил он внимание на мужчину. — Ждем, ждем! Пожалуйте в ВИП.

Он так суетился и шуршал перед пассажирами «Волги», что фотоэлементы двери не среагировали на приближение его толстого зада к стеклянным дверям, и те едва не пострадали из-за своей нерасторопности. Шереметьевские двери привыкли к посетителям несуетным и солидным.

Когда-то лучший в стране аэропорт давно потерял свой интуристовский лоск. Привычный полумрак потолочных светильников стал еще более полумрачным. Дефицит светильников в первую очередь сказался на местах общественного пользования. Но, успев взвинтить цены на услуги и стыдливо бормоча о благах для пассажиров, аэропортовское начальство еще не нагуляло свои меркантильные аппетиты и не спешило войти в эру рыночной экономики. А потому лампочек не было, эскалаторы не работали, на скамейках спали бомжи из Вьетнама и жаркой Эфиопии.

Виповский зал мало чем отличался от общего. Народу — не сравнить с эпохой развитого социализма — здесь было не меньше, чем внизу. Сонная буфетчица, навалившись массивным бюстом на стойку, олицетворяла картину Репина «Не ждали» в ее шереметьевском варианте. Японский калькулятор под наманикюренными пальчиками пытался свести вчерашний кредит с утренним дебетом. Красноречивая табличка «Бар закрыт» не оставляла шансов на утренний кофе.

Лысый не стал испытывать судьбу и, плюнув на потраченные бабки за обслуживание, распахнул свой необъятный портфель. На журнальном столике появились бутылка коньяка, бумажные стаканчики. Нежнейшая лососина и дольки лимона дистанционно включили выработку желудочного сока.

— Катенька, Василь Василич, — шелестел лысый, — за ваш полет, за скорый взлет и мягкую посадку!

Бумажный стаканчик вспорхнул над поверхностью стола и, мягко коснувшись сотоварищей, опрокинулся в розовый рот тостующего.

Катенька снисходительно кивнула лысому, соблаговолив пригубить коньяк.

— Мужчина! Что вы здесь позволяете? Здесь не распивочная, а зал официальных делегаций. — Для проформы обозначила свое присутствие буфетчица.

— Ма-а-дам! — расплылся в улыбке лысый. — Нижайше извиняюсь… Товарищей вот провожаю, а без топлива что за полет?

Его глазки часто-часто заморгали, демонстрируя детскую наивность на лице стареющего прохиндея. Улыбка была настолько обезоруживающей, что блондинка весело расхохоталась, а дива за стойкой одарила его не менее обворожительной улыбкой на пяток золотых коронок.

— Меня ругают. — Буфетчица попыталась выйти из неловкого положения.

— Кто может ругать такое очарование? — изумление лысого была настолько правдоподобно, что буфетная дива махнула рукой и уткнулась в свои записи.

— Василь Василич, за наши успехи! — Вторая доза обожгла пищевод лысого. — Значит, как условились, в Мюнхене вас будет встречать Гюнтер. Он уже звонил утром в офис, справлялся о вашем прилете. Я сказал, что все идет по плану. Для вас заказаны номера в отеле «Метрополь». Для Катеньки, уж вы не обессудьте, Василь Василич, апартаменты. Вы помните этот отель — он в центре, недалеко от вокзала.

По московским меркам четырехзвездный «Метрополь» был вполне приличным заведением. Единственный недостаток — близкое соседство с вокзалом и большое скопление турок и арабов в этом районе.

— Машина с водителем и сотовым телефоном на весь период вашего пребывания. Факс в офисе Гюнтера. Программа продумана до мелочей. Встречи, рауты, переговоры. Во вторник Пинакотека — музей современного искусства. Завтра прием у президента компании. Господин Шварбах надеется быть лично, во всяком случае, обещал. Документы по предстоящим переговорам — в вашем кейсе. Все оговоренные детали там учтены. Вчера в правительстве я беседовал с известным вам лицом. Он обещал всестороннюю поддержку, так что можете вести себя вполне свободно. Думаю, что в ближайшие два-три дня все решится. Квоты и лицензии будут выделены. — Толстяк поморщился: лимон был на редкость кислым.

— Я всегда веду себя свободно, — подал голос Василь Василич.

Трескотня раскрасневшегося от коньяка помощника ему уже порядком надоела. Утверждение, что пароходы провожают совсем не так, как поезда, хотя бы частично соответствовало действительности, но к проводам на воздушном флоте это вряд ли относилось. Самолеты провожают так же занудно и скучно. Провожающие уныло переминаются с ноги на ногу, не решаясь покинуть аэропорт до последнего «прости» и традиционного целования перед посадкой. Переговорив обо всем, о чем можно переговорить в последние минуты, они на разные лады повторяют фразы вроде «пишите чаще» или «как прилетишь, позвони». На исходе получаса обе стороны начинают тяготиться взаимным присутствием и, поглядывая на часы, подгоняют время. Особенно тягостными бывают минуты прощания в зале VIP, где пассажир покидает зал ожидания буквально за несколько минут до формального времени отлета.

Сейчас и Василь Василичу, и Катеньке хотелось побыстрее в самолет, где можно погрузиться в то особое состояние, которое всегда сопутствует подобным вылетам. Во времена, когда даже поездка в Монголию рассматривалась как посещение потустороннего мира, казалось, что пересечение условной черты, называемой границей, вводит тебя в новую, неведомую жизнь, лишенную привычной совковой обыденности. В салоне лайнера, как правило, царило приподнятое настроение, обусловленное принятием приличной дозы спиртного, что позволяло скоротать время полета и приготовиться к встрече с райскими кущами. Увы, в порту прилета ждал не апостол Петр, а таможенная и пограничная службы. После встречи с ними все вставало на свои места. Но пока длился полет, а привычная суетная жизнь с ее мелкими и сиюминутными проблемами отдалялась со скоростью реактивного лайнера, можно было расслабиться и дать волю чувствам.

Аэровокзальный инструктаж, который проводил сейчас подвыпивший и чуть закосевший Борис Семенович Энгельсгард, раздражал и коробил. Его ритуальная бессмысленность была очевидна и для улетающих, и для провожавшего. Цели и задачи поездки были отработаны до мелочей. Десятки факсов, множество телеграмм и телефонных переговоров… Фактически перенос двух тел на сотни километров был компенсацией за проделанную работу, и, несмотря на протокольность поездки, во время нее можно будет прилично отдохнуть, принимая заботы и внимание зарубежных хозяев как неотъемлемое должное. Чаще всего навязчивое должное.

Катенька взглянула на свои часики. До отлета оставалось чуть больше сорока минут. Борис Семенович проследил за этим взглядом.

— Скоро, скоро, господа. — Он суетливо стал упаковывать в фольгу оставшиеся от трапезы продукты. — Скоро вы сядете в самолет и ту-у-у, — воспроизвел Энгельсгард гудок паровоза «Феликс Дзержинский». — Через два-три часа вас ждет солнечный Мюнхен, рестораны, магазины. — Он покосился на невозмутимого спутника Кати, что свидетельствовало об определенной степени подпития. В трезвом состоянии обозначать тайну связи шефа и прекрасной начальницы протокольного отдела — на самом деле, конечно, тайну Полишинеля — Борис Семенович не решился бы под угрозой расстрела.

Проводы утомили Энгельсгарда еще раньше. Когда до отлета оставались минуты, Борису Семеновичу стало невмоготу. Ужасно захотелось в туалет. Первый признак крайнего нервного возбуждения.

Словно услышав его мольбы, диспетчер зала объявил о посадке.

В самолете было прохладно. Сбросив шубку, Екатерина Васильевна зябко поежилась. В салоне первого класса, кроме нее со спутником, пока не было никого. За занавеской стюардессы звенели посудой, спеша еще до взлета ублажить состоятельных пассажиров. Войдя первыми, они с Василь Василичем удобно разместились в комфортных, не в пример экономическому классу, креслах. И только сейчас Катя почувствовала, как она устала. Устала от всего. От близких, от работы, хоть и интересной, но невероятно динамичной, требующей огромных душевных и физических затрат. Откинувшись в кресле и прикрыв глаза, она думала о своем спутнике, сделавшем ей такой королевский подарок. Несколько дней в Мюнхене ей представлялись сказкой. Катя много раз бывала в Германии: работая переводчицей, она вывозила в туры различные группы. По никогда еще она не выезжала туда сама по себе, без суетливой толпы туристов, шалеющих от магазинов и изобилия товаров.

Катя понимала, что благодаря именно Василию Васильевичу она перешла в новое состояние. Шеф относился к ней не как к сотруднику, а как к человеку, способному понять его, человеку, с которым можно и посоветоваться, и расслабиться, открыть душу. Кате было безразлично, что по этому поводу говорят за ее спиной. О том, что в фирме заглазно сплетничают, она, конечно, догадывалась. Но суровый нрав руководителя быстро отучил сотрудников обсуждать что-либо «вне программы». Три таких любителя стремительно лишились своих мест.

Василь Василич был и царь, и бог, и воинский начальник. Заведенный им железный порядок не мог быть нарушен никем, и никакие заслуги в прошлом не принимались в расчет. Немногословный и на первый взгляд угрюмый глава фирмы «Рецитал» смог менее чем за полгода создать мобильный рабочий коллектив, где каждый отвечал за себя и за всех вместе.

Большинство сотрудников в прошлом были сослуживцами шефа. Все они прошли серьезную школу военно-промышленного комплекса, а потому умели и работать, и думать, и, что было немаловажным, держать язык за зубами.

Екатерина заметила, что ни в ее присутствии, ни в присутствии других сотрудников особо откровенных разговоров о деятельности фирмы не велось. Не раз, заходя в кабинет шефа без предварительного звонка — эта привилегия была только для нее, хоть Катя ею и не злоупотребляла, — она замечала, что разговор моментально переходил на посторонние темы. Даже она, пользуясь немалым доверием шефа, не знала многого. Наверное, то же можно было сказать и о других сотрудниках. Каждый знал только тот объем информации, который был ему положен для решения его задач. Не больше и не меньше. Объем же информации определял сам шеф.

Для Кати было загадкой, почему единственным доверенным лицом Василь Василича — доверенным на все сто — был провожавший их Борис Энгельсгард. У нее Борис Семенович всегда вызывал некоторую настороженность, словно от него постоянно исходила неведомая опасность.

Со своим нынешним шефом Катя познакомилась во время туристической поездки, в которой Василь Василич был руководителем тургруппы, а Екатерина Савельева, как всегда, переводчицей. Эта работа требовала от них постоянного контакта, что первое время угнетало Катю. В поездках в Германию она всегда старалась держаться особняком, подальше от навязчивых туристов, озабоченных тем, как лучше потратить свою наличность.

В этой поездке случилось то, что впоследствии сблизило руководителя и переводчицу. В одном из городов неожиданно для всех — это было уже в конце поездки — исчез член тургруппы. По прошествии времени выяснилось, что он попросил политического убежища. Но тогда они были взволнованы и озабочены судьбой пропавшего парня из Саратова. Поиском пропавшего русского занялась полиция городка, но никаких концов так и не нашла. Екатерина видела, как переживает случившееся Василь Василич, хотя держался он спокойно и с достоинством. Да и вообще во время поездки он выгодно выделялся из толпы туристов. Женский глаз сразу разглядел в нем настоящего мужчину — сильного, умного, независимого.

Спустя полгода он сам позвонил ей и предложил встретиться на нейтральной территории. Подсознательно Катя была уверена, что это обязательно произойдет, просто не может не произойти.

Они сидели в маленьком ресторане на Пречистенке. Василь Василич был, как всегда, корректен и внимателен. Они пили легкое вино, вспоминали поездку и говорили. Вернее, говорила Катя. Он слушал! Изредка кивал головой, вставлял реплики. Она впервые встретила такого собеседника, которому можно открыть душу.

В этом ресторанчике Василь Василич и предложил Кате перейти к нему на работу — «на службу», как он выразился. Несмотря на то что «служить» кому-либо ей претило, она без колебаний приняла предложение. Отказаться при подобном, почти фантастическом стечении обстоятельств было бы глупо.

Самолет разбежался по полосе и, задрав нос, взмыл над городом…

Темно-вишневая «Волга» вырулила на автостраду.

— На Вспольный, Коля, — произнес Борис Семенович. Планы, связанные с работой, отошли на десятый план. Шеф улетел и не менее трех-пяти часов будет вне связи. Переговоры начнутся не сегодня, а потому услуги Энгельсгарда вряд ли потребуются. Следовательно, можно чуть расслабиться и отдохнуть. В конце концов жизнь не так уж плоха, и даже ранний подъем имеет свои преимущества. День был длинный и непредсказуемый. Тяжелый портфель, набитый представительскими напитками и закусками, весомо расположился рядом. В памяти всплыла сдобная грудь буфетчицы, но ее тут же заслонил неповторимый образ Симы, подарившей немолодому Боре Энгельсгарду не одну минуту счастья. Вот и сегодня — на целый «нонешний денечек» он свободен от мирских забот. Звонить Симе не имело смысла, так как нормальное время побудки для красавицы было после полудня. Сейчас она еще была в объятиях Морфея. Борис Семенович поморщился — бог сна почему-то предстал в его воображении в весьма конкретном образе…

У выезда на Ленинградское шоссе выросший словно из-под земли гаишник приказал «Волге» остановиться.

Он долго и внимательно рассматривал документы, крутил их так и сяк, словно выискивал повод придраться. Обошел «Волгу» спереди и сзади. Затем, осмотрев номера и сверив их с техпаспортом, двинулся к своей машине. И в этот момент с обочины ударила автоматная очередь. Выстрелов слышно не было, только аккуратные дырочки в обшивке да негромкие удары пуль по дверям и стеклам свидетельствовали, что они достигли цели. Водитель, даже не дернувшись, уставился стекленеющим взглядом в приборную панель.

Борис Семенович, сжимая ручку портфеля, завалился на заднее сиденье. С ноги медленно сползла растоптанная туфля — точная примета смерти. Слетевшая с ног обувь была более верным признаком того, что душа покинула тело, чем расширенные зрачки и отсутствие пульса.

Проезжавшие по шоссе водители не заметили ничего подозрительного, кроме того, что в синие гаишные «Жигули» рядом с милиционером сел молодой парень в кашемировом пальто.

Только спустя много часов проезжавший патруль обнаружил на обочине два трупа в темно-вишневой «Волге».

В пяти метрах от нее валялся АКСУ в россыпи стреляных гильз. В сводку ГУВД было вписано еще одно нераскрытое и явно заказное убийство.

Мюнхен встретил ясной, необычайно светлой погодой. Солнце было повсюду. Оно било в глаза с огромных витражей аэропорта, отражалось в стеклах машин, слепило с витрин. Чистота и стерильность были омерзительными. Казалось, что единственное занятие немцев — мыть стекла и тротуары, скоблить и драить мостовые, периодически меняя и собственные перчатки.

У трапа главу фирмы «Рецитал» Василия Мицкевича и его очаровательную заведующую протоколом — наличие такого отдела свидетельствовало о солидности учреждения — встречали по первому классу. Четыре шикарных «Мерседеса» четкой геометрической фигурой выстроились на поле.

Попавшая сюда в новом качестве, чуть хмельная и от полета, и от шампанского, Катенька ощущала себя в каком-то дивном сне. Все было не так, как всегда. И первый, а не экономический класс в лайнере, и шикарное обслуживание, и щедрость спутника. Ее тонкое запястье тяжелил массивный золотой браслет, подаренный в самолете, на локте покоился огромный букет неизвестных цветов, подаренных встречающими.

Мощная машина плавно неслась в потоке, выдерживая дистанцию с машинами сопровождения. Помпезный прием в корне разрушал немецкие стереотипы, усвоенные Катей в прошлые приезды. Встречавшие российские группы работники туристических агентств бывали раздражительными и зажатыми, что, в принципе, и понятно: наш турист зажмет любого. Привыкшие ничему не удивляться, зная, что от русских можно ждать чего угодно, они демонстрировали протокольное радушие, которое напоминало лягушку за пазухой. Их тошнило от скупердяйства «руссише туристен», тащивших все, что плохо лежит, и искренне полагавших, что все это сувениры. Спички, мыло, пепельницы уже с порога гостиничною номера летели в чемоданы, заполняя все пустоты. Вместо фирменных, изящно упакованных кусочков мыла на полках громоздились массивные мыльницы, купленные в Москве. Рядом с махровыми полотенцами, а потом и вместо них повисали наши родные — вафельные.

Но самый финиш начинался по вечерам — после возвращения групп с экскурсий. Надев лучшее, что у них есть, — голубые или розовые пеньюары, искренне считая их парадными нарядами, дамы с солидными бюстами дефилировали по коридорам отелей, поражая уборщиц и вгоняя в краску служащих мужчин. На ногах красовались пушистые тапочки без задников.

Хорошим тоном, свидетельствующим о тоске по родине, было пение «Калинки», «Подмосковных вечеров» и «Гимна демократической молодежи» после часа ночи. Однажды Катенька была свидетелем, как владелец отеля пытался вызвать полицию, дабы прекратить ночное исполнение патриотической песни «Едут, едут по Берлину наши казаки». К ужасу для всех, солисты не знали слов и речитативом повторяли только этот куплет, сопровождая его молодецким свистом в два пальца. Наутро возмущенный владелец долго предъявлял руководителю группы свои претензии.

Эти претензии Катенька переводила с использованием дополнительных идиом, дабы лучше дошло. На ее беду в гостинице в ту ночь находился бывший военнопленный японец, проведший в лагере под Иркутском пятнадцать лет. «Калинка» вызвала в нем бурю воспоминаний. Не зная об инциденте, он выкатил голосистым шахтерам из Горловки ящик пива, немедленно и прилюдно употребленный. Японец стал другом страны Советов, чувствующим русскую душу, а владелец отеля за глаза стал именоваться недобитым фрицем, хотя его возраст явно подкачал.

Хлебнув баварского, советские пролетарии тут же назло врагам исполнили для нового друга «Калинку» и «Трех танкистов». Особенно прочувствованно у них получились строки «и решили ночью самураи перейти границу у реки». На лице японца ликования не читалось. В нагрузку к репертуару ему вручили бутылку водки и нижнюю часть матрешки (верхняя была раздавлена в номере филейной частью шахтерской супруги).

Господи! Когда это было! «Мерседес» шуршал по ровному, как накрахмаленная салфетка, полотну автобана, и только шелест кондиционера да радиопереговоры службы безопасности нарушали комфорт.

В отеле их ждал вышколенный служащий фирмы «Шварбах» с ключами в руке. Катерине были выделены апартаменты — трехкомнатный люкс с кучей электронных примочек, двумя телевизорами, огромным холлом и двумя ванными комнатами. Зачем? По плану пребывания свободное время имело весьма относительный характер: все было расписано до минуты. Зная немецкую точность, можно было гарантировать, что в отеле они будут появляться не раньше полуночи. Следовательно, все эти «понты», как говорил Мицкевич, служили только одной цели, а именно той, ради которой «понты» и существуют: пыле-в-глаза-пусканию. На выделении апартаментов именно для Кати настоял Василь Василич, но было ясно, что бронирование второго номера тоже относилось к категории «понтов»: портплед Мицкевича уже лежал в холле люкса.

Обедали в маленьком, почти домашнем ресторане. На столе горели высокие свечи, не оставлявшие нагара. Президент фирмы Вольфганг Шварбах — пожилой мужчина с прекрасным цветом лица и тонкими пальцами — вел исключительно светскую беседу. Погода, дорога, «виды на урожай». После бокала красного вина, поданного к мясу, он впал в воспоминания. Оказывается, Шварбах воевал и чудом уцелел во время битвы под Москвой. Он был ранен, что и послужило основанием для демобилизации молоденького ефрейтора.

— Вы знаете, кто выиграл войну? — неожиданно спросил Шварбах. — Вашу войну… нашу войну выиграли раненые. Только в России люди, получившие ранения, возвращались в строй. Это невероятно.

— Почему? — заинтересовался Мицкевич.

— Раненый или контуженный человек получает не только увечье. Он получает серьезную психологическую травму. Боль остается в подсознании, она начинает диктовать манеру поведения, вселяет осторожность, человек теряет способность рисковать. Ваши солдаты… Как писал ваш поэт: «Умом Россию не понять…» Я не понимаю, как человек без ноги, без руки, после тяжелейшего ранения или контузии может снова стать в строй.

— Но ведь у вас тоже в конце войны в армию призывались и раненые, и контуженные, — вставил Мицкевич. — А также старики, дети…

— Это была агония. Их гнали насильно. Я знаю… слышал или читал, что ваши солдаты даже из госпиталей рвались на фронт. Это высочайшее сознание. — Шварбах пригубил вина. — Нет, мне многое в вас непонятно.

— А в китайцах или японцах вам все понятно? — улыбнулась Катерина.

— Они яснее, доступнее, что ли. Для понимания, я имею в виду. Они рациональны. Русские не поддаются логике. Создается впечатление, что вам для мобилизации своих сил необходимы потрясения. И тогда Россия может свернуть горы.

— Наверное, это так. Но последние годы этот тезис не подтверждается. Потрясения нас разъединяют. Мы сами создаем потрясения, и процесс приобретает обвальный характер. Мы разъединяемся, а страна катится в пропасть. Перед лицом грядущей катастрофы люди прячутся в скорлупу, теряя способность к сопротивлению. Но вы ведь именно этого и хотели.

— Немцы знают, что чем стабильнее, сильнее страна, тем проще и логичнее с ней вести диалог. Мы понимаем и другое: под развалинами СССР может погибнуть Европа.

— И тем не менее Горбачев стал немцем номер один.

— Он много сделал для Германии.

— А для России?

— Это решать вам. Я же думаю, что между Европой и Востоком должен быть мощный буфер, способный снизить многие угрозы оттуда.

— Что вы имеете в виду?

— Исламский фундаментализм. И… Китай.

— Чем Европе грозит Китай?

— Китай — великая страна. Китайцы — великая нация. Сегодня эта угроза для Германии не очень серьезна. Но наступит время…

— Вы полагаете, что…

— Для России оно уже наступило. Не пройдет и пяти лет, как экспансия китайцев распространится на восточные районы России. Приморье, Хабаровский край, Сибирь. Но посмотрите на карту — у вас есть Север.

— И что?

— Освоение Севера вы уже прекратили. Север требует огромных вложений. И материальных, и людских. В России ни того, ни другого нет.

— Вы цинично рассуждаете о моей Родине.

— Я прагматик. Я лишен идеологических шор, когда дело касается бизнеса и геополитики. Здесь нужен не просто трезвый взгляд, а математический анализ. Может быть, даже циничный. Моя это родина или ваша — разницы нет. Мы с вами европейцы. И какими бы различными ни были наши взгляды, мы воспитанники Пушкина, Шекспира, Гете. У нас другой, как у вас говорят, менталитет. Даже американцы от нас далеки.

— Вот как? Я полагал, что уж для вас…

— Американцы — нация колонистов. Мы же нации традиционные. У нас есть культура, история. Двести лет — не история, а Марк Твен или Хемингуэй — это не культура.

— Вы категоричны.

— Я стар. Я много видел… Так вернемся к Северу. Вы осваивали Север грабительски. Люди, живущие там, будучи колонистами по существу, в отличие от американских колонистов не стали хозяевами. У них островная психология: заработать денег и уехать на материк. После нас хоть потоп! Так, кажется?

— Вы знаете русские пословицы? — иронически усмехнулся Мицкевич.

— Скоро ваш Север обезлюдеет, — не обратив внимания на иронию, продолжал Шварбах. — Он бы уже обезлюдел, если бы у людей были деньги уехать и купить себе приличное жилье, устроиться на работу. Их сбережения превратились в прах.

— И вы полагаете, туда ринутся китайцы? — улыбнулась Катерина.

— Не верите? — Шварбах разочарованно развел руками. — Мы тоже не верили, что в центре Европы, в стране с сильными традициями, законами, обычаями, наконец, стране христианской так сильно прорастут семена ислама. Завтра на улице вы сами увидите. Иногда мне кажется, что я в Стамбуле. Два миллиона турок — это серьезная проблема. Турки, курды, арабы… Они начинают влиять на развитие политической ситуации. Дешевая рабочая сила. Можно сказать, бесплатная. Но сколько проблем.

— Наверное, вы в чем-то и правы, — примирительно начал Мицкевич. — Но, думается, в ваших рассуждениях есть большая доля преувеличения.

— Когда мы с вами встретимся на небесах, то продолжим наш спор. — Шварбах поднял бокал. — За вас, уважаемая и обаятельная Катерина.

Вечер был прекрасен. Перед приездом в гостиницу они посетили маленькое варьете, выпили по чашке кофе с коньяком.

Ночь была еще более прекрасной.

ФРИДРИХ

Беда! Подвела Деда интуиция. Поликовав несколько часов по поводу окончания черной полосы, он вновь погрузился в мрачные думы и тяжкое настроение. И было от чего.

Обычная милицейская сводка происшествий за сутки занимает пятнадцать страниц по Москве и двенадцать по области. Знакомясь с ней ежедневно, каждый выбирает то, что ему ближе. Естественно, по задачам, а не по душе. Пробегая по строчкам скорбного в своем роде документа, каждый отмечает и выписывает для себя факты раскрытых и нераскрытых преступлений, так или иначе связанных со своим участком работы.

Для Деда ничего интересного в сводке по Москве не было. Со сводкой происшествий в Московской области он обычно знакомился поверхностно, машинально ставя свою подпись на «флажке» — маленьком листочке, прикрепленном сверху. И сегодня, уже черкнув три крючка — подпись динозавра, как называли эти неразборчивые письмена коллеги, — он неожиданно зацепился взглядом за буквы, складывающиеся в сложную фамилию.

ЭНГЕЛЬСГАРД! И поплыли строчки, и стали неузнаваемы лица товарищей, и повисли враз намокшие черные усы.

«…В автомашине «Волга», госномер… обнаружен труп начальника отдела… Энгельсгарда Бориса Семеновича, 1951 года рождения… На месте происшествия обнаружен автомат АКСУ, номер… 23 стреляные гильзы… Следствие ведет…»

Борис Семенович! Борька! Маленький лысый тщедушный еврей со звучной фамилией… Человек, которого с Дедом связывали многочисленные дела. Человек, обладавший уникальной способностью пройти по лезвию бритвы, дважды внедрявшийся в преступные группировки. Дважды по его информации пресекались контрабандные каналы поставок оружия, было раскрыто заказное убийство крупного предпринимателя, предупреждена попытка угона самолета.

Такой послужной список был редок и для профессионального опера. Для человека из категории агентов он был уникален.

О своем товарище с псевдонимом «Фридрих» Дед мог рассказать многое. Мог. Но никогда не рассказывал, потому что о своих, о людях, с которыми работал или работаешь, в этих стенах говорить было не принято. Это был непререкаемый закон для всех, кто ощущал себя сотрудником специальной службы, кто, не стыдясь, называл себя чекистом.

Кое-что о деятельности агента «Фридрих» знали начальники, но и им старый опер старался не раскрывать многое из того, что знал. Слишком велика могла быть цена излишней откровенности. После прихода Бакатина Дед дал Энгельсгарду другой псевдоним, тщательно вычистил его досье и сменил регистрационный номер. «Береженого Бог бережет… или умный оперуполномоченный». Дед знал, что за его источником шла настоящая охота. Плавилась печь от сжигаемых в ней дел и досье. Словно в окружении врага, сотрудники безопасности уничтожали все, что, будучи разглашенным, могло пойти во вред людям и обществу в целом. По ночам, втайне даже от своего руководства, честные опера вывозили на дачи и в лес для предания огню материалы, с которыми не должен знакомиться посторонний глаз. И не было греха в том. Не о себе они думали.

Попытки нового демократического руководства остановить этот процесс и даже суровые кары не остановили офицеров — «у нас погоны не для того, чтобы плечи были шире головы».

Многое было уничтожено, но многое и сохранилось. Сохранилось и дело Фридриха, где была зашита копия указа о награждении его орденом «Знак Почета». Там же, в обычном почтовом конверте, лежал сам орден.

Это дело, как и самого Фридриха, Дед берег пуще собственного глаза.

НЕ УБЕРЕГ!

Утренний шведский стол позволил подкрепить значительно ослабленные силы Катерины и Мицкевича. Василь Василии завалил стол различными яствами. Здесь были и манго, и ананасы, и клубника. Все имело необычайно привлекательный, просто до несъедобности привлекательный вид. Катерина, жмурясь и смакуя, медленно брала в рот очередной кусочек и всем своим видом показывала спутнику, что он много теряет, лишая себя такого же удовольствия. Мицкевич к еде не притрагивался. Его лицо светилось — поднеси сигарету и прикуривай. Кроме них, в зале было несколько японцев и благообразная пара — олицетворение чопорности и какого-то особого достоинства. Мицкевич перехватил взгляд Катерины — оба подумали об одном и том же. Наряду с традиционным набором блюд европейские гостиницы всегда имели традиционный набор постояльцев. Обязательным, как кофе с молоком, были группки японцев и чопорные пары, совершавшие на старости лет туристические поездки.

Японцы являли собой образец коллективизма. Они, словно по команде, дружно садились и так же синхронно вставали. Мицкевич не удивился бы, если бы они вдруг построились и, шагая в ногу, затянули строевую песню. Что-что, а коллективное автобусное пение он имел счастье наблюдать — причем именно в Японии. Но поведение японцев за границей все-таки несколько отличалось от их поведения на родине. Ощущение некоторой свободы присутствовало в жестах, чуть более громких голосах, свободном, может быть, чуточку небрежном передвижении по залу. Они постоянно фотографировали друг друга, сверкая блицами аппаратов, называемых за простоту обращения «дурак-кореец». К своим западным соседям японцы относились, как в России относятся к чукчам. Без оскорбления, но с некоторым ироническим превосходством.

Вот и сейчас они встали и засеменили к экскурсионному автобусу.

Чопорная пара не могла не вызвать улыбки. Седовласый джентльмен был одет в шерстяной пиджак в мелкую клетку. Тощую шею охватывал шейный платок, завязанный как-то особенно по-пижонски. Скушав чашечку кофе, он набил табаком стодолларовую трубку и, откинувшись на спинку стула, стал просматривать газеты, демонстрируя предоставленную ему бездну свободного времени. Его спутница внимательно рассматривала карту, периодически поправляя наманикюренными суховатыми пальчиками непокорную прядь седых волос. Идиллия западных пенсионеров. Прожили жизнь. Вернее, часть жизни. Выпустили из гнезда детей, скопили немного денег и, пока еще глаза видят, уши слышат, а ноги носят, ездят по свету, набираясь сил перед встречей с Всевышним.

Таких странствующих стариков можно встретить по всему свету. Они, словно пилигримы, расползаются по странам и континентам, умиляя окружающих какой-то особой заботой друг о друге, каким-то одним им присущим обаянием.

На фоне этой пары наши российские пенсионеры вспоминались Мицкевичу как выработавшие свой ресурс лошади, медленно бредущие на живодерню.

— Какими мы будем? — проронила Катерина.

— Дожить бы… — уловив ход ее мысли, заметил Мицкевич.

— Если сейчас же не съешь эту клубнику, то не доживешь точно, — засмеялась Катерина.

В дверях ресторана появился один из членов правления фирмы — Гюнтер Виндерштайн. На его лице не было привычной улыбки, а весь вид выражал высшую степень растерянности.

Он, прищурившись, вглядывался в зал, разыскивая Мицкевича.

— По-моему. Гюнтер чем-то озабочен, — заметила Катерина. — Он даже не вставил контактные линзы.

— Гюнтер, доброе утро, — помахала она рукой.

— Доброе утро, мадам, — Виндерштайн быстро приблизился к столу.

«Точно! Не успел вставить линзы. Глаза имеют совсем другой оттенок», — поразился наблюдательности Катерины Мицкевич.

— Здравствуйте, Гюнтер, — Мицкевич протянул ему руку.

Рукопожатие было вялым, безвольным.

— Господин Мицкевич… — Гюнтер мямлил, не зная, с чего начать.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Василий Васильевич.

— Факс из Москвы.

Информация потрясла Мицкевича и Катерину. В сжатой и от того невнятной форме сообщалось, что при неизвестных обстоятельствах погиб Борис Семенович Энгельсгард, его труп, вместе с трупом шофера, был обнаружен в машине на Ленинградском шоссе.

— Когда вы получили факс?.. Почему не позвонили? — растерянно пробормотал Мицкевич.

— Факс был получен полчаса назад. Мы звонили вам, но вас не было в номере… В номерах. Поэтому я тотчас прибыл сам.

Мицкевич резко поднялся.

— Надо звонить в Москву!

— Давайте поднимемся в ваш номер. Думаю, что в течение получаса нам удастся связаться…

— Надо срочно! — Мицкевич был готов к действию, но в горячке не сформулировал, к какому. Мысли перескакивали с пятого на десятое. — Кто убил? Зачем? Почему? Ведь мы расстались…

Катерина испуганными глазами смотрела на Мицкевича. Слов у нее не было. Жуткий, парализующий страх овладел ею.

Мицкевич помог Кате подняться. Они пошли к выходу и уже покинули зал ресторана, как что-то заставило Мицкевича оглянуться. На него в упор смотрел благообразный джентльмен.

Телефонный разговор ничего определенного не дал. Заместитель Мицкевича вкратце изложил обстоятельства, сообщил, что дело приняла к производству областная прокуратура и что фирма решает вопросы с похоронами, но когда они состоятся, никто не знает, так как сегодня пятница. Патологоанатомическое исследование сегодня провести явно не успеют, поскольку в морге работать некому, а покойников скопилось… Эти подробности выводили Мицкевича из себя. Он задавал вопросы, на которые заведомо не мог получить ответов. Их не было не только у его зама, но и у следственной бригады.

В заключение они условились, что о ходе расследования его будут информировать. Мицкевич отдал распоряжение о выделении средств на похороны и поминки. Переговоры было решено не прерывать.

Насильственная смерть Фридриха потрясла всех, кто знал о существовании этого агента. Олег по своим каналам навел мосты с руководителем следственной бригады и в меру возможного ознакомил его с собственными версиями.

Хай Ди Ди «загрузился» во все доступные ему компьютеры, пытаясь выколотить из них хоть что-нибудь для внесения ясности в случившееся.

Адмирал с Рысью и Дедом затворились в комнате, чтобы мозговым штурмом выйти на оптимальную схему поиска преступников. Откручивалась магнитная пленка сознания, вновь и вновь анализировались прошлые операции, телефонные переговоры, сообщения Фридриха.

Накануне трагедии Дед разговаривал с агентом. Поймав его на службе и обменявшись поздравлениями «в связи и по поводу», он задал только один вопрос: «Ты Гурама Квилидзе когда видел в последний раз?» Реакция была ободряющей: «Гурама? О, это при встрече!»

Последние слова Фридриха так и останутся загадкой, а ведь в них, возможно, содержался ключ к розыску убийц. Возможно.

Анализируя все, что было связано с убийством, опера невольно вышли на весьма любопытную ситуацию — при других обстоятельствах она, вероятно, так и осталась бы за скобками. Образ самого Фридриха стал поворачиваться необычной стороной, которая при нашей суетной, в мелких, второстепенных заботах жизни не видна, как обратная сторона Луны.

Фридрих проработал на контору, а следовательно на государство, более двадцати лет. Его эволюцию как секретного сотрудника можно было проследить, разделив ее на несколько этапов. Главным из них был, безусловно, первый. Завербовав гражданина Энгельсгарда — сотрудника закрытого института — и присвоив ему первый псевдоним «Техник», Дед приобрел в лице Бориса Семеновича толкового консультанта, сыгравшего огромную роль в становлении молодого опера. Энгельсгард был своеобразным компасом, с помощью которого Сергей ориентировался в неизвестной для себя отрасли. Он был энциклопедическим справочником — обращение к нему давало возможность со скоростью быстродействующего компьютера находить правильное решение, вписав поставленную оперативную задачу в контур реально существующей ситуации. Из первой поездки на международный научный симпозиум Энгельсгард привез техническую документацию одной из приоритетных разработок, что позволило сэкономить более миллиона рублей. Сумму по тем временам космическую.

К выраженной благодарности Борис Семенович отнесся скептически: «Подумаешь, добра пирога!.. Если надо, я вам и изделие достану».

И достал. Ровно через месяц с помощью своих приятелей, выехавших из России, он добыл то, от чего у специалистов-оборонщиков захватило дух. От денежного вознаграждения Энгельсгард категорически отказался, посчитав его чуть ли не за оскорбление.

Он одним из первых понял приближающийся крах оборонной промышленности и покинул закрытый институт.

Столь резкая смена социального положения насторожила Деда. «Уж не намылился ли он за бугор?» Об этом Дед спросил прямо и откровенно, ожидая такого же откровенного ответа.

Объяснение было простым и доходчивым: «Перспективы работы иллюзорны и призрачны. Года через два все, что делается в этом институте для этой страны, будет никому не нужно. Работать на американцев — не хочу! Недостаток происхождения и пятый пункт вполне компенсируется хорошим образованием, ясной головой и неплохими связями. Я хочу жить в этой стране, а потому должен найти новую нишу для приложения своих сил».

Простенько и ясно. На следующую встречу он принес трактат «О некоторых аспектах развития криминальной ситуации в России в ближайшем будущем». На сорока страницах машинописного текста было изложено то, что можно было озаглавить как версию апокалипсиса в изложении Хичкока. Прочитав тогда, в восемьдесят пятом, сочинение Техника, Дед был ошеломлен. Если бы он не знал человека лично, то воспринял бы изложенное как бред сумасшедшего. Подобные сочинения вполне подпадали под статью 190 (1) УК РСФСР: «Клеветнические измышления, порочащие государственный и общественный строй».

Об этом Дед и заявил Технику, который со свойственным ему юмором в течение пяти минут разъяснил процекованному и измученному политзанятиями оперу, что есть что и кто есть ху. Логика изложения и приведенные факты сделали Деда союзником Энгельсгарда. Вся встреча напоминала сеанс эффективного зомбирования.

За доложенную на самый верх информацию Техника Дед-зомби был бит нещадно и принародно. «Такого в нашей стране не может быть, потому что не может быть никогда! Мы идем от конфронтации к разрядке! От идеологической зашоренности к плюрализму мнений, гласности, открытости. Генеральный секретарь…»

Душевные раны зализывали и запивали вместе с Техником.

Прогнозы начали сбываться через полгода. Читая этот эпохальный документ ныне, мужики видели, насколько наивным оказался этот «пасквиль». И насколько мудрее политических пророков был мальчик из Бердичева — Борис Семенович Энгельсгард.

Увидев угрозу криминализации общества, он сделал все, что было возможного в его экологической нише, для ее предотвращения.

Уже в девяносто первом году, в том памятном августе, с его помощью, несмотря на паралич системы и сложность ситуации, удалось пресечь поставку крупной партии наркотиков из Юго-Восточной Азии в Европу.

Став предпринимателем и бизнесменом, Энгельсгард смог входить в сферы, в новых условиях почти недоступные для правоохранительных органов. Несколько аналитических документов так и остались недоложенными, поскольку было непонятно, кому это можно доложить. Слишком непростыми были отношения между теми, кто проходил по документам, и теми, кому их надо было направлять.

Примечательно то, что, входя в новую жизнь, Фридрих за помощью не обращался и просьб не высказывал. Он не рассматривал сотрудничество с конторой как кислородную подушку и полностью полагался на свои силы. Скорее всего, Энгельсгард реально оценивал ситуацию, видя, как тают силы и возможности некогда всемогущего КГБ.

К награждению орденом (редкий случай в наше время) Борис Семенович отнесся с пониманием. Подержав награду в руках, он сказал только одно слово: «Да!» В этом слове были и гордость, и благодарность, и уважение к тем, кто оценил его работу.

Биография Энгельсгарда настолько резко диссонировала с его внешностью, что иногда в голове не укладывалось, как в этом маленьком лысом еврее может быть столько мужества, отваги и оптимизма. Плащ агента 007 на плечи Фридриха можно было накинуть только в насмешку. И тем не менее плечистый костолом, служивший королеве Британии, был мальчишкой но сравнению с ним.

В будничной суете Деду никогда не хватало времени поинтересоваться семьей Бориса. (О своей-то думать было некогда!) Листая досье, он с удивлением узнал, что Фридрих был второй раз женат: взял женщину с двумя детьми. Более того, являлся опекуном еще двух детей погибшего брата. Маленькая хрущевская квартирка в Черемушках да шесть соток неухоженного участка — все, что он оставил в наследство из недвижимости.

Коря себя за подобное невнимание, Дед понимал, что сейчас самое важное — определить, кому и когда наступил на мозоль агент «Фридрих». Последняя беседа и краткая фраза об особом разговоре насчет Вахи давали мощный импульс для размышлений, тем более что эти две смерти разделяло чуть более десяти дней.

Подписание документов между «Рециталом» и фирмой «Шварбах» прошло менее торжественно, чем предполагалось. Документы были скреплены подписями, произнесены дежурные речи. «Во взаимоотношениях между Россией и Германией открылась новая страница». Во всяком случае, так сказал господин Шварбах. Договор содержал ряд условий, весьма неожиданных для подобного рода документов. Российская сторона в лице фирмы «Рецитал» обязалась поставлять сырье и материалы, что на первый взгляд новым не являлось. Сотни фирм легально и не очень гнали отходы алюминия, меди, мазута за рубеж. В отличие от примитивных бартерных сделок, немцы предоставляли взамен оборудование и технологии для переработки и производства этих материалов на месте. Фактически открывался новый этап взаимоотношений. От купли-продажи куриных окорочков и пепси-колы — формы колониальных отношений, когда за стеклянные бусы у туземцев покупалось золото, — стороны перешли к вполне цивилизованному сотрудничеству.

Таким образом, начиналось интеллектуальное инвестирование, позволяющее использовать рынок рабочей силы, сырье, материалы, территорию России для ее возрождения. По мнению Мицкевича, его партнеры понимали возможность более плодотворного сотрудничества в этой сфере, чем было раньше. Вылетев из гнезда военно-промышленного комплекса, он обладал гипертрофированно развитым чувством превосходства. Мицкевич знал, на что способны русские специалисты, не раз удивлявшие мир своими изобретениями. И потому не мог смириться, что Россия, обладающая уникальными «ноу-хау», неограниченными сырьевыми ресурсами, гениальными мозгами, не в состоянии подняться до страны даже второго порядка. Его бесили поцелуйчики и с «другом Биллом», и с «другом Гельмутом». Они, конечно, ребята неплохие, но нельзя допускать, чтобы эти лидеры похлопывали нас по плечу и вздыхали о нашей горькой судьбе. Мицкевич, хоть и в десятом колене шляхтич, но позицию Екатерины Великой — «Они делают что могут, а я — что хочу!» — разделял и поддерживал. Ему было непонятно и дико, как великая страна на глазах у всего мира стала погружаться в трясину экономической безнадеги и нищеты.

Создавая собственную фирму, он поставил перед собой задачу не превратиться в торговца, а стать производителем. Не гонять воздух со счета на счет, а реально создавать то, на что способен он сам и его товарищи. Деловой подход был оценен не только немецкими партнерами, но и партнерами из других стран.

До поры до времени, пока в высоких кабинетах сидели его товарищи, Мицкевичу удавалось достаточно оперативно решать вопросы, связанные с лицензированием и выделением квот. Но появившиеся на сцене новые лица существенно осложнили жизнь. Решение вопросов стало приобретать затяжной характер, пока он не осознал, что надо платить. После передачи первой взятки Мицкевич почувствовал себя вымазанным в грязи. Тогда он первый раз за многие годы напился в стельку. Наутро ощущение липкого омерзения не прошло, оно только усугубилось похмельным синдромом. Увы, мерзость новой эры стала реальностью, а борьба с ней в этих условиях была обречена.

Именно поэтому подписанный договор вселял некоторую надежду. Что-то осталось позади. Можно было приступать к серьезной работе. Выделенные государством квоты на реализацию за рубеж отходов медного кабеля (в России технологии его переработки не существовало) позволяли развернуть такое же производство на родине. Отдельные позиции соглашения содержали условия участия наших спецов в создании новых экологически чистых производств под негласным девизом «Из дерьма — конфетки».

Блок документов, так долго готовившийся, был подписан. И тем горше было сознавать, что человека, принимавшего самое деятельное участие в реализации идеи, уже не существует.

Обычно шумный фуршет в этот день был сдержан и тих. Даже свечи на столах походили на поминальные.

В заключение вечера господин Шварбах отвел в сторону Мицкевича.

— Я понимаю ваше состояние и не могу не выразить свои соболезнования. Мне хотелось бы, чтобы наша фирма не осталась безучастной к судьбе семьи господина Энгельсгарда. Мы высоко ценили его талант организатора. Не будете ли вы любезны передать его вдове некоторую сумму. Здесь две тысячи марок. Надеюсь, что они им пригодятся…

Шварбах передал Мицкевичу небольшой пакет.

Расходились молча. В холле гостиницы ощущалось оживление: на ночь глядя в отель прибыла очередная группа туристов из Японии.

Мицкевич взял у портье ключи. Поразительно, но тот безошибочно вспомнил номер, где жил постоялец, — высший класс солидного отеля.

У лифта толпились японцы. Они моментально заполнили кабину, и Мицкевич, пропустивший их вперед, оказался лишним.

— Я приеду на следующем, — кивнул он зажатой в кабине Катеньке.

Когда он приехал на этаж, Екатерины там не было. В его номере на столе лежала красная сафьяновая коробочка с двумя кольцами, оставленная здесь еще утром, — смерть Энгельсгарда спутала все планы.

Не было Екатерины и в ее апартаментах.

К похоронам Фридриха готовились по полной программе. Оркестра и венков не было, но было достаточно бригад, чтобы в нужный момент установить тех, кто покажется наиболее подозрительным на кладбище или вблизи его во время траурной церемонии.

Милиция выставилась по своей программе.

Раскрасневшиеся от мороза могильщики с голыми торсами долбили мерзлую землю. Немногочисленная родня, сослуживцы, друзья и знакомые терпеливо ждали, когда перед усопшим откроется последняя обитель. Молодая, если судить по анкетным данным, вдова отрешенно наблюдала за происходящим.

Трижды глухо ударил молоток, вгоняя гвозди в крышку, гроб, на мгновенье зависнув на брезентовых ремнях, плавно, без стука сполз в могилу. Через несколько минут на месте зияющей ямы образовался холмик со стандартной табличкой: Энгельсгард Борис Семенович, год рождения — год смерти.

Все! Дед дождался, когда народ чуть отхлынет от могилы, и положил на стылую землю огромный букет с четным количеством алых роз.

Присутствуя на печальном ритуале, Дед соображал, в какой форме и как выразить соболезнование семье. Но ситуация разрешилась сама собой. Вдова, словно уловив мысли оперуполномоченного, осознанно направилась к нему.

— Простите, вы Сергей?

От неожиданности Дед поперхнулся морозным воздухом.

— Мне Борис о вас рассказывал.

— Что рассказывал?

— Говорил, что у него есть такой друг… Из органов… Я вас очень прошу, побудьте на поминках… Мне это очень важно сейчас.

Опасаясь показаться некорректным, Дед тем не менее дождался, когда люди стали расходиться с поминок, и, улучив момент, подошел к вдове.

— Татьяна, вы не удивляйтесь, но я должен вам кое-что передать.

В маленькой коробочке лежали орден «Знак Почета» и орденская книжка.

Не удивившись и ничего не спросив, Татьяна молча положила коробочку в комод.

— Найдите убийц! Пожалуйста! Я вас очень прошу. Может, это вам поможет… Это документы, которые Борис опасался хранить на работе. — В ее руках была синяя матерчатая папка с белой надписью на английском: «Челленджер». Эту папку Борису подарил Дед.

Даже беглое изучение материалов, которые находились в папке, свидетельствовало о том, что предстоит неожиданный поворот темы.

Договора, копии протоколов, множество заключений и свидетельств, а самое главное, проекты президентских указов по предоставлению квот и лицензий на продажу стратегического сырья и материалов за границу. В качестве субъектов внешнеэкономической деятельности фигурировали фирмы, названия которых ничего не говорили.

Суммируя изученное и просмотренное, Олег пришел к выводу, что некая группа лиц пыталась подмять под себя целое направление во внешнеторговой сфере, связанное с радиоактивными материалами и компонентами, а также веществом со странным названием «красная ртуть». Читая материалы о ней. Олег не мог взять в толк, почему весьма примитивное химическое соединение по цене 27 рублей 50 копеек за килограмм, в этих материалах называлось стратегическим и оценивалось в сотни долларов за тот же килограмм.

Не откладывая дело в долгий ящик, Олег собрал бойцов и в краткой, но внушительной форме поставил задачи по установлению всех проходящих по документам фирм, получению их учредительных документов, а также списков работающих. Особое внимание предлагалось обратить на биографические данные руководителей и их ближайшего окружения.

Понимая всю сложность решения задачи в условиях неразберихи в области лицензирования (были случаи, что подобные фирмы искали месяцами), вопросов коллеги не задавали. Был убит их агент, а потому все эмоции оставлялись на потом. Убийца или убийцы ходили по земле. Рассчитывать на эффективность расследования случившегося силами областной прокуратуры не приходилось  — «спасение утопающею  — дело рук друзей утопающего».

Дед взял на себя основную часть работы. Олег, не переоценивая свои интеллектуальные способности, набрал телефонный номер Пушкарного  — «один ум хорошо, а полтора лучше».

— Привет, это я, белая несмелая ромашка полевая, — начал он издалека. — У тебя как с химией?

— Привет! А тебе что, таблица Менделеева приснилась? — засмеялся Пушкарный.

— Присниться не приснилась, но кое-какие проблемы с валентностью имеются.

— С чем? — поперхнулся Пушкарный. — С «налейтностью»? Налей, и все решим! — Он был в прекрасном расположении духа. Под двадцатое декабря ему был вручен орден, что, безусловно, отрицательно сказалось на печени и положительно — на настроении. — Заходи!

Олег быстро оделся и через десять минут лицезрел довольную физиономию коллеги. На зеленом сукне лежала коробочка с отливающим толстой эмалью орденом. Так… между прочим.

— Ну? — он кивнул на коробочку.

— Ну-у-у! — подняв голос на октаву, протянул Олег.

На журнальном столике белой салфеткой были накрыты «наркомовские». В бокале Пушкарного на стенках угадывались пузырьки «Боржоми».

— Чтоб не последний! — опрокинул лафитник Олег.

Пушкарный скромно опустил глаза.

Документы, принесенные Олегом, очень заинтересовали орденоносца. Он жадно глотал лист за листом, при этом похрюкивал, постукивал пальцами по столу иногда делал пометки в новеньком ежедневнике и постоянно манипулировал очками, страшно напоминая персонаж басни дедушки Крылова.

— Где взял? — Глаза Пушкарного лихорадочно заблестели. — Ну, колись! Где взял?

Олег кратко изложил обстоятельства получения материалов.

— Да, брат, такова наша «селяви». Помянем раба божьего Фридриха! — Пушкарный плеснул по двадцать капель.

— Он не Фридрих. Его Борис зовут… звали.

— Бориса! Пусть земля ему будет пухом. То, что ты принес, конгениально. Здесь та-а-кие материалы! И главное, копии указов уже заготовлены! Ты не представляешь, я недавно был в Белом доме… Там все клерки какие-то указы пишут. И шуршат, и пишут… Хорошо, что еще не все их подписывает… А то вообще кранты. Но здесь случай особый. Мы эту тему уже не первый год тянем. В том числе и по «красной ртути». Понимаешь, в чем дело, эта тема появилась еще при коммунистах. Году эдак в восемьдесят девятом или девяностом мы вдруг столкнулись с желанием определенных фигур получить лицензию на вывоз за рубеж странного вещества с таким названием. Возможно, в Шестом управлении и не придали бы этому значения, если бы не чрезвычайно высокая цена — сто пятьдесят баксов за кило. Причем был и встречный интерес. Наши хотели продать, западные фирмы хотели купить. Через посреднические иностранные фирмы удалось получить спецификацию продукта. Особенность его заключалась в том, что жидкость имела невероятный удельный вес — чуть больше двадцати граммов на сантиметр кубический. Красная жидкость, которая якобы хранится во флягах весом двадцать — двадцать три килограмма. Многих характеристик расшифровать не удалось. Удивительным было и то, что специалисты терялись в догадках, где этот продукт производится и к какому месту его можно прикладывать. В печать стала просачиваться информация о возможном использовании его в оборонных отраслях, в том числе при создании оружия массового поражения. Естественно, и цена начала расти. В марте девяносто второго директор ВВО «Лицензинторг» информировал Егора Гайдара, что базовая цена на данный продукт составляет уже триста долларов США. Но самым удивительным было то, что этого продукта в природе не существует и никто его не производит. А если бы и существовал, то область применения того, что называется «красной ртутью», а попросту соли ртути сурьмянистой кислоты, еще предстояло бы определить. Во всяком случае, ни оборонка, ни другие отрасли в ней не нуждаются. Все дело в том, что посредники, которые пытаются продать сей стратегический продукт, этого не знают.

— Смысл?

— Вот смысл мы пока и не вскрыли. Есть несколько версий…

— А именно?

— Версия первая. Авантюристы, получая лицензию на продажу «красной ртути», гонят под видом «того, чего не может быть», все что душе угодно. Золото, радиоактивные материалы, редкоземельные элементы… Без особых лицензий и квот. По тут возникает вопрос: почему такая высокая цена? Ведь все, что я перечислил, имеет низкую стоимость на внешнем рынке. Версия вторая, менее эпохальная. Российские авантюристы пытаются впарить под видом «красной ртути» иностранным лохам все что возможно, лишь бы получить деньги. А с учетом ажиотажа можно и «утром деньги — вечером стулья». Пока чухнутся, фирмы и след простыл. Ищи ее на необозримых просторах России, которая, как тебе известно, занимает одну восьмую часть… чего? Правильно, человеческого тела. Третья версия требует проработки, но, по-моему, она ближе всего к истине. Суть ее проста и удивительна. В порядке бартера загнать в Россию побольше товаров с целью максимальной аккумуляции денежной массы.

— Ну, аккумулировали. Что дальше?

— Нет, брат, зря у нас политграмоту отменили. Тем более сам мне справки шлешь по этому вопросу. Начинается очередной этап приватизации. Заводы, фабрики, верфи идут с молотка. Ну? Гоняй, гоняй гемоглобин!

— Ты так думаешь?

— И, к сожалению, слишком часто. Бабки аккумулированы. Часть идет на подкуп чиновников, чтобы выставляли на аукцион основные средства производства по остаточной стоимости, а на остальные — приобретается все что душе угодно. Хошь космодром, хошь завод! А потому твой Фридрих, царствие ему небесное, прости мою душу грешную, не просто Фридрих — он Фридрих Великий. Ферштейн? Здесь, в этой папочке, он собрал для вас такое… что лично я не удивляюсь, почему Господь призвал его для отчета.

Пушкарный маслеными глазами смотрел на кипу громоздившихся на столе документов.

— Дай списать? — жалобно проскулил он.

— При одном условии, что поможешь!

— Сэр, вы обижаете коллегу. — И, пока Олег не раздумал, ткнул кнопку вызова секретарши. — Машенька, мухой ко мне!

Муха была очаровательна!

— Срочно два экземпляра ксерокса! — Пушкарный поймал взгляд Олега и, когда стройные ножки скрылись за дверью, хитро подмигнул. — У!

— У-у-у! — опять на октаву выше пропел Олег. — Где взял?

— Не скажу! Места надо знать. А то понабрали мужичья, глаз положить не на что. Между тем девушки глаз радуют, к работе, можно сказать, стимулируют.

— А не отвлекают?

— Кого как. Меня нет. А то работа-машина-дом, дом-машина-работа. Мира не видим! В командировку выберешься — та же дребедень. Гостиница-машина-управление-машина-гостиница. Тут на прошлой неделе я в метро попал…

— Куда??

— В метро. Транспорт такой. Слышал?

— Да уж как-нибудь, не в деревне живу…

— Машину разбили, так я из дома на метро приехал. Лет пять в нем не был. То на своей машине, а как в этот стул сел, так на служебной…

— Ну, ты нахал…

— Нахал не нахал, а такова сервелат, как говорят французы. Сам знаешь — я без машины…

— Ладно, что в метро увидел?

— О-о! Это нечто! Женщины! Их много, и все красивые! С ума сойти.

— Не сошел?

— Не успел — машину починили.

Минут через десять Муха-Машенька положила на стол три аккуратные стопки документов. Вильнув задом, она шмыгнула в приемную.

— Между прочим, «черный пояс»! — загордился Пушкарный.

— С резинками?

— По карате! Деревня!..

То, что произошло в тот день, Мицкевич потом вспоминал с ощущением участия в голливудском триллере.

Отсутствие Катерины всерьез озадачило Василь Василича. Более того, даже версии о том, куда она могла деться, не было. Прокручивая назад пленку памяти, он пытался восстановить картину. Группа японцев втиснулась в лифт, прижав Катерину к зеркалу. Когда на пол ступил Мицкевич, динамик лифта исполнил матчиш, свидетельствующий о перегрузке. Японцы с удивлением уставились на высокого блондина — это еще кто такой? Он сделал шаг назад, и лифт облегченно затворил двери. Наддверное табло показало, как кабина поочередно остановилась на третьем, четвертом и пятом этажах. Катерина должна была выйти на четвертом.

Вторая кабина пришла секунд через тридцать. Еще минуту она загружалась и двигалась до четвертого этажа. Итого полторы минуты. До апартаментов, где остановилась Катерина, идти секунд пять-семь. Возможно, она ждала его у лифтов. Но куда она делась?

Вначале Мицкевич подумал, что Катерина спустилась за ним назад. Но, вернувшись в холл, он ее там не обнаружил. Подождав еще несколько минут, Василь Василич вновь поднялся к себе. Вспомнить, что он делал потом, ему было сложно. Совершал какие-то нервические движения: возвращался в холл, подходил к дверям апартаментов, звонил туда по телефону.

В конце концов он спустился вниз и, путая немецкие и английские фразы, попросил портье своим ключом вскрыть апартаменты. Портье с удивлением уставился на постояльца, но, видя растерянного русского человека, поднялся с ним наверх.

Постучав в дверь, портье вскрыл ее и осторожно пропустил Мицкевича вперед. Все комнаты были пусты.

Портье удивленно пожал плечами и взглядом показал, что надо покинуть номер.

Это продолжалось около двух часов; в голову Мицкевича лезли самые глупые мысли. Он не мог даже позвонить своим партнерам: знание немецкого было ниже предела. Телефона посольства под рукой не было. Ситуация казалась безвыходной. Как человек разумный и выдержанный, Мицкевич поначалу подавлял в себе панические настроения, но к двум часам ночи он находился уже в полнейшем отчаянии.

Возвращаясь, наверное, в десятый раз из холла, он скорее почувствовал, чем услышал, как в его комнате подал признаки жизни телефон.

Неизвестный голос с чуть уловимым акцентом начал без предисловий:

— Господин Мицкевич, не гоняйте порожняк и не делайте лишних движений.

— Кто вы? — буквально заорал он в трубку. — Кто вы?

— Уймитесь, сейчас уже поздно. Своим криком вы перебудите всех постояльцев… А это не входит в наши планы.

— Какие планы? — неожиданно севшим голосом спросил Мицкевич.

— Вот это лучше, — засмеялся собеседник. — Планы исключительно деловые.

— Где Екатерина Васильевна? — снова заорал Мицкевич.

— Где, где… Знаете, что рифмуется со словом «где»? Не орите, вам сказали, — схамил собеседник. — Пока она в порядке. Пока! Будете нормально себя вести, успеете на похороны Бориса.

У Мицкевича что-то опустилось внутри. Даже самые дикие прогнозы оказались цветами на зеленой траве.

— Итак, пока вы можете быть спокойным. Она в полном порядке. Дальше…

— Что вам надо? — Мицкевич собрал волю в кулак.

— Об этом позже. А тем временем несколько рекомендаций. Завтра вы сообщите своим компаньонам, что уважаемая Екатерина Васильевна уехала к своим знакомым, а потому вы вынуждены вести дальнейшую программу один.

— Каким знакомым?

— Ну, допустим… к сотруднице туристической компании Рут Вентцель. Вы знаете такую?

Осведомленность на том конце провода просто шокировала. О Рут Вентцель Катерина рассказывала вчера за обедом.

— Кстати, не пытайтесь искать эту Рут. Она сейчас находится в Киле… Так вот, послезавтра…

— Послезавтра самолет, — машинально произнес Мицкевич.

— Вы что, совсем спятили? Ну, можете лететь… Один.

— Что вам надо? — снова стал раздражаться Василь Василич.

— Вы не оригинальны. Этот вопрос я слышал уже несколько раз. А потому слушайте дальше. Послезавтра в десять ноль-ноль вам позвонят и сообщат место встречи. От ее итогов зависит многое. Но при одном условии, что никто, подчеркиваю — никто, не узнает об этом маленьком происшествии.

Больше всего Мицкевич боялся, что на том конце повесят трубку. Это была единственная тонкая ниточка, которая хоть как-то соединяла его с Катенькой.

— Почему послезавтра?

— Вам надо подумать. И помолиться за упокой Бориса Семеновича Энгельсгарда. Человека и парохода, — хихикнули в трубке. — Спокойной ночи!

Обессиленный Мицкевич опустился на кровать. Он тупо смотрел на трубку, издававшую отвратительные гудки, потом опустил ее на рычаг, а затем снова прижал к уху, словно там кто-то мог ответить.

Дед собирался идти домой и уже почти ушел, когда в коридоре его догнал окрик дежурного:

— Сергей Александрович, вас к телефону!

— Ну, кто там еще?

— Женщина какая-то!

Чертыхаясь про себя и желая сорвать злость на жене, которая всегда звонит не вовремя, Дед буркнул в трубку:

— Горюнов слушает!

Он полагал, что с женой на службе надо говорить официально: не балду, чай, гоняем, а служим.

— Сережа, простите, вас беспокоит жена… вдова Бориса Семеновича.

Суровость моментально сдуло.

— Извините, Сережа, что я вам звоню, но мне не с кем посоветоваться…

— Пожалуйста, пожалуйста, — замельтешил Дед, удивляясь, что может говорить и по-человечески. — Я слушаю вас.

— Я не знаю, с чего начать… Но мне кажется, что нас пытались обокрасть.

«А чего брать-то?» — мелькнуло в мозгах. Дед вспомнил интерьер маленькой квартирки в хрущевке.

— Почему вы так решили?

— Видите ли, мне так показалось. Дело в том, что обычно я закрываю на оба замка. И оба — на два оборота… — Женский голос задрожал, вдова готова была расплакаться. — А вернувшись домой, я увидела, что был закрыт только верхний, и то на один оборот.

— Может, вы забыли?

— Нет. Этого не могло быть. Дело вот в чем. Когда я выходила, то вспомнила, что не выключила плиту. Я снова открыла дверь. Выключила газ и, отругав себя, какая я растрепа, специально отметила, что закрываю на два поворота ключа сверху и на два снизу. Понимаете… Ну, так бывает…

— А соседи никого не видели на площадке? — стал настраиваться на соответствующую волну Дед.

— Какие соседи!.. В одной квартире никого нет. Они в отпуске. А напротив бабушка старая. Почти все время лежит, я ей еду, питье ношу. Я сама ее дверь ключом открываю.

— Ну, может, кто-нибудь мимо проходил? — стал уточнять Дед.

— Сережа, я на пятом этаже живу.

— Я к вам сейчас приеду. — Планы опера срочно изменились.

Вдова в точности повторила все, что сообщила по телефону. Пораскинув мозгами, Дед медленно сортировал версии. В принципе, право на существование имела любая. Но одна не давала ему покоя: ДОКУМЕНТЫ! Где гарантия, что преступник или преступники не знают о существовании папки «Челленджер»? И где гарантия, что они не попытаются еще раз проникнуть в квартиру? Черт знает, что произошло накануне. Не исключено, что злоумышленника кто-то спугнул. Ведь он уже почти открыл дверь, остался один оборот ключа.

Дед попросил ключи. Внимательно осмотрев замки и ничего не обнаружив, он несколько раз закрыл и открыл их. Правда, второй раз, вращая верхний ключ, ощутил некий «прикус» — вроде и открывает, но как-то не сразу. Так бывает со старыми, давно немазанными затворами.

— У вас всегда так? — между прочим осведомился он.

— Бывает. Замки старые… Но мы уже приноровились. Надо его чуть покачать вверх-вниз… Однажды Боря пришел домой и возился с ним, проклятым, минут тридцать… Ругался потом страшно. Хотел выкинуть… Да когда ему было менять?

Стало теплее. Не исключено, злоумышленник попался на таком же дверном фокусе.

Что бы там ни было, но так оставлять нельзя. Все может произойти. А если бы в квартире была женщина с детьми? Где гарантия, что преступников это остановило бы? И где гарантия, что не документы стали причиной убийства? Голова кругом!

Дед выпил остывший чай. Надо было принимать решение.

На его счастье, Олег был на месте. Долго объяснять не пришлось.

— Вы знаете, Таня, нам кажется, вам сейчас одной здесь оставаться нельзя. — Дед с трудом формулировал мысли, понимая, что в данной ситуации должно быть простое и ясное объяснение последующих действий. — Сделаем так. Сейчас приедут два наших сотрудника, которые побудут у вас в квартиру некоторое время.

— Где побудут? — пошла красными пятнами вдова. — Вы с ума сошли! Вчера только девять дней отметили… Что люди скажут?

— Так надо! — уперся Дед. — Вы же сами сказали, что соседей нет, а там бабка старая…

— Нет, так нельзя! — категорически замахала руками Таня. — Пусть воруют, крадут… Нельзя!

— Это надо! — пытался сломить сопротивление женщины Дед. — НАДО! А вы можете уехать… К знакомым, к родственникам… Кстати, где дети?

— У мамы, — тихо прошептала вдова.

— Вот и вы поезжайте к маме! — нашел вариант Дед. — Наши мальчики тихие. Их никто здесь не увидит… Они даже света зажигать не будут. Маме скажете, что не можете находиться в этой квартире, и поживете у нее. Мамы, они хорошие…

— Ну, если надо…

— У кого-нибудь еще есть ключи от квартиры?

— Нет.

Рысь прекрасно выспался. Зеленый же, счастливый от участия в засаде, был готов не спать сутками. Он тихо передвигался по квартире, периодически заглядывал в глазок, таращил глаз сквозь щели в шторах.

К утру оба поняли, что погорячились, не взяв ничего съестного. Есть хотелось, как из пушки, а заглянуть в холодильник не хватало совести.

К обеду было принято волевое решение, и бригада выпила чаю без сахара. К счастью для них, в квартире была газовая плита, и счетчик электроэнергии не мог выдать преступнику присутствие засады.

К обеду второго дня они выпили еще по чашке чая.

Олег всегда задумывался над тем, почему в нашем обществе все присутственные места имеют такой туберкулезно-педикулезный вид и одинаково пахнут. И ответа не находил. Российские суды отнюдь не напоминали американские Дворцы правосудия, от одного вида которых инстинктивно втягивался живот и по спине пробегали шустрые мурашки.

Милицейские околотки были также на одно лицо, а о времени суток можно было судить по наличию или отсутствию задержанных в клетке. Большинство дверей, как правило, бывали с выломанными замками, словно здесь работают не сыщики, а практикуются юные домушники, оттачивая свое мастерство на служебных замках.

Прокуратура, куда прибыл Олег, чтобы встретиться со следователем, в производстве которого было дело по убийству Энгельсгарда Б.С., также напоминала что-то среднее между незаконченной стройкой пятилетки и развалинами Помпеи. О стройке свидетельствовали неубранные леса. О Помпеях — неубранные горы строительного мусора. Да и запах был соответствующий.

«…Кроме того, дурно, что у вас высушивается в самом присутствии всякая дрянь и над самым шкапом с бумагами охотничий арапник», — вспомнил он из «Ревизора».

В кабинете следователя арапника над шкапом не было. Как не наблюдалось и самого шкапа. Комнатушка была не больше одиночки смертника, но резко контрастировала с увиденным в коридоре и с такими же кабинетами в других присутственных местах.

Этот кабинет был хоть и невероятно мал, но столь же невероятно чист, или, как говаривал В.И., «омерзительно стерилен». Белые глаженые занавесочки, сверкающий стол, удивительно пустая урна и блестящая пепельница. Даже на крошечном подобии дорожки не виднелось ни единой соринки.

Произнеся привычное: «Здесь карают государственных преступников?» — Олег стушевался.

Маленький очкастый владелец апартаментов, что называется, не въехал. Он по-собачьи поднял правое ухо и внимательно, с удивлением уставился на Соколова.

— Здравствуйте, я Соколов, из Министерства безопасности. Извините за шутку…

Извинение за странную фразу, названную шуткой, еще более удивило очкарика, который поднял теперь левое ухо и с интересом разглядывал Олега сквозь очки.

— Здравствуйте.

— Я привез кое-какие материалы… Копии… Которые, может быть, вас заинтересуют. — В руках Олега была синяя папка с надписью «Челленджер».

— Садитесь, — следователь указал на стул, стоящий прямо перед его столом.

Кабинет был настолько мал и узок, что Олег с трудом втиснулся в пространство между стеной и столом. Его колени уперлись в доску стола, а спина плотно прижалась к стене, приняв неестественно вертикальное положение.

Прежде чем прибыть сюда, Олег проконсультировался с осведомленными людьми — коллегами, знающими Петра Ивановича Котелкина, старшего следователя областной прокуратуры. Характеристика была интригующая: толковый, честный, неподкупный, но… сто девятой забодает.

Как можно забодать сто девятой статьей УПК РСФСР, было не очень понятно, и Олег прямо об этом спросил. Однако его собеседники только рассмеялись.

— Почему копии? — сразу взял быка за рога следователь.

— Потому что оригиналы, судя по всему, у тех, у кого добыл эти материалы Энгельсгард.

— Вы прорабатывали их в оперативном плане? И в порядке сто девятой статьи УПК?

— Сейчас работаем, — приуныл Олег. Сидеть в таком положении было крайне неудобно. Спина ныла, ноги затекли. «Попался, голубчик!» — возликовал зловредный внутренний голос, с которым Олег был в напряженных отношениях.

Следователь читал внимательно и оттого медленно. Он часто возвращался к предыдущей странице, снова перечитывал текст.

К исходу часа он закончил чтение и потянулся за бланком протокола.

— Давайте зафиксируем…

Перспектива отвечать на вопросы в позе испанского сапога лишила Олега терпения.

— Видите ли, фиксировать, в общем, нечего. Дело в том, что материалы мы вам привезли не для приобщения к делу, а в качестве оперативной поддержки. Ну, мало ли… Может, чем помогут вам. — Олег знал, что следствие пока в тупике. Свидетелей ноль, улики — автомат да гильзы.

— Да, но как я могу это использовать без приобщения? Как они к вам попали? При каких обстоятельствах…

— Обо всем этом вам расскажет мой коллега, который и получил данные материалы. Я со своей стороны хотел бы почерпнуть у вас кое-какую информацию. Дело в том, что…

— Дело в том, что я не вправе предоставлять вам никакой информации. Вы не являетесь процессуальным лицом, а потому я не могу раскрывать перед вами тайны следствия. Несмотря на ваше звание и чин.

«Государственный преступник» начал тихо свирепеть. Он, как дурак, приперся через всю Москву, чтобы по-человечески… А здесь его посылают к едрене фене, несмотря на его «звание и чин». Олег уже готов был хлопнуть дверью и сформулировать всем, кто ему говорил про «толкового, честного и неподкупного», что он думает по этому поводу, как… Очкастый тип обворожительно улыбнулся и тихо произнес:

— Да нет никаких тайн следствия. Мы с этим убийством в полной жопе. А про процессуальное лицо… Я пошутил.

Это было до того неожиданно, что Олег растерялся. Больше всего его ошеломило, что про тайну следствия и про жопу следователь слово в слово произнес фразу, заготовленную им самим.

Все вокруг Мицкевича было каким-то калейдоскопом. Кружились и сплетались в причудливые узоры осколки цветных стеклышек, появлялись и исчезали в сознании различные фигуры, образы людей, обрывки воспоминаний, блеклые картины улиц, пейзажей, встреч.

Он плохо воспринимал окружающее, был рассеян, подавлен. Немецкие коллеги с трудом узнавали в этом неожиданно поблекшем человеке энергичного и волевого Мицкевича. Внезапный отъезд Екатерины к подруге как-то не вязался с реальностью. И хотя немцы не проявляли настойчивости, что называется, в душу не лезли, в глазах у них этот вопрос все-таки стоял.

Утром условленного дня Мицкевич был на ногах чуть ли не с рассвета. Не сомкнув глаз, он прокручивал в голове десятки комбинаций, каждая из которых имела множество составляющих.

Что за люди, так нагло вторгшиеся в его жизнь? Какую цель они преследуют и почему избрана непременно такая форма влияния? Почему это произошло именно в Германии, а не в России? Какую роль они играют в гибели Бориса?

Ни на один вопрос ответа не было.

Около десяти раздался звонок.

Звонил Гюнтер Виндерштайн, он сообщил, что похороны Энгельсгарда прошли уже вчера, их известили об этом факсом. Причины, по которым Мицкевича не проинформировали, не указывались. Гюнтер передал привет от Шварбаха и справился о приезде Екатерины Васильевны. Виндерштайн говорил на отвратительном русском языке и потому отсутствие переводчицы его волновало особенно. Накануне он уже пытался переводить с немецкого на полурусский и был буквально измочален.

— Екатерина Васильевна еще не приехала… Я с ней разговаривал по телефону. Она обещала вернуться очень быстро. Скорее всего, это произойдет уже сегодня, — держался легенды Мицкевич. — Кстати, если можно, я просил бы вас отменить сегодняшнюю программу, я плохо себя чувствую…

Гюнтера это вполне устроило. Для приличия поинтересовавшись самочувствием гостя и предложив прислать врача, он повесил трубку.

Через двадцать минут позвонил незнакомец.

— Доброе утро, господин Мицкевич, как спалось?

— Спасибо, нормально…

— У вас крепкие нервы. Это радует. Надеюсь, вы о многом подумали?

— Прекратите паясничать! Что вам надо? — Мицкевич стал распаляться.

— Ну, ну… Не горячитесь. Вам шлет привет дражайшая Екатерина Васильевна. Кстати, по непонятным причинам она находится в состоянии ипохондрии… Не спит совсем. Плачет.

— Что вам надо?

— Это вам надо, — паясничал собеседник. — Вам надо получить свою любимую, нам надо… Нам надо немного, а именно — хорошее ваше расположение. И тогда всем нам станет значительно лучше жить.

— Короче!

— Короче будет так. От отеля наискосок есть маленькое уютное кафе. Ровно через час вы пройдете туда и займете третий столик слева. К вам подойдет наш человек и выскажет наши условия. Не делайте глупостей! Ведите себя достойно, тем более он человек старый. После некоторых формальностей вы сможете получить вашу даму сердца… Ферштейн?

Рысь поставил чайник на плиту. Оголодавший Зеленый листал книгу о вкусной и здоровой пище пятьдесят первого года выпуска. Аппетитные окорока и индюшки гнали желудочный сок, который надо было хотя бы разбавить чаем, тем самым снизив его опасную концентрацию.

От этих занятий их оторвал телефонный звонок.

— Не трогай! — Рысь буквально на лету срубил рванувшегося к трубке Зеленого. — Это может быть проверка.

После десятого гудка телефон замолк, но через полминуты зазвонил снова. Голод улетучился. Еще восемь звонков нарушили тишину.

— Будем ждать гостей, — резюмировал Рысь.

Три щелчка, и патрон вошел в патронник. Электрошок «Ласка» и наручники «Нежность» легли на стол. Рысь покосился на лежавший на стуле бронежилет представительского класса «Модуль-С», буквально навязанный Адмиралом. Одевать, не одевать? Махнул рукой.

— К окну! — скомандовал он Зеленому.

Время тянулось бесконечно долго. Наконец тренькнул звонок в прихожей. Рысь бесшумно скользнул по полу и заглянул в глазок.

«О’кей!» — показал он один палец. Зеленый помотал головой и, показав два пальца, изобразил, как крутят руль. Двое на машине.

Звонок выдал еще одну трель. В скважину мягко вошел ключ, сделал два оборота в нижнем замке и легко его отомкнул. Затем ключ вошел в верхнюю скважину…

«Ну, милый, не подведи», — умолял Рысь.

Замок дважды щелкнул. Дверь мягко открылась.

Дальнейшее было делом техники. Точный удар в солнечное сплетение. Неожиданный посетитель скорчился пополам. Глаза его полезли из орбит, и он стал судорожно глотать воздух. Вторым ударом по шее Рысь завалил гостя на пороге и, схватив за шиворот, быстро втянул в квартиру. Наручники плотно охватили запястья.

— Тихо, хлопец! — Рысь прижал палец к губам. Ствол автомата точно лег между выпученными глазами. — Тихо!

Подхватив очумевшего от теплого приема парня, Рысь с Зеленым втащили его в комнату. На вид ему было лет двадцать пять. Под кожаной курткой угадывались крепкие бицепсы — если бы не неожиданность, ребятам пришлось бы туго. Оружие, конечно, давало некоторое преимущество, но исход рукопашной предугадать было трудно.

— Ну что, пришел в себя? — Рысь покачал стволом у носа парня. — Со свиданьицем! Где второй?

— У, менты вонючие… — хрипел здоровяк, восстанавливая дыхание.

— За что же ты наших товарищей обижаешь? — Рысь покачал головой. — В чужую квартиру вламываешься, хамишь представителям органов госбезопасности… Нехорошо! Где второй, я тебя спрашиваю?

Здоровяк сверкал глазами.

— Обыщи его, — скомандовал Рысь Зеленому. — А ты, брат, лежи тихо, а то… — электрошок выдал яркую голубую молнию. — Пренеприятная штука, я тебе скажу.

В это время на лестнице послышались мягкие шаги. Рысь бросил электрошок Зеленому, а сам шмыгнул в прихожую. Дверь стала мягко отворяться, и тут из комнаты раздался крик:

— Беги, заса….

Дальше крик перешел в дикий вопль человека, получившего дозу электрического разряда. Рысь метнулся на лестницу, по которой уже раздавалась дробь бегущих каблуков. Он быстро перебросил свое тело через перила и оказался на середине следующего пролета.

— Стой, стрелять буду, — машинально заорал Рысь. Дробь шагов только усилилась. С трудом вписываясь в повороты, он летел вниз, не успевая перевести дыхание.

Хлопнула входная дверь, но Рысь был почти у цели. Он вылетел в морозный день, откуда почти в упор прогремел выстрел. Отброшенный пулей к стене и еще не осознав, что ранен, Рысь дал очередь из АКСУ по силуэту. Он увидел, что по меньшей мере три пули попали в цель, противник отлетел от машины и завалился в сугроб. Снег стал приобретать багровый оттенок. Тугая струя крови била из разорванной шеи лежащего.

Рысь начал вставать, но почувствовал, что в груди что-то хрипит и воздух проникает в легкие, минуя гортань. За пазухой стало тепло и мокро. Пуля пробила легкие.

Последнее, что он увидел, теряя сознание, было бледное лицо Зеленого.

Следователь оказался действительно толковым. Получив в свои руки задержанного и документы убитого, он развил бурную деятельность. Обыски, допросы, изъятия. Все наличные силы службы Олега Соколова были брошены на помощь. Хай Ди Ди рубил по клавишам компьютера, вводя все новую и новую информацию. Происшедшее на Ленинградском шоссе получило некоторую ясность. На автомазе были обнаружены отпечатки пальцев некоего Логинова Степана Сергеевича, который был застрелен Рысью.

Задержанный подельник, Николай Сергеевич Кузин, оказался не менее интересной личностью. После упорного молчания он вдруг заговорил. И Логинов, и Кузин являлись бывшими военнослужащими спецназа ВДВ. После расформирования части дальше служить не стали, а, «выйдя на волю», начали искать применение своим силам. Делать ничего не умели и, потолкавшись без связей, без профессии, решили начать собственный бизнес. Начали с малого — открыли торговую точку. Однако реализация «Сникерсов» и водки быстро надоела. В этот период они познакомились с «группой товарищей», а попросту с рэкетирами, которые пытались наехать на киоск. Спецназовцы дали быстрый укорот браткам и потому стали уважаемы. Им предложили долю, и скоро из разряда тружеников прилавка Логинов и Кузин перешли в категорию «санитаров леса». Собирать дань оказалось более прибыльно.

Однажды братва пригласила Логинова в ресторан, где он познакомился с человеком, прозванным за глаза «Кувалдой», — личностью состоятельной, но с сомнительной биографией. Кувалда долго расспрашивал Логинова о житье-бытье и неожиданно предложил использовать спецназовские навыки по назначению. Крепко выпив, Логинов без колебаний принял предложение. Оно было сиюминутным и сулило огромные бабки — аванс уже лег в карман.

Протрезвев и осознав, что отступать некуда, что киллер, как и свидетель, долгожителем не бывает, Логинов взял Кузина в компанию. Вдвоем работать легче, да и прикрывать друг друга тоже.

Первым и единственным их делом было убийство какого-то еврея. Срок был поставлен ударный — два дня. Узнав, что клиент отправляется в Шереметьево, решили рискнуть. Вариант был дерзкий и рисковый, но зато надежный. Кузин взял напрокат у знакомого сотрудника милиции форму и автомашину — «всего на полтора часа». Однако, ликвидировав клиента, они не успели взять портфель с документами, которые были необходимы заказчикам: на дороге появилась милицейская машина. В связи с этим хозяин включил «счетчик», и сумма полагающегося гонорара стала уменьшаться день ото дня. К счастью, через верного человека в прокуратуре подельники узнали, что в портфеле убитого нужные документы отсутствовали — там наличествовали только выпивка и жратва. «Счетчик» был выключен, но задача добыть синюю папку осталась.

Заплатив охраннику офиса, они перевернули все вверх дном по месту работы Энгельсгарда, однако ничего не нашли — папки там не было. И тогда они решились на заход в квартиру.

С заказчиком работал Логинов. Сам Кузин его не знает. Не знает он и того, что должно быть в папке.

Откуда Сотников узнал о ранении Рыси, Соколов так и не понял.

— Ну, что там с парнем? — начал без предисловий Михаил Владимирович.

— Так… легкое ранение… — протянул Олег.

— Из чего стреляли?

Олег замялся. Налицо было грубое нарушение дисциплины. «Модуль-С» вполне мог держать пулю от ПМ.

— ПМ.

— Ясно, — помедлив, молвил Сотников, — Куда ранение?

— В грудь…

— Не учит вас жизнь! — в сердцах бросил Сотников. Рысь он знал хорошо, и потому ему было особенно досадно.

— Век живи, век учись…

— Главное, дураком не помереть. Пока. — Михаил повесил трубку.

Дело об убийстве Бориса Энгельсгарда было фактически раскрыто, но тайна синей папки продолжала волновать оперов.

— Свежо предание, да верится с трудом. — Соколов листал материалы уголовного дела. Чистосердечное признание вызывало серьезные сомнения. Более того, эти сомнения подкреплялись и оперативными материалами.

На столе Соколова лежала расшифровка телефонного разговора неизвестного с женой Кузина:

«Н. Если он будет говорить, о чем его инструктировали, его шанс на свободу достаточно высок.

Ж. Мне трудно что-либо обещать, ведь мне не дают с ним свидания.

Н. Мы этот вопрос решим.

Ж. Что требуется от меня?

Н. Вы ничего не знаете…

Ж. Я действительно ничего не знаю».

Понять, почему этот разговор состоялся по телефону, хоть и из автомата, пока уяснить было нельзя. Впоследствии голос этого человека на пленку не попадался.

Вместе с тем было совершенно очевидно, что определенный инструктаж имел место и, следовательно, линия поведения вырабатывалась.

Не дали ничего и похороны Логинова: пришло чуть более десяти человек, в основном, дальняя родня. Никого больше в больнице и на кладбище не было.

Проверка бывших связей Логинова по спецназу затягивалась. Часть была расформирована на Украине, а потому проблем со списками хватало. Несмотря на наличие в этом суверенном государстве многих знакомых и однокашников, решить проблему оказалось непросто.

Разыскать Кувалду было еще сложнее. В данный момент он находился в Анталии — можно сказать, отдыхал. Когда вернется назад и вернется ли, неизвестно. Более того, арест Кузина и смерть Логинова вряд ли подвигнут трижды судимого за особо тяжкие преступления Олега Ивановича Сокирко броситься в объятия российскому правосудию. Материалов для запроса о выдаче его властями Турции было, прямо скажем, недостаточно. Сам Кузин с ним не встречался, а потому даже опознать Кувалду не сможет.

Версия с Кувалдой также нуждалась в серьезной проверке. Где гарантия, что некто — реальный заказчик — не пытается навести следствие на ложный след? Где гарантия, что конкурирующая группировка не стремится повесить «мокрое дело» на своего противника или оппонента?

Необходимо было нетрадиционное решение.

После изложения своей версии Кузин замкнулся и, как заезженная пластинка, впоследствии твердил одно и то же. На многочисленных допросах он четко держался первоначального текста: хоть с начала, хоть с конца, хоть в разбивку.

Жена Кузина утверждала, что она ни сном ни духом. Ее отчаяние было настолько убедительным, что Олег едва не засомневался в реальности зафиксированного разговора. Как всегда, от вечерних раздумий оторвал телефонный звонок Пушкарного.

— Что, брат, не спится? — бодрый голос был нелеп и не соотносился с настроением Олега.

— Заснешь тут… — проворчал Олег.

— Ну, тогда попробуем бодрствовать вместе. Я сегодня по фирме дежурю, так что зайду.

— Валяй…

Крепкий кофе немного привел мозги в рабочее состояние.

Олег популярно изложил тайну следствия, прокачал версии, пытаясь в подробностях и на уровне бреда выйти на разгадку.

Пушкарный слушал внимательно. Он был сосредоточен и потому вопросами не перебивал. На листе бумаги появлялись многочисленные стрелочки, маленькие и большие, — свидетельство целеустремленности натуры. Дослушав до конца и хлебнув кофе, Пушкарный постучал пальцами по столу.

— Так, так, так…

Олег внимательно следил за товарищем, вся поза которого выражала готовность к изложению стратегической мысли.

— В каком ресторане была встреча?

Олег кивнул — ход мысли был правильный.

— Как часто там бывал Кувалда?

Кивок.

— Видели ли там Логинова?

Кивок.

— Знает ли Кувалда, что его сдали?

— Мысль ясна. Доведем до сведения товарища-братка. Позиции имеются. Между прочим, в самом близком окружении.

— Читала ли сводку разговора жена?

— Пока сводку не использовали…

— Проводили ли экспертизу голоса?

— Да пока сличать не с кем.

— Я имею в виду акцент, сленг, диалект. Может, он «гыкает» или «окает»…

— Понял!

— Где сидит Кузин?

— В Лефортово.

— А что если перевести в Бутырку?

— Ты имеешь в виду возможность контроля за каналом?

— Может быть.

— А если его… — Олег чиркнул по горлу.

— А вы на что?

— Ну, допустим.

— Откуда автомат, выяснили?

— Как ни странно при этом бардаке, выяснили. Из Западной группы войск. Был утрачен в мотострелковой дивизии. Ствол чистый.

— С папкой «играть» не пробовали?

— Честно говоря…

— Понял!

— У нас в этом замоте руки не дошли.

— Покумекайте. Под лежачий камень коньяк не течет.

Пушкарный уставился в темное окно. По Лубянке полз поток машин: казалось, что последнее время их число стало превышать количество пассажиров.

— Кстати, что на фирме «Рецитал»?

— Если честно, то ничего. Опросили всех, кто знал Бориса. Кроме общих слов — ничего.

— Надо бы поработать там…

— Мысль интересная, но на фирме никаких материалов. Ни хороших, ни плохих. У райотдела позиции отсутствуют. Да и фирма заурядная, каких сейчас как грязи.

— Не мне тебя учить, но нужен ключ. Я думаю, он в папке. Рой там, и тебе воздастся.

— Мне воздается каждый день.

— Это понятно. Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблемы. Есть Соколов… Между прочим, я должен был бы заметить твоим вождям, что суета — самый большой грех! А суета по уголовному делу или по разработке — грех втройне.

— Спасибо на добром слове.

— Засим откланяюсь! Страна без ответственного дежурного в столь сложное время — все равно что «новый русский» без малинового пиджака. Позвольте выступить на охрану священных рубежей?

— Ты только и делаешь, что выступаешь, — засмеялся Олег.

Указанное по телефону кафе — маленькое и уютное — Мицкевич нашел быстро. По причине раннего времени народу практически не было   — третий столик слева пустовал. За стойкой перетирал бокалы кельнер. Увидев посетителя, он кивнул ему, как старому знакомому, и одарил доброжелательной улыбкой.

Юная фрейлейн, очень похожая на владельца кафе, вынырнула из-за занавески и в готовности застыла перед Мицкевичем.

— Кофе, пожалуйста. — Мицкевич достал сигареты и поискал глазами пепельницу.

— Момент! — Официантка подскочила к стойке, и через секунду на столе стояла пепельница с изображением фасада кафе.

Девушка чиркнула спичкой, над столом затеплилось робкое пламя свечи. А еще через минуту перед Мицкевичем благоухал ароматный кофе. В отличие от других заведений Мюнхена кофе здесь был невероятно вкусен.

Однако Василию Васильевичу было не до кофе. Он ждал встречи с неизвестным, и потому все его мысли крутились вокруг предстоящей беседы.

Над дверью звякнул колокольчик: пришел новый посетитель.

Взглянув на него, Мицкевич узнал того благообразного господина, который жил в их отеле. Он был так же свеж и подтянут. На шее тонкий шелковый шарф, в зубах нераскуренная трубка. Мужчина оглядел кафе и, подойдя к стойке, о чем-то поговорил с кельнером. Купив упаковку табака и уже двинувшись к выходу, он неожиданно остановил свой взгляд на Мицкевиче.

— Доброе утро, — обратился он по-немецки. — У вас свободно?

Не дожидаясь ответа, сел и бросил фрейлейн:

— Кофе, пожалуйста.

Такая ситуация не входила в планы Мицкевича. Он задергался, не зная, как себя вести. Джентльмен как ни в чем не бывало вскрыл упаковку табака и стал набивать трубку в форме головы Мефистофеля.

— Простите, но… — Мицкевич перебирал в уме немецкие выражения.

— Не трудитесь. Я прекрасно говорю по-русски! — не поднимая от трубки глаз, бросил джентльмен.

Удивлению Мицкевича не было предела.

— Не ожидали? — господин был невероятно счастлив произведенным эффектом. Он затянулся ароматным дымом табака и удовлетворенно констатировал: — Не ожидали.

— Если говорить честно, то да!

— С нами надо говорить только честно. — Собеседник выпустил кольцо дыма.

— Интересно было бы знать, с кем «с нами»? — Мицкевич потихоньку приходил в себя.

— Ну… с нами, — господин обвел взглядом кафе. — С нормальными людьми.

— Вы считаете то, что вы сделали, нормальным?

— Пусть это останется нашей маленькой тайной… Тем более что именно об этом нам хотелось бы поговорить.

— А мне хотелось бы знать, с кем я имею дело. Ненавижу анонимных собеседников.

— Можете звать меня Федор Иванович… Как Шаляпина. Или Иван Федорович. Или просто Федор. Здесь отчества не в чести.

— Вы русский?

— Здесь все русские. Даже евреи, прибывающие из СССР, или как там у вас… СНГ, — тоже русские. Я же русский без каких-либо оговорок.

— Да, честно говоря, я не ожидал такого поворота… — Мицкевич пригубил кофе.

— Какого именно?

— Монстр в обличье…

— Не люблю ярлыков, — поморщившись, перебил Мицкевича Федор Иванович. — Они мне напоминают об уходящей коммунистической эре… И не способствуют взаимопониманию.

— Я не думаю, что в данном случае…

— В данном, подчеркиваю, в данном случае оно необходимо как никогда.

— Вы, надеюсь, пригласили меня не для светской беседы? Помимо имени, мне хотелось бы знать, кого вы представляете? Ну, и конечно, что вы хотите. — Мицкевич решил перевести разговор в конструктивное русло. — В конце концов, я имею право знать, что происходит.

— Видите ли, мне нравится ваше стремление сразу решить все вопросы, но у нас будет для этого время. — Шаляпин выбил трубку о пепельницу.

— Идиот! Если он еще раз стукнет по микрофону, я разобью его белогвардейскую харю. — Крепкий парень в автобусе «Фольксваген», припаркованном напротив кафе, сорвал наушники.

— Для начала, дабы снизить вашу агрессивность, сообщу, что Екатерина Васильевна чувствует себя отменно. Никаких оснований беспокоиться о ее безопасности и здоровье у вас нет.

— Спасибо на добром слове, — съехидничал Мицкевич.

— Пожалуйста. Во-вторых, отвечая на ваш вопрос, кого я представляю, хотел бы заметить, что я представляю некие деловые круги, заинтересованные в сотрудничестве с Россией.

— Круто! — опять съехидничал Мицкевич.

— Не ерничайте. Это вполне серьезно, а потому мне не хотелось бы, чтобы наша беседа шла в таком тоне. Вы умный человек и быстро поймете взаимную выгоду…

— От чего?

— Извините, но мне кажется, с вами очень хорошо было бы есть дерьмо: вы постоянно забегаете вперед…

— А мне кажется, что я уже два дня это делаю. Сегодня особенно успешно, — Мицкевич передернулся.

— Так вот, о взаимной выгоде. В настоящее время круги, которые я представляю, крайне заинтересованы в сотрудничестве с вашей фирмой «Рецитал»… Кстати, почему она так называется, ведь это по-латыни — что-то вроде чтения вслух?

— Так хочется. Поехали дальше.

— Поехали…

Федор Иванович показал хорошую осведомленность о деятельности фирмы, ее направлениях, перспективах. В деталях изложил позиции подписанного договора с Шварбахом. Но самым поразительным было то, что круги, которые представлял Шаляпин, довольно подробно знали о разработках «Рецитала», основанных на технологиях ВПК. Знали в тонкостях!

— Сегодня мы понимаем, что дальнейшее развитие вашей фирмы может быть сопряжено с серьезными осложнениями.

— Какого же характера? — уточнил Мицкевич.

— Разного… Не сегодня-завтра к вам явятся крутые мальчики и обложат вашу фирму данью. Не сегодня-завтра такие же мальчики обложат данью ваш филиал в Германии, что в конечном итоге приведет к краху.

— Зачем вы убили моего коллегу и моего водителя? Неужели вы думаете, что подобные действия будут способствовать нашему взаимопониманию? А что если сейчас я, не обращая внимания на ваш возраст и седины, скручу вас в бараний рог и передам полиции? Насколько я понимаю, шантаж, похищение людей караются и по законам Германии?

— Можете крутить… Тем более что, заявляя официально, могу сообщить: никакого отношения к похищению людей и тем более шантажу, не говоря уже про убийство, я не имею. И вообще я вас не знаю… Что будет с Екатериной Васильевной, можете предположить…

— Крепкий орешек! — парень в «Фольксвагене» прибавил громкость.

— Я так и не понимаю, что вы хотите. — Мицкевич снова закурил сигарету — пепельница топорщилась окурками.

— Не хочется произносить русскую присказку «Повторяю для дураков», но вынужден. Итак, мы, «новые русские» на Западе, предлагаем вам некое сотрудничество. Наш представитель входит в правление вашего германского филиала. Он обеспечивает безопасность филиала, а также, исходя из конъюнктуры западного рынка, обеспечивает вас информацией о том, что, когда и по какой цене продавать. Здесь же он развивает партнерские связи, поставляя вам новых клиентов. За это мы имеем некоторый процент…

— Вы случайно не из общества благотворительности при больнице Кащенко? Вы в своем уме? Какой, к черту, представитель из «новых русских», западных или восточных, может представлять нашу фирму в Германии? Каким образом я его могу ввести в правление и чем я объясню…

— Это ваши проблемы, господин Мицкевич. Ваши! У вас для этого голова… И насколько я слышал — умная…

— Вы что, всерьез думаете, что я пойду на ваши условия?..

— Видите ли, условия для вас более чем приемлемые…

— …пойду на условия террористов и убийц…

— Помолчите! — Шаляпин недовольно поморщился. — Давайте расставим точки над «и». Я уже говорил, что мы не имеем никакого отношения к убийству вашего водителя и коллеги. Не имеем! Более того, если бы вам очень уж захотелось, мы постарались бы найти убийц. У нас для этого есть возможности и средства. Что касается терроризма, вы здесь глубоко заблуждаетесь. Более того. Екатерина Васильевна…

— Что несет этот старый дурак?! — парня в машине прошиб пот.

— …Екатерина Васильевна не может пожаловаться на плохое отношение. Уверяю вас! — Шаляпин повернулся к стойке и крикнул по-немецки: — Еще кофе, пожалуйста! — Он искоса взглянул на Мицкевича. — Кстати, вы можете с ней сейчас поговорить. Желаете?

Спрашивать было излишне.

Шаляпин подошел к стойке и набрал номер. Екатерина рыдала в трубку. Из ее нечленораздельных причитаний Мицкевич понял, что ситуация кислая. Стало ясно и то, что даже в России им вряд ли придется чувствовать себя в безопасности. Неожиданно связь прервалась, и в трубке раздались короткие гудки.

— Отличная работа, — восхитился парень в машине. Только не ясно было, что или кого он имеет в виду.

На недоуменный взгляд Мицкевича Шаляпин заметил:

— Нельзя подвергать психику столь серьезным испытаниям. И вам я тоже советую.

— Мне надо подумать. — Мицкевич был более чем озабочен.

— Думайте. — Федор Иванович взглянул на часы. — Минут двадцать у вас есть. Помните — нервные клетки не восстанавливаются.

— Какой вид деятельности вы имели в виду, когда говорили о равноправном партнерстве? — Мицкевич снова закурил.

— Вот это уже лучше.

АДМИРАЛ

Лозунг Адмирала «Не имей сто рублей, а имей сто друзей и одну нахальную морду» в очередной раз нашел свое практическое подтверждение.

Нахальная морда была нужна для того, чтобы «через годы, через расстояния» дотянуться до друзей, обитающих в чужом суверенном государстве. Плюнув на политические и иные принципы, Адмирал снял телефонную трубку и позвонил своим приятелям на Украину, с которыми съел не одну собаку на изумительном по своей красоте авианесущем корабле «Минск». Два незабываемых года оставили в памяти вкус и запах морского свежего ветра, радость мужской дружбы, которую не разъединить никакими государственными границами. Два его кореша, бывших матроса, вместе с ним пришли на службу в ЧК. Вместе окончили минскую школу КГБ СССР и вернулись на свои исторические родины. Впоследствии он с завидной регулярностью встречался с друзьями и в Москве, и в Киеве, и в Одессе.

К счастью, до полковника Василия Степановича Бутенко удалось дозвониться сразу. Телефонистка коммутатора оперативной связи попала в точку.

— Полковник Бутенко слушает, — пробулькало в трубке.

— Вообще-то мне бы лучше поговорить со старшим матросом Бутенко, — обрадовался Адмирал. — Но если попался полковник, то можно и с полковником… Адмирал на проводе!

— Мы-ко-ла! — заорал в трубку Бутенко. — Мыкола, здорово!

От восторженных воплей трубка забулькала еще больше. Связь была установлена.

Справедливости ради необходимо отметить, что дружеские отношения Бутенко и Николая Малахова имели еще одну сторону. Именно Васе Бутенко Адмирал был обязан своей кличкой, которая практически заменила ему имя.

Однажды во время вахты Бутенко и Малахова на корабль прибыла довольно представительная партийная делегация. Походив по кораблю и потрогав руками все выступающие детали, делегация по приглашению командования завершила свой визит в кают-компании, где ее приняли… Что и говорить, моряки принимать гостей умели! А вот партайгеноссе «принимать» умели не всегда. И когда они покидали корабль, то настроение их впрямую соответствовало употребленной дозе. Особенно мужественным сам себе казался молоденький секретарь обкома — вчерашний комсомольский лидер. На его голове красовалась подаренная в кают-компании бескозырка. Он шагал по палубе походкой морского волка в шторм и пытался подвигнуть своих товарищей на исполнение патриотической песни «Наверх вы, товарищи, все по местам»… Периодически он окидывал мутным взглядом провожавших офицеров и командовал: «Открыть кингстоны!»

Кингстоны не открывали, и это секретаря очень нервировало. Облобызав у трапа всех кого можно, он неуверенной походкой стал спускаться в катер. Однако, несмотря на тщательную страховку, партийный босс все-таки угрем выскользнул из расставленных рук и оказался в воде.

Бескозырка с надписью «Минск» на ленте поплыла прочь от корабля. Первым среагировал матрос Малахов, который, упав на живот на палубу катера, умудрился схватить секретаря за шкирку.

Оказавшись на палубе, тот так проникся к Малахову, что тут же присвоил ему звание адмирала. Видно, в своем счастливом спасении он увидел знамение, сродни изложенному в книге «Малая земля». Будущий генсек еще долго стоял на палубе отошедшего катера и, прикладывая руку к непокрытой голове, кричал «Слава адмиралу Малахову!». Сопровождающие лица дружно изрыгали троекратное «Ура!».

После этого происшествия матрос Малахов стал Адмиралом.

Повстречав друга в минской школе КГБ. Бутенко иначе его уже не называл.

Адмирал четко и достаточно подробно изложил суть проблемы, которая сводилась к одному: найти списки спецназа расформированной части. В качестве наводки были даны фамилии Логинова и Кузина. Даже в трубке было слышно, как скреб лысину Бутенко: исполнить эту просьбу представлялось весьма сложным делом.

Адмирал же, довольный тем, что Бутенко, несмотря на природную лень, все-таки взялся за решение задачи, вспомнил еще одну пословицу, неоднократно слышанную от того же Бутенко: «Где пройдет хохол, еврею делать нечего».

И она вселила в него оптимизм и веру.

После недели молчания Бутенко подтвердил эту истину. Открыв конверт, Адмирал увидел список офицеров спецназа ВДВ, проходивших службу с Логиновым и Кузиным.

Трое из них были москвичами.

— Вот это уже лучше, — повторил Шаляпин.

— Тем не менее… Я полагаю, что вы хотите воспользоваться репутацией моей фирмы… Мне было бы небезынтересно узнать, собственно, характер каких сделок вам по душе? — Мицкевич потухшими глазами посмотрел на собеседника.

— Ничего криминального. Ни наркотиков, ни оружия, ни антиквариата. Никаких конфликтов с законом. — Федор Иванович повеселел. — Мы надеемся экспортировать из России то, что ей уже не нужно.

— Например?

— Нас интересуют различные редкоземельные элементы, сырье… Самого разного назначения.

— Для этого нужны лицензии…

— А вы на что? — прищурился Шаляпин. — Ваши связи…

— Они не безграничны. И потом, я не люблю давать взятки. — Мицкевич поискал глазами свободное место в пепельнице. — Поменяйте, пожалуйста, — он окликнул кельнера.

Тот быстро взял пепельницу, вытряхнул ее содержимое и, тщательно протерев, вновь поставил на место. Обычно пепельницы менялись, и при иных обстоятельствах Мицкевич обратил бы на это внимание. Но сейчас Василию Васильевичу было не до наблюдений.

— По глазам вижу, что согласны, — попытался резюмировать Шаляпин.

— Ну… Тогда несколько условий.

— Слушаю!

Парень в наушниках напрягся. В кафе какой-то идиот включил музыку, и он стал слышать только обрывки фраз. Магнитофон крутил и крутил свою ленту, записывая многочисленные помехи.

— Первое: сообщить, кто убил Энгельсгарда и водителя. Второе: немедленно доставить Екатерину Васильевну в гостиницу. Третье: я должен встретиться с тем, кто, по вашему мнению, должен войти в состав правления. Четвертое: никаких действий с его стороны без консультаций со мной…

Шаляпин развел руками:

— Я так и знал, что вы разумный человек.

— …Пятое — полная безопасность всех моих сотрудников и членов их семей, не говоря о моей и Екатерины Васильевны.

— Нет проблем! — воскликнул Шаляпин. Сейчас он напоминал не благообразного старичка-пилигрима, а сухую изможденную крысу.

— …Шестое: выполняя ваши… требования, я требую со своей стороны — больше никаких условий.

Шаляпин благосклонно кивнул.

— Вы правильно мыслите. Все, что вами сказано, будет выполнено. Для реализации первого пункта нам потребуется некоторое время. Но уверен, что наши люди обойдутся без Интерпола и… без суда присяжных.

Мицкевич был измочален. Он почувствовал, как медленно погружается в трясину, захваченный липкими щупальцами неизвестного существа. Ему даже показалось, что стало труднее дышать…

— Кстати, вы себя к какой категории относите? — неожиданно поинтересовался Мицкевич.

— Вопрос в лоб… Но я постараюсь ответить. Видите ли… — Шаляпин помедлил. Мицкевич затронул больную струну. — Я человек второй эмиграции.

— Плен?

— Почти… Вы про Вторую Ударную армию слышали?

— Власов?

— В армии было много людей. И хороших, и плохих.

— Вы к каким себя относите?

— Ну, вряд ли кто будет относить себя к плохим. Для вас, наверное, я плох. Сдался в плен, служил в РОА. Остался в Германии. До вашей вонючей перестройки работал журналистом…

— Почему вонючей?

— Потому что из-за нее я лишился работы, как и множество стариков… Русских стариков здесь, в Германии, ненавидевших коммунистов и социалистов.

— Какая связь?

— Прямая. Наш разговор откровенный, и мне скрывать нечего. Я работал на «Свободе»… Знаете, наверное, такую радиостанцию — «Свобода/Свободная Европа»? У вас ее называли «империей лжи».

— «Гнали мутные потоки лжи и клеветы»? — Мицкевич усмехнулся.

— Если угодно. Из-за вашей перестройки нас погнали поганой метлой. Наши места заняли кадровые сотрудники ЦРУ, которые не знают Россию, не знают нравов…

— Господи, неужели даже ЦРУ надоела ваша ложь? — улыбнулся Мицкевич

— Что вы понимаете!.. — старик стал засовывать трубку в карман. — Умные люди нужны всегда. Сегодня я, можно сказать, новый-старый русский… Здесь много эмигрантов, не знающих страны, но имеющих большие деньги…

— Русская мафия?

— …Я нужен им. Меня чтут, меня любят…

Парень в машине скорчил злобную гримасу:

— Разболтался, старый козел!

Шаляпин чуть ли не рыдал от любви к себе. Разговор, на который его направили, отнял много сил, а беседа по душам разбередила и расслабила.

— Да! — он встал.

— Минутку. — Мицкевич решил перехватить инициативу. — Значит, еще два условия. Седьмое: завтра, здесь, в это же время я должен встретиться с вашим человеком… И восьмое: мне больше не хотелось бы встречаться с вами. Увижу — ноги переломаю!

По глазам Мицкевича было видно, что действительно переломает!

Последнее заявление развеселило человека с наушниками:

— Ну, это мы и без тебя сделаем.

Старик резко вскинул голову — стул, неосторожно задетый, упал с громким звуком.

— Честь имею, — мотнул головой Шаляпин.

— Вряд ли! — прищурился Мицкевич, провожая старика взглядом.

— Микрофон забери, старый маразматик, — почти заорал человек в наушниках.

Словно услышав этот вопль, старик вернулся и, вывалив прямо на стол гору окурков, сунул пепельницу в карман.

— Сувенир! — пробурчал он.

Мицкевич с изумлением смотрел вслед удаляющейся согбенной фигуре нового-старого русского. Вот уж про кого не скажешь: «служить бы рад, прислуживаться тошно».

Человек облегченно снял наушники Проследив через тонированное стекло, как сутулая фигура старика скрылась за поворотом, он стукнул в перегородку:

— Поехали.

Через месяц Федор Иванович, купивший себе круиз на полученный гонорар, вышел на ночную палубу океанского лайнера «Сильвия».

В каюту он не вернулся.

КОТЕЛКИН

Мало кто мог усомниться в том, что следователь Петр Иванович Котелкин был человеком основательным. Люди, его знающие, относились к нему по-разному — кто с уважением, кто со скепсисом. Но обвинить его в непоследовательности и отсутствии принципиальности никому даже в голову не приходило. На работе он был педантом до безобразия. Фанерный стол пятидесятых годов, приобретенный прокуратурой в период «дела врачей», старый и обшарпанный, старательный Котелкин восстановил до уровня офисной мебели. Обрывок ковровой дорожки, подобранный в горах строительного мусора, был вычищен им до первозданной свежести. Коллеги иногда покручивали пальцем у виска, но назло всем врагам кабинет Котелкина был недостижимым оазисом уюта и теплоты, если такой термин применим к подобным публичным заведениям. Это был островок делового комфорта среди перманентного ремонта, который начинали все приходящие начальники. Начинали и не заканчивали.

Хрустальной мечтой Котелкина были персональные компьютер и ксерокс. И несмотря на то, что мечта была практически несбыточной — денег в прокуратуре хватало только на зарплату, — сам он успешно заменял и то, и другое. Все у него было разложено по полочкам и папочкам. Однажды Котелкин прочитал, что русская охранка разработала уникальную систему научной организации труда. Каждая категория объектов, агентов и секретных сотрудников, каждая форма учета имела собственный цвет документации. Это позволяло исключительно быстро находить любые материалы. В годы советской власти многое из изобретенного в известном заведении на Гороховой было беззастенчиво приписано достижениям социалистического образа жизни и, соответственно, социалистической организации труда.

Насколько мог, Котелкин воссоздал наиболее удачные принципы. Правда, для этого ему приходилось собирать разноцветные корочки и папочки по всем конторам, с которыми он имел дело. Узнав о его слабости, парни из госбезопасности подарили Котелкину огромное количество различных образцов канцелярского искусства эпохи коммунизма. В тот период были и деньги, и возможности, да и запасы делались на сто лет вперед. Папки с надписями «К заседанию Коллегии КГБ СССР», «На доклад тов. Крючкову В.А.», пакеты с отпечатанным в типографии адресом «ЦК КПСС» источали неповторимый запах времени…

Работоспособность и прилежание сказывались не только на стремительно заполняемых ячейках памяти. (Различного рода информацию правового характера Котелкин мог воспроизвести в полусумеречном состоянии наизусть.) К сожалению, работоспособность сказывалась и на подошвах башмаков, ремонт которых следователь не доверял никому, и на определенном месте брюк. Увы, ремонт этой части гардероба ему был не по зубам, а новые брюки — не по зарплате.

Вот и сейчас, тщательно их вычистив, Котелкин разглядывал на просвет удручающую перспективу: задняя часть не только лоснилась, но и светилась.

Закончив вечерний ритуал подготовки к новому дню, Петр Иванович включил настольную лампу и разложил перед собой кучу бумаг, авторучек и фломастеров. Времени катастрофически не хватало, а работа по делу предстояла огромная. Старенький «Ундервуд», давно списанный и потому никому не нужный, был восстановлен лично умелым Котелкиным и царствовал в середине стола. Никелированные части блестели подновленным хромом, а литеры шрифта были чисты, как только что отлитые. Щепетильный Котелкин буквально достал бухгалтера, требуя, чтобы тот определил сумму остаточной стоимости этого памятника эпохи. Обессиленный в схватке главбух брякнул первую пришедшую на ум сумму: «четырнадцать рублей двадцать семь копеек», — после чего Котелкин внес указанные средства в кассу и, получив в карман приходный ордер, отволок списанную рухлядь домой.

— Ну-с, начнем. — Котелкин хлебнул крепко заваренного чая. Как всегда, он начал с бумаг, в которые так и не успел вникнуть на работе.

Прочитав ответы на запросы, зашив их в дело и вписав в опись, Котелкин перешел к акту патологоанатомической экспертизы тела Логинова. Ознакомившись с состоянием кожных покровов и слизистой, Котелкин перевернул лист.

То, что он увидел, не просто удивило его, а буквально подбросило на стуле. После описания травм, полученных в результате попадания пуль в тело, значилось, что одна пуля из автомата Калашникова пробила шею, разорвала аорту и застряла в позвонке. Вторая, выпущенная из этого же оружия, пробила грудину, печень и застряла в мягких тканях. А третья пуля, извлеченная из тела, была выпущена из другого табельного оружия всех силовых структур — пистолета Макарова.

Такое открытие взбодрило не на шутку. Так вот почему его целый день добивались из анатомички, где проходило вскрытие. На столе под календарем лежала целая гора записок — «Срочно позвонить в морг». Прибыв после рабочего дня к себе в кабинет, Котелкин решил, что срочного в морге уже ничего не бывает. Сейчас он готов был нестись хоть на край света, чтобы своими глазами взглянуть на маленький слиток свинца, упакованный в медную рубашку.

Проклиная себя за нерасторопность, Котелкин стал судорожно перечитывать акт экспертизы. Но ничего нового, кроме наличия язвы, вырезанного аппендикса и прочих подробностей внутренних полостей гражданина Логинова, там не нашел.

Мысли роем заполнили сознание взбодренного следователя.

Второй ствол в корне менял вялотекущий ход событий.

С одной стороны, выстрел мог быть произведен молоденьким практикантом по кличке Зеленый. С другой стороны, вряд ли этот Зеленый сумел бы так быстро выскочить на улицу. Как он утверждает, к моменту его появления на тротуаре Логинов уже лежал на снегу, истекая кровью. А скорее всего, был мертв. В суматохе схватки и оказания помощи раненому оперу Минаеву практикант не мог, а точнее, не смог увидеть посторонних деталей, которые, скорее всего, заметил бы в обычной обстановке.

Котелкин еще раз перелистал акт экспертизы. Пуля из «макарова» вошла в грудь. Следовательно, выстрел был от подъезда. Если практикант отпадает, значит, при появлении Минаева со стороны дверей стрелял еще один человек.

Котелкин нашел в деле нужные снимки. Фотографии места происшествия подтвердили его версию. Справа от подъезда шла вертикальная железобетонная плита, отгораживающая вход в помещение мусоропровода. За этой плитой, безусловно, мог прятаться человек, стоящий «на стреме».

Почему он стрелял в Логинова? Неужели стремился убрать подельника? Почему не обеспечил ему отход? Боялся? Выстрелил случайно?

Все это предстояло выяснять.

Котелкин внимательно перечитал протокол осмотра места происшествия. Если был выстрел — значит, должна быть гильза. Гильзы и упоминания о ней в деле не было. Протоколы допросов свидетелей картины не проясняли. В основном, они касались главного действия. Выбежал — выстрелил, выбежал второй — тоже выстрелил. Первый упал… О третьем участнике упоминаний не было.

Котелкин пододвинул к себе телефон.

Олег еще не ложился спать.

— Олег Николаевич? — Голос следователя нельзя было спутать ни с каким другим. — Вы не спите?

— Если я сплю, вы не получите утвердительного ответа, — улыбнулся Олег.

— Я всегда поражаюсь точности ваших формулировок, — смутился Котелкин.

— Взаимно, Петр Иванович! — Олег понимал двусмысленность расшаркиваний, но побороть свою натуру не мог. Ему было стыдно оттого, что он уже не раз ставил деликатного Котелкина в неловкое положение. — Петр Иванович, давайте без церемоний, по-мужски.

— Спасибо. Я бы не осмелился беспокоить вас в столь позднее время…

«Раннее», — чуть не выпалил Олег: на часах была половина второго.

— …но обстоятельства… Мне хотелось бы посоветоваться. Вы не могли бы послушать, я вам прочитаю акт экспертизы… патологоанатомической.

— Петр Иванович, я весь внимание. Мне как раз хотелось выпить снотворного. Но это…

— Помогает лучше? — у Котелкина явно стало зарождаться чувство юмора.

— Да, я только выключу фильм ужасов, последнее время они меня не успокаивают.

Чтение акта заняло минут десять. Олег почти зрительно представлял цвет и размер печени, покровы, описание слизистой. сросшиеся переломы и характер повреждений. Во всяком случае, все это он видел сам, хотя и невнимательно: его мысли тогда были заняты Рысью, которого отправляли на Пехотную, в то время как сам Минаев просился в «Склиф».

— …А вот теперь самое главное! — Котелкин пытался воспроизвести голос Левитана.

Олег внимательно выслушал информацию о втором стволе.

— Ну? Что вы думаете на этот счет? — Котелкин замер в ожидании резюме.

— То, что мы с вами давно потеряли линию фронта.

— Не понял…

— Я тоже перестаю многое понимать. Но то, что все значительно сложнее, чем мы думали еще вчера, понятно без слов. Но если честно, мне казалось… Видите ли, я уверен, что третий должен быть. Более того… Но это не телефонный разговор.

— Давайте завтра повидаемся, — предложил Котелкин.

— Мой дом — твой дом! Как говорится, будете у нас на Колыме… — засмеялся Олег.

— Хорошо, тогда так: Колыма, Лубянка, двадцать, в одиннадцать часов.

— Кэгэбычно!

Всю ночь «Ундервуд» Котелкина рубил автоматными очередями. К утру усталый, но довольный собой следователь разложил по разноцветным папочкам бумаги и бумажки, тщательно вписал приобщенные документы в опись и, поставив последний завиток подписи, облегченно вздохнул. На сон осталось два часа, зато впереди был свободный рабочий день, который можно посвятить…

К сожалению, для большинства людей, работающих в правоохранительной системе новой эры, понятие «свободный рабочий день» — вещь относительная. Время уходит на многочисленные разъезды на городском транспорте: служебных машин… сказать, что их нет, — ничего не сказать; на ожидание свободной комнаты для допроса в СИЗО. Но и дождавшись ее, можно еще час потерять, пока задержанный или арестованный пообедает и погуляет. Прогулка, прием пищи и баня, как, впрочем, и сон, —дело святое. Но и высвободив час-другой для решения конкретной задачи, можно потерять это время на непредвиденном совещании или заседании, где обсуждаются вроде бы необходимые проблемы, однако пути их решения… Как в том анекдоте: «Легенда меняется. Вы нищий, но задание остается прежним».

Особенно досаждают людям определенного руководящего звена разработка и формулирование концепций, отстаивание их в многочасовых спорах, часто уводящих от самой сути задачи. Имея изумительную по своей глубине концепцию, но не имея под ней нормативной базы, которая от них самих не зависит, профи сатанеют от собственной беспомощности… и отсутствия денег для того, чтобы сказка стала былью. Последнее время бывает как раз обратное: сказка становится пылью.

Проваливаясь в краткий сон, Котелкин молил Господа, чтобы судьба не разрушила его хрупкие планы на следующий день.

Он был молод, а, как известно, надежды юношей питают.

Без пяти одиннадцать, получив в бюро пропусков вкладыш в удостоверение и предъявив его дежурному прапорщику, Котелкин поднимался в лифте. В кабине до головокружения пахло щами из столовой первого этажа. Шахта создавала естественную тягу и разрушала рабочий настрой у пассажиров.

Вместе с Котелкиным поднимались парни из группы «Удар», судя по всему, вернувшиеся с операции. Они были угрюмы и злы.

В кабинете Соколова собрался необходимый кворум. Люди со странными прозвищами сидели как на иголках. У каждого из них было дело, и каждый час, проведенный вне этого дела, накапливал раздражение. Сам Соколов разговаривал по телефону с Рысью.

— Ну как он? — дождавшись, когда трубка будет положена, выпалил Адмирал.

— Как, как… Если так пойдет дальше, то придется забирать… Жив-здоров-бодр. Отвлекает медперсонал от работы. Начнем.

Совещание было деловым. Пока Котелкин добирался до Лубянки, парни уже смотались на место происшествия и восстановили приблизительную картину случившегося. Выбежавший за Логиновым Минаев не мог видеть стоящего за злополучной плитой человека. После выстрела неизвестный, скользнув вдоль дома, совершенно беспрепятственно и незаметно скрылся. Под окнами была дорожка, протоптанная множеством ног.

Гильзы найти не удалось. Во-первых, снег, а во-вторых, не исключено, что преступник ее подобрал.

— Олег, ты помнишь, в прошлом году мы пятаками рыли землю в поисках гильзы, а что оказалось? Стрелявший предусмотрительно надел на пистолет целлофановый пакет, где она и осталась.

— Как же стрелять? — удивился Котелкин, впервые услыхавший о таком способе.

— Как? Сунул пистолет в пакет и стреляй через него… С трех-пяти метров промахнуться сложно… — пояснил Адмирал. — Но вообще-то у этой категории сегодня самое популярное оружие — револьвер. Гильза остается в барабане. Если пуля изуродована, будешь искать ствол до морковкина заговенья. И даже если найдешь, все равно никакая экспертиза не поможет.

— Но ведь там пятаками землю, вернее снег, не рыли, — уточнил диспозицию Котелкин.

— Там копытами топтали, — еще больше уточнил Олег.

— Разберемся. — Следователь сделал пометку в блокноте.

— Что нового по бывшим спецназовцам? — Олег внимательно посмотрел на Адмирала.

— В принципе, все установлены.

— А в частности?

— В частности, картина следующая. Вместе с Логиновым и Кузиным служили Нефедов Михаил Иванович — сейчас работает тренером в детской спортивной школе, Михеев Сергей Петрович — пенсионер… нигде не числится на работе… и Лялин Олег Сергеевич — сотрудник банка. Так… Нефедов Михаил Иванович уже месяц находится вне Москвы на сборах.

— Спортивных?

— Нет. по линии военкомата: переподготовка. Остаются двое. Михеева по месту жительства не обнаружили. По словам соседей, квартиру сдает, а сам живет у какой-то женщины.

— Не установлена? — Олег все внимательно вписывал в свой блокнот.

— Установлена. Мы по ней работаем. Лялин практически все время находился на месте… Банк коммерческий — хрен туда влезешь с нашей ксивой. Во всяком случае, по Лялину мы тоже работаем.

— На месте, — недовольно пробурчал Олег. — Час на месте, два на улице… Сам говоришь, банк коммерческий.

— Шеф, я же сказал, что мы работаем.

— Фотографии сделали?

— С формы номер один в паспортном столе. Так что хотелось бы посвежее.

— А когда они получали паспорта? — уточнил Олег.

— Года полтора назад.

— В этом возрасте внешность кардинально не меняется, — махнул рукой Котелкин. — Ничего страшного. Вы мне их дадите?

— Без вопросов, — Адмирал протянул конверт со снимками.

— Кстати, голос не меняется тоже. — Олег посмотрел на Деда. — Ты решил вопрос о сохранности пленки с разговором неизвестного?

— В лучшем виде. Обещали сохранить.

— Напиши запрос, чтобы отправили пленку нам. Лучше воробей в руке… И попробуйте получить образцы голосов всех трех.

— Надо поработать… — Дед почесал затылок.

— Петр Иванович, а как среагировала жена Кузина на предъявленную ей сводку разговора? — поинтересовался Адмирал.

— Она просто вошла в ступор. Но ничего внятного не пояснила. Сказала, что звонил мужчина. Кто такой, не знает. О чем они договаривались, не знает. Да и вообще ничего не знает.

— А как Кузин среагировал на папку? — спросил Олег.

— Спокойно И даже с интересом. «Так вот она какая…» Но вообще-то он в отчаянии. Не знаю, что на него влияет, однако… Лефортовские стены, что ли, располагают к раздумьям и покаянию. Хотя легенды держится четко. Кстати, он сидит в камере, где содержался Соколов — директор Елисеевского гастронома.

— Ничего себе приметка, — присвистнул Дед. О деле Соколова он знал не понаслышке: еще младшим опером выполнял отдельные поручения следственной бригады.

— Насчет Бутырки вы прорабатывали вопрос? — Олег напомнил о ранее достигнутой договоренности.

— Олег Николаевич, я не думаю, что это надо делать. Сразу возникнет куча проблем. Во-первых, может появиться неконтролируемый канал связи, во-вторых, нет гарантии безопасности, в-третьих, там проблемы с комнатами для допроса. И прочая, и прочая… Пока надо поработать здесь.

— Информация до Кувалды… то есть до Сокирко доведена? — Олег вновь обратился к Адмиралу.

— Доведена. И в самое ушко. Наш источник говорит, это было нечто! — Адмирал даже глаза закатил.

Информация о том, что он якобы причастен к ряду убийств, привела Кувалду в бешенство. О существовании какой-то фирмы «Рецитал», какого-то еврея Энгельс… гарда, или Энгельс… маркса, или как там его… еще недавно он просто не подозревал. Кто пытался повесить на него мокруху и тем самым закрыть въезд в Россию, Олег Иванович Сокирко мог только догадываться. И горе было тем, кто внес сумеречное настроение в праздник души и тела на берегах Турции. С Россией Кувалда связывал большие планы…

Месть должна быть беспощадной! Насмотревшись фильмов про мафию, он уже представлял, как отправит обидчику живую рыбу… Теперь многим не придется ощущать себя в безопасности.

Сообщение о реакции Кувалды было выслушано с интересом, но бурными аплодисментами не прерывалось. Вне зависимости от того, имел Сокирко отношение к убийствам или нет, серьезность его намерений не вызывала сомнений. А эти намерения могли привести к нежелательным последствиям.

Для Котелкина изложенная Адмиралом информация серьезно осложняла жизнь.

Во-первых, появились новые и пока неизвестные фигуранты, которых следовало найти, выявить, собрать доказательства и тем самым определить степень их вины.

Во-вторых, необходимо было дезавуировать содержащиеся в деле обвинения в причастности Кувалды к заказным убийствам. Иными словами, доказать его непричастность, ломая себя через колено. По мнению следователя, обществу было бы спокойнее, если бы Кувалда использовался в качестве рабочей силы на лесной просеке, и тем не менее… «Закон суров, но это закон!» В данном случае закон оказывался суровым не в отношении Кувалды, а в отношении общества, которое становилось пострадавшей стороной.

— По нашим массивам проверили? — Олег перевел разговор на другую тему и посмотрел на Хай Ди Ди. Тот с отсутствующим видом разглядывал что-то за окном.

— Дмитрий Алексеевич!

Хай Ди Ди встрепенулся и удивленно посмотрел на Олега:

— Обязательно. Но я еще не сделал распечатку.

— Что, так много информации?

— Я говорю, в целом. В том числе и по материалам синей папки. Вот, посмотрите предварительный материал.

На столе появилась схема, тщательно выполненная «биномом». Кружочки и квадратики, стрелочки и пунктиры создавали внушительное полотно, тут же охарактеризованное Дедом как «сон буйно помешанного в состоянии полового возбуждения».

Многие клетки еще не были заполнены. Кое-где информация не умещалась в отведенном пространстве, и кривые строчки опоясывали прямоугольники и квадраты. Ряд пунктирных линий уходил в никуда, однако стрелки, венчавшие их, указывали направление «вверх». Там, наверху, тонкими линиями были изображены очертания Дома правительства, Кремля и здания СЭВ.

— Я тщательно проанализировал материалы папки, и вот что получилось. Правда, здесь не хватает многих составляющих. но уже сейчас ясно, что в папке были сосредоточены материалы по серии незаконных сделок с реализацией за рубеж по нелегальным каналам стратегического сырья, материалов, технологий и… мозгов, что ли.

— В каком смысле? — Котелкин любил точность формулировок.

— В прямом. Выезд специалистов оборонных отраслей за границу. То, что называется экспортом мозгов.

— Какие специальности?

— Я уже сказал: оборонщики. В данном случае речь идет о специалистах по ракетным двигателям.

— Куда? — Олег сделал пометку в блокноте.

— Это отдельный разговор. — Хай Ди Ди опустил глаза.

— Выводы?

— Я думаю, что для тщательной проработки нам было бы желательно войти в локальные компьютерные сети других управлений. Прежде всего контрразведки и защиты стратегических объектов, — на голубом глазу бухнул Хай Ди Ди.

— Со свиным рылом в калашный ряд! — усмехнулся Адмирал. — Да кто нас туда пустит?

— В сети, может, и не войдем, но… — Олег вспомнил обязательства Пушкарного. — Поработаем по другой схеме. Пока суть да дело, давайте выудим все, что можно извлечь из наших файлов в отношении трех установленных спецназовцев. А вы, — Олег обратился к Адмиралу, — обработайте их на предмет алиби. Нужна будет техника  — я думаю, прокуратура поддержит. Я правильно говорю, товарищ следователь?

Котелкин кивнул. В такой обстановке ему было приятно работать. Он уже прикидывал, какие поручения дать прикрепленным сотрудникам МУРа, не менее тщательно, но по своей линии отрабатывающим различные версии. Сейчас было ясно одно: Кузин не был посвящен во все детали и потому многого не знает. Именно поэтому организаторам было необходимо ликвидировать Логинова, дабы прервать логическую цепочку, исключить возможность какого-либо расследования.

Теперь Мицкевич мог не спешить. Условия поставлены, и условия приняты. Отступать было некуда. Проводив взглядом Шаляпина, он кивнул кельнеру:

— Виски! Двойной!

Не терпелось вернуться в гостиницу, но Василий Васильевич понимал, что Екатерину быстро доставить не смогут, а потому каждая минута ожидания в номере превратится в часы мучений.

Приближался час ланча, и кафе стало наполняться служивым людом, покинувшим свои рабочие места, чтобы перекусить и переброситься новостями с приятелями. Среди посетителей была самая разномастная публика — много иностранцев. Как странно звучит слово «иностранец» за границей!

Мицкевич взглянул на часы. С момента ухода парламентера прошло чуть более получаса. Пора идти.

Холл отеля был пуст. Мицкевич взял ключ от номера, увенчанный массивной грушей: дабы постояльцы не уносили его с собой. Почти машинально он зацепил взглядом ячейку номера «414» — апартаментов Екатерины: ключа там не было. «Держат слово, сволочи».

Сердце стало набирать обороты. То ли виски, то ли волнение поднимало пульс. В голове звенела пустота…

Дверь апартаментов была приоткрыта. Мицкевич чуть тронул ее и сразу увидел в зеркале прихожей брошенное на спинку стула платье Екатерины. Она была в номере.

Все шло по плану: На следующий день Мицкевич снова явился в кафе. Там же, за третьим столиком слева, он встретился с человеком от Шаляпина. После всего рассказанного Екатериной, после того ужаса, который она пережила, ему хотелось голыми руками удавить любого, кто хоть как-то связан с этой командой, но в ушах стояла мольба: «Сделай все, что они хотят! Я боюсь их!»

Однако вместо низколобого гориллы с огромными кулаками и бритым затылком на встречу пришел вполне цивильный респектабельный человек. Представившись Ефимом Александровичем Рубиным, он коротко рассказал о себе. Родился на Украине, учился в Москве — окончил Плехановский институт, работал в системе снабжения. Из СССР выехал в восемьдесят шестом. Жил в Израиле, переехал в США. Окончил Кембриджский университет в Бостоне, затем выехал в Европу.

— Как же вы, человек образованный, могли связаться с полууголовной швалью? — удивился Мицкевич.

— Я не знаю, кого вы называете полууголовной швалью, но те люди, которых я представляю, вряд ли тянут на подобную характеристику. Мне не хотелось бы комментировать все, что произошло, скажу одно: я к этому не имею никакого отношения…

— Заявочки, скажу я вам! — искренне возмутился Мицкевич. — Ваши люди убивают моего сотрудника, похищают женщину, шантажируют… Более того, требуют, чтобы я принял… ввел вас в правление фирмы… И вы ни при чем!

— Господин Мицкевич! Во-первых, я не знаю, о каком убийстве вы говорите. Во-вторых, давайте оставим за скобками похищение… В-третьих, говорю вам откровенно: мое участие в делах вашей фирмы пойдет только всем на пользу…

— Господи! Опять всем! Кому всем? — рассвирепел Мицкевич.

— Вам, в первую очередь… Фирме «Рецитал» — во вторую…

— Почему вы отделяете меня от фирмы?

— Помните из школьной программы — «Человеку жизнь дается один раз, и прожить ее надо…»? В отличие от романтика революции я поставил бы здесь точку. Да, прожить ее надо! У каждого своя собственная жизнь, данная только ему… И не надо оглядываться на мнения других людей, на чужие идеалы…

— У вас что, все склонны к философии? — поморщился Мицкевич. — Я вчера одному такому философу…

— Мы знаем, — перебил Рубин. — Что касается философии, то это качество присуще всем выходцам из России. Только они ищут смысл жизни, путаясь в маршрутах и целях… А в конце, как у Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…»

— Вы желаете стать моим путеводным компасом во тьме долины? — усмехнулся Мицкевич, — Спасибо от сироты заблудшей…

— Я полагаю, наша встреча сегодня — не попытка организации дискуссионного клуба, — перебил Рубин. — Давайте ближе к делу. — Его взгляд стал колючим и жестким.

И снова в ушах Мицкевича зазвучал голос: «Сделай все, что они хотят! Я боюсь их!»

— Ну, к делу так к делу…

На экране весело бежали цифирки и черточки. Умная машина слушала и переводила на язык математики человеческий язык, а точнее голос. Сейчас группа специалистов корпела над записями разговоров нескольких человек, пытаясь идентифицировать голос неизвестного с голосами установленными и потому известными.

Дед вышел покурить, но его позвали в комнату.

— Скорее всего, вот этот! Во всяком случае, очень многие параметры совпадают. — Человек в белом халате развернул длинную простыню табуляграммы.

Дед поморщился — он не любил вникать в то, что ему было не нужно. Он безоговорочно верил специалистам, а потому полностью полагался на их знания и интуицию. На табуляграмме стоял код из трех букв «НМИ», что означало Нефедов Михаил Иванович.

— Вы это можете точно сказать? — спросил Дед.

— Процентов на восемьдесят пять. Желательно бы иметь запись почище…

Дед скорчил недовольную гримасу. Желательно бы и телефонную связь иметь получше. Разглядывая зубчатые линии на ленте, он мучительно соображал, как могло случиться, что один и тот же человек в одно и то же время мог быть в двух разных и весьма отдаленных друг от друга местах. Полное алиби Нефедова, тренера детской спортивной школы, исключало его участие в преступлении. Однако оставалось место для допущения, что он был в курсе или каким-либо иным образом имел отношение ко всему случившемуся.

Итак, некоторый козырь все-таки в руках имелся. А это начало цепочки, которую надо пройти до конца. Важно было пройти ее максимально незаметно, дабы сохранить и этого, пока свидетеля, в живых.

— Когда будет заключение специалиста?

— Можете прийти завтра с реестром, и мы вам отдадим. — Человек в халате потерял интерес к собеседнику и уставился на экран компьютера. — Да, пожалуй, приходите завтра…

По иллюминатору ползли прозрачные капли влаги. Шереметьевский терминал смутно угадывался в сумрачном тумане. И эта влага, и эта незимняя дрызга словно бы сквозь невидимые щели лайнера проникли в салон. Самолет медленно рулил за желтым юрким автобусом с мерцающей надписью «Следуйте за мной». Только сейчас Катерина поняла, как она устала. Накопившееся за эти дни напряжение требовало выхода. Но она подавляла в себе естественное желание по-бабьи разреветься. Мицкевич гладил ее руку, словно боясь, что она снова растает и испарится, как тогда в отеле.

На душе было гадко и тревожно.

После теплого, хоть и пыльного, кабинета на улице было как-то особенно неуютно. Нет ничего более противного, чем зимний дождь, превращающий еще недавно белый снег в разбухшую тающую массу. Она сочится бурыми ручьями грязной воды, стекает по тротуарам на проезжую часть, струится к водостокам, образует огромные труднопроходимые лужи.

Котелкин поднял воротник и шагнул из-под навеса. Путь предстоял не длинный, но неудобный.

Будучи уверен в заведомом отказе, он не рискнул попросить машину до Лефортовского изолятора и сейчас прорабатывал в голове маршрут от Лубянки до Энергетической улицы.

Правда, надо было еще добраться до Лубянки, но это осуществлялось на автопилоте: Котелкин так часто мотался туда, что мог попасть в известное здание с закрытыми глазами. Глянув мимоходом на собственноручно отремонтированный накануне башмак, он вспомнил Гоголя: доедет ли этот ботинок до Лубянки? Делал сам — значит, доедет. Швы, прочно схваченные нейлоновыми нитками, вселяли уверенность.

Автопилот не подвел. Всю дорогу Котелкин продумывал варианты допроса Кузина, во время которого он предполагал поговорить и о Нефедове. Однако форму вопросов еще предстояло уточнить. На Лубянке он надеялся получить более предметные сведения об этой личности. Котелкин не заметил, как ноги внесли его в массивное железобетонное здание с выпученными окнами, которое без преувеличения можно было отнести к памятникам архитектуры восьмидесятых. Такого количества аляповатых административных зданий не строилось даже во времена Сталина. Железобетонные уродины возвышались и в центре и на окраинах. Все они имели претензию на фундаментальность, доведенную до абсурда. Здания администраций и партийных обкомов во многих городах можно было определить без вывесок и флагов. По ним, как по значкам корейских коммунистов с изображением Ким Ир Сена, можно было судить об уровне лиц, там пребывающих. Судить о близости к самой верхушке власти.

Построенная в исторической части города железобетонная громадина людям посвященным говорила многое. Только человек, очень приближенный к влиятельным особам, мог в короткие сроки создать это изваяние. Но ошибался тот, кто считал, будто основой влияния была личная привязанность. Начальник, в восьмидесятые годы возглавлявший Управление, был профессионалом самой высокой пробы. Этим, и только этим определялось его влияние в верхах. По замыслу строителей и заказчика, само здание должно было быть раза в два выше, но… даже авторитета прежнего начальника УКГБ СССР по городу Москве и Московской области генерала Алидина все-таки не хватило.

Бдительные архитекторы, надзирающие за этажностью — дабы в непосредственной близости от Кремля ничто не возвышалось над историческим памятником, — срубили проект чуть не наполовину. А потому сданное к Олимпиаде здание Управления было неудобным и куцым. Проблемы размещения всех сотрудников оно не решило, так как непосредственно рабочих кабинетов было немного, при этом часть из них смотрела окнами во внутренний двор и потому страдала от отсутствия света. Кабинеты, выходящие на Лубянку, были шумными, как была шумной эта еще недавно тихая улица, ныне рычащая сотнями автомобильных моторов.

…У лифта, как застоявшийся конь, топтался Зеленый. Руки практиканта были заняты пакетами с бутербродами, а челюсти что-то усиленно перемалывали, словно окружающие его люди так и норовили выхватить и сожрать его добычу.

— У-у-у! — промычал он Котелкину, что, естественно, должно было означать приветствие. После событий в квартире Энгельсгарда Зеленый словно оперился, превратившись из гадкого утенка если не в белого лебедя, то в подрастающего индюшонка — это точно.

С трудом проглотив сухомятку, Лева доверительно шепнул Котелкину:

— Нефедов исчез!

И тут же, осознав реальность физического превращения в евнуха — Дед не терпел коридорных трепачей, — жалобно проскулил:

— Только я вам этого не говорил!

Не дождавшись подтверждения ответа, Зеленый шмыгнул в распахнувшиеся двери.

В кабинете была тишина, будто на столе лежал покойник. Дед мрачно курил, роняя пепел мимо пепельницы. Адмирал с флегматичным видом точил обломок карандаша, доводя его до тонкости швейной иглы. Олега за столом не было.

Парни молча кивнули, предложили присесть. В этом заведении слово «садитесь» не употреблялось со времен ЧК.

Соколов влетел со скоростью трамвая на вираже.

— Быстро. — В руке его был листок. — Сиреневый бульвар, шестнадцать, корпус два, квартира семьдесят четыре. О, как ты кстати! — Увидев Котелкина, Олег всплеснул руками. — Понимаешь, вчера вечером Нефедов исчез. Ночью все кошки серые… Короче, наружка его потеряла. Всю ночь кочевряжились, и только сейчас он попал под технику… Звонил жене Кузина.

— Заметил наблюдение? — Котелкин соображал, какова его роль в ситуации.

— Да кто его знает. На «Тургеневской» сидел в вагоне, читал книгу. Радио объявляет: «Следующая станция “Колхозная”», — он книгу захлопнул и в двери. Наши не успели… Вот и думай! То ли зачитался, то ли… Что сидите?! — заорал Олег на бойцов. — Объяснять надо? Чтобы все в лучшем виде. Живого и здорового… Лично! Товарищу Котелкину! — И, снизив тон, добавил: — Петру Ивановичу!

Нефедов оказался невысоким и неказистым на первый взгляд парнем. О нем можно было сказать — худой, но это была не худоба, а та самая сухощавость, которая свидетельствует о двужильности, какой-то особой живучести и выносливости. Сначала дернулся, пытался сопротивляться, но, узнав, кто его берет, сник и добровольно протянул кисти.

В машине был спокоен. Адмиралу даже показалось, что он удовлетворен таким ходом событий. В приемной Нефедов повеселел. Убедившись, что он и вправду попал в госбезопасность, попросил закурить.

Как ни странно, но показания Нефедова поражали своей логичностью и доказательностью. Он действительно звонил жене Кузина и предлагал довести до него информацию придерживаться легенды. Свои имя и фамилию он этой женщине не назвал, потому что они ей ничего не сказали бы: ведь с Кузиным они служили хотя и вместе, но в разных батальонах, и только земляческие отношения как-то формально их объединяли…

Для Котелкина становилось ясно, что ранее существовавшая версия начинает рушиться, как карточный домик, и тем не менее что-то не давало ему покоя. Какой-то навязчивый и нудный комар зудел в ухе «не верь, не верь, не верь», отвлекая и не давая сосредоточиться на главном. Длинный допрос утомил всех. Дед откровенно зевал, отчаявшись услышать что-то новое. Котелкин подбрасывал в топку беседы сигареты и, как человек некурящий, стоически терпел и дым и смрад их переработки.

— Квилидзе Гурам, Гурам Георгиевич, — чуть слышно пробурчал себе под нос Дед и вдруг неожиданно для всех заорал прямо в лицо Нефедову: — Зачем Ваху убил, сука?!

От резкого пронзительного вскрика Котелкин подскочил, как ошпаренный. Эффект был настолько силен, что все присутствовавшие в комнате оцепенели.

Но больше всех ошалел от перемены темпа Нефедов. Его глаза стали похожи на десертные блюдца, а лицо приобрело цвет кукурузы молочно-восковой спелости.

— Колись, сука, зачем Ваху замочил! — Дед в упор смотрел на Нефедова. Овосковевший Нефедов не мог вымолвить ни слова. Фразы булькали в горле, как в трубке телефонного аппарата ВЧ, не умея оформиться во что-то членораздельное.

— Это не я… Я не виноват! — Подсознание Нефедова вошло в режим самосохранения. — Мне приказали!

— Зачем Ваху замочил? — орал Дед, все больше входя в роль. — Колись, сука!

Магнитофон мотал и мотал, как заклинание, на пленку: «Я не виноват! Меня заставили».

Почему Дед вспомнил про Ваху, он объяснить не мог. Зато четко, со свойственной физику логикой, это явление растолковал Пушкарный: Дед постоянно держал в подкорке почти неуловимую связь между убийствами Вахи, Энгельсгарда и Логинова… Связь призрачную, воспринимаемую подсознанием профессионала.

Все начало вставать на свои места. Есть киллер, взорвавший Ваху. Есть человек, пустивший пулю в коченеющее тело Логинова. В связи с тем, что все три пули были выпущены практически одновременно, сейчас трудно определить ту, что послужила причиной смерти. А потому Котелкин получил достаточно широкий люфт, использование которого давало очевидное преимущество.

Кто и зачем убил Энгельсгарда? На этот вопрос еще предстояло ответить. Связка ключей уже погромыхивала в руках следствия, но важно было выяснить, какой из них подходит к скважине разгадки.

И вот здесь возникали проблемы. Каждый документ из синей папки был уникален. Связь между ними существовала, но ее следовало отыскать в горе обманчивых схожестей, ложных аналогий и пустых ассоциаций. В основании этого Монблана и копошился за своим компьютером Хай Ди Ди.

В «Рецитале» все было по-прежнему, только пустовал стол Бориса Семеновича. Мицкевич рассказал своим замам о поездке, обсудил с ними вопросы реализации подписанного проекта.

В принципе, все были в курсе, более того, в последние дни пребывания Мицкевича в Мюнхене замы четко держали руку на пульсе и крайне недоумевали, почему шеф ни разу не позвонил, не поинтересовался ситуацией в фирме. Кто-то отнес это на счет романтического настроения, кто-то увидел в таинственном молчании некий знак…

Трагедия, которую пережили сотрудники фирмы, наложила на всех весьма мрачный отпечаток. Когда о подобных случаях узнавали из газет, это редко трогало душевные струны. Никто не пытался примерить стороннее происшествие на себя, а потому, посудачив по поводу очередного убийства банкира или коммерсанта, все расходились по своим делам. Но вот беда пришла и в этот дом. Погиб человек если не близкий, то вполне осязаемый и знакомый. Погиб трагически, при неизвестных и весьма загадочных обстоятельствах. И каждый из людей, его знавших, содрогнулся.

Особенно переживал Мицкевич. Обстоятельства, наложившиеся на трагедию, обстоятельства, более уместные в дешевом детективе, создавали какой-то психоделический эффект. Проходя по комнатам, здороваясь с коллегами, встречая их недоуменные взгляды, автоматически отвечая на вопросы, Мицкевич постоянно ловил себя на мысли, что все случившееся ему привиделось. Отодвигаясь на периферию сознания, недавние события обретали нереальные, расплывчатые очертания.

Однако осунувшееся лицо Екатерины, ее отрешенность, какая-то внутренняя сосредоточенность напрочь отметали все иллюзии.

В течение недели Мицкевич решил все формальности: у него хватило авторитета и авторитарности, чтобы выполнить поставленные в Мюнхене условия.

Еще через несколько дней пришел факс от Рубина: «Наше обязательство будет реализовано в течение недели».

Мицкевич в очередной раз содрогнулся: эти люди могут все!

Обстоятельства смерти Вахи выяснились довольно быстро.

Арестованный и помещенный в то же Лефортово Нефедов, словно чего-то опасаясь, буквально завалил Котелкина подробностями. Он четко изложил все, что знал, и все, что делал.

Единственное, чего он не хотел касаться, — это личности того, кто заплатил ему деньги.

Объяснял примитивно: после увольнения из спецназа долго не мог устроиться на работу. Помог случай — некой фирме, расположенной в Капотне, требовался водитель. Впоследствии оказалось, что фирма полукриминальная. Устроился. Возил крутого и влиятельного в известной сфере человека по имени Максим.

Два месяца назад, крепко выпив, не справился с управлением и вмазался в две другие иномарки. Два автомобиля восстановлению не подлежали. Была разборка. Довольно крутая. Владельцы, также люди крутые, поставили на «счетчик». Сумма долга стала расти с каждым днем.

Однажды у ипподрома случайно встретил Логинова, бывшего сослуживца. Тот самозабвенно и отчаянно делал ставки и, что самое поразительное, выигрывал. На эти деньги выпили, закусили, повспоминали минувшие годы. Естественно, Нефедов поплакался в жилетку, рассказал о своих проблемах. Тот обещал помочь. Через два дня Логинов позвонил и предложил пообщаться. Опять выпили, закусили, и тогда… Логинов четко и внятно изложил свое предложение. Есть человек — надо убрать. Гонорара хватит и на то, чтобы рассчитаться, и «на молочишко». Делать было нечего, хотя возможность оказаться в канаве с простреленной башкой была вполне реальной. Однако с риском Нефедов «дружил» еще по прошлой профессии, а потому, чуть посомневавшись и прокляв свою беспутную судьбу, согласился без каких-либо особых условий. «Пусть будет как будет!» — решил рискнуть. Тем более что Логинов человек свой.

Кто, что — Логинов не стал объяснять. Дал адрес, фотографию, номер машины. Нефедов лично провел разведку, прикинул, просчитал, изучил обстановку… Обратил внимание, что клиент крутой, часто ездит с охраной. Машина на импортной сигнализации: лезть под капот дело рисковое. Стрелять тоже. Решил использовать свои знания подрывника. Достать сегодня взрывчатку — раз плюнуть. Но, потолкавшись на рынке, Нефедов понял, что еще до решения основной задачи может оказаться в камере. Все оказалось не так просто, чувствовалось, что по рынку работает милиция. И работает плотно. Позвонил Логинову. Тот посмеялся, но вопрос решил. Достал и взрывчатку, и детонатор. С пластитом, который ему передали, Нефедов работал в спецназе, считал его самым надежным и современным ВВ. Взрывной механизм придумал сам.

Все гениальное — просто, все простое — гениально. Этому простому и гениальному учили в армии. (Характеристика на Нефедова была отменная. Особенно подчеркивались его склонность к самосовершенствованию и углубленность в самоподготовку.) Закрепив под крылом взрывное устройство, он протянул от чеки тонкую проволоку, в середине которой повесил грузик. Работы три минуты — эффект потрясающий. Машина, трогаясь, могла доехать только до ближайшей выбоины в асфальте… Толчок, груз дергает чеку… Привет апостолу Петру!

О том, кого он отправил на небеса, узнал из газет. Особенно испугало то, что Квилидзе был признанным авторитетом. Это не давало покоя. Через несколько дней получил в камере хранения на Курском вокзале гонорар. С Логиновым по этому поводу не встречались из соображений безопасности. Рассчитался с долгами, но жизнь стала ужасной. Больше всего боялся, что друзья Вахи выйдут на след. На этой почве всерьез разругался с Логиновым, едва не дошло до мордобоя.

Через неделю раздался звонок от неизвестного. Незнакомый голос напомнил о происшествии на Фабричной улице и предложил встретиться.

Отказ от встречи был равносилен смерти. Молодой парень невзрачной внешности поведал о том, что его друг и товарищ господин Логинов стал опасен. А потому… Но при этом необходимо изъять у него папку, которую тот должен вынести из квартиры по следующему адресу… Сроки — жесткие, гонорар двойной. Оружие чистое… С глушителем. Дадут за полчаса до акции.

Примерное место заказчики выбрали заранее. Нефедов прошел мимо дома, провел рекогносцировку и определил себе диспозицию. Главное, на что рассчитывал, — получить деньги и исчезнуть.

Зачем звонил жене Кузина? Этого потребовал заказчик. Надо было передать, чтобы тот держался легенды, тогда его шансы высоки. Какая легенда? Не знаю.

Надо ли было убирать Кузина? Так вопрос не ставился.

Заказ был только на Логинова. Деньги получил сполна. Оружие вернул там же, за углом ждала машина. Номер не видел, он был весь в грязи. Марка? Да, «Волга», такси.

— Деньги вы изъяли при обыске на моей квартире. Да, десять тысяч баксов! Где гильза? А Бог ее знает! Там не до гильзы было… Логинов вылетел из подъезда и сразу стал палить… Я слышу, что АКС рубит от двери. Кто оттуда стрелял, я не видел. Уже потом подумал, что второй киллер работает… Я потому только раз и стрельнул. Увидел, что попал, и ноги. Логинов-то уже…

Рука Котелкина устала писать, и только неутомимый магнитофон «Электроника» крутил и крутил свои бобины.

— Больше всего я боялся, что и меня так.

— Потому и сдался сразу? — Котелкин потряс кистями.

— Еще как! Когда ксивы МБ увидел, на душе легче стало. Я ведь уже с ней, с душой, попрощался. Хорошо, думаю, что не ЭТИ!

— А что же сразу раскололся? — Котелкина этот вопрос занимал уже второй день.

— Да когда этот усатый заорал: «Колись, сука!», — меня аж в пот бросило. Ну, думаю, ЭТИ! Ведь за мной дня три ходили. Ваши, небось? Я только вечером от них и оторвался, на Суворовском через проходной подъезд.

— Сколько ходили? — уточнил Адмирал.

— Три дня! — Нефедов удивленно поднял бровь.

— Наши ходили только два, — констатировал Адмирал. — А три дня ходили, судя по всему, ЭТИ!

Пепел сигареты упал на цементный пол.

— Так что, если ты ничего не путаешь, именно наши тебя и спасли. А теперь давай сначала! — Адмирал вышел на арену.

— И все-таки меня не покидает странное ощущение, что все эти события связаны между собой. — Соколов буквально утонул в старом кожаном кресле кабинета Пушкарного. — Убийство Вахи, Фридриха, странная ситуация с этими киллерами…

— Кстати, ты знаешь анекдот про киллеров? Стоят два киллера в подъезде, ждут клиента. Один другому говорит: «Что-то долго его нет. Уж не случилось ли чего? Я так волнуюсь».

Пушкарный засыпал в чайник чая.

— Очень смешно, — усмехнулся Олег. — Не отвлекай!

— Крути кино дальше, — разрешил Пушкарный.

— Кручу. Итак, у Горюнова похищают пистолет. Проводится операция, в ходе которой в гараже, где стояла машина Вахи и откуда был изъят кейс с оружием и документами Горюнова, обнаруживаются контейнеры с радиоактивными материалами. Кстати, вы выяснили, откуда это чудо? — Олег вопросительно посмотрел на товарища.

— Ты же просил не отвлекать. Вот и не отвлекайся. О чудесах позже. А ты крути кино.

— Ладно. Через несколько дней Ваха погибает от руки злодея по фамилии Нефедов, а еще через несколько дней убивают Энгельсгарда, который накануне утверждал, что Ваху видел недавно. Более того, подчеркивал, что это не телефонный разговор. Идет охота за папкой с документами, по мнению преступников, представляющей интерес. Что за интерес, мы пока так и не знаем. Как не знаем и тех, кого они интересуют…

— Ну, это относительно, — ухмыльнулся Пушкарный. — Дальше.

— Дальше разборка между киллерами. И все с радостью оказываются в Лефортово. Нефедов дает показания, которые вскрывают механизм покушений, но не дают основного ответа. За что? И кто? Кузин бурчит в стиле старой пластинки. Или легенда железная, или так все и было.

— Скорее всего, так и было! Кстати, на нем кровь есть?

— Бог его знает. По этим делам нет. В Энгельсгарда стрелял Логинов, в Рысь тоже… Ваху грохнул Нефедов.

— Ну, блин! Чем вы там в губернии занимаетесь! Убийства какие-то, киллеры… — Пушкарный стал заводиться. — Милиции, что ли, нет? Вообще, все, что ты сейчас рассказывал, это иллюстрация присказки «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

— Ну что ты за человек! Агента же убили! — Олег не понял столь странной реакции.

— Да так-то оно так! И надо сказать, что вы много сделали для этого… Но, понимаешь, я все чаще ловлю себя на мысли, что наш паровоз давно слетел с рельсов и сейчас колотит колесами по шпалам. И никак не можем опять встать на рельсы. В данном случае я не о конкретном факте, а в целом о ситуации. Ты прости меня, но… Контрразведка занимается организованной преступностью! Да наше ли это дело?

— Ну, опять завел! — Олег искренне разозлился. — Слетели с рельсов?! Да у нас вся страна с рельсов слетела. Эту тему мы с тобой третий год жуем. И выхода нет. Занимались и будем заниматься. Что ты на меня наезжаешь? Тоже мне, контрразведчик сраный. Если бы твоего человека грохнули?

— Между прочим, награжден Почетным знаком…

— Почетным! А по нечетным? Знаю, что Почетным, потому к тебе и пришел. — Олег сбавил тон. — Давай шурши мозгами!

— Шуршу! — Пушкарный улыбнулся. — Поехали дальше…

— То-то! Итак, цепочка: Ваха — Фридрих — папка…

— А если так: Ваха — папка — Фридрих — две смерти — поиск папки? И еще, как его… Кувалда.

— Пусть так. Кстати, Кувалда отпадает. Хоть в этой рыгаловке он бывал часто, но в компании Логинова его не видели. Более того, он просто взбесился, когда узнал, что на него повесили заказное убийство.

— Жди разборки!

— Сейчас важно узнать, с кем эта разборка может произойти! Правда, у парней из РУОПа есть варианты.

— А у вас?

— Да наше ли это дело? Ведь сам говорил… — Олег с трудом выкарабкался из кресла.

— Мы все должны знать, но работать только в рамках своей компетенции, — нравоучительно поднял палец Пушкарный.

— Правильно мыслишь, — одобрил Олег. — Значит, дальше. Допросы сослуживцев Фридриха ничего не дают, но… Есть какое-то странное совпадение. Шеф Фридриха вернулся из Германии. Все отмечают, что уехал одним человеком, а приехал другим.

— Из Германии?

— Да.

— Ну и что? — Пушкарный взглянул на фотографию. — Вон Ельцин два раза облетел вокруг статуи Свободы и стал в два раза свободней. Заграница, брат.

— Да тут другое. Поездка вроде бы заранее подготовленная, но результаты… Кстати, кое-что и по линии нашей папочки есть. Гляди.

Олег развернул простыню Хай Ди Ди.

— Это что, план битвы при Ватерлоо? — Пушкарный надел очки. — Кто это у тебя такой Пикассо?

— Есть один талант.

Пушкарный внимательно вглядывался в клеточки и кружочки, пальцем водил по пунктирным линиям. По сосредоточенности, с которой он елозил по схеме, Олег угадывал, как медленно, но азартно загорается Пушкарный.

— Да! — ободрительно отозвался он. — Класс! Так что там про шефа-то?

Свое обязательство перед Олегом старый товарищ Пушкарный выполнил сполна. Высоко оценив художества Хай Ди Ди, он быстро бисерным почерком вписал в свободные клеточки свою информацию. Олег позавидовал, как четко и уверенно Пушкарный находил связи между деталями, на первый взгляд несущественными, как логично уточнял суть и желаемые результаты запланированных махинаций. И все чаще его пунктирные черточки вели к обозначениям Кремля и Белого Дома.

Когда все вроде было закончено, Пушкарный несколькими штрихами набросал еще три здания.

— Ну вот теперь финиш! А?

— Интересно… — настало время удивляться Олегу. — А это что?

— Это? — Пушкарный первый раз за вечер затянулся сигаретой. — Это. брат, БНД — немецкая разведка. Это БФФ — немецкая контрразведка. А это… ЦРУ!

На схеме, вместившей в себя полученные материалы, агентурные данные и компьютерную информацию, вырисовывалась довольно крупная афера, связанная с экспортом из России стратегического сырья, материалов и технологий. Какой-то умный и вполне квалифицированный специалист сумел, используя различного рода подставные фирмы, продажных чиновников и несовершенство нормативной базы, создать очень логичный механизм незаконного товарно-денежного оборота.

— А про разведки ты не загнул? — Олег с сомнением разглядывал три домика с треугольными крышами и трубами. У домика ЦРУ почему-то не было окна, а из трубы БНД шел дым.

— Более чем нет.

В том, что Нефедов знал если не заказчика, то посредника, ни Адмирал, ни Котелкин не сомневались. Однако и Нефедов, и Кузин упорно молчали, всеми способами стараясь уйти от разговоров на эту тему. На вопрос в лоб отвечали отрицательно, отводя глаза в сторону. Это нервировало, и Адмирал, благосклонно допущенный присутствовать на допросах, все чаще порывался заехать то одному, то другому в ухо. Котелкин же делал вид, что не обращает внимания на явную ложь, и продолжал кропать свои протоколы, выносить постановления о проведении экспертиз и успокаивать нетерпеливого чекиста: «Сэр, еще не вечер!»

После очередного допроса Кузина Котелкин неожиданно подвел итог:

— Сдается мне, с вами все ясно. Судя по тем материалам, что мы собрали, ваша вина может рассматриваться как соучастие… Если так, то обвинение по сто второй статье мы можем снять. Считайте, вам повезло… И вы, скорее всего, будете переведены в Бутырку.

Это сообщение буквально парализовало Кузина. Лицо его сделалось настолько бледным, что под тонкой кожей стали угадываться синенькие жилки кровеносных сосудов.

— Что это вы так разволновались? — Котелкин изумленно посмотрел на подследственного. — Рады, небось? А?

Радости в глазах Кузина не читалось. Напротив, здоровенный амбал стал медленно валиться на пол с привинченной к полу табуретки.

Через час Кузин, проглатывая слова, говорил и говорил, словно его могли перебить. Речитативом проскакивала скороговорка: «Меня убьют, не переводите в Бутырку, я боюсь». Ни Котелкину, ни Адмиралу так и не удалось понять, что крылось за этими словами. То ли стереотип Бутырки обладал магическим воздействием, то ли действительно были основания…

Суть показаний сводилась к следующему. Застрелив Энгельсгарда и водителя, Кузин и Логинов не рискнули лезть в машину за документами, которые объект довольно часто возил с собой, — с эстакады съезжало несколько машин: «делегация какая-то, что ли…» Во всяком случае, в колонне угадывались машины сопровождения. Поэтому, бросив все, киллеры скрылись с места преступления.

Как утверждал Логинов, заказчик был взбешен. Подельники оказались заложниками: если не добудут папку, то… Через несколько дней Логинову позвонил бывший сослуживец Нефедов и предложил встретиться. Кузин долго отнекивался. Все мысли его и Логинова были сосредоточены совсем на другом. Однако Нефедов настаивал и, потеряв терпение, сказал фразу, от которой у Кузина мурашки побежали по телу: «Между прочим, я еще не видел бронированных людей. Особенно среди тех, кто ищет чужие клады». Кузин тут же пригласил Нефедова к себе домой.

Котелкин писал, еле успевая за сбивчивой речью своего подследственного.

«Прибыв около 20 часов (жены в это время дома не было), он вынул из сумки бутылку водки и закуску. Мы посидели за столом, выпили, закусили, поговорили о прежней службе. В это время мне позвонил Логинов, но я с ним разговаривать не стал, сославшись на занятость. Услышав мой разговор с Логиновым, Нефедов изменился в лице и, когда я положил трубку, сказал: «Я, собственно, о нем хотел с тобой поговорить!» Далее он рассказал, будто ему известно все, что мы совершили. Более того, Нефедов сообщил, что доверяет мне и потому решил открыть некоторые секреты, ставшие ему известными. Некто Геннадий (фамилию и отчество он не назвал) нанял его, чтобы убрать Логинова и меня. Он сказал, что, по мнению заказчика, мы ведем двойную игру, а потому стали опасны. Отказаться Нефедов не мог, но с учетом доброго отношения ко мне решился на этот разговор. Он подчеркнул, что хотел бы помочь мне, а потому предложил выйти из игры. Я понял, что ситуация крайне серьезная, и, с учетом того, что Логинов втянул меня в это грязное преступное дело, посвятил Нефедова в наш план похищения папки из квартиры гражданина Энгельсгарда. Нефедов предложил мне после получения материалов застрелить Логинова из пистолета с глушителем».

ТТ, изъятый у Кузина, а также самодельный, но вполне приличный глушитель и патроны с уменьшенным пороховым зарядом сейчас находились на баллистической экспертизе.

Котелкин перевернул кассету и положил перед собой чистый лист бумаги.

«Я понял, что отступать некуда: везде найдут, а потому согласился. Честно говоря, последнее время Логинов и мне не внушал доверия. Он стал нервным, много пил, после чего бывал агрессивным и злым. Под влиянием нервного напряжения плохо контролировал свои слова.

Что произошло на улице, могу лишь догадываться. Скрывшийся за бетонной перегородкой Нефедов не мог видеть, кто стрелял по Логинову от подъезда, а потому открыл огонь.

Не исключено, что выстрелы он отнес на мой счет, хотя звук ТТ с глушителем очень легко отличить от автоматной стрельбы.

Да, забыл сказать, что Нефедов разработал мне легенду поведения, которой я и придерживался все время в СИЗО. Прошу рассматривать мои показания как чистосердечное раскаяние».

Котелкин облегченно вздохнул. Не откладывая дело в долгий ящик, он решил сразу допросить Нефедова. Сделать это немедленно оказалось сложно: был банный день, а потому следователю пришлось ждать окончания водной процедуры. Пользуясь паузой, Петр Иванович достал бутерброд и, вскипятив чай, еще раз перечитал материалы дела.

После бани и холодного душа новых улик Нефедов стал не менее откровенным. Отступать и ему было некуда: он еще не знал, что его пуля не задела жизненно важные органы и не могла быть причиной смерти Логинова.

«Я полностью подтверждаю сказанное Кузиным, но хочу добавить, что человеком, который заказал покушение на Квилидзе, Логинова и Кузина, был Геннадий Чифанов по кличке «Сухой». Как мне известно, он является лидером Сущевской группировки. Именно Чифанов просил распространить версию, что организатором покушений на Квилидзе и Энгельсгарда был человек по кличке «Кувалда». Он сказал, что Кувалда сейчас в Турции, а потому перепроверить эту информацию вряд ли удастся.

Как мне стало известно от телохранителя Чифанова по имени Николай (кличка «Рябой»), Квилидзе своими действиями сорвал крупную «нетрадиционную» сделку, спугнув и поставщиков и покупателей. Что за сделка, Рябой не сказал, подчеркнув только, что на многие миллионы долларов. Первый раз я встретился с Чифановым в ресторане «Закарпатские узоры». Он там бывает довольно часто, но всегда в сопровождении телохранителей».

Несколько бригад оперативных работников госбезопасности и московского РУОПа рассредоточились в районе Абельмановской заставы.

Неприметные на первый взгляд легковушки окружили плотным кольцом «Закарпатские узоры», в переулках угадывались темные силуэты микроавтобусов с просевшими от груза рессорами.

Этот ресторан вот уже который месяц был постоянным местом сборов и разборок местной и заезжей братвы. Несмотря на то, что рейды, которые проводила милиция, приучили постоянных посетителей к систематическим проверкам, место будто медом было намазано. Впрочем, проверяющим попадалась всякая мелочь. Солидные клиенты ничего противозаконного с собой не носили.

Месяц назад до этой операции под одним из столиков ресторана была обнаружена адская машина большой взрывной силы. Ее действие было остановлено за три минуты до сокрушительного взрыва. Взрывотехники Министерства безопасности потом долго с ужасом вспоминали об этом разминировании…

Несколько раз здесь задерживали и Сухого, однако, после нескольких часов волынки в околотке, неизменно отпускали. Его наглая ехидная физиономия, по мнению кипящих от бессилия оперов, давно требовала серьезной реставрации, однако оперские руки всякий раз оказывались коротки. И оттого любой контакт с Сухим вызывал приступ мотивированной, но безысходной злости. А потому на данную операцию команда подобралась соответствующая и с соответствующим настроем. Им было что сказать Сухому.

Ни дома, ни на даче Чифанова установить не удалось. Домашний телефон стоял на автоответчике, который терпеливо записывал приветы и глупые шутки приятелей Сухого.

Адмирал демонстрировал спокойствие и сосредоточенность. Он проверял связь, периодически вызывал посты, звонил по радиотелефону в Управление, пытаясь получить хоть какую-то информацию о Чифанове. Несмотря на то, что все делалось с колес и почти без подготовки — два часа на сборы, — операция, по мнению Адмирала, была продумана до деталей. Учитывая возможное вооружение противника, ударную силу воплощал РУОП: по негласному договору, бандой Сухого занимались они. Адмирал с командой брал остальных. Блокирование также осуществлялось РУОПом. Местных товарищей не привлекали по известным причинам.

Около одиннадцати бригада наружного наблюдения отфиксировала две машины «Мерседес-300», летящие от Курского вокзала в сторону Абельмановской заставы.

В микроавтобусах зашевелился народ, подтягивая ремни на бронежилетах, вгоняя магазины в автоматы, надевая каски.

Урок, полученный во время засады, не прошел даром. Сегодня команда Адмирала была упакована по полной программе. Под костюмами «Тень» — темными, хорошо маскирующими в условиях вечернего города — торсы облегали жилеты класса «Модуль-3М», удобные и легкие. Всего шесть килограммов, а держат пулю ТТ со стальным сердечником. (В силу дешевизны и простоты приобретения это оружие стало очень популярно среди братвы; каналы контрабанды из Прибалтики регулярно пополняли наш рынок пистолетами китайского производства.) Под ногами лежало изделие «Фонтан» — дань печальной славе заведения.

Оживился эфир. По станциям РУОПа и чекистов прошла команда «Внимание!». Адмирал надел шлем «Сфера», подключил лингафон. Захлопали затворы автоматов, бойцы натянули кожаные перчатки без пальцев — подарок иностранных коллег. В руках у некоторых — винторезы «Вал», проверенное и надежное оружие.

«Мерсы» приблизились, сделали поворот и почти припарковались около ресторана, как вдруг со встречной полосы, срезая сразу два ряда, вылетела белая «Тойота». Завизжали тормоза, и на глазах оторопевших оперов по «Мерседесам» хлестнули очереди из двух автоматов. Весь сценарий захвата Сухого в ресторане полетел к черту.

Десятки посторонних, случайных людей находились в зоне обстрела. По исключительно московской привычке некоторые останавливались, с удивлением смотрели на происходящее и замирали, не предпринимая попыток уйти в укрытие… Невероятный феномен отсутствия чувства самосохранения. А автоматы били в упор, через стекла, через двери. Одна из машин подпрыгнула на лопнувших шинах и села на металлические ободья.

Мастер первым сообразил, что надо делать. Он включил заднюю скорость и ласточкиным хвостом бросил багажник своей машины поперек движению. Руоповский «жигуленок» блокировал «Тойоту» сзади. Сержант в черном комбинезоне, открыв дверь, буквально распластался по мокрому асфальту, уходя от рикошета. Но и водитель преступников был не промах — он рванул с места, буквально в миллиметрах разошелся с троллейбусом и машиной Мастера, сделал вираж, пересек трамвайные пути и понесся в сторону Волгоградского проспекта.

Как назло, почти всю ширину проезжей части занимало ограждение дорожных работ, и, объезжая его, машины погони потеряли скорость. Дед выскочил на тротуар, безжалостно коверкая диски, и полетел взбесившейся стальной птицей — хлопая крыльями, стуча подвеской, гремя железяками в багажнике. Он чудом уворачивался от столбов, урн, скамеек, палаток и прохожих. Наиболее прыткие пешеходы кубарем летели на газон из-под колес взбесившегося «жигуля».

Неожиданно из ворот выехала машина, перегораживая дорогу. Дед, резко вильнув, пошел юзом, и его вынесло на проезжую часть. Просвистев под носом трамвая, звенящего в сторону «Узоров», он влепился в стоящий у противоположной обочины грузовик.

Кувалда лежит на топчане, и молоденькая мулатка из обслуги отеля втирает в распаленную неохватную спину клиента русское народное средство от загара — кефир. Кувалда морщится от боли, но душа его спокойна. На письменном столе лежат, радуя глаз, фотографии похорон Сухого, греет душу известие о начале большого дела в Германии. Только что его друг и товарищ, еврей, а ныне «новый русский» Рубин стал членом правления совместного предприятия. Все складывается как нельзя лучше.

И неведомо Кувалде, что в подвале некоего дома в подмосковной Балашихе болтается под потолком, почти упираясь связанными посиневшими кистями в ржавую трубу, другой его товарищ. А еще один, скорчившись в луже бурой мочи, изрыгает сквозь разбитые губы темно-красную кровавую пену.

Как славно они ушли от погони и как дешево попались. И в разрываемом болью сознании вспыхивают вопросы, на которые никто уже не даст ответа. Зачем, зачем уходили от ТЕХ? Чтобы попасть в руки к ЭТИМ?

Здесь ни амнистии, ни помилования не будет.

И уже произнесено это странное слово «Кувалда».

Дежурный офицер приемной Министерства безопасности вскрыл большой белый конверт с лаконичной надписью от руки: «Кузнецкий мост, 24. Демину Алексею Петровичу». Ни почтовых штемпелей, ни почтовой марки на конверте не было. Следовательно, его кто-то принес лично и опустил в ящик для обращений и заявлений граждан.

Ежедневно из ящика извлекают не один десяток писем. В них боль и тревоги, слезы и горе. Не всякий отважится обратиться в эту организацию, особенно после того, что о ней написано, рассказано и показано.

Содержание письма повергло дежурного офицера в шок. Ему еще не приходилось читать послания с того света.

«Уважаемый Алексей Петрович!

Если Вы прочитаете это письмо, значит меня нет в живых. Таково условие, которое я поставил перед близким мне человеком. Вы читаете, значит, меня нет на этом свете. Я не знаю, как я ушел из жизни…

Каждый человек, подводя итоги своего пребывания на грешной земле, рано или поздно сводит дебет с кредитом. Делаю это и я.

В моей жизни было много ошибок, много страданий и, наверное, другой на моем месте каялся бы и корил себя за них. Но Вы меня знаете, я человек гордый, а потому каяться не люблю. Что было, то было. Все мое! Я никого не виню в своих ошибках. Не виню и судьбу — видно, так мне на роду написано. Просить прощения ни у кого не хочу, да и нет мне прощения…

Но, как Вы знаете, я все люблю доводить до конца. И если со мной ТАК поступили (я не знаю, каким способом меня лишили жизни), то и я в долгу не останусь.

Вот предисловие. Вы помните, что в 1942 году на Волховском фронте я попал в плен. Там вступил в РОА (Российскую освободительную армию) Власова. Служил честно, хотя понимаю, какую усмешку это у Вас вызовет. Да, честно. Я хотел, чтобы у России была новая судьба, а не та, которую ей уготовил Сталин. В 1945 году мы взяли Прагу. Вы помните эту историю, которую в России умалчивают. Да, мы, власовцы, взяли Прагу. Сталин дал команду армии Конева форсированным маршем сменить направление и освободить столицу Чехословакии. Так и случилось, тем более что мы при подходе советской армии оставили город. Потом мы оказались в американской оккупационной зоне. И ваши союзники всех попавших к ним в руки отправили в СССР, а следовательно, в Сибирь. Мне удалось избежать этой участи. Не буду рассказывать о своих мытарствах: что заслужил — то получил.

Как Вы знаете, последние годы до начала вашей перестройки я работал на радиостанции «Свободная Европа». Как говорят у вас — клеветал на свою Родину. Пусть говорят! Я говорил, что хотел, что считал нужным… Опять сбиваюсь на полемику с Вами.

Тогда же мы с Вами и познакомились. Очевидно, Вы полагали, что завербовали меня. Наверное, и досье завели. Я же видел в Вас приятного человека, хорошего собеседника. И мне было наплевать, из какой Вы организации, хотя Вы и представились… Вы помните, кем Вы представлялись? Я же знал, что Вы из КГБ. И несмотря на то, что эту организацию я ненавидел, с Вами я общался как с умным собеседником. И если за мою скудную информацию Вы получали ордена, чины и звания, — я рад. Вы хороший человек. Я же перед своей совестью чист. Тем более, что Ваших информаторов на радиостанции было достаточно и без меня.

С приходом Горбачева нас всех погнали поганой метлой.

Не правда ли, парадоксально, что мы с Вами, идеологические противники, оказались единодушны в оценке этого деятеля? Погнали нас — Вы тоже остались без работы. Единство и борьба противоположностей!

Цэрэушники поставили на станции своих людей, которые, по их мнению, могли вести пропаганду тоньше. Они выгнали нас, лишив на старости лет отдушины. Нет, не в деньгах дело. Они у меня есть. Но нам плюнули в душу. Наверное, и Вы так считаете, оценивая свою судьбу. Пусть даже при хорошей пенсии.

Радиостанция «Свобода/Свободная Европа» из врага стала другом.

Но я не об этом. Сегодня Запад наводнен вашими людьми. Нет, не агентами КГБ, а эмигрантами, многие из которых не так чисты, как хотелось бы. Много проходимцев, жуликов, вороватых коммерсантов. Все сильнее влияние русской мафии. Открывший границы Горбачев оказал Западу медвежью услугу. Сюда рванули все кому не лень. Но если при коммунистах сюда направляли людей проверенных и честных (насколько я знаю, людей с судимостью на Запад раньше не пускали), сейчас здесь много всякого сброда. Сброда с черными мыслями.

Короче, я попал с корабля на бал. Покинув РС/СЕ, я познакомился с людьми, мягко говоря, не очень чистыми. Это новые русские, которые прибыли в Германию для организации своего дела. Увы, местных особенностей они не знают, но желание легких денег невероятно велико.

Волей судьбы я оказался среди таких. Список их на дискете, условия получения которой будут оговорены в конце письма. Мозговым трестом является некто Кувалда, проживающий в Турции. Не буду останавливаться на нем подробно, потом поймете почему. Я его не видел, но влияние ощущал очень хорошо.

Их задача — проникнуть сначала в коммерческие российские структуры, затем государственные, подмять их под себя, после чего осуществлять через эти структуры самые различные незаконные сделки. В первую очередь, в области оборонных технологий, контрабандного экспорта природных ресурсов, редкоземельных элементов и пр. Я сам себе задавал вопрос: почему бы им не открыть собственные фирмы, ведь сейчас это вполне реально? Почему не использовать своих людей? Ответ, кажется, один: нужны фирмы, имеющие репутацию, лидеры которых вхожи в указанные сферы, правительство, органы власти. Своих людей внедрять долго, да и риск велик, не говоря о тратах. Куда проще найти готовый вариант.

Мои хозяева такой вариант нашли. Некоторое время назад в Германии был подписан крупный контракт между российской фирмой «Рецитал» и немецкой фирмой «Шварбах». Мои хозяева давно изучали возможность «приобщиться» к этому проекту. Причин несколько. 1. В фирме «Шварбах» уже имеются наши люди. 2. «Рецитал» — фирма, созданная представителями ВПК, так или иначе имеющими и сегодня доступ к технологиям, информации о продаже оружия и прочим вещам. которые всегда ценились во всем мире. Войти туда — значит обеспечить себе неплохой доход. Насколько мне известно, фирма имеет солидную репутацию, а ее руководитель вхож во многие сферы и способен решать вопросы лицензирования и квотирования различных материалов. Известно мне и то, что уже имеется один крупный запрос на получение из России какого-то нового химического вещества, которое там не нужно, а здесь имеет и цену и спрос.

Хозяева долго думали над тем, как это сделать. Помог случай. В день вылета шефа «Рецитала» — Мицкевича — и его любовницы-секретарши из Москвы неизвестными был убит его сотрудник по фамилии Энгельсгард. Смерть Энгельсгарда решили разыграть в качестве козырной карты с целью запугивания и шантажа. Это было не опасно, потому что к этой смерти мы никакого отношения не имели. Для большей важности было решено похитить секретаршу Мицкевича, а потом увязать наши условия с ее безопасностью.

Признаюсь, что все прошло исключительно хорошо. Я был в качестве парламентера и ставил условия. Остается, правда, некоторая загадка с похищением секретарши, но мне так и не удалось разгадать ее. Лично у меня была очень маленькая, но ответственная роль. Я сыграл ее с блеском. Теперь, как Вы понимаете, мне уже все равно, и поэтому я хочу Вас предупредить, что все, что произошло в Мюнхене, может иметь самые серьезные последствия. Займитесь этим делом.

Не уверен, что после всего, что стало мне известно, моя судьба останется без изменений. И потому пишу это письмо. Как человек опытный, я не посылаю Вам в конверте иных материалов. Но дополнительно Вы получите дискету с фамилиями всех, кого я знаю, а также магнитную пленку с записью моей беседы с Мицкевичем. Такая же пленка есть у моих хозяев — они записывали беседу на магнитофон. Думаю, она им нужна для последующего шантажа, если что-то не будет складываться или Мицкевич проявит упрямство. Я же писал на свой собственный диктофон… как Вы учили. Может, эти материалы помогут Вам.

Для того чтобы их получить, Вы должны позвонить по телефону, прибавив или отняв от Вашего городского номера следующие цифры: +1, +1, -3, 0, +5, 0, +6.

Женщине, которая снимет трубку, скажете, что Вы ждете посылку от… — назовете мой оперативный псевдоним. Вам скажут место получения дискеты и кассеты.

Прощайте!

Иван Федорович».

Офицер приемной перечитал письмо еще раз. Чуть подумав, он поставил в углу штамп с номером, занес номер в журнал и, приколов к письму бланк с надписью «Особый контроль», положил в папку для срочного доклада.

То, что осталось от машины Горюнова, восстановлению не подлежало. Сам он был почти восстановлен. И хотя Дед утверждал, что голова болеть не может, потому что это кость, и нельзя сотрясти то, чего нет, сотрясение мозга он получил. Лежащий поперек комнаты костыль свидетельствовал, что у него плохо не только с головой, но и с ногами. Во всяком случае, левая покоилась в минометной трубе гипса и была увенчана огромной резиновой галошей. От госпитализации Дед напрочь отказался и теперь донимал сослуживцев просьбами довезти до конторы. Зеленый добровольно избрал роль верного оруженосца, готового таскать колосса на гипсовых ногах на собственном горбу. Пока помощник сдавал «хвосты» в академии, Дед коротал время у Адмирала. Два заплывших от кровоизлияния глаза грустно смотрели на мир.

Я был батальонный разведчик,

А он писаришка штабной.

Я был за Рассею ответчик,

А он спал с моею женой…

Адмирал, насколько мог, пытался воспроизвести арию безногого инвалида, собирающего милостыню в поездах.

— Слушай, Дед, самое время. Чего здесь зря сидеть? Давай до поезда подбросим и… Петь умеешь?

Дед улыбнулся.

— То, что в этой конторе жалеть не умеют, я знал, но чтобы настолько… — он покачал своей сотрясенной головой. — Где Соколов?

— На совещании в центре, — Адмирал запустил компьютер. — Наша папочка оказалась, как дело Корейко, — золотой!

— Из РУОПа не звонили?

— Им сейчас не до нас. Сплошные реализации.

— Что с Чифановым?

— А? Дуршлаг. И четверо его тоже. Двое в реанимации. А ты чего сюда каждый день хромаешь? Лежал бы себе дома. А еще лучше в госпитале… Вон Рысь — дырку заклеили, так он медсестрам прохода не дает. Который раз уже звонили, просили унять.

— Молодой-зеленый!

Вялотекущую беседу прервал вернувшийся Олег.

— Здравствуйте, легко и тяжело раненные! — приветствовал он загипсованного товарища, споткнувшись о его костыль.

— И вам не хворать! — откликнулся Дед.

— Быстренько собери мне начальников отделов, — попросил Олег Адмирала. — А тебе, братец, надо бы в койку, — обратился он к Деду. — Для сотрясения мозга наша информация крайне губительна. Крыша может съехать. Чего здесь сидишь? Мы от госпиталя тебя отмазали не для того, чтобы ты здесь костыли разбрасывал. Машина нужна?

— Шеф, у меня дела… — Дед сделал попытку остаться на совещании. Он по глазам видел, что Олег принес что-то «вкусненькое». — А потом, у меня вот что есть.

Измазанные йодом пальцы держали гвоздь с крупной шляпкой.

— Что это?

— Кровельные гвозди… Крышу закреплять. Всегда ношу…

— Слушай, старик! Ты что думаешь, мы тут без тебя не справимся? Справимся, а потому давай домой. Книжки читай, телек смотри, головку поправляй.

— С нашим телевидением головку не поправишь, — забурчал Дед, понимая, что сейчас состоится вынос тела.

— А у тебя гвозди есть… — И, уже не обращая на него внимания, Олег нажал кнопку вызова дежурного. — Срочно мою машину во двор. Горюнова эвакуировать домой и до снятия гипса и закрытия больничного сюда больше не пускать.

Обиженный Дед, демонстративно громко стуча костылем и сверкая галошей, удалился, не сказав «До свидания».

Пока собирались руководители отделов, Олег дал прочитать Адмиралу документ, чудом умыкнутый из секретариата.

— Ты представляешь, пошел получать материалы во входящую группу и, на тебе, случайно увидел эту бумагу. Ну правда, случайно… — Олег поймал удивленный взгляд Адмирала: в конторе случайности были большой редкостью. — Марина регистрировала. Вдруг в глаза бросилась фамилия Энгельсгард. Понимаешь, это было в «шестерку» расписано. Я к руководству, так и так… Ну и забрал. Я потому Деда и удалил. Он от такого документа и костыли выбросит, и гипс откинет. Ладно, читай.

Сказать, что Адмирал удивился, значило ничего не сказать. Это было не просто везение, это было провидение.

— А чего народ собираем? — Адмирал недоуменно посмотрел на Олега.

— Ну, а… — Соколов кивнул на бумагу.

— Давай погодим. Ты смотри, какой конспиратор этот Иван Федорович. А мы чего пылить будем? Давай сначала по-тихому все проверим. Потом и задания народу можно будет раздавать. Тем более что от Деда этого не скроешь.

— Согласен. Но народ уже собрался.

— Ты атаман, ты и думай!

— А кому поручим?

— Есть у меня верный человек. Молодой, задорный…

— Челленджер?

— Она!

Войдя в комнату, где уже гудел народ, Олег начал с предисловия, подкупающего свежестью:

— Сегодня мне хотелось бы обсудить ряд вопросов, связанных с исполнительской дисциплиной…

В воздухе запахло грозой.

ЧЕЛЛЕНДЖЕР

По какому-то весьма странному стечению обстоятельств слово «Челленджер» последнее время было крайне популярным в службе. Но если на синей папке оно было начертано с неизвестно какой целью, то выпускнице академии Министерства безопасности Анне Гороховой прозвище «Челленджер» — в переводе с английского «бросающая вызов» — было присвоено не случайно. Желание работать и стремительность, с какой Анна выполняла даваемые ей поручения, будь то бытовые или несложные оперативные (а до сложных она еще не доросла), вводили закаленных бойцов в ступор.

Придя из другого мира и не зная еще, что входит в ее обязанности, Анна не создала себе того коридора, который и определял бы направление ее движения и работы. Но и слепого исполнения не было тоже. Все, за что Анна бралась, она делала с глубоким осознанием и пониманием задачи.

В отличие от стажера Зеленого, который пытался напустить на себя побольше важности, Челленджер не стремилась к искусственной солидности. Этому было несколько причин: молодость, что ценила она сама, женственность и непосредственность, что ценили окружающие. Первое, второе и третье были компонентами той взрывной смеси, которая и поддерживала ее внутреннее горение.

Однако, помимо указанных качеств, Анна обладала не по-женски прагматическим умом и не по-девичьи развитой интуицией.

В общении Челленджер напоминала энергетического вампира, который незаметно для собеседника вытягивает из него информацию и насыщает ею собственную подкорку. На досуге, отсортировав и выбросив из головы все лишнее, она выискивала очередную жертву — интеллектуального донора.

Об этих ее качествах Олега предупреждал начальник курса. Анна пришла в академию «на голову выше всех» и сохранила эту дистанцию до получения диплома. Несмотря на то, что работать с женщинами в одном коллективе Олег избегал, Горохова ему определенно понравилась. В ней был стержень. А пока в других местах вакансий не было, он отправил Анну к Адмиралу, обязав того хранить новенькую пуще собственного глаза.

Анну издалека и с закрытыми глазами можно было узнать по походке. При такой скорости передвижения нормального человека замучила бы одышка. Вот и сейчас Адмирал услышал, как по коридору рассыпается горох кованых каблучков.

— Стоять! — притормозил он ее на лету. И после того как Анна «приставила ногу», попросил: — Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Письмо она прочитала быстро. Адмиралу временами казалось, что при переворачивании страницы в ее глазах загорается надпись «Загружается файл».

Дополнительной информации ей не требовалось. Разъяснения порядка действий тоже.

Уже в течение дня Анна разыскала Алексея Петровича Демина и связалась с ним. Бывший работник Пятого управления КГБ СССР, полковник Демин с девяносто первого года был на пенсии. Ушел сам, не хлопая дверью и не проливая ненужных слез. Для людей, работавших в этом Управлении, уже в восемьдесят пятом было ясно дальнейшее развитие событий. Сил для противоборства на высоком партийном уровне не было, а потому исход был предопределен. И даже события августа не могли ничего поправить. Эта партийная верхушка была неспособна на поступки. А потому винить никого не хотелось, от самого же себя ничего не зависело.

Демин жил в солидном номенклатурном доме на Большой Филевской: в те годы полковников ценить умели. Прошмыгнув мимо задремавшей консьержки, Анна нажала кнопку шестого этажа.

Демин был грузным, страдающим одышкой человеком. К приходу молодой сотрудницы отнесся с интересом и даже некоторой благодарностью. Он внимательно вчитывался в строки письма «оттуда». По внешнему виду сложно было судить о внутреннем состоянии старого чекиста. Школа!

Он дважды внимательно перечитал письмо и несколько раз с интересом взглядывал на молодую щуплую девчонку в джинсах, заправленных в сапоги.

Вторично дочитав до конца, Демин пристально посмотрел на Анну. Его взгляд был настолько пронзителен, что она внутренне охнула: «Мама!»

— Можно ваше удостоверение? — Демин протянул руку.

Анна сунула руку в сумочку и в волнении не сразу смогла найти среди косметики, ключей, каких-то записок и других бумажек эту красную книжку.

— Вот, пожалуйста.

На обложке было вытиснено «Министерство безопасности».

— МГБ, значит? Все возвращается на круги своя…

— Не МГБ, а МБ! — поняв иронию, возразила Анна. — Но это на удостоверении, а на личном деле написано «КГБ СССР».

— Значит, бумаги у господ демократов не хватает?

— Не знаю, чего не хватает, но корочки дел у нас старые.

— Хорошо, что хоть так… Так что вам надо?

Ситуацию старый полковник понял с полуслова. Он слушал, качал головой, и постепенно в его глазах загорался азарт старого опера. Он был готов помочь всем, чем мог: после отставки действующий сотрудник посещал его впервые. Демин хорошо помнил все, что было связано с работой по радиостанции «Свободная Европа», по НТС, другим «антисоветским организациям», и готов был сколько угодно рассказывать об этом. Однако при том, что Анна была слушателем благодарным, девушка четко помнила курс и, невзирая на сногсшибательную информацию, отклоняться не желала ни на румб.

Постоянно возвращая Алексея Петровича к теме разговора, она узнала массу интересного. Об этом не рассказывали в академии, об этом не знали нынешние опера. Слушая старого чекиста, Анна почти с недоверием воспринимала все, что он говорил. Слишком рискованным, слишком сложным и слишком нереальным сегодня было то, что делали чекисты в те годы.

Это была работа! Это было противостояние! Это был противник! Умный, изворотливый, профессиональный.

Именно в те, семидесятые, годы Демин завербовал Ивана Федоровича. Были встречи, была информация. Но только сегодня Демин понял, что главным для его агента были не деньги, а общение. И это общение эмигранта с сотрудником КГБ было для Ивана Федоровича ниточкой, связывающей его с Россией.

Как человек старый, Алексей Петрович помнил многое. Но не под силу оказалось главное — вспомнить псевдоним Ивана Федоровича. Дело было давнее, а потом два инфаркта, инсульт… С телефоном оказалось проще. Его он отыскал в старой записной книжке покойной жены: в собственной памяти номер тоже не сохранился.

Но псевдоним… Ах, память, память!

Письмо разбудило воспоминания. И, глядя на юную коллегу, Демин искренне сожалел, что приехала девушка: был бы мужик, хлопнули бы за встречу…

Недовольная собой — самого главного она ведь не добилась, — Анна откланялась, предварительно оставив листочки с телефонами на самых видных местах.

Память!

Ночью ее разбудил телефонный звонок. Заспанный дежурный Рябцев недовольно пробурчал:

— Тут звонил какой-то отмороженный. Сказал, что он вспомнил имя — Вальтер. Просил передать срочно.

Сталинская закалка старого чекиста, привыкшего работать по ночам!

Получив известие, Анна была готова немедленно лететь на Лубянку и расцеловать Рябцева как товарища и брата. Но внутренний голос приказал: «Спать! Потом нацелуешься!»

Утром, проглотив чашку кофе и выгуляв свиноподобного бультерьера Гошу, она примчалась в контору.

При наличии стольких составляющих все прочее было делом техники. Тем не менее Анна решила еще кое-что проверить. Уже к обеду у нее на столе лежали сведения о человеке, которому принадлежал номер телефона. Это была пожилая женщина — бывшая учительница. По информации сотрудников школы, куда позвонила Анна, живет одна, муж пропал без вести в годы войны. По данным ОВИРа, куда Анна также не преминула позвонить (тут сработала скорее интуиция, чем логика), некоторое время назад Ольга Владимировна Карпухина выезжала по частному приглашению в Германию.

Отметив это стечение обстоятельств и похвалив себя за находчивость, Анна набрала номер телефона.

Все произошло, как и было написано в письме.

— Вас беспокоят от Вальтера, — произнесла Анна, с ужасом думая о том, что может что-то не сложиться. Вдруг старик перепутал имя, или номер не тот, или подошла совсем посторонняя женщина, которая о Вальтере ни сном ни духом…

— Да-а… Здравствуйте. — В голосе чувствовалось волнение. — Пожалуйста, минутку.

Женщина явно куда-то отошла, видно, за запиской.

— Вы слушаете? Пожалуйста, Курский вокзал, номер двести восемьдесят три, код А четыре пять три два. Вы поняли? Курский, двести восемьдесят три. А четыре пять три два.

Повторять было бессмысленно. Отметив про себя, что было бы неплохо пообщаться с Ольгой Владимировной лично, Анна чмокнула трубку и нырнула в шубу. Направление — Курский вокзал.

До-ро-гу!

Если кассета была просто иллюстрацией к написанному в письме, то дискета стала пищей для размышления. Содержащаяся в ней информация существенно дополняла коллективный разум Хай Ди Ди, Пушкарного и компьютера IBM. Здесь было что анализировать. На первый план вполне рельефно вышла фирма «Рецитал».

— Вот это поворот! — Пушкарный аж подпрыгнул. То, что он сейчас услышал от своего товарища из Минска, сразило его наповал. Он забегал по кабинету, не обращая внимания на удивленное лицо начальника секретариата, сидевшего с почтой у журнального столика. — Вот это поворот!

— Александр Пантелеймонович, вам почту оставить? — Начальник секретариата встал, осознав, что сейчас не до него.

— Почту… Почту… — Голова Пушкарного была занята другим. — А, почту! Оставь.

Он крутанул кресло и, не садясь, из-за спинки потыкал в кнопки телефонного аппарата. Трубка ответила короткими гудками. Пушкарный потыкал снова. Тот же результат, что взволновало его не меньше, чем телефонный разговор. Нетерпеж был полный.

— А, черт, чем они там занимаются? Все бы по телефону разговаривать!

В голове цветной тетрис сыпал кубиками, складывая из них логические комбинации. Красное к красному, желтое к желтому.

— Ну, где они там? — Толстые пальцы исполнили на номеронабирателе танец маленьких лебедей.

— Олег? С тебя, блин, причитается! — забасил Пушкарный без предисловий.

Невероятные стечения обстоятельств сыпались на приятелей, как из рога изобилия. Это было то состояние, когда дикое упорство, помноженное на веру, давало результат. Здесь не было везения. Работала машина, запущенная многие годы назад, отлаженная тогда и почти разрушенная сегодня. От времени вылетали узлы и детали, скрипели подшипники, были перебои с питанием и смазкой, но машина, несмотря ни на что, крутила свои колесики…

— Значится, так, — начал Пушкарный, интригуя Олега. — Не далее как надысь в город-герой Минск отбыл мой сотрудник. Ну, не буду останавливаться на его задачах, это мы опускаем, скажу одно. Ему, помимо прочего, было поручено выяснить некоторые обстоятельства… Допустим — не попер ли кто из известного НАМ особоохраняемого объекта некоторые изделия, имеющие некий радиоактивный фон.

Пушкарного буквально распирало, он искренне гордился собой: такая удача приходит редко, ее надо не только уметь подать, надо и самому не спеша распробовать этот невероятно приторный вкус везухи.

— Ты имеешь в виду мытищинскую находку?

— Ну вроде того. Не буду же я на каждом перекрестке трепать, что у нас боеголовки по погребам вместе с квашеной капустой прячут. Белорусские товарищи засмеют. Не перебивай. Короче, он там встретился с кем надо, пошукал, почитал дела, к которым его допустили — все-таки из России, нонче это почти что из ЦРУ. Товарищ, как понимаешь, ответственный, а потому роет глубоко, и вот результат. Вникай, — Пушкарный развалился в кресле, открыл блокнот. — Итак, около полугода назад, при инвентаризации некоего объекта… тебе это не надо… была обнаружена недостача двух контейнеров с оружейными материалами. Местные товарищи — между прочим, в Белоруссии КГБ, сечешь? — естественно, взяли в разработку лиц из числа персонала, так или иначе способных на что-то подобное. Работать там не разучились: одна с нами школа, а потому и агентуру внедрили, технику применили, ряд сложных мероприятий провернули, и вот…

— Говори по существу. — Олег стал раздражаться.

— И вот что получается, — не обращая внимания на ремарку, продолжил Пушкарный. — Короче. Если идти от простого к сложному, а попросту от хищения, то ими была вскрыта довольно приличная сеть, созданная в криминальной среде Белоруссии, Чечни, России, Казахстана. Специализация в духе времени — кражи и реализации радиоактивных материалов, в том числе оружейных. Правда, пока это было на уровне планов, но… Кстати, твои контейнеры были пока единственными похищенными оттуда. Однако дело не в этом….

— Откуда ты знаешь, что речь идет именно об этих контейнерах?

— Изотопный анализ, маркировка и кое-что еще… Это же элементарно, Ватсон! Но вот в чем проблема. Тот умный человек, который бросил в криминальную среду радиоактивное семя и, таким образом, эту среду в определенном смысле оплодотворил, тем самым создал некий камуфлет. Дело в том, что ряд группировок, заглотив наживку, пытались приватизировать эту сферу. Более того, между ними разгорелась настоящая война. Но в связи с тем, что все это были лишь проекты, они попросту стали делить шкуру неубитого медведя — искать подходы, определять исполнителей, методы хищения и пути доставки. Тем не менее факт остается фактом — контейнеры оказались в Москве. Денег, по мнению организаторов преступления, они стоили ого-го! Более того, часть суммы, и немалая, была уже заплачена. Но вот незадача, один из «приватизаторов» по имени… Ну?

— Ваха?

— Точно. Прикупил у неизвестного типа пистолет Макарова, который спрятал… Где?

— В гараже в Мытищах?

— Умница! Дальше — как в сказке. Черной-черной ночью в черном-черном городе случилось черное-черное дело. Черные-черные…

— …люди ворвались в черный-черный гараж и…

— Логично. Итак, сделка лопнула, не успев начаться. А дальше началась наша головная боль. Как ты понимаешь, мучая собственные извилины насчет того, откуда эти материалы, и наводя панику ревизиями и проверками в России, мы за скобками оставили бывшие республики СССР. Естественно, не успели связаться с Белоруссией. А наши коллеги в это время по своим материалам вышли на преступную сеть и самостоятельно начали ее рубить. Преступники же, видя крушение лазоревых надежд и не зная, что все под колпаком, попытались найти причинно-следственные связи и пошли по ложному пути. Мытищинская находка стала роковой. Опасаясь, что человек по имени Ваха, проваливший дело на корню, попадется в ваши чистые и длинные, но волосатые руки и начнет говорить… Конец первой серии. Интересно? О-о! — Пушкарный перевернул страницу. — Но с учетом того, что в Белоруссии по сравнению с Россией отмороженных меньше, близость Чернобыля сказывается и на сознании. Нелегально с легальных позиций в такой атмосфере многого не сделаешь, однако… Каналы начинают искать в России.

— Организаторы белорусские?

— Люди мира! Они сегодня по всему свету свои щупальца разбросали… Короче, ты своему Кошелкину…

— Котелкину.

— …скажи, чтобы чемодан собирал в Минск. И за услуги мои не забудь с него слупить.

— Вторая серия будет?

— Вторая? Вторая за тобой!

Медовый месяц не получился. Дела фирмы завертели-закрутили и Мицкевича, и его супругу. Отдохнув в санатории Верховного Совета всего неделю, они вернулись на службу.

Происшествие, связанное с Мюнхеном, все дальше отходило на второй план. Екатерина пришла в себя и если вспоминала происшедшее, то больше иронически. Она больше не вздрагивала по ночам, не пугалась телефонных звонков. Весенние дни в санатории они провели, как и положено молодоженам. Голова Мицкевича кружилась от счастья, жизнь казалась безоблачной и вечной. В санатории народа было мало, а потому никто им не досаждал, не мешал наслаждаться друг другом.

Возвращаясь в Москву, Василий Васильевич и Катя однозначно постановили, что их семейные отношения не повлияют на отношения служебные. Новые времена диктовали и новые подходы, а потому служебная соподчиненность супругов не должна была никого волновать. Екатерина определила для себя и заявила мужу, что она не будет иметь решающего голоса ни при каких обстоятельствах. Мицкевич, полагаясь на деликатный характер супруги, считал, что «один ум хорошо, а два, тем более вооруженные женской логикой, — лучше втройне».

Посвежевшая Екатерина произвела на фирме фурор. Цвет лица, сияние глаз и сногсшибательная одежда делали ее неузнаваемой.

В конторе все шло своим чередом, и только в приемной сидела молоденькая девчушка, взятая по протекции одного ответственного товарища. Ловкая и умелая, она была на «ты» с компьютером, знала в совершенстве два языка, и это обстоятельство особенно радовало Екатерину Васильевну: первой леди было не с руки заниматься протокольными переводами и прочими техническими мелочами. Зато Анюта, как звали секретаршу, эту работу выполняла охотно, вполне логично полагая, что язык надо совершенствовать в активной языковой среде.

Анюта быстро вошла в курс дела. Она умело решала свои не очень сложные задачи и даже помогала другим.

Правда, иногда Екатерина обращала внимание, что детский наивный взгляд временами становится не по-детски жестким и пронзительным.

Олег Иванович Сокирко был не так прост, как кому-то казалось на первый взгляд. Несмотря на пролетарское прозвище «Кувалда», он обладал весьма живым умом, изумительной интуицией и, как это ни странно, был чувствителен и сентиментален. Олег Иванович уже и не помнил, кто первый и в связи с чем назвал его «Кувалдой». Крепкая кость, мощные мышцы и такие же крепкие нервы — вот, наверное, то, что было замечено этим «крестным отцом». Долгие годы кличка импонировала Сокирко, она как нельзя лучше характеризовала его мужские качества: силу, упорство, какую-то особую стать, так уважаемую в любой, в том числе и криминальной среде. Однако скудный рацион лагерной баланды не проходит даром. Возраст также неумолимо накладывает отпечаток на человеческий организм и на упомянутую стать тоже.

Отбывая последний срок в лагере, Сокирко до зубной боли (в буквальном смысле — более крутая «кувалда» из молодых да ранних вышибла ему четыре передних зуба) осознал порочность известной пословицы «Сила есть — ума не надо». Он понял, что сила — явление временное, а ум… Задумавшись над этим парадоксом, Олег Иванович начал меньше полагаться на бицепсы и кулаки, а больше работать серым веществом. По прошествии некоторого времени стало очевидным, что он не так глуп, а его реальные шансы в этом мире значительно увеличились. Отсутствие каких-либо сдерживающих факторов существенно расширяло поляну для игры, и незаметно для себя Сокирко выдвинулся в сферы, еще вчера им самим осуждаемые.

Вырученные от криминального бизнеса деньги стали обращаться во благо, то есть попросту пускаться в дело. Пройдя курс молодого бойца в сфере внутренней торговли, Сокирко всерьез взялся за внешнеэкономическую деятельность.

Мелочиться не стал. Посмотрев на суетливую деятельность российских челноков, он с ходу отбросил этот бизнес. Даже если взять его под свой жесткий контроль, больших дивидендов он не сулил. Выбрав из молодой криминальной поросли людей смышленых, Кувалда, как мудрый японец пятидесятых годов, стал собирать идеи. Несмотря на то, что многие из этих идей были бредовыми, как сама эпоха в России, он не отбрасывал и их. Несколько раз сортировал состав своих советников, пока не остановился на круге лиц и образованных, и в меру циничных, и смелых, способных на риск. Новое время великих реформ привело в криминальную сферу людей одаренных, знающих, умеющих думать. Именно свежим умом молодые шакалята существенно потеснили старых авторитетов. Не считаться с этим и не использовать их было бы неосмотрительно. Да и небезопасно.

К сожалению, некоторые сферы, наиболее прибыльные, были для Сокирко закрыты. Бывшая партноменклатура прочно держала монополию на нефтепродукты, кредитно-финансовую деятельность. Облизнувшись, Кувалда решил копья попусту не ломать и не рисковать. Однажды в ресторане «Космос», где он обедал, случай свел его с новым русским, давно покинувшим Россию и делавшим бизнес в Германии. Подвыпивший и бравирующий перед своим земляком господин в особо циничной форме довольно популярно изложил ему наиболее прибыльные виды бизнеса.

Среди них: торговля мозгами (организация нелегального выезда из России ученых-секретоносителей), реализация на внутреннем рынке фальшивой иностранной валюты, вывоз (желательно легальный) редкоземельных элементов, контрабанда предметов культуры и искусства и прочее. На последнем месте стоял наркобизнес как явление опасное и общественно порицаемое.

Наглый тип, запанибрата державшийся с незнакомым ему человеком, явно нарывался на неприятность. Охранник Кувалды не раз намекал взглядом на необходимость приведения туриста в чувство. Однако Олега Ивановича что-то останавливало.

Все, что говорил подвыпивший соотечественник, было крайне интересным и необычным. Перебирая в голове статьи Уголовного кодекса, Кувалда невольно приходил к мысли, что все изложенное, за исключением открытой контрабанды, не так уж и страшно. Более того, если иметь в подкорке фамилию хорошего адвоката, почти безопасно. Подрасстрельных статей не было, а остальное…

Всю обратную дорогу Сокирко пытался максимально закрепить в памяти услышанное. Во время очередного банного дня, под пивко и свежих раков, он поделился с корешами чужими мыслями, естественно, выдав их за свои.

Мысли были изложены сумбурно, но смысл их не ускользнул от людей бывалых, а потому неглупых.

Следующую неделю «советники» внимательно продумывали все, что было изложено Кувалдой. Основное внимание уделялось проработке юридических аспектов, выявлению пробелов в законодательстве, изучению проектов готовящихся нормативных актов. Группа экспертов была заслана в Институт государства и права, дабы в будущем не нарываться на неприятности с зарубежным законодательством.

Любая из высказанных тем требовала изучения рынка возможных будущих услуг и, самое главное, объектов, с помощью которых или благодаря которым можно было бы осуществить проект.

После несложного для этой среды исследования были получены сведения о существующих фирмах, специализирующихся в нужных областях. Кое-кому в этих фирмах были заплачены небольшие суммы, — и на руках у команды Кувалды появились учредительные документы, копии договоров, различного рода переписка, облегчающая обзор. Впоследствии, оценивая собственную работу, проведенную в рекордно короткие сроки, эксперты Сокирко с удивлением констатировали, что вполне могли бы вести государственное хозяйство на более высоком профессиональном уровне, чем нынешний госаппарат. Проведя собственный анализ, они невольно вышли на конкретные ключевые фигуры в самом аппарате, так и или иначе способные содействовать осуществлению общих планов.

Были выяснены размеры их окладов, которые оказались смехотворно малы. Наряду с этим выяснилось и много других любопытных обстоятельств. Несмотря на о-о-чень небольшие оклады, эти должностные лица жили о-о-чень неплохо.

Дачи, приватизированные у государства за гроши, машины, приобретенные на чужие фамилии, обучение детей за границей, систематические поездки в круизы, отдых «за бугром» и прочее дали основания, и немалые, полагать, что все не так чисто, как представляется на самом деле.

По своим каналам люди Кувалды узнали и прейскурант услуг, негласно существовавший в этой сфере. Удивительно, что чиновники брали нагло, но мало… Вот уж поистине: крали вагон спирта, спирт продавали, а деньги пропивали…

Сравнивая прейскурант с реальным ущербом, который наносился государству, эксперты Кувалды качали головами, вот уж — «умом Россию не понять».

Когда с их выкладками, характеризующими переходный демократический период, познакомился сам «командарм», в нем проснулось чувство ущемленного патриотизма. «Удавить сук!» Кувалда впервые до такой степени почувствовал себя гражданином своей страны, что готов был вступить в компартию. Однако, вспомнив, что большинство упомянутых в записке деятелей были ранее номенклатурными работниками, которые как раз Кувалду и сажали, решил остаться беспартийным. Но в порыве негодования взял на вооружение лозунг Нестора Махно: «Бить красных, пока не побелеют, бить белых, пока не покраснеют».

Изучив на досуге все, что добыли и принесли его «доценты» и «профессора», Сокирко решил провести независимую экспертизу. Такой эксперт был ему известен.

Папку с материалами по его поручению передали некоему лицу с почти марксистской фамилией Энгельсгард.

Это было сделано так стремительно, что один из приближенных Сокирко, уже давно работавший на два, а если считать фирму «Рецитал», на три фронта, не успел сделать копии. Получить теперь эти материалы без риска было невозможно.

У Котелкина шла голова кругом. Впервые в его практике пришлось заниматься делом с таким количеством слагаемых. Число кровавых разборок, так или иначе с ним связанных, составляло критическую массу. И создавалась впечатление, что это еще не вечер. Работая со своими коллегами, расследующими другие дела, в том числе и в отношении Сухого, Котелкин сумел наладить систему «перекрестного опыления», позволяющую оперативно и четко обмениваться любой информацией, касающейся Нефедова, Кузина и Логинова.

С этими тремя в принципе было все ясно, вина и обстоятельства преступлений доказаны, но мотивы убийств, заказанных Чифановым, все-таки требовали прояснения. Ведь если смерть Вахи была хоть чем-то мотивирована: развалил сделку по продаже радиоактивных материалов оружейного назначения, поставил под угрозу срыва дальнейшую перспективу этого дела, — то с Энгельсгардом… Ну хорошо, нужна папка. Но убивать зачем? Папку можно выкупить, украсть, можно скопировать документы, в конце концов.

Что-то не складывалось. Ломая головы, Котелкин с Соколовым все чаще приходили к выводу, что Энгельсгард был не так прост, как это казалось поначалу. И эта загадочная непростота не давала покоя, а невозможность разгадать ребус вызывала почти физическое ощущение изжоги и беспомощности. Что сделал Борис Семенович, чтобы стать обреченным?..

Ответа на этот вопрос у своих подследственных и в материалах дела Котелкин пока не находил.

Доверие, которое испытывал Дед к агенту «Фридрих», было объяснимо. Их связывали многолетние отношения, определяющим свойством которых была откровенность. Но почему тогда Фридрих не передал папку сразу? Сколько времени она пролежала у него дома? Почему она оказалась на Лубянке только после его смерти? И почему ее передала жена? О чем Фридрих говорил с Вахой?

Тысячи вопросов, один сложнее другого, вставали после чтения дела.

Неожиданно Котелкин обратил внимание, что материалы синей папки, с которыми сейчас работали опера, так и не нашли отражения в уголовном деле. Допрашивать Деда было бессмысленно, но кое-что все-таки требовалось выяснить.

Ответ Горюнова мало прояснил картину, и тем не менее…

«При передаче мне папки жена Энгельсгарда сказала буквально следующее: «Может, это вам поможет… Здесь документы, которые Борис опасался хранить на работе».

Можно было сделать два вывода. Первый: Фридрих не предполагал передавать папку Деду. Опытный агент, изучивший материалы, немедленно направил бы документы «по адресу». Здесь тоже были два варианта: «изучил, но решил не передавать» или «еще не изучил, а потому не мог принять решение». На оба вопроса мог ответить только сам Борис Семенович.

Второй вывод мог быть не менее важным. «Боялся хранить на работе» — следовательно, опасался кого-то. Чьих-то посторонних глаз. Здесь тоже были два варианта: опасался априори или кого-то конкретно.

Котелкин решил посоветоваться со следователем, работающим по делу Чифанова.

Представитель «Рецитала» в Германии оказался на редкость деловым и серьезным человеком. Рубин хорошо знал не только конъюнктуру международного рынка, но и обладал хорошими устойчивыми связями как в самой Германии, так и в других странах. С его помощью дела фирмы шли неплохо. По ряду позиций даже лучше, чем ожидалось при подписании контракта. Немецкие партнеры поражались четкости и точности работы российского представителя, отчего их одолевали смутные чувства.

С одной стороны, это было хорошо, так как привычное российское разгильдяйство, которого они ожидали и которое их нередко ставило в тупик, в буквальном смысле отсутствовало. Можно было работать спокойно и уверенно. С другой стороны, российский представитель проявлял необычайную жесткость и постоянно держал их в напряжении, требуя уже с их стороны четкого соблюдения всех условий контракта. Разрабатывая этот контракт, Шварбах путем стилистических двусмысленностей умышленно создал юридические преимущества для своей компании. При всей идентичности русского и немецкого вариантов договора в немецком были использованы синонимы, позволяющие двояко толковать некоторые принципиальные моменты.

Рубин быстро это раскусил и очень жестко требовал исполнения исключительно русского варианта.

Развив бурную деятельность, Рубин все чаще стал задумываться о расширении контактов не только с Западом, но и с Ближним Востоком — некоторые страны в этом регионе могли представлять весьма серьезный коммерческий интерес. Он направил обстоятельное послание Мицкевичу, мотивировав свои соображения.

Накануне эти соображения одобрил Кувалда, который был вполне удовлетворен деятельностью «своего человека в Гаване». Был удовлетворен его работой и глава фирмы «Рецитал», который, несмотря на известное предубеждение, по достоинству оценивал работу Рубина.

Однако в Москве волевое решение Мицкевича, связанное с назначением никому неизвестного лица руководителем филиала в Германии, вызвало смутное раздражение. Ряд сотрудников фирмы еще до заключения договора по праву претендовали на это место и рассчитывали его занять.

А потому их противостояние друг другу в борьбе за кресло в филиале стало перерастать в противостояние чете Мицкевичей, которые разрушили их надежды и иллюзии. Смутный ропот становился все громче и агрессивнее.

Особое, вполне оправданное раздражение вызывало возрастание роли Екатерины Васильевны, которая хоть и была человеком деликатным и тактичным, но постепенно стала входить в новую роль, осознавая себя не последней спицей в колеснице. Она все чаще присутствовала на совещаниях директората, куда ее раньше не приглашали.

Справедливости ради необходимо отметить, что эти приглашения инспирировались не самим Мицкевичем, а людьми из его окружения. Но как бы то ни было, Екатерина Васильевна стала человеком, посвященным не только в коммерческие тайны фирмы, — она невольно входила и в курс технологических премудростей. Фирма, собравшая под свое крыло специалистов ВПК высокого класса, все больше и больше стала обращаться к новейшим идеям и «ноу-хау», не защищенным грифом секретности. Собирая информацию по крохам, специалисты закачивали ее в файлы компьютеров. И для дела, и на «черный» день.

Все это отмечали внимательные глаза Анюты, известной в иных кругах под кличкой Челленджер. В этой непростой атмосфере она невольно стала особо доверенным лицом первой леди. И, как доверенному лицу, ей были переданы стол и компьютер Екатерины Васильевны. Порывшись в его памяти и обнаружив там массу интересного, Анна перекачала «самое-самое» и торжественно вручила Хай Ди Ди.

Среди горы вещдоков, собранных следаками по делу Чифанова, Котелкин обнаружил кое-что интересное и для себя. Главным, конечно, был пистолет, изъятый у убитого охранника Сухого. Это был тот ствол с глушителем, из которого стрелял Нефедов. Таким образом, показания Нефедова полностью подтверждались. Найдя ствол, гильзу можно было не искать. Пуля, изъятая из тела Логинова, не была деформирована и давала возможность для идентификации. Вскоре экспертиза подтвердила это. Но, пожалуй, самым любопытным оказались магнитофонные кассеты с автоответчика. Там, среди записей, чудом сохранился следующий обрывок:

«Это Ваха! Менты накрыли гараж. Надо что-то делать… Я ищу этого еврея… Бориса. У него, я слышал, есть контакты в КГБ… Может…»

Далее запись была затерта дурацкими шутками приятелей Чифанова, тщетно пытавшихся ему дозвониться.

Что имелось в виду под «контактами в КГБ», можно было догадываться. Хотя было очевидным и то, что вся страна так или иначе была повязана контактами с КГБ. Тем не менее возможность расшифровки Фридриха как агента тоже нельзя было исключать. А если это было так, то проще смотрелась и вся ситуация в целом.

Не особенно рассчитывая на внятность возможной беседы, Котелкин все-таки решил поговорить с руководителем фирмы, которого Энгельсгард провожал в аэропорт и который, пожалуй, был последним, кто видел убитого.

Мицкевич прибыл в прокуратуру в точно назначенное время. Отличное пальто и безупречный костюм выдавали вкус человека, умеющего и любящего одеваться. В принципе, для Котелкина было и другое объяснение: человек начал «новую жизнь». Деньги есть — чего не одеться?

Свидетель был спокоен и уравновешен. Он четко отвечал на вопросы, но ничего принципиально нового не вырисовывалось. Все уже было. Были и совпадающие характеристики убитого, и обстоятельства, предшествующие роковому дню.

— Связи в КГБ? — Мицкевич замялся. — Наверное, да. Скорее всего, да. Наша поездка была определена очень четкими сроками. Но еще за день мы не имели паспортов. Екатерина Васильевна тщетно пыталась выколотить их из ОВИРа, однако там говорили, что ответа из Министерства безопасности еще нет. Она обратилась к Борису, который решил проблему за полчаса. По каким каналам он это сделал, мне трудно сказать, но факт остается фактом.

Котелкин попытался коснуться обстоятельств поездки в Германию и тут неожиданно встретил резкое сопротивление: «Это к делу не относится». Следователь обратил внимание на внезапную смену настроения и тона еще секунду назад тактичного и спокойного Мицкевича. Его бледное лицо покрылось красными пятнами, голос стал резким и металлическим.

Действительно, Германия к делу относиться никак не могла, но Котелкин почувствовал, что столь резкая смена настроения и интонации не могут быть немотивированными.

Отметив это для себя, он протянул для подписи протокол допроса свидетеля.

Вернувшись к вечеру в «Рецитал» в мрачном расположении духа, Мицкевич забрал Екатерину Васильевну и уехал на дачу. Оставшись в фирме одна, если не считать охранников, Анна стала разбираться в столе. Когда она уже заканчивала уборку, под нижним ящиком стола, в куче клочков бумаги и пыли она обнаружила листок календаря с до боли известным телефонным номером, начинающимся на 224 и подчеркнутым тройной жирной линией. Это был номер Деда. Рукой Екатерины Васильевны было дописано: «КГБ???!!!»

На листке значилась дата: 17 января. За три дня до смерти Энгельсгарда. Анна полистала календарь на столе. Соответствующая страничка была на месте. Она прошла к столу Фридриха. Столешница была пуста. Анна открыла ящики. В нижнем лежала подставка с перекидным численником. Листка с 17 января не было.

Олег включил настольную лампу. Принесенные Хай Ди Ди распечатки с дискет, которые добыла Анна, требовали внимания и сосредоточенности.

Это были справки, запросы, материалы переписки с государственными органами и отдельными фирмами по вопросам закупки и реализации материалов, ведению внешнеэкономической деятельности, номера лицензий и квот, которые Мицкевич получал удивительно легко и непринужденно. Имелся здесь и весьма любопытный проект договора между фирмами «Рецитал» и «Шварбах».

Но самым примечательным было то, что активность Мицкевича как главы фирмы после поездки в Германию стала расти, а сфера интересов существенно расширилась. Наряду с вывозом отходов, деятельности, обусловленной в уставе фирмы, он гнал на Запад сырье непосредственно с перерабатывающих заводов.

Все чаще среди корреспондентов «Рецитала» стали появляться лица, фигурирующие в списке с дискеты Ивана Федоровича. Примечательно, что после возвращения Мицкевича из Германии в материалах фирмы все чаще стало упоминаться вещество с названием «красная ртуть». Лицензия на его экспортную реализацию была подучена буквально через месяц. Описания вещества носили весьма невнятный характер. Но как бы то ни было, документ существовал.

«Похоже на правду, — ознакомившись со всем ворохом распечатанных бумаг, констатировал Олег. — Фирма ушла под полный контроль криминальных структур». Загадочное письмо из Мюнхена находило полное подтверждение.

Из информации Челленджер становилось очевидным и другое: многие сотрудники «Рецитала», еще вчера преданные Мицкевичу, существенно изменили к нему свое отношение. Причиной этому было и то, что влияние супруги на дела фирмы неизмеримо возросло. С уходом вице-президента, буквально расплевавшегося с Мицкевичем, сотрудники уже всерьез поговаривали, что Екатерину Васильевну прочат на это место. Она получила право подписи финансовых документов — симптом безошибочный.

«Кстати, — подумал Олег, — что могла означать записка, которую нашла Анна?» Ощущалась некая связь между ней и всем происшедшим, но до конца Олег не мог ее уяснить и сформулировать.

Изучение самой госпожи Мицкевич ничего существенного не выявило. Окончила Институт иностранных языков, работала в Интуристе, часто выезжала за границу. Была замужем за офицером Советской Армии, развелась. Как говорится, сведений, порочащих ее, не имеется. Однако последние документы, лежащие на столе Олега, были подготовлены именно ею. То, что вчерашняя заведующая протокольным отделом, никогда не занимавшаяся коммерцией, тем более такого уровня, могла столь тонко разбираться во внешнеэкономической деятельности, верилось с трудом. Хотя почему бы и нет? «Муж и жена — одна сатана!» И тем не менее что-то не складывалось.

Олег набрал номер Адмирала. Как ни странно, тот оказался на месте.

— Чем увлекаешь себя? — спросил Олег.

— Чем может увлекать себя опер длинными зимними вечерами… Дела шью!

— Заходи, попробуем шить вместе.

Адмирал был мрачен. Разбита машина. Лопнули надежды на «откровенные и исчерпывающие ответы Чифанова». Дед лежал в позе планера. Все не в кассу.

— Что-нибудь новое по «Рециталу» есть? — Олег перевернул листы.

— Как сказать…. По Минску есть. По показаниям задержанных, в качестве возможных покупателей радиоактивных материалов в деле фигурируют две конторы. Одна из них… не помню, а вторая, кстати, — наша любимая. Но интересно то, что она упоминалась еще до всех известных событий, а реально стала ощущаться несколько позже.

— Любопытно. Это что получается, на нее уже тогда делалась ставка? Не может быть все настолько продумано… Значит, кто-то был слишком уверен во всей этой ситуации. В частности, человек с этой фирмы. Судя по всему, он был внедрен или завербован значительно раньше…

— Похоже на то. Речь шла об очень большой партии расщепляющихся материалов. Мне сейчас нужен человек из Турции. У него есть весьма занятная для нас информация… Нынче у Кувалды горячие дни. Бизнес в Европе набирает обороты.

— Интересно… Чем торгуем?

— Хреновиной какой-то. Мой человек звонил три дня назад, но по телефону… Кстати, он сообщил, что Шварбах открыл филиал своей фирмы в Пакистане. Все может проясниться дня через три… после его прибытия.

Когда Адмирал ушел, Олег еще раз внимательно перечитал материалы, подчеркивая суммы сделок и сроки их заключения. Очень хотелось переговорить с самим Мицкевичем, но что-то удерживало.

На свою основную службу Анна приходила, как правило, поздно вечером. Вернее, притаскивала ноги. И, копаясь в своих бумагах, все чаще ловила себя на мысли: а что если дама по имени Ольга Владимировна Карпухина не просто курьер?.. Эта мысль не давала ей покоя. Анна доставала из стола листок с адресом, крутила его и так и сяк, продумывая возможные ходы.

За этим занятием ее застал Олег, случайно заглянувший в комнату.

— Ну как, бизнесмен, — улыбнулся он ей, — получается?

— А! — махнула рукой Челленджер. — Ерунда, ничего толком.

— А ты что, хочешь сразу на блюдечке?..

— На блюдечке пока я подаю! — насупилась Анна. — Чай, кофе… какаву…

— Терпи, солдат.

— Терплю… — Анна подала Олегу листок с адресом.

— Что это?

— Адрес курьера из Мюнхена. Я еще тогда адрес по телефону установила. Как вы думаете, может, мне с ней повстречаться?

— О чем говорить будешь?

— О чем?.. О жизни… Честно говоря, не решила.

— Вообще, это было бы интересно. Я не думаю, что она знает содержание письма… — размышлял Олег. — Вряд ли она в курсе всей ситуации, и тем не менее… Подожди, я с вождями посплетничаю…

Олег поднялся к себе и в течение десяти минут проработал с руководством все варианты беседы. Решили не темнить. Дама относила документ на Лубянку, следовательно, понимает, с кем или с чем имела дело. Вполне нормальной представлялась и кандидатура Анны. Молодая, юная. Под дурочку умеет косить…

Положив трубку, Олег набрал номер Гороховой:

— Вперед, мать!

Нанести визит бывшей преподавательнице Анна решила в воскресенье. По данным предварительного изучения, она жила одна в однокомнатной квартире в Кузьминках, рядом с метро. Общение с соседями по площадке было минимальным.

Воскресенье было выбрано неслучайно. По наблюдениям Анны, ставившей эксперименты на своих родителях, пожилые люди в этот день более раскованны и склонны к беседам. Их не пугают дневные звонки, а следовательно, меньше шансов объясняться перед дверью через цепочку.

Продравшись через толпу коммерсантов, заполнивших подземный переход, Анна вырвалась на свежий воздух. Как и предполагалось, дом был в нескольких метрах от выхода из метро. Хрущевская пятиэтажка, куцая и убогая на первый взгляд. Но каким счастьем была она для людей, переехавших в такие пятиэтажки из коммунальных квартир и бараков.

Сколько раз, готовясь к этой встрече, Анна прокручивала план предстоящего разговора. Как издалека она начнет, какую легенду придумает, что скажет, если… И что если… Продумала она, и как выйдет, завершив беседу — перед глазами так и стоял очаровашка Штирлиц, попросивший у Холтофа таблетку от головы. Но чем ближе Анна подходила к дому, тем наивнее казались все домашние заготовки, тем большее смятение охватывало ее. А потому, поднявшись на третий этаж, она без раздумий нажала кнопку. «Назад покойников не носят». Замок щелкнул почти тут же. У двери стояла высокая стройная женщина, удивительно похожая на Анину бабушку. Во внешности, во всей ее стати было то, что заставляет мужчин щелкнуть каблуками, а девушек сделать книксен.

— Здравствуйте… — начала было Анна, но Ольга Владимировна перебила:

— Входите, я вас ждала!

Из квартиры Анна вышла поздним вечером. Голова кружилась и от длительного разговора, и от информации, и от общения с удивительным человеком фантастической, словно из старого романа, судьбы. Если бы Анна не встретилась с ней лично, а просто прочла бы подробную справку, то наверняка поделила бы написанное на десять, сочтя сюжет вымыслом автора.

Больше всего Челленджер порадовало то, что это она, лейтенант безопасности, сама нашла такой источник информации. И пусть Зеленый сдохнет от зависти… Хотя Анна тут же подумала, что с салагами такие темы обсуждать недосуг: много будет знать — скоро состарится.

Ольга Владимировна родилась в Петрограде в шестнадцатом году. Родители умерли рано, оставив девочку на руках у престарелой бабушки. Что им пришлось испытать, можно себе представить. Тем не менее Оля окончила школу, поступила в институт, где познакомилась со своим мужем Иваном Федоровичем. Пожить не удалось — началась война. Иван ушел в армию, воевал на Волховском фронте, где и пропал без вести. Ольга Владимировна показала Анне фотографию. Высокий красавец держал под руку очаровательно стройную и красивую жену. Пропажа без вести в те годы могла существенно изменить судьбу близких.

Сколько к ней сваталось женихов в то тяжелое послевоенное время! Каким счастьем считала бы это другая женщина, оставшаяся без мужа, сколько вдов, старых дев осталось без мужчин… Но она любила. Ах, как она любила! Любила, верила и ждала.

Несколько раз к ней наведывались сотрудники НКВД, а в шестидесятых — КГБ. Беседу начинали издалека, пытаясь получить сведения о муже.

Однажды, случайно услышав передачу «Свободной Европы», она узнала голос Ивана. Сквозь многочисленные помехи и глушилки, откуда-то издалека говорил ее муж. Этот голос нельзя было спутать. «Жив! Господи, жив!» Стали ясны и подозрительные взгляды директрисы школы, и неожиданные визиты офицеров КГБ.

На накопленные для нового пальто деньги она купила редкий по тем временам приемник. Учитель физики из школы, пожилой ухажер и безответный воздыхатель, сделал ей антенну. И Ольга Владимировна стала слушать Ивана. О чем он говорил, ей было все равно. Главное — он жив, главное — можно слышать его голос. Уже в конце семидесятых ее пригласила в кабинет директриса и, начав издалека, коснулась вопросов «бдительности». Дескать, вражеские голоса дурят головы честным советским людям… Сначала Ольга Владимировна не понимала, о чем речь. Какие голоса? Кому дурят? Но директриса перешла на личности, и все стало ясно. Давать обещания не включать приемник Ольга Владимировна не могла, и потому, к обоюдному удовольствию сторон, она написала заявление об уходе из школы. Ушла, чтобы слушать Ивана. В середине восьмидесятых глушилки отключили, но Иван из эфира исчез. Сколько слез было пролито в неведении…

Однажды почтальон принес ей странный конверт. Это было письмо из Красного Креста, в котором Ольгу Владимировну уведомляли, что она разыскивается… Счастье воцарилось в ее душе! Иван помнит!

В конце прошлого года, после многочисленных телефонных переговоров с воскресшим из небытия мужем, она получила приглашение приехать в Германию.

Там они увиделись и провели, наверное, самые счастливые дни в жизни.

О том, что написано в письме Ивана Федоровича, она узнала из самого письма. При расставании в аэропорту Иван поделился, что находится в довольно сложном положении. Рассказал, что работает на неких людей, которые способны на все. А потому он отдал ей письмо, которое необходимо будет отнести на Лубянку, если по возвращении из круиза, в который он уезжает в целях безопасности, от него не будет сведений.

Вскрыв конверт в самолете, она чуть не потеряла сознание.

«Если Вы прочитаете это письмо, значит, меня нет в живых…»

Этого вынести было нельзя! Она ждала сведений от Ивана, но в указанный срок не дождалась. Отнеся письмо на Лубянку, Ольга Владимировна выполнила’ последнюю волю мужа.

Помнит ли она людей, о которых идет речь в письме?

«Конечно. Это была удивительно красивая пара. Мы жили с ними в одном отеле. Я всегда любовалась ими. Как они подходят друг другу! Правда, через два дня мужчина почему-то ходил один, но я не придала этому значения… Куда делась его дама? Накануне я видела ее на третьем этаже. Да, там я жила. Я еще с ней раскланялась. Она была в компании молодого мужчины, который очень галантно вел ее по коридору. Как она выглядела? Как всегда, очаровательно. На ней было дорогое вечернее платье и массивный золотой браслет. Выглядела ли растерянно? Нет. Она была очень уверенна, но как-то сосредоточена. Могу ли нарисовать план? Конечно. Вот мой номер, вот лифт, вот здесь ее ждал мужчина, вот сюда пошли. Нет, она на этом этаже не жила… А почему вы так подробно об этом спрашиваете? Ах, да! Иван писал что-то по поводу загадки с похищением… Но я, естественно, не придавала этому значения, ведь я была не в курсе. И даже прочитав письмо, я не обратила на это внимания. Скажу прямо, на похищение это вряд ли было похоже. Да, конечно, помню! В лифте, который остановился на этаже, было много народа… По-моему, японские туристы… Дама стояла у самой стены, точнее, у зеркала в глубине кабины… нет, ее никто не выталкивал. Я припоминаю, что несколько человек потеснились, а один пассажир даже вышел, чтобы ее выпустить. Нет, кроме нее никто не вышел. Я это хорошо помню. Где они встретились? Метрах в пяти от лифта, вот тут. Я уже говорила, что не придала этому значения, так как через несколько дней увидела ее с ее кавалером. Мне кажется, они были счастливы. Как выглядел встречавший ее мужчина? Средних лет, лысоватый, внешне очень похож… как у нас говорят, на «лицо еврейской национальности»…»

Наутро Анна открыла папку со счетами за телефонные разговоры. Счета за переговоры с Мюнхеном были в соотношении один к трем. Один — с аппарата Мицкевича, три — с аппарата его супруги. Можно допустить, что Мицкевич сам не звонит, а звонят ему. Но тогда та же схема должна быть и у Екатерины Васильевны.

Анна подняла материалы переписки по факсу. Здесь говорить о приоритетах было бессмысленно. Все факсы шли на Мицкевича, но большинство из них, согласно журналу регистрации, поступало на рассмотрение Екатерины.

Особенно заинтересовал Анну мужчина средних лет — «лицо еврейской национальности». Прошерстив список служащих вдоль и поперек, ничего подобного она не нашла.

То, что добыла Челленджер, материальной оценке не поддавалось. Олег внимательно, с цветными фломастерами прочитал ее справку. Грамотно, четко, толково, где надо — с деталями, где не надо — без деталей! Школа!

Он пригласил к себе наиболее толковых ребят и поставил им одно, но весьма важное задание: «Есть некое лицо. Мне нужен ЧЕЛОВЕК. Что, где, когда, почем? Копать до седьмого, а если надо, до десятого колена. Все!»

Адмирал который час болтался в аэропорту Шереметьево-2. Изучив ассортимент киосков, расписание полетов, переговорив все, что можно, с коллегами из контрразведки и пограничниками, работающими в аэропорту; напившись кофе до полуинфарктного состояния, он остановился у огромного табло, систематически выдающего информацию.

Сам он никогда не летал за границу. Да и, честно говоря, не летал вообще: так получилось. А потому Адмирал не представлял, как можно вообще летать по воздуху. Ходить по морю — это было просто и естественно. В конце концов полагают, что жизнь вышла из воды… Но летать. Все, что тяжелее воздуха, летать не должно! Это была его теория. За всю свою бурную жизнь ему так и не удалось хоть раз сесть в самолет. В отпуск на юг он предпочитал отправляться либо машиной, либо поездом. Авиацию же считал с матросских времен рассадником бардака. И объяснял это нарушением закона земного притяжения. «Перегрузки действуют на головку!» — заявлял он во всеуслышание, когда узнавал, что очередной летчик или десантник ушел в большую политику. И, перебирая в ней людей известных, не находил там ни моряков, ни танкистов. Только люди, у которых «вместо сердца пламенный мотор», голосовали и бурлили в партиях, движениях и Верховном Совете. Руцкой, Шапошников, Столяров, Грачев, Дудаев, Лебедь и ряд других подтверждали его наблюдение.

Рейс из Анкары, если верить табло, проходил без нарушений графика. Тем не менее Адмирал волновался. Слишком высокой была ставка на человека, который сейчас сидит в салоне лайнера. Слишком. Когда-то, в доперестроечные годы, он познакомился с неким, как говорит Хай Ди Ди, «паяльником», инженером, работающим на московском радиозаводе. Ничего не значащее проходное знакомство.

Однако через некоторое время этот человек, по имени Роман и со странной фамилией Лоидис, позвонил Адмиралу. Он начал свое дело и неожиданно осознал, что найти помещение, средства и нанять рабочих — это еще не самое главное, чтобы зарабатывать деньги. Оказалось, нужна «крыша», которую ему неожиданно предложили «случайно заглянувшие на огонек» крутые парни с крепкими затылками. Памятуя о знакомстве с человеком из конторы, Роман разыскал Адмирала. Однако заявление, необходимое для начала «представления», писать наотрез отказался. Адмирал развел руками и откланялся. Через два дня Роман позвонил снова и… С тех пор началась их дружба.

Волей обстоятельств через некоторое время Лоидис оказался в достаточно близком кругу крупного криминального авторитета. Стал его советником и одним из доверенных лиц. Удивительная судьба свела честного инженера и «героическую» в известном смысле личность. И эта судьба предоставила возможность Адмиралу также получать кое-какую информацию.

В ситуации вокруг Кувалды и серии заказных убийств Лоидис мог оказаться человеком незаменимым.

Самолет приземлился на десять минут раньше. Пытаясь разглядеть через тонированные стекла у таможенных стоек Романа, Адмирал не заметил, как тот оказался за его спиной. VIP — великая вещь. Он открывает границы и делает человека равным среди великих. Равными среди великих стали те, кто имеет деньги на заказ виповского зала.

— Домой? — Адмирал выруливал на трассу.

— Думаю, нет. Давай в гостиницу «Москва». — Роман что-то внимательно разглядывал через боковое окно в левом зеркале.

— Не волнуйся, чисто! — догадавшись о причине столь пристального взгляда, заметил Адмирал. Слежки видно не было. — Что, укатали сивку крутые горки? — улыбнулся он.

— Укатали!

В гостиницу Лоидис прошел, как он говорил, по «зеленому коридору» — несколько банкнот с портретом президента США не только открыли ему дорогу в престижную гостиницу, но и позволили снять номер в крыле, где проживают народные депутаты. Более того, он снял люкс с видом на Кремль. «Ностальгия, мать ее…»

Оплаченный на месяц вперед номер выходил окнами на бывший музей Ленина.

Бросив чемодан на огромную кровать и ополоснув лицо, Роман заказал обед.

— Ну, ты крут, — наблюдая за приятелем, констатировал Адмирал.

Работая в конторе, последние годы он с какой-то щемящей тоской все больше ощущал, что многие, еще вчера доступные и обыденные радости становятся недостижимыми. Театры, рестораны, поездки… Все требовало денег, которых катастрофически не хватало. Все более сужался круг интересов, все труднее становилось держать себя на плаву… хотя бы перед посторонними людьми. Донашивая костюмы и рубашки, купленные на распродажах, он даже себе не признавался в том, что вот-вот он вместе со своими коллегами выпадет из той категории, которая считалась средним классом.

— Крут, говоришь? — Роман бросил махровое полотенце на кресло. — Не дай Бог такой крутизны…

Официант, вкативший тележку с яствами, прервал разговор. Пока он сервировал стол, Адмирал с Романом наблюдали очередную коммунистическую тусовку около музея. Развевались красные флаги, что-то выкрикивали ораторы, продавались газеты.

— Вот они были крутыми! — кивнул на собравшихся внизу большевиков Роман — Жизнь прожили, войну выиграли, страну восстановили. Наша крутизна — крутизна геростратов. Так и запишут в энциклопедиях: «Поколение людей, уничтоживших великую империю».

— Что это ты в философию ударился? — Адмирал закрыл форточку.

— Без философии человек лишается основы существования. Помнишь, раньше в школе нас заставляли писать сочинения: «В чем ты видишь смысл жизни». Хорошо, черт побери, писали, умно… А что творим?

— Господи, можно подумать, ты не знаешь, что писали-то умно, а жили по тройному стандарту. Для школы, для родителей, для себя… Думали одно, говорили другое, а делали третье.

— И тем не менее, как бы ни был бессовестен этот стандарт, он не позволял многого, что позволено сегодня. Несмотря на внешнюю честность… Циничную честность, от которой воротит.

— Ты в Турции в компартию не вступил? — улыбнулся Адмирал.

— К сожалению, запрещена. Ну что, за встречу?

Приезд Романа не обманул ожиданий. Лоидис знал многое. Многое, хоть и не все. Отдельные моменты он прояснил, на многое помог взглянуть иначе. Но самый главный вывод, который сделал Адмирал, стал ключевым — то, чем последнее время они занимались, не просто серьезно…

Создавалось впечатление, что параллельно ведется несколько разработок — одна в конторе, остальные в криминальной среде. И каждый участник процесса — серьезный противник.

То, что «Рецитал» практически подконтролен мощной криминальной структуре, сомнений быть не могло, об этом впрямую говорил Роман. Ни одного самостоятельного шага Мицкевич сделать не может. И прежде всего потому, что он сам абсолютно не посвящен в стратегический замысел… Многого он не знает и почти не ощущает. Умные люди ведут его по коридору со множеством дверей, открывая по очереди те, куда он должен войти. Подписанный проект с фирмой «Шварбах» оказался блефом. Об этом Мицкевич, судя по всему, не узнает никогда. Решение о выделении земли под комбинат неожиданно было отменено, а следовательно, рухнула надежда на организацию производства. Решение было отменено не без «потусторонних» сил, которые заинтересованы в дальнейшем приручении Мицкевича. Оказавшись ненадежным партнером и стремясь выкрутиться из положения — слишком высокими неустойками грозил срыв контракта, — Мицкевич вынужден был, по договоренности с немцами, внести некоторые коррективы. Толковый Рубин «сумел найти общий язык» с партнерами и решить вопрос в пользу «Рецитала», сохранив и его деловую репутацию, и возможную прибыль.

— Все довольно просто. Некие заинтересованные лица делают через своих людей элементарный ход. Один звонок — и ранее принятое решение о выделении участка для строительства предприятия превращается в бумажку. Выданная лицензия аннулируется, все летит к черту. Условия предстоящей приватизации, ваучеризация, возможные изменения в законодательстве о купле-продаже земли… Тысячи причин, каждая из которых на первый взгляд убедительна. Можно сколько угодно стучаться в кабинеты, обивать пороги и судиться — результат будет тот же… Даже при всей твоей правоте. Кстати, немцы это давно поняли и потому не особенно возмущаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Наступит время, и все вернется на круги своя. Ранее принятое решение будет признано законным, а его отмена — незаконной. Но когда это время наступит, единственное, что останется у Мицкевича и чем он сможет расплатиться, — это земля, которая фактически перейдет в безраздельное владение и пользование немцев или их новых партнеров…

— А пока?

— Пока он будет делать то, что ему скажут советники Кувалды через своего полномочного представителя Рубина. Этот хитрый малый чертовски умело ведет дела.

— Что теперь будет делать Мицкевич?

— То, что скажут. Сейчас он должен замаливать долги перед Шварбахом. То есть создавать капитал на Западе за счет реализации под будущий бартер металлов и сырья.

— Но для этого нужны лицензии и квоты.

— Какие проблемы? Те, кто ему выделяет эти самые квоты и лицензии, имеют свой интерес, ведь они также аккумулируют бабки на Западе, имея прибыль с реализации части вывезенных туда материалов.

— И Мицкевич об этом знает?

— Да кто ж ему скажет! Ему открывают нужный кабинетик, его принимает нужный человечек, подписывает бумажку… Он даже не знает, какова теперь реальная стоимость того, что он отправил на Запад. Ему с этого идет только часть средств. Излишки делятся, сам понимаешь, между кем… Более того, таким образом можно получить лицензию на вывоз того, чего в природе не существует…

— Например?

— Например, красной ртути. Кстати, у Мицкевича она уже есть.

— Красная ртуть?

— Лицензия. Ты знаешь, я вспоминаю рассказ своего отца. После взятия Берлина все волокли домой трофеи. Кто что: мебель, машины, мотоциклы, шмотки. А один еврей не стал вязаться с крупным багажом. Он привез домой миллион швейных иголок. Маленький такой чемоданчик. Ему еще в поезде сочувствовали… «Нерасторопный какой!» А он сидит на полке и бабки считает: одна иголка — рубль, две иголки — два рубля… Вот так! И не надо тонны железа за границу тащить.

— А кто открывает эти двери?

— Сэр, вы в каком полку служили? — Роман удивленно поднял бровь. — Кто надо, тот и открывает. Вернее, кому надо…

— Люди Кувалды?

— Не всегда. Дело в том, что и эта сфера поделена на секторы влияния.

— То есть?

— Ну, так называемые криминальные наркоматы. Допустим, Кримнаркомнефть, Кримнаркомтяжмаш… или Кримкомнаробраз… Это я к примеру. Когда не хватает своих сил для реализации проекта по какому-нибудь ведомству, можно обратиться к товарищам по партии.

— Ты что-то несусветное несешь. — Адмирал плеснул коньяку.

— Увы, брат, несусветное. То, что сейчас происходит на нашей родине, все несусветное. И самое главное, если отследить тенденцию, это еще цветочки… Там. — Роман ткнул пальцем в противоположную сторону от Кремля, подразумевая Запад, — уже давно на все происходящее здесь смотрят, как на пожар на воровской малине. Кстати, ты знаешь, чем он отличается от пожара в сумасшедшем доме? Так вот, пожар на воровской малине — это когда люди набивают карманы ворованными драгоценностями и вещами, не думая о том, что через мгновенье им все это будет не нужно: горит крыша и трещат стропила. Но воровской инстинкт подавляет инстинкт самосохранения… — Роман подошел к окну и посмотрел на коммунистический митинг. — Вот выйти сейчас вниз к старым большевикам да рассказать им… Даже они, проклинающие всех и вся, в это не поверят. И борцы за диктатуру отмороженного пролетариата повезут меня в институт Сербского.

— Хорошо, об этом позже…

— Об институте Сербского? — улыбнулся Роман.

— Нет, про наркоматы. Ты что-нибудь об убийстве Энгельсгарда знаешь?

— А что интересует?

— Кто? За что? Что за странная цель убийства?

— Почему странная? Вполне логичная. Материалы, подготовленные для Кувалды, были переданы ему на экспертизу. Об этом узнал Сухой. Более того, он знал, что часть материалов затрагивает и его интересы. Но какие именно и какова пропорция возможного ущерба от вмешательства в его сферу фирмы Кувалды, было тайной. Через Ваху он пытался их перекупить… Однако у Вахи что-то произошло, и он сгорел. Как мне стало известно от наших людей в команде Сухого, еврея заподозрили в связях с вами… И судя по всему, провал Вахи как-то связали с ним. Опасаясь, что повторный интерес может спалить их стратегические задумки, решили вопрос хирургически…

— Почему заподозрили? — поперхнулся Адмирал.

— А черт его знает. Кто-то с «Рецитала» его сдал… Ну, я так слышал.

— А почему в «Рецитале» могли его заподозрить? Что, там есть люди, работающие и на Сухого?

— Старик, человек слаб. Его можно запугать, купить. Не мне тебя учить, но и вы такими же методами пользуетесь. Только тоньше, щепетильнее. А эта среда идет к цели коротким путем… Что касается версии о причастности к вашей конторе покойного, вам виднее! — Роман внимательно посмотрел в глаза Адмиралу. — Но кем бы он ни был, с его убийцами вопрос решен. Вам меньше работы… Все, концы в воду. Ну, со свиданьицем!

Справка, подготовленная Адмиралом, после доклада руководству напоминала картину экспрессиониста. Синий, черный и красный фломастеры превратили документ в произведение искусства. Штук пятнадцать подписей и не меньше десятка резолюций… Как ни пытался Олег сократить круг лиц, подлежащих ознакомлению с документом, это ему не особенно удалось: слишком широкий спектр вопросов затрагивался в справке.

Соколов расшифровывал резолюции, прикидывая дальнейший план действий, разработка которого была определена вождями в три дня.

Однако помимо чисто технической работы по изложению на бумаге стратегических и тактических замыслов с привязкой по времени были вполне реальные дела, которые необходимо было делать прямо сейчас, не дожидаясь официального утверждения документа. Часть забот на себя взял Пушкарный, по линии которого предстояло провести ряд серьезных мероприятий. На нем была реализация всей белорусской линии, которая прорабатывалась с тамошними коллегами. Но Соколова сейчас волновало другое.

Приезд в Москву Лоидиса не мог остаться не замеченным противниками и конкурентами Кувалды. Даже поверхностная проверка показала, что Романа ищут, и ищут люди вполне серьезные. Несколько раз ему звонили по телефону какие-то типы, которые «ошибались номером». Сейчас специалисты проверяют его телефонную линию на предмет обнаружения жучков, что в условиях криминального обострения в обществе вполне очевидно.

Сам Лоидис, скорее всего, не до конца осознавал опасность, которая могла ему грозить. Адмирал, понимая это и чувствуя ответственность за жизнь человека, с огромным трудом выделил трех парней, чтобы хоть как-то прикрыть Романа. Сегодня даже депутатское крыло вполне солидной гостиницы не было надежной преградой для серьезных людей. Судя по всему, от «конкурентов» можно было ожидать проверки гостиниц на предмет обнаружения человека из Турции.

План ни начать, ни кончить не удалось.

…Позвонили сотрудники наружного наблюдения, контролировавшие обстановку около дома, где проживает Лоидис. Они сообщили, что там несколько раз появлялись бритоголовые на джипе. Номер, проверенный по картотеке ГАИ, ничего не раскрыл. Личность, которой принадлежала машина, скорее всего была подставной, а управление иномаркой осуществлялось по доверенности. Примитивный, но вполне надежный прием.

— Что будем делать? — спросил Олег Адмирала по селектору.

— Еще появятся, свинтим! Наверняка есть ствол. Я с РУОПом договорюсь, они подстрахуют…

— Смотри, чтобы не получилось, как в «Узорах».

— Мы ученые, — недовольно пробурчал Адмирал.

Его подозрения оправдались. Когда джип в очередной раз появился во дворе и один из пассажиров поднялся к квартире Лоидиса, оперативники блокировали машину. Дабы бандиты не вырвались, опера Адмирала предусмотрительно перегородили арку в доме двумя бетонными блоками, лишив возможности использовать проходной двор. Сзади джип был поджат «Жигулями». Два бритоголовых в иномарке не ожидали столь теплого приема и почти не дергались. Третий пытался уйти через чердак, где и получил сапогом по фейсу: приличная дуля светила, как проблесковый маячок.

Двести восемнадцатая статья была «как здрасьте» — автомат АКМ и два пистолета ТТ с патронами. Полный джентльменский набор. Кроме того, в салоне были обнаружены две бейсбольные биты, наличие которых привело руоповцев в бешенство. Недавно такими битами были изувечены четыре сотрудника милиции, при проверке документов случайно нарвавшиеся на «борзых». Как оказалось, этот на первый взгляд невинный спортивный инвентарь гораздо опаснее, чем признанные холодным оружием нунчаки. По выразительным взглядам руоповцев можно было судить, что наличие бит для задержанных более коварно по последствиям, чем изъятое оружие.

Информация с места события озадачила Олега: пришлось всерьез заняться безопасностью Лоидиса. Своих сил было маловато. И тем не менее три бойца неотлучно держали его в поле зрения, не отпуская без прикрытия ни на шаг.

Площадка таможенного поста Бутово была запружена грузовиками. Огромные «КамАЗы» и «Мерседесы» дожидались своей очереди. Люди в фирменных фуражках проверяли документы, при необходимости изучали содержимое фургонов, пломбировали контейнеры. Все было обыденно и буднично. Дух таможенника Верещагина здесь можно было уловить только при очень богатом воображении.

Владелец двух грузовиков «Вольво», молоденький немец, быстрой походкой направился к своим машинам. Накладные оформлены и увенчаны прямоугольной фиолетовой печатью. Свинцовые пломбы свидетельствуют о пройденном таможенном контроле. Выбросив в воздух дымное облачко, грузовики с трудом развернулись на площадке и выкатили за ворота.

«Восьмой! Началось движение». Неприметные заляпанные грязью «Жигули» сели на хвост. Дорога предстояла дальняя.

Движение шло без происшествий. Вырвавшись за территорию Московской области, колонна вышла на крейсерскую скорость. Машины сопровождения держались на приличном удалении, фиксируя прохождение по маршруту. Несколько раз колонна останавливалась — водители, привыкшие к режиму, принимали пищу. Бригады наблюдения следовали их примеру. Трижды за время движения менялись номера. Следование с московскими номерами по территории другой области было бы безрассудным. Во время ночевки московских чекистов страховали местные коллеги. В Белоруссию въехали без происшествий. На границе сначала российские, затем белорусские таможенники проверили документы, пломбы и пожелали счастливого пути. Все было как задумано. Пушкарный с Олегом не покидали своих кабинетов, предусмотрительно принеся из дому постельное белье. Доклады с трассы поступали по графику, и красная линия на карте приближалась к бывшей границе Советского Союза.

…Очередной привал подходил к концу. Водители сложили в целлофановые пакеты мусор, проверили техническое состояние машин. В мощный бинокль было видно, как один из них, присев на подножку, скоблил щеки бритвой «Филипс».

Однако двигаться они не спешили.

Накануне Мицкевич выехал по делам фирмы на неделю в Воронеж. Какие-то проблемы на телевизионном заводе, связанном с «Рециталом» договорами, требовали его личного присутствия. Екатерина Васильевна взяла штурвал на себя.

Однако Анна, хорошо ее изучившая и чутко реагировавшая на настроение первой леди, чувствовала некоторую озабоченность. Около десяти Екатерина Васильевна вызвала машину.

— Если кто будет звонить, скажи, я в банке, скоро буду, — бросила она, выходя из кабинета. — Почту оставь на столе.

Анна видела, как «Волга», развернувшись под окном, выехала со двора. Почты почти не было. Два-три ничего не значащих факса… Анна прошла в кабинет. С воцарением в нем Екатерины там все здорово изменилось. Сделанный ремонт принципиально изменил интерьер. Офисная мебель, телевизор, видеомагнитофон… Новые телефонные аппараты.

Аппарат! Вот что могло дать объяснение некоторым обстоятельствам. Анна сняла трубку, нажала на кнопку «Повтор». Послышались щелчки набираемого номера. Автомат в точности повторял предыдущий набор. Щелчки перевалили за седьмую цифру. «Межгород», — догадалась Анна. Дослушав до конца, она повесила трубку и повторила все сначала. Уловить номер не удалось и на этот раз. Тогда Анна вынула из сумочки свой портативный магнитофон и, включив его, снова пустила номеронабиратель.

Записав комбинацию, она быстро оглядела стол. На календаре не было ничего, но из лежащей на углу папки торчала цветная бумажка — билет «Люфтганзы» в Мюнхен. Он был оформлен на Екатерину Мицкевич. Разговоров о командировке или о предстоящем вылете не было… На билете стояло завтрашнее число.

Расшифровка телефонного номера показала, что разговор состоялся с Мюнхеном. Это был номер Рубина. Анна прошла в кабинет Энгельсгарда. Там тоже стоял импортный телефон с функцией повтора. Следовательно, кто-то, а теперь Анна уже не сомневалась, кто именно, мог так же легко расшифровать номер, по которому звонил Борис Семенович. Отсутствие листка в его численнике все ставило на место. Расшифровав номер, Екатерина начертала его на первой попавшейся под руку бумажке. То, что телефоны, начинающиеся на «224», принадлежат КГБ, секретом не было. Ранее с этих цифр начинались и милицейские телефоны с Петровки. Знающие люди могли по комбинации цифр отличить одно ведомство от другого.

Что насторожило Екатерину в разговоре Энгельсгарда? Почему она отнеслась к нему с таким вниманием? Не было ли это той отправной точкой, за которой последовала вся череда трагических событий?

У Анны не было ответов на эти вопросы. Опять не хватало составляющих.

Екатерина Васильевна вернулась после обеда. Ее благодушное настроение свидетельствовало, что все в порядке. Она улыбнулась Анне и положила перед ней два «Сникерса». «Когда проголодаешься, то все мысли только о еде», — вспомнила Челленджер известную рекламу, и у нее сразу засосало под ложечкой.

Парни поработали неплохо. Даже в наше время уничтоженных архивов и досье при желании можно многое добыть.

Справка представляла солидный труд, достойный самых высоких похвал.

«Савельева Екатерина Васильевна, 1956 года рождения, урож. г. Москвы, русская, образование высшее, окончила Институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Родилась в семье служащих. Отец работал руководителем отдела Внешторга, мать — сотрудник МИДа…»

Олег пропустил описание школьных лет, участие в комсомольских тусовках и прочее.

«Вот интересно!» — Олег подчеркнул несколько строк.

«Во время учебы в школе активно занималась самодеятельностью. В течение нескольких лет играла в театре Вячеслава Спесивцева. Впоследствии подрабатывала в театре гуманитарных факультетов МГУ. Пыталась поступить в ГИТИС, но не прошла по конкурсу. Поступила в Иняз. На третьем курсе вышла замуж за слушателя Военно-политической академии им. Ленина. Через два года развелась. Основанием для развода была связь с мужчиной по фамилии РУБИН. Однако брака с ним не получилось. Причиной стала эмиграция Рубина из СССР. Отъезд из СССР грозил серьезными осложнениями для карьеры отца Савельевой. По окончании института работала в Интуристе, неоднократно выезжала в Германию, сопровождая туристские группы».

Из маленькой «Оки», оказывается, можно выжать много, если постараться. Анна неслась по Москве, удивляя проворностью бывалых водителей. Она лихо уходила со светофора, легко вписывалась в любые ниши транспортного потока. Анна спешила, выжимая из двигателя, умело доработанного Костей Никитиным, все его лошадиные силы.

Бросив машину под знаком «Стоянка запрещена», она ворвалась в Управление, перепугав прапорщика на вахте. «Ненормальная», — проверив удостоверение, отметил он про себя.

Появление Челленджер в кабинете Соколова не удивило.

— Если ружье висит на сцене в первом акте, — ткнул пальцем в справку Олег, — значит, оно должно выстрелить в третьем. Что несешь в клюве? — Соколов вопросительно взглянул на Анну.

Челленджер затараторила, отстреливая убойную информацию.

Водители явно не спешили. Фирмач все чаще выходил на дорогу, внимательно всматриваясь в проезжающие машины. Минут через сорок после остановки на стоянку въехали «Жигули» четвертой модели. Водители обменялись приветствиями и о чем-то переговорили. Фирмач подошел к одному контейнеру и сорвал пломбу. В открытую дверь было внесено два объемистых ящика. Судя по напряжению, с которым они грузились, ящики имели немалый вес. В бинокль было хорошо видно, как водитель «Жигулей» достал из кармана пломбир и вполне профессионально водрузил пломбу на свое законное место.

— Ты смотри, что делают, сволочи! — пробурчал про себя наблюдавший опер.

Через две минуты колонна двинулась в сторону границы.

— Нет, вы представляете, — возмущалась Анна, — ведь и речи о поездке никакой не было. А у нее билет… А с номером. Я ведь только сегодня догадалась, как она телефон наш узнала. Вот хитрюга!

— А ты не хитрюга?

— Я оперуполномоченный! — Анна искренне обиделась. — Мне положено быть… не хитрой, а мудрой.

— И что думает наша «мудрая» по поводу пребывания госпожи Мицкевич в банке? — Олег крутил диск телефона.

— Да Бог ее знает. Обычно в банк ездит бухгалтер. Водитель ведь не входил за ней…

— У нее никакого пакета с собой не было?

— Нет, только сумочка.

— Какой банк, говоришь?..

Пушкарный облегченно вздохнул. Минские коллеги дали информацию на последний час. Все идет, как по смазанным рельсам. Колонна подходит к таможне. Сюрприза кое-кому не миновать.

Поставив в сторонку машину, сотрудники наружного наблюдения видели, как владелец трейлеров прошел в помещение таможенного поста. Через несколько минут вместе с таможенным служащим они вышли на улицу и проследовали к машинам. Таможенник осмотрел пломбы, сверил с накладными и… махнул рукой.

— Ты смотри, что творится. — Старший бригады рванул к таможенному посту. Машины запустили двигатели и тронулись к открытому шлагбауму.

— Куда? — опер несся, как напуганная лань.

Машины уходили. Уходили с недекларированным, конспиративно погруженным товаром. Опер не знал, что находится в ящиках, но состав преступления был налицо. И вот теперь, после двух суток с бессонными ночами все летит к черту! Он рванул на себя дверь поста с такой силой, что на него буквально выпал не ожидавший столь резких движений… Адмирал.

— Спокойно, сынок! — физиономия Малахова излучала ослепительное сияние.

— Так… — начал опешивший опер, разводя в недоумении руками. — Так…

— Не ТАК, а вот так! — Адмирал поднял вверх кулак с оттопыренным средним пальцем. — И вот так! — Он ударил левой ладонью по внутренней части правого локтя, отчего подскочивший кулак этой руки продемонстрировал классическую форму «нашего ответа Чемберлену».

Екатерина Васильевна не торопилась. До отлета было еще четыре часа. Она не спеша оглядела свой гардероб, но ни на чем глаз не остановила. «В дорогу лучше одеться по-дорожному». Новую жизнь надо начинать с новыми вещами. Она порылась в шкатулке с драгоценностями. Надела кольца, серьги, положила в сумочку браслет.

Все! Самый минимум вещей. Максимум — это пластиковая карточка банка «Американ экспресс» с фантастической суммой, перечисленной на нее со счета «Рецитала». Пройдет несколько часов, и все останется позади. И эти ненавистные люди, и нелюбимый муж, и эти сделки, от одного воспоминания о которых тошнит. Умница Рубин — любимый и единственный, сколько фантазии и находчивости он приложил, чтобы мы наконец оказались вместе… Воспоминания, воспоминания. Счастливые минуты, каждую из которых Екатерина могла восстановить до мельчайших подробностей. И те вечера в студенческом театре, когда усталые, но возбужденные от аплодисментов, они сжимали друг друга в объятиях… И те минуты расставания в Шереметьево, когда Рубин навсегда прощался с ней… И те короткие телефонные разговоры, когда любовью дышало каждое слово. Когда через тысячи верст протягивалась невидимая струна, издававшая эти звуки любви.

Никогда не забыть головокружительных минут в мюнхенской гостинице «Метрополь». Правильно говорят — «приятное с полезным». План, продуманный Рубиным, был точен до микрона. Как он умел видеть на расстоянии! Как он разглядел угрозу для совместного предприятия со стороны Энгельсгарда! Вот уж точно — не было бы счастья, да несчастье помогло… А как он разыграл его смерть, не имея к ней никакого отношения! А история с похищением на этом фоне была вообще высшим пилотажем.

Конечно, и от нее тоже кое-что зависело. Влезть в переполненный лифт, сыграть роль похищенной. Как это было тяжело, если сердце в тот момент разрывалось от счастья…

А последняя операция! Час назад ей сообщили, что грузовики с бесценными материалами прошли таможню. Все! Можно отключать телефон.

Через сутки машины проследовали через границу Польши. В Германии их ожидал пышный прием. Даже невооруженным глазом было видно, что на пограничном пункте какая-то особая атмосфера. Десяток машин со спецсигналами, несколько полицейских бригад, желтый фургон со знаком радиации на боку. В стеклянном баре коротали время несколько журналистов, приглашенных немецкой контрразведкой для увековечения некой сенсации. Что за сенсация, никто не знал, но сам факт подобного приглашения наверняка войдет в анналы истории.

Появление грузовиков «Вольво» вызвало некоторое движение. Пограничники приступили к проверке документов, таможенники потребовали открыть контейнеры.

Екатерина Васильевна вышла на улицу и в ожидании такси огляделась по сторонам. Словно уловив желание женщины, мигнув поворотником, к тротуару прижалась «Волга».

— В Шереметьево!

— А сколько дадите? — благообразный человек продемонстрировал ослепительно белые зубы.

— Сколько надо, столько и дам! — ответила взаимностью Екатерина Васильевна.

— По рукам!

Проследовав по Красноказарменной в сторону центра, машина неожиданно свернула на Энергетическую.

— Извините, надо в бак плеснуть. Бензина маловато.

— Насколько я знаю, здесь заправки нет, — удивилась Екатерина.

— Здесь база!

Машина поравнялась со стадионом и вдруг резко свернула направо в открытые ворота.

— Ну, вот и приехали. Давайте знакомиться. Полковник Соколов, Министерство безопасности. А это заведение называется Лефортовский изолятор… Кстати, его строила тоже Екатерина!

Из раскрытого фургона на землю были аккуратно спущены два ладно сколоченных деревянных ящика. Таможенники, ловко орудуя инструментом, сорвали верхнюю крышку. Внутри стояли металлические круглые контейнеры с оранжевой маркировкой. Круг, разделенный треугольниками на секторы, свидетельствовал, что внутри радиоактивное вещество. Журналисты включили камеры. Человек в защитном костюме нажал кнопку прибора. Стрелка чуть качнулась и застыла в секторе естественного фона — пятнадцать микрорентген. Представители контрразведки удивленно переглянулись.

— Вскрываем? — дозиметрист поднял голову.

— Давайте.

Двенадцать гаек легли на асфальт. Металлическая крышка мягко сошла со шпилек, и под ней обнаружилась оранжевая крошка битого кирпича. Стрелка прибора стояла на пятнадцати микрорентгенах. Радиацией, как, впрочем, и сенсацией, здесь явно не пахло.

Ошеломленные контрразведчики даже не могли предположить, что «свой привет» Пушкарный посылал им с самыми теплыми чувствами.

Вместо радиоактивных расщепляющихся материалов, вписанных в декларацию как «красная ртуть», контейнеры были набиты строительным мусором.

Помимо моральных мук, связанных с принудительным выдворением из конторы, Дед испытывал неслыханные муки физические. Нога под гипсом чесалась со страшной силой. Чего он только не придумывал, чтобы хоть как-то ослабить это омерзительное ощущение. Бурное воображение Деда рисовало отвратительную по своей реальности картину — группа членистоногих играет в футбол под железобетонным гипсом. И, представив это, он начинал чесаться весь.

Дед был так поглощен попыткой просунуть под гипс длинную линейку, чтобы почесаться, что не услышал звонка.

Дочь внесла телефон своему «головкой стукнутому» папе.

— Тебя!

Прервав бессмысленное занятие, Дед взял трубку.

— Привет! Это я, ежик резиновый с дырочкой в правом боку! — голос Рыси был весел и бодр. — Над чем бьется творческая мысль?

Этому звонку Дед был особенно рад. Было кому раскрыть свою израненную душу. Рысь же понял настроение по первым тактам арии Деда. Прикрыв трубку, он перебросился несколькими фразами с кем-то стоящим рядом.

— Старик, давай адрес! Сейчас приеду. Хорошие люди прикроют.

Не прошло и часа, как Рысь ввалился в квартиру. Нога под гипсом сразу перестала чесаться.

Вместе с Минаевым к Деду приехала Анна. Собственно, она и обеспечила побег товарища по партии из госпиталя и доставку его по назначению на своей новенькой «Оке».

«Тайная вечеря» проходила нетрадиционно до постности. Пили чай с вареньем. На большее «ослабленные организмы» были не способны. Одному предстояли уколы, другому был прописан полный покой без излишеств. Попытка приобщить Анну к офицерской традиции успеха не имела: Челленджер не терпела спиртного даже под патриотические тосты, кроме того, была за рулем. Глядя на приятелей, употребляющих необычный для них напиток. Анна вспомнила Дениса Давыдова:

Чай тоже утоляет жажду,

Я, помню, пил его… однажды.

Как оказалось, постельный режим и медицинские процедуры благотворно действуют на организм. Чувство долга притупляется, дыхание становится ровным без перебоев, связанных со стрессами, в разговоре появляются новые темы, в основном медицинского характера. Внешние раздражители начинают занимать в подкорке отнюдь не доминирующее место. А все это в комплексе позволяет несколько по-иному воспринимать происходящее, какими бы сенсационными ни были события.

Тем не менее натура опера брала свое: Дед и Рысь, лишенные возможности принять участие в деле, ощущали себя позабытыми-позаброшенными. То, что поведала Анна, повергло друзей в безысходное отчаяние. Без них произошли события, поставившие точку в затянувшейся истории.

За этими мрачными мыслями и застал их Олег. Еще у подъезда он отфиксировал стоящую «Оку» и почти с аптекарской точностью определил состав сходки и ее характер.

Войдя в квартиру вместе с дочерью Деда, тащившей с прогулки усатого ризеншнауцера, невероятно похожего на хозяина, Олег остановился за занавеской, чтобы оценить удивительную по своему художественному воплощению картину.

Дед лежал в позе Мусоргского с одноименной картины Репина. Анна напоминала санитарку времен русско-японской войны у постели инвалида. Рысь олицетворял трезвенника периода антиалкогольной кампании. Хоть на плакат!

Появление человека с «воли» — Анна не в счет — внесло в лазарет оживление.

— Ну, ты хоть расскажи, что произошло. — Дед заерзал на лежбище. — Сидим здесь, как куклы…

— А покрепче ничего нет? — Олег обвел глазами стол.

— Сей момент. — Рысь дернул из-под стола свой кейс, и на столе появилась бутылка «Смирновской».

— Ну, за успех!

Говорить можно было только о предварительных итогах. Оставляя за скобками несущественные детали, Олег изложил то, что фактически завершило известную всем историю.

Внедрив своего человека на фирму Мицкевича, Сокирко развернул довольно бурную деятельность вполне определенного свойства. Цель была одна — путем различных махинаций в минимально короткие сроки извлечь максимально большие деньги. Сама фирма была выбрана не случайно. Дело в том, что один из советников Кувалды, некто Рубин, находился в довольно близкой связи с сотрудницей, а затем супругой Мицкевича — Екатериной Васильевной. Через нее он получал полную информацию о делах фирмы, ее планах, иностранных партнерах. По какому-то невероятному стечению обстоятельств одним из таких партнеров стал Шварбах, человек довольно скользкий и, к несчастью для него, находившийся на крючке у немецких спецслужб. Причина такого внимания была одна — по данным БФФ и криминальной полиции Германии, фирма активно занималась отмыванием грязных денег и находилась в тесном контакте с представителями «русской мафии».

Заключив с ней контракт, кстати, не без совета Екатерины Васильевны, Мицкевич оказался полностью повязанным. Смерть Энгельсгарда была очень неплохо использована для шантажа. Однако для того, чтобы усугубить ситуацию и внести свои коррективы в кадровую политику Мицкевича, было организовано ложное похищение его невесты… или любовницы… Как точнее?

Поднимаясь на лифте, Екатерина вышла этажом ниже, где ее ждал истовый любовник Рубин. Пока Мицкевич сходил с ума, они неплохо развлекались. Правда, впоследствии ей пришлось использовать весь свой талант самодеятельной актрисы. Кстати, это Екатерине удалось. Да Мицкевич и не склонен был искать в ее действиях второй план.

Возвратившись в Москву, он женился на Екатерине Васильевне и наделил ее человеком решающим голосом. В это время Рубин готовил срыв контракта. Сделать это было не так сложно. Немецкая сторона была не в состоянии обеспечить выполнение всех условий. Но Рубину было важно, чтобы причины этого срыва были в России Одним звонком верным людям он аннулировал ранее выданные документы на отвод земли под строительство производства. Мицкевич был в отчаянии. Немецкие партнеры грозили неустойкой, чреватой полным разорением…

Но вновь пришел на помощь Рубин. Он предложил реализовать фирме «Шварбах» вещество с названием «красная ртуть», стоимость которого на черном рынке якобы носит астрономический характер. Екатерина Васильевна довела Мицкевича до окончательного решения. За энную сумму баксов она получила во Внешторге лицензию на экспорт несуществующего вещества… Однако Рубин вел двойную игру. Он убедил партнеров, что в настоящее время способен организовать получение из России партии оружейных компонентов, которые представляют весьма серьезный военный интерес для стран Ближнего Востока. Шварбах начал поиск покупателей, открыл филиал фирмы в Пакистане.

Попытку добыть такие материалы предприняли в Белоруссии. Но все разрушилось на корню. Местные контрразведчики взяли ситуацию под свой контроль.

Итак, лицензия на вывоз радиоактивных материалов была получена, сами «материалы» тоже. Деньги, и солидные, уже фактически лежали в кармане. Вроде бы все шло своим порядком. Однако немецкие спецслужбы уже плотно вели Шварбаха. Они знали о планах ввоза в Германию радиоактивных материалов, но, несмотря на существующее с нами соглашение, нас не информировали.

Более того, они были заинтересованы в контролируемой поставке. Контрабандное появление российских расщепляющихся материалов на Западе — это мировой скандал. Все ложилось «в кассу». Такой факт давал возможность разыграть сразу несколько карт. Первая — возможность обвинить Россию в неспособности контролировать свои оружейные материалы. Вторая — Россия показывает себя как атомная держава, которую необходимо взять под международный контроль, в первую очередь, под контроль спецслужб. Третье — Россия ненадежный партнер, не имеющий права торговать радиоактивным сырьем. Последствия можно предположить.

Понимая, что игра становится опасной, и прикинув возможный сиюминутный выигрыш, Екатерина Васильевна и Рубин решают выйти из игры. Право подписи финансовых документов дает Савельевой-Мицкевич возможность беспрепятственно перевести деньги на свой счет.

Рубин то же самое делает с деньгами филиала. Но!..

Мы проводим комбинацию и вытаскиваем Мицкевича в Воронеж, где довольно популярно излагаем ему суть всех махинаций. Предъявленные документы буквально ошеломляют его. Его письмом блокируются все финансовые операции фирмы, а перечисление денег на счет Екатерины Васильевны аннулируется.

Немецкая полиция, завершая свою операцию — а материалов для этого у нее достаточно, — проводит аналогичную комбинацию с фирмой «Шварбах»

«Красная ртуть» в контейнерах грузится в машины, следующие в Германию. Белорусские коллеги загружают вместо радиоактивных материалов битый кирпич, который на радость журналистам демонстрируют организаторы мирового скандала.

Олег поднял бокал:

— Конец второй серии!

Ошеломленная Анна с трудом перевела дух.

— А дальше?

— А дальше серия третья! Но это уже за тобой…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Михайлов
Кевларовые парни

ВСТАТЬ ДО СЧЕТА «ТРИ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

КЕВЛАРОВЫЕ ПАРНИ

ДЕД

ОЛЕГ

ДЕД

РЫСЬ

РЯБЦЕВ

ПУШКАРНЫЙ

ХАЙ ДИ ДИ

МИЦКЕВИЧ

ФРИДРИХ

АДМИРАЛ

КОТЕЛКИН

ЧЕЛЛЕНДЖЕР